Ох, до чего же плохо было Матиушу в тюрьме!

Тесно.

Тесно и скучно.

Узнику, ожидающему решения своей участи, не может быть скучно. Но Матиуш знал — его отправят на необитаемый остров.

Матиуш проиграл войну, он был королевским пленником и — совсем, как Наполеон — будет сослан на остров.

А пока он ждал.

Его должны были отправить через неделю, но прошло уже три недели, а он все ждал.

И всё потому, что три короля, которые взяли его в плен, никак не могли договориться. Молодой король не скрывал, что ненавидит Матиуша, и более всего ему хотелось бы от него избавиться совсем. Грустный король уже открыто признался, что он друг Матиуша. Поэтому решал король, покровитель желтых, который не испытывал к Матиушу никаких чувств.

И решил он так: Матиуш должен жить спокойно, но ни во что не вмешиваться, а главное, чтобы он не мог убежать.

Значит, нельзя было выслать Матиуша на остров Марас, так как там болота, свирепствует желтая лихорадка и черная оспа. Нельзя выслать Матиуша и на остров Луко, так как он слишком близко к материку и черные короли могли бы помочь ему бежать. Решили объявить конкурс, и в газетах разных стран мира было напечатано следующее объявление:

Учитель географии, указавший подходящий остров для ссылки Матиуша, получит большое вознаграждение. Просим в течение месяца сообщить, где этот остров находится и в чем его преимущества для сосланного Матиуша.

Стали поступать ответы. Короли повесили на стенах карты всех частей света и на островах, которые им казались подходящими, втыкали булавки с флажками.

Тем временем приехал Бум-Друм, а с ним еще несколько менее важных королей, черных и желтых, приехала королева Кампанелла и пять белых королей, которые делали вид, что тоже многое могут рассказать.

Совещания происходили в разных городах, так как короли были гордые и говорили:

— Если хотят, чтобы я дал совет, пускай приезжают ко мне, а то получится так, точно я сам навязываюсь.

А кроме того, королям хотелось попутешествовать.

Два раза собирались в городке у моря, потом совещались в большом городе в горах, потом поехали в город, где было самое вкусное в мире пиво, а потом в страну, где всегда тепло. Каждый король возил с собой нескольких министров, каждый министр возил секретарей, каждый секретарь возил несколько девушек, которые печатали на машинке все, о чем короли говорили — это называется вести протокол.

А Матиуш тем временем сидел в тюрьме и ждал.

Если бы он мог читать газеты, если бы знал, что о нем говорят и пишут, было бы легче, чем так; сидеть и думать, что все о нем забыли.

Бум-Друму очень хотелось повидаться с Матиушем, но он боялся себя выдать и даже притворялся рассерженным.

— Матиуш выманил у меня столько золота, — жаловался Бум-Друм, — обещал научить черных детей всему. И что? Часть погибла на войне, часть сидит в лагере для военнопленных. Бедная Клю-Клю в тюрьме.

И Бум-Друм хотел было перекувырнуться в знак траура, но вспомнил, что он уже не дикарь, и только тер глаза, делая вид, что плачет.

— Если ваше величество желает освободить принцессу Клю-Клю, мы можем на завтрашнем заседании обсудить этот вопрос, — сказал молодой король, который подлизывался к Бум-Друму.

— Нет, — сказал Бум-Друм со слезами на глазах. — У вас столько важных дел, что жаль времени, которым пришлось бы пожертвовать ради одной легкомысленной девочки.

Бум-Друм знал, что, когда белым рассказываешь о чем-нибудь печальном, надо обязательно плакать. Поэтому он носил с собой флакончик с нашатырным спиртом и нюхал, когда хотел казаться взволнованным, — ведь известно, что нашатырный спирт, горчица и лук вызывают слезы из глаз.

Наконец на двадцать четвертом заседании, постановили, куда будет выслан Матиуш. Собрание происходило во дворце Кампанеллы, в стране, в которой из-за Матиуша было первое в мире восстание детей, вставших под зеленое знамя.

Королева Кампанелла была очень красива. Муж ее умер этой зимой. Детей у нее не было. Дворец ее находился в апельсиновом саду, на берегу живописного озера.

Приехали три учителя географии в черных фраках; предложенные ими острова подходили больше всего. Теперь из этих трех островов должны были выбрать самый подходящий.

— Мой остров, — сказал первый учитель, — находится вот здесь.

И показал палочкой на карте, но все видели только море, никакого острова там не было.

— Вас удивляет, ваши королевские величества, что острова нет на карте? Сейчас объясню. На карты наносят только большие острова, ибо все не поместились бы. Если есть на карте хоть маленькая точка, это значит, что остров большой. Мой островок имеет только три километра в длину, следовательно, он очень мал. Зато удобнее будет стеречь Матиуша. Высоких деревьев нет, вообще растительности очень мало, немного травы и кустарника. Островок совершенно необитаемый и очень далеко от материка. Местность здоровая, зимы вообще не бывает. Достаточно выстроить деревянный барак для Матиуша и стражи. Раз в месяц привозить продовольствие. И никаких хлопот.

Какое счастье, что Бум-Друм был негром. Ведь если бы он не был черным, все сразу увидели бы, как он побледнел — в такой ужас он пришел от одной мысли об этом острове.

— Как он называется? — спросил молодой король.

— Сейчас скажу. Этот остров открыл в 1750 году путешественник Дон Педро. Буря сломала у него парус, он с большим трудом достиг острова, где и прожил около двадцати лет, пока однажды не был обнаружен проходившим мимо пиратским судном. Дон Педро обманул пиратов, заявив, что хотел бы стать разбойником, и надо сказать, так оброс к этому времени, что выглядел, как настоящий бандит: Они приняли его в свою компанию. Четыре года Дон Педро был пиратом. В конце концов, он от них убежал. Остров, Лишенный Надежды — так назвал он этот остров. Все это есть в одной очень толстой книге, которую — я в этом уверен — не читал ни один учитель географии, кроме меня.

— Мой остров, — сказал второй учитель географии, — имеет один недостаток: он находится слишком близко от материка. Но зато рядом есть маленький островок, где стоит маяк. В туман, а также ночью, маяк зажигается, и все видно. В южной части острова есть скала, возле скалы полянка. На полянке есть дом для Матиуша. Остров этот населяли когда-то миролюбивые негры. Как только белые открыли остров, они построили там школу. Они научили негров молиться и курить трубки. На табак выменивали они ваниль, корицу и канареек. Через пять лет один расторопный купец открыл на острове лавку. И все было бы хорошо, если бы его дети не заболели корью. Для белых корь не страшная болезнь, но черные дети все от нее умерли, а взрослых выжило не более ста человек. Если там и остался кто-то из местного населения, то все они прячутся в лесах, в западной части острова, напугавшись кори, лавки и школы белых.

— Где находится этот остров? — спросил грустный король.

— Здесь, — показал палочкой на карте учитель географии.

И вдруг Бум-Друм как вскочит со стула, как стукнет кулаком об стол.

— Я не позволю! — кричит. — Этот остров слишком близко от материка, где живут негры. Матиуш убежит и поднимет бунт среди моих детей. Что вы придумали, зеленая обезьяна вас побери!

Короли очень обиделись, королева Кампанелла с перепугу чуть не упала в обморок, а учитель географии выронил из рук указку, так как Бум-Друм хотел броситься на него, и только молодой король его удержал.

— Успокойся, мой черный друг, мы еще твой остров не трогаем. Нет, так нет. Разве один этот остров на свете?

Но когда белые короли собрались вечером, отдельно, в апельсиновом саду, все назло Бум-Друму, а может быть немного и молодому королю, этот остров хвалили.

— Что нам слушать этого дикаря! Ему и вправду может показаться, что мы его боимся. Как же Матиуш убежит, если его будет стеречь стража, а ночью маяк будет освещать всю поляну?

— Ведь это ребенок, — сказала королева Кампанелла. — Надо, чтобы вокруг него были деревья, зелень, птичье пение. Матиуш натворил мне бед, но я ему прощаю.

— Благородное сердце вашего королевского величества тронуло нас глубоко, — сказал известный своей любезностью с дамами король Мальто.

— Конечно, — вставил молодой король, — но, уважая ваше чувствительное сердце, мы должны в политике руководствоваться прежде всего разумом и осторожностью.

— Но это ребенок, — повторила королева, подавая молодому королю два апельсина и семь фиников.

— Всё говорит за то, чтобы выбрать именно этот остров, — сказал друг желтых королей. — Подвозить провизию для стражи и Матиуша будет удобнее, так как этот остров ближе, чем другие, притом море там совершенно спокойное. Строить ничего не потребуется, уже есть здание школы, где он может жить. Ну, и будем говорить прямо, если Матиуш попробует убежать, — его съедят дикие звери, а, не зная языка туземцев, как сможет он с ними договориться? Итак, не только доброе сердце нашей прекрасной государыни, но также разум и осмотрительность позволяют нам сделать этот выбор.

Молодой король молчал. Поглощая финики, он думал, огорченный: «Надо будет серьезно поговорить с Бум-Друмом».

Матиуш прохаживался по тюремному двору. Вокруг, куда ни погляди, высокие кирпичные стены. Одно старое ореховое дерево посреди двора. Когда-то их было больше, но они росли слишком близко от стены, и когда, лет девять тому назад, из тюрьмы убежал знаменитый разбойник, которого долго потом искала полиция, деревья срубили. Теперь возле стены осталось только двенадцать пней, и от этого двор выглядел еще более унылым.

Прогулка продолжалась полчаса. Впереди Матиуша шли два солдата с заряженными ружьями, позади тоже два, а справа и слева по три солдата с обнаженными саблями. Матиуш смотрел в землю и считал шаги:

— Один-два-три-четыре-пять-шесть-семь…

Всего выходило сто двадцать маленьких или восемьдесят больших шагов: семьдесят до орехового дерева и пятьдесят от дерева до стены. Каждые десять шагов Матиуш поднимал голову и смотрел на дерево.

Но на что еще мог он смотреть? Иногда он совсем закрывал глаза и открывал только тогда, когда надо было посмотреть на дерево. Иногда делал попеременно: то большой, то маленький шаг. Иногда шел на носках, или так: десять шагов на носках, а десять на пятках. Как мог, разнообразил Матиуш свою унылую тюремную прогулку. Ему часто приходила мысль попрыгать на одной ноге, он и прыгал иногда у себя в камере, когда был уверен, что никто его не видит.

Будь он обыкновенным узником, ему было бы легче; но он король и должен всегда думать о своем достоинстве, потому что враги все время хотят его унизить.

— Заключенный номер двести одиннадцать, в канцелярию! — крикнул через оконную решетку начальник тюрьмы.

Матиуш вздрогнул: это его номер. Но сделал вид, что не слышит, и пошел дальше.

— Ваше величество вызывают в канцелярию, — сказал начальник стражи.

Дело в том, что был приказ: обращаясь к Матиушу, называть его королем, так как иначе он не отвечал. Поэтому о нем говорили: заключенный номер двести одиннадцать, а обращались к нему: ваше величество.

Матиуш посмотрел еще раз на ореховое дерево, повернулся, нахмурил брови и, заложив руки за спину, пошел, умышленно делая маленькие шаги, чтобы показать, что он не торопится. Вот он в канцелярии, ждет. Ноги его дрожат, а сердце так бьется, так бьется!

— Ваше величество, извольте сесть, — вежливо говорит начальник тюрьмы, пододвигая ему стул.

Матиуш понял, что случилось что-то необычное. С некоторых пор он научился замечать самые неприметные мелочи, научился читать чужие мысли. Он понял, что люди часто говорят совсем не то, что думают.

Он резко отстранил пододвинутый стул.

В канцелярию вошел король Орестес Второй и какая-то дама, очень красивая, в черном бархатном платье. Король Орестес был у Матиуша на съезде королей, Матиуш узнал его по Ордену Большого Полумесяца: самый большой орден, какой приходилось Матиушу видеть.

— Я королева Кампанелла, — сказала дама в черном платье.

— Заключенный номер двести одиннадцать, — с горечью представился Матиуш и посмотрел ей прямо в глаза.

— О нет! — простодушно воскликнула королева. — Для меня король Матиуш Реформатор останется навсегда добрым покровителем детей и доблестным рыцарем.

И она подала Матиушу руку, которую он почтительно поцеловал.

Затем приветствовать его хотел Орестес. Но Матиуш гордо выпрямился и не подал ему руки.

— Я узник и не имею орденов, — сказал он строго, глядя ему в глаза.

Начальник тюрьмы, желая прервать неприятную сцену, свидетелями которой были солдаты и чиновники, поспешно пригласил всех пройти в гостиную, находящуюся в его собственной квартире.

Увидев ковер, дорогую мягкую мебель, цветы на окнах, Матиуш улыбнулся. Эту горькую улыбку заметила королева.

Оскорбленный Орестес уселся за стол и начал разглядывать картинки, перелистывая лежащую перед ним большую книгу в красивом переплете.

Матиуш был сердит, ужасно сердит. Его сердило все — эта гостиная, начальник, цветы, ковер, рояль, сердило молчанье королевы и даже то, как она на него смотрит. А больше всего сердил Орестес с его огромным Орденом Полумесяца.

«Может быть, он вызовет меня на дуэль за то, что я не подал ему руки?» — подумал Матиущ.

Когда позже Матиуш думал об этом визите, он понял причину своего раздражения. В долгие часы заключения и одиночества Матиуш ждал грустного короля. Когда в гостиной начальника тюрьмы он увидел рояль, грустный король, как живой, предстал перед его взором, а в ушах зазвучали печальные мелодии. Никто другой не имел права к нему пристать. Ну пусть бы уж Кампанелла, а то какой-то там паршивенький королек маленькой страны.

Что бы ему еще сказать, чтобы он понял, что нечего совать нос в чужие дела?

Вообще, Матиушу страшно хотелось сказать о многом, но он боялся, как бы не ляпнуть чего-нибудь некстати. Он вспоминал церемониймейстера, который всегда вовремя все делал, и у него всегда был порядок. А тут? Королева смотрит на него, король разглядывает картинки, а начальник тюрьмы стоит, как столб, и всему этому не видно конца.

— Может быть, подать чай или кофе со сливками? У меня есть отличное домашнее печенье, — начал начальник, но тут же пожалел об этом.

— Вы в своем уме? — крикнул Матиуш, и глаза его засверкали. — Не для того ли я целый месяц гнию в вашем подвале, чтобы в конце концов лакомиться печеньем? Я хочу знать, что решили мои враги. Я требую категорически, чтобы меня сослали на необитаемый остров. Если бы мне сказали, что целые недели я буду сидеть в тюрьме, я не принял бы помилования. Я хотел умереть в клетке с дикими зверями — они захватили меня обманом. Я требую официальной бумаги с печатью.

И тут Матиуш схватил прекрасную фарфоровую вазу и ударил ею об стол, на котором лежала книжка с картинками. Ваза разбилась на мелкие кусочки, Матиуш поранил себе руку, Орестес вскочил с кресла, королева зажмурила глаза, а начальник тюрьмы побежал за доктором, так как не знал, что делать.

Королева Кампанелла достала из сумочки надушенный носовой платок и осторожно вытерла кровь с руки Матиуша. У королевы созрел план: она не допустит, чтобы короля-сироту выслали на необитаемый остров, — она решила взять его к себе.

Кампанелла была одинока, детей у нее не было, муж ее умер. Пусть обнесут высокой стеной прекрасный апельсиновый парк, который отлично может заменить необитаемый остров. А Кампанелла заменит ему мать.

Тюремный врач перевязал Матиушу руку, как и следовало в присутствии королей, и дал Матиушу пять капель успокоительного на кусочке сахару. У тюремного врача было два лекарства: в левом кармане капли, в правом порошки. То и другое было страшно горькое и давалось с водой. Но если уж начальник тюрьмы предлагал собственный сахар, можно сделать исключение.

Назавтра Матиуш объявил, что отказывается от пищи, а также от прогулки. Он требовал бумагу с печатью, чтобы знать, наконец, что хотят с ним сделать. Больше сидеть в тюрьме он не желает.

В полдень Матиуша вызвали в канцелярию. Матиуш ответил: не пойду. Он не тронется с места, пока ему не предъявят бумагу с печатью. Он хочет знать! Довольно этой игры в жмурки.

Начальник тюрьмы был недоволен: королева не только не оскорбилась, но даже признала, что Матиуш прав. Кроме того, она пожелала посмотреть, как он живет. А жил он плохо. Камера была сырая и темная, по стенам ползали пауки и клопы. Спал Матиуш на соломенном тюфяке, прямо на полу. В углу стояла лоханка и кувшин с водой, и не было даже стула. А королева принесла большой букет белой сирени. Что тут делать?

Тотчас же караульный принес в камеру мягкое кресло из квартиры начальника и точно такую же прекрасную вазу, какую Матиуш вчера разбил. Оказалось, что их было две: одна стояла на столе, а другая на рояле. Начальник тюрьмы втайне хотел, чтобы Матиуш разбил и эту вазу, тогда королева увидит, как трудно с ним сладиться, и поймет, почему его держат в такой темной камере.

Но Матиуш принял королеву чрезвычайно любезно. Он поблагодарил за цветы, но поставил их не в фарфоровую вазу, а в свой глиняный кувшин с водой. Кампанелла, ободренная этим, положила незаметно коробку шоколада, которую прятала в кармане своего плаща, так как не знала, в каком Матиуш будет настроении.

— О нет, благодарю: эти конфеты мне неприятно напоминают мою первую детскую реформу.

Итак, он услышал:

Необитаемый остров уже выбран. Матиуш сердится справедливо, но быстрее, действительно, было нельзя. Король Орестес не виноват» он только из любезности сопровождал королеву. Очень хотел приехать грустный король, но Бум-Друм и молодой король не разрешили. Бум-Друм теперь дружит с молодым королем. Бумага с печатью и подписями королей еще не готова. Кампанелла приехала, чтобы успокоить Матиуша и сказать» что о нем помнят, что скоро он уже сможет отсюда уехать. А тем временем…

— …Если ваше величество позволит, я буду навещать вас ежедневно.

Вместо ответа, Матиуш поцеловал руку доброй королевы.

— К сожалению, — сказала королева, — я не могу приходить больше чем на четырнадцать минут.

— Я понимаю: этикет, — шепнул Матиуш.

— Нет, тюремный распорядок…

Но лучше ли стало Матиушу теперь, когда его перевели в светлую комнату, разрешили прогулки в тюремном саду, когда его ежедневно навещала королева, и спал он на кровати, а еду ему доставляли из кухни самого начальника тюрьмы?

Нет, ему было так же тесно и так же горько. Может быть, даже еще более горько. Там, в сырой камере, он знал, что это временное убежище будет заменено другим — на необитаемом острове. Теперь он не ждал уже ничего.

Чего мог он ждать? Ведь на необитаемом острове у него будет все, что есть сейчас. Если даже будет лучше комната и мебель, разрешат долгие прогулки у моря, дадут больше свободы, все-таки останутся одиночество и тоска.

Раньше ему так хотелось иметь часы. Ему казалось, что дни шли бы быстрее, если бы он мог следить по часам, сколько осталось до конца дня. Какое заблуждение! Теперь он знает, как медленно ползут стрелки, как бесконечно долго длится час. Как бесконечно долго длится тюремный день.

— Матиуш, не могу ли я что-нибудь сделать для тебя? — спросила королева, когда, заложив руки за спину, он молча шагал взад и вперед по комнате.

— Что-нибудь? А жива еще в королевском дворце моя канарейка?

Не помню, говорил ли я, что у Матиуша была канарейка в прекрасной золотой клетке. Он получил ее в подарок в день рождения и очень любил. Когда в парламенте кто-то назвал его Матиушем-канарейкой, эта маленькая невинная птичка стала ему неприятна. Но сейчас он снова вспомнил о ней и захотел, чтобы она была с ним, чтобы рядом было хоть одно живое существо, и не четырнадцать минут, а постоянно.

Кампанелла не ответила, ей было строго-настрого запрещено говорить Матиушу о том, что происходит в его стране. Однако, возвратившись домой, она послала официальную телеграмму молодому королю:

Могу ли я сообщить Матиушу о судьбе его канарейки и поставить клетку с птичкой в его камере? Припомните, Ваше Величество, что я на совещании уже говорила, как детям нужны деревья и птицы.

Телеграмма очень рассердила молодого короля.

— Хуже нет связываться с бабами, — ворчал он. — Сегодня канарейка, завтра собака, послезавтра еще что-нибудь. То камера сырая, то темная, Матиуш расстроен, Матиуш похудел!.. Как будто у нас только одна забота — беспокоиться об удобствах Матиуша!

И король ответил, что разрешает, но надеется, что это уже последняя просьба и последняя уступка:

Пусть нежное сердце Вашего Величества соизволит считаться с интересами короны.

Корону носят на голове, а в голове должен быть разум. Таким образом, король деликатно дал понять, что королева добра, но не умная и не должна слишком надоедать.

Не знал Матиуш, как трудно было королеве исполнять его требования, как горько отвечать ему: «нельзя, не разрешают».

Ни газет, ни книг приносить не разрешили. Упоминать о Бум-Друме, Фелеке, Клю-Клю, грустном короле не разрешили.

У королевы были большие неприятности, когда Орестес пожаловался, что она рассказала Матиушу о дружбе молодого короля с Бум-Друмом. Ее строго предупредили, что, если она еще раз скажет о чем-нибудь подобном, ей придется покинуть столицу Матиуша, а ее место займет уже не король, а губернатор Залива Кенгуру, известный своей жестокостью и настроенный по отношению к Матиушу недоброжелательно.

— Вот твоя канарейка, милый Матиуш.

Королева уже давно перестала называть Матиуша официально. А Матиуш не знал, поправить ли ее или сделать вид, что он этого не замечает.

— А вот фотография твоей мамы, — совсем тихо сказала королева.

Матиуш даже не взглянул на фотографию; он положил ее на стол и занялся канарейкой. Он начал чистить клетку, хотя она была чистая, налил в блюдце воды, хотя знал, что оно слишком большое и не пройдет в дверцу. Потом просунул между прутьями кусочек булки и кусочек сахару, то и дело поглядывая на часы, — он ждал, когда пройдут четырнадцать минут и королева оставит его одного.

«Скорей бы ушла», — думал Матиуш.

Кампанелла тоже с тревогой смотрела на часы. Ведь это было ее последнее посещение, она должна была ехать на заключительное заседание, чтобы подписать документ о высылке Матиуша, А ей хотелось еще кое о чем спросить его.

— Матиуш, я хочу с тобой поговорить. Не знаю, удастся ли мне это. Но я постараюсь… Оставь пока канарейку, потом все это сделаешь.

Матиуш нахмурился.

— Я слушаю.

— Скажи мне, только откровенно, если бы короли разрешили… Как ты думаешь?… Я одна на целом свете, так же, как ты. У меня нет детей, нет никого… Ты не хотел бы, чтобы я стала твоей матерью?… Ты будешь жить в апельсиновом саду, в моем прекрасном теплом краю, в большом мраморном дворце. Я сделаю все, чтобы тебе было хорошо. Со временем короли простят тебя. А когда я стану старой, а ты будешь взрослый, я отдам тебе трон и корону, и ты снова будешь королем.

Кампанелла хотела обнять Матиуша и поцеловать, но Матиуш быстро отстранился.

— Я король, у меня есть свое королевство, и чужая корона мне не нужна.

— Но, Матиуш…

— Я не Матиуш, я — король, взятый в плен, а то, что у меня отняли, я верну.

Большой тюремный колокол возвестил, что четырнадцать минут истекли. Матиуш закусил губы. Сердце его колотилось. Он думал-думал-думал.

— Королева, — сказал Матиуш, — благодарю тебя. Ты была ко мне очень добра. Я не хочу быть неблагодарным. Именно поэтому я не согласился. Если бы я согласился, я причинил бы тебе немало огорчений.

— Почему?

— Потому что я бы убежал. Я убегу, обязательно убегу. Пусть они меня стерегут. Пусть хорошенько за мной смотрят!

Снова ударил тюремный колокол.

И Матиуш, уже совершенно спокойно, закончил:

— Ваше величество, пока меня держат в тюрьме силой, я свободен, могу делать, что я хочу, свободно себя защищать. Если бы я согласился стать твоим сыном, я был бы пленником уже навсегда.

И тут в третий раз ударил тюремный колокол. Королева вышла.

Бежать!

Матиуш удивлялся, что только теперь он подумал об этом серьезно. Эта мысль и раньше приходила ему в голову, но он сомневался, удастся ли ему, сумеет ли он, куда убежит и зачем? И только теперь, когда королева предложила ему то, о чем в неволе он мог только мечтать, Матиуш твёрдо и окончательно пришел к этому решению.

Он не думал теперь, удастся это ему или нет, не думал, куда он убежит и зачем. Он знал одно: он должен, должен бежать. Матиуш больше не тосковал, не смотрел поминутно на часы. У него было страшно много работы. Он должен был тщательно изучить тюремный сад, каждый поворот» каждый отрезок стены, каждое близко стоящее к ней дерево. Должен целыми часами составлять планы, с чего начать, когда он окажется уже за стеною. Нужно тщательно обдумать, что надеть, что взять с собой в дорогу. Необходимо иметь веревку, но как ее достать?

Матиуш не заметил, как наступил вечер, зажегся свет, и запела канарейка.

Он подошел к клетке — испуганная птичка умолкла на минуту, но вскоре запела еще громче и красивей.

«Мамочка, ты видишь: Кампанелла хотела отнять у тебя Матиуша. Они отняли у меня трон, отняли корону, а теперь хотели украсть и меня. Я не оставлю тебя, мамочка, в тюрьме, мы убежим вместе. Не бойся, я сумею тебя защитить».

Матиуш вынул фотографию из дорогой, выложенной крупными жемчужинами рамки, осторожно приложил к губам, спрятал в боковой карман, к самому сердцу, и улыбнулся:

— Ведь правда, так тебе лучше, мамочка?

Канарейка весело запела.

— Сегодня уже не убежать — думал Матиуш, укладывая в сундучок вещи.

Вся работа Матиуша пропала даром. Брешь в стене готова, но что толку? В сад он больше уже не пойдет.

Любой другой на его месте отчаялся бы и потерял надежду. Да, любой другой, но не Матиуш. Он чувствовал, что самое важное — решиться, И еще он подумал, что работа, которую он проделал с таким трудом, не была бесполезной, она научила его хладнокровию, осмотрительности, осторожности, — он не знал точно, как это называется, но понимал, что самое важное — быть готовым внутренне, чтобы дух его, сердце и голова были ко всему готовы.

Итак, Матиуш не огорчился. Собирался он недолго. Начальник тюрьмы был все время в комнате, а когда подъехал автомобиль, попросил Матиуша засвидетельствовать письменно, что он жалоб не имеет.

— Вашему величеству это не помешает, а мне может помочь.

— Хорошо.

Были принесены чернильница, перо и бумага.

Удостоверяю, — писал Матиуш, — что претензий к начальнику тюрьмы не имею, так как он делал то, что ему надлежало. Когда перед войной я арестовал министров, он держал их в заключении, потому что я так приказал. После войны он держал под стражей заключенного номер двести одиннадцать, так как был такой приказ королей-победителей. Я разбил фарфоровую вазу, он не мстил мне за это. Пусть начальник тюрьмы и впредь делает свое дело; я же буду делать свое.

Король Матиуш Первый.

Потом посланный расписался в тюремной книге, что принял Матиуша, они сели в автомобиль и выехали за ворота тюрьмы.

Матиуш не отрываясь смотрел в окно машины на свою столицу. Как раз закончилось представление, и люди возвращались из театра. Никто не подозревал, что в автомобиле едет Матиуш, так как важных заключенных всегда возят ночью и тайно. Из театра выходили только взрослые» не было ни одного ребенка. 1.

«Детей отправили спать, а сами развлекаются», — подумал Матиуш с негодованием.

Рядом дремал сопровождающий.

«Отворить дверцу и выскочить»…|

Нет, нельзя. Было бы гораздо легче скрыться среди детей, а сейчас на улицах одни взрослые… фонари горят, на каждом углу полицейские…

И на вокзале тоже ничего сделать не удалось. Королевский посланец взял Матиуша за руку, быстро провел через зал ожидания и подвел прямо к вагону первого класса. Через пять минут; поезд должен был отправиться за границу. Сундучок поставили у окна, на сундучок клетку с канарейкой.

— Ну, будем спать.

Он действительно такой соня, или только притворяется?

Нет, полковник Дормеско не притворялся. В четвертом артиллерийском дивизионе, где он служил, он был известный, даже знаменитый соня. Еще во втором классе начальной школы он часто спад на уроках. Но не храпел, спал тихо, никому не мешая, так что учительница была ин довольна. Диктанты он писал хорошо, за чтение имел четверку с плюсом, на арифметике спал. Товарищи подшучивали над ним, но Дормеско не обижался; Все его любили. Однажды он заснул на уроке закона Божьего, но священник не рассердился на него:

— Кто спит, тот не грешит.

И Дормеско был доволен, что у него нет грехов. Ему всегда везло. Как-то раз он заснул на уроке естествознания. Учитель был очень строгий. На его уроках было так тихо, что было слышно, как мухи летают. Учитель объясняет, говорит, говорит, а у Дормеско глаза слипаются.

— Повтори, Дормеско» что я сказал.

— Он спит, господин учитель.

Сосед толкнул его локтем. Дормеско протирает глаза, встает.

— Что тебе снилось? — спрашивает учитель.

— Мне снился такой большой, большой муравейник.

Класс засмеялся, а учитель говорит:

— Твоё счастье, что тебе снилась природа, а то попробовал бы ты моей палки.

Когда Дормеско было лет шестнадцать, к его родителям пришли гости, и один старый капитан сказал:

— Самое важное в жизни это склонность. Любишь рисовать — будь художником. Любишь петь — будь певцом. В военном деле самое важное дисциплина, послушание.

— Ну, хорошо, — сказал грустно отец, — а что будет из мальчика, который любит только спать?

— Поверьте мне, если мальчик действительно со страстью, от всей души любит спать, он не пропадет. Главное — это склонность.

И Дормеско поступил в военную школу. Будучи молодым офицером, он вызвал всеобщее удивление своей храбростью. В атаку не ходил, зато не было ему равных в обороне.

— Стоять на месте, — дают ему приказ. — Ни шагу вперед, ни шагу назад.

Дормеско окопается со своим отделением, и пусть там все рушится и горит — не сдвинется с места.

— Не боялся? — спрашивают товарищи.

— Чего бояться? Когда-нибудь умирать надо. Жена по мне плакать не будет.

Дормеско был старый холостяк и не любил детей.

— Галдят, кричат, топают, в голове всякие глупости. Спать не дают. Маленькие ночью пищат, а те, что постарше — днем надоедают.

Он охотно навещал своих товарищей офицеров, но старательно избегал семей, где были дети. Легко понять, почему именно ему поручили сопровождать Матиуша. Можно ли было найти более подходящего кандидата? Военный, полковник, к тому же терпеть не может детей: такой и нужен.

В полковники Дормеско произвели за мужественную оборону Четвертого Форта Смерти. Это был самый важный форт всей крепости. Сорок шесть атак выдержал Дормеско, но не сдался.

Пороху дали ему достаточно, так кА предвидели, что неприятель захочет завладеть этой ключевой позицией; Дормеско отдал приказ: «стрелять день и ночь без пёредышки. Всем известно, что шум мешает только тогда, когда раздается неожиданно среди тишины; и вообще ей не мешает, даже если громкий, лишь 6ы был непрерывным.

Солдаты стреляют, а Дормеско спит. Пока не началась контратака, а с ней пришла и победа.

— Позвать храброго защитника Форта Смерти, — приказал главнокомандующий.

— Невозможно. Запретил будить, — говорит глуповатый ординарец.

Дормеско стал полковником и был переведен в крепостной гарнизон. А сейчас вот лежит на своей полке и опять спит, насвистывая во сне.

— Фью-ссс, фью-ссс, фью-ссс!

«Скоро ты засвистишь», — думает Матиуш. Придвинулся ближе к двери и стал понемногу ее открывать.

Плохо дело — в коридоре часовой. Матиуш прикрыл дверь, на цыпочках подошел к окну. Окно без решетки. Как приятны окна, когда на них нет железных решеток. Но как оно открывается? Внизу висит толстый кожаный ремень — Матиуш не понимает, для чего, но ладно, может быть, понадобится; Наверху окна тоже какая-то кожа. Матиуш накрыл полотенцем клетку, чтобы канарейка не запела, снял ее с сундучка, поставил на пол, сам влез на сундучок, начал пробовать. Потянул вниз — не идет, толкнул вверх, немного поднялось и больше не сдвинулось. Если разбить стекло, полковник может проснуться. Ах да, вспомнил. Как-то раз при нем открывали окна вагона, но он не обратил на это внимания. Не думал, что это может ему пригодиться. Он не знал тогда, что любое сведение может оказаться в жизни полезным.

Матиуш толкнул окно немного вверх, потянул на себя и опустил. Колеса громко стучали, летя по рельсам. Посмотрел, высоко ли, можно ли прыгнуть. Ерунда — прыгнет. Нужно только подождать остановки.

Но что потом? Денег нет. Чтобы добраться до столицы, у него должно быть хоть немного еды. Ничего, есть выход. Он спрячется у стрелочника. Как хорошо, что Матиуш навестил его, возвращаясь с войны. Добрая жена стрелочника его не выдаст.

Матиуш закрыл окно, так как полковник начал беспокойно ворочаться: по-видимому, его будила струя холодного воздуха. Он закутался поплотнее и закрылся плащом с головой. Это даже лучше.

О, как невыносимо тянутся минуты. Матиуш боится пропустить остановку. А может быть, не ждать? И тут Матиуш уже был готов прыгнуть, но вспомнил свои тяжелые военные походы. Ему не хотелось спать, но что будет, если сон сморит его под утро?

Два маленьких полустанка, станция, нет, не та… Снова полустанок. Наконец-то его станция! Открыть окно, выпрыгнуть — было делом одной минуты. Вот он уже бежит, вот уже видит во тьме, как мерцает издалека окно стрелочника… Бежит, даже дыханье замерло в груди…

Он свободен!

Матиуш спрятался в каком-то чулане, ждет, не хватятся ли его. Может быть, кто-нибудь его видел, может быть, послали погоню? Нет, поезд спокойно продолжает свой путь.

— Пусть начальник тюрьмы делает свое дело, я же буду делать свое, весело повторил Матиуш последнюю фразу своего свидетельства.

А полковник Дормеско проснулся только на самой границе. Смотрит: окно открыто, клетка на полу, а Матиуша нет.

«Матиуш убежал. Хорошенькое дело. У меня приказ отвезти Матиуша на необитаемый остров. Как же я его отвезу? Ведь я велел ему спать. Первый раз кто-то осмелился не выполнить мой приказ. Что делать? Приказать стрелять? Из чего? У меня же нет ни одной пушки. Да и во что целиться? И как, опять-таки, стрелять без приказа?»

Полковник Дормеско вынул из портфеля бумагу и прочитал:

Немедленно по получении сего предписания полковнику Дормеско надлежит передать командование батареей капитану Дольче Фар Ниенте, а самому отправиться в столицу Матиуша, чтобы отвезти его вместе с его вещами на необитаемый остров. Сухопутные и морские власти должны оказывать полковнику всяческое содействие. О выполнении приказа доложить.

— Ну что ж, отвезу канарейку и сундук на остров и подам рапорт.

Дормеско вздохнул, почесал в затылке, закрыл окно, потом лег, подоткнул под себя плащ и крепко уснул. А поезд идет.

Три дня провел Матиуш под гостеприимным кровом доброго стрелочника. Матиуш думал так: «Обнаружат, что я убежал, начнут меня искать. Бросятся в погоню, никому и в голову не придет, что я спокойно сижу под самым их носом».

Когда началась первая война Матиуша, стрелочник вырыл под хлевом яму, чтобы в случае опасности можно было в ней укрыться. Там спрячется Матиуш в случае обыска. Но пока все тихо.

Зашел, мимоходом, станционный курьер, сказал:

— Какого-то заключенного вчера ночным поездом везли. Я видел в коридоре солдата.

— Может, это был ординарец офицера?

— Э, нет, он стоял с ружьем.

— Может, ехал какой-нибудь иностранный посол?

— А может…

Жена стрелочника решила быть осторожной: ведь иногда беглого ищут открыто, а иногда тайно. Курьер был их хорошим знакомым, но кто знает, что у человека на уме.

— Ох, дорогой наш король, — сказала, жена стрелочника. — Как нам теперь плохо без нашего короля. Кто хочет, тот управляет. Приказывать каждый готов, а жалования платить не хотят. Перед самой войной уже начались эти новые порядки. Велели детям водить машины, а взрослым ходить в школу. Говорили, что так приказал король Матиуш. И были такие глупцы, которые поверили. Я тогда еще говорила: «Что-то нехорошее затевается». Позавидовали сироте. В его правление шоколада было больше, чем теперь хлеба. Неужели опять все изменится? Я уважаю Матиуша и жду его.

Ходит Матиуш по комнате, руки заложил за спину, брови нахмурил.

Довольно. Сидит тут, ничего не делает, объедает бедных людей. Пора в дорогу.

Хозяева уговаривали его побыть у них еще. Нет. Так он ничего не узнает, надо вернуться в столицу. Стрелочник принес от кума старую заплатанную одежду. Переоделся Матиуш, взял краюшку хлеба (сыр взять не захотел) и деньги, ровно столько, сколько надо на билет от соседней станции. Потому что на этой станции покупать билет он боялся.

Безо всяких приключений прошел Матиуш пятнадцать миль, купил билет в вагон третьего класса и под вечер уже в столице. Надвинул из осторожности шапку на глаза, идет.

— Эй, парень, поднеси мешок, заплачу.

Еще бы, охотно. От мешка исходил такой запах, что у Матиуша слюнки потекли, — в нем были колбаса, сардельки, сосиски и солонина.

— Только приехал?

— Да… Вернее, вчера.

— Город знаешь?

— Знаю немного. Нет, не знаю: я только вчера приехал.

— А издалека едешь-то?

— Да, нет, не так уж… А в общем издалека…

— Ну, живее, живее.

Он погоняет, а у Матиуша руки немеют, голова кружится. Уже идут довольно долго, Матиуш то и дело останавливается.

— Слушай, молодой человек, если ты думаешь, что убежишь от меня с этим мешком, то ты жестоко ошибаешься, Я не пентюх какой-нибудь, знаю вашего брата, и сегодня они приехали, и вчера, и издалека и не издалека, вертятся около вокзала, чтобы вещи поднести, а сами только и норовят улизнуть. Вас сразу видать, вон шапку-то как надвинул на глаза! Я ведь не всегда колбасой торговал. До этого я два года в полиции служил. Двигайся, да поживей.

Матиуш глухо застонал и, не отвечая, продолжал нести свою ношу. Руки его одеревенели, но ноги шли сами.

— Эй, господин Михал… Новость!

Их остановил полицейский.

— Откуда прибыли?

— Ездил за товаром. А что за новость?

— Короля Матиуша увезли. Только никому ни слова, понимаешь, это служебная тайна. Говорю тебе, как коллеге.

— И как же? Нигде не объявили?

— Боятся бунтов. Ох, жалеют люди Матиуша. И взрослые, и дети. Да только поздно! Не нужно было вывешивать белые флаги.

Матиуш положил мешок и слушает.

— Если бы он еще так лет пять нами правил, вы бы золото носили в мешке, а не колбасу.

— А откуда вам известно, что его увезли?

— Это мне сказал начальник тюремной стражи. Клю-Клю должны отослать к отцу, к этому, как его, Бум-Друму. Кажется, грустный король хочет отказаться от престола и добровольно уехать на необитаемый остров. А ты чего уши развесил? ~~ неожиданно резко повернулся он к Матиушу.

— Это со мной паренек: мешок мой несет.

— Ну ладно, тогда идите. Завтра после ночного дежурства у меня целый день свободный, я вас навещу. Ох, жалко Матиуша.

— Увидишь, это еще не все. Матиуш еще вернется.

— Только бы глупостей больше не делал. Ну, парень, пошли.

Колбасник помог Матиушу взвалить мешок на плечи. И вот удивительно, Матиуш больше не чувствовал усталости, и мешок не казался ему тяжелым. Он шел бодро, как будто за плечами у него выросли крылья.

Теперь он знал всё. Одно только его удивляло: почему его не ищут, почему никто не знает, что он бежал?

— Стой ты, черт тебя побери. Смотри, как разошелся. Иди в ворота.

От ворот две ступеньки вели в квартиру при лавке. Матиуш встал на ступеньку и упал бы, если бы его не поддержал колбасник, — он даже испугался, так бледен был Матиуш… Оперся о дверь, глаза закрыл, дрожит всем телом…

— Что с тобой?

— Я голоден, — прошептал Матиуш и потерял сознание.

Уже в тюрьме стал Матиуш есть очень мало, откладывал на дорогу. У бедного стрелочника он стыдился взять лишний кусок. Потом пятнадцать верст пешком с краюшкой хлеба, а теперь вот мешок, пахнущий мясом. Тут и взрослый бы не выдержал. А еще тревога, боязнь погони, неожиданное известие, что страна о нем помнит, верит ему и ждет.

Матиуша положили на диван.

— На, выпей молока.

Колбасник расстегнул пиджачок Матиуша, чтобы было легче дышать, и от нечего делать, так уж, по старой привычке полицейского, стал искать паспорт. Еще умрет мальчишка без всяких бумаг, от канители не убережешься. Нащупал фотографию, смотрит; покойная королева. И больше ничего.

— Эй, малый, выпей молока. Ну, открой глаза!

Матиуш быстро пришел в себя, ведь его закалила война. Он смутился и немного испугался, не сболтнул ли что, пока был в обмороке. Что-то уж очень странно смотрит на него колбасник…

— Как тебя звать?

— Янек.

— Так вот, слушай, Янек. Я вижу, ты нежный. Руки у тебя белые, хотя и поцарапаны, и ногти сломаны. Врать хорошо не умеешь, это сразу видно. Чепуху мне на станции вкручивал. Ты голодный, измученный, хотя парень ты сильный. Никаких бумаг у тебя нет, только фотография королевы. Что все это значит?

— Душно мне, — сказал Матиуш, — откройте окно.

Пьет Матиуш молоко с булкой и чувствует, как к нему возвращаются силы. Но снова закрывает глаза, делает вид, что ослабел, а сам смотрит в сторону окна. На случай, если придется удирать.

— Дай ему отдохнуть, — сказала жена колбасника. — Видишь ведь, ребенок еле дышит. Пускай выспится. Завтра будет время расспросить.

— Нет, моя милая. Я два года в полиции служил. Уж ты меня не учи. Пускай он мне скажет…

— Я тебе сама скажу: заткнись, понимаешь? Он в полиции служил, недотёпа! А почему теперь не служишь? Потому что выгнали. Другие уже состояние сколотили, а ты что? До смерти будешь колбасой торговать. Ну, давай, покажи, что ты привез.

И начала вынимать из мешка товар, а Матиуш положил голову на стол и заснул.

— Постыдился бы, дубина, такой тяжелый мешок на ребенка взваливать. Да еще зовут-то его как — Янек!

Янеком звали ее сына, погибшего на последней войне.

— Благородное должно быть дитя, если хранит фотографию королевы. Был бы шалопай, наверно, хранил бы фотографию Матиуша.

Матиуш спал чутко. Сквозь сон он услышал свое имя, проснулся и прислушался.

— С Матиушем простись, — сказал муж. — Его увезли на необитаемый остров.

— Жалко, что раньше этого не сделали. Тогда бы наш Янек был жив. Ох, этот Матиуш, попался бы он мне…

— Умный был король, отважный, смелый.

— Да перестанешь ты или нет?

— Не перестану. И что ты мне сделаешь?

— Вот что я тебе сделаю!

И как треснет его по лбу колбасой, да так, что она надвое сломалась.

Как видно, супруги жили не в добром согласии. И так было всюду: если муж любил Матиуша, жена его проклинала. Если брат хвалил Матиуша, сестра его высмеивала. А сколько было драк в школах, трудно сосчитать.

Пришлось префекту полиции отдать приказ, что в театрах, садах, школах, вообще во всех публичных местах запрещается упоминать имя Матиуша. За нарушение штраф или три дня тюрьмы.

Благодаря этому запрету, о Матиуше стали говорить еще больше. Потому что так уж устроен человек — приятней всего ему говорить и делать то, что запрещено.

Пьет Матиуш сладкий чай, ест булку с колбасой, разговаривает о том о сем. Ждет, когда снова начнут его расспрашивать, кто он такой и откуда прибыл. А его всё не спрашивают. Тем лучше.

— Принеси, Янек, подмети, Янек, подай, убери, завяжи, вылей.

Проверяют, послушный ли он, ловкий ли, смышленый ли. Наверно, убежал из дому и не хочет признаться. Такая уж пошла мода, дети заважничали, чуть что-нибудь не так — убегают из дома. Поскитаются, поголодают и возвращаются. Родители рады, что ребенок цел и невредим, и становятся осторожнее; а мальчик, тоже наученный горьким опытом, уже не фокусничает так, как раньше.

— Поживет немного, освоится и сам все выболтает. А пока пусть работает. Лишь бы был честный.

Честный. Когда посылают за покупками, сдачу приносит, как полагается. Тихий, говорит мало. Только ест плохо.

— Ешь, Янек. Видишь ведь, ни в чем не нуждаемся. Стыдно нам перед соседями, что ты такой худой, подумают, что голодом тебя морим.

— Не могу, зубы болят.

Матиуш постоянно смотрел на себя в зеркало. Рано или поздно побег обнаружится. Начнут его искать, может быть, уже ищут. Поэтому, хоть и переодетый, он не должен походить на себя; может быть, если похудеет, его не узнают.

Вот так…

Работает Матиуш, а если найдет где-нибудь газету, спрячет, чтобы потом читать. Сначала он делал это украдкой, потом стал делать открыто. Пошлют ли его что-нибудь отнести или принести, увидит на стене новое объявление, тут же подойдет и прочитает.

Теперь он знает все.

Премьер-министр и министр финансов выехали за границу, куда еще перед войной отправили деньги и драгоценности. Военный министр открыл школу танцев. У министра здравоохранения имеется склад аптекарских товаров, он продает туалетное мыло и зубной порошок. Прямой и честный министр юстиции стал трамвайным контролером, так как после процесса Матиуша не желает иметь никаких дел с судами. Министр торговли открыл фруктовую лавку и, пополам с церемониймейстером, кинотеатр. Хуже всего пришлось министру просвещения: он продает у вокзала газеты. А доктор умер от огорчения.

Во дворце Матиуша живет иностранная делегация. Вообще в столицу понаехало со всего света множество разных иностранцев, бродяг и авантюристов. Они занимают лучшие места в театрах, ездят в автомобилях, много пьют и едят, а за все должны платить жители столицы.

В парламенте взрослых устроены соревнования силачей, а в детском парламенте показывают фокусы.

Казармы переделаны в пивоваренные заводы, — население с горя стало пить много пива.

Часть черных детей сделалась трубочистами, а другие служат в кондитерских, подают гостям газеты и вытирают мраморные столики.

«С чего начать? — думал Матиуш. — Я должен кому-то открыться, ведь один я ничего не сделаю».

Матиуш стоял перед фруктовой лавкой министра торговли. Не потому, что он его очень любил, он знал, что это человек практичный.

— Войти или нет?

Не вошел. Вернулся домой.

— Я хотел бы купить яблок.

В первый раз он что-то попросил, до этого только отказывался. Обрадовались хозяева, дали ему денег.

— Пожалуйста, фунт яблок.

Министр узнал Матиуша по голосу. Вздрогнул, взглянул — кулек выпал у него из рук.

— Ваше вели…

Матиуш приложил палец к губам.

— Ах, что я плету… Дайте мне гирю… Нет, нет, принесите мне папиросы… пересчитайте, пожалуйста, в ручку…

А сам дал Матиушу знак, чтобы он шел за ним в пристройку, где помещался склад.

— Как вы можете, ваше величество, подвергать меня такой опасности? — зашептал министр. — И так уж мне не сладко пришлось. Я был министром, а теперь торгую яблоками. Даже имя короля запрещено произносить, а вы… если кто-нибудь узнает… Пожалуйста, умоляю вас, ваше величество, больше сюда не приходите, иначе прямо вам говорю, буду вынужден донести в полицию. Подумайте, у меня жена, дети, я не могу сделать несчастной мою семью…

— Я только хотел узнать…

— Но я ничего не знаю и знать не хочу! — перебил его министр. — Могу дать вам фунт, ну, три фунта яблок или груш, но ничего больше.

— Я пришел не за милостыней, — сказал Матиуш гордо и вышел.

Бедный король-скиталец! У него пропало желание обращаться к другим министрам.

Проходит неделя, другая. И чем дальше, тем яснее он видит, что есть только три пути:

Или объявиться внезапно среди толпы и крикнуть «К оружию!» Вооружить население, арестовать иностранных послов, укрепить оборону города и еще раз попытать счастья.

Или явиться во дворец и объявить: «Я Матиуш Первый». Пускай высылают на необитаемый остров.

Или по-прежнему быть мальчиком на побегушки и ждать.

Был еще четвертый путь: отправиться к грустному королю. Но этого Матиуш не сделает.

«Подожду, — решил он. — Ведь что-то должно же произойти».

И он продолжал служить. По утрам открывал лавку, ходил с корзинкой на рынок, топил печь, чистил картофель, разносил покупки.

— Янек, возьми пятьдесят сарделек и десять фунтов колбасы, отнеси в ресторан на улицу Новую. Раньше она называлась Матиуша Реформатора.

— Знаю, — говорит Матиуш.

Идет Матиуш, несет корзину. Но на улице какое-то необычное движение. Не то солдаты, не то полиция, оцепили перекресток, задерживают прохожих, и взрослых, и детей.

Смотрит Матиуш — на стене новое объявление. Большими буквами: «Пять миллионов вознаграждения».

Наконец-то!

5 000 000 ВОЗНАГРАЖДЕНИЯ

Бывший король Матиуш Первый по дороге на необитаемый остров сбежал из-под стражи. Кто поймает Матиуша или укажет, где он скрывается, получит указанное выше вознаграждение. Всем мальчикам в возрасте Матиуша предлагается иметь при себе метрику. К сведению родителей, мальчики без документов будут задержаны.

— Это приют, а не школа. В школе только учатся, а мы тут живем, — едим и спим. Моего отца убили на войне, твоего тоже? Чтобы сюда попасть, надо подать прошение. Потом принимают, только это очень долго тянется. Я тебе советую: оставайся так, никто не заметит. Раньше было по-другому, у всех была одинаковая форма. А после войны все изменилось, каждый делает, что хочет.

— Но дети ведь узнают, что я новенький — сказал Матиуш.

— Ерунда. Старшим дашь сардельки, чтобы не выдали, а малыши и так будут молчать. Они нас боятся, чуть что не так, сразу получат в зубы. В общем, как хочешь, можешь сидеть пока в кустах. Я посоветуюсь со скаутами.

— У вас есть скауты? — обрадовался Матиуш.

— Какие там скауты! Папиросы курят, и пояса со скаутским ножом нет ни у кого. Только одно название. Говорю тебе: нет никакого порядка. Кто что хочет, то и делает. Рассказал бы я тебе кое-что, только ты не проболтайся… У нас тут есть тайная организация — Союз Зеленого Знамени. Наш патрон — только помни, это тайна, — наш патрон — Матиуш. Мы решили выкрасть Матиуша с необитаемого острова. Только помни: если кому-нибудь хоть слово, знаешь, что будет? Это наш самый тайный союз.

Раздался звонок.

— Посиди немного, я должен идти. У нас проверяют на первом уроке, потом можно удрать. Ну пока, приду через час. Вот тебе кусок хлеба.

Матиуш съел хлеб, две сардельки, сидит в кустах и думает, что делать. И тут в сад нагрянула полиция.

«Будут искать».

Оказалось, совсем наоборот. Из тюрьмы привезли человек сто мальчиков, арестованных на разных улицах. Родители возмутились, пошли к тюрьме, устроили скандал.

— Мы не желаем, чтобы наши дети сидели вместе с ворами!

И тогда мальчиков перевезли из тюрьмы сюда, в приют.

Выбежал какой-то толстый господин, руками машет, сердится, кричит:

— Почему меня не предупредили? Куда я их дену? Ни мисок, ни кружек у меня для них нет. Где они будут спать?

— Мы ничего не знаем, — говорит стражник. — Приказ есть приказ.

И ушли.

Приютские дети из дома выбежали в сад. Все смешалось, полная неразбериха. Вынесли два стола, начали переписывать мальчиков, фамилию, имя, где живет.

— Я сын адвоката.

— Мой папа жандарм.

— Моя мама актриса.

— Мой папа иностранный посол. Подъехал автомобиль.

— Мой папа приехал!

Иностранный посол начал кричать на толстого господина.

— По какому праву? — кричит. — Что это за порядки?

И снова явилась полиция, привезли еще сорок мальчиков.

В сад начали являться родители, уж их целая толпа. Плач, крик, ругань.

«Теперь я могу выйти из кустов, — подумал Матиуш. — Если полиция таким способом ловит преступников, может ли она вообще кого-нибудь поймать? Я в безопасности».

И Матиуш почувствовал себя настолько уверенным, что даже пробрался к самому столу, где толстый господин пытался успокоить публику:

— Уважаемые родители, я директор приюта, а не начальник тюрьмы. Для меня все это очень неприятный сюрприз. К вашему сведению, я воспитатель-ученый, автор научных книг о воспитании детей. Я написал книгу под названием: «365 способов заставить детей не шуметь». Вторая моя книга: «Какие пуговицы лучше: металлические или роговые?» А третья моя педагогическая книга называется: «Содержание поголовья свиней в интернатах». Надо вам сказать, что там, где много детей, остается много очистков и помоев. Это не должно пропадать. В моем интернате самый тощий поросенок вырастает в отличную свинью. Я награжден за это двумя серебряными медалями. Мне стоит только посмотреть на ребенка, я уже знаю, чего он стоит. Вижу по лицу, по глазам, по всему. Вот взгляните на эту девочку…

И директор указал на стоящего у стола Матиуша.

— Взгляните на ее нежное личико и разумные глазки. Она здесь недавно, но я вижу ее насквозь, ее сердечко не имеет передо мной тайн. Каждую ее мысль я читаю, как на ладони.

Директор положил одну руку на голову Матиушу, а другую раскрыл перед собой и смотрел на ладонь. И Матиуш не на шутку испугался, чтобы странный толстый господин не вычитал там чего-нибудь ненужного.

Когда родители убедились, что их дети не в заключении, а под опекой воспитателя-ученого, они успокоились и вскоре разошлись по домам. Только иностранный посол позвонил по телефону к префекту полиции и получил разрешение взять сына, которого тут же посадил в автомобиль.

Через несколько минут снова вышел директор и сказал:

— Господа воспитатели! Через полчаса здесь начнется совещание по вопросу: как искать убежавшего Матиуша. Сюда приедет много знаменитых персон. Прошу вас сменить детям белье, вымыть им уши и вытереть носы. Вы поняли? Не должно быть ни одного сопливого носа. И пусть какая-нибудь девочка поднесет префекту полиции цветы. Лучше всего та самая, с милой мордашкой. Уборщицы, немедленно везде подмести!

И умчался.

— Где эта девочка, которая должна поднести цветы? — спрашивает воспитатель.

— Это я, — говорит Матиуш. — Но я мальчик, а не девочка.

— Ах ты, зазнайка! — обрушился на Матиуша воспитатель. — Если директор сказал, что ты девочка, значит, это так и есть. За упрямство и непослушание не получишь завтра обеда.

Через полчаса Матиуш, наряженный в белое платье с розовым бантом, поднес префекту полиции букет цветов. А с префектом приехали: начальник следственной полиции, начальник криминальной полиции, шеф жандармов, начальник контрразведки и еще около двадцати отечественных и иностранных сыщиков.

— Господа, — взял слово директор приюта. — Я педагог и ученый-писатель. Моя задача следить, чтобы дети не теряли носовых платков, не шумели и не отрывали пуговиц. Но если дело идет о поимке убежавшего ребенка, в этом я разбираюсь лучше, ибо знаю детей. Со всей ответственностью утверждаю, что Матиуша в столице нет. Матиуш, по всей вероятности, спрятался в лесу, где его спящего подобрали цыгане или какая-нибудь крестьянка. Матиуш скрывается в деревне или в цыганском таборе. Если Матиуша узнают, то я уверен, что его выдадут, так как Матиуш всем досадил. А если не узнают, он рано или поздно сам проболтается. Трудно требовать, господа, от простого мужичка способностей педагога, и, пока он догадается, что скрывает Матиуша, должны пройти, по крайней мере, несколько недель. Столица знает Матиуша, здесь бы он не смог скрываться и пяти минут.

А Матиуш стоял в дверях и слушал. Так приказал ему директор на тот случай, если кто-нибудь попросит принести стакан воды или что-нибудь уронит и надо будет поднять. Взрослые не любят нагибаться, у них кости болят.

Ну и совещались, совещались, каждый говорил свое, наконец решили: детей долго в заключении не держать. Пусть переночуют, а завтра их выпустят. Родители могут принести детям обед, — они прибыли неожиданно, приютский повар для них ничего не готовил, не оставлять же детей голодными. Мальчиков на улицах решили больше не задерживать. На этом все кончилось.

Как только Матиуш, снова одетый мальчиком, вышел во двор, ребята его обступили:

— О чем там говорили, что делали, ели что-нибудь вкусное? А сам он получил что-нибудь от гостей? Не растерялся? Когда выпустят арестованных и что сегодня на обед?

Ну да, Матиуш растерялся, ничего не видел, не слышал, ничего не знает и ничего не может рассказать.

Ребята от него быстро отстали, все были очень заняты: каждый старался что-нибудь выклянчить у арестованных детей.

— Понимаешь, мне очень нужен перочинный ножик, а тебе он на что?

— Дай мне зеркальце, у тебя дома есть лучше.

— Дай мне этот пенал, скажу что-то интересное.

— Смотри, у меня все время волосы разлетаются, дай мне свою заколку…

Не все дети выманивали что-нибудь, были и такие, кто ничего не просил, но смотрели и слушали все. Это было совершенно новое развлечение и интересное зрелище. Ведь они только бегали по двору или ходили парами по улице. А ходить парами неприятно, потому что дразнят, а кроме того, не успеваешь осмотреть витрины магазинов.

Я забыл сказать, что Матиуша нарядили в платье директорской дочери, а потом дали ему костюм мальчика, но не тот, который достал ему стрелочник. Теперь Матиуш ничем не отличался от остальных ребят.

А кроме того, в приюте целый день была полная неразбериха. До позднего вечера приходили родители со свертками. Такого пира не помнили самые старые воспитатели. Эээх, весело. А благодаря кому это все?

— Да здравствует король Матиуш! — осмелился крикнуть кто-то.

И все дети, даже арестованные, повторили дважды дружным хором:

— Да здравствует! Да здравствует!

А у Матиуша было большое желание крикнуть: «Да здравствует полковник Дормеско!»

Полковник Дормеско, сам того не подозревая, оказал Матиушу важную услугу. Целых три дня после его побега он продолжал спокойно ехать дальше, как будто ничего не произошло. Часовой с ружьем стоял в коридоре, стерег пленника, а Дормеско спал.

Доехали до моря. Собралась толпа зевак, — кто-то знал, а другие предполагали, что в порту стоит корабль, присланный специально, чтобы взять на борт Матиуша.

Вынесли сундучок Матиуша, выносят вещи господина полковника, выносят клетку с канарейкой. Выходит полковник. Пять стражников с одной стороны, пять с другой.

— Где Матиуш?

Зеваки рассердились: несколько часов они стояли под дождем и прозевали Матиуша. Комендант порта прямо спросил:

— Где Матиуш?

— Кто представляет здесь морскую и сухопутную власть? — сердито спросил Дормеско.

— Я, — ответил комендант.

— Тогда вы должны были получить приказ оказывать мне содействие. Прошу предоставить мне лодку. И как только мы поднимемся на корабль, мы отплываем.

Капитан корабля смотрит и удивляется. Удивляются матросы, люди суеверные, не одному из них пришло в голову, что, — кто знает, — может быть, вот эта канарейка в золотой клетке и есть Матиуш. Может быть, его короли заколдовали, а может быть, Матиуш никогда и не был человеком?

По приезде на необитаемый остров, Дормеско получил квитанцию на доставленный багаж и отправился обратно. Но спал он неспокойно, его мучила совесть. Старому службисту было досадно, что он не выполнил приказ.

Его рапорт, как важный исторический документ, я привожу дословно:

Крепость. Четвертый Форт Смерти. Пункт первый приказа выполнен. Пункт второй приказа выполнен. Пункт третий приказа выполнен частично: вещи Матиуша доставил на необитаемый остров в целости и сохранности (квитанцию прилагаю). Пункт четвертый приказа выполнен, что подтверждается настоящим рапортом. Бывший король Матиуш по дороге сбежал. Полковник Дормеско.

Он отправил рапорт с ординарцем и, утомленный дорогой, лег спать.

То, что случилось потом, было таким грандиознейшим скандалом, какого свет не помнит.

Дормеско грозили расстрелом, разжалованием в солдаты, штрафным батальоном, каторгой. Короли были в панике. Они совещались по три раза в день и даже ночью. Каждое совещание происходило в другом городе, иногда в двух городах одновременно. Сначала все хранилось в тайне, но вскоре господа газетчики узнали, что Матиуш убежал, и бросились вслед за королями. Поезда мчались, как бешеные. Министры теряли чемоданы, церемониймейстеры — головы. Телеграфные провода разрывались от массы телеграмм. Экстренные выпуски газет выходили иногда в два и в три часа ночи, и люди, как во время пожара, выбегали на улицы в ночных рубашках, чтобы их купить.

В кинематографах показывали старые фильмы с Матиушем. Всюду — Матиуш. Сигары — «Матиуш Первый». Конфеты — «Матиуш Первый». Водка — «Матиушовка». О боже!

— Экстренный выпуск! Революция у молодого короля!

— Экстренный выпуск! Грустный король вооружается!

— Экстренный выпуск! Обыск во дворце Кампанеллы!

— Экстренный выпуск! Война Южной Африки с Северной!

— Экстренный выпуск! Разрыв дружеских отношений между желтыми и белыми королями!

Тысяча двенадцать раз сообщалось, что Матиуш пойман, но каждый раз оказывалось, что схватили кого-то другого, либо всё врали, чтобы побольше продать газет. Вознаграждение за голову Матиуша с пяти миллионов поднялось до десяти.

Все ждали чрезвычайных событий, но что происходило на самом деле, не знали даже короли. Одно было несомненно: если Матиуша поймают, мира не жди. Ни черные короли, ни дети не дадут так легко отстранить Матиуша от дел. Все белые, черные и желтые дети были на стороне Матиуша. Только молодежь делилась на партии.

Была закрыта фабрика стальных перьев «Матиушек», наложен штраф на владельцев двенадцати магазинов за то, что выставили в витрине открытки с фотографией Матиуша. Был арестован редактор газеты «Зеленое Знамя». Против известного поэта, написавшего гимн в честь Матиуша, начался судебный процесс. Школы были оцеплены войсками. Было запрещено продавать детям зеленую материю. За игру в «зеленых» в школах сажали в карцер. А известный своей глупостью царь Пафнутий издал указ, что он, милостью божьей царь и самодержец, приказывает, чтобы в течение месяца все растения в садах, лесах и на городских площадях изменили цвет.

Но было кое-что и похуже. Княжна Иола Бенгальская на балу у короля Людовика появилась в зеленом платье. Сын Орестеса, маленький королевич Хастос, встал во главе демонстрации взбунтовавшихся школьников. Революционные лозунги, которые они несли по городу, гласили:

Требуем хороших карандашей и мелков! Долой карандаши, которые ломаются!

Требуем тетрадей с хорошей бумагой!

Требуем учебники в хороших переплетах, чтобы не рвались так быстро!

Долой костюмы на вырост!

Да здравствуют конфеты и шоколад! От конфет зубы не портятся!

А на избирательных плакатах в республике Северного Петуха одна партия открыто объявила борьбу за равноправие негров и детей.

Уж сами короли не знали, кто с кем дружит и на кого сердится, и обвиняли друг друга в том, что происходило.

— Ты первый начал войну с Матиушем!

— А ты требовал, чтобы Матиуша объявить королем!

— А ты разрешил Матиушу возить золото Бум-Друма через твое государство!

— А у тебя Матиуш познакомился с неграми!

— Ты показал ему парламент!

–. Твой шпион начал издавать у него газету!

И выходило так, что должна быть война. Но все боялись войны, потому что не знали, кто будет союзником, а кто врагом.

Когда в школе ссорятся ученики, приходит учитель, побранит одного, другого или поставит в угол, и делу конец. Когда ссорятся министры, приходит король и всех или некоторых выгоняет, это значит: дает отставку. Но что делать, когда ссорятся короли?

Есть один способ. Всегда находится какой-то очень умный человек, так называемый дипломат, который обещает, что все будет хорошо, что драться не нужно. Так и на этот раз объявился такой человек, старый и очень, очень умный — лорд Пакс.

Лорд Пакс курил трубку и мало говорил. Газеты писали, что можно быть спокойными; уж если лорд Пакс возьмется, он сделает, когда он что-нибудь обещает, это непременно исполняется.

Все поехали на остров Фуфайку. Лорд Пакс берет список присутствующих, проверяет, все ли на месте.

— Здесь. — Здесь. — Болен. — Здесь. — Здесь. — Вышел в уборную, сейчас придет. — Здесь. — Нет.

Присутствуют почти все короли. Тишина. Все ждут, что скажет лорд Пакс. А он набивает в трубку табак и, видимо, нисколько не торопится.

— Пусть каждый, по Очереди, выступит и скажет, чего он хочет и чем недоволен.

Говорят: один громче, другой тише, один коротко, другой длинно, один заикается и краснеет, другой кашляет, третий шепелявит. Тот размахивает руками, этот с каждым словом кивает головой.

Прошлые заседания королей продолжались два-три часа, а теперь с утра до самого вечера. Лорд Пакс выбивает пепел из трубки, накладывает в нее табак и не говорит ни слова. Недаром его называют железным старцем. Сидит — бровью не поведет. А если кто-нибудь пытается перебивать или подсказывать, лорд Пакс только посмотрит, и этого довольно.

Уже почти никто не слушает, все устали и только ждут, что скажет лорд Пакс.

Кончились выступления. Тишина. Журналисты очинили карандаши. Послали на телеграф курьеров, чтобы все было готово к приему телеграмм, так как сейчас будет говорить лорд Пакс. А он докурил трубку, выбил из нее пепел, спрятал в карман и сказал:

— Гм.

Потом помолчал и добавил:

— Завтра в семь утра второе заседание.

Журналисты что есть духу бросились на телеграф; но не напишешь же в газете, что лорд Пакс сказал только «Гм». И тогда каждый сочинил речь и послал в свою газету.

Сердитые, невыспавшиеся собрались короли на другой день в семь часов утра. А лорд Пакс уже сидит со своей трубкой. И снова проверяет по фамилиям, кто присутствует, кого нет, кто опоздал.

— Так как вчера еще никто не знал, что скажут другие, а теперь уже знает, пусть каждый еще раз скажет, чего он хочет и чем недоволен.

Короли снова начали говорить: одни то же самое, что вчера, другие немного по-другому, а третьи вообще забыли, что они вчера говорили, и выступали совершенно иначе. Снова железный старец держал их до самого вечера и закончил заседание словами:

— Отлично. Завтра собираемся в шесть часов утра.

И опять было все то же, только на этот раз он объявил им, чтоб они собирались в пять утра. Короли были страшно злы.

— Ваше величество придет? — спрашивают один другого.

Каждый говорит, что не придет, что лорд Пакс смеется над ними, велит им говорить, а сам только курит трубку. Глупый, неужели не знает, что короли не привыкли так рано вставать и так долго сидеть.

Но короли боялись Пакса и являлись на заседания. Почему боялись, они сами не знали. Вот точно так же бывает в школе: один учитель кричит, ставит в угол, дерет за уши, а ученики его не слушаются, а другой только посмотрит, и все дрожат. А лорд Пакс не только грозно смотрел из-под своих бровей, но еще курил трубку.

Пять раз велел Пакс королям повторять одно и то же. Так как все время подъезжали еще другие короли и, конечно, они должны были быть в курсе дела. И каждый день кто-нибудь говорил иначе, чем накануне, потому что, тем временем, приходили другие новости.

Четыре дня короли злились, а на пятый были уже такие покорные, такие измученные, что даже короны съехали у них набок, и с таким страхом они смотрели на трубку Пакса, как будто не в коронах и пурпуре, а в этой трубке были их защита и спасение.

— Завтра воскресенье, — несмело напомнил молодой король, когда последний оратор кончил говорить, чего он хочет и чем недоволен.

Лорд Пакс встал, несколько раз глубоко вздохнул и громким голосом сказал:

— В понедельник собираемся в четыре часа утра.

Короли быстро встали, поправили короны, накинули королевские мантии и — ходу. Один из них пробовал уговорить остальных собраться в воскресенье без Пакса и обсудить на тайном совещании, что делать.

— Мы не должны терпеть все это!

— А, ваше величество, оставьте меня в покое. Ничего знать не хочу, иду спать. До понедельника, может, наступит конец света.

Но конец света не наступил, и они опять заседали, все на своих местах, и умоляюще смотрели на трубку Пакса.

— Ваши королевские величества! Мы должны решить, что делать, если нам удастся поймать Матиуша, и что делать, если Матиуша поймать нам не удастся. Мы должны решить, что делать, если мы схватим Матиуша живого, и что делать, если убедимся, что он мертв. Мы должны, наконец, решить, что делать, если Матиуш добровольно явится с мирными намерениями, или, наоборот, выступит против нас с оружием в руках. Куда убежал Матиуш, мы не знаем. Если верить тому, что говорит Дормеско, Матиуш находится в границах своего бывшего государства. Но полковник Дормеско может ошибаться. Одно решение должны мы принять в случае, если Матиуш возглавит революцию в стране молодого короля, и другое, если Матиуш окажется среди негров, которые объявили войну белым королям. Следует помнить, что из всех черных королей один только Бум-Друм присутствует здесь, а изо всех желтых королей здесь только Кива-Кива. И это, ваши королевские величества, еще не все. Мы должны решить, что делать, если за Матиушем пойдут против нас дети, и что делать, если Матиушу удастся взбунтовать и взрослых. Десять этих пунктов ставлю на обсуждение. Прерываю заседание на пять минут и объявляю голосование, который из пунктов хотели бы вы обсудить первым на сегодняшнем заседании.

Все повскакали с мест.

— Он нас замучает!

— Мы живыми отсюда не выйдем.

— Он что, думает держать нас здесь целый год?

— Я уезжаю, у меня тетка тяжело заболела.

— И я должен ехать, мне должны вырезать аппендицит. Доктор разрешил мне отсрочить операцию только на неделю.

— Я очень спешу, у меня сын родился, вот его фотография.

— Завтра свадьба моей сестры. Я должен ехать, иначе она обидится.

Каждый из королей только и смотрит, как бы удрать от Пакса. Но когда Пакс объявил, что пять минут прошло, воцарилась полнейшая тишина.

— Кто хочет взять слово, какой из десяти пунктов вынести на обсуждение первым? Никто.

— Кто хочет взять слово? Второй раз спрашиваю.

Молчание.

— Третий раз повторяю: кто хочет взять слово? — спрашивает лорд Пакс.

И тут под столом, вокруг которого сидели заседающие, что-то задвигалось. Из-под стола вылез король Матиуш и сказал:

— Я прошу слова.

Короли остолбенели и чуть не попадали со стульев. Но лорд Пакс не дрогнул, он только строго взглянул на них и обратился к секретарше:

— Прошу вас внести в список присутствующих короля Матиуша и рядом приписать: явился с большим опозданием.

Лорд Пакс закурил трубку.

— Вашему величеству известна повестка дня нашего заседания?

— Конечно, я слышал, — сказал Матиуш. — Итак, поскольку я жив и присутствую здесь, я ставлю на обсуждение пункт пятый, который гласит: «Что делать, если Матиуш добровольно явится с мирными намерениями?»

— Совершенно верно, — согласился лорд Пакс.

Матиуш сел. А лорд Пакс спросил:

— Кто еще хочет взять слово?

Если бы даже кто-то из королей и хотел что-нибудь сказать, он не мог бы, так как все они не только были поражены происходящим, но даже язык у них одеревенел. Если бы они не были королями, я бы сказал прямо: «язык проглотили».

— Если никто выступить не желает, я прекращаю прения. Приступаем к голосованию. Кто за предложение короля Матиуша Первого Реформатора, пусть поднимает два пальца правой руки.

Короли подняли пальцы.

— Предложение Короля Матиуша Первого принято единогласно. Прошу занести это в протокол.

И тут опомнился молодой король. Вскочил:

— Прошу слова!

— Слово имеет молодой король.

— Я спрашиваю, следует ли называть Матиуша королем, если его лишили престола его же подданные, а королевство он потерял в последней войне? Лорд Пакс именует Матиуша королем и готов считать его во всем равным нам. Итак, я прошу решить, возможно ли, чтобы мы вместе с Матиушем обсуждали дальнейшую судьбу Матиуша! Матиуш наш пленник. Матиуш потерял королевство, которое…

— Ну и что ж такого? — прервал его король Борух. — Разве он один потерял государство и снова получил? Я тоже потерял государство и терпеливо ждал две тысячи лет.

Лорд Пакс нахмурился:

— Король Борух, я не давал вам слова. Не перебивайте, молодой король еще не кончил. Слово имеет молодой король.

— Матиуш наш пленник, говорю я. Он должен понести наказание за то, что убежал, может быть, более легкое, так как явился добровольно, В конце концов, Матиуш сдался потому, что знал, что его все равно поймают.

— Ваше величество кончили? — спросил лорд Пакс.

— Кончил.

— Прошу слова, — сказал Матиуш.

— Слово имеет король Матиуш Реформатор, — объявил Пакс.

— Молодой король лжет, — сказал Матиуш.

— Короны меня лишила горсточка изменников, а не весь народ. Тридцать трусов, которые испугались одной дурацкой бомбы, не могут короля лишить престола. В конце концов, один из них бросился мне в ноги, просил прощенья и снова называл королем. А ваша полиция так глупа, что я мог скрываться еще сто лет. Я кончил.

— Кто еще хочет выступить? — спросил лорд Пакс.

— Я, — сказал Матиуш.

— Слово имеет король Матиуш Первый Реформатор.

— Предлагаю перенести заседание на завтра. Короли должны подумать, посоветоваться. Так сразу ответить они не могут.

— Да, да, перенести! Перенести на завтра!

Короли вскочили с мест. Все заговорили одновременно, беспорядок начался такой, что даже лорд Пакс ничего не мог сделать.

— Отложить, перенести, завтра, мы должны подумать, достаточно!

Лорд Пакс встал, ударил кулаком по столу и выпустил из трубки такой густой клуб дыма, что все затихли, продолжая стоять.

— Прошу садиться.

Стоят.

— Прошу садиться, — повторил Пакс, дрожащим от гнева голосом.

И тут Матиуш сел. А за ним сели и все остальные.

— Ставлю на голосование предложение короля Матиуша перенести заседание на завтра…

— На десять часов, — добавил Матиуш.

— На десять часов, — повторил лорд Пакс. — Кто за это предложение, прошу поднять руки.

Все подняли руки, кроме молодого короля и Бум-Друма.

— Кто против? — спросил лорд Пакс.

Все посмотрели на молодого короля.

— Кто воздержался?

— Я, — сказал молодой король. — Я против всех предложений, которые вносит Матиуш. Здесь заседание королей, а Матиуш не король. Прошу занести в протокол — votum separatum.

— Предложение короля Матиуша Реформатора прошло большинством голосов. Заседание переношу на завтра, на десять часов утра.

Пакс подал Матиушу на прощанье руку и сказал:

— Вашему величеству удалось овладеть положением.

К Матиушу подошел король Борух и хотел с ним поговорить, но Матиуш отвернулся. Матиуш больше всего не любил лгунов, он знал, что взрослые лгут, но чтобы так, не смущаясь, заявить, что ждал своей утраченной короны две тысячи лет, это уже совсем некрасиво. Ведь человек может прожить самое большее сто лет. А он: две тысячи…

Пошел Матиуш к морю, сел на камень, усталый и грустный. Он так намучился, так настрадался, — а зачем и ради кого? Одна Клю-Клю осталась ему верна; но Клю-Клю не знает, не понимает и даже не должна знать, что отбило у Матиуша охоту бороться и действовать. Не надо огорчать Клю-Клю. Пусть хоть она будет счастлива.

Но что это? Кто-то поет. Матиуш узнал голос грустного короля.

Когда Матиуш выходил из зала совещаний, грустный король стоял в коридоре и ждал. Матиуш прошел очень близко от него, сделав вид, что не узнал его. Матиуш не сердится на грустного короля, — в конце концов, ему все равно. Матиуш хочет, чтобы все быстрее кончилось. Он попросит Пакса, чтобы поскорее выслали его на необитаемый остров. Если его прабабка Сюзанна Добродетельная ушла в монастырь, почему он, король Матиуш, такой измученный и печальный, не может закончить свою бурную жизнь на необитаемом острове?

Матиуш не жалеет, что он сбежал. Он поедет как король, а не как заключенный, не как пленник, поедет спокойный, по собственной воле, так как незачем и не к кому возвращаться.

— Матиуш, ты позволишь мне тут присесть? — спросил грустный король.

— Я не имею права запретить, это не мой остров.

— Но ты первый здесь сел.

— Я могу подвинуться. Они долго сидели молча.

Грустный король достал из кармана горсть орехов и протянул Матиушу. Матиуш взял. Он стал грызть орехи, бросая скорлупу в море. Ему приятно было смотреть, как скорлупка, немного покружившись у берега, исчезала бесследно в белой пене набегавшей волны.

— Где ты живешь, Матиуш?

— Первую ночь я провел под миртовым деревом, вторую — под столом в зале заседаний.

— Хочешь еще орехов?

Матиуш сказал:

— Благодарю.

— Короли живут в отеле, а я нанял маленькую каморку в рыбацкой хижине. Там две кровати. И очень чисто.

Матиуш усмехнулся, ему вспомнилась тюрьма с ее пауками и клопами.

— Я ничего не мог сделать, — сказал грустный король как бы про себя. — Мне не разрешили даже отказаться от престола и уехать на необитаемый остров.

— Я слышал об этом, — сказал Матиуш.

— Ты очень похудел, Матиуш. Ничего удивительного, что тебя не могли узнать. Тебе было очень плохо все это время?

Матиуш взглянул грустному королю прямо в глаза.

— Король, — сказал он, — как я убежал, что делал и как явился сюда, это тайна. Это тайна не только моя, но и тех добрых или глупых людей, которые знали, или не знали, что помогают королю-скитальцу. Я не скажу тебе об этом, не хочу, чтобы у них были неприятности. Я теперь уже никому, никому не верю, даже тебе.

Грустный король не ответил; он взял скрипку и начал играть, а из глаз его текли слезы.

Заседание было очень бурное. Каждый говорил разное, все были взвинчены, только Пакс спокойно курил свою трубку.

— У нас имеются два вопроса, — начал лорд Пакс. — Один ~~ вопрос о Матиуше и его королевстве, а другой — о детях. Если Матиуш получит королевство, дети взбунтуются. Будут грандиозные беспорядки во всем мире, грандиозные скандалы в школах. Королевич Хастос уже возглавил демонстрацию детей, а что будет дальше? Дети могут выбрать Матиуша королем или потребовать, чтобы в каждом государстве было два короля, один для взрослых и другой для детей. Что мы будем делать тогда? Итак, прежде всего мы должны решить, хотим ли мы дать детям права, и какие.

— Права? — гаркнул царь Пафнутий. — Если бы мой сын посмел примкнуть к бунту, я бы спустил с него штаны и так всыпал, что он долго бы помнил! Теперь пошла дурацкая мода, внушают, что детей нельзя бить. Нужно бить, а если не поможет, еще раз всыпать. Нужно бить их рукой, а если не поможет — розгой, а если и это не поможет — ремнем!

Все смотрели на Матиуша, но он молчал.

— Кто хочет взять слово? — спросил лорд Пакс.

— Я за другие меры, — сказал Орестес. — Порка это не метод: скоро забывается. Лучше не давать есть. Если провинившийся не получит завтрака или обеда, он сразу поймет, что надо слушаться. Возиться с мальчишкой — зачем мне это нужно? Пусть посидит в темной комнате, пусть хлебнет страху, сразу вылетят все глупые мысли!

— Никаких прав детям давать нельзя, — сказал друг желтых. — Дети легкомысленны, неразумны, у них нет опыта. Дал Матиуш детям права, и смотрите, что они сделали. Велели взрослым ходить в школу, а сами все перепортили. Бить детей не нужно, это жестоко, заставлять голодать — еще большая подлость, ведь они могут заболеть, вырасти слабыми. Но нужно им объяснить, что они должны подождать, пока поумнеют.

— Прошу слова, — сказал грустный король. — Я не согласен с моими предшественниками. То, что мы теперь говорим о детях, говорилось раньше о крестьянах и рабочих, о женщинах, о евреях и о неграх. Одни такие, другие сякие, в общем, никаких прав им давать нельзя. Ну, а мы дали им права. Не то, чтобы им стало очень хорошо, но лучше, чем было. Матиуш дал много прав сразу, а надо делать это постепенно. Дети должны иметь деньги, чтобы они могли покупать то, в чем они нуждаются. А если они иной раз купят какую-нибудь ерунду, ну что ж, ведь и взрослые не всегда тратят деньги разумно. Можно давать в долг, а когда вырастут, пусть отдадут. А то дети точно нищие. Должны всё просить, подлизываться к взрослым и ждать, когда они будут в хорошем настроении. Конечно, уже и сегодня у детей есть много прав. Ведь раньше отец мог убить своего ребенка, а сейчас этого нельзя. И избивать тоже нельзя. И не посылать в школу нельзя. Итак, нужно решить, какие еще дать детям права. Дети вовсе не хуже взрослых.

— Откуда вы, ваше величество, об этом знаете, ведь у вас нет детей? — спросил насмешливо молодой король.

— Я прошу слова, — сказала Кампанелла; она приехала сразу же, как только узнала, что Матиуш присутствует на совещании.

Но не начала еще Кампанелла говорить, как раздался крик, и такой ужасный, словно начался пожар. Первый вскочил с места Бум-Друм и бросился к окну. За ним остальные.

— Измена! — крикнул кто-то и хотел схватить Бум-Друма. Но Бум-Друм успел выскочить в окно. Кто-то бросился, чтобы запереть на ключ двери — но поздно — в зал заседаний ворвалась толпа дикарей, они бросились на белых королей и стали их вязать…

А впереди всех была Клю-Клю.

— Матиуш, ты свободен! — кричала она.

— Я закрываю заседание! — объявил связанный и уже без трубки во рту лорд Пакс.

— Желтого короля связать?

— Не знаю, — отвечает Клю-Клю. — Теперь Матиуш наш вождь.

Матиуш вспомнил — именно про этих негров профессор говорил, что они самые дикие из всех дикарей. Они отличные гребцы, но такие дикие, что даже Бум-Друм их боялся и позволял приезжать к нему только немногим. И сейчас у Бум-Друма, который больше не должен был притворяться, было недовольное лицо, и хотя он говорил тихо, но было видно, что он очень сердится на Клю-Клю.

Нельзя было терять ни минуты. Дикари уже укладывали кучками по пять связанных королей, другие связывали по рукам и ногам прислугу отеля и немногочисленных солдат, которые были на острове.

Хорошо, что эти дикари умели считать только до пяти, иначе они всех белых свалили бы в одну кучу, и те задохнулись, И вот перед Матиушем стоят на четвереньках три генерала и ждут приказа.

Вдруг Бум-Друм что-то сказал и встал на руки, ногами кверху. То же самое сделала Клю-Клю. Матиуш понял, что должен тоже стать на руки и быстро подошел к стене, чтобы слегка опереться ногами, так как не умел стоять на руках.

— Довольно, — сказал Бум-Друм, — Теперь встань и щелкни каждого генерала по носу.

Матиуш исполнил приказ Бум-Друма, хоть и неохотно.

Каждый из генералов после того, как получил щелчок по носу, перекувырнулся пять раз и стал на руки.

— Теперь возьми со стола этого деревянного божка и обойди каждую кучку королей пять раз, но не оглядывайся назад, иначе будет худо. Каждую кучку пять раз, мой Матиуш, только не ошибись!

Матиуш идет впереди, за ним Бум-Друм, Клю-Клю, негритянские генералы. Матиушу нельзя оглядываться, но он догадался, что они идут на руках. Матиуш сам не знал, когда стыд мучил его больше, тогда ли, когда его несли в мешке, выдавая за чучело собаки, или теперь, когда белые короли увидели, какие у него друзья. Матиуш предпочел бы лежать связанным, чем идти во главе этого безумного шествия. Но он понимал, что это не шутка, что одна маленькая неосторожность может лишить мир всех белых королей.

Ну вот, осталось обойти последние четыре кучки… теперь последние три. Какой чепухой по сравнению с этим были тюремные прогулки! Короли понимали, что дело плохо, и лежали, притихшие. Хорошо, что Матиуш привык считать шаги и менять походку, потому что Бум-Друм давал каждый раз новое задание.

— Матиуш, теперь делай большие шаги, — теперь маленькие — теперь наклонись вправо — теперь подними кусок дерева вверх — теперь иди на пятках. Только смотри, не брось этого божка на землю, когда тебе начнет жечь руки!

Деревянный божок действительно становился все горячее.

Последняя кучка: на самом верху лежала связанная Кампанелла. Матиуш зажмурил глаза.

— Теперь выйди из дома, — сказал запыхавшийся Бум-Друм; этот поход был труден даже для него, ведь он был уже не молод.

Матиуш начал спускаться по лестнице. Божок уже не на шутку жег ему руки — казалось, он несет стакан горячего чаю. Нет, он больше не может!

— Бум-Друм, горячо!

— Терпи, Матиуш! Скоро конец.

— Нельзя ли побыстрее?

— Нет.

Матиуш понимает: Бум-Друм и сам был бы рад скорее все это кончить. Все-таки церемонии, принятые у белых королей, не так мучительны.

Наконец-то!

Жрец людоедов взял горящий кусок дерева из обожженных рук Матиуша.

— Что все это значит? — спросил Матиуш у Клю-Клю, которая с огорчением смотрела на его обожженные руки, когда Бум-Друм ушел, чтобы принять участие в каком-то ужасном военном танце.

— Я виновата, Матиуш, не сердись на меня. Я боялась, что белые короли сделают с тобой что-нибудь плохое, если я немедленно не приду к тебе на помощь. Опасность уже миновала, но все могло плохо кончиться… Тебе очень больно?

Военный танец продолжался три часа, а тем временем Бум-Друм, Клю-Клю и Матиуш выносили из погребов отеля водку, вино и ликеры.

— Как только кончится танец, — сказал Бум-Друм, — я буду следить за порядком, а вы наливайте всем по полбокала вина. И пусть Матиуш в каждый бокал бросает одно зернышко, а ты, Клю-Клю, три зернышка.

И он дал каждому из них по мешочку зерен, напоминающих горох. Потом Бум-Друм разрезал Матиушу волдыри на руках и помазал их какой-то жидкостью, иначе Матиуш не смог бы держать кувшин и бросать в бокалы горошинки.

У Матиуша уже руки затекли, а Бум-Друм продолжает наводить порядок. Одних посылает к Клю-Клю, других к Матиушу. Но больше к Клю-Клю. Матиуш понял, что к ней он посылает самых диких.

Не буду рассказывать, как дикари вели себя в очереди, как кричали, какие корчили рожи, когда пили водку вместе с пивом и вином. Жаль времени, да и неприятно об этом рассказывать.

— Когда это кончится? — и Матиуш с тоской подумал о необитаемом острове. Пусть делают, что хотят, пусть ссорятся, мирятся, дают и отбирают права, пусть даже едят друг друга, только уж без него.

Наконец последний кубок уксусу (так как не было уже и пива), последняя горошина, последний дикарь.

Конец.

Дикари съели Кампанеллу. Виновато лижут нос и уши Матиуша, кувыркаются через голову с жалобным видом. Они все исполняли. Приказал им Матиуш отослать самых диких людоедов, они погрузили их спящими в лодки и отправили. Наверно, все погибнут, потому что грести они не умеют. Приказал Матиуш, чтобы только сто человек осталось — исполнили. Приказал развязать белых королей — без слова развязали: они уважают Бум-Друма, любят Клю-Клю, ну а Матиуш ведь их белый король.

Неужели стали бы они навлекать на себя гнев Матиуша? Они слышали, что Бум-Друм заключил договор с белыми королями, что не только белых, но и черных съедать больше не будут. Они слышали, но не были уверены, что это так. Когда уж Клю-Клю проложит дороги, построит телеграф, начнет издавать газету, научит их читать и стрелять из пушек, тогда будет иначе. Но это еще когда-то будет.

Грустное было заседание. Даже лорд Пакс, хоть не показывал вида, глубоко ощущал утрату Кампанеллы.

— Прошу почтить память королевы вставанием.

Все встали.

— У меня есть добавление, — Бум-Друм поднял два пальца.

Что еще там Бум-Друм задумал?

— Белые короли, — сказал Бум-Друм. — Мои черные братья — дикари, я это знаю. Они причинили вам большое горе. Но вина за это лежит на вас. Вы построили себе прекрасные дворцы, а о нас вы не думаете. Как будто бы дали нам права, но этого мало. Мы не можем себе помочь сами. Я прошу, чтобы на этом заседании обсуждались вопросы не только белых, но и черных детей. Если у нас, старых, жизнь плохая, пусть, по крайней мере, нашим детям будет хорошо.

Лорд Пакс сказал:

— Итак, у нас четыре вопроса. Первый: о белых детях. Второй: о Матиуше. Третий: о королевстве покойной королевы Кампанеллы. Четвертый: о черных детях.

Но обстановка на заседании была напряженной. Короли нервничали, их беспокоило присутствие ста дикарей. Правда, перед отелем стояли белые солдаты, а ночью будет выставлена усиленная охрана, но не было уверенности, что не ворвется новая толпа дикарей и не начнется то же самое. Какое в таких условиях может быть заседание?

Пусть Матиуш скажет, чего он хочет, они согласны на все. Во-первых, они обязаны ему, он спас им жизнь, во-вторых, эти сто дикарей, очевидно, здесь для того, чтобы в любую минуту броситься на защиту Матиуша. Правда, у них нет огнестрельного оружия, но их стрелы и копья могут быть отравлены. Наконец, так ли уж их касается дело Матиуша? Грустный король друг Матиуша. Друг желтых королей, наверно, отдаст все, что взял. Кива-Кива хотел с ним поговорить, а молодой король, который больше всех виноват, пусть отдаст корону отцу — видимо, он не умеет править, если в его стране бунты.

Каждый думал так про себя, но все ждали, что скажет Матиуш.

А Матиуш молчал.

«Бедная королева Кампанелла, — думал он. — Я был не добр к ней. У нее столько было из-за меня огорчений. Почему я не правил спокойно, как все короли? Я избежал бы стольких бед, не было бы войн и несчастий. Это я виной всему!..»

Наконец король Альфонс Бородатый, потеряв терпение, потребовал, чтобы Матиуш сказал, чего он хочет.

— Ваше величество, хотите взять слово? — спросил Матиуша лорд Пакс.

— Хочу. В знак траура по королеве Кампанелле предлагаю перенести заседание на завтра.

Отказать было неудобно. Все согласились, хотя и неохотно.

Матиуш встретился с Клю-Клю под миртовым деревом.

— Ты на меня сердишься, Матиуш?

— Дорогая Клю-Клю, не я, а ты должна сердиться. Если бы не я, ты спокойно жила бы у себя на родине. Из-за меня ты проделала путешествие в клетке с обезьянами, из-за меня сидела в тюрьме. Из-за меня начала думать обо всех этих несчастных реформах.

— Матиуш, что ты говоришь! Ведь это величайшее счастье жить, трудиться, бороться за то, чтобы в мире стало лучше.

Матиуш вздохнул.

— Борись, Клю-Клю.

— А ты?

— Я поеду на необитаемый остров.

— Зачем? — воскликнула пораженная Клю-Клю.

— Это моя тайна.

Матиуш не хотел охлаждать пыл юной Клю-Клю, но грустному королю он сказал всё.

— Я думал, что дети добрые, только несчастные. А, оказывается, дети злые. Не хочу, чтобы ты думал, что я чего-то испугался или мне надоело, и поэтому я так говорю. Но пусть это останется между нами. Я не знал детей, а теперь знаю. Дети плохие, очень плохие. И я плохой. Плохой и неблагодарный. Пока я боялся министров, церемониймейстера, гувернера и кого-то там еще, — я слушался и сидел тихо… А как только я стал настоящим королем, я наделал глупостей и теперь страдаю. И не только я, из-за меня страдает столько невинных людей!

Матиуш ударил кулаком по столу, встал, заложил руки за спину и начал ходить взад и вперед по рыбацкой хижине.

— Дети нехорошие, несправедливые, лживые, злые. Если какой-нибудь ребенок заикается, или немного косит, или рыжий, или прихрамывает, или у него кривое плечо, или он наделает в штанишки, сразу его дразнят. Кричат: слепой, хромой, горбатый, высмеивают. Десятилетние высмеивают восьмилетнего, двенадцатилетние не хотят играть с десятилетним. Увидят у кого-нибудь что-нибудь интересное, стараются или выманить, или обмануть, или позволяют себе распоряжаться этим. Если видят, что какой-то ребенок поумнее, завидуют, мстят ему. Если мальчик сильный и умеет драться, ему все сходит с рук, а доброго и тихого ни во что не ставят. Доверишь им секрет, а они с тобой поссорятся и всё разболтают. Всех высмеивают, задевают, дразнят. Если приходится идти по улице парами, пристают, знают, что сдачи никто не даст, воспитатель запрещает на улице драться. Среди детей полно воришек, что-нибудь им одолжишь, не отдают, еще скажут: «Катись ты, отцепись, отойди, а то дам в зубы». Хвастаются — все. Каждый хочет быть первым. Старшие ссорятся с младшими, мальчики — с девочками. Теперь я понимаю, почему не удался детский парламент. Как же он мог удаться? Понимаю, почему я был хороший, пока у меня были сардельки, а потом они решили меня выдать. А еще называли себя рыцарями Зеленого Знамени! Белые дети ничуть не лучше черных, а это позор. Но негры такие, потому что они неученые. Не хочу возвращаться к белым. Если мне надоест на необитаемом острове, поеду к Бум-Друму и останусь там навсегда.

Матиуш забыл, что его слушает грустный король: он говорил для себя. Он должен был высказать вслух все, что наболело у него на сердце. Поэтому, когда начал говорить грустный король, Матиуш вздрогнул от удивления.

А грустный король объяснил Матиушу, что он не должен отчаиваться. Каждый реформатор переживает трудные минуты, когда ему кажется, что все его усилия напрасны. Но это не так: среди детей есть злые, но есть и добрые, есть лгуны, но есть и правдивые, есть зазнайки, но есть спокойные и скромные, есть драчуны и задиры, но есть и покладистые и милые. Но среди детей нет порядка, и поэтому хорошие терпят нехороших. Необходимо дать им права, чтобы они могли себя защищать. И Матиуш начал это делать, но не хочет довести дело до конца. Матиуш заупрямился, хочет ехать на необитаемый остров, что ж, пусть едет. Но пусть не отрекается от своих королевских прав.

— Матиуш, умоляю тебя, сделай так, как я тебе сказал. Иначе ты пожалеешь.

Первый пушечный выстрел раздался в двадцать минут третьего ночи. Канонада продолжалась до трех часов. Было выпущено триста шестьдесят снарядов, после чего экипажи трех военных кораблей высадились на остров, чтобы вступить в борьбу с дикарями. Но не только все дикари были уничтожены, было также убито три белых короля и пять легко ранено, так как один снаряд попал в левое крыло отеля. С корабля труднее целиться, ведь он на волнах качается. В левом крыле отеля жили не самые важные короли, но все равно это вызвало всеобщее негодование.

Бум-Друм и Клю-Клю исчезли. Но, наверно, их настигнут в море: девятнадцать кораблей получили задание обойти море между Африкой и Фуфайкой и расстреливать все лодки с дикарями.

Так отомстили белые короли за смерть Кампанеллы. Чтобы раз и навсегда отбить охоту у черных вмешиваться в их дела. У белых телеграф, у белых пушки, это просто нелепая случайность, что они попались безоружными в лапы чернокожих дикарей. Но пусть не воображают… И Матиуш тоже пусть не воображает, что завладел всем миром. Хорошо бы выглядел мир под управлением Матиуша!

Короли, тайно собравшись, послали телеграмму с приказом флоту немедленно прибыть на помощь. Не забыли добавить, чтобы, кроме военных судов, пришло одно торговое с провиантом, так как дикари съели все запасы острова и выпили все, что было в погребах отеля. А проводить совещания и есть одну рыбу, особенно после таких происшествий, — это королям не улыбалось.

Короли были в прекрасном настроении. Как никак, они пережили интересные минуты и теперь до конца жизни могли рассказывать, как в борьбе с чернокожими едва не были съедены. История о них не забудет. О старых королях в истории рассказывается столько интересных военных приключений, пусть и о них напишут.

— Нельзя ли записать в протоколе, что три убитых короля и пять раненых были убиты и ранены не от пушечного снаряда, а в бою?

— Протокол подделывать нельзя, — сухо ответил лорд Пакс.

— Какая же это подделка! — обиделся король. — Если бы не дикое нападенье этих африканских обезьян, они не были бы убиты!

Лорд Пакс не ответил. Хмурый открыл заседание.

— Ваши величества, — сказал молодой король. — Напомню вам, что я предлагал не называть Матиуша королем. Прошу поставить это предложение на голосование.

— А я прошу поставить на голосование, чтобы молодого короля называть наследником трона, потому что во вчерашних газетах сообщалось, что народ заставил старого короля снова принять корону, — спокойно сказал Матиуш.

— Жаль времени на споры.

— Не затягивайте заседания.

— Если мы будем обсуждать все эти глупости, мы никогда не кончим.

— У меня сын родился.

— Мне должны делать операцию аппендицита.

— У меня тетка заболела.

— Сегодня вечером уезжаю. С меня довольно!

— Матиуш или король Матиуш, не все ли равно! Пусть скажет, чего он хочет.

— Да, Матиуш…

— Король Матиуш… Пусть скажет…

— И кончим, наконец!

Так кричали короли, стараясь перекричать один другого.

Пакс велел дать книгу с протоколом суда, судившего Матиуша, и прочитал:

— На странице двенадцатой записано, что столица отнимает у Матиуша трон и корону, но ниже читаем приписку: С постановлением банды убийц и трусов, которые предали страну, не согласен. Я был и буду король Матиуш Первый. На странице тысяча сорок третьей, двенадцатая строчка сверху, в протоколе записано следующее: Один из подписавшихся под документом о лишении Матиуша короны упал перед Матиушем на колени, обнял его ноги и со слезами воскликнул: «Король возлюбленный, прости мою подлую измену». Итак, из протокола мы видим, — продолжал Пакс, — что ни сам Матиуш, ни даже те, кто его предал, не перестали считать Матиуша королем. Король Матиуш Первый Реформатор просит слова, чтобы объявить свои условия.

Стало так тихо, что был слышен далекий шум моря. Короли приготовились к тому, что Матиуш потребует очень много, и нужно будет торговаться. Поэтому их изумлению не было границ, когда Матиуш сказал:

— Я, Матиуш Первый, повинен во многом. Из-за меня множество людей убито, отравлено и растерзано дикими зверями. Моя прабабка Сюзанна ушла в монастырь, я хочу уехать на необитаемый остров. Я не хочу править моей страной, но королем остаюсь. Все отобранные земли возвращаю. Молодой король может получить свой порт назад, его милости мне не нужны. Пусть страна моя останется в границах, которые были при моем отце, чтобы никто не сказал, что я растерял наследие предков. А народ пусть выберет себе президента.

— А как будет с детьми?

Матиуш нахмурился, закусил губы, молчит.

— Может быть, я отвечу за Матиуша? — вмешался грустный король. — Я его друг и знаю его намерения. Матиуш очень устал. Он хочет пожить в одиночестве и подумать на покое о том, что видел и пережил, а когда отдохнет на необитаемом острове, он обо всем нам скажет на новом королевском совете.

— Прекрасно! — закричали обрадованные короли. — Король Матиуш устал, он должен отдохнуть. Но и нам необходимо отдохнуть, мы измучены совещаниями, мы должны вернуться домой, посмотреть, что там делается, как там справляются без нас наши министры. А кроме того, у нас болят кости, мы же столько часов были связаны африканскими веревками и лежали вповалку.

Лорд Пакс не разделял общей радости. Он был недоволен начавшимся беспорядком, но был не в силах его остановить: все вскочили с мест, говорили одновременно, стараясь перекричать друг друга, так что даже невозможно было вести протокол. Еще недавно лорд Пакс был хозяином положения, а теперь был бессилен: короли больше его не боялись.

— Но, ваши величества, необходимо устроить голосование.

— Не морочьте нам голову, лорд, мы берем Матиуша на торговый корабль и устраиваем прощальный завтрак.

Матиуша подхватили под руки и повели. Сначала Матиуш слегка упирался, но потом подумал, что нехорошо отказывать, когда тебя приглашают. Все были так приветливы с ним, так доброжелательны, как самые близкие друзья.

Сколько раз встречался Матиуш с королями или министрами, вообще со взрослыми, всегда чувствовалась эта разница: он — ребенок, а они взрослые. А сейчас впервые все было так, как будто он им ровня. Раньше, когда кто-нибудь был к Матиушу добр, Матиуш не знал, правду ли он говорит, или его боится, но теперь он видел, что его любят и на него не сердятся.

Матиуш подумал, что, в сущности, короли добрые люди. Он как будто впервые их увидел. Никаких церемоний, никакого этикета. Смеются, носятся как угорелые, бегают взапуски. Король Мальто изображает людоеда.

— Матиуш, ты должен выпить с нами на прощанье. Это ничего, что ты маленький, зато дельный. Раз ты реформатор, какой же ты маленький? Ты большой. Да здравствует король Матиуш!

На корабле уже были расставлены столы. На них стояли вино, коньяк, наливки, ликеры. Блюда полные всяких яств, корзины с фруктами.

Сажают Матиуша на почетное место. Наполняют бокалы.

— За здоровье Матиуша!

Оркестр играет гимн. Все пьют, едят, и Матиуш тоже. Только выпьет вина, ему сейчас же наливают снова.

— Да здравствует Матиуш Первый!

— Да здравствует Матиуш Великий!

Целуются с ним, просят называть их по имени.

У Матиуша кружится голова, но ему ужасно весело. Он поет и пляшет вместе со всеми.

— Сам скажи, дорогой Матиуш, разве не лучше дружить с белыми королями? Вот отдохнешь на необитаемом острове, вернешься к себе, будешь жить, как все короли — весело и беззаботно. Раньше короли воевали, потому что им было скучно сидеть в своих замках, окруженных стенами. А теперь у нас развлечений вдоволь. Выпьем за вечную дружбу!

Выпили.

— Выпьем за реформы.

Выпили.

— Выпьем за права детей.

Еще выпили.

Но не было среди них ни Пакса, ни грустного короля, — они остались в зале заседаний, писать протокол. Там же остался и молодой король, который все время спорил и не желал ни с чем соглашаться.

— Я так не желаю! — кричит молодой король. — Пусть будет, как решил Матиуш.

Видя, что к соглашению они не придут, каждый написал протокол по-своему.

— Пусть Матиуш решит сам, какой протокол он подпишет.

Ладно. Сели в лодку, едут на корабль, а там все пьяные, и Матиуш тоже. Ни с кем невозможно договориться.

Схватили их короли, обнимают, целуют, благодарят за то, что написали протокол. То поют, то начинают плакать, жаловаться, что их чуть не съели дикари, то упрекают грустного короля, что не хочет с ними пить, пренебрегает ими. Вырвали у молодого короля протокол, подписали, решили: все именно так, и все хорошо. Потом подписали протокол грустного короля: и тут все хорошо.

— Стоит ли спорить по пустякам? Даже лучше, если короли напутают! Хоть будет потом у министров занятие, все поправить и привести в порядок.

Да здравствует протокол! Да здравствует лорд Пакс, который довел совещание до конца! Да здравствует молодой король! Да здравствует грустный король! Возлюбим друг друга! Да здравствует Матиуш Реформатор!

Теперь мой рассказ будет совершенно иным, потому что с этой минуты, когда Матиуш высадился на необитаемом острове, все изменилось. До этого было одно, а теперь совершенно другое. Как будто и сам Матиуш другой, как будто ему все это снится или приснилось то, что было раньше, и теперь он проснулся. Матиуш был удивлен. Удивлен, что все так быстро изменилось.

Ничто его больше не касалось — ни трон, ни негры, ни дети. Пусть делают, что хотят. Тот, прежний Матиуш, который вел войну, выигрывал и проигрывал битвы, сидел в тюрьме, убегал из тюрьмы, скитался, снова убегал, — это как будто кто-то другой, о ком Матиуш слышал, может быть, даже знал его. Только очень давно.

Сидит Матиуш у моря, бросает в воду камешки. Вода такого красивого цвета. Так тихо и хорошо. Никого Матиуш не боится, ни от кого не прячется, ни с кем не разговаривает, не думает о том, что будет завтра.

«А может быть, действительно все только снилось?»

Нет, это было, только очень давно.

И опять не так: было, и совсем недавно. Но это ничего не меняло. Матиуш стал другим. И странно, что до этой перемены даже не думал, что может так измениться. Который же из них настоящий Матиуш? Гордый король-Реформатор или тихий и задумчивый добровольный изгнанник с необитаемого острова, Матиуш-философ?

Матиуш стал философом, то есть человеком, который обо всем думает и ничего не делает. Но философ не бездельник, — мышление это тоже работа, даже очень трудная работа. Обыкновенный человек видит лягушку, но это не останавливает его внимания. А философ размышляет: «Для чего Бог создал лягушку? Ведь быть лягушкой так неприятно».

Обыкновенный человек, если его кто-нибудь заденет или надоест ему, — начинает злиться, дерется или обороняется, а философ думает: «Почему этот человек такой задиристый и любит приставать?»

Обыкновенный человек, если видит, что у кого-то есть что-нибудь хорошее, — или завидует, или старается приобрести то же самое, а философ думает: «А может быть так, чтобы каждый имел все, что хочет?»

Вот таким стал Матиуш.

Сидит Матиуш у моря, бросает камешки, как будто ничего не делает, но голова его работает.

«Что происходит в голове, когда человек думает? Почему человек спит? Как это так — засыпаешь и никак не можешь узнать, когда засыпаешь? И что такое сновидение? Как человек умирает? Почему человек растет и становится старым?

И дерево живет. Дерево тоже растет, стареет, болеет. Бедное дерево, не может сказать, что ему больно.

А море тоже живет? Пожалуй, нет. Но в море рыбы. И опять вопрос: человек не может дышать и умирает в воде, а рыба задыхается и умирает на суше.

Когда не было самолетов, летали только птицы. Не странно ли, муха могла летать, а человек — нет. И выходит, что муха умнее человека. Да вот и теперь — муха ходит по потолку, по стене, по раме, а человек сразу бы упал и разбился.

Интересно, канарейка поет словами или нет? А другие канарейки понимают, что она поет?»

Столько разных вопросов возникает в голове Матиуша, но он старается сам ответить на них. И получается так, как будто Матиуш и ученик, и учитель одновременно. И так даже лучше. Когда раньше он спрашивал о чем-нибудь иностранца-воспитателя или капитана, они как будто бы ему объясняли, но не так хорошо, как теперь он объяснял себе сам. Теперь он стал понимать, потому что, спрашивая себя, он долго размышляет над ответом.

Вообще у Матиуша такое чувство, как будто он не один. Будь он один, ему было бы скучно, а он совсем не скучает. Разговаривает с самим собою, как будто беседуют несколько человек. Ведь что значит мыслить?

«Наверно, у каждого человека в голове имеется много маленьких человечков, и каждый что-то новое знает и что-то новое говорит. Иногда они спорят, иногда один другого поправляет или советует. Например, вдруг ты вспоминаешь что-то, о чем давно забыл. Видимо, человечек в голове спал, а тут проснулся, и говорит. Странно они живут. И очень маленькие. Хотя муравьи тоже маленькие, а какие умные.

А может быть, это не человечки, а такие машинки, пружинки или что-то вроде фонографа или магнитофона? Нет, это было бы хуже, ведь машинки сделаны из железа, их люди делают на фабриках. А это человечки.

В крови тоже есть такие малюсенькие существа, которые можно увидеть только через увеличительное стекло. И в воде есть червячки, которых простым глазом не увидишь. Может быть, люди не изобрели еще таких стекол, через которые можно тех малюсеньких человечков увидеть?

Может быть, они есть и в сердце? Люди думают, что это кровь в сердце стучит, а это человечки там летают. Может быть, у них даже есть крылья? И когда в сердце больше грустных человечков, делается грустно, а когда больше веселых, делается весело?

Тогда можно понять, почему один раз человек поступает умно, а другой глупо. Может быть даже, у одних человечков крылья, и это ангелочки, а у других — рога, и это чертики».

Думает Матиуш то так, то иначе, старается, чтобы всё сошлось. Точно ничего не знает — так же, как и настоящий философ, который тоже много думает, а ничего точно не знает. Но самое важное, чтобы всё сошлось.

«Вот, например, молитва. Что это такое? Как Бог может знать, о чем думают люди? Значит, есть один маленький человечек в каждом человеке, может быть, он и есть то самое, что называется душой или совестью. Тому человечку легко все знать — ведь он внутри человека — у него крылышки, и, когда человек спит, он выходит, например, через ухо, совершенно как пчела из улья, и летит, и все Богу рассказывает. Господь Бог сидит на троне, а маленькие пчелки, те человечки, ждут аудиенции. А люди спят, ничего не знают. А когда человек молится, то сам по собственной воле посылает своего человечка — эту совесть, или душу — и он даже за один день может слетать к Богу».

Иногда Матиушу кажется, что в его голове как будто идет война или какие-то бунты. Одни человечки говорят так, другие иначе. Наверно, в голове есть и войско, и министры. И самая важная мысль, как пчелиная матка. И человечки могут перелетать из одной головы в другую. И у Матиуша в его голове есть пчелки-мысли из головы министров, лорда Пакса, Бум-Друма, и даже из головы отца, мамы, бабки и прадеда.

Сидит Матиуш у моря, бросает в воду камешки и думает. В голове говорят маленькие пчелки, Матиуш слушает. И кажется, будто он на уроке. Только учителей у него тысяча, даже миллион, и никто друг другу не мешает, все говорят по очереди, а слово берет всегда тот, который сейчас всех нужнее.

Встает Матиуш, идет в лес, там есть муравейник. Садится на пень, смотрит на муравьев. На муравейник так же приятно смотреть, как на море. Матиуш бросает кусочек листика или коры, смотрит, как муравьи его тащат, такие крохотные. Возьмет осторожно муравья, положит на руку, смотрит, как он кружится, хочет убежать. А Матиуш каждый раз ему палец подставляет. Муравей думает, что это высокая гора. Думает, что уже прошел десять километров, а это все еще рука Матиуша. Муравей ножками перебирает, бежит, а ножки, как ниточки.

А то вынесет Матиуш клетку с канарейкой, повесит на сучок, откроет дверцу и наблюдает, что будет. Но канарейки необитаемого острова, свободные птицы, — не понимают канарейку из клетки. И не любят ее. Когда Матиуш выпустил канарейку, те начали с ней ссориться, а потом стали ее клевать и заклевали бы, если бы Матиуш ее не защитил. Матиуш не видит между ними разницы — и то птицы, и это птица. Его канарейка желтая, и те канарейки желтые. И одинаково чирикают. Однако должна же быть разница, если они ее отличают. И не любят. Канарейка Матиуша боится свободных птиц. Перепрыгнет с жердочки на жердочку, зачирикает. Те послушают и что-то ответят. Канарейка из клетки сядет у открытой дверцы, повертит головкой и чирикнет, как будто сама с собой советуется, что делать. То наклонится вперед, чтобы вылететь, то снова возвращается. Или вылетит, посидит немного, но видно, что ей не по себе. Такая взбудораженная, поправляет крылышки, головкой крутит… А местные канарейки что-то ей говорят. Не знает Матиуш, ссорятся они или только спрашивают, кто она и откуда. Но Матиушу кажется, что он начинает кое-что понимать, — они ей завидуют, что у нее золотая клетка, но смеются над ней, потому что она разучилась летать!

«Привыкнет, — думает Матиуш. — Моя канарейка может многому их научить».

Но лесные канарейки знают много такого, чего не знает его канарейка.

Как все странно, но очень интересно.

Как будто бы Матиуш ничего не делает, а в то же время очень занят, и нет у него ни одной свободной минуты. И когда наступает вечер, Матиушу жаль ложиться спать. Сидит он перед домиком и смотрит на звезды. Точно в первый раз их видит. Кажется, звезды такие же огромные шары, как наша земля. Интересно, там тоже есть люди, пчелы, мушки, муравьи? А человек такой крошечный в сравнении с огромным морем и звездами, которые невозможно сосчитать!

Матиуш пробовал сосчитать звезды, но так и не смог.

Остров Матиуша делился на две части — западная часть была слегка гористая, три небольших холма, полянка у самого моря, а с левой стороны гора, скалистая и довольно высокая. У ее подножья залив. Остров здесь узкий и порос лесом. В этом месте в море впадает река, текущая с восточной части острова, значительно более широкой и покрытой густой чащей. Там укрылись остатки туземцев, убежавших от эпидемии. На поляне здание опустевшей школы занимает Матиуш и полковник Дормеско. Стража живет в бывшем домике купца. Дормеско за прежние заслуги помиловали, тем более, что дело о побеге знатного пленника закончилось благополучно.

Невдалеке от острова, на скале, возвышался маяк, который сейчас не горел, так как был испорчен.

Раз в неделю корабль привозил почту и все необходимое. Писем было немного, газет Матиуш не читал: не имел ни желания, ни времени.

Зачем ему новые известия, когда есть столько старых, которые нужно основательно обдумать? Матиуш начинает новую, совсем другую жизнь; но чтобы было все действительно хорошо, он должен хорошенько вспомнить, что было перед этим, тогда, когда он был королем-Реформатором. В улье его головы нет порядка. Человечки говорят и делают, что им вздумается, ложатся спать, когда хотят, вылетают из головы и возвращаются, когда хотят. Ведут войны и даже не говорят Матиушу, из-за чего ссорятся и дерутся. И получается, что чем больше Матиуша мучают мысли, тем меньше он знает и понимает.

— Ну хорошо: не хочу быть королем. Но кем хочу быть? Ведь нельзя же всю жизнь бросать в море камешки и смотреть на муравьев?

Ну хорошо: в тюрьме я ходил по тюремному двору и считал шаги, А теперь считаю звезды и камешки, которые бросаю в море. Но тогда я был пленником и хотел убежать/ А теперь?

И теперь Матиушу как будто тоже хотелось убежать, но не с необитаемого острова, а как-то иначе. Но куда и зачем?

Матиуш не знает, потому что в голове у него беспорядок: то веселые человечки начинают хозяйничать, как хотят, и Матиуш радуется, сам не знает почему. То снова грустные человечки берут верх, и Матиуш вспоминает, что он сирота, как будто он только теперь об этом узнал. На глаза навертываются слезы. То он чем-то встревожен, словно ждет, что должно случиться что-то очень плохое.

И все делается само собой, так, что Матиуш не может сказать:

— Я так хочу.

Матиуш любит купаться в море. Но иногда остановится на берегу, уже начав раздеваться, и вдруг — передумает. Почему? Ветер, или вода холодная? Нет, солнце светит так же, как вчера. Только Матиуш другой.

Любит Матиуш грести. Сядет в лодку и начнет грести, быстро, быстро, и чем больше болят у него руки, тем ему приятней. А иной раз посмотрит на лодку и удивляется, что вчера плыл на ней с таким удовольствием. Если бы плыть и знать, что там тебя что-то ждет, стоило себя мучить. Но так повертеться по кругу и вернуться на то же самое место — смешно и глупо.

Любит Матиуш ловить рыбу, А тут вдруг жаль ему стало пойманной рыбы. Пусть бы плавала в море. Зачем он ее обманул? А если бы рыба поймала Матиуша на крючок и утащила в море?

Бывают минуты, когда Матиуш не на шутку сердится.

Был королем, управлял целой страной, и все должны были ему повиноваться. А теперь даже себе не может приказать, так как взбунтовавшиеся человечки, или пчелы, или муравьи, не хотят его слушать и делают, что им захочется.

Или себе приказывать труднее, чем другим?

Как приказать этим маленьким человечкам? Ведь не прилепишь приказ себе на лоб. Да и как приказать, когда он даже не знает наверно, существуют ли они, как выглядят, есть ли у них глаза и уши?

Маленькие человечки в голове Матиуша разные: одни уже старые, как церемониймейстер, и много помнят, рассказывают, что было раньше. Другие — как бы служба напоминания, подсказывают Матиушу, что надо одеться, умыться, съесть завтрак, выкупаться, пойти в лес, отвязать лодку. С этими нет никаких хлопот, тут полный порядок. Когда он был королем, он делал то, что ему говорили именно эти человечки.

Но есть другие, молодые, своевольные, дерзкие, носятся, летают, делают, что хотят, очень беспокойные, невозможно с ними справиться. И тут нужна сильная воля. Тут нужна гимнастика, дисциплина, они могут быть хорошими или плохими. Такой, например, Фелек. Он был неплохой мальчик, а сколько делал плохого: брал взятки, воровал, обманывал. Может быть, и мальчики из приюта неплохие, только их человечки шаловливые и непослушные.

Сильная воля это как военный министр. Жаль, что Матиуш точно не знает, что делает военный министр. Но у него имеются генералы, полковники — и в армии порядок. Матиуш должен построить в своей голове сильные крепости, чтобы, как только он что-нибудь себе прикажет, все мысли его слушались.

Но что он им прикажет?

Не знает Матиуш, что приказать непослушным мыслям.

А не знает потому, что мало умеет, мало знает.

И Матиуш написал грустному королю, чтобы он прислал ему побольше книг.

Матиуш должен прочитать все книги на свете. Матиуш положил на стол часы и смотрит, быстро ли он читает, может ли в день прочитать одну книгу. Ведь в году 365 дней. Значит, Матиуш за год может прочитать 365 книг.

За два года семьсот тридцать.

За три года тысячу девяносто пять.

За четыре года тысячу четыреста шестьдесят.

Мало. Сколько на свете имеется всяких книг!

Вздохнул Матиуш: ужасно много у него работы.

Все грустные человечки бросились на Матиуша, начали говорить, что все это напрасно, что Матиуш ничего не знает, ничего не умеет, что он слишком много времени потратил на глупости вместо того, чтобы учиться, что Матиуш растерял наследство отца, что из-за него столько людей погибло, что Стефан Мудрый, Юлиан Добродетельный, Павел Победитель, Анна Благочестивая — всем за него стыдно, потому что он всех их опозорил.

Сидит Матиуш над листом бумаги, на котором сделал умножение, и так огорчен, жалеет даже, что просил прислать книги.

И вдруг, как ударит кулаком по столу да как крикнет:

— Прочь!

Так, что даже канарейка от испуга затрепетала в клетке.

Прочь, унылые мысли. Он не знает, как они выглядят, и ему все равно, похожи ли они на пчел или на муравьев, и есть ли у них крылья, глаза и уши. Они должны слушаться его, и баста! Он, Матиуш, господин своих мыслей, он должен иметь сильную волю и приказывать. И должно быть так, как он хочет.

Вот назло Матиуш будет веселым. Три дня не купался, не катался на лодке, слонялся из угла в угол. Разве это дело? Ни минуты отсрочки — марш на море, живо!

И трусливые человечки разлетелись на все четыре стороны, а Матиуш, веселый, довольный, бежит к морю, купается, плывет вдвое дальше, чем обычно. Садится в лодку, плывет далеко, почти до самого маяка. Он силен, весел и здоров, знает, чего он хочет и к чему стремится. Он начнет читать и будет все знать.

Прекраснейшая вещь — книга. Все, что люди придумали самого умного, написано в книгах. Иногда человек всю жизнь, сто лет думал и потом написал. А Матиуш в один час прочитает и это узнает. Человек давно умер, а мысли его продолжают жить в книге. Книга как будто говорит, как будто советует. Зачем мучиться самому, когда можно найти в книгах сто учителей и советчиков?

Матиуш не король, потому что сам этого не хочет, но через год он, может быть, снова захочет. Он должен приготовиться, должен уметь и знать. Он узнает города своего государства, все законы и параграфы, узнает жизнь королей, ученых. Он прочитает книги о звездах, он будет знать не только то, что знают дети, но и взрослые.

Взобрался Матиуш на вершину скалы, сердце его громко билось, он смотрел вдаль, на море, дышал глубоко и чувствовал себя счастливым.

А по возвращении домой записал в дневнике:

Воспитывать волю — значит делать то, чего не хочется делать. Король должен уметь себе приказывать…

Матиуш начал вести дневник. На обложке нарисовал домик, пальму, вдали гору и море, много орлов и закат солнца. Внизу написал: Мой дневник на необитаемом острове Белого Дьявола. О чем я думал и что делал.

На первой странице опять рисунок, но неудачный, потому что Матиуш торопился. А под ним написано семь книг, которые Матиуш хотел бы прочитать:

1. Книгу, в которой описаны все науки, чтобы можно было выбрать самую нужную и интересную науку и уже с этого начать.

2. Книгу о королях, но не их историю, а какие они были, когда им было лет десять-двенадцать.

3. Книгу о великих изобретателях, путешественниках и разбойниках, когда они были маленькими.

4. Книгу сказок черных и желтых детей.

5. Книгу, только очень толстую, о пчелах и муравьях, и о животных.

6. Книгу про разных людей: про хороших и плохих, лентяев и трудолюбивых, веселых и грустных, злых и добрых, таких, которые надоедают и не дают покоя, и можно ли их исправить, чтобы не дрались, не ссорились, не приставали.

7. Книгу, где записаны умные законы, которые можно оставить, и глупые, которые надо отменить.

Я хотел бы также прочитать книгу, как дрессируют диких зверей: львов, тигров и т. д.

Наконец Матиуш решил доплыть до маяка. Когда-то он учился писать, чтобы написать Фелеку письмо, теперь он все дальше и дальше заплывал в море, пока, наконец, не достиг цели.

Он привязал лодку и прямо пошел на маяк. Но по дороге встретил детей: мальчик вел за руку маленькую беловолосую девочку.

— Папа! — крикнула девочка и, протянув ручки, побежала к Матиушу. — Папа! Иди! Аля хорошая!

Она споткнулась о камень или корень, упала и громко заплакала.

Мальчик, должно быть, ее брат, помог ей подняться, поправил платьице. Но она вырвалась у него из рук, на щеках еще блестят слезы, а сама уже смеется, бежит к Матиушу и кричит: «Папа!»

Братишка остановился, ждет, что будет. И Матиуш остановился, не знает, что делать. Он так мечтал доплыть до этих детей, а теперь стоит в недоумении.

— Иди к дедушке! — кричала малышка. — Иди! Аля хорошая. Дедушка там. Иди, папа.

И теребит, тянет Матиуша. Страшно неприятно, когда надо что-то сказать, а что — неизвестно.

— Але, иди. Папа, иди. Але, Аля, папа — к дедушке.

И тянет, толкает обоих, лепечет, спешит и опять чуть не упала.

— Дедушка, дедушка, смотри — папа!

А смотритель маяка, прищурившись, улыбается, бороду гладит. Такой славный, похожий на доктора.

— Приветствую высокого гостя, — говорит он, снимая шапку. — Должно быть, король Матиуш хотел узнать, почему маяк не горит? Уже все в порядке, сегодня зажжем. Уж я бы давно приехал просить у вашего величества прощенья за такую тьму, да вот… с этим далеко не уедешь.

Матиуш только теперь заметил, что у старика нет одной руки.

— Другую руку отняло у меня море. Но море щедрое: за мою руку дало мне вот эту парочку.

И Матиуш узнал, что старый смотритель был в прошлом моряком, что во время кораблекрушения потерял руку. Тогда он устроился на маяк. Год назад, после шторма волна выбросила двух детей, едва их спас. А что самое удивительное, что мальчик не выпустил из рук девочку, хотя был без сознания.

— Мальчика я назвал Але, а девочку Аля. Кто они, чьи — не знаю, У негров, которые жили на острове, Але значило — сын моря, а Аля — дочь моря. Чужеземные какие-нибудь дети, должно быть, с севера, потому что южные языки я все немного знаю, а с мальчиком ни на каком говорить не мог.

Аля нетерпеливо вертится и смотрит, то на деда, то на Матиуша.

— Папа! — крикнула она, наконец, и начала смеяться.

— Вот видишь, глупышка, — сказал старик, — я говорил, что папа вернется. Вот он с тобой, твой папа.

— Это вовсе не папа, — сказал, нахмурившись, Але.

— Для тебя, может, не папа, а для Али папа.

— И для Али не папа. Это Матиуш.

Матиушу стало не по себе. Опять он не знал, что сказать, А старый моряк смотрит на детей и улыбается.

— После дороги надо перекусить, — сказал он.

И пригласил Матиуша в свое странное жилище. Матиуш пожалел, что ничего не привез для детей, и в тот первый раз был на маяке недолго.

Аля еще два раза плакала — один раз, когда ей не разрешили пить чай, потому что был очень горячий, а ждать она не желала, а еще раз, когда Матиуш уезжал.

— Не уезжай, папа. Аля любит папу.

И опять не знал Матиуш, что делать, когда Аля держала его за брюки и не отпускала.

Наступал вечер, а Дормеско не любил, когда Матиуш поздно возвращался из своих экскурсий. Когда однажды он слишком долго засиделся на скале, его три дня потом сопровождал один из стражников. Это не было наказаньем, просто Дормеско хотел быть спокойным, что с Матиушем не случится ничего плохого.

Хорошо еще, что Дормеско не знал о разных его приключениях, которые могли плохо кончиться.

Обратный путь Матиуша, при свете маяка, был сказочно красив: он плыл, точно по золотой дорожке.

Хорошо, что Матиуш не пообещал детям приехать на следующий день: руки у него болели так, как будто он в первый раз сел за весла.

Только на пятый день собрался Матиуш в дорогу, но перед этим все хорошенько обдумал.

Прежде всего, взял кубики и головоломку, лото и коробку пряников, конфеты, пропеллер и мяч. Потом обдумал, что скажет при встрече, что скажет, если Аля опять не захочет его отпускать.

Матиуш греб не торопясь, с отдыхом, чтобы не слишком устать. Дормеско он предупредил, что вернется только вечером, и взял с собой провизии на целый день.

Дети ему обрадовались. Должно быть, им было очень скучно на одинокой скале. И старый моряк был рад Матиушу: он мог в сотый раз рассказывать новому слушателю о своих путешествиях. А Матиуш рассказывал о войне.

Але сидит на камне и слушает, Аля стоит возле Матиуша, оперлась рукой о его колено и смотрит в глаза, словно чтобы лучше его понять. Хотя по ее наивным вопросам видно, что не понимает.

— Пули это мячики? — спрашивает Аля.

Аля думает, что война это игра. Матиуш объясняет, что эти мячики из железа и они убивают людей.

— А папу-Матиуша убили? — опять спрашивает Аля.

Теперь Аля называет его то Матиушем, то папой. И Матиушу приятно, хоть он и не понимает, почему.

— Аля хочет на войну, — вдруг потребовала Аля и, несмотря на все уговоры, начала плакать.

— Война далеко, — говорит старик.

— Аля хочет далеко.

— Аля еще маленькая, говорит старик.

— Аля большая, Аля хочет на войну.

— Война спит, — говорит старик.

— Война спит, — шепотом повторяет Аля и, приложив к губам пальчик, делает испуганное лицо и уже не плачет. — Т-и-и-ише, война спит, мячик спит, кукла спит.

Матиуш слушает, удивленный, и старается припомнить, как было, когда сам он был маленький и так же мало понимал.

Неприятно мало понимать. Бедная Аля. Так смотрит, когда Матиуш что-нибудь рассказывает, как будто хочет глазами все понять.

И сразу начинает плакать. Маленькие дети, наверно, потому плачут, что не могут многого понять. Матиушу жаль Алю. Надо придумать какую-то сказку для Али. Он будет немного рассказывать старику и Але, а немного Але.

Сочиняет Матиуш сказку Але.

— Война спит, спит. Война глазки закрыла и спит. А потом проснулась…

Нет, он придумает другую сказку.

Откуда старику пришло в голову сказать, что война спит? И он сразу успокоил Алю. Но ведь это обман, а обманывать нехорошо, А может быть, это не обман? Ведь действительно война как будто просыпается от сна, когда все было тихо, и вдруг — идут войска, пушки начинают стрелять…

Матиуш сложил весла и отдыхает. Свет маяка освещает море. На небе звезды, вокруг тишина.

«Какие права можно дать самым маленьким детям?» — думает Матиуш и не может найти ответа.

В приюте, где он скрывался от полиции, тоже были маленькие дети. Старшие плохо с ними обращались, били, дразнили, высмеивали. И Матиуш тогда маленьких не любил, потому что они все время плакали. Но может быть, потому они и плакали так часто, что у них нет никаких прав и им ничего нельзя? Один депутат сказал в детском парламенте: чтобы не было маленьких детей. Но они должны быть, ведь когда они вырастут, они будут большими.

«Я хочу быть королем детей, — думал Матиуш, — а ничего не знаю о самых маленьких. Уже забыл, когда сам был маленький. Наверно, и взрослые все забыли, потому не хотят дать детям права».

И снова взялся Матиуш за весла и очень удивился, что остров уже близко, а руки у него совсем не болят.

— Завтра буду читать целый день, а послезавтра снова к Але и Але. Надо отвезти им картинки.

Глава, эта должна называться: «Самая удивительная глава из книги о Матиуше». Итак, однажды Матиуш решил тщательно обследовать остров, взял револьвер и отправился в лес. Он переплыл на лодке залив, причалил в том месте, где остров за рекой расширяется, и пошел пешком.

Потому что разве не стыдно жить на маленьком острове и не знать его?

Как раз вчера Матиуш читал про полное опасностей путешествие на Северный полюс и думал: «Отважные путешественники устраивают экспедиции в край вечных льдов и полярной ночи, отдают целые годы жизни, чтобы узнать Землю. Так как же стыдно не знать срой город, свою страну или остров, на котором живешь. Если даже в лесу есть негры, вряд ли они людоеды. От диких зверей он сумеет защититься: в лесу легче бороться, чем в канализационной трубе с волком».

Идет Матиуш, идет, идет, лес становится все гуще. Наверху как будто зеленая крыша, даже темно. Внизу такая масса вьющихся растений, кустов, и всё так перепуталось, что ни шаг — препятствие.

Матиуш не торопится. В сумке, переброшенной через плечо, запас еды на целый день. Дормеско привык к его далеким походам.

Идет Матиуш, идет, и чем труднее дорога, тем большее в нем поднимается упорство. Сперва то здесь, то там блестели лучи солнца, но теперь уже никакого просвета, все окутал зеленый полумрак. Уже не слышен шум моря. Тишина, даже птицы не поют.

Идет Матиуш, идет и чувствует — он устал. Сел позавтракать. Отрезал ломтик хлеба, кусок сыра, подкрепился. И только теперь пришло ему в голову: «А если я заблужусь?»

Нужно было раньше об этом думать, но Матиуш был молод и неопытен.

Он по-прежнему не боялся, но зашагал быстрее. Остров маленький, если Матиуш будет идти все время в одном направлении, то рано или поздно выйдет к морю. В конце концов, он снова вернется на ту самую дорогу, он узнает ее по следам, по смятым листьям и сломанным веткам.

Да, но следы почему-то уходят в разных направлениях. Могли пробегать звери. На снегу, на песке можно различить след человека и зверя, но не в таком густом лесу.

Идет Матиуш, прислушивается, разглядывает все вокруг и жалеет, что не взял компас, который показывает четыре стороны света.

Отдохнул немного — снова идет. Подкрепился, потому что был слегка голоден, а к тому же сумка давила на плечи. И потом шел до самого вечера.

Да, видимо, придется переночевать в лесу. Надо выбрать дерево, осмотреть внимательно, не задумала ли там змея переночевать. Конечно, ночевать в лесу довольно опасно, но не более многих других приключений, которые случались с Матиушем.

И уже неторопливым, усталым шагом пробирался Матиуш вперед, когда вдруг услышал какие-то звуки, как будто кто-то плачет или поет, или взывает о помощи.

Может быть, ему только почудилось.

Осторожно пошел он в том направлении, откуда доносился голос, и вскоре вышел на поляну. Посредине ее возвышался холм, а на холме стояла башня.

Башня была каменная, у основания широкая., кверху сужалась.

«Что это может быть?»

Какой-то голос доносился из башни, то ли пение, то ли стоны.

«Посмотрю», — подумал Матиуш.

Он обошел башню, но входа нигде не было. Нужно подать какой-нибудь знак, сигнал, решил Матиуш и выстрелил в воздух. Ему ответило эхо, и снова — тишина.

Так стоял Матиуш возле башни, не зная, что делать. И вдруг огромный камень у основания отодвинулся, Матиуш увидел отверстие. Он подошел к нему и заглянул внутрь, удивленный.

Внутри башни он увидел семь лестниц, одна над другой, опертых о каменные выступы. У каждой лестницы было семь ступенек. Но если ступеньки нижней лестницы были расположены близко друг от друга, так что подниматься по ним было легко, то чем выше, тем все более увеличивалось расстояние между ними. Тому, кто дошел бы до верха, было бы чрезвычайно трудно подниматься. И еще он заметил, что нижние ступени первой лестницы были толстые и крепкие, но чем выше, тем они были тоньше — казалось, стоит на них ступить, и они сломаются.

Но больше всего Матиуша удивило, почему в башне так светло, хоть нет ни одного окна.

Матиуш взглянул вверх: там, высоко-высоко сидел какой-то человек, в сером холщовом рубище, подпоясанном веревкой.

В ту минуту человек начал спускаться. Он двигался удивительно быстро и ловко, как будто летел. Его длинное рубище закрывало ступени, и Матиушу казалось, что он даже не становился на них — иначе они должны были сломаться. И вот уже перед замершим от удивления Матиушем стоит длиннобородый старец и смотрит на Матиуша таким грустным взглядом, каким даже грустный король никогда на него не смотрел.

И Матиушу почему-то пришло в голову: «Это реформатор, которому ничего не удалось».

Старик поднял руку, и сразу стало темно. И Матиуш услышал тысячу разных голосов, крики, смех, рыдания, какой-то неясный шум… И в темноте увидел Матиуш диск часов с цифрами, которые ярко светились, и медленно подвигались две огненные стрелки: большая и маленькая.

Смотрит он на часы, не может глаз оторвать, а в ушах гул… И не знает Матиуш, сколько это продолжалось.

Вдруг внизу, почти у самой земли, зажглась маленькая зеленая лампочка, и Матиуш увидел железную крышку люка. Отшельник наклонился и легко, одним движением поднял ее. Под нею оказалась лестница, спускавшаяся так низко, что конца ее не было видно. Старик стал спускаться в подземелье, и Матиуш последовал за ним. При этом он не испытывал ни особого желания, ни страха, просто шел за стариком так, словно должен был идти.

Долго они спускались все ниже, ниже, пока не очутились в узком коридоре, прошли его, прошли еще другой коридор, такой низкий, что старик даже наклонился, и вышли на берег моря, у самой реки, как раз в том месте, где Матиуш привязал свою лодку.

Старик молча указал Матиушу на лодку и исчез в лесной чаще.

Матиуш зачерпнул рукой воды в реке, напился, потому что губы у него пересохли, и сел на землю — он чувствовал себя очень усталым. «Что все это значит?» — думал он.

Впоследствии, размышляя над этим приключением, он не раз задавал себе вопрос: «А может быть, все это мне приснилось?

Нет.

Нет, нет. Не мог он заснуть у моря, потому что, выйдя из леса, сразу отправился в путь. Наконец, он помнил дорогу, по которой шел после этого много раз, искал башню старого отшельника. Он целый день блуждал по лесу — в этом не было сомнения. В рюкзаке недоставало провизии ровно столько, сколько он съел, — он отлично помнил, когда и где. Заснуть в лесу он не мог, ведь он все искал подходящее дерево для ночлега. А если заснул, то каким образом снова оказался у моря возле своей лодки? У Матиуша было еще два доказательства того, что все это было на самом деле: его башмаки были в пыли, так как в коридоре, по которому он шел, была пыль и песок, как во всех старых подземельях, и рукав был разорван как раз в том месте, где Матиуш зацепился за гвоздь, когда спускался по лестнице.

Значительно позже, читая толстую книгу, о которой говорил на заседании королей учитель географии, книгу о необитаемом Острове Белого Дьявола, Матиуш нашел на странице 476 такое упоминание:

Когда эпидемия на острове истребила почти всех негров, а оставшаяся горсточка укрылась в лесу за рекой, делать тут было уже нечего… Купец с семьей перебрался в колонию в Южной Африке, учитель уехал в Индию, и, по-видимому, остался один старый миссионер, не пожелавший покинуть необитаемый остров. Что с ним стадо потом, неизвестно. Вероятно, он умер, так как был очень стар.

Матиуш не сказал никому об этом приключении: было бы неприятно, если бы ему не поверили. Он несколько раз пытался найти поляну и одинокую башню, где жил старый отшельник, искал в лесу у реки вход в подземный коридор, которым старик вывел его из башни, но ничего не нашел. Приключение это осталось его тайной. В одном Матиуш не сомневался, что это не сон, — ведь у него были доказательства.

Нехорошо, если человек просыпается утром и не знает, что будет целый день делать. На один-два дня всегда найдутся занятия, но дальше — надо обязательно составить какой-нибудь план, иначе ничего не захочется делать и начнешь скучать. Поэтому Матиуш составил план дня и план недели. Через день он будет ездить к детям на маяк, но только на полдня, каждый день будет читать четыре часа. Дневник тоже будет писать ежедневно. Час будет играть на скрипке. Кроме дневника, будет писать воспоминания и ошибки своего царствования. Один час он будет рисовать, так как это ему необходимо. Кроме того, научится фотографировать. У полковника Дормеско есть фотоаппарат и большой альбом с наклеенными фотографиями. Везде, где он был, он делал снимки. Все его знакомые и все войны, в которых он участвовал, собраны у него вместе, и потому он хорошо их помнит. А Матиуш очень многое забыл.

И посещения детей на маяке надо изменить. Матиуш будет их учить. Сейчас это выглядит так, как будто он навещает их, чтобы им что-нибудь привезти. Едва он выходит из лодки, как Аля засовывает руки ему в карманы, ищет конфеты. Але постарше и потому стесняется, молча ждет. Аля берет все, что привозится для нее и для Але, и продолжает требовать:

— Дай еще!

Матиушу это неприятно, ему кажется, что он привез мало подарков; а ведь у Матиуша у самого не так много.

Другое дело, когда он жил в столице и министр торговли покупал все, что просили дети.

Вот и получается, что на маяке ждут не Матиуша, а подарков, и если бы он их не привозил, то мог бы и не приезжать.

Итак, Матиуш решил, что будет детей учить: Але научит читать и писать, а что делать с Алей, он не знал. Он привез ей разные картинки, она посмотрела на них без всякого интереса и опять стала требовать игрушек.

Матиуш вспомнил, что, когда он был маленьким, королева строила ему домики из кубиков или песка, делала садики из цветов и веток и рассказывала интересные сказки. А еще она ему рисовала. Матиуш вспомнил, что мамины рисунки ему даже больше нравились и были понятнее, чем рисунки из книжек. Королева часто пела ему, играла с ним в разные игры, только Матиуш забыл в какие, так это было давно.

И Матиуш подумал, что нужно знать очень много, чтобы учить маленького ребенка, что с Але ему будет гораздо легче.

Так оно и было. Але быстро научился читать. Уже читает: пес, песок, Петр, перо и пишет, не очень хорошо, карандашом, но умеет прочитать то, что написал. Со счетом дело обстояло еще лучше, Але умел считать до ста, и они могли теперь играть в домино и в лото. Аля очень им мешала. Она ставила кости как попало и очень сердилась, что ей этого не разрешают.

— Смотри, Аля, — говорит Матиуш, — здесь одна точка, а там пять. Ты должна приложить точно такую кость.

У Али есть и единица, и пятерка, а она хватает две двойки и кладет, и еще спорит, что все подходит.

— Смотри, — объясняет Матиуш, — тут две точки. Ну, посчитай. Одна точка и вторая — две.

— Одна, две, — повторяет Аля.

Как будто она согласна с Матиушем, и вдруг разбросает все и еще сердится.

— Папа плохой, Але плохой, Аля не любит! Аля хочет к дедушке!

И бежит жаловаться, что ее обидели.

Еще хуже дело обстояло с лото, Аля хочет выиграть и закрывает все подряд. Але выкрикивает «четырнадцать», а ее как будто и не касается. Хорошо еще, если прикроет одну цифру. А то, как только ей станет скучно, закроет все и говорит, что выиграла.

Не лучше обстоит с рисунками. Аля расчеркает карандашом весь лист и говорит, что готово, требует, чтобы ей дали еще бумаги. А кружочков и прямых палочек ни за что не хочет делать.

Матиушу и Але приходилось от нее прятаться, а прятаться почти некуда. Иногда они теряли терпение.

Бегать Аля быстро не умеет, то и дело падает и плачет. Больше всего любит слушать, когда что-нибудь рассказывают. Аля тогда притихнет и даже рот откроет: наверно, думает, что так лучше поймет.

Матиуш с ней разговаривает, как с канарейкой.

Да, потому что Матиуш часто разговаривает со своей канарейкой. Посадит канарейку на палец и рассказывает ей что-нибудь, спрашивает, помнит ли она королеву и короля, их дворец в столице, Стася, Еленку, Клю-Клю. А канарейка иногда так странно головкой крутит, как будто кивает, что помнит… Иногда что-то чирикнет, как будто ответит, а иногда запоет. И кто знает, что она поняла и что ответила.

Так же разговаривает Матиуш с Алей.

Канарейке говорит:

— Теперь я сменю тебе воду, насыплю свежего песка, будет чисто. Теперь дам тебе салата.

А Але говорит:

— Теперь, Аля, вытри носик, чтобы был сухой. Теперь, Аля, дай карандашик, нарисуем мак, будет красивая картинка. Аля, отнеси дедушке картинку. Аля хорошая девочка, дедушка обрадуется. Дедушка скажет: «О, Аля хорошая, Аля принесла дедушке картинку».

И так без конца, одно и то же. Но Аля слушает внимательно и не перебивает, и, кажется, ей совсем не скучно.

«Такие маленькие дети тоже должны иметь права», — думает Матиуш. Только никак не может уяснить, что с ними делать, чтобы им было весело, но чтобы они не мешали играть и учиться старшим.

Матиуш теперь уже понял, почему король Пафнутий и вообще взрослые сердятся на детей. Наверно, дети так же мешают взрослым, как старшим детям мешают малыши. И наверно, взрослые тоже думают, что дети ничего не знают.

Может быть, Аля, так же как канарейка, что-то понимает, что-то знает, только совсем другое. И Матиуш не может ее понять, потому что не помнит, что он думал, когда был маленьким.

Аля не всегда бегает и кричит: «Папа, дай!» Иногда она сидит, присмиревшая, смотрит куда-то далеко и вдруг вздохнет. Или возьмет Матиуша за руку, пристально посмотрит ему в глаза и снова вздохнет. Или вздрогнет, как будто испугалась чего-то, или начнет отдавать все Матиушу, лепечет: «На-на-на». И когда все раздаст, раскроет ручки и радостно крикнет: «Нет ничего!» И хлопает в ладоши, смеется и прыгает.

Маленькие дети — записал Матиуш в дневнике — похожи на дикарей.

И Матиуш доволен, что может внимательно присмотреться к маленькому ребенку. В приюте, когда он только подходил к малышам, старшие сразу начинали над ним смеяться, что он играет с маленькими. Начинали дразнить его, выдумывать разные глупости, чтобы помешать и испортить игру.

Теперь Матиуш может делать, что хочет, ведь он на необитаемом острове.

Одно только беспокоит Матиуша: ведь не все маленькие дети такие, как Аля. Матиуш вспоминает, как во время первой войны их отряд разместился в деревне недалеко от передовой линии. В доме, где Матиуш прожил тогда больше двух недель, был мальчик, такой же, как Аля, маленький, и похоже говорил, но был тихонький, сидел целые дни у печки и смотрел на них, и очень редко что-нибудь говорил. Не плакал, не вертелся, не мешал и был очень грустный. Матиуш даже подумал, что таким, должно быть, был грустный король, когда был маленьким.

И в приюте тоже дети были разные. Были такие, которые плакали, но тихо. Другие визжали, точно плачут, а слез совсем не было видно. Были такие, которые постоянно бегали жаловаться, и еще другие, которые любили драться. Однажды Матиуш видел, как двое малышей дрались, и даже подумал, что это тоже война. Иногда дерутся двое маленьких детей, а иногда дерутся целые народы. И так же, наверно, те, кто не участвует в драке, смотрят да посмеиваются.

Как все это странно, что люди такие разные и совершенно не похожи друг на друга. Столько разных вещей и столько разных людей нужно узнать. И наверно, даже взрослые короли многого не знают, и потому так трудно быть реформатором.

Матиуш, например, совсем не знает старших мальчиков. Они первые взбунтовались против его реформ.

Детей в возрасте Матиуша старшие мальчики зовут «щенками». И корчат из себя взрослых. Секретничают между собой, не позволяют слушать. Чуть что, дерутся, страшно воображают и гордятся; к младшим подходят, только если что-то хотят попросить или отнять. А часто берут без спроса, а когда им напомнишь, еще и пригрозят. Неприятные они и грубые. Даже когда начнут шутить — или высмеивают, или что-нибудь сделают назло, или ударят изо всей силы. Один раз старший мальчик одолжил у Матиуша ручку, даже вежливо попросил. Но когда Матиуш перед уроком попросил вернуть ему ручку, тот сказал, чтобы он выметался, и даже замахнулся, хотел его ударить. А потом учитель кричал на Матиуша за то, что он явился на урок без ручки.

В Совет Пяти от короля Матиуша Первого Реформатора

Необитаемый Остров Белого Дьявола

ПРОШЕНИЕ № 43

Прошу Совет Пяти сменить на острове стражу. У солдат на родине остались жены и дети, и им пора возвращаться. Они здесь уже пять месяцев, а они ведь не заключенные, чтобы жить на необитаемом острове, это несправедливо. Мне неприятно, что люди из-за меня страдают.

Поэтому убедительно прошу сменить стражу. И еще прошу, чтобы новая стража состояла не из взрослых, а из мальчиков старшего возраста. Здесь есть лодка, можно купаться, совершать экскурсии, так что им не будет скучно. А потом они тоже смогут уехать.

С уважением, Король Матиуш Реформатор.

Прошение Короля Матиуша читал. Со своей стороны возражений не имею.

Полковник Дормеско

Сначала Матиуша сердило, что по каждому пустяку он должен писать прошение в Совет Пяти Королей, которые считались его опекунами. Но постепенно он привык и стал думать, что это даже лучше. Сперва записываешь в тетрадь, что тебе нужно, потом пишешь прошение, отдаешь Дормеско, тот подтверждает, что согласен, прикладывает печать и с первым же кораблем отсылает.

Сорок три прошения послал Матиуш, и ни разу ему не было отказано. Даже револьвер получил. Потому что он не заключенный и выехал сюда добровольно.

И теперь, попросив, чтобы сменили стражу, он ждет с нетерпением, кого же пришлют.

На следующий день после того, как прошение было отправлено, Матиуша постиг страшный удар — умерла его канарейка. Канарейка была уже старая, последнее время сидела неподвижно, грустная, и совсем не пела. Неохотно выходила из клетки и не купалась в мисочке. Ела она мало, больше разбрасывала клювиком зернышки… Матиуш видел это, но думал, что пройдет.

Уже после смерти птички Матиуш вспомнил, что в последний вечер она была особенно грустна. То и дело открывала клювик и закрывала глазки, как будто задыхалась. И так ежилась, точно ей было холодно. Матиуш дышал на нее, чтобы отогреть. А она, видимо, была уже очень больна, И вот наутро — лежит твердая, неподвижная, ножки вытянуты, головка упала, один глаз открыт…

Матиуш вложил клювик в рот, опять стал дышать, попытался выпрямить головку и побежал к Валенты, хотя и сам понимал, что все кончено.

«Теперь у меня уже нет никого на целом свете», — с тоской подумал Матиуш и занялся похоронами. Он вырезал из золотой бумаги корону, чтобы было известно, что это канарейка не простая, а королевская. Выбрал небольшую коробочку, оклеил ее зеленой бумагой, постелил на дно вату, насыпал листьев и положил на них мертвую птичку. Он не хотел, чтобы кто-нибудь это видел, чего-то стыдился. Но чего тут стыдиться? Канарейку подарила ему мама, которая уже умерла, птичка столько лет находилась в кабинете его отца, который тоже умер. Это была дарёная канарейка. А памятные подарки чтят не только короли.

Катафалк Матиуш сделал из двух коробочек. Потом привязал к ним веревочку, завернул всё в бумагу и вышел. Он пошел на гору, которая поднималась над берегом моря. Дойдя до середины горы, где дорога была ровнее, и уже никто не мог его видеть, он поставил катафалк, положил на него гроб и потянул за собой этот небольшой груз, такой легкий для рук и такой тяжелый для сердца.

Он нашел красивое ровное место под деревом на самой вершине горы и вырыл скаутским ножом могилу. Когда-то так рыли палашами могилы воинам, павшим в бою. Ему захотелось еще раз взглянуть на канарейку. А вдруг случится чудо? И чудо случилось, только другое. Когда Матиуш наклонился, чтобы посмотреть на мертвую птичку, уже лежащую в открытой могиле, — внезапно вверху раздалось громкое птичье пенье, и Матиуш не знал, поет ли это друг мертвой птички или наоборот, враг ее, тот, кто задирал и ссорился, а теперь просит прощенья? А может быть, это поет душа умершей канарейки, переселившаяся в живую?

Матиуш закопал коробочку, сделал из камешков холм и долго не мог решить, можно ли поставить крест.

И опять стал размышлять о маме и об отце. И о том, что их могилы так далеко. И что молитвы Матиуша не такие, как должны бы быть. Всегда только парадные богослужения. Всегда с министрами, церемониймейстером, иностранными послами. Так было в церкви, так же было на могилах родителей. И кто знает, не приятнее ли лежать рядом с канарейкой на высокой горе над морем, под пальмой. И, сам не зная зачем, Матиуш сделал еще две могилы, а потом вспомнил Кампанеллу и сделал еще одну. И вот вместо одной образовалось четыре могилы — так возникло кладбище Матиуша.

На следующий день он должен был плыть на маяк, у него был назначен урок. После обеда он хотел пойти на свое кладбище, но начался ветер и задержал его до самого вечера. А потом Матиуш уже не мог вспомнить, в которой из четырех могил похоронена канарейка, и на всех поставил маленькие кресты. Сделал ограду из камушков.

Могилки были маленькие, как для четырех птичек, но ведь, если смотреть издалека, все кажется маленьким, а могилы его родителей так далеко.

Теперь еще больше полюбил Матиуш гору над морем. Здесь было его кладбище, здесь он играл на скрипке и здесь молился. Здесь проводил долгие часы в раздумьи об одинокой башне и старом отшельнике.

А часто Матиуш не думал ни о чем, только чувствовал, что происходит что-то хорошее, что это кладбище, живые канарейки на дереве, скрипка, одинокая башня, Аля и Але, море и Клю-Клю, и звезды — что все это вместе и есть Матиуш, и небо, и земля. В такие минуты он был близко от своей столицы, видел, знал и понимал всё. И так на душе у него было тихо, и грустно, и приятно, что он уже знает так много. Знает, что черные короли ведут с белыми войну, знает, что страна ждет его возвращения, что грустный король снова поссорился с молодым королем, и еще знает, что новая стража, которая приедет сюда, обидит его очень, и ему будет хуже, чем теперь, о, гораздо хуже. Матиуша ждет еще много испытаний. И смерть. Матиуш не женится на Клю-Клю.

И не из газет, не из книг знает Матиуш все это. Но откуда же? Кто надоумил его? Немного кладбище, немного одинокая башня, немного сам себя, а больше всего Бог.

И он понимает, что не нужно драться черным с белыми, и не спешит в страну, где ждут его возвращенья, и не жалеет, что просил дать новую стражу, которая принесет ему столько огорчений. И не боится смерти.

Он спокоен и, пожалуй, счастлив. Он не думает ни о чем.

На Фуфайке ему тоже было все равно, что с ним будет, и он решил уехать на необитаемый остров. Но тогда Матиуш испытывал острую боль, как будто его ранили — в нем все бушевало. А теперь наступил покой. Не знает Матиуш, какая она, эта мысль-королева, но знает, что она есть, так как пчелы его духа спокойны и веселы.

Вот почему забыл Матиуш о написанном им сорок третьем прошении в Совет Пяти. Нет, даже не то что забыл, а не ждет и не интересуется. А ведь людям интересно все неизвестное.

Матиуш не собирался делать сюрприз Валенты и остальной страже, а просто решил ничего им не говорить, — зачем? Скоро они всё узнают.

Но он был рад, когда пришел корабль, и страже объявили, что все они возвращаются домой. Теперь только он понял, как они тосковали. Всегда спокойный Валенты перевернул чайник с горячей водой, разбил фарфоровую фигурку, которая стояла на столе у Матиуша, и потерял ключ от кладовой, так что обед опоздал на час. То же самое было с другими; они бегали, что-то паковали, точно у них не хватит на это времени. А ведь известно, что всё солдатское добро — сундучок, миска да ложка. Они суетились так от радости.

В пять часов пополудни Дормеско прислал ординарца:

— Ваше королевское величество, не изволите ли дать полковнику Дормеско аудиенцию?

Дормеско вошел выпрямившись, в мундире (до этого всегда ходил в халате). К чему бы это?

— Явился отдать вашему величеству прощальный рапорт.

— Значит, и вы меня покидаете?

— Вот приказ.

И он подал Матиушу бумагу, продолжая стоять навытяжку.

Матиуш прочитал, взглянул на пустую клетку канарейки, и его охватило такое чувство, как будто там, на горе, над морем выросла еще одна могила.

Добрый, благородный Дормеско! Он соглашался со всеми желаниями Матиуша, всегда все подписывал.

Что-то будет теперь?

Командование стражей принял уланский ротмистр маркиз Амари. Этот молодой, красивый, энергичный офицер был сослан на остров в наказание: за одну ночь он три раза дрался на дуэли, и к тому же оскорбил генерала. Он привез с собой двух взрослых писарей, ординарца и десять подростков на смену прежней страже. Его рапорт гласил:

Согласно желанию Вашего Королевского Величества, для личной охраны прибыло десять подростков. Комендантом острова по приказу Совета Пяти назначаюсь я.

Матиуш подписал: Читал.

Все изменилось сразу. Подростки заняли комнату рядом с Матиушем. Амари занял домик, где раньше жила стража. Из гарнизонной канцелярии Матиушу ежедневно посылалось по несколько разных бумаг. Это были циркуляры, всевозможные приказы и уведомления, и все это Матиуш должен был читать и подписывать. Его будили среди ночи, находили в лесу.

— Бумага командования к вашему величеству.

Матиуш два дня терпеливо все подписывал, но на третий вызвал ротмистра к себе.

Тот явился сразу же, не приветствуя Матиуша, первый сел на стул и закурил.

— Господин ротмистр, — сказал Матиуш, раздраженный его фамильярностью, — я вызвал вас официально.

— В таком случае я приду позже, когда ваше величество наденет военный мундир.

И уже собирался выйти. Матиушу кровь бросилась в голову.

— Мундир я не надену, — сказал он сдавленным от возмущения голосом, — и заявляю, что ваших бумаг ни читать, ни подписывать больше не буду. Я не узник и в вашей опеке не нуждаюсь. Полковник Дормеско…

— Полковник Дормеско уехал, — сухо прервал его Амари. — Полковник Дормеско не только не оставил никаких бумаг и счетов, но не подумал даже составить план острова. Полковник Дормеско не мог ответить на вопрос, действительно ли этот необитаемый остров необитаем. Полковник Дормеско не выполнил ни одной обязанности своей службы. Соответствующий протокол уже готов и будет выслан. Все приказы вашего величества, если они не идут вразрез с инструкциями, будут выполняться, спорные вопросы будем посылать на решение Совета Пяти. Вашему величеству предоставлено право жаловаться в Совет Пяти, Полковник Дормеско мне не указ. Честь имею!

Матиуш остался один. В соседней комнате послышался приглушенный смех.

«Надо мной смеются… — подумал Матиуш. — Ну, хорошо».

Амари каждый час продолжал присылать бумаги на подпись. Матиуш отсылал их обратно, не читая. Каждое утро и каждый вечер являлся Амари с вопросом: «Как здоровье вашего величества?»

Матиуш не отвечал.

Амари приказывает явиться страже на учения. Посылает к Матиушу ординарца:

— Ваше королевское величество соизволит присутствовать на учениях?

Матиуш отвечает коротко:

— Нет!

Так продолжалось пять дней, до прибытия корабля. На этот раз приехали разные мастера: будут перестраивать дом, занимаемый ротмистром.

В лесу раздался стук топора. Рубят, пилят — ротмистр строит крыльцо перед домом, беседку, еще какое-то строение. Люди суетятся, Амари бранится, клянет их — шум, крик, беготня — покой Матиуша нарушен.

Матиуш украдкой убегает из дома, теперь стократ дороже стали ему кладбище на горе, лодка, уроки с Але и Алей, одинокие прогулки по лесу и скрипка.

Матиуш понимал, что это только начало. Ждал, что будет дальше. Амари как будто о нем забыл, но канцелярия работает: Матиуш видит в окно, как два писаря, склоненные над столом, до позднего вечера что-то пишут. Бумаги, присылаемые ему подписать, все длиннее. Матиуш отсылает их, не читая. Еда с каждым днем становится хуже, Матиуш почти голодает. Раньше он срывал иногда несколько фиников или фиг, теперь без них не мог бы просуществовать. И вот однажды вообще не прислали обеда. И это бы Матиуш стерпел, если бы не услышал из соседней комнаты такое замечание:

— Они будут ссориться, а мы должны дохнуть с голода!

Матиуш постучал в дверь: это был знак, что он зовет ординарца.

— Вы сегодня обедали? — спросил его Матиуш.

— Разрешите доложить, никак нет, ваше величество, кухня уже три дня не работает. Господин ротмистр без подписи вашего величества не имеет права выдать провизию.

Матиуш надел военный мундир и вызвал ротмистра.

— Прошу прислать мне на просмотр все бумаги из канцелярии.

— Слушаюсь, ваше величество.

Через пять минут был принесен на подпись приказ о выдаче обеда. Матиуш подписал его.

Через десять минут в соседней комнате раздалось троекратное «ура!», и послышался стук ложек.

Вскоре был принесен Матиушу обед. Но Матиуш отослал его обратно. Ему не хотелось есть, а кроме того, у него не было времени. Он читал бумаги.

Холодный пот выступил у него на лбу — среди бумаг была жалоба Амари на полковника Дормеско.

Ничего не знаю, — писал Амари. — Неизвестно, сколько должно быть стульев, столов, ложек, простынь, тарелок и ножей. Неизвестно, куда девалось мыло, молоко, конфеты, книги и игрушки. Имею сведения, что у детей смотрителя маяка имеется много краденых вещей короля Матиуша. Среди документов не найдено ни одной квитанции, ни одного счета. Домишки грязные и обшарпанные, непригодные для жилья. Стража распущенная, никакой дисциплины…

Было три жалобы на Матиуша. Но жалобы выглядели так, как будто ротмистр сожалел и беспокоился о здоровье августейшего затворника:

Здоровье короля в плачевном состоянии. Он нервный и подавленный. Не желает читать и подписывать бумаги, чем очень затрудняет работу канцелярии. Не разрешает проводить учения…

Другая жалоба:

Король совершает на лодке далекие заплывы в море и возвращается усталый и раздраженный. Взбирается на горы, откуда можно упасть и разбиться. Ходит один по лесу, где могут быть дикие звери, змеи, а возможно, и людоеды.

Третья жалоба:

Король позволяет своей охране шуметь до поздней ночи, громкий хохот и крики мальчишек постоянно раздаются по всему острову. Эти неслухи украли у мастеров пилу и два топора. Если принять во внимание, что с мальчиками такого возраста вообще трудно справиться, то просто не знаю, что будет в дальнейшем.

Ребята действительно очень шумели, курили, сквернословили, ссорились и даже дрались, так что Матиуш не мог не только играть у себя в комнате на скрипке, но и спать по ночам. Он несколько раз готов был сделать им замечание, но все ждал, что они успокоятся сами.

Матиуш еще ни сразу не разговаривал с ними, даже не знал их имена, кроме Филиппа, своего ординарца.

Это был здоровенный парень, довольно неприятный. С виду он был послушный, являлся по первому зову, по-военному прищелкивал каблуками, но как-то нагло смотрел прямо в глаза. И хотя внешне все было как будто в порядке, Матиуш однажды, отвернувшись, увидел на стене его тень — Филипп погрозил ему сзади кулаком и показал язык. Матиуш не был уверен, что это действительно было так, может быть, ему только показалось. Для чего бы Филиппу так делать? В комнате больше никого не было, и за что грозить Матиушу?

Он даже часто слышал, как за дверями Филипп успокаивал товарищей:

— Тише! Вы мешаете королю спать! Что ж вы, хамы, короля беспокоите?

Но Матиушу эти успокоения были еще более неприятны, чем шум. И он удивлялся, почему Филипп так громко кричит, ведь он же знает, что за стеной все слышно. И как-то странно говорит «коррроль», как будто издевается или хочет оскорбить…

Теперь Матиуш старался как можно меньше быть дома. Он или украшал свое кладбище цветами, или ехал на маяк, или садился у моря и думал: «Надо что-то сделать. Надо написать в Совет Пяти. Но что?»

Он не может просить, чтобы все было по-старому, потому что тогда ему скажут, что он сам не знает, чего хочет. Надо с этими ребятами поговорить: хочу их узнать и полюбить… Но это же неправда, я совсем не хочу их любить, я хочу от них избавиться… Зачем скрывать? Они отвратительные!

Курят и нарочно через замочную скважину пускают дым в его комнату. Он слышит их шепот и приглушенный смех. Уж лучше бы шумели, чем так шептаться. И всё смеются, наверно, над Матиушем — ведь он слышит за дверью то «король», то «он», то «Матиуш», Пока Филипп не заорет во все горло:

— Успокойтесь вы, быдло, корррроль спать хочет! Нельзя мешать корррролю, когда он хочет ссспать!

Все изменилось — и изменилось сразу. Со следующим кораблем снова приехало несколько взрослых особ: будут всё измерять, должны сделать план острова. Приехали две дамы, будут делать зарисовки. Приехал доктор, осмотрел Матиуша, что-то написал на листе бумаги и с тем же кораблем отплыл обратно. Начали строить еще один дом, специально для канцелярии. Привезены трубы, на которых умели играть писари, кто-то из плотников и два парня из охраны. Оркестр играл, ротмистр, топограф и две дамы танцевали. А Матиуш, лежа в кровати, плакал.

Так жаль было Матиушу, что нет больше полковника Дормеско, так ему не хватало Валенты, который умел объяснять сны, так было грустно и плохо, что, если бы не дети с маяка и не кладбище на горе, оделся бы, пошел в лес, в самую чащу и, если бы нашел одинокую башню, остался бы там, а нет — пошел бы к дикарям, которые, Матиуш точно знает, здесь есть, только скрываются.

И вдруг Матиуш почувствовал, что кто-то ползет по одеялу.

«Наверно, мышь».

Нет, это был зверек больше мыши, рыжий, с маленьким хвостиком и белыми лапками. А что самое удивительное, на шее у него была цепочка с какой-то гирькой. Нет, это не гирька, а орех. А в орехе письмо от Клю-Клю!

Дорогой Матиуш, — писала Клю-Клю, — сердце мне говорит, что тебе плохо на необитаемом острове. С белыми теперь совсем не вижусь, потому что у нас страшная война. Бум-Друм убит. Я теперь такая же сирота, как и ты.

Далее шло подробное указание, как положить ответ в орех, как орех заклеить, чтобы бумага не промокла, когда крысенок будет плыть через море.

Понял Матиуш, что этот зверек как почтовый голубь. Матиуш поспешил написать ответ; он успокоил Клю-Клю, что ему хорошо, что он не знает еще, останется ли на острове, чтобы она почаще ему писала.

И на кладбище Матиуша выросла еще одна могилка. Ведь если на кладбище лежит канарейка, то родители ему простят, что его друг, хоть и дикарь, будет тоже лежать с ними рядом, — подумал он и раздвинул оградку из камешков.

— Раз — два — три — четыре — пять, — сосчитал Матиуш свои могилы, сел в лодку и поплыл на маяк.

Сегодня дети были с ним особенно приветливы, хотя он ничего им не привез, — не хотел связываться с ротмистром, который с утра был зол и на всех кричал. Але подарил ему красивую раковинку, Аля дала гладкий камешек, совершенно круглый. И Матиуш знал, что это будет память о них, потому что сюда он больше не приедет.

Аля ни разу не плакала и не капризничала. Але прочитал сказку «О Красной Шапочке» и только раз ошибся. Матиушу так не хотелось возвращаться. Пусть они там делают, что хотят, а он остался бы здесь, на маяке.

Но Матиуш вернулся. В комнате его уже ждал Амари.

— Ах, ваше величество, как хорошо, что вы вернулись. Я уже беспокоился. Эй, Филипп!

Филипп появился мгновенно, вытянувшись в струнку.

— Всей охране встать возле канцелярии, понял? Комнату закрыть на ключ, а ключ отдать мне, понял? И если кому-нибудь из вас придет в голову подслушивать под дверями наш тайный разговор с его величеством, с живого шкуру сдеру — понял? Ступай!

Филипп вышел, и тотчас же в соседней комнате послышался шум — мальчишки выходили. Филипп отдал ротмистру ключ.

— Дорогой кузен, — начал ротмистр, — я хочу жить с вами в мире. Я пришел извиниться перед вами и умолять о прощении.

Амари встал перед Матиушем на колени.

— Прошу вас встать, — сказал Матиуш, — я не святой, чтобы передо мною становиться на колени. Ничего не понимаю.

— Дорогой кузен, я праправнук Елизаветы Сумасбродной, родной тетки Генриха Свирепого. Мы родственники, поэтому грустный король дал согласие, чтобы я сюда приехал. Отныне я буду послушным, как овечка. Я не выдал обед вашему величеству, дорогой братец, так как не хотел нарушать установленный порядок. Но я получил тайное предписание, и отныне мы будем жить в дружбе. Король, если ты меня не простишь, то смотри…

Маркиз Амари приложил к виску револьвер и был готов застрелиться.

— Хорошо! — воскликнул испуганный Матиуш. — Я тоже хочу жить с вами в дружбе!

Ротмистр бросился ему на шею. И Матиуш понял, — он был пьян.

Матиуш был готов согласиться на все, ему было жаль кузена, и в то же время хотелось, чтобы он поскорее ушел.

— В моих жилах течет королевская кровь. И за что я так страдаю? Я должен был драться на дуэли, потому что меня оскорбили. Я должен был осадить генерала. И что я такого ему сказал? Сказал, что он круглый дурак! Но ведь это правда! Ну, скажи, дорогой братец, сам скажи, разве не дурак?

— Дурак, — согласился Матиуш.

— А мог ли я не драться на дуэли, ну скажи, ваше королевское величество?

— Нет, не мог.

— Так за что же меня сюда сослали?

И снова хочет застрелиться.

— Вот здесь у меня тайный приказ от грустного короля: Каждое желание Матиуша это как бы мое желание. Вот здесь у меня тайный приказ… Нет, это не тот. Это другой приказ… Вот он. Приказ молодого короля: Я посылаю доктора, пусть осмотрит Матиуша и пусть напишет, что Матиуш сошел с ума, объявим это, и делу конец. Так, мой дражайший братец, таких-то друзей имеем мы, короли.

— Молодой король мой враг, а вовсе не друг, — сказал Матиуш.

— Ну да, но Клю-Клю… нет, не Клю-Клю, а тот негодяй с маяка прикидывался другом, а украл столько игрушек. Две головоломки, паяца, четыре книжки, шесть цветных карандашей. Кто за это будет платить? Я нищий, хоть во мне и течет королевская кровь. А честь не позволяет мне не заплатить. Убью Дормеско, а потом себя.

— Дорогой кузен, — сказал Матиуш, чтобы его успокоить, — я сам подарил им все это.

— Ваше величество, вы так благородны! Вы скрываете от меня, но я все знаю. Эти мерзавцы-парни галдят и не дают спать вашему величеству. Курят, и что у них за папиросы? Паршивые вонючки! И через замочную скважину выпускают дым… И нарочно бросают мух в королевский чай и сыплют блох в кровать вашего величества. И украли два топора и полфунта гвоздей… А кто за это отвечает? Я! Я! Я! Нищий! Праправнук королевы Елизаветы!

Наконец Матиушу удалось отнять у ротмистра револьвер. Он уложил его на свою кровать, потом впустил через окно ребят, предупредив их, чтобы они не шумели и тихо ложились спать, — у ротмистра болит голова.

Сидит Матиуш, разбитый, подавленный. Он столько сразу узнал.

Так вот почему были мухи в чае, ему нарочно их бросали.

Так вот почему приехал доктор — чтобы сделать из него сумасшедшего.

Так вот почему его кусали блохи.

Значит, ротмистр должен платить за все, что пропадает?

Ну, хорошо, а на чьи деньги живет Матиуш, ведь он ничего не делает? А ведь все его поездки, корабль, маяк — это все стоит дорого…

И неужели Амари действительно его кузен? И неужели нельзя спрятаться на таком острове, куда не придет ни один корабль, ни один крысенок, где он мог бы быть совсем, совершенно один?

Матиуш понял, недолго ему жить на необитаемом острове. Когда в тюрьме он решил убежать, было все совсем иначе: сердце его учащенно билось, мысли путались, он торопился, боялся, что все сорвется. А теперь все было по-другому. Он совершенно спокоен. Посмотрит, подождет еще, может быть, что-то изменится.

Он положил на стол раковинку Але и камушек Али. И сразу забыл обо всем. Такая милая раковинка, единственная в мире. Матиуш знает, что раковин на берегу тысяча и даже больше, но эту раковину дал ему Але и сказал: «Это тебе за то, что ты меня учишь».

И этот необыкновенный камушек единственный в мире. Дала его Аля, улыбаясь и камушку, и Матиушу. В целом мире нет камушка, в котором была бы, там, где-то в середине, в душе его, улыбка маленькой Али.

Сидит Матиуш, хотя уже поздняя ночь. Лечь ему некуда, кровать занята. Достал дневник, записал:

Я думал, что ротмистр злой, а он очень несчастный. Если бы молодой король рассказал все, что он думает, и если бы я рассказал ему все, что думаю, может быть, мы не были бы врагами.

И дальше:

Было бы хорошо, если бы каждый имел одинокую башню в чаще леса.

И дальше:

Разные люди есть на свете.

Матиуш положил голову на стол и заснул.

Матиуш не разговаривал со стражниками только потому, что не знал, как с ними говорить. Он хотел бы, чтобы между ними было так, как когда-то у него с Фелеком, только не хотел разрешать им обращаться к нему на «ты». Ведь тогда он был настоящий король, и это было возможно. Хотя, пожалуй, и тогда это было неправильно. Говорить им «вы» Матиуш тоже не хотел. Поэтому он был в затруднении.

Но однажды он встретился случайно с самым спокойным и приличным из них. Он так же, как Матиуш, часто ходил на берег моря, и не за тем, чтобы ловить рыбу, а просто так, посидеть. И когда он видел Матиуша, сразу уходил: наверное, не хотел ему мешать.

Они встретились неожиданно, почти столкнувшись на узкой тропинке.

— Здравствуйте, — сказал Матиуш.

— Здравствуйте.

— Хорошо в лесу.

— И тихо.

— Раньше на всем острове было тихо. Только теперь не так стало. А вы любите тишину?

— Люблю.

— Почему же у вас так шумно?

Вопрос, по-видимому, был неприятный. Он не ответил. Не хотел оговаривать товарищей.

— Как вас зовут?

— Стефан.

— Моего отца звали Стефан.

— Я знаю, я учил историю.

Слово за слово, Матиуш узнал о многих вещах.

Родители Стефана были бедны. Отец его лишился работы, поэтому Стефан поехал на остров, чтобы помочь семье, тяжелую работу он делать не может, у него больное сердце. Все жалование он отсылает отцу.

— Скучаете?

— Немного. Да что делать? Скучай не скучай, а приходится здесь жить.

— Ну, а другие?

— Про других не знаю. Один сирота, был в военном оркестре. Другой сын портного, в семье девятеро маленьких детей, бедность большая. Третий из деревни, хотел учиться, приехал в город, но не мог устроиться. Одного парнишку отчим прогнал из дома. Про других не знаю.

Не знает или говорить не хочет. «Разные люди есть на свете», — подумал Матиуш. И вдруг:

— Послушайте, Стефан, вы курите?

— Не курю.

— А дым вам не мешает, когда они курят?

— Мешает немного… — Стефан закашлял.

— Слушайте, вы можете спать у меня.

— Благодарю, ваше величество, только не стоит…

— Почему?

— Ребята будут дразнить.

— За что?

— Скажут, заискивает, подлизывается…

— Кто скажет? Все?

— Не все, но скажут.

— Ну и пусть говорят.

— Да нет, неприятно… Благодарю, ваше величество.

И он уже хотел уйти. Матиушу стало грустно.

— Почему вы уходите?

— Так. Увидят, станут дразнить.

— А теперь не дразнят?

— А за что меня дразнить? — почти с гневом сказал Стефан.

И ушел.

Матиуш огорчился, ему было жаль этого юношу. Что делать?

Домой возвращаться ему не хотелось, в лесу было тоскливо, а у моря теперь все время кто-нибудь шатается.

— Поеду к Але, — решил Матиуш.

Он пошел на берег, хотел сесть в лодку и увидел, что в ней нет весел. Матиуш отправился в комендатуру.

— Пропали весла.

— Сейчас найдутся, — сказал ротмистр. — Позвать ко мне стражу.

— Что вы хотите делать, господин ротмистр?

— Бить морду!

— Я не позволю!

— Тогда не будет весел.

Понурый, сгорбленный, пошел Матиуш домой.

— Ваше величество, одно весло я нашел, вон там, в кустах, — говорит Филипп.

— А другое?

— Другого нет. Но я спрошу у ребят, может, найду.

— Послушай, Филипп, это, наверно, ты взял весла.

— Я? — изумился Филипп, — Я? Клянусь Богом, не сойти мне с этого места, уверяю ваше королевское величество…

Но чем больше он уверял, тем больше Матиуш убеждался, что это именно он.

А тот ходит, бегает, будто бы расспрашивает. А вечером Матиуш услышал, как он рычал в соседней комнате:

— Это ты, Стефан! Погоди, ворюга, ты воруешь, а я должен страдать! Подозревают-то меня!

Матиуш прислушался, ждал, что ответит Стефан. Но тот молчал.

На следующий день пропала лодка. Оборвалась цепь. Лодку унесло в море. Наверно, ждут Але и Аля… Нет, не приедет Матиуш. Не приедет ни сегодня, ни завтра. Он вернулся в комнату, приготовил походный мешок. Еще сходит на гору, попрощается, а ночью в путь. Будь что будет.

Идет Матиуш на свою гору, но чувствует какую-то тревогу. Может быть, опять случилось что-нибудь плохое? Идет быстро, как будто хочет чему-то помешать или защитить кого-то… Что это? Он застиг на месте преступления Филиппа — он топтал кладбище Матиуша.

И тут вдруг случилось что-то, чего Матиуш сам не мог бы объяснить. В голове у него помутилось, в глазах потемнело. Кулаки сжались. Он замахнулся. Филипп поймал руку Матиуша. Но Матиуш был очень сильный. Он был взбешен и хотел драться. Несколько раз Филиппу удалось оттолкнуть Матиуша, но Матиуш схватил Филиппа за куртку и ударил так, что у того перехватило дыхание. Филипп наклонился, снова поймал руку Матиуша. Матиуш замешкался и тут получил первый удар. Теперь у Матиуша было право драться по-настоящему — до сих пор его останавливало то, что Филипп только защищался. Он прыгнул, но неудачно, отступил на шаг и вдруг всей тяжестью обрушился на врага. Филипп нагнулся, Матиуш ударил его в лицо, потом два раза в голову, сам получил несколько ударов, обхватил руками шею противника, бил его головой, пинал… Снова два раза ударил, получил два удара в грудь… Еще ударил, на этот раз в нос… И на растоптанное кладбище Матиуша брызнула кровь. Опомнились.

— На, — Матиуш протянул носовой платок.

Распухшее лицо Филиппа было спокойно. Весело улыбаясь, он покачал головой.

— Не думал, что короли умеют так драться…

Матиуш понимал, что это только вступление к длинному разговору, и ждал.

— Ну, раз так, все скажу. Все, как есть. Ну вот, — дым пускал я, часы нарочно испортил тоже я. Я же и мух — целую горсть — бросил в суп, и лодку с веслами я украл. Мстил, издевался, потому что и надо мной издевались.

Филипп был отдан за кражу в исправительный дом, когда ему было десять лет. Плохо ему там было. Морили голодом, били. Все били, — и надзиратель, и стражник, и мастер, и староста группы. Кто был посильнее, велел себе прислуживать, мог бесчинствовать и сваливать вину на слабых, отнимал у них хлеб и сахар. Там он научился играть в карты, курить, сквернословить. Там научился мстить, тайком делать гадости, выкручиваться и оговаривать других.

— А что я сделал тебе плохого? — спросил Матиуш. — Почему ты мне вредишь?

— Сам не знаю. Меня злило, что один — король, а другой — вор. Хотел проверить, правда ли, что короли добрые, или это врут. Думаю, пускай король пожалуется ротмистру, чтобы нас высекли.

— Всех, и тебя тоже?

— Ну да, и меня. Большое дело. Это только с непривычки неприятно, а как привыкнешь, ничего.

— Послушай, Филипп, ты не сердишься, что я тебя бил?

— Да что это за битьё! Только в нос не надо бить.

— Я не знал.

— Понятно. Драка — непростое дело. Надо бить больно, но чтобы не было ни крови, ни синяков.

— Послушай, Филипп, у меня к тебе просьба, не трогай ты Стефана.

— А пускай защищается. Почему он такой растяпа? Его тронешь, а он сдачи не дает… это и злит.

— Он больной, кашляет.

— Ну и что? Говорить ведь может? Пусть словами защищается. А то получается, будто он гордый. Будто не хочет иметь со мной дела.

— А если он не умеет?

— Пускай научится.

— А если не хочет?

— Пусть не будет таким упрямым.

— Значит, ты не можешь обещать, что не будешь его трогать?

— А, ладно! Очень мне надо…

Они подали друг другу руки.

— Помни…

Матиуш написал ротмистру, чтобы его не искали. Он не пленник, не заключенный и может делать, что хочет. Для Совета Пяти это даже лучше: сократятся расходы. Амари вернется домой. Пусть считают, что Матиуша нет в живых.

И ушел. Темной ночью, куда глаза глядят.

Взял только самое необходимое.

Направление выбрал такое, чтобы, если случится погоня, его не нашли. Он шел недалеко от реки, но не по берегу. Вода была нужна, но у самого берега его могли заметить.

Лес густой. Не найдут. Достаточно спрятаться в кусты и там затаиться.

Сколько прошел Матиуш, он не знал. Там, где приходилось продираться сквозь чащу, он шел медленно. Там, где лес был пореже, шагал быстрее. В конце концов, он не спешит. Он свободен и ничего не боится. По-видимому, на острове нет ни диких зверей, ни ядовитых змей. Голод ему не грозит — он знает из книжек, какие плоды съедобны, какие растения содержат сладкий сок, заменяющий сахар, какие грибы не ядовиты, какие коренья подобны моркови и салату.

Спать на деревьях очень удобно и гораздо приятнее, чем на кровати, так как деревья, оплетенные лианами, с густыми ветками и листвой, образуют как бы висящий, зеленый и душистый гамак. Прогибаются, как пружинный матрац, и упасть с них невозможно, даже если во сне переворачиваешься с боку на бок, А когда он один раз все-таки упал на мягкие кусты, он только немного поцарапал себе руку.

Хотел Матиуш найти одинокую башню, но не нашел ее. И зачем? Видно, отшельник не хочет с ним разговаривать — Сразу его выпроводил, не сказав ни слова.

Идет Матиуш, идет, никуда не торопится. Как-то раз целый день провел на одном месте. По временам ему казалось, что он слышит голоса погони со стороны реки. То как будто доносился звук трубы. Ну что ж, если хотят, пусть играют с ним в прятки. Надоест, вернутся.

Первую неделю Матиуш записывал, сколько дней он в дороге. Потом бросил — зачем? Пусть идут день за днем. Это интересно тогда, когда чего-нибудь ждешь впереди, а Матиуш ничего не ждал.

Но почтовый крысенок его нашел, и Матиуш ему обрадовался. Забавно — такое маленькое создание, а нос у него умнее, чем у иных людей глаза. По-видимому, по дороге на крысенка было совершено нападение, кто-то отгрыз у него лапку, и он хромал. Матиуш промыл и перевязал рану.

Дорогой Матиуш, — писала Клю-Клю. — Я послала тебе сто почтовых орехов, но не получила ответа. Если ты не очень далеко, ты должен был получить десять писем, так как наши жрецы высчитали, что из каждых десяти крысят девять гибнут в дороге, их съедают рыбы, когда они плывут морем, или звери. И только один из десяти достигает цели. Напиши мне, где ты и не нужна ли тебе помощь. Не вешай на крысенка ореха, пока он сам тебе не скажет, что отдохнул и хочет вернуться. Твоя навеки Клю-Клю. Война с белыми продолжается.

Итак, лечит Матиуш почтового крысенка и ждет, когда он подаст знак, что готов в дорогу. Крысенку больно, когда Матиуш промывает ему ранку, но он лижет Матиушу руку и так глазенками моргает, как будто благодарит. И Матиушу жаль отсылать маленького друга. Теперь он чувствует себя уже не таким одиноким.

Матиуш кипятит воду, заправляет ее сладким соком. Режет листья, корешки и фрукты — суп этот похож по вкусу на компот из яблок и груш — а крысенок сидит на задних лапках, как белка, смотрит и ждет. Матиуш ложится спать, а крысенок влезает к нему в рукав, но непременно задом: нос обязательно выставит наружу и так им двигает, так подергивает, будто телеграфирует Клю-Клю.

С Матиушем смело идет рядом или сидит у него на плече. Но когда остается один, бывает очень осторожен, при каждом шорохе сразу замирает, забившись под лист, и только высовывает кончик носа, как будто хочет узнать, можно ли выйти.

Лапка его зажила. Матиуш написал письмо Клю-Клю, положил в орех, заклеил и повесил на пробу крысенку на шею. Крысенок запищал (в первый раз) и стал так грустно смотреть на Матиуша, что он сразу же снял с его шеи цепочку. Видно, нет еще сил для такой дороги, а может быть, почуял опасность. И Матиуш никак не мог вспомнить, может быть, тот, первый крысенок, так же просил, чтобы его не посылали, а Матиуш не обратил на это внимания, потому что не берег крысенка.

И понял Матиуш, что если не беречь малое, то все вокруг будет с тобою немо. А если беречь, то всё, даже камушек и раковинка начинают говорить, — ведь с камушком Али и раковинкой Але Матиуш часто разговаривает. Наверно, и крысенок что-то ему говорит, потому что так нюхает, так нюхает. И Матиушу пришло в голову: может быть, для пробы послать крысенка на маяк?

Но вдруг крысенок стал проявлять явные признаки беспокойства. Ночью вертится в рукаве, вздыхает, днем бегает, подпрыгивает на трех лапках, ничего не ест. Словно хочет сказать, что отдохнул и пора ему отправляться в дорогу. Матиуш послал с крысенком письмо к Але и Але, что у него украли лодку, что он должен был их покинуть. Уже вечером того же дня он получил ответ, но бумага промокла, орех был плохо заклеен. Матиуш мог прочитать всего несколько слов:

Жаль… учусь один… искали… ждем.

Матиуш поцеловал письмо, спрятал его вместе с фотографией матери, листком салата, который в последний раз ела его канарейка (в одном месте были даже как будто следы клюва), раковиной и камушком.

Крысенок не успокоился: что это для него за дорога — несколько миль? Вертится, пищит, ищет орех. И Матиуш отправил его в дальнюю дорогу. И так ему стало одному грустно, что он тут же решил продолжать свое путешествие и пошел вверх по реке.

Долго шел Матиуш и наконец дошел до озера. Здесь впервые встретил туземцев. На середине озера был островок, и трое чернокожих черпали воду скорлупой кокосового ореха.

Матиуш нисколько не испугался, наоборот, обрадовался. Он стал махать им белым платком в знак мира, но туземцы смотрели и не приближались.

Только на третий день один из них сел в деревянную колоду и, очень неуклюже отталкиваясь шестом, подплыл к берегу.

Их посланец привез Матиушу металлическую пуговицу, обгоревшую спичку, небольшой обрывок черной нитки и пробку. И Матиуш понял: ему прислали выкуп, чтобы он их не трогал.

Так познакомился Матиуш с туземцами. Он перебрался на островок и стал жить среди дикарей. Дикари полюбили Матиуша, заботились о нем, не позволяли ничего делать. Матиуш часами лежал на берегу и думал о всевозможных вещах.

Он убежал от людей на остров, но и там не нашел уединения. И только на этом маленьком островке посреди озера смог обрести покой. Так, словно спрятался в самом сердце крепости. Может быть, построить одинокую башню и остаться? Навсегда остаться? Может быть, здесь еще раз заложить кладбище, которое было разрушено там?

Только теперь Матиуш серьезно размышлял об Амари, Стефане, Филиппе, Он хотел бы кое-что записать в дневник, но у него была только одна чистая тетрадь и половинка карандаша. Поэтому он не мог писать все, что придет в голову, — он должен был беречь бумагу. Не так, как в школе, где ребенок намажет всякую чепуху на целой странице или вырвет листок, чтобы сделать птичку.

Что же, добрый был Амари или злой? Может ли Филипп исправиться? Почему туземцы, среди которых он живет, дикари, а ни луков, ни стрел у них нет?

Матиуш записал в дневнике:

Есть люди спокойные и беспокойные.

Дормеско был спокойный, мама Матиуша была спокойная, тот мальчик, которого видел во время войны в хате, был спокойный. Туземцы, с которыми он жил сейчас, были спокойные. И церемониймейстер, и канарейка, и Кампанелла.

А неспокойный был Фелек, неспокойные Амари и Аля, и Филипп, и даже молодой король. И сам Матиуш беспокойный. И Клю-Клю. И людоеды. Но не все. Беспокойные люди ведут войны, а спокойные им подчиняются. Поэтому грустный король, хоть и спокойный, должен воевать.

И почтовый крысенок тоже беспокойный, но иначе, чем лев. Крысенок приносит пользу. И Матиуш тоже.

И Матиуш сделал заметку в дневнике:

Беспокойные люди могут быть добрыми и злыми. Если в мире будет много беспокойных и добрых, будет хорошо. Если будет больше беспокойных и злых, будет плохо.

Но не знает Матиуш, что было бы, если бы все были спокойные, если бы вообще не было беспокойных людей. Держит Матиуш тетрадь на коленях, послюнил карандаш, а что написать, не знает. А вокруг на корточках сидят туземцы и смотрят на Матиуша не отрываясь, как будто понимают, что он делает что-то важное. Боятся мигнуть, чтобы не помешать. И Матиуш так им благодарен, и ему так их жаль.

Бум-Друм не знал, чем закончились совещания на Фуфайке. До него дошла весть, что Матиуша увезли на необитаемый остров, но он не допускал мысли, что Матиуш поехал туда добровольно. Поэтому он страшно рассердился на белых королей за такое предательство. Чтобы так коварно отомстить, это подлость! Притворились, что не сердятся, — ведь им объяснили, что произошла ошибка, — а сами тайком вызвали корабли. Ну хорошо, наказали бы негров; но Матиуш-то в чем виноват? Спас им жизнь, а они что сделали?

И Бум-Друм объявил войну всем белым королям. Объединились негры с севера, с юга, с запада и востока.

Объявили священную войну во имя Матиуша, который был признан божеством. У негров не было ни книг, ни газет, поэтому новости передавались от одного к другому, каждый прибавлял что-нибудь от себя, и так создалась легенда.

Как будто бы белые были потому такие сильные, что они украли с неба молнию. С ее помощью они покорили негров. Но бог послал Матиуша, чтобы он тоже дал черным молнии. И белые короли украли Матиуша и держат его в плену. Убить его они боятся, даже не могут, так как молнии Матиушу послушны. И Матиуш обещал, что, если черные освободят его из плена, в награду он сделает так, что им будет хорошо.

Война будет большая, а может быть, и не очень. Потому что — как гласила другая легенда — один раз черные уже одолели белых королей. Белые короли лежали связанные в кучки по пять штук. Но людоеды из края Тха-Гро съели белую королеву и нарушили обещание, что людей есть не будут. Матиуш рассердился, передал молнию белым королям и помог покарать негров, И теперь, чтобы искупить свою вину перед Матиушем, они должны начать священную войну за его освобождение. Однажды они уже одолели белых, пусть это придаст им силы.

Гонцы бегали из края в край, через леса, реки, пустыни и горы.

— Все негры к оружию!

И вскоре все мужчины ушли на войну… Дома остались только женщины, дети да старики.

Разумеется, белые короли раньше узнали о войне, чем все негритянские племена. Сначала они перепугались, но потом решили, что это даже лучше: они раз и навсегда проучат этих дикарей. Договорились, кто сколько даст солдат и кораблей. Более важные короли дали по пятнадцать тысяч, а те, что похуже, по десять и по пять.

На кораблях переправились в Африку, окопались на берегу моря и стали ждать. Войско белых почти сплошь состояло из самых отъявленных головорезов, пьяниц, воров и хулиганов. Решили, что, если даже проиграют войну, не будет жаль таких солдат, так как избавятся от бездельников и негодяев. А у негров кораблей нет, поэтому они ничем Европе не угрожают. Пусть только попробуют пуститься на лодках в море.

И началась страшная битва.

Накануне негритянские жрецы объявили, что тот, кто будет убит в священном бою, тот не умрет, а только упадет, а на следующий день очнется могучим и непобедимым. Что будто бы они слышали это из уст самого Матиуша.

Можно себе представить, что делалось. Каждый хотел быть как можно скорее убитым, чтобы сразу стать непобедимым.

В обученной армии строго запрещается без нужды подвергать себя опасности, солдат должен избегать пуль, должен ложиться на землю, рыть окопы. А негры наоборот: именно туда бросались, где больше стреляют.

Как только белое войско увидело, что противник не обороняется, оно бросилось в атаку. Одних черных королей погибло около пятидесяти, среди них и Бум-Друм.

Но и это еще не конец. За мужьями пошли жены. И была другая битва. В истории она называется «Битва черных женщин».

Белые короли даже сами испугались, столько было убитых. Ведь черные нужны белым. Благодаря черным есть какао, фиги, финики, бильярдные шары из слоновой кости, галоши и страусовые перья, а еще касторка, а еще корица, ваниль, попугаи, красные раковины, черепаховые гребни, — негры приносят белым большую пользу. Правда, касторка невкусная, но зато приятно играть на бильярде, шляпа со страусовым пером красивее, а булочки с ванилью вкуснее. Итак, белые короли решили показать дикарям, что якобы они их лучше и женщин убивать не хотят.

Всех оставшихся в живых помиловали.

И тут случилось самое ужасное. Клю-Клю отправила на войну детей. Но дети не дошли даже до моря. Больше половины их погибло в дороге.

Бедный, бедный, бедный Матиуш! То, что он увидел, было так страшно! Вызванный Клю-Клю, он явился неожиданно в детский лагерь, полный голодных, больных, доведенных до отчаяния детей, которых, казалось, уже ничего не может спасти.

Еще накануне битвы женщин Клю-Клю получила от него почтовый орех и тут же послала четырех гонцов, чтобы его выкрали с острова. Почтовый крысенок провожал их к Матиушу. Двух из гонцов по дороге съели акулы, но двое других достигли острова. Как приказала им Клю-Клю, они оставили лодку в пяти милях от берега и добирались, плывя под водой и дыша через тростник, — Клю-Клю боялась, чтобы их не заметила стража, она думала, что Матиуш все еще в неволе.

Бедный, бедный Матиуш! Ему так не хотелось покидать свое безопасное убежище, так было жаль расставаться с дружелюбными туземцами. Но в мире творилось что-то очень страшное и творилось из-за него, во имя его и как будто ради него. И Клю-Клю зовет его на помощь. Бум-Друму он уже ничем не может помочь, но должен попытаться спасти Клю-Клю и чернокожих друзей.

Приготовления к побегу заняли две недели. Нужно было испортить маяк, чтобы ночью было темно. Это взяли на себя негры. Кроме того, нужно было сделать весла и спрятать их на берегу моря. Наконец отправились в дорогу.

Опечаленным дикарям Матиуш оставил жестяную коробочку, фарфоровую кружку, четыре картинки, колечко, пряжку от пояса и увеличительное стекло. Они долго не хотели верить, что Матиуш оставляет им столько сокровищ.

Ночь была темная.

— Как вам удалось погасить маяк? — спросил Матиуш.

— Это не трудно. Акул возле острова нет. Мы плыли под водой, выставив наружу кусочек тростника, и через него дышали. Часа два подождали невдалеке от берега. Когда смотритель маяка с детьми пошел ловить рыбу, мы перерезали проводку там, где ты сказал. А на стол положили твое письмо.

Матиуш написал письмо — он боялся, что смотритель маяка может подумать, что это сделал Але, и будет сердиться. А теперь он скажет, что крысы перегрызли электрический провод, и на острове ничего не будут знать.

Ночь была темная. Море было спокойное. Матиуш сидел на руле, а негры гребли. Если все пойдет гладко, за два дня они доплывут до суши, а там их уже ждут королевские слоны.

Темно. Так тихо, так хорошо плыть. И встают в памяти дни, проведенные на острове, и понимает Матиуш, что хоть ему было грустно, но он был здесь счастлив. Понимает Матиуш, что уже не будет жить спокойно, не будет у него времени, чтобы смотреть на муравьев, бросать в море камешки и рассказывать сказки маленькой Але.

Его ждет новая, трудная работа и, кто знает, сколько страданий.

Проводили Матиуша в королевский шатер. И хоть он устал с дороги, в ту же ночь Клю-Клю рассказала ему все, что случилось. Да он и сам видел, что происходит. Лагерь несчастных детей представлял ужасное зрелище. Не было провизии, на дорогу ничего не приготовили, повсюду раздавались плач и стоны больных. Идти дальше не было сил, а остаться на месте значило погибнуть. Кто мог, давно убежал, а остальные ждали, что решит Матиуш.

— Помнишь, Клю-Клю, как ты гонялась за белкой по деревьям? — спрашивает Матиуш. — А помнишь, как Антеку зубы выбила?

— Помню, — отвечает Клю-Клю и даже не улыбается. Если тот, кто всегда весел, вдруг становится грустным, его бывает особенно жаль. Они долго молчали.

— Сколько детей в лагере?

— Теперь уж сама не знаю. Часть погибла в дороге, часть разбежалась.

— Как ты думаешь, выдержите еще неделю?

— Должны.

— Ну что ж. Не будем терять времени. Необходимо как можно скорее добраться до города белых, где есть телеграф. Я позову на помощь белых.

— А они согласятся?

— Иного пути нет. И потом, если они поступили благородно в битве с черными женщинами, то, наверно, помогут и детям.

— Делай, Матиуш, что хочешь. Я не знаю, что делать.

Когда негритянские дети увидели, что Матиуш собирается уходить, они начали кричать и плакать.

— Спаси нас! — кричали они.

— Не оставляй нас!

Матиуш влез на дерево, чтобы все могли его видеть, и сказал:

— Не бойтесь, я вернусь. Вам придется подождать одну неделю, а может быть, только три дня. Чем быстрее я отправлюсь в дорогу, тем быстрее прибудет помощь.

И черные дети поверили. Они сразу успокоились, и кое-кто даже начал петь, хоть и не очень громко, так как они были голодные. И Матиушу стало еще страшнее от того, что ему верят. Потому что это совсем нелегко — дать слово, что ты поможешь, а уверенности, что это удастся, у тебя нет.

Лагерь стоял у большой африканской реки, и Матиуш знал, что в конце этой реки есть порт, а еще ближе город, где живут белые люди, и, наверно, там есть телеграф.

Лодка Матиуша быстро плывет по течению. Пригодились ему поездки на маяк. Теперь только видит, какой он стал сильный, и понимает, почему победил Филиппа.

«Я закаленный», — думает Матиуш.

И хоть он голоден, устал и ему хочется спать, он летит, как на крыльях, сам не зная, страданья ли детей или его честное слово гонят его вперед.

На рассвете он остановился, но только для того, чтобы сорвать на берегу несколько плодов и — снова в путь, ведь дети ждут.

В дороге случилось с ним два приключения: однажды он задремал, и лодку теченьем отнесло к берегу, где он чуть не угодил в пасть к гиппопотаму. Хорошо, что во сне он не выпустил из рук вёсла. В другой раз лодка чуть не перевернулась, наскочив на громадного крокодила. Если бы тогда он упал в воду, черные дети напрасно ждали бы помощи.

Сначала Матиуш обдумывал, что будет делать, когда достигнет цели. Но постепенно перестал думать, словно превратился в машину, бьющую по воде веслами, вроде того корабельного винта, который он видел во время своего первого путешествия к Бум-Друму.

Он не удивился и не обрадовался, когда увидел у реки город и белых людей.

Здесь есть почта. Есть гарнизон. Есть телеграф. Телеграфист еще был дома. Красивый домик, недалеко от реки, в саду. Подумать только: там такое несчастье, столько детей гибнет, а здесь люди живут спокойно и ничего не знают. Телеграфист поливал в саду цветы, а возле него в белом платьице весело бегала такая же маленькая девочка, как Аля, и ела хлеб с медом.

— Вы телеграфист?

— Я. А что?

— Пожалуйста, скорее дайте телеграмму!

— Сейчас, молодой человек, еще нет девяти. Я должен полить цветы, пока солнце не начало припекать.

— Но я не могу ждать.

Матиуш не может ждать. Вот сейчас он упадет и заснет. И будет спать, наверно, сто лет. А там ждут дети.

— Я король Матиуш.

— Король Матиуш?!

— Я две ночи не спал… Там умирают дети. Нужна помощь!

Телеграфист поставил лейку. Матиуш схватил ее и вылил воду себе на голову, чтобы прогнать сон.

— Быстрее, а то я засну.

— Хорошо, пойдемте.

А жена:

— Михаль, ты еще не завтракал.

— Я сейчас вернусь.

— Выпей хотя бы молоко.

Но Матиуш тянет телеграфиста, он повис на его руке.

— Скорей!

— Иду.

И начинает завязывать галстук. Наконец они у аппарата.

— Ну что?

— Не знаю, — пробормотал Матиуш. — Как только будет ответ, сейчас же меня разбудите.

Телеграфист взглянул на Матиуша и увидел, что он спит.

— Черт побери!

Телеграфист позвонил начальнику полиции. Но тот еще спал — вчера был на балу у губернатора.

— Ладно, посмотрим.

И посылает коменданту порта такую телеграмму:

В восемь утра явился неизвестный мальчик, грязный, оборванный, еле живой, сказал, что он король Матиуш, что какие-то дети умирают, нужна помощь. Заснул сидя. Велел разбудить, когда будет ответ.

Через полчаса был ответ.

Немедленно выяснить. Вызвать губернатора. Никуда без конвоя не выпускать. Жду извещения.

Через пять минут новая телеграмма:

Жду извещения. Король Матиуш бежал с необитаемого острова. Выясните, верно ли, что Клю-Клю объявила поход черных детей, где находится их лагерь? Секретарь Совета Пяти.

А еще через пять минут аппарат снова застучал:

Прибыл ли к вам Матиуш? Известно ли местонахождение детского лагеря? Сколько там детей, в чем они нуждаются? Секретарь Красного Креста.

А через пять минут:

Немедленно сообщите здоровье Матиуша. Грустный король.

— Что мне, разорваться, что ли? — рассердился телеграфист, когда раздался телефонный звонок. Звонил начальник полиции.

— Что делает этот мальчик?

— Спит.

— Где спит?

— На лавке.

— Он дышит?

— Дышит. Снова звонок.

— Говорит губернатор.

«Да взбесились вы, что ли? Я еще не завтракал. То за целый день ни одной телеграммы, а то все бросились телеграфировать! У меня не четыре руки…»

— Эй, ты, паренек, король Матиуш, или как тебя там? Дышишь ты? Смотри, чтобы дышал. Начальник полиции приказал.

И снова к аппарату. А под окнами уже стоят солдаты с ружьями. Влетает перепуганная жена телеграфиста с дочкой.

— Беги, они стрелять будут!

Девочка плачет.

А Матиуш спит, даже не вздрогнет. Губернатор явился, в руках фотография Матиуша, смотрит на спящего:

— Кажется, он… Правда, фотография сделана год назад. Но мальчики в этом возрасте быстро растут. Да и зачем бы он стал обманывать? Дайте телеграмму, что это Матиуш.

И снова в далекий мир по проводам летит известие;

Кажется, действительно Матиуш. Разбудить его невозможно. Только откроет глаза и снова спит. Прибыл на негритянской лодке, один. Послал за доктором, попытаемся привести его в чувство.

Доктору удалось разбудить Матиуша. Он очнулся. Обрадовался телеграмме Красного Креста. Продиктовал ответ:

Нужны продовольствие и лекарства. Дети больные и голодные. Необходимо спешить, иначе все погибнут. Детей много. Сколько, точно не знаю. В лагере был мочью, всего несколько часов. Очень прошу спасти несчастных. Можете делать со мной, что хотите, но помогите детям. Король Матиуш.

Доктор приложил трубку, выслушал сердце Матиуша и сказал:

— Дайте ему, господа, покой. Пусть спит. Иначе у него может быть воспаление мозга, и он начнет плести всякую несуразицу. И вы ничего от него не узнаете.

И Матиуша напоили молоком, раздели и уложили в кровать. Он спал целый день и проснулся в одиннадцать часов вечера.

Известия были благоприятные. Четыре корабля, груженные провизией, уже в дороге. И хотя против течения плыть трудно, через два дня могут быть на месте, где их ждет Матиуш. Выехал один госпиталь: два доктора и четырнадцать сестер милосердия. Одновременно с госпиталем послан беспроволочный телеграф, чтобы из лагеря можно было посылать сообщения. Если Матиуш заявит со всей ответственностью, что это не ловушка, можно под его командованием выслать двести солдат и рабочих. Губернатор уже получил по этому поводу указания.

Матиуш решил обратиться к белым детям с воззванием, чтобы жертвовали: завтраки, игрушки, деньги и книжки с картинками.

В тот же день воззвание было написано:

Дорогие братья и сестры, белые дети! Теперь у вас есть возможность сделать добро. Кто хочет иметь права, должен доказать всем, что у него есть разум и доброе сердце. Несчастные черные дети нуждаются в помощи, так помогите им. У вас есть красивые платья, конфеты, игрушки, вы ходите в школу, поливаете цветы, едите хлеб с медом. А черные дети больны и умирают с голоду. Говорю вам правду. Я был в разных странах, участвовал в разных войнах. Видел много несчастий. Но все это ничто по сравнению с лагерем черных детей. Ведь они не только маленькие и слабые, но вдобавок ничему не обучены. Поэтому им труднее что-то придумать, чтобы себя спасти. Спешите помочь! Король Матиуш Первый

Корабли были небольшие, поэтому провизии и медикаментов привезли не так много, но для начала и это было хорошо.

Трудно описать радость черных детей, когда они увидели Матиуша. Солдаты быстро разгрузили суда, которые, не теряя ни минуты, отправились обратно за новым грузом.

Матиуш хотел сначала накормить самых маленьких, но Клю-Клю посоветовала начать со старших, чтобы потом они могли помогать.

Молоко и другие продукты были в жестяных банках, и нужно было только вскипятить воду. Вместо солдатских сухарей было прислано очень вкусное сладкое печенье, потому что у детей болели животы. Такого завтрака черные дети не ели никогда в жизни. Но они уже ничему не удивлялись, ведь и корабли они видели впервые в жизни, и ящики, и мешки — все это казалось чудом. И некоторые из них даже думали, что сразу станут белыми, выпив молока, которое дали им в жестяных кружках и скорлупах кокосовых орехов.

Порядок был образцовый. Никто не дрался, не толкался, не грубил.

Завтрак продолжался целый день. К вечеру был установлен телеграф, и Матиуш отправил телеграмму, что черные дети благодарят за завтрак. А ночью прилетели два аэроплана — прибыл доктор и самые необходимые лекарства.

Когда спустя две недели явились важные господа из Красного Креста, они не могли поверить, что черные дети еще недавно были накануне гибели. И только ряд могил за лагерем красноречиво говорил о том, что здесь происходило.

Белые дети, которые сразу после воззвания Матиуша начали собирать пожертвования, на другой же день прочитали в газетах телеграмму Матиуша с благодарностью за первый завтрак и решили, что их подарки так быстро доехали. И тогда им еще больше захотелось помочь больным детям, и они стали жертвовать с большей охотой. И как это обычно бывает, одни давали действительно нужные вещи, а другие — то, что им надоело или было сломано и ни на что не годилось.

Присылали кукол без головы, поломанные губные гармошки, исписанные тетради, старые зубные щетки, лото, в котором не хватало номеров, абажуры из розовой папиросной бумаги, книжные закладки, кожаные ремешки для коньков, испорченные электрические фонарики, лопнувшие мячики, крокетные молотки, вуалетки, коробки из-под папирос; со всем этим было много пустых хлопот, но черные дети радовались.

Какая-то девочка прислала горшок с цветком, засохшим в дороге, а один мальчик прислал все школьные книги и спрашивал при этом в письме, любят ли черные дети учиться, потому что он — не очень.

Теперь в лагере были уже не один, а целых три госпиталя. Но дети, крепкие и сильные, быстро все выздоровели, и в одном госпитале только мыли их и стригли им волосы, в другом учили чистить зубы и вытирать носы, а в третьем, хирургическом, прокалывали девочкам уши, чтобы они могли носить сережки.

Детям были розданы флажки разных народов. Учитель гимнастики организовал духовой оркестр и учил европейским танцам. Негритянские дети были такие способные, что уже через месяц состоялся первый футбольный матч. А старшие девочки так напудрились, что их трудно было отличить от белых.

Еды теперь было вдоволь. Начали присылать одежду. Целый корабль салфеток и перчаток, потом покрывала на кровати, занавески и, наконец, рубашки.

Новая забота — появились покрывала, надо делать кровати. И не одна вековая пальма рухнула под ударами топора. Салфетки переделали на фартучки для девочек, а занавесками отгораживали маленьких детей на ночь, чтобы защитить их от комаров и москитов.

Негритянки матери начали понемногу брать своих детей домой. И чем меньше детей оставалось в лагере, тем больше европейцев приезжало их спасать.

— Что ж, Клю-Клю, — сказал Матиуш, — случилось так, как я хотел. Белые полюбили негров, их приезжает все больше. А многие решили остаться здесь навсегда. Завтра придет корабль с кинематографом и граммофонами. В каждой хижине висит портрет белого короля. Ты заметила, Клю-Клю, что даже обезьяны стали меньше дичиться?

Это была правда. Всем известно, что обезьяны любят подражать: что увидят, тут же это повторяют. Теперь они так осмелели, что ходят по лагерю и смотрят, что делают люди.

Зубной врач, присланный в лагерь союзом дантистов, клялся всеми святыми, что видел орангутанга с двумя золотыми коронками во рту.

— А у меня обезьяна украла бритву, — сказал парикмахер, присланный союзом женщин, чтобы учить детей пользоваться одеколоном и причесываться гребенкой.

На протяжении небольшого времени произошло действительно многое.

— Что ж, Клю-Клю, ты довольна?

— А ты, Матиуш?

Матиуш вздохнул. Он радовался, что помог негритянским детям, но ему было жаль необитаемый остров, и — надо сказать правду — он тосковал по своим соотечественникам.

С каждой почтой Матиуш получал письма из отчизны. Ребята писали ему, как они обрадовались, что Матиуш нашелся, что он здоров и трудится. Но тут же был вопрос: «Когда ты вернешься к нам?»

Написала Иренка, что ее большущая кукла разбилась. Написал Антек, что ему плохо живется. Написал Стась, что остался на второй год, так как учитель арифметики несправедливо поставил ему двойку. А внизу Еленка приписала:

Помнишь, Матиуш, как мы из-за гриба поссорились?

Что говорить, каждого тянет к своим. Эти маленькие дикари очень славные, ему приятно, что он им помог. Но дальше пусть Клю-Клю продолжит начатую работу, теперь уже легче, она справится одна. А ему пора домой.

Хоть бы на один денек! Походить по своей столице, увидеть дворец и королевский парк. Он так давно их не видел.

Наконец он собрался в Европу: он поедет посовещаться с белыми королями, как сделать, чтобы эта война была последней.

Матиуш сел на пароход. Играл оркестр. Дети стояли на берегу реки с флажками, пели и кричали: «Да здравствует Матиуш!»

Теперь Матиуш плывет со всеми удобствами. У него прекрасная каюта. Он спит на мягком матраце.

Но счастье снова отвернулось от него.

Прибыли в порт. Ожидая корабль, который пойдет в Европу, Матиуш поселился в гостинице.

«Что еще ждет меня?» — думал он, словно предчувствуя, что беды его еще не кончились.

И Матиуш не удивился, когда ночью вошли к нему двое в масках, завязали ему рот полотенцем, завязали платком глаза, набросили плащ и вывели босого. Автомобиль быстро мчался.

«Молодой король приказал меня похитить, догадался Матиуш. — Теперь я в его власти».

Так оно и было.

Да, так и было.

Молодого короля заставили вернуть украденные у Матиуша земли, даже порт ему не оставили. А что самое горькое, было приказано отдать отцу трон и корону.

Злой и сильный дерется и делает все, что ему нравится. Слабый и глупый — занимается сплетнями. В каждой школе есть кто-то, кого называют «сплетником», а королей — ведь это же короли — называют не сплетниками, а интриганами.

Молодой король был интриганом, он пустил слух, будто Матиуш сошел с ума. Но никто ему не поверил. Весь мир видел теперь, что Матиуш мальчик разумный и очень поумнел на необитаемом острове. Так хорошо со всем справился, так быстро помог черным детям. В кино показывали, как черные дети чистят зубы и вытирают носы, как пользуются бумажными салфетками. И тот, кто все это сделал, не может быть сумасшедшим.

Взрослые теперь чаще говорили, что детям надо дать права. В некоторых школах ввели самоуправление, начали выпускать школьную газету. Во многих городах были устроены клубы для детей. Учителя собирались и обсуждали, что делать, чтобы в классе было тихо и чтобы не бить по рукам, не таскать за уши, не ставить в угол. Снова было разрешено продавать фотографии Матиуша» а за зеленое знамя только делали выговоры, но в карцер не сажали. Разумеется, не всем это нравилось, но были и такие, кто считал, что не было бы ничего плохого в том, чтобы у детей был свой король.

В городе Кикикор состоялся первый съезд школьников всей страны, по одному депутату от каждой школы. Это было похоже на парламент.

Итак, молодой король-интриган видит, что дело плохо. Он уже не король, он только наследник престола, а старый отец готов всем угодить, на все соглашается. И тогда он нашел таких же интриганов, как он сам, и тайно посовещался с ними, что делать с Матиушем. В банде молодого наследника престола были: один шпион, один генерал, один полковник, один начальник тюрьмы, два адвоката, жена министра и несколько головорезов. Они-то и похитили Матиуша и под чужой фамилией посадили в тюрьму.

Тюрьма, куда заключили Матиуша, помещалась в старой полуразрушенной крепости и была предназначена для опасных преступников. Только два раза в год заключенным давалось кофе, а в остальные дни — вода и черный хлеб. Никаких прогулок, тяжелая работа, главным образом под землей. Во время работы разговаривать не разрешалось. За каждое слово полагался удар плетью. Десять слов — десять ударов, сто слов — сто ударов.

Работа под землей велась в угольной шахте. Из длинного подземного коридора надо было корзинами выносить уголь. Но то, что выносили из одного конца, другая партия должна была вносить с другого. Заключенные видели — трудятся они напрасно, и от этого им было еще тяжелее.

Так Матиуш узнал самых плохих людей, какие только есть на свете. Он не знал, за что они здесь сидят, ведь разговаривать было запрещено, но достаточно было посмотреть на их страшные лица, чтобы догадаться о многом. Всякий другой на месте Матиуша умер бы со страху, но Матиуш за свою жизнь видел столько опасностей, что без боязни спускался с этими преступниками под землю.

Надзиратели получали здесь жалование в два раза больше, чем в других тюрьмах: нелегко было справляться с опытными преступниками, всю жизнь проведшими в тюрьмах, надо было зорко за ними следить. Люди охотно шли сюда работать надзирателями, и большей частью это были бывшие заключенные, отбывшие наказание. Эти были самые строгие, они знали все хитрости заключенных, и от них ничего нельзя было скрыть.

И Матиуш из края зеленых пальм и прекраснейших птиц вдруг оказался в месте, где нет ни единого листика, повсюду только черная угольная пыль. Он, который дышал воздухом моря и лесов, должен работать теперь в душных подземельях и спать в каменной норе на мокрых кирпичах. Он, который не хуже Клю-Клю умел прыгать с дерева на дерево, с трудом волочил ноги в тяжелых кандалах. Вместо шелеста листьев он слышал свист кнута, а вместо пенья канарейки — самые страшные проклятья. Еще недавно он ел сладкие бананы, сочные плоды, а теперь питался только хлебом с затхлой водой.

Заключенные очень удивились, увидев Матиуша. Один не выдержал, спросил:

— Сколько же ты убил людей, что тебя сюда посадили?

Матиуш уже хотел ответить, когда кто-то крикнул:

— Не отвечай, малыш, за каждое слово получишь розгу!

— А ты не стращай. Не сдохнет от нескольких розг.

Ссорящиеся уже порывались начать драку. А надзиратель записывает, сколько слов они сказали. И трудно учесть, может быть, каждому немного подбавил. И Матиуша записал, хотя он не сказал ни слова.

Носит Матиуш свою корзину и удивляется, какая она легкая, А товарищи ему вместо угля кладут куски легкого торфа и только сверху сыпают немного угольной пыли.

А потом другие берут у него корзину и тоже, сделав вид, будто она очень тяжелая, уносят и высыпают. А вечером один из заключенных сунул ему что-то черное в руку и шепнул:

— Спрячь быстрее.

— Что это? — спросил Матиуш.

— Сахар, — ответил заключенный.

Это был кусочек сахару, но такой грязный, что стал совершенно черным. Матиуш знал, что есть его он не будет, но спрятал на память.

Когда вечером он стоял перед канцелярией, куда его вызвали для наказания, опять какой-то заключенный сунул ему в руку какое-то засохшее растение. Матиуш долго разглядывал его, пока не догадался, что это клевер. Заключенные жалели Матиуша и отдавали ему все, что у них было самого дорогого. А из канцелярии доносились крики тех, кого били.

Наконец подошла очередь Матиуша.

— Иди сюда, сукин сын! — крикнул надзиратель и, схватив его одной рукой за воротник, поднял вверх, в то время как в другой держал ремённую плетку.

Потом он захлопнул дверь и тихо сказал:

— Когда я скажу: «кричи», ты ори что есть силы: «Ой, больно!» Понял? Я не буду тебя бить. Только смотри, не выдай меня. Снимай куртку, живо. Ну, кричи!

— Ой, больно! — крикнул Матиуш.

А надзиратель ударил плетью по лавке.

— Как тебя звать, бедняга? И бух плетью по лавке.

— Ой, больно! — кричит Матиуш. — Меня зовут Матиуш. Ой, больно, больно!

А надзиратель, как ударит по лавке, тут же проведет на плечах Матиуша красной краской длинную полосу, как будто от удара.

— Ой, больно! — кричит Матиуш, так как надзиратель снова ударил плетью по лавке и снова нарисовал ему на плечах красную полосу.

— Теперь не кричи, только стони, будто уже обессилел. А потом вовсе замолчи, как будто потерял сознание. Твое счастье, что сегодня нет начальника, не всегда это удается. Теперь ни звука. Закрой глаза.

Он взял Матиуша на руки и отнес в камеру.

А на ночь привели в его камеру заключенного, как будто в помощь больному. Во время вечернего обхода в камеру заглянул начальник тюрьмы.

— А тут кто?

— Тот мальчик, новый заключенный.

— А почему не один?.

— Потерял сознание после порки.

— Покажи.

Подняли рубаху, показали плечи Матиуша при тусклом свете фонаря.

— Ничего, привыкнет. Кандалы можешь с него снять. Никуда не убежит.

Усмехнулся и вышел.

— Эй, парень, — сказал заключенный, — не притворяйся. Тебе же не больно.

— Ой, больно! — застонал Матиуш, он боялся ловушки.

— Брось дурить, тебя ведь только разрисовали. Надзиратель велел тебе молчать, чтобы начальник не узнал. Если делать все, как они велят, тут никто и году бы не прожил. Приходится идти на всякие хитрости. Для слабых и больных у нас корзины полегче, вместо плетей краска. Мы по голосу знаем, кто кричит от боли, а кто по подсказке. Посидишь тут, много кое-чего узнаешь. За что тебя посадили?

— За большие преступления. Я хотел дать детям права, и из-за этого погибло много людей.

— Сколько, трое, четверо?

— Больше тысячи.

— Так, так, сынок, часто так бывает, что человек хочет одно, а получается совсем другое. И я был когда-то маленьким, ходил в школу, читал молитву, а отец, возвращаясь с работы, приносил мне конфеты. Никто не родится в кандалах. Только люди заковывают тебя в железо.

Словно в подтверждение этих слов, он брякнул цепью.

И Матиуш подумал, засыпая: «Как он странно сказал. То же самое говорил грустный король».

Уж такая была у Матиуша натура, что нигде ему не было плохо, лишь бы узнать что-то новое. Й хоть тюрьма была страшная, первая неделя прошла незаметно. Надзиратель кричал на него «сукин сын» и грозно замахивался плеткой, но ни разу его не ударил. Кандалы с него сняли, и ему даже было немного стыдно, что ему легче, чем другим. И узники казались ему теперь уже не такими страшными. Если кто-нибудь из них говорил грубое слово, его тотчас же обрывали: «Стыда у тебя нет, при ребенке ругаешься, как последний негодяй». Лепили из хлебного мякиша разные игрушки для Матиуша.

— На, сосунок несчастный, поиграй.

Хлеб приходилось долго жевать, чтобы он сделался совершенно мягким и без единой крошки; тогда можно было что-нибудь слепить. Чаще всего заключенные лепили цветы. А Матиуш отдавал им по воскресеньям свои папиросы. И все это было как-то молча и очень хорошо, и, хоть никто не говорил ему об этом, Матиуш знал, что его любят.

«Бедные люди, — думал он. — Живут хуже, чем дикари».

И драки их были странные. Подерутся до крови, но как-то без всякой злости, как будто со скуки и с тоски.

— Одна судьба нас бьет, — услыхал раз Матиуш. Он долго думал, лежа на нарах, что такое судьба. Через неделю сменили ему камеру на лучшую — в ней стояла печь, и потому было не так холодно. Может показаться смешным, что камеры с печами считались лучшими, ведь их никогда не топили. И однако приятнее, когда в углу стоит печь, ведь есть надежда, что ее могут затопить. Некоторые заключенные таскали по кусочку угля, а как горсточку накопят, на что иногда уходило два месяца, растапливают печку — к десяти воскресным папиросам им выдавалось еще семь спичек.

В воскресенье двадцать минут разрешалось разговаривать. Разговаривали чаще всего о кофе:

— Говорят, в этом году будут давать по три куска сахару.

— Десять лет тут сижу, и каждый год так говорят. Может и должны давать три куска, да сами его сжирают, сукины дети.

— Ты чего в воскресенье ругаешься?

— Забыл.

— Так не забывай, подлец.

Как-то начальник тюрьмы уехал на неделю по делам в столицу. Как будто ничего не изменилось, а все радуются: начальник уехал!

Ну и что? Так же носят корзины с углем, так же бренчат цепи, так же свистит плеть и не разрешается разговаривать. Даже точно так же вызывают вечером в канцелярию на порку. А все-таки как-то свободней дышать. И у Матиуша появилась надежда.

Вечером надзиратель накинулся на Матиуша:

— А ты что думаешь, ты лучше других? Думаешь, — ребенок? Тут нет детей, тут все преступники. Кандалы ему сняли, так он, сукин сын, уже заважничал. В канцелярию!

И опять кричал Матиуш: «Ой, больше не буду, ой, больно, больно!», снова лавке досталось так, что все громыхало. Снова надзиратель велел ему притвориться, что он потерял сознание от боли, взял на руки и унес, но не в камеру, а к себе.

— Слушай, малый, только не ври, это что, правда, что ты король?

— Правда.

— Да мне-то все равно, Я не к тому, что король. Ты похож на моего покойного сына. Одна радость была у меня в этой собачьей жизни, и ту Бог взял. А потом началось это всё… Ты вот что, ступай на все четыре стороны… понял? А не то…

И он по привычке хлестнул плетью по воздуху.

— Не то через год начнется чахотка, а там и ноги протянешь. Здесь редко кто пять лет живет. Только шестеро выдержали десять лет. Так это ж парни дубы, не то, что ты, цыпленок. Так что ступай, сосунок, говорю тебе, как отец родной, и помолись там, на свободе, за душу моего сыночка, потому что каторжная молитва и Богу не мила.

Он достал из сундука одежду покойного сына, велел Матиушу переодеться и трижды его поцеловал.

— Такие вот точно у него были глаза, как у тебя, и такая же милая мордашка…

И заплакал.

А Матиуш сам не знает, радоваться ли, что он свободен, не знает, что говорить, что делать.

И так как-то странно ему, будто его отсюда выгоняют. Он обнял надзирателя за шею.

— Пошел вон, — оттолкнул его надзиратель и ударил плетью по лавке так, что даже грохнуло.

Но убежать из камеры легче, чем выйти из крепости, обнесенной высокой стеной и рвом с тройной цепью стражников. Целую неделю надзиратель укрывал Матиуша в каморке под досками, возле бывшей площадки для военных учений. Четыре дня просидел Матиуш в старой сторожевой башне на тюремной стене. Ночи стояли лунные, и бежать было нельзя.

Тут узнал Матиуш, что было после того, как он исчез. Надзиратель заявил в канцелярии, что Матиуш умер во время порки.

— И зачем было так лупить такого щенка? — покривился фельдшер. — А если к суду привлекут?

— А черт его знал, что он такой хилый!

— Нужно было меня спросить. Не знал, потому что ты не санитар. Для того и держат ученого человека, чтобы было у кого спросить.

— Первый раз мне ребенка дали.

— Вот и надо было спросить, как его бить.

— Начальник видел рубцы и ничего не сказал.

— Начальник не учился медицине. Его дело следить за порядком, а за жизнь и здоровье узников я отвечаю перед королем и моими коллегами. Я, брат ты мой, учился у самого профессора Капусты, у санитарного советника Капусты. Лысый был, как колено, а все от ума. Коллегам моим, Вирхову и Дженнеру, уже поставили памятники. А я что? Как задать порку, так каждый делает, как бог на душу положит. А ты потом ломай голову, чтобы бумаги были в порядке!

Фельдшер налил в стакан спирта, выпил, выдохнул и написал:

Такого-то месяца, такого-то числа освидетельствовал труп заключенного…

— Как его звали?

Надзиратель назвал вымышленную фамилию, под которой Матиуша записали в тюремной книге.

…Произведено вскрытие. Рост 1 метр 30 сантиметров. Возраст — лет одиннадцать. На коже и на костях никаких следов побоев и вообще никаких синяков не обнаружено. Кожа гладкая, упитанность хорошая, что говорит о том, что заключенный получал в тюрьме вполне хорошее питание. При вскрытии было обнаружено расширение сердца, а в легких копоть от табака, очевидно, заключенный в молодости много курил и пил водку. Я нашел сердце пьяницы, желудок пьяницы и все остальное, как у пьяницы, в соответствии с исследованием Вирхова и Дженнера.

Покойному три раза делали прививку оспы, а также давали различные лекарства из тюремной аптеки, но спасти его не удалось.

Фельдшер выпил еще полстакана спирта, поставил подпись и приложил две печати: одна — приемного покоя, другая — санитарной канцелярии.

— На, держи. Но в другой раз, смотри, если не согласуешь со мной, напишу: умер от побоев. И у тебя будут неприятности. Понял?

— Понял, господин профессор.

— Ну, ладно. Выпей и ты немного.

— Покорно благодарю, господин профессор.

— Я никакой не профессор, обыкновенный фельдшер. Но учился у профессоров. Две пятерки имею в дипломе: по анатомии и химии. Видал под микроскопом воду и воздух. Сам санитарный советник меня экзаменовал. А лысый был, как колено.

Матиуш читал это свидетельство, ему приносил его надзиратель.

— Читай, Матиуш, может, тебе снова придется быть королем, будешь, по крайней мере, знать, как людей мучают. Мы не самые лучшие, это правда, но и с нами надо бы обращаться по справедливости.

В те четыре дня, которые Матиуш провел в башне, когда он ничего не мог делать, забившись в угол, и только слушал, как воет ветер в открытом окне, он вспоминал одинокую башню на необитаемом острове и сравнивал оба эти убежища.

На пятый день приехал начальник тюрьмы. Велел собрать всех заключенных и начал грозно:

— Если сюда приедут и станут вас спрашивать, был ли тут какой-нибудь подросток заключенный, отвечайте — нет. Поняли? Кто скажет, что был, получит двести плетей. А если будете отрицать, на пасху получите к кофе по четыре куска сахару. Поняли? Не хочу вас обманывать: этот, малолетний преступник попал сюда по ошибке. Его уже перевели в другую тюрьму. Так вот, приказываю вам строжайше, чтобы забыли, что он тут был, раз и навсегда. Поняли? Либо двести плетей, либо сахар.

— Чего тут не понять. Только всегда как-то лучше запоминается, если выпьешь, — сказал самый старый из узников.

— Ладно, получите по рюмке водки.

Сидит Матиуш в своей башне и радуется, что благодаря ему у этих бедняг такая удача: получат по рюмке водки.

Я еще не рассказал, какой был скандал после похищения Матиуша.

— Все ясно, — решили короли, — Матиуша похитил наследник трона.

Наследник трона прикинулся оскорбленным.

— Если я похитил, так ищите. Правда, я не любил Матиуша. Но разве я один? Среди негров у Матиуша были враги. Сколько их из-за него погибло. И белые короли не все его любили. Орестес сердит на Матиуша. Царь Пафнутий тоже не выносит Матиуша, он еще после той истории на Фуфайке не может оправиться: перестал спать, часто болит голова, и вообще он хворает.

А про себя подумал: «Если начнутся розыски, хоть Матиуш и в тюрьме, его могут найти». Вот почему он так обрадовался, узнав, что Матиуш умер. Теперь наконец-то он может быть спокоен.

А тем временем, по приказу королей, идет следствие, выясняют, куда поехал автомобиль с Матиушем., Допросили хозяина гостиницы, рыбаков, портовых рабочих, матросов.

Какая-то женщина видела автомобиль. Видела, как он свернул направо и там остановился, лопнула шина. Пока они завтракали, маленький мальчик заглянул внутрь автомобиля, но его сразу же отогнали; она не знает, сидел ли там кто-нибудь. Наконец нашли след, где Матиуша перенесли из автомобиля в лодку. Уже установили даже, на каком корабле его везли. Но как все это происходило, узнали только благодаря случайности.

Часто так бывает: потеряешь что-нибудь, ищешь, ищешь и не находишь. И вдруг, когда ты об этом уже забыл, вещь находится.

Так и здесь. Один старый адвокат давно уже писал научный труд о тюрьмах разных стран — сколько в этих странах имеется заключенных, за что их посадили, как долго сидят, исправляются ли, хорошо ли с ними обращаются, не умирают ли они. И таков уж обычай, что когда кто-нибудь пишет научную книгу, все ему помогают. Лет десять ездил этот ученый по всем странам мира, и ему разрешали просматривать все бумаги. И теперь он как раз был в столице наследника трона.

Тихий, вежливый, весь в пыли от старых бумаг, которые читал целыми днями, такой деликатный старичок, только и спрашивает, не помешает ли он, за все благодарит, — сидит себе и пишет, считает, переписывает; Глаза у него от чтения испортились, две пары очков на носу, никого не узнает. Лакея называет: «Господин директор», директору департамента хочет дать на чай, решив, что это лакей, перо обмакнул в стакан с чаем, который ему поставили из жалости, заметив, что он с утра ничего не ел. Чиновники посмеиваются, разные шутки с ним проделывают.

— Чудак! Думает, что он из бумаг правду узнает. В бумагах всё в порядке.

А ученый, ничего не подозревая, продолжал работать.

— Простите великодушно, я вам не помешаю? Я хотел бы еще посмотреть медицинские свидетельства, если это вас не очень затруднит.

— Ничего. Эй, рассыльный, подай господину ученому из четырнадцатого шкафа два пуда бумаг. Вон те, самые пыльные.

— Сердечно благодарю. Это не беда, что пыльные.

Рассыльный, которому уже немного надоело подавать бумаги, как бросит перед носом старичка на стол огромную кипу пожелтевших бумаг. Старик даже чихнул два раза.

— Покорнейше вам благодарен.

Но в тюремном отделе работала одна служащая, которая только что купила новую блузку, она страшно рассердилась, что подняли столько пыли. Взяла бумагу поновее, последней недели и говорит:

— Вы бы лучше это прочитали, по крайней мере, это чище. И узнаете, что делается сегодня, а не сто лет назад.

— Сердечно вас благодарю. Конечно, для меня одинаково важны и старые, и новые данные. Сердечно вам признателен. Вы очень любезны. Благодарю вас.

На самом верху новой пачки лежало свидетельство о смерти Матиуша.

Рост покойного 1 метр 30 см. Возраст — лет одиннадцать… Заключенный в молодости много курил и пил водку.

А у старого адвоката был сын, тоже адвокат, и написал отец сыну в письме, что нашел очень интересную бумагу, что в тюрьме строжайшего режима умер такой маленький узник.

И вот, дорогой сын, я очень рад, что смогу привести в своей книге такой интересный факт.

А у сына блеснула мысль, уж не Матиуш ли это случайно? Что делать? Не очень-то хотелось ему ехать в такую даль, но потом он решился.

— Если это так, стану сразу самым знаменитым адвокатом в мире.

Старик тщательно переписал свидетельство о смерти Матиуша, а сын — будь что будет — опубликовал его в газетах, То, что в книге будет напечатано через десять лет, газета сообщит в тот же день, без промедления.

Было бы слишком долго рассказывать об этом со всеми подробностями, поэтому я многое пропускаю. Молодой наследник трона защищался, как мог. Предложил показать бумаги, но не разрешил никого впускать в тюрьму. Но тут вмешался старый король и дал разрешение.

Фельдшер виляет, заключенные молчат, начальник тюрьмы плетет какую-то несуразицу. Сразу видно, что дело не чисто.

Наконец всё обнаружилось. Впрочем, не всё. Весь мир облетело известие, что Матиуш умер.

Не все знали правду. Кто-то кое-что знал, кто-то догадывался.

Старого короля уважали и не хотели обрекать на такой позор, поэтому придумали версию, будто молодой король был впутан против воли, и даже не он, а его генерал. Что Матиуш еще на необитаемом острове был нездоров, а потом чрезмерно измучился в лагере черных детей и даже заразился там какой-то страшной болезнью. И умер Матиуш не в тюрьме, а в больнице, неподалёку от тюрьмы. А мальчик, которого видели в тюрьме, вовсе не Матиуш, а сын штукатура, который ремонтировал квартиру начальника. Матиуш был в тюрьме, но только один день.

Генерал, замешанный в эту историю, будет наказан. Хоть и он не виноват. Произошло недоразумение. Молодой король послал телеграмму, чтобы «устранить помехи», а генерал неправильно понял, решил, что должен похитить Матиуша.

Собственно говоря, виноват телеграфист, он поставил запятую не там, где надо.

Газеты писали каждая по-разному.

Преступление или несчастье? — писала самая известная в мире газета. — Мы стоим перед лицом неразгаданной тайны. Хотелось бы верить, что король Матиуш Реформатор умер естественной смертью, что он не убит. Этот маленький король-мученик, первый король детей, доблестный рыцарь и покровитель негров, был великим, но, увы, — смертным. Бурная жизнь подорвала его здоровье. Яркая звезда блеснула, но не надолго, и погасла. Тяжкая утрата, повсюду горькие слезы, печальные вздохи. Но было бы стократ ужасней, если бы он погиб от руки убийцы.

Другая газета писала:

Матиуш умер, и не все ли равно как? Пока у нас не было уверенности, все было важно. Каждое новое известие вселяло надежду или сомнение…

Еще одна газета:

Мир праху маленького короля. Храбрый воин, рыцарь без страха и упрека, орел и лев пустыни покинул этот негостеприимный мир.

И еще одна:

Король-сирота! Мы не должны забывать, что золотая корона венчала голову ребенка-сироты. Не должны забывать, что под пурпурной королевской мантией тоскливо билось сердце ребенка-сироты.

Матиушу простили все. Когда одна из газет позволила себе заметить, что Матиуш в политике иногда ошибался, все так обрушились на редактора, что он целую неделю не выходил на улицу и даже не ходил в театр, боясь, чтобы его не побили.

Было разрешено собирать в школах пожертвования на памятник Матиушу.

Семнадцать тысяч телеграмм пришло в его столицу.

Народу, понесшему тяжелую утрату, выражаем свое соболезнование.

В несчастье, которое случилось, пусть вас утешит чувство гордости, что у вас был такой король.

Ваш король одержал величайшую победу: он завоевал сердца людей всего мира.

Кто-то, не помню кто, написал, что для почтения памяти Матиуша было бы хорошо ввести какую-нибудь его реформу, дать детям одно из тех прав, за которые Матиуш боролся. Ему было отвечено, что это нелепость: если сделать то, чего хотел Матиуш, дети будут радоваться, и будет выглядеть, так, как будто дети радуются, что Матиуш умер, а это было бы нехорошо.

Дети должны быть печальны; ибо их защитник умер. А Матиуша хвалят не за то, что он хотел дать детям права, а за то, что был великий реформатор.

Идет Матиуш по дороге, идет в свою родную страну. В голове у него мысли невеселые — опять он на улице, опять один. Была крыша над головой, был хлеб — и зачем надзиратель сжалился и заставил его бежать? Тяжело ему там жилось, но разве не тяжелее, чем носить корзину с углем, думать о том, что делать дальше? Работать все равно придется, не хочет он даром хлеб есть, даже если бы ему и дали. Придется скрываться, нельзя же снова вести войну. Он остановился и записал в своем дневнике:

Жизнь подобна тюрьме.

И как будто в ответ на это вдруг услышал пение соловья. Остановился, прислонился к забору и слушает.

Почему люди не такие, как птицы?

Вошел в корчму, немного подкрепился. Решил идти пешком. Небольшой суммы денег хватит на дорогу. Он не хочет ехать на поезде: Он вернется в свою страну босой и пешком, так уж получилось. Да и лучше все обдумает в дороге. Видимо; пчелки в голове при ходьбе колышутся и быстрее летают.

В маленьком городке, через который он проходил, он прочел в газете сообщение о своей смерти. Тем лучше. По крайней мере, не будут искать.

В дороге Матиушу приходилось разговаривать то с тем, то с другим, иногда его подвозили, видят, что нездешний. Расспрашивали, откуда он. Матиуш отвечал, что в голову придет, и это ему надоело.

— Сирота. Возвращаюсь туда-то.

А чаще всего отвечал:

— Это длинная история.

И самые любопытные отставали.

И наконец дошел Матиуш до страны, в которой был королем. Он стал на колени и поцеловал землю, словно приветствовал ее или просил прощенья.

— Ты откуда? — остановил его пограничный часовой.

— С белого света.

— Куда?

— Домой.

— А где твой дом?

— Где мой дом? Не знаю.

— Бумаги есть?

Матиуш вспомнил, что надзиратель дал ему какую-то фальшивую бумагу. Подал ее.

— Сын тюремного надзирателя?

— Нет, — сказал Матиуш с улыбкой, — сын короля.

— Хо-хо! Высокого ты рода. Ну, ступай.

Не поверил. А Матиушу все равно. Он устал. Ничего ему пчелки не говорят. Идет он в сторону своей столицы, но все медленнее. Усталый, голодный. В кармане ни гроша. Все его имущество: фотография матери, такая потертая, что только один Матиуш узнал бы на ней королеву. Все его имущество — эта фотография, раковинка, камушек, черный кусок сахару, огрызок карандаша и дневник.

И нанялся Матиуш работать пастухом.

Теперь он стал Марцинеком, две коровы пасет. Тихие животные. Любят его.

Любят его и люди. Послушный, услужливый, грустный; особенно грустный, когда улыбается.

— Должно быть, этот паренек большую пережил беду: из глаз она у него глядит.

Рассветы холодные, а Матиуш в поле коров пасет. Были и дожди, и град. Были дни такие жаркие, что язык во рту пересыхал. Матиуш как будто не замечает ничего: делает свое дело.

Ни разу не соблазнился, не побежал с ребятами в лес за земляникой или ежевикой. Ни разу его коровы не забрели на чужое поле, не потравили его.

Но настоящую цену ему узнали хозяева, когда на деревню напала какая-то странная болезнь: два дня трясет озноб, кости ломит, хоть криком кричи, в голове шумит, и кашель такой, что, кажется, грудь разрывается. А потом слабость страшная, еле ноги таскаешь.

Один — неделю бедует, другие дольше. Во всей деревне только Матиуш и дня одного не пролежал. Всем поможет, ни в чем никому не откажет, со всем управится.

Крестьянин ценит здоровье.

— На вид дохленький, господское дитятко, а сильный.

Полюбили Марцинека.

— Останься на зиму.

— Останусь.

С мальчишками Матиуш разговаривал мало. Потому что мальчишки сразу же пристают:

— Кто? Откуда?

— Гордый, не хочет разговаривать. Пробовали втянуть его в свою компанию:

— Пошли за грушами. Садовник уехал.

— Не пойду.

— Трусишь?

— Не трушу, просто не хочу.

Своих коров ему оставляют, знают, что Матиуш не откажет, присмотрит. Но пускай возьмет за труд награду.

— На тебе груш.

— Спасибо.

— Скажешь спасибо, когда возьмешь. Почему не берешь?

. — Они краденые.

Если сам не берет, наверно, скажет садовнику.

Не сказал.

— Воровал груши, сорванец?

— Не воровал.

— А кто воровал, знаешь?

— Знаю, но не скажу.

— Вот ты какой! Берегитесь этого бродяги, хозяева. Тихая вода берег рвет.

И хлопнул дверями.

— Мне уходить? — спрашивает Матиуш.

— Разве плохо тебе у нас?

— Хорошо, но садовник сердится на меня.

— Потому что ты упрямый. Надо рассказать все, что видел.

Матиуш грустно улыбается: он должен рассказать, все что видел? Пришла зима.

— Можно мне ходить в школу?

— Ходи, если примут. Зимой работы меньше.

Пошел Матиуш в школу.

— Подкидыш идет!

Матиуш не знал школьных порядков. Идет, входит вместе с другими мальчиками, садится за парту.

— Это мое место, я тут всегда сижу.

И куда бы Матиуш ни сел, отовсюду его сгоняют. Забавляет их это.

— А учительница тебя записала?

— Учительница?

Он стал у стены, а они вокруг него.

— Вот дурной. Пусть стоит. Посмотрим, что учительница скажет.

Звонок. Сидят. Ждут. Входит учительница.

— А ты кто?

— Марцинек.

— Чего хочешь?

— Учиться.

Весь класс захохотал. Учительница рассердилась.

— Кто его сюда привел?

— Никто. Сам пришел. Он коров пас летом.

— И груши воровал.

— Он подкидыш.

— Приблудный.

— Бродяга.

А Матиуш молчит, как будто это не о нем. «Бродяга» — да, это правда, полсвета он обошел и объехал.

Ребята кричат, а учительница смотрит на Матиуша и силится вспомнить, где она его видела.

— Ты меня знаешь, Марцинек?

— Нет, не знаю.

— А я тебя где-то видела.

— Так он же бродяга!

— Вурдалак!

Все смеются. И тут в класс врывается директор, который вел урок в соседнем классе.

— Что это за гвалт!

Схватил за уши двух ребят с первой парты, выставил из класса.

— Вы мешаете вести урок! Слышите? Чтобы было тихо!

Погрозил линейкой и вышел. А учительница, пристыженная, еле одерживается, чтобы не заплакать.

— Садись, Марцин, на первую парту. Дайте ему книжку. Читать умеешь?

— Умею.

Подали ему книжку вверх ногами, чтобы над ним посмеяться.

Матиуш прочитал быстро и без запинки.

— Теперь расскажи.

Матиуш рассказал своими словами, ничего не пропустив.

— Историю учил?

— Да, немного.

— Слыхал о Павле Победителе? Расскажи.

И Матиуш начинает рассказывать, с такими подробностями, которых нет в учебнике.

— Возьми мел, реши задачу.

Матиуш пробует, но не может.

— Иностранные языки знаешь?

Уж и мальчишки дивятся. Не смеются больше, смотрят с любопытством.

— А можешь что-нибудь рассказать о растениях и животных жарких стран?

Матиуш смотрит в окно и словно видит это все, о чем рассказывает.

Так выглядят пальмы, а так лианы. Такие плоды у фиги, такие косточки у фиников. Бананы очень сладкие. Такие кокосовые орехи. А носорог вот такой высоты. А бывают и еще выше.

Дальше шли лев; тигр, гиена, слон, крокодил, обезьяны, попугаи, канарейки.

— Наверно, сам это все видел, — гадают мальчишки. — По книжке так не расскажешь.

Марцинек остался пока в младшем классе, у учительницы, а как подгонит арифметику, перейдет в старший. Учительница к нему очень добра, но мальчишек Матиуш раздражает. Они задевают его, пробуют и так и этак, то скажут что-нибудь, чтобы рассмеялся, то кто-нибудь толкнет его на пробу, умеет ли драться: а сам просто хочет с ним подружиться, чтобы он ему рассказал, откуда он взялся и кто такой. А может быть, разозлится, может, потом расшалится, когда осмелеет.

— Ты не бойся. Учительница тебе ничего не сделает, она добрая. Не то что учитель.

«Доообрая» — говорили так, как будто посмеивались над ней за это.

Ждут, из терпенья выходят, а между одной и другой пробой кто-нибудь нет-нет да скажет:

— Бродяга.

Матиуш постоянно слышит за спиной: «святоша», «подлиза», «девчонка» и вспоминает свою канарейку и других канареек, свободных и веселых.

«Там было так же».

Учительница замечала, что происходит, но думала, что ребята привыкнут и остепенятся. Но однажды, когда кто-то нарочно заляпал ему чернилами тетрадь, она взорвалась.

— Вы негодяи! — закричала она, краснея от гнева. — Чего вы от него хотите? Завидуете ему, что он больше вас знает, что он лучше вас?

— Чему там завидовать? Дырявым башмакам? — сказал сын богатого крестьянина, который очень гордился своей новой шапкой.

Это был заносчивый парень, ленивый, но сильный, ребята его не любили, но боялись.

— Вы за него заступаетесь, будто он ваш жених. А ты чего уставился?

— Потому что у меня есть глаза, — ответил Матиуш; на щеках его появился легкий румянец.

— А я не желаю, чтобы ты на меня смотрел. Вышел из-за парты, подходит к Матиушу. Матиуш встал, прищурился.

— Ты не щурься, слышишь?

Матиуш вспомнил драку на необитаемом острове. Тогда вот также что-то странное возникло в его сердце, в голове и в руках.

— Ну, чего смотришь?

— Потому что у меня есть глаза, — повторил Матиуш и положил руку на парту рядом с чернильницей.

— Хочешь драться?

— Нет.

— Так получишь.

— Не получу.

Учительница поспешила на помощь, но поздно. Парень схватил Матиуша за волосы и ударил его изо всей силы кулаком в грудь, а потом головой об парту.

— Дерутся, дерутся! — закричал весь класс.

В класс вбежал директор, он был страшно сердит.

— Что за безобразие! Как вы это допускаете! У вас на уроке дерутся!

Матиуш нахмурил брови, руку заложил за спину. Решил, что он должен учительнице помочь.

Все успокоилось. После звонка кончились уроки. Матиуш идет в учительскую.

— Что тебе, Марцинек?

— Позвольте мне попробовать одну вещь… или я перестану ходить в школу. Ведь из-за меня у вас неприятности.

— А что ты хочешь сделать?

— Еще точно не знаю.

Вошел директор.

— Что ты здесь делаешь? Разве ты не знаешь, что в учительскую входить не разрешается?

Матиуш вышел.

— Это необыкновенный мальчик, — сказала учительница.

— У вас все необыкновенные, — усмехнулся директор, — один замечательный рисовальщик, другой необыкновенный математик. А все вместе необыкновенно распущенные оболтусы. Уже два окна в этом году разбили.

Идет Матиуш домой, руку за спину заложил, еще две версты до дому. Думает. Подходит к нему как раз этот рисовальщик.

— Ты не горюй, — говорит. — Они отстанут. Ко мне тоже сначала приставали.

— За что?

— Не любят, если кто-то делает что-нибудь лучше.

— Почему?

— Наверно, из зависти. Не все такие, есть несколько главарей, которые всех баламутят. Хочешь, картинку тебе нарисую? Что тебе нарисовать? Ты так тогда рассказывал про жаркие страны… Расскажи еще, а я тебе нарисую Матиуша на необитаемом острове.

Они посмотрели друг другу в глаза.

— Матиуш умер.

— Ну что же, что умер? Рисовать ведь можно. Твои хозяева позволят, чтобы я к тебе пришел вечером?

— Спрошу; наверно, позволят. Мои хозяева добрые люди. Купили мне книги и все остальное. И башмаки обещают купить.

— Ну смотри, какая он свинья! Если у него новая шапка, так он может смеяться над рваными башмаками? Хорошо, что ты с ним не дрался. Его отец богатый. Потому он так и распоряжается, знает, что его отец в дружбе с директором. Ничего, мы его как-нибудь проучим. Не в школе, конечно, в другом месте, поймаем, дадим, как следует. Так не забудь про картинку.

— Спасибо.

Идет Матиуш и думает. И вдруг пошел снег, крупными хлопьями. И чем больше снега, тем живее движутся в голове у Матиуша пчелки-мысли.

«Я был королем, — думал Матиуш, управлял целым народом. А теперь не могу справиться с одним классом. Я говорил в парламенте и не стеснялся, а теперь стесняюсь говорить с этими ребятами. Теперь понимаю, почему Стефан не хотел с ними связываться. Противны их приставания и насмешки, хотя, что они могут сказать? Ну, еще раз назовут бродягой, посмеются над рваными башмаками. Пускай смеются. И всегда так, один начнет, а другие за ним».

На другой день у Матиуша уже был готов план. На первом же уроке он встал, попросил у учительницы разрешения и сказал:

— Я подкидыш, бродяга, и у меня рваные башмаки. Если вы не хотите, я не буду ходить в школу. Почему наша учительница должна из-за меня огорчаться? Давайте проголосуем: как большинство решит, так и будет. Но если только один не хочет, чтобы я учился, я не уйду. Не думайте, что я боюсь. Кто хочет драться, я готов, только не в школе; Мы можем условиться, будем драться при свидетелях. Учитель вас бьет, поэтому вы его слушаетесь. А мне кажется, что надо слушаться того, кто не бьет. Пока дети не перестанут драться между собой, они не имеют права требовать, чтобы взрослые их не били. Пока дети не перестанут драться и бросаться камнями друг в друга, будут войны и будут сироты, потому что на войне будут убивать их отцов. Знаю, что дети часто ссорятся, но надо собраться, чтобы выяснить, кто прав, а не начинать сразу драки.

Во время того, как он говорил, раздавались голоса:

— О, как разговорился.

— Это что, урок?

— Подкидыш хочет быть нашим учителем.

— Пускай.

Матиуш прервал их.

— Не думайте, что я не слышу, что вы там бормочете себе под нос. Так бормочет тот, кто не прав. Только трусы боятся говорить открыто. Итак, кто не хочет, чтобы я ходил в школу, пусть поднимет руку.

И класс поднял руки. Учительница хотела что-то сказать, хотела его остановить, но Матиуш собрал свои тетради и быстро вышел.

По дороге его догнал мальчик из его класса, сказал, что произошла ошибка, что многие не поняли, за что голосуют. Он сам поднял руку, потому что думал, что голосует за то, чтобы Матиуш остался в школе.

— Они больше не будут приставать, вот увидишь. Мы знаем, кто натравливал на тебя ребят. Ну, попробуй, что тебе стоит? Вернись, Марцин. Что ты такой гордый? Говорю, произошла ошибка.

Матиуш то ли слышит, то ли не слышит, что говорит мальчик. Жаль ему учительницу и жаль школу. Но ничего не поделаешь. Если даже в тюрьме не хотели его держать, если его выдворили из строжайшей тюрьмы, как же могли принять его в школу? Ведь всем известно: Матиуш умер, так что же он скитается среди людей? Так хорошо было ему у колбасника, так хорошо было на необитаемом острове, так хорошо могло быть в апельсиновом саду королевы Кампанеллы, так добры были с ним преступники, а теперь ему так плохо, так горько, так грустно.

Вернулся Матиуш домой.

«Выгнали из школы».

Достал спрятанный дневник и записал:

«Жизнь горькая» — сказал Валенты. Тогда я не понимал, что это значит. Теперь понимаю.

И тут началось! Как будто было в Матиуше что-то такое, что где бы он ни появлялся, всегда поднималась буча. Был королем — известно, что получилось. У негров и белых, у королей, взрослых и детей — везде что-то начинал, изменял обычный порядок, как бы открывал людям глаза.

В тихой деревне загудело как в улье. Разделились на две партии: за Марцина и против Марцина.

— Этот бродяга говорил в классе, что учителя не надо слушаться, потому что он дерется. Говорил, что изобьет всех, у кого целые ботинки и новая шапка. А учительница сказала, что надо уговорить, чтобы ходил в школу. У нас в классе у одного пропала ручка, наверно, он украл, потому и боится, корчит из себя обиженного.

От детей перешло к взрослым. Одни оправдывают учителя, другие — учительницу.

Хозяева Матиуша держат его сторону:

— Тихий, послушный, работящий, рассуждает, как мудрый старец. Марцинек прав, и все тут.

— Глядите, нашлись добрячки, языком треплют, лучше бы ботинки ему купили! А оборванец, известно, завидует тому, кто в новой шапке.

Начинают старые вины вспоминать, срамить друг друга: тот пьяница, тот лентяй, а этот в суде был лжесвидетелем.

— Какой отец, такой и сын.

Были даже такие, которые говорили, что без школ было лучше.

— Апостолы читать не умели, а были святые.

— Ученье только от работы отвлекает.

— Стариков не слушают, зажиточных, солидных хозяев не уважают.

Так с неделю все кипело. Пока Матиуш не вернулся в школу. Как будто и учит арифметику, но в следующий класс переходить не торопится. Вернулся Матиуш ни покорный, ни гордый — такой, как был. Только не один теперь возвращается домой, а с тем мальчиком, который хорошо рисует. И сидят они теперь на одной парте. Говорит Матиуш всегда только правду. Если в классе случается какое-то происшествие, Матиуш не вмешивается. Как учительница ни допытывается, он молчит. Но если виновник лжет и сваливает на других, смело говорит.

— Это он.

Урок окончен.

— Погоди, шпион, пожалеешь.

— Шпион, это совсем другое, — отвечает Матиуш спокойно. — А ты трус. Сам должен был признаться.

Ни разу он ни с кем не дрался, но как-то ребята чувствовали, что лучше его не задевать.

Учительница сама не рада, уж даже не спрашивает, кто шаркает ногами под партой, кто вдруг взвизгнул или громко зевнул. И есть в глазах Матиуша что-то такое, что достаточно ему посмотреть на кого-нибудь, как тот сразу перестает баловаться, точно короли от взгляда лорда Пакса.

Поэтому все были страшно удивлены, когда Матиуш сказал, что хочет поиграть в снежки.

Матиушу вспомнились их сражения в королевском парке.

— В кого три раза попали, тот считается убитым. Кто упал, считается в плену.

Матиуш не командир, но все его слушаются. Как он скажет, так и делают. И никто от него не слышал: «Э, много ты знаешь!» Каждого выслушает и, если совет разумный, соглашается, а если не слишком, изменит немного, и все получится как надо, или объяснит, почему так поступить нельзя.

— Выберем генералов, — предложил кто-то.

— Зачем? — говорит Матиуш. — Лучше сделаем так: пусть каждый пять раз бросит в цель, и самых метких разделим между двумя партиями.

Но везде есть плуты, некоторые нарочно плохо целятся, чтобы не попасть (только Матиуш сразу это замечает), а есть такие, кто промажет и спорит, что попал.

— Договоримся заранее: не обижаться.

Все хотят скорее начинать: а то будет оттепель, а то снег будет сухой. Но Матиуш не торопится:

— Лучше отложить, но чтобы у нас все получилось.

Старшеклассники хотят присоединиться.

— Нет, сперва мы сами попробуем.

Три дня готовились. И, чтобы скоротать время, строили крепостные валы.

Никто уже не считает Матиуша гордым. Все его любят. Сколько сказок он знает и таких удивительных. Но Матиуш не говорит, что это сказки негритянские, он нарочно изменил все имена.

Растет слава Матиуша. И всем хочется узнать, кто же он такой? Известно только, что его отец тюремный надзиратель.

— Марцинек, ты видел преступников?

— А правда, что преступника можно узнать по глазам?

— Ты много путешествовал?

Матиуш переводит разговор на другую тему.

— Слушай, скажи нам, в конце концов, правду.

— Что сказать? — делает он вид, что не понимает.

— Ну дай честное слово, что скажешь.

— Даю честное слово, когда придет время, все расскажу.

Ой, не хотел Матиуш, не хотел, чтобы это время пришло. Хорошо ему дома и в школе, и хорошо с ребятами. Такие все славные: есть несколько задир, но и те стараются измениться, только не могут.

— Думаешь, я сам не знаю, что я драчун? Я хочу быть другим, да не могу. Говорю себе: с понедельника будет все по-новому. Ну разве я виноват, если у меня не получается?

А этот любит дразнить:

— Если бы я за собой не следил, то со мной никто бы не водился. Сам не знаю почему, люблю злить.

— Теперь-то еще, — говорит другой, — знал бы ты, какой я раньше был лоботряс! Собака, курица, лошадь, дед, ребенок — кто ни попадется, или камнем запущу, или палкой. Вот, посмотри!

И показывает на голове, на руках, на ногах большие и маленькие шрамы.

— Это меня конь ударил копытом. Это я топором чуть палец не отрубил. А это стеклом от бутылки — так кровь шла! Это меня собака укусила, я ей к хвосту хотел привязать санки. Теперь я уже большой, стал соображать, но раньше — ого! Будь здоров!

Матиуш советует, убеждает, каждому говорит, чтобы старался стать лучше, чтобы не унывал — можно исправиться.

— Самое главное — сильная воля. Но не сразу можно ее выработать, постепенно. Например, хочется тебе доплыть до маяка в море, сразу не сможешь, только измучишься, а надо понемногу. Или, например, ты дикарь…

И начинает рассказывать о дикарях, так, как будто он их видел и знал.

— Как тебе кажется, Марцин, король Матиуш действительно был у дикарей, или только в газетах так писали?

Ребята часто вспоминали в разговорах короля Матиуша.

— Был бы король Матиуш жив, учитель не таскал бы нас за уши.

— Вот здесь начали строить карусель для школы.

— Помнишь шоколад? Только три раза выдали, и то не всем.

— А в столице взрослые ходили в школу, а дети били их по рукам и ставили в угол. Вот это была жизнь!

Ребята смеются, как от веселой сказки, а Матиушу делается не по себе.

И он замолкал. И вздыхал.

Он словно предчувствовал, что скоро кончатся спокойные, мирные дни, без забот, без борьбы. К тому же кое-что слышал от людей, которые читали газеты.

А в газетах сообщили, что старый король умер, а молодой вступил на престол. Он заключил союз с царем Пафнутием и двумя желтыми королями. В войсках вспыхнул бунт, так как была партия, настроенная против молодого короля. Но он бунтовщиков расстрелял и объявил, что со всеми, кто выступит против него, расправится так же. Заявил, что короли его обманули, отняв у него порт. И окончательно поссорился с грустным королем.

— Ведь ты сам подписал соглашение, — говорят ему. — А такое соглашение королей называется договор, его нельзя изменить.

— Во-первых; не я подписал, а мой отец. Матиуш подписал на Фуфайке два договора.

— Да, но Матиуш был пьян.

— А кто ему велел напиваться? В конце концов, одно дело, когда он был жив, а другое, когда его нет.

Министры, послы, разные дипломаты еще пытаются что-то сделать, но видно, что война и, кто знает, не больше ли той, которая была.

«Война спит», — вспомнил Матиуш слова смотрителя маяка.

Война спит, но в любой день может проснуться.

И когда Матиуш сидел на уроке, и учительница спрашивала, а Матиуш не знал даже, о чем говорят, в классе никто не догадывался, какие важные вопросы обдумывал Марцин.

— Марцин, на уроке надо быть внимательным, — напоминает учительница.

— Простите. Я постараюсь, — отвечает Матиуш. Учительница повторяет, класс сердится.

Все заметнее охватывала Матиуша тревога. Он не играл больше; по ночам долго вздыхал. Уж хозяин собрался везти его к доктору, решив, что мальчика сглазили.

И вот война проснулась. И Матиуш сказал учительнице:

— Я не буду больше ходить в школу. Благодарю за все и вас, и моих товарищей.

— Что случилось? — спрашивают все, удивленные его словами.

— Я должен ехать в столицу, — сказал он, и слова с трудом вырывались у него из горла, а в уголках глаз блеснули две слезы и медленно потекли по лицу.

Наступило долгое молчание. А Матиуш стоял у парты и рукою с силой тер лоб.

— Это неправда, что король Матиуш умер. Я и есть король Матиуш Реформатор, только я скрывался.

И хоть известие это было так удивительно, совсем как сказка, все сразу поверили.

Как могли они так долго не догадаться сами? Ну, конечно же, это король Матиуш!

Поздняя ночь. В королевском кабинете тихо, слышно только, как тикают часы. Матиуш сидит за письменным столом и еще раз перечитывает обращение к королям.

Только что закончилось заседание министров, где обсуждалось это обращение к королям всего мира.

Еще не поздно, — писал Матиуш. — Если молодой король откажется от войны, мы можем договориться. Довольно проливать кровь.

И дальше:

Я вернулся из изгнания, где жил спокойно среди добрых людей, и сделал это потому, что не хочу войны. И если только удастся предотвратить бурю, я снова отдам корону, пускай народ выберет кого-нибудь и вместе с ним управляет; я не хочу быть королем.

И дальше:

Хотя молодой король причинил мне много зла, я на него не сержусь. Я многому научился и многое понял. Не хочу хвалиться, но скажу, что, хотя я самый маленький из королей, знаю больше, чем многие взрослые. Дети вовсе не глупее взрослых, у них только нет опыта. Поэтому я даже благодарен молодому королю, благодаря ему я приобрел опыт и закалил волю. Молодой король знает генералов, а я знаю также и солдат; он знает людей почтенных, я узнал преступников; молодой король знает взрослых, я знаю также детей. Молодой король знает народ, когда он машет ему и кричит «ура!», а я знаю, как он живет и трудится, как он ссорится и как опекает сирот.

Матиуш что-то зачеркнул, что-то добавил, чтобы было понятнее. Завтра он покажет эти поправки министрам, и обращение будет отправлено.

Министры были новые. Из старых остались только военный министр, министр просвещения и министр юстиции. Но они тоже изменились. Когда министр просвещения продавал газеты у вокзала, он познакомился со многими мальчиками и теперь имел на этот счет богатый опыт.

— Я не удивляюсь, — сказал он во время перерыва заседания, когда пили чай, — я не удивляюсь, что ребята плохо себя ведут. Одни могут сидеть спокойно, а другие не могут. Нужно устраивать экскурсии, разные игры на спортплощадках, они должны бегать и прыгать. Иначе они убегают из школ, продают газеты, бегают по улице и запрыгивают на ходу в трамваи.

И министр юстиции меньше говорит теперь о параграфах и книгах:

— Когда я был кондуктором, я научился сразу узнавать, кто заплатил за проезд, а кто хочет проехать даром.

Матиуш посмотрел на часы. Протянул руку к письмам.

— О, телеграмма от Клю-Клю.

Она хотела бы приехать, но нет времени. У них уже начали строить каменные дома. Уже построено шестьсот сорок каменных школ. Клю-Клю рада, ох, как рада, что Матиуш жив.

Есть письмо от грустного короля:

Теперь уж буду умнее, — писал грустный король, — не дам себя обмануть.

Матиуш подсчитывает, сколько будет у него союзников, если не удастся избежать войны. И на всякий случай обдумывает, с какими словами обратится к солдатам, если это потребуется.

«А не пригласить ли лорда Пакса? — думает Матиуш. — Пакс все знает и очень умно проводит совещания королей».

И пчелки в голове Матиуша летают быстро-быстро, и воспоминания наплывают и наплывают.

Надо написать учительнице и смотрителю маяка, пусть не думают, что оно них забыл. И вдруг Матиуш испугался, — он вспомнил огромные мешки с письмами, которые ему приходилось читать.

Он вышел в парк. Светила луна. Было так красиво и бело. Он помнит здесь каждый уголок. Здесь он с отцом катался на пони, там в кустах малины встретился с Фелеком… Что-то он поделывает? Здесь устраивали фейерверк, а там пруд, в котором его искали, когда он убежал на войну.

Всё как будто так же, а вместе с тем и не так.

«Это все изменилось, или я изменился? Ну да, — думал Матиуш, — ведь я возвратился с того света».

И вдруг ему ужасно захотелось покататься на коньках. Он вернулся во дворец: коньки лежали на прежнем месте, лежали все это время!

«Я странствовал по свету, — думал Матиуш, — а они лежали на том же самом месте!»

И вот он катается на коньках, один, в королевском парке, на пруду, при свете луны. Министр прав: когда долго сидишь, потом хорошо подвигаться.

Сладко спал Матиуш на королевской кровати. А когда проснулся, спросил себя: все то, что он пережил, все это было сном или на самом деле?

Около полудня письму к королям было отослано.

А короли уже знали, что Матиуш жив, об этом писали во всех газетах. Многие из них обрадовались. Были и такие, которые боялись, как бы Матиуш снова чего-нибудь не выкинул, но, прочитав обращение Матиуша, успокоились.

Было ясно, что он не хочет войны.

И тогда короли обратились к молодому королю, чтобы немедленно отвел войска, так как, если они перейдут границу, будет беда.

А молодой король чуть не бесится от злости. Он хотел начать свое правление с победоносной войны, чтобы народ его почитал. Потому что народ уже давно не хотел никакого короля и терпел, пока жил старый король. А вообще-то довольно этого добра, везде народы сами управляют, и они тоже так хотят.

— Царь Пафнутий мне поможет, — сказал молодой король на военном совете. — Если я остановлю наступление, снова начнутся бунты. Итак, вперед!

Он хотел покончить с Матиушем, прежде чем они решат, что делать. Сначала победа, а потом совещаться и решать.

Генералы были этим недовольны, но, прикинув, что, как ни поверни, все плохо, не захотели брать на себя ответственность.

Вся надежда была на Пафнутия. А Пафнутий испугался желтых королей, которые присоединились к Матиушу.

— Постой, такой ты сякой, — говорит молодой король, — обещал, а теперь передумал?

— Да, передумал. И что ты мне сделаешь? Объявишь мне войну? Очень я тебя боюсь! Все против тебя, весь мир. Потому что ты интриган. Даже твое собственное войско тебя не любит. Следи, чтобы они тебе не изменили.

Следить — это не очень-то поможет, если должен за всеми следить один человек. Сам король ничего не сможет сделать, если весь народ против него.

И весь мир начал вооружаться.

Видят генералы, что дело обстоит еще хуже, чем они думали. Собрались на совет втайне от короля.

— Допустим, что нам удастся победить Матиуша. Но на нас двинутся другие короли. Нельзя воевать со всем миром.

Так говорит один. А другие:

— Нет, мои дорогие, мы не разобьем Матиуша, ничего из этого не выйдет. Матиуша солдаты обожают, а нашего не любят. Мы нападаем, а они обороняются. И к тому же хорошо помнят, как мы хозяйничали, когда в тот раз победили. Мы им тогда показали. Лучше подумаем, что будем делать, если проиграем?

И тут встает один генерал, самый толстый, и говорит:

— Если ни у кого из вас нет смелости сказать, что он думает, я скажу за всех. Мы собрались не для того, чтобы обманывать друг друга. Мы собрались на это тайное совещание вовсе не для того, чтобы решать, победим мы или нет. Об этом мы могли совещаться вместе с королем…

Сопит, глаза из орбит вылезают, весь красный, смотреть страшно… И кончил громко, почти крича:

— Мы собрались на это тайное совещание, чтобы изменить королю! Так не будем терять время, ведь нас могут арестовать!

Генералы рассердились, заволновались.

— Коллега, вам никто не давал права говорить от имени всех нас! То, что вы называете изменой, может оказаться единственным спасением для короля.

— Ха, ха, ха! — смеется толстый генерал, даже живот у него трясется. — А разве король просил, чтобы его спасали? Нет, господа, не надо прикидываться. Наш тайный совет — преступление.

— Так что же делать?

— Есть два пути: либо связать молодого короля и отослать к Матиушу, либо покинуть его, а самим как можно быстрее скрыться.

Генералы еще продолжали совещаться, а молодой король уже узнал обо всем. Но ничего не мог сделать: ведь против него был весь народ, солдаты, генералы и все короли.

Он приказал оседлать ему коня и поскакал к королю Матиушу.

Молодой король осадил коня перед окопами, помахал белым платком и поднял руки вверх; это означало, что он сдается. Солдаты Матиуша проводили его в штаб полка, а оттуда в штаб дивизии. Знают, что пленный не простой человек.

Но только в штабе армии узнали молодого короля, позвонили по телефону самому Матиушу, в главную квартиру.

Главной квартирой называется квартира главных военачальников или короля. В мирное время короли живут во дворцах, а во время войны должны жить в обыкновенной лачуге, но для пущей важности лачугу называют — квартира и вдобавок — главная.

Матиуш приказал, чтобы все вышли, и остался наедине с молодым королем.

— Ваше величество, — сказал молодой король, — в обращении к королям вы писали, что благодаря мне вы приобрели жизненный опыт, закалили волю, что вы не питаете ко мне зла. А значит…

Молодой король упал на колени. Матиушу стало неприятно и стыдно за него — как же он его боится, если даже на колени перед ним упал!

— Встаньте, ваше величество. Я написал то, что думал. Вам ничего не грозит. Мстить я не собирался, но должен был защищать свою страну.

Немедленно были вызваны министры, начался совет. Решили, что прежде всего войска молодого короля должны вернуться на свою территорию. Молодой король пока будет жить во дворце Матиуша и ждать, что решит народ.

Но ни войска, ни народ не стали ждать приказаний молодого короля. Солдаты вернулись домой, а народ провозгласил республику. Молодому королю будут платить пособие, чтобы не умер с голоду, так как работать он не умеет. Пускай делает, что хочет, пускай живет, где хочет; только запрещается ему заниматься сплетнями и интриговать.

Вернулся Матиуш в столицу, но не радовался ни развешанным флагам, ни ликующей толпе, ни приветственным крикам, ни пушечным салютам. Он знал теперь, что в дни удачи все благосклонны, а настоящие друзья узнаются в беде.

Одно только его радовало: дети впервые вышли приветствовать его с зелеными знаменами, и полиция спокойно на это смотрела.

Прямо с поезда Матиуш поехал в парламент, где объявил, что на этом его деятельность кончается. Есть министры, пусть они управляют страной. Просит только, чтобы ему нашли место, лучше всего на какой-нибудь фабрике.

— Хочу зарабатывать себе на хлеб. Сниму комнату. Буду ходить в школу.

Депутаты просят Матиуша, чтобы он не делал этого. Предлагают платить ему ежемесячно, пусть живет в королевском дворце. Но Матиуш стоял на своем — нет и нет.

Тогда пусть Матиуш пишет воспоминания: что он делал, когда был королем. Их напечатают, у Матиуша будет много денег, ведь каждый купит такую книжку: люди любят читать о королях, разных приключениях и бандитах.

А Матиуш — нет и нет.

— Сниму комнату, пойду на фабрику работать и буду учиться в школе.

У одного депутата была папиросная фабрика, и он решил взять туда Матиуша, ведь если все узнают, что у него работает Матиуш, будут курить только его папиросы. Но тут другие депутаты объявили, что у них тоже есть место для Матиуша.

— У меня парфюмерная фабрика. У меня на фабрике прекрасно пахнет.

Уже забыли обо всем, что хотели обсуждать, только вырывают друг у друга Матиуша и ужасно ссорятся:

— Ах, ты, обманщик, — кричит один, — на твоей фабрике грязно!

— А на твоей тесно и темно!

— А твои рабочие такие голодные, еле на ногах держатся!

— А твои машины такие старые, что на них ничего делать нельзя!

И тут встал один депутат-рабочий и сказал:

— Не ссорьтесь, господа фабриканты, ведь это парламент, а не базар. Сделаем так: пусть каждый приведет в порядок свою фабрику, выберем комиссию, через месяц комиссия осмотрит все фабрики, у кого будет чище и лучше, там и будет работать король Матиуш. Прошу мое предложение поставить на голосование.

— Я согласен, — говорит Матиуш, — только голосовать не надо, я пойду туда, куда захочу.

Целый месяц шла работа — красят, чистят, перекладывают печи, чтобы хорошо грели, делают электрическую вентиляцию, строят новые клозеты и душевые для рабочих. Мастера такие вежливые, просто прелесть. И через месяц все фабрики блестели. Потому что каждый фабрикант хочет прославиться, хочет, чтобы у него работал сам король Матиуш.

Но парламентская комиссия, осмотрев все, не могла решить, на чем остановиться. А Матиуш улыбается и говорит:

— Я очень благодарен вам, господа, что вы так старались. Но я сказал, что пойду туда, куда захочу. Я нашел себе место. Фабрикант этот небогат, так как думал не только о прибыли, но заботился и о рабочих, поэтому не мог все привести в порядок, но у него всегда было все прилично.

Фабрика, которую выбрал Матиуш, находилась на окраине города.

Матиуш не знал, что, работая на фабрике, невозможно учиться в школе, потому что на это нет времени. Он договорился, что пока не научится, будет работать целый день, в дальнейшем же постарается быстрее кончать работу и уходить пораньше. Никто на это не возражал, находя, что Матиуш говорит справедливо.

Матиуш снял маленькую комнатку в мансарде. Хозяин поставил ему железную печку. Матиуш сам себе готовил завтрак.

Много хлопот у Матиуша с хозяйством. То ему щетка нужна, то кастрюлька, то ведро. Все нужно купить, а стоит дорого.

Встает Матиуш до света, застилает кровать, чистит ботинки, одежду, разводит огонь, кипятит чайник, подметает комнату, высыпает воробьям крошки, наливает в манерку кофе, чтобы взять с собой на второй завтрак. Приятно ему, что сам все сделал. Быстро пьет чай и выходит, — скоро послышится фабричный гудок. И знает Матиуш, кого он встретит по дороге, что увидит.

На лестнице встретит Янека, который идет в школу и скажет ему «доброе утро». Во дворе извозчик моет пролетку. Дворник подметает перед домом. Из лавочки выбежит собака, виляя хвостом, как будто и она знает, что надо поздороваться с Матиушем.

Сначала ему надоедали зеваки. Станут, уставятся, пальцами показывают:

— Вон Матиуш идет.

— Гляди, это король Матиуш.

Но таковы уж все зеваки в мире, что долго ни на чем не задерживаются. Их развлекает всё, что ново, что они видят в первый раз. Любая глупость занимает их, но не надолго. И на этот раз так же они быстро отстали, даже перестали Матиуша замечать.

Ничего особенного — такой же мальчик, как и все. Так же идет на фабрику с манеркой, а вечером, усталый и измазанный, возвращается домой.

Зато степенные, серьезные люди всё больше уважали Матиуша. И часто старые рабочие первыми здоровались с Матиушем. А одна девочка, которую он встречал по утрам, приветливо улыбалась ему и милым голоском говорила:

— Доброе утро!

Матиуш не был с ней знаком, не знал, как ее зовут, но ему казалось, что он знает ее давно, так была она добра и приветлива.

Каждый день встречал он старушку с корзинкой. Старушка шла медленно, часто останавливалась, постоит, покашляет, таким добрым взглядом посмотрит на Матиуша, как будто благословляет его или благодарит за что-то, и пойдет дальше.

На фабрике пытались давать Матиушу легкую работу, но он запротестовал.

— Если вам кажется, что я слишком слаб, я поищу другое место. Не хочу быть исключением.

Но Матиуша потерять боятся, потому что и работник он хороший, и для фабрики честь, и другим веселей работается, когда они видят этого мальчика, который мог бы быть королем, а пожелал трудиться наравне с ними.

И так как-то получилось, что и в доме, где он жил, и на фабрике, где работал, и даже на улице все старались сделать Матиушу приятное.

Раньше в этом захолустье постоянно были драки, кражи и скандалы. Так что у полиции хватало работы. Теперь все утихло, хулиганы и пьяницы присмирели. Кто-то поставил в окне горшок с цветами, и сразу все окна украсились цветами: Матиушу будет приятно. И дворники теперь чище подметали улицу, И мальчики перестали бросаться камнями.

Однажды Матиуш нашел письмо, — оно было воткнуто в дверную ручку:

Дорогой король Матиуш, мой папа был очень жесток с нами, бил маму, бранился и не давал денег. А теперь он стал добрый. И говорит: «Матиуш меня научил, как надо жить». Благодарю тебя. Зося.

В конверте была картинка, на ней был нарисован ангелок. Буквы были немного неуклюжие. «Наверно, это та девочка», — подумал Матиуш. И целую неделю не встречал ее, — должно быть, ходит стороной, стесняется.

Явился Фелек, грязный, оборванный, худой и несчастный. Когда меняется до неузнаваемости тот, кто был всегда веселым, его как-то особенно жаль.

— Фелек, что с тобой?

А Фелек не отвечает, только слезы текут по грязным щекам.

— Фелек, скажи, что случилось?

Фелек пожал плечами. Не хочет говорить. Должно быть, стыдится. Ну, что ж, надо ему помочь.

— Жилье у тебя есть?

— Есть: под мостом у речки.

— Ты голоден? Не отвечает.

— Где ты работаешь?

— Не умею я работать.

— Я тоже не умел. Кто захочет, тот научится.

— Не умею хотеть.

— Научись.

И Фелек остался у Матиуша. Стали жить вдвоем. Утром Матиуш встает, Фелек лежит.

«Бедняга, он такой худой, пусть пока отдохнет».

Фелек отдыхает, а Матиуш работает на себя и на него. Небольшого заработка не хватает. Пришлось Матиушу продать отцовские часы. Когда Матиуш отрекся от престола, казначей выдал ему из королевской казны бриллиантовый перстень отца, серьги матери и отцовские часы. Он ни за что не продал бы их, если бы не Фелек — он должен был купить для него кровать, одежду, да и на жизнь теперь уходило больше.

Фелек сидит дома, Курит. Покупает какие-то глупые книжки и даже не читает, целые дни ничего не делает.

Потому-то Матиуш так обрадовался, когда Фелек решил пойти работать на фабрику.

— А меня возьмут?

Матиуш говорил уже с мастером, но не сказал об этом Фелеку, чтобы тот не подумал, что он ему в тягость, И даже сейчас он сказал ему:

— Может быть, отдохнешь еще немного?

— Нет.

И вот уже по утрам они вдвоем идут на работу, разговаривают о том о сем, вдвоем веселее. О том, что было, ни слова. Видно, стыдится: известно, ничего хорошего не делал.

— Смотри, Фелек, тут нужно быть осторожным, тут приводной ремень может затянуть. Два года тому назад одному мальчику руку оторвало. А тут тоже надо быть внимательным, а то можно попасть между шестернями.

— Знаю, знаю, — говорит Фелек.

И месяца не прошло, как Фелек изменился, повеселел, поет, насвистывает, шутит.

Работают рядом. Целый день вместе. Только в воскресенье Матиуш остается дома, а Фелек на целый день уходит. Видно возвращается он поздно, так как в понедельник встает с трудом, заспанный, но в котором часу, Матиуш не знает, — дверь он оставляет открытой, а сам ложится.

Матиуш не спрашивает, где Фелек проводит воскресенья, не хочет, чтобы Фелек спрашивал, что он делает дома.

А Матиуш пишет. Пишет и прячет под белье на самое дно ящика. То, что он пишет, — полусказка, полубыль. Матиуш не хочет, чтобы об этом кто-нибудь знал, пока не кончит эту повесть.

Однажды между ними чуть не вспыхнула ссора. Это было как раз в понедельник.

Просыпается Матиуш утром, на полу грязь, валяются окурки, на столе разлиты чернила. Матиушу стало неприятно, — он так тщательно все вымыл и прибрал в субботу.

— Ноги не вытираешь, — сказал Матиуш.

— Да, не вытираю. Что делать — не такой чистюля, как ты. Некому было учить меня порядку. Если хочешь, могу переехать. Можешь меня выгнать, ты хозяин. Я живу здесь из милости.

— Ты мой гость.

— Хорош гость, который пачкает пол и чернила проливает.

Боится Матиуш, чтобы Фелек не ушел, и уж ничего ему не говорит.

Но Фелек не успокоился. И дома, и на фабрике цепляется по всякому поводу, как будто нарочно хочет поссориться.

Неделю весел, как раньше, а потом снова начинает привязываться. Из-за каждого пустяка — из-за молотка, из-за табуретки, из-за крючка на вешалке.

— Я тут всегда пальто вешаю. Какая свинья мой крючок заняла?

А потом выясняется, что это висит пальто мастера. Нарочно говорит, чтобы разозлить. Рабочие молчат, спускают ему все, не хотят огорчать Матиуша. Но Фелек уж слишком много себе позволяет. Похоже на то, что Фелек хочет бросить работу, но прямо не говорит, а ждет, когда его выгонят.

А Матиуш то ли не замечает, то ли делает вид, что не замечает ничего, работает, как всегда усердно, иногда только скажет:

— Да успокойся, Фелек, перестань. Ну чего ты хочешь?

О, Матиуш прекрасно видит: Фелек как почтовый крысенок. Он неспокоен, ему пора в дорогу.