1.0 — создание файла — LibRusEc kit, 1.1 — скрипты, вычитка, заполнение дескрипшна, обработка иллюстраций — Isais.
До появления в своей ванне русалки Саймон Грю никогда всерьез не интересовался тем, что происходит на крыше соседнего дома, где жили русские.
Этот старый дом и его просмоленная крыша со своеобразной будкой, запертой на замок, старой цистерной для воды и несколькими рядами колючей проволоки был главном достопримечательностью района Гринвич-Виллидж, постоянно притягивающей любопытные взоры. Особенно он поражал тех, кому случалось снимать внаем мастерскую Саймона с выходящим на северную сторону окном и застекленным люком на потолке, откуда был виден указанный дом (если вы обладаете исключительным ростом или, как Саймон, подниметесь для этого на середину стремянки).
В двадцатые годы, как говорили Саймону знающие старики, дом принадлежал подпольному торговцу спиртным — он установил там дорогой орган, а цистерну использовал для хранения самогона. Потом здесь располагалась колония бритых буддистских монахов, которые прогуливались по крыше в своих оранжевых и желтых одеяниях, медитируя и поедая сырые овощи. Затем, сменяя друг друга, в доме размещались театральная труппа «Commedia dell'arte», фехтовальный салон, школа игры на органе (орган торговца спиртным всегда входил в стоимость дома как один из основных пунктов контракта), арабский ресторан, несколько школ изящных искусств, ювелирные мастерские, где изготовлялись изделия из серебра, а также экзистенциалистское кафе.
Последними его обитательницами были две скуластые шведки-блондинки, бесконечно принимавшие солнечные ванны и соорудившие эти ограды из колючей проволоки, за которыми держали большое количество устрашающих псов дымчатого окраса (Саймон решил, что шведки занимались разведением оборотней, и одно из его самых удачных абстракционистских полотен «Серый Голод» — было написано именно под впечатлением жуткого завывания псов). Однажды ночью собаки и их хозяйки неожиданно укатили в закрытом фургоне, причем ни одна из псин так и не была предложена для продажи. Правда, никогда прежде не бывало, чтобы какая-то из девушек на отважное приветствие Саймона «Skoal!»[1] ответила большим, нежели просто взметнув вверх бровь.
Русские приобрели этот дом около шести месяцев назад: четыре брата и сестра-красавица, которую изредка можно было увидеть мечтательно глядящей в окно. На зеленой облупившейся входной двери появилась пришпиленная кнопками белая табличка с жирно выведенной чернилами надписью «Stulnikov-Gurevich». Лафкадио Смитс, художник по интерьеру, сообщил Саймону, что вновь прибывшие, очевидно, белогвардейцы, судя по густым бородам троих из них. Лестер Флегиус утверждал, что они на самом деле красные, выдающие себя за белых, и встревоженно рассуждал о шпионаже, диверсиях и бомбах в чемоданчиках.
Саймон, имевший то преимущество, что его жилье располагалось ближе всех к этому дому, равно как и то, что он был представлен одному из братьев, Василию, в находившейся неподалеку картинной галерее, пришел к заключению, что они были и красными, и белыми, и даже более того — настоящими чистокровными славянами, русскими, как два Достоевских вместе, если можно так выразиться. Они постоянно заказывали водку, икру и содовый крекер. Нескончаемо спорили (по-русски — громко, по-английски — тихо), молча ходили по каким-то таинственным делам, хмурые появлялись на крыше, пели, аккомпанируя себе на больших гитарах, глубокими, прекрасно слаженными голосами меланхоличные песни. Однажды Саймону почудилось, что они даже играли на органе, но поскольку это было во время сильной грозы, он не мог утверждать это с точностью. Они не были такими молчунами, как молоденькие шведки. Постепенно краткое знакомство с кланяющимися при встрече соседями несколько расширило границы, и Саймон уже знал их по именам. Первым шел, конечно же, Василий, обладавший массивными очками, наиболее ученым видом и несомненной склонностью к спиртному. Саймон окрестил его Водочным Духом. Время от времени он мельком видел Василия с эрленмейерскими колбами в руках, подносами с культурами бактерий и другими элементами биологического оборудования или же рассеянно протирающим своей бородой предметное стекло микроскопа.
Узнав об этом, Лестер Флегиус побледнел и прошептал: «Бактериологическое оружие».
Далее следовал Иван, самый суровый из четырех, хотя, в общем-то, никто из них, кроме, пожалуй, Василия, не выглядел очень уж дружелюбно. Саймон придумал для него два имени: Нигилист и Бомбардир. Это объяснялось тем, что иногда он тягал за собой большой тяжелый кожаный чемодан округлой формы. С этим чемоданом и черной бородой «лопатой» он становился небольшим событием на узких улочках Виллиджа.
Следующим был Михаил, носивший большое распятие на серебряной цепи и имевший вид Распутина — правда, более одухотворенного. Однако Саймон чаще прозывал его Свистуном, нежели Духовником, по причине его глубоко укоренившейся привычки насвистывать в разлапистую бороду странный мотивчик, не подчинявшийся никаким законам гармонии. Почему-то казалось, что Михаила всегда сопровождает зябкий ночной ветерок, окутывая с ног до головы. Из-за этого Саймон, едва заслышав сверхъестественный свист, каждый раз поправлял свой воротник, надеясь укрыться таким образом от непрекращающегося холодного сквозняка.
Последним был Лев — безбородый, на десяток сантиметров ниже остальных и, несомненно, самый неуловимый из братьев. Он все время куда-то спешил, низко опустив голову и глядя себе под ноги, так что прошло немало времени, прежде чем Саймон окончательно удостоверился в его фамильном сходстве со Стульниковыми-Гуревичами. Вне всякого сомнения — он был одним из них. Создавалось впечатление, что Лев много времени проводил в разъездах. По возвращении он частенько появлялся в сопровождении настороженного, хотя и важного на вид мужчины, причем каждый раз другого. В такие моменты в доме поднималась невообразимая суматоха, и все окна наглухо зашторивались. Через несколько часов Лев уходил опять, и вместе с ним — сопровождавший его по городу компаньон.
Кроме братьев в доме, конечно же, обитала их никогда не выходившая на улицу сестра. Иногда Саймон слышал, как кто-то из братьев произносил «Грушенька», из чего заключил. что это и было ее именем. Она также совершенно определенно принадлежала к Стульниковым-Гуревичам, но ее лицо — и это казалось невероятным — было странным образом привлекательно. Она никогда не отваживалась прогуливаться по крыше, но часто сидела в запертой будке. Насколько Саймон мог разобрать, она носила подобие темного викторианского платья, по крайней мере, оно имело высокий ворот и длинные рукава-буф. Бледное ее лицо, окруженное зеленоватым сумраком, могло недвижно пребывать в единственном оконце будки, но никогда она не смотрела в сторону Саймона. Время от времени ее рот открывался и закрывался, но совсем не так, как если бы она что-то произносила. Во всяком случае, громко. Он решил называть ее Пускательницей Пузырей. Впечатление это производило такое же странное, как и свист Михаила, но не было столь неприятным. Однажды Саймон поймал себя на том, что может наблюдать за Грушенькой до смешного долго. Эта привычка, переходящая уже в манию, начала раздражать его, и он, в конце концов, решил держаться подальше от северного окна и никогда больше не взбираться на стремянку. В результате он видел лишь малую толику перемен, начавшихся с той поры на крыше, хотя и отметил, что среди прочих предметов русские выволокли наверх отрезок прозрачной пластиковой трубы большого диаметра.
На этом хватит о русских, поговорим теперь о русалке. Однажды поздно вечером Саймон, открыв кран холодной воды, стал наполнять ванну, чтобы размочить свои кисти и тряпки, — в то время он работал известковыми красками, экспериментируя с составными фресками на огромных оштукатуренных филенках. Тяжело нагруженный, он вернулся в ванную как раз вовремя, чтобы выключить воду, а заодно и увидеть плещущуюся в ней крохотную рыбку. Данный факт не очень удивил его — рыбка длиной даже в десять-двенадцать сантиметров не была чем-то неслыханным в холодной водопроводной воде, а этот экземпляр уместился бы и в чайной ложке.
Он зачерпнул воду, и в его крепко сжатой правой руке затрепыхалось миниатюрное существо, едва достигавшее в длину пяти сантиметров. Вот теперь Саймон удивился по-настоящему.
Начнем с того, что оно было не зеленовато-белого или какого-то другого свойственного рыбам цвета, а наоборот, бледновато-розовым, самым что ни на есть телесным. И походило больше не на рыбу, а на головастика, по крайней мере высовывающаяся из кулака Саймона верхняя часть существа имела голову, немного большую, чем у рыбы, и круглую, как шар, будто развившуюся чуть быстрее прочих частей тела.
Еще были у существа и корчащиеся от боли тоненькие ручки или некое подобие придатков. Нижняя же его половина казалась толще, чем у рыбы или даже головастика. Вообразите себе двухмесячный человеческий зародыш с хвостом и плавниками, да добавьте преждевременно развившиеся женские половые признаки, и вы получите довольно точное представление об этом существе.
Но все это было ничто по сравнению с другим. Дело в том, что существо имело лицо: совсем крошечное личико со сверхъестественно большими, как у планарии, глазами, но тем не менее это было лицо — лицо, выглядевшее, как человеческое и, кроме того (в этом-то и заключалась вся проблема), лицо, имевшее пусть и гротескное, но поразительное сходство с лицом Грушеньки Стульниковой-Гуревич.
Пальцы Саймона судорожно сжались. В тот же миг скользкое создание отчаянно изогнулось и, описав в воздухе высокую дугу, упало в узкую щель между ванной и стеной.
Следующие полчаса Саймон провел, лихорадочно ползая по полу. Чтобы достать что-либо из-под древней на изогнутых ножках ванны, требовалось проявить недюжинную сноровку. Пространства едва хватало, чтобы просунуть под нее руку, но из-за искореженного в одном месте пола невозможно было сделать даже и этого. Кроме того, там валялась целая груда скапливавшихся десятилетиями, покрытых толстым слоем пыли предметов, достать которые оказалось делом непомерно трудным. Поначалу Саймон пытался ориентироваться по слабым шлепающим звукам возле стены — свет туда не проникал, он ничего не видел, — но и они вскоре затихли.
Стоять на коленях, приникнув всем телом к полу и шаря немеющей рукой под ванной — состояние не самое удобное для обдумывания, особенно когда от невообразимых мыслей гудит голова, но иногда приходится поступать именно так. Сначала ему вспомнились некоторые детали, указывавшие на возможную связь между соседним домом и этим розовым водяным существом, агонизировавшим под ванной. Никто не знал, по вине какого, наверняка вороватого и специально все подстроившего дилетанта-водопроводчика это случилось, но старожилы уверяли Саймона, что водопроводные системы дома русских, мастерской Саймона и еще нескольких квартир поменьше были взаимосвязаны. Во всяком случае, они утверждали, что в то время, когда торговец спиртным хранил в цистерне на крыше самогон, в некоторых квартирах прямо из крана сочилась жидкость со слабым, но тем не менее ощутимым привкусом пшеничного виски.
«Значит, — думал Саймон, напрягая все свои силы и продолжая ощупывать невидимое пространство под ванной, — если русские хоть как-то причастны к этой загадочной рыбке, то проще простого догадаться, как она здесь очутилась».
Но сейчас это заботило Саймона меньше всего. Он еще несколько минут энергично, впрочем без всякого успеха, пошарил по полу, пока не понял, что так ничего не достанет. Теперь он последовательно начал выгребать весь скопившийся там мусор: почерневшие обмылки, ссохшиеся и скрюченные тряпки, предназначавшиеся для растирания красок, бессчетное количество потемневших от времени окурков, несколько журналов небольшого формата с пожелтевшими и сморщившимися страницами, пустые и полупустые пузырьки и баночки из-под лекарств, ржавые шпильки, заколки, английские булавки, выжатые тюбики зубной пасты (и пару тюбиков из-под масляных красок), серую зубную щетку, одну пятидесятицентовую монету и несколько монеток в один цент, мумифицировавшуюся мышь, письмо от Пикассо и, наконец, из темного дальнего угла за ножкой ванны — то мягкое жалкое создание, которое он, собственно, и искал.
Она была даже крохотнее, чем ему думалось. Он осторожно стер с нее пыль и грязь, но было ясно, что она мертва. Теперь ее сходство с Грушенькой Стульниковой-Гуревич вызывало сомнения. Действительно, если бы кто-нибудь увидел ее сейчас впервые, то принял бы за уродливую мелкую рыбешку или чудовищного головастика — результат мутации или какого-то отклонения в развитии. Подобие миниатюрной русалки все еще присутствовало в суживающемся к концу хвостике и рукоподобных придатках, но было очень незначительно. Саймон попытался вспомнить, что он знает о саламандрах, — оказалось, почти ничего. Он стал размышлять об эмбрионах, но эти мысли и вовсе увели в сторону от стоявшей перед ним проблемы.
Он побрел обратно в мастерскую, неся странное существо в руке. Вскарабкался на стремянку возле выходившего на север окна и стал изучать соседний дом. Все окна, которые он мог видеть, были темны. У него появилось смутное ощущение, что крыша как-то изменилась. Всматриваясь изо всех сил, он, как ему показалось, заметил едва различимую светящуюся зеленоватую линию, которая струилась между запертой будкой и цистерной для воды, но она была такой слабой, что вполне могла оказаться обманом зрения.
Он спустился со стремянки и некоторое время стоял, как бы взвешивая в руке это крохотное мертвое создание. Ему пришло в голову, что один из его друзей в университете мог бы подыскать зоолога, и он отдал бы тому свою находку.
Но любопытство Саймона носило больше артистический, нежели научный характер. В конце концов он завернул существо в целлофан, положил его на край мольберта и отправился спать… то есть смотреть серию беспокойных эротических сновидений.
На следующее утро он встал поздно. Позавтракал одним черным кофе. Хмуро обвел взглядом мастерскую, прошелся, поднимая с пола какие-то предметы и кладя их обратно. Мельком взглянул на стремянку, но все же поборол искушение взобраться на нее и вновь осмотреть соседний дом. Вздыхая, он прикрепил кнопками к чертежной доске лист бумаги и неохотно начал набрасывать женскую фигуру. Она выходила безликой и совершенно безжизненной. Раздраженно ткнув в крутой изгиб бедра, он сломал свой угольный карандаш.
«Черт возьми!» — выругался он, свирепо оглядывая комнату. Наконец, отбросив всякие колебания, он шмякнул карандашом об пол, взобрался на стремянку и прижался носом к стеклу.
При свете дня крыша прилегающего дома выглядела неухоженной и грязной. Цистерна и будка соединялись большой прозрачной трубой, поддерживаемой в двух местах наспех сооруженными деревянными подпорками. Внимательно прислушавшись, Саймон различил звук работающего в будке мотора. Вода в трубе была как будто желтушно-зеленой. Это напомнило Саймону фермы будущего по выращиванию морских водорослей, где растения должны перекачиваться по прозрачным резервуарам туда, где много солнечного света. На вид крышка цистерны тоже была из прозрачного материала, но располагалась слишком уж высоко, чтобы Саймон мог ее рассмотреть. Однако по краям крышки замысловато плясали блики отраженного водой света. При новом взгляде на трубу у Саймона возникло впечатление, что в воде проносятся какие-то маленькие предметы, но что это были за предметы, он разобрать не смог.
Спустившись в некотором возбуждении со стремянки, Саймон схватил с края мольберта целлофановый сверток, развернул и уставился на его содержимое. Пока он вновь взбирался на стремянку, в голове его пронесся целый рой самых невероятных мыслей. В зеленоватой воде трубы между цистерной и будкой играло солнце, но сейчас его интересовало совсем другое. К окну будки прижималось страдальческое лицо Грушеньки Стульниковой-Гуревич. На ней было черное платье с высоким воротом и рукавами-буф. В то же мгновение она взглянула прямо на него, руки ее взметнулись вверх — казалось, она о чем-то умоляюще его просит. Затем она медленно исчезла из виду. «Будто поглотили зыбучие пески», — мелькнуло в голове у Саймона.
Он спрыгнул со стремянки — сердце его бешено колотилось — и быстро сбежал по ступенькам на улицу. Двое или трое случайных прохожих остановились, удивленно наблюдая за Саймоном, который то колотил, не переставая, в зеленую дверь дома русских, от чего с нее осыпалась краска, то припадал к кнопке звонка. За происходящим наблюдал и самодовольный шофер почти загородившего улицу передвижного фургона. На фургоне было выведено: «Stulnikov-Gurevich Enterprises».
Дверь слегка приоткрылась, и из нее показался насупленный мужчина с черной квадратной бородой. Он был почти на целую голову выше Саймона.
— Да? — весьма раздраженно прогудел Иван-Бомбардир.
— Я сию же минуту должен видеть хозяйку дома! — прокричал Саймон. — Полагаю, она ваша сестра. Ей грозит опасность. — И он подался вперед.
Широкая, как обух, правая ладонь Бомбардира уперлась в его грудь, так что его даже отбросило немного назад. Бомбардир холодно произнес:
— Моя сестра сейчас — ха! — принимает ванну.
— В таком случае она тонет! — возопил Саймон и снова шагнул вперед, но опять наткнулся на тяжелую руку Бомбардира. — Я позову полицию! — молотя по нему руками, заорал Саймон.
Рука, упиравшаяся в грудь, внезапно вцепилась в его рубашку и потянула на себя. Саймон почувствовал, что его быстро втаскивают внутрь.
— Бегите! Зовите на помощь, это похищение! — успел прокричать Саймон любопытствующим прохожим, прежде чем дверь за ним с треском захлопнулась.
— Никакой полиции! — прорычал Бомбардир, с усилием подталкивая Саймона вверх по лестнице.
— Обождите! — тщетно протестовал Саймон. Справа от него в высокой затемненной двухъярусной гостиной золочеными трубами отсвечивал орган. На лестничной площадке второго этажа их встретила взъерошенная, поблескивавшая очками темная фигура — Василий-Водочный Дух. Он что-то недовольно сказал Ивану по-русски, тот коротко кивнул, потом повернулся, и все трое стали подниматься наверх, на узкую площадку третьего этажа, где находился вход в запертую будку. Здесь помещалась небольшая, громко гудевшая машина, предположительно — аэратор, от которого в прозрачную, подсоединенную к нему трубу поднимались пузырьки воздуха; внизу, под трубой, в красном плюшевом с позолотой кресле, идиотски улыбаясь, сидел бледный мужчина с черными усами. На полу возле его ноги лежала пустая прозрачная бутылка с красно-золотистой этикеткой. Противоположную сторону комнаты скрывала массивная пластиковая ширма. Грушеньки Стульниковой-Гуревич нигде не было.
Иван вспыльчиво что-то произнес, поднимая и рассматривая бутылку.
— Водка! — сказал он после. — Я же говорил тебе не смешивать эти две вещи — трубу и водку! Теперь смотри, что ты наделал!
— Для меня это казаться гостеприимным, — как бы извиняясь, сделал жест рукой Василий. — Кроме того, только одна бутылка…
Поднырнув под проходящей через всю будку трубой, Иван схватил бледного мужчину, приподнял его и снова бросил, теперь уже поперек кресла, так что его ноги, обутые в лакированные ботинки, свесились с одной стороны, а пухлые руки оказались скрещенными на груди.
— Дайте ему поспать. Сначала мы должны разрушить всю аппаратуру, раньше чем прибывает капиталистическая полиция. Теперь что делать с этим? — Он посмотрел на Саймона, и его волосатый кулак сжался.
— Ньет-ньет-ньет, — проговорил Водочный Дух и что-то зашептал на ухо Ивану. Оба они, не отрываясь, глядели на Саймона, который, почувствовав себя очень неуютно, начал пятиться к двери; но Иван, опять проворно поднырнув под трубой, ухватил его за руку и, не прилагая никаких видимых усилий, потянул к двери, ведущей на крышу.
— Только сюда пойдем, с вашего позволения, мистер Гру-
Саймон неожиданно дернулся и сумел-таки вырваться из цепких рук Ивана, но у самого края крыши, куда он метнулся, не имея ни одной подходящей идеи о спасении, они схватили его снова. Он только и успел, что открыть рот, чтобы завопить. Стиснутый, с двух сторон русскими, с зажатым Ивановой мясистой ладонью ртом, Саймон все же сумел мельком глянуть вниз. С залитого солнцем тротуара на них смотрела третья бородатая фигура — Михаила-Духовника. Его меланхоличное лицо, глубоко посаженные, выражавшие сильные душевные страдания глаза и узкая борода с запутавшимся в ней распятием — все это вместе напоминало образ, сошедший с суперобложки романа Толстого. Саймону почудилось, что на внезапно потемневшей улице задул зябкий ветерок, но двое мужчин уже оттащили его от края крыши. В его ушах звучал отдаленный, странно неблагозвучный свист Михаила.
Недовольно ворча, братья усадили Саймона на кухонный стульчик и потащили вместе с ним по крыше, пока что-то твердое, но эластичное, не коснулось его макушки. Это была пластиковая труба. Задрав голову, он увидел мириады снующих по трубе крохотных головастиков-призраков.
— Сделайте нам милость не шуметь, — сказал, убирая свою ладонь, Иван. — Мой брат Василий сейчас объяснять.
И удалился.
Любопытство и сильное потрясение в равной степени удержали Саймона в его «кресле». Василий, кивая головой и улыбаясь, уселся перед ним прямо на покрытие крыши.
— Во-первых, я должен вам сказать, мистер Гру-
Он извлек из кармана цилиндрическую прозрачную бутылку и отвинтил крышку.
— А?.. — беспокойно переспросил Саймон.
— В самом деле, да. В ходе своих исследований, мистер Гру-
— Совсем нет, — заверил его Саймон.
— Хорошо, — простодушно произнес Василий и глотнул из бутылки. — Тем временем мой брат Михаил был духовным братом в монастыре возле Маунт-Атоса[2], мой брат-нигилист Иван — в Центральной Европе, тогда как мой третий брат, Лев, человек с талантом к коммерции, первым из нас добрался до Нового Света, где, он всегда предчувствовал, настанет день наша судьба соединить всех нас вместе.
С пособствием Ивана я и моя сестра Грушенька бежали из России. Мы вытащили Михаила из его монастыря и отправились сюда, где Лев уже стал капиталистический магнат.
Мои братья, особенно Иван, очень интересовались моей работой. У Ивана была теория, что так мы сможем в конечном счете производить множество людей, целые армии и политические партии — все нигилисты, и все Стульниковы-Гуревичи. Я убедил его, что это невозможно, что я не могу играть роль Кадма[3], одно дело для форм, пребывающих в воде, у нас есть путь вскармливать их в их среде; но чтобы сделать полное млекопитающее, нуждаемся в плаценте, которую я не могу обеспечить. Все-таки благодаря ему я начал работать с (прошу прощения!) яйцом моей сестры, что такое же хорошее начало, как если бы было любое другое, но это, возможно, задело мое тщеславие. Иван мечтал свои мечты о человечестве нигилистов Стульниковых-Гуревичей — безвредное занятие, как я сказал себе.
Саймон смотрел на него стеклянными глазами. Что-то непонятное начало твориться у него в голове, приблизительно в двух сантиметрах под точкой, где череп упирался в наполненную холодной водой пластиковую трубу. Маленькие призрачные образы носились там с огромной быстротой — поток очаровательно крошечных существ-девочек, дерзко улыбавшихся ему со своей высоты, а потом с молниеносным кокетливым движением русалочьих хвостиков уносящихся прочь.
Небо становилось все темнее и темнее, и наконец прогремел первый раскат грома. На фоне багрово-серых туч Саймон едва уже мог различить странных полупрозрачных головастиков в трубе, но образы внутри головы становились с каждой минутой отчетливее.
— А, имеем грозу, — заметил Василий, когда гром прогремел снова. — Она напоминает мне о Михаиле. На него большое влияние оказала наша бабушка-финка. Когда он был маленьким, у него была вера, что свистом он может призвать к себе ветры. Даже он заучил несколько особых мелодий ветров от нее. Позже стал христианином — в нем большая борьба из-за этого. Михаил начал возражать против моих опытов, когда услышал, что я использую яйцо моей сестры. Он сказал, мы произведем миллионы некрещенных душ. Я спросил его, а как насчет воды, в которой они находятся, он ответил, что это не одно и то же и что эти маленькие существа будут вечно страдать в аду. Такое его сильно беспокоило. Мы пытались сказать ему, что я не брал яйцо сестры, а всего лишь яйцо рыбы.
Но он не поверил такому, потому что моя сестра в это время очень изменилась. Больше она не говорила. Она надевала купальный костюм нашей матери (мы люди, хранящие память о близких) и целыми днями пролеживала в ванне. Я смирился с таким — по крайней мере, она ведет себя спокойно в воде. Михаил сказал: «Посмотри, ее душа раздроблена на множество неспасаемых частей-душ, у каждого из этих созданий — по одной. Между ними существует особая симпатия — своего рода гипнотические колебания. И пока ты будешь держать их около нее, в этой цистерне на крыше, такое будет продолжаться. Если они уберутся отсюда, как можно дальше отсюда, части-души вновь соединятся, и душа Грушеньки снова будет одним целым». Он умолял меня прекратить мой опыт, выбросить их в море, рассеять их подальше, но Лев и Иван требовали, чтобы я продолжал. Михаил все еще предупреждал меня, что дьявольское творение кончаться гигантским смерчем. Я мучаюсь этим и нерешительный.
Он глотнул водки из своей бутылки.
Гром ударил сильнее. Саймону пришла в голову мысль, что если душа Грушеньки Стульниковой-Гуревич действительно раздроблена на тысячи частей-душ, находящихся сейчас в цистерне и гипнотически связанных с ней, и если по крайней мере одна из них сбежала и очутилась в его ванне, то тогда ясно, почему Грушенька испытывает такое тяготение к нему.
— Но это не самое еще худшее, — продолжал Василий. — Оказалось, что гипнотические колебания множества плавающих в воде существ оказывают особое возбуждающее действие на любого находящегося поблизости мужчину. Их подразум индуцирует мысли весьма пикантного характера. Лев говорит, чтобы получать деньги для работы, мы должны продать эти мысли богатым мужчинам. Я против этого, но к напрасну.
…Лев помешан из-за денег. Сейчас, кроме продажи мыслей, я думаю, он планирует продавать сами создания, продавать штучно, но вместе с тем оставлять их достаточно для того, чтобы продавать и мысли. Это безумие.
Уже совсем стемнело. Продолжали раздаваться раскаты грома, и Саймону стало казаться, что в этом есть своя музыка. Образы в его голове проплывали в том же темпе — стаи карликовых душ, нерожденных водных малюток, миграции миниатюрных русалок. Труба, тянувшаяся из будки к цистерне, превратилась в его воображении в исполинскую пуповину или канал для чудовищных, с невероятным количеством потомства родов. Сидя прямо под ней, не в состоянии шевельнуться, он со всевозрастающим удовольствием следил за энергичными гибкими существами с девичьим туловищем, в которых было намного больше человеческого, нежели в проплывавших в его голове призраках. Сейчас они уже больше походили на русалок, чем на головастиков, радостно улыбающиеся, с околдовывающе длинными, как у сирен, развевающимися в потоке волосами. В овальных, с пухлыми щечками личиках он снова обнаружил удивительное сходство с чертами Грушеньки Стульниковой-Гуревич — совсем еще молоденькой девушки русских степей с молочно-белой кожей, горделивым взглядом и манерой держаться, вызывающими волнение и восхищение…
— И вот для меня это превратилось в огромную проблему, — словно издалека, донесся до него голос Василия. — Я вижу в своей работе чисто научное исследование, игру разума. Лев видит деньги, Иван — мифические зубы дракона, мясо для его политических пушек, Михаил видит неисповедавшиеся души, Грушенька видит — кто знает? — сумасшествие. В самом деле, это одна большая проблема.
И вновь, на этот раз с оглушительным треском, прогремел гром. Дверь будки распахнулась. В проеме стоял Иван-Бомбардир.
— Василий! — проревел он. — Ты знаешь, что делает сейчас этот идиот?
На мгновение Саймону показалось, что тот имеет в виду Бога.
Но как только отголосок грома вместе с примешавшимися к нему словами Ивана затих, Саймон наконец услышал другой звук, становившийся все громче и громче.
В тот же миг Василий очутился на ногах.
— Орган! — закричал он. — Михаил играет Музыку Смерча! Мы должны остановить его! — И прежде чем исчезнуть в будке вслед за Иваном, он в последний раз припал к своей бутылке.
Тяжелая труба, под которой, касаясь ее макушкой, сидел Саймон, раскачивалась под порывами ветра все больше, швыряя его из стороны в сторону вместе со стульчиком. Напрягая зрение, он посмотрел на запад и нашел то, что искал: к ним приближался, отмечая свой путь сорванными крышами, черный, крутящийся волчком вихрь.
Стульчик под ним сломался. Спотыкаясь, он побежал к двери будки и принялся дергать ее, но все было бесполезно. Он рухнул плашмя на крышу, царапая и срывая покрытие из просмоленной бумаги.
Надвигался непонятный, все усиливающийся рев. Крышу цистерны сорвало ветром, и она, подобно летающей тарелке, закружила в воздухе, Мгновенно, как огромный шланг, в цистерну вонзился смерч. Саймон почувствовал, что скользит по крыше, потом — как поднимаются вверх его ноги. Внезапно он оказался прямо перед низким, окружавшим крышу по периметру портиком; в ту же секунду ветер отпустил его, и ноги снова коснулись просмоленной бумаги.
Едва передвигая занемевшие ступни и пошатываясь из стороны в сторону, Саймон добрел до покосившейся будки. Плюшевое кресло стояло на том же месте, но бледного мужчины в нем не было. Ширма упала вместе со всем карнизом, открыв взору ванну еще более древнюю, чем ванна Саймона. И в этой лоханке, прямо возле окна, сидела Грушенька, Вспышки молний озаряли ее лицо: подбородок касался воды, взгляд был спокоен и безмятежен, рот ее то открывался, то закрывался.
Неожиданно для себя Саймон осознал, что пытается взять эту облаченную в черное фигуру на руки. Напрягая все мускулы, он поднял ее из ванны и, шлепая ногами по полу, мокрый, начал то ли спускаться, то ли соскальзывать вместе с ней по ступенькам.
Вдруг, тяжело дыша, весь взъерошенный, он остановился на верхней площадке. Его внимание было приковано к происходившей внизу, в высокой двухъярусной гостиной, сцене. В дальнем конце помещения, подобно гигантской летучей мыши, на цоколе портика черно-золотого храма к пульту огромного органа приник одетый во все темное человек. В центре зала, подняв над собой круглый кожаный чемоданчик, стоял Иван.
Михаил резко обернулся и тут же отскочил в сторону. Снаряд с грохотом врезался в орган. Михаил поднялся на ноги, срывая что-то с шеи. Иван с ревом прыгнул на него. Михаил нанес ему сокрушительный удар кулаком в челюсть. Бомбардир рухнул на пол и более уже не поднимался. Тогда Михаил разжал пальцы — на его ладони лежало распятие — и заиграл снова.
Дико вскрикнув, Саймон попытался сделать шаг, чтобы бежать, но споткнулся о мокрые одеяния Грушеньки и полетел головой вниз по ступенькам.
Когда он пришел в себя, дом был пуст, исчез и передвижной фургон Стульниковых. У входной двери его встретил молодой человек с ничего не выражающим, как у игрока в покер, лицом, представившийся агентом ФБР. Саймон проводил его внутрь и показал круглый чемоданчик Ивана, которым тот запустил в орган. На поверку оказалось, что в нем лежит обыкновенный шар для игры в кегли.
Молодой джентльмен с тем же непроницаемым выражением выслушал рассказ Саймона, горячо поблагодарил его и выпроводил вон.
Стульниковы-Гуревичи никогда больше не появлялись в городе, хотя нельзя сказать, что они пропали, не оставив ни единого следа. На следующий день в вечерней газете Саймон обнаружил приводимую ниже заметку, первую из того большого количества газетных вырезок, которые он с жадностью собирал в альбом на протяжении последующих месяцев:
Свидетельство ученого.
Милфорд, Пенсильвания.
«Дождь с русалками», о котором здесь идет речь, является всего лишь результатом обмана, как заявляет выдающийся европейский биолог. Василий Стульников-Гуревич, бывший профессор генетики Пиркского университета в Латвии, совершающий поездку по нашей стране, пояснил, что миниатюрные «русалки» являются головастиками-альбиносами, ради забавы разбросанными по округе школьниками.
К этому своему высказыванию профессор добавляет: «Однако мне хотелось бы знать, где они их взяли. Совершенно очевидна мутация, вызванная, вероятно, радиоактивными осадками».
Д-р Стульников организовал собственную группу, которая провела короткие, но интенсивные поиски этих неизвестных созданий. Его очаровательная молчаливая сестра, Грушенька Стульникова, в причудливом латышском купальном костюме исследовала отмели Дэлавера.
Собрав как можно больше экземпляров, профессор и его ассистенты продолжили путешествие в своем необычном домике-автомобиле. По словам д-ра Стульникова, он намеревается создать биологический исследовательский центр «на спокойном и мирном Западном побережье».
Ваше здоровье! (Слово сканд. происхождения, тост.)
По-русски известной как гора Афон (
Мифический герой, победивший дракона и перехитривший войско, выросшее из посаженных им зубов дракона, основавший с пятью оставшимися воинами город Фивы.