И снова ложь. Мне нужно было изобрести новый обман, чтобы улизнуть сегодня из дома. «Вернее, хитрость», — поправила я себя, подбрасывая очередное полено в очаг, обжегший лицо нестерпимым жаром, потом лязгнула железной заслонкой. Из кучки дров я нарочно выбрала самое крупное полено: чем оно толще, тем дольше продержится огонь в печи — это тоже было частью моего хитроумного замысла.

«Говори как есть, Катерина, — сердито одернула я себя. — Для того чтобы побегать босиком по траве вместо скучной работы по дому, тебе придется солгать папеньке».

Я взялась за рукоятку мехов и несколько раз энергично надавила на нее, представляя, какой ужасный жар нагнетаю в отцовский алхимический горн. Затем, сбросив кожаные фартук и маску, пошла в лабораторию.

Отец занимался перегонкой спирта — на его рабочем столе были разбросаны в беспорядке дистиллятор с двумя патрубками и две колбы-приемника. Я уже знала, что их нельзя перепутывать, — это папенька втолковывал мне на протяжении двух недель, обучая нехитрому способу получения вещества, столь незаменимого в фармацевтике. Но мои мысли в последнее время где-то блуждали — где угодно, только не в папенькиной алхимической лаборатории, не в его аптекарском огороде и не в аптечной лавке, где я привыкла служить ему помощницей.

В голове у меня зрел новый план. Я вернулась к горну и для верности подбросила в него еще полено, искренне надеясь, что из-за моей адской уловки наш дом не сгорит дотла. «Кажется, у Данте это один из семи смертных грехов», — силилась припомнить я, спускаясь с верхнего этажа на третий.

По пути я зашла в свою спальню — комнатку, в которой умещались кровать, задернутая покрывалом, стул, стол для письма и несколько сундуков для моего скудного имущества. Я всякий раз старательно отводила взгляд от расписного «свадебного» сундука — тетя Магдалена водрузила его здесь в прошлом году, когда мне исполнилось тринадцать. С тех пор она неустанно складывала туда постельное белье, вышитые сорочки и детские пеленки — все, что понадобится будущей невесте.

Но сам вид этого сундука казался мне издевательством. Кто позарится на брак со мной? Ведь меня никто даже не обучал всяким «женским» умениям! А папенька, наперекор сестриному брюзжанию, мог выдумать больше оправданий, чем имел волос на голове. Он возражал ей, дескать, я еще слишком мала, хотя девочки моего возраста, разумеется, то и дело выходили замуж. «В Винчи нет для нее достойной партии», — упрямо твердил он. Но ведь были поблизости и другие селения, даже побольше нашего, хотя бы Эмполи или Пистоя, к тому же всего в дне езды от нас лежала Флоренция.

«Но истинную причину моей непригодности к семейной жизни, — пришло мне в голову, когда я опустилась на коленки у изголовья и открыла простой деревянный сундучок, — я сейчас держу в руках». Это был порядком потрепанный томик Платонова «Тимея»… на греческом. Никто не возьмет в жены девушку с такими нелепыми познаниями. Девушку, владеющую тайнами и похуже этой.

Я аккуратно обернула книгу шелковым ало-золотым шарфом, некогда подаренным папенькой моей, ныне покойной, матери — для меня теперь не было большей ценности, чем этот шарф, — и уложила сверток в грубую котомку для сбора трав.

Я спустилась еще на один пролет, предвосхищая, что в кухне или в гостиной меня ждет первое препятствие на пути к вожделенному дню на свободе.

«Поешь, Катерина!» — услышала я оклик тети Магдалены, склонившейся к очагу, чтобы вынуть утренние хлебы. Оттопыренный обширный зад не позволял увидеть ее целиком, тем легче мне было бросить ей мимоходом: «Не хочется!» — и осуществить дальнейшее бегство вниз по лестнице, что и являлось самой трудной частью моей затеи.

Весь нижний этаж у подножия лестницы был сплошь увешан пучками зелени венчиками вниз. Исходивший от них приятный запах щекотал мне ноздри, возвещая переход в мир фармации. Здесь, и внутри, и снаружи, царили лечебные травы. Кладовка и сушильня, куда вела лестница, были снизу доверху уставлены бочонками, корзинами, огромными кувшинами и коробами, чьи надписи, а еще больше источаемые ими пикантные ароматы возбуждали грезы о заморских землях и диковинных пряностях.

Впрочем, здесь не следовало мешкать — мое лукавое намерение звало меня дальше, в папенькин аптекарский огород. Я по праву могла считать его и своим: я давно освоилась среди растений, знала их наперечет и любила всей душой. Как бы то ни было, этим утром я собиралась бессовестно воспользоваться огородом, даже немного навредить ему… в своекорыстных целях.

Но ведь на дворе стояла весна, и утро выдалось такое свежее, такое сияющее, насквозь пронизанное солнечным светом! И сегодня мне не было никакой надобности идти собирать дикорастущие травы — те, что не хотели приживаться в нашем огороде или требовали пополнения в виде семян или ростков. А ведь мне так хотелось побыть на воле! Утром я проснулась от бешеного сердцебиения. Моя грудь истосковалась по бодрящей влажной прохладе, которую найдешь только у источника.

Я знала, что очень нужна отцу в лавке: предстояло приготовить множество порций для припарок, растирая семена в тончайший порошок, смешать отвары, чтобы не подвести соседей. Они шагу не могли ступить без аптекаря Эрнесто, дружно обожаемого всеми винчианцами. За неимением в нашей деревеньке других лекарей и врачей отец уделял равное внимание и помещикам-толстосумам, и беднякам-поденщикам. Ему даже приписывали некие чудесные исцеления. Я же скромно обреталась в тени его славы — милое дитя, как две капли воды схожее с безвременно ушедшей родительницей, славная юная соседушка, всегда резвая на посылках и благодушно сострадающая чужим неприятностям, пусть и не охочая до сплетен.

Я поспешила в отдаленный угол огорода, где, помнится, росла вербена. А вот и она — целый куст, обильно разросшийся у стены на суглинке. Я не стала долее размышлять над своей подлостью, а еще раз воровато оглянувшись, ухватилась за низ куста и вырвала его вместе с корнями. Затем я оправила юбки и стряхнула комочки земли, прилипшие к лифу. Охорашиваясь, я невольно отметила, как увеличилась с некоторых пор моя грудь — вот так открытие! В нем, пожалуй, и крылась причина внезапно одолевших меня сумасбродств.

Закинув за плечо котомку, я вернулась в дом через кладовку. Стремясь придать себе побольше невозмутимости и усердно притворяясь прежней послушной, правдивой дочерью, я вошла в аптечную лавку с черного хода. Это было тесное помещение, уставленное полками, где хранились банки с травяными снадобьями и бутыли с целебными листьями, древесной корой и приправами, — обычный магазинчик весьма скромного размера. Да и весь наш дом был невелик, как и большинство четырехэтажных винчианских жилищ: его длина превосходила ширину в два раза. Те семьи, что держали в нашей деревне торговлю, помещали свою лавку на нижнем этаже, с дверью на улицу — и мой папенька тоже.

Но сегодня мне была не судьба тихо и незаметно улизнуть. Синьора Грассо, любезно улыбаясь, как раз взгромоздила на папенькин прилавок корзину со спелыми помидорами.

«Или благодарит за лекарство, которое он дал ей против печеночной колики у ее дочки, — гадала я, — или за то, что разрешил расплатиться овощами».

— Катерина, красотуля ты наша! — воскликнула синьора при виде меня. — Вот тебе мое слово, Эрнесто, — она хорошеет день ото дня! Вылитая мать.

Синьора Грассо прошлась по мне таким пристальным взглядом, каким обычно выбирают лошадей на ярмарке.

— Но, скажу тебе, она уже с тебя вымахала… хотя, может, и есть мужчины, кому по душе рослая жена.

— Угодно ли вам еще что-нибудь на сегодня, синьора? — осведомился папенька в той миролюбивой, неспешной манере, за которую его так ценили винчианцы.

Папенька действительно был худощав и долговяз, но бодр и крепок, а голову его увенчивала почтенная серебристо-седая шевелюра. Одевался он всегда просто и скромно, как и подобало его натуре.

— Да и вправду, Эрнесто, у меня выскочила сыпь в месте, о котором я могу тебе только сказать, а вот показать не могу, — доверительно шепнула синьора.

В этот момент над входной дверью забренчал колокольчик, и я обрадовалась: целых два посетителя, чтобы отвлечь папеньку!

— Папенька, — вмешалась я, — я только что заметила, что у нас кончилась вербена.

— Разве у южной стены не растет большой куст? — насупил брови отец.

— Он там рос, — подтвердила я, радуясь, что могу ничтожной правдой скрасить большую ложь.

— Мы все использовали?

— Ты не помнишь? От желтухи у синьоры д’Аретино и от глазной болезни у синьора Мартони и его сына…

Я замолчала, делая вид, что могу перечислить еще дюжину пациентов, на которых мы издержали всю нашу вербену, хотя больше никого назвать была не в состоянии. Но я прекрасно знала, сколько времени и внимания папенька уделяет самым пустяковым мелочам, поэтому не удивилась, когда в конце концов он попросил:

— Что ж, Катерина, не сходишь ли ты за ней? К тому же сейчас самое время собирать у реки вайду,[1] верно я говорю?

— Вайду, — повторила я, пряча восторг от того, что мой замысел удался.

Я совсем запамятовала, что наши запасы этого растения истощились, а ведь мазь на его основе прекрасно залечивает язвы. Зато папенька не забыл, что вайда ныне набирает цвет.

— Я мигом сбегаю! — выкрикнула я уже из-за двери.

Мне вовсе не хотелось выслушивать его сиюминутные просьбы и запоздалые наставления о том, что перед уходом необходимо закончить прочие дела. Я не сомневалась, что алхимический огонь никуда не денется и преспокойно будет гореть почти до вечера, до моего прихода.

Наша деревушка стоит на вершине холма. В ней от силы пятьдесят домишек, а самые значительные ее постройки — церковка и руины древнего замка. Шагая по мощеным винчианским улочкам, я не без уколов совести размышляла о своем теперешнем неподчинении папеньке. Он столько всего мне дал… и вот чем я ему плачу! С раннего детства он был мне и отцом, и матерью — она умерла от лихорадки через несколько недель после того, как произвела меня на свет, и не помогли никакие снадобья, которыми ее отчаянно пичкал Эрнесто.

Пока я была совсем малышкой, папенька души во мне не чаял и всячески мне потакал. Всю любовь, на которую способен безутешный вдовец, он изливал на меня. Он ни разу даже пальцем меня не тронул, никогда не ругал, и поручения по дому мне доставались самые легкие, потому что за хозяйством присматривала тетя Магдалена.

В те времена я чаще всего сидела на папенькином аптекарском прилавке и развлекала его клиентов. Обезьянничанье было у меня в крови, и я с легкостью передразнивала птичий щебет, крики мула или смех соседки. На неделе папенька часто брал меня на прогулку за лекарственными травами, которые не встречались в его огороде. Я обожала прятаться от него среди зарослей, ловить бабочек или бежать навстречу ветру, раскинув руки.

Папенька показал мне ручейки, куда прилетали попить и искупаться птички. То-то они веселились, возясь друг с дружкой на отмелях! Мы с папенькой давились от смеха, глядя, как эти опрятные пернатые превращаются во взъерошенных замызганных чучелок.

Словом, от меня не требовали слишком многого — папеньке доставляло радость и то, что я расту беззаботным счастливым ребенком.

Но едва мне исполнилось восемь лет, как все изменилось. Папенька повел меня в пещеру, которую никогда раньше не показывал. В ней царил полумрак, только в отверстие в каменном своде проникало солнце. Озаренные его лучами, мы стояли в круге света, а вокруг нас сгущалась тьма.

— Восемь, — произнес папенька, и его торжественный голос отдался эхом в глубинах пещеры. — Восемь — наиглавнейшее из чисел.

— Почему, папенька?

— Это число бесконечности.

Он нарисовал у наших ног на песке и число, и символ и, взяв меня за пальчик, принялся обводить их, показывая мне, что у них нет ни начала, ни конца.

— Восемь — то же, что бесчисленная вероятность. Бессчетные миры. Тебе теперь восемь лет, Катерина. Теперь только и начинается твоя настоящая жизнь. Твое обучение.

Так и случилось. В тот же вечер, когда Магдалена ушла домой, папенька, вооружившись факелом, повел меня мимо наших спален наверх, на четвертый этаж. Там располагались две комнаты — папенькины святая святых. Они были всегда заперты, и мне не дозволялось туда входить. Я же, как послушная дочь, и не мыслила нарушить запрет.

Первой папенька отпер комнату, выходившую окнами на улицу. Войдя, я увидела, что она светлая и просторная, хотя совершенно непритязательная. В ней не было ничего, кроме столов, сплошь заваленных книгами. Мне, конечно, доводилось видеть книги и раньше. У папенькиного изголовья постоянно лежал какой-нибудь томик. Бывало, если я не могла вечером заснуть и бежала за утешением в его спальню, то часто заставала его за раскрытой книжкой, которую он листал при свече, опершись на локоть. Папенька тотчас отрывался от чтения, брал меня к себе в теплую постель и баюкал, рассказывая что-нибудь занимательное. В лавке у него хранился медицинский справочник со списком целебных свойств растений. Меня эти книжки совершенно не интересовали, так же как и Библия — отрывки из нее служки зачитывали на воскресных мессах.

Но здесь на столах были разложены десятки рукописных книг, порой просто огромных. Папенька задержал свой факел над одним из раскрытых кодексов, и я увидела на странице не только строчки, но и восхитительные золотые листочки и стебельки, обвивавшие гигантские буквицы, и крохотные рисунки всех цветов и оттенков.

— Этому манускрипту, — произнес папенька с неподдельным трепетом, — добрая тысяча лет.

Тысяча лет?

— Папенька, откуда у тебя такая книга?

Я стала тихо бродить меж столов, рассматривая внушительные тома, которые папенька разрешил мне полистать, но аккуратно. Я увидела, что многие из них написаны по-латыни. Латинской грамоте я не была обучена, но распознать ее умела. Нашла я рукописи и на неведомых языках, в одних буквы походили на диковинные колючки, а в других плавно круглились.

— Расскажи мне, ну пожалуйста, где ты приобрел столько книг?

Папенька вслед за мной принялся прохаживаться по библиотеке, задерживаясь то у одного, то у другого манускрипта. Поднося к ним факел, он щурился, вчитываясь в слова, и кивал сам себе. Постепенно он разговорился и — прямо как вечером перед сном — стал сплетать одну небылицу за другой. Только на этот раз повествовал он вовсе не о драконах, не об их горных логовищах и не об эльфах, обитающих в цветах кувшинок. Папенька поведал мне историю своей полной приключений юности, когда он подвизался в учениках у прославленного флорентийского историка и ученого Поджо Браччолини, который в ту пору состоял на службе у влиятельнейшего флорентийского вельможи Козимо де Медичи.

— Люди и поныне восхваляют его скромность и ненавязчивость в делах правления, невзирая на его баснословные богатства, — вел рассказ папенька. — Но в те давние дни Козимо пришла на ум благая мысль, что все грамотеи его возлюбленного города должны уметь прочесть произведения древних греков и римлян, чтобы собрать свитки и рукописные тома, рассеянные по всему миру после разорения знаменитой Александрийской библиотеки — той, что в Египте. Большая часть этих редкостей была сокрыта от отцов христианской церкви, поскольку те считали их ересью.

— Что такое «ересь», папенька?

— Ересь есть вера в любую идею, которой священники не находят в Священном Писании. «Ересь» — очень страшное слово. И ересь — это то, чем я занимаюсь, дочка.

Мое личико, очевидно, перекосилось от ужаса, потому что папенька взял меня на руки и любовно прижал к себе. Затем, сдвинув книги в сторону, усадил меня прямо на стол.

— Как бы ни было страшно, Катерина, на страницах этих книг содержатся истины, забывать о которых преступно. Эти истины тебе только предстоит познать.

— Мне? — дрожащим от испуга голоском переспросила я. Разве папенька сам не сказал мне, что в этих книгах — ересь, а «ересь» — очень страшное слово?

— Послушай-ка… — Папенька присел передо мной на корточки, так что наши лица оказались напротив, и заговорил с таким жаром, какого я никогда не слышала в его обычно ласковом голосе:

— Ты родилась девочкой. Наша жизнь такова, что в другом месте ты обреталась бы где-нибудь на навозной коровьей подстилке.

Я непонимающе уставилась на него. Дома меня все любили, даже баловали. Я и понятия не имела, что с другими девочками обращаются гораздо хуже.

— Твое «единственное предназначение», то бишь твой брачный возраст, уже не за горами. Если тебе посчастливится отхватить, что называется, удачную партию, тебя любой похвалит за то, что ты приумножила семейные богатства, обеспечила родне и статус, и репутацию.

Я ничегошеньки не понимала. «Богатства», «статус», «репутация» — таких слов в нашем доме я даже не слышала. Наверное, в них не было необходимости. Правда, я не раз слышала, как взрослые девушки и женщины, сидя кружком на берегу Винчо за плетением корзин, судачили о замужестве. Сама я до той поры не сомневалась, что однажды выйду замуж.

— Но в других странах и в иные эпохи, в древние, языческие эпохи, — продолжил папенька, — женщин свято чтили, Катерина. Они были там верховными жрицами, управляли целыми государствами. Некоторые даже слыли богинями, и им все поклонялись.

— Богинями? — с любопытством переспросила я. — Как Дева Мария?

— Нет…

Папенька покачал головой и усмехнулся, затем выбрал из кипы книг одну, с непонятными угловатыми буквами на страницах, и положил ее мне на колени.

— Эта книга на греческом языке, — пояснил он. — Автор пишет здесь об Исиде, египетской богине жизни и любви, повелевающей всем сущим.

— А она слышала об Иисусе? — поинтересовалась я.

— Нет, Катерина, Исиду чтили за целые тысячи лет до рождения Иисуса. Тебе же, — сказал он, снимая меня со стола, — теперь предстоит обучиться греческому, латыни и ивриту — языку иудеев. Я полагаю, если женщине не возбраняется быть богиней, то и девочке дозволено стать ученицей.

— Папенька, а ты будешь учить меня?

— Да, я.

— Но ты так и не рассказал мне, как к тебе попали все эти книги! И о Поджо тоже…

— Верно. Боюсь, я немного отклонился от курса.

— Что значит «курс»? — немедленно спросила я. — И что такое «языческий»?

— Кажется, в тебе проглядывают задатки прирожденной ученицы, — снова усмехнулся папенька, — ведь ученичество подразумевает бесконечные вопросы. Пойдем же, я еще далеко не все тебе показал.

«Далеко не все! — изумилась я про себя, охваченная странным волнением. — Какие же чудеса он приготовил про запас?»

Затаив дыхание, я глядела, как папенька отпирает ключом дверь второй комнаты верхнего этажа, выходящей окнами на аптекарский огород. Она оказалась тоже просторной, но, в отличие от нашей светлой лавки внизу или залитой солнцем библиотеки, была окутана полумраком. В нос мне ударил резкий неприятный запах, столь несхожий с душистыми травяными ароматами.

Мне сразу бросились в глаза столы, на которых стоял целый строй соединенных меж собой пузырьков, воронок и странной формы сосудов. У одной из стен горел большой очаг с приделанными к нему мехами, а рядом высились груды разнообразного топлива — от угля и дров до тростника и смолы. На подставке у окна был разложен некий манускрипт. Одну из стен занимали полки с лотками, весами, ситами, плошками и черпаками. Здесь же стояли всевозможной формы бутыли — некоторые с длинными горлышками, другие раздвоенные, а одна витая, словно змея.

Но больше всего меня заинтересовала пара емкостей. Одна походила на большое, изрядно закопченное яйцо, поставленное на треножник. Крышечка сверху поднималась на специальном шарнире. Вторая емкость из прозрачного стекла стояла прямо на полу. В ширину она была как две папенькины ступни, а в высоту доставала ему до груди. Как сюда попали эти диковины?

Наконец я распознала причину вони, хотя мне было невдомек, откуда в доме этот запах.

— Папенька, здесь пахнет конским навозом.

— Нос тебя не подвел, Катерина. Это он самый, но сейчас кал в стадии ферментации. — Папенька указал на глиняный горшок, от которого действительно сильно несло навозом. — В закрытом сосуде он сбраживается, отчего слегка нагревается. Моя работа здесь, мои эксперименты по большей части связаны с разогревом. Подойди сюда, я покажу тебе горн. Он называется атенор.[2] Не бойся, — ласково успокоил меня папенька, — скоро ты с ним подружишься.

Он взял меня за руку и подвел к печи, из которой, несмотря на закрытую заслонку, пыхало нестерпимым жаром.

— Дитя мое, таких людей, как я, называют алхимиками. Этот горн — и сердце, и душа моей алхимической лаборатории, потому что через огонь трансформируется сама Природа. А алхимики, иначе говоря, — Повелители Огня.

Папенька снял с крюка кожаный фартук и надел его через голову, обмотался длинными прочными ремнями и завязал их узлом на животе. Потом, к моему удивлению и восторгу, снял с крюка другой кожаный фартук — малюсенький, как раз под мой рост — и надел его на меня.

— Мы говорим на тайном языке, ненавистном для церкви и потому запретном. Мы ищем истину не верой, а познанием.

Пока папенька прилаживал на мне фартук, я притихла, чувствуя почти религиозное благоговение перед этим огненным алтарем. Папенькины деликатные движения были сродни жестам нашего деревенского священника, клавшего мне на язык облатку и затем подносившего к моим губам кубок для причастия.

— Никогда не подходи к открытому очагу без защиты, — наставлял меня папенька, надевая мне на лицо кожаную маску.

Закрыв и свое лицо, он отодвинул заслонку, и меня обуял мистический трепет: и сама комната, и вся ее утварь, и запахи казались мне волшебством, а мы с папенькой, обряженные в шкуры животных, походили на двух сказочных существ у богохульного, но священного алхимического огня!

— Пламени нельзя давать угаснуть. Здесь все предусмотрено для поддержания постоянной температуры.

Папенька выбрал чурочку из кучи дров и положил ее на каменный пол перед атенором, зачерпнул кистью густого черного вара из ведра и обмазал ее им. Затем, сунув руки в грубые рукавицы, аккуратно подложил полено в очаг.

— Я проверю огонь вечером, перед сном, и снова приду сюда утром, как только встану. — Пламя полыхнуло сильнее, и папенька закрыл заслонку. — Иногда я просыпаюсь среди ночи в тревоге, что огонь в горне угас. Тогда я снова поднимаюсь сюда… Отойди подальше, Катерина! — Он несколько раз свел вместе ручки мехов. — Я задаю дракону корма.

Я удивилась про себя, что ни разу не замечала его ночных хождений.

— С тех пор как я разжег огонь в атеноре — а было это много лет назад, — я ни разу не дал ему утихнуть. Твоя мама помогала мне, пока не умерла. — Папенька стянул с лица маску и бережно снял с меня мою. — А теперь твоя очередь стеречь алхимический очаг.

Так я стала его хранительницей.

С тех пор едва ли не каждый день я находила предлоги улизнуть из дома от папеньки и встретиться с Пьеро. Мы искали уединения под лесной сенью, где-нибудь в пещере или на краю поля. Пьеро приносил с собой одеяло, и я вела его к своему заветному водопаду, где росли мирт и душистый кервель. Там мы стягивали башмаки и садились на берегу, болтая ногами в прохладных водяных струях. Мы непринужденно беседовали и смеялись над всем подряд. Моя стеснительность улетучилась так же быстро, как утренняя роса под жаркими лучами солнца, и вскоре из прилежного нескладного подростка — не то Катерины, не то Катона — я превратилась в настоящую девушку, какой объявила себя еще на первом нашем свидании.

Понемногу я сама научилась целоваться и безвольно таяла в долгих объятиях Пьеро. Потом мы, все так же обнявшись, ложились на расстеленное одеяло, и я пристраивалась головой в сладко пахучей выемке его плеча.

Пьеро рассказывал мне о своей родне. Он уверял, что мне непременно понравится его отец — человек, отказавшийся продолжить семейную традицию и отвергший профессию нотариуса. Вместо этого Антонио да Винчи предусмотрительно вкладывал капитал в имения — рощи, виноградники и крестьянские хозяйства. Мать и бабка Пьеро, кажется, страдали излишней строгостью и чопорностью, но со временем, по его словам, тоже должны были полюбить меня. В этом он нимало не сомневался.

О своем младшем брате Франческо Пьеро высказывался с неохотой.

— Он лентяй, ни к чему не стремится. Доволен тем, что болтается по двору или бродит по полям и садам.

— Вероятно, он больше похож на вашего отца, а ты — на деда, — предположила я.

— Да нет же! — горячо возразил Пьеро, весь вспыхнув от возмущения. — Пусть наш отец и не избрал делом своей жизни юриспруденцию, зато он знает толк в коммерции. А Франческо шляется без всякого дела и знается только со своими козами!

Несмотря на колкости, однажды Пьеро все-таки познакомил меня с Франческо, пригласив брата на наше свидание. Этот его поступок от души меня порадовал. Ясно было, что Пьеро желал похвастаться мною перед своим никчемным братцем, ожидая, что мы сойдемся накоротке.

Так оно и вышло. Многое роднило меня с этим милым юношей: и беззаветная любовь к природе, и непринужденное в ней существование. Пьеро страстно жаждал роскоши и увеселений городской жизни, а Франческо не мог пройти мимо цветущего куста, чтобы не зарыться лицом в душистую зелень. Его любили все живые твари — и конь, которого он объезжал, и птички, которых он кормил с руки. Овцы и те ходили за ним по пятам.

— Овцы особенно к нему льнут, — однажды благодушно заметил Пьеро вслед удаляющемуся Франческо.

Мы только что угощались все вместе, расположившись на речном берегу.

— О чем ты? — смутившись, переспросила я.

— О том, что он содомит и не гнушается ни овцами, ни прочим скотом. Мой дорогой братец — флоренцер.

— Извини, я что-то не понимаю…

— Франческо женщин не любит, Катерина. Он любит мужчин.

Я смутилась еще больше. Я о таком и слыхом не слыхивала.

— Почему же мужчина, который любит других мужчин, называется флоренцером? — спросила я.

— Потому что во Флоренции их пруд пруди. Они там так расплодились, что немцы приладили название города к своим извращенцам, а теперь их примеру следует вся Европа. — Отведя локон с моего лба, Пьеро смягчился:

— Впрочем, брату ты явно по душе. Не будь Франческо флоренцером, он, наверное, влюбился бы в тебя… — тут Пьеро притянул меня к себе, — не меньше, чем я сам.

Я затаенно улыбнулась: ни разу еще Пьеро не говорил мне таких слов. Пропустить их мимо ушей я не могла, но мне не хотелось столь скоропалительно обсуждать эдакие вещи.

— А что же твоя сестра? — поинтересовалась я. — Ее муж, кажется, намного старше ее, верно?

— Они переехали в Пистою, — обводя пальцем контур моего подбородка, кивнул Пьеро. — Ее муж сконструировал новое орудие — такое маленькое, что может уместиться в ладони. Думаю, когда-нибудь он станет богатеем… — улыбнулся Пьеро. — Как и я.

— А они любят друг друга? — почему-то оробев, спросила я.

— Сестра с мужем?

Я кивнула.

— Нет.

— А если люди любят друг друга, разве не должны они пожениться, как ты считаешь?

— Вовсе нет, — сухо обронил Пьеро и тут же прибавил:

— Если, конечно, речь не о нас с тобой!

И он очень нежно поцеловал меня. Его слова и поцелуй были как подброшенное в очаг полено, покрытое смолой. Я притянула Пьеро к себе, и вскоре мы уже лежали в обнимку на одеяле, потные, растрепанные и задыхающиеся, словно после долгого бега.

Вдруг Пьеро рывком сел и объявил:

— Завтра утром я поговорю с твоим отцом.

У меня пресеклось дыхание. Любая порядочная девушка потребовала бы подобных заверений в тот самый момент, когда молодой человек проявил к ней интерес. Коли на то пошло, любая порядочная девушка не стала бы самолично выбирать себе жениха, а тем более оставаться с ухажером наедине в поле и целоваться с ним, лежа на одеяле, предаваться ласкам и мечтать поскорее распроститься с девственностью.

Пьеро умело укрощал наши порывы, не давал разгореться огню обоюдного влечения. Он ведь сам являлся служителем закона, о чем не без гордости напоминал мне. Ему нужна была добропорядочная жена и рожденные в браке дети, желательно сыновья, которые унаследовали бы не только его кровь, но и почетную профессию. Пьеро считал, что его отец и брат, несмотря на все заверения о доставшейся им счастливой участи, совершили непростительную ошибку. Его собственный сын ни за что не должен был повторить их заблуждения.

И вот Пьеро решительно вознамерился добиваться моей руки. Я, со своей стороны, немного страшилась предстоящего объяснения. Разумеется, я очень хотела замуж за Пьеро и жаждала начать новую жизнь в качестве его почтенной супруги. Но что-то подсказывало мне, что папенька не одобрит моего выбора. Он недолюбливал это семейство. Случай с запоздалой платой за аптекарские услуги и более чем сдержанной благодарностью родителей Пьеро составлял лишь малую долю в папенькиной неприязни к ним. В деревне поговаривали, что отец Пьеро обманывает своих работников, урезая им плату во время неурожая, вместо того чтобы взять на себя убытки, и выказывает удивительное жестокосердие к тем, кто имел несчастье изувечиться или заболеть. Еще большую скаредность он проявлял к вдовам арендаторов, трудившихся на его землях уже не в первом поколении.

Все это удерживало меня до сих пор от откровенностей с папенькой о своей влюбленности и о намерении оставить наш кров ради того, чтобы породниться с зажиточным, но недостойным, в папенькином представлении, семейством. Мне мешало вдобавок и то соображение, что для девушки весьма эрудированной, со столь философским и еретическим складом ума Пьеро оказался бы не совсем подходящей партией. Я же так полюбила Пьеро, что даже начала потихоньку роптать на папеньку, зачем он воспитал меня такой чудачкой. Всего-то я и желала — жизни, как у всех остальных, при муже, и для меня не имело значения, где мы с ним поселимся: в Винчи, в Пистое, во Флоренции или у черта на рогах. Не волновало меня и количество будущих детей — сыновей ли, дочерей, — если им суждено будет у нас родиться.

Но бывали минуты, когда я кляла себя за такие мысли. Я оказалась самой неблагодарной на свете дочерью. Мой милый папенька, заменивший мне и доброго отца, и мать, открывший мне глаза на мир, который большая часть мужчин и априори все до единой женщины лишены были радости познать, внезапно превратился для меня в недруга, а я готова была удовольствоваться долей заурядной женщины и, раздвигая ножки, влачить скучное существование до конца моих дней.

Однако Пьеро был прав: поговорить с папенькой все же стоило. Мы поднялись с одеяла, и Пьеро помог мне оправить одежду и волосы, а затем ополоснул мне лицо прохладной водой из фляжки, чтобы охладить девический румянец, вызванный любовным поединком со взрослым мужчиной, десятью годами старше меня. Глаза его вдруг увлажнились. Безмятежно и счастливо улыбаясь, Пьеро заключил мое лицо в ладони и произнес:

— Женушка моя! Мать моих деток…

Лучших слов я и пожелать не могла. От моей скованности не осталось и следа, и надо мной возобладали женские прихоти. Я поцеловала Пьеро так, как еще ни разу не целовала за время наших свиданий, словно, услышав о его намерениях, позволила себе отбросить сомнения и на свой счет.

В тот день мы отдались друг другу, расстелив одеяло под раскидистым орехом, чьи ветви прогибались под тяжестью плодов. Пьеро очень старался быть нежным, но, хотя он беспрерывно целовал мне лицо и, хрипло дыша, шептал, что я красавица, что ножки у меня длинные и изящные, а груди как медовые холмы, несмотря на это, я испытала скорее боль, нежели удовольствие. Про себя я надеялась, что впоследствии соития принесут мне большее наслаждение, и, увидев на одеяле пятна крови от дефлорации, горько расплакалась.

Мой возлюбленный принялся ласково утешать меня, и мы договорились, что он завтра же утром нанесет визит моему папеньке, а теперь отправится домой и посвятит родных в наши планы.

Домой я шла, едва дыша, трепеща и от восторга, и от страха. Что же скажет мне папенька? Рассердится ли он на то, что я таила от него такую важную новость? Согласится ли признать Пьеро моим мужем, несмотря на невысокое мнение о его родне? И самое ужасающее — поймет ли папенька по моему виду, что я больше не девственница?

У входа в нашу аптеку толпилась кучка говорливых односельчанок. Я пробормотала мимоходом: «Bon giorno»,[4] и они дружелюбно отозвались на приветствие. Удивительно, до чего легко мне оказалось улыбнуться им, ведь теперь я — невеста Пьеро, подающего надежды нотариуса!

Папенька как раз готовил сверток для очередной посетительницы — судя по сухощавой фигуре, ею была не кто иная, как синьора Малатеста. Сверточек наверняка вмещал снадобье для припарок от артрита, которым страдал муж синьоры Малатесты. Она стояла спиной ко мне, и еще с порога я услышала:

— Мне необязательно оборачиваться на дверь, Эрнесто, — я по твоему лицу вижу, кто сюда вошел. Это она, и никто больше!

И верно, умиление папеньки при виде единственного чада стало притчей во языцех среди завсегдатаев его аптеки — посетителей, пациентов и заказчиков, о чем они разболтали и остальным винчианцам. Его приятное лицо озарила сдержанная улыбка, а в уголках глаз появились веселые морщинки.

— Bon giorno, синьора Малатеста! — поздоровалась я и, наскоро чмокнув папеньку в щеку, сообщила:

— Я иду наверх.

Эта наша условная фраза обозначала: «Иду подбросить дров в алхимический очаг».

У подножия лестницы меня догнал его оклик: «Ты принесла иссоп?» — но я притворилась, что не расслышала и преувеличенно громко затопала вверх по ступеням. Про иссоп я и в самом деле совершенно запамятовала. Все эти недели, отправляясь в холмы на свидание с Пьеро, я до или после нашей встречи прилежно выполняла поручения, данные мне папенькой: собирала те или иные травы, мох или грибы. Но сегодня все обязанности вылетели у меня из головы. Сегодня мне или пришлось бы повиниться, что я попросту забыла нарвать иссопа, или уже откровенно признаться, почему я теперь так часто отлыниваю от работы в аптеке и в нашем огородике.

Меня кружил вихрь разнообразных переживаний. То я отчаянно желала приблизить окончание папенькиного рабочего дня, чтобы сообщить ему о себе чудесные новости, то решала благоразумно приберечь известие до утра, когда явится Пьеро. Не находя себе места от беспокойства, я наконец выбрала второе. Я сочла менее вероятным, что папенька откажет взрослому молодому человеку, благородному флорентийскому нотариусу, нежели своей потерявшей голову от любви четырнадцатилетней дочери. Пьеро ведь такой обаятельный — ему не составит труда убедить папеньку, что он несравненно лучше своих родных и что его не устроит никакой другой исход дела, кроме как благословение Эрнесто на брак со мной. Я рассудила, что если у нас с Пьеро будут любовь, дети и полноценная семья, нашими религиозными и мировоззренческими различиями вполне можно будет пренебречь.

Чем больше я обо всем этом думала, тем больше укреплялась в мысли, что неожиданность — главный мой союзник. Правда, оставалось непонятным, как до утра скрыть от папеньки свое волнение, продолжая как ни в чем не бывало трудиться по дому и ужинать с ним за одним столом. Я не представляла себе, удастся ли мне в предстоящую ночь хотя бы на минутку сомкнуть глаза.

В конце концов ожидание превратилось в пытку, пусть и сладостную, но от того не менее мучительную. Столько лет подряд мы с папенькой хранили общие тайны, оберегая их от внешнего мира. Я пыталась прогнать подобные мысли, но доподлинно знала, что я предательница папенькиного доверия, перебежчица из нашего лагеря в стан семейства Пьеро и что все, чем я дорожила, никогда больше не будет прежним.

С восходом солнца я была уже на ногах. Я дочиста вымылась, даже сполоснула волосы, расчесала их, и они покрыли мне плечи черными шелковистыми волнами. Я слышала, как тетя Магдалена хлопочет на третьем этаже по хозяйству, как спускается в аптеку папенька.

В своем замешательстве я не сразу вспомнила про алхимический очаг и со всех ног кинулась в лабораторию. Там я натолкала побольше поленьев в топку, рьяно нагнетая жар мехами. Затем я так же стремительно слетела по лестнице, чмокнула Магдалену в щеку, пропустив мимо ушей увещевания съесть хоть кусочек, и поспешила в аптеку. Пьеро обещал зайти непосредственно после открытия. Мне хотелось лично присутствовать при разоблачении тайны, чтобы не пропустить ни словечка из их препирательств — если такие последуют — и из неминуемого благословенного согласия папеньки.

Открытия аптеки уже дожидались двое посетителей. Одна из них, синьора Малатеста, с удрученным видом сообщила, что пришла за новой припаркой, потому что вчерашнюю по недогляду стащил их пес. Другим был молодой парень, показавший папеньке спину с безобразными фурункулами.

С первой минуты я лишилась спокойствия и, стараясь не корчить недовольную мину, выслушала наказ папеньки достать из-под потолка в кладовке самый застарелый пучок крапивы. Заваривая сухие листья для припарки, понадобившейся незадачливой синьоре Малатесте, я готова была кричать от нетерпения и, не выдержав, и вправду взвизгнула, второпях облив себе грудь хвощовой настойкой. В ужасе, что пропущу приход Пьеро, я помчалась переодеваться в спальню, но, переменив корсаж и вернувшись в аптеку, увидела, что мой возлюбленный так и не появился.

Посетители приходили и уходили, а время текло. Я тревожилась, почему Пьеро не пришел в назначенный час. Утро сменилось днем, и, когда Магдалена позвала нас с папенькой наверх пообедать, я огрызнулась, что у меня пропал аппетит. Моя вспышка вызвала у папеньки только недоумение. Он предложил мне, раз уж я не голодна, присмотреть пока за аптекой.

От предчувствий я вся тряслась мелкой дрожью. Где же Пьеро? Наверное, с ним что-то приключилось! Может, он поранился, заболел… Другого объяснения быть не могло — он же никогда не опаздывал на свидания! Надо бы навестить его. Он ждет меня. Может быть, ему нужна папенькина врачебная помощь.

Уже на пороге я спохватилась, что мне нельзя уйти, даже не спросив на то папенькиного позволения. И какую причину я приведу? В отличие от прежних своих вылазок на тайные свидания, вызванных необходимостью пополнить якобы истощившийся запас коровяка или обновить мазь из вайды, целый кувшин которой прогорк ни с того ни с сего, сегодня я не заготовила для папеньки никакого предлога улизнуть из дома.

Нет, такое бегство мне самой казалось неуместным. Что, если, поддавшись сиюминутному порыву, я вовсе пропущу приход Пьеро? От его дома до нашего можно дойти по винчианским улицам разными путями. Вдруг он задержался по дороге, чтобы купить подарочек? Или, может, в этот самый момент он собирает для меня где-нибудь полевые цветы? Ах, ну почему же он не пришел, как было у нас условлено?!

Тем временем вернулся с обеда папенька, настроенный, как всегда, доброжелательно. Однако он нет-нет да и взглядывал на меня с недоверчивостью: моя утренняя выходка была все же из ряда вон выходящей. Про себя я уже решила дожидаться Пьеро, когда бы он ни явился, и дотянуть хотя бы до закрытия аптеки.

Остаток дня влачился подобно сонной улитке. Каждая минута проделывала новую брешь в моем терпении, и, едва папенька закрыл дверь за последним клиентом, оно не выдержало и лопнуло.

— Я ухожу! — срывающимся голосом объявила я.

— Уходишь? — кротко переспросил папенька. — Но куда? Зачем тебе?

Я не придумала загодя, что ему ответить, и уже в дверях беспомощно выпалила:

— Папенька, я ухожу, и все тут!

— Катерина…

Но я хлопнула дверью и быстрыми шагами двинулась к старинному замку и выстроенной при нем мельнице. Пять поколений назад предки Пьеро возвели превосходное жилище в три этажа. Немалая его часть отводилась внутри под мельницу, а приводящее ее в действие водяное колесо удачно задумали и поместили снаружи. С одной стороны к дому примыкала оливковая роща, длинной узкой полосой протянувшаяся к подножию холма. Сейчас, в разгар лета, в ней наливались сочные зеленые плоды. Тылы бывшей крепости, некогда ограждавшей винчианский замок, до сих пор были обнесены старинным валом, а прочие обширные сады и немногочисленные надворные строения окружала невысокая, но по-прежнему прочная кирпичная стена. Парадные ворота — два высоких дубовых створа, подбитые крест-накрест железными полосами, — производили внушительное впечатление, наводя на мысль, что за ними живет влиятельное и зажиточное семейство.

Ворота были крепко-накрепко заперты. Мне хотелось забарабанить в них кулаками и громко позвать Пьеро, но, несмотря на все безрассудство, я понимала, что поступить так было бы ужасной ошибкой. Будущая хозяйка этого дома должна обладать достоинством, а не вопить как очумелая.

Я осталась стоять на месте, разыгрывая безмятежность и мысленно призывая обитателей дома или кого-нибудь из прислуги. У них я намеревалась мирно осведомиться о местопребывании Пьеро. Однако никто не входил и не выходил в ворота, и понемногу я принялась расхаживать туда-сюда, взметая башмаками клубы пыли.

Солнце клонилось к закату. Не стоять же мне здесь всю ночь! Нужно что-то предпринять!

Я пробралась вдоль ограды к задам и оказалась в оливковой роще. Там я приметила подходящую позицию для обзора — дряхлого древесного исполина, стоявшего настолько близко к крепостной стене, что его ветви свешивались в сад.

Я подоткнула юбки и влезла на один из суков. От посторонних глаз меня скрывала серовато-зеленая листва олив, и я могла беспрепятственно наблюдать за тем, что делалось во дворе. Впрочем, ничего особенно интересного там не происходило: выводок цыплят рылся в мусоре, а подручный конюха нес сбрую в стойло. Никого из домашних я, как ни всматривалась, так и не увидела. С досады я изо всей силы стукнула по стволу кулаком и вскрикнула оттого, что зашибла руку.

— Катерина? — окликнул снизу мужской голос.

Сердце у меня радостно екнуло. Я перевела взгляд на землю и испытала горчайшее разочарование, обнаружив там вовсе не наследника семьи да Винчи, а всего-навсего Франческо.

— Что ты там делаешь? Спускайся! — позвал он. — Не то упадешь и расшибешься.

Он помог мне спуститься, и я не стала противиться, стараясь вернуть своему лицу прежнее горделивое выражение. Наконец мы оказались нос к носу. Взглянув на Франческо, я отметила, как похож он на брата. Правда, Пьеро был повыше, зато черты Франческо были мягче, добрее.

— Ты не знаешь, где сейчас Пьеро? — пробормотала я сквозь зубы с деланым спокойствием.

— Знаю, Катерина. Он уехал во Флоренцию.

— Во Флоренцию?! — Моего самообладания как не бывало. — Как во Флоренцию? Он сегодня с утра должен был прийти к нам в аптеку и просить у папеньки моей руки!

— Знаю, — отозвался Франческо.

Он уже знает! Значит, это больше не тайна… Выходит, всему их семейству известно о наших планах.

— Почему же он уехал, а меня не предупредил? — потребовала я разъяснений. — И когда он теперь вернется?

Франческо отчего-то замялся.

— Он теперь… не скоро вернется. — Он снова замолк, будто подбирая слова. — Мой отец… то бишь наш отец… страшно сердит на него. Они повздорили.

— Повздорили из-за меня, — догадалась я, чувствуя, как по коже поползли мурашки.

Франческо кивнул.

— Вчера вечером Пьеро объявил ему о своем намерении жениться на тебе.

Я улыбнулась, воодушевленная этим известием, хотя предчувствовала, что остальные будут далеко не столь обнадеживающими.

— Отец ответил ему, что Пьеро, должно быть, витает в облаках, если мнит, что ему позволят брак с… — его лицо передернулось, — с такой, как ты.

— С такой, как я… — эхом откликнулась я.

— Я не сам это выдумал, Катерина! Если не хочешь, я не буду…

— Нет! — вцепилась я в его руку. — Я хочу знать все как есть. До последнего слова.

И Франческо поведал мне весь их разговор, старательно обходя резкости, противные его деликатной натуре. Однако он был не в силах смягчить те жестокие, оскорбительные высказывания, подобно острому ножу вонзавшиеся мне прямо в сердце. О чем Пьеро раньше думал? Они же сущие голодранцы. Аптекарь, этот ничтожный лавочник, берет плату за услуги утиными яйцами! Пьеро достоин гораздо лучшей партии, нежели нищая деревенская девка. Если он и женится, то на той девушке, которую выберут для него отец и дед, и уж ее семья не будет обделена ни достатком, ни сословным положением, а солидное приданое невесты пополнит и без того не пустые сундуки ее суженого.

Затем Антонио да Винчи поинтересовался, лишил ли его сын дочь аптекаря невинности. Пьеро не счел нужным скрывать правду. Мать и бабка презрительно фыркнули. Сообщение о моей поруганной девственности стало завершающим аккордом их беседы.

На этом Франческо уставился себе под ноги, очевидно не имея охоты продолжать. Я подстегнула его:

— Что еще сказал ваш отец?

— Сказал, что ты просто-напросто потаскушка. Когда дедушка стал допытываться у Пьеро, что он намерен делать, если ты вдруг зачала от него ребенка, мама и бабушка встали и вышли из комнаты.

Ноги у меня так и подкосились: мысль о беременности мне даже в голову не приходила. Мы же собирались пожениться! Если бы у нас и родился когда-нибудь ребенок, он был бы законным. Нам во что бы то ни стало надо было пожениться!

— Он что, совсем не защищал меня? — всхлипнула я. — Ни капельки?

Франческо глядел на меня с участием.

— Катерина, я же пересказал тебе весь их разговор. Как смог бы брат защитить тебя? — Он покачал головой. — Пьеро получит от этих алчных, корыстных людей наследство. Он не должен забывать об этом!

Я с трудом припоминаю, что было потом. Наверное, на небе светила луна, потому что глубокой ночью среди холмов я все же разбирала дорогу, хоть и спотыкалась на каждом шагу. Я не замечала ни своих содранных коленок, ни разорванной юбки. Я бродила у реки вдоль берега, словно тень, падая без сил на отмелях, рыдала и на чем свет стоит кляла Пьеро и его разнесчастную родню. Но самыми жестокими и скверными словами я ругала саму себя.

Что думала моя глупая голова? Как-никак, мне уже исполнилось четырнадцать лет! Никто в деревне ни сном ни духом не ведал о почетных обязанностях папеньки при Поджо, который, в свою очередь, состоял на службе у самого Козимо де Медичи. Никто из винчианцев даже не догадывался, что мой папенька гораздо выше простого деревенского травника. Однако даже если бы родные Пьеро узнали об обширных кладезях книг и манускриптов, хранившихся в нашей библиотеке, они и ухом бы не повели. Их могла впечатлить только толстая мошна будущей невестки и перспектива примазаться к сливкам флорентийского общества. Все это их сын не мог получить из моих рук, и, значит, я была заурядная шлюха.

Я легла навзничь и стала смотреть на звезды. Их далекое холодное мерцание, казалось, таило насмешку. Я словно слышала их голос: «Что нам до тебя, дрянная девчонка? Ты смела повелевать своей судьбой? Смотри же, куда она тебя завела».

Проплакав долго и безутешно, я, вконец опустошенная, забылась сном без сновидений и очнулась, когда уже рассвело. Вся моя одежда насквозь отсырела, а на щеке остались отпечатки жестких стеблей.

Я еле-еле добрела до деревни, не обращая внимания на соседей и не отвечая на их добродушные приветствия. Дома я застала обезумевшего от беспокойства папеньку и Магдалену. Ее радость при моем появлении тут же сменилась недовольством. Она осуждающе поцокала языком на мой расхристанный вид и принялась ворчать, дескать, то-то односельчанам будет пища для сплетен.

Папеньке я не могла даже в глаза смотреть. Лишь секунду побыв в его крепких объятиях, в которые он едва ли не насильно заключил меня, я вырвалась и бросилась наверх, в свою спальню. Позже я узнала — и приняла почти с безразличием, — что огонь, с давних пор полыхавший в нашем священном атеноре, впервые оставили без присмотра и он потух сам собой.

Узнав о предательстве возлюбленного, я на следующий же день выпила изрядное количество настойки из ивовых листьев, чтобы помешать семени Пьеро укорениться во мне. Я уповала на ее безотказное действие и на то, что купорос, разносимый кровью по всему телу, напитает мои органы и уничтожит любую завязь, которая вздумала бы во мне прижиться и развиться.

Последующие несколько недель я провела в молчаливом бешенстве, скрывая от всех, даже от папеньки, его истинный источник. Моя ярость все разрасталась, пока не переродилась в некий болезненный нарыв где-то в глубине моего существа.

Я сделалась непомерно раздражительной, забывала умыться и причесаться, а за столом поглощала столько, сколько пристало зараз съедать здоровенному мужику, а не хрупкой девушке. Я превратилась в неопрятную толстуху, и мое лицо сплошь покрылось беловатыми угрями. Каждый вечер я отправлялась в постель с неотступными думами о Пьеро и обо всем его семействе, пестуя планы мести и даже помышляя вернуть утраченную любовь с помощью приворотного зелья, которым я попотчую Пьеро, как только он вернется из Флоренции. Я больше не желала бродить по холмам, собирая травы для папенькиной аптеки, и сердито огрызалась на его покупателей. Все ломали голову, что за перемена произошла в прежде милой и приветливой дочке аптекаря Катерине.

Поддавшись смятению и томлению, я вначале не придала значения перерыву в месячных, но, когда они снова не пришли в срок, я успела обрести былую здравость рассудка. Я поняла, что настойка из ивовых листьев оказалась никудышным противозачаточным средством.

Я все-таки забеременела и теперь носила в утробе отродье бесхребетного Пьеро да Винчи. Это бесило меня, и я решила, что нипочем не стану рожать. Если верить Аристотелю, зародыш на этой стадии еще не человек, а просто живой организм. Я задумала вытравить плод, изгнать его из своего тела — тогда, может быть, я и Пьеро навсегда выдворю из своих мыслей. Снова обрету радость прежней, девичьей жизни. Верну себе расположение папеньки и восстановлю доброе имя у односельчан, которых беспрестанно оскорбляла.

Когда папенька уснул, я неслышно прокралась по лестнице наверх, в его кабинет. Отыскав труды Галена, Авиценны, Диоскорида и Ар-Рази, я принялась лихорадочно вчитываться в тексты, где речь шла о контрацептивных и абортивных препаратах. Порой авторы сходились во мнениях, цитируя «для возобновления регул» одни и те же травы, но лишь немногие из них брались «уничтожить эмбрион и вызвать его удаление из лона». Однако многие названные ими вещества уже исчезли с лица земли, в том числе и лучший из абортивов — сильфий,[5] утраченный тысячелетия тому назад. Другие просто не встречались в Италии, например «бешеный огурец», из которого получали сок, или слоновий кал, используемый как суппозиторий. Иных — таких как миррис или можжевельник — в данный момент не было на полках папенькиной аптеки: мы ждали, пока корабли доставят партию товаров из отдаленных земель в порт Пизы. Алхимические описания, как следует провоцировать аборт, изобиловали упоминаниями определенных камней, трав и светил. Они показались мне наиболее бестолковыми и бесполезными из всех прочих.

Правда и то, что за все годы, проведенные мною в папенькиных помощницах, ни одна винчианская жительница не обращалась к нему с целью прервать нежелательную беременность. Женщины часто приходили в аптеку, ища средств помешать зачатию: они уже не доверяли бабушкиным бредовым рецептам вроде сожженного на горячих углях копыта мула. Но сама беременность, если исключить периоды чумных эпидемий, всегда считалась благословением свыше, и мои познания об умерщвлении зародышей в утробе ограничивались лишь книжными сведениями. С папенькой же на эту тему мы никогда не говорили.

Мне оставалось только изучать старинные рукописи, уткнувшись в них при неверном пламени свечи, и гадать, не вызовут ли предложенные отвары и суппозитории вместе с гибелью плода… и мою собственную. Но потом, снедаемая тоской, я решила, что смерть — ничем не худший удел по сравнению с тем, как стать матерью бастарда в захолустном городишке.

Так и вышло, что я, отчаянная голова, сварила, не слишком поддаваясь страху, дурно пахнущее зелье из тех абортивных ингредиентов, что нашлись под рукой в нашей аптеке, — мирриса, руты, буковицы, болотной мяты и можжевеловой живицы, проглотила его перед рассветом, а затем добралась до своей спальни и снова улеглась в постель.

Почти сразу у меня сильно свело живот, и к тому времени, как к нам пришла тетя Магдалена, а папенька открыл двери аптеки, меня уже жестоко мутило и я вопила как резаная, так что было слышно не только на лестнице, но и в самой лавке.

Папенька и Магдалена сразу примчались в мою спальню и принялись хлопотать возле меня, умоляя сказать, что и где болит. К тому моменту я уже так боялась умереть — вдруг я с предельной ясностью осознала, что менее всего стремлюсь к смерти, — что тут же выболтала им состав принятого мной лекарства. Свое намерение я от них тоже не утаила.

Боль и горячка так мучили меня в тот день, что я сама не понимаю, как выжила. Но я выжила. Затем еще неделю я была слаба, как котенок, и не могла есть ничего, кроме жиденькой похлебки из соленых овощей.

Зародыш, несмотря на попытку отравления со стороны его обладательницы, отказался покинуть насиженное место. После того случая, уже по возвращении доброго здравия и ясности ума, я пересмотрела свои чувства к растущему внутри меня организму. Он сумел заслужить мое уважение. Наверняка он был силен и упрям, и вскоре я начала чувствовать в себе пульсацию новой жизни — пузырьки и трепет бабочкиных крыльев задолго до того, как будущий младенец стал переворачиваться, брыкаться и лягаться, разговаривая со мной, — общение ведь необязательно подразумевает разговор.

Я считала его девочкой и уже начала называть по своей бабушке по отцу Леонорой. Отвращение к будущему ребенку сменилось любовью, и бесстыдно вздувшееся под юбками чрево только радовало меня наперекор возмущенным взорам вездесущих односельчан. Кое-кто догадывался и о моей попытке избавиться от плода, так что недоброжелательные пересуды вскоре обернулись открытой враждой. Я совершила святотатство перед лицом Господа, раз решилась на убийство. К нам в дом наведались церковные старейшины. Гневно обличив меня, они запретили нам с папенькой впредь посещать церковь.

Но папенька, устав притворяться добрым христианином, втайне даже обрадовался наложенной на нас каре. Ужаснувшись возможности лишиться меня, он с того памятного дня уже не таил в сердце злобы на мою беременность. Вместе со мной он яро негодовал и на мягкотелого Пьеро, и на его бесчестное семейство, уверяя меня, что почтет за счастье иметь внука или внучку. Он обещал мне, что взрастит ребеночка вместе со мной, ни в чем не уступая самому любящему отцу.

Последующие месяцы беременности прошли бы совсем гладко, если бы не нападки винчианцев. Едва мое положение стало для них очевидным, как все вообразили, будто врата ада растворились перед их носом, а я приспешница самого Сатаны, нарочно засланная им в наш городок. Верно и то, что на протяжении нескольких поколений в Винчи не рождалось незаконных детей, и мой должен был стать первым. Всех незамужних девушек соблюдали в строгих границах богонравия и целомудрия, если же это не удавалось, то родители наделяли дочерей щедрым и богатым приданым.

Я отказывалась обнародовать имя отца будущего ребенка, не желая вмешивать семью Пьеро в эту историю. Да и к чему? Даже если бы речь шла об изнасиловании, это ничего не меняло. У нас считалось, что девушка, которой воспользовались таким образом, сама виновата в своем бесчестье. По сути, это она нанесла вред мужчине, посадив пятно на его душу. Но в моем случае все было иначе: ведь я сама поощряла Пьеро к ухаживаниям. Я могла бы, конечно, обвинить его в бесхарактерности, но никак не в принуждении.

Мой новоявленный позор не давал односельчанам покоя. Они без конца трепали языками, обсуждая, от кого я могла понести и как Эрнесто недоглядел, вырастив такую скверную дочь. Сама же я, если верить моим некогда славным соседям и служителям прихода, оказалась гадкой распутницей и, что неизмеримо хуже, одурачила их всех, выставляя себя милой и добродетельной девушкой.

Теперь все наши пациенты как один требовали, чтобы папенька не допускал меня до приготовления лекарств, и даже мое присутствие в аптеке посетители находили невыносимым. Стоило мне возобновить походы на луг для сбора трав, как люди начали обращаться к папеньке с жалобами, дескать, такие прогулки дурно влияют на местных юношей и мужчин, поскольку я могу соблазнить их и склонить к греху. Завидев меня на улице, матроны отгоняли дочерей от окон, будто от одного взгляда на меня те ударились бы в разврат.

Вот почему на протяжении пяти месяцев со мною никто, за исключением папеньки и Магдалены, не разговаривал. Удивительно, быть может, но меня этот остракизм ничуть не заботил. Папенька отзывался о винчианцах как об ограниченных и жестокосердных людях, и я с ним соглашалась. Срок мой меж тем близился, и душа новой жизни уже отзывалась в каждой фибре моего тела. Я ждала и не могла дождаться ее рождения. Леонора, доченька моя милая…

Лишь однажды мое сердце дрогнуло: до меня дошли слухи о женитьбе Пьеро на дочери состоятельного нотариуса из Пистои. По всему нашему городку ходили толки о немалом приданом невесты. Свадьба состоялась во Флоренции, но по недостатку средств молодожены не смогли сразу остаться жить в столице. Пока что они вынуждены были поселиться в родительском доме в Винчи — в том самом, что за крепостной стеной, — и новобрачная Альбиера по примеру всех добропорядочных жен взялась за шитье и прочие мелкие домашние хлопоты.

Пьеро, как и прежде, продолжал по роду своих занятий то и дело отлучаться во Флоренцию. Соседи поговаривали, что дела его помаленьку идут в гору и обещают в дальнейшем неплохие прибыли. По счастливой случайности я за время беременности ни разу не столкнулась ни с одним из них на улице, хотя не сомневалась, что слухи о моем распутстве достигли и ушей обитателей имения да Винчи. Впрочем, никто из них не признался — да я на то и не надеялась, — что мой будущий ребенок станет членом их семейства.

Конечно, мне нелегко было принять этот удар — известие о браке Пьеро. О него разом разбились мои затаенные мечтания о том, что однажды Пьеро все же наберется твердости и женится на мне наперекор родительской воле. Но, узнав, что мои надежды теперь напрасны, я пролила в объятиях папеньки несколько скупых горючих слезинок и поддалась наконец на его увещевания увидеть в истинном свете и это никчемное родство, и жалкого родителя моего будущего малыша. Таких недостойных людей мы должны были навсегда исключить из нашей жизни.

И вот благословенный день настал. Меня, налитую, словно спелый персик, отвели в спальню, и, пока папенька нервно расхаживал за дверью, Магдалена хлопотала меж моих раздвинутых ног, принимая младенца — не Леонору, а мальчика, Леонардо. Впоследствии тетя уверяла, что за все годы повитушества ей ни разу не доводилось видеть, чтобы новорожденный лез прочь из лона с таким усердием. По ее признанию, мой сынок сам прыгнул ей прямо в руки, словно уже вдоволь натерпелся и темноты, и тишины и теперь жаждал взглянуть на белый свет.

Даже сквозь пелену усталости и боли я обрадовалась его требовательным воплям. Магдалена обмыла Леонардо, и он так яростно засучил пухленькими ручками и ножками, что она решила не укутывать его в привычный свивальник, а просто обернула одеяльцем и передала в мои нетерпеливые руки.

Вот тут и случилось волшебство. Я влюбилась в собственного сына — всецело и окончательно. Даже не верилось, насколько на протяжении всех этих месяцев голоса наших душ были слиты воедино. Мы уже давным-давно знали друг дружку. Леонардо, как любой новорожденный, еще мало что понимал, но едва он оказался у моей груди, как мгновенно притих и устроился там, будто в уютном гнездышке. Его не пришлось уговаривать взять сосок, а молока у меня оказалось предостаточно. Он причмокивал с таким исступлением, что белая сладковатая жидкость пузырилась вокруг его ротика и стекала вниз по моей груди.

Магдалена впустила папеньку, и он смог лицезреть, как я хохочу и в то же время рыдаю над своим прожорливым сынком. От радости. От облегчения. От осознания ценности дара, доставшегося мне через такие страдания, — новой жизни, которую я от злобы на Пьеро пыталась задуть, словно свечку.

Леонардо с самого рождения выглядел красавчиком. В первые часы жизни его светлая кожа сохраняла розоватый оттенок, черты лица были отчетливыми, щечки — пухлыми, подбородочек — заостренным, а носик — просто прелестным. Я не могла дождаться, когда мой сынок откроет глаза, не сомневаясь, что они окажутся большими и смышлеными.

Папенька тоже подтвердил, что его новорожденный внук необычайно хорош собой. Он взял младенца на руки с такой трепетной гордостью, что я снова не удержалась от слез — на этот раз от искреннего счастья. Я больше не укоряла себя за ошибку, которую якобы совершила, отдавшись Пьеро. Какие пустяки! Этому малышу суждено было появиться на свет, а его отсутствующий папаша был осужден на проклятие.

В ту апрельскую ночь накануне церковного праздника Христова Воскресения мой малыш спал рядом со мной в колыбельке, подвешенной возле кровати. Его голодные крики не раз будили меня, и добрая близорукая Магдалена всегда была рядом и подносила Леонардо к моей груди.

То время, которое я провела, будучи кормилицей собственного сына, в доме отца и деда Пьеро, подле некогда любимого мною мужчины и его жены, обращавшейся со мной как с распоследней служанкой, было для меня чрезвычайно нелегким. Нам с Леонардо отвели в хлеву угол, кое-как приспособленный под жилье. Запах навоза просачивался повсюду и сопровождал нас днем и ночью. Семейство да Винчи совершенно не замечало нас, если не считать брошенных искоса презрительных взглядов и, если я требовала что-нибудь необходимое для Леонардо, двух-трех оброненных фраз.

Из показного великодушия они на субботу отпускали меня домой, но не позволяли брать с собой Леонардо. Вот почему мои посещения нашей аптеки всегда оказывались мучительно недолгими: я очень скучала по папеньке, но не могла же я лишить сына пищи!

К счастью, Леонардо, вероятно, вполне хватало моего молока, потому что за это время он ни разу не болел. Его миновали все обычные детские хвори, а нрав у малютки обнаружился самый что ни на есть веселый и легкий. Честно говоря, нам никто из его отцовской родни и не был нужен: мы с сынишкой были неразлучны и от души наслаждались обществом друг друга.

Он не переставал радовать и поражать меня своей смышленостью. Когда ему исполнилось полгода — пусть мне не верят! — Леонардо уже сделал первые шажки. Он долго не говорил, но едва это случилось — ему было два годика, — то больше не замолкал ни на минуту. И первым делом Леонардо начал задавать вопросы, например такие: «Что это?», «А там что?», «Почему?» — и так беспрестанно. Стоило всего лишь раз ответить ему, что это за цветок, птица, насекомое или предмет, и их названия накрепко запечатлевались в его памяти.

Я видела, как он терпеливо сидит где-нибудь во дворе, пытливо таращась на кузнечика, карабкающегося по стеблю травы. Клянусь, Леонардо исследовал его точно так же, как мой папенька внимательнейшим образом изучал осадок на дне своих мензурок. После этого двухлетний естествоиспытатель делился со мной своими заключениями и закидывал меня шквалом вопросов: «Зачем он зеленый?», «Он листочек ест?», пищал от восторга: «Он чистит ногу!» — или удивлялся: «Зачем нога длинная?»

Поначалу меня смущало, что, несмотря на его любовь к живым существам, Леонардо не выказывал чрезмерного сожаления, если они умирали. Он зачарованно разглядывал их трупики, без всякого отвращения брал их в руки и с бесконечным интересом вертел так и сяк в своих проворных пальчиках, довольный тем, что они не вырываются и не кусают его.

Может быть, Пьеро в это время приходилось еще тяжелее, чем мне: у меня все-таки был Леонардо. Сам наш сын вряд ли даже понимал, что этот синьор — его отец и что ему нужен еще кто-то кроме обожающей его мамочки.

Единственным светлым человеком во всей семье да Винчи был Франческо — в жизни не встречала души добрее, чем он. Франческо настолько отличался от них всех, что мне даже иногда казалось, будто он им вовсе не родной. Он часто заходил к нам в закут и угощал яствами, которые стянул на кухне. Дарил племяннику вырезанные им из дерева игрушки, подчас движущиеся. Они увлекали Леонардо больше всех прочих и надолго поглощали его внимание. Для сына это были своего рода насекомые, пусть и неодушевленные, но вполне достойные изучения и приложения рук.

Если выдавался погожий денек, Франческо, отправляясь на луг пасти стада, обычно заходил ко мне и испрашивал разрешения взять на прогулку племянника, обязуясь хорошо присматривать за ним. Сколько раз я наблюдала, как они оба выходят в оливковую рощу через задние ворота: Леонардо верхом на «дяде Чекко» или у него под мышкой, словно куль с зерном. В компании дяди мой сын всегда хихикал и вопил от радости, и мне было ясно как день, что брат Пьеро желал бы называть мальчика своим сыном. Его любовь к нему словно тщилась искупить непростительные грехи всей семьи.

Ко мне Франческо относился как любящий брат — в детстве мне не довелось насладиться подобным счастьем. И мне как-то в голову не приходило, что, несмотря на наше сближение, этот молодой красавец ни разу не попытался приударить за миловидной юной женщиной. Подчас мне вспоминались замечания Пьеро насчет брата-флоренцера, который влюблен в мужчин, но все это не имело для меня значения. Он был мне другом и братом, а для Леонардо — добрым дядюшкой. Все остальное я отвергала как несущественное.

Однажды студеным зимним вечером, когда Леонардо уже посапывал в своей люльке, Франческо прокрался в хлев с прибереженной тайком охапкой дров для нашего очага. Вид у него был удрученный, и, пока он старательно подкидывал поленья в маленькую топку, я окольными путями попыталась выведать, в чем дело.

— С моим братом стало невозможно жить бок о бок, — произнес Франческо. — Он все еще сохнет по тебе — ты ведь и сама знаешь, правда?

Я промолчала.

— Все здесь знают, — добавил он.

— Зачем же он так поступил? — спросила я. — Зачем он обещал жениться на мне, если все равно знал, что этому не бывать?

— Наш отец — равнодушный, бесчувственный человек. Он бьет свою жену, часто и по любому пустяку. Он и с сыновьями управляется так же — с помощью кулаков. И со своим любимцем Пьеро тоже…

Это невольное признание, очевидно, удивило и самого Франческо.

— Брату казалось, что заживи он самостоятельно и стань известным нотариусом, то сразу освободится от отцовских обычаев. Пьеро мечтал о собственной семье, достойной и честной, — ее он хотел создать подальше отсюда, во Флоренции. Думал, что его семья будет во всем отличаться от нашей.

Эти откровения давались Франческо с трудом: он опустил глаза долу и носком башмака праздно ворошил на земляном полу соломенную подстилку.

— Но Пьеро не рассчитал своих сил, недооценил свое слабоволие… и родительский гнев. «Я-то надеялся, что у тебя есть хоть толика ума!» — кричал на него наш отец в тот вечер, когда Пьеро вернулся домой и объявил, что женится на тебе. — Франческо явно забавлялся, лицедействуя от имени взбешенного Антонио, — «Каким же надо быть глупцом, чтобы надеяться достичь каких-либо высот в обществе, женившись на ничтожной деревенской девке без всякого приданого! О чем только ты думал?! Тебе, вероятно, не приходило в голову, что я могу лишить тебя наследства!»

— А о чем он думал? — спокойно осведомилась я.

— Пьеро очень любил тебя, Катерина. Он всей душой стремился отличаться от отца. А теперь… — Франческо запнулся, но мой взгляд побудил его высказаться до конца. — А теперь прежняя любовь к тебе выродилась у него в горечь. Почти в ненависть. Каждый день он видит, как ты ходишь поблизости, и это растравляет его. А его жена места себе не находит от злобы на женщину, которую Пьеро истинно вожделеет, но не смеет притронуться к ней и которая живет в дворовом закуте с их прелестным сынишкой — единственным наследником ее мужа. Но все старания Пьеро не могут поторопить ее чрево зачать.

Франческо говорил сущую правду. Порой из раскрытого окна спальни молодой четы до меня доносились безрадостное кряхтенье Пьеро и страдальческие постанывания Альбиеры. Месяц шел за месяцем, а прачка исправно уносила стирать вороха окровавленного белья Альбиеры, и я понимала, что настроение у домочадцев становится все угрюмее.

Франческо уныло качал головой. Я же, неожиданно повеселев и приободрившись от таких тоскливых новостей, заключила его в сестринские объятия.

— Выходит, нам с Леонардо в этом вонючем хлеву гораздо лучше, чем в вашем мрачном доме, — предположила я.

— Нас трое, и мы вместе, — насилу улыбнулся Франческо.

— Дядя Чекко!

Мы обернулись — мой востроглазый мальчуган выглядывал из-за края люльки, скаля зубки от радости. Одеяло он уже успел скинуть на пол.

— Поиграем! — потребовал он и довольно улыбнулся.

Горькая сладость первых двух лет жизни Леонардо была внезапно прервана: однажды к вечеру меня вызвали в дом да Винчи. За столом собралось все семейство — совсем как в тот достопамятный день, когда я заявилась к ним в обеденный зал с просьбой вернуть мне сына. Но на этот раз они меня ожидали, выпрямив неизменно жесткие спины и нацепив на лица выражение, словно проглотили вонючую кухонную тряпку. Только дед Пьеро сильно сдал за это время. Он показался мне до невозможности худым и немощным, и в его глазах проблескивало слабоумие, овладевшее им, по словам Франческо, в самые последние годы.

А вот Пьеро, как и прежде, был все тот же недоросль, тушевавшийся в тени собственного отца. Он молчал, исподволь кидая на меня исполненные беспомощной ярости взоры. Франческо — тот глядел на меня умоляюще, словно заранее извиняясь за предстоящее.

— Моя супруга уведомила меня, — приступил к делу Антонио да Винчи, — что надобность в кормилице для сына Пьеро давно отпала.

— У меня в груди молоко не иссякло, — поспешно возразила я, — и Леонардо — вы упорно не желаете называть его по имени — прекрасно растет на такой пище. Многих детей кормят грудью до…

— Это не все, — резко перебил меня Антонио. — Изволь подчиняться порядку, установленному мной в тот день, когда мы дали тебе здесь стол, и кров, и дрова для обогрева. Говори только тогда, когда тебя попросят. Выслушивай меня молча и с почтением. — Он стиснул зубы с таким ожесточением, что я не удивилась бы, если бы его череп вдруг не выдержал и треснул. — До меня дошли сведения, что причина бесплодия моей невестки, вполне возможно, не только природного свойства.

От потрясения я на миг лишилась дара речи — от этого семейства я могла ожидать любой гадости, но только не такого подлого обвинения.

— В конце концов, ты дочь аптекаря и тебе известны…

— Ни слова больше, синьор да Винчи! — обрела я наконец способность говорить. — Вы меня обвинили в очень серьезном преступлении. У вас есть тому доказательства?

— Еще бы у нас не было доказательств, шлюха ты этакая! — визгливо, почти истерично выкрикнул старик да Винчи.

— Горничная Альбиеры обнаружила в ее винном бокале листочки болотной мяты, — сказал Антонио. — А мята, как мне доложили, способствует выкидышам.

— Как же, по-вашему, я могла подбросить эти листья в бокал Альбиеры? Мне и в дом-то заходить не дозволяется!..

— Такая коварная и лукавая особа, как ты, всегда способна…

— Может, я и коварная, и лукавая, — облила я Антонио ледяным негодованием, — но никак не глупая. Любой, кто мало-мальски разбирается в травах, знает, что винный спирт нейтрализует влияние мяты. Для пущего эффекта я бы лучше растолкла ее и подсыпала в суп.

— Ты питаешь против меня дурные помыслы! — выкрикнула Альбиера. — Зачем травы, если вы с отцом и так можете наслать на меня порчу!

— Твоя единственная порча, — спокойно ответила я ей, — это твое вечно холостое из-за фригидной натуры лоно. Ты отравляешь саму себя ненавистью и ревностью, а обвиняешь в этом меня.

Альбиера метнула взгляд на Пьеро и прошипела:

— Скажи ей, чтобы она замолчала! Скажи! Ну же!

Губы у Пьеро так и прыгали, а сам он стал пепельно-серым.

— Пьеро! — подстегнул его дед.

— Не надо так разговаривать с моей женой, — выдавил из себя Пьеро до того жалким и тихим голосом, что даже Антонио сделалось стыдно за него.

— Никаких извинений и откровений здесь больше не последует, — обратился ко мне хозяин дома, — поскольку ты сейчас же покинешь наш дом. И освободишь свое жилище.

— Мое жилище?! — вскричала я. — Так вы именуете тот зловонный крысиный угол в хлеву, который вы отвели вашему неугодному внуку?

Антонио весь подобрался и зловеще молчал. Наверное, если бы я стояла чуть ближе к нему, он мог бы залепить мне оплеуху.

— Что до моего единственного внука, — наконец вымолвил он, — даже не надейся, что ты заберешь его с собой.

Пришел черед похолодеть и мне. В пылу защиты от брошенного на меня обвинения я забылась и не предугадала истинную причину того, зачем меня сюда потребовали. Они задумали вторично лишить меня Леонардо!

— Если ты через час не уйдешь, я буду вынужден призвать церковные власти. Тебя обвинят в колдовстве и наведении порчи на нашу семью.

Старый да Винчи при этих словах жутковато ухмыльнулся.

— Отец, — спокойно, но веско произнес Франческо. — Вы же сами понимаете несправедливость такого обвинения.

Антонио гневно зыркнул на младшего сына — позорника, стяжавшего их семье вместо почета одни кривотолки за содомию и вольнодумство.

— Леонардо и вправду гораздо лучше при Катерине, — снова высказался Франческо с удвоенной храбростью, чего я от него никак не ожидала. — Если она уйдет, кто присмотрит за мальчиком?

— Кухарка, — отрезал Антонио.

— Кухарка?! — воскликнул Франческо. — Но она едва управляется со стряпней! Как же…

— Помолчи!

Антонио обрушил на стол кулак с такой силой, что тарелки и бокалы со звоном подпрыгнули.

— Убирайся, — заключил он, даже не удостоив меня взглядом, — и чтобы тебя больше здесь не видели! — Затем велел жене:

— Распорядись, чтобы подавали горячее.

Моя репутация и за пределами имения да Винчи была испорчена безвозвратно, ведь я родила внебрачного ребенка и воспитывала его на правах служанки в хлеву при доме его отца. Мне хотелось поскорее вычеркнуть из памяти свой уход от да Винчи, когда я оставила Леонардо на попечение Франческо. Однако во мне накрепко запечатлелось горестное выражение на его ангельском личике: несмотря на нежные объятия, в которых удерживал его «дядя Чекко», мой сын сумел почувствовать всю бесповоротность и неестественность этого расставания. Он ударился в такие душераздирающие рыдания, что, выйдя за ворота имения и шагая по мощеным винчианским улочкам, я все еще слышала долетавший издали жалобный плач.

Дома я заняла свою прежнюю комнатку и принялась потихоньку помогать папеньке в кладовке и в огороде, смешивая снадобья и готовя припарки для нашей аптеки. Заботы в лавке я предоставила ему, поскольку посетители до сих пор точили зуб на «падшую женщину», какой они меня считали. Но, несмотря на теплоту и любовь, которые я снова обрела под папенькиным кровом, и на преданность Магдалены, моя жизнь с той минуты опустела. Мой сын находился всего лишь на другом краю небольшого селения, а мне казалось, что нас разделяют тысячи миль.

В Винчи теперь никто, разумеется, и не помышлял породниться с нами. Меня это совершенно не заботило, но родня Пьеро с тех пор, как я вернулась под отцовский кров, стала проявлять некую обеспокоенность на сей счет. Они начали предпринимать попытки выдать меня замуж, для чего подкидывали к нашему порогу записки и письма, где излагали свой хитроумный план. Неподалеку от Винчи жил холостой обжигальщик извести по имени Тонио Бути де Вака. Он вместе со своими родителями, старшим братом, невесткой и племянниками ютился в полуразвалившейся лачужке с хлевом и сараями.

Мы с папенькой были наслышаны о семье Бути и знали, что за птица этот Тонио. Парнем он носил кличку Аккатабрига, то есть буян, задира — вот почему он до сих пор не женился. Антонио да Винчи написал нам, что «для такой, как Катерина» лучшего жениха просто не сыскать.

Папеньку подобная наглость злила почему-то даже больше, чем меня. Мы оставили без внимания это письмо, а также и второе, и третье. Неожиданно послания прекратились, и немного спустя мы узнали причину: «драчун» Тонио Бути женился на другой девушке, тоже звавшейся Катериной, и она вскоре нарожала ему детей. Наконец-то меня все оставили в покое…

Но моими помыслами всецело владел Леонардо. Наша разлука была для меня мучением, и я не раз подумывала отправиться в дом к да Винчи и потребовать свидания с сыном. Тем не менее я понимала, что ничего этим не добьюсь или, того хуже, дам новую пищу для сплетен в селении.

Однажды — это было весной 1456 года — я выходила из аптеки и увидела в конце нашей улочки странного незнакомца. Издалека он показался мне до нелепости высоким, но уже в следующее мгновение я различила, что человек этот вполне обыкновенный, а на плечах у него сидит ребенок.

Я вскрикнула и кинулась им навстречу. Это был Франческо, милый Франческо с моим Леонардо — уже не малюткой, а мальчиком. Я подбежала, и мой сын без долгих сомнений соскользнул с дядиных плеч прямо в мои объятия. Я рыдала, крепко-крепко прижимая его к себе, и целовала в завитки волос, в щечки и глазки, а Леонардо, хоть и обошелся без слез, все повторял шепотом: «Мамочка, мамочка», и тихонько посмеивался.

Франческо — да будет благословенно его доброе сердце! — стал приносить к нам Леонардо при любой возможности. Он рассказал, что брат вместе с его по-прежнему бесплодной женой переехали жить во Флоренцию. Пьеро все выше поднимался по общественной лестнице и метил вскоре назваться нотариусом Флорентийской республики. В самом имении Винчи не стало дедушки: выживший из ума старик наконец умер, несокрушимо убежденный в том, что я и есть та Катерина, которая вышла за Тонио Бути. Хозяин и хозяйка тоже поддались власти лет, сделавшись с возрастом еще раздражительнее. С отъездом Пьеро они окончательно перестали интересоваться насущными потребностями их единственного внука и даже не спохватились, когда Леонардо однажды вздумалось сбежать из дому.

Один Франческо неустанно приглядывал за мальчиком, не давая ему забывать о матери. Несколько месяцев подряд Леонардо горько оплакивал мое изгнание, но дядя твердо обещал ему, что когда он немного подрастет, то они вместе навестят меня.

Тот весенний день и явился претворением давнего обещания. Несмотря на долгие годы ожидания, в душе моего сына поселилось доверие к дяде и ко мне, оно переросло в уверенность, придало ему сил и в конце концов обернулось верой в то, что любое начинание, каким бы невозможным оно ни казалось, все же осуществимо.

Моя жизнь снова наполнилась счастьем. Леонардо, маленький паяц, неустанно развлекал нас с папенькой своими проделками и розыгрышами. Он приносил домой зверушек и насекомых и объяснял нам, как они устроены — те особенности, которые никому до него и в голову не приходили: как крепятся под шерсткой сухожилия, сгибающие в суставе лапку зайчонка, как рыжая пыльца асфодила приклеивается к ножкам пчел, как проблескивают на солнце кристаллы, вкрапленные в речной камушек. С самых ранних лет способность к наблюдению развилась в нем в одержимость, однако легкий нрав, доброта и прекрасное чувство юмора искупали все.

Я не стала лить слезы, когда мой тринадцатилетний сын, розовощекий долговязый подросток, вскарабкался на коня позади Пьеро и они оба скрылись из виду. Я понадеялась, что мои предыдущие расставания с Леонардо подготовили меня к разлуке с ним. Я сама пожелала ее — в интересах Леонардо. Художники примут его в свой круг, а величайшие итальянские живописцы обучат ремеслу. С положением убогого деревенского бастарда будет покончено. Мой сын возмужает и удостоится заслуженных лавров. К тому же мы твердо обещались писать друг другу. Таковы были неоспоримые преимущества его отъезда.

И все равно у меня из груди словно вырвали сердце, и в первые дни и недели после отбытия Леонардо мне не хватало воздуха. Я почти не спала, а если засыпала, то в лучшем случае видела тоскливые сны, а в худшем — дурные. Есть мне совсем не хотелось: что бы ни приготовила Магдалена, все казалось безвкусным. Я сильно исхудала, и мое лицо приобрело нездоровую бледность.

Аптечные поручения, которые доверял мне папенька, я выполняла вяло и небрежно. Несколько раз ему даже приходилось напоминать мне приготовить те или иные снадобья, а поддержание огня в алхимическом очаге вместо некогда мистического ритуала превратилось в нудную обязанность.

Стыжусь признаться, но я безутешно рыдала, читая это и последующие письма, где мой сын славословил свое новое чудесное бытие. Не один лист бесценной бумаги потратила я, снова и снова переписывая ответные послания к нему: я не хотела, чтобы пятна от слез выдали лживость жизнерадостных вестей, сочиненных мною. Я так надеялась, что время залечит зияющую рану, вызванную отсутствием Леонардо, но все впустую. Месяцы складывались в годы, а бездонная пропасть в моем сердце наполнялась горечью и, хуже того, жалостью к себе.

Однажды по весне, на третий год после отъезда Леонардо, я ошибочно растолкла ядовитые листья белладонны вместо целебной календулы, предназначавшейся для экземы синьоры Карлотти. Если бы не бдительные папенькины глаза, несчастная женщина могла бы умереть мучительной смертью. Он уже выложил мазь на прилавок, но затем поспешно забрал ее под предлогом того, что снадобье устарело и его надо переделать из свежих компонентов.

Папенька потом укорил меня в недосмотре, и меня вдруг забила такая неистовая дрожь, словно я нагишом попала в альпийскую пургу. Силы покинули меня, ноги подогнулись, и я рухнула на пол как подкошенная. Слезы лить я не могла — я их все давно выплакала.

Папенька поднял меня, но я отвергла его помощь и сама добрела по лестнице до своей комнаты. Там я легла на постель и, не смыкая глаз, пролежала недвижным трупом до самого утра, снедаемая отвращением к себе и к своему никчемному существованию.

Идея избавления возникла с первыми рассветными лучами, и связана она была с образом египетской богини Исиды. Ее возлюбленный супруг пал в битве, а его злокозненный брат разрезал мертвое тело на куски и рассеял их по свету. Из любви к Осирису Исида преисполнилась храбрости, отыскала каждый из кусков, а потом, сложив их вместе, вдохнула жизнь в бездыханное тело.

«Что же сталось с моей храбростью? — вопрошала я себя. — Когда-то мне ее было не занимать. Неужели мне не под силу воскресить ее?»

Я оделась и пошла по тропинке среди холмов прямо к реке. У водопада я разделась донага и вступила под стремительные струи, бежавшие из тающих горных ледников. Холод обжег кожу, заставив громко вскрикнуть, но этот вопль, вырвавшийся из самого моего нутра, освободил гнездившиеся там боль и гнев. Я стояла под ледяным потоком, изрыгая остатки ярости, призывая Исиду снизойти на меня, унылую и изможденную, и наполнить силой, чтобы свершить надлежащее.

И она, Царица Мира, подательница жизни и любви, услышала меня в тот день. Она спустилась с небес и принесла мне все, что я у нее просила, — и даже то, о чем я не могла помыслить в самых сумасбродных мечтаниях.

Вечером я отправилась к папеньке в лабораторию, чтобы поведать ему свой замысел. Дом Леонардо был теперь во Флоренции, в боттеге маэстро Верроккьо, но семью ему заменял в этом городе отец, жестокосердный и черствый человек, не питавший к сыну никаких чувств. Мне думалось даже, что Пьеро презирает своего первенца — живое свидетельство главного в его жизни неуспеха. Ни одна из двух жен не зачала ему законного наследника, а его единственный сын так и остался бастардом, произведенным на свет бедной девушкой, которую гордецы и честолюбцы да Винчи сочли недостойной для Пьеро партией. Учитывая полное невнимание со стороны отца, Леонардо был во Флоренции все равно что круглый сирота. Он нуждался в семейной опеке, то есть во мне.

Словом, я задумала тоже податься во Флоренцию и открыть там аптечную лавку. Продав мамины кольца, я рассчитывала выручить достаточно средств, чтобы снять скромное жилье, пока не смогу сама зарабатывать себе на жизнь.

Папенька присел на табурет рядом с атенором и задумался, опустив голову на грудь и прикрыв веки. Он молчал бесконечно долго, мне же не терпелось услышать мнение своего любимого учителя и премудрого наставника. Наконец папенька слегка сжал колени пальцами, покрытыми пятнами от травяных настоек и прокаленных порошков, и сказал:

— У тебя, конечно, хватит знаний, чтобы держать аптеку, но мне совсем не нравится идея поселиться в этом городе одной. Сдается мне, что для одинокой женщины Флоренция — наихудшее место.

— Что делать, придется выкручиваться! — отрезала я, разочарованная его словами.

С лица папеньки меж тем не сходило особое выражение чрезвычайной сосредоточенности, всегда сопровождавшее его раздумья о величайших тайнах мироздания или сложнейшие математические подсчеты.

— Что, если тебе отправиться во Флоренцию… — он многозначительно помолчал, — переодевшись мужчиной?

— Мужчиной?..

— Юношей. Тебе сейчас тридцать один год, — рассуждал он вслух, — а мужчиной ты будешь выглядеть от силы на двадцать. — Он испытующе посмотрел на меня:

— Ты высокая, так что, по крайней мере, рост тебя не выдаст. Но тебе, конечно, надо поучиться разговаривать низким голосом.

Я слушала папеньку, разинув рот. Но, понемногу проникаясь выполнимостью его предложения, ощутила, как меня охватывает радостное волнение.

— Двадцать лет — маловато для ученого аптекаря, — принялась взвешивать я. — Но я могу сказать, что обустроить лавку меня послал хозяин, мой дядя… который вскоре прибудет.

Остальное вдруг сложилось само собой:

— Дядя потом заболеет и скончается… а к тому времени я уже заслужу доверие у посетителей!

Я заметила, что папенька колеблется, словно разом оценив безрассудность всего замысла. Я присела на скамеечку рядом с ним и взяла его за руку.

— Разве я могу одобрить подобное? — тяжело вымолвил он.

— А то, что я живу вдали от единственного сына, ты одобряешь? — возразила я. — Разве одобряешь ты, что я чахну у тебя на глазах? Мою безмерную тоску ты одобряешь?

— Катерина…

— Другого выхода нет. Я не могу настаивать, чтобы ты поехал со мной. И ты прав: безумием было бы надеяться, что одинокая женщина сможет независимо прожить во Флоренции.

Папенька снова прикрыл глаза, осмысливая грандиозность задуманного.

— У меня во Флоренции есть дом, — вдруг тихо произнес он.

— Что?

— Достался в наследство от Поджо. — Папенька сдвинул брови. — Столько лет прошло, я о нем и думать забыл. Когда мой покровитель умер, он завещал мне во Флоренции аптечную лавку своего давно покойного батюшки и жилье над ней. Мне никогда и в голову не приходило поселиться там или продать лавку. В этом доме долгие годы никто не жил. Если он еще цел, то, наверное, это сущий крысятник.

— Может, написать туда и выяснить, что с этим домом? — спросила я, с трудом веря в такое везение.

Папенька ответил не сразу, но на этот раз мою решимость поколебать было невозможно.

— Папенька, прошу тебя! Ты же любишь меня не меньше, чем я — Леонардо! — взмолилась я. — Неужели ты откажешь мне?

Разумеется, он не мог мне отказать, и наш замысел начал тут же воплощаться в жизнь.

Оставив позади сутолоку моста, я с удивлением обнаружила, что на городских улицах и переулках царит тишина и на них почти не видно людей. Меж тем я рассмотрела, что дома во Флоренции выстроены из серого и золотисто-бурого песчаника и соединены друг с другом. Заметила я и то, что четвертые и пятые этажи в них выдаются наружу, по сравнению с нижними, и нависают над мостовой. Почти все окна и лоджии верхних этажей были празднично украшены многоцветными флагами и хоругвями, шпалерами и семейными гербами, длинными цветочными гирляндами и даже нитями серебряной и золотой тесьмы. Однако, вопреки папенькиным рассказам, я не увидела на крытых балконах молодых прелестниц, кокетничавших, по флорентийскому обычаю, с проходящими внизу благородными юношами.

Пока мой мул цокал копытами по булыжникам улицы Борго Оньиссанти, мимо церкви Санта-Тринита и по дороге вдоль реки, отдаленный вначале шум становился яснее и различимее. Ксенофонт, заслышав его, все неувереннее переступал копытцами, я же, напротив, с бьющимся от волнения сердцем хотела поскорее приблизить его источник. Ни разу в жизни я еще не слышала такого гомона, вызванного, судя по всему, восклицаниями и криками огромной толпы, помноженными на клацанье сотен копыт по мостовой.

Мы подошли совсем близко, и тут глаза моего мула полезли из орбит, а сам он, в неловкой попытке взвиться на дыбы, окончательно осел на задние ноги, давая понять, что с него довольно. Я была в двух шагах от площади, и мне не терпелось пополнить ряды зевак, но вывести напуганное животное из ступора мне было, судя по всему, совершенно не по силам. Мое главное достояние представляла собой повозка. Имела ли я право рисковать, оставляя ее без присмотра в чужом городе, где полно воров и разбойников?

Колебалась я недолго. С самого моста я едва ли встретила хоть одного прохожего. Здравый смысл подсказывал мне, что даже если вокруг шныряют карманники, то свой нечистый промысел они ведут среди многолюдной толпы, а не рыщут по пустынным улицам. Оставалось уповать на богов, управляющих фортуной, и вверить им свое имущество на то недолгое время, за которое я одним глазком взглянула бы на то, что творилось неподалеку, на площади Санта-Кроче — величайшей из городских площадей. Ласково погладив Ксенофонта по морде и успокоительно заглянув в его выпученные глаза, я поспешила вперед и свернула за угол.

Мне предстало зрелище, какое я не представила бы даже в самых цветистых фантазиях. Казалось, в этот час сюда высыпали все флорентийцы, разодетые как на гулянье. Кое-кто взобрался на подмости, воздвигнутые по обеим сторонам площади, остальные кучно толклись посреди скакового круга, проложенного по периметру площади. Участники знаменитого palio,[7] судя по неистовому крещендо криков публики, вышли на завершающий круг. Грохочущий топот копыт все приближался, и, когда лошади пронеслись мимо, я успела разглядеть их морды, обезумевшие глаза и вспененные пасти. Всадники в нарядных цветных костюмах от разных гильдий и предместий, склонившиеся к холкам своих скакунов, нашептывали им в уши что-то ободряющее и для верности погоняли хлыстами.

Через мгновение торжествующе-разочарованный рев толпы достиг оглушительного пика. Зрители в беспорядке хлынули на скаковой круг и окружили победителя palio. Я стояла потрясенная, ошеломленная и чувствовала, как возбужденно колотится у меня сердце. Мне всей душой хотелось остаться и поучаствовать в этом празднестве, однако желание отыскать свое новое жилище все-таки перевесило. Но поскольку прямой путь был весь запружен гуляками, я сочла, что благоразумнее будет обогнуть их, свернув к западу, а потом снова взять путь на север.

Папенькина карта — признаться, весьма приблизительная, ведь он много лет не наведывался во Флоренцию — оказалась довольно верной. По ней я вычислила, что нахожусь на площади Синьории. На ней, в отличие от широкой улицы по соседству, царило оживление: очевидно, здесь шли приготовления к очередному грандиозному торжеству. Ни один из работавших на площади людей — ни плотники, сооружавшие помост под длинной лоджией дворца Синьории, где заседало тосканское правительство, ни подручные, развешивавшие яркие флаги, ни те, кто укреплял длинные древки стягов в специальных отверстиях, выбитых в камне по периметру площади, — никто не обратил ни малейшего внимания на проходящего мимо юного зеваку с ослом и повозкой. Они все переговаривались и перекрикивались между делом, беззлобно и остроумно подначивая друг друга — характерная особенность всех флорентийцев, если верить папеньке. Он говорил, что жители Флоренции гордятся своим умом, красноречием и сметливостью. Даже выходцы из низов почитают тупость за непростительный изъян.

Увидев на краю площади копну сена, я сжалилась над Ксенофонтом и повела его к ней. Мул принялся за еду, а я вдруг почувствовала, что еще немного — и лопну. Собравшись с духом, я направилась к человеку, поднимавшему увесистую доску на строящийся помост.

— Я недавно в вашем городе. Мне бы надо облегчиться, — негромко обратилась я к нему.

— Отлить, что ли? — не понял он.

Я кивнула.

— Вон там.

Он указал мне рукой на переулок по соседству. Я мысленно выругала себя, опасаясь, что вела себя чересчур по-женски, и отошла в дальний конец стены. Там я отвернулась от любопытного плотника, который, по моему разумению, так и сверлил меня взглядом, приподняла край одежды и отвязала висевший на поясном шнурке особый рожок, изобретенный папенькой. Приложив широкий конец приспособления к своей оголенной вульве, я, затаив дыхание, начала мочиться. Вскоре я убедилась, что извергаемая мною жидкость прекрасно и без всяких протечек собирается в раструбе рожка, устремляется оттуда в узкую воронку, и струя под напором ударяется прямо в стену передо мной — совсем как у мужчин.

Вероятно, плотника это зрелище не заинтересовало, потому что, когда я вернулась к тележке, он уже занимался своим делом.

— Ты поел, — шепнула я жующему с довольным видом Ксенофонту, — а я публично пописала. Неплохо для первого дня во Флоренции, как ты считаешь?

Ответом мне послужило утробное урчание, и я улыбнулась.

«Вот оно, начало удивительного приключения», — сказала я себе. Наконец-то я попала во Флоренцию, и где-то среди этих многолюдных толп ходит главный довод моего здесь появления.

Леонардо, сынок мой любимый…

По пути мое внимание привлек огромный купол Дуомо. С площади была хорошо видна и колокольня, а наискосок от нее — прославленный Баптистерий, выстроенный самим Юлием Цезарем и оставшийся на своем историческом месте со времен римлян. Я не могла равнодушно пройти мимо подобных достопримечательностей и не раз останавливалась, чтобы восхититься внушающими трепет громадами. Однако мне нужно было найти свой новый дом и поскорее там уединиться.

Свернув с улицы Серви на улицу Риккарди, я обнаружила перед собой уходящий вдаль длинный ряд четырехэтажных домов. Мостовая была очень узкая, но незамусоренная — я не заметила ни переполненных сточных канав по ее краям, ни вываленных с верхних этажей кухонных отбросов, в которых рылись бы свиньи или собаки. Здания, как и все прочие, увиденные мной в тот день во Флоренции, были выстроены из серого или светло-коричневого камня, а их фасадам было свойственно скромное единообразие, словно жители избегали выставлять перед прохожими свое истинное состояние — будь то бедность или богатство. Вот она, нелепая прихоть флорентийцев — показное самоуничижение. Как говорится, лучше быть тосканцем, чем итальянцем, а флорентийцем быть куда лучше, чем тосканцем.

Наконец я отыскала место, отмеченное папенькой на карте. И вправду, в самой середине длинного ряда строений, между процветающего вида пекарней и домом с крепкой, подбитой железом дверью, обнаружилось серое каменное здание. Фасад первого этажа был заколочен полусгнившими досками. Окна второго тоже были забиты, а выступающие деревянные лоджии третьего и четвертого этажей грозили вот-вот обрушиться прямо мне на голову.

Не теряя времени даром, я вернулась к началу улицы, внимательно пересчитав дома до самого угла, и повела мула с повозкой в переулок за домами. «Кажется, пришли, дружок», — подбодрила я Ксенофонта. Каменные ограды задних двориков пестрели воротами, которые я тоже по ходу тщательно сосчитала, поскольку ошибочное вторжение в чужой садик могло вызвать ненужную суматоху.

Наконец мы оказались у ворот, служивших, по моим вычислениям, входом на мой собственный задний дворик. К счастью, их ширина позволяла ввести в них повозку. Вынув из кошеля, висевшего у меня под мантией, старый проржавевший ключ, врученный мне папенькой вместе с дарственной синьора Браччолини, я вставила его в замочную скважину и надавила, пытаясь провернуть. Ключ, бесспорно, подходил к замку, вот только отмыкать ворота он отказывался. Я снова и снова жала на него изо всех сил, но все впустую. В первый раз в жизни — на поверку потом вышло, что не в последний, — я искренне пожалела, что я не мужчина и так слаба.

Мул издал жалобный вопль, и мне захотелось ему вторить. В отчаянии я злобно пихнула створку ворот, и, к моему крайнему изумлению, она сама собой широко распахнулась — ни ключ, ни запор вовсе не препятствовали нам попасть в садик.

Я тут же завела Ксенофонта с повозкой в заросший сорняками дворик и пошла прямо к задней двери возвышавшегося передо мной дома. Ее я тоже отперла без лишних церемоний — крепким пинком в основание.

Я была отчасти готова к тому, что вторгаюсь в крысиный рассадник. Действительно, грызуны, чей уютный мирок я растревожила, с пронзительным писком кинулись — кто мне навстречу, кто обратно, в недра дома. Папенька правильно обозвал мое новое жилище крысятником, но это вполне могло обождать.

Целый час я разгружала поклажу, радуясь тому, что мои вещи уложены в прочные деревянные сундуки, где их не достанут противные зубастые твари. Еще большее облегчение получала я от мысли, что мне приходится просто-напросто спускать лари с повозки и по изрядно заросшей, но все еще различимой в траве мощеной тропинке втаскивать их в просторную пустующую кладовую. Крысы, очевидно, чувствовали себя в ней как дома: пол, обильно усыпанный их пометом, свидетельствовал о том, что грызунов здесь великое множество и обосновались они здесь давно.

Закончив с разгрузкой тележки, я наконец решилась приступить к осмотру нового жилища. Дверь, отделявшая кладовку от аптечной лавки, открылась без затруднений, но, поскольку окна фасада были плотно заколочены и едва пропускали свет, я смогла рассмотреть только, что все помещение густо опутано паутиной.

«Что ж, — подумала я, — пауков здесь, должно быть, ничуть не меньше, чем крыс».

Затем я с удовольствием отметила, что, несмотря на пыль и паутину, аптечное хозяйство старика Браччолини сохранилось в наилучшем виде. Три стены в лавке были заняты прочными стеллажами. Через всю аптеку тянулся широкий прилавок, оставляя, впрочем, довольно места для посетителей. За прилавком и под ним были устроены закрытые шкафчики.

Я рукой смахнула с прилавка пыль и копоть и несказанно обрадовалась, увидев, что он сработан из лучшего итальянского травертина[8] — недоступная для моего папеньки роскошь. Разве что Поджо мог себе такое позволить.

Сгорая от нетерпения разглядеть аптеку при свете дня, я вооружилась привезенной из Винчи метлой и принялась прокладывать себе путь сквозь паутину — раньше я видела, как деревенские парни так прорубаются через подлесок, готовя участок для новой пахоты. Черенком я взломала одну из гнилых досок, закрывавших просторную витрину, — под ней оказалось настоящее венецианское стекло, еще одна из причуд богатея Поджо. В аптеку хлынул яркий свет.

Оторвав с витрины последнюю истлевшую планку, я в испуге попятилась: с той стороны кто-то прижимался к стеклу лицом и всем телом. Собственно, отпрянула я больше от неожиданности, поскольку незнакомец не представлял никакой угрозы — это был просто мальчик лет тринадцати, худой и долговязый, с темными, стриженными в скобку волосами. Он озорно улыбался, довольный тем, что напугал меня, и пальцем тыкал в направлении входной двери, словно говоря: «Впусти меня».

Опомнившись, я пошла к парадному входу, отодвинула засов и потянула ручку на себя, но дверь словно заклинило.

— Отойди-ка, — послышалось из-за деревянной переборки.

Я повиновалась, и дверь тут же с треском распахнулась, повиснув на скрипучих петлях. В проеме с торжествующей улыбкой возник нежданный гость. Я мысленно возрадовалась, что ему недостало силенок разнести мою входную дверь в щепы.

— Бенито Руссо к вашим услугам, синьор, — сказал мальчик и почтительно поклонился мне в пояс.

Я, чувствуя себя немного нелепо, также отвесила ему мужской поклон и представилась в ответ:

— Катон Катталивони.

Я сразу отметила, что голос Бенито как раз проходит стадию ломки, поэтому не кажется более басовитым, чем мой собственный.

— Этот дом принадлежит моему дяде и покровителю синьору Ристиканте, — добавила я. — Мы намерены вновь открыть здесь аптеку.

— Отлично! — восхитился Бенито. — А я ваш сосед. — Он указал на дом справа от моего. — Вернее сказать, мы вам соседи, то есть еще мои родители, две сестренки и бабушка.

— Давно вы здесь живете? — поинтересовалась я как бы между прочим.

Меня заботило, помнит ли их семейство прежнего владельца или его ученика, моего папеньку.

— Уже несколько поколений, — беззаботно откликнулся Бенито. Он вошел без приглашения и принялся озираться, дивясь количеству паутины и самой обстановке. — Значит, у нас по соседству теперь будет аптека? Моей бабушке это наверняка понравится: она все время то болеет, то на что-нибудь жалуется. — Бенито, взглянув на след от моей руки на пыльном прилавке, снял с волос прилипшую к ним паутину. — Вы с вашим покровителем сами собираетесь все это вычистить?

— Дело в том, — начала я опутывать словоохотливого паренька собственным хитроумно сплетенным вымыслом, — что мой дядя прибудет только через несколько месяцев. Мне надо самому подготовить к его приезду и аптеку, и дом.

— Самому! Но вы помрете от усталости, пока его дождетесь! Позвольте, я вам помогу! Я приступаю к работе только в ноябре — меня берут в ученики к красильщику шелка. Я недорого возьму…

Я сразу доверилась мальчугану, и мне пришлись по душе и его близкое соседство, и его пол, поскольку подросток вряд ли смог бы заподозрить во мне женщину. Хорошо хоть за это мне не приходилось беспокоиться: ни торговцы на пути во Флоренцию, ни рабочие у дворца Синьории не усомнились в моей мужской принадлежности. А теперь и Бенито попал в число одураченных.

— Если ты поможешь мне привести в порядок дом и лавку, я, пока живу здесь, буду оказывать аптекарские услуги тебе и твоей семье совершенно задаром.

Бенито изумленно уставился на меня.

— Синьор! — воскликнул он и поклонился мне до самой земли. — Какой щедрый подарок!

Глаза его сияли, а сам он, вероятно, уже предвосхищал одобрение и почет в кругу родных, вызванный столь нежданно обрушившейся на них удачей.

Мы, не откладывая, принялись за работу. Бенито был рад случаю похвалиться недюжинной силой и стал перетаскивать тяжелые ящики. За делом, впрочем, он не забывал о болтовне и успел перечислить мне все влиятельнейшие флорентийские семейства — Спини, Торнабуони, Ручеллаи, Пацци, Бенчи и, разумеется, Медичи. Нынешнее торжество, рассчитанное еще на два последующих дня, знаменовало, по сути, грядущее бракосочетание наследника их клана, Лоренцо Медичи.

— Его все любят, — поведал мне Бенито. — Он обязательно займет место отца, когда того не станет. Негласно, конечно.

Я отозвалась, что не совсем понимаю его.

— Ну, Флоренция — независимая республика, у нас нет ни короля, ни принца. Лоренцо — очень скромный и благоразумный человек, — глаза Бенито весело заискрились, — но по случаю помолвки с одной состоятельной римлянкой он объявил для горожан трехдневное торжество. А мы, флорентийцы, всегда рады любому поводу попраздновать всласть, — ввернул он. — Кстати, никто, кроме Лоренцо и его брата Джулиано, не умеет устраивать такие пышные зрелища.

Бенито засыпал меня вопросами о моем дяде и покровителе, и я наплела ему с три короба отменных баек о дядиных достижениях в славном городе Сиене, щедро сдабривая свой рассказ подробностями, почерпнутыми из папенькиных воспоминаний. Сама я ни разу там не бывала, но и Бенито, к счастью, тоже.

Пока я озиралась, прикидывая, к чему теперь приступить, Бенито вдруг сказал:

— Не сочтите за дерзость, но у меня есть к вам одно предложение…

— Что за предложение? — полюбопытствовала я.

— Чтобы мы забросили на сегодня все дела и пошли вместе смотреть праздник.

Я улыбнулась в знак согласия.

— Вот и отлично! — вскричал Бенито. — Но сначала нам нужно переодеться: мы все вымазались в пыли и паутине, а в такой день все парни должны принарядиться на славу.

— Ты говоришь дело. — Я постаралась напустить на себя серьезность. — Давай встретимся у входа через четверть часа.

Меня так и подзуживало остаться и обследовать верхние этажи моего нового дома, но я рассудила, что на это будет достаточно времени. Флорентийский фестиваль, проводимый щедротами наследника клана Медичи по случаю его обручения, — явление не столь частое, и пропустить его было бы жаль. К тому же я могла краем глаза увидеть и моего Леонардо.

Мой юный приятель Бенито сдержал слово, и в последующие несколько недель мы с ним намывали и заново отделывали первые два этажа моего дома. Выше он не поднимался: все книги и алхимическое оборудование я тайком перенесла на верхний этаж, спальню же решила тоже никому не показывать.

Трудился Бенито с присущей ему жизнерадостностью, не унывая, но также еще и потому, что, получив мои лекарские услуги в обмен на помощь в уборке, он значительно повысил свой авторитет у домочадцев.

Закрыв носы и рты платками, мы вначале взялись за самую неприятную работу: отскоблили аптеку и кладовую от въевшейся грязи, заодно отодрав негодные, пораженные черной плесенью стенные филенки и половицы. Бенито оказался исправным плотником и заменил прогнившие плашки принесенными из дома дощечками: отец Бенито смастерил себе в саду сарай, а излишки любезно подарил мне.

Особую гордость внушала мне застекленная витрина аптеки, которую я намыла водой с уксусом, а потом отполировала до сияющей прозрачности. Аптечные полки, полы и стены были гладко начищены песком, а затем свежеокрашены в три различных оттенка зеленого. Надраенный с борным мылом и сверкающий белизной травертиновый прилавок мог по праву считаться символом процветания будущего заведения, а для кладовки Бенито смастерил неприступные для крыс крепкие ящики.

Меня немного беспокоило, что из-за скудости числа банок и бутылочек с лекарствами мои полки будут казаться голыми, и я хитроумно заполнила пустоты множеством пучков из трав, вместо того чтобы, по папенькиному примеру, вывешивать их в кладовой. Так, совместив хозяйственное и торговое помещения, я оживила вид своей аптеки и существенно улучшила запах в ней.

За несколько предшествовавших открытию недель в мою дверь совали нос толпы любопытных соседей и прохожих. Я со всеми ними охотно перезнакомилась, и все они, как впоследствии обнаружилось, были флорентийцы до мозга костей — дружелюбные, но без доверчивости, не выносившие тупости и обожающие посплетничать. У себя в Винчи я воздерживалась от пустой болтовни — здесь же с готовностью предавалась ей. Так мне всего легче было узнавать последние новости, к тому же гости, с которыми я сейчас дружески трепала языком, после открытия аптеки вполне могли стать в ней завсегдатаями. И чем меньше подозрений вызовет у будущих посетителей мой нынешний облик, тем лучше.

Больше всего толков в тот период вызывало предстоящее бракосочетание Лоренцо де Медичи. Мне поведали о том, как его мать Лукреция нарочно отправилась в Рим, чтобы тайком проследить за тем, как ее предполагаемая невестка посещает церковь. Из своих наблюдений матрона клана Медичи надеялась определить, годится ли Клариче Орсини ее сыну в жены. Лицо девушки показалось ей слишком круглым, а шея — излишне тонкой. Клариче получила довольно заурядное образование и в познаниях не могла тягаться с тремя дочерьми Лукреции. Ее застенчивость и скромность, по догадке моих соседей, и были наиболее вероятной причиной того, что при ходьбе она «наклоняла голову, как курица». Лукреция де Медичи, впрочем, признала, что волосы у невесты на выданье отливают приятной рыжиной, руки у нее тонки, белы и изящны, а грудь красивой формы. «Но в конце концов, — подвели итог соседи, — дело решил размер ее приданого».

Будущей клиентуры скопилось уже порядочно, а аптеку я тем не менее открыть пока не могла. Мне нужна была наддверная вывеска, и я знала, где ее можно раздобыть. Одна эта мысль заставляла мое сердце учащенно биться: я собиралась наведаться в боттегу знаменитого Андреа Верроккьо.

Отправившись пешком на встречу с сыном, я чувствовала, как тает моя приобретенная за последние месяцы пребывания в образе мужчины уверенность в себе. Я сочла за благо до поры не сообщать Леонардо ни о своем переезде во Флоренцию, ни об изменении своего облика — единственно из-за беспокойства, как бы мои записки к нему не попали в чужие руки. Я нимало не тревожилась об отклике сына на мой маскарад — тунику и шляпу. В Винчи с самого его рождения мы, с одной стороны, привыкли вместе переносить враждебность и остракизм односельчан, а с другой — весело учились рука об руку. Наше взаимопонимание от этого только крепло и углублялось, давая простор для забав и розыгрышей. Подобные дружеские узы с собственным чадом — счастье немногих матерей.

Леонардо узнал бы меня в мгновение ока и с упоением новизны подыграл бы мне. Его жизнь без меня была так же тягостна, как и моя без него, — в этом я ничуть не сомневалась. Однако я всерьез опасалась, что попытка одурачить признанного живописца Верроккьо будет посрамлена первым же его проницательным взглядом. Кто-кто, а он-то сумеет отличить мужчину от женщины! Но выбора у меня не оставалось — сегодняшний день должен был утвердить дальнейшую стратегию моего поведения. Если обман раскроется, то унижение и презрение будут преследовать не только меня, но и моего сына. Мне надо было набраться силы и бесстрашия — и выйти победительницей.

По пути я не уставала восхищаться красотой фресок, которыми были украшены фасады церквей и многочисленных часовен на углах улиц. Пламя свечей озаряло лики мадонн с младенцем, созданных прославленными мастерами, и постепенно мне в голову закралась мысль, что вся эта живописная череда мало относится к религиозному искусству. Флоренция, казалось мне, нашла в ней лишний повод прихвастнуть мировой славой своих художников. Античные римские колонны служили украшением каждой крохотной площади и множества старинных каменных саркофагов, превращенных временем в водосборные лохани, у которых останавливались напиться кони.

Наконец я очутилась в ремесленном квартале. Мне указали на улицу Аньоло, узенькую, но аккуратно вымощенную. Ее составляли не дома и не дворцы, а сплошные мастерские, следовавшие друг за другом. «Несмотря на его бесчестное поведение по отношению к сыну, — подумалось мне. — Пьеро все-таки заслуживает похвалы, раз пристроил Леонардо в ученики к Верроккьо».

На улице Аньоло мне сразу бросилась в глаза мастерская, своим оживлением напоминавшая муравейник. Я медленно двинулась по направлению к ней, наблюдая, как несколько юношей водружают на телегу тяжелое, резное, красиво расписанное изголовье. Тут же, мешая грузчикам, носилась за мячом стайка ребятишек, а под ногами у них бродили куры, выцарапывая и склевывая что-то между булыжниками мостовой. Наконец юноши накрепко привязали изголовье к тележным бортикам, и лошадь повезла его заказчику.

Остановившись перед широким арочным входом в боттегу Верроккьо, я принялась разглядывать просторный зал. Если бы не массивный навес над ним, желающие имели бы возможность обозревать всю беленую внутренность студии. Просторное вытянутое помещение под сводчатым потолком заканчивалось небольшим проемом, в котором виднелся дворик мастерской. Лестница в глубине вела на второй этаж — вероятно, к спальням. На видном месте были выставлены образцы изделий: золоченая корзина и витиевато расписанный свадебный ларь, шелковый шарф, развевавшийся за спиной Лоренцо де Медичи в день торжества по поводу его обручения, а рядом — доспехи его брата Джулиано.

Верроккьо и вправду пользовался благосклонностью у городского правящего клана. Из множества флорентийских мастеров именно ему доверили оформить надгробие для Козимо де Медичи.

Юноши, нагружавшие телегу, уже вошли внутрь и занялись делом, из чего стало ясно, что все они были учениками маэстро. Подобравшись и как следует выпрямившись, чтобы казаться выше — мой и без того немалый рост я искусно увеличивала на добрых четыре пальца за счет каблуков, — я решилась войти в переднюю.

В нос мне ударила смесь пыли и всевозможных едких запахов: пота, лаков и растворителей. Я оказалась в самой гуще удивительных и разнообразных занятий. Тут стучали молотки, звенел металл, шипела охлаждаемая водой раскаленная ковка, скрежетал по мрамору гравировальный резец. Как ни странно, людей слышно не было: работавшие здесь мальчики и юноши сосредоточились каждый на своем деле или молчали по привычке к послушанию. Один из младших учеников подметал широкой метлой пол, другой у верстака отмывал комплект разнокалиберных кистей. Мальчик постарше перетирал краски на большом шлифовальном круге. Стены боттеги были сплошь увешаны всякими инструментами, эскизами, карнавальными и посмертными масками. На вращающемся столе красовалась деревянная модель церкви.

Я заметила, как один подросток вынул яйцо из куриной кладки, устроенной в коробе под верстаком, и отдал его своему товарищу, приготовлявшему ярко-синюю темперу. Тот разбил яйцо в миску с краской, продолжая ее перемешивать. Рядом с ними на скамеечке отрок прилаживал к палочке жесткие щетинки, собирая их в кисть, а его приятель покрывал слоем белой краски обширную деревянную панель.

Я всматривалась в лица, надеясь увидеть среди них Леонардо, но его тут не оказалось, да и мальчики, работавшие в передней, были гораздо младше моего сына — лет тринадцати, не больше. В этом возрасте Леонардо только-только поступил к Верроккьо.

За неуловимой межой, отделявшей мастерскую от передней, я обнаружила учеников годом или двумя старше, судя по их занятиям уже набравшихся опыта. Один украшал сундук фигурой огнедышащего дракона, другой прилаживал золотой листок к венчику благоликой Мадонны, третий полировал пухлые щечки бронзового херувимчика, четвертый, стоя перед объемистым панно, накладывал пробные мазки на полученные с помощью картона контуры будущего масштабного полотна, в котором я различила очертания святых и ангелов. Леонардо, впрочем, среди них тоже не было.

В последней части боттеги располагались самые впечатляющие по художественному уровню изделия. Здесь мне предстала разнообразная скульптура — бронзовая, мраморная и деревянная, а также плоды труда золотильщиков и кузнецов. Я увидела портреты не известных мне дам и кавалеров, вполне безбедных, судя по тому, что не пожалели денег заказать собственное изображение знаменитому живописцу. За ткацким станком сидел юноша, переплетая блестящие нити в длинную полосу нарядной золотой парчи. Последним мне попался припорошенный каменной пылью подмастерье. Он вонзал резец в мраморную плиту, на которой пока нельзя было угадать ни сюжета, ни будущих персонажей. Я, конечно, слышала от других, что в мастерской изготавливают не только фрески и статуи, но и вообразить не могла, что ремесленное искусство настолько всеохватно и многолико.

Но где же мой Леонардо? И где его наставник, маэстро Верроккьо?

Я дошла до самого дальнего угла боттеги, и здесь до меня донесся мелодичный лютневый аккомпанемент, хотя пения слышно не было. Музыка влетала сквозь приоткрытую заднюю дверь — туда я и направилась. По пути мне попалась пустующая наковальня, рядом с которой заброшенно тлел огромный очаг. Выглянув за дверь, я от неожиданности испытала небольшое потрясение.

Сразу за дверью находилась оживленная, но вполне обычная рабочая площадка, зато другая половина дворика являла взору совершенно иной мир. Казалось, я перенеслась обратно в Винчи и взирала на одну из поросших лесом лощинок в его окрестностях. Посреди обнесенного высокими стенами сада раскинул ветвистую тень старый орех. Рядом с ним приютились другие деревья и кусты, а сами стены были густо увиты виноградными побегами. Нашелся здесь и крохотный островок «луга», заросшего травами и полевыми цветами. А в углу, у стыка стен, шумел настоящий водопад. Кристально чистая вода падала со скальных уступов и весело журчала внизу по камушкам узкого русла. Дополняли картину мох и папоротники!

Посреди этих буколических кущ, под сенью древесного исполина возлежали на траве несколько юношей с альбомами для эскизов. Между ними я заметила немолодого мужчину крупного сложения — он сидел на скамеечке, тоже с альбомом в руках. Перед всей группой располагался помост, от одного взгляда на который меня бросило в дрожь: на нем возвышалась отрубленная голова обросшего волосами гигантского бородача — или, по крайней мере, искусное подобие такой головы. Без слов было понятно, что это Голиаф.

Но где же Давид?

Сидевший на скамеечке человек воскликнул:

— За всю историю Флоренции так долго еще никто не хаживал отлить!

Юноши беззлобно засмеялись, и тут из-за могучего ствола ореха вышел несказанно прекрасный отрок, окутанный тончайшим холстом. Он грациозно нагнулся и подобрал брошенный на траву деревянный меч, но, прежде чем он успел сбросить простыню и принять позу, занесши меч над головой Голиафа, я узнала в этом совершенном создании своего сына Леонардо.

Я стояла, пригвожденная к месту, словно мимолетно узрела греческое божество. Леонардо остался по-мальчишески долговязым, но за годы нашей разлуки его мускулы успели налиться силой и отвердеть. Все в нем — и рост, и форма ног, и сложение чресл — до того напомнило его отца, что у меня невольно перехватило дыхание. Щеки, подбородок и весь овал лица, впрочем, еще юношески круглились, а волнистые, ниспадавшие на плечи золотисто-каштановые волосы придавали ему сходство с ангелом.

«Сынок! — безмолвно воззвала я. — Леонардо!»

Я попятилась обратно за дверь, желая как следует собраться с мыслями, и застыла у выхода из мастерской наподобие одного из скульптурных изваяний маэстро Верроккьо. Я даже глаза закрыла и в уме подбирала слова, с которыми обращусь к группе под деревом, и при этом малодушно помышляла о побеге.

— Неужели вы намерены простоять весь день, не сходя с места? — Голос за спиной прозвучал так близко и так неожиданно, что я даже подпрыгнула. — О, извините, дружище…

Я обернулась и испытала третье за день приятное потрясение: передо мной стоял Лоренцо де Медичи. На его смуглом привлекательном лице бродила улыбка, которая при виде меня обернулась озадаченностью. Я-то сразу узнала наследника, а сам он только-только пытался припомнить, где мог видеть мое лицо. Я поняла, что он теряется в догадках, и слегка поклонилась с почтительным выражением. Он тоже поклонился мне, как равному.

— Катон, — представилась я. — Недавно из Сиены. На празднике вашего обручения…

— Теперь вспомнил! Вы тот юноша, который бросился под копыта моего коня.

Я улыбнулась его доброй шутке и осмелилась добавить:

— Вы поправили на мне шляпу.

— Кажется, она опять съехала набок, — лукаво покосившись на меня, произнес он.

Я тут же схватилась за свой головной убор.

— Я пошутил, — поспешно сказал Лоренцо.

Тут пришел мой черед рассмеяться.

— К кому вы пришли? — поинтересовался он.

Такого вопроса я не ожидала, но отвечать надо было незамедлительно и без запинки.

— Я… Цель моего визита двоякая. Я пришел заказать вывеску для своей лавки… Для лавки моего покровителя, — тут же исправилась я. — К тому же здесь мой племянник — тот, что позирует. — Я чуть сдвинулась в сторону, давая Лоренцо возможность увидеть сад. — Он еще не знает о моем переезде во Флоренцию. Своим приходом я хотел приятно удивить его.

— Так вы дядя Леонардо да Винчи? — переспросил Лоренцо, рассматривая меня в упор и немного бестактно.

— Со стороны матери, — поспешно пояснила я. — Вы с ним знакомы?

— С ним все знакомы, — заверил меня Лоренцо. — Маэстро его превозносит. — И, заметив, как я довольна его словами, спросил:

— А вы и не знали?

— Я знал, что он мальчишка небесталанный, — ответила я, неумело напуская на себя небрежность. — Но Леонардо привык скромничать…

— Кто, Леонардо? Скромничать? — Лоренцо расхохотался. — Вы, наверное, и вправду давно с ним не видались. Он какой угодно — блистательный, добросердечный, уравновешенный, почтительный к наставнику…

— Но только не скромный, — вставила я.

— И стесняться не станет, — подтвердил Лоренцо.

Я обернулась к подмастерьям, запечатлевавшим моего сына.

— Эти его качества тревожат маэстро? — спросила я, забыв на минуту, что разговариваю с одним из сильных мира сего.

— Не настолько, как его отца.

Хорошо, что в этот момент я отвела взгляд, иначе Лоренцо наверняка заметил бы мое смятение.

— Стало быть, вы знакомы с Пьеро да Винчи? — спросила я.

— Не сказать, чтобы знаком — просто слышал о нем от Верроккьо. — Повисло неловкое молчание, но Лоренцо тут же нашелся и кротко добавил:

— Кажется, он не слишком заботится о собственном сыне. Но ведь вы это и так знаете…

— Да, — подтвердила я, — мало заботится…

Неизвестно, слышал ли Лоренцо о незаконном происхождении Леонардо. Вполне возможно.

— А что за вывеска? — неожиданно поинтересовался Лоренцо.

— Какая вывеска?

— Для вашей лавки. То есть вашего покровителя.

— Для аптеки, — посмотрев ему прямо в лицо, решительно сказала я.

— Аптеки?! Значит, вы с племянником однажды окажетесь членами одной гильдии!

Я кивнула. И верно: целители и аптекари входили в одно цеховое братство с ремесленниками.

— А вас что привело сюда сегодня? — неожиданно осмелев, спросила я.

— Хочу уговорить приятеля Сандро навестить одну даму. — Он подмигнул мне с ухмылкой и предложил:

— Ну так что? Пойдем к друзьям и родственникам?

— После вас, — предложила я и уступила ему дорогу.

Мы вдвоем миновали рабочую площадку и сразу направились в зеленый садик. Юноша, бренчавший на лютне, первым заметил нас. Он тут же вскочил и разулыбался. Я заметила, какие у него выразительные глаза, словно две темные миндалины на продолговатом лице.

— Боттичелли! — завопил Лоренцо.

До меня вдруг дошло, что это, должно быть, и есть прославленный живописец Алессандро Боттичелли. Они сердечно обнялись, затем Лоренцо поклонился Верроккьо:

— Выглядите молодцом, маэстро!

Тот самый немолодой крепыш с утомленным лицом, на котором выделялись чересчур полные, слишком чувственные губы, привстал было со скамеечки, но Лоренцо остановил его:

— Не беспокойтесь, Андреа.

Верроккьо снова сел, откровенно сияя от оказанного ему уважения. Ученики повскакали с мест, а Леонардо торопливо обмотался простыней. Все кинулись выражать свое почтение знатному флорентийцу, почти принцу крови. Затем я заметила, что Леонардо смотрит на меня разинув рот, не задумываясь, что его выражение столь же неприкрыто, как и тело.

— Это аптекарь Катон, — объявил Лоренцо. — Он новичок во Флоренции.

Парадокс вышел довольно забавный: Лоренцо де Медичи вводил меня, безвестную сельчанку, переодетую мужчиной, в благородный круг своих друзей.

— Ты что, не признал своего дядюшку? — обернулся Лоренцо к Леонардо. — Он говорит, что вы уже давненько не виделись.

— Дядюшка Катон, — бормотал Леонардо, двинувшись ко мне и по пути неловко обвязываясь простыней.

Я обняла его. За время нашего расставания он сильно вытянулся — я почувствовала, какими сильными и жилистыми стали его руки.

— Я хотел удивить тебя, — произнесла я нарочито ровным голосом, хотя от знакомого милого запаха сына у меня кружилась голова.

— Удивил так удивил, дядюшка, — абсолютно невозмутимо ответил Леонардо.

Тем не менее, едва его сильные пальцы вцепились в мою руку, я ощутила, как неистово затрепетали в нем его сокровенные струны. Под понимающим взглядом величайших живописцев Флоренции любовь и радостное облегчение нахлынули на нас, подобно беззвучному теплому приливу.

— Принеси вина нашим гостям, Гвидо, — велел Верроккьо одному из подмастерьев.

Тот мигом встал и удалился.

— Где же находится ваша аптека? — обратился ко мне маэстро.

— На улице Риккарди. Квартал неплохой. Я сейчас занимаюсь восстановлением дома. Наставник порадуется, когда увидит его.

— Еще сильнее он порадуется, что не пришлось ничего самому восстанавливать, — хохотнул Верроккьо.

— Я хотел заказать в вашей мастерской красивую вывеску, — добавила я, обеспокоенная тем, что выгляжу чересчур чопорно посреди этой веселящейся компании.

Верроккьо обернулся к Леонардо, который снова сбросил простыню, чтобы его товарищи могли закончить набросок. Меня вторично поразил вид его тела — совершенство и изящество сложения, всех движений и общая его неотразимость.

— Не возьмешься ли ты написать вывеску для аптеки своего дядюшки, а, Леонардо?

Тот расплылся в улыбке.

— Умница, — заметил мне Верроккьо и еще тише прибавил:

— Он гений. Взгляните на этот сад — его замысел. Сам разработал, сам воплотил.

Я кивала, внешне спокойная, но изнутри меня просто распирало от гордости.

— Леонардо заявил мне, что жизнь ему не мила вдали от родных мест, — продолжал маэстро. — Мы ведь работаем здесь без выходных… — Он кинул взгляд на Лоренцо и Боттичелли, дружески болтавших в сторонке, и возвысил голос, чтобы все услышали:

— Праздники не в счет, а они, к счастью для нас всех, случаются теперь гораздо чаще с тех пор, как календарь Флоренции устанавливает Лоренцо!

Медичи улыбнулся, пододвинул скамейку поближе к Верроккьо и дружески прислонился к его плечу. Я отметила, что маэстро, пожалуй, самый непривлекательный из всех собравшихся. В его облике мне виделось нечто свиноподобное.

— Хотел обсудить с вами еще один будущий фестиваль, — сообщил ему Лоренцо.

— Еще один фестиваль… Какова же его тема? Что-нибудь религиозное?

Все кисло усмехнулись, словно избитой шутке. Лоренцо метнул заговорщицкий взгляд на Боттичелли.

— Времена года и стихии, — предложил он.

Я постаралась ничем не выдать своего изумления. Я слышала и раньше, что Флоренция — самый мирской из всех городов западного мира, но замысел Лоренцо отдавал откровенным язычеством.

— Здесь есть простор для воображения, — вымолвил Верроккьо, которому явно пришлась по душе идея праздника.

Гвидо вернулся с вином, которое тут же пустили по кругу. Боттичелли, Верроккьо и Лоренцо принялись шептаться в сторонке, обсуждая увеселения новой феерии.

Я улучила минутку и подошла к Леонардо. Все это время он беззастенчиво взирал на меня, очевидно недоумевая, как могло случиться, что его мать оказалась в подобном собрании. Я сама дивилась этому ничуть не меньше. Садик был слишком мал, а чужих ушей слишком много, поэтому мы вынуждены были на месте изобретать секретный пароль для нашего общения. Как бы там ни было, а Леонардо и я с малых лет прошли хорошую выучку в школе хитроумия.

— Как поживает твоя сестра? — многозначительно спросил он.

— Я заезжал в Винчи на пути из Рима, — улыбнулась я в ответ. — Твоя мать хорошо поживает. Можно сказать, припеваючи. Передает тебе сердечный привет, а также просила напомнить, чтобы ты не забывал мыть уши как следует.

— Мамочке обязательно надо и тут придраться, — скривил гримасу Леонардо.

Мне захотелось прыснуть со смеху, но я сдержалась.

— Расскажи, как там мой дед. И как наш садик?

— Дед говорит, что растениям теперь очень недостает твоей заботы.

Тогда Леонардо с видом крайней неотложности и незаметно от всех отвел меня в сторонку, к водопаду в углу садика.

— Маэстро Верроккьо по доброте своей потворствовал моим пасторальным фантазиям, — нарочито громко произнес он.

Из-за близости к воде наши голоса разносились дальше, чем нам того хотелось бы. Я во всеуслышание и вполне искренне восхитилась трудом, вложенным Леонардо в водопад и ручей, и заверила его, что они ничем не отличаются от нерукотворных произведений самой Природы. Затем мы продвинулись дальше, к лужайке, которую он сам засадил дикими травами. Там мы присели на корточки и заговорили почти шепотом, так чтобы никто не смог подслушать нас.

— Не могу поверить, что это ты и что ты здесь, — весь ликуя, признался Леонардо. — Ты всегда была отчаянной, мамочка, но на этот раз ты превзошла саму себя.

— Я просто погибала без тебя, сынок, а умирать мне, кажется, пока рановато.

— Кто этот твой покровитель? У которого ты в учениках и для кого готовишь аптеку?

— Его зовут Умберто… Это плод моего воображения. К сожалению, примерно через год он должен скончаться и оставить мне все, что имеет.

Леонардо рассмеялся. Его улыбка была словно отблеск нетленной красоты, неудивительно, что Верроккьо избрал его в качестве модели.

— Скажи мне, сынок, — в волнении прошептала я, — скажи честно: кто-нибудь из твоих друзей заподозрил… что я женщина?

Он ответил не сразу, и это еще больше обеспокоило меня.

— Мне, конечно же, сложно оценивать объективно, — неторопливо и вдумчиво заговорил Леонардо, — но думаю, раз Флоренция сейчас ни с кем не воюет, то и мужеподобность здесь не в чести. Уважением пользуются мужчины деликатные, утонченные, образованные, а миловидные юноши, — он поколебался, — становятся их любовниками. — Он всмотрелся в мое лицо, изучая его, словно художник будущую модель. — Думаю, ты вполне можешь сойти за молодого человека. Попрактикуйся еще понижать голос.

— Хорошо.

— Мне надо бы как-нибудь заняться твоими каблуками. Их надо тщательнее скрывать.

— Когда ты сможешь навестить меня?

— Маэстро же сказал: мы работаем без выходных. Но моя мудрая мамочка отыскала прекрасный предлог для моего визита. — Заметив мое удивление, он добавил:

— Вывеску для аптеки!

Тут я не выдержала и улыбнулась.

— Вот чудеса: у тебя во Флоренции свой дом!

— Помнишь дедушкиного покровителя Поджо?

Леонардо покачал головой.

— Когда останемся наедине, я расскажу тебе эту историю во всех подробностях.

Мы заметили, что все столпились вокруг Лоренцо и Боттичелли. Те, оказывается, собрались уходить.

— Мне тоже пора, — сказала я сыну. Мы поднялись. — Мне хочется тебя поцеловать, и я так и сделаю, — призналась я, не желая бороться с чувствами.

— Мамочка, — взмолился Леонардо, — раз уж ты мой любящий дядюшка, просто дружески хлопни меня по плечу.

Я послушно дала ему тычок и распрощалась, вытребовав у него обещание придумать и нарисовать мне подходящую вывеску. Затем я покинула дворик вслед за Лоренцо де Медичи и Сандро Боттичелли. Эти двое никак не могли протиснуться в заднюю дверь, поскольку пытались выйти обнявшись, и при этом подтрунивали друг над другом.

— Изволь же, Лоренцо, — давал наследнику дорогу Боттичелли, согнувшись в чрезмерно низком и претенциозном поклоне и превращая жест почтения в его издевательское подобие.

— Нет, уж ты сам изволь, Сандро! — готов был перещеголять приятеля цветистыми манерами Лоренцо.

Наконец они заметили меня.

— Не обращайте на нас внимания, — сказал Сандро. — Мы выросли под одним кровом. Встретились братишки-шалунишки. Мы иногда ведем себя, как два несмышленыша.

Про себя я удивилась: Боттичелли вырос во дворце Медичи? Мы все трое двинулись по центральному проходу боттеги, восхищенно озирая вместилище творческого вдохновения.

— Андреа — художник-прогрессист, — рассказывал Боттичелли. — Он первым во Флоренции начал экспериментировать с фламандской техникой. Краски в ней смешивают не с водой, а с маслом — мне и самому стало интересно. — Он замолчал, потом прибавил:

— Леонардо ждет блестящее будущее, если, конечно, он отучится делать множество дел одновременно. Его мысли рассеиваются.

— Так было всегда, — заметила я.

— Соглашусь с Сандро, — вставил Лоренцо. — Я тоже предрекаю ему славу. Вы и ваша сестра еще будете гордиться им.

— Мне хотелось бы, если это возможно, — начала я, стараясь не выказать волнения, — сохранить известие о моем приезде во Флоренцию втайне от отца Леонардо.

Боттичелли с Лоренцо переглянулись.

— Это совсем нетрудно, — успокоил меня Боттичелли. — Никто здесь не питает особой приязни к Пьеро да Винчи, а Леонардо, напротив, общий любимчик, хотя он и внебрачный.

— Может, как раз потому, что внебрачный, — предположил Лоренцо. — Маэстро и сам незаконнорожденный. Таких, как Пьеро, снедает ложная гордыня. Они забывают о том, что именитейшие итальянские вельможи — и даже сам Папа Римский — одинаково любят и воспитывают всех своих детей, независимо от того, были они женаты на их матерях или нет.

— Тут совсем другое дело, — вмешался Боттичелли. — Пьеро да Винчи — нотариус, а по законам их гильдии внебрачный ребенок не может наследовать профессию отца.

— Значит, провидение не случайно одарило Леонардо, — возразил Лоренцо. — Теперь ему не придется рядиться в чужие одежды.

При его словах у меня дважды екнуло сердце: «чужие одежды» напомнили мне о собственном притворстве, а комплимент наследника Медичи моему сыну просто сразил.

— Благодарю вас обоих за то признание, которое вы оказываете моему… племяннику, — запнулась я, едва не сболтнув: «сыну».

— Приятно было познакомиться, — стал прощаться Лоренцо. — Надеюсь, мы с Сандро сможем как-нибудь наведаться в ваше новое заведение. Обожаю аптеки. Обоняние не жалует мой сломанный нос, но в аптечных лавках я еще способен кое-что унюхать.

— Значит, вам стоит прийти поскорее, пока моя аптека еще не открыта для посетителей. Я смогу вам все в ней показать, и толпы клиентов нам не помешают. У нас будет время для беседы…

— А вы любите беседовать? — лукаво улыбнувшись, осведомился Боттичелли.

Наверное, я покраснела, но ответила:

— Да, очень люблю.

— Значит, вы попали в круг единомышленников, — ослепил меня неподражаемой улыбкой Лоренцо. — Помимо верховой езды, организации празднеств и любовных дел с хорошенькими женщинами беседа для нас — наиважнейшая в мире вещь.

— Что, если мы придем завтра? — предложил Боттичелли.

— Завтра годится, — согласилась я, не веря, что условилась с ними о встрече.

Они пошли по улице своим путем, а я двинулась обратно, едва замечая, куда и как иду. От всего увиденного и услышанного за день, от всех невероятных встреч, оттого, что я снова смогла обнять Леонардо, в моей голове царила сплошная сумятица.

«Чума возьми этого Пьеро! — с досадой подумала я вдруг. — Он и теперь не удосужился побеспокоиться о единственном сыне!» Мне вспомнилось его бахвальство по поводу «ценного знакомства» с Андреа Верроккьо, благодаря чему, дескать, и удалось пристроить Леонардо к маэстро в ученики. Ха-ха! Благодарить надо исключительно талант нашего сына! Верроккьо сам признал, что он — гений.

Но я не стала слишком усердно предаваться неприятным воспоминаниям: папенька не раз говаривал, что от них печень спекается в собственной желчи, нутро гниет, а сердце чернеет и рассыпается в прах. Поэтому я изгнала Пьеро из своих мыслей.

Я была счастлива, что наконец-то свиделась с Леонардо, довольным жизнью и оцененным по достоинству, и в равной степени была взволнована предвкушением неизбежного грядущего визита. А Лоренцо де Медичи и Сандро Боттичелли, хотя я их едва знала, судя по всему, были людьми слова.

Дома я сразу же принялась за уборку: необходимо было к их приходу вынести весь оставшийся от ремонта хлам. Однако меня снедало беспокойство. Приготовить ли скамеечки и стулья и принять гостей внизу, в лавке, или все же пригласить двух друзей наверх, в гостиную? Они не назвали мне точного времени посещения, и я гадала, стоит ли кормить их обедом или подать более скромное угощение? Однако теперь я была молодым мужчиной, к тому же не настолько богатым, чтобы нанять домоправительницу или кухарку. Значит, я не могла подать к столу ничего излишне роскошного или изысканного, иначе это вызвало бы у моих гостей подозрения. С другой стороны, пригласив к себе этих великолепных персон, я не должна была осрамиться перед ними из-за дурной стряпни.

В конце концов я сделала выбор в пользу простой, но заведомо вкусной еды — обычного вина «Санджовезе»,[10] мягчайшего белого козьего сыра, свежего хлебного каравая и запеканки, которую научила меня готовить тетя Магдалена. Это блюдо из греческих оливок, красного винограда, оливкового масла и бальзамического уксуса, слегка приправленное тимьяном, папенька предпочитал всем остальным, и моим гостям оно тоже наверняка пришлось бы по вкусу.

Я подмела в лавке пол, пошуровала метлой наверху в углах, чтобы выжить оттуда оставшихся пауков, и открыла банки с самыми душистыми травами. Их густые ароматы, смешиваясь, должны были наполнить собой помещение и потрафить обонянию наследника — любителя аптек. Одновременно я решила ограничить гостевое пространство первым этажом, мои суматошные приготовления, таким образом, распространились только на лавку и кладовую.

Вечером я приняла ванну. Прохладная вода приятно освежала мою разгоряченную кожу, я лежала на спине, вытянувшись во весь рост, и при свете свечи рассматривала свое тело. Из-за вынужденного голодания я была по-прежнему худа, как тростинка, но груди, освобожденные от перевязи, в воде снова округлились и слегка набухли. Тяжелые работы в огороде и легкие — по хозяйству сделали мои руки сильными, а пальцы — ловкими. Ноги, хотя и стройные, сохранили мягкую округлость форм, сквозь рябь на воде темнел меж бедер треугольник, скрывавший женские органы.

Что ж, мое тело сослужило мне хорошую службу как женщине — теперь пусть послужит мне как мужчине.

«Если уж я намерена и дальше спокойно жить во Флоренции, — подумалось мне, — надо научиться чувствовать себя мужчиной».

Папенька наставлял меня, дескать, эликсир из бычьих семенников снабдит меня недостающими мужскими чертами — маленькой грудью, более низким голосом и даже, возможно, оволосением на лице. Однако для получения нужного количества яичек и приготовления экстракта пришлось бы умертвить целые стада ни в чем не повинных животных, поэтому подобная возможность свелась практически к нулю. Приходилось вместо этого рассчитывать на обман чувств и на свои доселе скрытые способности к подражательству. Что до женских чувственных желаний, о них я давным-давно позабыла, так что себя саму одурачить мне ничего не стоило.

Волновалась я на этот счет только из-за Леонардо. Сегодняшняя встреча с ним вызвала прилив непрошеной материнской нежности, размягчила огрубевшие чувства, и мои стиснутые повязкой груди в мгновение ока налились, как в прежние времена, когда я подносила свое дитя к соску.

«Ладно, — решила я, — если потеря женственности и есть та цена, которую я плачу за возвращение ко мне Леонардо, то я ничуть не прогадала. Я уже ощутила безграничную свободу житья в мужском обличье: хожу, куда хочу, говорю, с кем хочу и как хочу. Во всяком случае, пути назад нет, и Катериной мне больше не бывать. Ей остается только умереть».

Я вдохнула как можно глубже, задержала дыхание и погрузилась в ванну с головой. Совершая над собой язычески-вольнодумный крестильный обряд собственного изобретения, я исторгла из себя прежнюю женщину, вытолкнула ее наружу через кожные поры. Мои легкие готовы были вот-вот взорваться, и, вынырнув наконец из воды, я яростно выдохнула последнее напоминание о Катерине де Эрнесто да Винчи, а мой громкий вдох был первым криком новорожденного Катона-аптекаря.

Так началась моя совершенно иная жизнь.

На следующее утро, освеженная и наново стянутая перевязью, я спустилась в лавку. Знакомый восхитительный аромат защекотал мне нос, и я улыбнулась при мысли, что скоро вся моя одежда впитает в себя целебные растительные запахи шалфея, солодки и лаванды — подлинный бальзам для чувств, души и тела.

Я сдернула ткань, которой временно завешивала витрину, и в аптеку хлынул яркий солнечный свет. Я еще раз огляделась — помещение ласкало взгляд нежной зеленью стен, сиянием беломраморного прилавка и приглушенными оттенками сухих трав, пучками разложенных на полках. Здесь было немного просторнее, чем в папенькиной лавке, а высокие потолки придавали аптеке торжественный, почти величественный вид.

Я вынула из-под прилавка привезенную из Винчи шкатулочку. В ней хранился еще один папенькин подарок — бронзовый колокольчик, который следовало подвесить над входом в лавку. Я не собиралась в ожидании гостей сидеть сложа руки, понимая, что так только больше распалю разыгравшееся не на шутку волнение, поэтому отправилась в кладовую за молотком, гвоздями и скамеечкой.

Вернувшись в лавку, я застала там Лоренцо де Медичи. Он стоял посреди аптеки, смежив веки и с удовольствием вдыхая ароматы, которыми я сама только что наслаждалась. Его наряд — коричневая туника из тонкой шерсти без каких-либо украшений и плоская черная шляпа, едва заметная на длинных темных волосах, — был предельно прост и лишен всякой вычурности. Я ничуть не удивилась, что некоронованный флорентийский принц даже в нашей скромной округе шествовал по улицам, не привлекая ничьего внимания. Он пришел один — Сандро Боттичелли с ним я не увидела.

Лоренцо открыл глаза и заметил меня на пороге со скамейкой наперевес. Вероятно, его развеселило то, что я сама себе преградила путь, потому что он от души рассмеялся прежним чудным смехом, и его крепкие белые зубы сверкнули белизной на фоне глянцевито-оливкового лица.

— Помочь? — кивнув на скамейку, осведомился Лоренцо.

— Пожалуй, не надо, — небрежно ответила я, перевернула скамейку и вошла в лавку.

Обойдя прилавок и стараясь проделать это ловко и расторопно, я положила скамейку и инструменты на пол и поклонилась гостю.

— Добро пожаловать, синьор.

Он поклонился в ответ.

— Называй меня Лоренцо. Так меня зовут все друзья.

Я, как и в нашу встречу в боттеге у Верроккьо, неожиданно осмелела и спросила:

— Вы уже причисляете меня к своим друзьям? Мы ведь едва знакомы.

— Но ты приходишься дядей одному из самых многообещающих художников Флоренции, к тому же ты ученый человек и своими руками создал такую замечательную аптеку… — Лоренцо посмотрел на меня в упор:

— Если даже мы не друзья, то, надеюсь, скоро ими станем.

— Где же синьор Боттичелли? — поинтересовалась я, тщетно пытаясь скрыть, как я польщена его ответом.

— Непостижимо, но после той нашей встречи Сандро заперся у себя в апартаментах. Он просил извиниться за него.

Увидев в шкатулке колокольчик, Лоренцо предложил:

— Может быть, помочь тебе его подвесить?

Его легкость обращения изумляла меня и приводила в восторг. Любой самый незначительный человек рядом с ним немедленно начинал чувствовать свою нужность и важность. Теперь я понимала, почему вся Флоренция от него без ума.

Я подала ему колокольчик, молоток и гвозди, а сама взяла скамеечку. Мы вдвоем прекрасно провели утро, дискутируя о наилучшем местоположении для колокольчика и вышучивая друг друга за то количество погнутых гвоздей, которое мы вогнали в дверную раму в неуклюжих попытках прибить вышеупомянутый колокольчик. Я провела Лоренцо по своей аптеке и кладовой, одновременно отвечая на нескончаемый поток вопросов о действенности тех или иных трав и о правильном приготовлении снадобий и припарок против подагры — болезни, от которой жестоко страдали дед и дядья Лоренцо и которая уже приблизила к смертному одру его отца.

Затем я принесла приготовленное загодя угощение. Мы уселись на скамьи по обе стороны прилавка и принялись за еду. Лоренцо поглощал виноградно-оливковую запеканку с таким утонченным смаком, что невольно напомнил мне папеньку, мысль о котором отдалась во мне немой болью. Я зачарованно внимала ему, а он выбирал темы одна интереснее другой, увлекался заведомо неторными тропами для того лишь, чтобы повернуть вопрос неожиданной стороной, открывая все новые его грани, и потом умело и продуманно возвращал нас к главной линии разговора. За беседой Лоренцо не забывал намазывать хлебные ломти козьим сыром, сверху накладывал запеканку и отправлял всю горку в рот, а пока прожевывал, побуждал меня высказывать свое мнение, отвечать или возражать, если я была не согласна. До сей поры я ни разу не сталкивалась с таким странным сочетанием — интеллектуальный аппетит.

Вначале мы вели полемику по поводу фундаментальных сил — истины, времени, стойкости и справедливости. В своих рассуждениях Лоренцо все более открыто апеллировал к Сократу. Он укалывал меня язвительными вопросами, которые только множили число вопросов, так что в конце спора, хотя мы не пришли к вразумительному заключению или согласию, я все же извлекла для себя неплохой урок.

— В каком университете ты учился? — поинтересовался Лоренцо после еды, вытирая руки льняным полотенцем, лежавшим тут же, на прилавке.

Я могла и солгать, но побоялась уличения и сказала правду.

— У моей семьи не было средств на мое образование, но мой отец — ученый. Он один наставлял меня во всех науках.

— Может, я знаком с ним? — заинтересованно посмотрел на меня Лоренцо.

— Нет, вряд ли…

Я поглядела на поднос, на котором от нашей скромной трапезы остались одни крошки. Больше ничего — даже ни корочки сыра.

— Вы, видно, проголодались, — заметила я, нарочно меняя тему.

— Найдется ли у тебя еще немного?

Лоренцо указал на пустое блюдо, где еще недавно была запеканка. Я усмехнулась:

— Какой вы ненасытный!

Лоренцо засмеялся — мне очень полюбился его смех.

— Я разборчивый, — поправил он.

— Посмотрю, осталось ли что-нибудь на противне. — Я взяла блюдо и направилась к двери. — Запеканку готовит моя соседка, синьора Серрано. Я бы с удовольствием пригласил вас в гостиную, но там до сих пор не прибрано, — извинилась я, уже поднимаясь по лестнице.

— Ничего страшного, — прозвучал его голос прямо над ухом.

От неожиданности я резко обернулась — Лоренцо поднимался вместе со мной.

— Ты еще не бывал у Сандро. Но художнику все прощается.

Затаив дыхание, я заклинала, чтобы не наткнуться в гостиной на беспорядок, и попутно размышляла: «Это что-то новенькое: я веду мужчину в свои личные покои — и не кого-нибудь, а самого Лоренцо де Медичи!»

На первом этаже он огляделся и решительно направился к живописно вышитой гардине, доставшейся мне по наследству от маменьки.

— Что ты так смотришь? — обернулся он ко мне. — Ты, кажется, хотел сходить за лакомством синьоры Серрано…

— Конечно-конечно… — пробормотала я и стала подниматься на третий этаж.

Очень скоро я вернулась с известием, что мы прикончили все до последней оливки и виноградины. Лоренцо стоял у окна спиной ко мне и чрезвычайно увлеченно что-то рассматривал. Услышав мои шаги, он обернулся, и на его лице я прочла явное замешательство. Он держал в руках книгу.

— У тебя есть список с «Асклепия», — полувопросительно произнес он.

Кровь схлынула с моих щек.

— Вероятно, есть, — пролепетала я, — если только он не ваш собственный…

Это была жалкая шутка, что и говорить. Лоренцо усмехнулся, но уже по-другому — мрачновато, безрадостно.

— Это алхимическое произведение, — заметил он.

— Кое-кто даже считает его еретическим, — прибавила я. — Хотя его многие читали.

— Но читали в латинском переводе, а этот на греческом. Стало быть, ты читаешь «Асклепия» по-гречески…

— Видимо, да, — еле слышно согласилась я.

Книга была из числа тех ценных томов, которые папенька и Поджо Браччолини переписывали много лет назад.

— Твой отец, должно быть, и вправду большой ученый, — произнес Лоренцо.

Он принялся разглядывать меня с неподдельным любопытством, как ребенок игрушку-головоломку, а я тщетно придумывала способ увести в сторону ход его мыслей, опасный для моего нового воплощения.

— Я хотел бы пригласить тебя к себе, — наконец сказал Лоренцо, — на семейный ужин. С нами будет отец, Сандро и еще несколько гостей. Через два дня, к вечеру. С чего ты разинул рот?

— Разве я разинул?..

— Лягушке впору запрыгнуть.

— Вы приглашаете меня во дворец Медичи — любой был бы ошеломлен.

— Катон, за одно только утро мы с тобой обсудили обширный ряд научных тем, к тому же ты читаешь «Асклепия» по-гречески. Я не вижу ничего странного в том, что подобный человек сядет за мой стол и разделит со мной ужин.

— Что ж… — не нашла я лучшего ответа.

— Мне пора, — обняв меня на прощание, объявил Лоренцо. На лестнице он обернулся и ослепительно улыбнулся. — Вот видишь, я оказался прав — мы теперь друзья.

— Дядюшка Катон!

Я не успела обернуться, а мой сын уже переступил порог аптеки и теперь стоял на том самом месте, где несколько недель назад меня застиг врасплох наследник Медичи. Когда вошел Леонардо, колокольчик, который мы вешали вместе с Лоренцо, конечно же, зазвенел, но я была так поглощена наставлениями своим новым заказчикам, Бенито и его бабушке, синьоре Анне Россо, что ничего не услышала.

Очевидно, на моем лице разом отразились и изумление, и безмерная радость, потому что Анна с готовностью обернулась, желая поглядеть на моего «племянника», я же уповала на то, что они не заметили моего смущения: я еще не совсем отвыкла от обращения «мамочка».

— Леонардо! — весело поприветствовала я сына низким сипловатым голосом, успевшим войти у меня в привычку.

Моя лавка мгновенно начала процветать благодаря не только отсутствию поблизости других знахарей, но и славословиям в адрес моих дарований, которые щедро рассыпал направо и налево юный друг Бенито. Стоило мне открыть двери для посетителей, даже не дожидаясь вывески, как в аптеку потянулись пациенты с самыми разнообразными недомоганиями: от бородавок и прочих инфекций до лихорадки и женских дисфункций. Большинство моей клиентуры составляли женщины, по секрету признававшиеся, что никогда еще им не приходилось с такой доверительностью обсуждать свои «интимные дела» с мужчиной. Вскоре ко мне в лавку стали заглядывать дамы и девицы из отдаленных флорентийских кварталов, приходили даже из-за реки Арно.

Торговля и консультирование клиентов очень поспособствовали развитию моей новой личности и голоса. Однако — хотя я не говорила об этом своим соседям и покупателям — дружба с Лоренцо и сближение с его семейством более всего прочего укрепило мою уверенность в себе и в моем нынешнем образе жизни. Лекарство, отосланное мною Пьеро де Медичи, конечно, не излечило его от подагры, зато благотворно подействовало на худшие проявления этой болезни, и признательность Лукреции не знала границ. После этого она буквально засыпала меня заказами на каждодневные лечебные и косметические снадобья, а порой и на красители для Сандро Боттичелли. Мне боязно было даже помыслить, что матриарх рода Медичи постепенно становилась моей покровительницей.

Леонардо осмотрелся, задержавшись взглядом на высоком потолке аптеки.

— Хороший у тебя магазинчик, дядюшка…

Бенито, ухмыляясь до ушей, без стеснения двинулся прямиком к нему. Он давно канючил, как ему не терпится увидеться с моим племянником, который фактически был ему сверстником.

— Катон здесь не хозяин, — сообщил он моему сыну. — По крайней мере, он сам так говорит. Но знаешь, когда сюда приедет новый аптекарь, этому старикану нелегко будет отбить клиентов у твоего дяди.

— Моему двоюродному деду Умберто и вправду тяжеловато будет бороться за место под солнцем, — то ли в шутку, то ли всерьез заметил Леонардо. — Ему уже шестьдесят восемь лет, и он почти развалина.

«Будь благословен, сынок, — подумала я, — за то, что помогаешь мне подготовить „дядину“ кончину».

Я вышла из-за прилавка, дала Леонардо отеческий тычок, затем, как подобает, представила сына Бенито и его бабушке. На соседей мой сын произвел весьма благоприятное впечатление. Синьора Россо тайком шепнула мне, что такой красивый юноша непременно составит счастье какой-нибудь прелестной девушки.

— Выйдем, посмотришь на свою вывеску, — пригласил меня Леонардо.

— На вывеску? — бестолково переспросила я, совершенно запамятовав, что именно этот предлог изобрела три недели назад, когда без приглашения наведалась в мастерскую Верроккьо. — Ах да! Вывеска…

Мы дружно высыпали на улицу, и Леонардо развернул обернутую плотным холстом длинную и узкую дощечку с простой надписью: «Аптека». Золотые и зеленые буквы были выведены изящным рельефным почерком, а обрамляла само слово кайма, составленная из переплетенных меж собой цветов и зеленых побегов. Я узнала в них все те лечебные травы, которые использовала для изготовления лекарств. Узорчатые листья ромашки перевивал стебелек шалфея, а ее лепестки были рассыпаны возле веточек базилика и петрушки. Там было еще много других растений, и ни одно из них не повторялось дважды.

Сыновнее произведение тронуло меня до глубины души, но я усилием воли не позволила себе прослезиться и невозмутимо наблюдала, как Леонардо вместе с Бенито приставляют к стене лестницу, втаскивают вывеску наверх и укрепляют ее над витриной.

Понемногу у аптеки собралась толпа соседей. Они дружески болтали, пересмеивались и на все лады нахваливали живописца. Леонардо принимал похвалы со скромностью, но не без удовольствия, а Бенито каждому новоприбывшему объявлял, что живописец-то на самом деле мой племянник.

Наверху вывеска смотрелась как нельзя лучше. Лестницу отодвинули, и все собравшиеся от души поаплодировали автору. Леонардо отвесил поклон — от меня не укрылось, что его радует не только плод своего творческого вдохновения, но и одобрение моих новых знакомых. Мое сердце переполняли доброта и нежность, но, едва соседи начали расходиться, оно болезненно сжалось при мысли, что Леонардо тоже сейчас меня покинет. Он, вероятно, прочел тревогу на моем лице.

— Думаю, дядюшка, я побуду у тебя до вечера: маэстро Верроккьо на сегодня меня отпустил.

Вокруг уже никого не оставалось, но мы на всякий случай договорились соблюдать осторожность.

— На целый день? — подивилась я щедрости учителя Леонардо.

Ходячей истиной была безжалостность наставников в любом ремесле, заставлявших своих учеников работать до полусмерти.

— И на весь вечер, — подтвердил он.

— Ах, Леонардо!..

Мои глаза наполнились слезами, но сын предусмотрительно открыл двери и предложил:

— Давай войдем.

Я вначале повесила на витрину аптеки табличку «Закрыто» и только потом обернулась к сыну. Он разглядывал стол, на котором я разложила красители для продажи.

— Четыре лиры за унцию лазурита. Цена разумная.

— Поднимемся наверх, — сказала я. — Подальше от посторонних глаз.

Леонардо пошел за мной, успев по пути окинуть беглым взглядом и кладовую.

— Скорей же, — поторопила я его.

В гостиной я немедленно заключила его в объятия, а он стиснул меня в своих с неменьшей пылкостью. Несколько минут мы просто стояли и рыдали от радости и облегчения, не в состоянии вымолвить ни слова. Наконец, разняв руки, мы вгляделись в заплаканные лица друг друга и засмеялись.

— Сядем-ка, — пригласила я.

— Не хочу. Я хочу походить и посмотреть, как ты все здесь устроила. Просто на диво! — Леонардо стал разглядывать книги, шпалеры, мебель, знакомые ему еще с детства. — Твоя аптека — настоящее чудо! Все в ней соразмерно, и цвета ты подобрала удачно… А на себя полюбуйся! Ты теперь мужчина хоть куда! — Он расхохотался. — Но как же тебе это удалось?

— У меня свои тайны, — подначила его я, — а у тебя, наверное, тоже свои имеются.

— Еще чего! — отшутился Леонардо. — Скрывать от мамочки!

— Пойдем, там повыше тоже есть на что посмотреть.

Мы стали подниматься на третий этаж.

— Как там дедушка?

— Молодцом… хотя очень одинок. Сначала уехал ты, потом я… На нас в деревне и без того косо смотрели, а теперь у него там и вовсе никого не осталось. Пишет, что хочет отправиться в путешествие.

— Неужели? А куда?

— На Восток. В Индию.

Леонардо мечтательно вздохнул, запрокинув голову:

— Индия…

— Он пишет, что, кажется, нашелся покупатель на два самых ценных его манускрипта. На деньги с их продажи он может, не мелочась, уехать хоть на край света.

Лицо сына озарилось радостью с легкой примесью зависти.

— Когда-нибудь я тоже побываю на Востоке, — сказал он.

Мы лишь на минуту задержались на третьем этаже, заглянув в мою спальню и кухню. Думаю, Леонардо заранее угадал, что ждет его этажом выше. Когда мы остановились перед запертой дверцей, он с лукавым видом подзадорил меня:

— Ну же, мамочка!

Я отперла дверь и вошла в лабораторию. Леонардо за моей спиной потрясенно охнул и тут же смолк. Я обернулась — он стоял, прикрыв глаза и прижав пальцы к переносице.

— Это очень опасно, — наконец вымолвил он.

— Не более опасно, чем притворяться мужчиной.

— Не скажи.

— Значит, ты не одобряешь?

— Я не одобряю?! Что ты, мамочка! Я просто поражен! Убит на месте! — Его взгляд скользил по комнате, по столам, уставленным склянками, мензурками, дистилляторами и узкогорлыми колбами. В углу ровно и непрерывно пылал алхимический горн. — Я так тебя люблю, — признался Леонардо. — Ты совершила все это ради меня. Поставила на карту все, лишь бы быть рядом со мной.

Я увидела, что он вот-вот расплачется от избытка чувств, и улыбнулась:

— Ты стоишь такой жертвы, Леонардо.

— Клянусь, — тихо рассмеялся он, — нас обоих когда-нибудь сожгут на костре за ересь.

— Какая может быть у тебя ересь? — удивилась я. — Тебе только семнадцать лет…

Он отчего-то засмущался и не ответил.

— Ладно, соберу-ка я нам кое-какой ужин, — предложила я, — возьмем тележку, мула…

— Неужели старика Ксенофонта?

— Его самого. Он тебе обрадуется, вот увидишь. И пойдем с тобой за реку. Там, среди холмов, ты и признаешься своей мамочке, какие злоключения ты задумал навлечь на ее голову.

— Как хорошо, что ты приехала, — сказал Леонардо.

День выдался пронизывающе-холодный и отнюдь не подходящий для развлечений на свежем воздухе. Кое-где еще не стаяли кучки снега, но в этот воскресный час, когда церкви уже опустели, многие молодые люди все же предпочитали проводить время за подвижными играми, больше похожими на поединки.

Спустившись в отлогую низину меж двумя холмами у северо-восточного городского вала, я застала на ней цвет флорентийской молодежи. Четыре десятка отпрысков родовитейших семейств с ожесточенными лицами носились за кожаным мячом, отбивая его друг у друга.

В этом суровом состязании зевать было некогда: ноги мелькали, руки отбивали, отбирали, толкали. До меня долетали хрипы, крики радости, ярости и досады на слабую игру, а над шевелящейся массой разгоряченных тел курился едва приметный парок.

Ничего не стоило выделить среди прочих Лоренцо: он был самым темным — и волосами, и одеждой. Глядя, как задиристо врезается в гущу соперников его крепкая мускулистая фигура, я подумала, что он, должно быть, и есть самый неистовый участник игрового сражения. Джулиано по сравнению с братом был еще юноша, хотя недостаток силы он компенсировал неукротимой энергией. Был здесь и Сандро Боттичелли, но Леонардо я среди них не заметила.

Наконец крики переросли в гортанное крещендо триумфа и поражения, и игра завершилась. Недавние соперники рассыпались не на две команды, а на закадычных приятелей. Они смеялись, дружески толкались и хлопали друг друга по плечам.

Лоренцо почти сразу увидел меня издали и, отделившись от толпы, быстрым шагом двинулся ко мне. Все-таки странная у него улыбка…

— Катон, как хорошо, что ты пришел! Ты, однако, пропустил чудесную игру! Я с детства не гонял мяч с таким упоением.

К своему превеликому удивлению, после нашего ужина во дворце от Лоренцо ко мне непрерывным потоком потекли приглашения составить ему компанию, начиная посещениями воскресной службы в кафедральном соборе, которые я с благодарностью отклоняла, до участия в городских празднествах, куда я с большим удовольствием являлась, всякий раз вливаясь в семейный круг Медичи.

— Вы не слишком пострадали, — сказала я, указывая на царапину на лбу Лоренцо и на брызги грязи на его щеках и тунике.

— Может, зайдем к тебе в аптеку и отпарим дочиста? — запросто предложил он.

— В следующий раз приходи пораньше, и мы сыграем вместе, — подоспел вездесущий Джулиано.

Он растолкал нас плечами и, как всегда, без всяких церемоний вступил в разговор.

— Боюсь, мне больше не суждено погонять в мяч, — уклончиво ответила я. — Однажды я неудачно вывалился из окна конюшни и повредил коленную чашечку. Мне и верхом-то тяжело ездить.

— А мой братец влюбился в своего коня, — заявил вдруг Джулиано, избавив меня от тягостных объяснений.

— Так-так, интересно, — подзадорила я его, с ухмылкой покосившись на Лоренцо.

— Они с ним неразлучны, — продолжал как ни в чем не бывало Джулиано. — Лоренцо взялся сам задавать ему корм, а Морелло как завидит его, так сразу бьет копытами, ржет и пускается в пляс.

— Просто он больше любит мужчин, — пояснил брату Лоренцо.

— А если выдается день, когда Лоренцо некогда исполнять обязанности конюшего, то Морелло хворает, — не унимался Джулиано и, обернувшись к брату, добавил со всей серьезностью:

— Когда ты отлучался в Неаполь, твой конек чуть не зачах от тоски.

За это время к нам подошли еще несколько молодых людей, но вскоре, не сказав ни слова, они тяжеловатой походкой, вперевалочку потащились обратно к городу. Кажется, первым песню завел Лоренцо, но ее тут же подхватили остальные, и вся компания принялась выводить непристойные куплеты о косматой прелестнице, которая, несмотря на волосатость, чудо как хороша в постели. Слова песни знали все, и заканчивалась она залихватскими хлопками по подмышкам, после чего все чуть не валились на землю от хохота.

К тому времени мы уже гурьбой шли по городским улицам и горланили под балконами то неприличных заведений, то роскошных дворцов, дожидаясь, пока не покажется в окне юная красотка и не улыбнется нам или почтенная матрона нас не выбранит.

Сандро Боттичелли юлил между мной и Лоренцо, подхватив нас обоих под руки.

— Найдутся ли у тебя на сегодня новые вирши? — осведомился он.

— Так, пара строчек, — скромно ответствовал Лоренцо.

— Значит, целый эпический опус, — поддразнил Сандро и заявил мне:

— Ты знаешь, он ведь у нас искусник сочинять сонеты!

— Неужели? — улыбнулась я.

— Еще желторотым юнцом он написал их прорву, — заверил меня Боттичелли. — Любовные стансы, посвященные прекраснейшей из флорентиек. Донельзя слащавые стишки!

— Тьфу на тебя! — рассмеялся Лоренцо, пихнув Сандро в бок, и вдруг велел:

— Стойте!

Вся компания тут же повиновалась, словно военный отряд своему старшине. Лоренцо трепетным голосом, более проникнутым страстью, нежели мелодией, затянул посвящение, обращенное к закрытым окнам третьего этажа:

Остальные хором подхватили за ним припев. Не успели они допеть до конца, как окно отворилось и на балкон вышла очень миловидная молодая женщина, несмотря на ночную прохладу, в одном только платье. Над узким корсетом вздымались молочно-белые пышные груди, озаренные лунным сиянием.

— Кто пропел мне серенаду? — обратилась она к нестройно голосящей толпе под своим балконом. Все в компании тут же притихли. — Ну же, назовитесь! Я что-то не различу вашего лица, но так хрипло каркать может только кто-то из Медичи!

Вдруг в воздухе очертил плавную дугу снежок и с мягким шлепком приземлился прямиком в ложбинку меж грудей девушки. Она тихонько взвизгнула, а с благородными повесами от хохота случились корчи. Джулиано изумленно воскликнул:

— Лоренцо, ты сумасброд!

Меня передернуло при мысли, что такой изысканный вельможа, каким я считала Лоренцо, оказался способен на подобную выходку. Затаив от ужаса дыхание, я ожидала, что за этим последует: ругань, поспешное исчезновение дамы с балкона с последующим появлением в дверях грозного родителя… Мне было страшно даже поглядеть, что делается наверху.

Однако ответом на снежок был такой же снежок, запущенный в голову Сандро Боттичелли. Молодые люди завопили от притворного возмущения и принялись нашаривать на земле остатки снега, чтобы запустить им в обидчицу, а озорница тем временем беззастенчиво стряхивала на их головы хлопья, осевшие на перилах балкона. Она заливалась смехом, но вдруг поперхнулась, свесила голову вниз, выставив напоказ лицо и грудь в талых потеках, крикнула шепотом: «Вы все негодники!» — и стремглав унеслась в полураскрытую дверь.

— Ничего, мамочка, — писклявым голосом передразнил воображаемые оправдания Джулиано, — я просто дышала воздухом!

Мы все с гиканьем поспешили свернуть за угол. Джулиано примкнул к Сандро, а мы пошли вдвоем с Лоренцо.

— Вы, кажется, недавно женились? — осведомилась я с неподдельным интересом, понимая, однако, что затрагиваю довольно щекотливую тему. — Разве так положено вести себя молодожену?

— Это не предосудительно, — растерянно возразил Лоренцо. — А позволительно и даже желательно. Ты ведь, наверное, и сам не чужд галантной любви. Но есть еще любовь платоническая. — Последнее слово, видимо, ввергло его в неловкость, потому что он торопливо добавил:

— Своего брата я люблю гораздо больше, чем жену. И Анджело Полициано, и Сандро Боттичелли всегда будут значить для меня больше, чем она. — Немного оправившись от смущения, Лоренцо принялся терпеливо разъяснять:

— Клариче «дарована» мне по причинам политическим и военным. Она станет матерью моих детей, и за это я буду превозносить ее и любить наших сыновей и дочерей. Но моя супруга не разделяет ни моих мыслительных… — Он поколебался и добавил:

— Ни духовных предпочтений. Мои упования на сей счет пропали втуне. Впрочем, неважно, — беззаботно улыбнулся он. — Я счастливейший человек на всем белом свете и больше ни разу не утомлю тебя жалобами на неудачную женитьбу!

Так, парами, мы и дошли до Меркато Веккьо. На рыночной площади уже собралась огромная толпа. Мужчины, женщины, дети переговаривались, ожидая чего-то, и прихлопывали в ладоши от холода. Посреди площади был сооружен временный загон, откуда доносилось цоканье копыт о мостовую — судя по звукам, туда согнали около полудюжины лошадей.

Мы с Лоренцо стали протискиваться вперед сквозь толпу, и в этот момент у меня заложило уши от громкого хлопка. Все небо внезапно озарилось, словно над нами разом вспыхнули тысячи звезд, — начался фейерверк.

Каждый новый взрыв неизменно сопровождался неистовыми ахами и охами публики. Мы с Лоренцо подошли вплотную к загону, кони в нем, не привыкшие к суматохе и беспорядочным огненным вспышкам, пугливо косили глазами. Кто-то открыл двери загона и впустил туда еще одну лошадь — это была кобыла. Только тут я поняла, что все остальные были жеребцами и только ее и поджидали. Толпа заволновалась. Никто больше не смотрел на салют — земное зрелище обещало гораздо больше остроты.

Запах самки мгновенно возбудил жеребцов: они разом захрапели, зафыркали и начали теснить друг друга, соперничая за близость с ней. В небе разорвался очередной снаряд, и огненные блики отразились в ошалелых глазах кобылы. В этот момент самый сильный из жеребцов покрыл ее, и флорентийцы разразились бурными восклицаниями. Конь наскочил снова, и я поймала себя на неспособности оторвать взгляд от мешанины взмыленных конских крупов, где в одно сливались острое животное удовольствие и боль.

Краем глаза я заметила, что Лоренцо отошел в сторону и разговаривает со слугой, которого я раньше видела в семейном дворце. Мне не было слышно слов, но по помертвелому лицу наследника, его болезненно-тоскливому взгляду я сразу поняла, что род Медичи постигла утрата.

Я протолкалась сквозь плотный строй зевак, чтобы быть ближе к другу. Он обернулся ко мне.

— Будь любезен, разыщи Джулиано и Сандро, — попросил Лоренцо, блуждая взглядом вокруг себя. — Наш отец… Мне надо идти, сейчас же.

— Я отыщу их, — пообещала я. — Лоренцо…

Он обернулся ко мне, глядя на меня так, словно его ударили по голове дубинкой. Я обняла его и прижала к себе:

— Я соболезную…

— Папочка… — прошептал он и скрылся в толпе.

А я отправилась на поиски его братьев.

Гулкие высокие своды в часовне Святого Лаврентия, как это, впрочем, бывает во всех церквях, многократно усиливали даже самые слабые звуки. Но сегодня под ними господствовала настоящая какофония. Все монахи-доминиканцы и пилигримы, распевавшие здесь свои ежедневные хоралы и молитвы, куда-то убрались, и их место заняло целое скопище каменщиков, плотников и слесарей. Все они что-то увлеченно и весьма деятельно долбили, обтесывали, распиливали.

Я с удовольствием узнавала среди них знакомые лица: многие ремесленники были умельцами или подмастерьями из боттеги Верроккьо. Сам маэстро стоял посреди часовни и что-то обсуждал с Лоренцо. Неожиданно, к моей великой радости, из двери черного хода показался Леонардо — сын тащил на плече обрезки тонкой крученой проволоки.

Я присела в сторонке на скамью у стены и принялась обозревать непривычный для меня интерьер. Если не считать часовни во дворце Медичи, я уже много лет не переступала порога религиозных заведений. Но ни прекрасная архитектура, ни пышность отделки не могли возвеличить в моих глазах лицемерную безгрешность сей капеллы. Они были не в силах повлиять на мою нетерпимость к Римско-католической церкви и ко всему, что стояло за ней. Мне было удивительно, что Леонардо, непреклонный еретик, умудряется как-то стерпеться с подобной обстановкой.

Лоренцо тем временем окончил разговор с Верроккьо, хлопнув его по плечу, и покинул часовню через заднюю дверь. Я пошла вслед за ним и проскользнула по боковому приделу столь незаметно, что никто из занятых работой мастеровых не обратил на меня внимания, в том числе и Леонардо. Я рассчитывала, что у меня еще будет время повидаться с сыном.

Снаружи, в монастырском дворике, царила желанная тишина. Увидев, что Лоренцо успел занять место на каменной скамье у фонтана, я подсела к нему. Он повернулся и одарил меня улыбкой, по-прежнему дружеской, но лишенной той живительной искры, без которой я даже не представляла себе его облик.

— Я скучал по тебе, — вымолвил он. — Мама говорит, что дела у тебя идут хорошо. Аптека благоденствует.

— Это во многом ее заслуга…

Мне подумалось, что Лоренцо приобрел непривычную степенность и за те десять месяцев, что мы с ним не виделись, возмужал на десяток лет. Впрочем, если бы мой отец скончался после долгой и тяжелой болезни, разве не прибавило бы это мне серьезности? А если бы я после этого сделалась влиятельнейшей персоной во всей Флоренции? Сюда, в часовню, Лоренцо приходил проследить, как продвигается сооружение усыпальницы для Пьеро — этот заказ он возложил на боттегу Верроккьо. Он, как старший сын, обязан был обеспечить надлежащее надгробие отцу, хоть и недолго, но верой и правдой послужившему Флоренции.

Однако были у Лоренцо и другие причины для расстройства и печали. Я в этом не сомневалась, догадавшись по записке, в которой он просил меня прийти в часовню для встречи. Прочитав в постскриптуме, что там я смогу увидеться и с моим дорогим «племянником», я подумала: «Будто для приманки…»

Лоренцо тяжело вздохнул.

— Что у вас на уме? — участливо спросила я.

Он рассмеялся, но смех получился донельзя грустным.

— Люди, погибшие в Вольтерре. Женщины, которых насиловали. Дети, оставшиеся сиротами. Я думаю о том, что и я причастен ко всем этим смертям и несчастьям, что они теперь камнем легли на мою душу.

Я напрасно подыскивала слова для утешения. Каждый флорентиец слышал о разбойном нападении наемнического войска на соседнюю деревушку Вольтерру.

— У вас-то почему об этом голова болит? — спросила я.

Как я ни опасалась выказать свое незнание или плохую осведомленность, но ни разу слухи о происшествии, бродившие в нашем квартале, не относили имя Медичи к тамошней бойне.

Лоренцо задумался и надолго смолк. Я не торопила его, и в конце концов он заговорил так, словно пришел в исповедальню покаяться священнику в грехах.

— Когда умер отец, ко мне пришла делегация от Синьории, они заявили мне, что их отрядили шестьсот флорентийцев — тех, кто пожелал… упрашивал меня… принять от Пьеро полномочия и править городом.

Мне передавали эту историю. Она скоро сделалась во Флоренции притчей во языцех, едва ли не легендой.

— Я ответил им, что не гожусь, что я еще слишком молод — мне только двадцать один год. Сказал, что у меня недостаточно жизненного опыта… — Лоренцо снова помолчал. — Они даже не стали слушать мой отказ. Я тут же вспомнил о Джулиано — ведь мы, разумеется, будем править вместе. Правда, ему всего семнадцать, но… — Сжав губы в жесткую линию, Лоренцо смотрел перед собой в одну точку. — В нашем семействе давно вошло в традицию, что у власти сообща стоят родные братья. Здесь, во Флоренции… Мой великий дед Козимо и его брат Лоренцо. Мой отец вместе с дядей Джованни. Кто я такой, чтобы не оправдать ожиданий и пренебречь всеми любимым обычаем? Но разве мне, человеку раздражительному, нетерпимому, мстительному и сумасбродному, вкупе с братом-желторотиком под силу обеспечить Италии мир? — Он прижал ладонь ко лбу и добавил:

— Я глядел на тех делегатов и понимал, что они возлагают на меня непосильную ношу.

— Отчего же непосильную?

— Оттого, Катон, что Флоренция — республика, а не монархия. А они предлагают мне сделаться их королем. Правда, королем некоронованным. Без казны и без войска. Несмотря на мой возраст, я должен не только научиться вникать в дела управления самой Флоренцией, но и ухитриться не ущемить при этом власти других итальянских герцогов и Папы Римского. Уметь поладить с августейшими европейскими властелинами, с султаном Оттоманской империи… И все это на правах обычного гражданина!

Я молчала, обдумывая услышанное. Раньше мне и в голову не приходило вдаваться в такие подробности нынешнего положения Лоренцо.

— А через несколько месяцев грянули события в Вольтерре. — Его оливковая кожа вдруг посерела. — Я совершил серьезную ошибку, когда встал на сторону владельцев квасцовых рудников… вместо того чтобы поддержать сельчан. Они пренебрегли моими распоряжениями, и тогда я позволил бесчеловечным conditori[13] разместить возле деревни войско наемников.

— Но вы же не отдавали войску приказа напасть на деревню, Лоренцо! Это все знают.

— Нельзя было вообще отводить туда войско! Вот где я просчитался — по молодости, по неопытности. — Он раздосадованно покачал головой. — А все моя гордость!

— В таком случае откажитесь от должности, — подначила я.

— Нет! — выкрикнул он. — Что у тебя за мысли!

— Я не взаправду. Вы рождены властвовать, Лоренцо.

Он сидел, упершись локтями в колени и положив голову на ладони. В этой позе было столько человечности и непритязательной простоты, что я прониклась к нему еще большей симпатией.

— Во Флоренции я сейчас cappa della bottega,[14] старший управляющий. Я должен хорошо делать свою работу и не жалеть сил для той роли, которую мне отвело Провидение. Флоренция слаба в военном отношении, значит, надо искать иные пути для выживания. Через финансовое влияние. Торговыми способами.

— Вам это вполне по силам, — заметила я. — К дипломатии у вас явный талант.

— Даже если это так, мне все равно нужно загладить вину перед Вольтеррой, — обдумав мои слова, сказал Лоренцо. — Сделать для них что-нибудь.

— Постройте там приют для сирот, — предложила я. — А вдовам отправьте вспомоществование.

— А для опороченных девиц что мне сделать?

«Опороченных… — подумала я. — Меня тоже когда-то опорочили в родном городке».

— Вышлите туда учителей, — посоветовала я.

— Учителей? — удивился Лоренцо.

— Раз уж девицы лишились доброго имени, пусть наверстают его образованием.

— Вот слова истинно ученого человека, — улыбнулся Лоренцо. Впервые за время разговора в его глазах промелькнула веселая искорка. Помолчав, он добавил:

— Платон такую идею одобрил бы. Он считал, что дарования половины афинского населения пропадают втуне, поскольку женщины отстранены от государственных и военных дел. Я недавно начал спонсировать Пизанский университет, — неожиданно сообщил он. — Он сейчас в упадке, переживает не лучшие времена. Можно будет пригласить преподавателей оттуда и из нашего, Флорентийского, университета и направить их в Вольтерру.

Смерив меня одобрительным взглядом, Лоренцо заключил:

— Твой образ мыслей мне очень по сердцу, Катон!

— Лучшей похвалы я не пожелал бы. Это комплимент не только мне — моему отцу тоже, — ответила я, чувствуя, что краснею.

Хотя Лоренцо высказал одобрение лишь моему уму, но он наверняка пригласил меня для того, чтобы испросить доброго совета, и действительно, одной беседы хватило, чтобы заново возжечь в наших отношениях прежний странный проблеск чувства.

Оживленные голоса, донесшиеся из заднего церковного притвора, как нельзя кстати отвлекли нас от тяжелого неприятного разговора. Во дворик высыпала ремесленная артель Верроккьо. Каждый нес в суме дневную снедь.

Леонардо, очевидно, заприметил меня еще в часовне, потому что направился прямиком к нашей скамье. Приблизившись, он пробормотал «синьор» и поклонился Лоренцо на манер изысканного придворного. Тот ответил на приветствие учтивым кивком. Я встала, чтобы обнять сына, но по его натянутости и неловкому молчанию вдруг поняла, как он теряется в присутствии Лоренцо де Медичи. У него не укладывалось в голове, каким образом его некогда скомпрометированная мать — пусть и в мужском обличье — может претендовать на дружбу столь знатной особы, фактического правителя Флоренции. А мне так хотелось свести их запросто!

— Что у тебя в сумке? — спросила я.

— Кухарка маэстро посылает нам из боттеги хлеб, сыр и вино, а если повезет, то и что-нибудь тушеного.

Леонардо раскрыл суму и вынул половинку черного хлеба и толстый ломоть желтоватого сыра. И то и другое он, недолго думая, разломил на три части и угостил нас с Лоренцо. Снова заглянув в суму, он извлек оттуда глиняный горшок и ложку.

— Не так-то просто было уговорить ее не накладывать мне мяса, — заявил он, подавая горшок Лоренцо.

Тот не отказался и принялся макать хлеб в похлебку.

— Совсем без мяса? — уточнил он.

— Я его не ем. Рыбу и птицу — все, что имеет лицо, — тоже в рот не беру.

— Невероятно, — прокомментировал Лоренцо, протянув мне горшок и ложку.

— Отцы Церкви, кстати, назвали бы это ересью, — зачерпнув похлебки, добавила я.

— Отцы Церкви… — невнятно повторил Лоренцо и тяжело вздохнул.

Видя, что он замолк, я сочла за лучшее сменить тему.

— У Лоренцо есть конь по имени Морелло. Они соперничают в преданности друг другу, — сообщила я сыну.

Леонардо немедленно просиял.

— Каков ваш конь с виду? — спросил он Лоренцо и тут же весь обратился в слух.

— Очень красивое создание. Гнедой с белыми бабками, на лбу белая звездочка. На бегу он гордо выгибает хвост дугой, а ноги у него словно стальные. Но больше всего я люблю у Морелло его голову. Она просто великолепна — вытянутая, изящная, с черными влажными глазами…

Леонардо улыбался, видимо представляя описываемого скакуна во всех красках. Он даже глаза прикрыл от удовольствия.

— Я неравнодушен ко всем живым существам, но никого не люблю так, как лошадей. В них столько достоинства, силы и вместе с тем — столько неги! С лошадью можно очень сильно сдружиться.

Лоренцо кивал, очевидно проникаясь эмоциями Леонардо. Мне показалось, что слова моего сына вошли ему в самое сердце.

— Есть ли у тебя конь? — поинтересовался Лоренцо.

— Нет, у меня нет времени за ним ухаживать. И денег на это тоже нет. Но если меня приглашают покататься верхом, я, конечно, не отказываюсь. Зато я сдружился с дядиным мулом, — улыбнулся Леонардо, поглядев на меня. — Мы с ним старые приятели.

— В моей конюшне нет недостатка в красивых скакунах, Леонардо, — произнес Лоренцо. — Прошу, не стесняйся и выезжай на любом из них. — В его голосе я не ощутила и нотки высокомерия или бахвальства.

— Кроме Морелло, — лукаво ухмыльнулся Леонардо.

— Кроме Морелло, — согласился Лоренцо. Он рассмеялся, и я вслед за ним. Лучшего завершения беседы я и придумать не могла, даже если бы сама сочиняла реплики.

— С чего они там так разгалделись?

Перед нами возник один из подмастерьев и, глядя на Леонардо сверху вниз, спросил с пакостной усмешечкой:

— Пойдешь с нами вечером покутить? Завалимся к шлюшкам! Девчонкам или мальчонкам — тебе выбирать.

Леонардо вспыхнул от смущения, а мне стоило немалого труда сохранить невозмутимость.

— Еще бы, — ответил мой сын, наконец совладав с собой. — Только не сразу: если не доделаем работу, маэстро живо нас пропесочит.

Его приятель отправился дальше искать компаньонов для ночной вылазки.

— Что ж, — поднялся Лоренцо, — не вернуться ли нам в часовню, пока там не слишком людно, и не посмотреть, как продвигается строительство усыпальницы?

Я тоже встала и попрощалась:

— Ciao,[15] Леонардо.

— Дядюшка… — кивнул он мне.

— Удачи вечером! — пожелал ему Лоренцо и заговорщически подмигнул.

Впрочем, встретившись со мной взглядом, он почему-то поспешно отвел глаза.

— Уж я расстараюсь! — выкрикнул вслед нам Леонардо.

Подойдя к притвору часовни, Лоренцо обернулся и крикнул в ответ:

— Не забудь зайти в конюшню!

Еще ни разу не заставала я Леонардо в таком волнении. Вместе с младшим подмастерьем из боттеги он носился взад-вперед среди колонн серебристо-серого нефа церкви Сан-Спирито, в этот час пока безлюдного, в последний момент что-то подправляя в декорациях к вечерней sacre rappresentazione[16]«Схождение Святого Духа на апостолов». Это представление, устроителем которого выступал Джулиано де Медичи, должно было явиться эффектной кульминацией официального визита, с которым пожаловала во Флоренцию миланская королевская семья, и завершить четырехнедельную вакханалию безумных увеселений.

Герцог Галеаццо Мария Сфорца был тираном, и молва о его ужасных зверствах гремела по всей Италии. В тавернах и подворотнях за последний месяц люди слышали таких историй без счета: о незадачливом охотнике, изловившем на герцогских землях зайца и за это приговоренном съесть свою добычу целиком — вместе со шкуркой, зубами и лапами, об изнасилованных придворных дамах и о пристрастии герцога голыми руками вспарывать животы неугодным ему людям.

«Зачем Лоренцо ищет дружбы с таким мерзавцем?» — громко возмущались перед моим прилавком своенравные горожане. Однако даже распоследний невежда понимал, как важен для Флоренции подобный альянс.

— Его супружница Бона — дочка французского короля, — высказался один из посетителей аптеки.

— Засветим Папе Римскому прямо в глаз, — добавил другой. — Пусть Сикст убедится, что мы с Миланом во век не рассоримся! Вот лучший способ показать ему, как мы сильны.

Пока я разглядывала протянувшийся через всю церковь горный хребет, очень правдоподобно намалеванный на деревянных панно, Леонардо незаметно подошел сзади и спросил:

— Дядюшка, как все это смотрится? — Но стоило мне открыть рот, как он тут же прервал меня:

— Подожди-ка минутку…

Леонардо дал знак мальчику-помощнику, стоявшему у декораций, и тот в мгновение ока куда-то исчез. Послышался скрип приведенного в действие механизма, и, к моему изумлению, горы тоже пришли в движение: передний ряд подался влево, а задний — вправо.

— Сегодня вечером, — заявил Леонардо, восторженно поблескивая глазами, — огни засверкают так же ярко, как вспышки молний, а грохот здесь будет стоять совершенно несусветный, как будто во время землетрясения случилась буря!

Я лишь качала головой, дивясь новым проделкам сыновнего ingegno.[17]

— Это самая сказочная из твоих придумок, — искренне выразила я свое мнение. — И я так говорю, Леонардо, не для красного словца.

Он польщенно ухмыльнулся. И вправду, для бывшего простодушного деревенского паренька мой сын разительно преуспел. За пять лет учения у Верроккьо он из мойщика кистей дорос до подмастерья, а затем заслужил доверие называться лучшим учеником маэстро. Его наставник никогда не позволял себе из зависти препятствовать продвижению своих подопечных. Первым серьезным заданием Леонардо была фигура ангела на полотне «Крещение Христа». Сначала маэстро самолично закончил писать вымученные образы Иисуса и Крестителя на реке Иордан, а затем предоставил юному помощнику полное раздолье в применении масляных красок, которыми тот едва-едва научился пользоваться. Получившийся в результате образ — держащий одежды Иисуса божественный отрок со слегка запрокинутой головой, воздушными белокурыми локонами и розовато-медовым оттенком кожи — немедленно прослыл самостоятельным шедевром. Леонардов ангел не только ошеломил и растрогал Верроккьо, но и побудил его признать собственную несостоятельность. Наставник во всеуслышание объявил, что отныне он отказывается писать маслом, передавая это искусство во власть истинным корифеям. Он оставлял за собой лишь свои первые и любимые занятия: золочение и содержание боттеги, чем и собирался отныне удовольствоваться. Создание образа ангела выявило в моем сыне и незаурядность, и самобытность, и невиданную глубину чувств. Репутация Леонардо в кругу флорентийских живописцев невероятно упрочилась, оставаясь с тех пор незыблемой.

Миланское монаршее семейство провело в нашем городе уже целый месяц, за который я почти не виделась с Лоренцо: он едва ли не все время посвящал гостям с севера, дабы заверить их в прочности союзнических связей. А Леонардо был неразлучен с Джулиано, ведь именно младший Медичи заведовал устройством и финансированием всех зрелищ и шествий, проводимых во славу герцога Сфорца.

В этот момент Джулиано собственной персоной прибыл в храм, немного опередив гостей, которые должны были вот-вот нагрянуть. Отойдя в сторонку, я видела, как он сразу двинулся по длинному центральному проходу к Леонардо, и тот не мешкая стал пересказывать своему покровителю последовательность вечернего действа. Они разговаривали, сдвинув головы, а я украдкой рассматривала Джулиано и думала о том, что совсем скоро он станет настоящим красавцем.

«К счастью, — отметила я, — и добродушие, и мальчишеское обаяние пока остались при нем».

Внезапно непомерно высокие своды храма и его внушительные колонны словно раскололись от громогласного хохота двух приятелей, и я почувствовала, что мое сердце рвется прочь из груди. Я глядела, как младшие ученики из боттеги зажигают бесчисленные свечки, отбрасывавшие золотистый отсвет на лица Леонардо и Джулиано, и понимала, что превосходнее друга для моего сына и пожелать невозможно.

Вскоре огромные створы храма распахнулись и в них ввалилась смешанная толпа флорентийцев и миланцев, добравшихся сюда кто пешком, кто верхом, кто в карете. Все они прибыли с южной оконечности города, от дворца Медичи, по мосту Санта-Тринита, перекинутому через Арно.

Шагая по центральному проходу гулкого храма в сопровождении миланской знати, Лоренцо заметил меня и подвел ко мне невысокого юношу, на вид не более пятнадцати лет. Под его бархатным колетом угадывались плотные мускулы — явный забияка, хоть и богато принаряженный. «Аккатабрига», — обозвала я его про себя, вспомнив Тонио Бути, хотя этому задире сопутствовали и деньги, и власть. Самой примечательной его чертой, впрочем, был цвет лица — насыщенно-оливковый, почти коричневый.

— Познакомься, Катон, это Лодовико Сфорца. Вико — младший брат герцога Галеаццо.

Согнувшись в неглубоком вежливом поклоне, я вдруг ощутила внутри некое предчувствие, словно предугадывая присутствие этого юноши в своем будущем.

— Что скажешь, Катон? — осведомился Лоренцо, шутливо поддев гостя локтем. — Разве Вико не смуглее меня?

— Кажется, он слишком злоупотребляет загаром, — уклончиво ответила я, боясь показаться чересчур дерзкой.

— Обожаю жариться на солнце, — отозвался юноша, ничуть не обидевшись на мои слова. — Я густо умащиваю кожу оливковым маслом, оттого она и темнеет.

— Вико Il Moro, — пошутил Лоренцо.

— «Мавр», — повторил Лодовико. — Такое прозвище мне по вкусу. Годится.

Народу в церкви все прибывало. Лоренцо, завидев супругу и мать, повел обеих под руку к алтарной части, жестом пригласив меня присоединиться к его свите. Я было двинулась вслед за семейством Медичи, но меня почти сразу отрезала от них шумная компания юнцов, спешивших занять места поближе к декорациям. Отделенная от друзей добрым десятком рядов, я с нетерпением ждала, пока рассядется вся огромная толпа зрителей. Казалось, целая вечность прошла, когда наконец заунывно запели свирели и зазвучали аккорды лир.

После этого с обещанным Леонардо неистовством вдруг задвигались и загрохотали горы, а в небе появилась летучая стая ангелов — юношей и мальчиков, подвешенных на невидимых веревках и талях.[18] Пространство храма сотряслось от ударов грома, взрывы сопровождались искрометными, но быстро гаснущими вспышками, очень похожими на всамделишные молнии. Женщины вокруг меня визжали от ужаса и удовольствия, да и у многих мужчин душа наверняка ушла в пятки.

Предание о схождении Святого Духа — высокой мрачной фигуры в развевающихся одеждах, с золотым шипастым ореолом вокруг головы — на двенадцать съежившихся от страха апостолов разворачивалось на фоне нарисованных на деревянных щитах облаков и дыма, клубившегося из-за искусственных гор. Зрелище настолько захватывало и повергало в трепет — даже неверующих вроде меня, — что никому и в голову не пришло, что дым-то настоящий!

Внезапно пожар вырвался из-за декораций, и нарисованный Леонардо пейзаж охватили языки пламени. Зрители, объятые паникой, завопили и скопом кинулись назад, к дверям. Краем глаза я заметила Лоренцо и Джулиано — их взгляды встретились всего на краткий миг, но в них читалась несокрушимая воля к преодолению ситуации. Оба сохранили невозмутимость и проявили такую слаженность в намерениях, словно нынешняя трагедия была для них столь же привычна, как игра в calcio.[19] Обменявшись несколькими жестами и кивками, они приступили к действиям.

Джулиано ринулся сквозь густеющие клубы дыма к переднему ряду и, подхватив мать и невестку Клариче, вместе с ними начал проталкиваться к боковому приделу. Лоренцо стремительно развернулся, выхватил из хлынувшей к выходу беспорядочной толпы Бону, герцога Галеаццо и Лодовико Сфорца и, будто пастуший пес заблудших овец, стал подталкивать их в том же направлении, куда его брат увел дам клана Медичи.

Я подалась вправо, чтобы устремиться вслед за ними, но тут в меня врезался детина вдвое крупнее меня, и я обнаружила, что лежу на мраморном полу, попираемая ногами орущих, спасающихся от пожара людей.

В церкви сгущался удушливый дым. Я пыталась подняться, но меня опять сбивали с ног. В глазах у меня щипало, в горле першило, а вокруг вздымались огненные столбы. Пламя уже целиком охватило нарисованные горы, но в тот момент, когда они начали опрокидываться в мою сторону, словно в худшем из кошмаров, чьи-то сильные руки подхватили меня под мышки и потащили назад. «Мамочка!» — едва успел крикнуть Леонардо, и декорация с чудовищным ревом рухнула, рассыпавшись на головешки и вздымая султаны огненных брызг.

Цепляясь друг за друга, втягивая головы от сыпавшихся на плечи горящих обломков, судорожно разевая рты, мы, ослепленные страхом, ринулись к боковому притвору. Через мгновение, вместившее целую жизнь, я и мой сын уже глотали свежий воздух и не могли надышаться. Но стоило мне протереть саднившие от боли глаза и понять, что оба мы теперь вне опасности, как мои мысли, подобно спущенным стрелам, снова устремились к Лоренцо. Жгучий страх за его жизнь саму меня поверг в ужас.

Еще миг — и он предстал перед нами, основательно прокопченный, но совершенно невредимый.

— Как вы, не пострадали?

Внешне Лоренцо был абсолютно хладнокровен, но в его глазах я разглядела то же сумасшедшее беспокойство, которое испытывала вплоть до его появления.

— Потом заходи к нам, — попросил он меня и сразу ушел.

Никто из наших друзей не пострадал. Настоящее чудо, что пожар, разрушивший большую часть церкви Сан-Спирито, не унес ни одной жизни. Тот вечер навсегда запечатлелся в моей памяти.

Погода установилась теплая и приятная. Мое бытие со временем стало, что называется, вполне уютным, но вовсе не однообразным. Впрочем, какая может быть однообразность, если телом ты женщина, а живешь как мужчина?

Одолжив у Бенито на денек их семейного конька — Ксенофонта из-за старческого упрямства было не запрячь, — я процокала верхом мимо каменных домов городской окраины и направилась по улице Фаенца к северо-западу, на лоно природы.

По пути мне попадались непримечательные деревенские домишки на скромных наделах, где крестьяне трудились из рода в род. Однако встречались мне и более широкие участки земли, разбросанные то здесь, то там и ставшие в последнее время модным поветрием. Ими владели богатейшие флорентийские семейства. Вокруг элегантных вилл зеленели сады и виноградники, возвышались амбары, паслись табуны и стада — и все это благодаря усилиям множества наемных рук.

Чередующийся перед глазами контраст двух видов собственности неожиданно подтолкнул меня к размышлениям о противоречивости моей собственной доли. Непреложным благословенным даром свыше оставался для меня один Леонардо. Казалось, парки, неумолимо обрушивавшие на Катерину, жительницу Винчи, удар за ударом, теперь почему-то милостиво улыбались и благоволили Катону, флорентийскому аптекарю.

Я принялась рассуждать, какие права приобрела, став мужчиной. Мне необязательно теперь было читать стоиков, чтобы лучше противостоять безобразным нападкам и мелочным провинциальным сплетням, направленным на меня — безнравственную женщину. Мне больше никто не запрещал свободно прогуливаться по городским улицам и рынкам, даже в одиночестве. Я могла говорить о чем угодно и как мне нравится, а учиться тому, чему мне самой заблагорассудится. Люди с уважением выслушивали меня и считались с моим мнением. Я вступала с ними в разнообразные дебаты — о медицине, скотоводстве или политике, — и никто не называл меня при этом ведьмой, сварливой бабой или извращенкой.

«Но что я получу взамен за возвращение из рая в царство Аида? — задалась я вопросом. — Освобождение от грудных обмоток и право носить корсаж? Избавление от лишних волос и возврат нежного голоса?» То, что столь ничтожные приобретения враз лишат меня всех свобод, прочного положения и доброй репутации, которые я смогла заслужить в обществе, показалось мне абсурдным, однако я с сожалением призналась себе, что так оно и есть.

Помимо Лукреции Торнабуони де Медичи, стоявшей во главе богатейшего и просвещеннейшего семейства во всей Европе, почитаемой равно за свой ум и материнские достоинства, что само по себе большая редкость, уделом остальных женщин даже в счастливом браке, то есть при знатном, любящем и зажиточном муже и выводке здоровых детишек, оставались зависимость, покорность и угодливость. От них требовались лишь христианское благочестие и семейные добродетели, их мнения никто не спрашивал и не стал бы слушать. А те бедняжки, кому в мужья и отцы достались изверги, невежи или пьяницы, были обречены на жизнь ничуть не лучшую, чем у рабынь.

Ритуальное омовение, которое я совершила вечером накануне первого появления Лоренцо в моей лавке, воистину, отворило мне ворота в совершенно иной мир. Я испытала невероятное по своей глубине перерождение, сравнимое разве что со скачком Леонардо из моего чрева в руки Магдалены.

«Рождение, — отыскивала я различные варианты слова в закутках памяти. — Возрождение. Rinascimento. Скольким в жизни выпал этот редкий дар — начать все сызнова? Многим ли приходит в голову, что подобное вообще осуществимо?»

Я уже предвкушала конец своего недолгого путешествия — еще один подарок Провидения. Лоренцо пригласил меня на выходные на их семейную загородную виллу Кареджи. Мне не терпелось встретиться с его матерью Лукрецией, все еще носившей траур по мужу, и с веселым очаровательным Джулиано. Будет там, конечно, и Клариче с детьми — малышом Пьеро и дочкой Маддаленой. Может быть, Сандро Боттичелли тоже оторвется ненадолго от своих картин и присоединится к нам. Я поняла, что истосковалась по непритязательной, но превосходной пище, которой меня наверняка попотчуют за столом у Медичи, и улыбнулась своему мелочному желанию, как и стремлению поскорее насладиться красотой природы: среди городской суеты и толкотни я была напрочь лишена ее.

Маршрут, который Лоренцо набросал для меня в виде карты, в конце концов вывел меня к перекрестку, отмеченному каменным столбом. На нем я различила гравировку: стрелку, упиравшуюся в тонкую и узкую трехлинейную бороздку и всем известные «шесть шаров» — эмблему Медичи. Шары обозначали лекарские пилюли, поскольку отдаленные предки в их роду были врачами.

Солнечные зайчики, пробивавшиеся сквозь узорчатую листву и плясавшие у меня на плечах, на коленях, на боках лошади, придали толику волшебства моему приближению к элегантно вытянутому белокаменному особняку — вполне скромных очертаний, но прелестному благодаря лоджии, опоясывавшей его целиком на уровне третьего этажа. Слева простирались оливковая роща и пастбище, на котором пощипывали травку коровы, а справа раскинулись обширные виноградники и полоса разнотравья, больше напоминавшая цветущую горную лужайку, нежели ухоженный участок богатых и чопорных владельцев.

«Вот оно, совершенство, — подумала я. — Чистое, беспримесное. Иллюзия пасторальной простоты посреди изобильного великолепия».

И тут моим глазам предстало самое желанное зрелище — Лоренцо на пороге особняка, воплощенная улыбчивость, простирал руки мне навстречу. При виде его я ощутила ответный душевный порыв. Я сумела разглядеть красоту там, где другие усматривали лишь неказистость. Его чересчур смуглое лицо в моих глазах представало экзотически привлекательным, задиристый подбородок являлся свидетельством силы, а сплюснутый нос лишний раз напоминал о мужественности. Если бы я по-прежнему оставалась женщиной, то непременно выбрала бы его себе в любовники.

— Вижу, ты отыскал нас без труда.

— Отыскал место превыше всех похвал! — Я восхищенно обвела рукой лужайку, рощу и виноградник.

— Лучше его нет на свете, — с искренним благоговением сказал Лоренцо. — По моим стихам я сужу, что ничто не вдохновляет меня так, как природа.

— Даже любовь ей уступает? — поддразнила я.

Лоренцо, выпрягая коня из повозки, ответил не сразу.

— Сейчас да. Но потом, когда-нибудь, я все же надеюсь повстречать большую любовь.

Он отвел коня на пастбище и через калитку впустил его в коровий загон.

— Дама в моих сонетах не совсем настоящая, — признался он. — Скорее, поэтический вымысел, идеал… Пойдем, Катон, бери котомку. Я покажу тебе твою спальню.

Я подхватила с повозки суму и вслед за Лоренцо вошла на виллу Медичи. Вестибюль по бокам окаймляли две массивные мраморные лестницы. Симметрично изгибаясь, они уводили на второй этаж. Справа располагалась просторная гостиная, слева — столовая. Простая неброская мебель сразу напомнила мне о непритязательной кухонной утвари в городском дворце. Слуг, к своему удивлению, я нигде не заметила, дом, похоже, был полностью безлюден.

Мы стали подниматься по лестнице справа, минуя с полдюжины ниш, в которых были выставлены работы античных авторов: древнеримское мозаичное изображение женской головы, изящная мраморная рука — возможно, все, что сохранилось от прежней античной статуи. Лоренцо кивком указал мне на статую обнаженного юноши с крылышками. Пухлощекий отрок в нише сжимал в объятиях дельфина, едва ли не превосходившего его по величине.

— Из боттеги Верроккьо, — пояснил Лоренцо. — По-моему, в нем есть что-то от Леонардо.

При мысли, что судьбы моего сына и этого благородного семейства так тесно и прихотливо переплелись, мое сердце преисполнилось радостью.

Мы поднялись на третий этаж, где Лоренцо показал мне мою спальню. Я даже не заметила, какая в ней обстановка: мое внимание тут же привлекли двойные створки, ведущие на лоджию виллы. Я не мешкая подошла к ним, распахнула двери настежь и ступила на крытую галерею, разом обозрев с высоты зеленые холмистые просторы и дали. Городские очертания отсюда были неразличимы. «Обман зрения, — подумала я. — Флоренция совсем рядом и… где-то там». Эта комната будет моей на несколько дней — неслыханная честь!

— Благодарю вас, Лоренцо. Здесь замечательно!

— Я так и знал, что тебе понравится. Когда месяцами сидишь в городе и перед глазами у тебя только камень да мрамор, пусть в виде каких угодно прекрасных зданий, недолго и отупеть! А ты, я знаю, вырос на лоне природы…

Мне захотелось крепко обнять Лоренцо за его доброту, но вместо этого я кинула котомку на широкое, ровно застеленное ложе и принялась доставать свои вещи.

— Можешь складывать все сюда, — указал он на расписной сундук с кувшином и чашей, стоявшими на крышке. — Если хочешь, можешь смыть дорожную пыль.

Увидев, как загадочно он улыбается, я спросила:

— Ваша мать тоже приехала? А Джулиано? И супруга?

— Нет, — ответил Лоренцо, улыбаясь еще шире и таинственнее. — На этот раз ты познакомишься с другой моей семьей.

— Что же это за семья? — поинтересовалась я, но Лоренцо уже уходил прочь по коридору, крикнув напоследок:

— Как освежишься, приходи в садик за домом. Мы все там.

Плеснув в лицо прохладной воды, я вдруг застыла, пораженная небывалостью момента. Вот я стою в одиночестве в «своей» комнате на вилле Медичи, рядом с дверью, ведущей на роскошную лоджию, и чистейшим белоснежным полотенцем собираюсь утирать лицо после умывания.

«Жизнь так беспредельно щедра ко мне, — решила я, — что сыплет дары, словно из рога изобилия».

Я вытерлась, притворила дверь в комнату для полного уединения и переоделась в чистое белье. Затем щеткой причесала и почистила от пыли волосы, решив не надевать шляпу: ее напыщенная строгость была бы здесь не к месту. Надев поверх белья чистую мантию, я открыла дверь в коридор — там было тихо и пустынно.

Участок позади виллы Кареджи существенно отличался от пространства перед ее фасадом. От него веяло манерностью — итальянцы в последнее время очень жаловали этот стиль. Все здесь было симметричным: аккуратные изгороди, кусты и яркие цветущие газончики. Совершенную разбивку сада нарушали только два необычных объекта, однако прекрасно гармонировавшие с их окружением.

Одним из них было дерево, неимоверно старое, исполинское, с толстенным стволом, раскинувшим узловатые ветви наподобие тяжелого и плотного балдахина. Листва свисала с ветвей так обильно, что сам древесный великан напоминал огромное зеленое чудо-юдо. Обладай он голосом, то ревом своим, верно, потряс бы землю до самого ее основания.

Второй объект был рукотворным — неземной красоты округлое строение, похожее на храм в греческом стиле, сплошь составленное из стройных беломраморных колонн. Венчал его позолоченный купол в виде безупречно правильного полушария.

Меня вначале все же потянуло к дереву, поскольку именно оттуда долетали голоса и смех. Шагая по извилистым дорожкам среди безукоризненной симметрии сада, я слушала, как скрипит под подошвами гравий, и забиралась все дальше, пока не остановилась перед зеленеющим левиафаном, благоговея перед его древностью и величавостью. Затем в древесной тени я приметила группку мужчин, возлежавших на турецких коврах, расстеленных ярким узором посреди лужайки. Ковры были щедро уставлены графинами с вином, глиняными блюдами с виноградом, дощечками с сырами и хлебом и плошками с темно-зеленым оливковым маслом для макания.

Вскоре мужчины один за другим заметили меня, и среди компании воцарилось молчание, так что стало слышно, как стукаются над головой друг о друга ветви. Где-то на ближнем пастбище жалобно заблеял козленок, но тут же успокоился, отыскав материнское вымя.

— Это мой друг Катон, — неожиданно прозвучал голос Лоренцо. — Кое-кто из вас уже знает его, а остальные к вечеру отнюдь не пожалеют, что свели с ним знакомство.

Подобная рекомендация слегка ошеломила меня, тем более что, несмотря на мои всегдашние самоуверенные повадки, я ее вряд ли заслуживала. Среди собравшихся я сразу узнала гениального переводчика, богослова и целителя Марсилио Фичино, достославного поэта Анджело Полициано, которому приписывали любовный роман с Лоренцо, и первейшего флорентийского книгопродавца Веспасиано да Бистиччи.

Обняв за плечи, Лоренцо ввел меня в круг своих приятелей и сначала перечислил мне прежних знакомых, с изящной простотой назвав их по именам. Затем он приступил к тем, кого я увидела впервые.

Самым пожилым в собрании был Леон Баттиста Альберти, Лоренцо представил его мне с величайшей церемонностью и почтением. Услышав его имя, я буквально онемела: Альберти был признанным во Флоренции корифеем учености и культуры. Его называли аватаром благости и принцем эрудиции. Из-под его пера вышли авторитетные труды по архитектуре, живописи, скульптуре и даже по искусству жить. «Артистизм, — провозгласил однажды Альберти, — применим к трем занятиям: прогулка по городу, выезд верхом и беседа». Среди прочего он публиковал и сочинения по оптике — наблюдения за свойствами света. От всеохватного кругозора Альберти не ускользало ничто, хоть немного выбивавшееся из общего ряда познаний о мире. Все это парадоксальным образом не мешало ему одновременно быть замечательным атлетом, который, по слухам, без разбега успешно перепрыгнул через человека. Среди всех исключительных людей Флоренции мой Леонардо выделял и превозносил именно Альберти.

— Позвольте выразить вам свое глубочайшее почтение, синьор, — вымолвила я.

Наградой за мои слова явилась сердечная улыбка.

— Это Джиджи Пульчи, — представил мне Лоренцо краснощекого, довольно полнотелого человека. — Он наш любимый похабный поэт.

— Я сардонический забавник, — с добродушной усмешкой поправил его Пульчи.

— Да, и не только, — не стал спорить Лоренцо и продолжил:

— А вот Антонио Поллайуоло. Среди флорентийских живописцев он величайший из мастеров.

— Я искренне восхищаюсь вашим живописным циклом о подвигах Геракла в гостиной Медичи, — сказала я. — Мой племянник Леонардо да Винчи учится у вас писать обнаженную натуру.

Поллайуоло, мускулистостью напоминавший собственных персонажей, польщенно кивнул мне.

— Кристофоро Ландино. — Лоренцо подвел меня к высокому сухопарому человеку, чья улыбка обнаружила отсутствие нескольких передних зубов. — Ты, Катон, несомненно, слышал о нем. Кристофоро не только блестящий преподаватель риторики, но и переводчик Данте на тосканский язык. А вон там… — Обойдя со мной вокруг дерева, Лоренцо подвел меня к лысоватому человеку в коричневой мантии. Слегка ссутуленные плечи выдавали в нем ученого, привыкшего корпеть над книгами. — Граф Пико делла Мирандола.

Это имя я тоже слышала не впервые. Мирандола выполнил великолепный перевод иудейского мистического писания, Каббалы, и мой папенька испытывал перед ним прямо-таки священный трепет.

— Узнать вас — величайшая честь для меня, — в который уже раз вымолвила я.

Блеск и исключительность собрания ослепили меня, и я не переставала задаваться вопросом, какая причина свела вместе столь глубокие и несходные друг с другом умы.

— Сюда, садись с нами. — Лоренцо расчистил для меня место на шелковом турецком ковре, у ног Альберти. Несмотря на морщины, избороздившие лицо знаменитого старика, его ясные зеленые глаза светились остро и проницательно. — Мы как раз обсуждали древние Афины времен Сократа и Платона и черты их сходства с современной Флоренцией.

— Сходства и различия, — настойчиво поправил Джиджи Пульчи.

— Сходство в том, что Флоренция также приглашает величайших европейских философов, художников, ученых и писателей, предлагая им щедрое покровительство, — авторитетно заявил Кристофоро Ландино.

— Сходна и атмосфера в ней, благоприятствующая культурным достижениям и новым незаурядным идеям, — добавил Фичино.

— Афины истребили все мужское население Киона и Милоса, а женщин продали в рабство, — угрюмо высказался Лоренцо, уставив взор в землю, — совсем как ваш достохвальный правитель, обрекший Вольтерру на осаду и разграбление.

— Ты сделал это ненамеренно, — поспешно успокоил его Полициано. — Ты допустил ошибку и сам же искупаешь свою вину.

— У греков был публичный театр, а у нас нет, — перешел к различиям книготорговец Бистиччи. — Замарав себя теми двумя бойнями, они подстегнули Еврипида написать об этом героическую пьесу — «Троянки».

— А у нас во Флоренции мы все под пятой Церкви, гораздой только на искоренение ереси через инквизицию, — заметил Пико.

— Верно, — подхватил Поллайуоло. — Но мы все здесь — будь то писатели или архитекторы, мыслители или художники — ищем пути передать те послания и таинства, которыми сами так дорожим, выразить их символически: в живописи, в скульптурном оформлении соборов или в музыкальных каденциях.

Мне сразу вспомнилось «Рождение Венеры». Сколько загадок из мифологии и язычества зашифровал Сандро Боттичелли в созданных им образах женской красоты и всей природы! Сегодня он не присутствовал на собрании, но я без лишних расспросов поняла, что он здесь — желанный гость и член «семьи».

— Нам незачем падать духом! — подбодрил приятелей Фичино. — Веселость есть самое подходящее свойство для философа.

— Если ты не перестанешь твердить нам, что веселость и наслаждение суть высшие блага, плодотворные для познания, то мы поневоле возрадуемся, — съязвил Джиджи Пульчи. Последнее слово он произнес таким скорбным тоном, что все в компании рассмеялись.

— Пойдемте, — вставая, позвал Фичино. — Пора начинать наше собрание.

Все поднялись следом за ним, оправляя туники и разминая затекшие конечности.

«Наше собрание»? Какое еще у них замышляется собрание?

Ответ явился сам собой: собравшиеся углубились в сад по одной их гравиевых дорожек, уводившей к круглому греческому павильону. Я отыскала глазами Лоренцо — обняв Полициано за плечи, он кивнул мне, приглашая присоединиться к ним.

Я, приотстав от всех, двинулась за ними следом. Дружеская болтовня среди друзей совершенно прекратилась, и их легкомысленная с виду прогулка по мере приближения к зданию приобрела черты неторопливо шествующей вереницы. Лоренцо распахнул высокие дверные створки, и прославленные флорентийцы друг за другом скрылись внутри храма.

Лоренцо задержался, дожидаясь меня с той же загадочной улыбкой.

— Добро пожаловать в Созерцальню, — сказал он, — в наш храм Истины.

Я глядела на него, ничего не понимая.

— Входи на свой страх и риск, — вполне серьезно добавил Лоренцо. — Во всей Европе нет зала опаснее этого.

Я переступила порог. Лоренцо затворил двери и запер их изнутри на засов.

Я попала в помещение, какое не измыслила бы даже в самых сумасбродных фантазиях. Каннелированные колонны,[20] соединенные дугообразными перемычками, очерчивали ровную окружность храма, целиком выстроенного из белейшего, превосходной полировки мрамора. От строения веяло основательностью и постоянством, но одновременно его облик был преисполнен некой нематериальности, полупрозрачности. Солнечный свет проникал сюда из-под свода, вызолоченного изнутри так же, как и снаружи. Посреди храма в полу я увидела округлое углубление с кристально чистой водой, в самом его центре ярко и неиссякаемо пылал факел.

Вошедшие, степенно продвигаясь по залу, заполнили его целиком, молчаливо ступая вдоль мраморных скамей, расположенных по периметру. Я примкнула к исполненной благоговения процессии, встав за Пико делла Мирандолой, и, обойдя треть окружности, оказалась напротив стенной ниши, в которой был выставлен мужской бюст греческой работы. Еще не успев прочесть имя на каменном пьедестале, я уже знала, что передо мной Платон. Тончайшей работы изваяние украшал венок из зеленого лавра. Я услышала, как Пико шепчет давно почившему философу слова признания.

Шествие продолжало двигаться дальше, и вскоре я увидела следующую нишу. Ее обитателем был, судя по окладистой длинной бороде, некий премудрый старец. «Гермес Трисмегист», — гласила надпись на латыни. У меня разом перехватило дыхание, а на лбу выступила испарина: эти люди не побоялись обожествить Гермеса Трижды Величайшего!

Миновав его бюст, Пико уселся неподалеку на мраморную скамью. Слыша за собой шаги Лоренцо, я собралась с духом и взглянула на статую в третьей нише. Поскольку первые две оказались совершенно вопиющими с точки зрения христианского сознания, я теперь была готова ко всему. На самом деле я ожидала чего угодно, но только не этого.

Передо мной в полный рост предстала Исида. Весь пол в нише и у ног богини ворожбы и врачевания, материнства, девственности и сладострастия был завален охапками свежих цветов и душистых трав. Ее шею обвивал сплетенный кем-то венок из пионов.

Я смешалась и буквально оцепенела при виде статуи, так что подошедшему вплотную Лоренцо пришлось шепнуть мне на ухо, чтобы я заняла место на скамье. Только тогда я вышла из невольного транса.

Лоренцо едва заметно поклонился изваянию и тоже сел поблизости от меня. Теперь, как я убедилась, все собравшиеся расположились на равном расстоянии друг от друга. Широко раскрытыми глазами каждый из присутствующих взирал на горящий факел посреди водоема. В храме царила тишина, никто не двигался, только от дыхания слегка вздымались и опадали плечи и моргали веки. Безмолвное созерцание затянулось. В иной обстановке я давно смутилась бы или встревожилась, но здесь — странное дело! — общее молчание подействовало на меня умиротворяюще. Оно настраивало на общение.

Внезапно, без единого произнесенного слова, грезы сами собой рассеялись и, словно повинуясь некоему неслышному сигналу, все задвигались, послышались легкие смешки и тихие разговоры.

Марсилио Фичино поднялся и обвел глазами собрание, задерживая взгляд на каждом из приветливо улыбавшихся ему лиц. Я вдруг поняла, что мне на удивление легко и свободно в этой обстановке непередаваемого величия.

— Приветствую всех вас, — произнес Фичино, — членов Платоновской академии и Братства магов.

Платоновская академия! Эти слова поразили меня, словно громом. По городу и раньше ползали слухи о тайных религиозных обществах всевозможных вероисповеданий — «ночных собраниях», однако о тех, кто поклонялся у алтаря «гениальному греку», люди решались говорить разве что шепотом. Культ подобного рода, по мнению Церкви, являлся апофеозом ереси и торжеством порока.

— Сегодня среди нас, — продолжал Фичино, — присутствует гость, Катон Катталивони, ученый и аптекарь. Он явился сюда по высочайшей рекомендации Лоренцо де Медичи, и когда мы с ним наконец разберемся… — Фичино улыбнулся, а среди собравшихся послышались добродушные смешки, — досточтимый Катон, если будет на то его желание, вольется в наше братство поиска Мировой Истины.

— Начнем же, зачем мешкать! — раздались возгласы.

Фичино сел, и тогда, не вставая со скамьи, заговорил Лоренцо. Его голос, несмотря на внушительность обстановки, оставался таким же естественным и доброжелательным, как и во время наших дружеских бесед.

— В тысяча четыреста тридцать восьмом году, через тысячу восемьсот шестьдесят шесть лет после рождения Платона, мой дед Козимо основал Академию. С Востока тогда впервые потоком хлынули к нам древние книги и рукописи, и тотчас нашлись образованные люди с пытливым умом, большей частью гуманитарии или священники, готовые в поте лица штудировать идеи античности. До тех пор над Европой столетиями сгущались мрак и гнет, свирепствовали чума и суеверия. Церковь совала нос в каждый дом, в каждый закуток, наводя ужас на мужчин, женщин и даже на малолетних детишек посулами геенны огненной и вечного проклятия… за их главный грех — рождение на свет Божий!

— Затем мой дед отыскал Силио, — Лоренцо с признательностью взглянул на Фичино, — и доверил ему приступить к переводу всех сочинений Платона. За другие переводы взялись и выполнили их с неизменным усердием Поджо Браччолини, Кристофоро и Пико. А Веспасиано, да благословенно пребудет его сердце, — Лоренцо послал улыбку книгопродавцу Бистиччи, — обратил торговлю книгами в почетную профессию. А теперь в помощь нашим занятиям Силио перевел и «Корпус Герметикум».

— Расскажи Катону об изначальной Академии, — попросил Пульчи.

— Джиджи, почему бы тебе самому не рассказать о ней? — предложил Лоренцо и с видом выполненного долга откинулся на спинку скамьи.

— В триста восемьдесят третьем году до Рождества Христова греческий Платон, которому тогда было сорок лет, приехал в Италию, — чрезвычайно горделиво объявил Пульчи. — Мы сейчас не можем с уверенностью сказать, что именно он осматривал здесь и изучал, зато нам доподлинно известно, что по возвращении домой Платон вдохновился идеей основать школу и под ее эгидой собрать ученых, преподавателей и студентов…

— Это Италия вдохновила Платона! — ко всеобщему одобрению, воскликнул Полициано.

— …с единственной целью, — как ни в чем не бывало продолжил Пульчи, — совместно предаться изучению разнообразных умозрительных дисциплин: философии, математики, астрономии, биологии, медицины. Греки, которых мы ныне весьма почитаем, в те времена ничуть не меньше преклонялись перед египтянами.

— Первейшей любовью Платона, разумеется, оставалась философия, — подхватил эстафету Ландино, — поэтому в первое время он в диалогах всячески защищал от очернителей своего обожаемого приснопамятного учителя Сократа.

— Защищал и от убийц, — не в силах скрыть волнение, добавил Леон Баттиста Альберти. — Только помыслите: предстать перед публичным судом и пойти на казнь лишь за то, что ты учил юных афинян иметь свое мнение и изрекать истину! Горький парадокс состоит в том, что нанимали Сократа отцы тех самых юношей, которым он преподавал!

— Выходит, Афины, перед которыми мы благоговеем, по сути, не являлись идеальным государством? — не выдержав, подала я голос.

Отвечать мне начали разом несколько человек, но певучий голос Антонио Поллайуоло перекрыл всех:

— Попытка установить демократию в конечном итоге подверглась обструкции со стороны даже таких мудрецов, как Платон. Прочие же формы управления — олигархия и плутократия — потерпели еще более сокрушительный провал.

— Однако наш Лоренцо весьма увлечен мыслью об «идеальном государстве», описанном в «Республике» Платона, — заявил Полициано. — Он мечтает и Флоренцию перекроить по ее образцу.

— Винюсь, мечтаю, — признался Лоренцо. — Но спешу заметить, что мы отвлеклись от представления Катону нашей Академии в сторону политики, хотя наше общее кредо — философия.

— Вот именно, — поддержал его Фичино. Он встал со скамьи и, неторопливо двинувшись вокруг водоема, заговорил веско и с достоинством:

— Философия, по нашему глубокому убеждению, есть наивысшее из человеческих призваний, посвящение в мистику и эзотерику, доступное лишь немногим. Следуя учению Платона, мы оценили и освоили искусство ведения дискуссий. Мы стоим за осознанный подход к познанию и действительности и не позволяем себе отгораживаться от каких бы то ни было новых веяний. В любой момент каждый из нас готов пересмотреть свои мнения и позиции.

Завершив полный круг, Фичино остановился прямо передо мной. Я вдруг оробела, осознав привилегию получить назидание от наставника самого Лоренцо де Медичи.

— Мы, академики, умеем распознать наших врагов, — продолжил суровым голосом Фичино. — Они суть алогичность и аморальность. Безрассудные помыслы и поведение. — Фичино прямо-таки сверлил меня взглядом. — Катон, презренна жизнь вне поиска Истины и Добродетели. Среди нас есть такие, и в первую очередь Пико, — он кивком указал на Мирандолу, — кто пытается языческие и оккультные учения примирить с церковной доктриной и со Священным Писанием. Но все мы без исключения исповедуем герметизм, согласно которому человек отнюдь не ничтожество, не заложник первородного греха и не убожество, взывающее к спасению. Мы сходимся на том, что каждый человек божествен по своей сути, но волею судьбы обретается в несовершенном мире. Герметическое учение возвышает души людей, тогда как Церковь втаптывает их в грязь!

Так мало-помалу продвигалось мое вступление в это удивительное братство, чья родословная, подобно золотым нитям, тянулась издревле, из цельнотканого полотна античности. Оно ярчайшей звездой светилось посреди нашей разумной Вселенной. Многое услышанное в тот день я помню по сию пору, но с еще большей ясностью я вспоминаю благословения, которые на каждом новом витке беседы мысленно посылала папеньке. Без его доскональных познаний и требовательности ко мне как к ученице никогда бы мне не заседать в том избранном кругу, тем более не суметь уследить за ходом дискуссии, даже вставляя в нее иногда собственные комментарии и замечания.

И в тот самый день я непостижимым образом влюбилась в Лоренцо де Медичи, породнилась с ним душою. Не скрою, я была благодарна ему и за доверие ко мне, и за покровительство, обеспечившее мне вхождение в его ближний круг. Я восхищалась им и просто как человеком, правителем, желавшим руководствоваться только высшими принципами, поэтом с нежным и чувствительным сердцем и исследователем, не ведавшим ничего превыше природы с ее тайнами.

Но основой всего стала любовь, и для меня несущественно было, что он чувствует по отношению ко мне. Взаимная или неразделенная, тайная или откровенная, любовь незаметно выкристаллизовалась во мне и засверкала всеми гранями, подобно чистейшему полупрозрачному мрамору в храме Истины. С нынешнего момента я про себя называла возлюбленного «мой Лоренцо», точно так же, как сын был для меня — «мой Леонардо».

Мы с Леонардо уже подходили к зданию, где, судя по большой, красиво раскрашенной вывеске, помещалось Флорентийское братство живописцев, как вдруг увидели Андреа Верроккьо, во весь дух спешащего нам навстречу.

— Ну что, ты готов вступить в Гильдию художников? — спросила я баритоном, до сих пор забавлявшим моего сына.

— Не могу поверить, — проговорил Леонардо. — Я будто все тот же тщедушный мальчишка и только вчера приехал во Флоренцию.

— Ты и сейчас тощеват, — заметила я, стараясь казаться невозмутимой. — А все потому, что плохо кушаешь.

— Мама! — шепотом одернул он меня, испугавшись, что кто-нибудь услышит мои сюсюканья.

— Ладно, молчу, — рассмеялась я.

— Смотрите, — обратился Леонардо к подошедшему маэстро, — туда вошел старик Филиппо Липпи!

— А за ним Доменико Гирландайо, — добавил Верроккьо.

Мое сердце учащенно забилось: во флорентийском мире искусства эти имена уже стали легендой. У Гирландайо, прежде чем перейти в мастерскую к более опытному Верроккьо, обучался живописи Сандро Боттичелли.

— Пойдемте, — подтолкнул нас к дверям Андреа, — посмотрим, кто еще пришел.

Мы вошли в пропахшую вощеным деревом переднюю. Наши надежды влиться в компанию великих полностью оправдались: в просторном полупустом зале у стола, где регистратор братства — бледный юноша с глазами навыкате, выпученными до предела от присутствия знаменитостей, — тыкал пальцем в раскрытый журнал, а перед ним выстроилась целая очередь. Сандро Боттичелли заносил свое имя в журнал, за ним стоял Антонио Поллайуоло с братом Пьеро, и в конце — Филиппо Липпи и Гирландайо. На скамейку кто-то предусмотрительно поставил графин красного вина и превосходные, тончайшей работы венецианские кубки. Я узнала их, поскольку уже не раз видела такие во дворце Медичи.

Мы присоединились к братьям Поллайуоло, и художники обнялись, искренне обрадовавшись друг другу. Меня представили тем, с кем я еще не была знакома.

«Подписи подтверждают их право входить в братство, — подумалось мне, — но ведь они уже братья!»

Антонио Поллайуоло подошел расписаться в журнале, предварительно выложив на стол членский взнос в тридцать два сольдо.

— Видите, стоит вам захлопнуть свой талмуд и выждать каких-нибудь три года, и какая туча народу сразу собирается, — сказал он регистратору, показывая на скромную группку художников, толпившихся за его спиной.

— О маэстро, вы делаете нам честь своим посещением, — восхищенно покачал головой юноша, — все вы…

— Не позволяйте ему расписываться, — Боттичелли шутливо ткнул Леонардо в плечо. — Он еще несмышленыш.

— Может, я и несмышленыш, — парировал тот, нанося приятелю воображаемый удар под дых, — зато я знаю кое-какой толк в перспективе.

Художники одобрительно зарокотали, уже предвкушая свое любимое времяпрепровождение — словесный поединок.

— Вы видели деревья в его «Рождении Венеры»? — поинтересовался Леонардо. — Они же плоские, как камбалы!

— А тот пушистый идиотик, которого да Винчи намалевал в «Товии и ангеле», до того бесплотен, что просвечивает насквозь! — ядовито улыбнулся Боттичелли.

«Ух ты!», «Вот так отбрил!», «Будет вам, нашли развлечение!» — послышались примирительные беззлобные восклицания.

— А твой ангел в «Благовещении» будто гонит Деву Марию прочь из комнаты! Она даже, судя по ее виду, готова в отчаянии выброситься из окна! — в явном запале выкрикнул Леонардо.

— Не слишком ли ты разошелся, огарок? — вмешался Филиппо Липпи. — На моего ученика руку поднял!

— Вообще-то на моего, — возразил Верроккьо, схватив Боттичелли за руку и перетягивая его на свою сторону.

Все засмеялись. Подошла очередь Леонардо расписываться в журнале. Он склонился над столом, следя с улыбкой, как я достаю из поясного кошеля тридцать два сольдо и подаю их регистратору.

— Всем бы иметь такого дядюшку, как Катон, — без тени шутки сказал Антонио Поллайуоло.

Все присутствующие вслух согласились с этим.

— Его отец мог бы и прийти, — вдруг вымолвил Верроккьо. — Стыдно так поступать.

— Ничего страшного, Андреа, — заверил Леонардо. — Я не хочу, чтобы он своей постной рожей испортил нам это радостное событие. — И так лучезарно улыбнулся, что я готова была поверить ему.

«Только мать да еще кто-нибудь, кого Пьеро да Винчи в жизни обидел не на шутку, способны разглядеть в глазах его сына проблеск неизбывной боли», — подумала я про себя.

— Неужели я пропустил всю потеху?

Все обернулись к двери. Едва успев ворваться в зал, Джулиано де Медичи зашагал прямиком к скамейке с графином.

— Отчего вы не пьете? — жизнерадостно осведомился он и тут же налил себе вина.

— Тебя ждали, — пояснил Боттичелли.

Все столпились вокруг Джулиано, принимая от него наполненные кубки. Де Медичи метнул в сторону Леонардо плутоватый взгляд.

— Мне тут выболтали одну прелестную тайну, — сообщил он всей компании.

— Ну так доверь ее нам, — предложил Верроккьо.

Меня не переставало удивлять, до чего мужчины горазды посплетничать, хотя всегда обвиняют в этом грехе женщин.

— Пусть Леонардо подойдет поближе, — позвал Джулиано, — ему так лучше будет слышно. К тому же, — будто бы спохватился он, — речь как раз о нем.

Леонардо разом утратил осанистость и стал похож на черепаху, ретирующуюся под свой панцирь. Однако друзья не пощадили его и вытолкнули в середину кружка.

— Вы видели портрет юной Джиневры Бенчи? — коварно осведомился Джулиано.

— Не такая уж она юная, — заметил Боттичелли, — ей давно стукнуло пятнадцать.

Леонардо взглядом молил его о пощаде.

— Хороший портрет, — отозвался Антонио Поллайуоло. — Думаю, на сегодня лучший у Леонардо.

— Ничего удивительного, — продолжал Джулиано, игнорируя молчаливую отчаянную просьбу Леонардо. — Он с ней знаком весьма накоротке.

Послышались бравурные восклицания, нарочито возмущенные и оскорбленные.

— Поосторожнее, Леонардо, — посоветовал Филиппо Липпи. — У нее богатенький муж.

Леонардо покрылся густым предательским румянцем.

— И любовник, — добавил Боттичелли. — Друг Силио Фичино, Бернардо Бемби.

— Джиневра и Бемби любят друг друга платонически! — выпалил Леонардо и тут же пристыженно смолк, поняв, что выдал себя с головой.

Все тоже молчали, не находя слов. Я и сама стояла как огорошенная, но в хорошем смысле. Оказалось, у моего сына роман с женщиной! И пусть его выбор небезупречен, учитывая высокий ранг ее мужа и скандальность ее любовной связи с Бемби, зато возлюбленная Леонардо — не проститутка и… не юноша!

— Скажите-ка мне вы все, — призвал приятелей Леонардо, явно желая перевести огонь на кого-нибудь другого, — разве сам Джулиано не ведет себя возмутительно, если его любовница… — он выдержал театральную паузу, — забеременела от него?!

Все снова заулюлюкали и засвистели. Уличенный Джулиано скорчил Леонардо гадкую мину, нимало, впрочем, не огорчившись разоблачению.

— За счастливого папашу! — выкрикнул Боттичелли и поднял бокал, глядя на Джулиано.

Леонардо улыбался во весь рот своей крошечной победе.

— За Леонардо! — поднял и за него бокал Сандро. — Да не угробят его два обманутых ревнивца!

Все засмеялись и присоединились к тосту, воскликнув в унисон:

— За Леонардо! За его здоровье!

— «Серебряная вода», — предложил Лоренцо.

— «Священная вода», — возразил ему Силио Фичино.

— Изначальное название меркурия, — назидательно провозгласил Пико делла Мирандола, — «лунная вода».

— «Молоко коровы-чернушки», — снова подсказал Лоренцо.

— Никогда о таком не слышал, — признался Веспасиано Бистиччи, пододвигая к свету угольную горелку, установленную под трубчатым стеклом-керотакисом.[22]

— Обождите! — велела я.

Еще раз для верности заглянув в манускрипт, которому на вид было не меньше тысячи лет, я подошла к аппарату, размещенному на подставке посреди моей алхимической лаборатории, и насыпала щепоть металлического порошка на предметное стекло. За окном была глухая ночь, а в гостях у меня тайно собрались друзья, ведущие двойную жизнь. Я дала Пико знак, и он быстро закрыл верхнее выводное отверстие трубки прочным полусферическим колпачком.

— «Драконово семя», — не унимался Лоренцо. — Это название, безусловно, самое поэтичное.

— «Драконова желчь» лучше передает свойства Меркурия, — не согласился Пико.

— Зависит и от дракона, — подковырнул их Бистиччи.

Все рассмеялись. Книготорговец разжег огонь в горелке. Мы сгрудились вокруг керотакиса и принялись молча выжидать. Пять пар пытливых глаз неотрывно следили за стеклянным цилиндром, на дне которого скопилась ртуть.

От нагревания металл начал пузыриться. Фичино била нервная дрожь. В мансардном этаже установилась гробовая тишина, не нарушаемая даже дыханием. Неожиданно серебристая субстанция полностью испарилась, и дно стеклянной трубки опустело. Мы не могли проникнуть взглядом под непрозрачную верхнюю крышку, но знали — вернее, надеялись, — что пары ртути воздействуют на металлический порошок.

— Наберемся терпения, — предложила я.

— И надолго? — поинтересовался Фичино.

— Не знаю в точности. В тексте не сказано, сколько времени занимает процесс достижения меланоза.[23]

— Как нам повезло, что теперь у нас появилась лаборатория для исследований, — улыбнулся мне Фичино.

— Пико, я вижу на твоем лице неуверенность, — заметил другу Лоренцо.

— Я и вправду сомневаюсь в практической пользе алхимии, — признался Мирандола. — Наблюдать за изменением цвета у минералов, конечно, очень интересно. Однако мне казалось, что все мы признали истинной целью алхимии трансформацию духа, а вовсе не получение благородного металла из неблагородного.

— Бесспорно, — подтвердил Бистиччи. — Но что может быть увлекательнее, чем наблюдать за веществом, которое посредством обычного нагревания или простого добавления другого вещества становится из черного белым, затем начинает переливаться всеми цветами радуги, словно павлиний хвост, и из желтого делается пурпурным, потом красным?

— Заодно можно проверить предположение Аристотеля о том, что элементы четырех стихий тоже подвержены изменениям, — добавил Лоренцо. — Философия есть вершина всего, но и экспериментирование — занятие отменное. Признайся же, Пико: ты любопытствуешь не меньше нас! Катон, ты-то сам чью сторону поддерживаешь? — обратился он ко мне. — В конце концов, ты хозяин лаборатории.

Я недавно «умертвила» своего «дядюшку» и наставника Умберто, а он из благосклонности завещал мне аптеку. Мой взгляд остановился на небольшой, искусно написанной картине, висевшей подле атенора. Ее недавно подарил мне Леонардо. На ней была изображена красивая немолодая женщина в развевающихся красных одеждах, с волосами, собранными в узел на самой макушке.

— Это китайская богиня очага, — пояснила я. — Она покровительствует тем, кто готовит пищу и смешивает лечебные снадобья.

— А еще алхимикам, — вмешался Бистиччи. — Она также богиня алхимии. Я видел подобный рисунок в одном из манускриптов, привезенных мне с Востока.

— Где же кончается одно мастерство и начинается другое? — спросил Лоренцо.

— Некоторые алхимики склонны называть работу с растениями «малым искусством», а работу с минералами — «великим», — сообщил Пико.

— Ничего подобного! — запротестовал Бистиччи. — «Великое искусство» занимается совершенно иными вещами. Оно нацелено отыскать эликсир, продлевающий жизнь до бесконечности.

— Вы все заблуждаетесь, — высказал свое мнение Лоренцо. — «Великое искусство» — это феномен, относящийся к полу. Иначе говоря, мистическое, физическое и экстатическое слияние мужской и женской душ в одно.

— Ты неисправимый романтик! — воскликнул Фичино.

— Вполне возможно, — согласился Лоренцо, — но мы располагаем записями Николя Фламеля от семнадцатого января тысяча триста восемьдесят второго года, где говорится, что он вместе со своей горячо любимой женой Перенеллой в городе Париже достиг этого благословенного состояния.

— Ради всего святого, — патетически закатил глаза Мирандола, — подскажи, где алхимику найти родственную душу, с которой можно… слиться?

— Вопрос резонный, — подтвердил Лоренцо. — Но надежду терять не стоит.

— Смотрите! — вскричал Бистиччи.

Мы все обернулись к керотакису — по внутренним стенкам стеклянного цилиндра стекали капли некой темной жидкости. Силио аккуратно открутил с него выпуклый колпачок и перевернул, показав нам. Как и ожидалось, поверхность колпачка изнутри была сплошь покрыта черным налетом.

— Мы достигли стадии меланоза! — победным голосом объявил Бистиччи. — Сначала меркурий обратился в ртутные пары, а они, в свою очередь, превратили железный порошок в меланин. Вот первая ступень трансформации вещества!

Мы все пораженно молчали, даже скептик Пико на этот раз воздержался от придирок.

— Сегодня мы побратались не только друг с другом, — торжественно изрек Силио Фичино, — но и с нашими выдающимися единомышленниками, что жили в течение двух последних тысячелетий. Пусть же теперь нам откроются все тайны мироздания.

Он прикрыл глаза, затем подошел с колпачком к факелу, укрепленному в стене у окна, и принялся внимательно рассматривать полученное вещество.

— Какова следующая операция, Катон? — наконец спросил Фичино.

Я вернулась к манускрипту и, водя пальцем по строчкам, прочла:

— Кальцинирование. Значит, теперь будем получать белый пигмент.

Лоренцо глядел на меня со счастливой улыбкой, и я сама разулыбалась ему в ответ. Встретив его пристальный взгляд, я вдруг поняла, что его радость не исчерпывается удачным завершением совместного эксперимента и даже восхищением моим талантом. Я смутилась и отвела глаза. Бистиччи меж тем дружески похлопал Фичино по плечу и заключил Пико в объятия.

Позже я так и не смогла избавиться от прежнего впечатления, крепко засевшего у меня в мозгу. Я одновременно и страшилась, и приветствовала его. Между Лоренцо де Медичи и Катоном-аптекарем пробежала искра. В ней смешались комедия и трагедия, величие и безнадежность… Чувства Лоренцо ко мне оказались взаимными, и ничто в этом огромном мире не могло их опровергнуть.

— Итак, — вымолвила я, вернув себе прежнюю невозмутимость. — Сходите кто-нибудь и принесите двугорлую колбу.

Мне ни разу не приходилось ездить верхом в мужском седле, правда, и в дамском, сидя на лошади боком, я тоже скакать не пробовала. Дамой мне, в любом случае, быть не довелось, а превратившись в мужчину, я притворялась инвалидом. Но Лоренцо не оставлял надежды взять меня однажды на конную прогулку и, поскольку «коленная чашечка все еще доставляла мне беспокойство», продолжал изыскивать способ безболезненно усадить меня на лошадь. Все хлопоты он взял на себя и не раз обращался за советом к врачу и седельному мастеру.

И вот настал день, когда Лоренцо, к моему изумлению и скрытой досаде, презентовал мне хитроумное приспособление для верховой езды. Оно было щедро подбито для мягкости, его высокая спинка обеспечивала комфортную позу, а короткие стремена, позаимствованные в школе испанки Джинеты, должны были, по уверениям доктора, поддерживать поврежденную ногу под безопасным углом. Лоренцо упрашивал меня хотя бы разок испытать это седло, убеждая, что в случае малейшего неудобства при езде он больше не будет настаивать.

Меня снова пригласили на выходные на виллу Кареджи, хотя на этот раз там собралось «первое» семейство Лоренцо. Членов Платоновской академии я нигде не приметила, и тем приятнее для меня была встреча с Леонардо, который резвился вовсю в компании Джулиано. Тот, впрочем, не отставал от приятеля.

Едва забрезжил рассвет, как громкие удары кулаком в дверь вырвали меня из объятий сна — я вновь спала в комнате с дверью на лоджию. Прямо в ночной рубашке и босиком я поплелась открывать. В коридоре стояли Лоренцо и Джулиано, сгоравшие от нетерпения немедленно отправиться на прогулку.

— Одевайся скорее! — воскликнул Лоренцо. — Или тебе помочь?

— Думаю, сам справлюсь, — буркнула я и с притворным негодованием захлопнула дверь у них перед носом.

Из коридора донесся задорный смех, а я облегченно вздохнула, избегнув сборов при зрителях. Я торопливо справила малую нужду, затем туго перетянула грудь до самой талии: я понятия не имела, в какое состояние придут мои повязки от лошадиной рыси. На ноги я натянула брюки и прочные сапоги, одолженные мне Лоренцо, а на голову надела широкополую шляпу. Снарядившись так, я, хоть и не имея под рукой зеркала, уже не сомневалась, что предстану перед друзьями в совершенно ином виде — молодым наездником, весьма отличным от привычного всезнайки в тунике и красном берете.

Солнце едва показалось над вершинами холмов, а мы втроем уже шагали к конюшне. Я не смогла скрыть радость при виде Леонардо, тоже одетого для прогулки верхом и деловито подтягивавшего подпруги под брюхом прекрасного гнедого жеребца.

Помощник конюха вывел из стойл двух коней. Я сразу узнала и Морелло, и любимицу Джулиано Симонетту, названную им в честь его первой возлюбленной. Он как-то обмолвился, что, не имея больше возможности «объезжать даму», тешится нежными воспоминаниями, гарцуя на ее лошадиной тезке.

Вскоре пожилой конюх собственноручно подвел к нам кобылку, оседланную специально для меня.

— Дядюшка, тебе давно не приходилось ездить верхом, — обеспокоенно сказал Леонардо. — Ты не утерял навыка?

Правду сказать, у меня от страха тряслись поджилки, но усилием воли я взяла себя в руки — и перед новой ложью, и перед неведомым ощущением сидеть враскоряку на огромной беспокойной животине.

— Прошу прощения сразу у всех за то, что буду вас задерживать, — пробормотала я. — Причем сильно задерживать.

— Нет же, Катон, — заверил меня Лоренцо, явно проникнувшись ко мне сочувствием. — Мы поедем так, как будто ты впервые в жизни сидишь в седле. — Он сделал знак конюху, и тот немедленно подтащил подставку. — Правая или левая нога у тебя болит?

— Левая.

— Прекрасно, значит, правую ты без труда перекинешь через спину лошади. Давай попытаемся.

Он поднялся вместе со мной по ступенькам подставки, сам вставил мою левую ногу в стремя, затем обхватил меня за талию, приподнял и опустил в седло.

Я покряхтела от усилия, но отчасти и за компанию.

— Все ли ладно? — с тревогой спросил Лоренцо.

— Да-да, чуть напряг колено.

Как бы там ни было, я превосходно устроилась в седле — во многом благодаря его высокой мягкой спинке. Любой женщине верховая поза с разведенными ногами показалась бы крайне непривычной, но я нашла ее вполне естественной и даже удобной.

Конюх вставил в стремя мою правую ногу, затем оттащил подставку. С высоты седла я смотрела на трех дорогих мне людей — на их лицах светилась беспредельная радость. Лоренцо и Джулиано открыто торжествовали, а Леонардо… По его забавной рожице я не могла сказать, расплачется он сейчас или рассмеется — он все качал головой и приговаривал вполголоса: «Дядя, дядя…»

— Пора трогать! — воскликнул Лоренцо и ловко вскочил на своего Морелло.

Леонардо и Джулиано тоже взлетели в седла и, сопернически-язвительно улыбнувшись друг другу, унеслись прочь ноздря в ноздрю, оставив нас с Лоренцо глотать пыль.

— Он во многом еще совсем мальчишка, — сказал Лоренцо, подавая мне поводья, — но править рядом с ним — подлинное удовольствие.

Лоренцо затрусил прочь, подавая мне знаки следовать за ним. Лошадка подо мной сама пошла рысью. Покачиваясь из стороны в сторону, я с удивлением обнаружила, что сидеть в седле мне ничуть не страшнее, чем на облучке собственной повозки, тем более что я не сомневалась: Лоренцо подобрал для меня кобылку нестроптивого нрава Мне оставалось только искусно притворяться, что я имею кое-какие навыки верховой езды, а теперь лишь вспоминаю их. Вскоре моя лошадка нагнала Морелло.

— Джулиано — настоящий маг в арифметике, — продолжил разговор Лоренцо, — зато я в ней — полный ноль. Поэтому я с радостью переложил на его плечи все семейные банковские дела. Что до устроения и спонсирования городских празднеств и зрелищ, их я тоже уступил ему. Вот где он развернулся! Ты ведь не станешь спорить, что он баловень всей Флоренции?

— Да, его все обожают. И мне кажется, вы с ним прекрасно дополняете друг друга.

— Верно. Там, где я слаб, Джулиано силен. То, на что у меня не хватает времени или интереса, он делает увлеченно и очень дотошно.

Морелло быстрее припустил вперед, но моя кобылка не отставала. Я решила, что для первого дня езды верхом держусь в седле на зависть ровно и устойчиво.

— Но замечательнее всего то, — признался Лоренцо, — что мой брат безгранично мне предан. Его верность не имеет изъянов. Такой брат и тыл, как Джулиано, для меня лучше любого снотворного. Если его размолоть в порошок и распродать через твою аптеку, ты несметно обогатился бы, Катон!

— Кстати, о порошках, — ввернула я. — Отец прислал мне с Востока целый ящик диковин. Там и нерасшифрованные письмена, и травы, и пряности, сушеные грибы, божки и ткани. Есть даже кошачья мумия, которую он отыскал в Египте.

— Хотел бы я когда-нибудь свести знакомство с твоим отцом. Он, судя по всему, человек незаурядный.

Я потаенно улыбнулась его верной характеристике.

— Но вещественные дары при всей своей восхитительности все же не сравнятся с письмами от отца, — сказала я. — Там он встретил немало мудрецов, ученых людей — тех, у кого до сих пор живы в памяти древние обычаи, тайны прошлого. Эти ученые мужи с благоговением поведали ему о неком опьяняющем зелье — они называли его «сома», — вызывавшем экстатические видения. На них якобы зиждилась у индусов вся религия. Стоит выпить «сома», и бедняк начинал верить в то, что он богат и независим. Жизнь казалась ему ослепительно-прекрасной, бесконечной. Но растение, из которого добывали зелье, ныне утрачено. Остались одни воспоминания.

— Мне сразу вспомнились греки с их элевсинскими таинствами. Более двух тысяч лет подряд они совершали священный ритуальный обряд в храме, выстроенном за пределами Афин. Они тоже вкушали неизвестные эликсиры, подобные индийской «сома», впадая при этом в глубочайший религиозный, мистический транс, своего рода помешательство. Впрочем, все это весьма недостоверно, потому что ни говорить, ни писать об этом нельзя… под страхом смерти. Потому-то никто и не знает, что это был за напиток. — Лоренцо посмотрел на меня с улыбкой:

— И нет теперь у нас ни «сома», ни элевсинского эликсира, и экстатические видения нам заказаны. А как соблазнительно было бы их испытать!

— Да, жаль.

— Кстати, как самочувствие?

— Нога не болит совершенно. Отличное седло!

Мы довольно сильно удалились от виллы и теперь миновали северные городские ворота. Тропинка расширилась, превратившись в проезжую дорогу, и здесь к нам снова присоединились Леонардо и Джулиано — красивейшие из всех жизнелюбов. Дальше мы поехали в ряд вчетвером.

— Сегодня мне приснился престранный сон, — вымолвила я. — Меня от него до сих пор дрожь пробирает. Во сне я был женщиной.

— Действительно странный сон, — подтвердил Джулиано.

Леонардо пытливо глядел на меня.

— И эта женщина породила, — продолжила я, — нет, не младенца, а демона, который начал ее же пожирать по частям.

— Ужасно! — воскликнул Лоренцо.

— Это еще не все, — настойчиво продолжала я. — Меня уже почти съели, оставалась одна голова, но, прежде чем чудище пожрало и ее, я собралась с силами и духом, разинула рот — так широко, что челюсти развело в разные стороны, — и сама проглотила демона в один присест! Тут я проснулся и… по большой нужде навалил целую кучу!

Все покатились от хохота, а затем вдруг примолкли.

— Что с тобой, Джулиано? — осведомился Лоренцо. — У тебя глаза какие-то загадочные…

— Я тоже видел сегодня сон…

И Джулиано поведал нам его с непривычной для него обстоятельной сдержанностью, словно о чем-то неизмеримо важном.

— Снилось мне, будто я шел по Понте алле Грацие и меня застигла на нем жестокая гроза. Сон был наподобие яви, и я отчетливо ощущал, как по моим рукам и лицу свирепо хлещет дождь. Молнии освещали небо, и вокруг все было видно как днем. Вдоль реки ветер вздымал тучи пыли, срывал с деревьев листья и целые ветки. Вдруг я увидел, как песок и гравий сбились в страшный смерч, который поднялся на невероятную высоту, расширяясь кверху, будто чудовищный гриб. Он сорвал кровлю с какого-то дворца и унес ее прочь!.. — Глаза Джулиано азартно блестели, словно его и вправду затянуло в смерч собственного повествования. — Неистовство стихии повергло меня в ужас, но я вдруг решил — так, от нечего делать — посмотреть, что творится внизу, за перилами моста. И мне предстало жуткое зрелище! Наша Арно… — он запнулся, не находя нужного слова, — кипела… Она превратилась в сплошной огромный водоворот. Я подумал: «Спасайся! Беги подальше отсюда!» — и хотел уже уносить ноги, но они меня не слушались. В этот момент…

Я поймала себя на том, что неотрывно смотрю на Джулиано и, затаив дыхание, вслушиваюсь в его ночной кошмар.

— …Мост подо мной осел и провалился, и через миг надо мной сомкнулись волны! Нет, я не совсем скрылся под водой: я то погружался, то выныривал, а бурлящий поток кружил меня и швырял безжалостно из стороны в сторону. — Джулиано смолк, затем прошептал:

— В том сне я погиб.

— Так не бывает, — возразил Лоренцо. — Во сне нельзя погибнуть.

— Знаю, — еле слышно пробормотал Джулиано. — Но я там погиб. Утонул в потопе. Перед самым пробуждением — а проснулся я сам не свой — весь мир затянула чернота, и я понял, что я уже мертвец.

Леонардо выслушал рассказ с удрученным видом, склонился к приятелю и сочувственно положил руку ему на плечо. В глазах Лоренцо блестели слезы, и я сочла наилучшим как-нибудь рассеять невыносимо тягостное впечатление.

— Только не говорите, — нарочито легковесно произнесла я, — что после пробуждения вы по малой нужде напрудили целое озеро!

Мои спутники облегченно загоготали, а затем юноши пришпорили коней и были таковы, вероятно, чтобы окончательно развеять кошмарные переживания. Мы с Лоренцо опять остались наедине и ехали бок о бок, лениво перебирая поводья. Говорить ни о чем не хотелось.

— Я всегда считал себя дамским угодником, — неожиданно вымолвил Лоренцо, — хотя мне, конечно, доводилось любить и мужчин…

Во мне родился немой вопль: «Отведи глаза! Не смотри на него!» — но Лоренцо был моим близким другом, тем более решившимся на невыносимо тяжелое для него признание. Я повернулась к нему и встретилась с ним взглядом. В этот самый момент я удостоверилась в правдивости изречения, называющего глаза окнами души. Я словно заглянула возлюбленному в сокровенную суть, а он смог прозреть мою.

— Но я ни разу не влюблялся в мужчину… до тебя, Катон.

Время словно замерло, а все звуки вокруг — цоканье копыт, жужжание пчел, свист ветра в ушах — усилились десятикратно. Я понимала, что должна что-то сказать, ответить ему. Те завуалированные молчаливые знаки, которые он посылал мне раньше и которым я упорно старалась не верить, все-таки оказались правдой. Я всем сердцем желала бы признаться ему в ответ, что мои чувства как нельзя лучше гармонируют с его собственными, но как бы я посмела?

— Вот что я скажу вам, Лоренцо, — придав голосу как можно больше силы и твердости, начала я. — Я прекрасно понимаю, какая это тяжесть — осознать собственные желания, желания безрассудные и неизбывные, и вслед за тем прийти к пониманию их неосуществимости. Страдания по поводу этого трудно даже описать — по остроте они близки боли от потери.

Лоренцо молчал, но я знала, что он все слышал — и понял правильно.

— Я тоже люблю вас, Лоренцо. Вы сами знаете, как вы мне дороги…

Он улыбнулся мне прежней дружеской улыбкой, которая всегда так согревала меня.

— Но пока мне лучше направить парус к прекрасным дамам, — закончил он со свойственным ему тактом и юмором.

— По-моему, это самое верное, — ответила я, возненавидев себя за эти слова.

На протяжении всего разговора, продолжавшегося, как мне показалось, целую вечность, мы не отрывали друг от друга глаз, но момент прошел, и Лоренцо из деликатности устремил взгляд прямо перед собой.

— Как насчет того, чтобы прибавить ходу? Сможешь перейти на быструю рысь?

— Попытаюсь, — улыбнулась я. — Когда-нибудь, надеюсь, я галопом помчусь рядом с вами. И еще обгоню, вот увидите.

— Это будет лучшим подарком для меня.

«Лучшим подарком для меня было бы упасть в твои мужские объятия, — подумала я. — Заключить в ладони это любимое лицо и целовать твои щеки, и подбородок, и веки… И сочные чувственные губы. Запустить пальцы в твои черные густые пряди».

— Кажется, я не слишком много ездил рысью, — вместо этого сказала я, желая придать беззаботности дальнейшей беседе. — Это трудно?

— Нужно поплотнее вставить ноги в стремена и перенести тяжесть тела на здоровую ногу, тогда не ушибешься задом о седло. — Учитывая мой недавний отказ, Лоренцо держался очень достойно, и я полюбила его за это еще больше. — У рыси свой ритм, но его сложно объяснить на словах. Думаю, ты очень скоро сам его почувствуешь, естественным порядком. Колени подай немного вперед и крепче держи поводья. — Он склонился ко мне, взял за руки, аккуратно разжал на них пальцы и в раскрытые ладони вложил поводья, а затем сжал мне кулаки со стиснутыми в них ремешками. — Лошадь узнает, что ты требуешь от нее, по твоей посадке и по движениям ног. Сжимай ими ее бока или, наоборот, разжимай. А иногда не помешает и пришпорить как следует. Кобыла сама хочет, чтобы ею управляли.

— Если у меня получится рысь, прогулку можно будет считать состоявшейся? — Я взглянула ему прямо в глаза.

— Вне всякого сомнения. Этого вполне достаточно.

— Тогда вы первый. Если я вдруг отстану…

— Я тут же вернусь. — Лоренцо стойко выдержал мой взгляд. — Я ни за что не дам тебе упасть.

— Мамочка, схожу-ка я и принесу нам sfogliatella,[24] — предложил Леонардо, назвав меня из осторожности еле слышным шепотом.

Впрочем, на площади Санта-Кроче стоял такой гвалт, что его все равно никто не услышал бы. Банкиры Пацци, могущественный флорентийский клан и главные соперники Медичи в борьбе за власть, с большим вкусом и размахом отмечали помолвку Карло Пацци и Бьянки, сестры Лоренцо и Джулиано. Три дня город хороводило от гуляний, фейерверков, уличных пиров и танцев. Отец семейства, Якопо Пацци, решивший хоть раз затмить своих извечных конкурентов, по собственному настоянию оплатил все эти торжества — вплоть до последнего флорина.

— Если я съем еще хоть кусочек, то наверняка лопну, — взмолилась я.

— Стол с выпечкой вон там, — не унимался Леонардо. — Я возьму нам по пирожному, и мы прибережем их до дома.

Он скрылся в толпе, а я улыбнулась самой себе: Леонардо и юношей проявлял к матери не меньше нежности, чем в младенчестве. По отношению ко мне он остался прежним — чутким, заботливым. В подобные минуты мне больших трудов стоило удержаться, чтоб не стиснуть сына в объятиях и не покрыть его лицо поцелуями, как я делала, когда он был крохой. В нем и сейчас сохранялась изрядная доля мальчишества, желания угодить мне.

Леонардо вернулся, раскрыл носовой платок и показал мне двухслойные хрустящие рогалики в виде омаровых хвостов, сочащиеся с обоих концов кремовой начинкой. Я потрогала лакомство — рогалики были еще теплые.

— Ты избалуешь меня, Леонардо…

Сын давно перерос меня и теперь возвышался, как каланча.

— Только так и должны поступать хорошие сыновья, — пригнувшись, тихо возразил он. — Стараться ради тебя — одно удовольствие.

Вдруг раздались оглушительные звуки фанфар, и толпа на площади разом притихла. Точь-в-точь как в день моего прибытия во Флоренцию, глазам моим предстала процессия из родни обручаемых — Медичи и Пацци. Все они с великой помпой прошествовали к пышно убранной палатке, сочетавшей два королевских цвета — красный и синий — и расшитой гербами обоих семейств.

Я улыбнулась, глядя на великолепные парадные облачения Лоренцо, Джулиано и Лукреции. Бьянка по-женски сильно проигрывала, унаследовав не миловидные материнские черты, а смуглость и крючковатый нос отца.

Члены семьи Пацци были, на мой взгляд, людьми мало примечательными, невыразительной внешности, не уродами, но и не красавцами. Тем не менее на их лицах было написано такое высокомерие, будто публика, собравшаяся в этот день на площади, дабы упрочить и потешить их показное великолепие, недостойна была даже стирать пыль с их башмаков.

Лоренцо и Джулиано, расцеловав сестру в обе щеки и взяв под руки, подвели ее к жениху, и публика разразилась бравурными восклицаниями. Мы с Леонардо тоже поддались общему радостному настрою, поэтому, когда гул толпы перекрыл знакомый звучный голос, призывающий зрителей к спокойствию, у меня все внутри невольно сжалось. Даже не глядя на сына, я уже знала, что и его захлестнула волна недобрых чувств.

Голос принадлежал его отцу, Пьеро да Винчи. Он появился под пышным праздничным балдахином, где восседали представители двух знатнейших флорентийских кланов, в великолепном одеянии, приличествующем аристократу, но украшенном массивными золотыми цепями — отличительным знаком всех правоведов. Глядя на него, я подумала, что своим преуспеянием Пьеро, несомненно, обязан Пацци, поскольку Лоренцо, из приверженности ко мне и к Леонардо, упорно отказывался прибегать к его юридическим услугам.

Пьеро был в явно приподнятом настроении, поскольку к нему сейчас было приковано внимание всего города. Он выступал от имени благороднейших флорентийских семейств, а чернь на площади раболепно ловила каждое его слово.

— Стоять сегодня здесь перед всеми вами, — начал он, — и удовольствие, и великая честь для меня.

Мое сердце учащенно забилось, и я попеняла бестолковому органу за его непрошеный трепет и перебои. Леонардо взволнованно стиснул мою руку, и я слегка ответила на пожатие, желая таким образом подбодрить сына и утихомирить смущение, закравшееся в его душу.

Неожиданно Пьеро обернулся и кивнул кому-то в углу палатки. К нему робко подошла и встала рядом прелестная молодая женщина с золотистыми локонами, перевитыми жемчужными нитями, в платье, не уступавшем по роскоши наряду самого законника. Все смогли удостовериться, что она в тяжести.

Я вдруг задрожала всем телом. Мне представилось, что я стою с сыном посреди мостовой, а на нас несется запряженная четверкой карета, ноги не слушаются меня, и нет сил увильнуть от опасности.

— Я Пьеро да Винчи. Вот моя супруга Маргарита, а вот, — он бесстыдно осклабился, — наш первенец.

Толпа оценила его признание и одобрительно заулюлюкала. На лице Лоренцо я заметила ухмылку: он знал, что мы придем на площадь.

— Моя семья и я лично, — Пьеро смерил третью по счету супругу корыстолюбивым взглядом, — желаем этой чете всех мыслимых под солнцем благ. Я, нотариус Флорентийской республики, настоящим объявляю помолвку Карло делла Пацци и Бьянки де Медичи состоявшейся, с тем чтобы Церковь впоследствии благословила и освятила их союз.

Я почувствовала, как съежился Леонардо, услышав из уст отца: «Моя семья». Тем самым Пьеро на публике бессовестно исключил единственного сына — уже далеко не безызвестного во Флоренции художника — из числа кровных родственников. Такую несправедливость трудно было снести.

Покончив с формальностями, Пьеро не слишком любезным кивком велел Маргарите ретироваться, и она покорно отступила обратно в глубь палатки. Затем он широко развел руки, Карло и Бьянка подошли и взялись за них с обеих сторон. Пьеро с выражением высочайшей торжественности соединил их длани и провозгласил:

— В глазах закона нашей республики вы отныне обручены!

Жители Флоренции при этих словах возликовали. Леонардо попытался потихоньку улизнуть, но я не собиралась отставать от него и не дала раствориться в толпе. Стараясь не терять из виду его высокую фигуру, я нагнала сына уже у края площади, где давка была поменьше. Он, будто настеганный, торопливо шагал прочь, втянув голову в плечи и опустив глаза. Поравнявшись с ним, я взяла его за локоть и предложила:

— Пойдем домой.

Леонардо молча повиновался и безвольно побрел со мной в аптеку. Едва я отперла входную дверь, сын проскользнул внутрь и начал взбираться по лестнице, перешагивая через две ступеньки. Поднявшись за ним на третий этаж, я увидела, что Леонардо сидит на скамье и смотрит в окно, хотя я не сомневалась, что перед глазами у него была не улица, а темная пропасть отчаяния.

— Милый мой сынок…

— Все потому, что он не удосужился жениться на тебе…

— В его защиту, Леонардо, я могу сказать, что твой отец очень хотел жениться на мне. И неважно то, что произошло потом: мы зачали тебя в любви и страсти. Просто Пьеро оказался слишком мягкотелым и не смог отстоять меня. И тебя.

— Все равно что змея, — с едкой обидой откликнулся Леонардо и зажмурил глаза. — Сегодня мне так и хотелось убить его. Придушить собственными руками.

— Ты, конечно, вправе ненавидеть его, но запомни одну вещь: не лови змею за хвост — укусит, — предостерегла я. — Твой отец нас бросил, мы ему не нужны — его влечет только слава. Думаю, самое благоразумное — не вставать у него на пути. Если ты станешь чинить ему преграды или сердить его, боюсь, он с тобой за это поквитается. Сейчас Пьеро просто не хочет тебя знать, но у него довольно могущества, чтобы навредить тебе.

Леонардо внезапно устремил на меня пытливый взгляд.

— Мама, ты сама женственность, лучшая из матерей, а стала мужчиной? Каково тебе жилось все это время?

Мне пришло на ум, что до сей поры я не слишком ломала над этим голову, поэтому и ответить решила сразу, не углубляясь в лишние размышления.

— Изумительно, в каком отношении ни возьми, — заверила я. — Столько удивительных лет полной свободы!

— А страх разоблачения? — не отступал Леонардо, очевидно не принимая на веру мою беззаботность.

— Понемногу отступил. У меня оказалось больше способностей к лицедейству, чем я сама подозревала. К тому же… — Я смолкла, в душе ужаснувшись мысли, которую собиралась высказать. — Иногда я и вправду чувствую себя мужчиной.

Моего сына трудно было чем-либо огорошить, но на этот раз он даже не нашелся что сказать. Он так озадачился, что изменился в лице, но я больше не прибавила ни слова к своему признанию.

— Может, съедим sfogliatella? — предложила я.

Леонардо вынул из кармана платок с пирожными и выложил их на стол.

— Я принесу вина.

Я поднялась в кухню, а когда вернулась, то увидела, что сын отложил лакомство и устелил весь стол своими рисунками. Я с любопытством двинулась к ним, но Леонардо упреждающе заслонил наброски рукой.

— Здесь… другое, мама. Ты только не пугайся.

— Что значит «не пугайся»? А почему я должна пугаться?

Он отступил в сторону, и я подошла взглянуть на рисунки. Я не сразу поняла, что на них изображено, а когда вникла, то непроизвольно ахнула и закрыла рот ладонью.

Леонардо далеко продвинулся в своих анатомических изысканиях — неизмеримо далеко. Теперь я видела перед собой не рассеченных мелких зверушек и не их внутренности — на синей бумаге искусное сыновнее стило вывело человеческие тела и их отдельные части, полностью препарированные: череп, начисто освобожденный от плоти, или ногу со снятой кожей, с обнаженными мышцами и связками, при взгляде на которую казалось, что она вот-вот задвигается.

Анатомия занимала лишь часть каждого листа: к изображениям вплотную подступали зеркальные каракули Леонардо. Я не могла их разобрать, но и без расспросов знала, что в них мой сын разъясняет темы своих наблюдений и зарисовок.

— Леонардо!..

— Ничего не говори, мамочка! Я знаю, что это опасно.

— Но ты хоть представляешь себе, насколько это опасно? Папа Сикст приблизил к себе палача по имени Торквемада,[25] чтобы его руками преследовать грешников и еретиков самого разного толка. Инквизиция уже взялась за евреев в Испании, многие из них скрываются и ищут везде убежища. Лоренцо подумывает открыть для них ворота Флоренции, но такой поступок только усугубит подозрения Рима к нашей республике и ее жителям. Понимаю, что моими устами говорит отчаяние, но ты должен вести себя осмотрительнее, Леонардо! Прошу тебя!

Сын с кроткой снисходительной улыбкой смотрел на меня неподвижным взглядом.

— Я не могу просто так отказаться от опытов над трупами: они слишком важны для меня. Когда видишь человеческое тело в разрезе, — Леонардо плавным жестом обвел рисунки на столе, — понимаешь, какой это бесценный дар природы. Мамочка, я проницаю причины самой жизни! Я заглянул даже в мозг! И проследил, куда ведет путь нерва: от глазного яблока в глуби черепа. — Он легонько коснулся пальцем моего затылка. Его взгляд смягчился. — Никогда еще я не чувствовал себя живым в полной мере — только во время пристального изучения мертвецов. Тебе, наверное, и слушать об этом противно…

— Нет, не противно. Непривычно — да, и даже чудовищно. Но поразительно. — Я еще раз оглядела его анатомические наброски. — Они поразительные.

Леонардо улыбнулся. Он обнял меня за плечи и поцеловал в самую середку лба.

— Я буду осторожен. Приму к этому все меры. Я их даже удвою — нет, утрою!

— Перестань насмехаться!

Леонардо вмиг стал серьезным и заглянул мне в глаза.

— Я не насмехаюсь — даже не думаю! Я знаю, чем ты пожертвовала, чтобы оказаться здесь, во Флоренции, рядом со мной, среди величайших в мире умов! Теперь я не вправе подвергать опасности ни себя, ни — тем более — тебя. Обещаю, мамочка…

В его глазах промелькнуло странное выражение. Он замялся и нерешительно спросил:

— Что у вас с Лоренцо?

— У нас с Лоренцо, — сказала я, — все непросто.

— Непросто?

Я уставилась в потолок. Леонардо был единственным человеком в моей жизни, перед которым я могла не притворяться. Он видел меня всякой: женщиной, мужчиной, матерью, дядюшкой, покровителем, другом.

— Лоренцо влюбился в меня, — призналась я. — То есть в Катона.

Теперь Леонардо пораженно зажал ладонью рот.

— Ты что, смеешься надо мной?

— Вовсе нет, просто прячу изумление. — Он слегка склонил голову набок, как делал всякий раз, когда изучал натуру для рисунка. — А ты его любишь?

— Ах, Леонардо, разве его можно не любить?

— И он знает?

Я покачала головой. Леонардо тяжело вздохнул. Он разом оценил возможные осложнения и страдания, проистекающие от нашего соединения, всю его невыполнимость и смехотворность.

— Как я понял, в этом-то отношении все далеко так не «изумительно».

На моих глазах вскипели слезы. Леонардо сочувственно взял меня за руку.

— Тебе незачем скрывать это от Лоренцо. Он мужчина солидный и надежный.

— Потому я и скрываю, что солидный! Мы с тобой и так ходим по лезвию ножа. А если я сброшу личину?.. На плечах Лоренцо — ответственность за всю Тоскану. И вдруг окажется, что его друг на самом деле… э… — Я беспомощно смотрела на сына:

— Кто же я?

— Гермафродит, — с явным удовольствием ответил он.

— Вот именно, — согласилась я. — И хватит пока об этом.

Мы улыбнулись друг другу. Я почувствовала, будто с меня сняли тяжелую шерстяную мантию, давившую мне на плечи. Наконец-то я поделилась своей тайной — исключительной, восхитительной и невыносимой одновременно — с моим дорогим чадом.

— У тебя есть и другие? — спросила я про рисунки.

— Другие? — Леонардо, коварно ухмыляясь, потянулся к своей сумке. — Мамочка, я показал тебе лишь сотую долю!

— Катон, скорее!

Уже смеркалось, когда над моей входной дверью бешено забренчал колокольчик и в аптеку ворвался всполошенный Бенито. Я отвлеклась от ступки, в которой толкла очередной порошок, и непонимающе взглянула на него.

— С Леонардо беда! Его арестовали! — Бенито был весь охвачен паникой. — Его отвели в Ночную канцелярию.

Руки у меня сами собой опустились, но я постаралась не выдать смятения. Речь шла об одном из церковных ведомств — о «Блюстителях нравственности». Леонардо попал в их руки, и причина тому могла быть только одна.

Бенито непременно хотел пойти со мной, но я упросила его остаться, запереть аптеку и никому пока не рассказывать о случившемся. Впрочем, я сама понимала тщету этой предосторожности: новость подобного рода вмиг разлетится по всей Флоренции.

Я вихрем понеслась по вечерним улицам, не успевая ни о чем как следует подумать, да и мысли мои были слишком мрачными и гадкими, поэтому я гнала их прочь.

У здания канцелярии уже собралась толпа. Я протиснулась сквозь нее и вошла в переднюю. За допросным столом восседали два монаха в сутанах: один суровый и угрюмый, другой полнолицый и румяный. Тут же, разделившись на четыре группки, стояли какие-то люди и о чем-то жарко совещались меж собой. Я догадалась, что это родственники тех, кого задержали вместе с Леонардо.

Один из присутствующих отвлекся от беседы и посмотрел на меня. Я не поверила своим глазам — Лоренцо! Он сразу же подошел ко мне, даже не пытаясь скрыть тревогу. Я нечеловеческим усилием подавила в себе слабое женское начало — ведь я была матерью Леонардо! С ним случилось несчастье, а я до этого происшествия, с самого своего приезда во Флоренцию, ни разу не ощущала себя женщиной до такой степени, как сейчас. Тем не менее я кое-как скрепилась и снова стала Катоном.

— Содомия?

— Да.

— Зачем вы здесь?

— Моего кузена Линдо Торнабуони обвинили в числе других, а также незаконного сына Бернардо Ручеллаи, моего дяди.

Фамилия Ручеллаи была на слуху не только у меня, но и у любого флорентийца: это была богатейшая семья, по своему могуществу лишь немного уступавшая всесильным Медичи. Я не нашлась что сказать и в замешательстве покачала головой.

— К делу причастны еще трое: два подмастерья ювелира и изготовитель колетов. Юноша, над которым они все якобы надругались, — тоже ювелир и из добропорядочной семьи.

— Ответчики за обвиняемых, подойдите! — гнусаво объявил «суровый» монах.

Все столпились вокруг стола. Второй монах, по одутловатым щекам которого струились ручейки пота, начал зачитывать документ, лежавший перед ним на столе:

— Бартоломо ди Паскуино, Артуро Баччино, Линардо Торнабуони, Томмазо ди Мазини и Леонардо да Винчи обвиняются в совершении непристойного и противоестественного греха, то бишь содомии, над неким Якопо Сальтарелли, летами не достигшим семнадцати. Их вину подтверждает анонимный донос одного из добродетельных горожан…

— Анонимный?! — в крайнем возмущении выкрикнул кто-то из присутствующих. — Как же вы можете утверждать, что он или она добродетельны?

— Тихо! — распорядился толстый монах. Презрительно-безучастным тоном он, не поведя бровью, продолжил чтение:

— …брошенный в ящик tambura[26] на улице Мотола.

Родственники обвиняемых шушукались вокруг меня, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, один Лоренцо стоял рядом, сохраняя полное спокойствие.

— Слушание дела состоится завтра в полдень, — снова заговорил первый монах. — Тогда вы и увидите…

— Мы хотим увидеть их сегодня, — прямо и твердо заявил Лоренцо.

Он подошел к монахам вплотную — они, очевидно, до сих пор не замечали, какая важная фигура присутствует среди собравшихся. Оба церковника склонились друг к другу и начали о чем-то тихо совещаться, причем бледный и длиннолицый тщетно пытался скрыть дрожь.

— Стражник отведет вас к ним…

— Выше голову, Катон, — призвал меня Лоренцо.

Мы последовали за стражем через деревянную дверь в коридор. Миновав несколько административных помещений, мы оказались у следующей двери, помассивнее первой и для прочности подбитой железом. Стражник отодвинул засов, и мы проникли в угрюмый застенок Ночной канцелярии. По обеим сторонам тускло освещенного прохода высились пугающего вида клетки, разделенные перегородками. Те, что ближе к дверям, были заполнены женщинами, судя по всему жрицами любви. В самом конце мы увидели шестерых узников, размещенных по двое.

Леонардо сидел на грубой скамейке в одной клетке с юношей, одетым во все черное. Страж отпер замок и впустил нас за решетку. Второй юноша, которого звали Томмазо ди Мазини, тут же поднялся и обнял Лоренцо со словами: «Какое счастье!» Что до Леонардо, он даже не посмотрел на нас. Я с тревогой отметила, что впервые на его лице появилось выражение словно у побитой собаки.

— Племянник, — позвала я.

Он не встал мне навстречу. Тогда я заняла место Томмазо на скамейке и еще раз окликнула его тихо и участливо, словно тяжелобольного:

— Леонардо… Тебя били? Что у тебя болит?

— Ничего, — затравленно выдавил он и огляделся. — В какое гнусное место я попал…

В этот момент весьма кстати вмешался Лоренцо:

— Ты здесь не задержишься, Леонардо. Вас всех скоро освободят.

— Нам можно уйти с вами прямо сейчас? — В глазах моего сына блеснула надежда.

Я подивилась выдержке, с которой Лоренцо ответил ему:

— Только завтра, после слушания дела. Тогда вас выпустят. Я обещаю.

— Я не останусь здесь на ночь, — покачал головой Леонардо. Все больше поддаваясь панике, он умоляюще поглядел на Лоренцо и жалобно проскулил:

— Я сижу в клетке!

— Вижу. Но ты в ней не один — с тобой твой приятель. Вы обязаны друг друга подбадривать. Ведь так? — требовательно посмотрел он на Томмазо.

Тот кивнул. Леонардо, напротив, совершенно упал духом, и мое сердце разрывалось при одном взгляде на него. Я крепко, по-мужски обняла сына, загоняя внутрь себя худшие из своих правомерных страхов.

— Доверься Лоренцо, — шепнула я сыну на прощание.

Стражник выпустил нас, и мы двинулись в обратный путь по проходу. Лоренцо ненадолго зашел в соседнюю клетку, чтобы перекинуться словом со своим родственником, после чего мы наконец покинули это ужасное место.

Некоторое время мы шли молча. В голове моей вихрем кружились страх и отчаяние, сравнимые, наверное, только с переживаниями самого Леонардо. Лоренцо сводил меня с ума своей невозмутимостью.

— Меня одолевают сомнения, — задумчиво вымолвил он. — Двое из четырех задержанных юношей — мне свойственники. Держу пари, что мотивы ареста — чисто политические. Двое других, включая и твоего Леонардо, просто нечаянно подвернулись под руку. — Он вдруг всмотрелся в меня и сказал:

— Катон, ты весь дрожишь!

— Да?

Лоренцо остановился и взял меня за плечи.

— Ты так сильно любишь своего племянника?

— Я обещал сестре присмотреть за ним, — надтреснутым голосом ответила я.

Женское естество во мне вступило в схватку с мужской личиной и грозило вот-вот вырваться наружу.

— Знаешь, что Сандро Боттичелли однажды точно так же обвинили?

Я, не в силах вымолвить ни слова, покачала головой.

— И наши адвокаты добились его освобождения уже на следующий день. Этих тоже выпустят — вот тебе мое слово. Завтра к вечеру Леонардо вернется в боттегу к Андреа.

Я отважно улыбнулась. Лоренцо отпустил мои плечи, и мы двинулись дальше.

— Двуличие иных бесит меня, — признался он. — Платоническое понимание любви между мужчинами бытовало в древних Афинах, оно находит сторонников и в нынешней Флоренции. Такие отношения всегда были и до сих пор существуют между величайшими королями и императорами. Некоторые даже считают, что достойный человек должен гордиться подобной любовью. Но среди проповедников всегда находятся глупцы, готовые во всеуслышание заклеймить ее.

— Парадокс в том, — справившись с собой, откликнулась я, — что Леонардо и вправду влюблен… пусть и не платонически, но в женщину!

— Я уже слышал. Впрочем, Джиневра Бенчи, по слухам, недавно дала ему от ворот поворот.

— Как же перенести этот позор, Лоренцо? Леонардо теперь ославят на весь город?

— Поговорят и перестанут. Такие истории — славная пища для сплетен. Но потом все забудется. Вон, посмотри на Сандро — ни одной дырки на нем языки не протерли.

Мы дошли до угла, где собирались расстаться. Мне очень хотелось пригласить Лоренцо к себе, чтобы скоротать грядущую ужасную ночь в обществе моего дорогого друга, способного вселить в меня силу и уверенность.

— Я с удовольствием зашел бы к тебе в аптеку, — сказал он, читая в моем сердце, — но надо улаживать дела.

— Конечно, — согласилась я.

— Иди домой и постарайся поспать, а завтра к полудню приходи к канцелярии.

Мы сердечно обнялись, затем он сам отстранил меня.

— Ты же знаешь: для его защиты я сделаю все, что в моих силах.

— Благодарю вас, Лоренцо.

Уходя, он еще раз обернулся:

— Так до завтра?

— До завтра! — крикнула я ему вслед.

Мы с Лоренцо не ошиблись: Леонардо смог преодолеть душевный разлад, вызванный обвинением в содомии. Однако чем дальше, тем больше он предпочитал уединение и предавался амурным делам и плотским утехам с женщинами и мужчинами совсем не с той страстью, с какой тяготел к искусству, изобретательству и экспериментам. Вскоре вся Флоренция заговорила о нем как о большом оригинале. Впрочем, люди охотно терпели и прощали Леонардо его чудачества, хотя мало кто знал о том негласном, почти тайном покровительстве, которое оказывал молодому живописцу щедрый Лоренцо вкупе с Джулиано и Лукрецией.

После суда прошло уже несколько месяцев. За это время я так мало виделась с сыном, что успела по нему соскучиться. Явившись однажды воскресным вечером в боттегу Верроккьо, я узнала, что смогу застать племянника в больнице Санта-Мария-Новелла.

Все тамошние сиделки знали Леонардо и тут же указали мне лестницу, чьи истертые ступени привели меня в больничный погреб. В нем было темно и сыро, словно в подземелье, — не самое уютное место, на мой взгляд. Но где-то тут был мой сын, и я твердо вознамерилась его отыскать.

В конце длинного коридора я приметила нужную мне дверь и приоткрыла ее. Оттуда сначала повеяло ледяным сквозняком, но, принюхавшись как следует, я от потрясения едва устояла на ногах.

«Смерть и тлен, — недоумевала я про себя. — Когда-то Леонардо так любил речную свежесть и ароматы весенних лугов! Как же он терпит вокруг себя такую мерзость?»

Тут же я увидела и его самого — стоя спиной ко мне у длинного стола, Леонардо колдовал над распростертым на столе предметом, прикрытым холстиной. По характерным очертаниям головы и туловища я сразу определила, что это человеческий труп. И вправду, на дальнем конце стола из-под холста торчали ступни и лодыжки — женские, судя по их толщине, и вопиюще нагие.

Слева от Леонардо располагались два столика поменьше: на одном лежал раскрытый альбом и кусочки красных и черных мелков, на другом — целый набор медицинских скальпелей, металлических скобок и пилок. На затылке у Леонардо, поверх густых и длинных волнистых волос белел узел платка, закрывавшего ему нос и рот. Он работал с таким увлеченным рвением, что не услышал громкого скрипа открываемой двери.

— Сынок, — позвала я.

Леонардо резко обернулся, но посмотрел сначала не на меня, а в глубину пустынного коридора. Затем с неловкой улыбкой откликнулся:

— Мама… мне пристало бы сказать: «Заходи, располагайся», но… — Он беспомощно развел руками. — Надо бы закрыть дверь.

— Тебе это не противно? — спросила я, выполняя его просьбу.

— Нет, — решительно ответил Леонардо. — Очень… увлекательно.

Он порылся в сумке, достал оттуда еще один платок и небольшой пузырек и слегка спрыснул ткань какой-то жидкостью. Даже сквозь зловоние я уловила аромат лавандового масла.

«Вот она, спасительная благодать, — подумала я. — Без нее такая работа была бы слишком тягостна».

Леонардо жестом пригласил меня посмотреть на труп со стороны ног. Я, конечно, внутренне приготовилась к неприятному зрелищу вскрытого тела, но увиденное превзошло мои жутчайшие ожидания. Передо мной лежала беременная со вспоротым животом и вынутой маткой, в которой безмятежным вечным сном спал неродившийся младенец.

Не выдержав, я громко ахнула: в кои веки могла я помыслить подобное? Однако молчать было выше моих сил — я тут же оправилась от замешательства и засыпала сына вопросами: «Отчего она умерла? Сколько месяцев зародышу? Это что, плацента? А где пуповина? Это девочка или мальчик?» Леонардо отвечал мне со всей обстоятельностью. Он, не дрогнув, касался крошечных ручек и ножек эмбриона и чрезвычайно бережно отводил их в стороны, чтобы показать мне гениталии.

— Еще малыш, а уже какой cazzo[27] отрастил! — с тихой улыбкой произнес он, стараясь сгладить напряженность. — Видишь, какие ноготки? Совсем крохотульки! — Леонардо говорил с неподдельным восторгом, затем отвернулся к столику с альбомом и красным мелком стал добавлять недостающие подробности в эскизы с зародышем.

Я присмотрелась внимательнее и заметила прилипшие к детской головенке шелковистые завитки волос. Сорвав с лица платок, я разрыдалась.

— Мамочка, прости меня…

Леонардо подошел, тоже снял платок и сочувственно посмотрел на меня.

— С чего я расплакалась?

— Ты всегда плачешь, когда умирают дети.

— И верно… Леонардо, — начала я и смолкла, не в силах оторвать взгляд от мертвых матери и ребенка.

— Не надо, не продолжай. Я сам знаю, что это безрассудство.

— Помноженное на беззаботность! — сорвалась я на крик. — Всего один вопрос твоим друзьям в боттеге — и вот куда они меня направили! Ночная канцелярия однажды позволила тебе выскользнуть из своих лап, но если тебя снова арестуют за некромантию… — покачала я головой, — лучшие адвокаты Медичи не смогут спасти тебя. — Но как же тогда мне учиться? Как еще я смогу познавать физическую природу человека? — с детской наивностью спросил Леонардо. — Как мускулы приводят в движение конечности? Придают выражение нашим лицам? Не много наберется таких, кто учит анатомии, но и они не знают того, что скрыто от их глаз. Они довольствуются тем, что талдычат слово в слово истины, открытые и записанные еще греками и римлянами! К чему им вообще анатомировать тела?! — со все возрастающим жаром доказывал Леонардо. — Опыт — вот ключ к познанию!

— Дорогой мой мальчик… — начала я, но Леонардо, совершенно распалившись, уже меня не слушал.

— У другого покойника я исследовал нервный ствол, который спускался от мозга через затылок и позвоночник к рукам и ногам! У того же трупа я вскрыл руку. Мне недостаточно было видеть, как она устроена изнутри — я хотел знать, каким образом она двигается! Для этого я заменил мышцы веревочками и проволочками. Я дергал за них, и пальцы на руке шевелились!

Я молчала, но по моему напряженному лицу сын догадался, как я обеспокоена.

— Мама, прошу, не переживай за меня! Я понимаю, что это все чудовищно, но зато это и ни с чем не сравнимая радость!

— Я не переживаю, — не веря самой себе, сказала я. — Ты что же, проводишь все время здесь, с мертвецами? А как же друзья? Любовь?

Леонардо отвел глаза и заговорил нарочито безучастно, пытаясь скрыть те чувства, что сами так и рвались наружу:

— Любовь, ты — ад, где лишь глупцы способны рай узреть. Яд усладительный, смерть под личиной жизни…

Я узнала строки Петрарки, но не перебивала.

— А страсть? Узда для интеллекта, и приводит она лишь к разочарованиям и горечи. — Голос его подрагивал. — Те, кто не может умерить свой аппетит… низводят себя до животного уровня.

— Леонардо! — взмолилась я. — Тебя оскорбили церковники…

— Пропади они все пропадом! — вспылил он и гневно посмотрел на меня.

Я ладонью закрыла ему рот, призывая успокоиться. Тогда Леонардо взял мою руку в свою, загнул мне пальцы в кулачок и, поцеловав его, прижал к своему сердцу.

— Ничего со мной не случится, мамочка, и на сегодня довольно. Хватит. Я буду осторожен.

— Ты всегда так говоришь…

— Ты, пожалуй, иди, — улыбнулся Леонардо. — У меня не так много времени — они скоро… — Он перевел взгляд на вскрытые тела.

— Понимаю.

Я быстрым шагом направилась к двери, но не выдержала и окликнула его:

— Приходи навестить меня, хорошо?

Леонардо уже успел повязать платок и снова заняться трупами.

— При условии, что на ужин будут тушеные овощи, — не оборачиваясь, отозвался он.

С некоторых пор я стала завсегдатаем в роскошных спальных покоях братьев Медичи, где собирались их близкие друзья и иногда — члены Академии. Удобно раскинувшись на кровати под пышным балдахином, пристроившись на сундуках или восседая на коврах среди подушек, немало ночей мы провели за распитием вина, музицированием и пением. Слушая новые вирши из-под пера Лоренцо, Полициано или Джиджи Пульчи, мы то добродушно ворчали, порицая их, то расточали им обильные славословия… и просто по-мужски беседовали, не замечая, как часы бегут к рассвету.

На этот раз, впрочем, все было иначе. В воскресенье накануне Вознесения мы все, приодетые для посещения церкви, собрались в спальне Джулиано. Младший Медичи не вставал с постели: у него еще не зажила нога после падения с лошади. Увидев на дороге змею, его Симонетта встала на дыбы и сбросила седока. Благодаря моим припаркам рана на его бедре почти затянулась, но сломанное ребро повредило легкое, и Джулиано дышал по-прежнему трудно и часто. Сегодня, несмотря ни на что, он вознамерился пойти в собор вместе с братом и всей компанией.

— Тебе необходим покой, — устало твердил Лоренцо, повторивший эту фразу, вероятно, не менее сотни раз.

— Мне надоело безделье! Я и так уже пропустил званый обед в честь Рафаэля, а теперь вдобавок лишусь возможности поглазеть на юных красоток в церкви. То-то они сегодня принарядились! Силио, подай мой синий колет.

— Нет, — решительно отказался Фичино. — Оставайся в постели. Твоя матушка беспокоится о твоем здоровье.

— Объясни-ка мне еще разок, — насупился Джулиано, — зачем нам так суетиться и сорить деньгами ради чествования какого-то семнадцатилетнего желторотика?

— Затем, что этот желторотик — любимый племянник нашего дражайшего святейшества и его только что возвели в кардинальский чин, — пояснил Лоренцо. — Анджело, не пойти ли тебе и не посмотреть, как там у него успехи?

Папский племянник Рафаэль Сансони в этот момент переодевался в гостиной у Медичи, облачаясь в кардинальскую мантию перед своим первым появлением на публике в кафедральном соборе. Полициано ленивой походкой направился по коридору в гостиную, бросив нам напоследок:

— Хоть раз мы с Джулиано сошлись во мнениях…

Лоренцо был задумчив. Его рассердило пренебрежение Папы Сикста по отношению к их семейству: глава Римской церкви недавно передал управление финансами курии, которым всегда занимались Медичи, их конкурентам — банку Пацци. Лоренцо нимало не сомневался, что этот поступок — лишь часть сложной и далеко идущей стратегии, нацеленной подчинить слишком независимую Флоренцию папской власти.

— Все пошло наперекосяк после убийства Сфорца, — произнес Лоренцо, словно для самого себя, имея в виду Галеаццо, того самого хулимого всеми миланского герцога, бывшего ему если не другом, то, по крайней мере, сильнейшим союзником Флоренции на севере. — Сикст считает, что теперь, когда на герцогском троне восьмилетний мальчик, а правит от его имени женщина, в Милане не будет порядка, а значит, Флоренция тоже утратит свою силу и влияние.

— Думаешь, папские соглядатаи не прознали, что ты флиртуешь с обеими сторонами?

— Ты о миланцах? О том, что я поддерживаю Бону и ее малолетнего сына и в то же время набиваюсь в друзья к его дядюшке? — Лоренцо с горечью рассмеялся. — От ватиканских шпиков ничего не скроешь!

Я всегда сторонилась политики, но интриги и козни, в последнее время охватившие, подобно смерчам, королевские дворы Рима, Милана и Неаполя, затянули и Лоренцо. На карту была поставлена Флоренция, ее крушение или процветание… и вместе с тем — суверенитет всей Италии. Обо всем этом Лоренцо, не скрываясь, советовался с ближайшими друзьями.

Упомянутый Лоренцо «дядюшка» мальчика был Лодовико Сфорца, самый честолюбивый из пяти весьма охочих до славы братьев герцога Галеаццо. Ныне он был известен всем не иначе как Il Moro — Мавр. Вдовствующая Бона предпочла услать его с глаз подальше, справедливо опасаясь, что неприкрытое желание Il Moro силой вырвать у ее сына герцогские полномочия превзойдет совокупное стремление к власти остальных его братьев. Если бы выбор встал за Лоренцо, он без колебаний посадил бы Мавра на миланский трон. Il Moro был ему давним другом и со временем сделался бы союзником, по могуществу сравнимым с Галеаццо.

— Лоренцо все-таки виднее, — с глубоким убеждением сказал Сандро Боттичелли. — В политике он далеко не профан, и если он считает, что папского племянника стоит немного поразвлечь… К тому же мальчишка весьма недурен собой!

Джулиано при этих словах пихнул Боттичелли, и художник отплатил ему таким же дружеским тычком, но не рассчитал сил, и его хворый приятель закряхтел от боли.

— В общем, мы повеселим его на славу, — подытожил Сандро.

Отворилась дверь, и вошел вернувшийся Полициано.

— Он уже готов.

— Обожаю мужчин в красном! — со сластолюбивой улыбкой изрек Боттичелли.

Все засмеялись и устремились к выходу.

— Я заново перевяжу вас, когда мы вернемся, — задержавшись возле Джулиано, пообещала я.

— Ты настоящий друг, Катон, — улыбнулся он в ответ.

И я поспешила вслед за остальными.

Уже давно смерклось, а в моей аптеке не было отбоя от заказов на лекарство от легочной лихорадки, охватившей нашу часть города. Она пока щадила жизни, но люди боялись мора, и первые несколько посетителей, которым я предложила целебный отвар, чудесным образом излечились от напасти.

Несколькими днями ранее я отправилась на улицу Сальвиа к торговцам сушеной зеленью и опустошила их полки с запасами пиретрума и мальвы. Затем, у себя в аптеке, я принялась перемалывать травы и перетерла такое их количество, что у меня заныли руки, а перед глазами все поплыло от усталости. В лаборатории я извлекла эссенцию из полученной массы, а остаток прокалила, получив из него мелкий порошок. И напоследок, уже под вечер, приступила к упаковыванию снадобья, насыпая его по несколько граммов в бумажные пакетики и запечатывая их воском. Завтра с утра пораньше в аптеке будут толпиться страждущие с просьбой продать им вожделенный препарат.

Нудное занятие оставляло простор для размышлений, и мои думы, как это часто бывало, вновь устремились к Леонардо. Мне трудно было не тревожиться за сына, ведь совсем недавно он покинул гостеприимный кров боттеги Верроккьо и начал жить сам по себе. Для начала он снял два нижних этажа в доме по улице Да Барди, где было едва развернуться, не говоря уже про весьма убогое освещение для занятий живописью. Только обосновавшись по новому адресу, Леонардо умудрился в пух и прах разругаться с владельцем жилья из-за того, что по собственному почину и без долгих раздумий прорубил в стене первого этажа большое окно.

Затем Леонардо привел туда жить своего приятеля и компаньона — Томмазо ди Мазини, внебрачного племянника Лукреции от ее брата. После процесса над Сальтарелли за молодым человеком закрепилась кличка Зороастр. Воистину, они с Леонардо были родственные души. Томмазо чурался любых одежд, кроме полотняных, не желая, по его же словам, носить на себе «мертвечину». Несмотря на унизительное публичное обвинение в содомии, Томмазо не изменил черному цвету, поэтому многие по-прежнему принимали его за чародея и оккультиста. Леонардо не мог платить товарищу за помощь в перетирании красок и за его талант металлообработчика, но Томмазо, судя по всему, не столько интересовало материальное вознаграждение, сколько сама дружба с подобным ему молодым оригиналом. Их обоих одинаково притягивала неприглядная изнанка флорентийской жизни.

Леонардо впал в меланхолию и отверг несколько незначительных заказов, предложенных ему Лоренцо, абсурдно заподозрив его в благотворительности. Вместо этого он принял предложение своего отца, подрядившись от его имени написать большое полотно «Поклонение волхвов» для одного из флорентийских женских монастырей. О наличном расчете речи не шло, и вся смехотворная затея недвусмысленно обнажала пренебрежение Пьеро да Винчи к старшему сыну. Как бы там ни было, я надеялась, что, взявшись за работу, Леонардо явит всем прекрасный образец своего дарования.

Не могу передать степень моего изумления, когда я навестила Леонардо в часовне Сан-Донато семь месяцев спустя после заключения сделки. Привалившись к большой куче деревянных чурбаков напротив панели с будущей картиной, Леонардо лениво грыз хлебную горбушку и созерцал плоды своей работы. Картина, по совести говоря, пока представляла собой нераскрашенный картон с нанесенными углем силуэтами персонажей числом около шестидесяти. На ней я узнала не только Деву Марию с маленьким Иисусом, помещенных в центре, но и волхвов, более похожих на восставших из гроба мертвецов, бесплотных и костлявых. Все трое они пресмыкались у ног незавершенной Мадонны с Младенцем, протягивая к ней свои иссохшие пальцы.

Увидев меня, Леонардо даже не потрудился встать и поприветствовал меня с непривычной холодной учтивостью. Такой прием, учитывая весьма скромные успехи с картиной, больше встревожил, чем рассердил меня, по нему я угадала, в каком угнетенном настроении пребывает мой сын.

— Что это за куча дров? — спросила я, чтобы как-то начать беседу.

— Оплата, — равнодушно ответил он и презрительно фыркнул. — Я расписал циферблат монастырских часов. И вот чем мне заплатили.

Эти его слова и вместили в себя суть нашего разговора. Тогда-то у меня и появились серьезные причины для тревоги за сына. Катон-аптекарь умел с помощью зелий облегчить страдания своих пациентов, но против сыновних душевных хворей у меня не нашлось бы средства.

Я только что запечатала сотый за день пакетик с порошком от легочной лихорадки, как вдруг кто-то тихо постучал в аптечную витрину. Я подняла глаза и встретилась взглядом с Лоренцо. На его лице застыло странное выражение — такого за ним я не припоминала.

Я вышла из-за прилавка и отперла дверь. Лоренцо помялся на пороге, но потом вошел. Со дня гибели Джулиано его, как и Леонардо, изводила и мучила черная тоска, но Лоренцо, подобно солдату на службе, умел усмирять свои чувства. Теперь же на его лице, как на живописном полотне, отразились боль и внутренний разлад.

Я прикрыла за ним дверь и кротко предложила:

— Поднимемся ко мне.

В гостиной я первым делом задернула шторы на окнах фасада, затем обернулась — Лоренцо стоял совсем рядом, вплотную ко мне. Он недвижно нависал надо мной и едва дышал. От аромата его духов — мускуса и розовой воды, смешанных с запахом влажной от пота шерсти, — у меня вдруг закружилась голова.

— Катон… — хрипло произнес он.

Я собрала все свое мужество и поглядела ему прямо в глаза. Я не отводила взгляда, и это окончательно лишило Лоренцо сил сдерживаться. Он сморщился, пытаясь удержать набежавшие слезы, потом порывисто обхватил меня и прижал к себе. Из его груди вырвался сдавленный стон.

— Прости меня, — прошептал он, — но я больше не могу, я не способен…

Мои руки сами собой сомкнулись на его талии.

— Лоренцо…

— У меня никогда в жизни не было любовника, — признался он совсем тихо мне на ухо. — Наверное, у тебя тоже?..

— Друг мой… — начала я.

— Да, Катон, я твой друг, но мое чувство к тебе превыше всех мыслимых дружб и всех известных миру любовей. Я долго пытался забыть тебя — с того самого дня, как ты отказал мне на прогулке. Я расточал нежности своим детям, являл чудеса предупредительности по отношению к жене и матери, изливал неукротимую страсть на Флорентийскую республику. — Он с несчастным видом рассмеялся. — Я, наверное, скоро с ума сойду, но все, что бы я ни сделал, не в силах изгнать тебя из моих дум!

Выслушивая это поразительное признание из уст Лоренцо, я невольно задрожала — и душой, и телом.

— Прошу, пойдем сейчас со мной, Лоренцо, — наконец вымолвила я и освободилась от его объятий. Он смятенно взирал на меня. — Пойдем же, — повторила я и взяла его за руку.

Я повела его на третий этаж, в свою спальню, где мы встали лицом к лицу — олицетворенная смесь из любви и страха, а вокруг нас, словно химический пар в стеклянной колбе, витали флюиды естественных и противоестественных желаний. Лоренцо протянул ко мне руку, желая притронуться, но я молча покачала головой, через голову стащила с себя тунику и отбросила ее. Затем пришел черед нижней рубашки.

Я заметила, что полотняная перевязь на моей груди приковала все его внимание, и без слов начала разматывать ее. Увидев, что я скрываю под обмотками, Лоренцо безмолвно ахнул и, когда повязки вслед за рубашкой упали на пол, несколько раз изменился в лице, от терзаний перейдя к изумлению и наконец — к ликованию.

Мои груди, вырвавшись из долгого плена, снова округлились, и Лоренцо недоверчиво коснулся их, ощупывая, словно сомневался в их подлинности.

— Меня зовут Катерина, — сказала я, — а Леонардо — мой сын. Тебя, Лоренцо… я полюбила с первой минуты.

Он невыносимо долго молчал, вглядываясь в мое лицо, словно только сейчас увидел. Он заново узнавал меня. Затем он запрокинул голову и разразился оглушительным смехом.

Все, что за долгие годы лжи и утаивания накопилось в моем сердце и лежало на нем непосильным бременем, вдруг стронулось с места, поднимаясь все выше и выше, подобно черным клубам дыма из дымохода, постепенно рассеивающимся в безоблачном небе. Пряча улыбку, я начала расстегивать на Лоренцо колет со словами:

— Видишь, Il Magnifico, мы с тобой не содомиты, так что не бойся.

Он снова хотел засмеяться, но неожиданно его взгляд стал очень серьезным. Заключив мое лицо в ладони, Лоренцо приблизил губы к моим и поцеловал.

Кажется, всю свою жизнь я ждала этого поцелуя, исполненного теплоты, и ласки, и торжества, — поцелуя, увлекшего нас в бездну необузданного желания. Я забыла самое себя в поспешности рук, ищущих опоры, в поглаживаниях… в стонах ненасытного наслаждения… в шорохе сбрасываемых одежд… в слиянии тел…

Мы отступили к постели и вместе упали на нее.

— Катерина, — шептал Лоренцо, привыкая к звуку моего имени.

Его жаркое дыхание щекотало мне шею, кончиком языка он теребил мой сосок.

— А-ах, Лоренцо, какое блаженство…

Я вгляделась в его лицо — ожесточение от страданий и утрат понемногу сглаживалось в нем.

— Ты — моя любовь, — сказала я.

Лоренцо отплатил мне чудесной улыбкой.

— А ты — моя, — признался он. — Ты — моя.

В жизни мне приходилось скрывать немало тайн, в большинстве своем неприятных, мучительных или опасных, однако изыскивать уловки для умолчания нашей любовной связи с Лоренцо де Медичи было невыразимо приятно.

Моя поступь в одночасье сделалась упругой, и клиенты то и дело интересовались, с какой радости я постоянно что-то мурлычу себе под нос. Даже Леонардо, с самого процесса над Сальтарелли облаченный в угрюмость, как в душный плащ, вдруг заметил, что его мать сделалась вызывающе веселой, и, сбросив на время свой мрачный покров, осведомился о причине.

Конечно, я призналась — ему одному. Леонардо, непонятно отчего, пришел в восхищение, чем привел меня в полное замешательство. В моем доме он постоянно пополнял и без того многочисленные запасы дневников и альбомов, взятых мной на хранение, разрешая просматривать их все без исключения.

Стоило мне открыться ему и рассказать о наших с Лоренцо интимных отношениях, как в его набросках я стала находить все больше свидетельств одержимости сына сексуальными отклонениями и более всего гермафродитизмом. Он изрисовывал целые страницы странными двуполыми существами. Значит, вот в каком свете я представала ему…

Тема полумужчин, полуженщин была традиционной в оккультизме. Само явление получило название от бога Гермеса как символа мужественности и Афродиты, признанной богини красоты и женственности. Соединенные в одно, они дали жизнь существу, олицетворившему собой совершенный человеческий образ.

Один из набросков Леонардо назывался «Наслаждение и страдание», хотя я увидела в этом рисунке нечто другое. Нижняя часть обнаженной фигуры была мужской во всех отношениях, верхняя же раздваивалась: с одной стороны насупленный старик, с другой — улыбчивый юноша. Из сопутствующих записок, сделанных, по обыкновению, левой рукой, я узнала, что обе части принадлежат мужскому естеству, хотя юноша, по сути, был прелестной девушкой, и у пожилой половины тоже выделялась округлая женская грудь.

На другом рисунке был в профиль изображен коитус в стоячей позе. На нем некое создание с нежным женским овалом лица и волнистыми волосами до пояса пронзало эрегированным пенисом свою партнершу, а у партнерши с большими торчащими грудями, судя по всему, был вдобавок свой член.

«Колдунья у волшебного зеркала» просто отпугивала своим видом: у нее было два лица — спереди мужское, сзади женское. Однако больше всего меня встревожили эскизы женских гениталий. С анатомической точки зрения они были не совсем верны — нетипичная для Леонардо черта — и сверх того поразительно уродливы: безгубые черные вульвы, зияющие лона, агрессивные мускулы паха.

Однажды я, как мать, решила порасспросить его об этом. Между нами давно не было никаких недоговоренностей. Леонардо, впрочем, не выразил особой заинтересованности темой:

— Считается, что женское вожделение противоположно мужскому. Ей хочется, чтобы его cazzo был по величине как можно больше, а ему желательно, чтобы ее органы были поменьше. Вот почему ни один из них не получает ожидаемого. А тебе не кажется, мамочка, — с искренним чистосердечием поинтересовался вдруг Леонардо, — что гениталии вообще неописуемо уродливы?

— Никогда об этом не задумывалась, — рассмеялась я.

— А я думаю, что если бы не лица, не различные украшательства партнеров, — сказал мой сын, — не возбуждающие плоть порывы…

— Ты о любви? — не поняла я.

— И о любви, и о страсти тоже — как угодно. Без них, без смазливых лиц человеческая раса, наверное, давно и окончательно вымерла бы.

— Леонардо!

— Но ты же сама спросила…

— Верно, — нехотя согласилась я.

Впрочем, больше я ни о чем его не спрашивала. Мне никогда не взбрело бы на ум отыскивать в Лоренцо мнимые уродства, тем более ломать голову о тщете наших соитий — я знала только, что в его руках я будто оживаю и снова живу. У него было сильное, прекрасно сложенное тело, но предпочтение я все же отдавала ногам и ягодицам, всякий раз с наивным восторгом любуясь ими. Его рельефные мускулы округло перекатывались под гладкой смуглой кожей, грудь упруго твердела под густой темной порослью, а маленькие соски проворно отзывались на мои настойчивые покусывания.

Леонардо, наверное, подивился бы, узнав, что сексуальное древко Лоренцо, на мой взгляд, было прочным и весьма изысканным творением. И пусть его обладателю недоставало талантов в живописи и в скульптуре, пусть он не умел создавать ювелирные шедевры, зато занятия любовью он превратил в подлинное искусство. В моей постели Лоренцо знал одну страсть — наслаждение, во всех мыслимых видах и образах. Мы неделями познавали тела друг друга, пока на них не осталось впадинок, отлогостей и прочих нежных местечек, которые укрылись бы от нашего эротического исследования и восхищения. Мы опробовали французские и восточные способы любви. Лоренцо приносил с собой экзотические мази, а я приготовляла для нас травяные взвары — особенно по первости. Мы хохотали до упаду ничуть не меньше, чем стонали в экстазе. Кровать стала для нас и столовой, и читальней, местом, где можно доверить друг другу любые тайны, и страхи, и самые необузданные мечтания, какие только мы дерзновенно надеялись претворить в жизнь.

Моя мужская личина отныне превратилась для Лоренцо, по его словам, в нелегкое испытание. Теперь в присутствии «Катона» ему приходилось на людях ухитряться как-то маскировать восставший пенис. Он постоянно воображал, какова я под туникой и лосинами, и не мог дождаться момента, когда мы доберемся до моей спальни и он размотает полотняные повязки, стягивавшие мои груди. Лоренцо мечтал снова и снова увидеть, как они воспрянут и он покроет их поцелуями, благоговея перед моей пробудившейся от долгого сна женственностью.

Но наши тайные изыскания любовью не ограничивались. В моей лаборатории мы нашли наилучшие условия для научных забав. Вдвоем с Лоренцо мы окунались с головой в чтение «Корпуса Герметикум», выбирая из алхимических экспериментов самые, на наш взгляд, интересные. Затем мы увлеченно собирали для них подручный материал. Один вслух читал руководство с описанием опыта, а другой в это время управлялся с колбами, керотакисом, горелками и прочей химической утварью. Часто по ходу дела пары рук не хватало, и тогда чтецу приходилось метаться между манускриптом и столом, чтобы ничего не упустить и не забыть. У нас случались взрывы, бывали неудачи, но порой выпадали и неожиданные открытия.

Чувства Лоренцо ко мне становились тем глубже, чем больше возрастала в нем необъяснимая привязанность к алхимическому очагу. Он обожал подкладывать в него поленья и не переставал изумляться, что я в одиночку умудряюсь поддерживать в атеноре огонь с самого своего прибытия во Флоренцию. Он умилялся, выслушивая мои рассказы о том, как я уже в раннем детстве заботилась о папенькином горне, и рыдал при моем вспоминании о той ужасной ночи в Винчи, когда огонь погас по моей вине. Лоренцо клятвенно заверил меня, что, пока он мой гость, он будет рабски служить атенору, и выразил настойчивое желание помогать мне во всем, в чем бы я ни испытывала потребности. Во мне он, видите ли, черпал свое вдохновение.

«Я — вдохновительница Лоренцо де Медичи, — размышляла я на досуге. — Кто бы мог подумать!»

Впрочем, следом пришла другая мысль: «Я четырежды благословенна! Я — возлюбленная Il Magnifico. Я могу гордиться тем, что мой сын — гений. У меня любящий, добрый и великодушный отец. Я вхожа в братство величайших умов Флоренции, может быть, даже всего мира».

Мучительно неудачное вступление в жизнь неожиданным образом привело ко многим дарованным мне благам, словно к сокровищам, брошенным к ногам самодержавной властительницы.

Но Лоренцо приберегал для меня еще одну драгоценность. Как-то вечером мы, по обыкновению, уединились в лаборатории. Я весело хлопотала над химическими склянками, а Лоренцо в тонкой льняной сорочке, белизной оттенявшей его оливковую кожу, сидел на стуле, удобно вытянув перед собой ноги. Он окликнул меня — мое прежнее имя дышало в его устах любовью и теплотой.

— Катерина, — сказал Лоренцо, — помнишь ту ночь, когда мы все собрались здесь — Силио, и Пико, и Веспасиано — и проводили опыты со ртутью?

— Да.

— Мы тогда рассуждали о «великом искусстве».

— Верно, и если я не ошибаюсь, разошлись во мнениях, что же следует называть этим «великим искусством».

— Я пересмотрел кое-какие труды в своей библиотеке, — неторопливо произнес Лоренцо, — а также избранные сочинения Пико и Силио.

Я прервала процедуру возгонки, чтобы не отвлекаться от его рассуждений. Лоренцо говорил медленно, тщательно подбирая слова.

— Все они, как мне представляется, приходят к одному и тому же умозаключению о том, что истинная алхимия происходит не где-нибудь, а именно в человеческом теле. О том, что любовное соитие есть мост меж небесами и земной твердью. Вот где претворяется наивысшее таинство и душа обретает просветление только посредством физической любви.

— Думаю, подавляющее большинство сочтет подобные суждения ужасающими, — заметила я.

— Большинство — да. Но ведь далеко не у всякого есть возможность прочесть «Египетский эротический папирус».

— Скорее всего, немногие и рискнули бы, — улыбнулась я. — И что же ты разузнал из этого возмутительного еретического сочинения?

— То, что у самых священных обрядов древних египтян — половая основа. И Данте в «Верных любви» — а кто из нас будет оспаривать Данте? — говорит о достижении мыслительной и мистической гармонии через плотскую любовь.

— И?..

— И наш дражайший Марсилио Фичино также пишет об «измененных состояниях», о кульминации всех ощущений, когда наступает единение души с божественной сутью!

Я подошла и встала меж его расставленных ног. Лоренцо притянул меня ближе.

— У меня есть список с «Авраама и евреев», — заговорщицким голосом сообщил он.

— С «Авраама»? — лукаво переспросила я, склонилась к нему и стала играючи покусывать мочку его уха.

— Николя Фламель с Перенеллой пользовались этой книгой в ту ночь, когда смогли на практике осуществить идею «великого искусства».

— Понятно.

Под тонким полотном его сорочки я нащупала сосок, и Лоренцо невольно застонал.

— Ты, наверное, полагаешь, что и нам такая задача будет по силам?

— Ты станешь богоневестой, и я возлюблю свою богиню. — Лоренцо поднял на мне тунику и стянул с моих бедер лосины.

— Нерасторжимое воссоединение со своей возлюбленной второй половиной, — прохрипел он и, потянув меня вниз, привлек к себе.

— Завтра, — предложила я.

— Завтра… — удовлетворенно выдохнул он. — Да завтра уже рукой подать.

Приглашение из дворца Медичи мне доставил паж, немедленно заручившись моим согласием прибыть туда. Судя по данным ему наставлениям, отказ был неприемлем.

Явившись в назначенный час и войдя во внутренний дворик, я с удивлением обнаружила там членов Платоновской академии. Они о чем-то оживленно переговаривались, сбившись в группки, и ожидали, пока их позовут к столу. Чуть позже по лестнице к нам спустилось семейство Медичи: Лукреция об руку с Лоренцо, Клариче со старшей дочерью Маддаленой, не слишком пригожей для своих двенадцати лет, Пьеро, шествовавший в одиночку с презрительным и надменным видом, и четырнадцатилетний толстячок Джованни.

Общая встреча за ужином способствовала непринужденному настроению, но как только мы закончили десерт, Лоренцо встал и пригласил своих ученых друзей подняться наверх, в главную гостиную. Удобно расположившись в креслах, мы завели меж собой беседу. В этот момент в двери показался сам Лоренцо, а перед ним — Лукреция де Медичи.

Сандро Боттичелли тут же предложил ей свое кресло. Я заметила, как осветился радостью при виде хозяйки Пико делла Мирандола. Лоренцо недавно показал мне неопубликованное сочинение Пико под названием «Ведунья», сюжет которого был почерпнут из культа поклонения некой богине. Действие происходило в Италии, а темой произведения стало всемогущество женщины. Силио Фичино, судя по его виду, ничуть не меньше приветствовал принятие дамы в ряды Академии, до сих пор узурпированной мужчинами.

«Впрочем, что тут удивительного? — задала я себе резонный вопрос. — Платоники сами поклоняются Исиде, а Лукреция де Медичи — воистину самая выдающаяся женщина во всей Флоренции. Она образованна, пишет стихи, покровительствует искусствам, и к тому же она — мать Il Magnifico. Где же ей еще быть, как не среди нас?»

Лоренцо встал посреди гостиной, чтобы обратиться к нам с речью, и мы все горячо поддержали его намерение.

— Сегодня мы обойдемся без привычных формальностей, — начал он. — Грядут тяжелые времена, друзья мои, и нам необходимо встретить их во всеоружии. Все мы неизмеримо скорбим о почившем дорогом нашем понтифике Сиксте… — Лоренцо нарочно помедлил, чтобы все уловили иронию сказанного, и продолжил:

— К сожалению, мы никак не могли повлиять на избрание нового Папы Иннокентия Восьмого: в последние годы Рим гнушался нашими ссудами. Для нас пока загадка, каким владыкой станет Иннокентий, но я очень надеюсь, что по сравнению с Сикстом он будет представлять для Флоренции гораздо меньшую угрозу.

Лоренцо развернул пергамент и бегло просмотрел написанное, словно освежая в памяти его содержание.

— Я получил письмо от Родриго Борджа, — снова заговорил он, — ныне уже кардинала и верховного советника Его Святейшества. Нового Папу он называет «кроличьей душонкой», — Лоренцо не сдержал улыбки, — человеком ограниченных воззрений, которые легко поколебать. Однако Родриго предостерегает нас, убеждая быть начеку. Иннокентий одобрил публикацию немецкого трактата под названием «Malleus Maleficarum», иначе «Молот ведьм».

Лоренцо протянул пергамент матери. Лукреция свернула его и положила себе на колени.

— Пагубность принятия Римом такого решения безмерна. Книга сразу спровоцировала волну сожжений ведьм во всей Европе, и ее тлетворные щупальца тянутся все дальше к югу, на Итальянский полуостров и в Испанию. Костры инквизиции уже сейчас воодушевляют тамошнюю королеву Изабеллу.

— Что же делать? — спросил Пико.

— Флорентийцы из всех обитателей западного мира слывут самыми снисходительными, — вмешался Полициано. — Не забудем про Пизу и Милан — их жители тоже всегда отличались здравомыслием и уравновешенностью. У нас свои книгопечатни, свои книготорговцы, — кивнул он в сторону Веспасиано. — Будем противостоять безумию посредством печатного слова и через университеты.

Все одобрительно зашептались, но я, взглянув на Лоренцо, поняла, что это не единственная причина его тревоги.

— Слушал ли кто-нибудь из вас речи молодого доминиканского монаха по имени Савонарола? Он лишь недавно стал проповедовать в нашем городе.

Вначале я подумала, что ослышалась. Неужели это тот самый прокурор, что обвинял Леонардо в содомии?

— Я слушал, — отозвался Ландино. — Этот Савонарола — настоящий уродец, носатый и толстогубый. Но говорит он весьма пылко — вот чего у него не отнимешь! Впрочем, его воззвания смехотворны: он убеждает флорентийцев отказаться от роскоши и наслаждений — от изысканных одежд, вина, духов, пудры и румян. Он велит упразднить карнавалы и скачки, азартные и карточные игры. Его никто и слушать не захочет.

— Но это еще не все, — вдруг вмешалась Лукреция. Все обернулись на ее голос. Она давно не казалась такой хмурой — с самой кончины ее супруга. — Этот человек считает, что он вдохновлен Небесами, и уверяет всех, что его устами вещает сам Господь! Чувственные удовольствия, если верить ему, разрушительны для души, поэтому он требует уничтожить «развратные» произведения искусства. Нехристианские, языческие сюжеты, классические образцы — все созданные вами шедевры нужно, по его настоянию, спалить дотла.

— Спалить? — вскричал Боттичелли. — Дотла?!

— Он сумасшедший, — успокоительно произнес Фичино.

— Проституток он называет «зрячими кусками мяса», — добавила Лукреция, — а всех содомитов мечтает сжечь живьем.

У меня при этих словах все внутри сжалось.

— Население Флоренции, учит этот монах, должно принять новый свод законов, исходящий только от воли Бога, а не от произвола человека, — продолжала Лукреция. — Если флорентийцы не пересмотрят старый уклад, их ждет жестокая кара — адское пекло и вечное проклятие. Нас всех спасет только возврат к непритязательной простоте ранних христиан.

— Ни за что не поверю, что жители нашего города купятся на подобный бред, — заявил Пико.

— И я не верю, — подхватил Фичино.

— Но нельзя забывать и о другом, — властным голосом возразила Лукреция, и все посмотрели на нее с глубочайшим уважением, искренне желая узнать ее мнение. — Люди, в том числе самые трезвомыслящие, непостоянны по природе своей и подвержены малейшим веяниям. Но охотнее всего они повинуются собственным страхам, и я предвижу день, когда этот монах, угрожающий горожанам вечными муками, запалит из их страхов огромный костер.

— Однако в настоящий момент для нас опаснее Папа Иннокентий, — вмешался Лоренцо. — Мы с матерью и супругой долго рассуждали на эту тему и пришли к выводу, что для восстановления паритета власти с Римом нам необходимо пойти на некоторые жертвы.

— О чем ты толкуешь, Лоренцо? — в крайнем смятении спросил Сандро Боттичелли. — Неужели Медичи принесли недостаточную жертву? Разве коварному римскому нечестивцу одного Джулиано мало?

— Речь о потерях иного свойства, Сандро. Наряду с лишениями они обеспечат нам и выгоды.

— Что же вы предлагаете? — поинтересовался Фичино.

— Помолвку, — вздохнул Лоренцо. — Моя дочь Маддалена обручится с одним из папских отпрысков. А Джованни ждет назначение на одну из высших церковных должностей.

— Но ему всего тринадцать, — заметил Пико делла Мирандола. — На какое место среди католических иерархов он, по-твоему, может претендовать?

— Кардинала, — без обиняков ответил Лоренцо.

Все в гостиной загалдели, не скрывая скептицизма.

— Послушайте, — властно призвал всех к спокойствию Лоренцо. — Кардинала Родриго Борджа я почитаю за друга. У него, в свою очередь, есть в папских верхах сторонник — брат Лодовико Сфорца, тоже кардинал. Он-то и поможет нам преодолеть возможные препятствия к назначению Джованни.

Присутствующие, не всегда умея совладать с эмоциями, пустились в обсуждения идеи.

— Прошу вас, выслушайте же Лоренцо до конца, — обратилась к гостям Лукреция.

— Сами парки содействуют нашим усилиям, — продолжал Il Magnifico. — Я только что получил приглашение приехать в Рим и встретиться там с понтификом, а также со многими европейскими властителями.

— А это безопасно? — тут же осведомился Ландино.

— Кардинал Борджа заверил меня в этом. Иннокентий хочет показать нам святые мощи, недавно переданные ему во владение. Но главное его желание, разумеется, добиться, чтобы сильные христианского мира пали пред ним ниц. Узрели Папу во всем блеске его величия.

— Затея, по-моему, неважная, — заявил Полициано.

— Все мы понимаем, что неважная, — урезонил его Фичино и ласково посмотрел на Il Magnifico. — Но наше глубочайшее почтение к нашему правителю ничто не может поколебать. Мы верим, что он сделает все для блага Флоренции — все, что находит справедливым. — С этими словами он обвел взглядом братьев-платоников и спросил:

— Так ли?

— Истинно так! — грянул хор голосов, среди которых мой прозвучал громче всех.

— Сосватаем папского сынка, а своего произведем в кардиналы, — самоуверенно улыбнулся Лоренцо. — Считайте, что дело уже у нас в шляпе!

Я несказанно удивилась, но больше обрадовалась, когда Лоренцо предложил мне сопровождать его в поездке — в качестве «личного врача и советника», как он выразился. По поводу врача я не спорила: мне уже приходилось понемногу врачевать первые симптомы подагры, досаждавшей Il Magnifico. Суставы больших пальцев его рук и ног порой отзывались мучительной болью, словно в них, по его словам, «натолкли стекла».

К тому времени я сделалась неплохой наездницей, с удовольствием гарцевала в своем мягком седле и даже пускалась галопом, пытаясь обогнать Лоренцо. Однако в путешествии меня больше всего притягивала возможность хоть на время покинуть душные узкие улочки и прихотливое нагромождение каменных глыб, каким казалась мне Флоренция. Мне предстояла приятная летняя поездка по зеленым холмам Италии к югу в компании своего возлюбленного, без его вездесущих друзей и советников. В дороге нас должны были сопровождать лишь несколько человек свиты: conditores[31] и охрана. Что до идеи «великого искусства», мы с Лоренцо не раз пробовали достичь духовного единения в моей постели, и всякий раз оно ускользало от нас. Вероятно, мы чрезмерно увлекались стремлением доставить друг другу наибольшее телесное наслаждение, а на Священную инициацию, на Алхимический союз сил уже не оставалось.

Лоренцо месяцами переносил книги из своей библиотеки в мою — восточные манускрипты, благоухавшие пачулями и ладаном. Один из томов назывался «Камасутрой», в нем были изображены индийцы и индианки в замысловатых эротических позах. Мы с Лоренцо пытались имитировать хитросплетения их тел, но чаще всего у нас получалась невообразимая мешанина, и мы от этого хохотали до слез. «Египетский эротический папирус», переведенный вначале на греческий, а затем на латынь, переписывал, как мы заподозрили, некий монастырский служка, поскольку те отрывки, из которых читатель мог бы почерпнуть полезные приемы, помогавшие богам и фараонам отождествиться с Всемирным Божеством, или вообще отсутствовали, или были ханжески вымараны из текста.

Зато, к нашему ликованию, однажды нам все же удалось соединить умственные изыскания с физическим наслаждением: мы обнаружили «розовый бутон»! Его символическое изображение украшало многочисленные средневековые церкви и соборы — каменная розочка, расположенная над заостренной верхушкой входа. Сами церковные врата по форме очень напоминали вульву, а миниатюрный «бутончик» приходился как раз на место чувствительной выпуклости в верхней оконечности женского лона. Этот крохотный орган — единственный во всем человеческом теле, будь то в мужском или в женском — предназначен лишь для удовольствия, для эротического наслаждения.

В этом-то и состояла загадка: неужели первопричиной основания церкви — той, что поучает, будто женщины вследствие первородного греха привнесли в мир мерзость, срам и вырождение, — был женский экстаз?!

Но слияние телесной, умственной и духовной составляющих упорно не давалось нам, и хотя Лоренцо взял в поездку список с «Авраама и евреев», эта рукопись больше служила нам объектом для шуток, нежели руководством к действию. Вечерами, расположившись на ночлег, мы оставляли «Авраама» преспокойно лежать в дорожном сундуке, а сами, поскольку высоты духа были пока недостижимы для нас, снова и снова довольствовались в объятиях друг друга физическими радостями.

Если не считать однодневного перехода из Винчи во Флоренцию, я в жизни никогда не путешествовала, и Лоренцо с радостью показывал мне давно полюбившиеся ему виды — например, деревушку Сан-Джиминьяно с сотней высоких башен. Он обмолвился, что когда-то и во Флоренции сохранялось множество старинных цитаделей, но их постепенно снесли, освобождая место для более современных строений. Отлогие холмы южнее Сиены были усыпаны пасущимся скотом, а над ними высились острые пики потухших вулканов.

Ночевали мы чаще всего на постоялых дворах — настоящих клоповниках, поэтому порой предпочитали разместиться в обычной палатке, которую ставили для нас слуги. О ночлеге у монахов в аббатстве Монте-Оливето-Маджоре я даже не упоминаю — он показался нам сущей роскошью.

Наконец мы очутились в местности чуть севернее Рима и по улице Фламиниа двинулись к городу. Наши conditori удвоили бдительность: постоянные разбойничьи налеты на странников и паломников снискали римским окрестностям дурную славу. Однако удача нам сопутствовала, campagna[32] оставалась мирной, и нашу поездку ничто не нарушило.

Лоренцо меж тем исподволь готовил меня к свиданию с «Градом Господним», ныне превратившимся в порядочную дыру. По его словам, прежний Рим времен империи уменьшился вдесятеро и теперь представлял собой сплошные руины некогда мощной дохристианской твердыни. После Августа Великого,[33] при котором Рим еще считался центром освоенного мира, город переживал не лучшие времена — до недавних пор, когда католическая церковь решила покинуть свое местопребывание во Франции и обосновалась в Италии.

Но все старания спутника не смогли сгладить мое потрясение от встречи с Вечным городом. Въехав в него через восточные ворота, мы поскакали в обратную сторону, к Тибру, и проехали по всем знаменитым семи холмам, не увидев на них ничего примечательного, кроме нескольких полуразвалившихся лачужек.

Широкие городские проспекты, воспетые еще римскими писателями, на поверку оказались убогими переулками и к тому же изрядно загаженными. На площадях громоздились кучи мусора, от которых, словно из выгребных ям, несло вонью человеческих испражнений и гнилой требухи.

К захудалым церквям кучно лепились домишки. Здания покрупнее были обнесены обветшавшими стенами с крепко-накрепко запертыми воротами. Лоджии и лестничные пролеты выступали прямо на улицу, сильно затрудняя движение. В этих кварталах жили, судя по всему, одни оборванцы, приличные женщины здесь попадались редко — в основном проститутки.

Впереди показался виноградник — настоящая услада для взора среди запустения, но, пока мы проезжали мимо, сквозь зеленую изгородь я разглядела обвалившиеся стены.

— Палатин,[34] — пробормотал Лоренцо, — вернее, то, что на нем осталось.

Я знала, что во времена империи здесь повсюду стояли прекрасные дворцы, в том числе резиденция Нерона. Поговаривали, что она была сплошь вызолочена.

— Видишь там стада?

Лоренцо кивком указал на пастбище, по которому бродили многочисленные отары. За овцами приглядывали пастухи, а из высокой травы то там, то сям нелепо возносились ввысь каменные арки, полуосыпавшиеся стены, обломанные колонны.

— Форум, — пояснил Лоренцо. — В древние времена здесь собиралось римское правительство.

К счастью, Пантеон Адриана избежал разрушения, поскольку в этом Храме богов,[35] купол которого превосходил даже свод флорентийского кафедрального собора работы Брунеллески,[36] семьсот столетий назад начали служить христианские мессы.

Колизей сохранился гораздо хуже, но, несмотря на его плачевное состояние, от грандиозности такого зрелища захватывало дух. Я с восхищением взирала на его огромные ярусы, вздымающиеся один за другим над ареной гладиаторов. Меж каменных арок сновали крестьяне, мясники и рыботорговцы, сбывавшие свои товары вразнос, но меня неприятно поразило не столько превращение Колизея в рыночную площадь, сколько обилие каменотесов. Они торопливо и без разбора врубались в фигурные мраморные стены, а чумазые рабы тут же грузили отколотые глыбы на тележки и куда-то их увозили.

— И это тот город, что дает право Клариче глядеть на нас свысока? — удивилась я. — Отсюда берется ее спесь и бахвальство?

— Верится с трудом, — согласился Лоренцо. — Поджо отзывался о Риме как о необитаемой пустыне. — Он вздохнул. — Каждый раз, когда приезжаю сюда, вспоминаю о былой славе этого места и меня гнетет печаль. Только представь себе, что подумали бы ученые мужи, сочинениями которых мы сейчас восхищаемся, если бы смогли вновь узреть свой возлюбленный город…

Тем временем мы подъехали к мосту через Тибр, чьи топкие берега поросли высоким бурьяном. Вокруг стояло зловоние от протухшей рыбы. Мы примкнули к нескончаемой веренице громыхающих повозок с мрамором, похищенным с древних руин.

— Куда его везут? — недоумевала я. — И кому понадобилось наживаться на античности?

— Тому, к кому мы едем. Иннокентий одержим строительством. Он твердо вознамерился довести до конца то, что не смог осуществить его предшественник, Папа Николай, и обновить Рим вместе с Церковью ради их грядущей славы. Не сомневаюсь, что он упомянет об этом не раз… и не два. Зато наверняка умолчит о том, что базилика Святого Петра — между прочим, наиболее почитаемая из святынь — выстроена на месте кровавых забав Калигулы. Там захоронены сотни зверски убитых христиан, и стаи волков до сих пор рыщут по окрестным полям и холмам, выкапывая из земли кости.

— Вот так святыня, — усмехнулась я.

Лоренцо грустно улыбнулся. Но стоило нам переехать через реку и вступить в пределы Ватикана, как от нищеты и запустения не осталось и следа — напротив, там споро шли строительные работы, и воздух наполняли густые клубы пыли. Фасад буквально каждого здания был изрешечен лесами, повсюду высились груды ворованного мрамора, ожидая, пока за них примется полчище каменщиков.

Папский дворец распахнул нам высоченные створки входных врат, в приемной, отделанной полированным мрамором, выстроились чередой священники и епископы, чествуя Il Magnifico в священнейшей из земных обителей. Я решила немного поотстать, чтобы не портить торжественность момента, но Лоренцо настоял, чтобы мы вошли плечом к плечу.

Встретить нас вышли два кардинала в красных мантиях и треугольных головных уборах. Я приметила, что Лоренцо дружески улыбается им. Повинуясь традиции, мы вначале обменялись сдержанными церемонными приветствиями, но, пока кардиналы провожали нас из приемной наверх по величественной беломраморной лестнице, увешанной вдоль стен тяжелыми шпалерами, я накоротке познакомилась с Родриго Борджа и его собратом по конклаву Асканио Сфорца. Их обращение было столь непринужденным и дружелюбным, словно мы все четверо собрались скоротать ночь в таверне с вином и женщинами.

— Видите тех мальчиков? — спросил Родриго, указывая в глубину коридора на втором этаже, где шли двое юношей в дорогих бархатных туниках и изящных беретах. — Потомство понтифика, и далеко не полное. Беспорочные папы и раньше сплошь и рядом становились отцами, но Иннокентий первым, не скрываясь, приютил своих отпрысков в Ватикане.

— Это говорит в его пользу, — снисходительно заметил Лоренцо.

— А ты, я слышал, усыновил младенца, которого Джулиано прижил от любовницы? — улыбнулся Асканио.

— Кровь Медичи, — коротко обронил Лоренцо, и дальнейших разъяснений никому не потребовалось.

Наконец нас привели к роскошно вызолоченной резной двери. Родриго распахнул ее и пригласил войти. Мы увидели покои, более приличествующие королю: две спальни, разделенные посередине пышно убранной гостиной.

— Я пришлю вам обоим ванны и слуг, — любезно предложил Асканио Сфорца. — Они помогут вам выкупаться и смыть с тел дорожную пыль.

Распрекрасные покои, оказывается, таили в себе неожиданную для меня угрозу!

— Благодарю вас, кардинал Сфорца, — вымолвила я, стараясь не выказать волнения или замешательства, — но обычного умывального сосуда мне вполне достаточно. Принимать ванну мне противопоказано: от намокания состояние моей кожи ухудшается. А вот Лоренцо…

— Мне непременно пришлите ванну, — подхватил Il Magnifico. — А слуг не надо: мне поможет мой лекарь.

— Чудесно, — сказал Родриго и вместе с Асканио двинулся к выходу. — Перед ужином к вам пришлют посыльного. Во дворец уже прибыли савойский и миланский герцоги, и гонец недавно принес весть, что Максимилиан тоже скоро будет здесь. Французский король и вместе с ним Эдуард Английский прислали свои извинения.

— Людовик слишком стар для дальних поездок, — заметил Асканио.

— А Эдуард Английский чересчур тучен, — добавил Родриго. — Он известный обжора и распутник.

Кардиналы ушли. Лоренцо закрыл за ними дверь на запор и немедленно заключил меня в объятия.

— Скажи, мой лекарь, что мне делать с отростком между ног? Едва я услышал про распутство Эдуарда, как он сразу отвердел!

— Что ж, — томно улыбнулась я, — думаю, не помешает всесторонне его обследовать…

После поездки наша жизнь во Флоренции некоторое время текла своим чередом. Лоренцо мучился тем, что никак не мог прийти к решению, когда и в какой форме сообщить братьям по Платоновской академии о нашем с ним посвящении в пагубную тайну, случившемся под ватиканским кровом. Среди членов академии были те, кто не терял надежды примирить эзотерические верования со Святым Писанием, но имелись и такие — пусть единицы, — кто открыто поносил католическую церковь.

— Разве озарение, постигшее нас в Риме, не есть то самое просветление, которого мы с платониками все это время жаждали? — снова и снова риторически вопрошал Лоренцо. — Разве не доказывает оно неопровержимо нашу божественную природу?

— Конечно, Лоренцо. Бесспорно, так оно и есть. Но ты же знаешь мужчин лучше меня — только ты сам вправе рассудить, дано ли им примириться с истиной.

— Что ты называешь истиной? — допытывался он у меня с упорством инквизитора.

— То, что ни молитва, ни знания, ни медитация не помогут узреть божественное вернее, чем зелье из черной индийской смолки.

— О-о! — восклицал он, обрушивая на стену удар кулака.

Пока Лоренцо препирался сам с собой, я потихоньку напекла лепешек с гашишем и пригласила Леонардо на семейный ужин вдвоем. Объяснив сыну, что за снадобье прислал мне его дед, я предложила ему попробовать сладостей, а сама воздержалась от угощения. Какой наградой стало для меня наблюдать за изменениями сыновнего лица! Мне явились восхищенные, радостные вздохи, мимолетные страхи, неожиданный смех, пение и, наконец, благодарные слезы проникновения в тайны природы, всецело открывшиеся его взору.

Позже Леонардо уверял меня, что не получал от меня подарка лучше, чем та лепешка, не считая, разумеется, рождения на свет. Он умолял меня не тратить драгоценные шарики понапрасну, признавшись, что, впервые отведав каннабис, он ощутил небывалый наплыв видений и наваждений. Его мозг распирало буйство замыслов и проектов невиданных прежде оттенков, силуэтов и перспектив.

— Неужели они стали еще разнообразнее? — не поверила я.

— Получается, что стали, — усмехнулся Леонардо.

— Надеюсь, когда в один прекрасный день твой дедушка вернется к нам из своих путешествий, ты поделишься с ним, насколько пригодились тебе его подарки.

— Да он, кажется, и не собирается возвращаться, особенно теперь, с новой женой и новыми ежедневными приключениями.

Папенька и вправду в Индии снова женился. Его оптимистичные, хотя и редкие письма приходили ко мне из разных уголков далекой страны.

— Тогда, может, нам самим навестить его? — поддразнила я сына.

— Когда едем? — с готовностью спросил Леонардо.

Фра Савонарола все так же неутомимо читал проповеди, угрожая муками ада и вечным проклятием, но ясно было, что на подобные тирады способен только повредившийся в уме человек и вскоре их однообразие должно было изрядно утомить переменчивых флорентийцев. Ходили слухи — впрочем, явно безосновательные и малоправдоподобные, — будто в городе объявились банды юнцов в белых одеяниях, именующих себя «ангелами». Пресловутые «ангелы» разбойничали в разных кварталах, стучались в дома и освобождали хозяев от излишней роскоши — книг, гобеленов, вина и всех богохульных картин и скульптур. Только глупцы могли поверить подобным пересудам.

Однажды под вечер я понесла в мастерскую к Леонардо пряный пирог с овощами, а заодно и травы, необходимые ему для изготовления красок: листья бузины — для зеленой, резеду — для желтой и вайду — для синей. Совсем недавно он получил заказ от семейства Ручеллаи изготовить им всем костюмы для очередного городского карнавала. Ручеллаи собирались представить на празднике полный пантеон греческих богов и богинь и поразить публику пестрым многоцветьем платьев и мантий, масок, туфель, щитов, золоченых и серебряных корон и скипетров.

Но в мастерской, заливаемой солнцем сквозь огромное окно, некогда прорубленное сыном в стене фасада, я застала Леонардо и Зороастра — именно благодаря родству последнего с семьей Ручеллаи они и получили этот заказ — за спешным изготовлением одежд, которые невозможно было назвать ни фривольными, ни красочными.

— Что это? — спросила я сына, указывая на шитье из сероватого холста в его руках. — Куда же подевались боги?

— Наверное, сбежали обратно на гору Олимп, — невозмутимо ответил он.

— Мой отец передумал, — не скрывая недовольства, пояснил Зороастр. — Ему предложили взять для карнавала что-нибудь библейское. Моисея с Ревеккой и прочих дурацких «прародителей».

Зороастр был мне очень симпатичен. По уверениям сына, он являл собой редкое сочетание обаятельного добродушия и мрачной таинственности. Он никогда не хныкал и не жаловался, невзирая на любые жизненные встряски. Я догадывалась, что молодого человека неудержимо влечет к себе алхимия, но у него доставало здравого смысла скрывать подобный интерес от широкой публики.

— Наш старый друг Савонарола — мастер уязвлять и прибирать к рукам религиозные умы, — сказал Зороастр.

— Что еще он выдумал? — поинтересовалась я.

— Помните разлив Арно выше от города по течению чуть больше месяца назад?

— Ужасное несчастье, — подтвердила я, припоминая подробности трагедии.

— Так вот, этот потоп был не простой случайностью, и в нем не зря утонула дюжина детей и сколько-то монахинь…

— Это была кара Господня флорентийцам за их греховное расточительство! — подхватил Леонардо. — Боженька прибрал детишек — сирот, между прочим! — и «невест Христовых», а раз он не пощадил даже такие невинные души — это верный знак его сокрушительного гнева.

— Городские нечестивцы и грешники должны повиниться в этом преступлении, — добавил Зороастр. — Вот что услышал мой отец на воскресной проповеди Савонаролы.

— Но это сущая нелепица! — вскричала я.

— Хуже всего, — заметил Леонардо, — что тот сиротский приют содержат Медичи, поэтому все обвинения падают в первую очередь на голову Лоренцо.

— Казалось бы, жители Флоренции — большие разумники и пропустят весь этот вздор мимо ушей. Но нет! — посетовал Зороастр. — И мой отец туда же! — Он показал мне бесформенную серую хламиду. — Был Юпитером — стал Иосафатом!

Я лишь покачала головой и, не желая дольше задумываться над подобным абсурдом, принялась осматривать мастерскую — уменьшенную копию с боттеги Верроккьо, впрочем, столь же богатую на причуды. В ней повсюду были расставлены заготовки заказов на разных стадиях завершения: надгробная плита с гравировкой в виде ангелочков, позолоченный и красиво раскрашенный каркас кровати, которому пока недоставало синего бархатного балдахина с фестонами, пара миниатюрных бронзовых сатиров на мраморных подставках.

— Погляди, что Лоренцо попросил изготовить для его библиотеки, — окликнул меня Леонардо. — Прямо у тебя за спиной.

Обернувшись, я наткнулась на небольшое деревянное панно, украшенное сценой из древности. На нем я увидела старца в белых одеждах, восседавшего в окружении греческих колонн с капителями и кипарисов, а у его ног — юношу, которого узнала без всяких расспросов. Это был не кто иной, как Платон, рядом со своим любимым учителем Сократом. По обычаю, их лица носили сходство с членами семьи заказчика: Сократом на панно был Козимо де Медичи, а Платоном — Лоренцо.

— Ему очень понравится, сынок.

— Ты не перехваливаешь меня? — просительно поглядел Леонардо.

Меня не переставало изумлять то, что человек бесспорно гениальный неустанно требует чужой похвалы.

— Ничуть. И какая это честь — поместить свое произведение в его библиотеку. Лоренцо любит бывать там больше, чем в остальных покоях дворца.

Мой взгляд скользнул на эскизы, окружавшие панно. Они во множестве облепили стены боттеги, и, хотя их тематика была для меня уже привычной, я в который раз внутренне содрогнулась, глядя на анатомированные органы: отрезанные конечности, обнаженные мышцы лица, вскрытые позвоночники и мужские гениталии. Были здесь и рассеченные тела — старик, маленькая девочка.

— Племянник, — украдкой подозвала я к себе Леонардо. — В своем ли ты уме? В твою мастерскую ходит весь город! — Кое-как совладав с собой, я предложила:

— Давай я заберу их домой и положу вместе с остальными?

Леонардо посмотрел на меня с несвойственным ему раздражением:

— Мне надоело скрывать, кто я есть на самом деле! Здесь результаты моего усердного труда по изучению природы. — Он оглянулся на панно, заказанное ему Лоренцо. — Сократ не скрывал истин о природе. Неужели он не достойный образец для подражания?

— Очень достойный.

У меня язык не повернулся напомнить сыну известную нам обоим историю о том, как жестоко поплатился Сократ за свою приверженность истине. Вместо этого я миролюбиво шепнула:

— Будет уже твоей мамочке ворчать. Как насчет ужина?

Я попросила Лоренцо созвать членов Платоновской академии на внеочередное собрание во дворец Медичи, в гостиную на первом этаже. К тому времени Лукреция стала их полноправной участницей. Пока я, дрожа всем телом и едва шевеля бескровными губами, рассказывала, что случилось со мной, все беспокойно ерзали на сиденьях.

— Что же здесь происходит, друзья? — вскричал Веспасиано Бистиччи, едва я закончила. — Что случилось с нашим прекрасным городом?

Остальные возмущенно зашумели.

— Скажу больше, — загробным голосом вымолвил Пико делла Мирандола, и все сразу замолчали. — На вчерашней проповеди в Сан-Марко — это в двух шагах отсюда — Савонарола подверг самой безжалостной критике семейство Медичи… а заодно и всех нас.

В гостиной повисла гнетущая тишина.

— Он в открытую назвал Лоренцо тираном, призывая его самого и его «ставленников» прекратить идолопоклонничество и отвратить свои взоры от Платона и Аристотеля, которые ныне, между прочим, «горят в аду». Савонарола настаивал на том, чтобы Лоренцо поскорее покаялся в грехах, иначе ему не миновать кары Господней.

— Мама же предупреждала, — невозмутимо отозвался Лоренцо. — Еще до поездки в Рим она говорила нам о всевластии страха. Но я все равно не возьму в толк, почему благоразумные прежде горожане с такой готовностью отбрасывают здравомыслие, отвергают и рассудок, и свободу воли и начинают огульно верить какому-то проходимцу, который угрожает им вечным проклятием.

— И что, эта эпидемия слабоумия уже охватила весь город? — поинтересовался Джиджи Пульчи.

— Слухи, которые мы до сегодняшнего вечера не принимали всерьез, оказывается, давно сделались обыденностью, — ответил Антонио Поллайуоло. — Нам остается только признать, что вся Флоренция ввергнута во власть безумия.

— А отзыв Пико о вчерашней проповеди фактически означает угрозу для жизни каждого из присутствующих, — добавил Полициано.

Все приумолкли, пораженные близостью опасности. Наконец подал голос Фичино.

— Нам необходимо временно отменить собрания Платоновской академии, — произнес он с искренней скорбью, словно сообщая о кончине близкого друга. Все завздыхали, приуныли, но Фичино приободрил нас такими словами:

— Не стоит забывать о том, что невозможно наступить на горло идеям наших великих наставников! Они всегда будут живы в наших сердцах, в потаенных уголках нашей памяти и в тех мыслителях и мыслительницах, что придут после нас.

— Боюсь, этого недостаточно, — произнес Бистиччи, и все со вниманием повернулись к нему. — Если мы хотим сохранить не только наши жизни, но и книги, произведения искусства и древние раритеты, мы должны спрятать их в надежных тайниках…

Собрание одобрительно загудело.

— …но и этого недостаточно. — Наш друг многозначительно примолк, словно давая понять, что не всем его дальнейшие слова придутся по вкусу. — Отныне нам придется и перед Савонаролой, и перед его наймитами, и перед теми флорентийцами, для кого его слова и есть закон Божий, лицемерно исповедовать их же преступный религиозный фанатизм.

Академики гневно выразили свое несогласие.

— Публично отречься от Платона? — вскричал Джиджи Пульчи. — От учения великих классиков?

— Если мы намерены пережить эту истерию, то да, — резко ответил Фичино.

Все молча, словно заковыристую задачу, прокрутили в уме воззвание нашего предводителя.

— Вот что я думаю, — медленно вымолвил Сандро Боттичелли. — Я напишу откровенно богохульное полотно, а потом при всем честном народе торжественно отдам его на сожжение. Всем остальным, как бы тяжко это вам ни показалось, я советую поступить соответственно. Пока суд да дело, пусть Лоренцо и Веспасиано позаботятся о сохранности наших главных ценностей — книг, античных шедевров, — пока ими не завладело сатанинское войско Савонаролы.

— Это будет легко устроить, — сказал Лоренцо, и Бистиччи с ним согласился.

— Вполне возможно, что и этим дело не обойдется, — заметил Пико. — Мы все же философы, и наш отказ от вещественных сокровищ для Савонаролы не так важен. — Он помолчал, очевидно собираясь с духом. — Для его приверженцев мои сочинения, в особенности те, что касаются каббалы и иудейской магии, — презреннейшая графомания, не более того. И в Риме думают так же. Папа Иннокентий обвинил меня в ереси и поручил особой комиссии разобраться с моей «Апологией». Это произведение едва не познакомило меня накоротке с епископами-инквизиторами.

— Позволь начистоту, — шутливо, чтобы немного рассеять тягостную атмосферу, обратился к нему Фичино. — В «Апологии» ты блестяще обосновываешь свои оккультные воззрения. Ярость Ватикана была вполне оправданна…

— Теперь я намерен везде и всюду отказываться и отрекаться от прежних своих взглядов на магию, — не дослушал его Мирандола.

— Пико, не надо, — взмолился Джиджи Пульчи.

Но философ был неумолим:

— Затем я приму схиму в монастыре и удалюсь от света.

В глазах Лукреции блеснули слезы. Лоренцо, казалось, не верил своим ушам. Он посмотрел на меня и тихо произнес:

— Катон, все эти годы соседи наблюдали, как над крышей твоего дома беспрестанно курится дымок из лабораторного очага — и студеной зимой, и жарким летом. Они не раз видели, как поздно ночью к тебе в лавку приходят гости — и я, и прочие. Кое-кто из них наверняка догадывается о том, чем мы там занимались. До сей поры они предпочитали помалкивать — не хотели совать нос не в свое дело, но теперь все стало иначе. Если найдется один и донесет на тебя… Ты алхимик, а в ближайшие годы это звание не принесет тебе добра.

Меня пронизал холод, но мне не хотелось, чтобы остальные заметили, как меня под туникой бьет мелкий озноб.

— Я уничтожу лабораторию, — сказала я.

— Конечно, если только ты хочешь дожить до тех времен, когда твой племянник окончательно возмужает, — согласился Лоренцо.

Собрание спустилось во дворик с колоннами, где все стали обниматься на прощание, не скрывая слез и обещая изыскивать разные хитроумные способы, чтобы извещать друг друга о благополучии каждого члена академии. Боттичелли с Поллайуоло уединились в сторонке, обсуждая какие-то свои планы, а Лоренцо жестом пригласил меня пройти в библиотеку. Я с непередаваемой болью оглядела ее, задаваясь вопросом, доведется ли мне в жизни еще хоть раз увидеть такое великолепное средоточие человеческих познаний.

— Ты стольким в жизни пожертвовала ради Леонардо, всегда пеклась о нем, — начал Лоренцо, — но, боюсь, во Флоренции ему теперь оставаться далеко не безопасно. Он давно вышел за приемлемые для общества рамки. Любой здесь знает, что он атеист, а для узколобых фанатиков подобные убеждения сулят немалую угрозу.

— Что же ты предлагаешь, Лоренцо? Где ему можно укрыться?

— Я сначала напишу Il Moro — думаю, он весьма обрадуется, если Леонардо появится в Милане, при его дворе.

— В Милане! — Мое сердце едва не надорвалось при мысли, что сын будет в такой дали от меня.

— Катерина! — с настойчивостью шепнул Лоренцо. — Если Леонардо останется здесь, его сожгут на костре!

Он выглянул за дверь — все уже разошлись. Тогда Лоренцо потянул меня в глубь зала и поцеловал, но едва он разнял объятия, как я сама прижалась к его груди.

Задумка Лоренцо, бесспорно, спасала моему сыну жизнь, но что бы я стала делать без него? Ради Леонардо я приехала во Флоренцию, да и теперь, несмотря на разнообразие моего бытия, напоминающего раскидистое, разветвленное дерево, именно сын оставался той плодородной почвой, в которой глубоко коренился весь смысл моего существования.

— Почему все так случилось? — спросила я.

— Нет пределов для страха, и чужая воля с легкостью ввергает в него умы, — откликнулся Лоренцо. — Лишь немногие осознают в себе благое начало. Церковь слишком долго убеждала людей, что они дурны и должны понести наказание за грехи. А этот монах нарочно утяжеляет их вину и усугубляет худшие из опасений. Мы на пороге безрадостных времен, любовь моя, очень мрачной поры. Пока нам лучше забыть о высоких идеях и подумать о том, как выжить.

Но в тот день, когда я понесла аптекарскую утварь на площадь Синьории, слова Лоренцо показались мне пустыми обещаниями. Там уже собралась огромная толпа — непривычное, устрашающее зрелище. Обычно флорентийцы, разодетые в лучшие свои шелка, тафту и парчу, сходились сюда отмечать городские праздники и смотреть представления или гулять после торжественной мессы. Женские корсажи тогда были сплошь расшиты замысловатыми узорами, а волосы прелестницы убирали в хитроумные прически, перевивая и украшая их жемчугом и кружевом. Но сегодня моим глазам предстала донельзя унылая картина: люди в черных, серых, бурых одеждах больше напоминали похоронную процессию — нигде ни проблеска алого, изумрудного или ярко-синего, ни лоскутка золотой парчи, ни вырезных рукавов, ни апельсинового цвета чулок. Никто вокруг не улыбался, только слышались приглушенные безрадостные перешептывания.

Впрочем, я и вправду попала на похороны, ознаменованные погребальным костром — очистительным «костром тщеславия» фра Савонаролы. Люди со всех сторон стекались к небывалой высоты пирамиде — более чем в три человеческих роста, — сложенной из добровольно принесенных сюда роскошных вещей. Подкатив к этой огромной груде свою тележку, я невольно застыла перед подлинной сокровищницей разнообразных предметов быта — превосходных турецких ковров, старинных шпалер, изящных резных стульев и инкрустированных перламутром столиков. Были здесь и книги — сотни книг, а также картины и статуи. Присовокупив к общей горе емкости с травами и мазями, я долго не могла оторвать глаз от бессчетных золотых безделушек, шелковых шалей, испанских кружевных mantillas[40] и ювелирных украшений. Посреди всего этого богатства сверкали дюжины зеркал, больших и маленьких, словно призыв священника предать огню символы суетного изобилия касался не только самих ничтожных побрякушек, но и приспособлений, их отражающих.

Со стороны Сан-Марко показались распевающие псалмы «ангелы» в просторных белых одеждах. За ними тянулась вереница шествующих парами монахов в коричневых рясах, с выбритыми на макушках тонзурами, каждый нес простой деревянный крест. Замыкал процессию сам Савонарола со смоляным, чадно дымящим факелом.

При виде его толпа на площади окончательно стихла, на лицах людей читалось смирение, почти стыд. То, что исполненные в прошлом достоинства флорентийцы в одночасье стали заискивать и пресмыкаться, удручало меня гораздо больше, чем необходимость возложить целительные дары природы на здешний чудовищный алтарь.

Двинувшись к кострищу, новоявленный флорентийский князь прошел совсем рядом со мной — по правде сказать, его зеленые глазки даже ненадолго задержались на моем лице. Впрочем, если Савонарола и припомнил того нечестивого аптекаря, чья лавка была закрыта по его повелению, то ничуть не подал вида. Он встал лицом к площади и, простерши руку с зажженным факелом, смерил толпу гневным взором.

— Грешники! Грешники! Грешники! — загремел над нашими головами его звучный голос. — В этой куче свалены приметы вашего духовного упадка! Это все демоны! Среди нитей серебряной вышивки на ваших рукавах прячутся бесенята! В складках ваших шелковых платьев скрываются incubi![41] В ваших зеркалах затаились подручные самого дьявола! Они осмеивают ваше бессмысленное тщеславие! Жители Флоренции, вы должны понести наказание за ваши дурные привычки! Если вы теперь не прислушаетесь к голосу Господа, то станете добычей приспешников Сатаны! Слышите вы меня?! Я пришел помочь вам внять гласу Божьему, ибо Он вещает вам моими устами. О, мои уши ясно слышат Его призыв, все время один и тот же: «Покайтесь!»

С этими словами он швырнул факел на груду вещей посреди площади. По запаху смолы и масла я давно догадалась, что ими загодя щедро полили будущий костер, но даже я поразилась жадной быстроте, с которой пламя охватило залежи снесенного на площадь добра.

— Поглядите, как жарко горит! — завопил Савонарола. — Смотрите, как у вас на глазах сгорают демоны! Кайтесь же, грешники! Покайтесь, или сгинете в пламени вместе с приспешниками Сатаны!

Голоса вокруг подхватили его возглас, сначала несмело, но затем их пение обрело и силу, и уверенность: «Покайтесь! Покайтесь! Покайтесь!»

Из толпы выступила миловидная молодая женщина с испуганным лицом. На вытянутой руке, словно ядовитую змею, она держала массивное золотое ожерелье, унизанное самоцветами. «Господи, я согрешила!» — воскликнула она и бросила ожерелье в огонь, затем рухнула на колени и зарыдала. По ее примеру множество мужчин, женщин и даже детей кинулись к костру со своими подношениями.

Мой взор по-прежнему был прикован к Савонароле, за которым вздымалась бушующая огненная стена. Его гнусный рот кривился в ликующей ухмылке.

Толпа позади меня вдруг пришла в движение. Я обернулась. Все пятились, давая дорогу какой-то знаменитости, судя по тому, как почтительно расступались перед ней зеваки. К костру подошел человек, и я узнала в нем Сандро Боттичелли. Его одеяние, как и у прочих, было самым неброским — длинная черно-серая туника, прикрывавшая мускулистые ноги, которыми он любил щегольнуть, обтягивая их яркими цветными чулками. Под мышкой Сандро держал картину в золоченой раме. Он обернулся к толпе и решительно воздел над головой свое творение, поворачивая его из стороны в сторону, чтобы каждый смог увидеть изображенное на нем. Люди ахали и мычали от восхищения, кто-то, напротив, злобно шипел. Язычество Боттичелли здесь было на высоте в буквальном смысле слова: на картине нагая греческая богиня спасалась бегством от похотливого сатира.

— Да простит мне Господь сие мерзопакостное ремесло! — выкрикнул Боттичелли охваченному истерией сборищу. — Я грешил, но больше грешить не стану!

Я слушала его торопливые излияния, но, как никто другой, видела, что его глаза лгут, и мне неважно было, храбрец он или трус: Сандро пустился на необходимый обман, чтобы уберечь себя и пережить трудные годы.

Савонарола открыто торжествовал. Он приблизился к художнику, и тот грузно опустился перед доминиканцем на колени, склонив голову для благословения. Священник воздел руки и возопил:

— Даже подлейшей из тварей дано осознать свои заблуждения! Прими искупление сего грешника!

Площадь одобрительно загудела. Я услышала рыдания множества людей, голосивших:

— Он спасен! Прими, о Господи, и мое искупление!

— Но есть те, — объявил Савонарола, перекрывая общий гвалт, — кто не заслуживает искупления! Они не покорились воле Господа! Они оскорбили Его имя и осквернили святое распятие!

В толпе встревоженно зашушукались, и меня вдруг объял безотчетный страх. На площади готовилось некое жуткое действо. Отроческие трепетные голоса, распевающие хоралы, возвестили очередное появление на площади юных «ангелов», только на этот раз те вышагивали вереницей, окружив небольшую группку людей. Приглядевшись, я увидела полдюжины скованных по рукам и ногам мужчин с окровавленными от побоев лицами и обезумевшими от ужаса глазами. Среди них был и Бенито.

Приблизившись к костру, «ангелы» разделились и обступили несчастных пленников с двух сторон. Ноги у меня подкашивались, а язык, как это часто бывает в кошмарных снах, отказывался повиноваться.

— Посмотрите на этих негодных! — ярился Савонарола. — Еще недавно они были людьми, но теперь их поглотила тьма! Они стали добычей дьявола! Их сердца и разум черны от гнили, и их гложут черви!

В подтверждение моих худших опасений откуда-то возникли шесть грубо сколоченных в виде буквы X деревянных крестов. Их установили под наклоном перед будущими жертвами. Пленников поставили лицом к крестам и привязали за запястья и лодыжки. Затем явились шесть палачей в капюшонах, со стальными зазубренными прутьями в руках. Они вспороли на обреченных рубашки, обнажив их торсы. Я вдруг осознала, что через мгновение с этих несчастных сдерут кожу, выставив на обозрение кровоточащую плоть, и прокляла себя за то, что слишком плохо предупреждала Бенито об опасности. Достаточно было бы рассказать ему историю с моим арестом.

— Помилуй грешных! — орал Савонарола. — Спаси их, Боже!

С первыми безжалостными ударами прутьев из меня рванулся наружу ожесточенный выкрик: «Нет!» Я стала проталкиваться вперед, но не успела сделать и двух шагов, как в меня кто-то врезался с такой силой, что я не устояла на ногах и упала. Обидчик закрыл мне рот ладонью, приглушив мой отчаянный вопль. Навалившись на меня всем телом, Сандро Боттичелли горячо зашептал мне в ухо:

— Не глупи, Катон! Ты только навредишь ему!

Не тратя времени, Сандро поднял меня и потащил прочь сквозь покорное людское стадо. Затем мы очертя голову бежали по улицам Флоренции к месту безусловного покровительства, от всей души надеясь, что охватившее город безумие нас не застигнет.

Впереди показался дворец Медичи.

«Спасение, — лихорадочно думала я. — Лоренцо. Любовь и здравый ум…»

Мы поспешно завернули за угол и влетели в центральный дворик, где возвышался «Давид» Донателло — прекрасный, женоподобный и богохульный… Клан Медичи, мои любимые друзья, были в глазах Савонаролы образцовым семейством.

«И здесь нет спасения, — поняла я. — Нигде нет спасения».

Порою жизнь исполнена к нам благоволения. Тогда все в ней осуществимо, и каждый новый рассвет обещает приятные приключения. Так было, когда я впервые приехала во Флоренцию.

Но бывают времена, когда мы просто влачим жизнь, с трудом делая шаг за шагом, и с тревогой ждем, что вот-вот распахнется дверь и мы пикнуть не успеем, как нас затянет вихрь роковой непредвиденности.

Годы после отъезда Леонардо промчались с умопомрачительной быстротой. К моей превеликой радости, в модном Милане он зажил на широкую ногу. Il Moro со свитой осыпал его почестями, а отнюдь не грязными сплетнями. Леонардо получил там официальный титул придворного живописца, церемониймейстера и механика. И в Милане он наконец избавился от постоянного напоминания об отце, жалевшем, что его бастард вообще появился на свет. Я, конечно же, себялюбиво скучала по сыну, по дружескому общению с ним, по возможности созерцать его прекрасные черты и по той сумасшедшинке, что мелькала в его глазах, стоило ему воодушевиться очередным безрассудным проектом.

Флоренция меж тем пребывала в состоянии войны, но полями сражений служили не улицы и площади, а души самих горожан. В ней насмерть схватились не две армии, а два человека — Il Magnifico и Савонарола. Здесь больше не видели празднеств — только унылые религиозные шествия. Люди доносили на соседей, дети — на родителей. Искусство, культура и знания были выброшены за ненадобностью. Прежнюю радость жизни флорентийцам заменял страх вечных мук.

Я потихоньку обитала в Кастелле Лукреции, хотя мое существование являло собой бледную тень прежней жизни в этом величайшем из городов мира, где некогда меня почитали за уважаемого человека и доброго соседа.

Пугающе пустыми улицами я теперь пробиралась к дворцу Медичи. По пути мне попались всего несколько прохожих, но и те избегали приветствий и торопливо отводили взгляды. Впрочем, сегодня я направлялась не в сам дворец, а в примыкавший к нему садик — его Лоренцо разбил после внезапной и скоропостижной кончины Клариче. Il Magnifico оплакал мать своих детей и по-итальянски добродетельную супругу, но не слишком скорбел об ушедшей любви и страсти, которых в их браке было мало.

Толкнув тяжелые двери в сад Медичи, я облегченно вздохнула: я вновь попала в настоящий Эдем. В уютном уголке с пышной растительностью и вычурными мраморными фонтанами разместилась школа для молодых дарований. Одни полотна и античные статуи приносили сюда на реставрацию, другие служили для обучения и вдохновения. Посреди городской аскетической наготы и страданий мой возлюбленный сумел создать святилище красоты и творчества.

По периметру сада были установлены палатки, в которых трудились над глиной и камнем подающие надежды отроки. Нанятый маэстро переходил с наставлениями от ученика к ученику.

Я увидела, что Лоренцо уже здесь — вместе со старшим сыном он стоял под внушительным изваянием Геракла. Пьеро к тому времени стукнуло двадцать четыре года, и из всех наследников Медичи он, по мнению отца, был самым никчемным. Дочери Il Magnifico уже были выданы замуж, младший сын стал кардиналом. Однако главу клана крайне беспокоило и унаследованное Пьеро от матери чванство, и высокомерие вкупе с ветреностью, которым Клариче только потворствовала. Как бы то ни было, Пьеро однажды предстояло принять от отца бразды правления Флоренцией.

Лоренцо недовольно хмурился, а сын рассеянно слушал его, листок за листком ощипывая розовый куст и бросая обрывки себе под ноги.

— Может быть, мы, судя по твоим словам, и самое именитое во Флоренции семейство, — наставительно говорил Лоренцо, — но отнюдь не королевское. Мы обычные горожане, Пьеро, граждане республики, как и все прочие.

— Ты пытаешься внушить мне, что мы ничуть не лучше каких-то дубильщиков кож и красильщиков?

— Надо, чтобы эта нехитрая истина въелась тебе в самое нутро! Всего сотню лет назад наши предки были простыми угольщиками. С тех пор мы сильно преуспели в этом городе, но с потерей скромности превратимся в тиранов — тех самых, которых Савонарола чернит на проповедях!

Лоренцо невольно обратил взор к одному из окон монастыря Сан-Марко, чьи строения примыкали к саду Медичи. Основав школу под стенами монастыря, Лоренцо сам дивился озорной проделке судьбы, из-за которой недавно назначенный настоятель ордена, то бишь Савонарола, вынужден был любоваться «сатанинскими игрищами» из окна кабинета на втором этаже.

— Вот и погляди, куда завели нас твои республиканские идеалы, — ответил Пьеро, не скрывая раздражения.

Его тон оскорбил меня. Приблизившись, я одернула молодого человека, удивившись собственной смелости:

— Как ты можешь так непочтительно разговаривать с отцом? Пять соперничающих итальянских государств его упорными стараниями пребывают в мире. Перед ним заискивают иностранные властители, даже Папа Иннокентий и тот усмирен и не выходит из-под его ненавязчивого влияния. Твой батюшка — величайший на свете дипломат, а ты гнушаешься его советом.

— Пойду-ка я прогуляюсь с друзьями, — легкомысленно фыркнул Пьеро. — Правда, во Флоренции теперь и сходить-то некуда. Ах да, забыл — можно пойти на мессу!

Он отвесил отцу небрежный поклон и, не удостоив меня даже прощанием, покинул сад, гулко хлопнув тяжелой дверью. Лоренцо едва улыбнулся мне, и я поняла, как сильно он удручен.

— Этот молодец — сущее несчастье, — ровным голосом признался он. — Им владеет слабость. Не физическая, как у меня, а душевная.

Говоря о своем здоровье, Лоренцо не погрешил против истины — оно неуклонно ухудшалось, и никакие мои лекарства были не в силах задержать беспощадный распад суставов и ослабить мучительные приступы боли. Мы при любой возможности выбирались с ним на воды. Минеральные соли на время притупляли страдания Il Magnifico, но ему то и дело приходилось прерывать лечение и возвращаться во Флоренцию: отмахиваться от насущных государственных забот он считал себя не вправе.

— Я получила письмо от отца, — сказала я. — Его индийская жена скончалась.

— Искренне соболезную.

— Он никогда не падал духом, но в его строках сквозит тоска по родине. Я часто вижу его в дурных снах, как он умирает на чужбине, одинокий, никому не нужный…

— Думаешь, он теперь вернется домой?

— Уехав из Винчи, отец не скрывал, что возвращаться туда не видит смысла. Хорошо, если бы он надумал приехать сюда — я устроила бы ему здесь дом…

— Пойдем, хочу повеселить тебя немного, — перебил Лоренцо.

Мы направились к палатке, в которой крепыш со сплющенным носом остервенело врубался резцом в кусок мрамора, высекая из него миниатюрную голову фавна. Юношу звали Буонарроти — недавняя находка Il Magnifico. Я уже знала, что Лоренцо ценил подающего надежды скульптора не только как источник прекрасных творений, которым предстояло украсить все дворцы Медичи. Вероятно, чтобы хоть немного скрасить нелюбезное отношение к себе бездушного наследника, он и решил усыновить будущего гения, выделил ему покои в городском дворце, начислил жалованье и отвел ему место за семейным столом.

— Микеланджело, покажи Катону свою работу.

Юноша улыбнулся, поглядев на патрона с неприкрытым обожанием и любовью.

— Знаете, — обратился он ко мне, — когда Лоренцо впервые увидел у меня этого фавна, он его высмеял, потому что я изобразил голову с полным ртом зубов и с высунутым языком. Он попенял мне, дескать, разве мне неизвестно, что у стариков никогда не бывают все зубы целы?

Микеланджело отодвинулся, чтобы мы рассмотрели лицо фавна. На месте одного зуба в его рту зияла приметная дырка.

— Он вышиб ему зуб, едва я успел уйти, — с потаенной улыбкой заметил Лоренцо.

— Одно дело — иметь щедрого покровителя, — ответил юноша, скромно потупив взор, — и совсем другое, когда он — человек сведущий.

— Вот именно, — согласилась я.

Мы двинулись дальше, любуясь пригожим садиком. Я случайно подняла глаза к окну Савонаролы, и мне показалась, что в нем мелькнула и тут же исчезла тень. Лоренцо, очевидно, тоже ее заметил.

— Люди говорят, будто на приора здесь нападают судороги, — обронил он, глядя на античные статуи в центре. — При одном виде нагих юных греков…

— Ему не помешало бы чего-нибудь похлеще, чем судороги, — сказала я, не в силах скрыть озлобление.

Лоренцо вдруг сделался рассеянным, задумчивым.

— Еще одна умная голова, — наконец вымолвил он, — вот что здесь точно не помешает.

— И ты, как я понимаю, уже знаешь, чьи плечи носят такую голову?

— О да. Думаю, ты вполне одобришь мой выбор.

— Мое сердце бьется так сильно, что вот-вот выпрыгнет из груди, — призналась я Лоренцо.

Мы въехали в Милан через южные врата. Бремя лет все тяжелее сказывалось на мне, но предвкушение встречи с Леонардо после едва ли не десятилетней разлуки будто снова вернуло мне молодость. Мы приехали сюда вдвоем с Il Magnifico в удобной закрытой карете, в которой он теперь обычно путешествовал. Путь от Чианциано до Милана занял три дня, и мой возлюбленный вдоволь настрадался от вездесущих дорожных ухабов и рытвин.

Я раздвинула оконные шторки и по городскому шуму и многоголосью убедилась, что жизнь и торговля в Милане, почему-то расположенном, несмотря на величину и значимость, вдали от рек и озер, более того, воздвигнутом для пущей безопасности на высоком холме, бьют ключом. Его улочки, узкие и довольно грязные, напоминали запутанный лабиринт, нисколько не похожий на строгий порядок флорентийских проспектов. Дома здесь строили из серого камня и рыжевато-бурого кирпича, некоторые насчитывали не одно столетие, другие успели обзавестись прекрасными новыми фасадами. Там и сям пестрели зеленью и цветами ухоженные садики. По дороге нам пришлось протрястись по бессчетным мостикам, перекинутым через неширокие каналы.

— Катерина, взгляни направо.

На красивом современном строении значилась вывеска: «Банк Медичи».

— Будь добра, предупреди кучера, чтобы здесь не останавливался.

Я исполнила его просьбу — наше прибытие в Милан оставалось тайной почти для всех. Мы проехали еще несколько кварталов и оказались на большой площади.

— Сейчас увидишь, — подготовил меня Лоренцо. — Дуомо всех ошеломляет.

Невзирая на готовность удивляться, я все же невольно разинула рот при виде исполинского собора, завораживавшего и нежной окраской бело-розового мрамора, и затейливостью декора. Возносящиеся ввысь шпили и контрфорсы, увенчанные стройными остроконечными башенками, создавали иллюзию французского кружева — какой контраст с угрюмыми аскетичными фасадами флорентийских церквей! Такое можно было вообразить себе разве что в видениях, навеянных гашишем.

— Готское влияние, — едва слышно произнес Лоренцо.

Я поняла, что он очень ослабел в дороге.

— Мы почти приехали, любимый, — подбодрила я его. — Леонардо живет на южной оконечности Кафедральной площади.

Наш скромный кортеж пересек ров и сквозь ворота крепостной стены въехал на просторный мощеный двор. Портики по периметру кичливо нависали над длинным рядом стойл. Высокая каменная башня отбрасывала спасительную тень. Леонардо в письмах пояснял мне, что обосновался в старом герцогском особняке: Il Moro облюбовал себе другой, а прежний уступил ему. Несмотря на некоторую обветшалость и отсутствие придворной суеты — неотъемлемой принадлежности всех знатных особ, — колоннады галереи по-прежнему поражали своим величием.

«Леонардо держит боттегу в герцогском дворце!» — подивилась я про себя.

— Мамочка!

Услышав знакомый голос, я распахнула дверцу кареты и тут же оказалась в крепких сыновних объятиях. Вдохнув свежий запах розовой воды, я сразу успокоилась, но окончательное умиротворение ощутила, лишь разглядев сына как следует: его добрые меланхоличные глаза, прихотливый изгиб чувственных губ, высокие скулы и тонкий аристократический нос. Роскошная волнистая шевелюра свободно ниспадала ему на плечи, и я в который раз благоразумно удержалась от укоров по поводу окладистой бороды, с которой он, по-видимому, окончательно сжился. Но мне не нравилось то, что волосы почти полностью скрывали красоту его лица. Зато какой дорогой и модный был у Леонардо наряд! На его высокой широкоплечей фигуре превосходно сидел искусно сшитый из ярко-желтого атласа колет, чулки светлее тоном красиво обтягивали мускулы ног. Вдобавок я впервые приметила на его руках кольца — по одному золотому гладкому кольцу на каждом пальце.

— Ты, дядюшка, все такой же красавец! — заявил Леонардо громко, чтобы слышал подошедший приветствовать нас Зороастр.

Подмастерье, так и не изменивший черному цвету, помог Лоренцо выбраться из кареты и дал возничим указания относительно дорожной клади и лошадей. Мой сын обнялся с Il Magnifico, и я увидела, как в его чертах на миг запечатлелась искренняя печаль сопереживания страданиям давнего друга. Зная, впрочем, что мой возлюбленный не потерпит ни малейшей жалости к себе, он тут же радушно заулыбался Лоренцо и предложил:

— Пойдемте, я покажу вам свои хоромы.

Вместе с Зороастром они ввели нас в помпезные двери парадного входа, и мы оказались в необъятном зале с высокими потолками, из которого вели коридоры в многочисленные флигели.

— Однажды в северное крыло на время подселили герцога Джана с Изабеллой, — рассказывал Леонардо. — Занимательные, признаюсь, были соседи! Очень сердились на Il Moro — и догадываюсь, что поделом — за то, что их выгнали из королевской резиденции и вынудили жить рядом с придворным живописцем.

— Еще бы, так оскорбить законного правителя Милана! — согласился Лоренцо.

— А теперь? — не выдержала я.

— А теперь их услали еще дальше от двора — в Павию.

— Безжалостный у тебя покровитель, Леонардо, — заметил Лоренцо. — Хорошо, что к тебе благоволит Il Moro.

Затем мы осмотрели studioli — ряд комнат-мастерских, предназначенных для самой разнообразной деятельности. В одной перетирали краски и варили глазурь, в другой обтачивали и полировали куски стекла, превращая их в линзы, третья вмещала различные механизмы и устройства — от шкивов с канатами и лебедок до мелких винтиков и болтиков.

Проходя мимо лаборатории, по виду явно алхимической, мы увидели в ней юного ученика — тот оживлял едва тлеющий очаг, лениво ворочая рукояткой мехов.

— Пошевеливайся же, Марко! — крикнул Зороастр и пошел к мальчику, который заранее съежился в ожидании нахлобучки.

— Мы не все посмотрели, — поторопил нас Леонардо. — Впереди еще столько всего!

Мы продолжили путь по коридору. Леонардо распахнул дверь в просторную комнату, оказавшуюся гардеробной, забитой причудливыми красочными одеждами — мужскими, и женскими, и даже звериными, с перьями и остроклювыми масками, абсурдными и прекрасными одновременно. Меня с неудержимой силой потянуло в эту комнату, и Леонардо последовал за мной.

— Ты ведь знаешь, что я церемониймейстер у Il Moro, — пояснил он.

— Ах, это для спектаклей!

— И для свадебных шествий. Нынче у нас что ни день, то свадьба: у Лодовико с Беатриче д’Эсте, у Джана с Изабеллой. А сейчас мы готовим празднества по случаю венчания Бьянки Сфорца.

— Зрелище, я думаю, будет незабываемое, — подошел к нам Лоренцо. — Владыка Священной Римской империи женится не каждый день. Ты видишь Максимилиана хоть изредка?

— Нет, только деньги, которые он высылает в оплату портрета невесты.

Выйдя из костюмерной, мы вслед за Леонардо двинулись из коридора по сводчатому проходу, приведшему нас в зал воистину необъятной величины — не менее двухсот пятидесяти локтей в ширину, а в длину, по моим догадкам, раз в шесть больше.

— Это бывший танцевальный зал, — подсказал Леонардо.

Его высокий сводчатый потолок поддерживали с четырех сторон колонны вдоль стен. Впрочем, от былых монарших развлечений здесь ничего не осталось — ныне зал превратился в мастерскую, в истинный полигон для творчества.

Я подошла к одной из стен, сплошь облепленной набросками фонтанов и гидравлических устройств, соборных куполов и двухуровневых поселений. Я увидела рисунки самострелов величиной с дом и устрашающих колесных машин для ведения боя, оснащенных крутящейся четверкой острых лезвий.

На столах были расставлены деревянные модели кранов, лебедок и акведуков. В углу притягивала взгляд загадочная конструкция из восьми больших квадратных зеркал, скрепленных меж собой в правильный восьмиугольник.

В мастерской с усердием трудилось множество учеников — каждый на своем месте. Младшие подметали пол, те, что постарше, натягивали и прибивали холст к ивовой раме. Самый опытный — по виду уже подмастерье — накладывал грунт на картон для будущего живописного полотна.

Более половины зала занимали леса вокруг грандиозной по величине скульптуры коня, вставшего на дыбы. Леонардо действительно писал мне, что получил заказ на конное изваяние, завладевшее всеми его помыслами.

— Странно, что ты занялся скульптурой, — высказался Лоренцо, словно прочитав мои мысли, — хотя из всех твоих нынешних затей эта менее всего меня удивляет.

Конь был и вправду великолепен. Даже сквозь подмости, где ученики, балансируя на узких балках, шлифовали те или иные его части, были различимы сила и изящество мускулатуры благородного животного и даже особенная гордость в его удлиненной морде и трогательном взгляде.

— Как только закончу глиняный слепок, отолью статую в бронзе, — объяснял нам Леонардо. — Вот где головная боль для меня — спроектировать само литье! — Он нетерпеливо притопнул ногой. — Я задумал отлить коня цельным куском, но он такой огромный, что придется рыть котлован, а саму форму опустить туда вверх ногами. По углам я поставлю четыре печи, и расплавленный металл по трубочкам потечет в конское брюхо, вытесняя воздух через отверстия в копытах.

На стенах были развешаны эскизы железного каркаса для конской головы. На других, как я поняла, Леонардо изобразил хитроумное деревянное приспособление, с помощью которого намеревался переправить готовый слепок из боттеги к котловану для литья.

— В чем же трудность? — спросил Лоренцо.

— В грунтовых водах. Верх статуи окажется в угрожающей близости от миланских подземных потоков. Если к форме проникнет влага, то весь замысел может окончиться крахом. — Леонардо улыбнулся. — Но все будет хорошо — и не иначе! Я не ради того так стараюсь для Il Moro, чтобы оплошать.

Вдруг залу огласил истошный вопль, отдаваясь под самым потолком, и мы разом обернулись, чтобы увидеть его источник. Им оказался прехорошенький мальчишечка лет десяти с чудной копной мягких белокурых локонов. Одет он был, не в пример прочим ученикам, в алые шелка. Проворно спрыгнув с подмостей, он кинулся наутек, спасаясь от рассерженного старшего товарища. Тот погнался за ним с криком: «Отдай же, бесенок!» — и оба тотчас юркнули под арку. Мы изумленно посмотрели на Леонардо.

— Кто это? — спросила я.

На лице сына появилось сконфуженное, незнакомое мне выражение — сумбурная смесь умиления, раздражения и любви.

— Салаи, — лишь покачал головой он.

— Салаи? — удивился Лоренцо. — По-арабски это, кажется, значит «дьяволенок»?

— Весьма подходящее для него прозвище, — подтвердил Леонардо.

Я молча ждала от сына дальнейших объяснений.

— Я лишь недавно взял его в ученики, — добавил Леонардо.

— Шикарно же ты разодел своего ученика, — заметила я.

— Давайте поговорим о нем попозже. Мне еще столько хочется вам показать…

— А здесь что? — спросил Лоренцо, указывая на другую половину зала, на пространный холст, покрывавший высокую прямоугольную конструкцию.

Леонардо подошел к ней и без колебаний сдернул ткань, обнажив непонятный, но в высшей степени потрясающий агрегат. Мы с Лоренцо, оторопев, принялись обозревать приспособление, состоящее из двух пар тонких перепонок, перекрещенных наподобие стрекозиных крыльев. Посреди высилась открытая деревянная гондола с рычагами у днища и крупными шарнирами вверху. Всю конструкцию скрепляла система шкивов и канатов.

Леонардо без лишних слов влез в самую середину устройства, поставил ноги на педали, руки всунул в петли, приделанные к крыльям, а голову пристроил на холстяной перевязи. Затем он начал быстро-быстро перебирать ногами, поднимая и опуская при этом руки. Крылья пришли в движение — сначала нехотя, но их размах становился все шире.

— Он задумал взлететь, — шепнула я Лоренцо.

— А это, выходит, летательная машина? — невозмутимо спросил Il Magnifico.

Шарниры над головой Леонардо вращались с невообразимой скоростью, крылья вздымали вокруг нас ветер.

— Смотри же, Лоренцо! — воскликнула я, указывая на основание конструкции.

Весь агрегат волшебным образом пусть и едва заметно, но все же оторвался от пола и на несколько мгновений завис в воздухе. Но Леонардо, очевидно, уже подустал, потому что взмахи крыльев замедлились, и гондола с громким скрипом осела на прежнее место. Леонардо высвободился из петель и вылез наружу, красный и запыхавшийся. Я подошла к нему.

— Ты никогда не перестанешь изумлять меня.

— Он поднялся в воздух, — с недоверчивым видом произнес Лоренцо.

— Поднялся, да, — подтвердил Леонардо, — хотя теперь-то я знаю точно, что летать он не может — слишком тяжел. Но у меня есть и другие задумки, более способные к парению. А этот аппарат был моим первым опытом. — И Леонардо жестом велел двум ученикам снова прикрыть летательную машину холстом.

— Пишешь ли ты картины? — поинтересовался Лоренцо.

— О да. В основном портреты: Беатриче и еще один, очень неплохой, — Чечилии, любовницы Il Moro. Она от него в тяжести.

Леонардо прошел под арку и пригласил нас подняться вслед за ним по парадной лестнице. Лоренцо с трудом одолел несколько ступенек. Леонардо взял его под локоть и подбодрил:

— Еще чуть-чуть.

Сын провел нас в наши покои, в славные времена расцвета дворца, без сомнения, принадлежавшие герцогу Галеаццо и Боне. Даже в нынешнем запущенном виде они немногим уступали нашим гостевым палатам в Ватикане.

— У меня своя кухарка, — улыбнулся Леонардо. — Джулия — настоящая искусница и потакает всем моим извращенным прихотям. Она божественно стряпает куриный суп с овощами. Давайте сегодня отужинаем вместе… если вы будете в силах. — Он озабоченно покосился на Лоренцо.

Тот, в свою очередь, любовно поглядел на меня и сказал:

— Мне бы только передохнуть немного… Пусть твоя мама поврачует мои старые колени своими заботливыми ручками.

Я снова обнялась с Леонардо, и он нежно поцеловал меня в макушку.

— Не могу поверить, что вы решились приехать. Тем более вдвоем. Мне больше нечего желать.

Он ушел, прикрыв за собою дверь.

— Благодарю тебя, любимый, — с признательностью сказала я Лоренцо. — Как хорошо, что ты привез меня сюда.

Время летело, и мы более всего замечали его неудержимое течение по ухудшению здоровья у Лоренцо. Ему все реже удавалось скрывать от нас свои мучения. Влажность и прохлада миланского климата усугубили проявления подагры. Суставы Il Magnifico окостенели, он едва ходил и с трудом преодолевал ступени, еле поднимался со стула или с постели. Однако каждый день он делал над собой усилие и вставал на ноги, чтобы до конца присутствовать при осуществлении сложнейшей интриги, задуманной нами против бесовского Савонаролы.

Однажды к вечеру мы все собрались в бывшем бальном зале.

— Сейчас мы станем свидетелями грандиозного события.

Я, Лоренцо, Зороастр и мой отец стояли неподвижно, поддавшись волшебству торжественной речи Леонардо. В воздухе, словно тридцать лет тому назад на лугу близ Винчи, плясали пылинки.

— Мы составили заговор с целью одолеть самопровозглашенного владыку разорения. Если его не обуздать, он грозит уничтожить все, что нам дорого во Флоренции. Кому-то наши действия покажутся богохульными, — Леонардо не удержался от улыбки, — даже самым завзятым богохульникам среди нас. Но иначе невозможно: цена бездействия может стать чудовищной. Лично я намерен сделать все, что от меня зависит, и надеюсь, что наша поспешность вполне оправданна.

— Мы все тебе очень признательны, Леонардо, — сказал Лоренцо. — А твои грезы и видения помогут нашему замыслу.

Неудавшуюся летательную машину куда-то переместили. Леонардо подвел нас к столу с небольшим ящичком на нем. На коротком расстоянии от стола и на том же уровне от пола был установлен гипсовый женский бюст, на который из окна падали прямые солнечные лучи. Скульптура была расписана в яркие цвета: желтые волосы, красные лицо и шея, лазурное платье на плечах.

Леонардо, расхаживая туда-сюда, предупредил нас, чтобы не вставали между окном и ящичком. С его губ не сходила загадочная улыбка, и я вдруг уверилась, что сейчас нам будет явлено настоящее чудо, возможно затмевающее собой даже его телескоп.

— Сам принцип мне понятен, — начал он, — но я пока не пытался изложить его на словах, поэтому сразу прошу прощения, если вдруг собьюсь в объяснениях. — Он указал на ящичек:

— Камера-обскура — вовсе не мое изобретение. Альберти использовал нечто подобное для наблюдения за солнечным затмением. Подойдите сюда, только осторожно. Видите это отверстие? — В ящике со стороны, обращенной к изваянию и, судя по всему, металлической, была просверлена небольшая дырочка. — Я очень внимательно изучил строение человеческого глаза и могу сказать, что камера-обскура имитирует наше зрение. В середине глаза тоже имеется такое отверстие. — Леонардо замолчал, подыскивая слова для выражения своих мыслей, а мы пока рассматривали отверстие, проделанное в тонкой металлической переборке. — Если мы ярко осветим какой-нибудь предмет, — кивнул он на бюстик, — и его изображение, пройдя через крохотное круглое отверстие, попадет в абсолютно затемненное помещение, — его палец обозначил, что ящичек и послужит таким «помещением», — то это изображение запечатлеется на белой бумаге или ткани, расположенной там же, позади отверстия.

Мы с трудом следили за ходом его рассуждений, и Леонардо понял это по нашим вопросительным взглядам.

— Я, наверное, вас запутал, — умоляюще произнес он и, запинаясь, принялся объяснять заново:

— Под запечатленным изображением я имел в виду, что вы увидите освещенный предмет на бумаге или ткани — и его подлинный цвет, и силуэт, — только он получится уменьшенным… и вверх ногами.

Мы потрясенно молчали, не в состоянии задать даже простейший вопрос. Но через миг Леонардо вывел нас из мучительного затруднения, придав своим словам воистину волшебное истолкование!

Он снял с ящика крышку. На внутренней поверхности одного из боков, как раз напротив отверстия, был натянут белый лоскут. На нем мы увидели четкое повторение раскрашенного изваяния — те же желтые волосы, красное лицо и синие плечи, только портрет, как и предупреждал нас Леонардо, вышел перевернутым!

Появился Зороастр. Леонардо кивнул ему, и тот осторожно вынул из ящика заднюю стенку вместе с лоскутом и торопливо вышел из залы.

— Что он хочет с ним делать? — воскликнула я.

— Поднять идею камеры-обскуры Альберти на новый уровень, — улыбнулся Леонардо. — Пойдемте.

Он привел нас в алхимическую лабораторию, где Зороастр водил над пламенем нескольких выставленных в ряд свечей лоскутком, вынутым из камеры-обскуры.

— Перед опытом мы покрыли ткань яичным белком, — пояснил Леонардо. — Солнечные лучи, пройдя через отверстие, попадают на холст и, запечатлевая изображение, вступают в реакцию с белком.

— Холст обугливается, — придвинувшись ближе к Зороастру, заметила я.

— Да, но лишь там, где не произошло взаимодействия между белком и солнцем. Яйцо обеспечило ткани непроницаемость.

Я видела, как на холсте постепенно проступает выжженная метка — тот самый женский бюст. Лоренцо наблюдал молча, а папенька все повторял: «Да-да, теперь понятно». Спустя мгновение Зороастр погрузил лоскуток в таз с водой и начал усердно тереть его, словно заправская прачка. Я даже начала опасаться за холст: он был совсем тонкий, и было бы жалко по неосторожности угробить результат опыта. Я украдкой бросила взгляд на сына, но он лишь произнес:

— Наберитесь терпения.

Меж тем Зороастр закончил приготовления и торжествующе расправил перед нами ткань, на которой запечатлелось изваяние. Оно больше не было цветным и напоминало теперь буроватую подпалину, но все его черты были ясно различимы: и контур прически, и линия плеч. Мы словно онемели.

— Pittura de sole,[43] — гордо объявил Леонардо.

— Живопись солнца, — ошеломленно повторил Лоренцо.

— Мы продолжаем экспериментировать, — с воодушевлением сообщил Леонардо. — Если для лучшего освещения предмета использовать направленные зеркала, а в камеру-обскуру поместить фокусную линзу, то, не сомневаюсь, изображение получится более четким и правдоподобным.

— А я ко всему прочему уверен, что есть фиксажи и понадежней яичного белка, — добавил Зороастр. — Я уже пробовал заменять его гуммиарабиком и желатином, но все равно получается что-то не то. — Он скромно потупил глаза. — В конце концов, я ведь новичок в алхимии…

— Вот эти двое — лучшие из лучших в Италии. — Леонардо многозначительно посмотрел на меня и папеньку.

— Что же ты предлагаешь? — спросил Лоренцо. — Не рисовать подделку Лирейской плащаницы, а создать нечто наподобие pittura de sole? — Думаю, это выполнимо, — заверил Леонардо. — Только надо помочь ученым советом Зороастру. Однако такую работу следует выполнять в величайшей тайне и, разумеется, не здесь.

— Ты знаешь подходящее место? — заинтересовался Лоренцо.

— И еще какое! В Павии, в двадцати милях к югу. Il Moro не раз посылал меня туда делать слепок для его конной статуи. Я видел там хороший особняк, сейчас он пустует. В уединенном месте, много комнат и покоев, и один довольно просторный — отличная получится мастерская!

— А кто владелец? — нетерпеливо спросил Лоренцо.

— Молодой дворянин, в пух и прах проигрался в карты.

— Расскажешь мне, кто он такой. Я предложу ему такую цену, от которой не отказываются, — заявил Лоренцо и, обернувшись ко мне, добавил: — Ах, Катон! Что за чудо-сына произвела на свет твоя сестра!

Стойкость Il Magnifico побудила меня в последующие месяцы не уступать ему в храбрости. От нас зависело, жить или умереть нашей любимой Флоренции — я неустанно хваталась за эту мысль, понимая, как важно сейчас любой ценой сохранять присутствие духа. Выполнение нашего замысла исключало излишнюю слезливость, да и просто чувствительность казалась ненужной роскошью.

Через неделю после того, как наша немногочисленная компания перебралась в Павию, Леонардо привез туда ночью в повозке труп молодого мужчины. При жизни это был очень высокий человек с непомерно длинными конечностями и пальцами. Тело со всех сторон было обложено альпийским льдом, за который Лоренцо выложил кругленькую сумму.

Ни у кого не хватило решимости спросить, кто был этот бедняга, однако мы все догадывались, что подобное святотатство осуществилось лишь благодаря знакомствам Леонардо в морге миланской лечебницы. Мы с папенькой и Зороастром помогли ему перенести мертвеца в ателье и уложить на приготовленный загодя длинный стол. Тут же, у огромных окон, выходящих на юг, возвышалась громоздкая камера-обскура. Для лучшей сохранности мы снова обложили труп остатками льда.

Вопрос, что использовать в качестве закрепителя, был до сих пор не решен. Не одну неделю мы с папенькой и Зороастром провели у алхимического очага, экспериментируя со всевозможными веществами — от битума до солей хрома. Наилучший результат давали соли. Из хромистого железняка, смешанного с содой и известью, получалась при обжиге хромистая соль; он же, но в сочетании с поташом и известью давал калиевую соль. Растворенный в кислоте осадок позволял варьировать яркость и четкость изображения на ткани. Самые жаркие споры разгорались вокруг кислоты, которую предстояло использовать, и наилучшей пропорции для смеси элементов, куда мы собирались добавлять яичный белок.

В тот вечер Леонардо беспрестанно заглядывал в лабораторию, любопытствуя, как у нас продвигается дело, и продвигается ли вообще. Все полученные результаты он заносил в записную книжку.

Ужинали поздно. Зарядил дождь. Леонардо не находил себе места от беспокойства, заявив, что для опыта необходимо не менее восьми часов яркого солнца. Он не притронулся к пище и застывшим взглядом смотрел прямо перед собой.

Уже улегшись в постель, я некоторое время отгоняла мрачные мысли, роясь в памяти и перебирая самые приятные воспоминания. В конце концов, чтобы хорошенько выспаться и набраться сил, я смешала себе настойку из мака и валерианы и проспала всю ночь как убитая.

На рассвете меня разбудил папенька. Как же мы обрадовались, увидев, что дождь почти перестал и солнце снова вступало в свои права!

Мы вместе спустились в мастерскую Леонардо. Покойник лежал на столе ничком, с руками, убранными под тело. Его спина была сплошь исхлестана, будто бы бичом. Под кожей, надорванной во многих местах, проступала темно-красная плоть, но раны не кровоточили. Мне вовсе не хотелось знать, каким способом удалось достигнуть таких увечий, и молчаливо вознесла хвалу травам, принесшим мне столь мирный сон во время ночных истязаний.

— Дядюшка Катон, помоги-ка мне, — увидев меня в дверях, позвал сын.

Я собралась с духом и подошла. Леонардо подал мне большой хлопковый тампон — такой же, какой сам держал в руке.

— Сегодня мы изготовим одну половину плащаницы — только вид сзади. Тело надо припудрить, — он указал мне на чашу с белоснежным порошком, — оно должно быть совершенно белым, чтобы отпечаток на холсте получился темным.

Леонардо улыбнулся мне, словно вселяя надежду. Мы с ним были соучастниками, творцами Великого Искусства — я и мой сын. Мы были обречены на успех, ведь мы все поставили теперь на карту.

Я принялась припудривать исполосованную спину мертвеца, а Леонардо тем временем занимался установкой восьми высоких зеркал, скрепленных меж собой шарнирами. Только что я собралась спросить у него, зачем они понадобились, как он подал знак подмастерью, и тот позвал нас с папенькой в алхимическую лабораторию.

— Надо спешить, — предупредил нас Зороастр.

Мы тщательно перемешали яичный белок с закрепителем — в конце концов мы сошлись на том, что им будет хромистая соль. Приготовив достаточную порцию раствора, мы окунули в него один конец холста и натянули его для просушки на раму. Еще накануне, перед сном, мы обнаружили, что лучший проявитель — это обыкновенная моча.

Затем общими усилиями мы аккуратно заправили натянутый на раму холст в камеру-обскуру. Леонардо с Зороастром установили зеркальный восьмигранник между окнами и трупом. В довершение мой сын поместил позади отверстия идеально гладкую линзу, которую сам обточил специально для этого случая. Ожидая, пока солнце доберется до окон мастерской, он настолько сосредоточился на предстоящей задаче, так пылал от внутреннего нетерпения, что в эту минуту едва ли был здесь, с нами.

Наконец солнечные лучи хлынули в окна и попали на зеркала. Леонардо подкорректировал их погрешность, видимую только ему одному, и опыт начался. Я тут же оценила усиливающую роль зеркал, хотя всем сразу стало очевидно, что необычайно яркий свет и жара могут ускорить разложение трупа. Леонардо вздохнул с облегчением и выпроводил нас прочь из ателье.

— Теперь нам остается только ждать, — резонно заметил он. — Лучше пока уйти куда-нибудь, иначе эти восемь часов покажутся нам вечностью.

Мы послушались его и пошли на природу, решив пообедать al fresco[44] и прихватив для этой цели покрывала и подушки. Подходящее местечко нашлось на вершине одного из холмов, в уютной тени деревьев, спасающей от жаркого солнца. Леонардо не расставался с записной книжкой и лихорадочно зарисовывал в ней по памяти камеру-обскуру, труп и зеркальный восьмигранник. Зороастр, непривычный к праздности вне боттеги, бесцельно слонялся рядом и доводил Леонардо до белого каления.

— Ты можешь посидеть спокойно? — злобно спрашивал маэстро у своего помощника.

— Позволь показать тебе кое-какие осенние растения, — пожалев их обоих, предложил папенька Зороастру. — Их свойства ускоряют процесс разложения.

К вечеру ожидание сделалось невыносимым, и по дороге домой мы были не силах даже разговаривать друг с другом.

В мастерской, затаив дыхание, мы обследовали творение наших рук и обнаружили с большим облегчением и отчасти с изумлением, что на холсте запечатлелся некий темный призрачный образ. В нем были ясно различимы затылок, шея, плечи и силуэт спины с отчетливыми, почти черными отметинами, далее ягодицы, бедра и икры. Левая половина тела получилась менее отчетливой.

Леонардо не помнил себя от восторга: о подобном он и во сне не мечтал! От радости он тискал нас в объятиях и, когда плащаницу растянули для просушки, повлек всех в кухню, где нас уже ждал холодный ужин. Чтобы отпраздновать событие, Леонардо велел Зороастру почать новую бутыль с вином. Он уверял нас, что в этот день мы совершили чудо всему миру на удивление. Если бы Альберти видел нас в тот момент, то непременно поднял бы за нас тост, ведь даже сама Природа пожелала благословить нас — гениальных ее детей.

Мы не успели как следует отпраздновать успех: я получила от Лоренцо письмо, в котором он просил меня немедленно приехать. Гонец, привезший весть, числился среди самых преданных его conditores, поэтому я отправилась во Флоренцию не без охраны.

Я почти ничего не запомнила из той непрерывной скачки, кроме признательности своему мужскому обличью. За последние годы я успела превратиться в опытного «наездника». Будь я дамой, путешествие в карете вместо одной недели растянулось бы на две.

Мое сердце при виде любимой Флоренции горестно и вместе с тем радостно сжалось. Въехав в городские ворота, я сразу почувствовала царящее на улицах недоброе предчувствие: все уже знали, что Лоренцо умрет со дня на день. Большинство флорентийцев давно свыклись с аскетическим укладом, проповедуемым Савонаролой, хотя им по-прежнему было невдомек, достаточно ли этого для спасения души от адских мук.

Я подслушала перешептывания двух обывателей о том, что пара львов с улицы Леоне, обычно столь миролюбивых, прошлой ночью жестоко перегрызлась друг с другом, да так, что насмерть. А накануне того случая одна женщина лишилась разума прямо на мессе в Санта-Мария-Новелла, она вопила на всю церковь, спасаясь от привидения — разъяренного быка с огненными рогами. Поговаривали, что в городе объявились волчицы-оборотни, которые воют по ночам. И это были далеко не все зловещие предзнаменования.

На улицах разворачивалась непонятная и недобрая активность. Монахи непрерывным потоком сновали от ворот монастыря Сан-Марко к главному входу во дворец Медичи, по-видимому никем не охраняемому. Они с чрезвычайным оживлением перетаскивали оттуда стопки книг. У одного из монахов я заметила томик трагедий Софокла — раритет девятого столетия, который Лоренцо с гордостью показывал мне, когда я впервые посетила их дом. Сердце у меня упало.

Я беспрепятственно проникла во внутренний дворик, заполненный церковниками в бурых сутанах. На лестнице, ведущей на верхние этажи, и у двери в садик Медичи еще стояла немногочисленная стража. «Давида» Донателло прикрыли тряпкой — наверняка по велению Савонаролы. Я могла только догадываться, позаботился ли он таким образом о своих приспешниках, избавляя их от зрелища откровенной чувственности, или побоялся, что изваяние будет плотски возбуждать их?

Двери банка были наглухо заперты. Великолепная библиотека Лоренцо практически полностью опустела. Я подошла к знакомому стражнику с окаменелым лицом.

— Где вся семья? — спросила я.

— Они уехали в Кареджи, — безжизненным, под стать его глазам, голосом ответил он.

— Кто управляет делами?

— Пьеро. — Он вдруг болезненно скривился — Il Magnifico… Я молюсь за него, а вся эта мразь, — указал он взглядом на монахов Сан-Марко, — оскверняет дом, не дождавшись, пока он отойдет!

Я поняла, что должна ехать сей же час.

Вдоль ограды загородного имения Медичи была выставлена усиленная стража, но я попала в особняк без труда. Гостиная на первом этаже, превращенная во временный штаб управления республикой, напоминала растревоженный пчелиный улей. Среди толпы новых conditores и consiglieres, набранных Пьеро среди своих ровесников, и нескольких почтенных членов Синьории я увидела и самого наследника. Все громко спорили, говорили наперебой и размахивали руками, стараясь перекричать друг друга. Поднимаясь по лестнице, я раздумывала о том, как покой и порядок в одночасье оказались вытеснены сущим хаосом. «День и ночь, — говорила себе я. — Рай и ад».

Я невольно перенеслась мыслями в сад позади особняка — подлинный Храм Истины с дряхлым древесным исполином. Под его ветвями когда-то собиралась наша академия, осваивая пределы постижимого.

«Наш Великий сговор для Савонаролы — все равно что ящик Пандоры, — размышляла я по пути на второй этаж, — но ключом к нему должна стать смерть любимого мной человека».

Наверху царило смятение иного толка. Дверь в спальню Лоренцо осаждали целители. Был тут и главный личный врач Медичи. Он стойко отвергал фатальный конец недуга Лоренцо и уверял, что все придет в норму, если только больной не поленится выплевывать виноградные косточки и откажется от груш, а ноги будет держать в тепле и сухости.

Лукреция-старшая сидела в коридоре на скамейке и безутешно рыдала, дочь-тезка, как могла, утешала ее. Пико Мирандола в полном смятении отчитывал незадачливого пажа, безуспешно пытавшегося объяснить, каким образом люди Савонаролы смогли ворваться в городской дворец.

— Что же, библиотека погибла?! — вне себя вскричал он.

— Да, — ответила я, спасая несчастного мальчишку и жестом отпуская его. — Нам остается только уповать на благоразумие настоятеля Сан-Марко — на то, что он не сожжет книги.

Мы обнялись.

— Силио забаррикадировался в своих покоях, уверяя, что в его саду дерутся и орут великаны-призраки. Анджело там, — он кивнул на дверь спальни, — спорит с ученым лекарем из Павии. Тот настойчиво предлагает Лоренцо выпить настой из растолченных алмазов и жемчуга.

Пико осуждающе покачал головой, а мое сердце преисполнилось искренней благодарности к Анджело Полициано: из всех приятелей Лоренцо он любил нашего правителя горячее всех.

— Сильно он мучится? — спросила я.

— Страдания невыносимые. На руках и ногах кровь по непонятной причине даже проступает сквозь кожу. У него болит все до мозга костей, и от этого он не знает ни минуты покоя. Но Лоренцо заботится не о том, как бы облегчить свои страдания, — грустно усмехнулся Пико, — а больше успокаивает самих врачевателей.

— Я хотела бы повидать его, — сказала я.

— Иди. Может, хоть ты избавишь его от свихнувшегося павийца с его толченым жемчугом.

Я собралась с духом и сподобилась если не на улыбку, то хотя бы на радость на лице, ощущая при этом только сокрушительную скорбь.

Но радость от свидания с Лоренцо, пусть даже лежащим на смертном одре, оказалась такова, что я с трудом удержалась, чтобы не броситься к нему в объятия. В углу спальни Анджело Полициано многоречиво обсуждал что-то со спесивым доктором в темных одеждах — очевидно, с тем самым павийцем.

Лоренцо сразу заметил меня, и его лицо, хотя и перекошенное от боли, тут же осветилось. Так бывает, когда из-за грозовой тучи выглядывает солнышко.

— Анджело, — со всевозможной мягкостью обратился он к другу, — не проводишь ли ты нашего дорогого гостя?

— С удовольствием, — ответил тот и, учтиво кивнув мне, вывел павийца из спальни и прикрыл за собой дверь.

— Запри дверь, Катерина, — сказал Лоренцо и, когда я приблизилась к его изголовью, шепнул:

— Ляг со мной рядышком.

Я выполнила его пожелание, удивляясь, как надежно чувствую себя в объятиях мужчины, стоящего одной ногой в могиле.

— Расскажи мне о нашей pittura de sole, — попросил он.

Я колебалась, с чего начать.

— Ты же знаешь, Лоренцо, что я не верю в волшебство. Мы с сыном оба больше привыкли полагаться на бесконечные возможности природы. Но то, что Леонардо создал из природных веществ с помощью алхимических процессов, иначе как волшебством назвать невозможно — даже на взгляд такого скептика, как я.

— И его творение сможет послужить нам в том смысле, в каком мы задумали?

— Безусловно.

Лоренцо вздохнул с огромным облегчением.

— Теперь я могу спокойно покинуть этот мир, — вымолвил он. — Как было бы чудесно, если бы и другие обладали подобным знанием — о том, что своей кончиной они платят за великое достижение.

Невероятно, но мысль о смерти наполняла его оптимизмом.

— Пьеро… — начала я.

— Правитель из Пьеро получится никуда не годный, — не дослушал Лоренцо. — Ему никогда не вырваться из-под пяты Савонаролы. Флоренции предстоит претерпеть еще много невзгод, прежде чем жизнь в ней пойдет на лад. Я посоветовал бы тебе пока вернуться в Милан, к Леонардо.

Я кивнула в знак согласия. Наша беседа с каждой минутой становилась все мучительнее, все труднее мне было скрывать печаль и сожаление.

— Прошу, придвинься ближе, — мучительно прохрипел Il Magnifico. — Твое тепло унимает боль…

Я как можно плотнее прижалась к Лоренцо, положив руку ему на грудь. Макушкой я чувствовала прикосновение его губ.

— Я должен кое-что передать тебе — то, что узнал от Il Moro во время нашей с ним последней встречи. То, что они задумали с Родриго. Он станет первым Папой из рода Борджа, — со значением произнес Лоренцо. — Как только он наденет тиару, непременно поезжай в Рим и встреться с ним. В его руках сведения, необходимые для успешного завершения нашего сговора.

Он застонал, и я тут же отодвинулась, понимая, что близость моего тела хоть и согревает его, но, возможно, досаждает ничуть не меньше. Мы лежали бок о бок, вперив взгляды в резную изнанку надкроватного полога.

— Если Иннокентий настолько близок к смерти, — сказала я, — выходит, что Савонарола верно предсказал год не только твоей кончины, но и папской?

— Да. Но превратность судьбы такова, что это обстоятельство придаст излишнюю достоверность тому, что я собираюсь донести до нашего друга. Катерина, подай мне перо и бумагу.

Я нехотя встала и принесла требуемое. Опершись на локоть, Лоренцо скрюченными пальцами принялся выводить слова на бумаге.

— Позволь мне, — взмолилась я.

— Нет. Я должен самолично написать приглашение.

Сложив готовое послание, я капнула на него красного воска и скрепила печатью Медичи. Лоренцо, утомленный даже таким ничтожным усилием, в изнеможении откинулся на подушки.

— Как ты думаешь, я скорее умру, если выпью растолченных самоцветов? — неожиданно спросил он.

— Лоренцо, не надо! — Я быстро подошла к постели. — Ты не представляешь себе, какая адская от них боль!

— Думаю, Катерина, она вряд ли хуже, чем теперешняя, — прошептал он, схватив меня за руку. — Мне надо знать, когда принять настой. Я должен умереть в его присутствии! Только подумай, что он раздует из этого!

Я снова легла рядом с Лоренцо и обняла его, уже не скрывая отчаяния и не сдерживая слез. Он обвил меня слабеющими руками и долго целовал мое лицо.

— Пора, любовь моя, — наконец вымолвил он.

Я поднялась и, почти не чуя под собой ног, направилась к двери.

— Непременно поблагодари от меня сына, — услышала я вослед. — Ты лучшая из женщин, и целый свет воздаст тебе хвалу… за Леонардо.

Я обернулась напоследок поглядеть на того, кого мне посчастливилось любить всю жизнь.

— Улыбнись мне в последний раз, Лоренцо, — попросила я. — Я хочу запомнить тебя таким.

1492 год ознаменовался смертями и новыми начинаниями.

Папа Иннокентий, узнав об упокоении Il Magnifico, провозгласил: «Миру в Италии пришел конец!» — после чего сам забился в предсмертных конвульсиях и отошел к праотцам.

На папский престол, к всеобщему ликованию, взошел Родриго Борджа, приняв языческое имя Александр в честь греческого полководца-содомита, завоевавшего полмира. Его первым деянием в должности понтифика стало написание сочувственного письма Пико делла Мирандоле, где новый Папа отпускал богослову все грехи, связанные с изучением каббалистических ересей.

Евреев, которых королева Изабелла не истребила вопреки зверствам инквизиции, она en masse[46] изгнала из Испании. А тем временем отряженный ею мореплаватель Кристофор Колумб плыл на всех парусах к западу и пересек океан. Там он обнаружил новый, варварский мир, изобилующий золотом — все оно легло к ногам мира христианского.

Король Людовик французский сошел в могилу, оставив первую в европейской истории регулярную армию своему преемнику — двадцатидвухлетнему честолюбцу Карлу. Слишком большое и приметное родимое пятно у глаза, скверный лицевой тик и шесть пальцев на каждой ноге снискали ему у явных доброжелателей славу просвещенного монарха, а у отъявленных хулителей — прозвище Недоносок.

Я осталась во Флоренции и влачила в своем скромном жилище жалкую полужизнь, которую Лоренцо обеспечил с избытком, так что работать мне не приходилось. Впрочем, лишившись аптеки, я все равно не смогла бы лечить соседей, даже если бы они осмелились обратиться за помощью к одной из тех «колдуний», кого настоятель монастыря Сан-Марко клеймил со своей кафедры. Опасно было хранить у себя иные книги помимо Писания. Если у кого-либо обнаруживались посторонние сочинения, то их тут же сжигали вместе с обладателем.

Во дворце Медичи теперь меня тоже никто не ждал: Лукреция отошла в мир иной, пережив любимого сына всего на несколько месяцев. После смерти отца в Кареджи Пьеро с семьей, подобно псу, поджавшему хвост от ударов грома, украдкой вернулся во Флоренцию. Он мнил себя новым правителем города, но никто не оказывал ему ни доверия, ни должного уважения.

Мои друзья по академии нашли прибежище в Риме и Венеции, а некоторые уныло затаились в самой Флоренции. Здесь больше не видели ни уличных празднеств, ни скачек, ни азартных игр, ни плясок, ни воскресных турниров по calcio. Горожанам остались лишь угрюмые церемониальные мессы и проповеди, одна мрачнее другой. Люди, изнывавшие под бременем страха вечного проклятия, впали в тупую покорность.

Я начала посещать богослужения, проводимые Савонаролой в Дуомо, зная, что именно там мне явится первый признак претворения в жизнь нашего заговора. И однажды, в самом начале 1493 года он обратился к прихожанам, наводнившим главный городской собор, с такой речью:

— О греховные чада мои! Сегодня я должен поделиться с вами еще одним пророчеством — о священной реликвии, которую мы вскоре узрим!

Все подались вперед, напирая друг на друга и вытягивая шеи, ибо что может быть дороже сердцу христианина, чем священная реликвия?

Припоминая события, происходившие в Корте Веккьо и в павийском особняке, я поспешно прикрыла ладонью невольную улыбку. В последние минуты Лоренцо шепотом поведал Савонароле тайну о плащанице. Он вовсе не выдавал ее за божественное откровение: его исповедник ни за что не поверил бы такому грешнику. Однако мы прекрасно знали о том, что приор — мошенник, сведения, добытые из исповедей у своих собратьев, он привык выдавать за «слово всеведущего Бога». Поэтому мы сделали ставку на то, что самопровозглашенный «флорентийский пророк» будет не в силах устоять перед таким поразительным пророчеством, которым Лоренцо якобы откупился от адских мук.

Настоятель монастыря Сан-Марко… Я могла только догадываться, что за булыжники мыслей перекатывались сейчас в его голове. Его предсказания кончин Il Magnifico и Иннокентия в 1492 году были обязаны всего лишь грамотному расчету. Ни для кого не являлось секретом, что оба политика — не жильцы на этом свете. Но данное, нынешнее откровение убедило бы всех в непогрешимости Савонаролы, тем более что получено оно было от его злейшего врага, Лоренцо де Медичи.

С того самого дня флорентийцы, взбудораженные обещанием проповедника, мало-помалу теряли спокойствие, в нетерпении ожидая дня, когда святая реликвия будет явлена пред их очи.

А мне наконец-то пришла пора уезжать из города: впереди меня ждало еще много дел.

В Милане к показу Лирейской плащаницы требовалась моя помощь. Мне и самой хотелось поскорее уехать на север: Флоренция с недавних пор стала для меня источником несчастливых, тягостных воспоминаний. Зато не было для меня на земле другого столь желанного места, как Милан: там теперь жили мои отец, сын и внук.

По приезде я застала у дворца целую армию работников, устанавливающих по углам глубоченной ямы, предназначенной для отливки бронзового коня, четыре большие печи. Гипсового слепка статуи, впрочем, я поблизости не приметила.

Леонардо в сильнейшем волнении, но не выходя из себя, руководил действиями дюжих кузнецов, указывая им, как нужно расположить плавильные горны. Поодаль возвышалась внушительная гора железных обломков.

— Он помешался на сборе металлолома, — сообщил подошедший Зороастр.

— И это только начало, — сказал подоспевший ко мне Леонардо. — И вправду свихнуться можно, если подумать, сколько мне нужно железа для статуи! Но Il Moro обещал мне его целую прорву!

— Точно так же, как он обещал заплатить тебе за отделку покоев Беатриче, — иронически поддакнул Зороастр.

— Лодовико задерживает вознаграждение? — спросила я сына.

— Лучше сказать, не спешит с ним. Но в Кастелле он самолично открыл памятник, пока только в гипсе, в честь бракосочетания Бьянки и Максимилиана.

— Он всем очень понравился, — добавил Зороастр. — Это позор, что Леонардо вынужден слать ему прошения выплатить причитающееся.

— Я придержу свое недовольство патроном до тех пор, пока он не вышвырнет нас из дворца, в котором мы все бесплатно живем, — сказал Леонардо.

— А что здесь? — поинтересовалась я, желая изменить ход беседы и указывая на исполинских размеров установку в дальнем углу бального зала, затянутую холстом.

Из-под чехла там и сям выдавались непонятные углы и выступы. Я обогнула зачехленную гору и подошла к стене, увешанную бессчетными эскизами крыльев разнородной принадлежности: птиц, летучих мышей, насекомых, ангелов — во всевозможных ракурсах, с акцентом на суставные членения. Леонардо встал позади меня и молча критически рассматривал наброски, словно впервые видел их.

— Кажется, излишне расспрашивать тебя, что под этой накидкой, — заметила я.

— Хочешь взглянуть?

Глаза Леонардо оживленно заблестели. Я кивнула, и холст в мгновение ока был сдернут.

Я уже видела первую попытку сына создать летательную машину, но, несмотря на это и на причудливые наброски крыльев на стене, при взгляде на очередное громоздкое изобретение Леонардо я не смогла удержаться от потрясения. Два распростертых, позаимствованных у летучей мыши крыла, сделанные из промасленной кожи и натянутые на сосновые рейки, приводились в действие слаженным механизмом из множества шкивов, проводков и пружинок. К этим готовым вот-вот взлететь крыльям была снизу приделана легонькая, хрупкая гондола с выпирающими из днища педалями-стременами. Замысловатая система парусиновых обвязок предназначалась для удержания человека внутри гондолы, а крыльев — на его спине.

— Ну не красавица ли? — спросил Леонардо.

— По-моему, твоя красавица просто страшилище!

— Но она точно взлетит, — заверил сын, не обращая внимания на мою тревогу. — В этом я не сомневаюсь. Все пропорции выверены, а правое крыло…

— Леонардо, — перебил его Зороастр, — не проводишь ли ты Катона в его покои? Он, наверное, измучен с дороги…

— Благодарю, дружище, — спохватился сын и повинился:

— Я сам знаю, что иногда чересчур увлекаюсь, так что приходится меня одергивать.

Мы взошли по парадной лестнице и миновали бывшие герцогские апартаменты, где в прошлый раз я ночевала вдвоем с Лоренцо.

— Я привезла все твои дневники и альбомы, которые ты отдавал мне на хранение, — сказала я.

— Почему именно сейчас? — удивился Леонардо.

— Я считаю, что теперь ты в безопасности. У тебя есть дом. Кроме того, они твоя собственность.

— А вот это, — сын открыл передо мной дверь спальни, — твоя собственность!

Я словно попала в гарем к восточному султану. Вся комната была затянута полотнищами алого шелка, которые, переплетаясь, образовывали под полотком складчатый шатер. На ярком узорчатом турецком ковре были в изобилии разложены парчовые, с драгоценным отливом подушечки. На одной стене висели два скрещенных ятагана, а на другой — диковинный струнный инструмент с черепаховой инкрустацией. Решетчатое окно отбрасывало блики на низкое, крытое атласом ложе, рядом с которым приютился кальян. Его длинный, безвольно повисший мундштук, казалось, приглашал насладиться праздностью.

— Как здесь мило, — вымолвила я.

— Я сам ее украсил, правда, некоторые вещицы позаимствовал у дедушки.

— У кого еще на свете есть такой нежный сын? — Я от всего сердца обняла Леонардо.

— Посмотри-ка! — Он за руку подвел меня к нарядному расписному китайскому гардеробу. — Я тебе кое-что прикупил.

Тут он распахнул дверцы, и я долго не могла оправиться от изумления. Шкаф был забит женской одеждой: платьями повседневными и праздничными, юбками, корсажами и пристяжными рукавами. Дно гардероба занимали целые ряды шелковых туфель.

— Мамочка, — принялся мягко убеждать Леонардо, — тебе нет больше необходимости прятаться. Раньше ты переодевалась, чтобы оберегать меня. Теперь я стал самостоятельным и сам должен защищать тебя. — Он расцеловал меня в обе щеки, неожиданно увлажнившиеся от слез, и ушел, прикрыв за собой дверь.

Меня захватила совершенно врасплох волна нахлынувших внезапно разнородных чувств: облегчения, благодарности, любви, печали… Все эти двадцать пять лет притворная мужественность была для меня военным доспехом, защитным покровом, и, хотя мои родные и близкие прекрасно знали, кто скрывается под одеждами горожанина-грамотея, один Лоренцо, и то украдкой, мог любоваться моими женским формами.

Неужели Леонардо прав и мне больше нет нужды отвергать свой пол? Неужели можно наконец сбросить притворную личину и явиться миру женщиной?

Мне вдруг стало жарко, нестерпимо душно в чулках и камзоле. Сбросив кожаные дорожные башмаки, я для начала отстегнула рукава и отвязала штрипки чулок, продетые в отверстия по низу колета. Стянув с ног чулки, я распустила шнурки, стягивавшие камзол, и, освободившись от него, почувствовала, как влетающий в окно ветерок теребит тонкую ткань моей сорочки. Выпростав из-под шляпы с закругленными полями длинные седеющие волосы, я свободно разметала их по плечам.

Через голову я стащила рубашку и оставила ее лежать на полу, а сама начала разматывать полотняную полосу, державшую в плену мою грудь. Тысячи и тысячи раз я проделывала то же самое — разворачивала витки обмотки, пока она не ослабевала и не спадала.

Я стояла нагишом, обдуваемая прохладным ветерком из окна. Мои соски отвердели, и я вдруг улыбнулась от удовольствия. Заглянув в китайский гардероб, я вынула оттуда платье моего любимого оттенка.

Впервые я возвращалась во Флоренцию женщиной — немолодой дочерью в сопровождении старика отца. Мы поселились в доме, некогда купленном для меня Лоренцо, и вели себя в нем тише воды ниже травы. Я и раньше предпочитала сторониться соседей, поэтому теперешние новые жильцы дома не вызвали у них любопытства.

Пришел черед для следующего этапа нашего сговора. Если бы он не удался, то и весь замысел в целом закончился бы ничем. Поэтому мы с папенькой развили бурную деятельность, терпеливо дожидаясь развязки. После глумления над Савонаролой в Верчелли мы держали ухо востро, ловя обрывки доходящих до Флоренции вестей о плащанице. В тот день в капелле наверняка присутствовали жители нашего города, а они, как все прочие смертные, были не прочь посплетничать.

Я не пропускала ни одного рыночного дня и болтала на Меркато Веккьо с торговцами и подобными мне домохозяйками, складывавшими к себе в корзинки рыбу, яйца и помидоры.

«Ходил ли кто-нибудь из ваших знакомых посмотреть на священную плащаницу? — спрашивала я, притворяясь благочестивой христианкой, подумывающей о паломничестве в Верчелли. — Слышала я, дорогой наш настоятель Сан-Марко поклонился ей. Что он говорит о ней? Стоит идти в такую даль и тратить целый месяц?»

Кто-то вспоминал, будто Савонарола предсказывал с кафедры появление этой реликвии, другие слышали краем уха, что приор и вправду совершил паломничество на север, некоторые собирались сами посетить святыню, но в общем и целом во Флоренции почти не было разговоров о Лирейской плащанице.

Папенька без устали обходил городские таверны, наиболее нелицеприятные из флорентийских заведений. Самыми доступными развлечениями в них с тех пор, как возлияния, распутство, игры на ставки и прочие забавы оказались под запретом, были пересуды и разведенное вино. Но и там даже шепотом никто не упоминал о головомойке, заданной Савонароле кардиналом перед целой толпой прихожан. Но поразительнее всего было то, что никто ни единым словом не обмолвился о несказанно чудесном образе, запечатленном на плащанице.

Однажды летним вечером, когда мы с папенькой наслаждались прохладой на берегу Арно, вблизи раздался шум ссоры: двое безуспешно пытались утихомирить пьяного. Мы подошли ближе. На глинистом берегу сидел, болтая ногами в воде, изрядно подвыпивший старик. Двое мужчин помоложе отнимали у него бутыль с вином, которую тот прижимал к груди, наотрез отказываясь встать и идти домой.

— Говорю же вам, он был взаправдашний, наш Господь, будто его только-только похоронили!

— Пойдем, дедушка! — умолял один, на вид совсем юноша.

— Не пойду! — едва ворочая языком, упирался тот. — Я хочу, чтобы и меня покрестили в реке! Как Христа Иоанн!

— Ты уже крещеный, — терпеливо уговаривал второй, тщетно дергая пьяного за намокший рукав.

— Но я видел лик Христа, сколько вам талдычить! И наш однобровый горе-проповедник тоже его видел! — вскрикивал старик. — Видел и объявил подделкой, сатанинским ухищрением! Как можно было так усомниться?!

— Батюшка, потише, тебя бросят в темницу! Нас всех из-за тебя упекут за решетку!

Наконец им удалось поднять деда на ноги. Мы с папенькой под ручку прошли мимо, даже не взглянув на них, словно нам не было никакого дела до их семейного скандала.

— Зато папский посланник нисколько не сомневался, — бормотал старик. — Кардинал из Рима увидел то же самое, что и я, и все! Он велел этому вонючке приору не сметь больше рта раскрывать. Не понимаю, почему кардинал должен быть продажнее, чем настоятель Сан-Марко…

Мы ушли вперед и больше ничего не услышали, но большего нам было и не нужно. Значит, кое-кто из флорентийцев все же был в тот день в Верчелли и слышал разнос, устроенный Савонароле кардиналом Сфорца. Горожане видели там и Лирейскую плащаницу, преображенную действием света.

Но настоятель проявил завидную осмотрительность. Вместе со свитой он остался у бокового выхода, опрашивая всех, кто уже посмотрел на плащаницу. Выявляя среди паломников флорентийцев, он угрожал им всевозможными ужасами ада и вечным проклятием, если только они хоть словом обмолвятся о «сатанинском ухищрении» и о «продажном кардинале из Рима».

Впрочем, множившиеся слухи о плащанице и о выговоре, полученном настоятелем в Верчелли, не влияли на развитие нашего общего замысла. Важно было то, что Рим запретил Савонароле лжепророчествовать впредь, как и то, что настоятель вряд ли отступится от своего. Однако для этого ему нужно было заполучить очередное «донесение», которое он под видом «гласа Божьего» обнародовал бы с кафедры. Сведения в пресловутом донесении должны были устрашить всех своей непредвиденностью, чтобы Савонарола мог стяжать себе славу Моисея наших дней, пророка из пророков, святого во плоти…

И мы знали, что ему предложить — документ, который, по нашим расчетам, обернулся бы убийственным доказательством против него.

А король Карл с тридцатитысячной армией тем временем переправился через Альпы и вторгся в Милан. Если такой поворот событий и застиг врасплох подданных Il Moro — но только не нас, заговорщиков! — то сам герцог встретил захватчиков с распростертыми объятиями и услужливой казной. Невзирая на то, что французы не секли всех подряд пресловутыми «огромными серпами», они нагоняли страх невиданными доселе пушками, сея вокруг смерть и разрушение. Эти исполинские орудия, не в пример привычным баллистам, метали не обычные камни, а железные ядра. В одном только сражении при реке Таро полегли две тысячи венецианцев.

Ясно, что Савонарола бурно торжествовал. «Сбылось мое пророчество!» — провозгласил он с церковной кафедры, едва повсюду разнеслась весть о «короле с севера, нагрянувшем из-за Альп». Но как ни рада я была тому, что доминиканец угодил в нашу ловушку, мне было нестерпимо больно сделаться очевидицей окончательного краха Флоренции и наблюдать за судорожными метаниями Пьеро де Медичи.

Самонадеянный отпрыск Лоренцо решил, что встретит врага лицом к лицу и выторгует у него мир. Но, получив у Карла гнуснейший прием, он униженно согласился на все самые оскорбительные требования противника и с позором приплелся обратно во Флоренцию, чтобы объявить о своем поражении. Ворота Синьории буквально захлопнулись перед его носом, а негодующие флорентийцы забросали камнями и Пьеро, и всю его родню. Камнями! После этого отцы города предали семейство Медичи вечному изгнанию, и сородичи Пьеро, все до единого, утекли из Флоренции под покровом ночи, подобно ворам.

Но их постигло и худшее разорение. Толпы горожан ворвались в опустевший дворец Медичи и принялись разграблять его. Я силой заставила себя присутствовать при осквернении бывшего приюта красоты, покоя и знания, радуясь хотя бы тому, что мой возлюбленный не дожил до этого дня.

Через два дня Карл и его несметное войско бодро вступили в охваченную паникой Флоренцию. Сидя в разоренном городе, оплакивая моего дорогого Лоренцо, я находила некоторое утешение в обговоренной заранее переписке с Родриго. Своего посыльного я для пущей скорости щедро оделяла золотом.

Открывая входную дверь, я прекрасно знала, что сейчас увижу Леонардо, и все-таки встреча с сыном взволновала меня ничуть не меньше, чем некогда в саду у Верроккьо, где он шестнадцатилетним юношей позировал в образе библейского героя Давида. Вся наша жизнь состояла из череды разлук и возвращений, и каждое новое не походило на прежние. Неизменным оставалось только утешение, которое мы находили в объятиях друг друга.

Папенька тоже спустился поприветствовать внука. Они обнялись: мой сын — мужчина в расцвете здоровья и сил, и отец, уже переступивший порог дряхлости.

— Я опасался, как бы меня не узнали в городе, — пояснил Леонардо, откидывая капюшон накидки, — а получилось так, что я и сам с трудом узнал Флоренцию. Сколько в ней теперь уныния и мрака!

Он оглядел скудную обстановку первого этажа дома — несколько скамей и дверь в кладовку.

— Кажется, у вас здесь никакой аптеки…

— У нас даже садика нет, — откликнулся папенька, направляясь к лестнице и приглашая нас за собой.

Все вместе мы поднялись на второй этаж. В гостиной было немного уютнее — там стоял стол, а на сиденья я разложила подушечки. Однако без книг — неотъемлемой принадлежности всех наших прежних жилищ — комната выглядела странно пустой, и их отсутствие было для нас трагедией.

Мы сели за стол, где ждал приготовленный мной скромный ужин. Папенька разлил по бокалам вино.

— Хорошо, что в такие тяжкие времена вы с дедушкой держитесь вместе, — сказал Леонардо.

Я стиснула папенькину руку.

— Нам очень повезло. Бедный Пико! Он умер в то самое утро, когда Флоренцию заняло войско французов. Я уверена, что одна беда повлекла за собой другую.

— Хорошо хоть в моем доме обошлось почти без жертв от их вторжения, — сообщил Леонардо. — Не считая бронзового коня. Весь собранный мною металл переплавили и наделали из него ядер для французской армии. Я, конечно, немного погоревал: все-таки было положено столько сил… И потом пустить все псу под хвост. — Он скривился. — Но Лодовико меня пожалел…

— Ты о «Тайной вечере» на стене трапезной? — спросила я, вспомнив о содержании его недавнего письма.

— Мне так обрыдли эти христианские сюжеты, — вздохнул Леонардо. — Но только их и предлагают! Хотя именно они меня и кормят… — Он вдруг обернулся к папеньке. — С прискорбием признаюсь, что я вынужден был прикончить твою дочь. И соседи, и заказчики до того донимали меня расспросами, отчего так долго не видно Катерины, что мне пришлось объявить ее больной. Тогда синьора Риччи выразила настойчивое желание навестить свою приятельницу и отнести ей лекарства. — Он сокрушенно поглядел на меня:

— Как ни печально, но тебе пришлось преставиться! В глубокой печали я закупил три фунта воска на погребальные свечи и выделил восемь сольди на похоронные дроги. Потом я испросил разрешения на погребение, и, знаешь, вся церемония прошла так быстро — я ведь был очень расстроен! — что никто не успел даже узнать, что ты скончалась и уже лежишь в земле. Если ты надумаешь снова приехать в Милан, боюсь, тебе нужно будет прикинуться какой-нибудь другой дамой! Моей экономкой, например, — пошутил он в заключение.

— Что с твоей летательной машиной? — поинтересовалась я.

— Впервые я испытал ее, когда взлетел с кровли Корте Веккьо. Закончилось все провалом, и, что самое обидное, донельзя унизительным. Я едва не придушил Салаи. Когда я рухнул вместе с машиной аккурат посреди Соборной площади… — Я громко ахнула, а Леонардо как ни в чем не бывало продолжал смаковать подробности своего фиаско:

— …мой дорогой сынуля примчался во главе целой своры обеспокоенных миланцев. Но стоило ему увидеть меня целым и невредимым, как он от хохота сначала согнулся пополам, а потом стал кататься по мостовой. Его веселье заразительно подействовало на всех остальных… кроме меня.

— Я понимаю твою беспечность, Леонардо, — сказал папенька, — и твою одержимость полетами. Но прежде чем с тобой что-нибудь случится, подумай о своей матери…

Мой отпрыск вдруг совестливо примолк, потом бросил на меня взгляд украдкой.

— Тебе смешно, мамочка?

Я прижала пальцы к губам, тщетно пытаясь скрыть улыбку.

— Простите, я сейчас вспомнила… свое детство. — Я покосилась на папеньку.

— Сумасшедшая была девчонка, — кивнул он.

— Я так любила носиться по лугам и холмам! Раскинуть руки вширь и представлять себя ястребом, парящим высоко в облаках, легкокрылым и свободным… — Я проницательно поглядела на Леонардо. — Вот где свобода, я права?

Потрясенный, он только кивнул. В его глазах блестели слезы. Вдруг мы оба заметили, что папенька безучастно смотрит в тарелку.

— Ни аптеки, ни огорода, ни клиентов, — вымолвил он с безразличием, какого за ним во всю жизнь не водилось. — Совсем еще недавно я путешествовал на верблюде по Великому шелковому пути… А теперь немощь вцепилась в меня, будто когтями, и не отпускает.

— А ты стряхни ее, папенька, и дело с концом! — посоветовала я. — Над Флоренцией уже брезжит рассвет нового дня. Нельзя оправдываться старостью!

Он с усилием подобрался и выпрямился на стуле.

— За Пико, за Лоренцо, за Флоренцию, — поднял тост Леонардо. — И за возвращение Разума!

Мы сдвинули бокалы пирамидой в знак триумфа и выпили вино в благоговейном молчании. Мне не верилось, что долгожданный день и впрямь настал, но он обернулся явью, а мы, сидящие вместе за столом, посодействовали его приходу.

У меня перехватывало горло от сладковатого, тошнотворного запаха обугленной человеческой плоти, и все же я не могла отвести взор от помоста, воздвигнутого посреди площади Синьории. На нем догорали на костре двое осужденных. Их обугленные фигуры уже невозможно было узнать, разве что по тлеющим кое-где клочкам плотной коричневой материи. Я, как могла, крепилась, держась за папеньку и Леонардо, и от всей души надеялась, что эти несчастные перед сожжением обрели быструю смерть через удушение.

Среди множества зевак на площади я заметила тех — судя по всему, из числа «Бешеных псов», — кому доставляло удовольствие смотреть на казнь, но большинство горожан взирали на нее угрюмо и не без робости.

Вдруг со стороны Синьории толпа зашевелилась, и оттуда показались отцы города в длинных глухих одеяниях. За ними следовали двое стражников, влекшие под руки человека в грубой бурой рясе доминиканского ордена. Они потащили его туда, где были сложены плотной кучей облитые смолой бревна и сучья для второго, большего по величине костра.

Обреченный, чьи волосы слиплись от крови и пота, а лицо распухло и полиловело от кровоподтеков, тем не менее сохранил черты прежнего облика. От пыток, продолжавшихся не одну неделю, Савонарола не лишился рассудка, но стал будто бескостным — его руки висели плетьми, а голые ступни безвольно волочились по булыжникам площади.

— Леонардо? — еле слышно спросил знакомый голос у нас за спинами.

Я не решилась обернуться.

— Сандро? — так же тихо позвал мой сын.

— Ты ли это? — недоверчиво шепнул тот.

— Я.

Оба воздержались от радостных восклицаний. Леонардо подхватил меня и папеньку под локти и развернул к Боттичелли.

— Это моя мать, Катерина, сестра Катона, а это дедушка Эрнесто. Они переехали сюда из Винчи и теперь живут во Флоренции.

— Насколько я понимаю, — посмотрел Сандро на папеньку, — отец Катона был также и его наставником?

— Верно, — скромно признался папенька.

— Катон — человек блестящей образованности. Его ученость произвела впечатление даже на Фичино.

Папенька просиял от удовольствия. Боттичелли, обернувшись ко мне, поцеловал мне руку и еще раз внимательно поглядел мне в лицо.

— Катон ни разу не обмолвился, что он и его сестра — двойняшки. Поразительное сходство лиц…

— Кажется, мой братишка больше рассказывал мне о вас, чем вам — обо мне, — ответила я, старательно подражая высоким женским голосам. До нас донесся глухой стон Савонаролы.

— Strappado,[54] — тихо пояснил Боттичелли. — Это когда человеку связывают руки длинной веревкой и спускают на ней вниз, а потом резко дергают. Плечевые суставы у него выламываются, а сухожилия рвутся. — Неожиданно он улыбнулся и спросил совсем о другом:

— А как там Катон? Мы не слышали о нем с тех самых пор, как Лоренцо… — Сандро замялся.

— Он благоденствует, — ответил Леонардо. — Путешествует сейчас по Востоку.

— Нам его очень не хватает.

— Нам? — удивился мой сын.

Боттичелли придвинулся ближе:

— Недавно мы возобновили наши собрания, хоть и уменьшенным составом. Тайком, понятное дело… Может быть, и вы, Эрнесто, захотите войти в наш круг?

Папенькины глаза вспыхнули прежним воодушевлением.

— С неизмеримой радостью!

Савонарола снова громко застонал, призывая Спасителя. Я глядела, как его втаскивают на помост. Ноги приора безжизненно стукались о деревянные ступени. Затем его привязали к шесту. Не мне одной бросилось в глаза отсутствие священника, отпускавшего обреченному грехи перед смертью. Палач в колпаке даже не дал осужденному возможности сказать последнее слово и без лишних церемоний обмотал его шею узловатой веревкой.

— Разве не закономерно, что ему суждено умереть такой смертью? — спросил нас Боттичелли. — Ему явно предопределено гореть в том самом аду, которым он столь красноречиво стращал других, — с неподдельной горечью ответил Леонардо.

Веревка затянулась, и заплывшие глаза приора полезли из орбит. Я отвернулась, и папенька с Леонардо тоже. Ничего отрадного не было в том, чтобы взирать на страдания ближнего.

— Вы что, уходите? — удивился Сандро. — Не посмотрите, как он сгорит?

— Мы не сомневаемся, что он сгорит, и этого с нас довольно. — Леонардо на прощание хлопнул приятеля по плечу.

— Рад был с тобой повидаться, дружище, — сказал Боттичелли и кивнул папеньке:

— Эрнесто… — Затем поклонился мне:

— Синьора да Винчи.

Мы втроем начали протискиваться сквозь давку, устроенную флорентийцами вокруг помоста. Горожане — кто с гнусной ухмылкой, кто в скорбном исступлении колотя себя в грудь — напирали друг на друга, стремясь воочию засвидетельствовать последний миг агонии настоятеля.

Двое мальчишек, все еще коротко остриженные под «ангелов», но уже сменившие белые рясы на более подобающую их возрасту одежду, взобравшись на телегу, привставали на цыпочки, пытаясь за головами разглядеть жестокое зрелище.

— Они уже привязывают его к шесту! — вопил один. — Сейчас подожгут!

— Айда туда! — крикнул второй. — Там лучше видно!

Они спрыгнули с повозки и затесались в бурлящую волнением толпу. Думается, они подоспели к помосту как раз вовремя, когда факел коснулся облитого дегтем костра, предназначенного для «глашатая Господня», как они сами совсем недавно называли Савонаролу.

Едва мы вышли на край площади, как многолюдная толпа позади разом вскрикнула и в небо взметнулся огненный столб, обращавший останки приора в пепел. Мне подвело нутро при мысли о том, что сейчас там творится, но мои спутники тотчас подхватили меня под руки и повели прочь от этого места.

Папенька непременно захотел остаться на ночь в своем новом жилище, а мы с Леонардо вернулись в Кастеллу Лукреции и, изрядно утомленные событиями прошедшего дня, крепко уснули.

Спустившись утром в гостиную, я застала сына за мольбертом, установленным у самого окна. На нем я заметила уже знакомую тонкую дощечку. Леонардо неторопливо раскладывал кисти и свежеприготовленные краски.

— Не откажешь мне в удовольствии?.. — увидев меня, улыбнулся он.

— Как я могу? У нас ведь сегодня праздник, Леонардо, — в кои-то веки! Мне кажется, что и дышится теперь куда легче!

Пока сын устраивал подушки на сиденье для позирования, я думала про себя: «Мы с тобой неразделимы в горе и в радости; я как тот морской рачок, прицепившийся к корабельному днищу. Проходят годы, и рачок с кораблем — остов, панцирь, тело — срастаются в одно целое».

Я подошла посмотреть на неоконченную картину — ту, для которой начала позировать в свой второй приезд в Милан. Она была невелика и обрамлена с боков нарисованными колоннами. На заднем плане, чрезмерно темном, почти гнетущем, вилась дорога, уводящая к скалистой бухте, обнесенной со всех сторон зазубренными горными вершинами и разверстыми пропастями. Непостижимо, но этот пейзаж выгодно оттенял исполненную кроткой безмятежности женщину, сидевшую на переднем плане.

Она была смутно знакома мне — и вовсе не знакома. Да, это была я, а впрочем, кто знает? Не так много времени за всю жизнь я уделяла изучению себя в зеркале. Дама на портрете была одета в платье оливкового цвета с низким вырезом — то самое, что Леонардо подарил мне ради моего повторного обретения женственности. Через ее левое плечо была перекинута светло-зеленая накидка, рукава коричневого оттенка, присобранные вверх множественными мягкими складками, открывали выше запястий покойно сложенные руки женщины. Она была моложе меня на добрых три десятка лет и поразительно красива. Возможно, ее лицо, излишне широкоскулое, с дерзким проблеском глаз, и казалось отчасти мужским, но это впечатление вполне уравновешивала, почти сводила на нет его женственная прелесть, порождая непреодолимое ощущение, будто изображенная на портрете особа, даже если она не Мадонна, то, во всяком случае, праматерь, познавшая все наслаждения и страдания рода человеческого.

Мастерство Леонардо проглядывало в мельчайших деталях портрета: в черных волосах женщины, разделенных посередине пробором и ниспадающих изящными завитками на ее мягко круглившуюся грудь, в нежной бахроме темных ресниц, в тонких розовеющих ноздрях и в биении голубой жилки в шейной впадинке. Лицу женщины художник сообщил выражение всеведения и глубокого сострадания.

— Скажи честно, — спросила я подошедшего Леонардо, — разве я когда-нибудь была такой?

— Ты была даже красивее. — Он вдумчиво вгляделся в свое творение. — Подбородок был круглее, не такой угловатый, но глаза у нее твои, и эти прелестные высокие скулы тоже.

— Ты намерен когда-нибудь ее закончить? — поддела я сына.

— Наверное, целой жизни мало, чтобы выразить желаемое.

Леонардо усадил меня на сиденье, подоткнул под поясницу подушечку и еще две подложил для удобства под локти, распустил мне волосы по плечам и накрыл их легчайшей черной газовой накидкой. Мою правую руку он пристроил на левой, как у дамы на портрете, и чуть-чуть поддернул вверх рукава, обнажив запястья.

— Как бы мне хотелось, чтобы и Лоренцо дожил до этого дня, — призналась я.

— Он был уверен, что этот день придет, — откликнулся Леонардо, отойдя немного в сторону и рассматривая полотно под другим углом света. — Il Magnifico при жизни успел сделать великое множество дел. Создал академию. Собрал библиотеку. Внес свою лепту в наш сговор. Полюбил тебя, а ты — его…

Сын отчего-то смутился. Я опустила глаза и, поглядев на свои руки, добавила:

— Приобщился к Великому Искусству.

— Разве я не запечатлел это в твоем портрете? Не воплотил все и вся? Тьму и свет, мужское и женское, твое очарование, твои воспоминания?..

Я вздохнула. Аристотель верно назвал память «писцом нашей души», а Эсхил считал ее «матерью всея мудрости».

«Однако, — подумалось мне, — лучше всего к моей жизни применимо высказывание Перикла, уверявшего, что после нас остаются вовсе не надписи на каменных надгробиях, а то, что вязью вплетено в жизни других людей».

— Моих воспоминаний не счесть… — прошептала я. Мой взор невольно обратился ввысь, и я с прежней ясностью узрела прошлое.

— Чуть повремени, мамочка, — робко окликнул меня Леонардо, — пока ты не растворилась в них окончательно… улыбнись мне, ладно?