В сквере «Трёх китов» бабушка Вера гуляла с внуком Ромой. «Три кита» — фонтан. Киты у нас пускают воду не только по праздникам и выходным, но и в будние дни тоже.

Бабушка Вера сидела на скамейке и читала газету. Внук Рома перегибался через барьер и полоскал руки в воде.

— Рома, не балуй, — твердила бабушка. — Рома, упадёшь! Рома, ты когда-нибудь послушаешь бабушку?

И Рома ответил:

— Купи шоколадку — послушаю.

— Ромочка, ты упадёшь и утонешь.

— А кто за меня отвечает? — хитро спросил Ромочка. — Ты за меня отвечаешь. Покупай шоколадку, а то возьму и упаду!

— Как ты разговариваешь со старшими? — рассердилась бабушка.

— А если ребёнок действительно упадёт и утонет? — это подкралась к бабушкиной скамейке мама Ромочки. — А если ребёнок действительно упадёт? Ты же не успеешь подбежать и спасти!

Бабушка опустила голову и поднялась со скамейки. Она стояла перед своей дочерью, как двоечница.

Всё это видели три друга: Игорёк, Гусёк и Прохоров.

— Пойду-ка я налуплю этого шоколадника, — сказал Прохоров.

А Гусёк хихикал:

— Попало старушенции! Вот бы ей один зуб, нос крючком да ногу костяную…

Игорёк поглядел на бабушку, на Рому, на приятелей, перевернул страницу и стал читать свою книжку дальше.

— Эх вы! — Прохоров стукнул обоими кулаками по обеим коленкам. — Как вмажу вам! Была бы бабушка молодая…

И тут он ойкнул и тихо сказал:

— Мамочка!

Да и было отчего маму вспомнить. У скамейки стояла молодая женщина в сапогах, гимнастёрке, с орденом Красной Звезды. Ромочка исчез. Вместо него у фонтана оказалась девчонка, копия шоколадника. И Гусёк исчез. Рядом с Прохоровым сидел старикашка: нога деревянная, нос крючком и во рту один-единственный зуб.

Игорька тоже не было. Был — и нету.

Прохоров вскочил на ноги.

— Ну ты, медведь! — заохало Игорьковым голосом. — Не видишь?

Возле скамейки скрючилась Игорькова тень и руками-тенями тёрла тень-ногу.

— Я вижу, — сказал Прохоров и попятился от приятелей.

И тут к нему подошла девочка с конвертом в руке и спросила:

— Мальчик, вы не знаете, где в вашем микрорайоне дом номер 888, квартира тысяча первая?

— Тысяча первая квартира? Ты что, очумела? — закричал на девочку Прохоров. Он и так не знал, что ему делать: бабуся на глазах помолодела, один дружок превратился в старикашку на деревянной ноге, от другого только тень осталась.

Девочка обиженно повернулась и пошла своей дорогой.

— Эй, — окликнул её Прохоров. — А какой тебе микрорайон? У нас их в городе пять.

Она даже не оглянулась. Уходила по дорожке, посыпанной жёлтым песком, и в её косах змеилась красивая зелёная лента.

«Уж не она ли всё это натворила?» — мелькнула у Прохорова дикая мысль. Он чуть было не побежал за девчонкой, но спохватился. Ну как оставишь приятелей в беде? Да в какой беде! Ведь им теперь и дома показаться нельзя.

— Все к нам! — звала Маша. — Мы строим город жуков и кузнечиков.

Жуки и кузнечики скреблись жёсткими лапками о стенки коробок. Они потеряли терпение — им хотелось в свой город.

Дворцы, дома, улицы, площади ребята строили из песка. Это был золотой город.

— А меня чего не зовёшь? — спросил Гришка, появляясь во дворе: руки в карманы, кепочка с пуговкой, нижняя губа оттопырена и рот набок.

— И ты иди!

— Хе! — сказал Гришка и сплюнул через левое плечо, потом через правое. Постоял, подумал и сплюнул прямо перед собой, на дорожку.

— Ну вот и я!

Гришка поднял ногу — хруп! — и раздавил главный дворец с королём жуков. Хруп! — и дворец кузнечика всмятку.

— А ну мелкота! Дави своих букашек!

Ребята примолкли.

— Что я сказал? Может, кому-нибудь захотелось этого? — И Гришка достал из карманов свои конопатые кулачищи.

Малыши кинулись топтать золотой город: улицы, площади, домишки, а домишки были не пустые. В них сидели жуки и кузнечики.

— А ты что, особая? Или глухая? — Гришка уставился на Машу.

— Я не особая и не глухая, — сказала Маша. — Но я не буду ломать свой домик и давить своего жука. Я его лучше отпущу.

— Голос подаёшь? Ну не вопи у меня, сама напросилась! — Гришка схватил девочку за косичку и стал наматывать косичку на руку.

— Будешь давить?

— Нет! — прошептала Маша.

Было очень больно, и всё-таки Маша рванулась из Гришкиных рук и увидела девочку. Девочка, не обращая внимания на писк малышей, уходила вверх по улице, туда, где деревья смыкаются и переходят в парк. У девочки в косах была зелёная лента. Гришка отпустил Машу и помчался на дорогу.

— Цирк приехал! — закричали малыши.

И точно! По улице вели слона.

— Эй ты! — крикнул Гришка слону. — Гляди сюда!

Слон шёл за своим другом-укротителем и думал свою слоновью думку.

— Тебе говорят! — пригрозил Гришка. — Смотри, хуже будет.

Слон шёл себе и шёл, и Гришке пришлось трусить рядом. Он показал слону сначала один кулак, потом другой, а слон шёл себе и шёл.

Когда они поровнялись с уличным фонарём, слон повёл хоботом, снял с Гришки кепочку и повесил её на фонарь.

— Ты на меня?

Гришка схватил камень, и в тот же миг слон осторожно взял задиру за шиворот, поднял и посадил на крышу дома, на самый край.

Что тут началось! Забегали взрослые люди. Затрезвонили телефоны.

И вот пожарник в каске лезет по пожарной лестнице спасать пострадавшего.

Гришка на крыше сидел смирно, а как попал в руки пожарника, стал брыкаться, кусаться, орать:

— Чего хватаешь?

И показал пожарникам кулак.

— Может, молодого человека нужно остудить? — спросили пожарники друг друга и направили на Гришку струю холодной воды.

В это время мимо Гришкиного дома проходил мальчик Прохоров, а за ним на деревянной ноге ковылял старикашка Гусёк.

— У вас пожар? — спросил Прохоров девочку Машу.

Она стояла в стороне от зевак и тёрла красные, заплаканные глаза.

— Нет, не пожар, — сказала Маша, — только Гришка бросился с кулаками на слона…

Маша посмотрела на Прохорова, на старикашку Гуська и вдруг увидела, что у двух людей три тени.

— Ой! — сказала Маша и испуганно отскочила в сторону.

А Прохоров сразу догадался, отчего это она ойкнула, схватил старикашку Гуська за руку и утянул в глухой переулок.

Ну а Гришка примчался домой — и сразу в чулан. А в чулане в сундук залез. И крышку покрепче закрыл. Сам от себя спрятался.

Ведь так, пожалуй, и маме с папой кулак покажешь.

Щёлкнул замок, и Витя остался в доме один. Один в таинственной бабушкиной квартире, которая помещалась на втором этаже набитого тайнами старинного дома.

Первый этаж занимал музей, и окна бабушкиной квартиры находились как раз над скелетом мамонта. У скелета не было бивня и левой задней ноги.

— Виктор — значит победитель! — громко сказал Витя и оглянулся.

Дверь на кухню была открыта, и на ней подрагивала неясная тень.

— Виктор — это победитель! Виктор — это победитель! — пел Витя счастливым голосом, давая понять тому, кто засел на кухне, что его заметили.

Громко топая, мальчик подошёл к дивану, встал на него коленками, старый диван заскрипел пружинами, и в тот же миг Витя вскочил, пронёсся через комнату и нырнул… под кровать.

Наступила ужасная тишина. Витя стоял на четвереньках за кружевным тоненьким покрывалом и ждал. В следующий миг должны были загрохотать шаги того, кто прятался.

«А вдруг это мамонт? Нет! — подбодрил себя Витя. — Днём мамонт не может уйти из музея. А кто же тогда там, на кухне?»

Витя припал щекою к полу, чтобы поглядеть на кухонную дверь, перевёл дыхание, и тотчас же предательница-пыль схватила его за нос и стала крутить и так и этак. Витя вылетел из-под кровати и чихнул.

И никого. Ни мамонта, ни пирата.

Кухонька у бабушки была светлая, чистая. Тень на двери ложилась от махрового полотенца.

От бабушки сбежал её ненаглядный Голубок, чёрный, как дёготь, кот с голубым бантиком. Бабушка пошла на розыски и к обеду просила внука не ждать её.

Витя достал щи, курицу, манную кашу, сметану, колбасу, хлеб, селёдку, абрикосы, помидоры, чеснок, земляничное варенье, халву, солёные огурцы. Сел за стол — и тут… По оконному стеклу заскрежетали когти, в форточке показалась чёрная морда с белыми усами и со светящимися плошками вместо глаз.

— Виктор — это победитель! Виктор — это победитель! — заорал Витя, швырнул в чудовище ложкой и кинулся из квартиры вон. За спиной что-то взвыло, заскребло, покатилось.

— Амц! — щёлкнул коварный английский замок.

И в тот же миг страхи испарились.

«Чего же это я? — сказал Витя самому себе. — В форточку небось Голубок бабушкин лез».

Обед остывал, а ключа не было. Витя на всякий случай постучал, позвонил и поковырял замок гвоздиком. А потом, сгорая от стыда, выскочил на улицу.

На улице светило солнце. Отражённый лучик попал Вите в глаз: в музее, за решётчатым окном, сияли рыцарские латы.

— Мальчик, вы не знаете, где находится в этом районе дом № 888?

Девочка была как девочка. С косичками. Косички так себе, а лента в них широченная, зелёная.

— Я не здешний! — сказал Витя.

— Жаль, — девочка вздохнула и села на скамейку в тень. — Устала. С утра на ногах.

— Как не устать, — согласился Витя, — только это что! У меня обед стынет, а я в дом не могу войти. Замок защёлкнулся.

— Замок я могу открыть, — сказала девочка и первая вошла в подъезд.

Когда тебе хотят помочь, лучше всего помалкивать. Девочка, словно всю жизнь жила в бабушкиной квартире, уверенно поднялась на второй этаж, прикоснулась рукой к замку.

И дверь медленно отворилась.

Витя, конечно, удивился, но ему не хотелось перед какой-то девчонкой показаться простаком.

— Я прошу вас отобедать со мной, — Витя не только сказал эту замечательную фразу, но вдобавок ещё и поклонился. — Есть хочешь?

— Хочу.

Они славно поели: щей и халвы, каши и селёдки, помидоров и чесноку, земляничного варенья и солёных огурцов. А чтобы девочке не было скучно, Витя занимал её страшными рассказами из своей жизни.

— Вот ты, наверное, не знаешь, куда у мамонта, который стоит в музее под бабушкиной комнатой, девались бивень и задняя нога?

— А куда же они девались? — спросила девочка.

— Это всё я, — сказал Витя, оглянулся, и ему опять стало страшно. — Однажды ночью мамонт погнался за нашим Голубком. Да будет тебе известно: мамонты не терпят ни чёрных кошек, ни чёрных котов! Я, конечно, выскочил на улицу, смотрю, а мамонт целится бивнем Голубку в грудь. У меня никакого оружия. Хватаю чудовище за бивень, тяну на себя, и — о чудо! — бивень у меня в руках. Мамонт на дыбы, а я его бивнем. Раз! И задняя нога у него рассыпалась в прах. Не веришь?

— Почему же, — сказала девочка, — всякое бывает.

Провожая свою спасительницу, Витя через решётчатое окно показал ей скелет несчастного мамонта и латы.

— Это латы короля Ричарда Львиное Сердце, — пояснил он. — Они наделены свойством быть впору каждому, кто их наденет. Я их надевал, конечно, тайно. Надеваю шлем — впору. Надеваю панцирь — впору, сапоги, перчатки — впору. Выхожу на улицу, иду, а навстречу лев. Из зоопарка убежал. Вгрызается в меня зубами, в самую грудь, а на груди броня. Мне ничего, а у льва зубы как семечки. Тогда бьёт он меня лапой по голове, а на голове шлем: мне ничего, а у него когти так и брызнули. Схватил я льва железной перчаткой за хвост и держу. Целый час держал, пока сторожа не прибежали.

— Ты очень интересно рассказываешь, — сказала девочка, — я бы тебя ещё послушала, но солнце склонилось к закату, а я так и не нашла дома № 888.

— Я всё нахожу мигом.

Витя хотел вежливо попрощаться, но вдруг попятился. Попятился, попятился и встал за девочку.

На ребят надвигалась огромная мрачная собака. Она зарычала: «Р-р-р!»

Витины ноги подпрыгнули и вознесли хозяина на высокое музейное крыльцо. Собака кинулась, но девочка подняла руку и медленно опустила. И так же медленно собака опустилась у ног своей новой повелительницы.

— Когда на меня напал лев, — сказал Витя и почувствовал, что всё его тело каменеет, а слова ворочаются тяжело, как жернова, — и ко-гда я схва-тил е-го за х-во…

И всё! Последние слова остались недоговорёнными.

— Милая девочка, — остановила девочку с зелёной лентой в косах Витина бабушка, — не попадался ли тебе чёрный кот?

— Мне попадалась вот эта собачка, — ответила девочка, — и вот этот львёнок.

— И правда лев! — удивилась бабушка. На крыльце музея стоял мраморный львёнок с разинутой пастью, с длиннющим языком.

— На кого же похож этот львёнок? — задумалась бабушка.

Она повернулась к девочке, но та уже была в конце улицы.

Странные посетители явились в тот день к Николаю Николаевичу — участковому милиционеру.

Гражданка лет двадцати пяти с боевым орденом на гимнастёрке привела девочку и заявила, что два часа назад девочка была взрослым человеком и что — самое ужасное — исчез её внук Рома.

Принять бы всё это за неуместный розыгрыш, но Николай Николаевич был опытный милиционер. По документам гражданке выходило без году семьдесят лет, а у девочки, которая, наверное, и букваря-то ещё в глаза не видела, оказался паспорт, и в паспорте значился сын Рома.

— М-да! — сказал задумчиво Николай Николаевич. — Задача со многими неизвестными. Головоломка.

— А скажите, потерпевшая, — осторожно спросил Николай Николаевич, — свидетели были, когда с вами произошло… это?

— Свидетели? Кажется, нет.

— А мальчишки? Забыла, что ли? — капризно пропищала дочка потерпевшей.

— Мальчишки? Кажется, были… Впрочем, нет! Был старик с внуком… И ещё я видела девочку.

— С зелёными лентами в косах? — быстро спросил Николай Николаевич.

— Да. А что?

— Ничего, — сказал Николай Николаевич, но призадумался. Он уже знал о некоторых странных исчезновениях и происшествиях, которые взволновали город.

Мальчишка бросается с кулаками на слона, скандалит со спасителями-пожарными — и пропадает. Как в воду канули трое приятелей, исчез мальчик из квартиры над музеем… А теперь вон какое пошло: старая женщина превратилась в молодую, а молодая — в ребёнка. Да ведь и раньше поступали необычные заявления, на которые оперативные работники не обращали должного внимания. Исчез мальчик, но появилась каменная статуя молодого льва. Откуда? Работники музея развели руками. А свидетельство девочки Маши? Она заметила у двух неизвестных граждан три тени! И все свидетели, стараясь подробнее вспомнить случившееся, между прочим, видели девочку с зелёной лентой в косах.

— Так как же нам быть? — спросила женщина в гимнастёрке.

— Будем искать! — твёрдо сказал Николай Николаевич и решительно надел портупею с кобурой для пистолета.

Вы-то знаете, что, кроме противного Ромы, никто не исчезал. Гришка сидел в чулане в сундуке. Витя превратился в каменного львёнка, а трое друзей — Игорёк, Гусёк и Прохоров — стояли в это самое время возле столовой самообслуживания и считали мелочь.

— Хватит на три полборща, на две порции котлет и на один компот, — сказал Прохоров, — в порции по две котлеты, наедимся.

Игорькова тень тихонько, но очень грустно вздохнула:

— Мне не надо. Я так.

— Почему это тебе не надо?! — рассердился справедливый Прохоров и покраснел, глядя на Игорькову тень. — А чем же тебя кормить?

— Ничем. Я так.

— Не врёшь?

— Не вру. Мне запаха хватает.

— А, — сказал Прохоров и опять посчитал мелочь. — Возьмём два полборща, одну порцию котлет, два компота, а остальные денежки — на кино.

Старикашка Гусёк обидчиво поджал тоненькие губы.

— Мне котлеты вредны. Мне лучше манную кашу. И компота не нужно! Он из консервов, а всякие консервы нехороши для печени.

«Вот привиреда», — подумал Прохоров, но возражать не стал, да и до споров ли тут было? Возле них остановилась милицейская машина.

Участковый милиционер Николай Николаевич опустил стекло и, приложив руку к козырьку, спросил у почтенного старичка:

— Гражданин, вы давно гуляете с внуком?

— С кем? — испугался Гусёк.

— Со мной, прошептал Прохоров и схватил старичка за руку.

— Ах, с ним! Десять часов.

— Десять часов?

— Дедушка закаляет меня! — сказал Прохоров. — Он хочет, чтобы я вырос космонавтом.

— Вон как! — удовлетворённо улыбнулся Николай Николаевич. — А не встречались ли вам трое мальчиков?

— По двое встречались, — запинаясь, ответил старичок, — а по трое — нет.

— А не попадался ли вам мальчик, который всем показывает кулаки?

— Кажется, не попадался.

— Но, может быть, вы видели девочку с зелёными лентами в косах?

— Нет! — выкрикнул Прохоров.

— Не-ет?! — милиционер посмотрел на него внимательно и долго.

— Их много тут бегает, и с зелёными, и с красными, и с белыми лентами, — выручил старикашка Гусёк.

Участковый милиционер Николай Николаевич козырнул, и машина уехала.

— Скорее в столовую, — шепнул Прохоров, но остался на месте.

Мимо прошёл автобус, а в автобусе возле окошка сидела девочка с зелёными лентами в косах.

«Если её ищет милиция, значит, всё это натворила она», — осенило Прохорова.

— Ребята, за мной! — крикнул он своим, но не побежал. С хромым старикашкой за автобусом не угонишься.

— Вот вам двадцать копеек, — сказал Прохоров, — и ступайте в кино. Я пойду искать девчонку.

— Меня по детскому билету не пустят! — старикашка Гусёк опять поджал свои обидчивые губы.

— Ах, да! Держи сорок копеек, а тебе…

— А мне не надо денег, — сказала печально Игорькова тень.

— Верно, — согласился Прохоров.

Самыми тёмными улицами шёл Прохоров к фонтану «Трёх китов». Наверное, он шёл к фонтану потому, что именно там началась вся эта история. Когда Прохоров добрался до фонтана, в парке было светло, взошла луна.

На мраморном барьере, натянув платье на коленки, сидела девочка. У Прохорова сердце заколотилось так сильно, что девочка вздрогнула:

— Ах, это ты!

— Я, — сказал Прохоров.

— Иди сюда, посмотри, как мерцает вода.

Прохоров послушался и подошёл.

— Он оказался обманщиком, — сказала девочка.

— Кто?

— Тот, кто прислал письмо. — Она протянула Прохорову конверт. — Дома № 888 в вашем городе нет. Понимаешь, он написал не мне, а в нашу школу волшебников.

— Волшебников? А разве есть такая школа?

— Конечно. Ведь я оттуда. Нам написали, что у вас все мальчики и девочки трусы и зазнайки, лентяи, хулиганы и вруны. И тогда меня послали вам на помощь, а письмо оказалось обманным.

— Постой, постой! — Лицо у Прохорова стало сердитым. — А ведь я знаю, кто это написал! Это написал мой сосед Стасик. Он пишет в стенную газету всякую критику, но всегда подписывается «Ученик соседней школы».

— Вот ему-то и нужна моя помощь! — сказала девочка озабоченно. — Но я уже не успею. Через час отходит мой поезд, а мне надо освободить от чар всех, кого пришлось подлечить.

— Тогда всё равно надо бежать к Стасику! — обрадовался Прохоров. — У него отец работает на «скорой помощи». Он выручит.

Стасик провёл нежданных гостей в комнату, посмотрел на Прохорова, на незнакомую девочку с зелёной лентой в косах, на часы:

— Что-нибудь случилось?

— Случилось, — буркнул Прохоров. — Твоё письмишко?

Стасик взял письмо и немножко покраснел.

«Если соврёт, — подумал Прохоров, — хорошо бы его вот этой люстрой с подвесками по башке шарахнуло».

— Это письмо, — тянул слова Стасик, — это письмо… написал… не…

Люстра угрожающе поползла вниз.

— Так же можно человека убить! — испугалась девочка-волшебница, оттаскивая Стасика в сторону.

— Это письмо написал… я, — пролепетал Стасик, поглядывая на люстру, — но я не думал, что оно дойдёт. Я пошутил.

— Силой волшебства, — сказала девочка, которой я владею, приказываю тебе отныне быть смелым, скромным, щедрым, работящим, весёлым, правдивым, верным.

— А теперь, — сказал Прохоров, — звони отцу: нужна машина «скорой помощи».

Но позвонить не успели. Раздался звонок, и, когда дверь открыли, на пороге увидели участкового милиционера Николая Николаича.

— Разрешите? — спросил он, проходя в комнату. Следом за ним вошли бабушка в гимнастёрке, девочка — копия шоколадника Ромы, хулиган Гришка, старикашка Гусёк и еле приметная на электрическом свету Игорькова тень.

— Итак, надо было решить эту нашу задачку со многими неизвестными, — сказал Николай Николаич, пристально глядя в глаза девочке с зелёной лентой в косах, — не так ли, товарищи?

Девочка ужасно покраснела.

— Да, конечно, — прошептала она, — я сию минуту. Но мне нужна кофейная гуща, морковка, лавровый лист, бобы…

— У нас только фасоль, да и та консервированная! — испугался Стасик.

— Подойдёт? — спросил Прохоров.

— Подойдёт, пожалуй, — не очень уверенно сказала девочка. — Где у вас кухня?

Через пять минут в кастрюльке кипела вода, пахло лавровым листом.

— Отвернитесь, — попросила девочка Стасика и Прохорова.

Ребята отвернулись, и тотчас запахло незнакомыми цветами, из кастрюльки повалил фиолетофый пар. Николай Николаич ворвался на кухню.

— Пожар?

— Нет, нет! — сказала волшебница. — Пусть на кухню войдут заколдованные.

Все пришли.

— Кригли, рогли, старкарай! — крикнула волшебница и трижды перекрутилась на левой ноге.

Сразу на кухне стало тесно. Ромина мам держала за руку бабушку ромы, а бабушка Ромы держала за руку самого Рому. Гусёк стал Гуськом. Игорёк — Игорьком.

— Так, — сказал Николай Николаич, — будут ли ко мне вопросы, предложения, заявления?

— Нет! — сказали все.

Но Прохоров поднял руку:

— Нельзя ли гостью на вокзал подвезти? У неё поезд уходит.

— Конечно, можно!

— Мы все её проводим! — сказала Ромина бабушка.

— Да! Да! Да!

— До отправления поезда осталось пять минут, — объявило вокзальное радио.

Девочка с зелёной лентой в косах вошла в вагон, подошла к окну и помахала рукой своим новым друзьям.

— А как же тебя зовут? — спохватился Прохоров.

— Меня зовут Уга-дай-те.

— Гадать-то уже нет времени, — сказал Прохоров, взглянув на часы.

И вдруг они оба, Прохоров и Уга-дай-те, схватились обеими руками за головы и воскликнули в один голос:

— А львёнок?

Уга-дай-те быстро шептала какие-то непонятные слова, но всем было ясно: это не те слова, какие ожидает на крыльце музея окаменевший Витя.

— Я забыла, — прошептала девочка в отчаянии, — я забыла заклинание.

— До отправления поезда осталась одна минута — объявило вокзальное радио.

— Ребята! — И Прохоров вскочил на подножку. — Я поеду с Уга-дай-те. Берегите львёнка, я выучу заклинание и вернусь.

— Мы с тобой! — Игорёк и Гусёк тоже прыгнули на подножку, и в это время поезд тронулся.

Провожающие пошли следом за вагонами, потом побежали.

— Ждите нас волшебниками! — крикнул Прохоров, а девочка с зелёной лентой в косах горько плакала, как плачут отличницы, нечаянно получившие двойку.