Иногда стоит взглянуть на давно знакомые предметы под другим углом, и мир сразу заиграет новыми красками. Популярная британская журналистка Виктория Финли предлагает читателям прогуляться по радуге и узнать много нового об истории привычных цветов.
Знаете ли вы, что женщины во всем мире и по сей день часто красят губы кровью, сами о том не подозревая, а Наполеона, вполне вероятно, свели в могилу модные зеленые обои? Какого цвета траурные одеяния в Китае? Скольким моллюскам пришлось отдать жизнь ради того, чтобы Юлий Цезарь мог похвастаться пурпурной мантией?
Так ли прост простой карандаш? Чем кормить коров, чтобы из их мочи можно было получить желтую краску? Чтобы ответить на эти и многие другие вопросы, отчаянная англичанка объехала полмира, включая Австралию, Мексику, Ливию, Китай и даже подконтрольный талибам Афганистан.
В итоге получилась увлекательная книга о том, как художники, ремесленники и ученые пытались воссоздать радугу, и о том, как это повлияло на окружающий нас мир.
1.0 — создание файла (сканирование, ocr, вычитка) Indigo
Моим родителям, Дженни и Патрику, которые впервые показали мне место, где танцует цвет
Отражение в зеркале, радуга в небе, картина — все это производит впечатление на наше сознание, но отличается оттого, чем кажется. Всмотритесь внимательнее в мир и увидите иллюзию, мечту.
После дождя выглянуло солнце, отразившееся в дождевых каплях. В тот день я впервые попала в Шартрский собор, по праву считающийся шедевром готической архитектуры. Правда, я не запомнила, как здание выглядело изнутри и снаружи, но зато даже сейчас, стоит закрыть глаза, и я снова и снова вижу картинку — солнечные зайчики, только не обычные, а красные и синие, пляшут на белых плитах. Отец вел меня за руку и рассказывал, что знаменитые витражи собора изготовили около восьми столетий назад и до сих пор никто не знает, как «повторить такой оттенок синего». Мне тогда было восемь, и слова отца ввели меня в ступор, ведь до этого памятного дня я искренне верила, что мир и мы вместе с ним двигаемся по пути прогресса. Мои взгляды на эволюцию истории в тот момент серьезно пошатнулись. Наверное, тогда-то в моем детском сознании и зародилась идея — в один прекрасный день узнать все о цветах.
Правда, вскоре я забыла о своем решении. Я не увлеклась стеклоделием и даже не стала искусствоведом, выбрав для себя совсем иную стезю — социальную антропологию. Затем я какое-то время занималась бизнесом, попробовала себя в журналистике, правда, постепенно отказалась от сбора новостей в пользу искусствоведческих обзоров. Всякий раз, услышав какую-нибудь забавную историю о красках, я вспоминала тот поход в Шартрский собор. А интересного было немало: рассказ археолога о том, насколько китайцы зависели от Персии, поставлявшей синюю краску (ибо без нее немыслимо было производство знаменитого фарфора эпохи династии Мин); шокирующая новость о том, что английские живописцы, оказывается, грунтовали холсты человеческими останками; или признание ханойских художников, что вьетнамская живопись кардинально изменилась вовсе не потому, что после того, как страна открылась миру, у них появились новые сюжеты, — объяснение более банально: да просто-напросто к ним извне хлынули новые, более совершенные и яркие краски.
Однажды я отправилась в командировку в Мельбурн, где проходил фестиваль искусств, чтобы написать статью для «Чайна морнинг пост». Свободное время я проводила в университетском книжном магазине. Открыв наугад толстенный том об истории искусств, я наткнулась на глоссарий и прочла: «
Мое сердце забилось чаще. Это ощущение было похоже на влюбленность. Странно было испытывать такие сильные чувства в книжном магазине, поэтому я решила проверить магическое действие книги на себе еще раз и снова углубилась в чтение, но даже от куда более скучной (с виду) фразы «
В течение следующего года я поняла, что всегда искала, почти неосознанно, книгу с ответами на все мои вопросы о красках и пигментах. Как выглядит кошенильный червец, из которого получают красную краску? Где в Афганистане находятся шахты по добыче ультрамарина? Почему небо синее? Но я не могла найти такой справочник и потому решила написать его сама. Пока я работала над книгой, которую вы держите в руках, было опубликовано несколько замечательных работ об истории красок, кроме того, уже после, закончив свои изыскания, я обнаружила в библиотеке несколько замечательных книг на эту тему. Как ни странно, но я рада, что не нашла их раньше, иначе не осмелилась бы представить на суд читателей результат своих трудов и упустила бы возможность отправиться в удивительные путешествия и открыть для себя массу интересного: почему кроваво-красная краска может действительно быть цветом крови и как производители индиго однажды пошатнули устои Британской империи, а одна страна, торговавшая пурпурной краской, даже получила в честь нее свое название.
Я изначально не планировала вдаваться в теорию, поэтому вы не найдете здесь подробных рассуждений о цветовой гармонии и научных изысканий. Скорее эта книга — кладезь анекдотов и историй, рассказов о приключениях, на которые вдохновили поиски красок, в основном из области искусства, но не только — вы прочтете о моде, дизайне помещений, музыке, фарфоре, а в главе, посвященной красной краске, даже о почтовых ящиках. Большинство этих историй разворачивалось до конца XIX века, но не потому что XX век не интересен, просто после 1850 года произошло столько изменений в области цвета, касающихся разных сфер, что каждое из них заслуживает внимания и могло бы стать предметом отдельного исследования, и такие исследования уже существуют.
Первая сложность, с которой сталкиваешься, когда пишешь о цветах, — то, что их на самом деле не существует: то есть они существуют лишь в нашем сознании в зависимости от того, как именно наш мозг интерпретирует волны, пронизывающие окружающее пространство. Все во Вселенной, будь то жидкость, твердое вещество, газ или даже вакуум, постоянно колеблется и изменяется, а наш мозг преобразует эти колебания в более понятные для нас величины — запахи, звуки и цвета.
Вселенная постоянно пульсирует, источая энергию, и мы называем эту пульсацию электромагнитными волнами. Диапазон частот электромагнитных волн огромен — от радиоволн, расстояние между которыми порой доходит до десяти с лишним километров, до сверхчастотных космических волн с длиной волны около одной миллионной миллиметра, а между этими крайностями еще масса волн различной частоты, которые у всех на слуху — ультрафиолетовые, инфракрасные, рентгеновские. Однако обычно человеческий глаз в состоянии различить лишь небольшую часть этих многочисленных волн, а именно те, длина которых попадает в диапазон от 0,00 038 мм до 0,00 075 мм, то есть от 380 до 750 нанометров. Казалось бы, совсем незначительная, просто крошечная разница, но эти цифры для нашего глаза и мозга волшебные. Этот диапазон спектра называется видимым светом, и наш глаз способен различать около десяти миллионов вариаций внутри данного отрезка. Если мы видим совокупность излучений со всеми длинами волн, то наш мозг воспринимает это как «белый», а когда какие-то волны отсутствуют, то мы видим цвет.
То есть когда мы встречаем красный цвет, то на самом деле это лишь область электромагнитного излучения с длиной волны около 700 нанометров при условии, что все прочие волны отсутствуют. Наш мозг переводит частоту волн в информацию — перед нами «красный», при этом мы часто наклеиваем некие культурные ярлыки: красный как цвет власти, цвет любви или цвет дорожного знака, призывающего нас остановиться.
В 1983 году американский ученый Курт Нассау выделил пятнадцать основных причин для появления цвета: «вибрации, намагничивание, рефракция, рассеивание белого цвета и т. д.» — у неподготовленного читателя ум зайдет за разум от таких терминов, но, попросту говоря, цвет появляется в силу причин двух видов — химических и физических. К химическим можно отнести цвета лепестков, голубой оттенок ляпис-лазури, цвет нашей с вами кожи. Эти цвета возникают благодаря тому, что предметы частично поглощают белый свет, а остальное отражают. Но почему одни вещества поглощают красный, а другие — синий, а те предметы, которые мы видим как белые, и вовсе отражают весь спектр?
Если вы, как и я, далеки от науки, то, возможно, вам захочется пропустить эту главу, но я попрошу вас не делать этого, поскольку вас ждет очень интересная история. В химии цвета важно то, что свет действительно оказывает воздействие на предмет, то есть свет, попадая на мазок краски на полотне, заставляет электроны перестроиться. Вообразите электроны, которые спокойненько парят себе в облачках внутри своих атомов, и тут внезапно через эти облачка пробивается луч света и заставляет их двигаться. Обладатель сильного сопрано может, взяв высокую ноту, разбить вдребезги бокал, поскольку колебания голоса совпадают с внутренними колебаниями стекла. Нечто похожее происходит и с электронами, если частота волн света совпадает с частотой их естественных колебаний. Резонирующая «нота» света поглощается, а остальной спектр отражается, и наш мозг считывает эту информацию как «цвет».
Почему-то проще воспринять саму идею того, что электромагнитные волны изменяют все, с чем соприкасаются, когда речь идет о невидимых волнах, например о рентгеновском излучении, но трудно поверить, что привычный нам белый свет тоже изменяет каждый объект, с которым сталкивается, причем не только те, что содержат хлорофилл и ждут волн нужной частоты для начала фотосинтеза.
Я нашла для себя один способ. Нужно представить себе цвет не как состояние, а как действие. Атомы спелого помидора вибрируют (если хотите, назовите это словом «танцуют») и в этом движении поглощают большую часть волн голубого и желтого спектра, а отражают красный. Как ни парадоксально, но в красном томате есть волны любой длины, за исключением красного света. А ведь еще неделю назад их танец кардинально отличался, и в тот момент они впитывали красный свет, а отражали голубой и желтый, чтобы томат казался зеленым.
Однажды я отправилась в Таиланд, где собиралась десять дней поститься. Чувствовала я себя просто замечательно, хотя пока еще не представляла, что запах шоколадного мороженого можно учуять за двадцать метров. И вот на девятый день поста я гуляла по саду и внезапно застыла в изумлении напротив куста бугенвиллии, усыпанного розовыми цветами: но для меня они не были просто розовыми, мне показалось, что цвет пульсирует так, как если бы сердцебиение превратилось во что-то видимое. Внезапно я своими глазами увидела подтверждение известному мне факту: цвет связан с колебаниями и выделением энергии. Я простояла перед волшебным кустом минут пять, но тут меня отвлек какой-то шум, а когда я снова посмотрела на куст, то цветы стали самыми обычными цветами. После окончания поста со мной больше подобного не случалось.
Физических причин появления цвета несколько, и одна нам отлично знакома. Вспомните радугу, которая появляется на небе, когда спектр распадается на волны различной длины. Это явление называется рефракцией, а объяснение ему нашел в 1666 году молодой человек, который экспериментировал в темной комнате с двумя стеклянными призмами. Он проделал в ставне небольшую дырочку, через которую в помещение пробивался тонкий лучик света. В один прекрасный день, который по праву вошел в историю, юный студент Кембриджа, а звали его Исаак Ньютон, поставил призму на пути луча света и наблюдал на противоположной стене яркое пятно, которое называл «разноцветным солнцем». Вообще-то молодой человек знал заранее, что произойдет, однако ему пришла в голову гениальная мысль: расположить вторую призму так, чтобы разноцветный луч проходил сквозь нее, в итоге радуга исчезла, а луч снова стал обычным. Именно тогда исследователь понял, что белый свет состоит из всех цветов спектра. Когда Ньютон опубликовал результаты своих научных изысканий, продолжавшихся целых тридцать восемь лет, его работа стала первым объяснением, как лучи определенного спектра преломляются под определенным углом. Меньше всего преломляется красный, а больше других — фиолетовый. В той же книге Ньютон перечислил и остальные пять цветов спектра, расположенные между красным и фиолетовым.
Много лет спустя представитель романтизма поэт Джон Ките обвинил Ньютона, что в тот роковой день ученый «уничтожил всю поэзию, заключенную в радуге, сведя все к цветам призматического спектра». Но цвет, так же как звук и запах, — это не более чем ответ нашего мозга на волны, коими пронизана Вселенная, так что за красоту, которую они видят вокруг, поэтам стоит поблагодарить себя, а вовсе не природу.
Во время работы над этой книгой я как-то раз оказалась на вечеринке, и один из гостей со строгим видом пытал меня: а как насчет сквозного персонажа, потому что без этого в современной научно-популярной литературе не обойтись. Я призналась, что в моей книге нет сквозного персонажа, а позже поняла, что одним персонажем мне и не обойтись, у меня их много. Подобно призме, которая демонстрирует нам все многообразие волн разной длины, которые наш мозг интерпретирует как цвета, с историей каждого цвета связан свой спектр персонажей. Это люди, для которых цвета и краски стали навязчивой идеей: молодой самонадеянный ботаник Николя Жозеф Тьерри де Менонвилль, Исаак Ньютон, рассматривавший радугу в темной комнате, Сантьяго дела Круз, мечтавший о пурпурном цвете, Элиза Лукас, не позволившая вытеснить себя с рынка производства индиго в Каролине, Джеффри Бардон, благодаря которому аборигены создали целое направление в искусстве, изменившее судьбы многих людей. Большинство моих персонажей никогда не встречались друг с другом, даже на страницах книг, но я рада знакомству с ними и смею надеяться, вы тоже разделите мою радость.
В старину все секреты принадлежали художнику, а теперь он и сам не знает, чем рисует.
Чему я научился в школе искусств? Тому, что искусство — это процесс, а не результат.
Эта флорентийская тюрьма имела неофициальное название Стинке, то есть «вонючая», и здесь несостоятельные должники и политзаключенные могли сгинуть на несколько лет. Учреждение сие полностью оправдывало свое название летом, когда смрад становился невыносимым. То, о чем я вам расскажу, произошло именно летом. В середине XV века в одной из зловонных камер сидел за деревянным столом очередной узник. Слева от него лежала стопка исписанных листов, а справа — последняя страница рукописи. Должно быть, он остановился на минуту, прежде чем нарушить тюремные правила и сделать то, что запрещалось делать узникам Ватикана, а именно: поставить дату — 31 июля 1437 года — и написать постскриптум, извещающий потенциального читателя, что документ был создан в самом сердце зловещей тюрьмы. Нужно сказать, что впоследствии над этим постскриптумом долгие годы ломали головы те, кому в руки попадала эта удивительная книга.
Это знаменитое сочинение Ченнино Ченнини, один из наиболее авторитетных трактатов по истории живописи среди составленных в позднее Средневековье, правда, издатель для него нашелся лишь через четыре столетия. Разумеется, Ченнини не был первым, кто писал наставление художникам, до него свет увидели многие книги, к примеру, в IX веке появились «Маррае Clavicula», сборник рецептов изготовления красителей и чернил, а также искусствоведческая компиляция «Список различных искусств», составленная в XII веке монахом Теофилом, описавшим наряду с живописью технологию производства цветного стекла и обработки металлов. Однако работа Ченнини стоит особняком, поскольку он был не просто художник, а продолжатель традиций Джотто ди Бондоне: в этой книге впервые профессионал исчерпывающе раскрывает тайны своего мастерства. Когда в начале XIX века книгу сняли с полки библиотеки Ватикана, смахнули и нее пыль и издали, то европейские художники, которые только-только начали понимать, что некоторые секреты мастерства уже утеряны, пережили настоящий шок. Книга стала сенсацией.
Увидев в постскриптуме слово «Стинке», искусствоведы решили, что автор рукописи — преступник. Они изображали Ченнино дряхлым старцем, который записывал свои воспоминания в зловонной камере, и только увлеченность процессом помогла ему смириться с окружившим его уродством. Как известно, Марко Поло в свое время рассказал об увлекательном путешествии в самое сердце Азии исключительно ради того, чтобы убить время в тюрьме, поэтому исследователи сочли, что и Ченнини, земляк Марко Поло, тоже писал о том, как правильно рисовать тени, поскольку был заточен среди теней. К счастью для Ченнини, впоследствии историки обнаружили еще несколько копий рукописи, но уже без ссылки на тюрьму, и вынуждены были признать, что Ченнини умер на свободе, а рукопись, помеченная словом «Стинке», принадлежит перу грамотного узника, которого приговорили переписывать книги для папской библиотеки.
Когда я открывала книгу Ченнини, то всякий раз думала об этом переписчике. Интересно, каким он был человеком? Определенно, образованным, возможно, совершившим какой-то неблаговидный поступок, ведь в тюрьму чаще всего сажали за долги или за преступление. Он мог прозябать там долгие годы, переписывая молитвы и религиозные трактаты аккуратным почерком. И вот в один прекрасный день, если дни в зловонной камере вообще могут показаться прекрасными, тюремный библиотекарь протянул ему очередную рукопись, и какую — в ней содержались секреты, заполучить которые обычному человеку и не снилось, по крайней мере в тюрьме так уж точно.
Приступив к работе, переписчик ощутил себя совсем как те, кто, по мнению Ченнини, избрал занятие живописью ради денег, хотя другая категория — те, кого привело на эту стезю вдохновение, — вызывали у него сдержанное любопытство; однако через пару страниц наш узник, скорее всего, и сам почувствовал вдохновение и волнение. Если бы он был знаком с миром искусства, то знал бы, что художники предпочитают не раскрывать секреты профессии, не распространяться о том, как долго подмастерья, жаждущие освоить все тонкости, буквально живут в студиях учителей, растирая им краски, готовя холсты, и лишь спустя много лет получают разрешение писать фон и второстепенные фигуры, а в собственную студию перебираются, лишь когда сами становятся мастерами, и вот тогда-то они будут завершать лица на полотнах, которые заранее подготовили их собственные ученики.
Вот лишь некоторые примеры того, о чем Ченнини писал в своем трактате: как имитировать дорогую синюю краску, используя дешевые пигменты; как использовать самодельную кальку (соскоблить шкуру козленка до прозрачного состояния, потом пропитать ее льняным маслом, тогда можно будет через нее повторять рисунок мастера); какие типы досок предпочитали художники в XIII–XIV веках (самыми лучшими считались доски из смоковницы); как склеить фрагменты ветхого пергамента. Ченнини заявлял и, вероятно, искренне верил, что его сочинение станет благом для всех художников, но фактически перед нами готовый самоучитель по подделке средневековой живописи, и этот самоучитель оказался в руках узника флорентийской тюрьмы.
Мы никогда не узнаем, извлек ли переписчик пользу из полученных знаний. Мне хочется думать, что да. Я представила, что, отбыв весь срок, он вышел на свободу и занялся своего рода антикварным бизнесом: отделывал столетние панели позолоченным оловом по рецепту Ченнини или готовил клей из извести и сыра (таким, оказывается, пользовался еще великий Джотто).
Но даже если он не нажился на своих знаниях, думаю, хоть изредка переписчик все же мечтал о приготовлении зеленой краски из хорошего винного уксуса и многом другом, что прочел у Ченнини. Он, без сомнения, задумывался о том, как, выйдя на свободу, будет делать наброски берцовой костью кастрированного ягненка, следя за тем, чтобы свет падал слева, дабы тень от правой руки не мешала рисовать. А еще наш узник наверняка запомнил те отрывки, где Ченнини предупреждал, что некоторые излишества плохо влияют на художника: «рука будет трястись сильнее, чем листья на ветру, и в первую очередь виной тому — чрезмерное увлечение женским полом».
В трактате Ченнини черпали вдохновение многие изготовители подделок. Одним из самых известных британских фальсификаторов XX века был Эрик Хебборн, ставший своего рода звездой. Он написал несколько книг, но его последнее сочинение «Руководство по подделке произведений искусства» недвусмысленно учит любителей, как изготовить подделку у себя дома на кухне. Он отлично усвоил советы Ченнини и прибегал к ним, чтобы состарить картину. Но, помимо подделок, книга Ченнини вызвала к жизни и нечто иное — ностальгию по прошлому, особенно у жителей викторианской Англии, которые идеализировали позднее Средневековье. Сегодня если я захочу купить краску, то просто отправлюсь в специализированный магазин, где на полках будут лежать десятки тюбиков, на каждом из которых я прочту название, порядковый номер и увижу образец цвета. Названия красок разнятся. Порой они описательные, например «изумрудная зелень», другие закрепились в ходе истории («киноварь»), третьи с первой попытки даже не выговорить («фтало-синий», «диоксазиновый пурпурный»). Некоторые названия, например «жженая сиена» или «ламповая сажа», рассказывают о происхождении краски или способе ее изготовления, несмотря на то что теперь сиена не имеет никакого отношения к тосканскому городу с аналогичным названием, а ламповую сажу уже никто не соскребает с ламп. Если я устану бродить между полками, услужливый консультант подробно расскажет мне о выбранной краске, а потом отведет к полке со справочными изданиями, в которых я смогу прочесть все, что нужно. Правда, новичок все равно впадет в ступор из-за мудреной терминологии и слишком большого выбора. И потребителей мучает чувство, что они не могут проникнуть в тайны превращения красок в предметы искусства, если не знают ничего о природе и происхождении красок.
Однако подобное незнание характерно не только для любителей и не только для наших современников. Уже в XVIII и XIX веках европейские художники поняли, что ничего не знают о красках, которыми пользуются, и потому били тревогу, увидев трещину на картине. В апреле 1880 года прерафаэлит Уильям Холман Хант выступил перед Королевским обществом искусств в Лондоне с речью. Он сетовал, что художники утратили знания, которыми владели мастера прошлых эпох. Проблема, по его словам, заключалась в том, что современные Ханту художники не изучали все тонкости мастерства, как их средневековые предшественники. Согласитесь, мало радости создать шедевр, если краски, которыми он написан, вступят в реакцию и в итоге через пару лет полотно потемнеет. Так, художник Антонис ван Дейк, творивший в начале XVII века, знал, что необходимо использовать специальный лак для того, чтобы спасти враждующие между собой краски от взаимопроникновения, а викторианские художники подобными секретами не владеют, и это, как предсказывал Хант, станет началом конца.
Отчасти это связано с тем, что Ханту и его учителям практически не приходилось смешивать краски из природных материалов. Они не измельчали камни, не растирали корни, ничего не жгли и не давили сушеных кошенильных червецов. Не довелось им и наблюдать происходившие в процессе изготовления краски химические реакции, которые помогли бы понять, как цвета изменятся с течением времени. В конце XIX века почти все краски уже изготавливали профессионалы. Хант произносил свою речь с особым жаром еще и потому, что за пару дней до этого его поставщик прислал партию некачественных красок и начатая картина погибла. Однако художник заверил слушателей, что видит выход вовсе не в том, чтобы снова перейти на краски кустарного производства, поскольку некоторые гении прошлых эпох, например Леонардо да Винчи, слишком много времени проводили за приготовлением красок. Даже в старину мастера периодически доверяли подготовку красок другим: во время раскопок в Помпеях археологи обнаружили горшки с красками, которые ждали художников, а сам Ченнини покупал готовую киноварь.
Отказ от услуг производителей красок — это не решение проблемы. Тем более что некоторые из них — поистине гении. Хант привел в пример голландского фармацевта, который изготавливал алую краску «в три раза более яркую, чем у конкурентов», и итальянского живописца Корреджо, современника Микеланджело, ему масла и лаки помогал готовить химик, чей портрет, написанный в память о заслугах, «все еще хранится в Дрездене». Хант считал, что необходимо больше времени уделять изучению основ ремесла, только тогда художник сможет говорить с производителем красок на одном языке.
Впервые ремесленники, занимавшиеся производством красок, появились в середине XVII века. Они готовили холсты, смешивали краски и изготавливали кисти. Многие из них изначально торговали всевозможной экзотикой типа шоколада и ванили наряду с кошенилью, но большинство все же вскоре сосредоточилось исключительно на продаже товаров для художников. Это было знаком, так же как и появление книги Ченнини, — живопись перешла из разряда ремесла в разряд искусства. Для «ремесленников» важно было уметь выполнять все подготовительные работы, тогда как «людей искусства» вся эта грязная работа лишь отвлекала от основного занятия — творчества. Безусловно, художники постоянно слышали страшные истории о шарлатанах, продающих некачественные краски, поэтому они еще несколько столетий предпочитали готовить всё своими руками, но постепенно живописцы все же задвигали ступки в дальний угол мастерской, а пигменты теперь измельчали специально обученные профессионалы.
То, что производство красок сосредоточилось в руках нескольких профессионалов, имело и еще один плюс — внедрение технических нововведений. Когда Ченнини писал свой трактат, художники переживали крайне важный переходный этап от темперы к маслу в качестве связующего вещества. Позднее Джорджо Вазари приписывал это изобретение братьям ван Эйкам. Действительно, яркие картины, созданные этими фламандцами в XV веке, стали самой замечательной рекламой маслу, но вообще-то подобная техника появилась раньше. Так, к примеру, в конце первого десятилетия XIV века Ченнини прибегнул к масляной краске в качестве верхнего слоя. Мало того, даже Флавий Аэций в VI веке в одном из сочинений упоминает, что художники использовали «быстровысыхающее масло», скорее всего льняное. Как бы то ни было, начиная с XVIII столетия появлялось все больше и больше новшеств, и это касалось не только красок, но и техник письма.
Одно из открытий, изменивших историю искусства, сделал молодой человек по имени Уильям Ривз, который работал в цеху по производству красок, а в свободное время вовсю экспериментировал. До этого момента краски на водной основе — красители, смешанные с растворимой в воде смолой, — продавались сухими комьями, которые следовало растирать. Но Ривз обнаружил, что смесь меда и аравийской камеди не дает красителям высыхать и им можно придавать различные очертания. Его брат изготовил специальные литейные формы, и вскоре они оба уже вовсю торговали первыми коробками с красками. В 1832 году творческий тандем — художник Генри Ньютон и химик Уильям Винзор усовершенствовал рецепт, добавив туда глицерин, и теперь краски можно было использовать, даже не вынимая из коробки. Рисовать стало просто, и многие любители последовали примеру королевы Виктории, заказывая коробки с красками и отправляясь творить на пленэр.
Следующим шагом стала возможность выйти с масляными красками на улицу. Веками художники хранили краски в мешках, сделанных из свиных мочевых пузырей. Процесс был поистине кропотливый: следовало сперва нарезать тонкий материал на квадраты, затем влажную краску клали в центр квадрата и делали небольшие свертки. При необходимости узелок прокалывали гвоздем, нужное количество краски выдавливали на палитру, а потом заделывали место прокола. Узелки с красками часто путали, кроме того, краска быстро высыхала. В 1841 году модный американский портретист Джон Гофф Рэнд изобрел первый металлический тюбик. Через несколько лет он запатентовал свое изобретение, и художники Европы и Америки в полной мере ощутили всю прелесть портативного ящика с красками. Ренуар сказал однажды сыну, что без масляных красок в тюбиках не состоялись бы ни Сезанн, ни Моне, ни Сислей, ни Писсаро и импрессионизм бы не существовал, поскольку импрессионисты рисовали природу с натуры. Не будь у Моне возможности рисовать вне стен мастерской, он не смог бы зафиксировать на холсте свои впечатления и игру света.
Одним из самых успешных изготовителей красок в Париже конца XIX века был Жюльен Танги, прозванный «папашей». Он некогда отбывал срок на диверсионном корабле, и эта деталь биографии, несомненно, располагала к папаше Танги некоторых постимпрессионистов, которые и являлись его основными клиентами. У Танги отоваривались Поль Сезанн и Эмиль Бернар, который сравнивал поход в лавку Танги с посещением музея. Другим известным, хотя и неплатежеспособным клиентом был Винсент Ван Гог, даже написавший три портрета папаши Танги. Первый, созданный в 1886 году, выдержан в темно-коричневой гамме, и Танги кажется на нем скорее чернорабочим, на род его деятельности намекают лишь легкие оттенки красного на губах и зеленого на фартуке. Весной 1887 года Ван Гог, экспериментируя с красным и зеленым цветами, кардинально сменил палитру, и два других портрета Танги стали гимном цвету. Отношения художника и супругов Танги были сложными. Мадам Танги частенько сетовала, что муж слишком много товаров отпускает Ван Гогу в кредит, а живописец, в свою очередь, периодически жаловался на то, что некоторые краски из лавки Танги недостаточно яркие. Возможно, его жалобы имели под собой основания, поскольку откуда-то в палитре знаменитого художника взялись краски, которые быстро поблекли. К примеру, доказано, что цветы на картине, долгое время называвшейся «Белые розы», изначально были не белыми, а розовыми, поскольку ученые обнаружили следы крапп-марены.
С конца XVIII века в палитре художников появляется все больше и больше новых красок, которых я не коснусь в рамках этой книги. Наиболее важными стали хром, его выделил в 1797 году Луи Никола Воклен из крокоита; кадмий, случайно обнаруженный в 1817 году немецким химиком Ф. Штромейером; и «анилиновые краски», выделенные юным химиком Уильямом Перкином в 1856 году.
Параллельно с этим художники открывали для себя хорошо забытые краски прошлого. Дом Шекспира в Страдфорде-на-Эйвоне привлекает толпы туристов. В 2000 году его отреставрировали и попытались воссоздать историческую обстановку XVI века, в которой рос Шекспир. К примеру, «расписное сукно», более дешевая альтернатива гобеленам, которые не мог себе позволить представитель среднего класса, выполнили из набеленного льняного полотна, нанеся узор в виде обнаженных путти и сатиров охрой, известковыми белилами и сажей в той же технике, как их могли исполнить стэнфордские художники. А на кровати лежат покрывала поразительно ярких зеленых и оранжевых цветов по моде того времени. Ткани выполнены из смеси льна и шерсти, окрашенной растительными красителями, которые после 1630 года в Англии уже не производились.
В последнее время наблюдается тенденция воссоздавать аутентичную обстановку в домах-музеях по всему миру: от колониального Вильямсбурга в Виргинии, ставшего центром производства красок в XVIII веке, до тюдоровского Плас-Маур в Северном Уэльсе, где были воссозданы оригинальные декорации стен: пышнотелые и практические обнаженные кариатиды, нарисованные яркими органическими красками, поражают посетителей, привыкших думать, что в эпоху Тюдоров предпочитали побелку и пастельную гамму. Специалист, консультировавший музейных работников по вопросам выбора красок, даже спросил меня в шутку, взяла ли я с собой солнечные очки, чтобы невзначай не ослепнуть.
На самом деле попытка вспомнить хорошо забытое старое не нова. Римляне копировали полихромную технику греков, а китайцы использовали опыт предшествующих династий, трактат Ченнини был попыткой зафиксировать на бумаге те знания, которые могли исчезнуть. В 1880-х годах дизайнер Уильям Моррис, один из друзей Холмана Ханта, возглавил движение за воскрешение старых красок, вытесненных анилиновыми (их Моррис называл отвратительными, призывая по-новому взглянуть на старинные краски и увидеть, какими великолепными они были). Это напоминает обычный конфликт поколений, когда мы сперва считаем, что у родителей было черно-белое прошлое, а потом радуемся, обнаружив, что они тоже любили яркие цвета.
Одно из самых неординарных событий в истории живописи произошло в VIII веке в Византии, где едва не уничтожили все иконы после того, как патриархи Церкви заявили, что живопись — это своего рода сотворение кумира и противоречит Божественным заповедям. После горячих споров стороны все же пришли к выводу, что иконы прославляют Господа, причем уже сами краски являются гимном Его величия, поэтому даже сегодня православный иконописец инстинктивно выберет по возможности природные красители.
В моем блокноте осталась пометка: «До знака „Болото“, а потом идти по другой стороне дороги». Я искала студию Айдана Харта, иконописца из Новой Зеландии. В прошлом брат Айдан провел шестнадцать лет послушником в православном монастыре, а потом его благословили на вступление в брак. Он жил в очень отдаленном районе на границе с Уэльсом, и это место как нельзя лучше подходило для работы с натуральными красителями. Айдан не был безоговорочным пуристом, и на его полке рядом с банками, наполненными камнями с берегов сибирских рек и плодами турецких деревьев, вполне мирно соседствовали цинковые белила и другие краски фабричного производства. Однако после долгих лет он убедился, что естественные красители соответствуют не только его пониманию красоты, но и религиозным убеждениям.
Айдан сказал мне замечательные слова, впоследствии ставшие лейтмотивом всех моих путешествий: «Естественные краски не совершенны, и в этом их прелесть». То же самое потом не один раз повторяли мне люди, имеющие дело с красками. Чтобы пояснить свою точку зрения, Айдан высыпал на ладонь немного порошка ультрамарина, изобретенного в XIX веке: «Кристаллы имеют одинаковый размер, а значит, будут слишком равномерно отражать цвет, картина не будет так играть, как если бы вы использовали настоящий природный ультрамарин».
Айдан работает в традиционной манере. Сначала он наносит на доску из ясеня или дуба грунтовку, затем несколько слоев клея, сваренного из кроличьих шкурок, который прежде, чем в него добавят воду, выглядит как тростниковый сахар демерара и отдает зоомагазином, а потом натягивает сверху кусок холста, и если доска вдруг треснет, ее всегда можно будет поменять, не повредив картину. После этого Айдан наносит еще несколько слоев клея и мела и шкурит холст с помощью песка, пока доска не становится белой. В православии считается, что внутри каждого живого существа пребывает свет, и потому иконопись начинается именно со света, который потом проступает сквозь краски и позолоту.
Харт в разговоре со мной подчеркнул, что иконы — это не просто изображение, поскольку цель художника в данном случае не имитировать природу, а воссоздать реальность, то есть показать не то, что вы видите, а то, что есть на самом деле. Именно поэтому фигуры святых часто не влезают в раму, показывая, что здесь нет обычных с нашей точки зрения границ, а здания имеют странную перспективу, и зритель может видеть их и справа, и слева, и сверху, и снизу, поскольку Господь точно так же видит сразу весь мир. Использование природных красителей как нельзя лучше отвечает православному учению, поскольку в православии считается, что человек, как и все сущее, был сотворен чистым, но не совершенным и смысл жизни — реализовать свой потенциал. Некую параллель можно увидеть в том, как художник измельчает камень, чтобы сделать краску и нарисовать ею румянец на щеках святого.
В любой коробке с красками вы также найдете и множество подобных историй, в которых сплетаются священное и мирское, ностальгия по старым добрым временам и новшества, тайны и мифы, — это истории о людях, которых невозможно остановить в их стремлении к прекрасному. Но свое путешествие с палитрой я начну с самого начала, с самых первых красок, и расскажу вам о художниках, которые в один прекрасный день проснулись и обнаружили, что лишились красок. Но не будем забегать вперед: обо всем вы узнаете по порядку.
Цель искусства не только в том, чтобы доставлять удовольствие, оно должно быть взаимосвязано с жизнью, дабы воодушевлять нас.
Среди озер Италии в Центральных Альпах есть одна долина, где можно увидеть древние наскальные росписи. Петроглифы Валь-Камоники, которые входят в список всемирного наследия ЮНЕСКО, иллюстрируют жизнь людей эпохи неолита. На некоторых рисунках мы видим оленей с чересчур ветвистыми рогами, слишком худых, чтобы их мясом наесться, на других — фигуры охотников с длинными конечностями, похожими на палочки, а в руках у них копья, тоже похожие на палочки. В одной из пещер на стене вырезана огромная бабочка. В тот же день, что и я, в Валь-Камонику приехала целая толпа немецких школьников, которые выстроились в очередь, чтобы скопировать рисунок пятитысячелетней давности, и мне, к сожалению, не удалось рассмотреть все детали.
Но в более спокойном месте, куда не водили туристов, на темном склоне я обнаружила изображения двухэтажных зданий с островерхими крышами. Их было около пятидесяти штук. И, честно говоря, я не испытывала особого трепета, разглядывая их. Это походило на доисторическую риелторскую компанию или архитектурную мастерскую, хотя, может быть, здесь жили обычные люди, которые вырезали в камне события обыденной жизни. Краски с этих рельефов давным-давно смыли альпийские дожди, но, пока я сидела, пытаясь представить прошлое этого места, мой взгляд упал на небольшой камень, цвет которого отличался от окружавших его булыжников. Камень явно был здесь чужаком. Взяв его в руки, я обнаружила нечто удивительное. Вообще-то моя находка не выглядела многообещающей, просто грязно-коричневый обломок в форме куриного сердца — сужающаяся кверху пирамида с плоским основанием. Однако держать его было чрезвычайно удобно, камешек так и ложился в руку. Мне стало ясно, что передо мной охра из арсенала древнего художника. Я поплевала на верхушку и, стерев грязь, обнаружила, что камень на самом деле темно-желтого цвета, как пожухлое сено. Я нарисовала свой вариант двухэтажного домика, попытавшись его раскрасить охрой, и краска легла идеально, без комочков. Странно было осознавать, что человек, последним державший эту охру в руках, художник, чьи пальцы отпечатались на обломке, умер около пяти тысяч лет назад. Скорее всего он (а может, это была женщина?) выбросил камешек, поскольку стер его почти до конца, а я нашла.
Охра — оксид железа — была самой первой краской. Ее использовали на всех населенных людьми континентах с момента возникновения живописи, и охра стала неотъемлемой частью палитры чуть ли не каждого художника. Античным источником лучших сортов охры был город Синоп на побережье Черного моря, ныне принадлежащий Турции. Охра ценилась так высоко, что ее даже клеймили особой печатью, получившей название «синопской», а саму краску вскоре стали повсеместно называть «синопией». Первые белые колонизаторы называли коренных жителей Северной Америки «краснокожими», поскольку те раскрашивали свои тела охрой для защиты от злых духов и насекомых в летний зной. На горе Бомву-Ридж в Свазиленде (в языке зулусов «бомву» означает «красный») археологи обнаружили рудники, на которых, по крайней мере сорок тысяч лет назад, добывали красные и желтые красители для нательной живописи. Само слово «охра» имеет греческие корни и переводится как «бледно-желтый», но постепенно его стали использовать для обозначения более ярких оттенков, а сегодня охрой называют почти всякий краситель из щелочноземельных элементов, хотя, строго говоря, это природный пигмент, имеющий в своем составе гематит, или железную руду.
Крупные месторождения охры обнаружены в местечке Люберон на юге Франции и в тосканской Сиене. Мне нравится представлять, что мой маленький кусочек охры был привезен именно оттуда торговцами времен неолита, которые выменяли такие красящие камни на меха, добытые в горах. Ченнино Ченнини писал, что в детстве, гуляя с отцом по Тоскане, он находил охру. Вообще-то в мире есть много мест, где добывают охру, от Сиены до Ньюфаундленда и Японии, но мне захотелось отправиться на поиски первой краски в Австралию, поскольку именно там существовала самая длительная живописная традиция в истории. Если маленький кусочек охры, которому «всего лишь» пять тысяч лет, заворожил меня волшебным образом, то какие же чувства я смогу пережить в Австралии, где художники рисовали охрой более сорока тысяч лет назад? Я знала, что в сердце Австралии эта древняя традиция в последние годы превратилась в одно из самых интересных направлений современной живописи.
Перед тем как отправиться в путь, я позвонила своему приятелю, антропологу из Сиднея, который много лет изучает племена аборигенов. В процессе разговора я делала пометки в блокноте и, повесив трубку, прочла: «1) Потребуется очень много времени. 2) Охрой торгуют до сих пор. 3) Это мужская сфера. Будь осторожна!»
Последний пункт я подчеркнула несколько раз. Похоже, самая распространенная краска была еще и самой таинственной, так что исследование обещало оказаться куда более запутанным, чем я предполагала.
Хетти Перкинс, коренная жительница Австралии и одна из кураторов галереи Нового Южного Уэльса, весьма занимательно рассказывала мне о той таинственности, которой окутаны традиции аборигенов. Мы пили кофе после церемонии открытия организованной ею ретроспективы искусства аборигенов.
— Это покрывало, — объясняла Хетти, положив ладонь на мой блокнот. — А вот это Австралия, — продолжила она, показав на деревянный стол. — Поднимаешь бумагу, а под ней все самое важное. Многие картины напоминают такое покрывало. Мы не понимаем до конца их смысла, но знаем, что это и есть воплощение нашей страны.
Мне захотелось узнать, довелось ли самой Хетти заглянуть под покрывало.
— Увы. Я не вправе расспрашивать об этом аборигенов. Время еще не наступило.
Вечером я подвела итог: мне предстоит искать краски, но никто не раскроет мне секретов картин, нарисованных этими красками. Я всегда уважала чужие тайны. Но вдруг я смогу найти в Австралии хоть что-то, что поможет мне понять очарование охры?
Сначала мне предстояло найти саму охру, причем сразу в огромных количествах. Кто бы мог подумать, что северная оконечность континента — это огромное месторождение охры, ее даже добавляют в бетон. Когда я очутилась в Дарвине, то в первое же утро вышла прогуляться вдоль пляжа, который широко известен среди местного населения благодаря своим цветам. Скалы напоминали малиновое мороженое. Как будто легендарному предку местных аборигенов поручили смешивать желтую, белую, оранжевую и красную краски, чтобы получить коричневый, но он бросил работу на полпути, отвлекшись на пробегавшего мимо опоссума, в итоге краски так и высохли разноцветными завитками. Гематит походил на брызги крови на светлых скалах. Я измельчила несколько камешков, разбавила получившийся порошок морской водой, и оказалось, что этим раствором можно рисовать, к примеру, на коже. В отличие от итальянской охры, здешние красители были зернистыми. Вряд ли кто-то поедет за многие мили, чтобы заполучить такую краску, хотя я сама-то поехала как миленькая.
На востоке я увидела освещенный солнцем полуостров Арнемленд. Это родина аборигенов, куда чужаков пускают только по приглашениям. На многих картах полуостров так и остался белым пятном, поскольку считается, что чужакам просто нет надобности знать об этом месте. Я сидела на каменных плитах, наблюдая за тем, как розовеет утреннее небо, и размышляла о красках Арнемленда: откуда они взялись и куда потом делись.
Некогда вся Австралия была сетью факторий. Повсюду — от полуострова Арнемленд на севере и до южной оконечности континента, от западного побережья до пляжей Квинсленда — племена аборигенов собирались на так называемые корробори, шумные ритуальные сборища, сопровождавшиеся песнями и плясками, а заодно обменивались ценными товарами. Это был естественный способ приобрести необходимые в хозяйстве инструменты и материалы, а также мирным образом наладить взаимоотношения с соседями. Возник обычай каждый сезон устраивать подобные «торговые сессии», на которых заодно заключались мирные договоры и решались различные споры. Можно было, к примеру, обменять бумеранг на копье, и сделку отмечали на корробори, а по-настоящему качественная охра была одним из наиболее ценных предметов обмена.
Вилга Миа, что находится в национальном заповеднике Кэмпбелл в Западной Австралии, — один из наиболее почитаемых приисков охры на континенте. В 1985 году Николас Петерсон и Рональд Ламперт рассказали миру о том, как побывали там в сопровождении владельцев приисков, аборигенов из племени вальбири, причем исследователям пришлось просить разрешения не только у юридических хозяев, но и у духов, которые, по местным поверьям, обитают под землей. Прежде чем войти в шахту с факелами и топорами, местные жители молятся духам, прося пощадить их, а потом еще приходится уговаривать дух самой шахты отдать немного породы. До 1940-х годов охру выменивали у южных племен на копья, а у северных — на бумеранги; более того, ее добывали вплоть до 1980-х, правда, в конце XX века собирали ценный краситель уже не в плетеные подносы, а в пластиковые ведра.
Другое известное месторождение охры находится в заповеднике Флиндерс на юге континента. Вероятно, тысячелетиями экспедиции аборигенов направлялись в этот район к югу от озера Эйр. Исследователь австралийских аборигенов Изабель Макбрайд описывает, как они отправлялись в двухмесячное путешествие, преодолевая тысячу миль до местечка под названием Парачильна, чтобы собрать «красное золото». Обычно каждый из участников подобного похода возвращался с двадцатью килограммами охры в виде круглых плиток, которые складывали в заплечный мешок из шкуры кенгуру или опоссума, а на голове несли большие камни для помола муки. Путешествовали, как правило, группами по семь-девять человек. Должно быть, весьма впечатляющее зрелище.
В 1860 году на континент прибыли белые фермеры, и начались стычки, которые власти Аделаиды, столицы Южной Австралии, назвали «охряными войнами». Правда, причина конфликта связана не с охрой напрямую, а скорее с тем, что происходило по пути к священным приискам. Аборигены плевать хотели на передел земли, а вот овцы, которых белые привезли с собой, их очень даже интересовали, и, отправляясь 36 к приискам, они периодически прихватывали с собой овечку-другую. Белые сурово наказывали туземцев, вешая их за кражу овцы или барана; на жестокость аборигены отвечали тоже жестокостью. Сотрудник Южноавстралийского музея Филипп Джонс в своей статье отмечал, что к ноябрю 1863 года стычки превратились в настоящую резню и даже по прошествии ста лет представители коренного населения не забыли, где именно разъяренные поселенцы убили десятки аборигенов. Словом, в 1860-х годах обе стороны конфликта изводили друг друга насилием, и так продолжалось, пока кому-то в правительстве не пришло в голову решение. Нельзя остановить аборигенов, отправляющихся на прииски, но что, если перенести прииски поближе? Невероятно, но в 1874 году власти так и сделали, правда, перенесли не тот прииск.
Сторонники этого смелого решения не смогли убедить ни одного перевозчика перевезти красные камни из Парачильны, поскольку туда попросту не могли проехать телеги. Вместо этого они доставили к озеру Эйр четыре тонны охры с прииска, традиционно принадлежавшего племени каура. Авантюра заняла несколько недель, дороги позволили это сделать. Доставив охру, власти поручили немецким миссионерам распределять ее среди аборигенов в надежде, что, получив ценный материал в избытке, те переключат свое внимание на что-то другое.
Не тут-то было. Даже вся красная охра каура не смогла бы удержать аборигенов, живших в районе озера Эйр, от ежегодного похода. И причин тому — три.
Во-первых, это было своего рода паломничество. К примеру, вы можете купить лурдскую воду в Лондоне, но куда приятнее пить ее во Франции, куда вы добрались, преодолевая трудности, а в груди тем временем рос религиозный экстаз. У аборигенов существовал целый ритуал, связанный со сбором охры, который нельзя было заменить прогулкой в миссию ради мешка с тремя камешками, следовало пройти весь путь от и до.
Во-вторых, охра — важнейший предмет обмена. Торговля возможна при условии, что один ценный предмет меняется на другой ценный предмет. Но, спрашивается, что ценного в краске, которую раздают бесплатно? Ее нельзя выменять на жемчужные раковины с побережья Кимберли или на вожделенный табак питури. Из листьев питури готовили жевательную смесь, вызывавшую эйфорию, и старейшины нескольких других племен хранили секрет смеси в тайне. Обмен охры на питури был вполне справедливым: один секрет на другой.
В-третьих, охру использовали для ритуальной раскраски, и краска племени каура не обладала нужными свойствами. В 1882 году журналист Т. Мэйзи писал: «Туземцы не будут использовать охру каура, поскольку она не дает желаемого блеска, который вызывает зависть у прочих племен». Скорее всего, для Мэйзи этот факт — лишь подтверждение любви примитивных племен ко всякого рода «блестяшкам», но существуют и другие объяснения. Свет есть проявление священного начала, и почти во всех религиях и верованиях свет наделяют сакральными свойствами. Возможно, покрывая себя блестящей краской, аборигены не просто выражали символическое отношение к священному, но и воплощали священное.
— А, питури! Знаю-знаю, вкус мерзкий, но бодрит, как десять чашек кофе! — сказал мне Роки Ли, с которым мы познакомились в Галерее искусства аборигенов в Дарвине.
Раньше Роки был рейнджером в национальном 38 парке Какаду, но последние пять лет в основном играет на традиционном духовом инструменте диджериду. Роки — полукровка. Его отец — обосновавшийся в Австралии выходец из Китая, а мать — аборигенка, поэтому сам Роки с гордостью считает себя представителем сразу трех культур. По будням он живет в городе, а в выходные любит ездить на охоту.
— Скоро сезон охоты на гусей. Мы устраиваем засаду и готовим связку копий, которые бросаем в воздух, когда гуси подлетают ближе. Даже не целимся.
Иногда Роки и его товарищи делают специальную смесь из белой глины и яиц чайки, которой рисуют полоски на лице перед охотой, как объяснил мой собеседник, «чтобы дать знать матери-природе, что мы тут». Кроме того, охотники покрывают древки копий белой краской.
— На удачу? — заинтересовалась я.
— Да нет, просто так их легче искать после охоты.
Роки провел мне экскурсию по галерее. Как и многие другие галереи в Дарвине, она разделена на две части. В первой зрителям демонстрируют огромные абстрактные полотна из Центральной пустыни, которые по большей части выполнены акриловыми красками, и даже связующее вещество — не традиционное масло, а пластик, тогда как во второй собраны картины с Северных Территорий. Я знала, что у меня еще будет возможность увидеть картины из Центральной Австралии по мере того, как я буду продвигаться на юг, и надеялась, что узнаю о ярких красках, которыми выполнены картины. А вот северяне до сих пор рисуют натуральной охрой, как и в 1912 году, когда этнолог сэр Болдуин Спенсер начал собирать предметы искусства племен Арнемленда, хотя сегодня чаще используют синтетические связующие вещества, поскольку они более доступны и долговечны, чем нектар орхидеи или яйца морской чайки.
Изначально коренные жители Северной Австралии рисовали картины на коре эвкалипта, теперь в основном используют холсты, отчасти из экологических соображений, отчасти потому, что это требование рынка, ведь в наши дни полотна создают ради прибыли, а не ради искусства. На холст наносят узоры из диагональных и вертикальных полосок. Подобную технику, по-видимому, индонезийские торговцы, которых аборигены называли «макассан» («черные люди»), завезли с острова Сулавеси (ныне территория Индонезии) за несколько столетий до того, как на континент прибыли первые белые поселенцы. Это своего рода напоминание о том, что здешняя культура никогда не развивалась изолированно, а, напротив, испытывала влияние Индонезии, Полинезии, Китая и т. д. Интересно, что эта техника создает оптическую иллюзию. Из-за четко прорисованных параллельных линий возникает эффект мерцания, который также присутствует на картинах современной британской художницы Бриджит Райли. Картина выглядит так, словно написана нетвердой рукой, но на самом деле, по мнению критиков, это сделано специально, чтобы она получилась более живой.
Картины северян в высшей степени символичны. Показательны, например, изображения человека-молнии Намарркона, окруженного ореолом электричества. В конечности его воткнуты топоры (подобно тому, как люди вонзают их в бревна), и он готов в любой момент броситься на тех, кто дерзнул нарушить запреты. Или взять великана по имени Лума-Лума, падкого до женщин и убитого разъяренными мужчинами, правда, уже после того, как Лума-Лума рассказал им свои лучшие истории и населил местные озера рыбой баррамунди. На других картинах мы видим тотемы племен — рыб, кенгуру, черепах и крокодилов, расположенные вокруг изображений людей. Когда я впервые разглядывала одно из изображений черепахи, то сначала решила, что диагональные линии вокруг нее нарисованы исключительно для красоты. Однако чуть позже я всю ночь дежурила вместе с группой ученых и наблюдала, как гигантская черепаха откладывает яйца на пустынном острове неподалеку от Дарвина. Увидев, как самка медленно ползет в океан после кладки яиц на том самом пляже, где и сама появилась на свет лет эдак сорок назад, я поняла, что линии четко повторяют следы ее плавников на песке.
Традиционный уклад жизни аборигена имеет смысл лишь в контексте того времени, когда из изначального ила, моря или неба появились его предки и принесли с собой первый рассвет. На английский язык это первоначальное состояние переводится как «сновидение» или «эра сновидений», причем сон здесь не обозначает что-то случившееся в прошлом. Скорее это вселенная, существующая параллельно обыденной, мир, подобный тому, в котором мы действуем, пока спим. В системе традиционных представлений аборигенов эра сновидений есть причина всего сущего. Об этом времени рассказывают постепенно по мере готовности слушателя. Говорят, что время сновидений каждого отдельного человека зависит от того, где находилась его мать, когда впервые почувствовала дитя под сердцем. Предки, живущие в этом месте, дали тебе душу, и когда ты вырастешь, их истории и песни будут доверены тебе, а твои — им.
В эру сновидений царили достаточно жестокие нравы. В рассказах речь часто идет о животных-предках или людях-прародителях, которых убили или наказали, о том, как они прокладывали себе путь, как находили пищу, встречали союзников и врагов. Это эпос, в котором, как и положено, повествуется об универсальных истинах. Но это не просто рассказы о законах земли аборигенов, а воплощение этой самой земли, и лишь немногие имеют право их знать. К примеру, песнь о сестрах Вавилак, пустившихся в путь в начале времен и проглоченных Змеем-Радугой, когда одна из них истекала кровью в его водном обиталище, имеет несколько уровней. Это напоминание о духовных истинах, предупреждение о соблюдении определенных социальных правил и вдобавок — карта. Рассказ может — если у слушателя есть право расшифровать его — посоветовать, скажем, отправиться на восток к конкретному холму, чтобы найти воду, или остановиться в лагере. Он также является неким ключом к определенной местности, способом найти безопасный путь через нее, даже если прежде ты здесь никогда не был. И охра, материал, с помощью которого истории наносят на стены пещер, есть не просто часть земли. Он и есть земля.
Рассказы эры сновидений повествуют о красной охре. У каждого из племен есть своя версия развития событий, но чаще всего речь идет об одном и том же — о пролитой крови. Так, в некоторых легендах прииски охры — это кровь предка эму, а в других — кровь собаки Маринди, которую обманула и убила ящерица, забравшаяся к ней в глотку. Вальбири считают, что охру сотворил некий человек из свернувшейся крови.
А в одной из легенд о красной охре, что рассказывают в районе Калгурли, говорится о Киркине, мужчине с выбеленными солнцем волосами, красота которых ослепляла всех, особенно его самого. Каждое утро на рассвете он вставал на высокий валун, расчесывал свои золотистые волосы и наслаждался всеобщим вниманием и комплиментами. Но один человек не разделял восторгов. Молодой лекарь по имени Виджу видел Киркина насквозь и смеялся над его тщеславием. За это Киркин, естественно, возненавидел его и замыслил месть. Он сказал Виджу, что якобы хочет отправиться с ним на охоту за особой, невероятно вкусной птицей. Проблема заключалась в том, что охотник мог поймать эту птицу, лишь запрыгнув на нее. В итоге обманутый Виджу прыгнул на ловушку из острых копий, которую установил Киркин, и его кровь окрасила землю. И с того времени, как утверждает миф, аборигены отправляются в долину за красной охрой. Перед обрядом инициации они намазывают «кровью» юного предка-целителя своих сыновей, дабы те выросли хорошими людьми.
Вот одна из причин, почему охра не только священна, но и опасна. Красная охра — неотъемлемая часть ритуалов посвящения мальчиков в мужчины. Например, в северо-восточном Арнемленде им на грудь охрой наносят священные клановые узоры, а на лицо маску из белой глины. Можно привести множество рассуждений о значении красного цвета; в частности, антропологи склонны считать его символом мужской крови (знаменующим смерть) или же менструальной крови (вероятно, означающей возможность новой жизни). Однако существует и альтернативная теория, причем довольно любопытная; железо в красной охре действует как своего рода магнит, указывающий аборигенам и предкам путь через священные места. Услышав об этом в первый раз, я сочла такие рассуждения за заблуждения эпохи нью-эйдж, когда у людей в головах ужасная каша из мистических учений различного толка, однако впоследствии я узнала о красной охре один весьма любопытный научный факт.
Оказывается, в Италии на основе химического анализа красной краски разработали новую технику датировки фресок, причем с точностью чуть ли не до года.
«Красная охра содержит железо, а молекулы железа ведут себя как стрелки компаса», — объяснил мне профессор Джакомо Кьяри с факультета минералогии и петрологии университета Турина. За несколько минут, прошедших между мазком красной охры по влажной глине и ее высыханием, молекулы железа ориентируются в направлении магнитного севера. Магнитный север меняется каждый год (колебания могут составлять вплоть до восемнадцати градусов), поэтому легко установить дату создания фрески по направлению молекул железа в красной охре. Это зачастую приводит к забавным открытиям в истории искусства; например, в библиотеке Ватикана находились три фрески, временем создания которых издавна считались 1585, 1621 и 1660 годы. Исследователи из Туринского университета взяли образцы материала с краев фресок, чтобы проверить свою теорию.
«Мы долго не могли понять, почему получили такие странные результаты. Молекулы из всех образцов распределялись в одном направлении, причем совершенно неожиданном», — отмечает профессор Кьяри.
Истина открылась после серии дополнительных тестов: сами-то фрески были оригинальными, а вот их края обновили в 1870 году. При этом, напоминает профессор Кьяри, магнитный полюс весьма непостоянен.
«Так что иногда мы используем фрески (если нам известна их точная датировка) для определения местоположения магнитного севера в тот или иной год».
Кьяри сомневается, что подобную технику можно применять для датировки тел, окрашенных красной охрой, что на протяжении не одной тысячи лет составляло часть погребального обряда в Австралии, Африке, Америке и Европе. Ведь нет никаких гарантий, что тела не переносили после нанесения на них охры, да и вообще, слишком уж много лет с тех пор миновало.
«Мы не можем заглянуть в столь далекое прошлое, ибо почти ничего не знаем о расположении магнитного севера тысячи лет назад», — говорит Кьяри.
Роки ясно дал понять, что мне ни за что не узнать об использовании красной охры в ритуальных целях, ибо «никому не разрешается говорить об этом». По его словам, узнать о традициях аборигенов в 2000 году куда сложнее, нежели семьдесят лет тому назад — и не только потому, что слишком мало осталось в живых носителей этих традиций, просто информацию намеренно не разглашают. Однако Роки обнадежил меня: кое-какие сведения я все же могу получить. Чтобы понять место охры в культуре аборигенов, надо отправиться на острова Тиви, а если я хочу узнать о значении охры в искусстве, то мне предстоит дорога в Какаду, что на границе Арнемленда.
Острова Тиви находятся всего в двадцати минутах полета от Дарвина, на противоположном берегу пролива, но, выйдя из самолета, словно попадаешь в другую страну. Это уже не совсем Австралия. Местные жители говорят на языке тиви, а дети не знают ни слова по-английски. Интересы населения представляют шестнадцать членов Совета, которые встречаются в «Белом доме» Тиви, дабы обсудить текущие дела. Хотя этим людям и нравится держаться особняком от остальной Австралии, несколько лет назад Совет разрешил приезд сюда туристов — не больше дюжины в день, чтобы сохранить уникальную культуру от чужаков.
Внешне жизнь на Тиви отвечает всем представлениям об идиллии островного существования: солнце, одежда ярких расцветок, веселенькие домики, окруженные пальмами, множество художников, работающих в больших мастерских, — и все это в обрамлении бессчетных пляжей. Однако на поверку островитянам не только приходится бороться с проблемой алкоголизма, угрожающей многим аборигенным сообществам, их уклад также характеризуется одной из самой жестких систем социальной организации, о которых я когда-либо слышала.
Проблема коренится в демографии. На островах живет всего около полутора тысяч человек, и долгие столетия местные жители верили, что они единственные люди в мире, в силу чего всячески пресекалось кровосмешение, причем жестокие методы контроля сохранились и по сей день. На острове нет смешанных школ, и не по педагогическим соображениям, а потому, что братьям и сестрам не дозволяется видеть друг друга, а уж тем более общаться. Наш гид, Ричард Тунгатулум, один из членов Совета, рассказал анекдот. Некий человек, который чувствовал себя из рук вон плохо, пришел однажды в крошечную местную больницу. Но врача на месте не оказалось, а сестра, вместо того чтобы помочь пациенту, ушла пить чай.
«А что ей оставалось делать? — закончил Ричард. — Она ведь была его родной сестрой».
Аборигены считают, что каждый человек является воплощением одного из четырех существ: он может быть солнцем, камнем, рыбой или пальмой пандан. Если ты солнце, то не можешь жениться ни на солнце, ни на камне; муж или жена должны быть или рыбой, или пальмой. Мир тиви состоит из четырех символических цветов охры: солнце красное, камень черный, пальма белая и рыба желтая. Красные и черные женятся только на белых и желтых, «сильные» цвета всегда вступают в союз с «мягкими».
Несмотря на все усилия не самых сознательных миссионеров, верования тиви выжили в соседстве с библейскими представлениями. Истории об эре сновидений у тиви содержат рассказы о слепой женщине, прорывающейся из глубины земли с тремя детьми и ползущей через темную и лишенную характерных черт землю, в результате чего ей придается форма. Дочь этой женщины выросла, превратившись в Солнце, и вышла замуж за Луну. И с тех пор по утрам Солнце раскрашивает свое тело красной охрой, чтобы понравиться мужу, а когда достигает западного горизонта в конце дня, то припудривается желтой краской, чтобы во всей красе путешествовать ночью по нижнему миру.
В прошлом аборигены не вели никакой торговли с Большой землей, и потому все разновидности охры добывались на островах. Лучшие белые краски происходили с «острова одного дерева», желтые «с мыса четырех лангустов»; их добывали еще тогда, когда и в помине не было четырехколесных повозок, и поход за краской превращался в настоящую экспедицию. Существует несколько натуральных красных красителей, однако они встречаются редко, так что большая часть обычных красных красок приготавливается из желтых. Это одно из удивительных свойств оксида железа: при нагревании желтая охра превращается в красную.
В результате получается недостаточно хороший красный для сакральных целей (недостаточно блестящий), однако он ценится в обычной живописи. Кстати, в Европе из-за широкого распространения прокаливания некоторые краски имеют по два названия. У обычной сиены, к примеру, есть пара — красная «жженая сиена», а голландские производители красок в XVIII веке обычно покупали желтую охру во Франции, обжигали ее и продавали под названием «английский красный».
Меня познакомили с четырьмя аборигенками, которые объяснили мне некоторые наиболее экзотические аспекты культуры островов Тиви. Существует двадцать два различных танца, и каждый человек наследует один из них. Есть, например, танец крокодила, москита, есть даже танец боевого корабля. Я спросила женщину по имени Дорин Типилоура, каков ее танец.
«Брат отца моего деда однажды видел на Большой земле поезд. Так что я танцую поезд».
Каждому человеку положен особый рисунок на лице, в соответствии с его собственным временем сновидений, и аборигенки при нас раскрасили себе лица. Я поинтересовалась, можно ли раскрасить охрой и мое лицо, и Рут Керинауйя в шутку разрисовала мне щеки и лоб, изобразив свой тотем: полосатый узор над глазами и под подбородком, более тонкие полоски — на щеках. Лишь потом, посмотрев фотографии, я поняла, что мой рисунок — негатив ее рисунка. Если свое лицо Рут разрисовала белой краской, то на моем изобразила все то же самое, но черной; если на ее смуглой коже ярко выделялся желтый, то на моей — красный. Создавалось впечатление, что контрасты принципиально важны в узоре, и Рут всячески их подчеркивала. Кстати, в языке тиви белая раса называется не «белой», а «красной». Меня именовали «моретани», что означает «горячее красное лицо», правда, в глаза так не называли.
Охра также используется в так называемых шестах «покемани». Траур по умершему на островах продолжается очень долго. В первый месяц после смерти близкого родственника члены семьи в буквальном смысле не могут поднять руки, так что другим приходится кормить их, как маленьких детей. Имя скончавшегося нельзя упоминать на протяжении установленного периода времени — иногда это длится годами, — который заканчивается лишь тогда, когда проводится специальная церемония, во время которой хоронят вещи, принадлежавшие умершему, а семья отмечает место тонкими раскрашенными шестами. Обычно туристы не могут увидеть эти шесты, но нас отвели в тихое место в лесу, где было захоронено имущество друга и коллеги нашего гида, который умер от сердечного приступа, когда играл в футбол, в возрасте всего тридцати лет. Он был первым гидом на островах, и его семья решила, что душа покойного возрадуется, если его могила станет местом, где иностранцы смогут узнать больше о культуре, которой он так гордился.
Шесты похожи на некрологи, если вы умеете их читать. Усопший воплощал солнце, а потому в росписях преобладает красный. Узоры, каждый по-своему, рассказывают о жизни умершего.
— Точки — это люди, линии — дороги, — пояснили нам.
— А что означают вон те странные пятна? — спросил кто-то из группы, показывая на большие желтые овалы на одном из шестов.
— Которые? А, это футбольные мячи.
Роки сказал, что если я хочу увидеть, как в древности охру применяли в искусстве, то мне нужно поехать в Арнемленд, поэтому спустя два дня я оказалась у его границ. Какаду находится на западе Арнемленда, это часть национального парка, поэтому туда въезд туристам разрешен, а вот в остальные земли, к востоку от реки Аллигатора, допускаются только местные жители и посетители по специальным пропускам. Но мне повезло. В первый же вечер я попала на театрализованное представление «Плачущий ребенок», поставленное силами жителей поселения Оэнпелли и работников перерабатывающей компании из Перта. Оно стало, по общему мнению, гвоздем программы фестиваля Дарвина и единственное из всех, на которых мне удалось побывать, зависело от разлива рек. Особая дрожь охватывала при мысли, что тебя могут сожрать прямо во время представления, правда не аллигаторы — реку назвали так по ошибке, — а другие огромные рептилии, крадущиеся вдоль берега. Пусть это и крокодилы, а не аллигаторы, но приятного все равно мало.
«В прошлом году у нас тут съели одного парня», — весело сообщил рейнджер, пока мы ждали, когда нас переправят в «запретные земли», как метко выразился один из белых театралов.
В пьесе две сюжетные линии: история жизни рассказчика по имени Томпсон Юлиджирри, чью семью миссионеры насильно пересилили на остров Голберн, и легенда об эре сновидений, здесь говорится о Плачущем ребенке, младенце, за которым плохо присматривали родители (за что их впоследствии наказал Змей-Радуга). Выбор темы обусловлен необходимостью подчеркнуть типичные проблемы жизни австралийских поселений, в которых алкоголизм является обычным делом и дети часто предоставлены сами себе. Среди зрителей сидел один из уважаемых старейшин Оэнпелли. Когда он был ребенком, миссионеры давали аборигенам белую муку. Но те не знали, что это такое, и использовали муку как краску для тела.
«Только зря добро переводите», — увидев это, рассмеялись миссионеры и посвятили аборигенов в таинства приготовления хлеба. Однако местным жителям, пожалуй, стоило бы ослушаться и дальше использовать муку не по назначению. Новая диета, предполагавшая употребление пшеницы и сахара, стала первым шагом к диабету, из-за которого местному старейшине и пришлось в конце концов пересесть в инвалидную коляску.
После спектакля я подошла поговорить с Томпсоном и его друзьями-старейшинами. Их лица были покрыты белой охрой. Аборигены сказали, что с радостью расскажут мне об охре прямо сейчас или я могу прийти в Оэнпелли к ним в гости. Беседу пришлось все-таки отложить, поскольку начинался разлив реки, а на следующий день я узнала, что получение разрешения — не важно, есть у тебя приглашение или нет, — займет по меньшей мере десять дней. Я-то думала, что нужно просто заполнить какие-нибудь бумажки и обменять их на пропуск. Не тут-то было.
«Десять рабочих дней», — сообщил белый администратор, неохотно забирая у меня заявление.
В ожидании разрешения я проводила время, изучая одно из величайших собраний искусства в мире. По всему плато остались тысячи наскальных рисунков, рассказывающих о змеях-радугах и богах молнии, о духах охоты и древних сестрах, которые бродили по земле, открывая родники, холмы и места столь опасные, что лишь посвященные мужчины могут ходить там. Здесь же находятся и рисунки «мими», созданные, по легенде, застенчивыми духами, похожими на палочки и живущими в трещинах между камнями. Их работы можно увидеть на куполах пещер: дотуда могли достать только очень высокие существа или люди, соорудившие леса. Множество рисунков выполнены в так называемой технике распыления. Художник набирал полный рот влажной краски и распылял ее поверх своей или чужой, чаще детской, ладони, приложенной к стене пещеры. Наконец, там есть так называемые картины-нагромождения — с кучей предметов, часть которых неприлична, часть исторична, включая и трехсотлетней давности изображение сцены прибытия на лодках индонезийских торговцев, а также несколько подкорректированные истории об эре сновидений, переложенные так, чтобы их можно было рассказывать детям.
Итак, с одной стороны, согласно местным верованиям, наиболее священные рисунки не просто изображают предков, но воплощают их. Но существуют и другие, которые никогда не имели такого значения. Это своего рода наглядные пособия, и их значимость сопоставима с классными досками в воскресной школе. Драгоценно то, что они изображают, а не изображения сами по себе. Хотя сегодня, когда значительная часть местных традиций утеряна, все рисунки стали ценны сами по себе: и как артефакты, и как древние послания будущим поколениям.
В книге о живописи Арнемленда «Путешествие во времени» Джордж Чалупка выделяет восемь основных цветов местной палитры: черный, желтый, темно-желтый, красный, приготовленный из обожженного желтого, светло-розовый, ярко-красный гематит с пурпурным оттенком, далее идет краска, появившаяся в Австралии только в XX веке, — «синька» (или «синька Рекитта»), попавшая в бельевые корзины миссионеров в 1920-х годах, и, наконец, «делек». Слово «делек», означающее и белую краску, и краску вообще, — лингвистическое подтверждение того, что хоть красный и считается в этих землях священным, однако и белый также ценился здесь весьма высоко: белый хорошо заметен на телах и камне, кроме того, им раскрашивали копья и гробы. Однажды вечером я оказалась в поселковом лагере аборигенов, в центре Какаду, и меня пригласили в дом, где только что умер человек, его родственники красили в белый цвет машину. Лучшей белой краской считается глина, которая, согласно поверьям, является фекалиями Змея-Радуги.
Когда я впервые услышала об этом, меня поразила метафора: идея, согласно которой радуга должна оставлять позади себя ослепительно белый след. Однако правда оказалась куда прозаичнее.
«Вы видели когда-нибудь отбросы рептилий?» — спросил меня рейнджер, с которым я решила обсудить этот миф.
Я призналась, что нет. Тогда мы отправились при свете его фонарика на охоту за продуктами жизнедеятельности геккона и скоро нашли «подарок» на стеклянной крыше телефонной будки. Экскременты напоминали маленькие белые личинки. После питона остаются кучки побольше, мой собеседник изобразил шар размером с теннисный мяч.
«А теперь представьте, что сделает Змей-Радуга, предварительно хорошенько закусив».
Через несколько дней удача от меня отвернулась. Я явилась в офис за разрешением, но, как выяснилось, его оформление нисколько не продвинулось.
— Но Томпсон сам меня приглашал, — настаивала я.
— А откуда нам знать? — последовал ответ.
Увы, я не знала ни одного телефонного номера в Оэнпелли, разве что в Центре искусств, однако никак не могла туда дозвониться. Я попросила телефонистку попробовать еще несколько раз, а сама отправилась прогуляться и обдумать, что же предпринять, чтобы узнать побольше о неуловимой краске. И тут я случайно столкнулась с гидом, возившим туристов по местам обитания диких животных.
«Вам стоит поехать на буйволовую ферму. Пэтси покажет, как работают краски», — посоветовал он.
Уже на следующее утро я рассматривала пустынную ферму, расположенную вдали от дорог и охраняемую знаками типа «Посягательства на собственность караются судебным преследованием» и «Осторожно: забор под напряжением!». Место выглядело весьма необычно: повсюду огромные кучи металла — красного и ржавого, словно здесь, в пустыне, потерпел крушение грузовой самолет. Я вышла из машины и огляделась. Дрожащая утренняя дымка предупреждала о грядущей жаре. Вокруг рогов, аккуратно распиленных и сложенных на земле, жужжали мухи, а в воздухе висел неприятный запах скотобойни.
И только я подумала, что хозяев дома нет, как из сарая вышли Пэтси и ее муж Дейв. Пэтси родилась в Арнемленде и выросла в традиционном сообществе, а Дэйв — белый австралиец, он много лет служил рейнджером, а сейчас руководит фермой. Пэтси первый раз вышла замуж за жителя прибрежного поселения в сердце Арнемленда, однако рано овдовела и после смерти мужа подверглась преследованиям мужчины, которого не любила.
— Мой дядя Пэдди сказал — выходи за Дейва, так я и сделала, — пояснила мне она.
Сначала Пэтси больше молчала, однако потом оживилась, и мы разговорились. Позднее она объяснила, почему была такой грустной: ее младший брат умер на прошлой неделе. Ему был всего тридцать один год, и он был одним из последних настоящих бушменов, как мне потом сказали в городе. Молодой человек даже не пил. В ночь накануне смерти он в темноте увидел кота и на следующее утро умер. За год до этого у него вышла ссора с близким родственником, сказала Пэтси, вздохнув. Мы замолчали, размышляя, каждая на свой манер, о мире, полном магии и мести. Пэтси согласилась взять меня в буш (так называют в Австралии лесистую местность), чтобы показать, как искать краски для корзин. Мы проехали несколько километров за электрические заграждения, которые Дейв пообещал отключить. Потом Пэтси выскочила из машины с топором в руке и стала выкапывать маленький куст, растущий в стороне от остальных, а я молилась, чтобы Дейв не забыл выполнить обещание.
— Желтая краска, — объяснила она. — И красная тоже.
Я спросила, что она имеет в виду, но Пэтси пообещала показать позже, а пока научила меня добывать серую краску из зеленого фрукта — плода дерева капок, сердцевиной которого, серой и перистой, раньше набивали матрацы.
На завтрак мне предложили вместо хлеба белую мякоть песчаной пальмы, сочную и горьковато-сладкую, а в качестве «джема» мы ели яблоки и красных муравьев с зелеными брюшками, содержащих витамин С в таких диких количествах, что щипало язык. Пока я стояла настороже и выглядывала буйволов, Пэтси срубила пол дерева, сделала раздвоенную палочку и затем стала нанизывать на нее листья пандана, которые росли из ствола пальмы подобно пучку непослушных волос. Это исходный материал для корзин, объяснила Пэтси. Вернувшись на ферму, мы уселись на «мат» из железа, и она показала мне, как обдирать листья, отделяя мякоть. В течение часа она обработала пятьдесят, пока я едва разделалась с одним. Вокруг прыгал щенок, который спутал все листья. Пэтси чмокнула его, потом прижала к себе и снова чмокнула.
И вдруг мимо нас прошел настоящий динозавр.
— Это Коротышка, — рассмеялась Пэтси, увидев мое вытянувшееся от удивления лицо.
Коротышка — игуана, метровая ящерица со свирепой мордой, прекрасно характеризующей ее нрав, и без хвоста, который забияка потеряла в драке.
Пэтси взяла корни желтого куста и содрала с них кору, сложила в кастрюлю и стала кипятить вместе с оголенными листьями пандана. Листья, которые я умудрилась испортить своими кривыми руками, тоже собрали вместе и сожгли.
— Это красная краска, — сказала Пэтси, добавляя пепел в один из горшков. — А это желтая, — добавила она, показывая на другой.
Стало понятно, что кора обладает свойствами, схожими с кусочками охры: желтый можно превратить в красный путем термической обработки, но в этом случае нужно добавить какую-то щелочь, например древесный пепел, а не просто прокалить, как охру. Пэтси показала мне книгу «Дух Арнемленда», в которой было несколько фотографий мальчика, раскрашенного для церемонии, — ему на лицо распылили белую охру (помните ту технику рисунков-отпечатков, что я видела в пещерах), а грудь расписали полосками желтой, белой и красной охры.
На другой фотографии я увидела церемониальную заплечную сумку одного из старейшин: цилиндрической формы, жесткую, как корзина, с узором в виде белых, красных и желтых ромбов. Я вдруг осознала, насколько четко красители растительного происхождения соответствуют краске из охры, красной, белой, желтой и черной.
— Осторожно, — мимоходом прокомментировала Пэтси, листая страницы. — Женщинам смотреть на это запрещено, — сказала она, указывая на другие иллюстрации. И пояснила: — Нет, на фотографии мы смотреть можем, нельзя только в жизни.
Значит, попадая в объектив фотокамеры, предметы утрачивают свой священный статус. Пэтси с детства пугали страшилками о женщинах, которых убивали за то, что они подглядывали за церемониями.
— Так было, пока не пришли белые, — сказала она, а потом задумчиво добавила: — Но, может, и сейчас так…
Через три дня мне в очередной раз отказали в посещении Арнемленда. Ну что же, я кружила вокруг охры и Арнемленда, разговаривала с людьми, которые использовали краски для охоты, видела, как их до сих пор используют на похоронах. Я познакомилась с красками, которыми женщины имитируют священные узоры. А теперь настало время для встречи с художниками.
«По дороге в Барунгу есть большое сборище художников», — сказали мне.
Я им позвонила, поскольку территория входила в охраняемую область к юго-востоку от Какаду.
— Можно ли мне приехать? Как я могу запросить разрешение? — эти вопросы я задала Дэвиду Лейну, координатору по искусству, и тот заверил, что разрешение он мне обеспечит, и подтвердил, что художники используют натуральную охру.
— Мы возьмем вас на ее поиски, если захотите.
Я взяла напрокат единственный доступный здесь транспорт — массивный патрульный «ниссан», в котором сразу ощутила себя Королевой Дороги, но, добравшись до места, почувствовала себя не в своей тарелке за рулем этой огромной машины, которая явно не вписывалась в пейзаж, поскольку обнаружила милое сельское сообщество около пяти сотен человек. Меня встретили плетеные заборы и ухоженная спортивная площадка, высокие дома в центре, окруженные газонами. Городок Бесвик возник в 1940-х годах в результате срочного переселения сюда аборигенов, когда Япония начала бомбежку прибрежных районов. Некоторые вернулись потом в Арнемленд, но многие остались, причем до сих пор мечтают вернуться домой. Одним из этих мечтателей был Том Келли.
Том, на лице которого шестьдесят прожитых лет не оставили и следа, сидел на крыльце здания Главного управления Бесвика. Раньше он работал на собственном пастбище, но после выхода на пенсию поселился в Бесвике и занялся изготовлением диджериду, или «бамбу», как называют этот популярный инструмент на креольском.
— Том один из лучших мастеров, — сказал мне Дэвид Лейн. — Он объехал чуть ли не весь мир со своим диджериду.
Том сухо кивнул и проворчал:
— Ну да, поездили.
Его группа, «Белые какаду», участвовала во многих международных музыкальных фестивалях. Правда, сейчас Том хочет лишь одного — вернуться в Арнемленд, в места, где родился, пока его жена совсем не разболелась. Из всех стран, которые Тому довелось посетить, ему больше всего по душе пришлась Америка, в особенности запомнились встречи с индейцами, которые, по его словам, «тоже рисуют охрой, как и мы».
Том с Дэвидом продемонстрировали мне диджериду. Эти похожие на колышки инструменты были разрисованы сценками и узорами из лилий, рядами змей и черепах самых разных цветов охры, а на одном я увидела на черном фоне концентрические красные круги, заполненные белыми черточками. Они изображают воду, сказал Том, а черточки — листья, падающие в родник.
Он и его родственники, Абрахам Келли и Танго Лейн Биррелл, вызвались отвезти меня на поиски охры, и вот тут я перестала стесняться своего огромного внедорожника, поскольку через десять минут мы свернули с главной дороги на нечто, что мои спутники тоже называли дорогой, хотя я сомневалась в правомерности подобного названия. Мы тряслись по колдобинам около километра, когда Том внезапно попросил остановиться. Автомобиль затормозил в центре непонятно чего, мы вышли, и тут я осознала, что мы стоим в гигантском ящике с красками. Высушенное дно ручья было не одного цвета, но дюжины, всех оттенков основных четырех цветов — темно-красного гематита, лимонно-желтого, белой глины и черного марганца. Все это выглядело так, как будто динозавры выплюнули жевательную резинку и оставили ее застывать. Всюду были рассыпаны цветная галька и камешки. Можно было взять любой, и в руках оказалась бы краска.
За ручьем Абрахам нашел большой плоский белый камень, который послужил одновременно и палитрой, и холстом, а Танго, прихвативший бутылку воды, показал мне, как правильно выливать на камень воду, затем взял булыжник и начал с усилием тереть, чтобы приготовить краску.
— Это то, что вы используете для диджериду? — удивилась я.
— Ну да, — кивнул Абрахам.
— Использовали, — поправил Танго. — Теперь у нас в ходу акриловые краски. Для охры нужен транспорт, пешком идти слишком далеко. У нас была машина, но мотор сдох.
Бесвик — единственная область к югу от Арнемленда, которая считается «нетронутой цивилизацией». Ее обитатели до сих пор проводят церемонии инициации, перед которыми мальчики уходят в буш на четыре-пять месяцев для подготовки.
— Осталось всего пять или шесть стариков, способных обучать мальчиков, — сетовал Танго. По его словам, во всех селениях были проблемы. — Кто траву курит, кто бензин нюхает…
Но самая серьезная проблема — то, что со смертью стариков уходят традиции.
— Мне вот сорок восемь лет. Если не найду того, кто научит меня, я исчезну, все просто исчезнет. — Том говорил, что здешние разноцветные камни использовались и в искусстве, и во время церемоний. — Но мы не расскажем вам о церемониях, — добавил он твердо. — Это секрет.
Куда меньше секретности было в шестидесятые годы, когда аборигены открыто говорили с антропологами.
Теодор Штрелов был сыном миссионера. Он вырос среди детей племени аранда, свободно говорил на их языке и заносил в дневники свои наблюдения и описания всех церемоний, которые ему довелось увидеть. Его записи и зарисовки хранятся в музее Центральной Австралии, практически в центре Алис-Спрингс, куда от Бесвика можно за один день добраться на автобусе. Желая увидеть их, я миновала темные витрины, полные экзотических камней и чучел опоссумов, и прошла через невзрачную дверь в треугольную комнату, в которой было четыре стула, телефон и еще что-то, похожее на двустороннее зеркало. Я почувствовала себя героиней шпионского фильма или человеком, оказавшимся в самом сердце тайного культа.
Сев на стул, я некоторое время смотрела на телефон, размышляя, достаточно ли у меня оснований набрать нужный номер и попросить предоставить данные, чтобы узнать больше об охре. А потом поднялась и покинула комнату, так и не взяв в руки трубку. Записи Штрелова считаются секретными, причем настолько, что в 1992 году их даже конфисковали у его вдовы и поместили на хранение в сейф музея, дабы старейшины аборигенов или антропологи могли обратиться к ним в случае необходимости. Я решила, что будет неправильно попытаться заполучить их. Лучше расспросить специалистов или перелопатить горы книг в библиотеках. Пускай я получу меньше информации, зато сделаю это честно. К своему удивлению, тем же утром я обнаружила в соответствующем отделе публичной библиотеки Алис-Спрингс часть нужных мне сведений. Это были записи все того же Штрелова, но уже без грифа секретности. Итак, я прочитала о священном ритуале, который помог мне понять, почему красную охру так почитали.
Жарким летом 1933 года четверо старейшин племени лориджа пригласили Штрелова посмотреть на церемонию дождя в местечке неподалеку от Алис-Спрингс. Он описал, как мужчины на подходе к пещере били в щиты и бумеранги, предупреждая таким образом предков о своем прибытии, а потом достали три священные дождевые палочки, которые назывались чуринга. Две из них были тонкими жердями, размером и формой напоминающими диджериду, и представляли братьев дождя, путешествовавших по центральной пустыне в еще начале времен. Третья была поменьше и символизировала двух внуков этих самых братьев: прожорливых младенцев, требующих крови.
Их жажду участники ритуала объектов удовлетворили после полудня. Дабы почтить память предков дождя, четверо добровольцев с радостью взялись за работу, перевязывая себе руки и вскрывая вены на предплечьях, писал Штрелов. У всех четверых возникли затруднения: кровь никак не хотела идти, и первые пять минут они разбивали и откалывали подходящие осколки стекла, а затем надавливали на раны. Когда кровь наконец потекла, они быстро обрызгали ей чуринга, а затем потолок, центр и стены пещеры. Это была самая кровавая (в смысле объема вылитой крови) церемония, какую только доводилось видеть Штрелову.
Сама церемония описана сухо и прозаично, однако в примечании Штрелов указывает, что ему пришлось подкреплять себя в ходе этой «оргии кровопускания» несколькими добрыми глотками виски, и даже после этого он вынужден был смотреть на происходящее через объектив камеры, стоя в стороне, чтобы не стало совсем уж дурно. День выдался жаркий, и запах крови сшибал с ног. Штрелов писал, что у лориджа имелись особые ритуальные предметы, поскольку их чуринга никогда не окрашивались красной охрой, их нужно было довольно часто орошать человеческой кровью. Позднее Штрелов предположил, что красная охра могла заменить кровь, но подчеркивал, что это всего лишь догадка.
После окончания церемонии песок, в который впиталась кровь, затаптывали, пока не исчезли все следы. Мужчинам предписывалось соскрести все следы с рук и помыться перед возвращением домой. Важно, чтобы женщины не почувствовали запах крови, пишет Штрелов. Я припомнила историю, которую несколько недель назад один человек шепотом поведал мне за пивом. Один его знакомый, который в середине 1990-х годов присутствовал на церемонии инициации, беспечно оставил красную охру на руке, и ее могли увидеть женщины. Таким образом, он принес нечто опасное в мир, в котором это невозможно обуздать, за что виновный и был сурово наказан, и его якобы насмерть закололи копьями.
В Алис-Спрингс узоры аборигенов встречали меня повсюду: на вышивках и ковриках, футболках и диджериду и, конечно, на полотнах — в десятках магазинов искусства, вытянувшихся вдоль главных улиц города. На Северной территории в начале своего путешествия я смогла увидеть лишь несколько рисунков охрой, в которых было очевидно определенное развитие стиля, осуществленное художниками, перебравшимися из Кимберли на северо-запад. Они до сих пор используют охру, однако покрывают ею значительные поверхности, по сравнению с прежними точечными и линейными орнаментами. Одним из таких наиболее влиятельных художников был Ровер Томас (1926–1998). Его картины похожи на шкуры кенгуру, туго натянутые и подколотые белыми булавками. Он не рисует страну, а скорее обертывает ее цветным покрывалом, — это примерно то же, что американский художник Кристо сделал с Рейхстагом в Берлине. Ровер Томас брал темно-каштановый и рисовал небо цвета горького шоколада, при этом он использовал естественные красители, часто смешивая их со смолой, добытой в лесах. Однако большая часть полотен в Алис-Спрингс привезена из Центральной пустыни — это яркие акриловые холсты, все в узорах из точек, колец, пятен и концентрических кругов. Если бы нечто подобное создали в Европе или Америке, картинам тут же прилепили бы ярлыки вроде «абстрактного экспрессионизма» или «неопримитивизма» и знатоки без конца обсуждали бы следы влияния Хоана Миро и Пабло Пикассо! Однако эти полотна составляют часть самобытного художественного наследия Австралии, и хотя подобные параллели проводились, они не слишком важны. Многие картины имеют названия вроде «Две Змеи Сновидений», «Динго Сновидений», в которых часто зашифрованы объяснения иконографии: например, концентрические круги означают водный источник, овалы — щиты, а маленькие волнистые линии — сидящих у костра людей.
Картины, если смотреть на них достаточно долго, обладают оптическим эффектом, сходным с играми «магический глаз»: «позади» очевидной картинки располагается другая, которую удается рассмотреть, только сфокусировавшись на точке за пределами рисунка. Подобно сияющим краскам красной охры Арнемленда и Южной Австралии, о которых я столько слышала, картины Центральной пустыни — своего рода переворачивание реальности.
Семья Петьярре — выходцы из местечка Утопия. Не знаю, что меня заинтриговало, то ли название, то ли стиль, которому присущи характерные контрасты, но решила съездить туда, и в этот раз мне повезло: я получила приглашение от Саймона Тёрнера, администратора по вопросам искусства, который выступал в качестве посредника между художниками и продавцами. Поселение находилось в ста километрах к северо-востоку от Алис-Спрингс. Чтобы попасть туда, нужно свернуть на восток с шоссе на пыльную дорогу, а потом на север, на еще более пыльную колею. Километр за километром земля остается плоской, сухой равниной с вкраплениями эвкалиптов. Затем неожиданно маленький подъем, и уже метров через десять вы словно оказываетесь в другом мире. Аборигены, описывая эту местность, называют ее Горой Ящерицы Сновидений или Сливовым Бушем Сновидений и рассказывают о ней удивительные истории или изображают посредством точечных рисунков. На взгляд чужака, местность просто стала более зеленой и веселой. Но у меня почему-то возникло предчувствие, что сейчас я попаду в другой мир. И через несколько километров я действительно в него попала.
Утопия получила свое имя задолго до того, как там возникло поселение, так что название не столь иронично, как может показаться. Это странное, какое-то смещенное пространство. Разбросанные тут и там скопления домиков, выстроенных без всякого плана и разделенных деревьями, дорожками и «горбами» из рифленого металла, окруженными матрасами и обрывками грязной одежды. Там многие останавливались в жаркие летние ночи. Мне встретился круглосуточный магазин, в котором дорогие телевизоры соседствовали с дешевым белым хлебом, а еще игровая площадка со сломанными качелями, на которой играли без присмотра полуголые дети.
Утопия — пример децентрализованной общины, в которую входит шестнадцать районов. Меня пригласили в главный, Юэндуму. Это было первое «сухое» поселение аборигенов из всех, где мне удалось побывать, место, которому не угрожали разливы рек, а значит, безопасное, особенно для местных женщин и детей; правда, жизнь здесь сопряжена с другими проблемами, по большей части связанными со скукой и сонливостью. Ужасно потерять свою землю, ну, а уж если земля воплощает и духовное содержание, как всегда в культуре аборигенов, то найти замену очень сложно. Кочевая жизнь имеет свою цель: если тебе не нужно никуда идти, что ты будешь делать? В первое же утро, когда я отправилась на прогулку, какие-то женщины заманили меня в свой «лагерь». Снаружи он выглядел как обычный дом с верандой, но внутри напоминал бункер, из тех, где мы играли в детстве: промозглый и сырой, покрытый граффити. У одной женщины под глазом красовался синяк. Хозяйки пригласили меня, потому что хотели узнать, могу ли я повлиять на местного координатора по искусству, чтобы тот достал им новые холсты.
«Закончила этот, — сказала женщина, показывая на картину, изображающую ее „страну“ в виде крошечных точечных узоров ярко-красного и белого цветов. — Без нового холста делать нечего».
Позднее я посетила вместе с Саймоном местный центр искусства, полуразрушенный дом, хоть и построенный совсем недавно. Многое в этих поселках стареет чересчур быстро. Внутри всего одна комната. Дверцы несгораемого шкафа были сняты с петель, и хлам едва не вываливался на пол; снаружи половину вывески закрывал знак, запрещающий входить в студию с собаками. Это небольшое здание изначально не предназначалось для розничной торговли, ведь частные коллекционеры редко добираются до Утопии. Когда-то здесь работали над созданием картин, хотя сейчас это скорее пункт выдачи холстов и денег за проданные картины.
Утопия — родина недавно умершей Эмили Кейм Кнгваррейе, одной из самых известных художниц Австралии, ее картины даже использовались в качестве свидетельства в слушаниях о правах на землю. В Утопии живописью часто занимаются именно женщины, и едва ли не все они собрались тем утром в центре, принеся последние работы и требуя новых холстов, пока дети играли на грязном полу. Художницы выполнили свои полотна в манере точечного орнамента, готовые картины напоминали весенний луг, полный ярких цветов, если бы мы рассматривали его затуманенным глазом откуда-то сверху.
— Что ты хочешь сказать этим? — спрашивал Саймон каждую из женщин.
— Белое — это цветы, — объяснила одна из художниц.
— Какие именно?
— Цветы ямса, — терпеливо отвечала она.
Названия некоторых картин за утро поменялись от «Прячущегося эму» до «Сливового буша сновидений» и обратно. Никто не выказывал признаков беспокойства, и как только все вопросы о цене были улажены, Саймон переходил к следующему полотну.
Эмми Нельсон Напанпакан в прошлый раз не выдали холст, поэтому сейчас она была в отчаянии. Художница придумала сюжет для «Ведьмы Сновидений», картины, которая расскажет, как найти лекарства в буше.
— Вот на эту похоже, — показала она на чужой холст, на котором наползали друг на друга яркие пятна розового и желтого. — Но никакого розового, — решительно добавила Эмми, объяснив, что у нее на картине будет только четыре краски — желтая, красная, белая и коричневая.
Тем утром мне отчаянно хотелось немного понять картины аборигенов, уяснить, что именно позволяет им изображать «землю» или рассказ про эру сновидений, чтобы ценить полотно не только за эффектные краски.
— А почему нельзя использовать розовую? — спросила я.
— Белым покупателям не нравится.
Это одна из любопытных черт искусства аборигенов. Покупатели хотят «аутентичности», но никто толком не знает, что под этим подразумевается. Похоже, важнее всего для них то, что картина написана аборигеном. Когда в 1997 году выяснилось, что под именем знаменитого «туземного» художника Эдди Буррупа скрывалась восьмидесятидвухлетняя белая женщина Элизабет Дьюрак, разгорелся скандал общенационального масштаба. А тот факт, что художник-абориген испытал глубокое проникновение в природу, делает картину еще более «ценной». То, что «белые парни», покупатели, требуют картин, написанных натуральными красками, также свидетельствует об их поиске этой ускользающей аутентичности — земля и история, воплощенная на холстах, доступна в магазинах искусства и на аукционах. В Алис-Спрингс я побывала в одной галерее, рекламировавшей работы художника, «приехавшего прямо из пустыни». Его работы сочли более цельными, поскольку он путешествовал по стране, и, купив их, вы могли испытать ощущение причастности к миру, который уже исчез. Однако, как я узнала позже от специалиста, полотна, которые создают в Центральной Австралии представляют собой соединение традиционных красок и узоров с представлениями белых координаторов галерей, где потом выставляются работы аборигенов.
Глории и Ады Петиярре в Утопии не оказалось, поскольку несколько галерей пригласили их отправиться в тур со своими картинами. Но их сестра, Маргарет Петиярре, в тот день тоже пришла в центр. Я села на пол рядом с ней и, стремясь понять наконец, что же это такое — рисовать эру сновидений, а не просто иллюстрировать рассказы о ней, задала несколько вопросов о значении ее картин. Художница взглянула на меня неожиданно тепло:
— У тебя есть сад, так ведь? Там наверняка растут цветы, красивые цветы?
Я кивнула, не желая объяснять, что в Гонконге приходится жить в каменных джунглях.
— Ну так вот, это они и есть. Цветы.
Я почувствовала себя глупо, как если бы показала на пейзаж в европейской галерее и спросила о его значении, только чтобы узнать, что на картине изображены деревья, вода и холмы. Я же не слепая.
Это искусство, подобно сиянию охры, с помощью которой оно первоначально создавалось, неуловимо. Да, оно имеет дело с текстурами, тонами, контрастами и техникой, но сверх этого и с чем-то еще, что я так и не смогла постичь до конца. Зачастую, путешествуя и встречаясь с художниками, торговцами и изготовителями красок, я проникалась неясным ощущением того, что мы говорим вовсе не об искусстве, но об универсальности человеческого духа. Однако затем это мимолетное ощущение улетучивалось, и мы вновь начинали толковать о долларах и полноприводных автомобилях.
Приехав в Утопию, я решила заодно посетить Грини и Кэтлин Пурвис, живущих в десяти километрах, по ту сторону мелкого озера, растянувшегося через всю эту иссушенную землю. Имя Грини широко известно, однако картины пишет его жена Кэтлин, сидя на солнцепеке на земле в окружении собак, пока муж дремлет в тени «горба», сморщенного железного заграждения от ветра. У этих пожилых людей есть свой дом, причем довольно большой, но, по словам Кэтлин, они редко заходят внутрь, потому что «там полно собак», и в хорошую погоду предпочитают спать на улице, на продавленном матраце (если бы мне пришлось выбирать, я поступала бы так же). Ночное небо над бушем прекрасно. Супруги выглядят бедными, однако картины расходятся хорошо. Когда я их навестила, старички даже ожидали, что на следующий день им доставят спутниковую антенну и новую машину. С аборигенами теперь часто расплачиваются автомобилями, и во многих отношениях это подходящее вознаграждение. В прошлом рисование (на теле или песке) было способом передать свою мудрость и воссоздать карту родного края, чтобы другие могли узнать ту или иную местность. Наверное, хорошо, что сегодня рисование все же помогает аборигенам открыть заново свою землю, пускай даже из окна автомобиля.
Я убедилась в том, что художественное движение в Центральной пустыне не только изменило уклад жизни многих людей, но и способствовало появлению терминологии, чтобы чужаки хотя бы попытались понять культуру аборигенов. А еще это помогает сохранить в памяти фольклор: легенды и Сновидения. Особенно меня увлекла история, которую рассказывали снова и снова, история о том, как в начале 1970-х годов в искусстве зародилось новое направление, причем все началось с краски, преподнесенной в дар.
Когда в 1971 году Джеффри Бардон в качестве учителя рисования приехал в поселение аборигенов Папуния, он был полон передовых идей и идеалов. Сам он позже описывал себя так: «Мечтатель в голубом „фольксвагене“». Через полтора года Джеффри уехал оттуда, лишившись многих своих идеалов и иллюзий, раздавленный и сломленный, но за это короткое время он успел положить начало одному из самых поразительных течений в живописи XX века.
Предварительно связавшись с ним, я полетела в маленький городок к северу от Сиднея, где Бардон сейчас живет с женой и двумя сыновьями. Он встретил меня в аэропорту все в том же фургоне, который незаменим, если вы путешествуете куда глаза глядят. Я заметила, что он столько лет ездит на машине одной и той же марки, на что Джеффри ответил, что хорошие воспоминания надо беречь.
Приехав к нему домой, мы расположились на крыльце, выходящем в сад, полный эвкалиптов и цветов, и проговорили до ночи. Порой, когда я чувствовала, что воспоминания слишком тяжелы для моего собеседника, мы меняли тему. Сначала Джеффри рассказал мне о поселении Папуния. По его словам, это был настоящий ад на земле. Всего за год от болезней там умерла половина населения. В Папунии на самом деле жили пять разных племенных групп, говорящих на пяти языках. Аборигены пытались мирно сосуществовать и найти новую цель в жизни, ведь все, что они знали, отныне запрещалось. Все краски жизни отняли вместе с землей, и им остались лишь полусонное существование и невеселые размышления. Всем заправляли заносчивые белые чиновники «в белых носках», большинство из которых, как вспоминает Бардон, плевать хотели на аборигенов.
— Некоторые не говорили с местными по десять лет. Что касается полутора тысяч аборигенов, то у них не было лидеров, которых белые воспринимали бы всерьез, так что их интересы никто не представлял.
Зато у самого молодого учителя было множество идей и страстное желание изменить систему. И хотя Джеффри знал, что дети зачастую ходили в школу только ради бесплатного горячего молока, он пытался учить их так хорошо, как только мог.
Первые рисунки детей были топорными изображениями ковбоев и индейцев, подражанием тем занимательным фильмам, которые крутили на большом экране в местном клубе. Но Бардон заметил, что вне школы, болтая и играя на площадке, ребятишки рисовали на песке пальцами и палочками узоры — точки, полукруги, волнистые линии. Однажды он попросил повторить их эти узоры, и после недолгих уговоров ученики согласились.
Старики из племени пинтупи внимательно наблюдали за молодым учителем со стороны, проявляя все больший интерес к урокам Бардона. Дети стали называть его «мистер Узор» из-за того, что учитель настаивал на аккуратности и четкости рисунков, и, по словам Джеффри, сейчас уже сложно сказать, как именно его указания повлияли на работу, результаты которой мы видим сегодня. У старейшин была своя богатая изобразительная традиция, которая раньше ограничивалась рисунками на теле и песке, а более масштабные изображения охрой создавались на стенах пещер и поверхностях скал. Несколько раз аборигены пытались воскресить традицию, однако им не хватало современных красок и поддержки властей. Бардон дал им и то, и другое. Он спросил у аборигенов, чего те хотят, и их это ошеломило.
— Никто никогда не спрашивал об их желаниях. Наоборот, этим людям всегда диктовали, что им делать. Даже бытовала присказка, мол, если помогаешь одному местному, ты помогаешь им всем, так что никто никому и не помогал.
Оказалось, что старейшинам действительно кое-чего не хватало, а именно красок. Однажды вечером целая делегация пришла домой к Бардону, и старейшины предложили нарисовать одно из священных Сновидений на серой бетонной стене школы — подлинное произведение искусства, значимое для аборигенов, в отличие от подавляющего большинства современных полотен, которые создают с оглядкой на белых покупателей.
На стене перед учителем в трех своих воплощениях возник Медовый Муравей Сновидений, изображающий цепочку песен, пронизывавших Папунию с запада на восток: сюжет, понятный каждому жителю этого угнетенного поселения и объединяющий всех местных аборигенов. Все версии выполнили яркими охряными красками: желтой, красной и черной, и каждая из них представляла собой длинную прямую линию, на которой через неравные промежутки располагались узоры из концентрических кругов, придававшие рисунку сходство с веревкой со множеством узелков. В первой версии вокруг «узелков» располагались полукруглые линии, похожие на сдвоенные бананы, — мед первопредка-муравья. Когда картину закончили, некоторые старейшины ужаснулись, что слишком сильно приоткрыли перед учителем завесу тайны. На следующий день после жарких споров сдвоенные волнистые линии соскоблили и заменили очень реалистичными изображениями муравьев. На этот раз был недоволен Бардон, заявивший, что получилось слишком похоже на рисунки белых. Поэтому предприняли третью попытку: Медовых Муравьев заменили символами, на которые согласились обе стороны. Символичные изображения муравьев походили на крошечные гамбургеры — желтая начинка между красными булочками, — но это стало поворотным моментом в развитии нового направления в живописи. Вероятно, тогда впервые символы были обдуманно подменены, с тем чтобы показать «покрывало» и при этом сохранить секрет того, что под ним лежит.
Аборигены оказали Бардону невероятное доверие, согласившись нарисовать Сновидение на стенах здания, построенного белыми.
— Но, увы, значение этого шага оценили слишком немногие. Никого не заботило, чем туземцы там занимались.
Бардон частенько шутил, что со сверхпрочным клеем, который по его наводке использовали как связующее вещество, Медовый Муравей Сновидений продержится тысячу лет. Увы, он просуществовал только до 1974 года, когда кто-то по настоянию властей закрасил картину акрилом. Если бы Муравей сохранился до сего дня, то он стал бы величайшим произведением австралийского искусства.
Но это лишь начало истории. Несколько человек — Старый Мик Тьякамара, Клиффорд Опоссум Тьяпалтьярри и Каапа Тьямпитьинпа, которые в дальнейшем прославились как художники, — стали расписывать холсты в крытом ангаре, который они обустроили наподобие пещеры. Бардон взял их работы в Алис-Спрингс и, ко всеобщему удивлению, привез обратно солидную сумму денег. Всем срочно понадобились краски и холсты. Разобрали даже ящики, где хранились апельсины, которые выдавали местным детишкам на переменках, и доски использовали как холсты.
— Люди рисовали на спичечных коробках, на досках, на всем, что попадалось под руку.
Бардон вспоминает, как однажды он в качестве грунтовки для досок использовал даже зубную пасту, потому что ничего другого под рукой не оказалось. Он использовал все учебные плакаты и краски в школе и заказал новые.
— Местным художникам особенно понравился ярко-оранжевый. Они сказали, что это краска из их земли — цвет охряных копий.
Изначально Бардон намеревался продолжить традицию рисования охрой или подобными ей натуральными красками, и однажды группа художников взяла молодого учителя к прииску, что располагался к северу от Папунии. Здесь в скалах вдоль рек можно найти желтые и белые краски, которые иллюстрируют семьсот миллионов лет геологической истории.
— Я тогда еще подумал, что, будь у нас грузовик этого дела и бочка клея, мы смогли бы выкрасить красной охрой весь город.
Но художники, несмотря на явное возбуждение, охватившее их при виде огромной естественной палитры, предпочли отказаться от традиционной краски. Возможно, потому что новые искусственные красители выглядели ярче на холстах, или ровнее ложились, или были более доступны. Но возможно также, что аборигенам просто было легче смириться с тем, что они рисуют для чужаков историю Сновидений, если сами материалы утратят сакральный смысл и будут лишь напоминать о священных красках, подобно зеркальному отражению. Похоже, замена красок лишала узоры свойственного им могущества. Еще одно преимущество искусственных красителей я отметила, наблюдая за работой художников-аборигенов. Обычно они творят на открытом воздухе. Преимущество акриловых красок в том, что они быстро высыхают. Охру, смешанную с льняным маслом, красный песок повреждал бы задолго до высыхания.
История нового художественного течения на первый взгляд кажется бесхитростной и доброй сказкой о торжестве искусства вопреки несправедливости. Живопись охрой, освободившись от присущей ей в прошлом могущественной силы, освободившись от самой охры, стала и источником дохода, и средством самовыражения этих людей, оказавшихся в новом окружении. Однако история Бардона, частично рассказанная им в книге «Папуния Тула: Искусство Западной пустыни» (1991), также многослойна. И под блестящей обложкой все не так радужно.
Поначалу все шло замечательно: Бардон продавал картины в Алис-Спрингсе и привозил художникам деньги, а позже машины. Но всего за несколько месяцев ситуация стремительно ухудшилась, пока однажды ночью, которую Бардон никогда не забудет и о которой никогда не расскажет, не наступила кульминация. Белые чиновники стали возмущаться тем, что их «неимущие» подопечные перестали быть неимущими. Картины вдруг стали представлять ценность.
— А от всего, что для аборигенов было ценным, их следовало освобождать. Такое уж это было место. Власти грозились депортировать из Папунии семью Каапы Тьямпитьинпы, одаренного художника и уважаемого члена сообщества. Ну а со мной играли, как кошка с мышью, по-другому не скажешь.
Но Бардон продолжал продавать картины и привозить художникам все больше денег. На взлетной полосе он начал давать уроки вождения, хотя полиция всячески препятствовала получению аборигенами прав, и при Бардоне никто из них права так и не получил.
Угрозы в адрес молодого учителя раздавались все чаще и чаще. Бардону говорили, что все созданное аборигенами «принадлежит правительству». Однажды, когда его не было в поселке, белый чиновник навестил художников и рассказал им, что якобы Бардон их обманывает, оставляя большую часть денег, вырученных в Алис-Спрингсе за картины, себе. Когда Бардон, даже не подозревавший о грязных сплетнях, вернулся, то ощутил отчужденность и со стороны белых, и со стороны аборигенов.
— Даже на Южном полюсе, наверное, мне было бы не так одиноко, там хоть пингвины есть.
Описание его последних дней в Папунии напоминает кошмар: Бардон заболел, аборигены перестали ему доверять, а однажды даже нараспев скандировали на своих языках: «Деньги, деньги, деньги», собравшись возле школы в знак протеста, поскольку считали его предателем.
— В окно я видел странные и тоскливые вереницы темных лиц. Однажды мне показалось, что я заметил знакомого художника, но тот сразу отвернулся и ушел.
Умом Бардон понимал, что все закончилось, и однажды все действительно закончилось: это было той ночью, когда в дверь к учителю постучали и настояли на серьезном разговоре.
Уж не знаю, что тогда произошло в буше под Южным Крестом, но та ночь настолько потрясла молодого человека, что он в отчаянии и спешке покинул Папунию, а через несколько дней слег с нервным срывом и был помещен в больницу. Постепенно Бардон оправился, но даже сейчас, через тридцать лет, та давняя боль никуда не исчезла.
— Есть вещи, о которых нельзя говорить, поэтому я и не стану говорить о них. — Мы все так же сидели на веранде и смотрели на сад. — Так что позвольте мне на этом закончить свой рассказ.
«Боингу», вылетевшему из международного аэропорта Сиднея, требуется почти пять часов, чтобы покинуть воздушное пространство Австралии, и большую часть этого времени я просто вглядывалась в буш внизу. Сверху вся пустыня предстает странным гипнотическим полотном мерцающего оранжевого цвета. Думаю, что если бы моих друзей спросили, какой у них любимый цвет, то все бы они наверняка ответили: вот этот, красный цвет центра Австралии, когда вы пролетаете над ней утром. С высоты птичьего полета кустарники и буш кажутся маленькими точками на ландшафте, подобно столь многим картинам Центральной пустыни, которые я видела. И когда смотришь с самолета, высохшие ручьи и цепи гор превращаются в завитки и спирали, которые, без сомнения, включены во все эпические песни аборигенов. Все это я видела и раньше, но сейчас увозила из своего путешествия нечто такое, чего словами не объяснить.
Это ощущение древности, то самое ощущение, которое исходило от маленького темно-желтого камушка, найденного мной в Италии, осознание Земли как мыслящего существа. Понимание того, что на ее поверхности, наряду со всей красотой, много страданий — алкоголизм, расизм, дурное обращение с женщинами и то ужасное чувство скуки и бесцельности, которое я не раз наблюдала во время своих путешествий. Но при этом мне показалось, что под поверхностью охры лежит другая реальность. Это та реальность, которая может иной раз промелькнуть в красной краске и лучших произведениях искусства, но только промелькнуть.
Через восемь месяцев после моих скитаний в поисках охры аукционный дом «Кристи» в очередной раз выставил на торги в Мельбурне ряд произведений искусства аборигенов.
«Ну и вечер выдался, — писала мне спустя несколько дней дилер Нина Бове. — Воздух в зале был просто наэлектризован».
Наибольший интерес вызвала картина Ровера Томаса под названием «Весь этот большой дождь — сверху», нарисованная охрой и смолой. Необычайно впечатляющее изображение мощной стихии: белые точки, выливающиеся вниз на холст, покрытый коричневой охрой, как будто замирающие на мгновение на гребне горы, а затем каскадом сплетающиеся в водовороте. Картина эта как нельзя лучше описывает атмосферу, царившую в аукционном зале тем вечером: осторожный старт мгновенно взорвался торгами, и так продолжалось, пока не была достигнута беспрецедентно высокая цена.
Несколько крупных иностранных покупателей постоянно повышали ставки, но всякий раз некий участник торгов по телефону перебивал их цену, пока не добрались до отметки почти в восемьсот тысяч австралийских долларов. Молоток ударил три раза. Пока все размышляли о том, кто же этот таинственный покупатель, Уолли Каруана из Национальной галереи Австралии потихоньку проскользнул на свое место. Скорее всего, он и сам был в шоке от собственного безрассудства, поскольку только что, позвонив по телефону из бара внизу, согласился заплатить больше денег, чем кто-либо когда-либо выкладывал за картину аборигенов, и все ради того, чтобы полотно, которое местная пресса сразу окрестила «Весь этот большой денежный дождь сверху», осталась в Австралии.
Современное движение в искусстве, возникшее в месте, которое многим было ненавистно, возглавленное людьми, которых никогда не ценили, прошло долгий путь. Покупатели, приобретающие предметы искусства аборигенов, ищут в них многое — движение и текстуру, оттенки красок и занимательные истории. Но они также, я верю, ищут в этом сочетании красок, холстов и узоров, создаваемых людьми, сидящими под «горбами» в пустыне в окружении собак и машин, и кое-что другое — потерянный край, страну, какой она была при Змее-Радуге. Правда, им уже не нужно вглядываться столь пристально, чтобы увидеть его блеск.
Как уже было сказано, начинать следует с рисунка.
Дайте мне немного грязи с уличного перекрестка, охры из ямы с гравием, немного белил и угольной пыли, и я нарисую вам замечательный рисунок, если только у меня будет время, чтобы поиграть с оттенками грязи и смягчить пыль.
Сперва мне показалось лишним включать главу о черном и коричневом в книгу, посвященную истории красок. Ведь с самого начала меня заинтриговали именно яркие оттенки, и, подобно сороке, которая бросается на все блестящее, я начала невероятные путешествия в поисках цвета. В любом случае, полагала я, мало интересного в историях о том, как люди сжигают куски дерева, чтобы сделать угольные карандаши, или собирают грязь для приготовления краски. Но, как выяснилось, я ошибалась. Чем больше я об этом читала, тем больше узнавала увлекательных историй. Вот вам лишь несколько примеров. Черную краску продавали карибские пираты после того, как они закончили свою карьеру в море; карандашный грифель в свое время считался такой редкостью, что вооруженные охранники в Северной Англии обыскивали шахтеров, заставляя раздеваться тех догола; белая краска некогда была отравой, правда невероятно вкусной; раньше бытовало мнение, что коричневые и черные краски якобы получают из трупов (замечу в скобках, что это недалеко от истины).
Поэтому прежде, чем отправиться в путешествия с целью увидеть афганскую лазурь, насладиться закатом оттенка йода и исследовать забытые секреты зеленых селадонов, я поехала в страну теней. Любая форма существования окрашена тенями, именно тени придают свету правдоподобие, в искусстве, пожалуй, это заметно более явно, чем где бы то ни было.
— Прах и разложение, — так высокомерно описала я коричневый и черный в разговоре с подругой.
— Точно, — кивнула она с удовлетворением. — Великолепно подытожено искусство рисунка… Ты когда-нибудь видела, как художник начинает картину?
Увы, этим я похвастаться не могла.
— Ну, так обязательно посмотри, — посоветовала мне подруга.
Что я и сделала. В сельском Шропшире я наблюдала за тем, как иконописец Айдан Харт переносил карандашный набросок Христа на грунтованную доску; в Индонезии видела, как художники прорисовывали углем контуры, прежде чем наполнять красками узоры рисунков на индуистские мотивы; в Китае я познакомилась с каллиграфом, который кропотливо растирал чернила из ламповой сажи вместе с тушью, доставшейся ему в наследство от деда, и только потом начинал выбирать подходящую бумагу; в Национальной галерее в Лондоне я стояла почти в темноте подле этюда Леонардо да Винчи, на котором он изобразил Пресвятую Деву и Младенца вместе со святым Иоанном Крестителем и Анной: этюд этот выполнен угольным, черным и белым мелками, мягкими материалами, оттеняющими плечо младенца Христа и нежность материнского лица.
И всякий раз я восторгалась тем, что многие картины начинаются с долгих часов настороженного внимания и тщательного растирания грязи — земли, слякоти, пыли, сажи или камня — на куске материи, бумаги, дерева или стены. Время ярких красок и полупрозрачных тонов приходит позже, но и тогда яркие тона всегда нуждаются в темных, ибо только они, наравне с четкими контурами и тенями, делают творения художника реалистичными. Часто рисунки даже лучше картин. Так, Джорджо Вазари с пафосом писал о том, что наброски, «рожденные мгновенно из пламени искусства», имеют черты, которых порой недостает законченным работам. Не исключено, что тут все дело в спонтанности, но, возможно, и в том особом эффекте от сочетания черного, серого и белого цветов, которое придает рисунку такую целостность и завершенность. Подобно тому как белый содержит все цвета, так и черная краска — я выяснила это позже — может воплощать весь спектр.
Теория, что «чернота» объекта связана с тем, что он впитывает все цветные световые волны, привела к тому, что многие импрессионисты отказались от черных красителей в пользу смесей красного, желтого и синего. «В природе нет черного» — таким мотивом руководствовались многие из художников XIX века, жаждавшие запечатлеть на своих полотнах мимолетную игру света. Возьмем, к примеру, картину Клода Моне «Вокзал Сен-Лазар». Смоляно-черные локомотивы на этой оживленной станции на самом деле написаны крайне яркими красками, в частности ярко-красной киноварью, французским ультрамарином и изумрудной зеленью, о которых мы поговорим в следующих главах. Из рассказов в Национальной галерее вы узнаете, что, создавая эту картину, Моне почти не использовал черных красителей.
Одна из классических европейских легенд гласит, что первой в мире краской была черная, а первым художником, вернее, художницей — некая греческая девушка. Плиний Старший в «Естественной истории», компендиуме всех знаний римлян, и не только римлян, рассказывает о том, что возникновение живописи связано с историей любви. Действительно, разве может найтись более вдохновенный источник искусства, чем страсть? Согласно Плинию, первой художницей стала юная девушка из греческого города Коринф. Дело было так. Однажды вечером бедняжка вся в слезах прощалась со своим возлюбленным-моряком, отправлявшимся в далекое путешествие. И вот между бесконечными объятиями она внезапно заметила на стене его тень. Не задумываясь, девушка схватила уголек из очага и обвела контур тени любовника и заштриховала его. Нетрудно представить себе, как она потом целовала образ, думая, что рисунок, пусть хоть отчасти, физически воплотил душу ее возлюбленного, тогда как его тело находилось далеко в Средиземноморье.
Этот миф о происхождении живописи в разных вариациях пронизывает всю историю изобразительного искусства на протяжении столетий. В частности, он возникает в творчестве художников эпох Георга и Виктории, задавших одновременно моду и на вырезанные из бумаги фигурки-контуры людей, и на неразделенную любовь. В 1755 году шотландский портретист Дэвид Алан написал картину «Возникновение рисунка», на которой изобразил весьма кокетливую девушку, сидящую вполоборота на колене возлюбленного (а тот, заметим, красив, словно кинозвезда) и рисующую его профиль на стене. Ниспадающие одежды соскальзывают с девичьего тела, обнажая безукоризненную грудь, созерцание которой, очевидно, занимает юношу, пока его подруга преуспевает в серьезном деле — создании первого рисунка. Даже если оставить в стороне эффект скользящих одежд, это удивительно вдохновенный образ — использовать то, что сгорело, дабы символизировать любовь, огонь которой должен гореть вечно.
Плиний не имел возможности познакомиться с современными теориями о древнейших рисунках, которые свидетельствуют о том, что первые в истории человечества художники вдохновлялись столь далекими от любви вещами, как зимняя скука, техника охоты, священные ритуальные практики или попросту радость оттого, что в рисунке можно фиксировать истории и рассказы. И доказательства тому можно найти повсюду: например, под самыми росписями пещер Ньё, что во Французских Пиренеях, сохранился след сандалий римского центуриона. Это говорит о том, что по крайней мере один человек классической древности мог видеть неолитические рисунки. Но мир европейской науки, конечно, не был готов к восприятию чего-то большего, нежели чарующая смесь анекдота и мифологии, свойственная Плинию, и пещерную живопись доисторической Европы ученые мужи принялись исследовать лишь почти два тысячелетия спустя.
Тем не менее, если бы этот сведущий римский историк древностей стал свидетелем открытия пещер Альтамиры в Северной Испании, я думаю, он бы отнесся к ним критично. В пещерных росписях больше сцен охоты, чем любви, хотя интересно, что более поздние петроглифы в Швеции изображают мужчин со столь впечатляющей эрекцией, что их зарисовщик, Карл Георг Бруниус, был вынужден консультироваться с коллегами о том, готова ли аудитория середины XIX века к созерцанию этих ранних образцов шведского порно. Мнения коллег по этому вопросу разошлись. Но Плиний был прав относительно материалов для рисования. Без сомнения, охра была первой краской, однако даже самые ранние художники обычно предпочитали сначала нарисовать углем контуры, прежде чем их закрасить: часто просто для того, чтобы удостовериться в правильности форм, а иногда для того, чтобы придать рисункам большую выразительность. Уж не знаю, правда ли, что автором первого рисунка была женщина, но именно девочка обнаружила удивительные рисунки из пещеры Альтамиры.
В 1868 году крестьянин по имени Модесто Перес отправился на охоту и, выслеживая птиц или оленей в провинции Сантандера, раскинувшейся между Атлантическим океаном и горами Северной Испании, увидел вход в пещеры. После того как Перес рассказал о них своему землевладельцу, туда отправили несколько любительских экспедиций, в результате чего нашли останки медвежьих костей, а также пепелища — весьма интригующий мусор, оставшийся от обитавших здесь древних людей и животных. Но настоящее сокровище этой длинной прямоугольной галереи открылось миру лишь спустя одиннадцать лет, в 1879 году, то есть через тысячу восемьсот лет после того, как Плиний задохнулся во время самого известного в истории дождя из черного пепла в своем доме в Помпеях.
Судьба распорядилась так, что именно в тот день археологу-любителю дону Марселино Санс де Саутола не удалось найти няню для восьмилетней дочери Марии, так что пришлось ему брать девочку с собой — с полуденного солнца в странную и довольно опасную комнату для игр. Сложись все иначе, это сокровище могли не обнаружить еще несколько десятилетий. Позднее, в самые мрачные моменты жизни, археолог-любитель, должно быть, очень жалел о том, что пещеры стали достоянием общественности.
Де Саутола, которому тогда исполнилось сорок восемь лет, был аристократом, охотником и землевладельцем, но наибольшее удовольствие он находил в коллекционировании всего необычного. Он всегда внимательно смотрел под ноги в надежде обнаружить диковинки, произведенные людьми, а не природой, которые могли бы представить историю мира в новом свете. Де Саутола пришел в необычайное волнение, когда один из его крестьян нашел вход в пещеру. Ему, вероятно, это показалось ниспосланным самим Богом счастливым случаем, возможностью проверить на практике некоторые теории эволюции и гипотезы историков, которые, вне всякого сомнения, он, как и все интеллектуальное сообщество Европы того времени, обсуждал с друзьями и которые горячо отстаивал.
Итак, де Саутола отправился на поиски необычного. И буквально за несколько минут жизнь его переменилась. Сам де Саутола сидел на полу пещеры, озабоченно высматривая останки медведей времен палеолита, пищевые отходы и другие следы древних обитателей. Его дочь — судя по фотографии, хранящейся в музее Альтамиры, прелестное дитя с короткими темными волосами, которая выглядела бы мальчишкой-сорванцом, если бы не длинные серьги, — бегала вокруг и в свете факела выдумывала игры. Внезапно, как гласит широко известная легенда, малышка остановилась и удивленно воскликнула: «Папа, смотри — быки!» Де Саутола встал и, должно быть, тоже закричал (только представьте, как он был изумлен и какие использовал выражения): весь потолок над ними был покрыт изображениями огромных красно-черных бизонов, несущихся по каменному полю.
Угольные рисунки в пещерах Альтамиры написаны широкими уверенными росчерками — простые жирные линии, образующие внешний контур, накладываются друг на друга, создавая эффект тени. Затем контуры заполнялись краской из красной и желтой охры, художники работали кистью или, возможно, кусочком выделанной шкуры. Всего в пещере обнаружено двенадцать законченных рисунков бизонов, два изображения безголовых бизонов (при этом необычайно могущественных, выглядящих скорее так, словно бы их головы исчезли в другом измерении, нежели чем если бы животные были обезглавлены), трех кабанов, трех красных оленей и одной дикой лошади. От этих изображений буквально веет энергией; это свидетельствует о том, что художники писали быстро и без колебаний: например, бизоны, длиной более двух метров, мускулисты и свирепы. Вазари бы одобрил энергию, исходящую из этих набросков.
Де Саутола и его друзья проходили под ними десятки раз, но никогда не смотрели вверх. До того памятного утра на эти рисунки, вероятно, пятнадцать тысяч лет не падал взгляд человека. Творцами были мужчины, но, возможно, и женщины тоже приложили руку: слишком уж отличаются некоторые изображения по стилю. Древние люди рисовали при свете горящих факелов, дававших не только свет, но и тепло. Это был конец ледникового периода в Европе — homo sapiens жил, охотился и, конечно, рисовал в поистине холодном мире.
Я представляю, как в тот жаркий день 1879 года де Саутола дрожал от возбуждения в радостном предвкушении, что совершил одно из величайших открытий в области древнего искусства. Бот интересно, неужели он тогда совсем не почувствовал, что эти рисунки принесут ему несчастье? Бедняга умер девять лет спустя, в возрасте пятидесяти семи лет, совершенно сломленным человеком: его обвинили в мошенничестве и подлоге, поскольку рисунки бизонов, сделанные углем и охрой, показались публике слишком красивыми, чтобы быть творением «дикарей».
Любопытно, что часто артефакты находят лишь тогда, когда сама история готова к этому. После публикации в 1859 году «Происхождения видов» взгляды Чарлза Дарвина на эволюцию буквально пропитали западную мысль. Люди вдруг осознали, что человечество, вероятно, существовало на Земле гораздо дольше, чем библейские четыре тысячи лет, а пережитки прошлого и предыстория занимали тогдашних ученых даже больше, чем динозавры современных детей. Однако все это имело место задолго до изобретения углеродной датировки, а потому после публикации своего любительского отчета о находках в Альтамире де Саутола был вынужден выдержать то, что англоязычный путеводитель по пещерам образно описывает как «настоящий град недоразумений». Ходили слухи, например, что эти рисунки принадлежали немому художнику Ретье, гостившему у де Саутолы некоторое время назад. Неспособность художника высказаться, дабы опровергнуть беспочвенные обвинения, без всяких сомнений, немало мучила и его самого, и его хозяина. Двадцать лет спустя академический мир будет вынужден признать, что рисунки настоящие. Мария, к тому времени уже взрослая девушка, несомненно, находила в этом определенное удовлетворение, хотя, учитывая страдания отца перед смертью, к удовлетворению этому наверняка примешивались и другие, менее приятные чувства.
В XX веке французы обнаружили ряд пещер, из которых наиболее известна Ласко в департаменте Дордонь, открытая в 1940 году детьми, прятавшимися там от грозы и случайно наткнувшимися на древние рисунки. Русские, чтобы не дать обойти себя в холодной войне, также обнаружили в 1959 году на Урале пещеру, полную изображений вымерших мамонтов с бивнями и хоботом, а также чем-то похожим на шляпу на голове. Древние художники использовали уголь и охру, хотя изредка встречаются и более необычные красители — так, пещеры Магура в Болгарии были явно расписаны темно-коричневым с густо наложенными экскрементами летучих мышей.
В 1994 году трое исследователей совершили невероятное открытие в долине реки Ардеш, что в Южной Франции: рисунки на стенах этих пещер по крайней мере вдвое древнее, чем росписи Ласко, Альтамиры или какие бы то ни было в Европе. Это самая древняя пещерная живопись Европы, известная науке, а так называемая Панель Лошадей — образец одного из наиболее поразительных способов применения угля в доисторическом искусстве. В книге «Пещеры Шове: Исследования древнейших рисунков» Жан-Мари Шове захватывающе описывает момент исследования пещеры, которая впоследствии будет названа в его честь, — подъем по крутому наклону из каменных блоков и внезапное пересечение естественного фриза, покрывающего десять метров стены: «Мы взорвались криками радости и разразились слезами, нас охватило безумие и головокружение. Нашему взору предстало множество животных: львы и львицы, носороги, бизоны, мамонты, олени». И вдруг на противоположной стене археологи увидели нависающую фигуру человека с головой бизона: в тот миг она показалась им магом, наблюдающим за происходящим.
Волнение, охватившее первооткрывателей, становится понятным, даже если взглянуть на фотографии. Рисунки еще более выразительны благодаря естественному желтому цвету скал, который создает эффект карамельного водоворота. В других рисунках в пещере Шове первобытные художники применили охру, однако животные с Панели Лошадей полностью написаны углем. В одном из фрагментов рисунка четыре лошади как будто впали в бешенство и готовы пуститься в галоп; их головы искусно затенены углем, а контуры тела лишь слегка намечены. Эта тенденция особой сосредоточенности на передней стороне животных дает ощущение не просто движения, но стремительного бега. На стене поблизости от лошадей Шове увидел то, что он описал как «стилизованные изображения вульвы, на одной из которых, предположительно, нарисован фаллос». Он сам или его издатель решили не включать в книгу иллюстрации этого образчика палеолитической сексуальности, но, возможно, Плиний в конечном счете был прав: вероятно, он несколько смягчил формулировку, когда утверждал, что на той древней стене в Греции девушка нарисовала именно лик возлюбленного.
Часто ли вглядывалась дева из Коринфа в свой рисунок после того, как корабль возлюбленного исчез вдали? Если да, то интересно, сохранился ли он до его возвращения. Сами по себе, без наблюдателей, смотрящих на них, эти древние угольные пещерные росписи — особенно если красители были смешаны с клеем, жиром, кровью или яйцом — смогли сохраниться на протяжении всего ледникового периода и еще десяти тысяч лет летних дождей. Однако с тех пор, как люди обнаружили их и заинтересовались, рисунки стали блекнуть, как если бы излишнее внимание истощало их. Сохранение труда в целостности — существенная проблема для всех художников, но лишь единицы смеют надеяться, что их работы смогут просуществовать пятнадцать тысяч лет. И эти картины прошлого, не защищенные лаком, но защищенные самой стабильной окружающей средой, становятся уязвимыми, когда эта среда вдруг изменяется. Они писались пеплом и теперь превращаются в прах.
Антрополог Десмонд Моррис писал о том, как он был очарован пещерными рисунками Ласко через несколько лет после их обнаружения и как был разочарован, вернувшись туда четыре десятилетия спустя. Сперва он было решил, что это память сыграла с ним злую шутку, однако впоследствии узнал из отчета, что дело в самих рисунках, начавших тускнеть из-за постоянного присутствия множества людей. В середине 1990-х годов власти закрыли Ласко для посетителей и потратили огромные деньги на создание точных копий пещер, дающих туристам возможность увидеть картины, не причиняя им вреда своим дыханием. Но ведь истинное чудо этих пещер на самом деле не в аккуратных угольных контурах бизонов и даже не в оттенках охры, а в том, что однажды днем (или ночью при свете факелов) пятнадцать тысяч лет назад (а в случае Шове — и все тридцать тысяч лет) этих камней коснулись руки художников. Они говорили на непонятных нам языках, в их сознании было полно образов, ритуалов и правил, о которых мы сегодня можем только догадываться, но все же послания эпохи, предшествующей ледниковому периоду, дошли до нас через эти рисунки. Создание макета пещеры в мельчайших деталях и копирование рисунков современным углем не смогут даже приблизительно передать магию общения через тысячелетия и напомнить о том, что люди рисуют столько, сколько существует человечество.
Как было известно той легендарной древней художнице из Коринфа, уголь почти всегда можно найти там, где горел огонь. Но, отправляясь в путешествие на поиски этого древнего красителя, я решила быть более прозорливой и не ограничиваться ближайшим камином. Одним из наилучших образцов этого материала является уголь из ивы, который Ченнини рекомендовал своим читателям еще в XIV веке для создания наброска, поскольку «ничто иное с ним не сравнится». И действительно, глядя на чрезвычайно проработанный этюд Леонардо да Винчи в Национальной галерее в Лондоне, понимаешь, насколько уголь может быть мягким и реагировать на малейшее движение руки мастера, оставаясь при этом предельно твердым для создания четких контуров фрески.
Сегодня тот же сорт угля можно найти в краю яблочного сидра — на равнинах Юго-Западной Англии, где я натолкнулась на историю о коробках печенья, сожженных урожаях и яростной решимости больного человека победить бедность.
Угольная ива отличается от плакучих ив, излюбленной темы древней китайской живописи, или тех деревьев возле рек вавилонских, на которых евреи вешали свои лиры, прежде чем оплакивать родину. То дерево импортировали в Европу и Америку в XIX веке, когда в моду вошел восточный стиль, а в древности из ветвей этого растения жены викингов сплетали корзины, пока их мужья прокладывали новые морские маршруты и занимались грабежом на старых. Они называли их «viker», именно от этого слова и происходят староанглийское «wikan» («сгибать») и современное английское «weak» («слабый»), хотя вообще-то корзины эти невероятно прочны. Когда ива растет в поле, она больше похожа на зерновую культуру, чем на дерево; после «скашивания» она поначалу напоминает оранжевую стерню в рост человека, но узкую, наподобие лозы. Ива засаживается весной, и ранний рост контролируется тем, что она служит кормом скоту. В противном случае мороз остановит рост растений, а прутья завьются сами по себе и будут бесполезны.
Угольный карандаш — известный с древних времен живописный материал, однако главный британский поставщик выпускает угольные карандаши лишь последние сорок лет, да и то их производство возникло лишь благодаря чистой случайности. Или, скорее, двум случайностям. Первая была неприятной: однажды осенью в середине 1950-х годов пожилой Перси Коатс, поскользнувшись, упал. Два месяца он был слаб, как те ивовые прутья, которыми он торговал, и его мучили мысли о том, где бы раздобыть денег. Некогда торговля ивой, упаковочной пленкой своего времени, приносила ему немалый доход, и почти на каждом торговом корабле, покидавшем Ливерпуль или Лондон, груз хранился в ивовых корзинах. Но между двумя мировыми войнами они постепенно вышли из моды. Ивовые корзины вытеснил пластик, и компания оказалась на грани банкротства. Но чем еще прикажете торговать, если здесь растет только ива?!
И вот тут-то мы переходим ко второй случайности. Однажды утром Перси, лежа у камина в беспокойстве и раздражении, вдруг увидел в куче золы то, что изменило его жизнь. Это был кусочек сгоревшей ивы, тонкий и гладкий. Камин в доме Коатсов разжигали, как и многие поколения прежде, ивовым прутиком. Обычно он превращался в золу и смешивался с остальным пеплом.
«Но этот маленький кусочек почему-то уцелел и выкатился из камина», — сказала мне невестка Перси, Энн Коатс.
Перси подобрал его и начал выводить каракули, и так, совершенно случайно, родилась идея основать новое торговое предприятие. По-моему, весьма символично: он должен был сжечь свое дело дотла, чтобы потом возродиться из пепла, словно феникс. Коатс, пока болел, проводил эксперименты по обжиганию кусочков ивы в коробках из-под печенья. В XIV веке Ченнини советовал производителям угля связать ивовые прутья в пучки, положить их в герметичный сосуд (в те времена это было потрясающее новшество). Далее Ченнини рекомендовал следующее: «пойти вечером к пекарю, после того как тот закончит работу, и положить сей сосуд в духовку; пусть остается там до утра. Утром посмотри, хорошо ли эти угли обожжены, достаточно ли гладки и черны».
Шесть столетий спустя так же станет экспериментировать и Перси Коатс: он будет оставлять иву в старой духовке на разное время и проверять, насколько полученный в результате уголь годится для рисования. Все не так просто, как может показаться, и иногда эти коробки из-под печенья завершали жизнь на заднем дворе, выброшенные вон в ярости после неудачного эксперимента. Уголь, предназначенный для художников, имеет ряд хитростей: он должен быть обожжен равномерно по всей длине для получения однородного черного цвета. Но в конечном счете Перси преуспел, и сегодня в Великобритании едва ли найдется школьный класс, в котором нет коробки с угольными карандашами Коатса.
Плиний не сообщает, что произошло с девушкой из Коринфа после того, как ее покинул возлюбленный. Она сыграла свою мифическую роль в римской легенде, на том и конец. Но однажды, тоскуя по своему собственному возлюбленному, находившемуся на другом краю света, я стала фантазировать о ее дальнейшей судьбе. Изобретя в порыве страсти абсолютно новую форму выражения эмоций, девушка оказалась предоставлена самой себе. Она, очевидно, была творческой натурой, и я вижу, как она коротает долгие часы, проводя все новые и новые эксперименты. Она могла рисовать образы возлюбленного на стене, покуда хватило бы места, а затем на полу или потолке. Часы складывались бы в дни, дни — в недели, и девушка могла свыкнуться с отсутствием любимого. Возможно, она добавила к его изображениям автопортрет или играла с маленькими племянниками и племянницами, очерчивая контуры их ног и рук (наподобие того, что я видела в древних пещерах аборигеннов Австралии). Она могла попробовать рисовать деревья, собак, лошадей и двухэтажные домики, зримо воплощая свои мечты о будущем.
Но что, если первой художнице наскучило использовать одну и ту же краску? Возможно, подумала я, она попыталась смешать новые — черные и коричневые. Захотела бы она, будь такая возможность, использовать то, что заменило уголь, — графитовые карандаши или китайскую тушь? Покрасила бы она свое платье в насыщенный черный цвет или не изменила бы традиции и появлялась бы на людях только в белоснежных классических одеждах? А если ее возлюбленный вернулся в Грецию между путешествиями, использовала ли наша героиня свои знания о красках ради обольщения, накладывая их на лицо?
Я воображала девушку, экспериментирующую с тушью и подводкой для глаз. Сначала она могла использовать свою первую краску, уголь, но он должен был показаться ей очень уж жгучим, если нанести слишком близко к чувствительным глазам. Поэтому позднее наша художница могла попытать счастья с алхимическим металлом, называемым сурьмой. Этот традиционный компонент многих ближневосточных подводок для глаз и по сей день используется косметическими компаниями. Сегодня европейцы применяют сурьму исключительно для красоты, однако в Азии ее также часто используют и как защиту от духов, и как целительное снадобье. В Кабуле, городе движения Талибан, вы всегда можете различить солдат-фундаменталистов по их глазам, подведенным черным. Это придает их внешности некоторую женственность, но цель подводки — показать, что Аллах защищает их. Я однажды наблюдала за тем, как афганец подкрашивал глаза сурьмой своему маленькому сынишке, чтобы защитить мальчика от конъюнктивита, хотя, как он сам объяснил мне, столь прогрессивные люди встречаются редко. Другие родители видят в этом способ отогнать прочь злых демонов. Аллах, кстати, не одобрил бы того, что европейцы сделали с арабским словом, обозначающим сурьму. В 1626 году Френсис Бэкон сообщал, что «турки используют черный порошок, изготовленный из минерала, называемого алкоголь; его они накладывают под веками длинным карандашом». Видя чистоту темно-серого порошка, европейцы ассоциировали его с напитком, который тоже должен проходить очистку: так возникло название «алкоголь», а спиртное, как известно, строго запрещено в исламе.
Если бы выдуманную мной девушку так же, как и искусство приготовления темных красителей, влекли к себе темные искусства, она вполне могла испытать действие черной магии. Среди тысяч и тысяч советов любовникам, содержащимся в «Камасутре», есть один рецепт приготовления невероятно сексуальной туши. Согласно рекомендациям, нужно взять кость верблюда, обмакнуть ее в сок эклипты простертой (которую из-за темно-синего цвета сока называют еще татуировочной травой) и сжечь. После чего следует собрать черный краситель в коробку из костей верблюда, а потом накладывать его на веки карандашом из кости верблюда. В итоге, как обещает не прошедший цензуру перевод индийского руководства по искусству любви, сделанный в 1883 году Ричардом Бертоном, получится краситель, «очень чистый и полезный для глаз», который «поможет покорять сердца». Будем, однако, надеяться, что возлюбленный девушки не читал этого текста. В одном из его разделов мужчинам рекомендуется приготовить порошок из определенных корешков и смешать его с красным мышьяком, а затем добавить в готовую смесь экскременты обезьяны. Если пылкий любовник посыплет этим снадобьем «деву, она не будет выдана замуж за кого-то другого», обещает добрая книга. Ага, интересно, кто захочет взять замуж девушку, от которой несет обезьяньим дерьмом?
Если первым в мире художником была именно женщина, то ей, бесспорно, понравилась бы идея попробовать альтернативные углю красящие материалы. Есть известный анекдот о том, как в 1960-х годах НАСА потратило миллионы долларов на разработку письменных принадлежностей, которые будут работать в условиях невесомости.
— А у вас что? — как-то спросили они своих русских противников, которых этот вопрос несколько ошарашил.
— А у нас простые карандаши, — ответили русские.
Сегодня мы называем графитовый карандаш «простым», однако некогда этот обыденный для нас предмет ценился так высоко, что люди в поисках графита рисковали жизнью. Деве из Коринфа пришлось бы ждать изобретения чего-то, хоть отдаленно напоминающего графитовые карандаши, в Европе вплоть до XVI века; до этого художники, как правило, делали наброски при помощи так называемой «серебрянки» — палочки с кончиком из серебряной проволоки, которая оставляла темные метки на поверхностях, покрытых смолой или костным прахом. Однако, живи наша героиня в Америке, у нее была бы возможность начать рисовать карандашами на несколько тысячелетий раньше. Когда Кортес прибыл в Мексику в 1519 году, он записал, что ацтеки использовали сделанные из серого минерала карандаши (мелки), хотя и не уточнил для чего.
Первым обескуражившим меня результатом исследований стало открытие, что в «графитовых» карандашах вовсе нет графита. Усвоенные в школе правила, запрещающие жевать карандаши, никуда не делись (карандаши не самая полезная для здоровья закуска), но и смертельного ничего не произойдет. В истории изредка случалось, что настоящий графит использовался в рисовании; Плиний сообщает о том, что графитом разлиновывались папирусы (вероятно, для того, чтобы юные переписчики не украшали их каракулями), а первые карандаши итальянских художников в XIV веке иногда представляли собой смесь графита и олова, которая могла, по-видимому, стираться хлебными мякишами, совсем как уголь. Но начиная с XVI века «графитовые» рисовальные принадлежности делались из самых разных материалов, часто не содержащих металла вовсе.
Однажды сбой в работе трамбовочной машины помог установить, что сокровище, скрытое в холмах британского Озерного края, на самом деле не бриллиант, но фактически его двоюродный брат, вещество, известное как графит. Оно не отличалось ни исключительными режущими свойствами, ни ослепительным блеском, оставаясь при этом не менее ценным, однако не как материал для рисования, по крайней мере поначалу. В XVI веке на графите, который тогда назывался плюмбаго, зарабатывали огромные деньги при производстве вооружения. Растирание тонким слоем графита внутренней стороны пушечного дула обеспечивало быстрый и легкий выстрел снаряда: все равно что вынуть приготовленный пирог из смазанной маслом формочки. И только значительно позднее — в конце XVIII столетия — этот маслянистый камень переименовали в «графит» за его свойство оставлять следы на бумаге.
В Кесвике, сердце Озерного края, есть Музей карандашей: его учредили в честь самых известных залежей графита в Британии, прославившейся своими карандашами. Там можно увидеть макет туннеля с фигурами рабочих-рудокопов в натуральную величину, добывающих графит киркомотыгой; кроме того, представлена полномасштабная диаграмма трехвекового ствола калифорнийского кедра, который импортировали в огромном количестве, чтобы сохранить производство на уровне шести миллиардов карандашей в год; здесь же выставлен образец уникальных цветных карандашей, произведенных в Британии в период Второй мировой войны. Карандаши для военных покрывали зеленой краской, в них вкладывали тончайшие шелковые карты, а под ластиком прятали маленький компас. Такими карандашами пользовались летчики во время полетов над вражеской территорией. Кстати, их изобрел не кто иной, как Чарлз Фрэзер-Смит, послуживший прообразом знаменитого персонажа Кью из фильмов о Джеймсе Бонде. В музее полно интересных экспонатов, однако когда дело дошло до местоположения самой шахты, которой не оказалось на моей карте, никто не смог мне помочь.
«Да какой вам смысл туда идти, — отговаривала меня дружелюбная женщина в справочном, — это же всего-навсего только дыра в земле».
Я объяснила, что именно дыра мне и нужна. Сотрудница музея не знала точно, где находится эта самая дыра, так что я поехала на машине к месту, где впервые был обнаружен графит, — в деревушку Ситвейт — и стала осматривать все горные склоны подряд.
Сначала было трудно разглядеть хоть что-нибудь: снег шел все утро, и пейзаж за окном автомобиля казался карандашным наброском — несколько черных линий на белом фоне. Это самый западный населенный пункт в Англии, и среднегодовой уровень осадков здесь составляет три с половиной метра. Я постучала в дверь помещения, летом служащего туалетом, а зимой постоянно закрытого, и женщина по другую сторону домика едва не свалилась со стремянки.
«Шахты там, выше, — показала она, придя в себя, на крутой пик по дороге к соседней деревушке. — Видите те нагромождения шлака? — Странно было бы, если бы я их не увидела: три огромные белые кучи на снегу, выглядевшие так, как будто их навалил гигантский крот. — Будьте осторожны! Оттуда падать долго».
По пути мне попалось перевернутое дерево, и я остановилась, чтобы внимательно осмотреть его корни, между которых рассчитывала увидеть блеск графита. По одной из легенд, сокровища долины открыл в 1565 году некий путешественник, который случайно наткнулся на то, что показалось ему серебряным самородком, застрявшим в корнях поврежденного молнией дерева. Лично я не увидела ничего стоящего, тогда как та находка вызвала просто шквальный интерес в Лондоне. Королева Елизавета I с невероятным энтузиазмом собирала всю информацию о новом открытии в Озерном краю и приказала королевской горнорудной компании начать работы в Кесвике и нанять немецких шахтеров, привычных трудиться в маленьких графитовых шахтах Баварии, для того чтобы пробить туннель в вулканической породе.
Мое внимание привлекла и другая местная легенда, согласно которой графитом стали пользоваться задолго до 1565 года, но не для рисования, а чтобы метить овец. После всего увиденного мне стало интересно, а бывали ли здесь сами писатели, без конца повторяющие эту историю. Потому что когда я наконец оказалась в этой глухой долине, то не смогла удержаться от смеха. Все овцы выглядели так, словно их покрасили серым графитом: он естественным образом покрывал их шкуры стихийными узорами, как если бы Бог думал о чем-то своем, пока разрисовывал животных оттенками серого. Зачем, спрашивается, местным жителям помечать овец графитом, если им были доступы более яркие красители, например из грецкого ореха? Куда проще плеснуть на животное раствором краски, чем держать его, растирая о шкуру тяжеленный черный валун. Да и вообще, зачем раскрашивать овец, если они и так серые от природы? Бесспорно, это шутка, рассказанная легковерному туристу, которую с течением времени стали принимать за чистую монету. Признаться, я и сама вечером попробовала покрасить тапочки из овечьей шкуры маленьким осколком жирного графита, который купила в музее. Это оказалось делом возможным, но очень уж трудоемким, да при этом еще учтите, что тапочки не вырывались из рук.
— У вас тут овцы какого-то странного цвета, — поделилась я с местным фермером.
— Наши овцы не странные, они красивые, — поправил он меня. — Они цвета этих стен, — продолжил мой собеседник, показывая на мшистые стены, ограждающие его владения.
Овцы этой породы, которая называется хердвикской, паслись здесь еще во времена викингов. Но ситуация, как объяснил мне все тот же фермер, в общем-то, трагикомична: ведь на рынке тоже думают, что с овцами что-то не в порядке, и местные жители не могут продать серую шерсть за те деньги, которые окупают стрижку животных.
Чтобы добраться до отвала графитового шлака, мне пришлось перейти множество маленьких ручьев, покрытых снегом, так что, когда я добралась до цели, с правой перчатки стекала ледяная вода, а в левом ботинке хлюпала какая-то коричневая жижа. Но это того стоило: я увидела обещанную дыру в земле, в которую никто не забирался лет сто или даже больше, с того времени, когда иссякли залежи графита. Она не была законсервирована, но лезть туда мне не захотелось. Вход был очень низким — не больше метра в высоту, — очень влажным и вел в горизонтальный туннель. Но когда я кинула туда камень, он гремел так, будто летел в бездонный колодец. Сбоку от шахты расположены две полуразрушенные каменные пещеры. Стоя в одной из них, я пыталась представить, что происходило в этом месте двести пятьдесят лет назад. В XVII и XVIII веках графит стоил сотни тысяч фунтов, и торговля им находилась под протекторатом Казначейства Великобритании: разработки в шахтах велись в обстановке такой секретности, как будто здесь располагались военные базы. Одно время это пустынное место изобиловало тайнами, здесь совершались подвиги и преступления, при том что шахта работала только семь недель в году, чтобы удерживать на высоком уровне стоимость графита на мировом рынке. Вооруженные охранники обычно заставляли рабочих раздеваться в конце каждой смены, чтобы проверить, не пытаются ли те унести ценные самородки. Тонна плюмбаго стоила приблизительно тысячу триста фунтов, и немало людей было готово рискнуть ради таких денег.
Некоторые воры стали легендами еще при жизни. Так некая дамочка, прославившаяся под прозвищем Черная Сэл, была одной из самых многоопытных контрабандисток плюмбаго в Озерном краю, хотя ходят слухи, что ее до смерти затравили волкодавами шахтовладельцы. Или, весьма находчивый Вильям Хетерингтон, который открыл маленькую «медную» шахту в той же горе в 1749 году, из которой секретный проход вел прямо к плюмбаго. Ему повезло — если бы злоумышленника поймали три года спустя, он вряд ли вернулся бы в родные края. В 1751 году произошла особенно жестокая стычка между охранниками и самой отъявленной бандой контрабандистов, которые похищали графита в год на сумму, равную в современном эквиваленте ста пятидесяти тысячам фунтов. На следующий год парламент утвердил закон, по которому всякого, уличенного в хранении незаконного графита, ожидал год каторги или рабство в колониях.
Хотя военная промышленность всегда связана с большими деньгами, некоторые сорта графита использовались исключительно для рисования. Музей Кесвика сообщает о том, что в 1580 году графит местного производства отправили в итальянскую школу искусств Микеланджело (вообще-то Микеланджело умер в 1564 году, но это не помешало школе назваться его именем). Обычно художники оборачивали графит нитками или шерстью, ведь он был чересчур хрупким, чтобы держать его в руках. И вплоть до XVII века никому и в голову не приходило поместить его в полую деревянную палочку. Дело в том, что ко времени наполеоновских войн британская армия использовала для отливки пуль сухой песок, и графит несколько утратил важность. Однако вот парадокс: став более полезным в искусстве, нежели в военном деле, черный графит приводил к конфликтам между Францией и Британией. Это не самый известный эпизод истории, но мне нравится называть его «карандашной войной».
Линии фронта нарисовались, так сказать, в 1794 году, когда француза Николя Конте попросили найти замену английскому карандашу. Изобретатели потратили годы на неизменно провальные попытки положить конец британской монополии на торговлю карандашами, но Конте справился с задачей всего за восемь дней. Он взял низкосортный графит — залежи которого встречаются во Франции — и, придумав способ измельчения его в порошок, смешал с глиной, чтобы готовые карандаши не только проявили себя во всей красе в руках известных французских художников, например портретиста Жака Луи Давида, но также могли иметь различные степени мягкости. По иронии судьбы Конте, в числе изобретений которого были баллоны с горячим воздухом для военной разведки, в лучшем случае остался в памяти потомков как создатель простого карандаша. Хотя, вероятно, ему это польстило бы, ведь до Французской революции 1789 года сам будущий изобретатель занимался рисованием.
Система градаций грифеля появилась позже. Но именно благодаря изобретению Конте мы можем сегодня выбирать карандаши в зависимости от того, сколько глины было использовано при их производстве. В английской традиции эта степень определяется символами Н и В. Н означает твердость, а В — «черноту» карандаша. Более твердые, вплоть до максимума в 9Н, легче стираются. Темные карандаши, особенно 9В, содержат минимум глины и лучше всего подходят для угольных набросков. НВ — золотая середина.
Всего за тридцать лет после изобретения Конте карандашные фабрики открылись по всей Европе. Первая английская фабрика была основана в Камбрии около 1792 года, и ее руководство, должно быть, злилось из-за необходимости закупать сырье в Лондоне, поскольку владельцы шахт поставили условие: весь добытый графит должен проходить через их лондонские торговые дома и затем продаваться на аукционе в первый понедельник каждого месяца.
Следующий неожиданный вызов мировому господству англичан вновь бросили французы, на этот раз в России, неподалеку от ледяной сибирской речки. Дело было так. В 1847 году Жан-Пьер Алибер, французский промышленник, живший в Санкт-Петербурге, искал золото, хотя, скорее, он хотел найти хоть что-нибудь, что могло бы окупить предпринятую им сумасшедшую экспедицию. Мне интересно, что заставило его присмотреться к отшлифованным и округлым черным голышам, намытым вместо золота. Мог ли француз тогда знать, что это редкая порода карбона, и догадываться о цене? Возможно, Алибер узнал его благодаря полузабытым урокам геологии, но мне хочется думать, что тем утром сибирское солнце осветило кромку графита и заблистало на нем, как на драгоценном металле.
Находка определенно внушила незадачливому золотоискателю оптимизм, коль скоро он решился отклониться от первоначального курса на четыреста пятьдесят километров и двигаться по течению реки. Его упорство было вознаграждено. В итоге Алибер открыл богатейшее в мире месторождение графита практически на китайской границе. Английские ученые с тревогой отметили, что этот графит так же хорош, как и их национальная гордость, причем месторождение в Великобритании уже почти полностью выбрано. Французские же ученые пришли к естественному выводу, что он значительно лучше, и американцы с ними согласились.
Внезапно всем понадобились «китайские» карандаши. И нельзя не признать, сколь блестящим оказался, как бы мы сейчас выразились, маркетинговый ход, предпринятый несколькими десятилетиями позднее, когда карандаши, производившиеся в массовом масштабе в Америке, стали красить в желтый цвет. Они копировали цвет имперских мантий маньчжуров, находившихся тогда у власти, и олицетворяли романтику Востока, однако при этом означали, что материал для этих карандашей происходит из знаменитой шахты Алибера, даже если это было не так. Большая часть карандашей, производимых в Соединенных Штатах, до сих пор красят желтой краской, хотя сибирский графит не используется уже многие годы. Алибер все-таки нашел в тот день золотую жилу, пусть и не совсем ту, что искал.
Карандаши — это, конечно, хорошо. Однако наша художница из Коринфа могла и не прельститься ими. Она, как мы знаем, нуждалась не в прибылях, но долговечности рисунка и потому искала скорее хорошие устойчивые чернила, а не стирающиеся уголь или карандаш. Чернила стали бы куда более удачным символом вечной любви и, конечно, пригодились бы для составления писем ее моряку.
Дата изобретения чернил неизвестна, однако ученые сходятся в том, что ко второму тысячелетию до нашей эры они уже были распространены в Китае и Египте (и во множестве окрестных земель). Библейский Иосиф был наместником царя Египта около 1700 года до нашей эры. Он мог справляться с неурожаями и преодолевать другие проблемы лишь с помощью целого штата писцов, составлявших и отправлявших послания, написанные «иератическим» письмом, их доставляла адресатам целая армия гонцов. У каждого египетского чиновника было в распоряжении два вида чернил, красные и черные, которые они держали в горшочках, хранившихся в специальных переносных конторках. Черные чернила готовились из сажи, смешанной с камедью для закрепления их на папирусе.
Китайские чернила, по недоразумению более известные как «индийские», тоже по большей части готовились из сажи. Лучшие сорта получались при сжигании бревен сосны, масла, лаковой смолы или даже винного осадка. Один примечательный древнекитайский документ рассказывает о сотнях масляных ламп из глины, для защиты от сквозняка окруженных бамбуковыми экранами. Каждые полчаса рабочие должны были удалять сажу с воронок ламп с помощью перьев. Когда я впервые услышала об этом, то подумала: вот ведь непыльная работенка. На деле же это была настоящая коптильня для рабочих, на легких которых предательски, незаметно и постепенно, оседал уголь.
Если на влажную бумагу попадали такие чернила, то клякса не растекалась многоцветной паутиной, как это происходит с современными авторучками. На самом деле чернила не должны были растекаться вовсе, коль скоро китайские картины натягивались на свитки посредством их намачивания. В концептуальном отношении важно, что для китайских художников тысячу лет назад черные чернила содержали в себе все краски, подобно тому как в философии дзэн зерно риса заключает в себе весь мир. Классический даосский текст «Дао дэ цзин» предостерегает от разделения мира на пять цветов (черный, белый, желтый, красный и голубой), ибо это «ослепляет глаз» и препятствует истинному восприятию. Наша мысль будет куда более ясной, если вовсе не разделять мир на части.
Бесспорно, даосизм был определенной реакцией на строгую концепцию конфуцианцев, деливших все сущее на ясные и продуманные категории. Конфуцианцы определили бы чашку, исходя из того, на что она похожа, тогда как даосы показали бы на пустоту в центре, без которой она не была бы чашкой. Что же касается красок, то величайший из художников должен уметь изобразить павлина радужным, а персик розовым, не прибегая к разным цветам — только так он приблизится к пониманию их истинной природы. Ко времени начала правления династии Тан именно этому пути пытались следовать художники-любители. Краски оставались в ведении исключительно профессионалов, которых элита общества осмеивала за то, что они создают вещи хоть и необходимые, но вульгарные. Черный цвет, с другой стороны, стал цветом благородных художников, которые объединяли в своей работе поэзию и рисунок, стремясь запечатлеть пейзаж в сознании мастера, а не пейзаж видимый. К сожалению, ни одна монохромная картина эпохи НО Тан не дошла до нас, но на протяжении правления династии Южная Сун (XIII век) эта концепция живописи стала господствующей, чему есть множество примеров. Одна из самых замечательных картин хранится в собрании Музея национального дворца в Тайбэе. Это монохромная картина-свиток, написанная в XIII веке знаменитым пейзажистом Ся Гуэем. Она называется «Отдаленный взгляд на реки и холмы»; я люблю ее за то, что, подобно столь многим «картинам ученых», она — больше чем простой пейзаж, это ментальное путешествие. Рассматривая полотно, нельзя быть уверенным в том, что вы действительно смотрите на холмы и потоки с какой-то удаленной выгодной позиции. Пока ваш взгляд скользит по девятиметровому свитку, точка зрения постоянно меняется — иногда вы находитесь на земле, а иногда над ней, как если бы вы парили на крыльях цапли или дев-аспар, китайского варианта ангелов. Здесь цвета не существенны, ведь ангелы (и, возможно, цапли) не разделяют мир на цвета.
Подобную концепцию монохромного мира можно подытожить в анекдоте о Су Дунпо, печально известном ученом-художнике, жившем в XI веке. Он оставил после себя не только удивительные картины и прекрасные стихи, но и целую мифологию, запечатлевшую трогательные несчастья творческой личности. Зачастую рассказы о Су Дунпо — мудрые басни о капризной невинности ребенка. Так, однажды Су критиковали за рисунок, на котором лиственный бамбук был изображен красными чернилами. «Так на самом деле не бывает», — ликующе заявил его критик. «А какой же цвет мне использовать?» — спросил Су. «Черный, конечно».
В другой раз Су Дунпо (который якобы съедал в день триста плодов личжи, а однажды заявил, что ему нравится жить по соседству с коровником: ведь он никогда не заблудится, ибо всегда сможет найти путь домой по коровьим лепешкам) экспериментировал над созданием чернил. Согласно легенде, он настолько увлекся экспериментами (как и употреблением рисового вина), что едва не спалил свой дом. «Сажа поэтов сжигает дома» — вот слова, которыми он мог бы завершить рецепт.
С древнейших времен и персы, и китайцы мечтали о чернилах, которые не только дивно ложатся на бумагу, но и приятно пахнут. Некоторые рецепты чернил напоминают беспорядочное сочетание образов любовной лирики: гвоздика, мед, цикады, отжимание оливок невинными девами, тертый жемчуг, душистый мускус, рог носорога, нефрит, яшма, наряду с неизменным (самой яркой и общей составляющей) осенним дымом костра из сосновых бревен осенью. Из этих роскошных ингредиентов самым необходимым, вероятно, был мускус: иногда связующим веществом служил рог носорога или шкура яка, иногда внутренности рыб (которые используются до сих пор), что в сыром виде должно было невероятно смердеть.
Другой вид средневековых чернил готовили осенью осы. Самка осы создает необычные гнезда в молодых и мягких почках дуба. Дерево реагирует на вторжение, отчего вокруг осиных дыр возникают маленькие похожие на орехи наросты. Именно из них изготавливали очень насыщенную черную краску. Она имела широкое хождение по всей Европе, по крайней мере со Средневековья, а рецепт ее изготовления европейцы, возможно, заимствовали у арабов, которые использовали эти орешки для создания чернил, краски для одежды и некоторых видов туши. Они содержат танин — сильно вяжущее, кислое вещество, которое содержится во многих растениях, но редко в такой концентрированной форме, как в чернильных орешках, — и могут быть заменены чайными листьями. В Музее Прадо в Мадриде есть два рисунка Гойи, выполненные чернилами, которые наглядно демонстрируют различие между чернилами на железной и сажевой основе.
На первом изображена женщина с кувшином воды, явно смущенная заигрываниями кого-то, кто находится за рамкой. А на картине «Торговка яйцами» целеустремленная девушка шагает по стране с корзиной яиц; ее ничто не может остановить, даже бандиты, и уж точно не флирт. Первая картина выполнена железными чернилами: она гораздо мягче, как если бы впитала содержимое кувшина, вторая написана тушью: изображение замечательно рельефно, что характерно, скорее, для рисунка углем, с присущей ему сухостью.
В своем руководстве по подделке предметов искусства Эрик Хебборн сокрушался, насколько трудно в наше время раздобыть железные чернила. Он описывал способ воскрешения этих чудных оттенков чернил, от желтого до насыщенного черного, следуя древнему рецепту, в который входили вода или вино. Хебборн смешивал в жидкости арабскую камедь, чернильные орешки и сердцевину кокосовой пальмы, а затем закрывал крышкой и оставлял емкость на несколько дней под теплыми солнечными лучами. Хебборн добавляет, что если не удастся найти чернильные орешки, то гнилые желуди подойдут почти так же хорошо. А что до вина, то он предпочитал пить его, а не разбавлять им растворы.
Художница из Коринфа поразилась бы, узнав, что идея о возможности преодолеть скоротечность времени, сохранить навсегда преходящие образ или идею будет будоражить умы людей на протяжении тысячелетий. Еще в начале XX века профессор Трейл из Соединенных Штатов был одержим поисками вечных неудаляемых чернил и считал, что ему удалось изобрести такой раствор. Созданное им вещество выдерживало все кислоты и щелочи, с которыми он экспериментировал, а затем ученый разослал свое изобретение для дальнейшей проверки в банки и школы. Многим его чернила казались превосходными, но, увы, один из участников эксперимента, по легкомыслию или наоборот, устроил самый простой тест, провести который профессору и в голову не пришло, а именно: влажной губкой начисто смыл «неудаляемые» чернила; тем самым он положил конец его любительской карьере производителя чернил.
Современные чернила, как правило, производят из анилиновых черных, красных, желтых и фиолетовых красителей, смешанных вместе так, что они впитывают большую часть световых лучей, которые на них попадают, и в результате создается впечатление, что они черные. Однако есть одно примечательное исключение из этого стандартного рецепта, с которым я столкнулась на свадьбе брата. Моя мать была одним из свидетелей, и когда настал соответствующий момент, она вытащила свою авторучку из сумочки и приготовилась расписаться.
«Нет! — воскликнула регистратор, хватая маму за руку. — Ни в коем случае! Вы должны использовать только нашу ручку!»
Позднее она объяснила, что их ручка наполнена специально разработанными чернилами для официальных документов: они не только сохраняются на протяжении жизни многих поколений, но и обладают необычным свойством становиться темнее с течением времени. Их доставляют из Центрального бюро регистраций, причем не в баллончиках, а в чернильницах.
«Откровенно говоря, мы их ненавидим: эти чернила слишком густые для того, чтобы использовать их в обычной авторучке, и если попадают на одежду, то въедаются так, что нипочем не вывести».
Ливерпульская компания по производству чернил «Дорми лимитед» снабжает Центральное бюро регистраций Англии и Уэльса почти половиной тонны регистрационных чернил ежегодно: рождения, смерти, заключение и расторжение браков — все это предполагает много писанины. Химик Питер Тэлфолл, сотрудник этой компании, объяснил, чем их чернила отличаются от всех остальных. По его словам, большая часть чернил для авторучек состоит из красителей и воды; если оставить исписанный листок на подоконнике, на солнце они быстро выгорят. В регистрационных чернилах тоже содержаться красители, и они также выгорают. Но это не имеет значения, поскольку в состав чернил наряду с этим входит смесь химикатов, которые вступают в реакцию с поверхностью бумаги и окисляются, превращаясь в водостойкий черный, не выгорающий на солнце.
«Вы можете расписываться фиолетовыми или красными регистрационными чернилами, неважно, каков оттеночный краситель, на бумаге они все равно станут черными».
Содержащиеся в таких чернилах вещества, заставляющие их въедаться в бумагу, — это дубильная и галлиевая кислоты (сегодня в «Дорми лимитед» используют синтетический аналог природных дубовых чернильных орешков), смешанные с сульфатом железа, более известным как купорос. Забавно, что каждая свадьба в Англии и Уэльсе должна быть узаконена с помощью вещества, символизирующего яд и раздор.
Если вы закажете в Британской библиотеке книгу, которой уже три сотни лет, то можете быть совершенно уверены: чернила там до сих пор достаточно черны, чтобы ее можно было прочесть. Однако этого не знал первый издатель печатных книг, и когда в 1450-х годах немец Иоганн Гутенберг изобрел движущийся печатный пресс, он столкнулся с серьезной проблемой: его первые пробные чернила выцвели и стали коричневыми, хотя он и использовал лучшие из доступных сортов. Не было смысла печатать в массовом порядке книги, которые невозможно прочитать, и Гутенберг понял, что если он собирается изменить мир, то ему первым делом придется изобрести подходящие чернила. И первопечатнику повезло. Несколькими годами ранее фламандский художник Ян ван Эйк стал использовать в качестве связующего вещества для красок масло вместо яиц. Изобретатель печатного пресса обнаружил, что вполне можно использовать ту же технологию и для создания масляных чернил — оставалось лишь испробовать различные комбинации скипидара, масел из льняного семени и грецкого ореха, смолы, ламповой сажи и камеди, дабы найти нужное сочетание. Окончательный рецепт чернил, использованных в Библии Гутенберга, утрачен, но мы знаем, что ее первые читатели были искренне восхищены тем, насколько черным был печатный текст.
Льняное масло было почти совершенным связующим материалом, однако перед использованием его приходилось специально обрабатывать. «Руководство по печатным чернилам», опубликованное в 1961 году, дает замечательный образ печатника XVII века, которому приходилось вместе с подмастерьями тратить целый день на пополнение запасов чернил. Первым делом следовало выйти за город и за пределами городских стен установить огромные горшки для разогревания масла. Когда оно закипало, клейкое вещество отделялось, и подмастерья должны были собирать его, бросая хлеб в чаны. Запах, наверное, стоял, как у нерадивой хозяйки на кухне. Процесс отнимал часы, так что мастер традиционно должен был давать подмастерьям фляги со шнапсом; промочив горло, они закусывали поджаренным хлебом. Ламповая сажа и другие ингредиенты добавлялись в смесь на следующий день, когда «остывали и масло, и головы».
В западной культуре черный цвет часто означает смерть. Чернота есть описание того, что происходит, когда весь свет впитывается и ничего не отражается, так что если вы верите, что из уз смерти нет возврата, то черный цвет — самый подходящий символ. На Западе он также является знаком серьезности; например, когда венецианцев в XVI веке обвинили в излишней фривольности, был принят специальный закон: им предписывалось выкрасить все гондолы в черный цвет, что знаменовало конец разгульного веселья.
Как таковой черный был принят с энтузиазмом — если только эти люди вообще могли делать хоть что-нибудь с энтузиазмом — пуританами, которые появились в Европе в XVII веке.
Для выражения чувств истинного протестанта требовались истинно протестантские черные одежды, что оказалось невероятно сложной задачей для красильщиков. Раньше на такие цвета не было особого спроса, а технология не была рассчитана на спешное производство. Многие ткани окрашивались с помощью чернильных орешков дуба, закрепленных квасцами (важное вещество для красильщиков, о котором я расскажу в главе, посвященной красному), но краска одновременно и выцветала, и въедалась в материю. В другие рецепты включались разные растения — ольха и ежевика, скорлупа грецкого ореха и таволга и др., — но выкрашенные такой краской одежды серели.
Проблема состоит в том, что не существует подлинно черных красок. Да, есть черные красители — уголь, сажа, — но они не обладают свойством растворяться в воде, так что их сложно закрепить на ткани. В действительности часто приходилось окрашивать одежду в чанах с разными красителями — синим, красным и желтым — до тех пор, пока ткань не становилась внешне черной. Однако это было дорого, так что требовалось найти другой способ. И не иронично ли, что одежду наиболее строгих пуритан обрабатывали краской, собранной настоящими безбожниками — отставными пиратами, которую они выменивали на ром и деньги, достаточные, чтобы содержать несколько публичных домов на Карибском побережье?
Уже первые испанские суда, вернувшиеся из Нового Света, привозили кампешевое дерево, или «кампеш». На него был постоянный спрос, поскольку оно было хорошим ингредиентом для черной и красной красок, хотя в Англии практически не использовалось до 1575 года. А затем почти сразу парламент запретил его использование, ибо «краски, сделанные из кампеша, быстро испарялись». Члены парламента утверждали, что сей запрет якобы вызван заботой о здоровье потребителей и не имеет никакого отношения к тому, что торговля кампешевым деревом приносила серьезный доход испанцам, чему нельзя было способствовать. Закон, запрещающий кампешевую краску, приняли в 1581 году, а сражение с Непобедимой армадой произошло в 1588 году.
В 1673 году закон отменили, и теперь парламент утверждал, что причиной тому послужили «изобретения нашего времени, научившие красильщиков Англии искусству закрепления красок, сделанных из кампеша». Циник, наверное, не удержался бы от вопроса: не была ли отмена запрета связана с тем, что британцы неожиданно получили доступ к естественным плантациям кампеша в Центральной Америке и нуждались во внутреннем рынке для его реализации? В 1667 году Англия и Испания заключили мирный договор, по которому испанцы даровали торговые права англичанам в обмен на пресечение последними пиратства. Карибские острова стали безопаснее, однако во всем есть свои минусы — множество пиратов осталось не у дел. Ну а поскольку ни у кого из них не было карты, где сокровища помечены крестиком, вновь выброшенные из жизни пираты брались за любое занятие, лишь бы свести концы с концами. В те дни одним из лучших способов быстро разбогатеть был сбор кампеша — черной краски, которой снова стало можно торговать и на которую в Европе был большой спрос.
В 1675 году молодой человек, которому впоследствии было суждено стать одним из величайших адмиралов Англии (а заодно оставить Александра Селькирка на острове и спустя пять лет подобрать его, вдохновив тем самым Дефо на создание «Робинзона Крузо»), прожил шесть месяцев среди отставных пиратов. Мы должны сказать этому человеку спасибо, ведь его рассказы о жизни на этой дикой отмели красильной индустрии весьма занимательны — одновременно и ярки и ужасны.
Вильяму Дампьеру было двадцать два года, когда ему, уже закаленному путешественнику, впервые пришла в голову идея отправиться на Карибские острова. В конце XVII века они казались землей обетованной для искателей приключений, а по всему выходит, что Дампьер был авантюристом. Он подробно и с мальчишеским волнением рассказывает в своем дневнике, который позднее опубликует под названием «Плавания Дампьера», о том, что в те дни многие острова все еще заселяли «свирепые дикари, которые могли убить родных братьев, если это сулило доход». Люди, занимавшиеся торговлей кампешевым деревом, с которыми Дампьеру довелось встретиться, были немногим лучше. Он покинул порт Рояль в августе 1675 года и несколько недель спустя начал свое невероятное обучение в мангровых топях, обучение, которое даст ему редкостную возможность проникнуть в суть красильной индустрии, наряду с менее желанным знанием ее неприглядной изнанки.
В лагуне, по которой сегодня проходит граница между Мексикой и Белизом, было всего около двухсот шестидесяти англичан. Дампьер присоединился к пяти из них: троим закаленным и жизнелюбивым шотландцам и двоим торговцам средней руки, которые не могли дождаться возвращения домой. У них уже имелась сотня тонн дерева, порубленного в колоды, которые пока оставались в середине мангровой рощи и которые следовало как-то транспортировать к побережью. Нужно было прорубить специальный путь абордажными саблями; люди торопились — корабль из Англии ожидался через месяц-два — и наняли в помощь молодого моряка, пообещав в уплату тонну дерева за первый месяц — это можно было обменять на пятнадцать шиллингов у капитана корабля из Новой Англии.
Лесорубы жили вблизи бухточек, чтобы воспользоваться преимуществами морских бризов, и каждое утро должны были отправляться в болота на каноэ. Они коротали ночи в деревянных строениях, поставленных на метровых сваях, а спать приходилось под тем, что они гордо именовали «шатрами». Мангровые земли благодатны для кампешевых деревьев, но не для человека, а Дампьер провел там весь сезон дождей, которые были здесь худшим из бедствий: настолько обильные, что лесорубы «спускались со своих лежанок в воду двух футов глубиной и продолжали стоять в воде весь день, пока не отправлялись спать».
Эта граница между сушей и морем впоследствии получит название «Берега москитов», и вполне заслуженно. «Я прилег на траву вроде бы достаточно далеко от леса, чтобы ветер отгонял москитов, — описывал Дампьер в типичной записи в дневнике. — Но надежды мои не оправдались, ибо меньше чем через час кровососы настолько доняли меня, что приходилось отмахиваться от них ветками и передвигать лежанку три-четыре раза; но они все так же не давали мне покоя, я не мог уснуть». А уж червей там хватало с лихвой. Одним незабываемым утром Дампьер обнаружил у себя на ноге нарыв. Следуя совету старшего товарища, он прикладывал к больному месту белые лилии, пока не появились два пятнышка. Когда он надавил на них, наружу вылезли два огромных белых червя с тремя рядами черных ресничек. «Я никогда не видел, чтобы такие черви плодились в человеческой плоти», — отметил Дампьер в дневнике с достойным восхищения хладнокровием.
Лучшими деревьями считались старые: в них было мало смолы и их легче рубить. «Смола белая, а сердцевина красная. Сердцевина-то и используется для окраски; поэтому мы соскребали всю смолу до тех пор, пока не добирались до середины… Когда ее обтесываешь некоторое время, она становится черной, а попадая в воду, окрашивает ее, подобно чернилам, и иногда мы пользовались ею для письма». По словам Дампьера, некоторые деревья доходили до двух метров в обхвате. Их нельзя было разрубить на части, достаточно маленькие для переноски, «и поэтому [мы] были вынуждены взрывать их».
Корабль пришел через месяц, и Дампьер был изумлен тем, как лесорубы «стали совершенно бездумно проматывать время и деньги в пьяном загуле и неистовом хвастовстве». Они не забыли старые пиратские кутежи и готовы были тратить тридцать-сорок шиллингов в один присест (напомним, что за месяц труда Дампьер получил всего пятнадцать шиллингов) на выпивку и прочее.
А еще юношу поразило, что у бывших пиратов существовал своего рода кодекс поведения. Щедрых капитанов они хорошо вознаграждали, а скаредных наказывали. «Если капитан корабля свободно угощает всех, кто приходит в первый день, пуншем, его будут уважать более других, и каждый человек станет платить честно за все, что он выпьет потом. Но если капитан поскупится, они отплатят ему наихудшим деревом; обычно у них имелся запас, сделанный как раз для этой цели». И действительно, наиболее скупые капитаны заключали самые невыгодные сделки — экс-пираты наказывали их, подсовывая полые бревна, которые специально набивали грязью и затыкали с обеих сторон деревом, «а после отпиливали так аккуратно, что обнаружить обман было очень непросто». «Скаредные» капитаны, наверное, так и пребывали в заблуждении до конца плавания и только на рынке в Голландии узнавали, что их красящие деревья были никудышными.
Кампеш на самом деле очень легко подделать на всех стадиях производства. Даже если дровосеки посылали запас хорошей сердцевины, дерево часто проходило через руки красильщиков-мошенников в Европе. Посушив раздробленное дерево несколько дней на солнце, его нужно было нанести на материю, окрашенную предварительно синей вайдой или индиго. Чтобы доказать это, на черной одежде обычно оставляли маленький треугольник синего, означающий, что под черной краской нанесен индиго. Но иногда ленивые красильщики просто макали углы в индиго, и бедные пуритане, которые, вероятно, платили высокую цену, в отчаянии понимали, что их провели: через несколько недель черный цвет выгорал и превращался в оранжевый.
У этой истории есть забавный постскриптум. Англия и Испания сражались за мангровые плантации вплоть до 1798 года, когда британцы выиграли сражение при Сент-Джордж Кей и получили права на область, которую впоследствии назовут Британским Гондурасом (ныне Белиз). Одна из главных причин, по которой Британия сто пятьдесят лет стремилась присоединить эту область к империи, были кампешевые концессии. Многие жители Белиза сегодня ведут происхождение от рабов, которых заставляли рубить эти тяжелые красильные деревья — причем только для того, чтобы помочь Европе стать более черной.
Черную краску можно сделать из сажи и чернильных орешков, персиковых косточек и виноградной лозы и даже из слоновой кости, столь ценимой Огюстом Ренуаром, если он вообще использовал черный. Однако в XVII веке существовал ингредиент, который пользовался самой дурной славой, а именно так называемая костяная чернь, которую, по слухам, делали из человеческих останков. Легко представить, как подмастерья в студиях художников рассказывали друг другу удивительные истории о черной краске и привидениях, хотя и нет оснований считать, что эти слухи основаны на чем-то большем, чем естественная брезгливость. На самом деле костяная чернь — насыщенный густой сине-черный краситель — обычно готовилась из бедер скота или конечностей ягнят, перетертых и сожженных останков из выгребной ямы скотобойни. А краска, которая действительно иногда делалась из человеческих останков, была вовсе даже и не черной, как могли бы узнать подмастерья у своих более осведомленных коллег. Она была коричневой.
Коричневый издавна вызывал затруднения во всем, что касалось его названия: современное английское слово «drab» («монотонность») означало раньше оттенок между оливковым и красновато-коричневым. А ведь коричневый был любимым цветом Марии-Антуанетты. А как насчет аппетитного названия «саса du dauphin» («кака дофина»)? Даже столь приятное вроде бы название «изабелла» берет истоки в гниении и дурном запахе. Редьярд Киплинг любил это название краски и дважды использовал его в своих книгах. Он сообщает забавный эпизод. Королева Изабелла, якобы заложившая свои украшения, чтобы дать деньги Колумбу на его путешествие 1492 году, решила морально поддержать защитников городка, находящегося в осаде неподалеку от своего родного города Кастилии. Дамы того времени удовольствовались бы тем, что просто молились бы в поддержку осажденных солдат. Но только не Изабелла, большая оригиналка, которая, несомненно, дала самый необычный и, насколько мне известно, единственный в истории обет не менять корсаж до тех пор, пока этот город не будет освобожден. Похоже, она недооценила терпение вражеской армии. Возможно, если бы сама Изабелла — или ее многострадальный супруг Фердинанд — знали о том, что город освободят только через шесть с лишним месяцев, то она воздержалась бы от такого обета.
В иерархии цветов коричневый не знает, куда ему приткнуться. Это определенно цвет — в большей степени, чем черный или белый — но, подобно розовому, он не имеет места в спектре. А ведь действительно было необходимо более точно идентифицировать различные оттенки коричневого, что привело к созданию первого в мире колориметра. Имя англичанина Джозефа Ловибонда останется в веках благодаря двум вещам: его новаторским работам в области цветов и другой истории, которая началась просто ужасно. В ранней юности, только что разбогатев на золотых приисках Южной Австралии, он слишком горячо махал своим друзьям, оставшимся позади на причале, и в результате все деньги перекочевали из его шляпы в воды Сиднейского порта. Снова обеднев, он вернулся домой и стал помогать отцу и братьям, которые были пивоварами. Юноша сразу понял, что различные цвета создаваемых им напитков были отличными показателями их качества, но обнаружил, что не существовало никакого общепринятого способа распределить их по категориям — ему потребовалась своего рода шкала градаций. Джозеф испробовал разные красители, нанося их на картонку и держа прямо над пивом. Но они были ненадежны и быстро обесцвечивались, да и как можно сравнивать жидкость с краской? Вдохновение, обеспечившее повышение мировое качества пива, снизошло на юношу в церкви. Однажды во время службы в кафедральном соборе Солсбери Ловибонд, увидев правильные оттенки света из коричневого стекла витража, неожиданно нашел ответ на мучившую его загадку. Он подумал, что именно стекло может быть стандартом, оценивающим цвет его янтарного пива. Пять лет спустя, в 1885 году, он сработал первый колориметр, имевший шкалу для многих различных оттенков коричневого, и впоследствии адаптировал его — уже в виде шкалы цветности — к измерению трех основных красок, красной, синей и желтой, и тем самым совершил революцию в проверке цветов.
Начиная с XVIII века коричневые чернила часто делались из сепии, темной жидкости, выделяемой в случае опасности каракатицей, но большая часть коричневых красок по-прежнему рождалась в земле. Часто думают, что умбра (и более красная жженая умбра), сорт охры, назван в честь Умбрии, провинции Италии. Но более вероятно, что краска называется так благодаря тому, что она весьма подходит при создании эффекта тени (английское слово «umbrella» («зонт») имеет тот же латинский корень). Наряду с жженой сиеной, которая действительно названа так в честь тосканского города, умбра являлась ключевой краской для художников итальянского Возрождения, стремившихся к передаче ощущения глубины и мягкого перехода от светлого к темному. Британский фальсификатор Эрик Хебборн рассказывал о том, что его первый учитель внес вклад в использование природных красок. Но не потому, что они были изящнее, насыщеннее или попросту лучше, а потому — и тут уже начинается теория Хебборна, — что учитель был шотландцем, а природные краски стоили дешевле.
В европейской истории искусств больше всего споров вызывали две коричневые краски, асфальтум и мумия. Асфальтум — масляный битум, добываемый в Мертвом море, который впервые был использован в XVI веке в качестве блестящей коричневой краски. Но в 1880 году Холман Хант справедливо отмечал в своей вдохновенной и пламенной речи перед Королевским обществом искусств, что современные ему художники уже не помнят, как правильно использовать краски. И даже сто лет тому назад, к тому времени, когда в 1780-х годах. Джошуа Рейнольдс решил применить асфальтум, у него «не было знаний, добытых опытным путем, в результате экспериментов целых поколений, которые могли бы его предостеречь… и именно поэтому большая часть его картин ныне, увы, разрушена».
Асфальтум, если использовать эту краску вместе с другими, ведет себя как патока, заставляя все прочие краски стекать с холста и морща поверхность.
«Она никогда не высыхает, и картины превращаются в месиво, — сказал специалист Вашингтонской национальной галереи искусств, рассказывая о творчестве представителя американской богемы Альберта Пинкхема Райдера, работавшего в 1880-х годах. Райдер — настоящий гуру для художников вроде Джексона Поллока, но его полотна никогда не были задуманы как грязные пятна, в которые они превратились. — Асфальтум невыносим. Но это также и прекрасный полупрозрачный коричневый: я понимаю желание художников прибегать к нему».
Однако самой экстраординарной коричневой краской была «мумия», которую, как ясно из названия, готовили из тел древних египтян. Розамунда Харлей в книге «Краски художников с 1600 по 1835 год» приводит цитату из дневника английского путешественника, который в 1585 г. побывал в захоронении в Египте. Он спустился в яму на веревке и бродил среди тел, освещенных светом факела. Этот англичанин был хладнокровным человеком и описал, как «привез домой головы, руки, кисти и ступни для выставки». Мумия была густым веществом, похожим на битум, и превосходно подходила для наложения теней, хотя не дотягивала до краски на водной основе. Британский производитель красок Джордж Филд так описал «мумию»: «Краска прибыла в смеси, из которой торчали реберные кости и т. п.; сильный запах, напоминающий чеснок и нашатырь; растирается легко; наносится как паста; не подвергается влиянию влаги и нечистого воздуха». Но в то же время краска хорошо себя зарекомендовала: уже в 1712 году в Париже открылась лавка товаров для художников, шутливо называемая «а la Momie», где продавались краски и лаки, наряду с более уместными ритуальными товарами, ладаном и миррой.
Мумификация тела в Египте — трудоемкий и сложный процесс, который включал в себя удаление мозга через ноздри железным крючком, обмывание тела ладаном и, во времена правления более поздних династий, покрывание их битумом и полотном. Египтяне верили, что Ка, или духовный двойник, вернется в тело. В некоторых случаях Ка, наверное, весьма занят, годами мечась между музеями и художественными галереями мира, где выставлены созданные в XVIII–XIX веках картины, по полотнам которых размазаны его земные останки.
Египетская коричневая краска была редкостью, но европейские торговцы всегда могли сделать свою. В 1691 году Вильям Сэлмон, «профессор физики», составил рецепт рукотворной мумии: «Возьми останки молодого мужчины (желательно рыжеволосого), умершего не от болезни, но убитого; оставь его на сутки лежать на воздухе в чистой воде, затем нарежь плоть кусочками, к которым добавь порошок мирры и немного алоэ, настаивай все сутки в винном спирте и терпентине». Это также очень хорошее снадобье для растворения свернувшейся крови и «выталкивания ветра из кишок и вен», добавляет Сэлмон.
Мою любимую историю о мумии рассказывают Айдан Добсон и Салима Иркам в книге «Мумия в Древнем Египте». Они пишут о том, как один художник в XIX веке испытал настоящий шок, узнав, что его краска была смешана из человеческих останков. Бедняга был настолько потрясен, что вынес все тюбики этой краски в сад и «обеспечил им пристойные похороны». Когда я связалась с Иркам, желая узнать подробности, она с сожалением сообщила, что жесткий диск ее компьютера также испустил дух, не оставив ссылки на этот анекдот. Но мне нравится думать, что это был настоящий ритуал, с плакальщицами, свечами и поминками. И еще я полагаю, что безымянный художник был англичанином, ведь это так по-британски.
Но вернемся из Египта в Коринф и спросим: что же случилось с моряком? Тосковал ли он по девушке? Или находил женщин в каждом порту и для каждой был готов перевернуть мир? Присылал ли он своей возлюбленной, зная ее проснувшийся интерес к новому искусству, сувениры из странствий? Сначала это могли быть охра или меловые белила, но потом, поскольку он повидал мир или, по крайней мере, Средиземноморье, моряк мог выбирать и более экзотические дары: симпатичные камушки в стеклянных пузырьках или диковинные красители для одежды. Могли ли ей приносить маленькие посылки с шафраном для изображения волос и малахитом для глаз, насыщая эту первую домашнюю студию неизвестными ароматами и украшая ее невиданными камнями? Могла ли наша художница спустя годы получить пурпурные платки из Ливана, красные рубахи из Турции и ковры цвета индиго из Персии?
Мне хотелось бы так думать. Но еще больше мне нравится такой поворот событий: однажды девушка из Коринфа, независимая душа, утомленная черным и коричневым цветами, прихватив древние аналоги паспорта, кредитки и водительских прав, отправилась в долгое путешествие, чтобы найти для себя другие краски, более жизнерадостные. Так же как и я.
Если хотите добиться красоты цвета, то сначала необходимо создать идеально белый грунт.
В то утро молодой американский художник с мудреным именем Джеймс Эббот Макнейл Уистлер был несколько бледен. Ну да, как сказал один из его приятелей без малейшего сочувствия, «он же рисовал эту девицу в белом целые дни напролет». В западной культуре женщина в белоснежном одеянии часто воплощает чистоту; понятное дело, что и сам белый цвет стал символом непорочности. Хотя, например, в Китае и Японии белый ассоциируется с болезнью и даже с похоронами, это цвет смерти и траура. Кстати, для некоторых белил это вполне справедливо, но не будем забегать вперед. Возможно, у Уистлера голова кружилась именно из-за белой краски, которую он использовал, когда рисовал платье модели и светлую драпировку за ее спиной, хотя ярко-рыжие волосы девушки и призывно распахнутые алые губы тоже играли не последнюю роль.
Белую краску можно сделать из мела, цинка, бария, риса, морских окаменелостей и еще много из чего. Голландский художник Ян Вермеер, на картинах которого мы видим особый светящийся белый, разработал собственный фирменный рецепт: он добавлял в краску алебастр и кварц, крошечные кристаллики которого отражали свет, создавая блики. В 1670 году художник создал портрет молодой женщины, сидящей за клавесином; кстати, этот инструмент еще называли вирджинал (от «virgin» — дева, барышня), поскольку чаще всего на нем играли юные барышни. Мыслями девушка витает где-то далеко, и чтобы, глядя на ее мечтательное выражение лица, зрители не засомневались, уж не хочет ли она расстаться с девственностью, Вермеер поместил над ее головой Купидона. Самое восхитительное в картине — это свет. Комната с белыми стенами залита необычным прозрачным светом, струящимся через окно. Благодаря частицам белил и непревзойденному мастерству великого художника возникает ощущение, будто воздух на картине дрожит, и зритель легко верит, что девушка мечтает оказаться подальше от опостылевшего родительского дома.
Самые замечательные, хотя и самые убийственные в прямом смысле слова белила делают из свинца. В течение многих веков европейские художники отводили свинцовым белилам важное место в своей палитре, часто именно с их помощью готовили грунт для будущей картины или, смешивая их с другими пигментами, создавали полутона и световые блики, а также подчеркивали глазные яблоки, чтобы глаза на портрете выглядели как живые. В натюрмортах голландцев свинцовые белила повсюду. Вот поблескивает серебряный кувшин, оскалилась собака, переливаются гранатовые зернышки, сочатся кровью внутренности убитого оленя. Неважно, изображает художник красоту или уродство, — сияние нужно везде.
Белая поверхность отражает лучи всего спектра, но при этом за видимой чистотой скрывалась черная сердцевина, по крайней мере в случае со свинцовыми белилами, ставшими причиной отравления многих художников, рабочих на фабриках, женщин, использовавших это средство в погоне за красотой, и даже детей, которых привлекал странный сладковатый привкус. Вообще-то о ядовитых свойствах прекрасной белой краски писали еще римляне, но почему-то никто не принимал угрозу всерьез.
Так, Плиний в своей «Естественной истории» описал популярные среди римлян благовония и притирания, в том числе и свинцовые белила, отметив, что можно отравиться, если употребить их внутрь, правда, не упомянул о побочных эффектах, возникающих, если свинцовые белила попадут в организм через поры кожи или через дыхательные пути в виде пыли. Во времена Плиния самые лучшие белила производили на острове Родос, и историк описал способ их приготовления: рабочие клали листы металла на емкость с уксусом, в результате химической реакции получался карбонат свинца белого цвета. После этого белила растирали в порошок, из которого формировали тонкие лепешки и высушивали их под палящим летним солнцем. Сейчас свинцовые белила производят по той же технологии, которую описал Плиний: металл плюс кислота равняется краска. Кстати, самое радикальное изменение в рецептуре предложили голландцы во времена Рембрандта. В производстве задействовали новый элемент, причем настолько тошнотворный, что все подмастерья в художественных мастерских буквально приходили в ужас, когда белая краска заканчивалась.
Голландский метод производства белил состоит в следующем. В глиняные горшки, на дно которых наливали немного уксусной кислоты, помещали тонкие листы свинца, свернутые в спираль, после чего подмастерья расставляли горшки друг на дружку в несколько этажей и закапывали их в тот самый секретный ингредиент — свежий лошадиный навоз. При гниении навоза выделяется не только тепло, способствующее испарению кислоты, но и углекислота, которая совместно с уксусной кислотой обуславливает переход металлического свинца в углекислую соль, в результате чего на поверхности пластин образуется толстый белый налет; его-то впоследствии счищали и измельчали. Комнату, где стояли горшки, запирали на три месяца, по истечении этого срока подмастерья наверняка кидали жребий, выбирая несчастного, которому предстоит неприятная миссия. Правда, зато этот бедолага, по крайней мере в первый раз, становился свидетелем настоящего чуда. За три месяца гниющий вонючий навоз, уксус и ядовитый металл вступали в реакцию, и в результате на сером металле появлялись белоснежно-белые хлопья. Это одно из маленьких чудес, которые происходят в коробке с красками. Непостижимым образом (сами понимаете из чего) вдруг получалась конфетка.
Ральф Майер в своем «Руководстве для художника», в главе, посвященной свинцовым белилам, предостерегал: «Не глотайте их и ни в кое случае не дышите свинцовой пылью». А с 1994 года свинцовые белила запрещены к продаже и использованию на всей территории Евросоюза, кроме специально оговоренных случаев. Компания «Винзор энд Ньютон», специализирующаяся на выпуске красок, объявила, что свинцовые белила «будут продаваться в ограниченных количествах только в ряде стран, причем строго в упаковках, недоступных для детей; в магазинах они выставляются в закрытых витринах или же отпускаются продавцом из шкафа», и порекомендовала художникам перейти на титановые белила, настолько непроницаемые, что входящий в их состав пигмент используют и для производства корректирующей жидкости. Как водится, нашлись недовольные этим запретом. В марте 2001 года я познакомился с мастерами, вручную расписывающими фарфор на всемирно известной фабрике «Споуд» в Мидленде. Прошло всего три месяца после того, как им запретили использовать краски на основе свинца. Художники жаловались, что «другие краски не такие живые и яркие». Клэр Бистон, проработавшая на фабрике шестнадцать лет, заявила, что рискуют работники, а никак не покупатели: «А мы постоянно сдаем анализы крови и всегда следим за здоровьем». Она привела в пример коллегу, который недавно вышел на пенсию: этот человек целых пятьдесят два года по пять дней в неделю расписывал готовые изделия ядовитой краской, однако сейчас пребывает в добром здравии. Клэр, как и многие другие художники, готовы рисковать ради результата.
Коварнее всего свинцовые белила вели себя, когда их применяли для косметических целей. В 1870 году косметическая компания Джорджа Лэйрда опубликовала в модных нью-йоркских журналах рекламу в виде комиксов. На первой картинке молодой человек спрашивает у дядюшки, как звали «ту приятную юную особу, вокруг которой вились все завидные кавалеры». На следующей картинке мы видим и саму красотку под руку с каким-то джентльменом с густыми бакенбардами. У нее загадочный вид, хотя, возможно, это просто гримаса боли от невыносимо узкого корсета. Дядюшка соглашается, что дама необыкновенно мила, и добавляет: «Но вот молода ли она — это уже другой вопрос». Выясняется, что прелестнице как минимум лет сорок пять и секрет ее популярности, по слухам, кроется в использовании тонального крема с говорящим названием «Цвет юности» (производство компании Джорджа Лэйрда). Дядюшка предупреждает племянника: «Но это строго между нами». Вообще-то ему стоило бы предупредить молодящуюся дамочку, поскольку красота в итоге выйдет ей боком.
Мэгги Анджелоглу в своей «Истории косметики» рассказывает о печальной участи одной домохозяйки из Сент-Льюиса, которая, купившись на рекламу, приобрела сразу несколько тюбиков чудо-средства. Она щедро мазалась «Цветом юности» и в 1877 году умерла от отравления свинцом. Разумеется, бедняжка была отнюдь не первой жертвой. Вообще-то свинцовые белила добавляли в различные благовония и притирания еще в Древнем Египте, в них безоговорочно верили римлянки, их использовали японские гейши — выбеленные лица красиво контрастировали с зубами, которые по тогдашней моде чернили с помощью уксуса. Но даже в XIX веке, когда о ядовитых свойствах свинца уже стало известно, свинцовые белила непременно присутствовали на туалетном столике каждой уважающей себя дамы, независимо от цвета ее лица.
Женщины и сегодня кладут свою жизнь на алтарь красоты: доводят себя до истощения диетами, заставляют пластических хирургов подтягивать кожу так, что она чуть не лопается. Намного ли страшнее смерть от отравления свинцовыми белилами? О, это коварный яд: в начальной стадии, как и при чахотке, отравление свинцом делает жертву более привлекательной. Женщины начинаются казаться бесплотными существами, почти ангелами, но это ловушка, а когда откроется правда, уже может быть слишком поздно.
Я прочла книгу о ядах и представила себя одной из жертв моды XIX века. Если бы я каждое утро старательно наносила «Цвет юности», то сначала ощутила бы легкую апатию, которую, скорее всего, списала бы на слишком тугие корсеты. Затем у меня бы началась бессонница, отчего щеки стали бы впалыми и бледными. Однако кавалеры викторианской эпохи сочли бы меня обворожительной, поскольку идеалом женской красоты того времени считалась мертвенная бледность. Девушка должна быть бледной как мел, но при этом миленькой, этакая Белоснежка. Потом меня перестали бы держать ноги, я все больше времени проводила бы в постели, как страдающая от чахотки героиня известной оперы. На этой стадии пришлось бы выбирать одежду с длинным рукавом, чтобы спрятать крошечные синие прожилки на запястьях — это свинец накапливается в тканях. По крайней мере, под платьем никто не заметит такие же прожилки и на щиколотках. Меня давно уже мучают запоры, а теперь к ним прибавится мучительная рвота, а вскоре я не смогу мочиться. Да, я знаю, звучит не слишком аппетитно, но это лишь цветочки, поскольку постепенно разрушатся почки и появятся симптомы, которые мягко описывают термином «поведенческие аномалии». Мучения умирающего от чахотки ничто по сравнению с агонией женщины, втиравшей в щеки свинцовые белила в огромных количествах. Интересно, в какой момент я бы заподозрила, что что-то не так?
У этого заболевания есть два названия: плюмбизм (по названию химического элемента — плюмбум) и сатурнизм, поскольку свинец традиционно ассоциируется с Сатурном, а людей, рожденных под покровительством этой планеты, обычно отличает мрачность. Популярным лекарством в то время был литр молока, который следовало выпивать ежедневно. В начале XX века французский токсиколог Жорж Пети провел целый день на фабрике по производству свинцовых белил и составил отчет о мерах предосторожности, которые там предпринимают. Рабочим трижды в день выдавали молоко: в шесть утра, в девять утра и в три часа дня. Казалось бы, типичный эффект плацебо: дескать, даем вам одну белую субстанцию, чтобы свести к минимуму вред от другой белой субстанции. Но на самом деле в молоке содержится прекрасное натуральное противоядие — кальций, так что употребление молока было наиболее эффективной защитной мерой до внедрения на производстве респираторов. Кроме того, рабочие растирали вручную свинец рядом с открытым огнем, чтобы восходящий поток теплого воздуха уносил частицы свинцовой пыли.
Свинец не только ядовит, он еще и не особо стабилен при использовании растворителей на водной основе. Когда Ченнини описывал эту «сверкающую» белую краску, то предупреждал, что ее по возможности стоит избегать, поскольку со временем она почернеет. Известно много случаев, когда художники пренебрегали этим советом, и в итоге карбонат свинца при взаимодействии с сероводородом образовывал черный сульфид свинца. Однако самый поразительный пример, наглядно иллюстрирующий подобный процесс, я наблюдала на картинах, сделанных за шесть столетий до Ченнини, в священных пещерах Дуньхуана в западном Китае.
Сегодня Дуньхуан — это отдаленный городок в провинции Ганьсу, в тысяче восьмистах километрах от начала Шелкового пути в городе Сиань (примерно час на самолете). Если бы не знаменитые пещеры, о Дуньхуане никто бы и не вспомнил, но в VIII веке в этом крошечном оазисе посреди пустыни Гоби бурлила жизнь. Дуньхуан был одним из самых оживленных городов в Китае, полным купцов, монахов и попрошаек. Здесь Шелковый путь разделялся на южную и северную ветви, поэтому Дуньхуан прославился на всю страну изысканной кухней, отличными рынками, и, что особенно важно, любой из жителей и гостей Дуньхуана имел возможность улучшить свою карму, пожертвовав деньги на создание фресок.
Пещеры Могао расположены в двадцати километрах от Датуна. Путь к ним лежал через пустыню, где сейчас обнаружены многочисленные захоронения.
В наши дни китайское правительство рекламирует пещеры Могао как своего рода художественную галерею, настоящую жемчужину в пустыне, поскольку стены пещерного храмового комплекса богато украшены фресками, но тринадцать веков назад это было священное место. Одно время там насчитывалось около тысячи пещер, фрески на стенах которых датируются V–XI веками. Большинство фресок оплатили люди, пытавшиеся вступить в сделку с богами, частенько при заключении подобных соглашений оговаривались условия: «Обещаю оплатить роспись новой пещеры, если благополучно доберусь с караваном до Кашгара/если у меня родится сын/если мне достанется наследство». Но часть пещер, разумеется, расписывали исключительно из высоких побуждений, и те фрески, которые олицетворяют торжество духовности над приземленными интересами, вышли лучше всего.
Еще в 1970-х пещеры посещали лишь некоторые счастливчики. Питер Хопкирк в своей книге «Заморские дьяволы вдоль Шелкового пути», вышедшей в 1979 году и посвященной набегам на древнекитайские города, описал, как случайно оказавшиеся в этих краях туристы и ученые на свой страх и риск лазали по хлипким помостам из пещеры в пещеру, при свете факелов разглядывая, как на потолках на лазурном фоне порхают небожительницы, прекрасные небесные танцовщицы аспары, или же оживает в картинках история о том, как Будда Шакьямуни накормил своей плотью тигрицу, чтобы та смогла выкормить погибающих от голода тигрят.
Сейчас пещеры превратились в подобие мотеля. Им снаружи придали квадратную форму, оштукатурили, а входы закрыли металлическими дверьми с номерами, как в отелях. Молодые девушки-экскурсоводы в коротких бирюзовых юбочках ходят туда-сюда с факелами в руках, показывая всем туристам одни и те же десять пещер. Каждый год маршрут меняется, чтобы сохранить фрески. В летний день в тесных пещерах жарко, как в сауне.
Похоже, девушке, которая сопровождала нашу группу, работа надоела настолько, что она даже не заходила с нами внутрь, а потихоньку дремала, прислонившись к двери, пока самостоятельные туристы переходили из одной пещеры в другую. Но ее скука не была заразной, поскольку, стоило грязной двери открыться, за ней оказывалась настоящая сокровищница, праздник для глаз. Мы любовались на будд, нарисованных ярко-малахитовой краской, вокруг голов которых светились нимбы голубого цвета, а иногда даже из сусального золота, там, где драгоценный металл не успели отколупать перочинными ножиками белогвардейцы, бежавшие в Китай от большевистского режима в 1920-х. Нам пришлось подсуетиться, чтобы осмотреть хотя бы половину фресок, потому что экскурсия выглядела так: пара слов гида, щелканье фотоаппаратов, после чего туристов выгоняли на свет божий.
Из некоторых пещер меня приходилось буквально вытаскивать силой, настолько там было красиво, другие же откровенно разочаровали, причем среди последних оказались и разрекламированные образцы буддийского искусства династии Северная Чжоу (557–581): они напомнили мне смешные детские рисунки, выполненные нетвердой рукой. В пещере № 428 неизвестный художник изобразил на фреске восемнадцать бодхисатв, которые походили на негатив мультяшных скелетов: черные кости, конечности и животы контрастировали со складками одежды и головными уборами. Возникало впечатление, будто фреску расписывал первоклассник. Пещера № 419 и вовсе полна странных черноликих святых, а в пещере № 455 фрески выполнены исключительно в темно-синих, черных и белых тонах и напоминают нигерийский текстиль, а не буддийское искусство. Интересно, что же случилось? Неужели это особый стиль эпохи Северная Чжоу, а может, более поздние художники внесли свои коррективы, выполнив роспись поверх исходной фрески? Да ничего подобного, причина совсем в другом.
Ченнини предупреждал, что при росписи фресок нельзя использовать свинцовые белила, хотя он также призывал отказаться от золотисто-желтого аурипигмента, киновари, медной лазури и свинцового сурика, который получается при нагревании свинцовых белил, а заодно и от зеленой яри-медянки. Вообще-то художники, писавшие фрески в пещерах Дуньхуана и пользовавшиеся всеми вышеназванными красками, еще легко отделались. Большинство картин сохранили ту же яркость красок, что и тысячу четыреста лет назад. Наиболее значительный ущерб нанесен там, где свинцовые белила или красный сурик вступили в контакт с сероводородом и окислились. Между прочим, еще в 320 году нашей эры китайский алхимик Ко Хун писал, что невежественные люди отказываются верить, что белила и сурик есть продукты трансформации одного и того же элемента, так же как не могли они в свое время поверить, что мул рождается при скрещивании лошади с ослом. Те странные существа в пещере № 428 изначально были белокожими, кроме того, мастера добавили несколько штрихов суриком, чтобы сделать лица чуть более реалистичными, но с течением времени розоватая кожа почернела и подурнела, ну совсем как в жизни.
У местных жителей, правда, есть своя версия происхождения красок. История весьма драматическая. Тут тебе и безвыходное положение, и божество, явившееся во сне, чтобы предложить рискованное решение, и юная невинная дева, готовая пожертвовать собой ради искусства. В 1980-х годах легенду, относящуюся к VIII веку, записал китайский антрополог Чэнь Юй. В VIII веке в Могао многие ехали попытать счастья, среди прочих был и вдовец по фамилии Чжан с дочерью-подростком. Чжан считался одним из самых талантливых художников в Китае и прославился прекрасными изображениями дев-аспар, которые парили в бирюзовых небесах, словно направляемые дыханием Будды. Правитель по фамилии Цао услышал о мастерстве Чжана и его дочери, которая вовсю помогала отцу, и повелел расписать очередную пещеру, поставив единственное условие — работу необходимо закончить ко дню рождения Будды, то есть к восьмому апреля. Чжан согласился. Дни напролет они с дочерью балансировали на мостках, создавая прекрасные образы, но настоящей жемчужиной должно было стать изображение богини милосердия Гуаньинь.
И тут произошла катастрофа. Закончились краски. Не было ни белой для изображения тела Будды, ни зеленой для шелковых лент, ни голубой для одежд его спутников, ни красной охры для лика, ни черного, чтобы нарисовать путь к просветлению. Вообще-то обычно проблем с красками не возникало. Дуньхуан — одна из важнейших остановок на Шелковом пути, и на рынке постоянно торговали и киноварью, и малахитом, и аурипигментом, которые могли понадобиться художникам. Но в тот год в Могао стеклись сотни художников, и все они спешили закончить работу к одной и той же дате. Красок не осталось.
Чжан и его дочка прекрасно знали, какое наказание грозит им, если не поспеть к сроку. Цао славился своей жестокостью и нетерпимостью. Бедняги не представляли, как быть, и вот однажды ночью девочке приснилось, что она стоит на вершине горы неподалеку от Дуньхуана, а вокруг краски всех цветов радуги. Однако всякий раз, когда юная художница пыталась взять краски в руки, те выскальзывали, а потом вдруг рядом возникла та самая богиня Гуаньинь, которую они с отцом рисовали на стене пещеры, и сообщила, что в долине полно красок, но, чтобы достать их, нужна смелость, и показала глубокий колодец в горах, скрытый за белыми песками и черными скалами. Богиня сказала, что в колодец может спуститься лишь девственница, потому что чистые краски может добыть только тот, кто чист душой.
На следующий день девочка с отцом и двумя помощниками отправились в поход за красками. Девочку опоясали веревкой и спустили в колодец, но на полпути узел развязался, бедняжка полетела вниз и разбилась. Убитый горем отец взглянул вниз и увидел, что в колодце забил новый источник всех цветов радуги: это были краски, о которых он так долго молился. Черная и красная, зеленая и синяя, и драгоценная белая — все они били фонтаном из волшебного колодца.
Разумеется, эта легенда — прекрасный образчик конфуцианской нравоучительной истории о том, как человек принес себя в жертву ради общества, но из нее следует также, что местные жители задавались тем же самым вопросом, что и искусствоведы, — откуда взялись все эти чудные краски?
Наша девушка-экскурсовод заметно оживилась в пещере № 16, где в начале XX века прошли реставрационные работы, в результате чего некоторые из будд стали похожи на телепузиков. Но экскурсовод говорила не об этом. Она махнула рукой в ту сторону, где стояла статуя Будды в окружении троих слуг (хотя их вообще-то должно быть четверо), и загадочным тоном сообщила:
«Одной нашей статуи не хватает. — Потом выдержала драматическую паузу и добавила: — Ее украл американец».
«Американец» — это молодой археолог по имени Ландон Уорнер, который, получив грант от Гарвардского университета, в 1925 году приехал в Дуньхуан. Уорнер отправился за тридевять земель, рискуя жизнью, поскольку в тот момент китайцы относились к иностранцам крайне негативно, ведь 30 мая 1925 года английская полиция расстреляла участников антиимпериалистической демонстрации в Шанхае. Деньги на экспедицию, кстати, выделили именно потому, что гарвардские ученые хотели узнать происхождение красок Дуньхуана. Были ли это местные краски или их везли издалека? Менялся ли состав красителей с течением времени? История красок — это история древних торговых путей, и людям, спонсировавшим Уорнера, не терпелось узнать ее.
Разумеется, видные гарвардские специалисты хотели получить в обмен на деньги что-то более конкретное, вроде трофеев, которые европейцы в больших количествах вывозили из Китая. К примеру, английский археолог венгерского происхождения Марк Аурель Стейн начал вывозить культурные ценности еще в 1907 году, когда, приехав в Дуньхуан, узнал, что один из монахов случайно обнаружил потайной ход в библиотеку, битком набитую древними манускриптами, включая древнетюркскую «Книгу гаданий» и древнейшую в мире печатную книгу «Алмазная сутра». В итоге Стейн увез с собой около восьми тысяч рукописей. Брал все, что попадалось под руку, от буддийских сутр до писем с извинениями за пьяный дебош, учиненный накануне. Итоги этой экспедиции взбудоражили ученую общественность Европы, а самому Стейну даровали в 1912 году рыцарский титул. За Стейном буквально по пятам следовали известный полиглот француз Поль Пеллио, русский ученый Петр Козлов и несколько японцев, которые собирали материалы по поручению некоей загадочной секты. Каждая экспедиция прихватывала с собой «сувениры», являющиеся ныне ценными экспонатами и гордостью различных национальных музеев, однако фрески иностранцы не трогали.
А вот Уорнер покусился и на фрески, срезав несколько. Не будем осуждать молодого ученого. Во-первых, это был единственный способ привезти домой образцы красок, во-вторых, археолога шокировало то, что за несколько лет до этого банда белогвардейцев буквально исписала все стены пещеры, и потому Уорнер решил спасти шедевры от вандалов, сам став вандалом. Но главная причина заключалась в другом: не мог же он после стольких месяцев лишений приехать с пустыми руками и провалить возложенную на него миссию.
Но одними фресками дело не ограничилось. Покидая Дуньхуан, Уорнер увидел в одной из пещер коленопреклоненного бодхисатву. Красота скульптуры пленила археолога, и он прихватил заодно и статую, завернув ее в одеяла, овечьи шкуры и белье: «Хотя на обратном пути я постоянно мерз, зато меня грела мысль о том, что мои теплые вещи сохранят краски в первоначальном виде». Разумеется, речь идет о той самой отсутствующей скульптуре из пещеры № 16. Пустое место, где она когда-то стояла, теперь обязательно показывают всем туристам, чтобы объяснить: «сердце Китая разбито» (как гласит надпись на китайском), поскольку коварные иностранцы украли из пещеры их произведение искусства, чтобы узнать больше об истории красок.
Рутерфорд Геттенс, химик-эксперт Художественного музея Фогга, куда прибыл украденный бодхисатва, называл свинцовые белила «самым важным красителем в истории европейской живописи».
Он пришел в восторг, обнаружив толстый слой этой же краски на драгоценной скульптуре. Он, как и многие искусствоведы, высоко ценил свинцовые белила, поскольку возможность рентгенографического исследования старинных полотен зависела от того, насколько щедро художник использовал их при подготовке холста. Рентгеновское излучение — это электромагнитные волны, тот же свет, только меньшей частоты, поэтому способный проникать, хотя и в разной степени, почти во все вещества. Одним из первых рентгеновских снимков стало изображение кисти руки фрау Берты Рентген, супруги Вильгельма Конрада Рентгена, с обручальным кольцом в виде непроницаемой полоски на пальце. Свинцовые белила достаточно плотные и видны на рентгеновских снимках лучше, чем, скажем, охра. Возьмем, к примеру, картину знаменитого венецианского художника XVI века Тициана «Диана и Актеон», на которой изображено, как богиня Диана отомстила подглядывавшему за ней во время купания охотнику. Она превратила юношу в оленя, и охотник сам стал жертвой: его загрызли собственные собаки.
С помощью рентгеновских лучей мы узнаем, что Тициан испытывал затруднения, когда рисовал несчастного Актеона. Пытаясь изобразить момент превращения человека в оленя, он постоянно вносил коррективы, накладывая один слой краски за другим, пока наконец не добился желаемого эффекта.
Как сказал сотрудник Национальной галереи Вашингтона Майкл Скалка, реставраторам редко удается заполучить полотно, которому пятьсот лет, в первозданном виде, поскольку все они либо повреждены, либо подвергались в ходе истории реставрации: «Раньше реставраторы работали очень грубо, вовсю пренебрегая этическими нормами. Они считали, что вправе сделать с картиной все что угодно: оттереть краску, изменить одежду или другие детали. В наши дни специалисты, напротив, стараются сохранить картину такой, какой ее создал автор, не добавляя ничего от себя». С помощью рентгена искусствоведы могут отследить прошлое картины. К примеру, в Национальной галерее хранится полотно «Пир богов» Джованни Беллини. Исследование с помощью рентгеновских лучей показало «вмешательство» еще двух художников: Доссо Досси и Тициана, который изменил лесистый пейзаж, составлявший фон сцены, дорисовав горы. Разглядывая рентгеновские снимки, легко проследить стадии создания картины, кроме того, можно сделать поперечное сечение и проанализировать состав красок. По словам Скалки, «это как слои породы в геологии, тут без науки не обойдешься».
Да, свинцовые белила помогают при рентгенографическом исследовании старинных полотен, но, если они так вредны, почему же многие художники использовали их? Разумеется, уж не для того, чтобы облегчить жизнь искусствоведам будущего. Ответ прост — раньше не существовало никакой достойной альтернативы. На самом деле в Европе свинцовые белила активно использовали в смешанной технике акварели, и художники полностью отказались от них только в 1780-х, а в масляной живописи свинцовые белила продержались аж до Первой мировой войны, когда были изобретены титановые. Вплоть до 1920-х годов производители красок вовсю экспериментировали, смешивая цинковые и свинцовые белила, чтобы сохранить консистенцию, уменьшив при этом токсичность. А в промежуток между двадцатыми (когда на рынке появились титановые белила) и семидесятыми годами XX века (когда свинцовые белила перестали использовать в промышленных масштабах) дома часто красили смесью цинковых, свинцовых и титановых белил.
Существовали еще костяные белила, которые изготавливали из костей ягнят, но при соединении с масляными красками они заметно тускнели. Кроме того, белую краску получали из ракушек, яичной скорлупы, мела и даже жемчуга. Гилберт Кит Честертон, который был не только талантливым прозаиком и эссеистом, но и весьма одаренным художником, вспоминает курьезный случай. Как-то раз он отправился на Ла-Манш рисовать мелками прибрежные скалы, и вдруг оказалось, что закончился самый важный мел — белый. Он, чертыхаясь, чуть было не вернулся в город и тут со смехом понял, что у него буквально под ногами тонны мела.
Японцы и китайцы очень любили жемчужные белила, которые мы находим на многих картинах, однако считалось, что самый лучший белый — это бумага. Европейцы часто использовали меловые белила при росписи фресок. В начале XIX века английский химик сэр Гемфри Дэви отправился в Италию изучать настенную живопись в Помпеях. С тех пор как в 1748 году там начались систематические раскопки, большинство студентов, приехавших учиться в Европу, включали Помпеи в программу тура по Старому Свету для завершения образования. Посетителей немало удивляли сюжеты фресок, украшавших стены почти каждого зажиточного дома в этом обреченном античном городе: уставшие боги, благоухающие сады и масса эротики. Но Дэви интересовало лишь то, какими красками нарисована вся эта красота. Знаменитый химик расстроился, выяснив, что в Помпеях применяли меловые белила, а не свинцовые, хотя «из сочинений Теофраста Парацельса, Витрувия и Плиния известно, что в ходу тогда были именно свинцовые белила». На самом деле античные рисовальщики сделали верный выбор: меловые белила не изменяют состав, и, в отличие от свинцовых, их можно со спокойной душой применять даже в сочетании с аурипигментом. Это плюсы. Но есть и минусы: меловые белила выглядели слишком прозрачными при использовании в масляной живописи и не давали той текстуры и блеска, что свинцовые. Кроме того, белила изготавливали из олова и серебра, но вряд ли на них стоило переводить ценные металлы — эти белила плохо смешивались с маслом и темнели на солнце. Изначально такие краски применяли средневековые книжники, но после изобретения печатного пресса в 1456 году использование подобных белил постепенно сошло на нет.
В 1780 году два француза начали искать менее коварную белую краску. Речь идет о Бернаре Куртуа, французском химике, ассистенте в Академии Дижона, и Луи Бернаре Гитоне де Морво, который известен как химик-новатор. После принятия тринадцатью штатами Декларации о независимости Европу захлестнула волна социальной активности. Впоследствии оба химика горячо поддержали идеи Великой французской революции, и Гитон де Морво даже сократил свою фамилию, отказавшись от «де Морво», а пока что ученые направили свой пыл на изобретение новой краски. Свинцовые белила изготавливают бедняки, которые при этом травятся, так не пришло ли время найти замену?
Эксперименты длились два года. При соединении недавно открытого элемента бария с серой получалась не ядовитая, но довольно стойкая краска, которой в 1924 году дали название «бланкфикс», то есть «постоянные белила». Но барий был довольно редким, да и художникам не понравилось то, что баритовая краска слишком прозрачная, поэтому они вернулись к оксиду цинка, который греки использовали как антисептик. Результаты первых экспериментов оказались многообещающими: цвет получался красивый, кроме того, новые белила впитывали ровно такое количество масла, чтобы получилась густая масляная краска. Проблема заключалась в стоимости. Свинцовые белила стоили меньше двух франков за фунт, а цинковые — в четыре раза дороже. Никто не хотел их приобретать.
И тогда ученые решили прекратить свои опыты — их замысел с треском провалился. Куртуа вернулся к производству селитры, а Гитон де Морво пытался доказать, что вес металлов увеличивается при нагревании. Оба они, скорее всего, и думать забыли о своей мечте изобрести новую безопасную краску, однако идея витала в воздухе, и в итоге ее подхватил родной сын Куртуа, тоже Бернар. Юноша подавал большие надежды, и со временем из него получился выдающийся ученый. Как и отец, Куртуа-младший прославился своими опытами с белым порошком (только в его случае это был морфин), а в 1811 году создал собственную краску — ярко-алый пигмент из двуйодистой ртути. Полагаю, получив новое соединение, Куртуа вспомнил о том, как мальчишкой играл среди пробирок в лаборатории, а отец тут же рядом пробовал новую краску.
Цинковые белила тоже ждало большое будущее, хотя Гитон де Морво на это даже не рассчитывал. К 1834 году компания «Винзор энд Ньютон» уже вовсю продавала цинковые белила под названием «китайские», хотя продавцы и признавались, что краска эта не имеет к Китаю никакого отношения. У новых белил появилось много противников. В 1837 году химик Бахофнер раскритиковал «китайские белила», которые, по его мнению, не отличались стойкостью, как и свинцовые, и предложил в качестве альтернативы «фламандские». Руководители компании, господа Винзор и Ньютон, пришли в ярость и написали конкуренту открытое письмо, опровергая его обвинения и приводя в качестве доводов результаты экспериментов, в ходе которых выяснилось, что хваленые «фламандские белила» чернеют. Результаты того же самого процесса я видела на стенах пещер Дуньхуана. А тогда Винзор и Ньютон с плохо скрываемым превосходством писали: «Данное вещество ведет себя как соль свинца. Выдержки из ваших собственных работ избавили нас от необходимости напоминать о том, насколько неуместно предлагать художникам столь вредную краску».
Оксиду цинка дали множество самых поэтичных имен, например «дымчатый», «цинковые цветы», «философская шерсть» (так как алхимики получали это вещество в виде рыхлого порошка, похожего на состриженную шерсть) и «кровавый белый», поскольку природная форма оксида цинка (цинкита) имеет красноватый оттенок из-за присутствия марганца.
Сегодня в Англии и Уэльсе свинцовыми белилами разрешено красить только здания, находящиеся под охраной государства, и то лишь снаружи; в прошлом опасную краску выбирали как наиболее долгоиграющую, потому что более дешевый известковый раствор приходилось обновлять каждый год. Но и у известковой побелки были свои преимущества.
К примеру, в начале XX века в Гонконге считали, что это лучшая профилактика чумы, так что местная полиция регулярно заглядывала с проверкой в беднейшие кварталы, желая удостовериться, что тамошние лачуги достаточно белые.
Британская компания «Фэрроу энд Болл» прославилась тем, что оттенки их красок имели определенные исторические коннотации. К примеру, «чартвелльский желтый» повторял цвет любимой скамейки Уинстона Черчилля в его поместье Чартвелл в Кенте.
Но наибольшей популярностью пользовалась именно фирменная линейка белых красок. Компания изначально занималась смешиванием красок для реконструкции исторических памятников, но дела ее быстро пошли в гору, и вот уже «Фэрроу энд Болл» вышли на международный рынок. Оказалось, что тысячи людей хотят, чтобы стены их гостиных были тех же оттенков, что и в старинных британских особняках. Чаще всего покупатели просто скупали то, что стояло на полках, но некоторые выдвигали весьма специфические требования. «Какое из них было самым странным?» — поинтересовалась я, когда мне довелось посетить фабрику в Дорсете. Как признался директор компании Том Хелм, странных заказов у них предостаточно, и продемонстрировал мне образец, который получил несколько дней тому назад, — это была крошечная частичка красной краски, всего миллиметр в диаметре, которую отскобли от стены исторического здания. Хелм сказал, что специалистам фабрики пришлось использовать спектрометр, чтобы определить оттенок.
Разумеется, современные технологи используют иные ингредиенты, чем их коллеги в эпоху короля Георга, поскольку многие красители теперь запрещены законом, к примеру все те же свинцовые белила или краски на основе хрома, а некоторые, скажем прусская синь, довольно нестойкие. Вместо этого применяют другие пигменты, иногда натуральные, иногда синтетические, чтобы добиться того же визуального эффекта. Как заметил Хелм: «Сейчас покупатели хотят, чтобы цвет стен со временем не менялся, а раньше люди знали, что это неминуемо».
Компания «Фэрроу энд Болл» особо гордится экстравагантными названиями своих красок. К примеру, один из оттенков, полученный в 1930-х годах гениальным дизайнером Джоном Фаулером, признанным королем английского декора, носил поэтическое название «солома под дождем», а название краски «мертвая рыба» никакого отношения к смерти не имеет, просто по-английски «dead» («мертвый») означает еще и «матовый». Как пояснил Хелм, «иногда при использовании цинковых белил поверхность получалась излишне блестящей, и требовалось делать ее матовой с помощью скипидара». Когда он предложил матовую краску с таким названием, сотрудники Агентства по охране исторических памятников заявили, что никто не станет покупать ее, однако они ошиблись: «мертвая рыба» оказалась лидером продаж.
В последние годы жители Туманного Альбиона испытывают ностальгию по старой доброй известке, которую многие компании сбросили со счетов. «К 1970-м годам мы уже позабыли, что такое известковая штукатурка, а потом вдруг спохватились, что стоит использовать именно ее, если хочешь, чтобы стены дышали, и теперь ее покупают все чаще и чаще», — вспоминает Хелм.
Почти сто тонн известкового раствора ушло на то, чтобы «задышал» самый известный дом белого цвета, и получилось очень стильно. К 1800 году, когда открыли новую президентскую резиденцию, в молодом тогда еще Вашингтоне только о ней и говорили. Это был самый величественный особняк Америки, и рабочих постоянно отвлекали зеваки, которые стекались посмотреть, как идет подготовка к открытию. Франкмасоны, которые составляли костяк отцов-основателей США, решили, что президентский дворец нужно отстроить в классическом стиле, а потому и выкрасить его следовало в белый цвет, как лучшие образцы архитектуры Древней Греции, которые их так восхищали. Правда, не существует однозначного мнения, был ли Белый дом белым с самого начала, но к 1814 году резиденция определенно побелела.
В то время никто и не догадывался, что греческие храмы на самом деле вовсе не белые, а изначально были выкрашены в нежные пастельные тона. Только в середине XIX века ученые пришли к выводу, что классическая греческая архитектура в принципе не предполагала белых поверхностей. Фризы и карнизы дорических колонн раскрашивали в красный и синий цвета, а ионические капители покрывали позолотой. Эти новые сведения общественность порядком расстроили. Огюст Роден бил себя кулаком в грудь и с пылом заявлял: «Я сердцем чувствую, что никаких других цветов, кроме белого, не было!» Историк Фабер Биррен, который занимался в том числе и теорией цвета и в 1950-х годах предложил использовать телефонные справочники желтого цвета, чтобы облегчить монотонную работу операторов, приводит следующий анекдот. «Два археолога пришли в греческий храм. Один забрался на карниз, а второй кричит: „Ты видишь там какие-нибудь следы краски?“ А услышав утвердительный ответ, кричит еще громче: „Тогда немедленно спускайся!“»
Американцы, хотевшие, чтобы их Белый дом был неоклассическим воплощением лучших европейских традиций, иногда даже перебарщивали. Когда Джордж Вашингтон в 1797 году, уже не будучи на тот момент президентом, впервые посетил место будущей резиденции, то увидел белоснежные ионические колонны, на верхушках которых буйным цветом цвели махровые розы. Он тут же написал специальным уполномоченным, отвечающим за строительство: «Мне кажется, вкусы несколько изменились». Почти две тонны свинцовых белил ушло на отделку внутренних покоев, а часть стен по моде того времени покрасили желтой охрой, прусской синью и свинцовым суриком. В июне 1801 года новоиспеченный президент Джон Адамс впервые посетил Белый дом. Если увиденное его и поразило, то он не подал виду, лишь пожаловался, что в комнатах нет обоев и колокольчиков для слуг, каминные полки просто ужасны, а также отсутствует огород.
На картине Джеймса Уистлера, которая ныне висит в Национальной галерее в Вашингтоне, мы видим девушку в белом платье на фоне белого занавеса и с белой лилией в руке. У нее довольно смуглая кожа (видимо, модель, на свое счастье, не пользовалась модным тональным кремом «Цвет юности»), а по плечам струятся рыжие волосы, точь-в-точь того оттенка, что так любили современники Уистлера прерафаэлиты. Белизна ослепляет, но при этом возникает интересный оптический эффект. Если сфокусировать взгляд на картине, то внезапно на передний план выступают два цветовых пятна. Разумеется, одно из них — лицо женщины, а второе — морда волка, поскольку в ногах модели художник поместил звериную шкуру.
Впервые картину представили зрителям в Лондоне в 1862 году. Сначала она называлась «Женщина в белом», но поскольку Уилки Коллинз двумя годами раньше опубликовал свой знаменитый роман с таким же названием, подобное совпадение несколько смутило публику. Художник притворился, что ему все равно, и в итоге оказалось, что это был верный маркетинговый ход: после выхода книги в моду вошли белые платья, белые сумочки, белые лилии и даже так называемые «белые» вальсы, так что и картина наверняка нашла бы своего покупателя.
Спустя десять лет, когда все отчетливее слышались жалобы, дескать, модель даже отдаленно не напоминает героиню романа Коллинза, художник решил дать своему творению новое название — «Симфония в белом № 1». Но картину словно сглазили, и на Уистлера обрушился целый шквал критики со стороны лондонских искусствоведов. К примеру, Филип Гилберт усомнился, какая же это симфония в белом, если на полотне присутствуют и другие оттенки — желтый, коричневый, синий, красный и зеленый. В ответ Уистлер заметил: «Неужели этот тип полагает, что симфония может быть из одной ноты? Ну и глупец!» Правда, Уистлера критиковали не только за эту картину. Стоя сегодня перед его полотном «Ноктюрн в черном и золоте. Падающая ракета», сложно вообразить, что изображение фейерверков тогда, словно бомба, взорвало мир искусства. Известный критик и теоретик искусства Джон Рёскин в 1878 году раскритиковал работу и отозвался об авторе в крайне пренебрежительном и даже оскорбительном тоне, написав, что «наслышан о безрассудстве кокни, но впервые видит, чтобы самодовольный хлыщ просил двести гиней за право выплеснуть банку краски в лицо зрителя». Уистлер даже подал на Рёскина в суд. И хотя художник выиграл процесс, судебные издержки полностью разорили его.
Во времена Уистлера, как и на протяжении долгих веков до него, необычно, да что там необычно — скандально было изображать модель на белом фоне, если сама она одета в белое. Свинцовые белила в основном использовали для грунтовки холста, чтобы поверхность казалась более блестящей, кроме того, их смешивали с другими пигментами, дабы притушить тон, а еще с помощью белил рисовали блики. В качестве фона чаще использовались темные тона, или же на заднем плане рисовали пейзаж или интерьер. Однако, скажем, в индуистском искусстве Индонезии принято было изображать главных персонажей именно на светлом фоне, чтобы подчеркнуть их значимость. Индонезийские художники могли раздобыть и свинцовые, и меловые белила, но считали их слишком грубыми, предпочитая изготавливать свои собственные — из камней.
В городе Убуд на индонезийском острове Бали полно художественных мастерских. В местечке, где любой турист готов купить в качестве сувенира расписной кусочек рая, почти все жители — художники. Большинство используют акриловые краски и безжалостно передирают сюжеты друг у друга, и даже некоторые так называемые «классические» полотна здесь были нарисованы недавно и искусственно состарены. Но в менее популярном уголке острова, в небольшом городке под названием Камасан, несколько художников до сих пор пишут картины по старинке, сдерживая наступление акриловых красок. Я отправилась туда на поиски одной старушки-художницы, которая, будучи сторонницей традиционного подхода к живописи, при этом активно борется с предрассудками. Вообще-то изначально цель моего путешествия была несколько иной. Я услышала, что Ни Маде Сучиарми владеет секретом изготовления белил по собственному рецепту, и надеялась увидеть процесс.
Мастерская в традиционном стиле располагалась прямо в доме. На циновке художница аккуратно разложила все необходимое: маленькие цветные камушки в коробочках. Рядом стояли небольшие пиалы, уже покрывшиеся пятнами от времени, с красным и желтым порошками, а также лежали связка самодельных угольных карандашей из тонких обугленных прутиков, обернутых полосками хлопковой ткани, и несколько ракушек каури. Единственным намеком на современность была пара простых грифельных карандашей, поскольку нарисованные ими линии, как объяснила Сучиарми, легче стереть, чем угольные. Никаких белил я не увидела.
Тут же лежали некоторые из ее картин — цари демонов и танцующие боги. Художница показала мне одно из полотен, на котором изобразила известную легенду из «Рамаяны». Правитель демонов Равана похитил прекрасную Ситу, а ее муж Рама заключил союз с обезьяньим королем, и они отправились спасать красавицу. В итоге добро побеждает зло, и свет торжествует над тьмой. Черные рисунки на белом фоне символизировали этот дуализм. Сучиарми создавала свои картины, где каждая деталь продиктована традицией, а каждый цвет что-то значит, в том стиле, к которому в Индии, где он зародился, перестали прибегать аж два века назад: на белом фоне, словно в комиксе, разворачивается сюжет истории. Хотя скорее это напоминает все же не комикс, а традиционный индонезийский театр теней, несмотря на засилье телевидения, по-прежнему пользующийся в Индонезии большой популярностью. В Индии такие картины можно увидеть разве что в музеях, а на Бали традиция жива и по сей день.
Я встала, чтобы рассмотреть получше, что делает художница. Она тоже поднялась с места, желая продемонстрировать мне детали. Холсты, как объяснила Сучиарми, из хлопка, а перед началом работы их еще нужно особым образом подготовить. Я встрепенулась:
— С помощью белил?
Но пожилая художница решительно покачала головой:
— Нет. С помощью рисовой пудры, высушенной на солнце.
Я поняла, что, в лучших традициях сказок и эпосов, мне придется подождать. Сначала нужно увидеть другую белую краску. Сучиарми позвала свою семидесятилетнюю сестру, на два года старше, чем сама художница, и та проводила меня через двор в темную комнатушку, которую назвала «кухней художника», и показала, как с помощью ракушек каури втирает в холст рисовую пудру, пока та не проникнет в волокна ткани и поверхность не станет совершенно гладкой. Да, нелегко приходится художникам. Чтобы подготовить холст к рисованию, сначала нужно несколько часов тереть его каури.
Затем мы вернулись к Сучиарми, которая сидела на полу и толкла в чашке красный порошок. Умению подготавливать краски она научилась еще в детстве и справлялась с этой задачей на «отлично». А что поделать? Когда Сучиарми была маленькой, ей пришлось не просто доказывать свои способности, но и выступать в защиту всех женщин, поскольку считалось, что представительницы слабого пола не могут быть художниками и нечего соваться на эту исконно мужскую территорию. Когда девочка заявила о своем желании, отец — один из художников, расписывавших потолки во Дворце Справедливости в Кланге в 1938 году, еще при голландцах, — ответил решительным отказом. Но к счастью, упрямая дочка не послушалась.
— Я молча рисовала в своей комнате и к девяти годам стала настоящей художницей. — На самой первой картине Сучиарми изобразила медитирующего Арджуну, одного из основных персонажей индуистской мифологии, а на второй — восемь монахов. — Я показала рисунки своему учителю, и ему понравилось.
Родители очень сердились и сокрушались, ну почему их непутевая дочь не желает ткать или танцевать, как все нормальные девочки.
— А мне не нравилось ни то, ни другое, мне нравилось рисовать. Я вообще во многом подражала мальчишкам, даже дралась.
Видимо, дралась девочка неплохо, поскольку в конце концов все-таки отвоевала себе право рисовать. Единственный брат Сучиарми умер, остались только она и три сестры.
— Я заняла место брата, и в итоге родители смирились, рассудив, что я могу выполнять все мальчишеские обязанности и научиться секретам рисования и изготовления марионеток для театра теней.
Возможно, слово «секреты» напомнило художнице о цели моего визита. Она внезапно поднялась с места.
— Вы, наверное, хотите увидеть мою фирменную белую краску?
Я кивнула. Сучиарми повела меня через двор к деревянному сарайчику. Звякнули ключи, и дверь со скрипом отворилась. Здесь в грубо сколоченных деревянных ящичках лежали небольшие камушки светло — кремового цвета, самые крупные размером с кулак, остальные намного меньше.
— Это моя самая ценная краска.
Мы присели на корточки рядом с ящичками. Я провела рукой по одному из камешков, он оказался на ощупь почти маслянистым, а Сучиарми тем временем рассказала, откуда они взялись. Это остатки того, что привезли из-за моря много лет назад, задолго до ее рождения. Моряки приплывали с острова Целебес, который сейчас носит название Сулавеси. Одни говорят, что они были рыбаками, другие утверждает, что якобы пиратами. Но так или иначе, эти белые камушки мореплаватели использовали как балласт, чтобы поддерживать осадку судна. Добираясь до Серангана, к югу от Бали, они высыпали камешки у берега, а их место занимали новые грузы.
Вот что рассказала Сучиарми:
— Чаще всего эти камни просто выкидывали, но для меня это настоящая драгоценность.
Трудно сказать, кто из ее родных впервые узнал о камнях, но уже в детстве вместе с отцом девочка плавала на Серанган, взяв лодку напрокат, чтобы пополнить запасы и заодно полюбоваться жившими там редкими морскими черепахами. В середине 1980-х власти построили мост между двумя островами, чтобы удобнее было добираться до храма на Серангане, и камушки исчезли. Художница растирает их в порошок, потом смешивает с кальцием и добавляет связующий элемент из шкур яков, так называемый животный клей, который привозят в Джакарту из Гималаев. Тут Сучиарми замолчала, решив, что и так сказала уже достаточно, а потом лицо ее приняло озорное выражение:
— Кое-что я все же утаю, это мой секрет.
Пока мы шли через двор в студию, она показала мне на старое высохшее дерево:
— Раньше я закапывала камушки тут, чтобы никто не украл, но… Возраст, сама понимаешь. Память подводит, не помню, где что спрятала, так что пришлось перенести их в сарай.
Ну и ну! Получается, она продемонстрировала мне весь свой запас белой краски. Словно прочитав мои мысли, старушка добавила:
— Молю бога, чтобы их хватило на оставшуюся жизнь, поскольку другой краской рисовать не хочу.
Возможно, это и есть ответ на вопрос, почему же художники, несмотря ни на что, столь упорно продолжали использовать свинцовые белила. Уистлер, к примеру, мог бы перейти на цинковые и при этом чувствовал бы себя куда лучше. Но он упрямо рисовал свинцовыми белилами и отмахивался от доброхотов, предлагавших другие краски, заявляя, что они не достаточно непроницаемые, или давая какое-то иное логическое объяснение. Но скорее всего ответ куда проще — художник просто чувствовал, что это все не то, и логика тут ни при чем. Дело вовсе не в консистенции и не в том, что краска впитывает не то количество масла, какое нужно.
Когда мы стоим перед законченным полотном, то оцениваем композицию, цвет, перспективу, а также эмоции, которые оно вызывает у зрителя. Но что испытывает художник, творя в своей мастерской, пропахшей скипидаром? Наносит ли он краски механически или задумывается об их текстурах? Разумеется, все здесь очень индивидуально. Творчество — это процесс на уровне ощущений, когда время отходит на задний план, и именно возможность нанести крошечный мазок и качество цвета, который получается в результате, а не потенциальная угроза для жизни становятся решающими при выборе красок. И недаром Джеймс Элкинс в своей книге «Что такое творчество» проводит параллели между мастерской художника и лабораторией алхимика: «Художник, макая кончик кисти в краску и глядя на свою палитру, знает, чего хочет добиться взмахом этой самой кисти».
При первом взгляде на «Симфонию в белом» героиня кажется воплощением невинности, но потом оказывается, что это вовсе не так. Да, модель по имени Джоанна Хиффернан на картине выглядит скромной, почти ангелом, но сам Уистлер называл ее «огненной Джо», и к моменту создания картины они уже несколько месяцев состояли в любовной связи, а зиму 1861 года провели в Париже в мастерской, принадлежавшей одному из друзей художника. Роман бурно развивался, несмотря на попытки матери Уистлера и других живущих в Америке членов семьи помешать их отношениям. Хотя у двадцативосьмилетнего живописца от свинцовой пыли кружилась голова, но он не переставал флиртовать со своей любовницей-ирландкой, даже создавая ее портрет. А оскал зверя у ее ног своеобразная шутка — Красавица и Чудовище; а может быть, таким образом Уистлер пытается сказать зрителю: «На первый взгляд она воплощенная невинность, но присмотритесь повнимательнее. На этой самой шкуре мы предавались любовным утехам».
Французский реалист Гюстав Курбе крайне отрицательно отзывался об этом полотне и пренебрежительно называл его «спиритическим сеансом». Однако спустя четыре года Курбе и сам упал в объятия «огненной Джо», так что, возможно, он просто был не слишком-то объективен в своей оценке.
Господа, отправляю вам с этим письмом небольшую коробку французских так называемых «безопасных красок». Меня терзают некоторые сомнения относительно алой краски: боюсь, не вызывает ли она лихорадки, а то я только что подарил одному молодому человеку шести лет от роду дюжину таких красок. Не могли бы вы подвергнуть их анализу и сказать, что будет, если эти краски полизать, уж больно аппетитно они выглядят. Если все в порядке, то изготовьте для меня точно такую же коробочку за десять пенсов…
Вообще-то изначально предполагалось, что на картине будет мазок красного на вечернем небе, но вместо этого получилась сплошная серость. Когда Джозеф Мэллорд Уильям Тёрнер водил тонкой кистью по холсту, создавая «Волны, бьющиеся на ветру», то пытался передать цвет предзакатных облаков, однако сейчас от красного пигмента не осталось и следа.
Великие мастера и даже настоящие гении, увы, не всегда прислушиваются к добрым советам знающих людей. Тёрнера много раз предупреждали, что не стоит использовать краски, которые тускнеют со временем, но тогда, в далеком 1835 году, мастер романтического пейзажа, мысленно представляя багровый закат над бушующим морем, выбрал из всей палитры самый яркий алый оттенок, несмотря на увещевания специалистов. А может быть, ему понравилась сама идея постепенного исчезновения цвета с картины. Все его полотна — это буйство стихии и света, и, возможно, художник решил пошутить, заставив цвета на холсте меняться. Джойс Таунсенд, одна из ведущих специалистов по сохранению памятников искусства в галерее Тейт в Лондоне, отмечает: Винзор предупредил, что некоторые из красок, приобретенных живописцем, «весьма нестойкие», на что Тёрнер ответил, что ему наплевать и вообще это никого не касается.
Доктор Таунсенд провела много часов в своей лаборатории, разглядывая через микроскоп фрагменты краски на холстах: «С микроскопом в руках внезапно выясняешь о художниках столько нового». Работая с полотнами Тёрнера, она узнала не только о его весьма небрежной манере наносить краски. Оказывается, те шедевры, которые Тёрнер оставил потомкам, утратили былую яркость по сравнению с первоначальным видом, когда художник представил их на суд критиков.
По всей видимости, даже если возмущенные покупатели и прибегали к нему, в ярости размахивая выцветшими пейзажами, Тёрнер лишь пожимал плечами. «Однажды он сказал, что если освежит краски на одной картине, то придется браться и за все остальные, то есть публично признаться, что проблема существует».
Известный критик Джон Рёскин писал, что «все без исключения картины Тёрнера теряли первозданный вид уже через месяц», добавив, что даже полотно, отобранное на ежегодную выставку в Королевской академии художеств, потрескалось через восемь дней, поскольку художник принес его с пылу с жару. Тёрнер вообще наплевательски относился к своим творениям, хранил законченные работы в самых влажных углах мастерской, где они медленно покрывались плесенью, а от одной картины даже отрезал кусок, чтобы сделать лаз для своих семи кошек. Если уж ему было плевать, что произойдет с картиной через восемь дней, то вряд ли он стал бы зря тратить время, размышляя о том, что будет с его полотном через восемьдесят или сто восемьдесят лет. Тёрнер не думал о последующих поколениях, для него произведение искусства играло важную роль лишь в тот момент, когда он творил, а потому художник выбирал краску, которая отвечала сиюминутному порыву.
Кроваво-красная краска (или кармин), которой Тёрнер рисовал закат, была действительно изготовлена из крови. Этот краситель много веков считался настоящим сокровищем у инков и ацтеков, а потом еще несколько столетий особенно ценился у испанцев, которые ревниво хранили рецепт краски в секрете. Краску использовали для одежд королей и кардиналов, кармином красили губы модницы и звезды сцены, и его же наносили на холсты великие художники. И всем было наплевать, сколько продержится краска, поскольку в первый день кармин, или кошениль, как его еще называли, был самым алым из всех природных красителей на земле.
Чтобы понять, каким образом кармин оказался в палитре Тёрнера, на туалетных столиках женщин и в наших с вами холодильниках по всему миру (ибо он является одним из зарегистрированных пищевых красителей), необходимо совершить путешествие в пространстве и времени. В поисках кармина мы отправимся в доколониальную Америку, поговорим о конкистадорах, которые распространили краску по миру, и заглянем в дневники одного молодого французского путешественника. Но начнем мы наше исследование с рассказа о крошечном существе, которое некогда являлось основой целой отрасли. Для меня же весь этот долгий путь, как ни странно, начался с очень короткой поездки в метро в чилийском городе Сантьяго.
Мы не очень хорошо там ориентировались, и хотя в конце концов оказалось, что едем в нужную сторону, в процессе мы с друзьями громко спорили, выкрикивая названия станций. Внезапно от толпы пассажиров, одетых в темную одежду, отделился молодой человек, который подошел к нам и по-английски, с легким ирландским акцентом, осведомился, не нужна ли помощь. Этот голубоглазый юноша (его звали Аланом) сообщил, что работает «в сельском хозяйстве», и подтвердил, что мы движемся в нужном направлении.
— А вы, случайно, ничего не знаете про кошениль? — спросила я наудачу.
Вообще-то тогда я еще не занималась всерьез историей красок, просто слышала, что древние инки специально выращивали какое-то хитрое насекомое, которое и в наши дни разводят в пустынях на севере Чили, и мне стало интересно. По случайному стечению обстоятельств оказалось, что мой новый знакомый не просто кое-что знает про кошениль. Его отец стоял у истоков отрасли десять лет тому назад. Алан словно бы между прочим добавил, что как раз едет на встречу с управляющим фабрикой, где из кошенильных червецов добывают ярко-алый краситель, который так высоко ценится во всем мире, и спросил, не хочу ли я присоединиться к нему.
Я так и не доехала в тот день до места, куда направлялась с друзьями. Им пришлось без меня любоваться коллекцией ракушек поэта Пабло Неруды, а я в компании незнакомца потащилась черт-те куда под проливным зимним дождем, чтобы узнать побольше о кармине. По дороге Алан рассказал мне про один случай, когда владелец плантации отравил партию кошенильных червецов из Перу, объяснив, зачем он это сделал:
— Перуанские червецы дешевле, поскольку рабочая сила в этой стране стоит дешевле, да и сами насекомые растут там без особого присмотра. Так что чилийцам остается надеяться только на то, что перуанские червецы испортятся.
Алан проводил меня в маленький мрачный офис, где при свете тусклой лампочки мужчина и женщина пялились в мониторы доисторических компьютеров. Они сообщили, что управляющий фабрики отменил встречу, так что мы снова потащились по промозглым мокрым улицам без зонтика, а потом сидели в пустом ресторанчике, потягивая остывший фильтрованный кофе, и Алан рисовал мне в блокноте кошенильных червецов: овальных жучков размером с ноготь мизинца, с крошечными изогнутыми лапками и толстым брюшком.
— А это не жестоко? — спросила я, имея в виду весь процесс в общем.
— Только для кактусов. Их пожирают заживо.
В тот вечер я записала в своем дневнике, что кармин рождается между туманами и морозами там, где земля стоит дешево, зато на бесплодной почве растет большое количество кактусов вида опунция, на которых паразитируют крошечные насекомые. Хотя червецы — это паразиты, но ценятся они не меньше, чем благородная плесень при производстве десертных вин. Этот ярко-алый краситель никогда не станут применять для покраски тканей, предназначенных для пошива буддийских одеяний: слишком много смертей связано с производством кармина, но и в XXI веке женщины охотно мажут губы кровью насекомых, румянят ею же щеки, а в США это один из немногих красителей, разрешенных при производстве теней для век. «И наконец, — написала я с дрожью, — оказывается, мы потребляем кармин литрами, поскольку его добавляют в колу, да и в другие продукты тоже. Это пищевая добавка Е120».
Через неделю я отправилась на плантацию кошенили в долине Эльки, что неподалеку от Ла-Серены, симпатичного колониального городка, расположенного в трехстах пятидесяти километрах севернее столицы. В Сантьяго было холодно и сыро, а в Ла-Серене сухо и по-весеннему тепло. Управляющий Хавьер Лавин Карусско встретил и отвез меня до места назначения на новеньком полноприводном автомобиле. Мы ехали по направлению к горам. В воздухе витал приятный запах эвкалиптов. Несколько миль за окном мелькал весьма однообразный пейзаж: похожие на зонтики папайи, рощи черимойи (которую часто называют «деревом мороженого» из-за специфической консистенции и вкуса мякоти плодов) и виноградники. Потом Хавьер свернул направо, и мы еще какое-то время ехали мимо зарослей утесника. Мой спутник взмахнул рукой в сторону холмов, видневшихся вдали:
— Вон там плантация.
Все пространство — по сорок пять тысяч растений на гектар — занимали опунции, тесно жавшиеся друг к дружке. Я представила себе сцену из вестерна: лошади поднимаются на дыбы, а самый трусливый ковбой жалко блеет на заднем плане: «Ребята, давайте вернемся обратно, нам не пробиться через эти колючие заросли».
Хавьер заглушил мотор, и мы вышли из машины. С солнечной стороны холма мне сперва показалось, что в пустыне внезапно пошел снег: все было покрыто белыми хлопьями, а в тени плоские мясистые листья кактусов выглядели почти здоровыми. Колибри порхала с растения на растение.
— Вот жадная птичка, ей нравятся цветы кактуса, — усмехнулся Хавьер, а потом снял с листа крошечного белого жучка, по размерам не больше клопа, и положил на мою ладонь. — Ну-ка, попробуй раздавить.
Я сжала пальцы. Сначала маленькое тельце не поддавалось, но потом лопнуло, как пупырышки на упаковочном полиэтилене, который любят лопать все от мала до велика, и на коже у меня осталась ярко-алая полоска.
— Это самки, — сказал Хавьер, показав на белые чешуйки на листьях растения, — а вот тут у нас мужички.
«Мужички» оказались совсем малюсенькими существами, которые, как это часто бывает, живут намного меньше самок, всего два-три дня. Самцы выпархивают из коконов, чтобы недолго полетать, найти себе подруг и, выполнив свой долг по продолжению рода, умереть. Мы, задрав головы, смотрели на горные вершины, казалось окутанные белой ледяной дымкой. В Андах только что выпал снег.
Опунция, или мексиканский кактус, как ее прозвали конкистадоры, хорошо растет здесь в благоприятной среде — мало дождей, температура около двадцати пяти градусов по Цельсию, однако она довольно капризна. Эта неженка погибает при малейшем колебании температуры, всего в пару градусов. При этом опунция размножается без участия человека: листочки отваливаются, а крошечные колючки превращаются в корешки. Этот кактус даже сам себя поливает. Широкий лист, словно чашка, собирает росу, которую растение впитывает в течение дня. Если оставить опунцию без присмотра, то ее быстро погубят насекомые, поэтому местные рабочие должны сохранять хрупкий баланс: чтоб и кошенильные червецы были сыты, и кактусы целы.
— Через две недели мы пройдемся по этому полю с компрессором и соберем насекомых, — рассказывал Хавьер. — Растения отдохнут пару-тройку месяцев, а потом мы их заново заразим. — Он показал мне коробочку с беременными самками, которых подсадят на опунции. Они будут паразитировать на растениях пять месяцев, после чего настанет пора собирать новых червецов.
Собирать кошениль — занятие трудоемкое. На каждом гектаре плантации работают четырнадцать человек. Мы издали наблюдали, как они молча бредут вдоль рядов опунции с компрессорами и собирают живой снег в корзины. На каждом рабочем — защитная сетка, очки и перчатки. Эта сюрреалистическая картина напоминала сцену из научно-популярного или фантастического фильма. Защита необходима, поскольку при попадании колючки в глаз можно ослепнуть, ее даже из кожи-то трудно извлечь.
— Мы привыкли к постоянным занозам, — сказал Хавьер.
Владельца плантации звали Антонио Бустаменте.
Он возник из ниоткуда, когда я снимала одну из женщин, занятых сбором насекомых. Я отвернулась, и вдруг раз! — он уже рядом. Обаятельный Антонио в своей легкомысленной панаме походил на искателя приключений, хотя, скорее всего, этот человек им и был. Он на безукоризненном английском поведал мне, что много лет прожил в Африке, а потом в 1970-х перебрался в Перу, где занялся продажей тракторов. Но в 1982 году вновь активизировалось теплое сезонное течение Эль-Ниньо, в результате чего в Южной Америке начались сильные ливни. Экономике многих стран, включая и Перу, был нанесен колоссальный ущерб. Фермеры увязли в долгах.
— Я оказался на грани банкротства. Клиенты не могли со мной расплатиться, но один фермер все же заплатил — землей.
Тот фермер отдал Антонио клочок земли в перуанской пустыне, на котором могли расти только кактусы.
— Так все и началось. Мне посоветовали заняться разведением кошенильных червецов, и обратной дороги уже не было.
Перенести бизнес в Чили оказалось сложнее. В Чили действуют такие суровые законы на импорт фруктов и овощей, что из некоторых районов даже запрещен вывоз яблок в пределах страны, поэтому перевозку осуществляют специальные автобусы. Разумеется, в случае с Антонио местные власти держали ухо востро, мало ли что за заразу он привезет в Чили в своих корзинах. В итоге на все согласования ушло целых два года, что, по меркам червецов, составляет семь поколений, все это время насекомые находились на карантине.
— Я единственный, кто мог за ними ухаживать, — сказал Антонио с нежностью. — Знаете, я романтик. Как и все, кто работает в этой отрасли.
Он продемонстрировал мне коврик, который недавно купил у местных жителей, с полосками разных оттенков красного цвета, варьирующимися от светло-розового до пурпурного. Все красители изготовлены из кошенили и солей металлов по разным рецептам.
— Красиво, правда?
Я кивнула.
Однако, как ни печально, у этого производства есть и своя темная сторона. В стальных цистернах, которые я видела на фабрике, копошились живые беременные насекомые. Им предстояло превратиться в красную краску.
— Вы вегетарианка? — вдруг спросил меня Антонио.
Я отрицательно покачала головой, хотя, по правде говоря, мне стало жаль тех жучков, которых я убила, чтобы увидеть темно-красные полоски на своих ладонях.
— Мне не хотелось бы узнать, что происходит в их крохотных головках, — мрачно продолжил Антонио.
И поведал, что он частенько получает письма из различных организаций, ратующих за права животных, с требованием остановить работу фабрики, но мы сошлись во мнении, что в мире есть вещи и пострашнее, так что пусть сперва защитники животных закроют все свинофермы.
После дня, проведенного в долине Эльки, мои руки в прямом смысле слова были обагрены кровью.
Когда в 2001 году свежеиспеченный американский кардинал Эдвард Эган вернулся домой после инвеституры в Риме, он появился на публике в красной шелковой шапочке, означавшей, что папа сделал его «князем Церкви». Один из нью-йоркских журналистов спросил, что символизирует красный цвет, и Эган на это ответил: красный цвет означает готовность защищать веру, пускай даже и ценой собственной жизни. Мария Стюарт согласилась бы с этим заявлением. В день своей казни, а это было в 1587 году, она решила избрать для встречи с палачом черное с красным платье. Черный символизировал кончину, а вот красный, который, без сомнения, был изготовлен из крови жучков, видимо, означал, что опальная королева смело смотрела в глаза смерти.
Во многих культурах красный — это одновременно цвет смерти и жизни, такой вот парадокс. В современном обществе красный — это многогранная метафора, это воплощение гнева, любви, цвет бога войны, цвет власти. Эти концепции были понятны и древним людям. В языке племени команчей одно и то же слово обозначает «красный», «круг» и «цвет» в принципе, то есть красный цвет считался чем-то фундаментальным, включающим в себя все сущее.
Помню, около двадцати лет назад в пыльном зале Национального музея Перу я рассматривала странную экспозицию — разноцветные шнуры, похожие на плетеное ожерелье из многочисленных узелков. На самом деле это самая развитая система цветового кодирования в мире.
Во времена расцвета своей империи инки контролировали около десяти тысяч километров дорог. В отсутствие колесного транспорта и лошадей правительству ничего не оставалось, как прибегать к помощи курьеров, которые передавали распоряжения по эстафете. Но при этом следовало учитывать, как бы мы сейчас сказали, человеческий фактор. Письменности еще не существовало, а информация порой была слишком сложна для простого курьера, поэтому инки использовали систему цветового кодирования с помощью узелков, так называемых «кипу». Каждый цвет и узелок что-то значил. Так, черная веревочка обозначала время, желтая — золото, голубая — небо и богов, а темно-красная ближе к пурпурному — самих инков, их армии и всемогущего Великого Инку. Это была своего рода письменность. К примеру, несколько узлов на конце красной веревки обозначали важное сражение, а на другой веревке кроваво-красного оттенка с помощью узелков передавались сведения, сколько воинов погибло, — вся эта информация была очень важна для полководцев, которые готовились к боям на окраине империи.
У инков было несколько оттенков красного цвета. Они вымачивали древесину бразильского дерева, чтобы добиться насыщенного розового, оранжево-красный получали из высушенных семян аннатто и, разумеется, использовали сандаловое дерево (как я выяснила, изучая историю черного цвета), правда, этот красный был слишком темным, почти черным. Но более всего инки ценили рубиновый оттенок, который получался из кошенильных червецов. Женщины румянились рубиновым, гончары раскрашивали готовые изделия, им также расписывали стены и фрески, но чаще всего этот краситель встречался в тканях, которые, к сожалению, значительно пострадали от разрушительного действия времени и солнечного света.
Просто кровь червецов не давала бы такого стойкого цвета, и узелки «кипу» выцвели бы после первой же стирки. Чтобы закрепить цвет, инки смешивали ее с оловом или алюминиевыми квасцами. Точно так же поступали и технологи компании «Винзор энд Ньютон», так делают и современные мастера на красильной фабрике Антонио Бустаменте.
Мало кто из обывателей слышал про эти самые квасцы, но некогда они считались одним из важнейших химических соединений в мире, которое использовали дубильщики, изготовители бумаги и чаще прочих красильщики. Без квасцов нельзя было выкрасить ткань, и если бы не эти незамысловатые, казалось бы, соли алюминия, человечество так и ходило бы в скучных блеклых одеяниях. Квасцы — это так называемая протрава, которая позволяет красителю закрепиться на ткани. Плиний в «Естественной истории» описывает, как египтяне красят ткани: «После отжима материала, имеющего изначально белый цвет, его пропитывают протравой, а после погружают в котел с кипящей краской и тут же вынимают ткань уже окрашенной, и краски эти никогда не линяют».
В Средние века в Европе алюминиевые квасцы продавались в основном в Шампани. Даже из далекой Фландрии красильщики ехали во Францию за ценным сырьем, которое привозили из сирийского Халеба и с запада, из Кастилии. Однако самыми лучшими считались квасцы из Смирны. Изначально мусульмане контролировали большую часть природных запасов солей алюминия, а потом католический мир вздохнул с облегчением, когда в 1458 году Джованни ди Кастро обнаружил залежи нужного вещества всего в ста километрах от Рима, в местечке под названием Тольфа. В Вечный город полетело сообщение: «Сегодня я одержал победу над турками. Они ежегодно вымогают у христиан целое состояние за квасцы, но я нашел семь гор, богатых квасцами, которых хватит на семь миров, и теперь их жадности настал конец». На несколько столетий Ватикан практически стал монополистом, хотя в XVI веке месторождение обнаружили и во Фландрии. Ходили слухи, что король Англии Генрих VIII женился на Анне Клевской исключительно ради того, чтобы присвоить ценное сырье. Примерно в 1620 году сэр Томас Чалонер из Йоркшира, рискуя жизнью, тайно вывез двух рабочих с папской фабрики, чтобы те открыли ему секрет получения квасцов из глины. Геолог Роджер Осборн пишет, что с того момента скалы, протянувшиеся от Уитби до Редкара в Йоркшире, относившиеся к нижнему юрскому периоду, буквально выпотрошили. Когда в середине XIX века научная общественность обратилась к изучению доисторической эпохи, именно в каменоломнях Йоркшира обнаружили самые интересные образцы окаменелостей.
Краска, которую Тёрнер купил в Лондоне, определенно была изготовлена из той кошенили, что тоннами вывозили из Америки. А вот живи он парой столетий раньше, ему пришлось бы довольствоваться краской, которую тоже называли кармином, но производили из жучков, обитающих в Старом Свете. По размеру эти собратья мексиканской кошенили (они называются кермесовыми червецами) чуть длиннее, чем ноготь пятилетнего ребенка, и почти такие же твердые, но концентрация красящего вещества в их тельце намного меньше. Собственно, само слово «кармин» происходит от санскритского названия этих насекомых, а в персидском «кермес» используется для обозначения красного цвета.
Среди римских легионеров, которые прокладывали себе путь через Европу, чтобы расширить владения императора Нерона в I веке нашей эры, был греческий доктор по имени Диоскорид. Он выполнял свой долг, врачуя раны солдат после битв с помощью незамысловатых лекарств и пилы, попросту ампутируя несчастным конечности, но по-настоящему его влекло совсем иное занятие. Больше всего Диоскориду нравилось проводить время вдали от криков и стонов раненых, за сбором лекарственных растений. Он по праву считается одним из основоположников ботаники, поскольку пособие «О лекарственных веществах» стало настольной книгой для всех биологов, фармакологов, врачей и историков.
Диоскорид описывал, как кермесовых червецов прямо руками собирают с деревьев, особенно с ветвей дуба, который облюбовали крошечные создания, но при этом он употреблял слово «коккос», которое означает по-гречески «ягода», и ни словом не обмолвился о том, что на самом деле это насекомые. Некоторые считают, что Диоскорид просто не догадывался об этом. У меня же есть несколько иное объяснение. Мне кажется, красота языка в метафоричности. Скорее всего, кермесовых червецов называли «дубовыми ягодками» так долго, что все уже привыкли к этому выражению. Возможно, через пару тысячелетий наши потомки прочитав какой-нибудь шпионский роман, будут смеяться над тем, как мы употребляем слово «жучок»: «О, как наивны были люди прошлого с их анимистическими взглядами! Ну надо же, всерьез верить, что букашка будет подслушивать разговоры, а потом доносить им!» Плиний Старший, живший в то же время, что и Диоскорид, либо тоже запутался, либо же просто использовал метафору, которая была в ходу, когда в «Естественной истории» называл кермесовых червецов ягодками, но при этом в другом сочинении писал, что это маленькие червячки.
Но как бы их ни называли, эти крошечные насекомые были нарасхват. Древние египтяне завозили их из Персии и Месопотамии на верблюдах, и постепенно торговые пути опутали весь мир от Европы до Китая. Римляне даже требовали, чтобы налоги платили в кермесовых червецах. Когда Испания находилась под властью Рима, то и в ней половина налогов собиралась в виде кермесовых червецов, а вторая половина — в виде зерна. Спрос на кермесовых червецов был постоянным, а потому многие семьи занимались их разведением из поколения в поколение. В отличие от кошенильных, кермесовых червецов не убивали, просто высушивая на солнце, вместо этого их травили парами уксусной кислоты или даже окунали в уксус. Это, кстати сказать, не всегда срабатывало. Доктор Гарольд Боэмер, который двадцать пять лет занимался в Турции возрождением ковроделия с применением натуральных красителей, рассказывает, как собрал кермесовых червецов с деревьев, а потом бросил их в уксус, как написано в книгах: «А им даже понравилось, они там плавали, как в бассейне, и выпрыгивали обратно. В итоге у меня был полный багажник живых насекомых».
В средневековой Европе вошло в моду носить одежду из тканей, привезенных из Центральной Азии. Цена зашкаливала — такая ткань стоила раза в четыре дороже обычной. Она называлась «скарлет», то есть «алая», но вообще-то могла быть не только красной, но и синей, зеленой или даже черной, однако в современном английском языке слово «scarlet» связано именно с красным цветом, и причина тому — кермесовые червецы.
В Средние века кермес стал одним из самых дорогих красителей. Художники редко пользовались им, поскольку за пять столетий до того, как Тёрнер сделал свой выбор в пользу кармина, люди уже знали, что краска, полученная из червецов, не отличается особой стойкостью. Зато красильщики просто обожали кермес. Что же еще они могли использовать для самого дорогого текстиля? Да, конечно, красили еще и мареной, стоившей куда дешевле. О ней я узнала, изучая историю оранжевого. Получался приятный оттенок, подходящий для ковров и одежды простолюдинов, но довольно быстро выцветавший; кроме того, это, скорее, был оттенок коричневого, а не красного. Конечно, у зеленых и синих тканей были свои поклонники, но самая дорогая ткань заслуживала самой дорогой краски, и тут кермес выигрывал. Английское выражение «женщина в багрянице» обозначает модницу, а заодно и блудницу, хотя представителей католической церкви и злила подобная аналогия, ведь епископы любили красный цвет не меньше, чем представительницы древнейшей профессии.
В 1949 году советский археолог Сергей Руденко раскапывал могильники на Алтае и сделал поразительное открытие — обнаружил самый древний из известных персидских ковров, сотканный две с половиной тысячи лет тому назад. Это один из тех немногих случаев, когда расхитители могил сделали благое дело. В IV веке нашей эры банда грабителей обнаружила гробницу и забрала оттуда все более или менее ценное. Ковер не взяли, видимо, он показался ворам слишком тяжелым, при этом они оставили дверь в гробницу открытой. В результате ковер замерз, как в холодильнике, и сохранился в первозданном виде до наших дней. На Пазырыкском ковре, который теперь хранится в Эрмитаже, изображены всадники и олени на красном фоне. Ученые считают, что он покрашен так называемой «польской кошенилью» — это насекомое распространено в Западной и Восточной Европе, а также в европейской части России.
Первые европейцы прибыли в Америку в 1499 году, через семь лет после того, как Христофор Колумб и его уставшая команда с радостью заметили вдалеке Багамы. Четырнадцать лет спустя, в 1513 году, мечтатель и по совместительству фермер-неудачник Васко Нуньес де Бальбоа пересек Панамский перешеек и первым из европейцев добрался до побережья Тихого океана. Впоследствии он основал там первый европейский город и занялся сельским хозяйством. Официально началась эпоха конкистадоров, хотя запомнился этот исторический период, увы, не архитектурой или достижениями в области земледелия, а перестрелками и алчностью.
Вооруженные до зубов испанцы нашли в Новом Свете золото и серебро, но, кроме того, они обнаружили еще одну драгоценность — красную краску и через пару лет уже контролировали ее производство. Как и римляне много веков назад, испанцы решили взимать налоги кошенилью, так начался самый успешный бизнес по экспорту краски в истории. В Мексике сбором кошенили занимались коренные жители, поскольку именно производство краски было центром их культуры. К примеру, у сапотеков, одного из индейских народов, понятия «красный» и «цвет» обозначаются одним и тем же словом, из чего видно, сколь важную роль играла кошениль в их жизни.
Только в 1575 году в Испанию привезли восемьдесят тонн красного красителя в виде высушенных капсул коричневого цвета. На протяжении следующих двадцати пяти лет ежегодные поставки варьировались от пятидесяти до ста шестидесяти тонн, что составляло несколько триллионов убитых насекомых. Объемы зависели не только от погоды и спроса, но и от состояния здоровья местных рабочих. Как только среди них начиналась эпидемия (из Старого Света постоянно завозили какие-нибудь инфекции), производительность труда тут же падала.
Мода немедленно откликнулась на появление новых материалов. Богатые европейцы буквально выстраивались в очередь за одеждой насыщенно-красного цвета. Женщины сходили с ума по косметическим средствам, которые изготавливали из кошенили. В «Двенадцатой ночи» Шекспира, написанной через пару десятилетий после того, как кошениль впервые привезли в Лондон, есть сцена, в которой графиня Оливия описывает красоту своего портрета, а Виола поддакивает и говорит о красках, что даны самой природой, однако публика, несомненно, понимала, что речь идет о косметических новинках. В XVI веке Венеция стала центром торговли красной краской. Венецианские купцы перепродавали ее на Ближний Восток, где ею красили ковры и ткани, однако их жены требовали, чтобы и им оставили чуть-чуть. Ян Моррис в своей книге «Венеция» приводит следующие данные: в 1700 году в Венеции было около двенадцати тысяч проституток — отличный рынок сбыта для кошенили.
Когда я начала рассказывать истории о кошенили, многие не верили мне и страшно удивлялись, узнав, откуда берется популярная красная краска. Сложно поверить, что ее делают из насекомых. В XVI веке европейцы тоже не верили. Они отчаянно хотели узнать секрет кошенили, но испанцы держали язык на замке. Это было своего рода финансовой алхимией — хранить секрет красной краски, которую успешно превращали в золото. Но вечно так продолжаться не могло. В итоге молодой француз Николя Жозеф Тьерри де Менонвилль отправился на кошенильные плантации в Центральной Америке и потом рассказал о кошенили всему миру, причем поехал он вопреки увещеваниям друзей и близких, заручившись поддержкой правительства в виде небольшой субсидии; правда, за особые заслуги ученому потом присвоили звание придворного ботаника.
Когда из архива Британской библиотеки мне принесли книгу Менонвилля, на ней стояла особая пометка: «ветхая». Я аккуратно вытащила старинный томик из картонной упаковки, и тут корешок отвалился и книга распалась на странички прямо у меня в руках. Сейчас это раритет, который имеется лишь в нескольких библиотеках и в частных коллекциях, и если бы в начале XIX века английский любитель книг о путешествиях Джон Пинкертон не обнаружил рукопись и не перевел ее на английский, эта удивительная история канула бы в Лету.
Николя де Менонвилль впервые услышал о кошенили еще будучи подростком. Долгое время потребители красной краски и понятия не имели, откуда она берется. В XVI веке многие думали, что кошениль — это орех или фрукт, что угодно, но только не насекомое. В 1555 году британский путешественник Роберт Томсон получил разрешение посетить новые испанские колонии в Америке; по возвращении он объявил, что «кошениль это не червь и не муха, как говорят некоторые, а ягода». Еще примерно через пятьдесят лет французский картограф Самюэль де Шамплейн уверенно писал, что источник кошенили — это небольшой фрукт размером с грецкий орех, в котором полно семечек. Та же путаница наблюдалась и в работах римских ученых, которые за полтора тысячелетия до этого описывали происхождение кермеса. Однако Менонвилль не сомневался, что речь идет о насекомом, правда, не знал точно, как оно выглядит и на каком кактусе живет.
Отец и дед Николя были адвокатами, так что все ожидали, что и юноша пойдет по их стопам или, в крайнем случае, примерит сутану, однако его интересовали совсем другие материи, а больше всего — способы их окрашивания. Все-таки получив диплом юриста, молодой человек перебрался в Париж и начал изучать ботанику. Накануне революции юному Николя внушали, что знание должно приносить пользу народу. Он зачитывался «Историей обеих Индий», написанной аббатом Рейналем: «Кошениль, цена на которую остается высокой, должна особенно интересовать те страны, где выращивают какие-то культуры на американской почве, а также жителей регионов, чей климат подходит для этих насекомых». А еще Рейналь с горечью отмечал, что «в настоящее время эту отрасль с огромным потенциалом целиком контролируют выходцы из Испании». Де Менонвилль воспринял это как призыв к действию и начал планировать гениальную авантюру — выкрасть секрет кошенили.
В январе 1777 года испанцы несколько утратили бдительность, поскольку тринадцать британских колоний начали войну за независимость, кроме того, нужно было обратить особое внимание на Перу и Колумбию, где постоянно вспыхивали восстания, а это грозило утратой главенствующего положения в Южной Америке. Ну а Менонвилль тем временем на борту бригантины «Дофин» добрался до берегов Кубы и высадился в Гаване. Когда корабль отплыл от острова Гаити, находившегося во владении Франции, молодой ученый с трепетом смотрел на крепости и форты и представлял, будто дула пушек направлены на него, чтобы помешать украсть секрет кошенили. С собой у Николя было «несколько платьев, немного еды сухим пайком и большое количество склянок, пузырьков, колб, контейнеров и коробок всех размеров», а также рекомендательное письмо, подтверждающее, что он ботаник и медик («У меня имеется даже диплом практикующего врача», — записал Николя в дневнике), и благословение французского правительства. А вот деньги давали с меньшей охотой, чем благословения: «Вместо шести тысяч ливров, обещанных военно-морским министром, мне дали всего четыре тысячи, объяснив, что в казне не хватает средств».
Следующей задачей было добраться до Мексики, но испанцы сразу же что-то заподозрили, поскольку резонно возникал вопрос — неужто во Франции нет собственных растений, с чего бы молодой ботаник потащился за тридевять земель? Менонвилль объяснил — флора Северной Америки уникальна, поэтому здесь можно найти редкие образцы. А дальше оставалось только ждать. Время для нетерпеливого юноши текло слишком медленно. В итоге он выбрал другую стратегию, которая соответствовала его характеру.
«Я притворился, будто из-за неопределенности своего положения впал в затяжную депрессию, как и положено французам». Испанцы, которые и сами тосковали вдали от дома, помогли Николя оформить заветную визу в Мексику, лишь бы только избавиться от докучливого зануды-француза с его бесконечными охами-вздохами, в который раз убедившись, что не зря они о лягушатниках столь низкого мнения. Еще раз пришлось притворяться дурачком, когда молодой человек покупал билет: «Хозяин пассажирского парохода заломил огромную цену, потребовав сто песо, и я не смог урезонить его. Он был непоколебим в своей жадности и на все мои доводы реагировал по-испански бесстрастно, а потом прикарманил мои денежки, не выпуская сигары изо рта».
В городе Веракрусе, где молодой человек с восторгом открыл для себя ананасовое мороженое, он совершил и еще одно важное открытие — путь к сердцу испанцев в определенном смысле лежит через желудок. В то время особой популярностью в Мексике пользовалось слабительное средство из корня растения ялапа, несмотря на обилие в стране жгучего перца, который вызвал бы тот же самый эффект. Собственно, город Халапа в Мексике назван в честь этого растения. До приезда молодого французского ботаника местные жители привозили ялапу за бешеные деньги из местечка, расположенного в ста километрах, но, к их облечению, в прямом и переносном смысле, Николя подсказал, что ялапа растет буквально у них под носом.
Кстати, в лечебных целях испанцы использовали не одну лишь ялапу. После завоевания Центральной Америки они поняли, что кошениль — это не только краситель и косметическое средство, но и лекарство.
Когда Филипп II Испанский плохо себя чувствовал, то принимал микстуру из перемолотых червецов на основе уксуса, которую ему подносили в серебряной ложечке. Врачи использовали кошениль по-разному: делали припарки на рану, рекомендовали чистить ею зубы и, как писал лечащий врач короля, применяли, «дабы облегчить недуги сердечные, мигрени и желудочные расстройства». Забавно, что сейчас фармацевтическая и пищевая промышленность рассматривают кошениль как безвредный краситель, тогда как он тысячелетиями ценился за лечебные свойства.
Но вернемся к нашему юному французу. После того как Менонвилль стал в Веракрусе буквально героем дня, он воспользовался положением, чтобы продолжить расследование, и выяснил, что центром производства кошенили является городок Оахака. Однако губернатор заподозрил неладное и велел Менонвиллю отплыть на следующем же корабле, и в этот раз страдания уже разыгрывать не пришлось: «Я удалился к себе с разбитым сердцем, долго мерил комнату шагами, то садился, то падал ниц на кушетку, раскачивался из стороны в сторону». Он не переставал ругать себя:
«План, который ты обдумывал четыре года, рушится на глазах, щедрость короля растрачена впустую, ты пошел против воли отца, не послушался совета друзей, и все зря!» Но при этом внутренний голос, возможно голос безрассудства, напоминал, что никаких судов в течение ближайших трех недель не ожидается. Если поторопиться, то можно преодолеть шестьсот километров до Оахаки и вернуться в срок. Николя записал в дневнике: «Ты обязан, сказал я себе, прорваться туда, несмотря на отсутствие паспорта, и вывезти кошениль, даже если путь тебе преградят драконы».
Итак, начались настоящие приключения. В три часа ночи француз перелез через крепостную стену и отправился в путь. Он надел шляпу с широкими полями, в руки взял четки, облачился в костюм поприличнее, чтобы со стороны казалось, будто он просто прогуливается. По дороге Николя обходил стороной заставы, ночевал в поселениях индейцев, постоянно притворяясь, что заблудился, и, желая объяснить странный акцент, говорил всем, что он каталонец и живет на границе с Францией.
Разбитые дороги, ужасная погода, голод и всевозможные опасности — все это Николя преодолел ради крошечного жучка. Сердце ученого дрогнуло лишь один раз — когда в очередном индейском поселении он встретил прекрасную туземку. «Я пытался найти в ней хоть какой-то изъян, но не нашел, и даже тот факт, что она замужем и растит детей, лишь подогрел мой интерес». Николя уже собрался было достать из кармана золотую монету, чтобы купить благосклонность красавицы-скво, но тут снова зазвучал внутренний голос: «Уходи, а иначе ты провалишь свою миссию». «Я уехал, не попрощавшись, не осмелившись даже взглянуть на красавицу в последний раз».
Через пару дней Николя обзавелся лошадью и нашел проводника, а вскоре добрался до небольшого селения, где впервые увидел на листьях кактуса то сокровище, ради которого проделал такой длинный путь и рисковал жизнью. Он спешился, притворившись, что поправляет стремена, и проник на плантацию, а когда подошел местный управляющий, то Николя завел с ним непринужденный разговор. Старательно скрывая волнение, он спросил, для чего используются растения, и индеец ответил — для производства краски. Француз чуть ли не на коленях упросил провести ему экскурсию.
«Я был несказанно удивлен, когда оказалось, что насекомое вовсе не красное, как я ожидал, а белое, словно присыпано пудрой». Неужели он шел по ложному следу? Неужели это не то насекомое? «Меня терзали сомнения. Чтобы разрешить их, я раздавил одну из букашек на листке бумаги. И что же в результате? Из белого тельца брызнула алая жидкость. Опьянев от восторга и радости, я быстро покинул своего собеседника, поспешно сунув ему пару монет за труды, и во всю прыть помчался догонять проводника. Я дрожал от возбуждения, поскольку теперь знал, что красную краску производят из белых насекомых».
Несомненно, в тот вечер молодой ученый мечтал о том, как французы начнут развивать производство кошенили, а ему, Николя Тьерри де Менонвиллю, посвятят исторический роман, при этом фантазии соседствовали с вполне прагматичными соображениями: «Мне нужно вывезти это существо, такое хрупкое, существо, которое, будучи снятым с кактуса, обречено».
Не только Франция отчаянно хотела заполучить секрет киновари. Николя понимал, что если удастся вывезти насекомое и его авантюра увенчается успехом, то можно будет экспортировать кошениль в Голландию и Британию, поскольку этим странам уже порядком надоело покупать краску у испанцев по завышенной цене. В особенно уязвимом положении находилась Британия. Вообще-то англичане производили неплохой хлопок, но куда хуже обстояли дела с покраской тканей. Жители континентальной Европы с удовольствием шутили над английскими красильщиками, точно так же как высмеивали веками английскую кухню. Из трехсот сорока тонн кошенили, которые испанцы привозили в Европу в конце XVIII века, почти двадцать процентов потребляла Британия. Причем большая часть крови насекомых шла на то, чтобы скрыть следы крови человеческой, поскольку кошенилью красили мундиры. А началось все с открытия, сделанного голландцем, обитавшим в Лондоне.
Корнелиус Дреббель вообще-то даже не работал в красильном цеху. В тот памятный день в 1607 году он сидел у себя в лаборатории, смотрел в окно и думал, скорее всего, об аппарате, позволяющем дышать под водой. (Забегая вперед, скажем, что он изобрел-таки первую в мире лодку, которая плавала под водой, пускай и на небольшой глубине. Такую лодку впервые запустили в Темзе, и она под крики и улюлюканье толпы проплыла от Вестминстерского аббатства до Гринвича.) Но это дело будущего, а в тот день, о котором идет речь, ученый случайно опрокинул стеклянный термометр со смесью кошенили и азотной кислоты. Жидкость попала на подоконник и оловянную раму и, к удивлению Дреббеля, окрасила их в красный цвет. Он провел ряд экспериментов и в конце концов вместе со своим зятем организовал красильный цех в Ист-Лондоне. Оливер Кромвель тем временем реформировал армию и в 1645 году ввел красные мундиры, которые надолго стали символом английских военных. Более того, ткань для обмундирования красили кошенилью вплоть до 1952 года, так что в 1777 году кошениль ценилась на вес золота, и для Николя на горизонте замаячили богатство и слава.
Вскоре после первой встречи с драгоценным жучком Менонвилль добрался до места назначения. Он упросил владельца плантации продать ему несколько листов кактуса вместе с жучками, якобы в медицинских целях. «Мне позволили взять столько, сколько нужно, и я тут же выбрал восемь прекрасных веток, на каждой — по семь-восемь сочных листочков, на которых сидело столько насекомых, что листья казались белыми. Я положил образцы в коробки, сверху прикрыл тряпками и дал управляющему один песо».
Менонвилль не мог не думать о том, какое ужасное наказание грозит ему в случае обнаружения ценного груза. Испанское законодательство славилось своей суровостью, и контрабанда жестоко каралась. Молодой человек не знал точно, что с ним сделают, но рассуждал так: если фальшивомонетчиков, к примеру, сжигают на костре, то что тогда положено за кражу драгоценнейшей кошенили? «Мое сердце билось, как у преступника. Казалось, я уношу с собой золотое руно, а за мной по пятам летит охранявший его свирепый дракон». Николя аккуратно запаковал коробки с растениями и пустился в обратный путь, полный приключений.
«Как-то раз я случайно глянул на себя в зеркало и увидел чумазого оборванца. Но это мне было даже на руку. Во Франции меня остановила бы полиция, а в Мексике даже ни разу не спросили паспорт». Через шестнадцать дней после тайного побега Николя вернулся в Веракрус, а все новые знакомые решили, что он провел время где-то на море. Еще через неделю молодой ученый отплыл на родину. Он усыпил бдительность таможенников и увез с собой похищенную драгоценность. «Офицер таможни сделал комплимент моей коллекции растений и не стал заглядывать во все коробки, видимо решив, что моя готовность к обыску есть признак невиновности».
Дорога обратно до Порт-о-Пренса далась нелегко и заняла целых три месяца, но, когда Менонвилль наконец распаковал коробки, трепеща от беспокойства за их содержимое, то с облегчением увидел, что некоторые из червецов живы. Более того, Военно-морское ведомство выплатило ему еще две тысячи ливров, на которые он основал собственную плантацию кактусов в Санто-Доминго. По иронии судьбы однажды, выйдя на прогулку, Николя обнаружил местную кошениль.
Он продолжил публиковать научные труды о кошенили — изучал, имеет ли значение, какими цветами цветет опунция, белыми или красными, какая краска лучше — из мексиканской кошенили или из доминиканской. К сожалению, в 1780 году, не дожив даже до тридцати лет, Менонвилль отошел в мир иной. В заключении о смерти написано, что кончина молодого человека вызвана неким вирусом, но, по словам друзей, Николя умер от огорчения. Король, которому предстояло закончить жизнь на гильотине, присвоил Менонвиллю звание придворного ботаника, но Николя не стал героем, как ему мечталось. Во-первых, ходили слухи, что он добыл кошениль нечестным путем, то есть попросту украл, хотя ученый категорически отрицал это. Кроме того, образцы, которые Николя отправил в подарок королю, канули в Лету, когда затонул корабль, на котором кошениль плыла во Францию. Коллеги тоже его особо не жаловали, дипломатично говоря, что он, конечно, герой Франции, но вот характер подкачал. На плантации в Санто-Доминго, где Менонвилль выращивал кактусы, в итоге выжила только дикая кошениль. Французы разводили кошениль вплоть до 1870 года, когда появились синтетические красители.
Сам Менонвилль считал, что его затея провалилась, и хотя он нашел-таки свое золотое руно, но, увы, не обогатился. Тем не менее его пример вдохновил других на то, чтобы познакомить Старый Свет с кошенилью. Первые лица Ост-Индской компании загорелись идеей: если удастся самим производить кармин, то продавать его можно будет не только европейцам, но и китайцам, которые вот уже сто лет покупают краску в Америке. Рынок сбыта в Средней Азии практически бескрайний, поскольку ковроделы долго экспериментировали с кошенилью, и к концу XVIII века эта краска вытеснила традиционные красные пигменты.
В 1780-х доктор Джеймс Андерсон из Мадраса заключил пари, что станет кошенильным королем Британской империи. Для начала он выписал несколько разновидностей опунции из Королевского ботанического сада. Дело за малым — раздобыть кошениль. Андерсон буквально засыпал британское правительство письмами, уговаривая предложить денежное вознаграждение любому, кто сможет привезти живых кошенильных червецов в Индию. В 1789 году он отчаялся и написал сэру Джону Холланду в Англию, что из типографии прислали пятьсот экземпляров пособия «Как везти насекомых по морю» и необходимо срочно выделить средства на перевод этих документов на английский, поскольку очевидно, что «французы не смогли сохранить плоды рвения мистера Тьерри».
Все изменилось, когда в 1795 году капитан Нельсон прибыл в порт Калькутты, привезя с собой несколько червецов и очень занимательную историю. За несколько месяцев до этого корабль пришвартовался в Рио-де-Жанейро, и капитан пошел прогуляться по окрестностям. Как обычно, к нему приставили охрану. Он увидел плантацию кактусов, на которых сидели белые насекомые, и вспомнил призывы доктора Андерсона, с которым познакомился в Мадрасе пять лет назад, когда жил в казарме пятьдесят второго полка. Нельсон притворился, что увлекается ботаникой, и выпросил у местных пару образцов. К моменту возвращения в Индию почти все червецы умерли, однако сохранился один листик с десятком крошечных насекомых, и именно этот листик стал надеждой Британии.
Несмотря на то что червецов привезли раз, два и обчелся, руководителям Ост-Индской компании уже вовсю грезились несметные богатства, которые принесет им кошениль. Уильяму Роксбергу, директору Ботанического сада в Калькутте, поручили выходить червецов, а Андерсон снова начал строчить письма. «Только представьте себе, — писал он губернатору, — как можно использовать самые пустынные и бесплодные земли, засадив их кактусами». Через десять лет экспериментов выяснилось, что из Бразилии им привезли насекомых низкого качества, растить их дорого, а краска, которая получается в результате кропотливого труда, значительно проигрывает той, что продают испанцы.
Итак, эксперимент англичан, в результате которого индийский кармин и попал в палитру к Тёрнеру, по большому счету провалился; правда, совершенно случайно, гуляя по развалинам буддийских храмов в Таксиле, столице древнего индийского народа гандхаров, я увидела червецов на листьях дикой опунции, так что процесс заражения идет теперь без участия человека. Единственное место, где прижились червецы из Южной Америки, — это Канарские острова; там начиная с XIX века стали выращивать некоторое количество этих насекомых. Однако Канары принадлежат Испании, так что испанцы сохранили за собой монополию. Хотя в XIX веке это уже не имело значения. Некоторые художники, например Рауль Дюфи, Поль Сезанн, Жорж Брак, время от времени использовали кармин, но к началу 1870-х его уже практически прекратили продавать, а живописцы предпочитали новые, более стойкие красные краски. Кошенили же было предназначено стать красителем в пищевой и косметической промышленности: благодаря ему щеки женщин становятся румяными, а ветчина выглядит более аппетитно.
Многочисленные коробки с красками, которые принадлежали Тёрнеру и ныне хранятся в галерее Тейт, в музее Ашмолин, в Королевской академии художеств в Лондоне и в частных коллекциях, наглядно демонстрируют, что в арсенале художников той поры наличествовало огромное количество оттенков красного. Кроме непрочного кармина, который на некоторых картинах все же сохранился в виде темно-малинового цвета, существовала природная красная охра, дававшая коричневатый оттенок, а еще у Тёрнера в палитре мы видим двенадцать сортов марены, которую получали из корня одноименного растения. Правда, марена за редким исключением не отличалась особой стойкостью, как и кармин, потому к началу XX века, менее чем через пятьдесят лет после смерти Тёрнера, в Лондоне продавали лишь два ее сорта. А еще Тёрнер использовал свинцовый сурик, который получается в результате нагревания свинцовых белил. Такую краску называли «миниум», и ее оттенок был ближе к оранжевому. Этот пигмент особенно любили персидские и индийские художники во времена Великих Моголов, поэтому их картины называют «миниатюры», и это название никак не связано с размерами.
Но один из любимых Тёрнером оттенков — это киноварь, которую Плиний описывал как результат битвы дракона со слоном. Дракон нападает на слона внезапно, вонзая в него клыки; слон умирает, но погибает и дракон, раздавленный тяжестью своей жертвы; в итоге, если верить Плинию, из смеси крови дракона и слона и получается настоящая киноварь, а все прочие — подделка. Эта поэтическая метафора прекрасно подходит для описания реакции ртути и серы, результат которой — киноварь.
Римляне любили киноварь и рисовали ею героев-гладиаторов. Женщины приносили свои жизни на алтарь красоты, используя киноварь в качестве губной помады. В Помпеях стенная живопись в основном выполнена красной охрой, но власть имущие заказывали роспись киноварью. В начале XIX века химик Гемфри Дэви обнаружил в Помпеях термы времен Тита, стены которых покрывала киноварь, а это означало, что предназначались купальни для императора. Римляне добывали киноварь и самом большом руднике в Альмадене примерно в двухстах километрах к югу от Мадрида. Даже сейчас, две тысячи лет спустя, это месторождение остается крупнейшим в мире.
Одним туманным осенним утром я отправилась туда. Альмаден окружен холмами причудливых форм, и здесь явственно чувствуется дух истории, особенно рядом с шахтой, где фоном для современного чуть заржавевшего оборудования служат живописные развалины собора XVI века. Экскурсию мне провели два местных инженера, Жозе Мануэль Амор и Сатурнино Лоренцо. По соображениям безопасности в шахту мне спуститься не позволили, но в любом случае современный технологический процесс отличается от того, что было в древности, и меня больше интересовало происходящее на поверхности. Лента конвейера поднимала куски породы на открытый воздух, а дальше они попадали в печи. Вокруг стоял запах серы, напоминающий запах тухлых яиц, а внизу, должно быть, воняло еще сильнее. Среди серых глыб периодически попадались камни красного цвета — это и была природная киноварь с наибольшим содержанием ртути.
В XVI веке тех, кто попал в тюрьму, отправляли либо на галеры, либо сюда, на ртутные рудники, причем гораздо лучше было оказаться в плавучей тюрьме, поскольку за пару лет работы в шахте узник успевал надышаться ртутью так, что вскоре умирал в мучениях. Мануэль де Фалья опубликовал душераздирающий рассказ о цыганах и заключенных, которых заставляли работать в туннелях, пока они могли ходить. Сегодняшним рабочим, а их здесь около семисот человек, повезло куда больше. Они спускаются в шахту всего шесть раз в месяц и проводят внизу по восемь часов за смену, причем трудятся в защитных масках и в оборудованных вентиляцией помещениях, а потому после двадцати лет работы могут надеяться на долгую счастливую старость.
Жозе и Сатурнино, улыбаясь так, словно им известен какой-то секрет, предложили мне поднять двухлитровую бутыль с ртутью, и мне в итоге удалось это сделать лишь обеими руками, потому что ртуть в семнадцать раз плотнее воды. Когда европейцы обосновались в Новом Свете и обнаружили там залежи золота и серебра, то в первую очередь обратились к добытчикам ртути, поскольку именно ртуть лучше всего очищает эти драгоценные металлы. Мне показали ванну, наполненную жидким металлом, и предложили окунуть туда руку. Ну и странное ощущение! Когда я погрузила ладонь в ртуть, мне показалось, что это вода, но чтобы выдернуть руку, пришлось приложить силу. Поистине ртуть — это слон среди химических элементов.
Несмотря на то что природная киноварь дает насыщенный цвет, большинство средневековых художников предпочитали приготавливать раствор из очищенной ртути и серы. В XV веке рецепт был, к примеру, такой: «Возьмите ртуть и серу в равных пропорциях, поместите в стеклянную емкость, обмажьте глиной и поставьте на средний огонь, а горлышко бутыли закройте черепицей. Как только повалит красный дым — киноварь готова». Тёрнер, разумеется, был слишком занят, чтобы колдовать с бутылками и глиной, поэтому покупал киноварь уже в готовом виде. Эта краска привлекала художника еще и тем, что не темнела от времени, если исключить воздействие прямого солнечного света и наносить ее густыми мазками, как любил Тёрнер. Как считает Майкл Скалка, именно долговечностью киновари можно объяснить загадочное название «зеленая киноварь» — это смесь желтого крона и прусской сини. По мнению некоторых специалистов, такое странное название — всего лишь рекламный ход, своеобразный намек, что краска, названная производителем «зеленой киноварью», столь же стойкая, как и обычная киноварь.
В XIX веке проблема выцветания красного цвета беспокоила не только художников, но и, к примеру, Почтовое ведомство. Изначально стоячие почтовые ящики в Британии красили в зеленый, но летом многие жаловались, что налетают на них, не видя в листве, поэтому в промежутке между 1874 и 1884 годами ящики решили перекрасить в ярко-красный, покрыв силикатной эмалью. Однако в архивах Почтового ведомства сохранилось несколько писем, из содержания которых ясно, что выбор оказался не слишком удачным. В 1887 году поступила жалоба, что один из ящиков, установленных в центре Лондона, стал «едва розоватым». Недовольный лондонец подал идею попробовать использовать кармазин. Итак, перед Почтовым ведомством встала насущная проблема — найти такую краску, которая даст яркий оттенок, устойчивый к солнечным лучам и перепадам температуры. В 1919 году один из жителей Ноттингема пожаловался, что крышка ящика выглядит так, словно «присыпана снегом», а в 1922 году некий морской офицер предложил последовать примеру флота и использовать краску пускай и не такую яркую, но зато стойкую, ведь все и так знают, где расположены почтовые ящики. К его совету тогда не прислушались, но проблема исчезла сама собой с появлением синтетических красок. Нужно сказать, что красные ящики стали символом Британии, и когда Гонконг вернулся в лоно Китая, власти заставили почтовых служащих выйти на улицы и перекрасить ящики.
Тёрнер умер в 1851 году, не дожив восьми лет до того момента, когда в палитре художников появились новые краски — анилиновые, которые производили из каменноугольного дегтя, больше ни на что не годившегося. В 1859 году английские химики изобрели еще две краски и назвали их в честь двух городов, где прошли знаменитые сражения австро-итало-французской войны, — маджента и сольферино. Но даже и сам Тёрнер был во многом новатором и успел опробовать несколько новых красок.
В Национальной галерее Лондона хранится одна из самых известных картин Тёрнера, которую он сам именовал «Любовь моя», — «Последний рейс корабля „Отважный“», написанная в 1838 году. Этот пушечный корабль, спущенный на воду в 1798 году, сражался в Трафальгарской битве наряду с «Викторией» адмирала Нельсона. На противоположной стене висит картина Джорджа Стаббса, на которой изображен жеребец в натуральную величину. Но если Стаббс решил обойтись без неба, то Тёрнер уделил ему особое внимание, поскольку небо отражало все настроение полотна. На фоне пламенеющего неба буксир тянет ветерана Трафальгарской битвы в док, где судно превратят в лом. Но и эта картина не дошла до нас в первозданном виде. Дело в том, что, рисуя заходящее солнце над умирающим кораблем, Тёрнер решительно отказался от знакомых красок — киновари, марены, красной охры и даже столь любимого им кармина — в пользу новой, на основе двуокиси йода, изобретенной Бернаром Куртуа, сыном того самого Куртуа, который работал над цинковыми белилами. Друг Тёрнера, уже известный нам химик Гемфри Дэви, продолжил эксперименты с новой краской, хотя с самого начала его и предупреждали о ее нестойкости. В 1815 году он так писал о результатах своих опытов: «Краска изменяет тон под воздействием света». А химик Джордж Филд очень верно подметил: «Нет другой краски, с помощью которой можно получить столь удивительный оттенок, напоминающий лепестки герани, но, к сожалению, он столь же недолговечен, как и цветы».
В момент рисования цвет получался поразительно ярким, и Тёрнер с радостью изобразил на небе коралловые облака, а нам же, увы, остается только представлять себе, какими они были по замыслу великого художника, для которого поиски идеального красного, периодически сопряженные с риском, как и для многих, о ком шла речь в этой главе, продолжались всю жизнь.
Станцуйте оранжевый!
2 августа 1492 года Христофор Колумб отплыл от берегов Испании, чтобы открыть новый континент. Но как только «Санта-Мария», «Пинта» и «Нинья» покинули Палое, им пришлось вовсю лавировать, чтобы не столкнуться с несколькими суденышками, битком набитыми испуганными мужчинами, женщинами и детьми. Это были испанские евреи, около двухсот пятидесяти тысяч человек, которым власти дали четыре месяца на то, чтобы покинуть страну, а с момента подписания указа к тому времени прошло уже на два дня больше. Неудивительно, что эти несчастные торопились: они понимали, какая судьба ждет тех, кто нарушит королевскую волю. Еще до того, как Фердинанд и Изабелла подписали указ о том, что отныне в Испании могут проживать исключительно католики, евреев всячески притесняли: сжигали заживо, пытали, забирали все имущество. Год назад еврейская община вздохнула с облегчением, поскольку все ждали новых убийств в годовщину погрома в Севилье, но их, к счастью, не последовало. Увы, худшее было впереди.
Суденышки покидали город с двухдневным опозданием. Скорее всего, на них полно было ремесленников, а также врачей, ученых и людей искусства, — всех их выгоняли из страны, где их семьи жили уже много веков. Короткий срок, который дали беженцам на сборы, был очень выгоден всем испанцам, так как евреям пришлось в спешке продавать имущество по фантастически низким ценам. Последнюю Пасху евреи отметили в Испании через считанные дни после объявления королевского указа, а потому главы семейств, сидя за накрытыми столами, обсуждали, что принесет им новый исход. Возможно, в одной из лодок находился тогда и некий молодой человек, державший на коленях какой-то непонятный предмет, завернутый в тряпки. В карманах у него лежали металлические инструменты, которые больно впивались в ногу, стоило лодке накрениться, но юноша не ощущал боли. Его тоже, как и Колумба, ждал новый мир. И, подобно знаменитому путешественнику, Хуан Леонардо также понятия не имел, что уготовила ему судьба. Если придерживаться темы нашей книги, то можно сказать следующее: Колумб в итоге найдет секретный ингредиент красной краски, а евреи двигались навстречу загадочному оранжевому пигменту.
Путеводители Кремону особо не жалуют: «Симпатичный, но довольно-таки скучный городок». Да, он не так великолепен, как Милан, и не так живописен, как озера на севере. Но я приехала в Северную Италию по делу. «Станцуйте оранжевый!» — призывал Рильке в одном из сонетов цикла «Сонеты к Орфею», описывая оранжевый, словно солнце, апельсин, который притворяется воплощением сладости, но в действительности оказывается довольно капризным. Я мурлыкала себе под нос слова сонета, пока теплым августовским днем ехала в Кремону, чтобы найти тот загадочный оранжевый пигмент, который заставляет петь скрипки. Некоторые величайшие музыкальные инструменты родились в Кремоне, как и лаки, благодаря которым они засияли под стать чарующим звукам, что извлекали из них музыканты. Около 1750 года секрет лака Антонио Страдивари был утерян, и до сих пор никто не знает, что именно он туда добавлял. Долгие годы мастера пытались восстановить рецептуру, и для некоторых поиски превратились в навязчивую идею. Казалось, они верили, что тайна лака даст им ключ и к душе инструмента, и тогда их скрипки будут ничуть не хуже, чем шедевры Страдивари. Некоторые даже решили, что лучшие скрипки так полны жизни и страдания, что, скорее всего, окрашены кровью. Но кровь, высыхая, становится коричневой, а не оранжевой, так что это, пожалуй, метафора.
Город Кремона расположен на берегах реки По. В какой-то момент он разросся настолько, что мог соперничать с Миланом, но сегодня это просто один из небольших городов-спутников. Однако в Кремоне есть своя прелесть. Сердце города — средневековая площадь рядом с собором, построенным в XIII веке. Я сидела в одном из уличных кафе и пила утренний кофе, и тут мимо меня проехал на велосипеде мужчина, на спине которого болтался футляр от скрипки. Он остановился рядом с магазинчиком, торговавшим скрипками, и вошел внутрь. Через окно я видела, как незнакомец о чем-то спорит с продавцом средних лет. Владелец скрипки, жестикулируя, что-то горячо доказывал, а продавец пытался его успокоить. Мне подумалось, что такие сцены здесь не редкость, ведь город связан с именами трех величайших мастеров в истории: Амати, Гварнери и Страдивари.
В наши дни в Кремоне продолжают работать скрипичных дел мастера. Если пройтись по улочкам, то можно уловить в воздухе запах скипидара и увидеть ремесленников, склонившихся над заготовками из клена.
— Почему именно Кремона? — спросила я у сотрудницы турбюро. — Что в вашем городе такого, что здесь появились гениальные мастера?
— Я не знаю, — пожала она плечами. — Может, нам просто повезло?
Но горожане не всегда думали, что им повезло. На самом деле это ремесло на долгие годы было забыто и секреты утрачены, как и рецепт лака Страдивари. И тут вдруг на сцене появился фашистский диктатор. В 1937 году Бенито Муссолини основал школу изготовления скрипок и открыл музей в честь великих мастеров прошлого. Пожалуй, это единственное доброе дело в послужном списке Муссолини, пусть даже и руководствовался он националистическими мотивами.
Музей Страдивари построили в кратчайшие сроки. Здесь в витринах лежат старинные инструменты и заготовки для скрипок (правда, среди них нет скрипок Страдивари), и, положа руку на сердце, это один из самых скучных музеев, несмотря на то что экспозиция посвящена очень интересному предмету. Однако один из экспонатов заслуживает тех денег, что посетители платят за входной билет, — это письмо, написанное Страдивари, в котором тот пишет о лаке: «Приношу свои глубочайшие извинения за задержку, просто пришлось лакировать большие трещины на корпусе». Письмо написано скорее рукой художника, чем ремесленника, с изящными завитками и вензелями, напоминающими эфы его скрипок. В конце — приписка: «За работу прошу прислать мне один филиппо[1], это стоит дороже, но мне так приятно оказать вам услугу, что я готов довольствоваться скромной суммой».
В течение нескольких веков многие читали и перечитывали эту фразу про «лакирование больших трещин», желая раскрыть секрет Страдивари, которым до него владели братья Амати. Почему нужно было сушить лак так долго? Может быть, все дело в том, чтобы сушить готовую скрипку на солнце? Похож ли рецепт Страдивари на рецепт Яна ван Эйка, который сушил элементы алтаря на солнце, но один раз переусердствовал, и готовое полотно развалилось на части?
За стойкой информации в музее скучал студент-практикант. Я задала все тот же вопрос: «Почему именно Кремона?»
Молодой человек пожал плечами и честно признался, что не знает, но дал мне посмотреть замечательную книгу об истории скрипичного дела. Мой взгляд зацепился за один из абзацев, в котором рассказывалось, что традиция уходит корнями в 1499 год, когда в город приехал некто Джованни Леонардо да Мартиненго. Про него известно лишь то, что он был сефард и мастер по изготовлению лютен. Через много лет этот человек передал свое искусство братьям Амати, Андреа и Джованни. В 1550-х Андреа изготовил свою первую скрипку после того, как один из музыкантов решил модифицировать арабский смычковый инструмент ребаб, а через два поколения внук Андреа, Никола, научил секретам скрипичного дела Страдивари и Андреа Гварнери.
Мне показалось, что это и есть ответ на мой вопрос. Возможно, все началось именно тогда, когда в городе появился мастер, обладавший знаниями, которые он впоследствии передал двум талантливым юношам. Должно быть, он владел секретным рецептом лака, поскольку братья Амати наносили лак уже на самые первые свои скрипки.
О Джованни Леонардо да Мартиненго нам известно очень мало. Мы знаем год, когда он появился в Кремоне, то, что он был одним из многих тысяч евреев, выдворенных из Испании в 1492 году, а также то, что во время переписи 1526 года братья Амати уже работали в его мастерской. Андреа Амати тогда было около двадцати одного года. Даже настоящая фамилия мастера нам неизвестна, поскольку Мартиненго — это название городка, где он, по-видимому, прожил несколько лет. Леонардо — скорее всего имя, данное при крещении, поскольку большая часть евреев принимала христианство, спасаясь от гонений, а Джованни — итальянская версия имени Хуан. Словом само имя мастера — настоящая история его странствий.
Я представила себе тот день, когда Джованни впервые оказался в Кремоне. Он, должно быть, устал после долгих скитаний, но охотно рассказывал о своих приключениях, привлекая внимание уличных мальчишек, которые зачарованно смотрели на странный инструмент в руках незнакомца и просили его сыграть. Он садился и пел баллады, не слишком долго, поскольку, как и все мастера по изготовлению музыкальных инструментов, не считал себя музыкантом, а кроме того, не хотел вспоминать о доме, который пришлось покинуть навеки, слишком уж было больно.
Что успел повидать этот человек за долгие семь лет? Чего было больше? Лишений, которые он испытал, или опыта, что он приобрел? Ведь мастер путешествовал по Европе времен Ренессанса, может быть, именно это и стало толчком к его дальнейшим свершениям. Как бы то ни было, Джованни узнал нечто новое, поскольку он обучил двух итальянских юношей тому, чего до этого не учил никто. Половина испанских евреев перебралась в Португалию. Надеюсь, Мартиненго не было в их числе. Один зажиточный сефард заплатил королю Португалии за право евреев жить в его стране полгода. Это обошлось им в дукат с человека плюс двадцать пять процентов налога на ввезенный капитал. Но через полгода португальцы стали обходится с евреями так же жестоко, как испанцы, и самые удачливые в спешке бежали. Второй исход за год.
Наш лютнист отправился на восток, по дороге узнавая новые цвета и музыкальные инструменты, что пригодилось ему впоследствии. Мне кажется, он от природы был человеком творческим, постоянно экспериментировал и искал что-то новое, и в итоге жизнь неотвратимо вела Джованни туда, где эти качества ценили.
Некоторые современные художники хотят заново открыть для себя методы мастеров прошлого, отсюда и интерес к лаку Страдивари. На самом деле поиски «аутентичности» вовсе не новы, людям свойственно испытывать тоску по прошлому, и желание восстановить утраченные знания стало движущей силой во многих направлениях искусства. В викторианскую эпоху появилась неоготика, но ведь те, кто создавал шедевры готики, ориентировались на раннее Средневековье.
Странно, что в конце XV века кто-то мог открыть что-то новое, поскольку тем, кому волею судеб пришлось жить в ту эпоху, казалось, что это время не столько открытий, сколько, скажем так, «переоткрытий». Художники и архитекторы пытались воссоздать дух Древнего Рима, а священники — дух раннего христианства. Даже мореплаватели скорее пытались открыть что-то заново, а не что-то новое: тот же Колумб, к примеру, изначально стремился найти альтернативный путь в Азию, а не обнаружить новый континент. И одаренный молодой человек, путешествуя по Средиземноморью, наверняка поразился разнообразию материалов, которые использовали мастера предшествующих эпох, — речь в данном случае идет и о дереве, и о красках, и о лаках.
Евреям были больше рады в мусульманской Северной Африке, чем в католической Франции, поэтому Джованни, скорее всего, сначала сделал остановку в южных портах — Алжире, Тунисе, Триполи. Именно там, на крытых базарах, молодой человек нашел первый из многих красителей, которые в дальнейшем пригодились ему в работе, — ярко-оранжевый цветок, похожий на календулу.
Сафлор — цветок необычный. Если в красящий отвар на основе сафлора добавить щелочь, то получится желтый оттенок, а кислота дает малиновый: в такой цвет красили тесьму, которой в Англии скрепляли юридические документы, хотя она и называлась «красной» (а в современном английском языке «красной тесьмой» именуют всю бюрократическую волокиту). Торговцам на базарах Северной Африки сафлор был известен с незапамятных времен. Древние египтяне красили его отваром ткань, в которую заворачивали мумии, а живыми цветами украшали гробницы, поскольку считалось, что сафлор приносит покой после смерти.
Правда, живым приходилось держать ухо востро.
Все пять тысяч лет, пока люди культивировали это растение, работников, собиравших сафлор, легко было узнать, когда те отправлялись на поля, поскольку им приходилось особым образом защищать ноги: надевать нечто наподобие ковбойских гамаш, чтобы коварный цветок не смог вонзить в кожу свои колючки.
Даже в наши дни, если стебель сафлора попадает в механизм комбайна, его почти невозможно оттуда извлечь. Обычно в шутку предлагают единственный выход — сжечь комбайн. Один американский фермер, занимавшийся разведением сафлора, любил рассказывать историю о том, как собака однажды гналась за кроликом и смело нырнула в заросли сафлора, но через секунду с визгом выскочила обратно. Судьба кролика остается неизвестной.
Потребителям краски тоже приходилось быть внимательным с сафлором, особенно если они искали краситель из совсем другого растения. Сафлор так часто выдавали за более дорогой желтый краситель, что он даже получил название «ублюдочный шафран». Никогда нельзя было с уверенностью сказать, откуда привезли краску — из Индии или с севера Африки. Желтый ценился и там, и там. Для Индии и Непала желтый — это священный цвет, возможно, потому что напоминает золото. Помнится, когда я посещала знаменитую ступу Боднатх в Катманду, то обратила внимание, что белая ступа покрыта желтыми полосами, напоминавшими ржавчину. Мне объяснили, что это пожертвования верующих. Считается, что опрокинуть на ступу несколько ведер с желтой краской очень хорошо для кармы.
Правда, евреям в 1490-е годы не помогли даже подношения Богу. Джованни вскоре понял, что и в Африке оставаться небезопасно. Мавры изгоняли евреев из городов, насильственно переселяя их в деревни, где те голодали. Если у нашего беженца были хоть какие-то сбережения, то он продолжил свой путь вдоль побережья, ища прибежища, и следующей остановкой, скорее всего, стала Александрия. В этом порту, названном в честь Александра Великого, бродячий мастер обнаружил огромное количество интересных материалов. Один из них — так называемая «кровь дракона», которую привозили из Йемена, а может быть, и с островов, что сейчас входят в состав Индонезии. Если бы время позволяло, то Джованни присел бы прямо рядом с прилавком и послушал бы, почему этот коричнево-красный порошок так странно называется. Возможно, молодой человек даже расстроился бы, узнав, что на самом деле это лишь вытяжка из дерева, которое именовали драконовым. Смола этого дерева и в наши дни высоко ценится при производстве скрипок.
На базарах Северной Африки и восточного Средиземноморья у Джованни просто голова должна была кружиться от обилия всевозможных масел, изготовленных из орехов и семян. Только недавно художники начали использовать новый материал — льняное масло, которое потихоньку вытесняло темперу в качестве связующего элемента, но здесь вдобавок еще продавали гвоздичное масло, анисовое масло, масло из грецкого ореха, из сафлора и даже из семян опиумного мака. Кроме того, тут активно торговали камедью и смолой: сандараковой смолой из североафриканских сосен, гуммиарабиком из Египта, бензоином с Суматры, трагантовой камедью из Халеба.
Говорят, что оттоманский правитель высмеял испанцев за изгнание евреев. Ему приписываются следующие слова: «Фердинанд действительно мудрый король, он довел до нищеты свою страну, зато обогатил мою». История сомнительная, но тем не менее через несколько месяцев новость достигла еврейских поселений в Египте, и многие решили перебраться в Турцию, на родину лютни.
Джованни, скорее всего, прихватил с собой бразильское дерево: это красильное дерево ценилось настолько высоко, что португальцы даже назвали в честь него страну в Новом Свете. По иронии судьбы там же обнаружили и новый краситель, а именно кошениль, о которой шла речь в предыдущей главе, и в результате бразильское дерево обесценилось настолько, что гнило на складах. Когда бразильское дерево подешевело, его с удовольствием взяли на вооружение изготовители смычков, поскольку по своей прочности оно напоминает железо. Один известный изготовитель смычков по имени Джеймс Таббс прославился чудесным шоколадным оттенком готовых изделий. По слухам, он пропитывал древесину несвежей мочой. Мне стыдно признаться, но в качестве эксперимента я проделала то же самое, однако никакого шоколадного оттенка в итоге не вышло, древесина лишь немного потемнела. Возможно, все дело в том, что я не употребила бутылку виски перед процессом, а Таббс, как гласит легенда, любил этот напиток.
Итак, Джованни отправился в Турцию, а по дороге, скорее всего, сделал остановку на острове Хиос вблизи материка. Хиос был родиной одного из самых любимых материалов всех изготовителей струнных инструментов — я имею в виду мастику. Если бы молодой человек попросил позволения взглянуть на знаменитую мастичную фисташку, то местные грустно улыбнулись бы и покачали головами, а потом, если бы нашелся переводчик, поведали бы историю, напомнившую Джованни о его собственных злоключениях, о том, как иногда бываешь наказан за веру.
Легенда гласит, что в 250 году нашей эры на острове высадился римский солдат по имени Исидор. Он был христианином и отказывался приносить жертвы римским богам. Правитель Хиоса решил от греха подальше сжечь своенравного солдата живьем, предварительно избив его кнутом. Но когда римские воины привязали Исидора к столбу и развели костер, пламя лишь лизало ему кожу, но не обжигало. Тогда Исидора привязали к лошади и погнали ее во весь опор по камням, а потом для верности отрубили несчастному голову. И деревья на южной стороне острова заплакали, а их слезы превратились в мастику, которую использовали для покрытия музыкальных инструментов и как природную жевательную резинку. Каждое лето на стволах деревьев делали насечки и собирали мастику, причем дерево это встречается во многих районах Средиземноморья, но дает мастику только на Хиосе, поэтому остров стал желанным объектом для завоевателей. В Средние века за обладание Хиосом боролись генуэзцы, венецианцы и пизанцы. Теперь настало время плакать жителям острова. Самыми жестокими оказались генуэзцы. Они запретили приближаться к деревьям, а тем, кто нарушал запрет, отрубали правую руку или нос, а иногда и просто казнили. Нелепо лишиться носа за то, что хочешь освежить дыхание.
В конце XV века остров контролировала Оттоманская империя. Наказания были не так суровы, но жителей Хиоса обложили огромными налогами. Мать султана пользовалась привилегией и могла заказывать столько мастики, сколько хотела, а аппетиты у нее были о-го-го. В год Хиос должен был поставлять в Константинополь около трех тонн мастики: то ли мать султана потихоньку сбывала драгоценную мастику на базаре, то ли у многих красавиц дурно разило изо рта, то ли обитательницы гарема просто подсели на жвачку, неизвестно. В 1920 году французский путешественник Франческо Перилла описывал, как его пригласили на обед на Хиосе. После трапезы гостю преподнесли кусок мастики, и Франческо неуверенно положил ее в рот. «Хозяйка дома вдруг потребовала вернуть мне мастику и сунула ее себе в рот, пожевала чуть-чуть и с серьезным видом сообщила, что я жую неправильно, а потом, к моему ужасу, достала комок изо рта и протянула мне с тем, чтобы я научился, как надо. Я всячески отказывался, однако отвертеться не удалось, так что я закрыл глаза и повиновался, даже умудрившись выдавить из себя подобие улыбки».
Именно тягучесть мастики привлекала художников. Ченнини использовал мастику, чтобы удалить примеси из ляпис-лазури, и ею же склеивал разбившуюся посуду. Если растворить мастику в скипидаре или спирте, то получался чудесный лак для картин. Единственная проблема заключалась в том, что она плохо смешивалась с маслом. Кстати, из-за мастики возникала масса вопросов. Так же как в конце XVIII века всех интересовал секрет лака Страдивари, в 1760-х художники пытались выяснить, каким образом старые мастера добивались необычного блеска, столь характерного для полотен Рубенса и Рембрандта.
В 1760-х все буквально сходили с ума по новому «мастичному лаку», смеси мастики и льняного масла. В итоге получалась маслянистая субстанция, которая придавала готовым картинам мягкое золотистое сияние. Большим поклонником такого лака был, к примеру, Джошуа Рейнольдс. По отдельности мастика и льняное масло шли картинам на пользу, а вот их союз оказался опасен. В 1789 году основатель картинной галереи Дульвич попросил художника написать копию портрета, созданного пятью годами раньше, — актриса Сара Сиддонс в образе музы трагедии, сидящая в огромном кресле. Художник торопился и не наносил, как положено, двадцать слоев краски на оригинал, а вместо этого использовал мастичный лак, в итоге картина потемнела раньше времени. Это не единственный пример коварства мастичного лака. Картина «Девушка с ребенком», которая, по мнению многих искусствоведов, является портретом будущей леди Гамильтон, видоизменилась настолько, что многие посетители галереи, где ныне висит полотно, уходят в полной уверенности, что Рейнольдс был основоположником импрессионизма, и выражают недовольство по поводу таблички «картина повреждена», установленной рядом с портретом. Нужно ли говорить, что Тёрнер, который безалаберно относился к выбору материалов, тоже с большим энтузиазмом использовал мастичный лак.
Покинув Хиос и его несчастных обитателей, наш путешественник отплыл на север в Константинополь (ныне Стамбул), считая, что достиг конца пути. Сюда уже успели эмигрировать тысячи евреев. Они открыли лавки, построили синагоги, оплакали погибших родных и теперь радовались возможности начать новую жизнь. Джованни, скорее всего, подумал, что новый дом не похож на Землю обетованную, но, по крайней мере, здесь безопасно. Он снял комнату в еврейском квартале и начал предлагать свои услуги по изготовлению музыкальных инструментов. Разумеется, сначала свободного времени было в обрез, но молодой человек не мог удержаться от соблазна изучить город. Лютни привезли в Испанию арабы в IX веке, самоназвание этого музыкального инструмента происходит от арабского слова, которое значит «дерево», а турецкий саз — ближайший родственник лютни. И уж конечно, Джованни не могли не заинтересовать местные инструменты.
Зайдя в чайхану, юноша прихлебывал сладкий напиток, слушал чудесную оттоманскую музыку, смотрел на ковры, свезенные сюда со всей Центральной Азии, от Армении до Самарканда, и чувствовал, будто качается на волнах синего и красного цветов. Синий — это индиго, о котором мы поговорим позже, а вот оранжево-красный получался из корня многолетнего травянистого растения марены.
Джованни не хотел оставлять готовые инструменты желтыми (таков цвет натурального дерева), поэтому красил их в теплый оранжево-красный оттенок. Возможно, это был его личный выбор, а может быть, цвет диктовала мода. Хотя вполне вероятно и еще одно объяснение. Вообще-то начиная с 1215 года европейские евреи недолюбливали желтый цвет: папа Иннокентий III созвал Четвертый Латеранский собор, на котором постановил, что евреи обоих полов, живущие в христианских землях, обязаны постоянно носить на своей одежде отличительный знак в виде большого желтого круга, пришитого на верхнюю одежду. Этот знак стал прообразом шестиконечной звезды, которую нацисты заставляли евреев носить во время Второй мировой войны. Пока Джованни жил в Европе, его тоже принуждали носить подобный знак на одежде или, возможно, желтую шляпу, и желтый цвет как таковой вызывал у еврейского юноши болезненные ассоциации и неприятные воспоминания.
Для того чтобы готовые лютни приобрели приятный насыщенный оттенок яичного желтка, Джованни, скорее всего, покупал марену в виде корня с карандаш толщиной, но намного длиннее. Корни марены вырастали такими длинными, что в XVII веке в Голландии, являвшейся тогда лидером по производству марены, крестьянам предписывалось в обязательном порядке собирать урожай раз в два года: в противном случае корни марены прорастали в плотины, разрушали их и вызывали наводнения. Джованни высушивал корни марены на солнце, а потом растирал с помощью пестика в ступке, сначала сдирая поверхностный слой и постепенно добираясь до сердцевины, которая ценилась выше всего и называлась в Голландии «крапп».
Большинство современных художников удивились бы, обнаружив рассказ о марене в главе, посвященной оранжевому цвету, поскольку для них марена ассоциируется со светло-розовым. Но если в смесь марены и небольшого количества квасцов опустить белую шерсть, то в итоге получится ярко-рыжий. Как-то раз я попала на нью-йоркскую выставку, посвященную увлечению архитектора Фрэнка Ллойда Райта Японией. В числе экспонатов демонстрировались фрагменты старинного японского костюма, которые случайно обнаружили скомканными и грязными в старом чемодане спустя двадцать лет после смерти архитектора. Марена, которой окрашивали ткань в XVII веке, потемнела и стала почти коричневой, но местами, особенно по краям, где материал не пострадал от солнца, сохранила изначальный оттенок цвета осенней листвы.
Технологию превращения марены в розовую краску путем фильтрации под давлением изобрел лондонский красильщик Джордж Филд в начале XIX века, и ее в почти неизменном виде используют и современные мастера компании «Винзор энд Ньютон». Во время своего визита на фабрику в Харроу я видела цех по производству марены: огромное помещение, все забрызганное розовой краской, словно кровью после бойни, хотя кровь, конечно, была бы темнее.
Даже сейчас, несмотря на механизацию, процесс занимает много времени. С того момента, как из Ирана привозят растение марену, до того дня, как фабрику покидают тюбики краски с названием «розовая марена», проходит более трех месяцев.
— Если художники жалуются на высокую цену, я успокаиваю их, говоря, как им повезло, что они живут в наши дни, а не двести лет назад: им не приходится самим искать, выкапывать и чистить корневища, — рассказала мне Джоан Джойс, которая вот уже много лет проводит экскурсии по фабрике.
Я с сомнением посмотрела на огромный аппарат, который с треском что-то перемалывал, мешал, сушил и отжимал, и усомнилась, можно ли вообще приготовить розовую краску в домашних условиях. По словам биографа Филда, к изобретению красильщика, скорее всего, подтолкнуло открытие Уильямом Харви кровообращения. Лаборатория Филда наверняка напоминала кровеносную систему с кучей трубочек и механическим насосом в роли сердца.
Вкратце процесс выглядит так: вымытые и измельченные корни помещают в дубовые бочки, а потом смешивают с квасцами и водой, пока жидкость не станет похожа на сок арбуза: потом получившийся раствор медленно процеживают через ирландский лен, и осевшая на ткани субстанция напоминает дорогой крем для лица (такая же шелковистая и тающая): после чего остатки воды удаляют с помощью деревянного пресса, а марену отправляют в сушилку. Нельзя, чтобы раствор соприкоснулся с металлом, это может изменить окончательный цвет.
— А можно мне наверх? — спросила я, глядя на бойлеры и бочки.
— Простите, но это наш секрет, — последовал вежливый, но решительный отказ.
Даже сейчас, когда производственные тайны зачастую становятся достоянием общественности, ведущий производитель краски не выдает старинный рецепт.
Скорее всего, и турки тоже отказались раскрыть свои тайны, когда Джованни захотел посмотреть, как производят оранжево-красную краску, которую он видел на коврах в Константинополе, правда, оттоманские красильщики вряд ли заботились о вежливости. Секрет «турецкого красного», как еще называли ализарин, охраняли так строго, что европейским красильщикам понадобилось несколько столетий, чтобы вызнать его, и наверняка не обошлось без подкупа и шпионажа. В какой-то момент, в начале XVIII века, молодому французскому химику Анри Луи Дюамелю дю Монсо удалось вплотную приблизиться к разгадке, когда он обратил внимание, что если кормить голубей мареной, то их кости становятся красными. Химик предположил, что цвет удерживает кальций. Но разгадал загадку сначала голландец в 1730-х, а за ним уже француз в 1747 году. Британцы «тормозили», и в итоге им на помощь пришли два брата по фамилии Борель из Руана, которые в 1787 году приехали в Манчестер и предложили городской торговой палате купить у них секрет «турецкого красного».
Рецепт подоспел как раз вовремя, поскольку 1790-е стали настоящей, как мы бы сейчас выразились, декадой Красной Банданы. В наши дни этот яркий хлопчатобумажный платок носят редко, а в те времена полторы тысячи ткацких станков и несколько красильных фабрик в Глазго занимались исключительно производством бандан. В основном они предназначались для экспорта в Индию, Западную Африку и на Дальний Восток, а также в Америку, где их приобретали для рабов. Кроме того, банданы носили британские матросы. В 1806 году, спустя несколько месяцев после Трафальгарской битвы, знаменитый художник Бенджамин Уэст представил публике историческое полотно «Смерть Нельсона». В центре картины — умирающий герой, но окружают его обычные матросы, каждый из которых переживает личную драму. То и дело мелькает красная бандана — повязанная на голову, на пояс, вокруг шеи. Забавно, что от возможности производить небольшие платочки с белым узором на красном фоне зависело, удержится ли та или иная компания на плаву, но такова правда модного бизнеса. Узор наносили методом «вытравной печати», когда ткань сначала окрашивали мареной, а потом вытравляли рисунок кислотой, иногда на вытравленные участки ткани наносили и другие красители: сандал для получения черного цвета, крушину — для желтого и самый эффектный — прусскую синь.
Спрос на банданы пошел на убыль только в начале XIX века, но к этому моменту красильные фабрики уже успели передислоцироваться из Глазго в Левен. Почему? Да в Глазго стало слишком грязно. Представляю себе картину: акры маленьких платочков сушатся на веревках, покрываясь слоем копоти раньше, чем успеют дойти до покупателя. Да и секрет «турецкого красного» не слишком радовал тех, кто жил по соседству с фабриками, поскольку технологический процесс задействовал квасцы, олово, кальций, дубильную кислоту, бычью кровь, а также навоз. Короче, воняло ужасно.
Мареновый бум не мог продолжаться вечно, даже несмотря на успех нового узора, навеянного плодом манго, известного под названием «индийский огурец»: этот орнамент получил широкое распространение, когда солдаты и офицеры британской армии, возвращаясь из колоний, привозили домой восточные ткани. Основным центром производства тканей с таким орнаментом в Западной Европе стал шотландский город Пейсли (в честь которого орнамент и получил свое название на Западе). Император Луи-Филипп издал указ, по которому армейские брюки и фуражки предписывалось красить в красный цвет, лишь бы только французские производители марены удержали свои позиции. Но смертельный удар марене нанесла не изменчивая мода, а наука. Если в 1868 году в Лондоне эта краска стоила тридцать шиллингов за пятьдесят килограммов, то в 1869 году — уже всего восемь. Цена упала на двадцать два шиллинга в тот момент, когда в немецкой лаборатории два Карла, Карл Гребе и Карл Либерман, открыли формулу ализарина, того самого элемента, содержавшегося в корне марены, который и придавал тканям красный оттенок. Марену перестали культивировать и забыли на долгие годы, вспомнив о ней только в недавнее время.
В 1976 году немецкий учитель химии Гарольд Боэмер отправился преподавать в Турцию. Он испытал настоящий шок, увидев, какие отвратительные ковры продаются на местных рынках. «Мне показалось, что создавать такое уродство — пустая трата времени. Почему нельзя использовать старые красители?» А потом он понял, что местные жители просто не знают про них. Женщины в отдаленных деревушках периодически красили ковры мареной, когда готовили приданое, но оттенок выходил коричневым и не слишком красивым. Боэмер предпринял настоящее расследование, перелопатив гору литературы, проведя массу экспериментов и проконсультировавшись с технологами. В итоге он нашел утраченный рецепт и даже раскрыл секрет фиолетовой краски из марены, правда, какое-то время не афишировал это.
Через три года они с женой вернулись в Турцию с целым ворохом рецептов и основали собственную компанию, которая вот уже двадцать лет выпускает ковры и вдохновляет других производителей использовать натуральные красители. Доктор Боэмер объясняет: «Синтетические красители дают один определенный цвет, а натуральные — более сложные и многослойные, получается пусть и менее яркий, но более интересный оттенок». Его слова напомнили мне о фотографии, которую я видела на фабрике «Винзор энд Ньютон», — увеличенный в двести сорок раз корень марены, напоминающий крыло зимородка: оранжевый с красным и синим отливом.
Сейчас даже в лагерях афганских беженцев в Пакистане ткачи учатся готовить красители по рецептам своих прапрабабушек.
— А что делать, — вздохнул продавец ковров в Пешаваре. — Синтетические ковры не продаются.
Марену снова стали культивировать. Сначала доктору Боэмеру приходилось выкапывать корневища марены, растущей вдоль дороги. Но примерно через год в Турции возобновилась торговля мареной, чтобы удовлетворить возникший спрос. Самые важные перемены произошли в деревнях.
— У женщин, которые в основном занимаются ковроделием, появились деньги, а деньги означают власть, — объяснил продавец.
— А как же приданое? — поинтересовалась я.
Он рассмеялся:
— Сейчас приданое — это не ковры, а холодильники.
В конце XV века Европа, и в первую очередь Италия, претерпевала изменения. Преобразования здесь коснулись практически всех областей: архитектуры, науки, искусства и музыки. В 1498 году Оттавиано Петруччи, живший в Венеции, изобрел нотную печать с помощью подвижных металлических литер; среди коллекционеров нотных томов был и Фердинанд Колумб, сын знаменитого мореплавателя. Оттоманская империя во многом была культурно отсталой, а все новое появлялось в Италии. Мог ли Джованни устоять? Итак, он снова отправился в путешествие, на этот раз в Венецию.
К тому времени в багаже мастера было уже полным-полно всяких лаков и красок, но и Венеция смогла предложить ему что-то свое: знаменитый венецианский скипидар, который Джованни покупал в виде живицы, а потом разводил в нужной пропорции, и янтарь с берегов Балтийского моря. Двести лет шли споры по поводу того, использовали ли мастера в Кремоне янтарь при производстве скрипок. В 1873 году некто Чарлз Рид написал в «Пэлл-Мэлл газетт» очень экспрессивное письмо, посвященное загадке лака Страдивари. «Кое-кто уже восклицал „Эврика!“ Представляю, сколь безудержный смех сотрясал небеса в этот момент. Отдельные умники были уверены, что одним из ингредиентов был янтарь, который кипятили в скипидаре. Чтобы убедить меня, сторонники данной теории терли рукавом кремонские скрипки, а потом подносили инструмент к носу. Якобы пахло янтарем. А я, например, не ощутил подобного запаха». В итоге сам Рид пришел к выводу, что секрет заключается в нанесении трех или четырех слоев лака, после чего инструмент покрывали смесью мастики и «крови дракона». «Найти сведения оказалось не менее тяжело, чем Диогену — честного человека в Афинах».
В Венеции, кстати, тоже хватало жуликов. Местное население сильно недолюбливало евреев еще задолго до того, как Шекспир создал образ богатого и нечестного на руку еврея Шейлока в «Венецианском купце». Джованни не хотел привлекать к себе внимания. Он снова отправился в путь и в один прекрасный день добрался до Кремоны. Городок показался ему достаточно дружелюбным и спокойным, вдобавок кремонцы интересовались музыкой, и молодой человек решил, что тут, пожалуй, можно остаться.
Найдя подходящее помещение, Джованни купил или арендовал скамьи и столы и, разложив драгоценные материалы, приступил к работе. В Кремоне он обнаружил новые краски и материалы, к примеру скипидар местного производства, считавшийся одним из лучших в мире, и прополис, с помощью которого пчелы защищали свои ульи от вторжений врагов. К примеру, если в улей проникала мышь, пчелы жалили ее до смерти, а потом облепляли трупик прополисом, чтобы он мумифицировался и не вонял. Люди использовали прополис как антисептик, а в качестве ингредиента скрипичного лака он помогал бороться с древесными червями. Как и мед, сорта прополиса отличаются друг от друга в зависимости от местной флоры, и в Кремоне, по общему мнению, прополис был чудо как хорош.
Вся прелесть кремонского лака заключается в том, что он не только придает клену или ели красивый оттенок, но и облагораживает звучание инструмента. Чарлз Бир, один из ведущих специалистов по скрипкам, писал об этом волшебном лаке: «Когда смычок касается струн, то инструмент вибрирует сильнее и звук получается глубже, позволяя передавать больше полутонов». Перед отъездом в Кремону я посетила мастерскую Бира, где изготавливают и реставрируют скрипки. Питеру Биру, как и его отцу, много раз выпадала возможность подержать в руках скрипки Страдивари, и он сам постоянно экспериментирует с лаком, что иногда тревожит соседей, поскольку однажды Питер, к примеру, положил слишком много азотной кислоты и раствор взорвался.
Много лет эксперты спорили, сколько слоев разного лака на инструментах работы Страдивари. Питер полагает, что их три: грунтовка, которая втирается прямо в древесину, подготовительный изолирующий слой и заключительный, цветной.
— Взгляните на старинные скрипки. Если бы краску накладывали сразу, то она проникала бы в волокна, но этого не происходило.
По словам Питера, очень трудно оценить, какого необычного оттенка добивались Амати и Страдивари, поскольку за века краситель окислился и посветлел.
Так же трудно понять, что за краситель использовался. Кое-кто считает, что это была «кровь дракона», сам же Питер покрывает свои инструменты мареной.
— Почему? Вы считаете, что Страдивари использовал марену?
— Возможно. Просто я привык. Если начать экспериментировать с лаками, то на это уйдет с десяток жизней, волей-неволей приходится на чем-то останавливаться.
В здании мэрии в Кремоне хранятся пять скрипок и один альт. И только я собралась взглянуть на самые знаменитые инструменты в мире, как заметила в соседнем зале старинный экипаж и пошла сначала туда. Экипаж этот изготовили в 1663 году, когда Страдивари исполнилось двадцать; им владела самая богатая семья в Кремоне. Современному человеку он кажется смешным, поскольку напоминает приземистую тыкву, в которой Золушка отправилась на бал, даже цвета он красновато-оранжевого. Однако в свое время этот экипаж считался шикарным. Глядя на маленькую карету, я представляла, как она подъезжала к мастерской Страдивари. Лакей с важным видом раздвигал лесенку, и кто-то из дам семейства Кароцца спешил забрать новый инструмент. Через пару минут покупательница возвращалась с пустыми руками и сообщала спутнику, что лак не высох и на скрипке нельзя играть еще месяц. Лошади пускались вскачь. Карета легонько раскачивалась из стороны в сторону, а кучер, слышавший беседу хозяев, еле заметно улыбался. Возможно, он-то как раз мог многое поведать о секрете лака: в XVIII веке кучеры были кладезем всяческих тайн. Вы удивлены?
Дело в том, что кучеры того времени постоянно боролись за то, чтобы их экипажи оставались блестящими, поскольку солнце и морозы делали свое дело. Иногда кареты внезапно резко отклонялись от маршрута, но если бы их кто-то остановил, то кучер заявил бы, что он вовсе не лихачил, а просто пытался нырнуть в тенек, чтобы лак не потрескался от солнца. Англичане считали подобные ухищрения излишними, поскольку, как написал один француз, придя в ужас от броуновского движения на улицах, «многие экипажи, так и не успев потрескаться от солнца, разбиваются по вине кучеров».
В начале XVIII века парижанин по фамилии Мартин изобрел стойкий лак янтарного цвета. Известно, что в его состав входила импортная копаловая смола из Америки. Ее мог использовать и Страдивари, хотя в Европу эту смолу привезли, когда Джованни успел состариться. Однако остальные ингредиенты хранились в строжайшей тайне. Знать приказывала покрывать таким лаком кареты, а Лондонское общество искусства и науки посулило награду тому, кто сможет изготовить нечто подобное, выдвинув при этом очень жесткие требования: «лак должен быть прочным, прозрачным, иметь приятный легкий оттенок, подвергаться полировке и не трескаться». В качестве проверки предлагалось «выставить лакированную деталь на полгода на солнце и холод». Месье Мартин долго смеялся и заявил, что если кто-то сможет пройти подобную проверку, то его песенка спета.
В зале, где демонстрировались скрипки, вооруженный охранник явно скучал, от нечего делать щелкая пальцами. Ему изрядно поднадоели картины XVIII века с упитанными херувимами, которые стали еще толще после того, как Европа познакомилась с сахаром и шоколадом. Я заплатила за входной билет, и охранник лениво повел меня по залу. Каждый из шести инструментов выставлялся в отдельной витрине, которую можно было обойти вокруг и рассмотреть мельчайшие детали. Для того чтобы скрипка оставалась скрипкой, а не превращалась в кусок дерева, на ней нужно каждый день играть. Инструменты, на которых долго не играют, быстро теряют способность вибрировать, и чтобы вернуться в форму, требуется около месяца реставрационных работ, точно так же и музыканты, играющие на них, должны практиковаться ежедневно.
Оранжевый — цвет-предупреждение. На заводах оранжевой краской часто красят опасные части станков, поскольку существует теория, что этот цвет более других привлекает внимание. Здесь, в выставочном зале Кремоны, оранжевые скрипки бросались в глаза, буквально крича: «Посмотри сначала на меня!» Почти у всех первоклассных скрипок есть имя, поскольку каждая из них — индивидуальность. Чаще всего инструменты называют в честь самых именитых владельцев, но на выставке я увидела также и скрипку, названную по месту рождения Кремонской. Она была создана в 1715 году, когда Страдивари уже перевалило за семьдесят и он находился в зените славы, а вернулась в родной город в 1961 году после долгих скитаний.
Еще неделю назад я бы сильно удивилась, если бы кто-то сказал, что на деревянные инструменты так же интересно смотреть, как и их слушать. Но Питер Бир объяснил мне, что к чему, да и скрипка эта была необыкновенная. Питер научил меня: «Начни с тыльной стороны и слегка покачай головой, чтобы создавалось впечатление, что скрипка движется». Я обошла витрину и ахнула. «Изнанка» скрипки была выполнена из цельного Куска клена, а цветом напоминала тигриную шкуру. Интересно, сколько людей замирало перед этим инструментом, недоумевая, что же такое делал с деревом великий маэстро, чтобы оно задышало и стало настолько гибким.
Я покачала головой, как советовал Питер, и полоски тоже заплясали. Игра света зачаровывала зрителя. Неудивительно, что все стремились повторить «тигриный окрас» скрипки. Даже если на минуту забыть, что передо мной шедевр среди музыкальных инструментов, это еще и самый красивый кусок дерева из всех, что мне доводилось видеть. Впервые я поняла, что именно ищу и что хотят воссоздать многие производители скрипок. На этой удивительной скрипке словно плясали языки пламени, причем в основном на тыльной, а не наружной стороне. На других инструментах я увидела то же пламя, но чуть менее яркое. Пока я бродила по залу, сопровождавшие меня охранники подошли к Кремонской скрипке. Они тоже рассматривали ее с тыльной стороны, сравнивали и покачивали головами, и волшебный инструмент снова оживал.
Цвет и музыка странным образом переплетены. Порой мы используем слова «тон», «оттенок», «гармония», «рисунок» для описания того и другого. Хаксли в своем романе «О дивный новый мир» описал мир будущего, где люди ходят на концерты «аромацветомузыки», когда каждая нота имеет свой запах и при этом проецирует рисунки на потолок. Вообще-то Хаксли не думал о будущем, а высмеивал современное ему общество, но идея визуализации музыки всегда будоражила умы. В 1919 году датский музыкант Томас Уилфред воплотил идею «слухозрительной полифонии», создав систему, которая проецировала цветные пятна с помощью зеркал. Он назвал ее клавилюксом, то есть световой клавиатурой. Уинфред мечтал, чтобы такая установка стояла в каждом доме.
В 1910 году русский композитор Александр Скрябин написал целую симфоническую поэму «Прометей», которая должна была сопровождаться светоэффектами при помощи специальной клавиатуры. Зал погружался в сияние того или иного цвета. Собственно, клавиатура была крайне примитивной, даже примитивнее, чем изобретение Уилфреда: просто доска с разноцветными лампочками, но поскольку сравнивать было не с чем, композитор пришел в восторг: ведь ему выпал шанс объяснить взаимосвязь между цветом и музыкой, которую он, будучи синэстетиком, тонко улавливал, но которая все еще ускользала от большинства людей. Синэстезия, под которой понимается построение художественного мира через образное воспроизведение совокупности чувств, может проявляться в разных формах. К примеру, некоторые люди ассоциируют с различными цветами буквы алфавита, а Скрябин визуализировал музыку и слышал цвета. Тем же даром обладал финский композитор Ян Сибелиус. Как-то раз его спросили, в какой цвет покрасить камин. «Фа-мажор», — последовал ответ.
В итоге камин покрасили в зеленый. А вот для Скрябина фа-мажор ассоциировался с темно-красным, тогда как зеленой для него была нота «ля». В этом, по-видимому, заключается проблема создания синэстетических музыкальных инструментов. Пословица «на вкус и цвет товарищей нет» в данном случае означает, что для разных людей один тот же звук будет ассоциироваться с разными цветами. Кремонская скрипка лично мне напомнила ноту «соль», тогда как Исааку Ньютону — «ре», а Джорджу Филду — «фа».
Я нашла скрипку работы Страдивари, но пока не узнала ничего о нем самом. Как ни странно, Кремона не слишком-то любит самого известного из своих сыновей, но это не означает, что она не любит скрипки. Скрипки здесь повсюду: в булочных продаются булочки в виде скрипок, а в кондитерских — конфеты-скрипочки. Сквозь окошки мастерских я частенько видела мужчин и женщин, склонившихся над деревянными заготовками. А вот великий Страдивари оказался в Кремоне скорее пасынком, чем любимым сыном.
Я с трудом нашла могилу великого мастера. Искала долго, и наконец мне на помощь пришла какая-то женщина, гулявшая с ирландским сеттером. Она сказала, что тело Страдивари давно уже перезахоронили в общей могиле, остался лишь памятник. Когда я рассматривала полустершиеся буквы на надгробии, ко мне подошел какой-то парень и сообщил, что даже надгробный камень — это всего лишь реплика, а оригинал хранится в здании местной библиотеки.
«А мастерская Страдивари располагалась вон там, — мой собеседник показал в сторону „Макдоналдса“ неподалеку. — За могилой тоже никто не ухаживает».
А уж когда я добралась до первого дома Страдивари на улице Корсо Гарибальди, то расстроилась еще больше. На здании висела маленькая тусклая табличка, сообщавшая, что здесь с 1667 по 1680 год жил со своей первой женой Франческой Антонио Страдивари. Про их шестерых детей табличка скромно умалчивала. По соседству я обнаружила скрипичную мастерскую, причем фамилия владельца мне была знакома. Может быть, Риккардо Бергонци — это потомок того самого Карло Бергонци, который после смерти Страдивари прославился своими скрипками? Я вошла. Хозяин был на месте и согласился показать мне свою мастерскую. Если музыкальные инструменты могут отражать черты создателя, то скрипки, созданные Бергонци, должны быть полны смеха и жизнелюбия. В свободное время Риккардо играл на саксофоне, и творческая натура давала о себе знать даже в художественном оформлении торгового зала. Оранжевые скрипки выгодно выделялись на фоне светло-голубых стен. Джованни Мартиненго узнал бы почти все ингредиенты, которые Риккардо использовал в работе: марена, скипидар, сафлор и «кровь дракона», куркума и прополис. Бергонци сказал, что местный прополис по цвету напоминает золото. Тут же я обнаружила гуммигут и шафран, о которых речь пойдет в следующей главе, а еще множество сортов мастики и бензоин. После того виртуального путешествия, которое я проделала вслед за Джованни Мартиненго, все они казались мне старыми друзьями.
Бергонци отмахнулся от всех теорий относительно лака Страдивари, сказав, что, по его мнению, знаменитый мастер не изготавливал лак сам, а пользовался готовым, просто заказывал лаки, что называется, под себя.
«К примеру, он приходил и говорил: дескать, прошлый лак был ничего, но сейчас лето, нужно что-то помягче». — Так что весь секрет заключается в том, что Страдивари варьировал лак в зависимости от конкретной скрипки и не придерживался одной какой-то четкой формулы.
Риккардо действительно был потомком Карло Бергонци, но ничего не знал о своем великом предке, когда впервые оказался в мастерской и буквально влюбился в запах дерева и атмосферу, царившую в мастерской. Через три года он пошел в школу, основанную по указу Муссолини. В 1970-х после периода затишья это учебное заведение переживало наплыв учеников.
«Там полно было калифорнийцев и австралийцев. Студенты выпендривались и создавали совершенно „кислотные“ скрипки: синие, зеленые, какие угодно. Во время ученичества это можно себе позволить. Но потом, когда уже начинаешь делать настоящие инструменты, следует уважать историю, частью которой ты являешься».
Я попрощалась с Бергонци и пошла в сторону собора, в алтарной части которого обнаружила на колоннах изображения скрипок и лютен. Здесь, где духовное сливалось с мирским, явственно чувствовалось, что в Кремоне музыка в чести. Я с разрешения служителя перелезла через ограждение, чтобы рассмотреть получше деревянную резьбу на хорах — настоящий гимн умению кремонцев создавать чудеса из дерева, и мне вспомнился счет на «один филиппо», выставленный Страдивари за потрясающую скрипку тигрового окраса, и замечание Бергонци о том, что он — часть истории. А еще мне вспомнилась легенда о Големе, которого создали из глины, оживив с помощью специальных заклинаний: он жил и дышал, однако всегда носил в себе часть духа своего создателя. Но ярче всего вспомнился необычный концерт в хосписе Таиланда, который дал Максим Венгеров во время своей поездки в роли Посла доброй воли Детского фонда ООН. Венгеров взял с собой скрипку работы Страдивари и играл для пятнадцати человек с той же страстью, с которой за два месяца до этого играл в Сиднейском оперном театре для огромного зала. Венгеров исполнял фугу Баха, и музыка, казалось, начинала жить своей собственной жизнью. Она, словно облако, парила над кроватью молоденького солдатика, которого сержант избил до полусмерти, узнав, что у того СПИД, а потом на мгновение замерла над маленьким мальчиком, которому предстояло остаться сиротой, поскольку его отец ВИЧ-инфицированный, и медленно поплыла дальше, окутывая женщину средних лет с признаками саркомы Капоши и старика, ослабевшего настолько, что он даже не мог поднять голову.
Музыка успокаивала пациентов и при этом передавала воспоминания самого Венгерова. В детстве Максим жил в Новосибирске, в такой крошечной квартирке, что пришлось сломать стену между комнатой и кухней, чтобы поместился рояль. К ним в гости приходили ребята из детского дома — послушать музыку. Маленькому Максиму хотелось похвастаться своими успехами в музыке, но бабушка с дедушкой учили его скромности. Словом, целая история в одном музыкальном произведении.
Никто так наверняка и не узнает, почему Джованни в итоге оказался в Кремоне. Та история, что рассказала вам я, это история тысяч евреев того времени, которые пытались найти свое место под солнцем в меняющемся мире. Скорее всего, когда наш герой обучил братьев Амати вырезать заготовки и готовить смесь из скипидара и «крови дракона», то понял, что ученики готовы постичь настоящую тайну: нужно знать материал, с которым ты работаешь, настолько хорошо, чтобы вкладывать в инструмент свою душу и историю своей жизни — точно так же, как это делают гениальные музыканты. И если сойдутся в одной точке гений мастера и гений музыканта, то скрипка будет петь и плакать.
Некоторые художники изображают солнце в виде желтой точки, но есть и другие, которые заставляют желтую точку выглядеть как солнце.
Лиловый — на земле, красный — на прилавке, желтый — на столе.
На полке над моим рабочим столом лежит коробка с пятью предметами. С первого взгляда коллекция может показаться довольно странной, и если кто-то наткнется на коробку случайно, то, скорее всего, не сочтет ее содержимое чем-то ценным, но эти пять реликвий проделали длинный путь, и у каждой из них своя история.
Первая — и самая моя любимая — пучок листьев манго, который покрылся плесенью всего за два месяца пребывания во влажном климате Гонконга. Вторая — небольшой цилиндр, похожий на грязный пластик, но если капнуть на его поверхность хоть капельку воды, то она станет ярко-желтой. Раньше я с удовольствием показывала этот фокус друзьям и знакомым, периодически используя вместо воды собственную слюну, но теперь, узнав некоторые новые факты, стала осторожнее. Кроме того, в моей волшебной коробке хранится крошечная картонная упаковка размером со спичечный коробок, исписанная китайскими иероглифами. Внутри находятся маленькие желтые брусочки, но из соображений безопасности я их лишний раз оттуда не вытаскиваю. И наконец, два стеклянных пузырька с самой дорогой пряностью в мире, причем содержимое одного из них чуть более красное, но об этом мы поговорим позже.
Как вы уже догадались, исходя из названия главы, все эти сувениры имеют какое-то отношение к производству желтой краски. Собирая коллекцию, я не уставала поражаться, какую осмотрительность нужно проявлять при работе с этим радостным ярким цветом. Обычно цвет имеет различную символику в разных культурах, но послание, которое несет желтый, недвусмысленно. Это пульсация жизни — цвет спелого зерна, золота, ангельских нимбов, но одновременно и цвет желчи, а зеленовато-желтый — и вовсе цвет дьявола. В животном мире желтый, особенно в сочетании с черным, предупреждает об опасности. «Не подходи ко мне!» — приказывает он. В противном случае вас ужалят или отравят. В Азии желтый — воплощение власти, поэтому в Древнем Китае только императорам дозволялось носить одежду цвета солнца. Но это еще и цвет упадка. Кожа приобретает желтоватый оттенок при болезни, а осенние листья — символ увядания, и их желтизна означает смерть: листья не могут впитывать солнце так, как делали это, пока были зелеными и полными хлорофилла.
В Музее принца Уэльского в Мумбай выставлена акварель XVIII века, на которой изображены двое любовников, сидящих под деревом. Это Кришна, воплощение Вишну, и Радха. Желтая ткань набедренной повязки дхоти, в которую облачен Кришна, красиво контрастирует с голубоватой кожей. Юноша играет на флейте для своей возлюбленной, и та смотрит на него с обожанием, а сидят молодые люди под деревом манго, которое в индийской мифологии символизирует любовь. На этой картине мы не видим, что вдалеке пасутся коровы, за которыми присматривают прекрасные девушки. Чуть позже Кришна приударит за симпатичными пастушками, из-за чего рассорится с Радхой. Но это дело будущего, а пока что все хорошо. Миниатюры иллюстрируют популярную историю о любвеобильности богов, о трагедии недопонимания и о приятном опьянении любовью, но это еще и иллюстрация истории желтого цвета, цвета одежд Кришны.
В течение долгого времени ни в Англии, ни во многих районах Индии никто не знал, из чего производят так называемый «индийский желтый». В XIX веке в Лондон из Калькутты доставляли время от времени небольшие посылки, защищенные кучей печатей, на имя известных производителей краски, таких как Джордж Филд или господа Винзор и Ньютон. У всех, кто нюхал содержимое посылки, возникал резонный вопрос — что это? Одни предполагали, будто моча змей, другие высказывали догадку, якобы желтый пигмент производят из внутренностей животных, а немецкий ученый В. Шмидт в 1855 году авторитетно заявил, что это моча верблюдов, которых выкармливали манго. Джорджу Филду краситель не особо нравился, и не только из-за странного запаха — краска быстро тускнела. Филд, как и Шмидт, пришел к выводу, что пигмент выделяют из мочи верблюдов.
В один прекрасный день 1883 года в Лондонское общество искусств доставили письмо из Калькутты от некоего мистера Мухарджи. Этот джентльмен исследовал «индийский желтый» по просьбе эксцентричного, но весьма делового директора Королевских ботанических садов сэра Джозефа Гукера и теперь якобы мог раскрыть секрет красителя. Господин Мухарджи сообщил, что недавно побывал в местечке, где производили краску, и видел процесс своими глазами. То, что достопочтенные джентльмены прочли в дневнике Мухарджи, шокировало их, поскольку оказалось, что «индийский желтый» действительно производят из мочи, но не верблюдов, а коров, которых выкармливают листьями манго. По словам Мухарджи, он видел, как коров потчуют листьями манго, а потом они мочатся в ведра. Выглядят такие коровы не самым лучшим образом и быстро погибают.
Но оставалась еще одна загадка. Якобы после этого письма поднялась волна протестов, и в промежуток между 1890 и 1908 годами правительство даже приняло ряд законов, которые запрещали производить краску столь жестоким способом, однако я не обнаружила упоминания о таких законах ни в архивах Индийской библиотеки в Лондоне, ни в Национальной библиотеке Калькутты. Четверо искусствоведов из Вашингтонской национальной галереи, которые выпустили серию замечательных очерков об истории красок, тоже не нашли никаких следов. Единственным документом оказалось опубликованное письмо Мухарджи. Больше о несчастных коровах из штата Бихар никто не писал. Итак, я отправилась в Индию.
Бихар — большой, по преимуществу равнинный штат, раскинувшийся между Гималаями и Калькуттой, беднейший в Индии. Я прилетела в столицу штата, город Патну, который путеводитель описывал как место, где вряд ли захочется задержаться, как и вообще в штате Бихар. В первую же ночь, которую я провела в однозвездном отеле, портье звонили мне раза три, а на мое сонное мычание, дескать, вообще-то три часа ночи, бодро сообщали, что сегодня суббота, в Патне полно прекрасных дискотек и город не спит. Я была первой иностранкой, поселившейся у них за месяц, и первой одинокой женщиной за всю историю существования отеля.
Нужный мне городок под названием Монгхир располагался в ста пятидесяти километрах от Патны, но поездка дотуда на поезде заняла четыре часа. Местность, через которую лежал мой путь, была важна для истории искусства, ибо являлась не только родиной желтой краски, но и, согласно тибетскому фольклору, мифологической родиной живописи в целом. Именно здесь, по легенде, в VI веке до нашей эры жили два правителя, которые каждый год обменивались дарами, пытаясь, как и все богачи, переплюнуть друг друга в цене и масштабах подарка. И вот как-то раз один из правителей решил поставить в споре жирную точку и преподнести соседу портрет Будды, который в тот момент еще был жив и обитал в Бихаре. До этого картин никто никогда не рисовал, но правитель выбрал из своих подданных человека, в котором, как бы мы сейчас выразились, рассмотрел потенциал. Когда тот прибыл на место, Будда медитировал, и первый в истории художник понял, что сияние, исходящее от него, будет отвлекать от процесса написания портрета. Тогда Будда предложил пойти на берег чистого пруда, чтобы художник мог рисовать, глядя на отражение.
Когда правитель получил портрет, то, говоря языком буддийского учения, понял, что мир, который мы видим глазами, есть лишь отражение подлинной реальности, которую мы постичь не в силах. Но при этом легенда говорит и о важности живописи, о том, что иногда отражение реальности и есть реальность, таким образом, шедевры искусства помогают зрителям понять мир и достичь просветления.
Поезд тащился еле-еле, а я, глядя в окно, думала, что здешняя земля как нельзя лучше подходит на роль родины живописи, поскольку пейзаж пестрит яркими красками. Сейчас в Бихаре настало время сбора урожая, и по традиции крестьяне отмечали праздник урожая, раскрашивая домашних животных. Я увидела огромную телегу, двигавшуюся вдоль железнодорожного полотна, в которую были запряжены два белых вола, покрытых розовой краской, словно ребенок окунул пальцы в розовый, а потом испачкал их шкуры. Сейчас краски, скорее всего, используют синтетические, но ведь такая традиция, наверное, существует уже много веков. Очень возможно, что подобные сцены наблюдали в свое время и Будда, пока двигался к просветлению, и моголы, когда пытались завоевать сей субконтинент в XVI веке. Да и британские колонизаторы, я уверена, в XVIII и XIX веках каждый год в сентябре видели раскрашенных животных.
Я не знала, чего ожидать от Монгхира, куда направлялась, поскольку никакой свежей информации о городке не нашла. В 1845 году некий капитан Шервилл писал, что это «город с населением примерно в сорок тысяч душ». К отчету прилагалась карта, и один из районов на берегу священного Ганга был нарисован желтой краской, до сих пор сохранившей яркость. Мне хотелось бы верить, что это тот самый «индийский желтый», который я ищу, но, увы, когда я тайком от других посетителей библиотеки, где изучала архивы Шервилла, понюхала карту, то не почувствовала характерного запаха. Но как бы то ни было, индийским желтым активно пользовались многие составители карт и исследователи викторианской эпохи. Капитан Шервилл подробно описывал все отрасли производства в Могнхире, даже упомянул о загадочном минерале, который добывали поблизости и использовали «для окраски тканей в оранжевый цвет и мощения дорог», но ни слова не сказал о желтой краске «пиури».
О Монгхире нет ни слова ни в одном путеводителе, так что я понятия не имела, где там можно остановиться на ночлег. Когда я попросила таксиста отвезти меня в отель, он почему-то доставил меня в убежище отшельников и настаивал, что именно это мне и нужно. По пустым улочкам бродили монахи в оранжевых, желтых и белых одеяниях. Тишина, так резко контрастировавшая с городской суетой, манила, но я поняла, что это место не для меня. Я прочла в брошюре, что белый — цвет для непосвященных, желтый — для новичков, а учителя носят оранжевый; как потом мне объяснили, оранжевый означает просвещенность, то есть свет внутренний, а желтый — свет природный, то есть извне.
Хорошо, что один весьма любезный служащий банка подбросил меня вместе с чемоданами в город на своем скутере и по дороге рассказал, что мне стоит встретиться со старейшим в Монгхире художником по имени Чаку Пандит, поскольку уж он-то точно должен знать все об индийском желтом. На следующее утро я отправилась на поиски старого мастера, убедившись, что Монгхир почти не изменился со времен капитана Шервилла. Местные жители при виде меня изумленно таращили глаза. Здесь явно не привыкли к визитам иностранцев. В итоге я нашла-таки дом Чаку Пандита, почти слепого старика, и его сын организовал для меня что-то наподобие интервью. Один из соседей вызвался принести мне какой-нибудь прохладительный напиток, а второй принялся обмахивать меня веером, но все равно было страшно жарко, и пот с кончика носа капал прямо на записи.
«Вообще-то краски пиурии существует довольно много видов. О каком именно вы хотите узнать?»
Я обрадовалась, решив, что напала на след. Господин Мухарджи в своем письме утверждал, что есть два типа пиури — минерального и животного происхождения. Меня интересовала последняя, но я с энтузиазмом ответила, что рада буду рассказу про любой сорт пиури, попытавшись, правда, объяснить, что меня интересует тот желтый, которым нарисована одежда Кришны. Однако на это мне возразили, что Кришну всегда рисуют голубой краской, и беседа зашла в тупик.
Хозяин принес мне свою потемневшую картину, на которой изобразил оленя. Холст отсырел и местами покрылся плесенью. А еще Чаку Пандит создавал довольно безвкусные пасторальные пейзажи. Соседский мальчишка притащил коробку, в которой лежали тюбики масляной краски, произведенной в Бомбее.
«Я ничего не слышал об этой вашей краске, — сказал Чаку Пандит. — Да и зачем нам использовать мочу коров, если есть такие замечательные краски!»
Пришлось признать, что старик прав. Я поблагодарила его за потраченное время, сына за колу, а соседа за попытку хоть как-то охладить мой пыл в прямом смысле слова, после чего попрощалась, поймала велорикшу и попросила отвезти меня в Мирзапур.
Я подумала, что Мухарджи сто двадцать лет назад ехал этой же дорогой. Что он искал? Просто краску, которую изготавливали пастухи? Или же все было сложнее? Скорее всего, мой предшественник знал, что пиури изобрели, по всей видимости, персы в конце XVI века, а пользовались этой краской в основном при написании миниатюр — сначала моголы, затем индуисты, а потом и последователи джайнизма. Забавно, что краску, которую получают таким изуверским способом, могли взять на вооружение приверженцы джайнизма — вегетарианцы, ратующие против жестокого обращения с животными.
Тут рикша сообщил, что мы приехали в Мирзапур, и высадил меня прямо посреди дороги. Я зашла в маленькую чайную на открытом воздухе, решив делать то, что обычно делаю в поисках приключений: сесть, заказать себе чай и ждать, когда кто-нибудь из местных подойдет ко мне с расспросами. Но в этот раз никто не подошел. Жители Мирзапура попросту не знали английского. Я мысленно выругалась, поскольку парень, которого я наняла в качестве переводчика, утром не явился в назначенный час.
Владелец чайной, по всей видимости, пользовался в городке популярностью. Он вскочил, чтобы подлить мне молока, а потом вернулся к своему собеседнику и одновременно принялся совать печенюшку какому-то молчаливому ребенку. Допивая вторую чашку чая, я вдруг обратила внимание на его босые ноги и с удивлением поняла, что у этого атлетически сложенного красавца слоновая болезнь в запущенной форме. Я спросила по-английски, знает ли он что-то о пиури, но индиец лишь рассмеялся и задал мне встречный вопрос — говорю ли я на хинди. Я допила чай, размышляя, что, черт побери, мне делать здесь без переводчика: вряд ли я смогу жестами рассказать эту идиотскую историю про коровью мочу, а потом перешла через дорогу и отправилась вниз по тропинке. И вот тут-то со мной произошло кое-что интересное.
Откуда ни возьмись появились два мальчика. Видимо, они возвращались из школы.
— Что вы тут делаете? — спросили они по-английски.
— Я ищу гвала, — ответила я, вспомнив слово из письма Мухарджи, обозначавшее торговца молоком: он сообщал, что производством пиури занимались исключительно молочники.
— Мой отец гвала, — радостно сообщил один из мальчиков и указал на дом в конце тропинки.
Я начала рисовать в блокноте, пытаясь изобразить подобие коровы.
— Бык?
— Нет, корова. — Я дорисовала вымя. Получилось довольно пошло.
К этому моменту вокруг нас собралась уже вся семья мальчика, с интересом наблюдая за моими художественными потугами.
— Хвост! — с жаром воскликнул глава семейства.
Я послушно дорисовала хвост, и фиаско с выменем было забыто. Изобразить манго оказалось куда как проще, и тут… Короче, мне не хватило смелости, поэтому я просто изобразила небольшое ведерко с неизвестным содержимым, а потом показала на желтую стену дома. Мальчик изо всех сил старался объяснить, но никто и слыхом не слыхивал, что между коровами и желтым цветом есть какая-то взаимосвязь. В итоге я сдалась, а мой маленький переводчик потащил меня куда-то. Ему не терпелось показать мне все красоты Мирзапура.
Мирзапур — город не богатый, но и не нищий. Люди здесь живут в простых домиках прямо посреди полей. Постепенно вокруг нас собралась толпа. Кто-то вынес из дома стул. Мне предложили присесть и еще раз поведать свою историю. Только я добралась до манговых листьев, как вдруг воцарилась тишина, и к нам подъехал очень красивый и обаятельный юноша с обворожительной улыбкой, на которую просто невозможно было не улыбнуться в ответ. Он передвигался на самодельной инвалидной коляске, собранной наподобие трехколесного велосипеда, крутя колеса руками, правда с помощью друзей. Еще один поразительно красивый калека. Молодой человек представился. Его звали Раджив Кумат, и, по всей видимости, местные жители к нему прислушивались. Итак, я снова изобразила корову и листья манго. В этот раз было легче, поскольку благодаря своему маленькому помощнику я знала слово «лист» на хинди. Наступил момент истины. Корова плюс листья… Я снова нарисовала ведерко и изобразила характерный звук: «пись-пись-пись».
— Молоко?
— Э-э-э-э… Нет.
Собравшиеся недоверчиво переглянулись. Даже последние хулиганы не могли поверить, что милая улыбающаяся иностранка способна на такую грубость. А потом в тишине вдруг раздался раскат хохота. Это рассмеялся Раджив Кумат, а за ним и все остальные.
— То есть ты хочешь, сказать, что в тысяча девятисотом году, — Раджив ткнул пальцем в дату под рисунком, — люди делали желтый из этого и этого? — Он показал на картинки.
— Да.
— Где?
— Здесь. В Мирзапуре.
— А еще где?
— Только здесь. Эта краска называлась пиури, отсюда ее везли в Монгхир, потом в Калькутту, а оттуда в Англию.
Раджив обратился к собравшимся, но никто, даже старейшины, не знали о подобном рецепте изготовления желтой краски. Если пиури действительно делали в Мирзапуре, то следов ее не осталось даже в фольклоре.
За несколько месяцев до поездки в Индию я связалась с Брайаном Лисусом, скрипичным мастером из Южной Африки, который экспериментировал с индийским желтым, покрывая этой краской готовые инструменты. Он консультировался с ветеринаром, который посоветовать кормить коров манговыми листьями один-два раза в день в течение двух недель. Правда, потом, как мой друг рассказал, пришлось изрядно попотеть, «бегая за коровами с ведром, чтобы собрать драгоценную мочу». Затем Брайан, следуя инструкциям специалистов из Лондонской национальной галереи, выпаривал мочу в течение нескольких часов на огне. «Запах стоял такой, что все обходили мой дом стороной». Однако цвет получился не настолько ярким, как ожидалось, и Брайан пришел к выводу, что нужно было давать коровам больше листьев, но ему не хотелось повредить животным пищеварительный тракт, так что в итоге пришлось отказаться от этой идеи. История Брайана заставила меня вспомнить отрывок из письма 1883 года, который никто никогда не цитировал, видимо по причине щекотливости вопроса. Хорошо, конечно, если вы просто экспериментируете две недели, а потом бегаете за коровами с ведерком, не теряя чувства юмора, но как же поступали сами гвала? Мухарджи пишет четко: «Коров кормят манговыми листьями и заставляют мочиться два-три раза в день, легонько массируя им органы мочевыделительной системы рукой, в итоге коровы привыкают к этому и уже не мочатся сами». Странно, что процесс мочеиспускания становится похожим на дойку, не правда ли?
Я решила, что мне нужно, по крайней мере, посмотреть на здешних коров.
— Конечно, — кивнул Раджив. — А еще ты должна взглянуть на манговые сады.
Ну да. До меня внезапно дошло, что здесь действительно должна быть пара садов. В отчетах П. Мерфи, датированных 1905–1912 годами, написано, что в этом районе в изобилии растет опиум, а вот манго оставляют желать лучшего: «Местные манго невкусные, твердые, мелкие и кислые». Кроме того, Мерфи пересчитал всех взрослых коров (более ста тридцати тысяч голов) и буйволов (около сорока пяти тысяч голов), но ни словом не обмолвился о желтой краске; единственное, что он отметил, — «местные коровы и буйволы меньше по размеру, и их хуже кормят, чем в других областях». И снова ни слова о несчастных животных, чей пищеварительный тракт разрушен из-за неправильного питания.
— У нас очень красивые манговые сады, — заверил меня Раджив.
Он не мог проехать туда на своей коляске, поэтому вместе со мной отправилась стайка мальчишек и девчонок. Мы снова перешли ту дорогу, которая показалась мне час назад бесперспективной, потом перелезли через полуразрушенную стену и оказались в саду. Там, за стеной, было пыльно и жарко, а здесь зелено и тихо. Мы зашли довольно далеко, а сад все не кончался. Время от времени я доставала фотоаппарат, чтобы сфотографировать знаменитые манговые листья, и ребятишки бежали к дереву, трясли его и щебетали при этом, как скворцы майна. Под сенью манговых деревьев чинно прогуливались парочки. Шива и Парвати поженились под манговым деревом, и в наши дни свадебные беседки часто украшают листьями манго.
Один из мальчишек решил найти мне фрукт. Нет, не манго — не сезон, — а паниалу, больше похожую на грейпфрут, которую едят вместе с кожицей. На вкус паниала оказалась кисловато-сладкой с ярко выраженным кислым послевкусием, от которого пересохло во рту. Если к нам подходил кто-то из местных, то меня просили снова изобразить писающих коров, и дети радостно подхватывали и хором кричали: «Пись-пись-пись!» Я представила, что лет через десять сюда приедет какой-нибудь иностранец и спросит про пиури, и кто-нибудь из местных расскажет ему про коров, писающих в ведерко. Легковерный иностранец даже запишет дату: «1900», которую я вообще-то назвала наобум. У меня были все шансы стать героиней фольклора.
Я решила сделать фото на память. Тут же прибежали еще пятеро ребятишек, желавших попасть в объектив. Я сделала шаг назад, чтобы все влезли, и вляпалась во что-то. Я посмотрела и увидела, что умудрилась наступить в огромную вонючую коровью лепешку изумительно яркого желтого цвета, хотя лепешкой эту кашу назвать язык не поворачивался, видимо, корову мучил понос. Дети засмеялись, но не поняли всей глубины иронии. Я поехала в Индию, чтобы найти ярко-желтую коровью мочу, а нашла кое-что иное, тоже коровье и тоже ярко-желтое. Боги вняли моим мольбам, но, видимо, плохо их расслышали.
После этого мне устроили настоящую экскурсию, показывая едва ли не всех местных коров. И никто из их владельцев не слышал про пиури. Я предложила одной корове манговый листик, но она отказалась, тогда пастух попытался накормить ее сам, но упрямица снова отвернула морду. Он попытался запихнуть в нее листик силком, но я попросила оставить бедную корову в покое, ощутив радость оттого, что если желтую краску в Мирзапуре когда и делали, то явно не в наши дни.
Снова оказавшись в Монгхире, я задумалась о составляющих моей истории и о том, с чем вернулся господин Мухарджи. В каком мире ему довелось жить? В 1880-е годы вся Азия переживала подъем национального самосознания. В Бенгалии, оккупированной англичанами, данная тенденция выразилась в желании вернуться к древним традициям. Примерно в 1883 году в обиход вошло слово «деш» для описания всей Индии и Бенгалии (часть которой станет в 1947 году самостоятельным государством под названием Бангладеш), тогда как изначально оно означало родную деревню. В то же время ранние поэмы Рабиндраната Тагора начали формировать национальное самосознание бенгальцев. Полузабытые «Веды» перевели с санскрита, в моду снова вошла йога, а индуизм внезапно получил статус философского течения, перестав быть просто пантеистическим учением. Можно даже проследить генезис движения в защиту «священной коровы», поскольку во многих областях это животное перестало быть священным.
Возможно, Мухарджи был честным эмиссаром, который отправился в путь, чтобы разгадать загадку из области истории красок. А что, если он был националистом, который решил подшутить над англичанами? Взял да и смешал обрывки правды — краску действительно изготавливали из мочи и манго в каком-то виде — и элементы мифологии, чтобы показать британцам, якобы эта краска не только не чистая, но и нарушает все законы индуизма?
Возможно, краску действительно изготавливали только в Мирзапуре, но когда на производство наложили запрет, то никто даже не потрудился задокументировать это событие, и внуки тех людей, которые обеспечивали весь мир краской, позабыли о ней. Может, и так, но когда я думаю об индийском желтом, то всегда задаюсь вопросом: те объяснения, что мне довелось услышать, — это реальность или лишь отражение реальности, которое может и не совпадать с реальностью? А может, это просто чья-то шутка?
Офис компании «Мань Луэн Чунь» располагается на втором этаже старого здания в глубине Западного района Гонконга. Здесь все заставлено сумками-подделками под известные бренды, а стены завешены боа из крашеных куриных перьев. Всего в паре кварталов отсюда находится стеклянный небоскреб, который официально именуется «Центральный», хотя местные жители привыкли называть его «Цветным», поскольку каждый вечер прожекторы, установленные на здании, разрезают небо разноцветными лучами в заданной компьютерной программой последовательности. Вот наглядный пример того, как современные технологии сосуществуют с древними традициями. Центральный небоскреб сверкал огнями на миллионы долларов, а компания «Мань Луэн Чунь» оставалась, как и много веков назад, самым известным поставщиком товаров для художников. Когда я шла сюда впервые, то ожидала увидеть темное старомодное помещение, но офис компании оказался современным и светлым, даже слишком светлым, на мой вкус. Правда, потом оказалось, что яркий свет — это скорее плюс, поскольку при свете неоновых ламп я смогла хорошенько рассмотреть трансформацию одной из красок, когда она превращается из коричневой и невзрачной в нечто прекрасное.
Меня сопровождали двое друзей, художник Фэн Су и его компаньон Юн Ваймань, писатель и фотограф. Они предложили представить меня господину Ли, владельцу компании, чья семья много поколений владела известными художественными лавками в Гуанчжоу, а последние двадцать лет Ли жил в Гонконге. В торговом зале почти не было фабричных тюбиков с краской, зато фирменные красители лежали в маленьких белых блюдечках в стеклянном шкафу. Для тех, кто интересуется историей красок, это был просто рай. Тут тебе и щепотка киновари, и кусочки азурита и малахита, и несколько кубиков аурипигмента, похожих на глину.
Аурипигмент в переводе значит «золотой пигмент». Долгое время это вещество пользовалось огромным спросом у алхимиков, поскольку считалось, что раз оно золотого цвета, то должно иметь те же характеристики, что и золото, которое алхимики стремились получить. Художники не разделяли подобных восторгов, отчасти потому, что аурипигмент темнел, стоило только поверх него нанести какую-то другую краску, но основная причина скепсиса заключалась в том, что этот краситель содержал мышьяк. Ченнини предупреждал, что аурипигмент довольно ядовит и по токсичности его превосходит лишь оранжевый собрат реальгар: «Мы пользуемся реальгаром только для панелей, поскольку с ним ни одна краска не дружит. Краситель нужно растирать с большим количеством воды. Будьте предельно осторожны!»
Я не слишком удивилась, обнаружив аурипигмент и реальгар в китайском магазине, поскольку китайцы относились к двум этим краскам с куда меньшей осторожностью, чем европейцы. В 1705 году в Голландии посмертно издали книгу, написанную немцем Георгом Эберхардом Румфиусом, который большую часть жизни провел в Азии и даже получил титул «индийский Плиний»: с одной стороны, за горячее рвение к знаниям, а с другой, за то, что смешивал мифы и реальность.
На острове Ява тоже добывают разновидность аурипигмента. Отважный естествоиспытатель Румфиус писал: «Во рту эта краска не вяжет, довольно безвкусная, хотя чуток напоминает купорос». Румфиус обнаружил, что аурипигмент вовсю продают на яванских рынках, а еще на Бали и в Китае и используют не только для рисования, но и для окрашивания тканей: сначала втирают в материал, а потом оставляют на несколько суток в задымленном помещении, чтобы закрепить цвет. Яванцы и китайцы не считают его ядовитым, скорее наоборот, поскольку без страха используют как лекарство, но «лишь в малых количествах». В 1660 году в Батавии (ныне Джакарта) Румфиусу довелось видеть женщину, с которой после принятия этого снадобья случился припадок, и несчастная «лазала по стенам, как кошка».
Румфиус не возражал против использования аурипигмента в умеренных количествах. Он рекомендовал принимать малые дозы этого вещества для лечения анемии и достижения общетонизирующего эффекта. Как он сообщал, жители Тироля регулярно употребляли мышьяк, чтобы улучшить цвет лица, и подобная практика, кстати, существовала до конца XIX века. Правда, для собирателя мифов более интересным казался реальгар. Найти реальгар несложно, нужно просто поискать, где самки павлина вьют гнезда три года подряд, поскольку реальгар отпугивает змей. Я решила, что и мне тоже неплохо было бы отпугнуть пару змей, поэтому купила несколько граммов реальгара в крошечном коробке с китайскими иероглифами. У мистера Ли в продаже имеются почти все натуральные красители, упомянутые в этой книге, причем все они китайского происхождения, кроме двух: японской туши на основе сажи (как меня заверили, «самой дорогой в мире») и гуммигута, а ведь я пришла сюда именно ради него.
Гуммигут использовали в китайской и японской живописи как минимум с VIII века. Кроме того, тот же краситель обнаружен на ранних индийских миниатюрах, периодически им рисовали желтое одеяние Кришны, выбирая гуммигут в качестве альтернативы вонючей краске, о которой мы говорили выше. Гуммигут именуют также гамбоджей, это искаженное название Камбоджи. Краситель этот добывают и в других странах Юго-Восточной Азии: к примеру, в Таиланде было достаточно гуммигута, чтобы король Чулалункорн в знак уважения отправил гуммигут высшего качества в США. Во время Вьетнамской войны и режима «красных кхмеров» эту краску почти невозможно было приобрести.
Мистер Ли объяснил мне:
— Гуммигут буквально втаптывали в грязь. Но я все равно однажды привез пятьдесят килограммов грязного гуммигута, даже такая краска была тогда в дефиците.
Он показал мне кусок чистого («мирного», как он сказал) гуммигута — чуть сплющенный комок, словно пролежавший долгое время в кармане ребенка, наощупь напоминающий ириску, цвета высохшей ушной серы. Однако когда мистер Ли окунул кисточку в воду, а потом провел по невзрачной коричневой поверхности, то с кисточки капнула капелька невыразимо прекрасного, почти сияющего желтого цвета.
Китайцы называют такой оттенок «ивовым желтым» или «ротанговым желтым», хотя ни ива, ни ротанг здесь ни при чем. Гуммигут — это сгущенный млечный сок, который получают при подсечке коры деревьев рода Garcinia hanburyi, являющихся родственниками манговых деревьев, но не плодоносящих. Собственно, гуммигут получают тем же способом, что и резину, с одним принципиальным отличием. Каучук вытекает в течение нескольких часов из ствола, а наутро его уже можно собирать. В случае с гуммигутом делают очень глубокий надрез, вставляют полую бамбуковую трубку и возвращаются только через год.
Я спросила, есть ли у мистера Ли гуммигут военных лет.
— Где-то был, — ответил он и скрылся в подсобке, а через пару минут вернулся с замызганным пластиковым пакетом из местного супермаркета, наполненным зеленовато-коричневым гуммигутом: было похоже, как будто кто-то хорошенько разжевал ириску, а потом втоптал ее в грязь. — Вот такое сырье мы получали во время войны. В нем много посторонних включений.
— Мне хотелось бы тоже найти гуммигут, — мечтательно сказала я, представляя себя в джунглях, под чутким руководством специалистов ковыряющей стволы нужных деревьев мачете, а потом слушающей местные легенды о деревьях, которые плачут желтыми слезами.
— Лучше сразу выбросите эту затею из головы, — заявил мистер Ли.
Я изумленно воззрилась на него. Почему это?
— В джунглях много неразорвавшихся фугасов, так что иногда ради гуммигута люди жертвуют жизнью.
Да и сама эта краска представляет опасность, как я выяснила позже. Владельцы компании «Винзор энд Ньютон» получали маленькие посылки с гуммигутом от своих поставщиков в Юго-Восточной Азии с незапамятных времен, скорее всего с середины XIX века. Когда сырье прибывало на фабрику, его тщательно измельчали, а потом продавали втридорога. Но посылки, которые приходили из Камбоджи и Вьетнама в промежуток между 1970 и 1980 годами, кардинально отличались, поскольку в этом гуммигуте было полно осколков свинцовых пуль. Технический директор компании Ян Гаррет показал мне пять пуль, извлеченных из гуммигута, — напоминание ему и коллегам, что людям приходилось порой расплачиваться жизнью за то, что мы сейчас принимаем как должное. Однажды, дело было во времена войны во Вьетнаме или в период расцвета полпотовского режима, солдаты отстреливались из пулемета в джунглях, а потом гильзы пролежали там еще много лет, пока их не обнаружили при производстве краски, а вот что случилось с остальными пулями, попали ли они в цели или нет, остается только догадываться.
Мне ужасно нравился кусок гуммигута, который я приобрела у мистера Ли. Когда при помощи одной лишь капали воды получался яркий цвет, я казалась сама себе волшебницей, поэтому демонстрировала фокус каждому встречному и поперечному, особенно ребятишкам. Однажды в Англии я ехала в поезде с девятилетним мальчиком, которому, так же как и мне, нравились всякие диковинки. Он путешествовал вместе с бабушкой и только что побывал в гостях у родственника. Тот вручил ему барабанчик из Индонезии, который мальчик с гордостью всем демонстрировал. Я показала ему свой фокус с гуммигутом и рассказала о том, как людям приходилось рисковать во время войны. Парнишка проявил такой живой интерес, что я расчувствовалась и подарила ему кусочек гуммигута, о чем впоследствии горько пожалела.
Через четыре дня я оказалась в Штатах, где встретилась со специалистом из Вашингтонской национальной галереи Майклом Скалкой. В разговоре я упомянула о том, что купила гуммигут в Гонконге. Он заметил, что из гуммигута получается отличная краска. «Правда, очень ядовитая».
К моему облегчению, выяснилось, что гуммигут не убивает, как аурипигмент, хотя его периодически и пытались использовать в преступных целях. К примеру, в одном популярном китайском детективе повествуется о том, как гуммигут ввели в персик, чтобы потенциальная жертва съела и отравилась. Однако хотя токсины и не смертельны, но все равно приятного мало, поскольку гуммигут — очень эффективное мочегонное: стоит лизнуть его, и вы вряд ли в ближайшее время покинете туалет. Тем же эффектом обладает еще одна желтая краска — крушина, как, кстати, и многие продукты желтого цвета, к примеру тыквы и ананасы. Возможно, не случайно индийская ведическая традиция ассоциирует желтый со второй чакрой — в пупке.
Через пару недель я позвонила своей подруге-китаянке. И поинтересовалась, знала ли она, что гуммигут такой ядовитый.
«Ну конечно! Это одна из причин, по которой тараканы обходят стороной картины нашего Фэн Су, — весело сказала она. — Если бы гуммигут не был таким дорогим, то его охотно использовали бы, чтобы отпугивать насекомых».
Последние два сувенира на моей полке — это баночки с самой дорогой и самой яркой специей в мире. Я имею в виду шафран. Как и гуммигут, шафран полон парадоксов. Красный, но одновременно желтый; дорогой, но доступный; он может высушить вашу печень, но при этом вы будете хохотать до упаду; он практически прекратил существовать, зато теперь шафрана просто завались. В отличие от гуммигута шафран часто подделывают, выдавая за него другие вещества, и в этом я убедилась на собственной шкуре.
Первая моя встреча с шафраном (увы, это оказался, лжешафран) произошла в середине 1980-х в Кашмире. Будучи студенткой, я приезжала в этот северный индийский штат три лета подряд. Тогда Кашмир еще не начал бороться за независимость. Я ждала, когда откроют дороги на север. Один раз снег не таял дольше обычного, и мне несколько дней пришлось проторчать в столице штата Сринагаре. Я шаталась по городу, наслаждалась местной кухней и наблюдала, как торговцы рекламируют свои товары с маленьких лодочек, которые называются «шикара».
— Хотите марихуаны? — заговорщицки подмигивали они, когда я отказывалась от сладостей.
— Нет, спасибо.
— Опиум?
— Нет.
— А! Я знаю, что вам нужно! — В ход шел последний козырь. — «Тампакс!»
Кое-что я все-таки тогда приобрела — грязноватый пакет чего-то желтого. Меня спросили, не хочу ли я купить шафран, и я заинтересовалась. Обхаживавший меня торговец прибегал к большему количеству уверток, чем его сосед, который активно продавал другим, менее целомудренным путешественникам гашиш. Это должно было меня насторожить, как я поняла уже задним числом. В итоге мне все-таки втюхали пакет сафлора, дешевой специи, о которой я рассказывала в предыдущей главе, а я, тогда совсем еще молоденькая и легковерная, с радостью поддалась на уговоры ушлого индуса и купила подделку. Наверное, в тот момент это и не имело особого значения. Окажись у меня в руках настоящий шафран, я не знала бы, что с ним делать.
Да, я была в курсе, что это самая дорогая специя в мире, а также знала, что она ярко-желтого цвета (хотя содержимое купленного мной пакета показалось скорее оранжевым, чем желтым) и получается из какого-то цветка. Кроме того, я слышала, что индийское правительство наложило ограничения на экспорт шафрана из Кашмира; эта мера являлась частью протекционистской политики, в рамках которой мне, к примеру, приходилось пить странный напиток под названием «Кампа-кола» вместо привычного американского бренда. Правда, тогда я не догадывалась, что можно добавить щепотку шафрана на стакан горячей воды, капнуть немного меда, и получится натуральный энергетический коктейль, а если приправить этой специей длиннозерный рис, то он приобретет потрясающий желтый оттенок, хотя несколько потеряет во вкусе, и не знала, что цветок, из которого получают шафран, называется крокусом, а сама пряность в сухом виде не желтая, а красная, — все это я выясню лишь через много лет.
Годика через два мне показалось, что я напала на след настоящего шафрана, в этот раз на одеяниях тибетских монахов. Очень часто цвет этих одежд, нечто среднее между желтым и оранжевым, описывают как «шафрановый». Я вполне невинно поинтересовалась, откуда тибетцы берут шафран. Правда, шафран получают в соседнем Кашмире как минимум с V века, но Тибет расположен слишком высоко, многие растения там просто не выживают. Моя знакомая монашка, услышав вопрос, развеселилась и объяснила, что буддисты — аскеты, да разве могут они красить свои одежды самой дорогой специей в мире?!
В Тибете ткани обычно красят дешевой куркумой. А в Таиланде монахи часто используют сердцевину плода хлебного дерева. Раз в году, в ноябре, наступает особый день, когда рано утром монахи идут красить одеяния, который так и называется — День Крашения. Разумеется, в наши дни используются также и синтетические красители, а вот шафраном никто ничего не красит. Мне хотелось найти именно этот чувственный желтый, поэтому логично было бы отправиться туда, где его добывают (правда, не в Кашмир, хотя местные жители клялись и божились, что их штат — родина шафрана). После нескольких лет кризиса промышленность пришла в упадок, поэтому в год здесь производили менее тонны шафрана. Но крокусы растут во многих местах. Самые известные — в Испании, на родине паэльи, валенсийского блюда из риса, которое подкрашивают шафраном, но, кроме того, в Иране, Македонии, Франции и Марокко, а также в Новой Зеландии, на Тасмании и даже в Северном Уэльсе. Сначала я хотела отправиться на родину Александра Македонского, узнав, что там даже есть местечко под названием Крокос в честь этого цветка, но потом передумала и решила поехать в Иран: ведь именно персы прославились желтым рисом. Я обратилась в ближайшее посольство Ирана в Канберре, но мне отказали, узнав, что я англичанка. Тогда в конце октября, в самый разгар сбора урожая, я поехала в Ла-Манчу, центр производства шафрана в Испании, решив, что там-то уж точно найду истинный желтый. Но когда в первый же день я отправилась на поиски полей крокуса, то поняла две вещи: во-первых, без посторонней помощи мне не обойтись, и во-вторых — эта отрасль и в Испании претерпевает серьезные проблемы. Не подумайте, будто я не знала, что именно ищу. Очень даже знала — ярко-желтый шафран получают из фиолетового цветка. Обладая такими познаниями, даже профан в ботанике мог бы обнаружить поле в цвету, но, увы, мне этого сделать не удалось.
У меня была с собой книга Джона Хамфриса «Что важно знать о шафране», в которой действительно содержалась важная информация и куча замечательных рецептов, вот только устарела она лет эдак на восемь. В 1993 году Хамфрис во время сбора урожая провел несколько дней в сельской местности к югу от Мадрида и не только обнаружил там «лиловое море цветов крокуса», но и познакомился с местными отшельниками, живущими в пещерах чуть ли не в паре сотен метров от отеля в городке Манзанарес. Автор книги очень живо описал, как они собирают урожай, а потом приносят растения в пещеры для просушки. Это была идиллическая картинка, романтически изображающая традицию, которая не изменялась на протяжении тысячелетия. Я решила заехать в Манзанарес, поскольку мне не терпелось своими глазами увидеть пещеры и их обитателей.
Я добралась до местечка, которое описывал Хамфрис, около восьми утра, еще только начинало светать, но сколько ни колесила по округе, изучая близлежащие поля, так и не смогла найти ни одного фиолетового лепестка. Расстроившись, поскольку поездка началась неудачно, я решила зайти в кафе выпить кофе и спросить совета. Барристо любезно сообщил мне, что в Манзанаресе больше не выращивают шафран, поскольку у местных жителей на это попросту нет денег.
Я утешилась тем, что не первая и, уверена, не последняя вернулась ни с чем с охоты за шафраном. К примеру, в середине XIX века один весьма эксцентричный священник, преподобный Уильям Герберт, покинул свою паству в Манчестере и отправился путешествовать по Европе в поисках крокуса. Он пытался обнаружить место рождения растения Crocus sativus, которое пробовал выращивать у себя в саду, но за тридцать лет лишь трижды добился цветения. Герберт искал фиолетовые цветы в Греции и Италии, но все тщетно. И в конце концов с грустью констатировал: «Скорее всего поля, где некогда цвели крокусы, превратили в виноградники».
В крокусе есть что-то волшебное. Однажды вечером солнечные лучи скользнут по голому полю, и вдруг из ниоткуда появляются чудесные цветы, которые радуют глаз весь день, а к концу дня их уже и нет. Так и сам бизнес, связанный с производством шафрана: утром есть, а к вечеру его уже нет, из-за колебаний спроса на рынке или капризов погоды.
Легенда гласит, что первым в Эссекс шафран завез некий паломник. Он, рискуя жизнью, доехал со Святой земли обратно в Валден и провез шафран в своей шляпе. Скорее всего если тот паломник вообще существовал, то он вывез не сам шафран, а луковицы крокуса, которые подобрал на полях в Северной Греции, но история звучит куда драматичнее и интереснее, если главный герой балансирует на волосок от смерти. В любом случае было бы странным, если бы Британия, которая интересовалась специями всех сортов, к началу Средневековья не познакомилась с такой замечательной пряностью, как шафран.
То было время кулинарных курьезов: чем богаче был посетитель, тем более перченую закуску он заказывал. Простые люди не могли себе позволить даже попробовать эти специи, поскольку тогда их было мало и стоили они очень дорого, по двум причинам: их везли издалека, чаще всего с отдаленных островов Юго-Восточной Азии, да еще вдобавок вьетнамские торговцы удерживали монополию и искусственно взвинчивали цены. Тем не менее повара в богатых домах изобретали всевозможные рецепты для любителей экзотики. В блюда щедрой рукой сыпали гвоздику, мускат и корицу из далеких стран, а шафран (в тот момент название специи как только не перевирали) был одним из самых популярных ингредиентов. В «Кентерберийских рассказах» Чосера неоднократно упоминается шафран, которым «тешат алчные рты», а про одного из героев, сэра Топаса, сказано, что у него волосы и борода цвета шафрана. Кроме того, шафран использовали в Средние века и при создании рукописей как более дешевую альтернативу сусальному золоту. Несчастные средневековые художники! Чтобы имитировать золото, им приходилось добавлять несколько рылец крокуса во взбитый белок и ждать, пока краска настоится. Я как-то раз попробовала повторить их трудовой подвиг, в итоге субстанция свернулась и стала оранжевой, словно высохшая кровь. На бумаге такая краска блестела, правда, напоминала скорее не золото, а яичный желток. Шафран редко использовали сам по себе. Оно и понятно: даже результаты моих домашних экспериментов потемнели за полгода. Правда, средневековые художники часто смешивали шафран с другими красителями, чтобы получить оттенки зеленого. Шафран не завоевал особого уважения как краситель, хотя в Сардинии, к примеру, женщины красили им передники аж до середины XII века. А в наши дни его в основном используют в кулинарии: ради вкуса и запаха, от которого у кого угодно слюнки потекут.
Возможно, шафран перестал быть такой уж экзотикой, как только крокус начали выращивать в Британии, однако продажа его все еще оставалась очень доходным делом, и городок Валден, откуда был родом легендарный паломник, даже переименовали в Сафрон Валден: эпитет этот означает «шафрановый», ведь именно благодаря шафрану Валден являлся одним из богатейших городов в графстве, хотя, возможно, члены городского совета просто сделали мудрый, как бы мы сейчас выразились, маркетинговый ход, узнав, что многие соседские города по их примеру тоже занялись производством шафрана.
Увы, крокуса век не долог, и судьба сыграла с Шафрановым городком злую шутку. В 1540 году спрос на местный шафран резко упал, поскольку войны, бушевавшие в Европе, означали одно — издалека везти специи дешевле. За этим последовали взлеты и падения, но к 1790 году шафран в Англии практически исчез.
Надеясь, что в Испании крокус все же не исчез, я заказала еще один кофе. Барристо посоветовался с кем-то из местных, и мне порекомендовали попытать счастья в местечке под названием Менбрильо и нарисовали в моем блокноте карту, узкую и длинную, словно леденец на палочке. Я поехала туда, куда меня отправили, по дороге не переставая озираться в поисках полей крокуса, а когда освоилась с местной схемой движения, то оказалось, что Менбрильо располагается всего в каких-то четырех километрах. По дороге я дважды останавливалась и по-испански спрашивала о полях шафрана, однако в ответ те, к кому я обращалась, лишь качали головами и с улыбкой пожимали плечами. И тут мне повезло. Мне попалась какая-то пожилая чета, и когда я вновь задала свой вопрос, они вдруг затараторили что-то и начали показывать куда-то вдаль. Видимо, у меня был очень глупый вид, поскольку старик запрыгнул в мой автомобиль, хорошо хоть на пассажирское сиденье, и стал моим штурманом. Его звали Хесус, и я с улыбкой подумала, что в его лице нашла Иисуса, который отведет меня к шафрану. Мы какое-то время тряслись по разбитым деревенским дорогам, а Хесус на смеси всех известных ему языков, включая немецкий и французский, поведал мне, что всю жизнь только тем и занимался, что собирал урожай, это стало его специальностью. Раньше он разъезжал по всей Европе — по Италии, Германии и югу Франции, — собирал оливки, дыни и виноград.
Наконец мы добрались, и вот я впервые в жизни увидела поле крокусов, переливавшееся под ярким утренним солнцем. Поле, усеянное фиолетовыми цветами, было совсем маленькое и огороженное забором, отчего усиливалось впечатление, что передо мной ценная культура. Я сорвала несколько крокусов. Цветы источали головокружительный аромат и блестели на солнце, но больше всего меня поразила их хрупкость. Ни в одной книге об этом не упоминали, но я ожидала увидеть что-то более прочное. Стоило дотронуться до нежных лепестков, как на них, словно синяки, уже оставались следы, а полежав в моем карманном англо-испанском словаре, цветы и вовсе стали прозрачными. Где-то мне попалось сравнение: «свадебный наряд проститутки». Не могу не согласиться. Хотя цветок с тремя нахально торчавшими из центра бутона красными тычинками и тремя желтыми пестиками не показался мне воплощением невинности, но в нем чувствовалась трогательная уязвимость. Правда, у тычинок был и свой секрет, но я узнала о нем позднее. Крокус удивительно капризен и погибает, если за ним не ухаживать должным образом, именно потому эти цветы перестали расти в Сафрон Валдене. Я попробовала одну тычинку на вкус, она оказалась горькой, зато умудрилась окрасить мой язык в ярко-желтый цвет, но об этом я узнала уже потом, добравшись до зеркала.
Поле принадлежало Винсенто Карреро и его супруге. Их предки выращивали крокусы много поколений и настаивали на том, чтобы потомки продолжили культивировать это растение, даже когда бизнес перестал быть таким уж доходным. Когда наступала пора собирать урожай, в отчий дом из города приезжали сыновья Винсенто, двадцати пяти и тридцати лет, оба инженеры по образованию, и сейчас все трое стояли согнувшись и наполняли цветами соломенные корзины. Молодые люди работали так ловко, что создавалось впечатление, будто они занимались этим всю жизнь, хотя, по сути, так оно и было, ведь в сельской местности дети начинают помогать родителям уже лет с восьми. Я тоже попробовала поработать, но уже через десять минут у меня заболела спина. К нам присоединилась жена Винсента. На мой вопрос, собираются ли они на фестиваль шафрана в Консуэгру, что в сорока километрах отсюда, она ответила мне, что нет времени, слишком уж много работы. Да, парадокс заключается в том, что все следует делать в спешке, поскольку крокус цветет всего раз в году и быстро отцветает, но при этом надо проявлять чудеса аккуратности.
Потом я подвезла Хесуса обратно в деревню. Он галантно расцеловал меня в обе щеки, так, словно это было наградой за помощь, а потом пожелал счастливого пути, предупредив, что «в Мадриде готовы перерезать горло за песету».
А потом тем же тоном продолжил:
— Беспокоюсь я об этих парнях.
— О бандитах? — изумилась я.
— О, нет! О Карреро: здоровые лбы, а оба до сих пор не женаты.
На ночлег я остановилась в Консуэгре. Когда я спросила у сотрудника испанского консульства в Гонконге об этом городке, то он не сразу сообразил, где это, и только добравшись сюда, я поняла почему. У Консуэгры лишь два повода для гордости — живописные ветряные мельницы, те самые великаны, с которыми доблестно сражался Дон Кихот в романе Сервантеса, и фестиваль шафрана, который проходит здесь каждый октябрь. Если верить историческим свидетельствам, первый такой фестиваль мог бы состояться тысячу, а то и две тысячи лет назад. Существует две версии о том, как шафран попал в Ла-Манчу. Согласно первой, шафран завезли сюда арабы в VIII веке. Но существует еще и вторая легенда, которая мне нравится больше: якобы Консуэгра познакомилась с шафраном еще во времена Древнего Рима. В местном музее выставлены крошечные курильницы, в которых женщины жгли шафран и дышали им, чтобы зачать мальчиков, но даже легенды о шафране сотканы из парадоксов. Утверждают, что якобы настой шафрана в больших дозах вызывает выкидыш и даже может привести к смерти.
Установить дату начала фестивалей шафрана куда легче. Впервые такой фестиваль провели в 1962 году, когда местные власти решили привлечь побольше туристов, и теперь в последний уик-энд октября сюда толпами валит народ. Может быть, некоторые фермеры продолжают разводить крокусы исключительно ради этого фестиваля.
На следующее утро я встретилась с Жозе Рамоном, который прервал семейную традицию и не стал выращивать крокусы. Когда он был маленьким, то у них в доме всегда кто-то гостил, и гости помогали матери собирать цветы, а потом их высушивали на огне, отчего комната наполнялась характерным запахом, но все прекратилось десять лет назад. На мой вопрос, что послужило тому причиной, последовал ответ — экономика. Сейчас центр производства шафрана переместился в Иран, объяснили мне местные производители. Что ж, придется ехать туда…
Целый год после посещения Консуэгры я колесила по свету в поисках историй о красках и к октябрю планировала закончить сбор материала, но меня не оставляло желание увидеть поля фиолетовых цветов, простирающиеся до самого горизонта, поэтому я снова попытала счастья с иранской визой. Время я выбрала, как выяснилось, неудачное: на той же неделе террористы атаковали Всемирный торговый центр в Нью-Йорке, так что Тегеран перестал выдавать визы англичанам. Я тоже получила отказ, но, будучи упрямой, подала заявление еще раз через две недели и, видимо, надоела сотрудникам консульства настолько, что мне все-таки дали визу. Правда, тут американцы и англичане начали сообща бомбить Афганистан, так что поездку снова пришлось отложить.
Зато я стала собирать слухи. Порой они противоречили друг другу. Одни утверждали, что центр производства шафрана город Машхад не пострадал и там вполне безопасно, другие заявляли, что он и вовсе закрыт для иностранцев, поскольку находится слишком близко к границе с Афганистаном. Министерство иностранных дел Великобритании настоятельно советовало не ездить в Афганистан, и даже ООН начала отзывать из этой страны своих сотрудников. Я не знала, что делать, и связалась с экспортером шафрана в Машхаде. «Ну, вообще-то есть одна проблемка», — последовал незамедлительный ответ. Я тут же вообразила себе палатки беженцев прямо посреди полей крокусов. Но оказалось, что урожай в этом году созрел с опозданием. Не могла бы я приехать на неделю позже? Я не хотела ждать и поинтересовалась, смогу ли сейчас увидеть воочию хоть пару крокусов, на что мне ответили: «Поля полны цветов, и через неделю они расцветут еще пышнее».
Уже через три дня я тряслась в ночном поезде, который преодолевал расстояние в тысячу километров между Тегераном и Машхадом. Ужин показался мне многообещающим, поскольку кебаб подали с чашкой ярко-желтого риса, и попутчики в один голос подтвердили, что это шафран. Перед тем как отправиться спать, я прошлась по вагонам, отыскивая признаки того, что кто-то из пассажиров едет в паломничество. Машхад один из наиболее почитаемых городов в Иране, поскольку здесь похоронен восьмой имам Реза, которого отравили, подмешав яд в гранатовый сок. Тот, кто совершил паломничество в Мекку, имеет право именоваться «хаджи», а тот, кто побывал в Машхаде, может называть себя «машхади». Большинство моих попутчиц были в чадрах, и на их фоне я в пальто и черной косынке казалась воплощением порока.
В вагоне-ресторане играла классическая персидская музыка.
«Вы мусульманка? — обратился ко мне парень, сидевший за соседним столиком. — Зиярат?»
«Зиярат» означает хождение по святым местам. Я улыбнулась и покачала головой, а потом вежливо спросила, не паломник ли он сам, но, видимо, произнесла слово с таким диким акцентом, что мой собеседник не так понял и почему-то вдруг предложил мне сигарету, а окружающие тут же подняли крик, поскольку в вагоне-ресторане курить было запрещено, и мои жалкие оправдания никто не слушал. Пришлось спасаться бегством.
Еще прежде, чем я увидела в Иране поля крокуса и получила ответ на свой вопрос — какого цвета у них лепестки и так ли они велики, как голландские, у меня в голове уже крутилась картинка, причем не одна. Одна скорее средневековая, а вторая — вполне современная.
В 1992 году Ибрагим Мухтари снял документальный фильм «Шафран», в котором рассказал о том, как провел месяц в деревне в пятистах километрах к югу от Машхада. Когда мы встретились с ним в Тегеране, он сказал, что его особо впечатлило то, насколько это трудоемкий процесс, требующий немалой аккуратности: нужно очень осторожно сажать луковицы, а потом успеть собрать цветы, которые распускаются на сутки. Ибрагим тогда еще не знал, что стал свидетелем последнего традиционного, по старинке, сбора урожая. Он показал мне фотографию на стене, сказав, что это та самая деревенька. А ведь сперва я даже не обратила на нее внимания, решив, что это картинка какого-то ориенталиста викторианской эпохи: женщины пряли во дворе под сенью гранатовых деревьев. На самом деле оказалось, что это фотография. Идиллическая сцена была реальностью, более того, ее участницы — мои современницы — все еще живы и, наверное, до сих пор прядут шерсть всё в том же дворике.
Еще один образ появился благодаря человеку, которого можно назвать Королем Шафрана — я имею в виду Али Шариати, директора компании «Новин Шафран», крупнейшего производителя в мире. Эта компания продает около двадцати пяти тонн специи в год, что в пять раз превышает суммарный объем производства шафрана в Испании. По дороге в офис господина Шариати мы миновали открытый грузовик, полный белых мешков. В кузове стоял рабочий и сбрасывал мешки своему напарнику, а тот передавал их дальше. Работали они очень быстро, поскольку мешки были легкие. Суммарный вес всех мешков в грузовике составлял около пятидесяти килограммов. Это высушенные тычинки восьмисот с лишним тысяч крокусов, собранные с утра вручную, и пока что лишь малая толика, ведь сбор урожая только начался.
Раньше куда меньшие объемы драгоценной специи становились яблоком раздора: к примеру, между Италией и Швейцарией из-за шафрана разразилась настоящая война, а сама Швейцария шесть веков назад и вовсе пережила шафрановую революцию. Дворяне пытались присвоить себе земли мещан и лишить их власти, и в один прекрасный день торговцы в Базеле решили, что они сыты по горло, и организовали партизанское движение. Аристократы нанесли ответный удар — силой отняли у торговцев восемьсот фунтов свежего шафрана, только что прибывшего из Греции. Беспорядки длились три месяца, а драгоценную пряность, словно заложника, скрывали в защищенной крепости. Я представила себе, как тот легендарный паломник из Валдена проезжает мимо всей этой суматохи, как ни в чем не бывало приподнимая в знак приветствия шляпу, а в ней спрятаны луковицы крокуса.
Пока я ждала, секретарь директора, госпожа Ана Алимардани, включила на компьютере песню Донована «Сочный желтый», в которой певец признавался в любви шафрану. А что вы хотели? Я читала легенду о солдатах Дария, которые надели ярко-желтые одеяния перед битвой с Александром Македонским. А зороастрийские священнослужители раз в году писали шафрановыми чернилами на папирусе специальные молитвы, которые потом прикрепляли на стены домов, дабы отпугивать злых духов. Забавно, что в Испании производство шафрана сошло на нет, поскольку эта отрасль слишком традиционна, а в Иране, напротив, возродилась благодаря современным тенденциям. В итоге за последние десять лет в Иране производство шафрана выросло с тридцати до ста семидесяти тонн ежегодно, а в Испании сократилось с сорока тонн до пяти.
Мне подали шафрановый чай, по цвету напоминавший рубин, но на поверхности жидкости плавала тонкая маслянистая пленка золотистого оттенка.
«Только не слишком увлекайтесь этим напитком, — предупредили меня в шутку, — а то будете смеяться без перерыва».
Знаменитый европейский травник Кульпеппер еще в 1649 году предупреждал, что чрезмерное употребление шафрана в пищу может привести к смерти от неконтролируемого хохота, поскольку это растение — природный антидепрессант, аналог популярного ныне прозака. В 1728 году Батти Лангли, садовник из Туикенема, опубликовал свой труд «Новые принципы садоводства», в котором учил, как правильно сажать луковицы крокуса — на три дюйма в почву и на расстоянии трех дюймов друг от дружки. Он также описывал все прелести этого растения: «Слишком большое количество шафрана вызывает бессонницу, но если употреблять сию пряность в умеренных дозах, то она просветляет голову, повышает настроение, помогает перебороть сонливость и веселит сердце». За семнадцать веков до этого Плиний рекомендовал лепестки крокуса в качестве лекарства: к примеру, если смешать их с вином, то можно избавиться от похмелья.
Когда пришел господин Шариати, то мне срочно понадобился калькулятор, слишком уж большими цифрами он оперировал, знакомя меня со статистикой, но одну цифру стоит привести: на производство одного килограмма шафрана идет сто семьдесят тысяч цветков, а это означает, что в Иране каждый год расцветает несколько десятков миллиардов крокусов. Если уложить такое количество цветов в линию по экватору, то можно обогнуть Землю двадцать раз. Во время сбора урожая в Иране задействуют около полумиллиона крестьян. Но самая приятная для Шариати цифра — в Штатах за килограмм шафрана готовы заплатить около семисот долларов. Как ни странно, шафран вполне доступен, поскольку в рецептах он фигурирует даже не в граммах, а в щепотках, так что одного грамма хватит на множество паэлий.
Как уже упоминалось, я и сама стала жертвой обмана, когда мне продали сафлор вместо шафрана. Преподобный Уильям Харрисон еще в XVI веке сообщал, что нечистые на руку торговцы добавляют в сухую смесь масло для увеличения веса, при этом он советовал проверять «подлинность», подержав рыльца шафрана над огнем. В Иране торговцы часто красят шафран искусственными красителями, что позволяет добавлять к тычинкам бесполезные пестики. Али Шариати согласился, что подобная проблема существует, и отвел меня в лабораторию, где каждую новую партию проверяют на хроматографе. Я пролистала результаты анализов. Сейчас поставщики знают, что их легко поймают, поэтому редко идут на хитрость, и лишь один из ста образцов оказывается поддельным.
В другой части склада расположена сортировочная. Тридцать женщин сидят за столами и проверяют, не попали ли в сырье пестики. Это уже вторая сортировка. Возможно, поэтому пузырек с иранским шафраном более красный, чем с испанским, ведь он прошел больше степеней очистки. Шафран — самая популярная пряность в арабских странах.
— Его употребляют в пищу для восстановления сил, особенно во время Рамадана, — объяснил мне Али. Поскольку в священный месяц Рамадан мусульманам запрещено есть днем, то ночью надо подкрепиться чем-то основательно. — Иногда растворяют десять-двадцать граммов в теплой воде в большом самоваре с добавлением сахара. Я такое пить не могу, и надо мной все смеются: дескать, у Короля Шафрана силенок маловато. А еще шафран полезен для… — Али замялся.
— Секса? — радостно брякнула я, позабыв о приличиях.
— Ну да.
Теории, согласно которой шафран является мощным афродизиаком, уже много столетий, если не тысячелетий. В Древней Греции гетеры рассыпали шафран в своих опочивальнях. Клеопатра любила принимать ванны с шафраном перед свиданием с очередным любовником, неизвестно, правда, что мужчины думали по поводу ее цвета кожи после таких ванн, но в хрониках приводится даже рецепт, согласно которому в теплой воде необходимо растворить около десяти граммов шафрана. Петроний в «Сатириконе» описывает оргию на пиру, которая началась после того, как гостям были поданы десерты с шафраном. Но у самой сексуальной пряности есть свой секрет: шафран производят из тычинок крокуса, но тычинки эти стерильны, и крокус может размножаться только луковицами.
Господин Шариати сообщил, что их поля к сбору урожая еще не готовы, но я могу посмотреть на крокусы в городке в ста пятидесяти километрах от Машхада. Мне вызвался помочь молодой химик по имени Мохаммед-Реза, и на следующее утро мы отправились в путь. Сначала мы ехали среди пустынных земель, и я размышляла, что же увижу. Что-то традиционное, о чем мне рассказал Ибрагим, или же современное, как на фабрике Али? Разумеется, оказалось, что меня ждало нечто среднее.
Через шесть часов мы прибыли на место и первым делом отправились побродить по торговой улочке. Мохаммед постучал в одну из закрытых дверей, и ему открыл молодой человек, который явно нас ждал. За спиной у хозяина маячила женщина в чадре, его жена. Ну и что, что Мохаммед один из старинных приятелей мужа, мусульманские законы суровы и действуют для всех. Хозяин дома Махсуд и его супруга Назанин были двоюродными братом и сестрой, как объяснила мне сама Назанин на безупречном английском. Их родные договорились о браке, когда они еще были детьми, и молодые унаследовали землю после смерти отца Махсуда. Мы сели в его «пежо» и поехали дальше. За окном мелькали высокие стены, напоминавшие кладбищенские, но Махсуд сказал, что это и есть поля крокусов. Его крокусы тоже пока что не распустились, но он сводит меня на экскурсию на поле соседа. Поле оказалось очень маленьким, приблизительно метров двадцать пять на сто, но меня поразило, сколько таких полей вокруг, наверное сотни. Плантации крокусов тянулись до горизонта, и лишь изредка однообразие пейзажа нарушали рощицы миндаля, второй по значимости культуры в Иране.
Мы пили чай и ели гранаты. А я разговорилась с крестьянами, занятыми на сборе урожая. Мехри тридцать, она работает здесь по договору подряда уже лет пять или шесть, но хорошо разбирается в тонкостях дела, поскольку в ее родной деревне выращивание крокусов — основное занятие, и Мехри с детства помогала родителям в поле. Мехри и сама использует шафран в кулинарии, особенно когда готовит традиционное для этих мест и вполне демократичное блюдо — подобие рисового пудинга, куда добавляют розовую воду, миндаль и, разумеется, шафран. Его едят в каждом доме — и богатые, и бедные.
Я огляделась. Боже, я ведь так долго сюда стремилась. Вот они, фиолетовые поля и женщины в хиджабах, как на той фотографии, что показывал мне Ибрагим, вот только на заднем плане Махсуд с кем-то весело болтает по мобильному. В Испании, разумеется, я тоже видела смешение традиций и современности, но… И тут я вспомнила, как в Испании мне рассказали о способе борьбы с грызунами, поскольку мыши — одна из серьезнейших проблем, с которой сталкиваются производители шафрана. В Испании действуют по старинке и выкуривают мышей с помощью перца чили. Интересно, а как борются с грызунами здесь? Наверное, так же?
«Да ничего подобного, — улыбнулся Махсуд. — Мы теперь выкуриваем мышей с помощью выхлопных газов от мотоцикла, очень эффективно!»
Вечером мы поехали обратно в Машхад, и по дороге я наблюдала очень живописную сцену, которая теперь всегда будет ассоциироваться у меня с персидским шафраном, жаль только, нельзя было остановиться: солнце медленно скрывалось за холмами, три женщины в поле ярко-фиолетовых крокусов собирали цветы, а вдалеке два мальчика ехали на ослике в сторону деревни. Увы, из собранных в столь поздний час цветов не получится первосортный шафран, но местные жители не могли тратить время впустую и ждать до следующего восхода, ведь жизнь цветка крокуса так коротка.
Выдолбить цвет из луны, чтобы раскрасить горную речушку.
Зеленым быть ох как непросто.
Давным-давно существовал в Китае секретный цвет, настолько секретный, что, по легенде, лишь члены императорской семьи могли лицезреть его. Это цвет особого вида фарфора, и называется он «ми сэ», что в переводе означает «таинственный» (правда, в рамках европейской традиции это вовсе не фарфор, а керамика). Краску «ми сэ» изготавливали в IX–X веках, а потом многие столетия люди гадали, как же выглядел этот цвет и почему его хранили в такой тайне. Наверняка знали лишь одно — это оттенок зеленого, а об остальном могли лишь догадываться.
Периодически грабители, а иногда и иностранные археологи вскрывали гробницы и находили там зеленые сосуды, а через пару недель в какой-нибудь антикварной лавке за пределами Китая вдруг всплывала подобная керамика, причем утверждалось, что это и есть подлинный «ми сэ». А чуть позже более ответственные археологи при раскопках другой могилы обнаруживали очередной зеленый горшок, и он оказывался в витрине какого-нибудь музея с пояснением, что это, предположительно, «ми сэ». Но в 1987 году под развалинами рухнувшей пагоды обнаружили сокровищницу, где среди прочих артефактов нашелся и набор кухонной утвари, и вот тут-то ученые смогли с уверенностью заявить, что им в руки попали настоящие образцы легендарной керамики. Одиннадцать веков назад император принес их в дар, и с тех пор они были надежно спрятаны от посторонних глаз под замком, как и сейчас.
Услышав впервые об этом секретном фарфоре (по китайской традиции, это все-таки фарфор), я попыталась вообразить, на что он похож. Сначала я представила себе зеленоватый цвет морских волн на закате. Мне хотелось, чтобы слово «таинственный» означало что-то туманное, неуловимое, что-то ускользающее и еле видимое, как фигурки драконов на обычном китайском зеленом фарфоре. Потом, прочитав, что этот фарфор был темнее обычного, я стала представлять себе яркую яшму и блеск изумруда. Но когда я увидела расплывчатую фотографию этого самого «ми сэ», то была разочарована, поскольку на картинке оттенок казался грязно-оливковым и не выглядел чем-то особенным, неординарным.
Так родилась идея путешествия. Мне хотелось не просто увидеть воочию эту драгоценность в витрине, а разгадать совсем иную загадку — почему этот, как мне показалось, заурядный цвет завладел умами самых влиятельных и богатых китайцев эпохи Тан. В итоге мои поиски переросли в нечто большее. Я узнала, почему зеленый цвет так привлекал людей на протяжении долгих веков, изучила историю селадона (это разновидность китайского фарфора, названная, вероятно, в честь героя пасторального французского романа, пастушка Селадона, предпочитавшего одежду серо-зеленоватого оттенка) и обнаружила массу других зеленых красителей, секреты которых были утеряны. Но обо всем по порядку.
Храм Фамэнь расположен в двух часах езды от города Сиань, бывшего столицей Поднебесной более тысячи лет. В VIII и IX веках, на пике расцвета города, здесь жило около двух миллионов человек, а назывался он тогда Чанъань, что в переводе означает «Вечное спокойствие». Каждое утро от укрепленных стен города отправлялись на запад караваны, груженные шелками, специями, керамикой, винами и другими предметами гордости Срединного государства. До Фамэня, по тогдашним меркам, было три-четыре дня пути, здесь караван останавливался передохнуть, и многие купцы, считавшие, что подношение Будде поможет в пути, отправлялись помолиться.
Некогда это место являлось центром буддизма в Китае. Храм возвели около восемнадцати веков назад, и сразу стало ясно, что он отныне будет привлекать толпы суеверных торговцев, которым предстояла тяжелая дорога. К началу правления династии Тан храм разросся в целый комплекс с дюжиной построек и сотней монахов, но, что еще важнее, здесь хранилась священная для буддистов реликвия — фаланга пальца Будды. Невероятное везение, учитывая, что тело Будды, если верить историческим запискам, сожгли. Якобы кто-то из монахов поднял мощи из пепла, по крайней мере, так гласила легенда, получившая распространение в VII веке. Ицзун, восьмой император династии Тан, захотел увидеть реликвию. Он отправился в Фамэнь и даже одолжил у монахов палец и целый год возил его с собой по стране, правда, это не спасло императора от смерти. Когда в 874 году двенадцатилетний наследник императора вернул драгоценность на место, монахи уже заподозрили, что мощи не спасут от скорой кончины и династию Тан. Юный император все же попытался умилостивить судьбу и даровал храму сокровища, в том числе и тот самый фарфор «ми сэ».
Я добралась до Фамэня после полудня. Даже местоположение храмового комплекса звучало весьма поэтично: «к югу от гор Ци, к северу от реки Вэй, в загадочном краю». Мы переехали через реку Вэй и оказались среди причудливых пещер, вырезанных в известняке, словно пересекли невидимую границу и прошли воображаемый сторожевой пост. Танский поэт писал: «Земля в Чжунгуане так плодородна, что даже горькие травы приобретают здесь сладость». Возможно, он говорил метафорически о святости и продажности, но пока что мне все здесь очень нравилось.
Что я знала о селадоне? Когда, впервые попав в Гонконг, я сталкивалась с этой разновидностью фарфора в музеях, антикварных лавках и частных коллекциях, то никак не могла взять в толк, что же в нем такого особенного. Цвет селадона меня не привлекал ни капли: его можно было определить как невзрачный, невнятный, бледный. Но потом я полюбила его, мне стали нравиться утонченность селадона и те еле заметные фигурки на стенках, которые скрывались под глазурью и открывались зрителю, если рассматривать фарфор на просвет. Некоторые изделия кажутся поврежденными, поскольку по их поверхности, словно паутинка или сеточка морщин, бегут тонюсенькие трещинки, так называемый кракелюр, что для европейца кажется странным. Мне подобная техника ужасно не понравилась, а вот китайцам кракелюр напоминает структуру яшмы, потому эти изделия высоко ценятся. Ну и ну: трещины на фарфоре считаются красивыми. Однако Розмари Скотт, консультант на аукционе «Кристи», объяснила мне, что, как ни парадоксально, изделие ценится именно за свое несовершенство, поскольку кракелюр — это искусство: «Здесь необходимо чувство меры, нельзя переборщить, при этом мастер знает наперед, что получится, и иногда специально просчитывает все так, чтобы трещинки появлялись уже после обжига, на готовом изделии».
Я знала, что само название «селадон» не китайское и существует две версии его возникновения. По одной считается, что название происходит от имени объявившего войну крестоносцам правителя Саладина, который в 1117 году преподнес сорок фарфоровых изделий зеленоватого оттенка султану, хотя лично мне кажется странным называть фарфор в честь мусульманского полководца. Вторая версия, про которую я уже упоминала чуть выше, мне нравится куда больше: считается, что слово «селадон» происходит от имени героя пасторального романа «Астрея», предпочитавшего одежду серо-зеленоватых тонов. Роман быстро переложили в пьесу, и вскоре весь Париж носил костюмы и платья подобного цвета, а позднее в моду вошел изысканный китайский фарфор того же популярного оттенка.
Даже несмотря на смог, я увидела за несколько километров перестроенную пагоду монастырского комплекса. В свое время она, наверное, казалась чудом, этакий тринадцатиэтажный «небоскреб», архитектурная доминанта. Хотя во времена династии Тан вид несколько отличался, поскольку та пагода, которую посетил император Ицзун, была из дерева и всего в четыре этажа. Кирпичную возвели уже при династии Мин, но, к радости современного научного сообщества, она не простояла тысячу лет, как, наверное, мечтали архитекторы. На многие годы пагода в Фамэне стала китайским вариантом Пизанской башни, поскольку медленно, но верно клонилась к земле, а во время сильного ливня в 1981 году половина строения просто обвалилась. В результате никто не пострадал, зато свершилось настоящее чудо. Едва только рабочие разобрали завалы, как обнаружили потайной ход в сокровищницу, и в Сиань тут же прибыла команда археологов.
Когда сын Ицзуна Сицзун в 874 году привез драгоценный палец Будды обратно, эпоха династии Тан, правившей с 618 года, уже подходила к концу. В искусстве это выразилось в переходе от утонченности к гротеску. Политическая ситуация также накалялась. Накапливалось недовольство крестьян властью евнухов, которые значительно укрепили свои позиции при дворе, да и налоговое бремя становилось непосильным. В итоге в 907 году династия Тан пала, и начался период анархии, который вошел в историю под названием Пяти Династий, но уже в 874 году все, кроме, пожалуй, зажравшихся евнухов, видели, что перемены неизбежны. За четырнадцать лет до этого по стране прокатилась волна восстаний, а сейчас новый мятеж назревал на востоке. Реликвию вернули в монастырь, устроив соответствующие церемонии, о чем сохранились записи в династийных хрониках, и спрятали в особом тайнике вместе с дарами от императора.
Как же об этой сокровищнице могли забыть? Фольклорная память отличается живучестью и преемственностью. К примеру, когда в 1978 году открыли знаменитую Терракотовую армию, то выяснилось, что местные жители знали все это время о том, что под землей погребено целое войско глиняных истуканов. Было бы крайне странно, если бы в XVI столетии, когда снесли деревянную пагоду и вместо нее возвели кирпичную, никто не заметил потайной ход, учитывая, что веками ходили слухи о несметных сокровищах, спрятанных в основании этой самой пагоды. Видимо, настоятели монастыря все двенадцать веков очень тщательно охраняли тайну. В этом лично для меня и заключается величайшая из загадок селадона — почему никто из монахов не пробрался тайком, чтобы хоть одним глазком посмотреть, что же хранится в подвале.
Вообще-то строители, которые занимались укреплением падающей пагоды в 1939 году, видели потайной ход, но поскольку тогда у границ страны стояла японская армия, они поклялись никому не рассказывать об увиденном и сдержали слово, пронеся секрет через хаос войны, потом революции 1949 года и ужасы «культурной революции», охватившей страну в 1960–1970-х годах. Наконец, в 1980-е наступила эпоха возврата к традиционным культурным ценностям, и тут, по удачному стечению обстоятельств, секрет пагоды в Фамэне открылся сам собой.
Сейчас сокровищницу демонстрируют посетителям через уродливое окошко, обрамленное алюминиевой рамой, а также показывают копию в полную величину в соседнем музее. Одна из стенок потайного хода сделана из стекла, но нетрудно представить, что увидели археологи, когда впервые в апреле 1987 года отодвинули тяжелый валун, загораживающий проход, и оказались внутри.
Первое, что встретила на своем пути команда археологов под началом профессора Хань Вэя из НИИ Археологии провинции Шэньси, — две статуи львов, охранявших сокровищницу, с зелеными когтями и красными пятнами на шкуре. Затем ученые, скорее всего, испытали некоторое разочарование, поскольку львы были единственными цветными пятнами во всей композиции. Никаких тебе сокровищ, только темная черепица. Археологи даже заподозрили, что кто-то успел побывать здесь до них и, возможно, все ценности уже похищены, но тут заметили еще одну небольшую дверку в дальнем конце комнаты, над которой красовалось резное изображение духа, защищавшего от нежданных гостей. А за этой дверцей их ждала настоящая пещера Аладдина: море цветных шелков, филигранное золото, синее персидское стекло и, наконец, скромные чаши зеленого цвета, которые я так жаждала увидеть.
Наиболее важной находкой оказались две черные каменные стелы, на которых были вырезаны изображения предметов, принесенных в дар императором: если бы не они, то споры по поводу того, «ми сэ» это или нет, до сих пор бы не утихали. В китайской литературе сокровищницу с гордостью назвали «подземным дворцом», но, пожалуй, это слишком громкое заявление. Длина туннеля составляет всего около двадцати метров, а высота дверей не превышает метра, так что взрослому человеку приходится сгибаться в три погибели, но по сути это одно из величайших археологических открытий на территории Китая в XX веке, уступающее разве что обнаружению Терракотовой армии.
В этой истории существовало еще одно затруднение, которое я назвала бы «Загадкой трех лишних пальцев» и о котором стоит сказать пару слов. В 845 году, за двадцать девять лет до того, как сокровища были спрятаны в основании пагоды, двоюродный брат Ицзуна по имени Уцзун, ярый приверженец даосизма, запретил буддизм. Настоятель монастыря понял, что нужно спасать реликвию, и велел изготовить три фальшивых пальца и специальные шкатулки наподобие русских матрешек: коробочка меньшего размера вкладывалась в коробочку побольше. Когда спустя три десятилетия сокровищницу запечатали, то решили спрятать в ней не только настоящий палец Будды, но и три фальшивых в целях предосторожности. Глядя на них, понимаешь, что настоятель действовал в спешке. Два пальца лишь отдаленно напоминают человеческие, а третий и вовсе толстый, как свиное копытце. В итоге наиболее похожую подделку положили в самой последней комнатке, упаковав в восемь коробочек-матрешек, а настоящий палец спрятали в третьей, чтобы он казался куда менее важным. Я нашла небольшую статейку о том, как было сделано открытие. Там рассказывалось, что профессор Хань, чтобы понять, какой из пальцев настоящий, лизнул его с разрешения коллег. В той же статье описывался и зеленый фарфор, названный «изысканным». Разумеется, я загорелась желанием увидеть его своими глазами.
То, как в Фамэне миллионам туристов демонстрируют реликвии, напоминало истории о танских монахах, которые искусно прятали ценности, создавая подделки. Местный музей, уж не знаю, намеренно или нет, делал нечто подобное. Подлинные шедевры выставили в четырех отдельных залах вперемешку с огромным количеством реплик. Я пыталась найти настоящий танский селадон, но постоянно натыкалась на копии чайных сервизов, демонстрировавшиеся бок о бок со старинными бронзовыми статуэтками и шелками, расшитыми золотыми нитями тоньше человеческого волоса. Часы тем временем уже показывали начало пятого. Музей скоро закрывался. Я увидела много диковин, но, увы, не то, ради чего сюда приехала. Я в шутку сказала себе, что селадон оправдывает свое название «таинственного» и прячется от меня, но, по правде говоря, начала беспокоиться. Смотритель отправил меня в другой зал, указав на неприметную дверку, на которую я даже не обратила внимания, и там среди изделий из золота и серебра я наконец увидела несколько керамических изделий зеленого цвета. Как раз в тот день местные документалисты снимали один из экспонатов, небольшую бутылочку. Я попыталась прорваться через толпу телевизионщиков, но меня вежливо отправили посмотреть золото. Какое-то время мне пришлось, сдерживая нетерпение, топтаться у витрин с золотыми жертвенными чашами (которые во времена Тан вытеснили селадоны) и ранними танскими чайными сервизами, пока наконец мне не позволили полюбоваться зеленой керамикой. Как я и боялась, селадоны с первого взгляда показались весьма невзрачными, и их красота не впечатлила меня. Вообще-то все эти изделия, кроме разве что той бутылки, на которой сосредоточил внимание режиссер фильма, язык не поворачивался назвать утонченными. Я поняла, что не смогу сразу разгадать секрет их красоты, в то же время мне захотелось отвернуться от невзрачных селадонов и пойти посмотреть и на другой фарфор зеленого цвета, более поздний.
В 960 году в Китае воцарилась династия Сун, положившая конец хаосу эпохи Пяти Династий и правившая страной чуть более трех столетий. При Сун о «ми сэ» почти полностью позабыли — последнее упоминание о нем содержится в хрониках 1068 года, — поскольку нашли более достойный объект, а именно фарфор, который получил название «чай», в честь императора Шицзуна, носившего клановое имя Чай.
Шицзун зарекомендовал себя как просвещенный человек, грезивший об объединении Поднебесной и всерьез увлекавшийся искусством. Однажды император велел привести местного гончара, и когда тот спросил, что он может сделать, Шицзун ответил стихами: «Стоит буре пройти, и сквозь дымку мелькнет неба синь».
Мастер вернулся к себе и создал настоящий шедевр. Поэты описывали этот фарфор так: «Синий, как небо, блестящий, как зеркало, тонкий, как бумага, и звонкий, как музыкальный инструмент». Однако ни одного изделия из этого фарфора не сохранилось. Некоторые ученые считают, что легендарный фарфор — это гениальная мистификация, которую поддерживали на протяжении веков переписчики династийных историй, но мне кажется, что возможно и несколько иное объяснение. Да, сама идея голубого цвета, соперничающего по яркости с небом, прекрасна. Может быть, описывая подобную красоту, авторы жаждали вызвать ее к жизни. Один из китайских ученых предположил, что «чай» — это новое название «ми сэ», которое закрепилось после того, как Шицзун преподнес ценный фарфор в дар, и в приведенном выше стихотворении более важно упоминание дымки, а вовсе не синего неба.
Фарфор, выставленный в Фамэне, не был синим, да и не отличался особой тонкостью, чтобы резонировать, как музыкальный инструмент, а на некоторых экспонатах даже виднелись коричневатые полоски. Я вспомнила разговор с Розмари Скотт. Когда она впервые в 1980-х услышала, что «ми сэ» найден, то поначалу пришла в восторг. Но, увидев находки, Розмари, как и многие, ощутила разочарование: «Я заметила следы бумаги, в которую были завернуты горшки, и удивилась, почему ее не убрали, а потом сообразила, что в то время бумага была на вес золота. Это все равно что завернуть посуду в тончайший шелк. А на одной из чаш отпечатался рисунок с бумаги — молодая девушка с цветами в волосах». Сама Розмари склонна объяснять популярность «ми сэ» китайской традицией мифологизировать искусство — все, что окутано тайной, ценится больше: «Китайцам нравилась сама идея избранности, секретности, так вполне обычные вещи становились необыкновенными». Кроме того, Розмари отметила, что в китайском языке слово «ми» многозначно и оно также означало «скрытый», то есть в данном случае «отложенный для семьи императора».
Фарфор «ми сэ», выставленный в Фамэне, изготовлен в мастерских Шанлиньху, в горах провинции Чжэцзян к югу от Шанхая, где добывают глину отличного качества. Танский поэт Лу Гуймэн писал: «В осенний день из печей достают тысячи чаш, зеленых, словно трава в горах». Происхождение «ми сэ» будоражило умы ученых последующих эпох. На самом же деле изделия приобретали зеленоватый оттенок благодаря железу, содержащемуся в глине: чем больше железа, тем зеленее готовая керамика. Большинство селадонов делают из глины с двухпроцентным содержанием железа, а «ми сэ» — из глины с содержанием железа три процента. Глина же с содержанием железа более шести процентов чернеет.
Мне вспомнилась история о зеленом цвете, услышанная от буддийского монаха в Индии. Подобную легенду я прочитала и в книге Манлио Брусатина «История цвета», правда, в его варианте все заканчивается куда печальнее и главный герой сходит с ума. Мне больше нравится версия индийского монаха, которая всегда казалась мне аллегорией медитации.
Однажды маленькому мальчику во сне явилось божество и сказало: «Я научу тебя, как получить все, что ты хочешь, — деньги, друзей, власть. И даже мудрость. Это несложно. Нужно просто закрыть глаза и представлять себе цвет морской волны». Мальчик послушно закрыл глаза, но вместо этого ему представлялись яркая зелень и серость раннего утра. Он пробовал снова и снова, и это стало навязчивой идеей. Тогда мальчик попытался подумать о красном, но теперь, увы, зеленый заволакивал все его мысли. Много лет, вспоминая свой сон, он пытался сидеть без движения и не думать о зеленом, но у него так и не получалось. Мальчик вырос, повзрослел, состарился, и наконец, когда он стал глубоким старцем, то смог однажды закрыть глаза, а его сознание осталось чистым, словно белый лист бумаги. Старец открыл глаза и улыбнулся. Как объяснил мне монах, «он понял, что получил все, что хотел».
Музей в Фамэне уже закрывался, и смотритель внимательно следил, чтобы посетители под шумок не сфотографировали драгоценные экспонаты. Забавно, что этот юноша проводил с императорским фарфором наедине больше времени, чем кто-либо еще, кроме разве что самого Ицзуна. Он жил бок о бок с этими зелеными чашами и той бутылочкой, которую мне так и не дали толком рассмотреть. Может быть, он знает ответ на мой вопрос?
— Вам нравится фарфор «ми сэ»? — спросила я.
— Кому? Мне? — удивился смотритель.
— Ну да, вам.
— Сначала не нравился. Знаете, по китайской традиции положено любить золото и серебро, так что сперва мне казалось, что эти горшки ничего собой не представляют. — Он махнул рукой в сторону зала, где в витринах блестели золотые и серебряные изделия, которые я рассматривала двадцать минут назад, ожидая, когда съемочная группа закончит работу. — Но потом я понял, что ошибся и «ми сэ» ценнее, чем все золото и серебро, вместе взятое.
Я спросила, что он имеет в виду.
— Понимаете, золото — всего лишь металл, олицетворяющий роскошь, а селадон воплощает простоту природы и гармонию.
Смотрителя звали Бай, ему исполнилось двадцать, и он работал в этом зале уже два года. Когда после его слов я снова посмотрела на коричневато-зеленую керамику, то впервые поняла ее прелесть. Представьте, что вы император, вы спите на золоте, едите с золота, вы окутаны шелками, ездите на паланкине, а еду вам подают нефритовыми палочками. Разве вам не захочется чего-то земного? В случае с династией Тан императору не хватало именно простоты. Кроме того, императоров воспитывали в атмосфере взаимовлияния различных учений. Буддизм учил тому, что все течет и меняется, нет ничего вечного. Добавьте к этому даосизм, в котором зеленые горы, окутанные легкой дымкой, символизировали чистоту природы и возможность обрести бессмертие. Таким образом, слегка поблекший зеленый цвет селадонов казался императору воплощением простоты и чистоты.
А уже позже, через несколько дней после того, как я покинула Фамэнь, меня вдруг осенило. Палец Будды, говорившего о непостоянстве бытия, — это напоминание о природе иллюзии, а оливково-зеленый фарфор «ми сэ» — напоминание об иллюзии природы.
Да, существовал «секретный» селадон, но помимо этого существовал и секрет селадона. Возможно, это была, выражаясь современным языком, всего лишь успешная рекламная кампания, или же потребители искренне верили в исключительность селадона, но как бы то ни было, много веков считалось, что селадон обладает чуть ли не магическими свойствами. К примеру, в Юго-Восточной Азии полагали, что лучшие китайские кувшины обладают душой и могут «говорить» или, по крайней мере, издавать приятный для слуха звон. У султана Борнео был кувшин, обладавший пророческими свойствами: по легенде, он заплакал накануне смерти супруги султана. Лусон, крупнейший остров Филиппинского архипелага, прославился говорящими кувшинами, которым местные жители даже дали имена. Самый известный — Магсави. Считается, что якобы он сам по себе отправлялся в путешествие, чтобы повидать свою возлюбленную — другой говорящий кувшин. По легенде, у них даже родился малыш. Как вы можете догадаться, тоже говорящий кувшин, только совсем крохотный.
В Центральной Азии селадоны также пользовались бешеной популярностью среди покупателей, поскольку считалось, что они могут спасти владельцу жизнь. Полки дворца Топкапи в Стамбуле ломятся от сотен селадонов, собранных турецкими правителями. Мусульмане верили, что селадоны способны обезвреживать ядьт, Вот что рассказал мне признанный специалист по исламу профессор Майкл Роджерс, предварительно заметив: «Уж не знаю, откуда пошла такая легенда, но подозреваю, что из Европы». В начале XVIII века один из правителей империи Великих Моголов решил провести эксперимент. Двух преступников, приговоренных к смертной казни, заставили есть отравленную пищу: один ел из обычной посуды, а второй — с селадона. Разумеется, умерли оба.
Забавно, что легенда о способности выступать в качестве противоядия существует и ныне, но касается уже фарфора совсем другого оттенка. Несколько месяцев спустя я посетила уникальный антропологический музей Питта Риверса в Оксфорде и там наткнулась на красновато-коричневый чайный сервиз, точь-в-точь как те, что продавали в антикварных лавках в Кабуле и Пешаваре. Он совершенно не вписывался в экспозицию. Оказалось, что его изготовил англичанин, живший в Москве. Франц Гарднер перебрался в Россию в 1766 году и остался там, открыв фабрику в селе Вербилки Московской губернии, поскольку оказалось, что его керамика пользуется успехом у русской знати. Гарднер даже являлся официальным поставщиком двора Ее Величества Екатерины И. После 1850 года гарднеровский фарфор стали в огромных количествах экспортировать в Азию, где он популярен до сих пор. Считается, что если на фарфоровое блюдо этой марки положить отравленную пищу, то оно тут же треснет.
В тот же день в Оксфорде я пыталась выяснить, когда появился самый ранний фарфор на Британских островах. В книге, изданной в 1896 году, я вычитала, что у архиепископа Уорхэма была чашка «цвета моря», которая ныне хранится в alma mater архиепископа, в Оксфорде, где Уильям Уорхэм, прежде чем стать архиепископом Кентерберийским, изучал юриспруденцию. В одном из залов Нью-Колледжа, служившем раньше столовой, висит портрет Уорхэма, с которого на нас смотрит уставший грустный мужчина с мешками под глазами. Он запечатлен на фоне пышных драпировок, которые, скорее всего, привезены с Востока, но нигде никаких следов зеленой чашки. Я спросила у охранника, который работал здесь уже шестнадцать лет и собирался в скором времени выйти на пенсию, слышал ли он что-нибудь о чашке, но, увы, получила отрицательный ответ. Я призналась, что прочла про эту чашку в книге столетней давности, но охранник сказал, что это не имеет значения, поскольку здесь ничего не теряется, и дал адрес хранительницы архива.
Оказалось, что охранник прав и чашка Уорхэма все еще хранится в Оксфорде. Мне даже любезно прислали фотографию, которую сделали не так давно по требованию страховой компании. Я пришла в восторг. Чашка по цвету напоминала морские водоросли, правда, картину чуть портила нелепая золоченая подставка, весьма вычурная и казавшаяся безвкусной. Когда впервые делали опись экспонатов, то составитель не знал, к какой категории отнести чашку, поскольку не видел до сих пор ничего подобного, и решил употребить латинское слово «ляпис», то есть «камень».
Достопочтенный Уильям Уорхэм стал архиепископом Кентерберийским в 1504 году. Он, по сути, являлся ведущим британским дипломатом, обсуждавшим такие скользкие вопросы, как, например, брак Екатерины Арагонской и принца Артура. Время было непростое, особенно для ведения переговоров, и неудивительно, что на портрете Уорхэм выглядит таким усталым. Скорее всего, в услужении архиепископа состоял специальный дегустатор, посещавший с ним официальные приемы, и, вероятно, кто-то, узнав о чудесных свойствах селадонов, подарил священнику чашку в благодарность за хорошо проделанную работу. В Оксфорде считают, что это подарок эрцгерцога Фердинанда Красивого. Говоря современным языком, подарок эрцгерцога можно сравнить с легким, почти невесомым и невидимым под одеждой бронежилетом.
Вообще-то предметы азиатского искусства добрались до Европы раньше, чем чашка Уорхэма; по крайней мере, со Средних веков крестоносцы начали привозить диковины с Востока, а скорее всего впервые это сделали еще викинги. Но когда в начале XVII века открылись торговые пути, «Восток» заполонил гостиные Парижа, Лондона и Москвы, причем неважно, откуда привозились предметы искусства — из Персии, Индии или Японии, — пока что европейцы не очень хорошо разбирались в разнице азиатских культур, поэтому когда они сами начали создавать «шинуазри», то есть имитировать китайский стиль, то на обоях на ветвях деревьев, нарисованных в традициях исламского искусства, охотно сидели китайские птички.
Зеленый ассоциировался в те времена с индийским мистицизмом, персидской поэзией и буддийскими картинами, но еще большую популярность он обрел в 1790-х, когда началась эпоха романтизма, а ведущие поэты воспевали красоту природы. Правда, в том, что касается зеленой краски, стоило бы отбросить сентиментальность и проявить максимум осторожности, но об этом чуть позже.
В Чатсуорт-Хаус в Дербишире можно увидеть наглядный пример того, как популярен был тогда зеленый цвет, а именно комплекс комнат, названный в честь осужденной на смерть знаменитости, которая останавливалась там семь раз, пока находилась под домашним арестом. Комнаты Марии Стюарт были богато украшены в 1830-х годах по настоянию шестого герцога Девонширского, вошедшего в историю под прозвищем Герцог-Холостяк и прославившегося страстью к стильным вещицам и умением без устали окружать себя красотой. Из семи комнат шесть декорированы в зеленой гамме, отчего возникает ощущение, будто идешь по экзотическому лесу. Самое поразительное — это китайские бумажные обои ручной работы: зеленые завитки с птицами и цветами. Вообще китайские обои впервые попали на английские стены еще в 1650 году. Примечательно, что и по прошествии ста восьмидесяти лет они оставались достаточно модными, чтобы отвечать вкусам разборчивого герцога. В 1712 году парламент даже вводил налог на обои в надежде использовать полученные деньги для ведения войны за испанское наследство. Налог был отменен в 1836 году, именно тогда герцог и начал перестраивать фамильный особняк. Правда, мода на шинуазри продлилась еще около десяти лет, а затем викторианскому обществу захотелось чего-то новенького, и англичане решили оживить традиции готики, Древней Греции, Древнего Египта и Византии.
В доме также есть комнаты герцога Веллигтонского, поскольку он гостил в Чатсуорт-Хаус. На стене одной из них висит портрет его заклятого недруга — Наполеона, кисти Бенджамина Роберта Хэйдона. Мы видим Наполеона со спины, смотрящим вдаль на море. Неудивительно, что он расстроен, — он только что потерял империю. Увы, даже интерьер дома на острове Святой Елены не способствовал поднятию настроения, скорее наоборот, зеленые обои в спальне Наполеона, можно сказать, свели его в могилу.
В 1821 году Наполеон умер в возрасте сорока одного года, а через пару лет на продажу выставили прядь волос, якобы принадлежавших полководцу. Правда, настоящая сенсация грянула через сто сорок лет после этого, когда прядь волос в очередной раз попала на аукцион и новый владелец провел химический анализ, в результате которого возник вопрос — действительно ли Наполеон умер от рака, как утверждали его личные врачи, или же за те шесть лет, что он провел в изгнании, случилось что-то еще? Дело в том, что в волосах были найдены следы мышьяка, что указывает на отравление.
В своих дневниках Наполеон постоянно жалуется на влажный климат и на нового губернатора сэра Гудзона Лоу, которого недавно назначили на этот пост. Как писал один из биографов Наполеона: «Вся трагедия ситуации заключалась в том, что тот, кто умел лишь командовать, стал узником того, кто умел лишь подчиняться приказам». Лоу отлично понимал это и тоже ненавидел Наполеона всем сердцем, но вот мог ли он убить его?
Есть еще одно возможное объяснение того, откуда в волосах полководца оказался мышьяк, и оно связано с краской. В конце XVIII века шведский химик Карл Вильгельм Шееле выделил чистый хлор и изобрел ярко-желтую краску, которая впоследствии получила название «желтый Тёрнера», поскольку британский промышленник украл рецепт, а затем, почти случайно, экспериментируя с мышьяком, получил зеленую краску потрясающего оттенка. В этот раз Шееле не повторил прошлых ошибок, запатентовал изобретение и сам стал производить новую краску. Правда, кое-что беспокоило химика. Об этом известно из его написанного в 1777 году письма к другу: Шееле считал, что покупателей стоит предупреждать о потенциальной опасности, поскольку краска эта крайне ядовита. Но в итоге жажда славы и денег пересилила муки совести, и вскоре новый краситель уже вовсю использовали для производства краски и обоев, а пребывавшие в неведении люди радостно наклеивали ядовитые обои на стены. Возможно, здесь и крылось объяснение загадки, отчего погиб узник острова Святой Елены. В 1980 году один британский профессор, выступая по радио, в шутку сказал, что ужасно хотел бы взглянуть, какими обоями была оклеена спальня Наполеона. Каково же было его изумление, когда пришло письмо от одной из слушательниц, которая сообщала, что может предоставить образец обоев, поскольку ее предок в свое время оторвал кусок обоев в комнате, где умер Наполеон. Обои оказались такие: на белом фоне зеленый орнамент в виде лилий, и анализ выявил наличие мышьяка.
Врачи довольно долго не реагировали на случаи отравления. Только в январе 1880 года, более чем через сто лет после того, как Шееле изобрел свою «убийственную» краску, исследователь по имени Генри Карр выступил перед членами Лондонского общества искусств, держа в руке образец очень симпатичных обоев для детской комнаты. Он сообщил, что эта невинная с виду бумага уже стала причиной смерти одного из его маленьких родственников, а два других серьезно больны, а потом привел еще несколько ужасающих примеров отравления мышьяком: некий инвалид отправился полечиться на море и чуть не умер в номере отеля, у рабочих начались судороги, и даже персидская кошка, просидев какое-то время взаперти в «зеленой» комнате, облезла и покрылась гнойниками.
На самом деле, как сообщил Карр, мышьяк содержала не только зеленая краска, но и некоторые сорта голубой, желтой, а также новомодная фуксия. Он обнаружил следы мышьяка в искусственных цветах, в скатертях, в тканях, поскольку промышленники пытались использовать новые химические красители, чтобы отказаться от природных и тем самым уменьшить себестоимость.
Большинство присутствующих пришли в ужас и согласились, что требуется срочно провести дополнительное расследование, но тут выступил с заявлением доктор Тудихум, который сказал нечто такое, что опасная краска использовалась в итоге еще сотню лет, несмотря на все предостережения. Для начала Тудихум назвал молодого Карра паникером, а потом заявил, что лично ему глаз радует вид ярких зеленых обоев, тогда как, глядя на уродливые серые, коричневые и желтые краски, которые изготавливают, не прибегая к мышьяку, он не может избавиться от мысли, что не хотел бы жить в такой комнате.
Многие художники разделяли любовь Тудихума к зеленому цвету, поскольку зеленый — это цвет природы. Тем не менее воспроизвести этот самый натуральный из всех цветов оказалось задачей непростой. Ченнини предлагал четыре варианта, как воссоздать яркую тосканскую зелень, и приводил рецепты, в каких именно пропорциях смешивать различные желтые краски с синими. В его палитре имелось три «зеленых»: натуральный, наполовину натуральный и один химический, но в них содержалась медь, и пускай краски не были ядовитыми, но идеальными их тоже назвать язык не поворачивался. Натуральный зеленый — это так называемая краска «терраверте», которой рисовали лица, а потом наносили поверх слой известковых белил и киновари. Так, к примеру, нарисован лик Манчестерской Мадонны Микеланджело. Эту практику популяризовал Джотто, и к ней время от времени прибегали многие художники вплоть до Тьеполо в XVIII веке. Иногда розовый пигмент выцветал, поэтому на старых полотнах лица порой имеют нездоровый зеленоватый оттенок.
Наполовину натуральной Ченнини именовал краску на основе малахита, который находили на медных копях вместе с азуритом. Нам кажется странным, почему минеральный краситель назван «наполовину натуральным», но Ченнини жил в мире алхимии, и для него малахит был камнем алхимиков. По рецепту Ченнини, малахит требовалось растереть в крошку, но не слишком мелкую. Кстати, малахит очень уважал Плиний, считавший, что этот камень может защитить от злых духов, а в Германии вплоть до конца XVIII века малахит называли «страшным камнем» и использовали, чтобы отгонять демонов. В качестве красителя малахит, скорее всего, применяли древние египтяне — им рисовали картины и его наносили на веки. Считалось, что такие «тени» вкупе с сурьмой защищают чувствительную кожу вокруг глаз от солнца. Китайские художники брали малахитовую крошку, чтобы рисовать ореол вокруг головы Будды. В течение столетий этот пигмент пользовался популярностью по всему региону от Тибета до Японии. Самая же лучшая зеленая краска получалась, по мнению китайцев, из камня «цвета лягушачьей спинки». В XIX веке русский царь Николай I монополизировал добычу лучшего малахита. В 1830 году его супруга распорядилась обустроить в Зимнем дворце Малахитовую палату.
Третий зеленый в палитре Ченнини — это ярь-медянка: «особенно красиво получаются глаза, но слишком уж нестойкая эта краска». Та же проблема недолговечности яри-медянки беспокоила и Леонардо да Винчи, однако это далеко не единственная трудность, возникавшая при ее использовании, — ни в коем случае нельзя позволить ей соприкоснуться со свинцовыми белилами, поскольку ярь-медянка и свинцовые белила, как выразился Ченнини, «заклятые враги». Ярь-медянку изготавливали по технологии, аналогичной производству свинцовых белил, только в данном случае в реакцию с уксусной кислотой вступала медь. Иногда ее называют «зеленым Ван Эйка», поскольку этот фламандский мастер в отличие от итальянских художников часто и с успехом использовал ярь-медянку на своих полотнах. Фламандские мастера нашли секрет, как закрепить зеленую краску на холсте с помощью специального лака. Самый необычный образец использования яри-медянки — платье модели на картине Ван Эйка «Портрет четы Арнольфини». О, сколько споров вызвало это платье на протяжении истории! Спорили в основном из-за его формы, поскольку девушка кажется в нем «сильно беременной», хотя некоторые критики и не согласны.
Но почему оно вообще зеленое? Допустим, новобрачные хотели продемонстрировать свое богатство, так почему же они тогда не щеголяют в одеяниях, покрашенных кошенилью? И вот еще что — а свадебный ли это портрет? По мне так пара не выглядит особо влюбленной и счастливой. Многие годы считалось, что на полотне запечатлены влиятельный купец Джованни Арнольфини и его невеста Джованна. Но почему всё на картине говорит о порочной связи? Взгляните сами. На деревянном стуле мы видим крошечное резное изображение Святой Маргариты Антиохийской, христианской девы, почитаемой в ряду великомучениц и являющейся покровительницей рожениц, — это подтверждает гипотезу некоторых искусствоведов о том, что девушка на картине в положении. Огромная красная кровать — символ страсти. Однако самое странное — это зеркало, украшенное сценами из «Страстей Христовых» и десятью зубцами, которые явно должны напоминать зрителю о мучениях святой Екатерины. А над сомкнутыми руками мужчины и женщины сидит горгулья. Когда я однажды в очередной раз рассматривала полотно, мне пришло на ум, что эта картина — аллегория сексуальности, а чета, изображенная на ней, — это Адам и Ева после грехопадения. Если замысел художника действительно был таков, тогда понятен и выбор цвета для платья девушки, ведь зеленый — это символ плодородия и зелени садов. Однако никто не может сказать точно, и нам остается только гадать.
Ярь-медянку в разных культурах называют по-разному. По-английски — «греческий зеленый», по-немецки — «испанский зеленый», сами же греки весьма поэтично именуют краску «медными цветами». Во Франции ярь-медянка является побочным продуктом виноделия, а в Англии ее часто изготавливают на основе яблочного уксуса.
Среди художников ярь-медянка пользовалась популярностью вплоть до середины XVIII века, кроме того, ею часто красили стены в жилых помещениях, особенно когда в моду вошли ориентальные мотивы. Мода на шинуазри распространилась и в Америку, и к XVIII веку стены многих богатых домов украшали китайские обои и росписи в восточном стиле. Все хотели выкрасить в зеленый гостиные и столовые, включая и первого американского президента. Дом на горе Вернон был маловат для президента Соединенных Штатов, более того, в своем изначальном состоянии сие строение было тесновато даже для простого фермера, но в период с 1789 года, когда главой государства избрали Джорджа Вашингтона, и вплоть до избрания Джона Адамса в 1797 году дом этот стал в прямом смысле сердцем Америки. Сейчас посетителей дома-музея встречает ярко-зеленый цвет на стенах гостиной. После реконструкции их покрасили аутентичными красками, изготовленными вручную, чтобы продемонстрировать, как в XVIII веке американцы декорировали свои жилища.
Европейцы перестали пользоваться ярью-медянкой в XIX веке, а персидские художники рисовали ею до начала XX века. В мусульманской культуре зеленый — священный цвет, это цвет одеяний пророка Мухаммеда. Часто важность персонажа на миниатюре художники подчеркивали с помощью зеленого ореола, нарисованного ярью-медянкой. Сцены из дворцовой жизни на персидских миниатюрах символизировали власть, и здесь в ход шли все цвета радуги, а вот любовные сцены обязательно разворачивались на зеленом фоне, поскольку сад был воплощением любви, а под сенью деревьев обычные правила и социальные нормы переставали действовать. У художников имелись свои фирменные рецепты приготовления зеленой краски, многие из которых сейчас уже утрачены, но один все-таки недавно нашелся.
В лаборатории Университета искусств города Тегерана химик Мандана Баркешли обратила внимание на странную особенность миниатюр XVI века, выполненных при Великих Моголах, а именно: там, где появляется любой оттенок зеленого, бумага словно бы обожжена, тогда как там, где в персидских миниатюрах встречается фисташковый цвет, следов коррозии не наблюдается.
«Я не могла понять, в чем дело, — призналась Мандана, когда мы встретились в Музее ислама в Куала-Лумпур. — Традиция моголов была заимствована из Персии несколькими годами раньше, в 1526 году, когда Бабур завоевал Индийский субконтинент, поэтому казалось логичным, чтобы художники в обоих регионах пользовались одними и теми же красителями, но определенно это было не так».
Исследования продолжались три года. Сначала доктор Баркешли изучила бумагу, но не нашла ключ к разгадке, затем просмотрела старинные тексты и узнала, что ярь-медянку готовили по тому же рецепту, что в Европе и Китае, только вместо уксуса брали кислое овечье молоко, в которое, как говорилось в одной из рукописей, «окунали широкие мечи из тонкой меди». Баркешли экспериментировала с разными материалами, до мечей, правда, дело не дошло. В итоге ответ на свой вопрос исследовательница нашла не в официальном сочинении, а в любовном стихотворении.
В XVI веке поэт Али Сейрафи посвятил своей любимой стихотворение, в котором давал совет всем влюбленным, как сохранить чувства крепкими: «О, нежный фисташковый цвет, напоминающий твои нежные губы. Смешаю зангар и шафран и кистью легко по бумаге скольжу». Согласитесь, довольно-таки странный комплимент. Интересно, обрадовалась ли возлюбленная поэта подобному сравнению? А вот Баркешли точно обрадовалась, поскольку «зангар» и есть наша ярь-медянка. Интересно, что Ченнини приводит похожий рецепт: «Возьмите небольшое количество яри-медянки и смешайте с шафраном из расчета два к одному, получится прекрасная зеленая краска». Правда, итальянец не знал, что шафран спасет холст от коррозии, а может, и знал, но не сказал.
Селадон проделал путь из Китая в Европу, а рецепт яри-медянки прибыл из Персии. В последний раз зеленая краска путешествовала с Востока на Запад в 1845 году. В тот год в Китай прибыла официальная делегация из Франции. Китай только-только простился с Гонконгом, и французы тоже жаждали поживиться за счет Поднебесной. Обратно наряду с фарфором и текстилем они привезли еще кое-что, с виду куда менее ценное, — несколько горшков с субстанцией зеленого цвета. На деле же оказалось, что это самое весомое приобретение, поскольку невзрачные с виду горшки, так же как кошениль три века назад, совершили настоящую революцию в европейской красильной промышленности. Эта странная субстанция называлась «локао», или «китайская зелень».
Если уж даже у художников возникали проблемы с зеленой краской, то у красильщиков дела шли еще хуже: приходилось сначала окунать ткань в чан с синей краской, затем в чан с желтой, при этом каждый раз получались разные оттенки. Зато когда наконец удалось добиться более или менее стойкого результата, цены на зеленые ткани взлетели. По легенде, Робин Гуд и его команда носили «линкольнский зеленый». Я по своей наивности думала, что это камуфляж, но потом оказалось, что благородные разбойники хотели не спрятаться, а выделиться. Линкольнский зеленый стоил бешеных денег. Робин Гуд всем своим видом говорил, что ворует у богатых, чтобы одевать бедных.
Нелиняющая китайская зелень стала настоящим спасением для красильщиков, а французы, которые привезли новый краситель в Европу, без сомнения, обогатились. Теперь можно было получить прекрасную зеленую краску в два счета, вернее, в один присест. Рецепт прост: положить китайскую зелень в горшок, прокипятить, окунуть туда же ткань, вынуть и высушить. Вот только саму китайскую зелень изготовить было куда сложнее. Для этого использовали два сорта крушины, произрастающей в Китае. Крушину европейские красильщики знали давно, поскольку уже много веков изготавливали из листьев крушины, распространенной в Европе, желтую краску. Ягоды кипятили с квасцами, в результате получалась зеленая краска, но плохого качества. В производстве китайской зелени использовались не листья и не ягоды, а кора, процесс был очень трудоемким и занимал несколько дней: кору несколько дней кипятили, потом в нее опускали ткань, затем ткань высушивали на солнце, снова кипятили и получившийся осадок собирали, высушивали и продавали за бешеные деньги. В 1845 году в Париже килограмм китайской зелени стоил двести двадцать четыре франка, через пару лет цена взлетела аж до пятисот франков, а в Лондоне килограмм красителя стоил шестнадцать гиней. У потребителей дух захватывало и от того, что сам краситель в сыром виде был фиолетового цвета, а в результате получался приятный зеленый оттенок.
Китайская зелень оказалась настолько дорогой, что стала первым из красителей, который в 1870-х вытеснили синтетические краски. Индиго и марена продержались чуть дольше, а вот китайская зелень почти сразу исчезла из красильных цехов. Новые краски появлялись одна за другой: йодная зелень в 1866 году, метиловая зелень в 1874 году, а синтетическую малахитовую зелень открыли аж двое ученых, по-видимому независимо друг от друга — в 1877 и 1878 годах. Потом наступило время еще более дешевых красителей, хотя малахитовую зелень и сейчас используют для лечения золотых рыбок (правда, те на некоторое время превращаются из золотых в зеленых).
Но вернемся к истории. Теперь краски из лабораторий Европы путешествовали в Азию. В Пакистане мне довелось видеть ковер, сотканный в период между 1880 и 1890 годами. Большая часть его выкрашена мареной и индиго, но в центре имеются три кружка синтетического цвета — один розово-лиловый и два изумрудных. Сейчас они выглядят странно, поскольку диссонируют с традиционными красителями, но тогда казались предвестниками великого будущего искусственных красок. В свое время зеленая краска путешествовала с Востока на Запад, причем в течение долгого времени, и это был гимн природе, а теперь она устремилась в противоположном направлении, знаменуя триумф науки.
Витраж Шартрского собора — единственный, насколько я знаю, перед которым сотни людей падали на колени, преисполнившись восторга, и перед которым до сих пор периодически зажигают свечи, как перед иконой.
В Лондонской национальной галерее хранится довольно любопытное незаконченное полотно Микеланджело, на которой Иисуса несут к месту погребения. Почему любопытное? Во-первых, Иоанн, согнувшийся под тяжестью тела Спасителя, ужасно похож на женщину. У него мускулистые ноги и шея, но под ярко-оранжевым одеянием проступают груди. Во-вторых, Иисус словно бы парит над землей. А в-третьих, вся картина кажется завершенной, вот только нижний правый угол пуст. Такое впечатление, что художник оставил место для коленопреклоненной фигуры, но даже не начал рисовать ее.
Однажды я смотрела на эту картину, которая называется «Положение во гроб» и датирована 1501 годом, и пыталась разгадать ее загадку в лучах клонившегося к закату солнца. Меня смущали цвета, причем не только яркое, прочти флуоресцентное одеяние Иоанна, но и уродливое грязновато-зеленое платье Марии Магдалины. Все персонажи сгрудились вокруг тела умершего Мессии, но при этом смотрел на него только один человек — Иосиф Аримафейский, который, собственно, и получил право снять Иисуса с креста. Одна из женщин глядит в сторону с трагическим выражением лица, вторая изучает свои ногти, а Мария Магдалина и Иоанн с вызовом смотрят друг на друга. Никакого командного духа, просто кучка разрозненных, внезапно осиротевших людей.
Тут к картине подвели толпу туристов, и экскурсовод ответил на некоторые из моих вопросов. Он согласился, что Иоанн странным образом похож на женщину, хотя чуть позже я узнала, что выступающие соски, возможно, объясняются тем, что киноварь потемнела и там, где художник рисовал блики, образовались тени. Что касается парящего тела, то это символ вознесения, и подобная тема только-только входила в моду в Риме в начале XVI века. Но меня-то больше всего интересовал вопрос об отсутствующей фигуре.
Похоже, художник хотел изобразить Деву Марию, но единственная краска, которой в эпоху Ренессанса подобало рисовать одежды Богородицы, был ультрамарин, ценившийся на вес золота. Видимо, угол остался пустым скорее всего потому, что покровитель Микеланджело не успел вовремя прислать ультрамарин, а сам двадцатипятилетний мастер просто не мог позволить себе столь дорогое удовольствие. Думаю, художник выругался про себя, а потом отправил гонца, велев покровителям поторопиться: надо было успеть завершить этот запрестольный образ, предназначенный для собора Святого Августина в Риме. Однако весной 1501 года Микеланджело оставил и Рим, и незаконченную картину, чтобы изваять во Флоренции мраморного Давида; он так и не вернулся к работе над «Положением во гроб» и платью Девы Марии.
Много лет назад кто-то сказал, что настоящий ультрамарин добывают только в одной шахте в самом сердце Азии. Перед тем как попасть на палитру кого-то из европейских художников в смеси с льняным маслом или яйцом, краска проделывала долгое путешествие по старинным торговым путям вместе с караванами, болтаясь в сумах на спинах осликов. Боюсь, мне и самой такое описание казалось слишком романтическим, чтобы быть правдой, но как-то раз мне приснились горы, пронизанные голубыми жилами и населенные свирепыми мужчинами, в черных тюрбанах и со сверкающим взором, а утром я проснулась и поняла, что однажды обязательно туда поеду.
Поиски вполне конкретной голубой краски привели меня, как обычно, и к другим краскам того же оттенка. Я узнала, как художники и изготовители красок, пытаясь имитировать красоту ультрамарина, экспериментировали с красителями на основе меди и крови, о том, как шахтеры открыли довольно странный минерал кобальт: китайцы использовали его при производстве самых ценных сортов фарфора, а средневековые стеклодувы — при изготовлении потрясающей красоты витражей, благодаря которым солнечные зайчики цвета неба танцуют по собору. Я начала задаваться вопросом, а почему небо голубое. Вопрос вроде бы детский, но мало кто из взрослых сможет с ходу на него ответить. Но это все пришло позже, а самой первой моей задачей стало найти краску, которую Микеланджело так ждал в начале 1501 года.
Услышав само слово «ультрамарин», лично я всегда ощущала солоноватый привкус океана и представляла яркий оттенок голубого, даже ярче, чем вода в Средиземном море в солнечный день. Но средневековые итальянцы не ставили перед собой цель вызвать столь сложную цепочку ассоциаций, когда давали имя самой ценной из красок. Собственно, «ультрамарин» означает в переводе с арабского «заморский», и так называли не только краску. Ультрамарин действительно привозили издалека, поскольку эту краску производят из полудрагоценного лазурита (или ляпис-лазури), который встречается только в Чили, Замбии, кое-где в сибирских рудниках, но основное его месторождение расположено в Афганистане.
За исключением, пожалуй, нескольких русских икон, при работе над которыми мастера могли использовать сибирский ультрамарин, вся голубая краска для произведений восточного и западного искусства поставлялась из долины на северо-западе Афганистана, где располагались шахты, получившие название Сары-Санг, что в переводе означает «место камня»; именно туда я и решила отправиться в первую очередь.
Правда, изучив карту, я поняла, что путешествие предстояло не из легких. Вообще-то когда я сначала заглянула в атлас, то не нашла там никакого Сары-Санга. Деревушка, зажатая между двумя городами, была столь мала, что составители атласа даже не сочли нужным ее отмечать, но чего я хотела? Отчасти таинственность ляпис-лазури связана именно с тем, какой путь краска на протяжении тысячелетий преодолевала, чтобы добраться до Европы или Египта. Все знали, что ее везут из какого-то загадочного края, где не ступала нога европейца. Даже Александру Великому не довелось лицезреть шахты, когда он завоевал эти земли две тысячи триста лет назад, а Марко Поло удалось побывать лишь на соседней горной гряде к северу от Сары-Санг. Он писал: «Неподалеку есть похожие горы, в которых находят ляпис-лазурь — минерал, из которого получают самую прекрасную голубую краску, кроме того, здесь добывают серебро, медь и свинец, а еще тут очень холодно».
В 2000 году, когда я только начала свои поиски, Афганистан был чуть ли не самой закрытой страной в мире. За четыре года до этого талибы захватили Кабул и вовсю насаждали свои правила: женщинам запрещалось работать, мужчинам — бриться, девочкам — учиться и всем жителям — фотографировать и слушать музыку. Страна словно застыла в XV веке, правда, по мусульманскому календарю как раз и был 1420 год. Туристов тоже не привечали. Но, несмотря ни на что, я решила поехать.
А через несколько дней произошло удивительное событие. Мне позвонила приятельница, у которой до следующего проекта выдался месяц отпуска.
«Не хочешь, случайно, поехать в Кабул?» — спросила она таким тоном, каким обычно предлагают поехать на пикник.
В Китае она познакомилась с итальянским врачом Эриком Донелли, работавшим в Детском фонде ООН, и тот обещал помочь с визами. Я тут же согласилась, выдвинув условие, что мы попытаемся посетить шахты, хотя и понимала, что Бадахшанское месторождение находится далеко от Кабула и там, в горах, очень холодно.
Целых одиннадцать суток мы провели в Пакистане в ожидании виз: пили чай в садах Исламабада, купались в мутном озере, а в один памятный день попросили погонщиков верблюдов отвезти нас в Таксилу. Некогда там находилась столица древнего индийского царства Гандхаров. В Таксиле располагался большой университетский центр, в котором обучались и преподавали выдающиеся буддийские мыслители. Здесь были обнаружены одни из самых ранних изображений Будды. Каждый день мы ждали, что сегодня посольство Афганистана наконец даст нам «зеленый свет», и каждый день неизменно слышали: «Приходите завтра». Некоторые местные жители относились к нашей затее скептически. «Вряд ли вам повезет. Афганистан туристические визы не выдает».
Другие всячески нас подбадривали. Мы не теряли надежды. Заветный звонок раздался, когда мы обедали. В трубке что-то потрескивало. Это Эрик звонил по спутниковой связи: «Талибан сообщил мне номер вашей визы. — Я достала ручку, чтобы записать. — Номер пять».
Забавно прождать столько времени и получить такой простенький номер, который мы вполне могли придумать сами.
А через тридцать шесть часов мы уже ехали в такси к ущелью Хейбер. На переднем сиденье сидел обязательный вооруженный охранник. Нам достался парнишка лет восемнадцати, который весьма беспечно относился к своему автомату Калашникова. Когда мы пересекли границу горного района, за окном стали то и дело мелькать оружейные лавки, а еще могилы, усыпанные блестками, словно напоминание, что люди по ту сторону перевала живут по совсем другим законам. В пограничном пункте Торкхам водитель пошел улаживать формальности, а мы остались в машине — глядеть с открытыми ртами на ворота пограничного поста. Если не считать нескольких грузовиков и пары пластиковых ведер, все тут осталось так, как описывал Редьярд Киплинг, побывавший в Афганистане сто тридцать лет назад, когда собирал материал для книги «Ким». Мужчины в тюрбанах тащили загадочные тюки, в которых могло быть все что угодно — от пуль до сукна. Повсюду — ружья и вездесущие мальчишки-беспризорники, которых местные гоняли с палками в руках. Думаю, Киплингу в каждом встречном мерещился потенциальный шпион Британии или Российской империи (тогда две эти державы боролись за контроль над Афганистаном), а нам после репортажей о бомбежках Кабула все эти люди казались беженцами, хотя большинство из них не особо печалились по поводу своего бедственного положения.
«Нужно быть скромнее», — напомнили мы друг дружке, повязали головы недавно приобретенными платками и перешли границу пешком.
Однако когда улыбающийся пограничник пригласил нас попить зеленого чая с корицей, мы, забыв о правилах приличия, радостно согласились. Через пару минут после чаепития он уже ставил печати в наши паспорта, а мы с его разрешения фотографировали. Может быть, Край ультрамарина не такой уж и консервативный, решили мы и запрыгнули в такси, чтобы добраться до Кабула.
Если бы города могли петь, то Кабул, подконтрольный Талибану, определенно исполнял бы блюз. Нет, он не был мрачным местом, отнюдь. Несмотря на страшилки, которые мы видели по телевизору, здесь бойко шла торговля на улицах, тут же играли свадьбы, — короче, обычные люди старались жить обычной жизнью, просто меланхолия смешивалась у них с черным юмором. А ведь раньше это была столица увеселений всей Центральной Азии, и дух праздника сохранился в сердцах людей, но исчез из песен. Однажды мы отправились на пикник с афганской семьей. Никто из детей, как выяснилось, никогда раньше не бывал на пикниках, хотя до войны их устраивали сплошь и рядом.
— Здесь остались мины? — спросила я отца семейства, сорокапятилетнего университетского преподавателя, который при новой власти остался без работы. Вполне справедливый вопрос, учитывая прошлое страны.
— Не волнуйтесь, — серьезно сказал он, пока мы шли мимо вишневых деревьев и разрушенных во время бомбежек деревенских домов. — Просто идите прямо за мной, по моим следам.
А на следующий день его забрали талибы и жестоко наказали, отхлестав по рукам шнуром, якобы за то, что у него дома обнаружили видеомагнитофон, но боюсь, виной всему пикник. Увидевшись с ним в следующий раз, мы очень долго извинялись, но наш знакомый сказал, что пикник того стоил.
Самый популярный фильм в этой закрытой стране — «Титаник». Кабульцы даже назвали так один из базаров. Видимо, им казалось, что весь город идет ко дну.
— Мне бы хотелось оказаться на «Титанике», — мечтательно признался один из сотрудников местной миссии ООН.
— Он же налетел на айсберг! — в ужасе воскликнули мы.
— Да, но у пассажиров имелись спасательные шлюпки, а у жителей Афганистана их нет, — ответил он с типичным для местных черным юмором. Никто и не догадывался тогда, что через полтора года у Афганистана появятся «спасательные шлюпки» в виде бомбежек совместными силами США и Великобритании. Они освободили «Титаник»-Кабул, но какой ценой…
Забавно, что в английском языке эпитет «голубой» употребляется еще и для обозначения меланхолического настроения, кроме того, это священный цвет и цвет порнографии. С его помощью художники создают на полотнах пространство. Телеканалы транслируют картинку на голубой экран. Голубой — это то, что лежит за горизонтом и за гранью нашего сознания и обыденности. Мне подумалось, что голубой связан с унынием потому, что морякам в XVIII веке приходилось торчать между тропиком Рака и тропиком Козерога и неделями ждать, когда подует ветерок, чтобы продолжить путешествие. Точно так же ждали «ветерка» простые кабульцы, с которыми мне довелось общаться.
Мы сразу же нашли кучу ляпис-лазури (иногда попадались огромные глыбы весом до килограмма) в витринах лавочек на главной торговой улице, которая получила название Куриной. Некогда здесь бойко шла торговля антиквариатом — узбекские ковры, бирюзовое стекло из Герата и сокровища со всего континента. Когда мы оказались на Куриной улице, здесь было тихо, хотя большинство лавочек работало. Я купила синий камушек у торговца, в витрине у которого пылилось много кусков ляпис-лазури.
— Сколько с меня? — спросила я.
— Сколько дадите. Мне нужны деньги, а эти каменюги не имеют сейчас никакой ценности.
Я заплатила вполне приличную цену, и торговец за это добавил еще один камушек бесплатно.
Странно было получить ляпис-лазурь даром, учитывая, что я отправилась на поиски ультрамарина именно потому, что он некогда был самой дорогой краской в мире, да в определенной мере остается и сейчас. Как и Микеланджело, европейским художникам эпохи Ренессанса обычно приходилось ждать, пока заказчики выдадут им ультрамарин, поскольку они не могли купить такую дорогую краску сами. К примеру, Дюрер в 1508 году послал из Нюрнберга гневное письмо, в котором жаловался, что фунт ультрамарина стоит сто флоринов. Сегодня такое же количество краски, изготовленной из афганской ляпис-лазури по старинным рецептам, стоит около двух с половиной тысяч фунтов.
Микеланджело, если бы захотел, вполне мог бы использовать более дешевый голубой минерал азурит, чтобы закончить картину, ведь именно им он нарисовал странное платье Марии Магдалины. Азурит иногда называют цитрамарином, подчеркивая, что его привозили с берега моря, а конкретно Микеланджело получал азурит из Германии. Азурит является побочным продуктом медных рудников, это сводный брат малахита, так что краска, изготовленная на основе азурита, ближе к зеленой части спектра, а на основе ультрамарина — к фиолетовой, поэтому художники использовали азурит, чтобы нарисовать морские глубины, а ультрамарин — чтобы изобразить синеву неба. Более дешевый азурит был менее стойким красителем, поэтому платье Марии Магдалины на картине изначально имело другой оттенок, просто потемнело со временем.
Когда я впервые увидела необработанную ляпис-лазурь, то удивилась, насколько она яркая. До этого мне доводилось видеть только отшлифованные камни, и не самого лучшего качества, так что они казались мне довольно блеклыми. А еще меня поразили звездочки. Порода всегда содержит железный колчедан, так называемое «золото дураков», благодаря которому самые качественные куски ляпис-лазури выглядят точь-в-точь как небосвод. Неудивительно, что этому камню часто приписывали святость, ведь перед нами ну просто картинка вселенной в миниатюре. Глядя на звездочки колчедана на голубом фоне, я вспомнила еще одну картину, висевшую в соседнем зале с Микеланджело.
Это полотно Тициана «Бахус и Ариадна», написанное в 1523 году. Мне очень нравились его цвета. Казалось, великий мастер достал краски из шкатулки с драгоценностями, а не взял их с палитры. Кроме того, картина является воплощением чувственности, и это меня всегда забавляло. На ней изображен бог Бахус, который вместе со своими подданными вернулся из далекого путешествия. За его спиной упитанный немолодой херувим лениво развалился на ослике, а беспутный кентавр размахивает ногой какого-то несчастного животного, которым только что пообедал. Полуобнаженный Бахус видит красавицу Ариадну, которая тоскует оттого, что ее бросил возлюбленный, Тесей. Бахус похотливо тянется к Ариадне, а та вроде как и отворачивается, но понимает, что судьба ее изменилась.
«Забудь этого негодяя! — всем своим видом красноречиво заявляет Бахус. — Вот он я, и я подарю тебе весь мир, включая небо и звезды!»
Небо нарисовано ультрамарином, а в верхнем левом углу сияет созвездие из семи звезд. В этой части картины отсутствует перспектива, но, надеюсь, не оттого, что реставраторы слишком долго ее оттирали, просто Тициан хотел показать своего рода мираж — дескать, вот что ждет Ариадну, если она поддастся страсти. В 1968 году картину отреставрировали, и новый цвет неба вызвал дебаты, еще более жаркие, чем работы лауреатов премии Тёрнера в области современного искусства. Публике не понравилось то, что небо стало слишком ярким, посетителям галереи по душе была старая, выцветшая версия. Аргументировали это следующим образом: дескать, Тициан обладал тонким художественным вкусом, он не выбрал бы такой пошлый голубой цвет.
Кстати, критика в адрес художника звучала и раньше. Сам Микеланджело считал, что Тициан малость перебарщивает с цветами. Рассказывают, что якобы в 1546 году старый мастер даже посетил молодого художника; в целом он остался доволен, правда, отметил, что юношу в Венеции не научили с самого начала рисовать хорошо. На самом деле это важная тема дискуссий в тогдашней Италии, а именно — противостояние рисунка и цвета, хотя на самом деле спор шел о куда более фундаментальных вещах. Судя по «Положению во гроб», Микеланджело тщательно обдумывал каждый элемент композиции, а о цветах думал во вторую очередь, тогда как Тициан моделировал композицию уже во время работы, зато в его палитре было чересчур много красок, поскольку художник ставил во главу угла цвет. То был спор между спонтанностью и обдуманностью, между безрассудным Дионисом (или Бахусом, как привычнее для римского уха) и спокойным Аполлоном. О плюсах и минусах каждого из этих двух подходов ведутся горячие дискуссии, поскольку отчасти это спор о сути самого творчества.
Мы разговорились с торговцем. В конце 1970-х, еще до того, как СССР ввел в Афганистан войска, ляпис-лазурь пользовалась большой популярностью среди среднего класса кабульцев. Ее использовали как вложение денег наряду с серебряными монетами, из нее делали украшения, однако в последние два-три года афганцы, наоборот, стали избавляться от ценностей, поэтому на Куриной улице регулярно продаются и ляпис-лазурь, и серебряные монеты, причем по бросовым ценам. Дело в том, что Кабул стремительно нищает. Торговец рассказал нам о рудниках, где добывают ценный минерал, о том, что в Сары-Санг не допускали раньше женщин. Пока шахты работали, там трудились тысячи мужчин, но вот уже несколько месяцев, как в Бадахшане прекратили добывать ляпис-лазурь.
«Не знаю даже почему», — пожал плечами торговец.
А я вспомнила историю, которую прошлым вечером мне рассказал иностранный корреспондент. Ходят слухи, что во время правления моджахедов в начале 1990-х голубые вены «пересохли»: якобы сама природа протестует против режима.
Внезапно громкоговоритель на минарете ожил и призвал всех правоверных или, по крайней мере, послушных к молитве. Хозяин лавки быстро закрыл жалюзи, и мы какое-то время сидели молча в полутьме. Если власти узнают о том, что он занимается торговлей, когда предписано молиться, то бедняге не поздоровится.
«Так кого хочешь от веры можно отвратить», — заметила я.
Когда время, отведенное на молитву, прошло, торговец поднял жалюзи. Перед лавкой припарковалась подозрительная «тойота» — неофициальный автомобиль Талибана. Торговец, увидев, что внутри никого нет, явно испытал облегчение.
Итак, я стала обладательницей ляпис-лазури, хотя на то, чтобы раскрасить платье Богородицы, ее явно не хватило бы, разве что носовой платок нарисовать. Но как из камня сделать краску? Я проконсультировалась с трактатом Ченнини. Обычно итальянец высказывался о красителях критически: этот ядовитый, этот непрочный, этот не подходит для фресок. Но когда речь зашла об ультрамарине, Ченнини рассыпался в комплиментах: «Цвет выдающийся, прекрасный, идеальный, о нем нельзя сказать ничего дурного, и на его качество ничто не влияет». Правда, получить краску из ляпис-лазури было неимоверно трудно.
Вообще-то в состав породы входит целый комплекс минералов, включая гаюин, содалит, нозеан и лазурит. В лучших сортах содержится довольно большой процент серы, которая как раз и придает камню фиолетовый оттенок, а в породе похуже — карбонат кальция, из-за которого она кажется сероватой. Чтобы получить краску, сначала надо избавиться от всех примесей, включая звездочки колчедана, которые мне так нравятся. Для этого изготовителю краски приходилось временно превратиться в пекаря и, замесив тесто из измельченной ляпис-лазури, смолы, воска и льняного масла, оставить его на три дня, после чего тесто опускали в щелок (например, в древесную золу) или в воду, а потом еще несколько часов перемешивали с помощью двух палочек, пока вода не окрашивалась в голубой цвет. Получившуюся взвесь переливали в чистую емкость и ставили сушиться. Самым лучшим, «девственным», считался ультрамарин «первого отжима».
Я все еще горела желанием попасть в шахты, которые даже начала называть «своими рудниками». Теперь мне хотелось узнать, почему все-таки прекратились поставки. Правда, мои познания в географии Афганистана были весьма скудными, а о линии фронта я знала еще меньше. Сары-Санг находился в тысяче километров, но это еще ничего. Хуже всего, что территория была под контролем оппозиции, моджахедов. В этом году попасть туда ради ультрамарина не представлялось возможным, слишком опасно, лучше уж попытать счастья на следующий год.
Но по эту сторону линии фронта у меня оставалась еще одна важная миссия. В числе первых упоминаний об ультрамарине — рассказ о городке Бамиане, где находятся две гигантские статуи Будды с ореолами вокруг голов, которые обычно на фресках пишут именно ляпис-лазурью. Мне захотелось поехать туда и увидеть статуи своими глазами. Если нам повезет, то мы успеем вовремя, поскольку через пару месяцев статуи рискуют обратиться в пыль.
Первая трудность — добраться до места. На этой неделе Талибан не выдавал пропуска членам миссии ООН, и наш хозяин не мог поехать с нами, потому мы приняли приглашение одной французской благотворительной организации, которая помогала местным жителям и деньгами и едой. Пачка купюр, эквивалентная десяти фунтам, в Афганистане будет толще, чем эта книга, поскольку самая крупная местная банкнота стоит около пяти пенсов; так что деньги там было тяжело носить, кроме того, процветало воровство. Мы понадеялись, что фургон французов не будет набит деньгами, и согласились.
В мирное время, пока на дорогах еще лежал асфальт, до Бамиана можно было добраться из Кабула за пару часов, но после двадцати лет военных действий дорога занимала сутки, причем мы периодически проезжали мимо брошенных танков, и афганцы смеялись, когда мы просили остановиться, чтобы сфотографироваться на их фоне.
«Если будете снимать каждый ржавый танк в Афганистане, так никогда не уедете».
По дороге я пережила очень неприятный момент, пожалуй самый неприятный за все время путешествия. Когда мы остановились, чтобы впервые за несколько часов посетить «удобства», если так можно назвать канаву неподалеку от караульного, я внезапно заметила, что присела по нужде всего в метре от неразорвавшегося снаряда.
Мы миновали целые толпы нищих: мужчины и мальчики целыми днями ждали, когда из окна проезжающего автомобиля выкинут пару купюр, за которые разворачивалась настоящая драка. На той же дороге я видела путешествующих супругов: муж шел пешком, а жена ехала на ослике, закутанная в паранджу голубого цвета так, что видны были только глаза. Без сомнения, голубой в этом сезоне был в моде. Я видела паранджи голубого, оливкового, черного цветов, и даже золотые и белые, но голубые смотрелись лучше всего. Учитывая символизм голубого цвета, я, глядя на эту вечную сцену, вспомнила о Марии и Иосифе, которые отправились в дальний путь, чтобы дать жизнь младенцу Христу.
Дева Мария не всегда носила голубой. На русских иконах она чаще в красном, византийские художники VII века обычно изображали ее в пурпурном, а иногда мы видим Богородицу и в белом. Проблема с символизмом цвета заключается в том, что он непостоянен. Красный может быть символом рождения, пурпурный — символом тайны, голубой — символом святости, белый — невинности, черный — траура. Художники могли одевать Богородицу во все цвета радуги, правда, не делали этого. Им нужно было выразить свое благоговение, поэтому краски, как правило, выбирались по принципу: более дорогая и более редкая.
В XV веке Деву Марию часто рисовали в алом, поскольку тогда кошениль ценилась больше других красителей, а в Византии очень ценился пурпурный краситель, мало кто мог позволить себе носить одежду такого оттенка. Когда в XIII веке в Италию привезли дорогущий ультрамарин, логично, что именно им стали рисовать платье Богородицы, важнейшего символа веры.
С этого момента голубой цвет сделался особенным в христианской культуре и его стали использовать для декора христианских соборов. По сей день католические священники меняют облачение в зависимости от случая: облачения бывают черные, красные, пурпурные, зеленые и белые, но лишь в Испании и только раз в году, в праздник Непорочного Зачатия, священники надевают голубые. Черный символизирует смерть, красный — кровь мучеников, фиолетовый — покаяние, зеленый — вечную жизнь, а белый — единство всех цветов. В XVI веке папа римский Пий V унифицировал цветовую символику католической церкви, и с тех пор голубой положен только Деве Марии, а не ее слугам. В некоторых районах Франции и Испании вплоть до XX века родители заболевшего ребенка давали обет Богородице, что оденут свое чадо в голубое с ног до головы, если малыш поправится, в знак благодарности.
Когда мы добрались до Бамиана, то мысленно возблагодарили те божества, которые приглядывали за нами в дороге. Сотрудники ООН предупреждали, что на дорогах небезопасно, но теперь, оглядываясь назад, мы рассудили, что на риск пойти стоило. Это место было особенным: долина в тени горы в обрамлении из песчаника, которую охраняли две исполинские статуи Будды, пятьдесят пять и тридцать пять метров в высоту. Статуи установили четырнадцать веков назад, и тогда долину наводнили паломники — ремесленники и торговцы из Турции и Китая. Это был конец Гандхарского царства, и Бамиан стал на тот момент центром буддийского искусства. Здесь жили тысячи монахов, а пещеры стали собраниями фресок.
Но когда мы приехали сюда в 2000 году, от былого величия остались лишь статуи Будды, да и то в плачевном состоянии. За несколько месяцев до этого местный военачальник приказал открыть по ним огонь, поскольку это языческие истуканы. В итоге той статуе, что поменьше, целились в голову и в пах; большому Будде повезло: ему на голову нацепили горящую тракторную шину, и как раз в этот момент из Кандагара пришел приказ прекратить измываться над статуями. Правда, к тому времени им закрасили черной краской глаза, и сейчас два слепых великана одиноко стояли в долине, где некогда им поклонялись.
Теперь осталась только штукатурка, хотя, по легенде, прежде один из Будд был голубым, а второй красным. Раньше у них были деревянные руки, которые на закате поднимали вверх, должно быть, цепи и ролики подъемного механизма издавали ужасный скрежет. Но в VII и VIII веках по мере распространения ислама о значении статуй забыли.
— Мы знаем только, что раньше глаза большого Будды были видны издалека, с того края долины, так они ярко сияли, — сказал мне за ужином сотрудник благотворительной афганской организации.
— Они были голубые? — спросила я.
— Нет, я думаю, зеленые. Может быть, изумруды.
На следующее утро нам дали разрешение подойти к большому Будде, вторая статуя находилась всего в паре сотен метров, но там начиналась вотчина другого военачальника. Мы прошли через КПП и двинулись по узенькой тропинке, прорубленной в ярко-оранжевом песчанике, потом прошли через тоннель с низким потолком и вышли к голове Будды, на которой вполне можно было расположиться на пикник. Кругом валялись окурки, а там, где, по мнению буддистов, находилась коронная чакра, зияла дыра от динамита.
Это было предприятие потрясающего размаха. Сколько художников разрисовывали стены пещеры и арочную крышу, защищавшую статуи, и молились, чтобы шестидесятиметровые леса не рухнули. Фрески выцвели и облупились, но вообще-то искусство Гандхарц отличалось особенной утонченностью, так как впитало в себя лучшие традиции средиземноморского искусства, в том числе и греческую идею прекрасного. На стенах пещеры над нами были изображены несколько Будд, сидящих в разных позах в радужных кругах. Здесь, между желтой охрой и красной киноварью (у местных художников было своеобразное представление о порядке полос в радуге), я увидела ляпис-лазурь, ради которой проделала весь этот путь. Ультрамарин до сих пор сохранил яркость, особенно на фоне полуразрушенных стен. Меня охватывала дрожь при мысли, что ультрамарин впервые применили именно здесь, по крайней мере, более ранние данные не сохранились или не найдены. Египтяне любили ляпис-лазурь, но не изготавливали из нее краситель, а для голубой краски у них имелись собственные рецепты. Присев на голове у бамианского Будды, я задумалась: а что, если именно в этой долине внизу кто-то путем экспериментов, проб и ошибок и создал ультрамарин.
Спустя одиннадцать месяцев талибы, несмотря на протесты мировой общественности, уничтожили обоих Будд и фрески. В этот раз никакого динамита. Статуи двое суток расстреливали из ракетных установок, а потом правительство, нарушив собственный запрет на проведение фотосъемки, обнародовало снимки пустых арок, где когда-то стояли два исполина, охранявших забытую веру. Статуи в одночасье прославились. О них говорил весь мир, и те, кто прежде даже не слышал о них, теперь сетовали, что никогда не смогут увидеть Будд своими глазами. Да, это была культурная трагедия, но ведь буддизм как раз и учит нас, что все течет, и статуи напомнили стольким людям: ничто в этом мире не вечно.
Половина всего ультрамарина в мире проходила через Бамиан, но параллельно другую голубую краску, не столь ценную, но высоко ценившуюся, везли из Персии в Китай. Это был кобальт. Название происходит от немецкого слова Kobold («домовой, гном»), а гном, как вы помните, это существо не особо приятное, которое строит козни, чтобы не допустить людей к кладам. Вообще-то кобальт не слишком зловещий металл, но его частый компаньон — мышьяк, поэтому европейские серебродобытчики обычно выбрасывали такие находки. Но кобальт наделяли таинственной силой не только из-за этого. В XVII веке люди обратили внимание на способность кобальта изменять цвет при нагревании и использовали его как симпатические чернила: если подержать чистый лист бумаги над огнем, то проступали буквы.
Кобальт применялся в живописи с начала XVI века как один из составляющих смальты — красителя, использовавшегося при изготовлении голубого стекла, но в чистом виде металл попал в коробки с красками только в XIX веке, когда ученый Луи-Жак Тенар получил краску, вошедшую в историю под названием «тенарова синь». Представляю, в какой восторг пришел бы Микеланджело. Краска давала насыщенный оттенок, близкий к фиолетовому. Персы впервые обнаружили, как хорош кобальт в качестве глазури, и стали активно использовать его при строительстве мечетей, поскольку синие изразцы символизировали небеса. Результат получился впечатляющий. Путешественник Роберт Байрон, посетивший город Герат, до которого и мы доехали бы, если бы продолжили двигаться дальше на запад, так описал голубой купол мечети Гохар Шад: «Самый прекрасный из всех цветов в истории архитектуры, который когда-либо человек создавал во славу Господа».
Китайцы жаждали заполучить этот волшебный цвет и в течение четырех столетий обменивали зеленый на голубой — отправляли в Персию селадоны и получали «мусульманский синий». В Национальной библиотеке Музея Виктории и Альберта я прочла о том, как качество кобальта варьировалось на протяжении династии Мин. Самый качественный кобальт получали в середине XV века при правлении Сюаньдэ, сто лет спустя при императоре Чжэндэ мастера по изготовлению фарфора покрывали готовые изделия фиолетовой глазурью высокого качества, а вот в конце XV века при Чэнхуа и в конце XVI при Ваньли знаменитый сине-белый фарфор был скорее серо-белым, поскольку правители объявили о торговых санкциях против Центральной Азии. С таким багажом знаний я отправилась в галерею китайского искусства и, к собственной радости, могла уже издали определить исключительно по цвету, когда та или иная ваза эпохи династии Мин вышла из печи.
На следующий год я решила во что бы то ни стало добраться до Сары-Санга. Прошло ровно пятьсот лет с тех пор, как Микеланджело тщетно ждал голубую краску, и мне захотелось потешить самолюбие и добыть для него эту краску, пусть я и опоздала на пять веков. Я была ограничена во времени. В апреле в горах тает снег, а в июне все заняты на уборке урожая. А что, если снова начнутся военные действия?
К Рождеству политическая ситуация в Афганистане накалилась как никогда, поэтому я сменила тактику и в феврале села в самолет и отправилась познакомиться с Мистером Охотником за Драгоценностями, одним американским дилером, который постоянно мотался в Афганистан вот уже тридцать лет. Если кто-то и мог помочь мне, так это Гарри Бауэрсокс. Мы встретились на Мауи, где он организовал ювелирную выставку, и проговорили несколько часов. Гарри оказался очень крупным доброжелательным мужчиной, он постоянно смеялся и рассказывал захватывающие истории о том, как встречался с лидерами моджахедов и как его провозили в страну, спрятав под проволочной сеткой. Он в шутку посоветовал мне завернуться в чадру и проникнуть в Афганистан, а на следующий день я спросила в лоб, можно ли поехать с ним в следующий раз. Гарри помолчал немного, а потом ответил отказом, сославшись на напряженную обстановку в стране. Через пару дней я улетела в Гонконг несолоно хлебавши, но переполненная решимости — все равно будет по-моему.
Первая трудность заключалась в получении визы. У меня в Исламабаде работали друзья, которые устроили так, что на самолете ООН, летавшем дважды в неделю, я добралась до Файзабада, ближайшего к месторождению города, но мне непременно требовалась виза на случай непредвиденной посадки. Вообще-то я считала, что во время вынужденной посадки отсутствие документов — наименьшая из проблем, но правила есть правила, и я подала документы на визу. И получила любезный ответ, что визу мне дадут, но необходимо рекомендательное письмо от моего правительства, однако британское посольство наотрез отказалось предоставить подобное письмо, потому что «Великобритания не признает легитимности нынешнего правительства Афганистана». Тупик. И я решила поехать в Исламабад, чтобы оттуда все уладить.
И, к моему удивлению, я в итоге улетела в Афганистан как пробка от шампанского. В первое же утро мне позвонили подруга, работавшая в ООН, и сообщила, что меня возьмут и без визы.
«Я послала за тобой машину. Сколько тебе нужно на сборы? Успеешь за десять минут?»
Я покидала в рюкзак вещи — пару мешковатых штанов, три кофты с длинными рукавами, ноутбук, кроссовки, книгу Гарри «Драгоценные камни Афганистана» и выскочила из дома, едва ли не теряя на ходу свои вещи, а через два часа уже летела на запад в маленьком самолете, рассчитанном на девятнадцать человек.
В своей книге, ставшей бестселлером, пакистанский журналист Ахмед Рашид пересказывает легенду, услышанную от одного старика: «Когда Аллах сотворил мир, то увидел, что осталась еще куча обломков, которые ни к чему нельзя приспособить, тогда он собрал их, слепил в один кусок и бросил на землю, — так получился Афганистан». Когда мы перелетели через Памир, мне показалось, что эта легенда не далека от истины. Мы летели над снежными шапками гор, а где-то далеко под нами находились Бадахшанское месторождение и деревенька, в которой дозволялось жить только мужчинам. Но, глядя на неприветливую землю внизу, почти невозможно было поверить, что там вообще хоть кто-то может жить.
Бадахшан оккупирован, поскольку большую часть страны захватили темные силы, им не удается занять лишь крошечный район, и кольцо сужается с каждым годом. Мне это напомнило картинку из комикса про Астерикса — деревенька борцов за свободу под предводительством нескольких влиятельных лидеров. В данном случае одним из самых влиятельных был Ахмед Шах Масуд, человек-легенда. Его сторонники верили, что его невозможно убить, но в сентябре 2001 года террористы-смертники, выдав себя за тележурналистов, совершили покушение на Ахмед Шаха, спрятав взрывчатку в видеокамере, и 15 сентября лидер антиталибской оппозиции скончался от полученных ран. За успех приходилось платить, и никто не скрывал, откуда оппозиция берет деньги на борьбу. Первый источник дохода — изумруды из долины Панджшера, а второй — ляпис-лазурь из Бадахшана. Шахты работали в полную мощь, поскольку денег требовалось много.
Через два часа самолет, дребезжа, приземлился на металлической взлетно-посадочной полосе. Добро пожаловать в международный аэропорт Файзабада в обрамлении ржавеющих сувениров с прошлых войн — танков и обломков моторов от самолетов. Никаких пограничных постов, даже охраны нигде не было. Пассажиров приветствовали и распределяли, кому на выход, а кому на пересадку, бородатые парни в джипах со значками благотворительных организаций и фондов и сотрудники ООН, которых нетрудно было узнать по бело-голубому флагу. Эти цвета основатели ООН выбрали в 1945 году, поскольку сочли их цветами мира, ведь все нации живут под одним и тем же небом.
Я несколько месяцев переписывалась с Мэрвином Паттерсоном, представителем координационного комитета ООН по вопросам гуманитарной помощи. Он с самого начала горячо поддержал мою идею.
«Рад подтверждению, что в мире не только я один такой сумасшедший», — сказал Мэрвин, предварительно извинившись за то, что я скорее всего разочаруюсь, узнав, насколько просто попасть в сами шахты.
Он встретил меня у трапа самолета, представился и объяснил, что улетает на нашем самолете в Исламабад, но передает меня в руки своему коллеге Халиду, который за мной присмотрит, а это значило, что теперь не нужно было арендовать джип и искать переводчика. Дядя Халида командовал войсками в Восточном Афганистане, где располагались шахты, так что разрешение уже дали.
В первый же день я отправилась погулять по старинному рынку. Навстречу мне шла женщина в белой парандже, и я ее поприветствовала. Внезапно женщина откинула с лица накидку, и передо мной предстала очень симпатичная девушка лет эдак двадцати двух.
«Пойдемте к нам, выпьем чаю», — пригласила она.
Пока мы шли, моя собеседница всякий раз закрывала лицо, если видела вдали мужчину, и в этом чувствовалась изрядная доля кокетства. Один афганец потом объяснил мне:
«Мы же знаем всех соседских девочек, кто хорошенькая, а кто так себе, мы способны узнать их даже по носочкам туфель. Но это не исключает флирта, отнюдь. В парандже женщины даже более соблазнительны».
Когда я вернулась через пару часов в гостиницу миссии ООН, то увидела, что в зале вместе с Халидом пьют чай, развалясь на подушках, еще двое мужчин. Это были журналисты «Тайм» Тони Дэвис и Боб Никельсберг, приехавшие сюда в командировку. Так совпало, что они планировали отправиться на прииски ляпис-лазури на следующий день, чтобы выяснить, как Масуд расплачивался со своими солдатами, и согласились взять меня с собой.
Утром в семь часов нас ждал у крыльца советский «козлик». Тони сказал:
«Не смотрите, что машина выглядит как кусок дерьма, зато крепкая».
Мы поехали в южном направлении, в сторону гор. Туда же, на летние пастбища, двигались скотоводческие племена со своими отарами курдючных овец, и какое-то время серая масса загораживала нам всю дорогу. Пастухи неохотно сгоняли стада влево, чтобы уступить дорогу нашему автомобилю, но все равно задержали нас почти на час. Сначала мы добрались до города под названием Бахарак, где познакомились с командующим, который выдал нам в помощь Абдуллу в качестве переводчика. Как оказалось, раньше этот улыбчивый солдат был крестьянином и пахал землю. Следующей остановкой стал город Джурма, где опиумный мак соседствовал с пшеницей. Дальше дорога сузилась и шла по ущелью. Я мысленно путешествовала вместе с той самой краской, которой Тициан нарисовал небо на своей картине, только в обратном направлении — с палитры в ступку, оттуда в мешок и в порт Венеции, через Средиземное море в Сирию, а потом по Шелковому пути, может быть именно по этой самой тропке…
«Боже, что это за шум?» — спросил Боб, сидевший рядом с водителем, и я очнулась от своих мыслей. По иронии судьбы старинный Шелковый путь был самой ухабистой дорогой в мире. Если бы проводился конкурс на самую плохую дорогу, то эта явно стала бы победителем, и советский джип протестовал всеми фибрами своей металлической души, выражая протест как умел — стуком и диким скрипом. Кроме этих шумов я ничего не слышала, поэтому хотела снова углубиться в размышления о Тициане, но водитель явно заволновался и что-то затараторил на дари.
«Как-то мне все это не нравится», — зловеще сказал Боб.
Уже час, как стемнело, и мы, проезжая мимо последнего крупного населенного пункта, решили остановиться там на ночлег, а оставшиеся сорок километров пути проделать утром, не ехать же по разбитой дороге в потемках еще часа три.
В итоге господину Хайдеру, учителю математики из школы для девочек в Хазрат-Саид, пришлось приютить аж пятерых гостей, которые приперлись в темноте и сожрали одну из последних куриц, которая тоже не ожидала в тот день гостей. Потом мы долго разговаривали, беседа затянулась за полночь, а рядом с нами постоянно шныряли любопытные мальчишки. Да, местные жители боялись, что летом снова начнутся бои, а что делать, придется идти воевать. Шахты очень важны для экономики страны, если бы не ляпис-лазурь, все были бы еще беднее. Сами местные жители лазурь не использовали. Обычная история — когда драгоценность буквально валяется под ногами, мы ищем экзотики.
Мы шутили насчет нашей машины: что, если крепкий русский «козлик» сдохнет в пути? Вообще-то я бы даже обрадовалась, поскольку не хотела, чтобы мое паломничество прошло без сучка без задоринки, как предсказывал Мэрвин. На следующее утро, посетив школу для девочек, мы отправились в путь, и тут мое тайное желание стало явью. Джип долго кашлял и изрыгал из себя клубы черного дыма, а потом сдался. Деревенские жители попытались выкатить машину на склон, но не смогли. Абдулла сочувственно пояснил, что им просто не хватает сил от голода.
Через час мы все же уехали на осликах в сопровождении двух погонщиков. У меня в рюкзаке лежала ксерокопия главы из дневника путешественника Джона Вуда, который проделал этот же путь в 1851 году. Ему тоже пришлось заночевать в Хазрат-Саид, а потом он посетил могилу Шаха Насура Кизру, бадахшанского святого и поэта. Больше всего Вуда, а через полтора века и меня заинтересовали строки, в которых поэт отговаривал путешественников посещать «узкую долину Корана», то есть ту самую долину, куда мы направлялись.
Сначала дорога была широкой, мы ехали по колее, оставшейся от колес джипов, и пили воду прямо из горных ручьев. Во времена Вуда жители жаловались, что тут почти не растет пшеница, и считали, что это святой дух не дает им зерна, чтобы легче было обуздывать страсти. В 2001 году святой дух, видимо, работал сверхурочно, поскольку теперь здесь не росло вообще ничего. В деревнях умерло от голода около восьмидесяти детей. Возможно, поэт не был так уж неправ относительно этой долины. Горные пики напоминали детские рисунки, я задумалась, а что там, за ними, воображая себе заброшенные абрикосовые рощи, но потом поняла, что нахожусь по ту сторону, где нужно, и, если на то будет воля Аллаха, через пару часов увижу прииски ляпис-лазури, на которые так хотела попасть.
Глядя на местные скалы, мы, подобно, наверное, всем, кто когда-либо задумывался об этом, недоумевали, как вообще можно было обнаружить тут ценную породу. Как это произошло? В бронзовом веке люди возделывали тут землю, охотились, пасли свои стада, переживали из-за сильных снегопадов и засухи, а потом вдруг стали обмениваться камнями цвета неба с египтянами, живущими в тысячах километров от них. Но каким образом они впервые нашли ляпис-лазурь?
К полудню воздух вокруг раскалился, и по настоянию Абдуллы меня усадили на ослика. Оказалось, что ехать на ослике куда комфортнее, чем я могла себе представить, и в какой-то момент я даже задремала под лазурным небом.
В XIX веке ученый Джон Тиндалл признался, что лучше всего о природе света и цвета ему думалось, когда он гулял в горах. Он проводил каникулы в Альпах. По словам ученого, в этом месте разум его очищался. Тиндалл был прирожденным учителем, и для того, чтобы объяснить, почему небо такое синее, он привел бы в пример море.
Подумайте об океане, о волнах, разбивающихся о берег. Если волны ударяются об огромную скалу, то все они останавливаются, но камень поменьше может повлиять на ход лишь маленьких волн, а галька — только на самые малюсенькие. То же самое происходит и с солнечным светом. Проходя через атмосферу, волны с самой большой длиной волны, то есть красные, не претерпевают изменений, а волны с самой маленькой длиной волны, то есть синие и фиолетовые, рассеиваются, и наш глаз воспринимает это как голубой цвет.
Изначально Тиндалл думал, что волны рассеиваются из-за пыли в воздухе, но Эйнштейн доказал, что хватает даже крошечных молекул кислорода и водорода, хотя по сути обе теории верны. На закате, когда воздух полон частиц пыли, а над морем — частиц соли, то есть это уже «камни», а не «галька», рассеиваются и волны красного спектра, и потому небо кажется оранжевым или даже красным. Когда в 1991 году на Филиппинах случилось извержение вулкана и в воздухе повисло огромное количество пепла, по всей Южной Азии наблюдали малиновые закаты. Помню, что я тоже стояла, закинув в восторге голову, и улыбалась, глядя на красоту, поскольку тогда еще не знала, какой страшной причиной она вызвана: извержение вулкана унесло жизни трехсот человек.
На небольшой горе мы увидели яркое пятно — сломанный красный джип. Охранники, дежурившие у машины, объяснили, что она принадлежит шейху Мунджона. Я сфотографировала охранника, безропотно стоявшего у джипа, на двери которого красовалась хвастливая надпись: «Ни одна другая машина не достойна меня», а потом мы спустились к караван-сараю. Молодой шейх был там. Он унаследовал титул от отца, умершего пять лет назад, и пытался изо всех сил стать лидером своего народа — мусульман-шиитов, хотя в стране набирали силу сунниты. Машину шейха обещали отремонтировать только через пару дней. Внезапно в дальней стене распахнулось окошко, и оттуда появились чашки с дымящейся едой — рис и мясо козленка, которые подала смуглая женская рука. Наш погонщик радостно похлопал себя по животу, увидев, что мы заказали по полной плошке для него и мальчика. Порции были такие огромные, что мы их не осилили, однако наши погонщики сначала расправились с содержимым своих плошек, а потом доели за нами.
Покидая караван-сарай, я сделала два открытия. Во-первых, у меня началась амебная дизентерия, а во-вторых, у кроссовки отвалилась подошва, причем последнее напугало меня даже больше, чем первое. Я закрепила подошву аптечной резинкой, надеясь, что не потеряю ее по дороге или хотя бы мои попутчики ничего не заметят, но уже через три минуты Боб любезно сообщил, что моя кроссовка просит каши. Тогда я привязала подошву шнурками и затягивала узлы каждый час. Кстати, Джон Вуд столкнулся с той же проблемой. Ему пришлось выменять свои туфли на ботинки со шнуровкой, как только он понял, что остаток пути придется преодолеть пешком. Дорога далась тяжело, а один из сопровождавших его афганцев даже упал и «так пострадал, что не мог идти дальше».
Стало ясно, что засветло нам до приисков ни за что не добраться. Шнурки на моей пострадавшей кроссовке сильно истерлись, и мы двигались очень медленно. Внезапно мы увидели вдалеке одинокое каменное строение. Нам повезло. Дом принадлежал одному из местных чиновников по имени Якуб Хан, который приютил нас на ночлег, предварительно накормив ужином, а на следующее утро обещал отвести к шахтам. У Якуба было две жены, и он только что выбрал себе третью — тринадцатилетнюю девочку. Гостеприимный хозяин и мне несколько раз открытым текстом намекал, что не прочь оставить меня в своем гареме. Несмотря на то что мы с Бобом не знали языка дари, но поняли смысл разговора по выражению лица Тони, брови которого поползли вверх.
Утром пришлось идти всего около полутора часов. Вот последний поворот, и я замерла от восторга. До самого горизонта протянулись скалы, мерцающие голубым. Вот он, ответ на мой вопрос, как открыли ляпис-лазурь. Тут и открывать особо ничего не нужно, просто иди в буквальном смысле, куда глаза глядят.
Деревеньку Сары-Санг построили около семи тысячелетий назад, но вряд ли она с тех пор сильно изменилась. Вообще все это напоминало поселение из фильма о Диком Западе: одна пыльная улочка с лавочками и нагромождение крошечных сарайчиков, вокруг которых живописно лежали кучи конского навоза. Афганских женщин сюда не допускали, поскольку власти считали, что жены будут отвлекать шахтеров от работы, так что я была первой представительницей слабого пола, которая побывала здесь за последние полгода, и мое появление вызвало бурный ажиотаж, но я решила, что стоит отнестись к этому философски — вряд ли я еще когда-либо стану предметом восхищения стольких мужчин сразу.
Мы пили чай, пока Якуб демонстрировал нам образцы первосортной ляпис-лазури. Она была в основном трех цветов, хотя неспециалисту могло показаться, что все камни совершенно одинакового оттенка.
«Лучше всего рассматривать камень на закате или на восходе, тогда сможешь понять разницу».
Самый популярный цвет — «цвет воды», так обычно называют все оттенки синего и голубого. Второй по распространенности — зеленый. Правда, я уловила разницу между голубым и зеленоватым, только когда через две недели увидела в Пакистане отполированные камни. Но самый необычный оттенок — тот, который называется странным именем «красное перышко». Один из бывших работников шахты дал мне очень поэтическое объяснение: «Это цвет из самого сердца огня».
Сначала я не отличала этот сорт ляпис-лазури от остальных, но отметила, что всякий раз, когда меня привлекал какой-то кусок породы, это оказывалось «красное перышко». Европейские искусствоведы не вдавались в подобные тонкости, но, думаю, именно из такой ляпис-лазури получился бы самый лучший голубой для тициановского неба.
Внезапно скалы содрогнулись от взрыва, но в отличие от жителей остальных районов страны местное население не пугается взрывов: рабочие постоянно используют динамит в поисках новой жилы. Якуб обещал после обеда сводить нас на шахту. Впервые за долгое время я смогла принять теплую ванну. В этой ванне мылся и сам Масуд, когда приезжал с инспекцией в Сары-Санг, сообщил мне Абдулла. Он приказывал принести шесть ведер теплой воды и не вылезал из ванны четыре часа. Когда я сама вылезла из воды всего полчаса спустя, то обнаружила, что кроссовку починить не удастся, поскольку в деревне не оказалось клея, а подошва была такой плотной, что ее нельзя прошить. Да уж, подумала я, прошить нельзя, зато оторвать можно, а Якуб и Абдулла колдовали над моей ногой, привязывая подошву с помощью капроновой веревки.
Веревку выбрали покрепче, поскольку дорога предстояла не из легких. Мы поднимались медленно, а ноги скользили по серой глине. Шахта номер один располагалась ближе всего к поселению, а до четвертой, славившейся особенно красивой лазурью, пришлось бы топать еще два, а то и три часа. Но мне вполне хватило и шахты номер один. Абдулла рассказал, что, когда пару лет назад сюда приезжали журналисты Би-би-си, которым он переводил, они ползли по склону как мухи, даже медленнее, чем мы.
Вот наконец мы повернули за угол, и я оказалась в месте, о котором так долго мечтала. В скале был вырублен проход где-то три на три метра, а возле него нас ждали какие-то люди, которые успели заварить к нашему приходу зеленый чай, который мы выпили с наслаждением в большой пещере при свете свечей. Над головой мерцали колчедановые звездочки. Я представила, как на протяжении многих тысяч лет люди под этим звездным небом разводили костры и беседовали.
— Уже три месяца ничего хорошего не находим, — посетовали шахтеры.
— Почему?
— Оборудования не хватает.
И тут я вспомнила как год назад услышала в Кабуле легенду: дескать, жилы драгоценной лазури пересохли, потому что сама природа протестует против режима талибов.
Шахта шла горизонтально, по крайней мере, было задумано именно так, хотя периодически встречались и крутые обрывы, о которых нас заранее предупреждали рабочие. Сейчас породу взрывают динамитом, а раньше либо разжигали костры, либо лили на стены пещеры ледяную воду. От перепада температур порода трескалась, и в трещинах находили лазурь.
Пока мы шли, я размышляла: интересно, когда переставали мучить каждый из отрезков шахты. В первых двадцати метрах, наверное, нашли те камни, которые попали в египетские гробницы, чуть дальше — родина той лазури, которой рисовали нимбы вокруг Будд Бамиана, а вот маленький темный коридор, ответвлявшийся от основной шахты. Может быть, именно оттуда родом лазурь, которой украшены армянские издания Библии XII века. Еще дальше то место, откуда получил лазурь Тициан и не получил Микеланджело, а на очереди еще Хогарт, Рубенс, Пуссен — вся история живописи в одном небольшом туннеле.
А вот совсем свежие следы от динамита: отсюда родом мои собственные камешки, а также ляпис-лазурь, которую использовал в преступных целях фальсификатор Ханс ван Меегерен, когда подделывал полотно Вермеера. Но обманщик сам стал жертвой обмана, и тот ультрамарин, который он использовал, содержал примеси кобальта. Готовую подделку Меегерен продал за бешеные деньги Герману Герингу, а после войны его судили за сотрудничество с нацистами. Вермеер не мог писать такой краской, потому что кобальт тогда еще не изобрели. Промах с ультрамарином стал аргументом в защиту Меегерена. Его объявили чуть ли не национальным героем, обманувшим фашистов.
Когда мы вернулись в деревню, местные жители что-то обсуждали. Абдулла перевел: «Они говорят, что сегодня важный день. Раньше тут ни одна женщина не бывала».
Мне хотелось поговорить с этими людьми и расспросить их о жизни, в итоге получилось настоящее ток-шоу: сотни мужчин следовали за нами по улицам, усаживали нас в кресла и рассказывали свои истории. Почти все они скучали по родным и работали тут за гроши просто потому, что больше было некуда податься. Я разговорилась с владельцем табачной лавки и спросила, какое было самое счастливое время в его жизни.
«Когда я в первый раз женился, — сказал он. — Мы с женой были как лошади в одной упряжке».
Из соседней лавки внезапно раздался писклявый голосок: «Я об твои башмаки три шила сломал».
Мы посмотрели в направлении, откуда шел звук, и увидели крошечного человечка, сидевшего на перевернутом ящике. Он напомнил мне сказочный персонаж. Сапожнику было всего сорок девять, но, как и многие здешние жители, он выглядел лет на двадцать старше. Никто из восьмерых детей не захотел учиться его ремеслу.
«Ничего они не понимают, это хорошая работа, много, конечно, не заработаешь, но и без куска хлеба не останешься. В трудные времена люди не могут себе позволить новые туфли, а старые все время чинить приходится».
В тридцати километрах от поселения в плодородной долине Эсказер (до нее два часа езды по ухабистым дорогам) находилась больница, куда привозили шахтеров, получивших травму. Когда мы туда приехали, то сначала решили, что больница заброшена, но тут появился улыбчивый врач, который сообщил, что за год в шахтах гибнет два-три человека, а травмы получают около пяти человек ежемесячно. «Иногда всему виной динамит, а иногда просто кусок породы на голову падает».
Кроме того, доктор Халид принимает около пятидесяти пациентов с хроническим бронхитом ежемесячно, поскольку рабочие трудятся без защитных масок.
Отсюда, из долины Эсказер, ляпис-лазурь на осликах везли в Пакистан, а потом переправляли по индийским рекам и дальше в Египет. Чуть позже возник еще один «транспортный поток»: лазурь везли на север в Сирию, а оттуда через Венецию она попадала на палитры европейских художников. А мы повернули назад, попрощавшись с Сары-Сангом. Европейское искусство сказало «прощай» (или даже, скорее, «адью») приискам Сары-Санга в 1828 году, когда во Франции получили синтетический ультрамарин. В 1824 году французы объявили, что вручат премию в шесть тысяч франков тому, кто сможет предложить доступную голубую краску, которая была бы по карману даже Микеланджело, то есть раз в десять дешевле природного ультрамарина. В борьбу за награду вступили два химика — француз и немец, которые несколько лет экспериментировали с голубой краской, в итоге премию получил француз, и его изобретение вошло в историю как «французский ультрамарин».
Другой популярный синий краситель изобрели совершенно случайно в Берлине. Дело было так. Еще в 1704 году красильщик Дизбах экспериментировал, пытаясь получить красный: смешивал кошениль, квасцы и сульфат железа, а потом добавлял щелочь. На самом интересном месте у него закончилась щелочь, и он взял немного у мастера, не догадываясь, что поташ прокален с бычьей кровью, и с удивлением обнаружил синий вместо красного. Секрет прост: кровь содержит железо. Так на свет появилась «берлинская лазурь», или, как ее еще называют, «прусская синь», очень популярная краска, особенно для ремонта помещений. Более того, сорок лет спустя прусская синь стала активным участником нового монохромного фотографического процесса, который изобрел английский астроном немецкого происхождения Джон Гершель. Но в XIX веке прусская синь постепенно утрачивала свои позиции, хотя некоторые художники любили смешивать ее с гуммигутом, чтобы получить зеленый, но большинство считало, что в качестве самостоятельной краски прусская синь оставляет желать лучшего. Конец эры прусской сини ознаменован решением, принятым американской компанией по производству цветных карандашей. В 1958 году голубой карандаш переименовали из «прусского синего» в «синюю полночь».
Вернувшись в Лондон, я отправилась в Национальную галерею, положив ляпис-лазурь в карман, и представляла, что в углу картины материализовалась фигура скорбящей Богородицы, нарисованная краской из моего кусочка. Мимо проходила какая-то французская пара.
«Боже, какой ужас! Это не похоже на Микеланджело!» — сказала женщина своему спутнику, глядя на невнятного цвета платье Марии Магдалины и странного Иоанна.
Я мысленно согласилась. Да, картина не из лучших, может, и хорошо, что Микеланджело ее не закончил. Более того, многие годы искусствоведы вообще не верили, что полотно принадлежит его кисти, и неизменно ставили знак вопроса после имени художника на табличке рядом с картиной. Уже известный нам Эрик Хебборн считал, что это работа какого-то мистификатора эпохи Ренессанса, который хорошенько проштудировал сочинение Ченнини.
Путешествуя по Афганистану, я вспоминала и еще один оттенок голубого, с рассказа о котором начала эту книгу: в возрасте восьми лет я увидела, как пляшут на стене собора цветные солнечные зайчики. Ребенком я мечтала: пусть рецепт этого голубого будет утерян, а я его найду. Но на самом деле рецепт голубого цвета витражей Шартрского собора дошел до наших дней, просто мы не можем больше производить эту краску, потому что живем в другом мире.
Когда в начале XIII века стали строить собор, нужно было о многом позаботиться. Во-первых, найти деньги на строительство, во-вторых, подобрать подходящее место, достаточно ровное, но при этом такое, чтобы здание возвышалось над средневековым городом. Следовало привлечь лучших ремесленников, привезти древесину, заказать камни, а после возведения стен и крыши пригласить художников и стекольщиков.
Мастера по производству витражей — народ странный. Они кочевали со стройки на стройку, из одного собора в другой, были нарасхват и знали себе цену, а в перерывах разбивали лагерь на краю леса. Это было символичное место, граница, за которой переставали действовать законы цивилизации. В лесах обитали странные существа, и не всякий осмеливался зайти в самую чащу. Это было идеальное место для изготовления стекла, поскольку здесь имелись в изобилии два основных ингредиента технологического процесса — древесина и песок.
В XII веке монах-кузнец Теофил писал, что стекольщики использовали три горна: для нагревания, для остужения и для плавления. Стекло приобретало цвет благодаря оксидам металлов, что содержались в древесине и в глине горшков, в которых его нагревали, правда, конечный оттенок трудно было предугадать. Теофил писал: «Если получился медовый, то можно использовать его для плоти, взять сколько надо, потом нагревать содержимое еще два часа, и получится светло-багряный… а если нагревать еще шесть часов, то выйдет красновато-багряный».
Толком не известно, кто были те стекольщики, потому что они редко ставили свои подписи, хотя до нас и дошли имена некоторых мастеров. Мы знаем лишь, что их нанимала церковь и что эти люди говорили на странных наречиях, а когда они уходили, убранство собора оживало благодаря игре света через витражи. Матери запрещали своим детям играть поблизости от лагерей стекольщиков, поскольку приписывали им те же пороки, что и цыганам. Но на месте средневекового ребенка я бы все время крутилась рядом, чтобы посмотреть, как мастер выдувает настоящее хрупкое чудо, и послушать их рассказы о необычных странах и диковинах, которые им доводилось видеть.
Современные стеклодувы не живут в лесах. Теперь у них на службе высокие технологии, они знают, как защитить емкости со стеклом от пепла и пролетающих птиц, но мне кажется, что именно крошечные изъяны, благодаря которым свет рассеивался неравномерно, произвели на меня такое сильное впечатление, а возможно, мастера приправляли содержимое горшков историями о своих приключениях, и тогда создание готического стекла превращалось из ремесла в искусство.
Благодаря Шартрскому собору у меня родился постскриптум к главе о голубом цвете, причем весьма неожиданный. Во время странствий по Афганистану я выяснила, откуда родом голубой для одеяния Девы Марии и почему ее часто изображают в голубом, но никогда не думала, что узнаю, какого цвета действительно было одеяние Богородицы, однако в Шартрском соборе нашелся ответ. Дело в том, что этот город стал центром паломничества, потому что в 876 году Шарль Плешивый преподнес собору поистине королевский дар, а именно плащаницу Девы Марии, в которой, по легенде, она стояла подле креста и оплакивала своего сына.
Сегодняшний собор — уже пятая версия, поскольку до этого неоднократно случались пожары. Каждый раз здание отстраивали заново на деньги прихожан. Последний серьезный пожар произошел в 1194 году, и тогда из огня спасли витражи, включая знаменитое изображение Девы Марии, и плащаницу. На прославленном витраже 1150 года плащаница бледно-голубая. Мастера того времени могли видеть святыню воочию, но, как ни странно, плащаница, которая хранится в специальной золотой шкатулке, вовсе не голубая, а скорее желтовато-белая. Если бы Микеланджело решил добиться достоверности, то мог бы запросто смешать свинцовые белила с небольшим количеством желтой краски, но тогда я не написала бы эту главу.
Мы почти отказались от плугов, но все еще должны выращивать индиго. Нам не победить в споре с сахибами. Они связывают и бьют нас, наша доля — страдать.
Новые краски сами по себе отвратительны, а старые прекрасны, нужно очень постараться, чтобы в итоге получить из них уродливый цвет.
В 1950-х, еще до знакомства с мамой, мой отец три года прожил в Индии. Он рассказывал мне о бомбейских манго, о мадрасских специях, о щенке по имени Вэнди, который охотился за кокосовыми орехами. Но больше всего меня заинтересовал рассказ о загородном клубе, в котором состоял отец в Калькутте, поскольку клуб этот находился на плантациях индиго. Ребенком я мечтала побывать там. Вообще-то меня не интересовали ни гольф, ни поло, ни выпивка, зато я часто думала об индиго, воображая высокие деревья со сливовыми стеблями, похожими на актеров театра кабуки, и мужчин в белоснежных одеяниях, как у Ганди, и розовых тюрбанах, добывающих синюю краску.
Давным-давно… нет, пожалуй, даже еще раньше, чем просто «давным-давно», индиго был самым важным красителем в мире. В какой-то момент индиго поддержал Британскую империю на плаву, а позже помог нарушить хрупкое равновесие. Древние египтяне заворачивали мумии в ткани, покрашенные индиго.
В Центральной Азии индиго красили ковры. Более трех веков этот краситель был самым спорным в Европе и Америке, и его знали люди многих национальностей. Но в 1970-х я уже понятия не имела, как выглядит это растение, мне просто нравилось само слово, что весьма показательно. Много лет спустя, отправившись на поиски индиго, я изначально планировала найти те пресловутые «высокие деревья».
Само название «индиго», как и «ультрамарин», рассказывает об исторической родине красителя, а не о том, что он собой представляет. «Ультрамарин», как вы помните, означает «заморский», а слово «индиго» происходит от греческого «индийский». Иногда европейцы ошибались, считая что-то индийским. К примеру, «индийские чернила», как называют тушь, на самом деле вовсе не индийские, а китайские, это скорее небрежный взмах руки: дескать, откуда-то оттуда, но в случае с индиго название дано точно, так что я была права, решив отправиться в Индию, хотя и не сразу обнаружила там то, ради чего приехала.
Индиго начали выращивать в долине Инда более пяти тысяч лет назад, и на тамошнем наречии растение называли «нила», что значит «темно-синий». Отсюда культура распространилась во всех направлениях. В Британском музее хранится табличка с вавилонскими рецептами краски, которая датируется VII веком до нашей эры, а это значит, что в Месопотамии индиго знали уже более двух с половиной тысяч лет назад, а когда жадные до денег европейцы очутились в Гоа, то нашли там столько индиго, что с радостью стали вывозить и его вдобавок к камфоре, индонезийской мускатной дыне и расшитым шелкам.
Вообще-то индиго не был чем-то новым для европейцев, поскольку с древнейших времен его в небольших количествах привозили и использовали в медицине и для получения краски. Ченнини предлагал подмешивать немного багдадского индиго в глину, чтобы получить фальшивый ультрамарин для фресок, но теперь португальские, а позднее британские и голландские торговцы готовы были взорвать рынок, выкинув на него новую краску. Они не сомневались, что краска станет, как бы мы сейчас выразились, хитом продаж. Во-первых, это был лучший синий из всех им известных, кроме того, отличный рекламный ход — само название, поскольку на Западе тогда было модно все связанное с загадочным Востоком. Правда, сначала предстояло скинуть с пьедестала потенциальных конкурентов, монополизировавших поставки синего, — тех, кто выращивал вайду, из которой тоже получали насыщенный синий цвет.
Вайда — забавное название, оно похоже на английское «weed» (сорняк), и на самом деле слова происходят от одного корня. Семена красильной вайды так легко разносятся ветром, что растение становится непрошеным гостем во многих садах и полях. Вайда очень плодовита. В некоторых штатах ее запрещено культивировать, поскольку, скажем, в Юте до сих пор не могут победить остатки вайды, которую в XIX веке выращивали красильщики-мормоны.
У британцев вайда ассоциируется с войной, поскольку это символ яростной борьбы древних бриттов против римских завоевателей. Английские школьники проходят, что королева Бодицея в платье синего цвета вела свои войска в атаку, а великий воин король Карактак обмазывал себя вайдой с ног до головы перед каждым сражением.
Я посетила гору Кэр Карадок в Шропшире, где, по преданию, в последний раз останавливался Карактак перед битвой в ноябре 51 года нашей эры. Я попыталась представить себе промозглое утро, воинов-бриттов, стоявших здесь и разрисовывавших свои тела вайдой, пока еще не знающих, что они проиграют сражение. Ветер свистел в ушах, пока я шла по склону, и его порывы звучали как боевой клич. Под такой аккомпанемент перед глазами сами возникали фигуры воинов под предводительством сына Кимбелайна, который призывал дать отпор вновь вторгшимся римлянам. За сто лет до этого Юлий Цезарь прибыл сюда с пятью своими легионами, и ему удалось значительно продвинуться вперед. Ход Галльской войны известен нам в изложении самого Цезаря, который в своем сочинении большое внимание уделил и традициям бриттов. Он писал, что бритты питаются молоком и мясом, одеваются в кожу, делят одну женщину на десятерых. Следующую фразу полководца долгое время анализировали историки: «Все бритты покрывают себя стеклом (vitrum), от которого кожа становится синей, что придает им свирепый вид и устрашает противника».
Что же это за «стекло» — вайда или какая-то другая синяя краска? Сложно сказать с уверенностью, но одно мы знаем точно — две тысячи лет назад вайду завезли в Британию, и стручки с семенами этого растения до сих пор находят в доримских захоронениях, а значит, у бриттов было чем себя раскрасить. Плиний, который оказывался прав примерно в пятидесяти процентах случаев, заявлял, что бритты использовали некое растение (он называет его в своем тексте «glaustrum»), которое придает синий оттенок. Юные девушки покрывают краской все тело, а потом обнаженные участвуют в религиозных церемониях, а кожа у них «как у эфиопцев». Но в 51 году никакие обнаженные девушки не смогли умилостивить кельтских богов. Римляне медленно, но верно завоевывали страну, и Карактак стал лидером повстанцев.
Полуголые бритты под предводительством Карактака вполне могли раскрашивать себя вайдой, при этом красильщики, использовавшие вайду, и те, что применяли другие синие красители, сталкивались на протяжении веков. На самом деле изготовить краску из вайды не так уж просто. Нужно взять зеленые листья первого года роста (поскольку потом в них уже не будет красящего вещества), измельчить, замочить, дать хорошенько перебродить, потом высушить, в итоге получится компост синего цвета. Как-то раз я попробовала раскрасить руки и ноги такой самодельной краской, но она исчезла с рук, стоило мне вспотеть, пока я лезла в горку, а значит, была слишком нестойкой для битвы, правда, на ногах держалась пару дней, и все сочувственно вздыхали при виде моих «синяков».
Если красильщики времен Карактака хотели использовать вайду в качестве красителя, им нужно было последовательно выполнить все стадии сложного и загадочного процесса, который происходит в красильных чанах. Сначала надо было удалить из чана кислород, к примеру путем брожения, и тогда жидкость приобретала желтоватый оттенок. Магия индиго заключается в том, что синий цвет проявляется после того, как предмет (будь то ткань или рука) вынут из чана: он должен снова вступить во взаимодействие с кислородом.
Второй способ — втирать в тело сине-зеленый осадок. Скорее всего, древние бритты поступали именно так. Но зачем? Только для того, чтобы напугать римлян, или это ритуальное действо имело и еще какое-то значение? Возможная причина заключается в том, что вайда обладает вяжущим свойством и останавливает кровотечение. Мне об этой особенности вайды рассказала Пэт Фиш, татуировщица из калифорнийской Санта-Барбары, которая за свою карьеру успела нанести тысячи кельтских крестов на кожу клиентов. Она выполняла почти все пожелания, не набивала только сатанинскую символику («может, клиенту и все равно, а вот мне противно»), но раз и навсегда отказалась от использования вайды.
Пэт рассказала мне, что пять лет тому назад один из ее клиентов пришел к выводу, что кельтские воины якобы на самом деле не раскрашивали, а татуировали свои тела, и он решил проверить эту теорию на практике, на себе. Поскольку вайда запрещена в Калифорнии как сорняк, то клиент прислал готовую краску из Канады. Забавно, что человек, решившийся покрыть свое тело татуировками, боялся нарушить закон. Пэт сделала ему на лодыжке татуировку в виде кельтского креста. Сначала все было нормально, но через пару дней нога распухла. Пэт побежала вместе с клиентом к врачам, и те ужаснулись. Оказалось, что вайда начала «лечить» рану изнутри, в итоге у клиента навсегда остался красивый ровный шрам в виде кельтского креста, но синий цвет исчез без следа.
Однако теория незадачливого экспериментатора небезосновательна, поскольку синий краситель действительно использовали для татуировок, к примеру, в Нигерии и Персии, так что ряд ученых соглашается с тем, что Карактаку не нужно было постоянно нырять в красильные чаны, поскольку краска на его теле уже не смывалась. В конце 1980-х годов в графстве Чешир обнаружили в торфяном болоте несколько тел. Находка взбудоражила общественность. Один мужчина, подозреваемый в убийстве жены, даже чистосердечно признался в преступлении, испугавшись, что это труп его благоверной. Но ученые установили, что это тела людей, живших в 300 году до нашей эры. Археологи с оговорками (все-таки тела сильно сгнили, да и в торфяном болоте содержатся свои микроэлементы) сообщили, что нашли на одном из трупов следы металла и есть вероятность, что кельты покрывали свое тело синими татуировками.
Татуировки в европейской культуре означали нарушение социальных норм, при этом они имели различную подоплеку. Это могло быть знаком храбрости, благочестия (армянские христиане наносили татуировки, совершив паломничество) или, наоборот, нечестивости (на одной из картин Хогарта из цикла «Модный брак» изображена женщина с татуировкой на груди, и зрители в XVIII веке безошибочно узнавали в ней преступницу); татуировки подчеркивают мужественность (в Гонконге членов «триад» можно было узнать по татуировкам в виде дракона), или же это просто чудачество. Жители Таити готовили краску для татуировок из скорлупы кокосового ореха, американские индейцы использовали паутину и пепел папоротника, маори смешивали сажу и сожженных гусениц с рыбьим жиром для нанесения священных татуировок, выполнявших роль паспорта, а европейские матросы брали сажу, поскольку черный цвет на бледной коже выглядит как синий, или даже порох.
Появление в палитре татуировщиков более ярких оттенков совпало с началом импрессионизма. Пока художники выстраивались в очередь за новыми красками, чтобы запечатлеть балерин или белые лилии, татуировщики экспериментировали с теми же цветами, набивая русалок и розы. Одним из первых татуировщиков, который начал вводить новые красители, был известный мастер Джордж Барчет, получивший прозвище Короля Тату. Именно он впервые попробовал новую синюю краску производства компании «Винзор и Ньютон». Даже после смерти мастера в 1953 году его студия продолжала продавать красители. Председатель клуба татуировщиков Великобритании и по совместительству основатель Британского музея истории татуировок Лайонел Тиченер рассказал мне, что к концу 1950-х годов английские татуировщики пользовались красками, привезенными из Штатов, которые предварительно тестировали на безопасность, а к началу 1970-х почти отказались от применения обычных красок из арсенала художников. Сейчас Евросоюз собирается наложить ограничения на красители, которые могут использовать в тату-салонах в Европе.
Что же касается Карактака, то если у него на теле имелись татуировки, сделаны они были, скорее всего, медью или железом; ни то, ни другое в Евросоюзе бы не одобрили.
Протекционистская политика создала массу преград для поставщиков индиго в XVI и XVII веках, когда они захотели познакомить Европу с новым красителем, поскольку власти защищали интересы среднего класса, занимавшегося культивацией вайды. Средневековый немецкий город Эрфурт практически целиком построен на прибыли от продажи вайды, как и многие другие города. К примеру, на стене собора в Амьене в Северной Франции изображены два торговца вайдой, несущие куль с синей краской — это свидетельство богатства красильщиков, которые могли даже поучаствовать в крупномасштабном строительстве.
Процесс производства включал в себя несколько стадий. Во-первых, нужно было собрать свежие листья и измельчить их в кашицу, из которой лепили шарики размером с яблоко и оставляли сушиться на солнце. Французы назвали их «кокань», а выражение «страна Кокань» стало использоваться для обозначения Земли обетованной, края, где молочные реки текут меж кисельных берегов.
Через несколько месяцев после поражения у границ Уэльса Карактак в своей речи о помиловании вопрошал: «У меня здесь воины, лошади и все мое богатство. Что же удивительного, что я не хочу расставаться с ними?» Примерно те же вопросы задавали продавцы вайды продавцам индиго полторы тысячи лет спустя. Разумеется, они отстаивали собственные позиции и сначала даже думали, что победили. В 1609 году французское правительство издало указ, согласно которому любой, кто выберет индиго, а не старую добрую вайду, приговаривался к смерти. В Германии красильщики ежегодно подписывали специальный документ, обязуясь не использовать «дьявольскую краску». Однако все сторонники запрета на ввоз индиго столкнулись с одной и той же проблемой — распознать по готовому изделию, чем оно окрашено, не представлялось возможным, так что приходилось полагаться на честность красильщиков и бдительность соседей.
В Англии индиго официально запретили, поскольку стороны, лоббировавшие интересы продавцов вайды, добились того, что индиго признали ядовитым красителем, хотя это не так, и запрет действовал вплоть до 1660 года, правда, на него особо никто внимания не обращал. Вайда и так была в основном привозная. И дело не в том, что она не росла здесь, росла, и еще как, только вот просушить ее толком из-за сильных ветров не удавалось. С 1630-х годов закон о запрете индиго в открытую игнорировали, поскольку участники Ост-Индской компании позаботились о том, чтобы красильщиков обеспечили запретной краской из Индии. Хотя вайда отлично подходила для окраски шерсти, но для того, чтобы красить хлопок, который тоже начали привозить в Англию, она не годилась, и изначально в красильных цехах использовали смесь из вайды и индиго.
Сделки, которые заключали участники Ост-Индской компании, были на руку пуританам, носившим исключительно черную и белую одежду. Краска индиго помогала убить сразу двух зайцев. Во-первых, как вы помните из главы о черном, вайду и индиго использовали для производства черного цвета, чтобы краска из кампеша не выцветала слишком быстро; кроме того, прачки начали использовать синьку, и после стирки белые вещи получали вторую жизнь. Даже в беднейших районах Индии вы сможете увидеть белоснежные одежды, от которых словно исходит сияние. Таксист в Дели объяснил мне: «В Индии приходится так часто стирать одежду, что в конце концов она становится синей, но это всяко лучше, чем выбрасывать поношенную белую одежду, как делаете вы в Европе».
Несмотря на активную рекламу индиго в Европе, вайда не сдала своих позиций. Ее долгое время часто использовали в процессе крашения индиго, к примеру, в Британии в 1930-е годы именно так красили ткань для полицейской униформы. Сейчас Евросоюз выделил около двух миллионов евро на экспериментальный проект, в котором участвуют десять компаний из разных стран. Он нацелен на то, чтобы возродить производство вайды, поскольку поставки натурального индиго стали нерегулярными, да и качество оставляет желать лучшего. Но в конце XVII века индиго практически вытеснил вайду.
С той поры, как отец рассказывал мне о плантациях индиго, минуло много лет, и вот я оказалась в Калькутте. Разумеется, я не удержалась и отправилась в тот самый загородный клуб. Величественное белое здание с колоннами как раз реставрировали. Рабочие в белых набедренных повязках дхоти, словно муравьи, ползали туда-сюда по лесам, пытаясь вернуть зданию былое величие, как оно того заслуживало. Издалека раздавались крики игроков в гольф, а шеф-повар подал на обед традиционный индийский куриный суп и ягненка под мятным соусом. Вот только следов индиго я не увидела вовсе. Может быть, я пропустила индиго, потому что искала деревья, а вообще-то это кустарник, но скорее всего растение попросту исчезло, точно так же, как в начале XVII века оно исчезло из списка товаров, вывозимых из Индии.
Тогда причина заключалась не в том, что все резко разлюбили синий, скорее наоборот, синий был на пике популярности, просто по другую сторону земного шара тоже начали выращивать индиго, который оказался качественнее и дешевле. Европейцы нашли способ обойти запреты на индиго, но само растение постоянно преподносило им сюрпризы: к примеру, в краске часто встречались примеси метеоритной пыли. Конечно, это очень поэтично — синева ночного неба и осколки звезд, но вообще-то метеоритная пыль почти того же оттенка, и порой она попадала в индиго случайно, а не по злому умыслу, но как бы то ни было, в XVII веке индиго из Индии заслужил дурную славу. Постепенно поставки из Индии пошли на убыль, и в английском языке не закрепилось санскритское название синей краски, но вошло в обиход греческое слово «индиго», хотя, пожалуй, с XVII века стоило бы переименовать «индиго» в «карибиго».
Французы начали культивировать это растение на островах Доминика, Мартиника и Гваделупа. Климат подходил как нельзя лучше; кроме того, процесс выращивания индиго подразумевает тяжелый физический труд, а здесь к услугам французов были рабы. Так поступали не только европейцы. Рабы йоруба занимались тем же самым и у себя на родине, в Западной Африке, на протяжении уже почти тысячи лет после того, как арабы познакомили их с индиго, и в Африке тоже использовался труд рабов. Йоруба выращивали индиго во славу богов грома и молнии, и даже сейчас Нигерия славится своим синим текстилем.
К 1640-м годам карибская краска потеснила индийскую; хотя руководители Ост-Индской компании и называли конкурирующую продукцию контрафактной, но на самом деле проблемой для Ост-Индской компании являлось не плохое, а, наоборот, отменное качество продукции Вест-Индской компании. Вскоре все изменилось. Англия вступила в войну с Францией, и поставки карибского индиго прекратились. Военно-морское министерство стало искать альтернативных поставщиков. Кто бы мог подумать, что проблему отчасти решит маленькая компания, которую основала совсем юная девушка, вынужденная заботиться о больной матери.
Элиза Лукас — примечательная фигура в истории индиго. Она родилась на острове Антигуа, где ее отец служил офицером, а в 1738 году, в возрасте пятнадцати лет, перебралась вместе с родителями и сестрой в Чарльстон, который описывала в письмах как самый развеселый город в Южной Калифорнии. Надо сказать, что такая репутация закрепилась за городом надолго, именно здесь в 1920-х появился скандальный одноименный танец. Родители планировали начать новую жизнь на плантациях, унаследованных от деда Элизы, но в 1739 году подполковника Джорджа Лукаса снова призвали в Антигуа, и он оставил ферму на попечение старшей дочери, поскольку супруга, мать Элизы, постоянно болела. Отец с дочерью часто писали друг другу, и их переписка стала одной из страниц в истории Америки, но больше так и не увиделись. Через восемь лет Лукас умер во французской тюрьме, а Элиза стала одной из самых знаменитых женщин в истории поселенцев. Во-первых, конечно, она прославилась как мать двух выдающихся политических лидеров, братьев Томаса и Чарлза Пинкни, а во-вторых, как поставщик индиго.
В учебниках истории Элизу Лукас Пинкни обычно изображают как обучавшую рабов, просвещенную девушку, которая во главу угла ставила семейные ценности, но при этом не забывала о такой важной добродетели, как трудолюбие, и умела рисковать. А 1744 году адвокат Чарлз Пинкни, внук ямайского капера, всего лишь спустя месяц после смерти своей первой супруги сделал Элизе предложение. Невесте в ту пору исполнился двадцать один год. Но ее роман с индиго начался куда раньше, в 1739 году, когда из Антигуа пришел конверт, полный желтоватых семян. Роли в семье Лукасов распределялись так: Элиза была прагматиком, ее мать скептиком, зато отец — мечтателем. Джордж Лукас грезил о том, что однажды какое-нибудь чудо-растение решит все их финансовые проблемы: сначала на эту роль он прочил люцерну, потом имбирь, а затем ему в голову пришла идея, которая понравилась и старшей дочери. Как вы уже догадались, речь шла об индиго.
Первый урожай не удался. Во-первых, не повезло с погодой, но была и другая причина, куда серьезнее, — саботаж. В 1741 году Лукас отправил в помощь дочери некоего Николаса Кромвеля, но тот явно не хотел, чтобы девушка преуспела в выращивании индиго. Зачем Кромвелю конкурент? Однако Элиза раскусила коварный замысел и попросила отца уволить его.
На следующий год решительно настроенная Элиза повторила попытку. В этот раз растения сожрали гусеницы, да и засуха сыграла свою роль. В итоге нормальный урожай Элизе удалось собрать только в 1744 году, а потом она уже раздавала рассаду соседям-плантаторам, ведь если они хотели вырастить достаточно индиго для обеспечения нужд английских красильщиков, требовалось выступить единым фронтом. К 1750 году Англия закупала в Каролине тридцать тысяч тонн индиго, а к 1755 году эта цифра достигла уже пятисот тысяч тонн. Вообще-то поселенцы в Каролине и раньше пытались выращивать индиго, и Элиза, скорее всего, об этом знала, хотя вряд ли догадывалась, что индиго использовали и индейцы, причем американские семена легче перенесли бы местный климат и набеги насекомых.
Веками майя изготавливали бирюзовый для своих фресок, смешивая индиго и местную глину. Получался очень красивый оттенок голубого, такой яркий, как на изразцах в мусульманских мечетях, и вплоть до 1960-х годов повсеместно считалось, что майя изготавливали краситель на основе металла. Ацтеки пошли еще дальше. Они использовали индиго в медицине и поклонялись ему, нанося синюю краску на жертвенных животных. Испанские завоеватели запретили подобные ритуалы, но сохранили индиго как краску.
Доминиканский собор Святого Иеронима — одна из жемчужин долины Оахака в Центральной Мексике. Снаружи он кажется рядовым образчиком раннего испанского барокко, но стоит войти внутрь, и попадаешь в настоящие джунгли, нарисованные на стенах яркими красками. Это Эдем, который резко контрастирует с более строгими изображениями природы, принятыми в ту пору в европейской живописи. Собор расписывали местные художники, которые использовали два основных местных красителя — индиго и кармин, в итоге краски дошли до нас в почти первозданном виде. Но, несмотря на то что краски не стерлись под куполом собора, воспоминания о них стерлись в человеческой памяти. На протяжении XX века мало кто в Оахаке да и вообще в Мексике вспоминал о кошенили и об индиго, но в 1990-х годах в Европе и в Америке вошла в моду «естественность», и тут вдруг все бросились разыскивать рецепты старинных красителей.
От собора до крошечного Теотитлана-дель-Валье пришлось около часа ехать на велосипеде. Как и у многих небольших поселений в долине Оахака, у него есть своя ремесленная специализация — это город ковроделов, и на три тысячи жителей в год тут приходится в четыре раза больше ковров, украшенных голубями Пикассо, сапотекскими зигзагами и сценами из крестьянской жизни.
Первым мне попался дом Бенито Фернандеса. День выдался жаркий, хотелось передохнуть и попить воды, прежде чем двигаться дальше. А еще меня привлекла огромная вывеска «Натуральные краски». Я не смогла устоять и вошла. Парочка усталых ткачих стояла за ткацкими станками под деревянным навесом. Я расстроилась, увидев, что они работают над дешевым ковром, используя толстые нити, явно покрашенные синтетическими красками. Но чуть поодаль начиналась уже совсем другая история. Я увидела на листьях опунции упитанных кошенильных червецов, которые готовились пролить кровь ради правого дела покраски ковров.
Сам хозяин уехал на плантации, поэтому экскурсию мне провели его старшие сыновья, Антонио и Фернандо. С их разрешения я сунула нос в горшок, наполовину закопанный в землю. Воняло страшно. Антонио помешал содержимое палочкой, а потом выловил комок шерсти и объяснил, что это краска из мангровых деревьев и в итоге должен получиться кофейный оттенок. Оказалось, что сию минуту индиго у них нет, но воняет индиго ничуть не лучше. Я вспомнила, что год назад видела такой же горшок, плотно закрытый тяжелой крышкой, в Индонезии. В углу сарая были свалены интригующего вида мешки и витали интригующие запахи. Антонио взял пестик и показал, как отец перетирает сухие листья индиго на куске вулканической породы.
А вскоре к нам присоединился и сам хозяин, который посетовал, что индиго использовать очень дорого, и рассказал, что еще десять лет назад понял, что будущее за теми, кто хорошенечко пороется в прошлом.
«Иностранцы требовали натуральных красителей, а мы позабыли все рецепты».
Бенито обратился за помощью к деду, но и тот уже позабыл, что к чему, поэтому пришлось учиться самому. В итоге Бенито узнал, что с помощью кошенили можно получить шестьдесят оттенков красного, желтый можно добыть из растения с говорящим названием желтокорень, которое встречается в Чьяпас, а индиго, если правильно подобрать рецепт, окрашивает шерсть во все оттенки синего, от бирюзы до сапфира. Я поинтересовалась, использует ли он в своих рецептах мочу, но Бенито покачал головой. «Я слышал об этом от стариков, но сам никогда не пробовал. Да и тяжело достать мочу в наши дни».
Я засмеялась, но оказалось, что он не шутит.
Бенито посоветовали не связываться с мочой. Едкий запах отпугнет туристов, да и к тому же сейчас много и других реагентов. Однако еще не так давно несвежую мочу постоянно добавляли в чан с индиго в качестве восстановителя. В XVIII веке всю мочу для красильной промышленности получали на севере. Особо хорошо шла моча из городка Ньюкастл-апон-Тайн, славившегося углем и пивом. Жители его мочились во славу Англии. Трудно себе представить, что Лондон сам не мог обеспечить себя «желтым сырьем», кроме того, я не понимала, каким образом система сбора мочи была организована в самом Ньюкастле и как потом горшки с драгоценным сырьем везли в столицу на кораблях.
В остальных странах как-то обходились своими силами, включая и город Помпеи в первом веке нашей эры, где археологи обнаружили специальные горшки рядом с лавками красильщиков, чтобы прохожие могли внести свою лепту в дело окрашивания тканей. Бенито просто не догадывался, что у него под боком ходят два чудесных «источника» — младшие сыновья, поскольку особенно ценилась моча маленьких мальчиков.
Я объехала всю деревню, увидела ковры всех цветов радуги и услышала массу интересных историй. Почти над каждым домом висела табличка «индиго», но каждый из жителей спешил сообщить, что натуральные красители здесь использует только он, а соседи обманывают доверчивых покупателей. У меня глаза разбегались, и тут я случайно познакомилась с человеком, который мог ответить на все мои вопросы. Джон Форси работал в миссии методистской церкви уже много лет, но что самое важное — недавно написал книгу о красителях, которыми пользовалась молодая пара ткачей, получивших даже недавно приз за ковры. Он предложил представить меня своим друзьям-ткачам, и я с радостью согласилась.
Меня сразу поразила молодость мастеров. Марии Луизе двадцать семь, а Фидель еще на год младше. Пока ее супруг продолжал работать в другой комнате, Мария продемонстрировала нам готовые ковры и рассказала о том, как они с Фиделем начали свое дело. «Мы были тогда еще совсем юными и только-только поженились».
Супруги обладали нужными знаниями, их влекли мечты, а вот с деньгами было туго.
— Синтетические красители стоят дорого, и мы решили, зачем же тратить деньги, если мир вокруг полон бесплатных красок. — Тон Марии внезапно изменился: — То, что связано с красками, покрыто тайной. Я заметила, что если, к примеру, сердитый человек заглядывал в комнату, где мы красили шерсть, то портил все дело.
Я не поняла, что она имеет в виду, и обратилась за помощью к Джону, который с явным интересом рассматривал детали рисунка на одном из ковров в дальнем углу комнаты. Он неохотно перевел мне теорию Марии о том, что плохая энергетика мешает красителю закрепиться на ткани.
«Я сначала сама не поверила, но в прошлом году к нам приехали туристы из Японии, шумные такие, камерами щелкали без перерыва, и я никак не могла закрепить краситель».
Джону такие разговоры явно были не по душе, он не очень верил в подобные суеверия, но не хотел расстраивать друзей.
Когда я работала над этой главой в библиотеке университета Гонконга, рядом со мной сел какой-то очень шумный товарищ. Он с грохотом вынимал книги, шуршал пластиковым пакетом, ерзал на стуле, и у него постоянно звонил мобильный. В итоге я никак не могла сосредоточиться, ощутив на собственной шкуре, что чувствует индиго. Кстати, чувствами индиго наделяли в разных культурах. К примеру, на острове Ява считается, что индиго не любит, когда супруги ссорятся, в Бутане беременную женщину не подпускают к чану с краской, чтобы младенец в утробе не украл синий. Больше всего мне нравится рассказ о том, что женщины в горах Марокко пытаются задобрить испорченную краску, рассказывая ей всякие небылицы. Индиго вообще часто считают мистическим цветом. Вот вам, к примеру, такая загадка. Индиго — один из цветов радуги, но его как бы в ней и нет. Может, он не заслужил целой главы? И тем не менее я все же рада, что написала ее, ведь если приглядеться к радуге, то увидишь полоску цвета полночного неба там, где голубой переходит в фиолетовый, хотя многие со мной и не согласятся.
Индиго просочился в радугу во время Великой чумы. Тогда, в 1665–1666 годах, многое изменилось. В одном только Лондоне погибло около ста тысяч человек. Все университеты позакрывались, и двадцатитрехлетнего Исаака Ньютона в числе прочих студентов отправили домой. Вместо того чтобы учиться в Кембридже, он торчал в Линкольншире и пытался постичь смысл мира, который охватывало все большее безумие. Причем виной тому была не только чума. Ньютона воспитали в атмосфере пуританства, но в 1660 году коронация Чарлза I ознаменовала начало эпохи Реставрации с ее декадансом и экстравагантностью.
В тот год комната молодого Исаака стала средоточением знаний о мире. Именно здесь он подытожил свои измышления по поводу силы тяжести, начал формулировать теорию планет, а с помощью стеклянной призмы разложил луч белого света на составляющие и увеличил количество цветов в составе радуги до семи, добавив оранжевый и фиолетовый, поскольку число семь считалось счастливым с точки зрения нумерологии. Несмотря на то что Ньютон был серьезным ученым, он также увлекался магией и алхимией. Число шесть не годилось, ведь в неделе семь дней, на небе семь планет (Плутон и Уран тогда еще не открыли), в музыке семь нот. Разумеется, и цветов в спектре может быть только семь. Забавно, что в Китае таким магическим числом считалась пятерка: пять элементов, пять вкусов, пять музыкальных нот и пять цветов (черный, белый, красный, желтый и синий).
Но почему именно индиго? Что этот цвет значил для молодого Ньютона помимо того, что из чумных домов постоянно выносили трупы, словно окрашенные индиго? Ведь он мог выбрать, к примеру, бирюзовый, как границу между зеленым и голубым. Но Ньютон предпочел границу между голубым и фиолетовым и остановился на индиго. Сегодня индиго вызывает у нас ассоциации с ночным небом, с униформой моряков или с цветом первых джинсов, которые изначально красили именно индиго. Но как краситель индиго может давать различные оттенки, к примеру, английские красильщики различают огромное количество полутонов индиго: молочно-голубой, жемчужно-голубой, бледно-голубой, приглушенно-голубой, мазариновый (по названию минерала), темно-синий, — и это лишь некоторые из них. Кто знает, какой оттенок имел в виду Ньютон, когда давал название цвету в составе спектра.
Сидя в мраморных библиотеках, мыслители XIX века, спорили, почему у греков нет слова, обозначающего синий цвет. Прозвучало даже предположение о том, что греки не различали этот цвет. Тем почетнее для англичан, что их соотечественник рассмотрел в радуге аж два оттенка синего.
В мае 1860 года, сто шестнадцать лет спустя после того, как сельскохозяйственная культура, которую выбрала Элиза Лукас, изменила ход истории американской экономики, некий человек по имени Плауден Вестон выступал перед собравшимися в Индиго-Холле в Джорджтауне, штат Южная Каролина. Речь получилась скучная, и говорил оратор так долго, что публика начала клевать носом. Признаться, я и сама чуть не уснула, когда сто сорок один год спустя читала ее, устроившись в уютном уголке Нью-Йоркской публичной библиотеки. Меня интересовал только один момент — когда Вестон заговорил о ненужности Общества по производству индиго, к членам которого, собственно и обращался:
«Те выдающиеся люди, которые основали общество, скорее всего, считали, что бизнес, с помощью которого они сколотили состояние, переживет эту организацию, но ведь многие уже и не помнят, что значит культивировать индиго».
Аудитория вяло засмеялась. Но спустя всего два месяца те, кто отлично, хотя и не по своей воле, помнил, как культивировать индиго, подняли целый ряд мятежей. Дело в том, что в начале XIX века индиго вновь вернулся в Индию. Великобритания потеряла Америку и большую часть Вест-Индии, но англичанам все еще нужен был синий, и тогда кто-то в Ост-Индской компании решил, что вполне можно удовлетворять спрос красильной промышленности за счет Индии. Короче, индусам просто не повезло.
Вообще-то в индуизме синий считается цветом удачи, цветом бога Кришны. На острове Ява, куда индуизм добрался примерно в IV веке нашей эры, до сих пор можно увидеть кукольное представление театра теней, в котором участвует бог Кришна с синим лицом. Но по иронии судьбы никакой особой удачи на протяжении четырех веков индиго кришнаитам не принес.
В 1854 году молодой художник по имени Грант Коулсворти нанес визит в Индию. Перед отъездом он обещал своим сестрам регулярно писать, а через пять лет его письма и гравюры опубликовали под заголовком «Сельская жизнь в Бенгалии». Я читала их в Национальной библиотеке Калькутты, а вентилятор над головой дул с такой скоростью, что практически переворачивал за меня страницы. Сегодня эти письма — важные свидетельства того, как функционировали плантации индиго, хотя я не могла отделаться от мысли, что сестры дотошного художника наверняка с трудом продирались через страницы текста, изобилующего бессчетными техническими подробностями.
Грант довольно долго (а хозяевам так небось и вовсе показалось, что целую вечность) провел в Мулнате, в доме плантатора по имени Джеймс Форлонг. Хозяин вставал в четыре утра, а потом скакал верхом двадцать миль, отправляясь на инспекцию своих владений, заранее предупредив слуг, где будет в этот раз, чтобы они успели принести (в прямом смысле слова) завтрак. Бедным слугам приходилось идти всю ночь, чтобы встретить хозяина горячими тостами. Грант описал и оживленную работу фабрики по переработке индиго, куда местные крестьяне приносили растения. Платили им за вязанку, объем которой измеряли железной цепью, но при этом частенько жульничали, затягивая цепь слишком туго. В один красильный чан, около семи квадратных метров площадью и метр глубиной, помещалось приблизительно сто вязанок. Грант описывал ужасный запах, от которого хотелось выбежать из цеха. «Сначала в чанах плескалась оранжевая жидкость, потом она постепенно зеленела, а наверх поднимался осадок красивого лимонного цвета». На этой стадии из чана доставали ветки и листья, и начиналось самое интересное. В чан запрыгивали несколько рабочих с веслами в руках и принимались энергично прыгать и колотить по поверхности жидкости. Это действо чем-то напомнило молодому художнику кадриль. После пары часов таких прыжков рабочие вылезали из чанов не менее синие, чем воины Карактака, и дико хохотали.
Но не всем было так же весело. Я имею в виду крестьян, которые выращивали индиго. Им приходилось давать взятки приемщикам на фабрике, чтобы те не занижали объем. Вообще-то крестьяне хотели отказаться от выращивания индиго, но кто бы им позволил. Английским поселенцам разрешалось иметь не более пары акров земли (свежи были воспоминания об утрате Америки), поэтому они уговаривали бенгальских крестьян делать за них всю работу. Местные жители с радостью сажали бы вместо индиго рис, но в ход шли карательные меры.
Джеймс Форлонг, в доме которого жил юный Грант, отличался либеральными нравами и даже открыл для местных больницу, однако таких колонизаторов были единицы. В основном же поселенцы оказались довольно жестокими людьми. Им ничего не стоило бросить индийского крестьянина в тюрьму, прописать ему для сговорчивости розг и заставить отдавать с процентами навязанные долги. Особой лютостью прославился некто Джордж Мире, который регулярно сжигал дотла дома крестьян и в 1860 году добился от властей запрета на выращивание риса на полях, где когда-либо культивировали индиго. Всего лишь несколько недель спустя по стране прокатилась волна так называемых «синих бунтов», которые описал в пьесе «Зерцало индиго» Динабандху Митра. Эта драма, рассказывающая о злоупотреблениях в сфере производства индиго, с успехом шла в Бенгалии, вызвав подъем политической активности, и была переведена на английский миссионером Джеймсом Лонгом. В результате о проблемах стало известно и высшим эшелонам власти, а Лонга, кстати, отправили в тюрьму за то, что он якобы перевел клеветнические измышления.
Конечно, глупо было бы думать, что поселенцы сразу же стали белыми и пушистыми и справедливость восторжествовала, ведь кампания гражданского неповиновения, инициированная Махатмой Ганди в 1917 году в Бихаре, началась с защиты интересов крестьян, занятых на плантациях индиго, которые считали, что с ними обращаются несправедливо. Однако после событий, описанных индийским драматургом, ситуация определенно изменилась к лучшему.
В Ботанический сад Калькутты редко привозят туристов. Вдоль его территории площадью в сто гектаров тянется красная кирпичная стена, а ворота настолько незаметны, что водитель такси в первый раз просто проехал мимо. В начале 1990-х годов здесь поставили турникеты, новенькие кассы и стеклянные здания, в которых, видимо, предполагалось обустроить справочное бюро для посетителей, но сейчас, как и положено ботаническому саду, все заросло сорняками. Никаких тебе карт или указателей, даже не ясно, в какой точке сада ты находишься. Улыбчивые охранники приветливо махали мне рукой, но не могли помочь. Как выяснилось позже, здесь имелись садовники, но лично я не заметила следов их труда. Сад казался диким и неухоженным.
С большим трудом я все-таки нашла администрацию и спросила у вахтера, кому можно задать пару вопросов об индиго. Вахтер велел мне записать свое имя в журнал посетителей и отправил к доктору Санджаппе.
Доктор Санджаппа, заместитель директора Ботанического сада, встретил меня в своем офисе. За его спиной висел портрет Уильяма Роксберга, о котором я рассказывала в связи с попытками вырастить в Индии кошенильных червецов. Роксберг занимал пост директора Королевского ботанического сада с 1793 по 1813 год и много экспериментировал не только с кошенилью, но и с индиго. Этот человек внес немалый вклад в развитие ботаники, ведь после него осталось около трех тысяч рисунков местных растений, что составляет целых тридцать пять томов, которые и по сей день хранятся в архивах Ботанического сада. Господин Санджаппа любезно показал мне том, посвященный индиго. Открыв старинную книгу, я обнаружила рисунки двухвековой давности: на них изображались двадцать три разновидности индигоферы, включая индигоферу красильную, которую в основном и культивировали и которую я не видела пока что живьем.
Итак, осталось сделать только одну вещь. Я спросила доктора Санджаппу, где у них в Ботаническом саду растет индиго.
«Нигде, как ни печально», — посетовал мой собеседник, но потом припомнил, что видел один дикий кустик пару месяцев назад, так что если садовники не выпололи его, то мне повезет.
Я попросила отметить место крестиком на карте, которую он любезно дал мне, а потом еще раз открыла книгу с иллюстрациями Роксберга, чтобы запомнить, что я конкретно ищу. Доктор Санджаппа сжалился надо мной: «Вам самой ни за что его не найти. Я сейчас вызову машину».
В экспедицию вместе с нами отправились два водителя и трое охранников.
«Надеюсь, наш маленький индиго все еще на месте, — сказал доктор Санджаппа, когда мы притормозили в зарослях, и тут же радостно воскликнул: — Вот он!»
Моему взору предстал кустик Indigofera tinctoria, индигоферы красильной. Хотелось бы верить, что этот упрямый маленький куст — прямой потомок тех растений, за которыми некогда ухаживал Роксберг. Да уж, если честно, я ни за что не нашла бы его сама, и сейчас объясню почему. Помнится, как-то я брала интервью у швейцарского дирижера, который начал свою карьеру с того, что на заре туманной юности переворачивал страницы нот для Игоря Стравинского.
— Ну и как вам великий Стравинский? — не удержалась я.
— Он оказался ужасно маленького роста. Понимаете, я ожидал увидеть исполина, но его рост не отражал величия его гения. — В голосе моего собеседника даже много лет спустя звенели нотки разочарования.
Нечто подобное я испытала при виде индиго. Кустик был махонький, меньше метра высотой, потерявшийся в здешних зарослях, с нежными круглыми листочками и крошечными цветочками. Его плотно обвивали коварные сорняки. Охранники взяли на себя роль садовников и освободили кустик индиго из лап сорняка-убийцы.
Да, индиго оказался не похож на исполинское дерево, каким представлялся мне в детских мечтах, но хочется верить, что этот крошечный наследник истории Бенгалии и сейчас растет там, храбро сражаясь против сорняков.
Я расскажу вам. Судно, на котором
Она плыла, сверкало как престол.
Была корма из золота литого;
А паруса пурпурные так были
Насыщены благоуханьем дивным,
Что ветры от любви томились к ним.[2]
Рассказ о том, как был открыт современный фиолетовый краситель, стал легендой в истории химии: весенний вечер в Лондоне; молодой человек, проводящий опыты, чтобы получить дешевое лекарство от страшной смертельной болезни; капелька, случайно упавшая в раковину, — и мир заиграл новыми красками, вернее, одной — фиолетовой. Гораздо труднее проследить цепочку событий, что привели к открытию заново двух давно забытых красителей: того, которым были покрашены пурпурные паруса соблазнительницы Клеопатры, и того, которым красили Храм царя Соломона. Но обо всем по порядку.
В 1856 году Уильяму Генри Перкину исполнилось восемнадцать лет. В Королевском колледже химии он считался одаренным студентом. Перкин вместе с одногруппниками занимался поисками синтетической альтернативы хинину, лекарству от малярии, которое добывали из коры хинного дерева, произраставшего в Южной Америке. Преподаватель обратил внимание, что субстанция, которая остается после горения газа, сходна с хинином, и убедил студентов попытаться выяснить, каким образом можно смешать водород, кислород и каменноугольную смолу и заработать целое состояние.
Перкин любил химию, поэтому обустроил импровизированную лабораторию на чердаке родительского дома в лондонском Ист-Энде. Однажды, когда юноша мыл пробирки, он заметил на дне какой-то черный осадок, который, по его собственному признанию, сперва собирался выкинуть, но потом передумал. Оказалось, что раствор этого вещества имеет очень красивый оттенок. Это был мовеин, первый из синтетических красителей.
Одно время мне довелось жить по соседству с домом Перкина, и я обратила внимание на синюю табличку, которая извещала прохожих, что здесь в марте 1856 года в домашней лаборатории был изобретен первый «анилиновый краситель». Вернувшись домой, я уточнила в словаре, что такое анилин. Уже много лет спустя, занимаясь сбором материалов об индиго, я поняла, что это слово происходит от санскритского «нил», и решила, что цвет должен быть таким же синим, как та табличка, и лишь потом узнала, что Перкин открыл мовеин, то есть лиловый краситель.
Вообще-то сначала юный химик назвал свое открытие по-другому, а именно «тирский пурпур», в честь города Тира, где производили пурпурную краску: об этом Перкин узнал еще в школе на уроках латыни. Этот цвет когда-то носили императоры, название было выбрано с дальним прицелом: акцент делался на роскошь, чтобы привлечь как можно больше потенциальных покупателей. Чуть позже молодой человек понял, что историческая аллюзия не сработала, и в срочном порядке переименовал новую краску, назвав ее на этот раз в честь цветка мальвы.
Перкину повезло. Он открыл весьма подходящий цвет. В тот год королева Виктория распорядилась изготовить ко дню рождения супруга новый шкаф и пригласила известного французского ремесленника, который вдохновился севрским фарфором, и на створках кабинета расцвели бирюзовые и розовые цветы вокруг двух прелестных светловолосых девушек в пурпурных платьях. Вскоре всем модницам срочно потребовались платья именно такого оттенка, и Перкин, как раз основавший вместе с отцом и братом красильную фабрику, разбогател еще до своего двадцать пятого дня рождения. Если бы не его открытие, красильщикам пришлось бы смешивать индиго и марену, но цвет, получившийся в результате, все равно проигрывал бы синтетической краске Перкина.
Оказалось, что на основе каменноугольной смолы можно создать огромное количество красок, и удача Перкина вдохновила его коллег-химиков на открытие других нефтехимических красителей. На волне моды на мовеин возник интерес и к более ранним красителям, начиная с того, что производили в Тире. Наполеон III даже снарядил экспедицию на поиски этого загадочного города, а через несколько лет после опытов Перкина группа еврейских ученых приоткрыла завесу тайны, касающейся одной иудейской святыни.
Тирский пурпур, как было известно образованным викторианцам, производили из раковин определенного вида моллюсков, но о том, как именно это делалось, никто не знал вплоть до так называемой «фиолетовой лихорадки», разразившейся в 1850-е годы. Старинные красители исчезли после захвата Константинополя турками в 1453 году, а то и раньше, поскольку пурпурная краска упоминается в последний раз в сочинениях путешественника Вениамина Тудельского в 1165 году: там рассказывается об иудейской общине, прославившейся производством шелковых одежд пурпурного цвета, но, увы, их секрет канул в Лету. Никто не знал, как выглядел результат. Был ли пурпурный в Римской империи похож на то, что получил Перкин, — яркая версия последнего цвета спектра? Да и где вообще находился город Тир?
На последний вопрос ответ нашелся довольно легко. Я заглянула в атлас и узнала, что Тир (или Сур, как его еще называли) был самым важным южным портом в Ливане, к северу от спорной израильской границы и к югу от Бейрута. И, желая выяснить все остальное, я решила начать свои поиски именно оттуда.
Я приехала в Бейрут, мечтая найти пурпурный, но для начала мне хватило бы и чашки кофе. Обычно кофе здесь продавали на каждом углу, но я приехала не вовремя. В этот день как раз проходили похороны сирийского президента Хафеза аль-Асада, который умер несколько дней назад, и ливанцы закрыли все рестораны, кафе и забегаловки, чтобы выразить соболезнования соседнему государству. Из-под дверей некоторых заведений доносился манящий аромат арабики, но все мои попытки проникнуть внутрь решительно пресекались. Один из владельцев кафе объяснил, что штраф за неисполнение предписания не по карману тем, кто занят в малом бизнесе, поэтому они не хотят напрасно рисковать.
В одном из неработающих кафе был включен телевизор. Похоронная процессия из мрачных людей в темных костюмах двигалась по улицам Дамаска. Сейчас почти во всем мире цвет траура — черный, и только черный, кроме некоторых азиатских стран, где цвет траура — белый, но еще в 1950-х годах англичане вполне могли надеть на похороны темно-лиловый. Когда в 1852 году умер король Георг VI, в витринах галантерейных лавок в Вест-Энде разложили черные и лиловые шарики, а при дворе во второй период траура носили лиловый.
Черный и белый — это своего вида выражение абсолюта, тогда как лиловый — последний цвет радуги, символизирующий конец того, что мы знаем, и переход к чему-то неизведанному, может быть, поэтому он подходит для траура. Святой Исидор Севильский (между прочим, официально избранный покровителем Интернета) предложил свою этимологию слова «пурпур», якобы оно происходит от латинского «puritae lucis», то есть «чистота цвета». Скорее всего это неправда, но тем не менее идея оказала влияние на формирование стереотипов в эпоху Возрождения, и поэтому фиолетовый стал ассоциироваться с Духом Святым. К тому времени, как викторианцы начали надевать лиловый на похороны, он уже много веков считался в Британии цветом горя. К примеру, 16 сентября 1660 года Сэмюэл Пепс писал о том, что видел короля в лиловом, поскольку три дня назад его брат умер от оспы.
Но где же все-таки жители Бейрута? Я бродила по пустым улицам, пока не вышла к горной дороге, где местные плейбои хвастались друг перед другом спортивными автомобилями. И тут я отчасти поняла, в чем дело. На склоне холма лежали полотенца, и отдыхающие праздно болтали и принимали солнечные ванны, обычная картинка для солнечного летнего дня, вот только здесь не было ни одной женщины. Женщин я обнаружила чуть позже, когда ближе к обеду наконец позавтракала в ресторане на крыше пятизвездочного отеля, единственного, который работал во всем городе. Отсюда открывался вид на загородный клуб, где за высокой стеной отдыхали и нежились на солнышке толпы женщин.
Консьерж в отеле предупредил, что если Бейрут показался мне унылым, то досирийские мусульманские города, включая Тир и Сидон, выглядят еще мрачнее, и, узнав о предмете моих поисков, предложил поехать дальше на север: «Там вы найдете много следов финикийской культуры, а заодно и море кофе».
Финикийцы — именно те, кто мне нужен. Первые жители Ливии, прибывшие сюда с Аравийского полуострова в III тысячелетии до нашей эры. Среди них было много художников, ремесленников, ковроделов, а еще этот народ прославился умением ориентироваться в море по звездам и изготовлением цветного стекла. Кроме того, именно финикийцам приписывается изобретение алфавита. Но более всего славилась эта земля роскошной пурпурной краской: так что даже само название народа происходит от греческого слова «пурпурный». Итак, я услышала о «фиолетовых людях», а вскоре смогу увидеть и сам цвет; поэтому я прислушалась к совету консьержа и взяла напрокат автомобиль, ведь до любой точки страны тут рукой подать. Изучая карту Ливии, я удивилась, насколько же маленькая эта страна. Площадь Ливии составляла менее половины площади Уэльса, и всего через час я оказалась в городе, где некогда рождались книги.
В городе Джубейле (или, как его еще называли на греческий манер, Библе) не осталось следов недавних войн, разве что уродливые бетонные виллы на холме. Как оказалось, они принадлежали бейрутцам, которые пытались хотя бы на выходные уехать в местечко потише.
Солнце уже садилось, когда я прошла мимо отремонтированного здания рынка и направилась в сторону мыса. Здесь, на маленьком клочке земли, остались следы многих бывших обитателей и гостей Библа — начиная с людей эпохи неолита, а также финикийцев, греков, римлян, византийцев, оймеядов, крестоносцев, мамлюков, арабов и, разумеется, современных туристов. Я относилась к последней категории, поэтому ко мне тут же приставили гида, девушку по имени Хиям, которая рассказала массу интересного о финикийцах. Во-первых, они были очень низенькие. Мужчина ростом полтора метра считался великаном и завидным женихом, а женщины не дотягивали даже до этой отметки. Финикийцы жили в домах без окон и дверей, куда попадали через потайной вход на крыше, и освещали свои жилища масляными лампами, которые по случайности сами же и изобрели. Я спросила, а как же они взбирались на крышу в старости, на что Хиям весело ответила, что до старости тогда попросту не доживали.
Сейчас это место дышало покоем, а четыре тысячи лет назад крошечные торговцы на все лады расхваливали здесь свой товар крошечным покупателям. Хиям согласилась, что раньше местный рынок переливался всеми цветами радуги — уже знакомые нам индиго, мешки ароматного шафрана, свинцовые белила с Родоса, ляпис-лазурь с территории нынешнего Афганистана и, разумеется, драгоценная пурпурная краска, которая ценилась на всем побережье. Именно этой краской покрывали скинии, походные храмы евреев, о чем говорится в Исходе: «Скинию же сделай из десяти покрывал крученого виссона и из голубой, пурпуровой и червленой шерсти». В VI веке король Персии Камбиз отправил в Эфиопию группу своих лазутчиков в надежде, что те выяснят, как лучше напасть на эту страну. Они везли с собой кучу даров — пальмовое вино, ожерелья и драгоценную краску. Геродот писал, что «правитель Эфиопии не поверил в искренность намерений короля Персии, как не поверил и своим глазам, глядя на яркую ткань. Он расспросил, как именно ее красят, и, получив ответ, понял, что и сами персы, и их ткани полны хитростей».
Персы и евреи очень любили пурпурный, но настоящую славу этот цвет обрел в Риме и позднее в Византии, когда император за императором выбирали именно такой оттенок для своих одежд. Я двинулась в глубь страны, чтобы найти следы римлян и самый прекрасный из построенных ими храмов.
У знаменитых кедров на склонах Ливанского хребта я подобрала двух бельгийских туристов, путешествовавших автостопом.
— Ой, только надо заехать за нашим багажом, — сообщили они, а потом вынесли из отеля гору чемоданов и огромную коробку, похожую на шляпную.
Мы забили машину под завязку. Алан, энтомолог-любитель, искал здесь редкий вид бабочек, а его жена Кристина согласилась поехать с ним, потому что Алан обещал, что в этот раз они будут жить в отелях, а не в палатках.
Охотники за бабочками — особый народ. Алан рассказал мне:
— Мы любим жить на природе, купаться в горных речках, вставать с первыми лучами солнца, чтобы увидеть бабочку, мало чем отличающуюся от других бабочек.
Кристина, заваленная за заднем сиденье чемоданами, проворчала:
— Я с ними путешествовать не люблю: скучно, да и пьют они слишком много.
Пока мы ехали по горному серпантину, Алан рассказывал мне о своих синих бабочках, а я ему — о пурпурном цвете.
— Бабочки отлично видят фиолетовый, — сказал он. — Их зрение устроено иначе, чем у людей, поэтому они не различают красный, зато видят весь спектр от желтого до фиолетового и даже ультрафиолетовый.
— Интересно, откуда это известно? — удивилась я вслух.
Оказалось, что некоторые цветы кажутся человеческому глазу белыми, но если поместить их лепестки в специальный аппарат, распознающий ультрафиолет, то окажется, что они покрыты крошечными прожилками, и бабочки воспринимают это как сигнал. В этот момент мы как раз проезжали мимо поля с белыми цветами, и я подумала, что и на них, возможно, природа поставила метки, невидимые человеческому глазу, и впервые задумалась над тем, как избирательно наше зрение. Не исключено, что эти белые в нашем понимании цветки на самом деле яркие, как павлины, вот только мы не можем оценить их красоту в полном объеме. Да, если бы мы видели больший разброс длин волн, то, возможно, эти простенькие цветы соперничали бы с тигровыми орхидеями, а вот если бы мы различали меньше цветов, то я вряд ли смогла бы увидеть пурпурный из Тира. Разумеется, если я вообще когда-либо его отыщу.
Я издали, через всю долину, увидела гигантские колонны Баальбека. Храм возвышался над одноименным городком. Сегодня от него остались только живописные руины, а некогда это был самый большой храм во всей Римской империи, построенный во славу Юпитера. Я попрощалась с Аланом, Кристиной и их многочисленными чемоданами и отправилась на разведку.
По развалинам, словно муравьи, ползали рабочие. Раз в год сюда стекаются тысячи людей, поскольку здесь проводится международный музыкальный фестиваль, в котором неоднократно принимали участие звезды мировой величины. Я попала в Баальбек за несколько дней до начала мероприятия, и сейчас организаторы монтировали сцену и кресла для зрителей. Вся эта суета лишь подчеркивала плачевное состояние древнего здания, поскольку храм Юпитера превратился в огромные развалины. От былого величия остались только пара стен и колоссальные гранитные колонны.
Рядом с большим храмом располагался храм поменьше, так называемый храм Песен, посвященный богу Бахусу (у греков ему соответствовал бог виноделия Дионис), который сохранился практически в первозданном виде. Я даже рассмотрела на колоннах резьбу в виде виноградной лозы, символизирующую плодородие и веселье. Как сказал наш гид, этот храм был своего рода ночным клубом, в котором обустроили даже винные погреба, куда имели доступ только жрецы. По иронии судьбы маленький храм лучше сохранился именно потому, что уступал по важности храму Юпитера. Фундамент его был ниже, поскольку и сам бог виноделия стоял значительно ниже верховного божества Юпитера, и когда жрецы покинули храм, уступив место разрушению, фундамент храма Бахуса быстрее покрылся защитным слоем почвы, причем здание осело довольно сильно. На высоте двенадцати метров над нашими головами я увидела нацарапанные имена немецких посетителей. Гид пояснил: «Это граффити 1882 года, но тогда это был уровень пола».
Интересно, что соперничество между Бахусом и Юпитером, то есть между сексуальностью и властью, ощущается в каждом камне этого места, потому что пурпурный символизирует и то, и другое — цвет императорской власти и цвет облачения высших чинов клира. Полагаю, что если бы Бахус выбирал себе один какой-то цвет, то, скорее всего, остановился бы на лиловом, в который окрашивает губы танин, когда пьешь вино, или же на фиолетовом, как губы алкоголика в стихотворении Китса; хотя, возможно, он предпочел бы более зловещий оттенок, который у Гомера назван «винно-черным».
Решающий момент для фиолетового (символа как власти, так и сексуальности) наступил во время знаменитого обеда, состоявшегося в 49 году до нашей эры. Юлий Цезарь только что выиграл ключевую битву против Помпеи, и Клеопатра организовала пир в честь стареющего героя во дворце, который современники описывали так: «роскошь, свихнувшаяся от хвастовства». Царица Египта не только плавала на кораблях с пурпурными парусами, весь ее дворец был отделан порфиром, название которого говорит само за себя. Позднее эту моду переняли в Византии, и там же появилась поговорка «родиться посреди фиолетового» (аналог английской идиомы «родиться с серебряной ложкой во рту»). В парадном зале Клеопатры красовались диваны, накрытые яркими покрывалами, и большую часть их «окрасили в Тире, причем окунали в чан не единожды». Через сто лет это уже стало в порядке вещей, но во времена Юлия Цезаря подобный декор был в новинку. Впечатленный полководец упал в объятия хозяйки, вызвав неудовольствие своих генералов, которые считали, что Клеопатра «продает себя, чтобы получить Рим», однако Цезарь и не думал раскаиваться, а через некоторое время привез в Рим новую моду — длинную мантию пурпурного цвета, которую дозволялось носить только ему.
Представляю, как завистливо вздыхали честолюбивые сенаторы и полководцы, мечтая о запретном удовольствии носить одежду пурпурного цвета или плавать под парусами такого же оттенка, но, увы, под страхом смертной казни им было запрещено воплотить мечту. Правда, в какой-то момент истории запрет перестал действовать, и, появись я тогда на улицах Баальбека в пурпурных одеждах, меня приняли бы за важную шишку, или, по крайней мере, особу очень богатую. По легенде, император Марк Аврелий как-то раз заявил своей жене, что они не могут позволить себе купить пурпурное платье. Дело в том, что правила менялись на протяжении веков. Во времена правления некоторых императоров, например Нерона, никому не разрешалось облачаться в пурпурный. Потом его вдруг позволили носить только дамам и лицам особо приближенным, к примеру генералам, а иногда даже навязывали: так, во времена Диоклетиана в IV веке носить пурпурный мог кто угодно и это всячески поощрялось, ведь деньги от продажи тканей текли прямиком в государственную казну.
Византийские императоры продолжили римскую традицию, объявив пурпурный цветом избранных, хотя красильное производство потихоньку перемещалось в сторону Родоса и Фив. До нас дошла серия очень необычных мозаик VII и VIII веков, которая ныне хранится в Италии. На них мы видим жену императора Юстиниана Федору, усыпанную драгоценностями, в платье нежно-фиолетового, почти малинового оттенка. Патриарх Константинопольский любил подписываться чернилами фиолетового цвета, а некоторые пергаменты VI и VII веков красили предварительно в лиловый. Примеры таких старинных рукописей можно видеть в Национальной библиотеке Вены, на одной странице изображено, как полуголая жена Потифара соблазняет Иосифа: надпись под рисунком выполнена серебром, которое со временем потемнело, а вот фон — светло-сиреневый, словно страницу перепачкали в черничном соке.
Пурпурный не единственный цвет в истории, ношение которого регулировалось жесткими правилами. Так, в Англии король Ричард I в 1197 году обязал простолюдинов носить серый, в Китае во времена династии Цин определенный оттенок желтого могли выбирать для своего гардероба лишь особы императорских кровей, а после 1949 года китайцы как один ходили в темно-синей униформе. Одна тибетская монашка рассказала мне, что, когда она была маленькой, монахам запрещалось носить оранжевый. Но пурпурный стал предметом самого большого в истории числа указов и законов. Современному человеку этого не понять. Благодаря открытию Перкина, мы можем красить ткани в любой оттенок фиолетового, какой душа пожелает, а дальше за дело берутся модельеры, которые диктуют нам, какой цвет предпочтительнее. Пожалуй, единственная аналогия с современностью — это форменная одежда или школьная форма, где допускаются лишь небольшие отклонения.
Об этом феномене писали многие, но лучше всех, на мой взгляд, сказал Плиний, хотя его пурпурный и не особенно впечатлял: «Да, это цвет триумфа, поэтому люди так сходят по нему с ума. Но вот стоит ли он этих денег, учитывая отвратительный запах?..»
Как и Плиний, я не испытывала особых восторгов по поводу фиолетового и не понимала, как можно получить этот цвет из моллюсков. Но вот национальный траур закончился, и наступило время отправиться в Тир, чтобы попытаться найти следы фиолетового.
Путеводитель сообщал, что в Тире всего два отеля, причем один совсем захудалый, а второй получше, но дорогой. Рыская на машине по городу, я обнаружила еще и третий; он назывался «Мурекс» — в честь тех самых моллюсков, из которых производили краску. Само слово «мурекс» всегда казалось мне неблагозвучным, сама не знаю почему, возможно, потому, что в Англии существует компания с аналогичным названием, производящая чистящие средства для унитазов и обещающая справиться с бактериями «под ободком». Но я решила, что не стоит попадать во власть предубеждений, и потому припарковалась возле отеля и сняла в нем номер. Оказалось, что его открыли всего пару недель назад и владельцы — семья богатых эмигрантов. Я разговорилась со старшим сыном хозяев, которому было лет двадцать пять. Он рассказал, что жил раньше в Африке, торговал алмазами и мечтал жениться на своей четырнадцатилетней подруге, а потом объяснил, что его родители назвали так отель, чтобы напомнить о прошлом города, когда слава его гремела по всему Средиземноморью.
В холле в витрине лежало несколько морских диковин, и центральное место занимала раковина этого самого мурекса, напоминавшая по размеру и форме рожок с мороженым ванильного цвета. Плиний писал, что мурекс ловит жертву, пронзая шипами, и хотя края раковины действительно были заостренными, но вот только достаточно ли? Один раз мне довелось видеть целую коллекцию раковин моллюсков этого семейства, и гипотетически все они обладали способностью вырабатывать фиолетовую краску. У мурекса есть особая железа около анального отверстия (Плиний ошибся, решив, что это рот), выделяющая желтоватую жидкость, которая под действием воздуха и солнечного света становится фиолетовой или пурпурной. Конкретно эта раковина относилась к виду Murex trunculus, и ее нашел один из парней, которые крутились возле стойки регистрации. Я попросила показать мне место, где нашли раковину, и он согласился. Мы решили выйти на следующий день в море в лодке его брата, но, увы, наутро поднялся сильный ветер и волны помешали нашему предприятию.
В 1860-м, спустя четыре года после открытия Перкина, Наполеон III, как я уже упоминала, снарядил экспедицию в Тир, чтобы найти там следы финикийской культуры. Эрнест Ренан, руководитель этой экспедиции, написал, что «Тир можно назвать городом в руинах, возведенным из руин». Сегодня ситуация даже усугубилась, поскольку война и здесь оставила свои страшные метки, и теперь старые и новые руины наслаивались друг на дружку, создавая впечатление, что история движется по спирали. Ренан тогда сразу заявил, что раскопки провести невозможно, поскольку город слишком часто атаковали и подвергали осаде.
В итоге участники экспедиции, прихватив все, что можно, стали собираться в обратный путь, практически ничего не найдя, и тут им улыбнулась удача — они обнаружили каменные саркофаги VI века и византийскую церковь с мозаикой на полу. Однако, к разочарованию Ренана, не удалось отыскать никаких следов той эпохи, ради которой они, собственно, приехали, и покой того, римского, Тира никто не тревожил вплоть до XX века, зато потом археологи обнаружили целый город с триумфальной аркой, некрополем, ипподромом, и, разумеется, там было также и красильное производство. На второй день я попыталась поехать к месту раскопок, поскольку из-за шквалистого ветра поездка за мурексом снова откладывалась на неопределенный срок. Я тогда еще не догадывалась, что старинные красильные цеха притягивают туристов как магнит и доступ к ним ограничен. Охранники не пустили меня посмотреть на вожделенные чаны, где когда-то плескалась пурпурная краска, и мне пришлось, воспользовавшись моментом, когда они отвлеклись, лезть через упавшие колонны.
Самое интересное в красильных чанах то, что они вынесены на задворки города и установлены с наветренной стороны. Знакомясь с органическими красителями, я поняла, что красота заключается в результате, а не в процессе, а производство пурпурной краски было очень зловонным. Неудивительно, что жители, которым красильное производство приносило немалый доход, вынесли его за пределы города, да еще и расположили таким образом, чтобы ветер уносил неприятный запах. В XIX и XX веках красильщики решили воссоздать старинный рецепт и первым делом, разумеется, полезли в сочинение Плиния, который побывал здесь в I веке до нашей эры и знал, о чем пишет. Но проблема заключалась в том, что рецепт краски хранили в секрете и деталей не представлял никто, включая и Плиния. Он писал о том, что моллюсков якобы разрезают, бросают в соляной раствор, приготовленный из расчета, если перевести в метрическую систему, один килограмм соли на каждые сто литров, после чего три дня подогревают, еще девять дней фильтруют и только потом в получившейся краске замачивают шерсть. Вот только рецепт не работал. Едва лишь раковину вскрывали, моллюски выбрасывали струю бесцветной жидкости, которая на воздухе становилась пурпурной, но не растворялась в воде, поскольку это пигмент, а не краситель, как и индиго. Так чем же, спрашивается, его закрепляли на ткани?
Правда, меня беспокоил сейчас другой вопрос — смогу ли я выйти в море, ведь сегодня последний день моего пребывания в Тире. Бог любит троицу, и мне не повезло в третий раз, поскольку шторм пока что не сдавал позиций. Я пошла прогуляться по пляжу, поскольку именно там впервые открыли загадку фиолетового. По легенде, здесь некогда прогуливался Геракл со своим псом, именно он и обратил внимание на то, что язык собаки чем-то перепачкан, и вынул из ее пасти того самого моллюска семейства мурекс. Это замечательное открытие не только решило все финансовые проблемы финикийцев, но и привело к массовому уничтожению несчастных моллюсков.
Я смотрела вдаль на безмятежное море и не могла поверить, что где-то там бушует шторм. Местные жители подтвердили, что Средиземное море тем и опасно: «С виду все хорошо, но лучше не рисковать». Видимо, я оказалась перестраховщицей, поскольку на следующее утро так и уехала ни с чем, упустив шанс найти собственную раковину мурекса.
По дороге обратно в Бейрут я ненадолго заехала в финикийский порт Сидон, расположенный в получасе езды от Тира. Хотя фиолетовая краска вошла в историю под названием тирского пурпура, но с таким же успехом могла бы именоваться сидонским или даже родосским пурпуром. В какой-то момент в средневековой Европе даже мог быть бристольский пурпур. В XVII веке один путешественник обнаружил моллюсков в районе Бристоля, и ученые подтвердили, что их красящий пигмент сходен с той краской, которой выполнены иллюстрации в некоторых старинных рукописях. Мне же хотелось узнать, что это за странный знак «холм мурекса» присутствует на карте Сидона, но, к своему разочарованию, я не обнаружила никаких следов ракушек и поняла, о чем речь, только сделав четыре круга вокруг холма. Этот холм был гигантской братской могилой для крошечных созданий, которые отдавали свою жизнь ради того, чтобы римские, а потом византийские императоры с рождения купались в роскоши. Неудивительно, что в наши дни мурексов днем с огнем не сыщешь. Бедняги просто-напросто все погибли.
В Бейруте я успела примчаться в Национальный музей за несколько минут до закрытия и увидела, что там, теряясь на фоне надгробия финикийского царя Ахирами и коллекций арабских и финикийских драгоценностей, в витрине был выставлен кусочек шерсти с табличкой «Тирский пурпур». Только представьте, он вовсе не был пурпурным, скорее уж цвета фуксии. Я не могла сдержать улыбку, представив себе римских полководцев в гламурных розовых одеждах. Неужели это и есть тот самый легендарный цвет? Неужели именно его я так долго искала? Трудно сказать. Плиний упоминал о нескольких оттенках фиолетового, цитируя при этом какого-то другого историка и отмечая, что тирский пурпур ценится более всего, если имеет цвет свернувшейся крови: именно отсюда, по мнению Плиния, Гомер и позаимствовал свой образ. Клочок розовой шерсти в витрине музея даже отдаленно не напоминал свернувшуюся кровь, так что мои поиски продолжались.
Домой я улетела разочарованная. Еще бы: на родине пурпура почти ничего не осталось от легендарного цвета, кроме разве что клочка шерсти, да и тот весьма странного оттенка. Я увидела в Сидоне на примере братской могилы моллюсков, что мурекс так плотно вплетался в канву истории страны, сочетающей в себе древность и современность, что на поверхности ничего не видно. Однако через пару дней я с радостью узнала, что в другой части света тоже красят ткани в пурпурный цвет с помощью ракушек и эта традиция продержалась там вплоть до конца прошлого века. Итак, меня ждало новое приключение.
Братья-испанцы Хуан и Антонио де Уллоа, посетившие Центральную Америку в 1748 году, описывали, как красильщики в Никойе и Коста-Рике добывают фиолетовую краску из ракушек. Существовало два способа. Можно было «надавить на раковину маленьким ножом, пока краска не прыскала из головы, после чего моллюски выбрасывались»; второй способ не предполагал смерти мурекса, несчастное существо просто «тошнило» краской, правда, если рыбаки, переусердствовав, входили в раж, то все могло окончиться гибелью моллюска.
Предками красильщиков из Коста-Рики были ловцы жемчуга из Кепо, которые вплоть до XVII века ныряли в одним им известных местах, привязав на шею камень, чтобы опуститься на глубину двадцати пяти метров, и задерживали при этом дыхание на три минуты. В 1522 году эмиссар испанского короля посетил этот район и привез в подарок своему монарху образец местного пурпура. Его величество тут же дал новой краске название «новый королевский пурпур» и, вспомнив о римлянах, потребовал исключительного права на ношение одежды подобного оттенка.
В 1915 году археолог Зелия Нутталл, изучавшая древнюю живопись, посетила прибрежный город Теуантепек и поразилась, какие удивительно красивые фиолетовые юбки носят там некоторые состоятельные женщины, о чем даже написала статью. Особенно впечатлило Зелию то, что на юбках повторялись орнаменты, которые она изучала ранее, — двухмерные рисунки на шкурах оленей, в которых древние художники кодировали свои знания об окружающем мире и богах. Но не все разделили восторг исследовательницы. К примеру, британский художник Джон Констебль отнесся к предмету исследования Зелии пренебрежительно, но, с другой стороны, ему точно так же не понравился и ковер из Байё, так что поклонники старинных картин немного успокоились.
Зелия обратила внимание на то, что пурпурный цвет юбок и пурпурная краска на старинных манускриптах, созданных более четырех столетий назад, весьма сходны. Более того, ей встретилось «не менее дюжины рисунков знатных дам в пурпурных юбках, у пяти из них были еще и головные уборы и кофты в тон». Еще удивительнее то, что среди рисунков имелись и «изображения восемнадцати человек, у которых тела были разрисованы пурпурной краской», причем в совершенно разных ситуациях: «один из них узник, другой, чье тело полностью покрыто пурпуром, предлагает оцелота завоевателю, — интересный факт, учитывая, что шкуры оцелотов обычно отправляли в столицу ацтеков племена с тихоокеанского побережья».
Одна из ткачих в Теуантепеке показала Зелии полную корзину выкрашенной хлопчатобумажной пряжи, которую привезли из городка, расположенного дальше по побережью, и рассказала, что еще в детстве смотрела, как рыбаки добывают пурпурную краску из «караколь», как в этих местах называют улиток. Но даже во времена Зелии улиток почти не осталось, так что рыбакам приходилось заплывать все дальше и дальше, чтобы выполнить заказы, поэтому, как писала исследовательница, несмотря на то что «матери семейств по-прежнему считают, что пурпур как нельзя лучше подчеркивает их моральные качества и социальный статус, пурпурные юбки заказывают теперь все реже и реже, а молодые женщины переходят на более дешевые ткани из Европы».
Но Зелия поторопилась хоронить мексиканский пурпур. В Британской библиотеке я обнаружила монографию одного этнографа, который изучал мексиканский пурпур всего каких-то десять лет назад, так что я, воодушевившись его примером и вооружившись ксерокопией этой статьи, отправилась в путь на тихоокеанское побережье Мексики, надеясь, что не опоздала на десяток лет и найду-таки улитку, плачущую пурпурными слезами.
Сначала я отправилась в Пуэрто-Эскондидо. Автобус подпрыгивал на каждой кочке, и ящик с рыбой перевернулся и залил мой багаж, однако я не стала унывать и сочла это добрым предзнаменованием: как-никак, а ищу-то я создание морское. Пуэрто-Эскондидо означает «спрятанный порт», хотя спрятаться от армии серферов и туристов городку явно не удавалось, зато это было на руку продавцам футболок. С первого взгляда мне показалось, что в месте наподобие этого вряд ли стоит искать старинные традиции. И действительно, местные жители лишь краем уха слышали о краске из улиток, так что через пару дней я взяла в аренду автомобиль и поехала в глубь страны. Да, сырье добывали на побережье и красили там же, но сами красильщики часто жили вдали от моря, а к воде перебирались только в сезон.
Первым делом я добралась до городка Хамильтепек в шестидесяти километрах от Пуэрто-Эскондидо, где, если верить статье, жил и работал Сантьяго де ла Круз, последний из специалистов по производству пурпура. Сантьяго зарделся от удовольствия, узнав, что я приехала аж из самого Гонконга, чтобы встретиться с ним.
«Тебе повезло. Я уже старый. Вот умру, и кто тогда поможет тебе найти твою улитку?»
Мне показалось, что он кокетничает, поскольку вообще-то Сантьяго было всего лишь чуть за пятьдесят, и он отлично сохранился для своего возраста, правда, последние восемь лет болел сахарным диабетом.
Сантьяго впервые заинтересовался традиционными рецептами пурпура шестнадцать лет назад, когда один из стариков, некогда занимавшийся собиранием пурпура, показал ему колонию моллюсков. С тех пор Сантьяго обшарил буквально все уголки побережья. Он обещал и меня взять на «пурпурный берег», правда, предупредил, что могут возникнуть проблемы с лодкой, так что придется прихватить кого-нибудь еще.
«Мы обычно всегда так и делаем. Один караулит, другой ищет. А то и погибнуть недолго».
На следующий день вечером мы снова встретились с Сантьяго, и по дороге он рассказывал о трех цветах «караколь», которые странным образом вторят цветам мексиканского флага.
«Сначала жидкость белая, потом она зеленеет, а в конце становится пурпурной или красной».
Поскольку изначально пигмент белый, то на профессиональном жаргоне процесс называется «дойкой».
В 1983 году японцы подписали контракт с правительством Мексики, чтобы собирать пурпур для кимоно, но в результате погибало много моллюсков, и после нескольких лет давления на власти контракт расторгли и мексиканцы получили эксклюзивное право на добычу пурпура в Оахаке.
У Японии длительная история взаимоотношений с пурпуром. Традиционно считается, что фиолетовый — это цвет победителей, а также цвет ткани, в которую синтоистские священники заворачивают самые ценные предметы в храме; кстати рефери в популярной в Японии борьбе сумо тоже носят костюмы такого оттенка, получившего в Стране восходящего солнца название «мурасаки». Звучит очень похоже на «мурекс», не правда ли? Такой псевдоним взяла себе автор прославленного классического романа «Повесть о Гэнцзи». У японцев есть свой моллюск, который дает пурпур, но встречается он крайне редко, а потому самый популярный краситель в этой стране производят из растения, которое по-японски называется мурасакино, а в Европе воробейник. Неудивительно, что японцев так привлек мексиканский пурпур.
Начался прилив. Мы встретились с четырьмя юношами и все вместе вышли в море. Я участвовала в процессе наравне с остальными, хотя и не очень представляла, что именно ищу. Разумеется, первым моллюска отыскал опытный Сантьяго. Раковина оказалась маленькой, размером примерно со спичечный коробок, и вовсе не такой колючей, как ливанские мурексы. Сантьяго взял ракушку в руку, потом резко дунул на нее, и вдруг показалась крошечная капелька, которая на глазах меняла цвет: из молочно-белой стала ярко-зеленой, словно лайм, а потом превратилась в пурпур. Этот пигмент чувствителен к солнцу, и пурпурный получается при воздействии солнечных лучей, иначе капелька так и останется зеленой. Сантьяго размазал пурпур по мотку белой пряжи, которую прихватил из дома. Таким образом решается проблема закрепления краски на ткани: фактически он не красил шерсть, а рисовал на ней.
Один из наших сопровождающих, пятнадцатилетний Рико, увлекшись, раздавил раковину, и Сантьяго отругал его: «Японцы убивали моллюсков, а мы так не делаем. Только подумай: люди к нам аж из Гонконга едут, чтоб посмотреть на наш пурпур. Мы должны ценить его».
Пряжа валялась на дне лодки. К сожалению, я уже поняла, что это не тот цвет, о котором писал Плиний. Это был лиловый или розовато-лиловый, лавандовый, назовите, как хотите, но вовсе не цвет свернувшейся крови. Может, в технологию закралась ошибка? Вдруг мои спутники упустили какой-то важный момент в процессе окрашивания пряжи? Хотя вряд ли. Все предельно просто, тут сложно что-то упустить. В XVIII веке братья Уллоа писали, что цвет хлопка различается в зависимости от времени, когда он был окрашен. Может, нужный час просто не пробил?
Иногда вы отправляетесь за чем-то за тридевять земель, а потом находите намного ближе к дому, чем вы думали. Так случилось и со мной, когда я искала тирский пурпур. Я думала, что найду нужную краску в одноименном городе, но меня встретили лишь пустые чаны и могилы моллюсков. Я надеялась, что обнаружу ее в Мексике, но, несмотря на то что зрелище произвело на меня впечатление, я понимала, что римляне использовали какой-то другой способ.
В Англии я познакомилась с красильщиком по имени Джон Эдмондс, который в свое время помог мне в поисках индиго. Оказалось, что в последнее время он экспериментирует с другим синим красителем, который получают из моллюсков и которым красят цицит. Так называются сплетенные пучки нитей, которые иудейские мальчики и мужчины прикрепляют к одежде.
Итак, возникла проблема. Моисею было велено сказать сынам Израиля, «чтобы делали себе цицит (кисти видения) на краях одежд своих во всех поколениях своих и вставляли в цицит синюю нить. И будет она у вас в цицит, и увидите ее. И вспомните все заповеди Господни и исполните их, и не будете следовать за сердцем вашим и за глазами вашими, которые влекут вас к соблазну. Чтобы вы помнили и исполняли все заповеди Мои и были святы Богу вашему». В Талмуде говорилось, что кисти должны быть непременно синими, а объясняется это в трактате «Менахот»: «Синяя нить напоминает о море, а море напоминает о небе, а небо — о сапфировом Троне Чести». Один из современных исследователей считает, что белые нити цицит — это рациональное, а синие — магическое, и только вместе они могут напомнить о чудесах Вселенной. Как бы то ни было, о цицит позабыли в VII веке во время мусульманских завоеваний, в итоге рецепт «того самого» синего был утрачен.
Около тысячи трехсот лет у евреев не было нужного оттенка синего, но благодаря открытию Перкина ожили давно забытые воспоминания, и, вдохновившись новыми красителями, польский раввин Ляйнер стал изучать старые. Решил найти, что это за «хило зон», о котором говорит Талмуд, и пришел к выводу, что это живущий в Средиземном море кальмар, который выпускает особые чернила, когда чувствует опасность. В 1880-е годы химики предложили вполне приличную краску на основе этих чернил с добавлением железных опилок, так евреи снова обрели священные синие нити. Все шло хорошо вплоть до 1913 года, когда дотошный молодой ученый Ицхак Герцог решил посвятить диссертацию краске для цицит. Каково же было его удивление, когда оказалось, что краска Ляйнера даже не органическая, поскольку основную роль в процессе крашения играли опилки, а не чернила кальмара.
Много лет евреи продолжали экспериментировать с цветом для цицит. В 1980-х годах химик Отто Эльснер обратил внимание, что ткань, покрашенная в солнечный день, становится синей, а в пасмурный — фиолетовой. Оказалось, что из фиолетового действительно можно получить синий путем фотохимической реакции. Правда, Эльснер использовал современные реактивы и столкнулся все с той же проблемой закрепления красителя на ткани.
Узнав об экспериментах Эдмондса с вайдой, израильские ученые обратились к нему за помощью. Он с радостью согласился попробовать, и через некоторое время на его имя пришла посылка с пурпуром все того же многострадального мурекса и мотком шерсти. Эдмондс решил попытаться удалить весь кислород из красильного чана. Что может быть проще, чем использовать гниющих моллюсков, чтобы весь кислород израсходовался в процессе разложения? Мясо в комплект не входило, и тогда ученый просто отправился в супермаркет, купил маринованных моллюсков и вымыл из них уксус. В ходе экспериментов с разными температурными режимами был найден фиолетовый краситель, однако Эдмондс обратил внимание, что если в середине процесса выставить жидкость на свет, то получится нужный ему оттенок. Так нашлось недостающее звено и для производства пурпурного красителя — бактерии от разлагающихся моллюсков; правда, те, кто готов применять химию, а не только натуральные ингредиенты, предпочтут дитионовокислый натрий, который знаком домохозяйкам как восстановитель цвета.
Все это произошло в ноябре 1996 года. Израильские ученые подтвердили теорию Эдмондса и в ноябре 2001 года на конференции, посвященной истории красителей, гордо демонстрировали процесс получения краски для цицит. Профессор, выступавший с докладом, пошутил: «Вот мы красим, а раввин тем временем следит, чтоб мы случайно не съели мурекса, ведь это некошерно».
В каждой шутке есть доля шутки. Тирский пурпур, а в данном случае тирский голубой, — самые некошерные цвета на свете, поскольку евреям запрещается есть моллюсков; забавно, что они идут на производство краски для столь почитаемых евреями нитей цицит.
На той же конференции Эдмондс демонстрировал процесс крашения, причем демонстрацию проводили в другом здании, пришлось спуститься с третьего этажа, пройти двадцать метров по улице, а потом снова подняться, но мне не нужны были указатели, я, словно пес Геркулеса, бежала, ориентируясь по запаху, который учуяла, едва оказавшись на улице, а когда добралась до места, то вонь стояла просто невыносимая. Вот почему красильное производство вынесли практически за черту Тира. Но когда, словно по мановению волшебной палочки, из чана появился сначала пурпур, а потом еще и ярко-голубой, я поняла и то, почему жители Тира готовы были мириться с неудобствами. Это был тот самый пурпур — символ власти, жадности и роскоши, в погоне за которым я объездила полмира, а рядом из тех же ингредиентов, но с примесью солнца рождался волшебный голубой, напоминающий евреям о мистической стороне Вселенной.
Замечательное открытие Перкина привело к тому, что были восстановлены рецепты двух старинных красок. Как это уже не раз случалось, оказалось, что старинные секреты вовсе не были утрачены навеки, они просто ждали кого-то, кто придет и снова их откроет.
Сколько оттенков у грецкого ореха? Какого цвета здоровая печень? Как можно описать цвет клубники покупателю, который живет на другом конце земли? В какой цвет вы хотите покрасить машину? А свою шевелюру? Работая над этой книгой, я поняла, насколько тяжело описать цвет. А потому под занавес решила встретиться с кем-то, кто разрабатывает систему, описывающую цвета. И такой человек нашелся. Это Лоренс Герберт, владелец компании «Пантон», его еще иногда называют Королем Красок. Мечта Лоренса — унифицировать систему обозначения цветов, чтобы можно было позвонить поставщику краски в Калифорнии из Акапулько, сообщить ему название цвета и получить именно тот оттенок, который хотелось.
Цвет охры зависит от того, где ее добыли, индиго способен давать дюжину различных оттенков и полутонов, поэтому красильщики, использовавшие натуральные красители, никогда не могли предвидеть результат, слишком уж много факторов и случайностей влияли на ход процесса. Но для Герберта и его коллег цвет — величина точная. Для начала они выделили пятнадцать основных цветов, а затем постепенно дошли до тысячи оттенков. Стандарты, разработанные компанией, используют, чтобы выбрать краски для реставрационных работ, определить цвета национальных флагов, измерить цветность драгоценных камней и для многих других целей.
— Мы разработали шкалу, по которой можно определять содержание жировой ткани в печени по ее цвету перед трансплантацией. Раньше врачи делали это на глазок, а наши методы точны, и поэтому органы лучше приживаются.
Заказы порой поступают очень странные. Так, однажды Герберту прислали двадцать золотых рыбок, которых так ценят в Азии.
— Я посадил каждую в свой маленький аквариум и двигал их до тех пор, пока не получил градацию оттенков.
Эта история напомнила мне о том, что канадские эскимосы различают тридцать оттенков снега, а в Монголии существует около трехсот слов, обозначающих масть лошадей.
— Но мы теперь больше не даем цветам названий. Скорее наоборот. Следующим шагом станет полный отказ от названий и переход к номерам.
Я поняла, что испытал Джон Ките, у которого Ньютон своими дерзкими заявлениями украл магию радуги.
— Но ведь это же история! — запротестовала я, вспомнив о том, что за названиями часто скрываются целые романы о путешествиях и открытиях.
— Верно. Однако мы живем в эпоху, когда правит наука. Компьютерам не нужны имена, им нужны двоичные коды.
Сегодня мы можем красить наши дома, машины и одежду в те цвета, которые выберем сами, подчиняясь разве что моде, которая диктует, какой оттенок предпочтительнее в следующем сезоне. Неудивительно, что нам не нужны лишний раз напоминания об истории цветов. Хорошенько поразмыслив, я даже могла согласиться с Гербертом, но в душе радовалась, что познакомилась с ним уже в конце своих изысканий и успела до того, как цвета утратят имена, совершить путешествие по радуге, полное поэтических сравнений и приблизительных величин.
Когда я уже почти закончила в первом приближении эту книгу, мне позвонил приятель из Нью-Йорка. Он взволнованно сообщил, что по телевизору только что бегущей строкой передали, якобы ученые выяснили, какого цвета Вселенная. Разумеется, я поинтересовалась, ну и какого же, но мой друг не запомнил. Мы еще некоторое время болтали о том о сем, и тут новость повторили, и он радостно сообщил, что ученые из Института Джонса Хопкинса заявили: Вселенная имеет бледно-зеленый цвет. Я понятия не имела, что это значит и чем это нам грозит, но поняла, что мое путешествие не закончилось и существует еще целый мир, да что там, целая вселенная историй о цвете, которые нам предстоит открыть.
Миланская чеканная монета.
Перевод Н. Минского и О. Чюминой. Цитируется по: Библиотека великих писателей, т. IV. СПб., 1903, с. 244.