<p>Фриц Лейбер</p> <p>Порядочная девушка и пять ее мужей</p>

Пребывать в оплачиваемом творческом отпуске и вдруг обнаружить, что ты не в состоянии ничего создать, — вещь неприятная для любого художника. Очутиться среди дюжины таких же людей, томящихся вынужденным бездельем в кучке словно бы выброшенных на необитаемый берег домиков, — и того хуже. Поэтому, когда Том Дорсет добрался до залитой ранними лучами солнца долины красных камней, его чувство раздражения и досады на самого себя и «Тоскер-Брауновское Отпускное Братство» было вполне понятным. С натиравшим плечо ремешком фотоаппарата он смирился, как с угрызениями совести. Как должное, воспринимал он и пренебрежительное шуршание песка под подошвами теннисных туфель, страстно желая лишь одного: чтобы дующий здесь время от времени легкий ветерок, едва слышно вторивший этой уничтожительной песчаной «критике», унес его в какую-нибудь иную, более приветливую и не столь завистливую эпоху.

Он и понятия не имел о том, что наряду с ветрами, дующими через пространство, существуют и другие, веющие сквозь время. Среди последних случаются сильные и слабые. Сильные встречаются не часто и редко дуют на короткие расстояния иначе бы о них знали больше. Например, то, что если уж эти ветры что-нибудь подхватят, то непременно закружат и унесут в далекое будущее или прошлое.

Случается такое и с людьми. Взять хотя бы Амброуза Бирса[1], который исчез из Америки, будто и не существовал никогда, равно как и тысячи других, пропавших совершенно бесследно, хотя многие, разумеется, просто не могли быть унесены вихрями времени, и я не знаю, дул ли какой-нибудь подобный зефир на палубе «Небесной Марии»[2].

Порою ветер времени довольно шаловлив: подхватит живое существо или предмет, немного позабавится им, а потом, не причинив никакого вреда, возвратит на исходное место. Бывает, капризные ветры времени уносят нас, а мы этого даже не замечаем. Память, к примеру, это тоже маленький ветерок времени — настолько слабый, что способен вызвать рябь только в наших мыслях.

Очень немногие ветры времени подобны муссонам, дующим через определенные интервалы сначала в одном направлении, затем в другом. Такой вот ветер времени гуляет возле качающейся скалы в долине красных камней на американском Юго-Западе. Каждое утро, в десять часов, он дует на сто лет в будущее, а днем, в два часа, — на сто лет в прошлое.

Довольно большое количество людей, сами того не подозревая, видели ветры времени. На морском горизонте — это смутные, неясные пятна, в жаркой пустыне — колышущиеся лоскуты. Миражи и видения — стихия воздушных струй и ледяных обелисков. А также пыльные дьяволы, как, например, тот, в который вошел Том Дорсет у качающейся скалы.

Ему показалось, что это был только злобно взметнувшийся песок, отчего он зажмурился и не размыкал ресниц — до тех пор, пока горячие песчинки не перестали покалывать веки. Он открыл глаза и обнаружил, что качающаяся скала бесшумно упала и лежит теперь, на четверть занесенная песком. «Нет, этого не может быть», — тотчас сказал он. Погруженный в свои мысли, он поначалу, видимо, не обратил на нее никакого внимания и представил скалу только по памяти.

Несмотря на это показавшееся ему разумным заключение, Том был совершенно потрясен. Ремешок фотоаппарата соскользнул с плеча, но он этого даже не почувствовал. И вот тогда-то из-за круглой, как огромная катушка, скалы выступила невероятно хорошенькая девушка с волосами розовато-красного, свойственного чистой меди, цвета.

Она была боса, одета в бледно-голубой пляжный костюм, очень напоминавший греческую тунику. Но более всего в ней, стоявшей прямо перед ним и отбрасывавшей на песке неровную тень, бросалась в глаза абсолютная естественность, отсутствие каких-либо «острых углов», непосредственность, отметающая всякую мысль о взрослости, в то время как долина, казалось, в одно мгновение сделала еще один шаг к вечности.

Должно быть, она обнаружила такую же мягкость и в нем, поскольку ее легкое удивление тотчас рассеялось, и она просто, словно они уже лет пять были знакомы, спросила:

— Скажи теперь — по-твоему, женщина может любить только одного мужчину? Всю жизнь? А мужчина — только одну женщину?

Том Дорсет издал нечленораздельный звук, свидетельствовавший о крайнем изумлении.

Его мозг судорожно искал ответа.

— Я считаю, что может, — сказала она, глядя на него с таким же спокойствием, как если бы перед ней стояла гора. — Я думаю, что и мужчина и женщина могут быть целым миром друг для друга, как Тристан и Изольда, Фредерик и Катерина. Эти старые авторы знали, о чем писали. Я в самом деле не понимаю, почему девушка должна разбрасываться своей любовью, пусть даже это способно обогатить ее опыт.

— Знаете, я с вами согласен, — произнес Том, полагая, что уловил ее мысль, — было просто невозможно не заметить ее случайный характер. — Я считаю, что в том, как сегодня буквально гоняются за сексом, есть что-то дешевое и малопривлекательное.

— Я не имела в виду именно это. Нежность — это прекрасно, но… — Она недовольно надула губки. — Большая семья иногда подавляет. Я хотела объявить сегодня выходной, но большинство проголосовало против. Джок сказал, что это не совпадает с нашими циклами настроений. Я разозлилась на них, надела вот это платье…

— Надели что?..

— Чтобы устроить сегодня выходной, — недоумевающе пояснила она. — В приступе раздражения я и пришла сюда. — Она шагнула за край отбрасываемой Томом тени и тут же отпрыгнула назад. — Ой, песок нагревается, — вымолвила она, отряхивая песчинки с незагоревших пальцев, по которым можно было судить, что они никогда не знали узкой, стискивающей ногу обуви.

— Вы много ходите босиком? — предположил он.

— Нет, больше в шлепанцах, — ответила девушка, после чего достала из набедренного кармана какой-то мерцающий предмет и натянула его на ногу. Это оказался прозрачный, с пятью раздельными пальцами и полностью закрывающий лодыжку мокасин. Молниеносным движением, как в фокусе с картами, она застегнула замочек. Затем подобным же образом натянула мокасин и на другую ногу. И снова металлические кромки сомкнулись, казалось, сами собой.

— Я отстал от моды, — любопытствуя, произнес Том. Теперь они шли рядом, направляясь в сторону, откуда появилась она и куда раньше держал путь он. — Как работает эта «молния»?

— На магнитах. Такие у меня везде. Очень просто и удобно. — Она расстегнула свою тунику до пояса, и та сошлась вновь.

— Умно придумано, — сглотнув от неожиданности, заметил Том. Похоже, естественность девушки не знала границ.

— Я вижу, ты парень с винтиками, — сказала она. — Ты действительно веришь, что один мужчина и одна женщина могут любить только друг, друга?

Он горько усмехнулся. Ему вспомнилась Элинора Мерфи из «Тоскер-Брауна» и сама мисс Тоскер с ее холодным и безучастным лицом.

— Иногда я спрашиваю себя: а возможно ли вообще, чтобы кто-то кого-то любил.

— Ты еще не встретил своих девушек, — произнесла она.

— Девушку, — поправил он.

Она одобряюще улыбнулась:

— Я начинаю думать, что ты и впрямь сторонник моногамии. Из какой ты группы?

— Давай не будем об этом, — вежливо предложил он, решив даже отказаться от попыток узнать, каким образом она догадалась о его принадлежности к некоему направлению в искусстве, лишь бы избежать разговоров об «Отпускном Братстве» и этих действовавших на нервы маленьких домиках.

— Моя группа в целом очень хорошая, — продолжала девушка, — но временами они просто раздражают. Хуже всех — Джок спокойно руководит всеми, словно какой-нибудь аналитик. Как же он отвратителен! Но и Лэрри почти такой же, со своим стыдливо-надменным взглядом — будто все мы тайком пустились в увеселительную прогулку на Венеру. Другая крайность — Иокиши, вечно боится, что не оделит своей привязанностью всех поровну, и потому скупо раздает ее в небольших пакетиках, словно распределяя леденцы между завистливыми детьми, которые станут орать, получив на одну тянучку меньше. А Саша и Эрнст…

— А о ком ты говоришь? — поинтересовался Том.

— О своих мужьях. — Она грустно покачала головой: — Если и найдется мужчина более трудный, чем эти пятеро, им наверняка окажется марсианин.

Том лихорадочно прокручивал в памяти все разговоры в «Тоскер-Браун», стараясь зацепиться хоть за какую-нибудь сплетню о местных сектах и религиозных культах. Ничего такого не обнаружив, он расширил границы поисков. Мормоны (не созвучно ли это слово со словом «марсианин»?), но в мормонских семьях муж всегда один.

Потом, эта Онеида[3] (не у них ли было по нескольку жен и мужей?), но это Новая Англия XIX века…

— Пять мужей? — повторил он. Она кивнула. — Ты хочешь сказать, что живешь где-то одна с пятью мужчинами?

— Ну, если быть совершенно точной, то нет, — ответила она. — Есть еще мои сожены.

— Сжены?

— Со-жены, — произнесла она немного медленнее. — Эти тоже могут весьма фашинеранно[4] раздражать.

Мозг Тома произвел еще кое-какие вычисления.

— И ты все-таки веришь в моногамию?

Она улыбнулась:

— Только во время приступов раздражения. Ты проявил воспитанность, согласившись со мной.

— Но я и в самом деле верю в моногамию, — запротестовал было он.

Она слегка сжала его руку:

— Ты хороший, но теперь давай поспешим. Мой приступ раздражения прошел, и я хочу познакомить тебя со своей группой. У нас ты сможешь немного развеяться.

И пока они почти бежали по ставшему уже горячим песку, нечто вроде беспокойства впервые кольнуло Тома Дорсета. Что-то странное было в этой девушке, и это что-то было более значительным, нежели ее странная одежда и проскальзывавшие непривычные речевые обороты и незнакомые словечки, нечто почти — хоть привидения и не носят шлепанцев — почти призрачное.

Утопая ступнями в сыпучем песке, они вскарабкались на небольшую возвышенность и очутились на совершенно ровном, простиравшемся вдаль плато. Невдалеке, огибая змейкой две огромные каменные глыбы, виднелось глинобитное ранчо со множеством окон и крышей, выглядевшей так, будто ее только что просмолили.

— О, да они все оделись, — удовлетворенно произнесла его спутница. — Решили все же устроить сегодня выходкой.

В группе высыпавших им навстречу людей Том выделил бородатого мужчину. При виде этой сектантской бороды у него появилось мимолетное ощущение превосходства, за которым, впрочем, последовало такое же мимолетное опасение: все пять мужей были настоящими здоровяками. Затем оба эти чувства поглотились шумным водоворотом приветственных фраз.

Он назвал свое имя, узнал, что его спутницу зовут Луиза Уолвер, потом улыбавшиеся ему лица качнулись в легком поклоне, его ладони были стиснуты в рукопожатиях, его целовали в щеки и, в конце концов, даже заставили несколько раз обернуться кругом, как при игре в жмурки, чтобы он перепутал всех мужей и не смог запомнить, кто есть Мэри, кто Рахиль, кто Симона и кто Джойс.

Все же он уловил, что Иокиши принадлежит к восточной расе, — его без единой морщинки кожа напоминала гладкий эмалированный фарфор, — и что Рахиль — это высокая стройная негритянка. Услышал он также и слова о том, что «Джойс не Уолвер, а просто в гостях».

Впечатление от одежд было намного яснее, чем от имен: красочные, дорогие на вид вещи, навеянные большей частью древнеегипетской и критской культурами. Некоторые костюмы выглядели чересчур нескромными даже по сравнению с известными пляжными ансамблями мисс Тоскер, разница же заключалась в том, что их обладатели этого, по-видимому, не чувствовали.

— Есть, уходит пол-утренняя ракета! — возбужденно крикнул кто-то.

Том, как и все остальные, глянул вверх и невольно зажмурился от ослепительно-яркого солнца. Однако тут же до ушей донесся негромкий рев, который быстро ослабевал как по силе, так и по высоте звука. Он вспомнил, что в этом районе находится военный ракетный полигон, но осуществляли ли пуски ежедневно, он не знал.

— По-вашему, она сбилась с курса? — с тревогой спросил он.

— Это исключено, — ответил один из Уолверов. («Наверно, Борода», — подумал Том.) Уверенность, с какой это было сказано, натолкнула на возможную разгадку: видимо, на днях сюда со всего света съехались ученые со всякими передовыми идеями, и это — какая-нибудь группа, работающая на строящемся неподалеку атомном центре и в перерывах устраивающая такие вот экстравагантные выходки.

Когда они шумной компанией подходили к дому, он услышал, как Луиза сказала с упреком: «Но ты все-таки объявил сегодня выходной», — и ответ мужа, своим обликом напоминавшего веселого фараона: «Я еще раз проверил таблицы настроения и обнаружил тонкую волну, которую раньше пропустил».

Тем временем Борода взял заботу о Томе на себя. Том не запомнил его имени, но это был мужчина со светло-коричневой кожей (борода же у него была черной), одетый в зеленый саронг[5] и извергавший безудержное веселье и экспрессию.

— Там вот плавательный бассейн, на другой стороне посадочная точка, — начал он, но, заметив пристальный взгляд Тома, обращенный к черной, как сажа, крыше, осекся. — Солнечные батареи, — пояснил он с гордостью. — Они покрывают все наши потребности в электричестве.

Том уловил в его голосе некую особую интонацию.

— Интересно, почему вы не используете атомную энергию? небрежно обронил он.

Борода кивнул:

— Нас уже спрашивали об этом. Дело эстетики. Зачем зря терять солнечный свет, а вместо него без необходимости прибегать к тяжелым радиоактивным веществам? Ты, конечно, можешь думать иначе. Из какой ты, сказал, группы?

— Тоскер-Брауновской, — ответил Том, но, увидев, как у того недоуменно съехались брови, добавил: — Отпускное Братство. Да вы его знаете.

— Я — нет, — признался Борода. — А где оно находится?

Том коротко описал ранчо и домики на другой стороне долины.

— Забавно, но я не могу определить, где это, — пожал плечами Борода. — Вот есть пришли дети.

Дюжина голых ребятишек наперегонки бежала вокруг ранчо, за ними — тоже бегом — следовала женщина в платье с глубокими разрезами по бокам, чем-то напоминавшем те, что носят африканки.

— Ваши? — спросил Том.

— Наши, — ответил Борода.

— C'est un homme.[6]

— Regardez des vetements![7]

— He надо практиковаться, дети, у нас выходной, — сказал Борода. — Том, Хелен, — представил он женщину в хорошо вентилируемом одеянии. — Сегодня ее очередь сопровождать die Kinder.[8]

Один из мальчиков слегка стукнул Бороду по коленке:

— Можно, мы покажем незнакомцу наши вещи?

Тотчас с этой просьбой Бороду обступили и остальные. Он вопросительно взглянул на Тома, который кивком выразил свое согласие. Через секунду маленькая «труппа» увлекла его в направлении просторного сооружения-пристройки. Чего там только не было: разные странные игрушки, камни, растения, небольшие животные в клетках и без оных, причудливые модели то ли самолетов, то ли подводных лодок. Но внимательно рассмотреть хоть что-нибудь из этого богатства Тому не удалось.

— Видишь мои кристаллы? Это я вырастил.

— Понюхай мои мутированные гардении[9]. Скажи теперь, есть разница?

Никакой разницы Том не заметил, но все же кивнул.

— Посмотри на моих толстякиттов. — Это относилось к нескольким белым длинноухим белкам, грызшим морковь и орехи.

— Вот моя новейшая модель космического корабля, он называется DS-57-B. Смотри, какая здесь детальность, — совал ему в лицо одну из похожих на подводную лодку штуковин самый старший.

Том почувствовал себя неким фантомом, бесплотным образом, которого пухлые ручки херувимов увлекают в некую вычурно-пышную картинку. Если, конечно, не считать того, что херувимы были стройными, загорелыми, кипели фантастической энергией и обладали, по-видимому, удручающе высоким интеллектуальным коэффициентом[10]. (Что эти ученые сделали с детьми!). Он заскучал по Луизе и проникся слезливой благодарностью к единственной маленькой девчушке, которая с важным видом прыгала через скакалку в углу и не обращала на него никакого внимания.

В его память врезалась странная тарабарщина, которую она все время повторяла: «Гик-ло, И-о, Рик-о, Джис-сс, Гик-ло, И-о…»

Вдруг воздух наполнился тихим мелодичным перезвоном.

- Обед! — закричали дети и гурьбой побежали из пристройки в сторону ранчо.

Он, гораздо более степенно, последовал за ними. Идя вдоль стены ранчо, он с интересом заглядывал в огромные окна, пытаясь увидеть, как живут и где спят Уолверы, но оконные стекла были непривычно затемнены. Затем он вошел в большой дверной проем, в котором исчезли дети, и его любопытство сменилось неподдельным удивлением.

Упругий зеленый пол не был простой плоской поверхностью, подобно разбивающейся о пирс волне он отлого поднимался по направлению к противоположной белой стене. Чаши кресел являли собой заботливые руки великанов, выраставшие из зеленого пола грибы и растения с широкими листьями — столики, окно громадную картину с изображением красных камней.

И все же по-настоящему его интерес художника разгорелся при виде облицованных деревом стен. Они благоухали фруктами и цветами, непостижимо-волнующе вырезанными в разных стилях. Никогда прежде ему не доводилось видеть столь изящной работы.

Неожиданно он осознал, что в комнате царит полная тишина — хозяева и хозяйки улыбались ему из-за большого длинного стола. Движимый внезапно охватившим его чувством покорности, он, опустившись поочередно на одно, затем на другое колено, расшнуровал свои теннисные туфли и поставил их рядом со стоявшими у двери сандалиями и шлепанцами. Когда он поднялся, раздались нежные и немного комичные звуки. Это дети, выстроившись за столом, торжественно дули в деревянные флейты и рекордеры[11]. У стола оставалось одно свободное кресло, и он, ощущая только песок у себя на ногах, направился прямо к нему.

Его огорчило, что Луиза оказалась не рядом с ним, но вид пищи заставил забыть обо всем, кроме голода. Здесь были маленький прелестный антрекот, разрубленный на безупречно ровные темные и светлые ломтики, а также всевозможные овощи и фрукты, из которых один или два вида показались ему незнакомыми.

— Доставлены по воздуху из Африки, — произнес кто-то.

«Ох уж эти хитрюги-ученые, — подумал Том, — живут себе за охранным занавесом в своем невообразимом мире!»

Когда они сидели за кофе и вином (дети к этому времени уже закончили свой концерт и были заняты обедом за другим столом), он спросил:

— Как вам удалось достичь всего этого?

Джок, «веселый фараон», пожал плечами:

— Это не трудно.

Рахиль, стройная негритянка, усмехнулась, глядя ему прямо в глаза:

— Мы честные и праведные люди. Том.

Он попытался сформулировать вопрос так, чтобы избежать упоминания о деньгах:

— Кто вы по профессии?

— Джок работает на урановых рудниках, — подхватывая нить разговора, живо отозвался Лэрри (Борода). — Рахиль разводит морские водоросли на ферме. Я — пилот ракеты, Луиза…

Несмотря на радость, вызванную тем, что его догадка наконец-то подтвердилась, Том не смог побороть ощущение сильной неловкости.

— А вы уверены, что следует рассказывать мне такие вещи?

Лэрри рассмеялся:

— А почему нет? Луиза и Иокиши последние шесть месяцев обмен-рабочие в Китае…

— Большей частью роем канавы, — иронично вставил Иокиши.

— …а Саша трудится на сборочном заводе. Хелен — психиатр. И все мы занимаемся совершенно обычными делами. Сейчас у нас общий отпуск…

— То есть мы в отпуске вместе, — внес ясность Лэрри. — А чем занимаешься ты?

— Я художник, — произнес Том, доставая сигарету.

— Но что ты делаешь еще? — переспросил его Лэрри.

Том почувствовал раздражение и замешательство одновременно.

— Просто художник, — пробормотал он с сигаретой во рту, роясь в карманах в поисках спичек.

— Погоди, — сказала сидевшая рядом Джойс, направляя на кончик его сигареты узкий пучок серебристых лучей. Он ощутил на губах слабую вибрацию и, закашлявшись, отпрянул назад. На кончике сигареты тлел красный огонек.

— Мамми, мутируй, пожалуйста, мои зернышки мака. — Из-за детского столика к Джойс метнулась маленькая девчушка.

— Ты очень невоспитанная девочка, — произнесла Джойс без тени упрека в голосе. — Давай их сюда. — И она направила короткий пучок серебристых лучей на глиняные шарики, лежавшие на смуглой ладошке.

Девчушка вся затрепетала от удовольствия.

— Как я люблю ультразвук, он такой смешливый на ощупь! — воскликнула она и стремглав умчалась к своему столику.

Том кашлянул.

— Должен сказать, что меня ужасно поразила эта резьба по дереву. Я хотел бы ее сфотографировать… О Господи!..

— Что случилось? — спросила Рахиль.

— Я потерял свой фотоаппарат.

— Фотоаппарат? — с любопытством отозвался Иокиши. — Ты имеешь в виду аппарат, снимающий отдельные кадры?

— Да.

— А что за аппарат?

— Типа «лейки», — ответил Том.

Иокиши это, кажется, впечатляло.

— Интересно. Никогда не видел таких старых моделей.

— Том — парень с винтиками, — заметила Луиза, очевидно, в качестве пояснения. — Он был в таком коричневом футляре? Ты обронил его в том месте, где мы с тобой встретились. Позже можно будет отыскать.

— Ладно, но мне действительно очень хочется сделать эти снимки, — проговорил Том. — А кстати, кто все это вырезал?

— Мы, — сказал Джок. — Все вместе.

В этот момент дети шумно выбежали из зала, избавив Тома от необходимости отвечать: единственное, на что он был сейчас способен, так это изумленно промычать что-то невразумительное.

Затем заговорили кто о чем: о некоем устройстве, именуемом психомашиной, путешествиях в Россию, на Марс, о художниках, чьих фамилий Том никогда не слышал. Ему хотелось поговорить с Луизой, но она и несколько ее соседей совсем по-детски болтали что-то о Марсе. Внезапно он почувствовал себя неловко и отчужденно, и ни извиняющиеся замечания Рахиль о ее вкладе в разные изображения, ни ободряющие улыбки Джойс этого состояния не облегчили. Он обрадовался, когда все начали подниматься из-за стола, вышел на улицу и с ощущением подавленности побрел в направлении детской пристройки.

И вновь он очутился в центре дружелюбного голого скопления. Только маленькая девчушка все так же с важным видом прыгала через скакалку. Какая-то недобрая и особого успеха не сулившая прихоть подтолкнула его спросить самого младшего:

— Сколько будет один и один?

— Десять, — бойко ответил мальчонка. Тому это доставило величайшее удовольствие.

— Может быть также и два, — заметил самый старший мальчик.

— Конечно, может, — согласился Том. — А каково население Земли?

— Около семисот миллионов.

Том уклончиво кивнул и, ухватившись за первое пришедшее на ум длинное слово, обратился к самой старшей девочке:

— Что такое полиомиелит?

— Впервые о таком слышу, — произнесла она.

Маленькая девчушка с важным видом продолжала бубнить свою смешную припевку: «Гик-ло, И-о, Рик-о, Джис-со». С чувством удовлетворенного самолюбия он вышел на улицу и увидел Луизу.

— Что-то случилось? — спросила она.

— Ничего, — ответил Том.

Она взяла его за руку.

— Мы, наверное, слишком уж наехали на тебя? Надоели тебе своей болтовней? Наша семья довольно криклива, а я не додумалась поинтересоваться — может, ты одинокился?

— Одинокился?

— Покинутился?

— Ну, в некотором роде, — сказал Том. Они немного помолчали.

— Луиза, ты довольна своей жизнью здесь, ты счастлива? — задал он наконец вопрос.

Она просияла улыбкой:

— Конечно. Тебе не нравится моя группа?

Он заколебался.

— Я не очень хорошо чувствую себя среди них, — начал он, а затем добавил примиряюще: — Но это, пожалуй, самые располагающие и привлекательные люди, которых я только встречал.

— Правда? — Она чуть сильнее сжала его руку. — Тогда почему бы тебе не остаться с нами на некоторое время? Ты мне нравишься. Еще слишком рано что-либо предлагать, но, по-моему, у тебя есть качество, которого не хватает нашей группе. А позже сам решишь, насколько удачно ты вписываешься. И, кроме того, здесь Джойс. Она тоже наша гостья. Тебе не следовало одинокиться, если, конечно, ты сам этого не хотел.

Прежде чем он успел хоть как-то обдумать ее слова, раздались быстрые шаги множества ног, и они оказались в кольце Уолверов.

— Мы идем купаться, — объявила Симона.

Луиза вопросительно посмотрела на Тома. Он улыбнулся, высказывая готовность, потом вспомнил, что у него нет плавок, но в конце концов пришел к выводу, что здесь такое было бы не в диковинку. А интересно, сам он покраснеет или нет?..

Когда они, направляясь в бассейн, огибали ранчо, к нему пристроился Джок.

— Лэрри рассказал мне о твоей группе на том конце долины. Забавно, но я десятки раз кружил над ней и никакого жилья не заметил. Как оно выглядит?

— Ранчо и несколько домиков.

Джок нахмурился.

— Забавно, но я никогда их не видел. — Затем его лицо прояснилось: — А как насчет, того, чтобы слетать посмотреть? Ты бы сам и показал их мне.

— Они действительно там, — несколько смущенно произнес Том. — Я не выдумываю.

— Конечно, — заверил Джок. — Я просто предложил.

— А по дороге мы бы могли подобрать твой фотоаппарат, — вмешалась в разговор Луиза.

Остальная компания, обогнув огромный овал бассейна и темно-синий сверкающий аппарат за ним, стояла теперь, пестря разноцветными одеждами, перед игравшей голубыми бликами водной гладью.

— Как насчет того, чтобы немного полетать? — спросил всех Джок. — Небольшая прогулка перед купанием?

Кроме Луизы на это предложение откликнулись двое или трое, и Джок повел их к вертолету, который находился, как сейчас разглядел Том, за бассейном: синий, как у жука-скарабея, корпус и серебристые сверкающие лопасти.

Спутники Тома уже разместились в кабине. Он, с непринужденностью, на какую только был способен, и одновременно пытаясь унять учащенное сердцебиение, последовал за ними.

— Все-таки интересно, почему вы не пользуетесь ракетой? — небрежно заметил он.

Джока это рассмешило.

— Для такой короткой прогулки?

Лопасти застучали, постепенно набирая темп. Том боязливо опустился в кресло, крепко ухватившись за края, тело его словно одеревенело; потом он сообразил, что остальные с ленивой беспечностью откинулись на мягких подушках сидений. Несколько напряженных секунд — и вертолет пошел куда-то вперед и вверх. Глянув вниз, Том мельком увидел черную, как сажа, крышу ранчо, голубизну бассейна и розоватую умбру[12] загорелых тел. Затем вертолет, накренившись, мягко описал круг. Внезапно Тома охватило непонятное беспокойство, желание зацепиться за что-нибудь и вместе с тем — стремление немедленно бежать. Он попытался убедить себя, что это просто боязнь высоты.

До него донеслись слова, сказанные Луизой Джоку: «Вот то место, возле скалы, которая напоминает рухнувший космолет».

Вертолет, выравниваясь, двинулся прямо. Том почувствовал, как на его руку легла ладонь Луизы.

— Ты не ответил на мой вопрос, — сказала она.

— Какой? — тупо переспросил он.

— Останешься ты с нами или нет? По крайней мере, хоть на некоторое время.

Он внимательно посмотрел на нее. Ее улыбка была воплощением покоя и уюта.

— Если только смогу, — проговорил он наконец.

— А что может тебе помешать?

— Не знаю, — неопределенно ответил он.

— Странный ты какой-то, — сказала Луиза. — От тебя исходит чувство грусти. Будто живешь в какой-нибудь другой, не такой благополучной, как наша, эпохе. Будто сейчас не 2050-й.

— Две тысячи?.. — вздрогнув, проговорил он, пробуждаясь от своих мыслей. — Который час? — спросил он озабоченно.

— Два часа, — произнес Джок. Это прозвучало, как дурное знамение.

— Тебе нужно взбодриться, — решительно заявила Луиза.

Среди все усиливающегося гула и шума отражавшихся от земли потоков воздуха они, слегка покачнувшись, аккуратно опустились вниз. Луиза спрыгнула на песок.

— Пойдем, — сказала она.

Том выбрался за ней.

— Куда? — глупо спросил он, оглядываясь на красные камни, проступавшие в облаке взвихренного лопастями песка.

— Твой фотоаппарат, — засмеялась она. — Он там. Давай наперегонки.

Он побежал вместе с ней — и в этот миг его беспокойство резко усилилось, выходя из-под контроля воли. Он бежал все быстрее и быстрее. Потом увидел Луизу — она, зацепившись ногой за камень, падала, распластавшись, на песок, — но остановиться не мог. В каком-то безумном безрассудстве бежал он теперь вокруг скалы и вдруг с размаху влетел в столб взметнувшегося вверх песка; это произошло так внезапно, что Том едва не закричал от ужаса. Он попытался вырваться из этого жалящего и слепящего вихря, но ощутил кошмарный страх от того, что неистовый бег уносит его в никуда.

Затем песок осел. Постепенно замедляя шаг, он остановился и огляделся. Рядом высилась качающаяся скала. Он тяжело дышал. У его ног из песка выглядывал порыжевший ремешок фотоаппарата. Луизы нигде не было. Равно как и вертолета. Долина казалась иной, более дикой и нетронутой, — кто-то, возможно, сказал бы, что она стала моложе.

Совсем уже стемнело, когда он добрел до «Тоскер-Брауна». В зашторенных окнах некоторых домиков еще горел свет. Он стер ноги, был совершенно сбит с толку и напуган. Весь следующий день и весь вечер с его постепенно сгущающимися сумерками, до самой темноты, когда камни в лунном свете превратились из красных в черные, он исследовал долину. Но нигде не удалось ему отыскать ранчо Уолверов с его черной, как сажа, крышей. Он даже не смог определить, где находилась та, похожая на огромную круглую катушку, скала, возле которой он встретил Луизу.

В течение последующих дней он снова и снова и приходил в долину. Но так ничего и не нашел. Ни разу не случалось ему быть и возле качающейся скалы в десять или в два, когда там дуют ветры времени, хотя однажды или даже пару раз он все же видел пыльных дьяволов. Потом он уехал и в конце концов обо всем забыл.

В тех книгах и журналах, которые он иногда читал, ему, бывало, попадались на глаза научно-популярные статьи с описанием двоичной системы чисел, используемой в электронно-вычислительных машинах, где один и один дают десять. Он всегда пролистывал эти страницы. Порой его взгляд натыкался на четыре уравнения, выражающих обобщенную теорию гравитации Эйнштейна:

Ни разу он не соотнес их с припевкой той маленькой девчушки: «Гик-ло, И-о, Рик-о, Джис-со».