— Ну что, готова? — спрашивает Роджер, подсаживая меня в седло.

Я смеюсь в ответ. Никогда в жизни я не была готова более, чем сейчас!

И Гарри тоже готов. Он выгибает рыжую шею, уши крутятся, точно локаторы, причем порознь — если одно ухо нацелено вперед, другое обращено назад. Иногда они самым невозможным образом поворачиваются в разные стороны и повисают, точно у лопоухой козы. Я устраиваюсь в седле и разбираю поводья, а он топает копытом и фыркает, но я на этот раз его прощаю — за то, что не стоит смирно, пока я усаживаюсь. Это, конечно, вопиющая невоспитанность, но кое-какие обстоятельства не дают сидеть смирно и мне самой. Я держу поводья по всем правилам в обтянутых черными перчатками руках — потные ладони, ледяные пальцы… — и оглядываюсь на отца. Его лицо сурово, морщины залегли резче обычного. Роджер смотрит на меня снизу вверх. На лице — сложная смесь волнения, гордости и радости.

Он трогает меня за ногу в сапоге для верховой езды.

— Покажи им всем, малышка, где раки зимуют! — говорит он, и я снова смеюсь.

Именно это я и собираюсь сделать.

Марджори ведет нас к воротам, крепко держа коня под уздцы. Так, словно мне можно доверить взятие барьеров почти в полтора метра, но вот вывести Гарри на боевую арену — ни под каким видом.

— На подходе к комбинациям следи за темпом, — дает она последние наставления. — Иначе он тебя унесет. В повороте после прыжка через ров собери его, да порезче. Если после оксерау вас будет по-прежнему чисто, лучше придержи его, потому что тогда вы точно будете первыми, штрафные очки за время — это уже не важно…

Я поглядываю через арену на судей. Все, что она говорит, я знаю и так. Мы можем набрать восемь штрафных очков — и все равно претендовать на первое место, не оставляя другим надежды. Марджори говорит что-то еще, но я лишь нетерпеливо киваю. Я хочу одного — поскорее выйти на старт, не то мы с Гарри лопнем от возбуждения. И мы с ним готовы — ох как готовы, не то слово! Но я знаю и то, что на поле все будет зависеть не от Марджори, и пытаюсь размеренно дышать, не обращая на нее внимания, и внезапно все исчезает — я ощущаю себя в этаком тоннеле, в котором существуем только мы с Гарри, а все прочее — вовне и не имеет значения.

А потом я слышу сигнал и понимаю — пора. Одной мысли достаточно: Гарри устремляется вперед. Он движется в таком глубоком сборе, что нижняя челюсть едва не касается груди; и вот мы на манеже, и я вижу нашу тень на песке: хвост Гарри вскинут, точно боевое знамя.

— Аннемари Циммер на Хайленд Гарри, — объявляет человек с мегафоном.

Он говорит что-то еще, но его мало кто слушает — все смотрят на Гарри. Никто не ахает и не шепчется, как-никак это третий день состязаний, но тем не менее моего слуха все же достигает высказывание какого-то урода:

— Странноватой масти конек.

Я тотчас понимаю, что этот олух пропустил первые два дня, но полагает, будто произнес нечто умное, и успеваю его за это возненавидеть. Впрочем, все объяснимо: много ли на свете полосатых коней? Я сама не знала, что такие бывают, пока не встретила Гарри. Но вот он, вот он подо мной, а факты — штука упрямая. Глупо отрицать их, в особенности здесь и сейчас.

…Раздается свисток, я легонько даю коню шенкеля — и мы понеслись. Гарри мчится с энергией взведенной пружины, подводя задние ноги под корпус.

Я придерживаю его движением пальцев, стиснувших повод. Нет, Гарри, нет, рано еще! Я дам тебе волю, но пока потерпи! Его уши разворачиваются вперед, на сей раз синхронно, дескать: «Ну ладно, тебе видней». Он идет собранным галопом, мягко раскачивая меня в седле — вверх-вниз. Завершив поворот, мы приближаемся к первому препятствию. «Пора?» — спрашивает он, и я отвечаю: «Нет!», и он вновь спрашивает: «Пора?» — и я вновь говорю: «Нет!», а потом, всего темп спустя, когда он собирается спросить в очередной раз, я, не дожидаясь вопроса, говорю: «ДА!», и он улетает вперед, и мне больше не надо ничего делать — и не понадобится, пока мы не приземлимся по ту сторону, да и тогда стоит лишь попросить его — и он все сделает сам, потому что он любит меня и мы с ним — одно существо.

«Шлеп-шлеп!» — хлопает кожа о кожу, и нарастает тяжелый топот копыт — «да-да-ДА, да-да-ДА, да-да-ДА!» — и мощный толчок вбирает весь разгон десяти тысяч темпов галопа…

…И воцаряется тишина. Мы летим в воздухе над барьером. Я соприкасаюсь с материальным миром лишь икрами, да пальцами рук, да ступнями. Со стороны кажется, будто я лежу у Гарри на шее, прижавшись лицом к туго заплетенной гриве… А потом — бум-м! Как только его передние копыта касаются земли, я вновь оказываюсь в седле — и мы несемся к следующему препятствию, кирпичной стенке, и все у нас замечательно. Я заранее знаю, что и ее мы пройдем чисто. Потому что иначе просто быть не может.

Мы с Гарри летим, и я только удивляюсь краем сознания, зачем вообще мы иногда касаемся земли, ведь это совершенно необязательно. Еще одно препятствие, второе, третье… Порядок прохождения улетучился из головы, я не помню его, я его чувствую. Я его так долго запоминала, что он стал частью меня. Вот мы добрались до широтного препятствия, где закинулись, отказавшись прыгать, и Фрито Мисто, и Белая Ночь… но только не Гарри! Мы победно воспаряем над ним и устремляемся к канаве с водой, я даю Гарри волю, доверяя ему, — и мы снова взлетаем. Я ввожу его в поворот, в точности так, как советовала Марджори, и перед нами открывается двойной оксер. За ним — финиш. Если мы и тут ничего не собьем, победная ленточка у нас в кармане, мы попадаем на состязания «Ролекс-Кентукки», а там, чего доброго, и на Олимпийские игры. А почему бы и нет, собственно?

«Позволь!» — просит он, и я отвечаю: «Давай!», потому что по-другому никак. Я чувствую, как энергия наполняет его мощные ляжки, и — ух-х! — Гарри отрывается от земли, его шея плавно вздымается перед моим лицом, я отдаю повод… Великолепно! Краем глазая замечаю лица на трибунах, я знаю — они болеют за нас, забывая дышать. Даже Дэн, который, конечно, пришел, хотя все еще сердится из-за Роджера. Я ощущаю, как задние копыта Гарри проносятся над препятствием, не зацепив жердей, — и понимаю: МЫ СДЕЛАЛИ ЭТО. Мы победили. Мы заняли первое место. Все это я осознаю, летя в воздухе, и радость переполняет меня, потому что этого у нас уже не отнять.

Передние копыта опускаются наземь, шея вытягивается вперед, я начинаю отводить руки назад и позволяю себе коснуться его шерсти, даря коню незаметную ласку. Набирая повод, я жду ощущения контакта с его ртом…

И не чувствую его.

Что-то не так.

Земля несется прямо в лицо, словно ноги Гарри ушли в грунт, не встретив сопротивления. Я ничего не понимаю, ведь мы взяли препятствие и я обратила внимание, правильно ли пошли вперед и вниз его ноги. Страха еще нет, я успеваю лишь рассердиться — да что такое, в самом деле?

А потом — взрыв. Оглушительный удар оземь. И вселенская чернота.

Через некоторое время появляются разрозненные промоины света и цвета. Они вспыхивают и угасают, как огоньки стробоскопа. Смутные голоса: «Господи, господи… Ты меня слышишь? Не трогайте ее! Дайте пройти!..»

И вновь чернота, ее пронзают белые молнии и ритмичное «та-та-та-та» лопастей вертолета. «Аннемари, ты меня слышишь? — вопрошает чей-то голос. — Аннемари, не уходи, только не уходи от меня…» И я страстно желаю, чтобы эта женщина замолчала, потому что мне хочется тихо уплыть поглубже во тьму. Наконец мне это удается. Как же хорошо в тишине!

Интересно, а где Гарри? Он тоже здесь?..

…Гарри покинул меня навсегда, хотя я узнала об этом почти три недели спустя. Когда мы с ним грохнулись на двойном оксере, его путовая кость — самая крупная из трех косточек между копытом и пястью — разлетелась на девять обломков. Еще он сломал лопатку, грудину и таз, но именно перелом путовой кости погубил его. Девять обломков никакой врач не сумел бы собрать воедино, и Гарри пристрелили на месте.

У меня переломов было еще больше, чем у коня, но меня не прикончили. Меня доставили вертолетом в центральный травмпункт долины Сонома. Там и обнаружилось, что я сломала шею. Не говоря уже о всяких мелочах вроде ключицы, левой руки выше локтя, восьми ребер, носа и челюсти. По сравнению с шеей это пустяки.

Меня вовсю шпиговали метилпреднизолоном, так что недели две я плавала в лекарственной эйфории, мало соприкасаясь с реальностью. Я еще не знала, что теперь не могу пошевелить ни одной частью тела. Когда же наконец я выплыла на поверхность, на меня накинулись с кучей дурацких вопросов типа «Как тебя зовут?», «Где ты живешь?», «Можешь сказать, который сейчас год?» и так далее. А я чувствовала только жуткую усталость и не могла взять в толк, зачем от меня требуют таких очевидных ответов. По правде сказать, эти ответы почему-то от меня ускользали…

«А пальцами ног можешь пошевелить?» «А руку мне можешь пожать?» «А вот тут прикосновение чувствуешь?» Они не отставали от меня, и, конечно, я не чувствовала. И не могла. Собственное тело казалось мне мешком песка, к которому приделана голова. Я полностью утратила чувство тела — ну, то, которое докладывает вам, где ваши руки-ноги, даже если вы ими и не двигаете. Ощущение легкого давления одежды, прикосновения воздуха к обнаженной коже, напоминания, к примеру, от пальца, что он еще при вас… Все это было у меня отнято. Осталась лишь мертвая пустота. Будто бы голову отрезали и выставили на тарелке, снабдив трубочками и проводами для поддержания жизни.

Когда я начала это осознавать, то поневоле задалась вопросом: и почему меня не пристрелили, как Гарри?..

Однажды сквозь пелену морфия — без него пока было никак, ведь лицо мне только-только склеили из кусочков — я расслышала разговор отца с доктором.

— Она когда-нибудь сможет опять ездить? — спрашивал папа.

Он говорил тихо, и мне пришлось напрячь слух, ведь рядом шумел аппарат искусственной вентиляции легких, попискивал прибор, отмечавший ритм сердца, и одышливо сипел автоматический измеритель давления.

По-моему, они разговаривали за занавеской, но стояли прямо у меня в ногах. Точно сказать не могу, потому что мою голову удерживал специальный воротник и повернуть ее я была не в состоянии. Доктор не отвечал так долго, что я решила, будто не расслышала его реплику. Увы, я ничего не могла сделать, чтобы яснее различить голос. Ни ладонь к уху приложить, ни по губам прочитать. Ни даже дыхание задержать, чтобы было потише…

Когда же врач наконец ответил, его голос прозвучал вымученно и скрипуче.

— Ну, — сказал он, — было бы преждевременно делать прогнозы насчет того, какую часть функций она сумеет восстановить. Покамест нам бы добиться, чтобы она смогла самостоятельно дышать…

Папа буркнул что-то с отчаянием. Измеритель давления выбрал именно этот момент, чтобы проснуться. За его шумом я уловила только обрывки фраз вроде «спортсменка мирового класса», «наездница уровня Гран-при» и «олимпийская надежда». Эти слова порхали вокруг меня, точно птицы. Папа говорил возбужденно и так, будто доктор от него что-то утаивал. Или мог вылечить меня немедленно и очень успешно, стоит только как следует ему втолковать, как важно, чтобы я снова села в седло.

Потом воцарилось молчание, измеритель давления начал свой прерывистый выдох. Я уловила еще несколько разрозненных слов типа «спинномозговой шок», «вибрационная чувствительность» и «позвоночный синдром» или что-то вроде того. Тут прибор наконец отработал, и в относительной тишине я услышала, как врач объяснял отцу, что со мной произошло. У меня, оказывается, пострадали второй и третий шейные позвонки, что привело к форменной катастрофе. Мне еще здорово повезло, что на месте происшествия все действовали как по писаному и сразу зафиксировали мне спину, а на вертолете «скорой помощи» немедленно вкололи стероиды, что, конечно же, помогло. В итоге имелась даже некоторая вероятность — хотя без каких-либо гарантий, запомните хорошенько! — что, когда спадет отек мягких тканей, я смогу двигаться. В определенных пределах.

Тут я стала сползать в забытье, навеянное опийными препаратами, но эхо этих слов продолжало преследовать меня, в отличие от настоящего эха почему-то не умолкая. «Сможет двигаться… в определенных пределах… сможет двигаться… в определенных пределах… сможет…»

Могла бы я тогда отключить «искусственное легкое» от сети, ей-же-ей, я так бы и сделала.

Теперь, пожалуй, перескочим через девять недель в реанимации и через мои душевные муки из-за гибели Гарри. Сколько жутких ночей я провела, запертая в своем бесполезном и безжизненном теле, воображая, как он гниет где-то на пустыре, пока кто-то милосердный не сообщил, что папа распорядился его кремировать. Не будем подробно рассказывать про похожую на мышь тетку-интерна, которая первой додумалась стукнуть себя по колену камертоном, а потом приложить его к моей пятке. Что толку упоминать об ужасе и радости, когда вибрации ноты «ля» средней октавы добрались-таки до моего мозга, тем самым показав, что, быть может, еще не все потеряно. Не станем описывать, как та же интерн вворачивала в мой череп титановые шурупы, как вытяжка с весом в шестнадцать фунтов растягивала мою шею, чтобы заживали позвонки. Зачем говорить о выздоровлении, о хирургических операциях, об ортопедической аппаратуре, параллельных брусьях и костылях, о невероятных усилиях и еще более невероятном упорстве команды профессионалов. Благодаря всему этому через пятнадцать месяцев я вновь вышла на белый свет — добротно заштопанная и чудесным образом почти целая, если не считать потери чувствительности в кончиках пальцев.

Настал июль, и в один погожий денек я без посторонней помощи дошла до алтаря на собственной свадьбе. Бедра у меня вихлялись, но пышные оборки белого платья это скрывали, и я чувствовала себя победительницей.

Больше я никогда не садилась в седло, хотя в физическом смысле мне ничто не мешало ездить верхом. Родители полагали, будто я бросила верховую езду потому, что вышла замуж за Роджера, но, как водится, они все поняли наоборот. Я вышла за него, чтобы переехать в Миннесоту, где никто не предлагал бы мне «сесть еще вот на эту лошадку», не понимая, что это будет именно «еще одна лошадка». Другая. Не та…

Я предпочитаю рассуждать о несчастном случае, постигшем меня, метафорически. Частью оттого, что я вообще склонна к размышлениям, частью оттого, что поступила наконец в колледж и стала изучать английскую литературу. И мне приходит на ум сравнение с первой костяшкой домино, которая сначала стоит, точно восклицательный знак, но, если ее уронить, она повалит вторую, третью и так далее, вызывая к жизни цепочку неотвратимых и неудержимых событий, — остается только отойти в сторонку и наблюдать.

Может случиться и так, что три последние костяшки в цепочке упадут аж через целых двадцать лет.

Первая. Вторая. И третья…

Вот первая…

Время — после полудня, собственно, дело к вечеру. Я редактирую файл руководства пользователя, так вглядываясь в экран, словно он способен придать мне вдохновения. Звонит телефон. Я снимаю трубку, не отрывая глаз от жидкокристаллического монитора:

— Аннемари Олдрич слушает…

— Это я, — говорит Роджер. — Думаю вот, в котором часу тебя дома сегодня ждать?

— Ну-у-у-у… Задержусь, наверное, — отвечаю я.

Мысли мои заняты файлом на дисплее. Все-таки плоховато он у меня организован, надо бы переделать.

— Ну хоть примерно во сколько?

— Что-что? — переспрашиваю я.

Я почти ухватила суть переделки, загвоздка в первом и третьем параграфах, следовало бы их…

— Когда ты дома появишься?

Сосредоточение безвозвратно нарушено, сложившийся было образ темы отступает в потемки. Я откидываюсь в кресле, понемногу проникаясь реалиями окружающего мира.

За пределами компьютерного экрана, за дверью моего кабинета мелькает торопящийся куда-то народ. Звонят телефоны, доносится перестук пальцев по клавиатурам. Обрывки разговоров, приглушенный смешок…

— Вообще-то не уверена, — говорю я в трубку.

— Я по тебе соскучился, — говорит он.

— Я по тебе тоже, — говорю я, снова наклоняясь вперед.

Мое внимание привлекло входящее «мыло».

— Ну ладно, постараюсь прибыть… в пристойное время.

— Буду ждать, — говорит Роджер.

— Ага, — рассеянно отвечаю я, просматривая письмо.

Блин, ведущий автор «ИнтероФло» хочет спихнуть материал, чтобы его отредактировали на этой неделе. И пытается представить дело так, будто я дала на это согласие. Ну нет, ни в коем случае! Только не накануне сдачи выпуска! Я всовываю телефон между ухом и плечом и принимаюсь печатать ответ.

— Похоже, ты занята, — говорит Роджер.

— Очень занята, милый. Ты же знаешь, какой у нас аврал, когда выпуск сдаем.

— Ну ладно, позже увидимся…

— Ага, чмок-чмок, — говорю я со всей лаской, чувствуя, что разговор завершается. — Пока.

И нажимаю отбой.

— Аннемари?

Снова отвлекают. На сей раз это моя администраторша сунулась в дверь.

— А, Эвелин, — говорю я. — Здорово, что заглянула, очень кстати. Не поможешь вправить мозги Деннису? Сейчас вот «мыло» прислал, типа хочет на этой неделе закинуть материал по отладчику. А это не по расписанию, и, вообще, я тут в ближайшем выпуске по уши…

Эвелин кивает.

— Я с ним переговорю.

— Я ведь специально вывесила электронную таблицу в Инете, и все остальные стараются соблюдать расписание, так что их проекты пойдут в первую очередь, независимо от размеров…

— Ага.

Эвелин вновь кивает. Перешагивает порог кабинета и стоит у двери, глядя на свои туфли.

— Короче, — продолжаю я, — я не могу прямо так сразу вспомнить контрактного редактора, хорошо знакомого с принципами нашего стиля. Я вряд ли сумею заняться им в ближайшие три недели, да и то он должен для начала поставить материал в расписание, не то снова все окажется забито. Я не…

— Я переговорю с ним, — перебивает Эвелин. — Слушай, Аннемари, у меня есть к тебе разговор. Не могла бы ты минут через пять заглянуть ко мне в кабинет?

Я медлю. Я правда очень занята, но она — босс.

— Ну да, конечно, — говорю я. — Подойду.

У нее в кабинете я сразу понимаю — что-то произошло. Эвелин стоит у своего стола, а за ним восседает некто в костюме.

— В чем дело? — спрашиваю я, встревоженно поглядывая на обоих.

— Привет, Аннемари, — говорит Эвелин.

Она обходит меня и закрывает дверь за моей спиной.

— Спасибо, что заглянула. Присядь, пожалуйста.

Эвелин извлекает откуда-то обтянутую тканью коробку. Я сажусь, и она ставит ее передо мной.

— Да в чем же дело, наконец?

Она тоже садится и смотрит мне прямо в глаза.

— Полагаю, ты знаешь, — говорит она, — что последние два квартала наша компания еле сводит концы с концами…

Боже праведный. Так вот оно. Меня увольняют.

— Мы надеялись, что положение выправится, но вышестоящее руководство распорядилось о сокращении штатов, и… мне очень жаль, но сохранить за тобой рабочее место не удастся.

— Что?.. — говорю я.

Хотя я все расслышала и поняла. Но должна же я что-то сказать. Я выпячиваю губу. Может, она думает, я разревусь? Придется ее очень здорово разочаровать…

— Поверь, дело не в том, как ты справляешься со своими обязанностями. Я знаю, насколько твоя работа помогла повысить качество нашей документации…

Да уж, этого не отнимешь. Девятнадцать проектов, двадцать два автора, и все в моем отделе. Состоящем из меня и двух редакторов. Благодаря нам — по сути, благодаря мне — все всегда вылизано до последней буквы. Вылизано, выверено, откорректировано. Зря ли я постоянно таскала домой черновики…

— У вы, документацию, сопровождающую программное обеспечение, редко кто ценит по достоинству…

И так далее в том же духе. Запись в моем послужном списке будет гласить, что меня не выгнали, а сократили. И конечно, я могу рассчитывать на нее в смысле рекомендации. Опять же, никто не выкидывает меня из здания прямо сейчас, но вообще-то вот он, твой контейнер с бумагами. Омар поможет тебе донести все до машины, или, если хочешь, в твоем кабинете приберется компьютерная служба. Ну и прочие блага вроде выходного пособия с учетом долгой работы в компании, если потребуется — любая консультация… и прочая чепуха, которую я не могу воспроизвести, поскольку в какой-то момент перестала слушать.

А вот вторая костяшка.

Я открываю дверь своего дома и вижу в прихожей Еву. Она вздрагивает, заметив меня. Может, оттого, что полоска голого тела между топом и поясом сегодня шире обычной.

— Ой, мам, привет, — говорит она.

И, вновь напуская на себя независимый вид, хватает с вешалки курточку.

— А ты рано сегодня!

Я опускаю сумочку на пол и прикрываю дверь.

— Планы переменились, — говорю я. — А ты куда собралась?

— К Лэйси.

К Лэйси? Ради бога, и о чем только ее родители думают?

— Ужинать вернешься? — спрашиваю я.

Стряхиваю легкие мокасины от Амалфи. Цепляю их пальцами ноги и укладываю на обувную полку по одному.

— Не, я на всю ночь, — говорит Ева.

И убегает, сверкнув розовым рюкзачком на плече. Я улавливаю запах сигаретного дыма, но воздерживаюсь от комментариев. Пятнадцать лет — возраст нелегкий, надо очень хорошо думать, прежде чем устраивать выволочку. Последний раз мы сцепились из-за кобальтово-синего пирсинга в языке — я вынудила снять его. Тут я встала насмерть — либо пирсинг, либо верховая езда. Она назвала это шантажом, но пирсинг исчез. Ей еще предстоит меня за это простить.

— Ну тогда пока, — говорю я, обращаясь к закрывающейся двери.

Та вновь приоткрывается.

— Пока, мам, — говорит Ева сквозь щелку.

Добравшись до кухни, я обнаруживаю на столе запечатанный конверт из плотной коричневатой бумаги. Меня тотчас охватывает нехорошее предчувствие.

Это из школы прислали табель успеваемости. Я изучаю его сверху донизу, потом переворачиваю, не веря глазам. Не знаю даже, на кого больше сердиться, на Еву или на школу. Посещаемость у нее, оказывается, была отвратная. И как результат — благополучно заваленные экзамены.

Я снова беру в руки конверт и замечаю, что в нем есть что-то еще. Я переворачиваю его и вытряхиваю. На пол вываливается конверт поменьше, на этот раз белый.

В нем — записка от директора школы. Подпись неразборчива, почерк с обратным наклоном, но не в том суть. Доктор философии Харольд Стоддард уведомляет меня, что, если Ева еще раз прогуляет школу, не представив должного объяснения, ее исключат насовсем. Внизу — место для росписи в получении.

Я держу бумагу в руке и глупо моргаю. А как прикажете реагировать?

Я до того расстроена, что меня начинает трясти. Господи, ну почему они раньше-то не сказали? Пока я еще могла что-нибудь предпринять?.. А сейчас, если даже удастся предотвратить ее исключение, лучшее, на что можно надеяться, — это что она проскочит едва ли с третью зачетов.

Я сую письмо обратно в конверт, торопясь и сминая бумагу. Я не собираюсь его подписывать. Оно похоже на сообщения на экране, которые появляются перед очередным крахом системы: такая-то программа обнаружила неустранимую ошибку, работу твою спасти невозможно, а теперь будь хорошей девочкой и нажми «OK». О’кей? А вот фиг вам, никакой не о’кей!

Я подумываю, не позвонить ли Роджеру на работу, но потом решаю подождать, пока он приедет домой. Тогда и поиграем в «камень, ножницы, бумагу», разбираясь, кто позвонит Еве и срочно вытребует ее под домашний арест.

Я наливаю себе вина и отправляюсь отмокать в ванну. Делать особо нечего, а я этого не люблю. Но ничего не попишешь, в доме чисто, а работы — по более чем объективным причинам — сегодня я с собой не взяла. Даже газеты под рукой нет, чтобы начать подыскивать новое место. Я смогу этим заняться только завтра.

Когда появляется Роджер, я сижу в гостиной, поджав под себя ноги. Просматриваю старый «Ньюйоркер» — журналы у нас скопились чуть не за год, все нечитаные — и попиваю кофе. Двух стаканов вина «Гевурцтраминер» мне хватило.

— Боже, как я рада тебя видеть, — говорю я.

И это сущая правда. В последнее время мы мало виделись, а мне сейчас так нужна поддержка, так нужно с кем-то поговорить.

— Налей вина, тебе не помешает глоточек…

Он подсаживается ко мне на диван. Без стакана, но зато в уличной куртке.

Что-то определенно не так. И дело не в уличной куртке и не в отсутствии стакана. Он никогда ко мне не подсаживался. Он всегда устраивался напротив. Я отрываю взгляд от «Ньюйоркера», вновь исполнившись дурного предчувствия. Кто-то умер — я точно знаю.

Он берет мою руку в свои. Ладони у него холодные и влажные. Я борюсь с желанием отнять руку и немедленно вытереть. Я вижу, он очень расстроен.

— Аннемари… — начинает он придушенным голосом, словно у него язык к гортани приклеивается.

Господи, похоже, я не ошиблась. Я не припоминаю, чтобы кто-то болел. Несчастный случай?..

— Что такое? — спрашиваю я. — Что случилось?

Он смотрит на наши соединенные руки, потом снова мне в глаза.

— Даже не знаю, как тебе сказать…

— Сказать — о чем?

Его губы движутся, но он не произносит ни звука.

— Бога ради, Роджер, да говори уже!

Я отбрасываю журнал и накрываю рукой наши переплетенные пальцы.

Он вновь опускает взгляд, и на меня смотрит лишь небольшая лысина у него на макушке. Наконец он поднимает голову, на лице — отчаянная решимость.

— Я ухожу.

— В каком смысле уходишь?

— Я решил жить с Соней.

Вылетевшие слова витают в воздухе, но мои уши отказываются впускать их в себя. Ну, примерно так. Я отдергиваю руки.

— Прости меня, — продолжает он.

Зажимает руки между коленями и смотрит на них так, словно впервые увидел.

— Я не хотел причинять тебе боль. Никто из нас не ожидал, что этим все кончится…

— Соня? — говорю я. — Та доктор-интерн?

Он кивает.

Я таращусь на него. Он продолжает что-то говорить про то, как ему жаль, он несет всякую чепуху, но я думаю о другом. Я вспоминаю рождественскую вечеринку, где я единственный раз видела Соню. Помнится, я обратила внимание на ее блестящие каштановые волосы, пышную грудь, тонкую талию, затянутую в алое платье с блестками.

— Погоди, — прерываю я его нескончаемый монолог. — Ей же никак не больше… лет двадцати восьми?

— Ей двадцать три.

Я молча смотрю на него, отдавая себе отчет, что челюсть у меня упала. Он правильно истолковывает выражение моего лица.

— Дело не в том, — говорит он. — Она через многое в жизни прошла. Она очень взрослая.

Ну да, это после того, как мы с ним через очень многое в жизни прошли. Вырастили ребенка, да, собственно, и друг друга. И вот теперь он меня бросает ради женщины пятнадцатью годами моложе? Всего на восемь лет старше, чем наша дочь?

Сперва это просто не укладывается у меня в голове, но потом все становится на место — и меня захлестывает гнев. Сознание как бы раздваивается, одна часть принимается разбираться и усматривает бессмысленную иронию в том, что это он бросает меня. После всех лет, что я мирилась с его недостатками и проступками, разрушавшими краеугольные камни нашего брака, он отрекается от меня?..

Тут до меня доходит, что я так и не отреагировала на известие. Он ждет, глядя на меня с лицемерной заботой. Он наклонился ко мне, он морщит лоб, его глаза полны сожаления. Дурацкий галстук лежит на коленях. Вот бы его им задушить!

— Ну так убирайся, — говорю я наконец.

— Аннемари, пожалуйста…

Голос у него тихий и печальный. Он очень старается продемонстрировать должное сожаление и грусть. И тут во мне что-то ломается.

— Убирайся! — выкрикиваю я. — Вон! Вон! Вон!..

Я швыряю в него горшочком с африканской фиалкой. Следом отправляется подставка. Потом «Ньюйоркер», за ним еще и еще, а когда журналы кончаются, я хватаю подвернувшийся компакт-диск, записную книжку… Я протягиваю руку к недопитой чашке кофе, и тут Роджер, пригибаясь, выскакивает из комнаты. Чашка летит в стену. Она звенит и расплескивает кофе, но, к моему разочарованию, не разбивается.

Минут через пятнадцать он спускается с большим чемоданом. Я сижу за кухонным столом, сложив на груди руки, на самом кончике стула, вытянув ноги так, словно у меня поясница не гнется.

Он встает прямо передо мной, но я отказываюсь взглянуть на него. Я только замечаю, что он упаковал зеленый чемодан со сломанной ручкой. Исправный чемодан, таким образом, останется у меня.

— Я дам знать, где остановился, — говорит он.

Он ждет, чтобы я ответила. Он умудрился встать так, что я волей-неволей вижу только его ширинку, но поворот головы будет своего рода ответом, и я продолжаю смотреть сквозь него, мимо него — расфокусированным взглядом, отчего желтовато-коричневый твил его брюк расплывается перед глазами. Несколько секунд молчания — и твил сдвигается в сторону, так что я снова гляжу на ивовые ветки от Уильяма Морриса, украшающие стены кухни.

Я слышу, как удаляются шаги, потом скрипят петли входной двери и наконец тихо звякает щеколда. Тихо — потому что он очень старается поаккуратнее прикрыть за собой дверь, он придерживает ручку, пока она полностью не закроется. Он уходит, скажем так, хныкая, а не хлопая дверью.

Вот так всего за один день моя семья оказалась выкинута в космическую пустоту.

И третья костяшка.

Две недели спустя, когда до меня окончательно доходит, что он не вернется, я звоню маме. Она выслушивает меня, но ничего особенного не говорит. Похоже, она расстроилась не так сильно, как я ожидала, и это удивляет меня, потому что они с папой — ревностные католики. Потом обнаруживается причина.

Мама говорит, что сама собиралась звонить мне. Она должна кое-что рассказать, только не знает, с чего начать.

— Что случилось? — спрашиваю я, но она не отвечает. — Мутти, не пугай меня! Что происходит?

Снова молчание, длительное и страшное. И наконец она выговаривает:

— У твоего папы обнаружили болезнь Шарко.

Болезнь Шарко. Боковой амиотрофический склероз. Недуг Лу Герига. Поражение моторных нейронов. Как ее ни назови, суть не меняется — она отнимает у человека способность двигаться, говорить, глотать и наконец — дышать, но при этом — вот уж несусветная жестокость — умственных способностей не затрагивает. Такой диагноз кого угодно насмерть перепугает, ну а меня, наверное, вдвойне, ведь я знаю, что это такое — работающий мозг, запертый в неподвижном и бесчувственном теле.

Из того разговора с Мутти я уловила немногое. Диагноз ему поставили несколькими месяцами ранее. Некоторое время он чувствовал симптомы болезни — всякие странные покалывания и подергивания мышц, слабость в ногах, отчего он стал спотыкаться. Когда недуг затронул и руки, отца подвергли множеству обследований и наконец огласили медицинский вердикт.

Сама мысль, что подобное происходит с моим отцом — человеком, все жизненные устремления которого были связаны с физической деятельностью, — никак не укладывалась в голове. На некоторое время она даже потеснила воспоминания о предательстве Роджера. Кончилось тем, что они поделили первенство и устроились в моей душе бок о бок.

Дней через десять нам с Евой выпадает нечастый случай поиграть в дочки-матери. Срок ее домашнего ареста из-за директорского письма миновал, и у нас снова добрые отношения.

Она стоит у кухонного стола, нарезая помидор для салата, а я размешиваю гаспаччо. Она чуть наклонилась, и светлые волосы — распрямленные волевым усилием, массажной щеткой и горячим воздухом из полуторакиловаттного фена — падают на лицо.

— У тебя форма не грязная? — спрашиваю я, обратив внимание на ее одежду. — Может, давай я вечером постираю?

— Нет, — говорит она. — Форма мне больше не нужна.

— То есть как не нужна?

— Вот так. Я больше не хожу в школу.

Моя рука с ложкой застывает в воздухе.

— Что?..

Она не отвечает. Просто берет еще один помидор и принимается резать.

— Что ты сказала?

— Я больше не хожу в школу. Мне там не нравится.

Я отряхиваю ложку о край кастрюли с убийственной точностью. Один раз, другой и третий. Потом кладу ее на стол. Поворачиваюсь к Еве и говорю:

— Через мой труп.

— Поезд ушел, — отвечает она, вырезая ножиком черешок. — Меня застукали на очередном прогуле и не пустят обратно, даже если бы я захотела. А я не хочу.

Я бросаю быстрый взгляд на телефон. Там подмигивает красный огонек — пришло сообщение. Я вновь поворачиваюсь к Еве. Я вне себя.

Моя дочь силится сохранить внешнюю невозмутимость, но молчание затягивается. Она прекращает резать помидор и смотрит на меня. Увидев мое лицо, она роняет нож, потому что понимает — пора уносить ноги.

Мы обе бросаемся к двери. Я поспеваю первой и расставленными руками перегораживаю проход.

— Еще чего выдумала! Ну уж нет, мисси, никуда ты не идешь!

— Попробуй останови меня, — говорит она, выставляя плечо.

Какое-то время мы боремся и пихаемся на пороге. Я держу оборону, она атакует, точно поймавший мяч футболист. Я чувствую, что проигрываю. Ростом она никак не меньше меня и тяжелее.

В итоге я отступаю, и она проскальзывает мимо, чтобы умчаться вверх по ступенькам. Еще через пару минут она вновь бежит вниз, розовый виниловый рюкзачок плотно набит одеждой. Она проносится через весь дом и выскакивает за дверь, даже не оглянувшись.

Если мне повезет, она отправится к кому-нибудь из своих друзей, живущих с семьей. И начнет рассказывать им и их родителям, как я выгнала ее из дому. А если не повезет, она очутится в грязненькой квартирке в скверной части города с оравой подростков, живущих самостоятельно.

На глаза мне попадается Гарриет, моя такса. Она очень расстроена. Гарриет хочет, чтобы ее люди были счастливы и довольны. Тогда и ей хорошо, потому что она предпочитает гармонию. Что ж, последний месяц выдался для нее весьма скверным…

Я беру таксу на руки и несу наверх, внушая ей по дороге — все будет хорошо. Я сама чувствую, насколько фальшиво это звучит. Я ведь не дура. И Гарриет не дура. На самом деле все катится в тартарары. Куда ни кинь, всюду клин.

Поднявшись по лестнице, я останавливаюсь и смотрю вниз. Отсюда виден лишь кусочек нижнего этажа. Темное дерево половиц, белая бахрома кроваво-красного бухарского ковра, собачья корзинка возле старинного кресла в коридоре… Все такое знакомое, но меня вдруг поражает, до чего пустым и безличным кажется сейчас все, что я вижу. Мне наплевать на это убранство и обстановку. А ведь всего месяц назад я числила этот дом среди своих главнейших жизненных достижений…

Я спускаю Гарриет с рук и ухожу в свою комнату. Она производит на меня то же впечатление. Старинное кресло-качалка возле камина, на кровати темно-красное покрывало, на полках выстроились букинистические издания… Картины в рамах, у зеркала на длинном комоде — свечи, покрытые пылью: их так долго не зажигали. Потолочное окно над постелью…

Все эти вещи я так тщательно подбирала, а теперь они потеряли всякий смысл и значение.

Гарриет усаживается посреди ковра, напротив камина. Ей не по себе. Я наклоняюсь и почесываю ее за ушком, стараясь успокоить собачку. Это действует — она укладывается и опускает голову на передние лапки. И только глаза из-под сложенных домиком бровей продолжают следить за каждым моим движением.

Я задергиваю шторы и включаю свет, все лампочки одну за другой. Люстру на потолке, светильники на полу… и даже те, что освещают зимний пейзаж над камином. Потом встаю перед высоким зеркалом и раздеваюсь.

Делайте со мной что угодно — ощущение такое, будто я разглядываю незнакомку. Это ж надо, до такой степени отвыкнуть от собственной внешности. Когда я в последний раз давала себе беспристрастную оценку? Или, если уж на то пошло, кому-либо вообще?

Ясно одно — то, что я вижу перед собой, имеет весьма отдаленное сходство с той восемнадцатилетней «олимпийской надеждой», которой я когда-то была. В зеркале отражается женщина средних лет, с рваным шрамом от гистерэктомии… Или это шрам после кесарева сечения? Какая разница. Сечение, удаление… Я легонько провожу пальцем по давно зажившей линии на животе, потом смотрю на лицо. Лицо, пожалуй, у меня неплохое, только легко принимает суровое выражение, если я за ним не слежу. Веснушки делают его моложавым. Я наклоняюсь к зеркалу и пальцами нахожу морщины, благо знаю их все, хотя разглядеть их даже при полностью включенном свете непросто.

Часть из них — бывшие шрамы после восстановительной хирургии, ловко запрятанные в естественные складки у крыльев носа, за ушами и выше границы волос. Другие морщины я заработала, так сказать, естественным порядком. Тонкие линии возле уголков рта и «морщина гордеца» между бровями — она уже и не разглаживается… Это лицо женщины, оставившей позади юность, но еще не достигшей среднего возраста. Лицо женщины, которой пора наслаждаться сбывшимися мечтами.

А на самом деле? Эта женщина потеряла работу, от нее ушел муж, и даже собственный дом перестал казаться уютным гнездом. Все, что у меня осталось, — это дочь. И если я срочно чего-нибудь не предприму, то и ее могу лишиться.

Спустя две недели мы сидим в самолете, летящем в Нью-Гэмпшир. Бедная Гарриет томится внизу, среди вещей на грузовой палубе, потому что домашних животных в салон больше не допускают и никаких исключений в этом плане не делается. Девушка у стойки регистрации заверила меня, что там тепло и давление нормальное, но я все равно беспокоюсь за собачку. Гарриет трусовата — как-то она там, в своей переноске?

О том, как себя чувствует Ева, излишне даже спрашивать. Она скрючилась в кресле возле окна, мрачная, точно ошпаренная кошка. Она нацепила наушники, чтобы не разговаривать со мной, и уткнулась в «Космополитен». Мне не нравится это чтение, от него разит порнографией, и я только надеюсь, что она не вздумает применять на практике всяческие советы журнала, но спорить я не в силах. Я устала.

Моя мать встречает нас в аэропорту. Она опоздала, так что мы замечаем ее, двигаясь к выходу с кучей вещей на багажной тележке. Еще две сумки висят у меня на плечах, помимо компьютера и Гарриет на поводке. Возможно, в пределах аэропорта я не должна была выпускать ее из переноски. Ну и ладно. Что, спрашивается, они со мной сделают? Попросят выйти вон? Я и так ухожу…

Ева не несет ничего, только свой рюкзачок да тот самый журнал. Она не предложила помощи, а когда я попросила ее что-нибудь взять — притворилась, будто не слышала.

Вот такими и видит нас мать. Я веду собаку, пытаясь не уронить с плеч сразу четыре сумки и ни на кого не налететь нагруженной багажной тележкой, что очень непросто, поскольку у нее четыре колесика, каждое вращается само по себе и едет она куда хочет.

Мутти, хмурясь, берет меня за плечи и тянет к себе, но вместо объятий тут же отталкивает, слегка прикоснувшись щекой к щеке. Вот и все, после пяти лет разлуки.

— Что-то ты худовата, — говорит она.

Она снимает с моего плеча сумку и смотрит на Еву. Та смотрит на бабушку.

— Ева, бери тележку, — говорит Мутти.

Лицо Евы каменеет, и я съеживаюсь. Но Ева подходит к тележке и берется за ручку.

Мутти устремляется к автоматическим дверям походкой, которую в терминах верховой езды можно было бы назвать «прибавленной рысью».

— Где папа? — спрашиваю я, поспевая за ней почти трусцой.

Она отвечает, не оглядываясь:

— Он дома. Притомился.

Мутти ведет нас к машине. Это не легковушка, а настоящий фургон с гидравлическим подъемником с одной стороны. Можно делать выводы о том, насколько далеко зашел папин недуг. Внутри предусмотрено место для инвалидного кресла — площадка с параллельными направляющими для колес и специальными зажимами, чтобы удерживать коляску. Это зрелище наполняет меня потусторонним ужасом — я не могу отделаться от ощущения, что место предназначено для меня.

— Ева, хочешь на переднее сиденье? — спрашиваю я, открывая пассажирскую дверь.

Вместо ответа она шмыгает внутрь и устраивается на задах, где ее точно не будут доставать разговорами.

Мы молча застегиваем ремни безопасности, и, пока Мутти выруливает со стоянки, никто не произносит ни слова. Поначалу мне кажется, что она боится проскочить нужный поворот на развязке, но, когда мы выбираемся на шоссе, до меня доходит, что она просто не в настроении.

Я поворачиваюсь к ней. Она смотрит прямо перед собой, стискивая костлявыми пальцами руль. Краем глаза я вижу в боковом зеркале Еву. Она вновь напялила наушники и смотрит в окно, сердито кивая в такт музыке.

— Как папа? — спрашиваю я Мутти.

— Нечем хвастаться, Аннемари, — отвечает она. — Совсем нечем.

Я невольно отворачиваюсь к окну, вбирая смысл этих слов, и смотрю, как за деревьями мелькает низкое солнце.

Оказывается, я успела позабыть здешний пейзаж. В Миннесоте повсюду обширные равнины, здесь же дорога вьется вдоль речушек, а потом вдруг круто взлетает на какой-нибудь холм. Деревья подступают к самому шоссе, сплошную стену леса рассекают лишь скальные выходы да время от времени просеки, где можно рассмотреть траченные непогодой дома. Это в основном длинные приземистые строения на деревянных каркасах, окруженные беспорядочно расползшимися пристройками. Заметив нарисованное от руки объявление «Продажа боеприпасов», я выворачиваю шею, чтобы проследить указатель.

Мы минуем рекламный щит, первый на нашем пути. «Подарите ребенку памперс! Сухая попка, счастливый малыш!»

Мама дорогая, редакторы у них тут, похоже, все вымерли.

Я набираю полную грудь воздуха.

— Папа давно в инвалидном кресле?

— Восемь недель, — говорит Мутти.

— Все так плохо?

Мутти долго молчит. Я отрываю взгляд от пейзажа за окном. Ее профиль кажется мне таким острым. И сама она — худенькая, уставшая… Маленькая…

— Он еще может кое-как двигать руками, — говорит она наконец.

Мне делается натурально плохо при этих словах. Я понятия не имею, какую картину застану в родительском доме.

Остаток дороги мы проделываем в молчании. Никто ничего не говорит даже при въезде в ворота нашей фермы — или «Академии верховой езды “Кленовый ручей”», именно на таком названии всегда настаивал отец.

Все здесь выглядит в точности как до моего отъезда. По всему периметру и вдоль подъездной дорожки — деревянный забор непорочного белого цвета. Такой же краской выкрашены конюшня и ограждение примыкающего манежа. Пастбища и лужайки ухожены, точно поля для гольфа, и два десятка лошадей, пасущихся там, лоснятся так, что на шкурах проступают «яблоки» — признак здоровья и довольства.

Дорожка огибает жилой дом, минует пастбища и упирается в конюшню. На парковке стоят несколько машин, и, когда я их вижу, в моей душе с силой пробивающего землю ростка оживает надежда. Робкая, нерешительная, но надежда. Если папа способен преподавать, хотя бы и сидя в инвалидном кресле, значит, он совсем не так плох, как я подумала. Значит, жизнь еще не нырнула окончательно под откос.

Мутти останавливает машину за домом. Здесь обнаруживается единственное видимое свидетельство перемен — пандус, ведущий на заднее крыльцо. Может, он сохранился еще с моих инвалидских времен. Я не спрашиваю — и так тошно.

— Новую машинку купила?

Я смотрю на голубой «пассат», рядом с которым паркуется Мутти.

— Нет. Это Брайана.

Она отстегивает ремень безопасности и открывает дверцу. У меня за спиной рокочет по направляющим сдвижная боковая дверь.

— Брайан? Это кто?

— Сиделка.

Мутти выпрыгивает из машины, предоставляя мне обращаться к пустому водительскому сиденью.

Я суетливо выбираюсь наружу, спускаю наземь Гарриет и… прихлопываю дверцей провисший ремень.

— Но мне показалось… — говорю я, приоткрывая дверцу и высвобождая ремень. — Показалось, что кто-то ведет занятие в манеже.

— У нас новый тренер.

Мутти с натугой вытаскивает сумки из фургона и ставит на гравий дорожки. Ева околачивается поодаль. Делает вид, что рассматривает деревья за конюшней.

Я застываю на месте. Я смотрю на Мутти и напряженно жду ее взгляда. Мне так необходимо, чтобы она посмотрела на меня, чтобы все рассказала. Я жду от нее понимания, а может быть, и утешения, но не получаю ни того ни другого. Она старается унести за один раз как можно больше сумок и навьючивает их на себя, становясь — маленькая, гибкая — похожей на горного ишака, которого не сразу разглядишь за поклажей. Сунув наконец Еве небольшой чемодан, она первой направляется к дому.

Я иду следом, несу оставшиеся сумки и веду Гарриет, рвущуюся с красного нейлонового поводка.

Задняя дверь дома открывается на кухню. Добравшись туда, я не обнаруживаю ни Евы, ни Мутти.

Зато вижу мужчину и догадываюсь, что это Брайан. Он сидит за столом, читает журнал. Он крупный, рыхлый, с мягкими руками и лысиной, обрамленной короткими темными волосами.

— Привет, — говорю я, озираясь.

Я замечаю «электронную няню» на кухонном столе. Поперек экрана проскакивает красный огонек — вероятно, случайные помехи.

— Привет, — отвечает Брайан, не поднимая глаз от журнала.

— Отец в сознании?

— Он спит, — говорит Брайан. — Устал.

Подняв наконец голову, он смотрит сперва на меня, потом на Гарриет — так, словно крысу увидел.

Я мгновенно чувствую к нему неприязнь, и не только из-за таксы. Будь этот Брайан правильным мужиком, он уж точно предложил бы Мутти помочь с тяжелыми сумками!

Я иду дальше по коридору. Пересекая столовую, вижу стеклянные двери там, где раньше были открытые арки. Проемы занавешены шторами. На потолке — металлическая направляющая. Я прослеживаю ее взглядом и прохожу к лестнице.

Ева и моя мать стоят над грудой вещей, сваленных в хозяйской спальне. За последние тридцать лет комната не сильно изменилась, разве что появились новые абажуры на лампах, а со стен исчезли картины в рамах.

Ева притворяется, что смотрит в окно, но, по-моему, она просто не хочет встречаться со мной взглядом. Она стоит, скрестив на груди руки, чуть косолапо расставив ноги и так прогнув спину, что выпятился живот — словно у младенца, только выучившегося ходить, или у беременной женщины. Она, конечно, пришла бы в ужас, если бы ей об этом сказали. Может, даже убрала бы подальше эти жуткие джинсы, из которых в последнее время не вылезает. Да, я одержала бы легкую победу, но не особенно честную. Мне, конечно, не нравится, что ее джинсы выглядят так, будто вот-вот свалятся, но и намеренно причинять ей боль я не хочу.

— Которые тут твои, Ева? — спрашивает между тем Мутти.

Нагнувшись, она вглядывается в багажные ярлыки. Мне приходит в голову, что на них может стоять имя Роджера, и я даю себе слово в ближайшем будущем это исправить. Может, мне и не удастся полностью вымарать все следы его пребывания в моей жизни, но я попытаюсь.

— Эти, — указывает пальцем Ева.

И ждет, ничего не предпринимая. Может, она хочет, чтобы Мутти вытащила их ей из кучи?

— Ладно, — говорит Мутти. — Неси их в комнату по ту сторону коридора. Будешь жить в бывшей комнате твоей мамы.

Ева отвечает возмущенным взглядом, и я снова напрягаюсь. Но ее выпяченная челюсть убирается на место, а тонкие выщипанные брови возвращаются к скучающему изгибу. Она закидывает на спину свой розовый рюкзачок и утаскивает сумки, всячески показывая, какая это неподъемная тяжесть. Гарриет трусит следом. Мутти наблюдает, уперев руки в бока. Когда дверь по ту сторону коридора захлопывается, она поворачивается ко мне.

— Похоже, — говорит она, — тебе с ней скучать не приходится…

Я спрашиваю:

— Ты хочешь, чтобы я спала здесь?

— Да.

Она подходит к постели и начинает неизвестно зачем одергивать простыни.

— Мы с папой теперь спим внизу, так что почему бы не предоставить большую спальню тебе?

— Вы там внизу комнату пристраивать не собираетесь?

— Нет, — говорит она, взбивая подушку и шумно прихлопывая ее ладонями. — Некогда.

Я киваю, а в горле почему-то застревает комок…

И с чего, собственно, я взяла, будто в доме родителей почувствую себя лучше? Сказать по правде, я понятия не имею, что делать со своей жизнью.

Я укладываюсь в постель, но через минуту вскакиваю и принимаюсь расхаживать туда-сюда. Меня снедает смутное беспокойство, проникающее в самые глубины души. Я думала избавиться от него, приехав сюда. Ну не дура?..

Допустим, я покинула место, где потерпел катастрофу мой брак. И что? Случившегося не изменить. Кроме того, теперь мне предстоит тягомотная процедура развода. Ева и словом со мной не перемолвилась после того, как я объявила о переезде в Нью-Гэмпшир. Насколько я поняла, тем самым я напрочь сгубила всю ее жизнь.

Я бесцельно выдвигаю ящички комода — просто посмотреть, пусты ли они. Естественно, там ничего нет. Мутти у нас — сама организованность. Я задвигаю ящички обратно, так ничего в них и не положив.

Опять-таки от нечего делать я пытаюсь сдвинуть комод с места, и меня поражает, насколько легко это удается. Ну да, ведь в ящичках ничего нет. Я отряхиваю ладони, потом вдруг хватаю комод и тащу его на середину комнаты. Четкий прямоугольник пыли и обрывков корпии показывает, где он раньше стоял. Это открытие наполняет меня бессовестным самодовольством, за которое мгновением позже мне становится стыдно.

Потом я берусь за уголок кровати. Это старинное дубовое сооружение с четырьмя столбиками по углам. Я вполсилы дергаю за один из них. Он слегка поддается, но кровать незыблема. Ну уж нет, мебели меня не одолеть! Я втискиваюсь между стеной и изголовьем, упираюсь ногой и налегаю что есть мочи.

Древнее изголовье прогибается так, словно готово сломаться, но я не прекращаю давить, и вот кровать, содрогаясь и скрипя, начинает двигаться — сперва очень медленно, но все-таки постепенно она перемещается к стене, где раньше стоял комод. Впечатление такое, будто, нехотя расставшись с насиженным за три десятилетия местечком, кровать внезапно перестала осуждать перемены.

Я устанавливаю высокий комод — бывший папин — слева от кровати, а длинное трюмо — на его прежнее место. И в довершение беру маленький столик с фигурной столешницей и ставлю под окно, ближе к телефонной розетке. Так я смогу пользоваться компьютером.

Я немного медлю, прежде чем выйти в Сеть, ведь мама, может быть, ожидала звонка, но потом все-таки включаю компьютер. Приглушить звук я, конечно, забыла.

— Привет, Аннемари, — произносит электронный якобы женский голос, задуманный как уютный и домашний, а на деле — приторно-слащавый, и удовлетворение от «победы» над мебелью сменяется раздражением.

В почтовом ящике я обнаруживаю несколько писем от Роджера, но у меня нет ни малейшей охоты их читать, послание от компании, занятой подбором рабочих мест: мои прежние наниматели решили, что я без этого не обойдусь, — и «мыло» от моего адвоката с очередным наброском договора о расторжении брака. Мне становится противно, и я выхожу из Сети.

Внизу, на кухне, Мутти возле раковины чистит картошку. Когда я вхожу, она оглядывается через плечо и возвращается к своему занятию. Гарриет валяется под столом, этакая сарделька с лапками. Брайана нигде не видно.

— Ты чем там занималась? Судя по звукам, мебель двигала?

— Ну да.

— Там, по-моему, и так все неплохо стояло, — говорит она. — Что тебе не понравилось?

— Мне хотелось, чтобы из постели можно было видеть конюшню, — объясняю я. — И телефонный провод до столика не доставал.

Все это чистая правда, но мебель я переставила не поэтому. Сама не знаю, что меня на это подвигло.

Мама не отступает:

— А с телефоном-то что не так?

— Мне его к компьютеру было не подоткнуть.

— A-а… — И она берется за очередную картофелину. — Ну, теперь там все по тебе? Устроилась как следует?

— Вообще-то не совсем. Еще сумки не разобрала.

— Присядь пока, я кофе сварю, — говорит она.

Если учесть ее австрийский акцент, получается не приглашение, а скорее приказ.

— Да я не очень хочу…

Я охотно хлебнула бы чего покрепче, но она наверняка сочтет, что для спиртного еще рановато. Я могла бы просто взять и налить себе чего хочется, но к столкновениям с Мутти я пока не готова морально.

Вместо выпивки я подхожу к раковине и спрашиваю:

— Тебе помочь?

— Если хочешь, можешь помочь завести лошадей, — отвечает она.

Ополаскивает овощечистку и кладет на стол.

— Сегодня двух конюхов не хватает — болеют.

— Как скажешь, — киваю я.

Удивительно, как радует меня любой предлог выскочить из дому.

— Папа еще лежит?

— Как раз встает, — говорит она, вытаскивает большую суповую кастрюлю и ставит ее в раковину.

— Так он может сам себя обслужить?

— Ему Брайан помогает, — поясняет она, открывая кран.

— A-а, — говорю я. — Ну да. Ясно.

Я прикрываю глаза. До меня начинает доходить истинное положение дел.

Я иду через столовую и слышу, как пощелкивает лебедка… Внезапно меня охватывает озноб. Я тороплюсь мимо двери и бегу наверх, потирая предплечья, на которых выступили пупырышки гусиной кожи.

Чуть медлю перед дверью в комнату Евы. Собираюсь с духом. Потом вежливо стучу.

— Ева, деточка…

Молчание.

Я стучу снова.

— Ева, — говорю в щелку. — К тебе можно?

В ответ раздается нечто неразборчивое.

— Деточка, я не расслышала. К тебе можно?

— Сказано же — мне без разницы!

Распахиваю дверь. Она ссутулилась на краешке кровати — мрачная, одинокая и несчастная. Рюкзачок валяется под ногами, на щеках — потеки недавних слез. При виде меня она сердито шмыгает носом.

Я подсаживаюсь к ней, матрас подается под нами, и я оказываюсь даже ближе, чем рассчитывала. Наши плечи соприкасаются, и Ева отшатывается.

Я спрашиваю:

— Тебе нравится комната?

Она передергивает плечами.

Я продолжаю:

— В окошко видно пастбище. Так славно наблюдать за лошадьми…

Молчание.

— Я сейчас пойду их заводить. Не хочешь со мной?

— Нет! — Она в ярости. — Я домой хочу!

— Я знаю, деточка. Дело в том, что бабушка и дедушка нуждаются в нас.

— Ну и надолго это?

— Не знаю, — отвечаю я.

Мне очень хочется обнять ее, я же вижу, как тяжело она переживает переезд.

Она вдруг спрашивает:

— Дедушка умирает?

Помедлив, я все-таки отвечаю:

— Да, милая. Боюсь, что так.

Она тотчас задает следующий вопрос:

— И после этого мы вернемся домой?

Я зажмуриваю глаза, борясь с физиологическим отторжением. Вот это эгоизм!

— Может быть, — отвечаю я, выбирая слова. — Точно еще не знаю.

— Ну так ты как хочешь, а я вернусь, — говорит она. — Вот стукнет мне шестнадцать, сразу уеду.

Я медленно киваю, выражая возмущение лишь шумным выдохом. Поскольку говорить больше нечего, я легонько хлопаю себя по коленкам, словно точки ставлю, и выхожу вон.

Пару минут спустя я шагаю по подъездной дорожке. Лошади собираются возле ворот левад и бродят туда-сюда, с нетерпением ожидая вечернего кормления.

Конюшня в самом конце пути. Отсюда она кажется величественной, как Нотр-Дам. Это и вправду крупное здание, нижняя часть его из камня, а верхняя — из дерева, выкрашенного белым. В плане оно имеет крестообразную форму, что опять-таки роднит его с собором, только вместо алтаря здесь — крытый манеж олимпийских размеров. Все выглядит безлюдным, хотя, бросив взгляд на парковку, понимаешь, что это не так.

За конюшней расположены еще два открытых манежа — один для прыжков, другой гладкий. Дальше простираются заросшие лесом холмы, они окружают всю ферму. Осенью от них глаз не оторвать, так пылают оттенки алого, оранжевого и золотого, — но сейчас ранняя весна, и на голых ветвях — лишь первое обещание зелени.

Я и пяти минут снаружи не пробыла, но у меня уже замерзли пальцы и нос. Надо было взять курточку. Я оставила ее на кухне и хотела вернуться, но, едва открыв дверь, заметила спинку электрического инвалидного кресла отца. И, не добравшись до кухни, потихоньку выскользнула обратно через парадную дверь…

Я подхожу к двери конюшни, оттуда появляется работник. Он несет чембур, волоча его по земле. Он не здоровается со мной. И я с ним не здороваюсь.

Основная часть здания состоит — если продолжить церковные ассоциации — из двух «нефов» с денниками. Их разделяет узкий темноватый коридор. При денниках — коробки со щетками, подставки для седел, на крючках висят уздечки. Боковые, так сказать, приделы — короткие концы креста — приютили денники поменьше, предназначенные для лошадей школы. Летом здесь жарковато, потому что потолок ниже. Иерархия сказывается на оплате: маленькие денники стоят дешевле, но в каждом имеется окошко. Некоторая доплата позволит пользоваться большим денником в главной части конюшни. Доплатите еще — и получите большой денник с окошком. Ну а самые лучшие и дорогие денники расположены в центре креста. В наружных стенах есть окошки, а решетчатые двери выходят на развязки для мытья и крытый манеж. Таким образом, содержащиеся здесь лошади нисколько не страдают от скуки.

В большинстве денников сейчас пусто, впрочем, я прохожу несколько таких, чьи обитатели совсем не выходят наружу. Это — шоу-лошади, их хозяева спят и видят своих питомцев элитной породы. Шкурки у них — волосок к волоску, и, соответственно, на улице им нечего делать. Не дай бог, их там укусят или лягнут, или просто в грязи вываляться захочется…

Я прохожу мимо бывшего денника Гарри…

Нет, не так. Я дохожу до бывшего денника Гарри — и все, дальше двигаться не могу. Я смотрю в сторону манежа, но и так чувствую — Гарри здесь! Его присутствие подобно облаку, щедро заряженному электричеством, оно клубится и затягивает меня, как водоворот…

Наконец я заставляю себя повернуть голову и обнаруживаю в деннике белоснежного андалузца. «Осторожно, строгая лошадь! — гласит прикрепленная к двери табличка. — Жеребец! Не выпускать!»

Блестящие черные глаза разглядывают меня с нескрываемым любопытством. В отверстие над кормушкой просовывается нос, опять-таки черный. Челка у коня волнистая и внушительно длинная.

Я протягиваю руку — почесать ему под подбородком, но роняю ее, так и не прикоснувшись. Секунду он ждет, может, я передумаю и все-таки приласкаю его, потом ему становится скучно. Он фыркает и отворачивается к рептуху с сеном.

Я иду дальше.

На подходах к арене я слышу голос из динамиков:

— Нет, не так. Поднимай его в галоп, не играй в гляделки. Он отлично знает, как это делается, просто не давай ему сачковать. Давай, давай, он у нас малость ленивый…

Французский акцент. Во дела! Папа никогда не нанял бы тренера-француза. Он всегда верил только в немецкую школу езды, это у него была прямо религия. Совершенство в любой мелочи, строго регулярные тренировки, вылизывание элементов. Шесть шагов в каждой четверти двадцатиметрового круга, восемь темпов в полном пируэте на галопе. Ни больше ни меньше!

Но в манеже звучит французский акцент, и преподают там в традициях французской школы. Я проскальзываю в комнату отдыха и сажусь у окошка. Здесь сидят несколько родителей, они дожидаются окончания смены. Когда я вхожу, все оборачиваются, но никто не спешит поздороваться, и за это я благодарна. Я быстро оглядываю стены, сплошь увешанные моими конными портретами, и забиваюсь в уголок, жалея, что у меня нет шапки-невидимки.

По ту сторону манежа выстроены шесть лошадей, всадники стоят рядом, держа их под уздцы. Посередине — еще одна лошадь. Ученица гоняет ее на корде под наблюдением инструктора.

Конь — рослый темно-гнедой мерин, похожий на английского чистокровного, хотя, может быть, и не без примеси более тяжелой породы. На нем двойная уздечка с трензелем, мундштуком и подбородочной цепочкой, поводья перекручены и обернуты вокруг шеи, чтобы не попали под ноги. Корда продета в кольцо трензеля и пристегнута к внешней пряжке подпруги. Конь идет по кругу легким галопом, ученица держит корду в одной руке, а в другой — длинный кнут.

— Вот так, а теперь рысь, — говорит инструктор.

Он стоит к окошку спиной, глядя на ученицу и лошадь. Волосы у него светло-каштановые, длинные и густые, собраны в хвост на затылке. Он не очень высокого роста, но, как и мой отец, восполняет это крепким атлетическим сложением. Он делает три широких шага назад и один вбок, но я по-прежнему не вижу лица.

Ученица трижды легонько дергает корду, и лошадь переходит на рысь. Потом девушка собирает корду, подводя к себе лошадь, пока наконец мерин не останавливается подле нее. Вскинув голову, он раздувает ноздри. Ученица говорит что-то инструктору, но я не слышу. Микрофон только у него.

— Глупых вопросов не бывает, — говорит он. — Только глупые ответы.

Положительно, он начинает мне нравиться.

Ученица возится с боковым поводом, отстегивая его от седла и перенося на трензель. Конь тут же выгибает шею.

— Вот видишь? — говорит тренер, отступая, чтобы ученица могла вновь воспользоваться кордой. — Он всю дорогу знал, что нужно делать. В том числе и как голову держать. Твоя задача — заставить его все это делать, когда сидишь наверху. Напоминай ему, где должна быть голова. А теперь рысью… марш!

Конь поднимается в рысь, постепенно расширяя круги. Девушка сбрасывает с руки кольцо за кольцом.

— Хорошо, — хвалит тренер. — Молодец. Лошади должно нравиться то, что она делает, пусть она работает с охотой. Вот так, а теперь галоп… Так, так, круг поменьше… Галоп, галоп, галоп… Отлично! А теперь круг пошире — и рысь! Ну что, заметила, что боковой повод был длинноват? При переходе на рысь конь нос задирал…

Снова остановив мерина, девушка подтягивает повод. Инструктор подходит и жестом велит ей отойти. Теперь я вижу его лицо, сперва в профиль, а потом и анфас — он обходит коня. У него правильные мужественные черты. И длинные усы, которых я, право, как-то не ожидала.

Он отстегивает корду и просит ученицу принести выездковый хлыстик. Сбегав к стойке возле стены, она ждет, пока он разбирает поводья. Потом он берет хлыстик — и она отходит подальше.

Он стоит у левого плеча лошади, внутренний повод держит у самого трензеля, а внешний, перекинутый через холку рослого мерина, — в той же руке, что и хлыстик. Он смотрит в какую-то точку на груди лошади, а потом щелкает языком. Мерин охлестывает себя хвостом и вскидывает голову. Тренер вновь щелкает языком и касается хлыстиком лошадиного бока. Мерин мгновенно брыкает в сторону.

Я перестаю дышать. Мой отец никогда бы такого не потерпел, но этот человек остается невозмутимым. То есть он вообще никак не реагирует. Продолжая смотреть в ту же точку, он опять щелкает языком, и конь брыкает.

На сей раз человек подходит к голове лошади. Какое-то время он просто стоит неподвижно, потом кладет ладонь на лоб мерину. Конь упирается ему в руку, вскидывая морду — раз, другой, третий, — и затем его голова медленно опускается.

Теперь, когда человек снова оказывается у плеча, мерин принимается плясать, двигаясь вокруг него боком, словно вокруг столба. Движения у коня плавные, собранные, передние и задние ноги пересекаются на каждом шагу…

Господи Иисусе! Мне не хочется даже моргать, до такой степени я боюсь что-нибудь пропустить.

— Этому малому требуется уйма работы в руках, — говорит тренер ученице. — Ему это не нравится, он все время спрашивает: «А мне точно надо это делать?» — и ответ должен быть: «Да», но лучше, чтобы он сам этого захотел. Твоя задача — сделать так, чтобы он захотел!

По разговору похоже, что сейчас он вернет коня ученице. Я направляюсь к выходу, но у самой двери оглядываюсь еще раз.

Тренер сел в седло, и как же преобразился под ним конь! Он подобрал под себя зад, выгнул шею, как бы даже стал выше ростом. Он отлично сбалансирован и идет в поводу, хотя рука у всадника очень мягкая — поводья чуть ли не провисают. Я зачарованно гляжу, как они исполняют пиаффе — собранную рысь на одном месте — и всадник посылает его в пассаж, причем заметить движение его рук или ног почти невозможно. Ну да, он, конечно, красуется, но… почему бы и нет?

Человек и лошадь движутся в превосходном единстве, как бы перетекая из одного элемента в другой. Пируэт на галопе, полупассаж с менкой на галопе, после чего — великолепно, невозможно — каприоль. Конь взвивается в воздух и волшебным образом зависает, а в высшей точке полета задние ноги еще и выстреливают назад.

Я прирастаю к месту. Ученица глазеет так, словно Господа Бога увидела.

— Нужно заставить его идти плечом внутрь, опять и опять, — говорит тренер так, словно ничего особенного не произошло.

— Вот видишь? Он все умеет, он просто лентяй, — продолжает мужчина, не прерывая блистательного выступления. — Он знай придуривается, дескать, «Ой, я не знаю, я не умею», но на самом деле просто сачкует.

Остановив мерина, он блаженно улыбается ученице. Потом элегантно перекидывает правую ногу через седло и пропадает из виду.

Я смотрю на часы. Сейчас без пяти, значит, смена заканчивается. Меня охватывает внезапное смущение, и я выхожу наружу — заводить лошадей.

— A-а, вот и ты, — говорит Мутти, когда я переступаю порог.

Она возится в кухне, собирает вилки с ложками и салфетки.

— Сейчас будем ужинать. Позовешь Еву?

Я зову, и она спускается, по-прежнему хмурая и молчаливая. Вместе мы входим в рабочий кабинет, ныне превращенный в столовую. Из него убрана большая часть мебели, но все равно в комнате тесновато.

Папа сидит во главе стола, и при виде его у меня перехватывает дыхание. Он никогда не был крупным мужчиной — достаточно сказать, что свою карьеру он начинал как жокей, — но плечи у него широкие, и крепкая мускулатура делала его внушительным, успешно скрадывая небольшой рост. Теперь руки и ноги вялые, исхудавшие, почти бесплотные. По крайней мере, руки точно, ног я не вижу — они под столом. Тесемка поперек груди помогает ему прямо сидеть в кресле. Кожа у отца стала восковой, она плотно обтягивает череп. Он выглядит маленьким и хрупким, точно воробышек…

— Здравствуй, папа, — говорю я.

Я очень стараюсь следить за собой, но все равно голос срывается. Я заставляю себя подойти к нему, надеясь, что обуревающие меня чувства не очень отражаются на лице. Я наклоняюсь обнять его. Надо еще сообразить, как бы сделать это. В итоге я просто обхватываю костлявые угловатые плечи и прижимаю его лицо к своему. Кожа дряблая и прохладная, ключицы так и торчат…

— Хорошо, что ты приехала, Аннемари, — говорит папа.

Голос еще более медлительный и скрипучий, чем раньше. Я отлично слышу, с каким усилием дается ему каждое слово — и дыхание, и артикуляция. У меня самой спазмы стискивают все мышцы гортани.

Я выпрямляюсь. Голова закружилась, перед глазами вспыхивают маленькие звездочки. Я прикрываю глаза, ожидая, пока восстановится кровообращение.

— Ева, — говорю я. — Иди поздоровайся с дедушкой.

Она стоит столбом, глаза у нее круглые, губы дрожат.

Я остро жалею, что мы не одни в комнате и не можем дать волю ужасу и сожалению, которые так пытаемся скрыть.

Наедине мы оплакали бы гибель этого еще живущего человека, не оскорбив и не унизив его. Впрочем, глупо было бы предполагать, будто он не в курсе происходящего. Мой папа всегда был в курсе всего.

— Да ладно тебе, — говорит он. — Аннемари, отстань от девочки.

Входит Мутти. В одной руке у нее блюдо, в другой глубокий казан. Я выхватываю у нее и то и другое.

— Дай-ка мне, — говорю я и ставлю посуду на стол. — Есть еще что нести?

— Есть, — говорит она. — Еще салат, хлеб и вино.

— Ева, — зову я, — не поможешь?

Я еще не окончила фразы — она бросается следом за мной.

На кухне я заключаю ее в объятия. Она закидывает руки мне на шею и жмется ко мне, всхлипывая. Это плач раненого животного, исходящий откуда-то из глубины естества. Я потрясена нашими объятиями. Я и не упомню, когда бы она стерпела от меня что-то подобное.

— Вот так, милая, — говорю я, гладя ее по голове. — Видишь, как получается… Тихо, деточка, не надо, чтобы он слышал…

Мы стоим так несколько минут. Потом Ева отстраняется, вытирая глаза. Если у меня они такие же красные, мы вряд ли скроем, как сообща лили слезы, уединившись на кухне. Да ладно, они наверняка и так поняли. Наверняка.

Мы молча забираем хлеб, салат и вино и возвращаемся в кабинет.

И тут я замечаю еще один прибор. Я спрашиваю:

— Мы что, ждем кого-то?

— С нами обычно ужинает Жан Клод, но он только что позвонил, сегодня не сможет.

— Жан Клод?..

— Тренер.

— Он здесь живет? — спрашиваю я и слишком поздно замечаю нотку оскорбленного достоинства в собственном голосе.

— Он живет в комнате над амбаром, — говорит папа. — Ему пришлось переехать поближе к месту работы, и с нашей стороны было логично предложить ему эту комнату.

Когда он начинает говорить, я поворачиваюсь к нему, потом инстинктивно отвожу глаза. Меня тут же окатывает жутким стыдом, но повернуться обратно никак невозможно. Это значило бы окончательно все испортить.

Мутти берет тарелку и протягивает Еве. Ева смотрит на нее, но не отрывает рук от коленок.

— Я мяса не ем, — говорит она.

— Еще как ешь, — говорит Мутти и тычет в ее сторону тарелкой. — Давай бери.

— Нет, я правда вегетарианка.

— Что за чепуха еще! — говорит Мутти. — Растущей девочке вроде тебя необходимы белки!

— Я их из других источников получаю, — говорит Ева.

Она старается отвечать спокойно и вежливо, но к тарелке по-прежнему не прикасается.

— Чушь! — говорит Мутти.

Накалывает вилкой телячью котлету и отправляет Еве в тарелку. Та начинает мрачнеть.

Я вмешиваюсь:

— Вообще-то мы поддерживаем Еву в ее отказе от мяса.

Мутти поднимает бровь:

— Мы?..

— Я поддерживаю Еву, — повторяю я громко. — И если она не хочет есть мясо, никому не следует ее заставлять. Милая, давай поменяемся…

И я протягиваю Еве свою тарелку, а она отдает мне свою. Она держит ее за самый краешек, подчеркивая свое неприятие мясного.

— Чего только не выдумает молодежь, — бормочет мама вполголоса. — Сегодня вы не едите мяса, завтра заявите, что безнравственно носить натуральную кожу, а послезавтра потребуете выпустить всех лабораторных крыс. Так дело пойдет, и верховая езда окажется под запретом…

Ева краснеет, как свекла.

— Естественно, я против вивисекции, — произносит она. — Это чудовищно! Это злодейство!

Мутти переспрашивает:

— Виви… кто?

Господи Иисусе, моя бедная мама не подозревает, во что ввязалась.

— У Евы есть право на свое мнение, — говорю я. — Как и у тебя — на свое.

Мутти оборачивается ко мне, и я жду, что вот-вот разверзнутся небеса, но тут звонит телефон. Еще секунду она испепеляет меня взглядом, потом выходит из комнаты.

— Держи, Ева, — говорю я, передавая ей картошку.

— Пусть поест еще салата, — говорит папа. — И хлеба. Надо же мяса нарастить на костях. Ну там или хлеба…

Я смотрю на него и вижу, что уголки его рта кривятся в жуткой гримасе. Это он пытается улыбаться.

— Спасибо, папа, — говорю я.

Я опускаю глаза, часто-часто моргая — изо всех сил стараюсь не разреветься.

— И что ты думаешь о нашем новом тренере?

Я с силой прижимаю пальцами уголки глаз. Мне кажется, что, если прижать их вместо того, чтобы промокать салфеткой, слезы будут не так заметны.

— Ну… — Я шмыгаю носом. — По-моему, он очень хорош. Я немного посмотрела на него после обеда. Он подсаживался на одного из частных коней…

— Знаешь, а он ведь француз.

— Да, папа. Я заметила.

— Это твоя мать его наняла.

Я выдавливаю из себя смешок.

— Этим все объясняется. Он долго здесь работает?

— Месяца два, — говорит папа.

Неловкой рукой он тянется за салфеткой и с огромным трудом отрывает ее от стола. Движение начинается от плеча — только так ему удается задействовать всю руку.

— Он тебе нравится? — спрашиваю я, следя за салфеткой.

Я никак не могу решить, помочь ему или притвориться, будто ничего не замечаю. Я словно иду по минному полю — как бы не наступить не туда.

— Он и правда неплох, — говорит папа, наконец-то дотянувшись салфеткой до уголка рта. — С лошадьми, правда, слишком уж цацкается. Все эти современные веяния…

— Тогда зачем вы его наняли?

Его плечи странно дергаются. Я успеваю решить, что это судорога боли, и вдруг понимаю — он просто пытается пожать ими.

— Он твоей маме понравился. Ей, собственно, в случае чего и расхлебывать предстоит.

Бутылка вина еще не распечатана, и я берусь за нее. Я как раз усаживаюсь на место, когда возвращается Мутти.

— Кто звонил? — спрашивает папа.

Мама неодобрительно косится на винные бокалы, потом вновь садится около папы.

— Дэн, — говорит она.

Я быстро вскидываю взгляд. Она смотрит в мою сторону, прямо истекая самодовольством.

Не может быть!

— Неужели Дэн Гарибальди? — спрашиваю я и соображаю, что проглотила наживку.

— А вот и может. Это звонил Дэн Гарибальди.

— С какой стати?

— А почему бы и нет? Он — наш ветврач.

Я хмурюсь. Я-то приняла как должное, что Дэн позвонил, узнав от мамы о моем возвращении. К тому, что у него и моих родителей были какие-то отношения помимо меня, я была не готова.

— Вот уж не знала, — отвечаю я смиренно.

— Правильно, откуда бы тебе.

— Хватит, Урсула, — говорит папа.

Он раздраженно отмахивается рукой и тянется к ложке. Я только теперь замечаю, что это единственное приспособление для еды подле его тарелки. Он мучительно медленно обхватывает ее пальцами, после чего останавливается передохнуть. Какой борьбой достается ему каждый кусочек, отправленный в рот! Я вновь отвожу глаза. Я не в силах на это смотреть.

Когда он наконец справляется с едой, Мутти подносит ему ко рту бокал. Он отпивает, и она ставит бокал обратно на стол, не уронив ни капли. Они успели так приспособиться, что даже не смотрят ни друг на друга, ни на бокал.

Папа спрашивает:

— Так зачем он звонил?

— Он приобрел лошадь на аукционе и хочет, чтобы мы на нее посмотрели. И ты тоже, Аннемари.

Я говорю:

— Так ты все-таки сказала ему, что я приехала.

— Конечно сказала. Ты ведь уже здесь. Или это надо было в большой тайне хранить?

Я смотрю на ее поджатые губы и стремительно превращаюсь из взрослой самостоятельной женщины в нашкодившую девчонку. Кажется, мельчайшие движения — чуть напряглись губы, едва заметно подался вперед подбородок, — и вся взрослость опадает с меня, точно береста с березки. С губ готова сорваться какая-нибудь колкость, но я вовремя замечаю взгляд Евы — она ждет, как я отреагирую. Она опять согнулась крючком, теребит вилкой салат и усиленно изображает скуку, но я-то вижу, до какой степени ей интересно.

И я говорю:

— Да ни в коем случае. Мне, в общем-то, все равно, кому об этом известно. А что за аукцион?

— Дэн заведует центром по спасению лошадей. Они каждый год посещают откормочные площадки и спасают от бойни жеребят, сколько удается. А потом передают их новым владельцам.

Вместо того чтобы впасть в умиленное восхищение, я еще больше раздражаюсь. Такое впечатление, что Мутти тычет меня носом в своего драгоценного Дэна, чтобы я видела, какой он хороший. Дэн у нас ветеринар. Дэн у нас святой заступник бедных лошадок. А ты, Аннемари, чего в жизни достигла? Ну-ка? Чем похвастаешься?

Я молча жую, глядя в тарелку. Но было бы наивностью ждать, что Мутти просто так с меня слезет.

И конечно, я оказываюсь права.

— Неужели тебе не любопытно? — спрашивает она через минуту.

— В смысле?

— В смысле, женат он или нет? И вообще, чем он последние девятнадцать лет занимался?

Я бросаю вилку и в упор смотрю на нее, склонив к плечу голову.

— Ладно, Мутти, — говорю я, складывая на груди руки. — Он женат? И вообще, чем он последние девятнадцать лет занимался?

Она награждает меня острым взглядом — в том смысле, что ее нос и подбородок разом заостряются, — и отворачивается, рассердившись.

Поверить не могу, что она достала меня так скоро и с такой легкостью. Все должно быть не так! Каждый раз, когда я приезжала домой — а происходило это нечасто, как она первая поспешила бы заявить, — я заранее преисполнялась решимости, что уж на этот раз точно заставлю ее обращаться со мной как со взрослой. Ни за что не буду вести себя по-девчоночьи. И что? Всегда все кончалось одинаково. А если мы так себя ведем соответственно в тридцать восемь и шестьдесят семь лет, что будет в подобном возрасте у нас с Евой? Есть ли надежда?..

Остаток ужина прошел не то чтобы в молчании, просто мы с Мутти больше не разговаривали. Если учесть, что Ева продолжала дуться, а я не могла заставить себя посмотреть на папу… Короче, вечер удался как нельзя лучше.

Я убралась в свою комнату, как только это стало возможно. И вот сижу на краю кровати, держа в руках смятую ночную рубашку. Поглядываю на компьютер на столике у окна — нет, не хочу выходить в Сеть. За окном я вижу конюшню. На втором этаже в окошке горит огонек, по ту сторону занавесок движется силуэт. Я не привыкла, чтобы там кто-нибудь жил. Надо не забыть задернуть штору.

Я подворачиваю под себя ногу и пустыми глазами смотрю на постель. Шириной она под два метра — «королевский размер», на ней четыре подушки. Такой простор. Могу устроиться посередине, если захочу. Могу раскинуть руки-ноги, точно морская звезда. Могу скомкать покрывало и подложить под колени. Могу сколько угодно вертеться с боку на бок. Могу даже храпеть. Я продумываю, как расположить подушки, и понимаю, что из четырех сразу не изобразить ничего вменяемого для человека, спящего в одиночку. Тут я задумываюсь, а не предстоит ли мне спать в одиночестве весь остаток дней.

Появится ли кто-нибудь в моей жизни?

Или всегда будет только Гарриет подле меня?

С полседьмого утра я торчу на кухне, жду Мутти, тщательно обдумывая каждое слово, которое намерена ей сказать.

Надо наконец выяснить отношения и объяснить ей, как все будет строиться между нами в дальнейшем. Но когда она входит в своем стеганом бирюзовом домашнем халате, моя решимость куда-то вдруг испаряется. Молния на халате вздернута под самое горло, и это почему-то лишает меня дара речи.

— У тебя усталый вид, — говорит она.

Мимо меня она проходит к столу для готовки. Включает «электронную няню» и принимается вертеть рукоятку громкости, из динамика слышится треск.

— Наверное, — говорю я. — Я плохо спала.

Вот и все, что мне в итоге удается сказать. Я смотрю ей в спину, тщетно пытаясь вспомнить любовно заготовленную речь. Ничего не получается. Я закрываю рот, неспособный выдать ничего вразумительного, и в отчаянии разглядываю свои руки.

Мутти орудует кофемолкой, понятия не имея о моем душевном разладе. Когда кофе начинает булькать, она возвращается к столу и усаживается напротив.

— Ну и каковы твои планы, раз уж ты приехала?

Я спрашиваю:

— В смысле?

— Я к тому, что ты, может быть, собираешься подыскать работу?

— Нет, конечно же нет.

— Тогда чем ты намерена заниматься?

Я недоуменно моргаю.

— Ну, я думала, буду помогать по хозяйству… Например, заниматься конюшней, чтобы ты могла больше времени уделять папе…

— Не знаю, не знаю, — говорит Мутти.

— В смысле?.. — повторяю я. — То есть почему бы и нет?

— Ты никогда не интересовалась конюшней. Кроме того, вряд ли тебе приходило в голову, что это не помощь по хозяйству, а настоящий менеджмент.

Я какое-то время молчу, прикидывая, есть ли способ понять и с достоинством принять то, что она произнесла. Но не вижу ни единой возможности. Как ни крути, получается, меня только что объявили скверной дочерью. Да еще и дурой в придачу.

Я не должна принимать это близко к сердцу. Я не должна. Не должна…

— Полагаю, не бог весть какая там астрофизика, Мутти, — говорю я, не особенно пытаясь скрыть раздражение. — Пораскину мозгами и во всем разберусь. Я ведь, собственно, ради этого и приехала.

— В самом деле?

Ее брови вскинуты, выражение лица как у форменного диктатора. Она крутит на пальце обручальное кольцо и смотрит на него, словно изъян в нем нашла.

— Это ты о чем?

— Да ни о чем.

Она оставляет в покое кольцо и начинает дергать ниточку, выбившуюся из шва на рукаве. Я упорно смотрю на нее, дожидаясь, чтобы она взглянула на меня.

— Нет, ты что-то имела в виду. Говори уж, чего там!

— Я просто удивлена, вот и все.

— Чем?

— Твоим желанием помочь с конюшней.

— Почему?

Она словно забывает о моем существовании. Встав из-за стола, она этаким воплощением спокойного достоинства идет к булькающей кофеварке.

— Почему? — вновь спрашиваю я.

Она продолжает молчать. Стоит спиной ко мне, разливает кофе по кружкам.

— Мутти, я тебе задала вопрос. Если ты не веришь, что я приехала помогать, зачем, по-твоему, я вообще сюда прилетела?

— Я думаю, — говорит она, — дело в том, что ты потеряла работу и от тебя ушел муж. Надо же было тебе куда-то поехать? Вот ты и здесь…

Она берет обе кружки и направляется к двери, и до меня доходит, что вторая кружка предназначалась папе, а вовсе не мне.

Я вскакиваю с места и оказываюсь у двери прежде нее.

— Не уходи вот так, Мутти! Мы еще не договорили!

Она смотрит на меня совершенно невозмутимо. Кажется, ее не волнует, что я загораживаю ей дорогу. Я начинаю чувствовать, что веду себя глупо.

— Ну так говори, — произносит она.

— Неужели ты хочешь, чтобы так продолжалось и дальше? Правда? Как вчера вечером, когда ты мне вилки в бок тыкала при малейшей возможности?.. Ладно, если так, то не переживай. Я заберу Еву и вернусь в Миннеаполис, и забудем об этом.

Ее, кажется, смешит такая «угроза».

— Ты отлично знаешь, что я приехала помогать, — продолжаю я через застрявший в горле комок. — Я приехала взять на себя какие-то обязанности, чтобы ты могла посвятить себя уходу за папой. Господи Иисусе, Мутти! Ну почему ты во всех моих поступках двойное дно ищешь?

Она спокойно смотрит на меня сквозь пар, поднимающийся из кружек. Секунды молчания кажутся невероятно длинными, но потом она говорит:

— Что ж, очень хорошо. Плевать, что на моей памяти ты не выказывала ни малейшего интереса к конюшне и лошадям. Давай занимайся, флаг тебе в руки. Ты ведь в любом случае всегда делала то, что тебе хотелось…

И она протискивается в дверь, уносит кофе в столовую, где ждет папа. Благодаря «электронной няне» я могу слышать их голоса, но мне не хочется знать, что она станет обо мне говорить. Я выхожу из дома и хлопаю дверью.

Мутти не занимать самообладания, этого у нее не отнимешь. Если честно, я не помню, как именно сообщила о своем возвращении. Но я уж точно никоим образом не намекала, что желаю забиться в безопасную норку! Ни под каким видом!

Роджер меня не то чтобы обобрал. Если бы я хотела сохранить за собой дом, я бы его отстояла. Это ведь я долгие годы трудилась над ним, превращая его в идеальное гнездышко. Это я таскалась в Мэриленд, выбирая именно тот сорт мрамора для камина, это я проедала плешь инспекторам, определяясь с подходящей грунтовкой на лестнице, а когда мне надоели белые шкафчики в кухне — распорядилась все сломать и заменить на дуб.

Но после ухода Роджера я полностью утратила интерес к этому. Понятное дело, Соня тоже не горела желанием жить в доме, который Роджер так долго делил со мной, и мы выставили его на продажу. Это был один из немногих вопросов, которые мы с ним решили по доброму согласию, и, как знать, пожелай Роджер оставить дом себе, я, возможно, кинулась бы в смертный бой за него. Просто из вредности. На которую, учитывая все обстоятельства, я, как мне кажется, имела полное право.

Впрочем, это я так, к слову. Суть в том, что я вовсе не была бездомной «брошенкой», примчавшейся плакаться в жилетку маме и папе. Я приехала ради Мутти, ради папы и не в последнюю очередь ради Евы. Я могла бы назвать множество причин переезда в Нью-Гэмпшир, но среди них не было жалости к себе…

За размышлениями я почти дошла до конюшни, вот что странно.

По цементу звонко цокают копыта — паренек ведет сразу двух лошадей, одну слева, другую справа. Далеко не самое безопасное, что можно придумать. И, коли уж я тут теперь менеджер, я самым первым своим распоряжением намерена это пресечь.

— Привет, — говорю я, поравнявшись с ним. — Я Аннемари.

Он продолжает идти, и я добавляю:

— Циммер.

Он останавливается.

— Привет, — говорит он застенчиво.

Судя по внешности, он латиноамериканец или мексиканец. Может, это превратное мнение, но все конюхи, с которыми я была когда-либо знакома, вели происхождение из Мексики. Паренек совсем молоденький, выглядит лет на шестнадцать, хотя ему вполне может быть и двадцать. По мере того как я удаляюсь от этого возраста, мне становится все труднее его определять.

— Как тебя зовут?

— Хосе Луис, — отвечает он, щурясь на утреннее солнце. — Но вы можете звать меня просто Луисом.

— Тебе помочь выводить их?

Он мотает головой.

— Ты уверен?

Он вновь мотает головой, надеясь, что я отстану от него и позволю продолжить путь.

— Ну как знаешь, — говорю я. — Еще увидимся, Луис.

Я вхожу в конюшню и понимаю, почему он отказался от помощи. Там еще четверо конюхов — все выводят четвероногих постояльцев наружу.

Я останавливаюсь у денника, откуда как раз выпускают серого мерина. На двери — ламинированная рукописная табличка: «Пастбище С, северо-запад». Почерк Мутти.

Ясно, Мутти использует пастбища по очереди. Это меня не удивляет. В чем-то она не менее педантична, чем папа.

Еще через несколько минут я снова стою перед бывшим денником Гарри, только его присутствия больше не ощущаю. На сей раз я должным образом знакомлюсь с белым жеребцом, почесываю и поглаживаю его морду. Я прихожу к выводу, что это вправду очень красивое и славное существо. За моей спиной слышится топот сапог. Потом шаги останавливаются.

— Вам помочь? — произносит мужской голос с французским акцентом.

— Аннемари Циммер, — представляюсь я, оборачиваясь и протягивая руку.

Второй раз за десять минут я, называя себя, использовала девичью фамилию. Похоже, я все больше себя с ней ассоциирую.

— A-а, знаменитая Аннемари, — говорит стоящий передо мною мужчина, и я ощетиниваюсь. — Жан Клод де Солнье, — в свой черед представляется он, берет мою руку и подносит к губам.

Я чуть не вздрагиваю от неожиданности, а он продолжает:

— Вижу, вы уже познакомились с Бержероном.

Отступив, он упирается одной рукой в стену, а другую кладет на бедро. Эта поза заставляет меня обратить внимание на его ноги, необычайно мощные и мускулистые. Он одет в облегающие бриджи, так что на бедрах просматривается рельеф выпуклых мышц. Меня охватывает смущение, и я отвожу взгляд.

— Он славный, — говорю я, оглядываясь на андалузца.

Бержерон поворачивается в деннике и обращает в мою сторону круп. Я смеюсь.

— И очень явно показывает, что он думает обо мне. Это частный конь или один из наших?

— Не угадали. Это мой мальчик, — с нескрываемой гордостью объясняет Жан Клод. — Я привез с собой двух. Бержерона и Темпест, я просто не мог с ними расстаться. Остальные были школьные лошади, и я оставил их у моего прежнего партнера. В смысле, продал.

— Красавец, — говорю я. — Вы его и правда не выпускаете?

— Нет, выпускаю, конечно, — говорит он. — Каждый вечер, после ужина, когда всех остальных лошадей уже завели. А не то как бы через заборы прыгать не начал, стремясь к хорошеньким барышням…

Он подходит вплотную к деннику.

— Так ведь, Бу-Бу? Нет, парень, никаких гулянок! Только плановые бракосочетания!

— А второй где? — спрашиваю я.

— На другой стороне. Только Темпест — это не он, а она, и ее уже выпустили порезвиться. Вы с ней потом познакомитесь. А когда привезут вашу лошадку?

— Мою… лошадку? — переспрашиваю я, запинаясь.

— Разве у вас нет лошади?

— Я больше не езжу…

Он смотрит на меня с нескрываемым удивлением.

— У меня было очень травматичное падение, — говорю я, пристально наблюдая за выражением его лица. — Много лет назад…

Он, кажется, не в курсе.

На мой взгляд, родители неправильно поступают, рассказывая людям о моих былых заслугах — «знаменитая Аннемари» и всякое такое, — но не упоминая о том несчастном случае. Это, как ни крути, ключевой эпизод моей биографии.

— Мне очень жаль, — произносит он. — Надо полагать, скверное было падение. Ну ничего, мы снова вас посадим в седло.

И прежде чем я успеваю возразить, он уходит прочь по проходу. Какое-то время я смотрю ему вслед. Широкая спина, тонкая талия…

Вернувшись в дом, я подключаю компьютер к Сети. Мне пришло еще несколько писем от Роджера, судя по темам — все более неотложных. Еще одно «мыло» — от моей адвокатши, и я открываю его первым.

Она приложила очередной вариант бумаг о расторжении брака. Мне не хочется их изучать, и я посылаю ей краткий ответ — дескать, я в Нью-Гэмпшире, очень занята, все просмотрю позже. Подумав, я посылаю вдогонку еще письмо — с просьбой не сообщать Роджеру, где я. После чего помечаю на компьютере все его письма — и стираю их.

Уже почти одиннадцать. Еве давно полагалось бы проснуться. Я прохожу по коридору и стучусь к ней. Ответа нет, но это меня не удивляет. Как большинство подростков, Ева иерихонскую трубу способна проспать.

Я стучу снова, потом просто вхожу. Постель дочери пуста. И конечно, не прибрана.

Я иду к лестнице. Я успеваю одолеть треть ступенек, когда снизу раздается крик Мутти:

— Постой, постой, не спускайся!

Я останавливаюсь. Там, внизу, работает какой-то механизм: доносится шум моторчика, что-то лязгает и щелкает. Из моей головы разом испаряются все мысли, и я поспешно отступаю обратно. Я не знаю и знать не хочу, что там происходит. Судя по звукам, задействована направляющая на потолке…

— Ладно, ладно, я тут подожду, — кричу я, очень стараясь не увидеть лишнего. — Скажи только, Еву кто-нибудь видел? А то ее в комнате нет…

— Не знаю, — слышится в ответ. — Может, она в конюшню пошла?

Раз уж я застряла тут, наверху, я беру полотенце и отправляюсь в ванную.

Открыв дверь, я обнаруживаю Еву мокнущей в ванне. От неожиданности я отшатываюсь. На ней наушники, глаза закрыты, голова откинута.

Я не видела ее нагишом лет примерно с десяти, так что сейчас слегка потрясена. Боже, у моей дочери, оказывается, совсем взрослое женское тело, только груди крепкие и до невозможности твердые. Потом я замечаю татуировку над грудью. Единорога величиной примерно в дюйм.

— Господи, Ева, что ты наделала?

Ее ресницы взлетают, на лице — изумление и испуг. Она вскакивает на ноги, расплескивая воду.

Я делаю шаг вперед и хватаю ее за руку. Она вырывается и, не удержав равновесия, бухается обратно. Я отворачиваюсь — еще чуть-чуть, и я могла бы ударить ее. Я и не помню, когда последний раз была до такой степени вне себя.

— И о чем ты только думаешь! Дурочка малолетняя!

Я срываюсь на визг и все-таки поворачиваюсь к ней лицом. Она выбралась из ванны и заворачивается в полотенце.

Сзади слышатся торопливые шаги, кто-то бежит вверх по лестнице.

— Что тут у вас произошло? — кричит Мутти, врываясь к нам. — Крику, как будто убили кого!

— И давно это у тебя? — требую я ответа, сверля Еву пристальным взглядом.

Она не отвечает. Она рассматривает багровые следы, оставленные на ее руке моими пальцами. Наверняка потом не раз мне это припомнит.

— Давно?! — повторяю я.

— С месяц, — опасливо поглядывая на меня, отвечает дочь.

Я пересекаю комнату. Ева пятится от меня, но я хватаю ее за плечи и силой разворачиваю к высокому зеркалу.

— Значит, понятия не имеешь, что натворила? — спрашиваю я и дергаю угол полотенца.

Оно падает на пол. Ева мгновенно наклоняется подхватить его, потом поворачивается ко мне.

У меня слезы наворачиваются от вида мерзкой наколки на ее чистой, свежей коже. Я смотрю на нее, прикидывая, что будет дальше, и вижу, что она занята тем же. Когда она видит, что я вновь овладела собой, на ее лице возникает защитная маска непокорства. Она думает, что близка к победе.

— Ты ее немедленно сведешь, — говорю я и ухожу.

— Что? Куда ты пошла? — кричит Ева мне в спину.

Я бросаю через плечо:

— Пластических хирургов искать.

Наши с Евой отношения всегда были непростыми. Хотя, наверное, нет, не всегда. Я помню светлое времечко, когда она была пухленьким младенцем, унаследовавшим мои светлые волосы при карих глазах Роджера. Тогда мы с ней так любили друг друга, что Роджер мог бы приревновать — если бы сам точно так же не любил Еву. Возможно, то, что мы оба были помешаны на ребенке, было первым звоночком — на Еву уходила вся наша любовь, для себя почти ничего не оставалось. Причем сами мы не замечали переноса чувств, а это был уже второй звоночек… Легко рассуждать задним числом, теперь, когда Роджера со мной больше нет. Сквозь призму надвигающегося развода любой пустяк из прошлого кажется судьбоносным…

Чуть позже, когда Ева вышла из младенчества, дела у нас с ней постепенно пошли наперекосяк. Правду сказать, еще каких-то три года назад мы с ней могли разговаривать. Иногда нам даже бывало хорошо вместе. Вот только близости, которая, как мне казалось, должна присутствовать в отношениях матери и дочери, я совершенно не ощущала.

Помню, как однажды мы с Роджером взяли ее в зоосад, где можно было общаться с домашними животными. Растрепанные золотые кудряшки обрамляли личико Евы, точно грива львенка, детские ручки в складочках и перетяжках тянулись погладить козу. Она была очень красивым ребенком, сущее загляденье… но я чувствовала — чего-то не хватает. Я видела, как другие мамаши бросались на колени возле ребеночка, стоило тому заплакать, и отцы опускались рядом, следя, чтобы детка не выронила овес, приготовленный для козы… Эти люди прямо лучились любовью и счастливой заботой, а мне подобное было чуждо. Я как-то не могла полностью отдаться материнству, погрузиться в него, наслаждаться им. Что-то всегда меня отвлекало, требовало внимания, не давало жить счастливым моментом. Готовка, которая мне не слишком удавалась. Стирка, разраставшаяся день ото дня. Счета, требовавшие оплаты, вынужденное заточение дома… Ну и чувство, что с Роджером у нас полного единения все-таки не было.

Не говоря уже о лишнем весе — он появился у меня во время беременности и никак не желал покидать мою некогда спортивную и подтянутую фигуру.

В тех редких случаях, когда мы с Роджером выбирались куда-нибудь без Евы, я с завистью наблюдала за другими парами, которые гуляли с детьми, хотя мой ребенок ждал меня дома. Я подсознательно ощущала, что их опыт полней и совершенней моего.

Я всячески подавляла и прятала это необъяснимое чувство. Я кроила платья, устраивала вечеринки, я даже возила ее на занятия по верховой езде — хотя вид дочери, сидящей на лошади, ввергал меня в панический ужас. Каждый уик-энд мы непременно устраивали семейную вылазку — пеший либо велосипедный поход, поездку на детскую экскурсию в музей или в ботанический сад. Ева росла любимой и отлично знала это. Даже когда она вошла в подростковый возраст и все стало меняться, я продолжала бдеть, я глаз с нее не спускала.

Я думала, моя неусыпная бдительность послужит чем-то вроде щита, ограждающего и нас, и ее саму от опасностей отрочества. Ну и какова оказалась цена этой бдительности, если она обзавелась татуировкой, а я и не знала?

Я закрыла дверь в свою комнату и села к столику у окна. Трясущимися руками вновь подключила компьютер к Интернету, решившись отыскать пластического хирурга, который согласится принять нас без промедления. Сегодня, сейчас.

Меня страшит не татуировка сама по себе. Я не приемлю ее, и она будет уничтожена. Но это тоже не важно. Я ужасаюсь тому, что не знала о ней. Если я не знала о ней, спрашивается — о чем еще я могла не подозревать?

Через двадцать минут я спускаюсь по лестнице, сжимая в руке бумажный листок. При этом я кричу во весь голос, не задумываясь, кто еще может быть в доме:

— Ева! Ева, ты где?

Я останавливаюсь у подножия лестницы, прислушиваюсь, нет ли где признаков жизни.

— Ева! Живо иди сюда!

Сперва мне кажется, что в доме никого. Потом раздается урчание моторчика. Я оглядываюсь и вижу папу, выезжающего из дверей гостиной. Мне становится нехорошо.

— Они уехали, — говорит он.

— Это как? — Я хлопаю глазами.

— Твоя мама взяла ее с собой в магазин.

Секунду я стою неподвижно, потом челюсть у меня начинает дрожать — и я взрываюсь:

— Мутти не имеет права куда-то ее с собой брать. Ева — моя дочь! И мы с ней через полчаса должны быть у пластического хирурга, мы записаны на прием! Она нужна мне здесь и сейчас, немедленно!

Я смотрю на своего беспомощного родителя, ожидая, что он начнет заступаться за Мутти. Мне этого почти хочется, я выплеснула бы эмоции в споре. Но он молчит.

Я заливаюсь слезами.

Через несколько секунд я вновь слышу урчание работающего моторчика, папа подъезжает ко мне на своем кресле. Сделав огромное усилие, он поднимает руку и касается моей руки. Ощутив прикосновение его ладони, обтянутой пергаментной кожей, я оседаю на пол и опускаю голову ему на колени. Ощущение такое, что под брюками у него одни кости.

— Господи, папа, ну почему? — вырывается у меня. — У нее такая чудная кожа, и зачем ей понадобилось делать татуировку — какого-то богомерзкого единорога?

— Она обозлилась из-за пирсинга, — говорит папа.

Я вскидываю голову.

— Что?..

— Она обозлилась из-за пирсинга в языке, вот и сделала наколку.

Я в ужасе гляжу на него. Потом снова роняю голову ему на колени. Его ладонь касается моего затылка — легкая, точно воробушек. Он гладит меня по волосам.

— Я понимаю, Аннемари, ты расстроилась. Конечно, это удар, но не надо принимать так близко к сердцу. Конечно, не надо бы в ее возрасте делать тату, но, кажется, сейчас это модно…

— Но, папа! Теперь придется отдавать кучу денег, чтобы свести ее! Да еще и шрам, наверное, останется! Я не могу…

— Ну, ну, Аннемари, — говорит папа. — Подумай как следует. Она ее сделала из-за того пирсинга. Если ты вынудишь ее избавиться от татуировки, где гарантия, что она не сделает еще одну? Побольше этой и где-нибудь на видном месте? Или новым пирсингом обзаведется?

Я хмурюсь, но молчу.

— Лучше разреши ей оставить ее, — продолжает он. — Во всяком случае, пока. Как знать? Может, она сама повзрослеет, поумнеет и надумает свести ее. Вот тогда-то ты и скажешь ей, mein Schatzlein:[1] «А ведь я тебе говорила…»

Я поднимаю голову и заглядываю ему в лицо. Mein Schatzlein… Сколько лет он не называл меня так?

Я для родителей — самое большое жизненное разочарование. Усугубленное тем, что когда-то они возлагали на меня самые большие надежды. Все родители многого ждут от детей, но у нас был особый случай. Я преуспевала именно в том, чему они посвятили жизнь. В шестнадцать лет достигла уровня Гран-при. Когда выяснилось, что у меня спортивный талант мирового класса, мы с отцом объездили Францию, Германию и Португалию, подыскивая мне правильного коня, и в конце концов обнаружили его в Южной Каролине. Я с первого взгляда поняла, что это — тот самый. Мне даже не понадобилось пробовать его под седлом, я все уже знала. Я лишь взглянула на его мощные рыже-белые ноги, оценила осанку — и все поняла, и папа доверился моему инстинктивному знанию. Плюс родословная Гарри, плюс его тогда уже внушительный послужной список…

Через восемь месяцев после того, как его привезли из Южной Каролины, мы вновь упаковали чемоданы и опять-таки вдвоем отправились тренироваться у Марджори. С этого момента нас было не остановить.

Вплоть до несчастного случая.

Я не заявляла об этом вслух, но с самого начала знала, что нипочем не сяду на другого коня. В те дни говорить про это было просто бессмысленно.

Позже, когда мои нервы поуспокоились, а перспектива выздоровления перестала выглядеть полностью нереальной, я по-прежнему ничего не говорила родителям. Я слушала, как они строили планы моего триумфального возвращения, — и молчала.

Они начали раскладывать повсюду в доме выпуски конноспортивных журналов. Я приходила на кухню и непременно обнаруживала какой-нибудь из них на столе, причем раскрытый на странице продажи многообещающей конкурной лошади — могучего ганновера или голландского теплокровного. Журналы сами собой появлялись то на столике в коридоре, то у меня на трюмо. Я просматривала объявления, закрывала журналы и оставляла лежать. Не имело значения, сколько раз я это проделывала. Журналы возникали снова и снова. Дошло до того, что я закрывала их, не читая.

Когда родители узнали, что я собираюсь уехать из Нью-Гэмпшира и не строю определенных жизненных планов, кроме замужества, между нами возникла пропасть. Столь глубокая, что не заплыла и по сей день. Но если папа был просто расстроен случившимся, Мутти преисполнилась враждебности. Она полагает, что я разбила папино сердце. Может, так оно и есть.

Несомненно, я могла сделать в конном спорте карьеру, хотя и без первоначального блеска. К примеру, стать тренером. Или работать рядом с папой, продолжая семейное дело.

Но я отказалась от этого. Я похоронила мечту своей семьи. Родители в открытую не говорили об этом, но каждое не произнесенное ими слово было мне горьким попреком.

Вот вам и причина, почему Ева с Мутти и папой смотрят телевизор в гостиной, словно так тому и надлежит быть, — без меня. Мутти и Ева устроились на тахте, папа припарковал свое кресло рядом. Они уплетают попкорн из одной большой чашки.

Я смотрю на них, оставаясь невидимой. Мне очень хотелось бы к ним присоединиться, но переступить через себя я не могу. Мои ноги отказываются шагнуть за порог.

Вместо этого я тихо ухожу прочь и звоню Роджеру.

Мне отвечает женский голос. Соня, надо полагать. Я каменею. Этого следовало ожидать, но к такому повороту я не готова. Я медлю с открытым ртом, потом бросаю трубку. И прижимаю ее обеими руками, словно она вот-вот может подпрыгнуть. Я закрываю лицо ладонями и часто-часто дышу сквозь пальцы.

Через минуту я звоню снова. На сей раз к телефону подходит Роджер.

— Аннемари, блин, где тебя носит? Я так и этак пытаюсь с тобой связаться, а ты молчишь и молчишь! Почему на звонки не отвечаешь?

Я не сразу нахожу, что сказать. Роджеру несвойственно выходить из себя. Это, кстати, одна из моих претензий к нему. Я никогда не могла высечь из него хотя бы искру эмоций — даже тогда, когда проглотить его была готова от злости.

— Не получала я от тебя никаких посланий, — говорю я. — И вообще, я в Нью-Гэмпшире.

— A-а, — говорит он, и голос звучит озадаченно. — У тебя все хорошо?

— Да не особенно. У отца болезнь Шарко.

— Боже мой, Аннемари, мне так жаль… Я не знал…

— Ну да, откуда тебе знать, — говорю я.

Воцаряется неловкая пауза. Роджер тщетно подыскивает слова. Он не был близок с моими родителями. Частью — оттого, что никогда им особо не нравился, частью — из-за моих с ними отношений. Но все равно известие о болезни его потрясло.

— Мне правда очень жаль, правда… Слушай, я не хочу показаться бесчувственным, но… когда тебя обратно ждать? Мне с тобой поговорить надо.

— Я не вернусь.

— Что-что?

— Мы не вернемся. Мы останемся тут.

— Ты о чем?

— О том, что мы остаемся здесь. Ева и я. Мы остаемся.

Неслыханное дело, Роджер взрывается во второй раз:

— Ты не можешь так поступить! Аннемари, Ева не только твоя дочь, но и моя тоже! А ты берешь и в другой штат ее увозишь! Так нельзя!

— Можно, — говорю я. — И я это сделала. Кстати, если помнишь, мы собирались продать дом.

— Да, но ты ни разу не говорила, что уедешь из города. Аннемари, — он меняет тон, — слушай, ну рассуди здраво! Давай поговорим спокойно и все обсудим.

— Обсудим что? Ах да, я забыла. Ты мне хочешь что-то рассказать…

— Аннемари…

— Я не собираюсь возвращаться. И мне очень мало верится, что ты принудишь Еву перебраться к тебе. Давай выкладывай, что собирался, и покончим с этим.

Молчание. Потом:

— Мне нужно повидаться с тобой.

— Зачем? Чтобы объявить о женитьбе на Соне? Вот уж избавь…

Он молчит так долго, что я задумываюсь, не прервалось ли соединение. Однако он снова подает голос:

— Пожалуйста, посмотри бракоразводные документы. Мы можем поговорить, когда ты приедешь на слушания.

— Отлично, — говорю я.

Я вовсе не собираюсь сообщать ему, что ни на какие слушания не приеду. И разговаривать мне с ним, собственно, не о чем. Если только его жгучая новость состоит не в том, что он намерен с Соней порвать.

— Аннемари?

— Что?

— Ты не могла бы Еву к телефону позвать?

— Ева! — кричу я, не заботясь прикрыть микрофон. — Хочешь со своим папой поговорить?

И вытягиваю руку с телефонной трубкой в сторону двери.

— Нет! — тотчас раздается в ответ.

— Ты ее слышал, — говорю я Роджеру.

Он вздыхает.

— Послушай, Аннемари, я понимаю, что дал тебе повод для злости. Очень большой повод для очень большой злости. Но ради Евы прошу тебя — не настраивай ее против меня. Со временем это ей же боком выйдет.

— Будь что будет, — говорю я. — Пока.

И вешаю трубку. Он прав, и я злюсь на него еще и за это.

На другой день после того, как Роджер бросил меня, Ева вернулась от Лэйси, понятия не имея, что папаша выкинул фортель еще покруче, чем она.

Когда я рассказала ей о случившемся, она тут же во всем обвинила меня. Расплакалась и принялась орать, что, не будь я все эти годы такой стервой, он, конечно же, никуда не ушел бы. А потом с ужасным топотом и грохотом захлопываемых дверей унеслась в свою комнату.

Роджер позвонил в тот день, чтобы сообщить адрес нового места жительства. Я поблагодарила его и сказала, что передам этот адрес своему адвокату. На самом деле к адвокату я пока не обращалась, полагая, что блудный муж еще может вернуться. Мне просто хотелось ему намекнуть, чтобы побыстрей приходил в чувство, а то ведь я могу и не дождаться.

После этого он попросил к трубочке Еву.

Когда она подошла к телефону, на ее лице появилось выражение, какое бывает у ребенка, готовящегося закатить истерику. Он не успел с ней поздороваться, как она принялась вопить:

— А пошел ты!

Она подробно и красочно объяснила, куда именно. Повесила трубку. И с тех пор ни разу с ним не разговаривала.

Помнится, я пришла в ужас. Ева скатывалась по наклонной плоскости, и я всерьез испугалась за ее будущее.

Утром мы вчетвером набились в фургон и отправились в центр по спасению лошадей.

«Набились» — сказано, вероятно, неточно. Это слово намекает на суетливое и поспешное действие, тогда как мы затариваем папу в фургон достаточно долго. За последние двадцать лет технологии не стояли на месте, но процесс все равно требует времени. Во-первых, Мутти сдвигает дверь-купе и вытаскивает пульт управления. Нажимает переключатель, который приводит в действие гидравлический подъемник, и еще один, чтобы опустить его до земли. Папа заводит на него свое кресло, и Мутти повторяет последовательность в обратном порядке. В это время он разворачивает кресло к окну, и она застегивает зажимы, притягивая колеса к полу.

После чего наконец мы трогаемся с места.

Меня не покидает легкая дурнота. В чем причина? В том, что я никак не могу принять происходящее с папой? Или в том, что мы едем повидать Дэна?

Я и не предполагала, что так разволнуюсь. И как прикажете с ним здороваться? Прошло двадцать лет — хватило ли ему этого времени, чтобы меня простить? Может, мне обнять его? Или просто руку пожать? Быть веселой и дружелюбной — или держаться чопорно и отчужденно?

Я переживаю об этом до того самого момента, когда вижу его, выходящего из дверей конюшни. Он высокий и крепкий, этакий образец американской мужественности, облаченный в джинсы и клетчатую фланелевую рубашку. При виде меня он замирает, но тут же справляется с собой.

— Аннемари, — тепло произносит он. — Отлично выглядишь…

Шагнув вперед, он берет мою руку своими двумя и целует меня в щеку. Я необъяснимым образом чувствую, что вот-вот разревусь.

— Спасибо, Дэн. И ты тоже, — говорю я ему, нисколько, кстати, не привирая.

В его русых волосах завелись белые нити, черты лица стали немного грубее, но, клянусь, он нисколько не подурнел с того дня, когда я положила на него глаз. Я смущаюсь, жалея, что утром не удосужилась как следует повертеться перед зеркалом. Еще я думаю о том, насколько он в курсе моего нынешнего семейного положения.

— Антон, очень рад вас видеть, — говорит Дэн.

Он поворачивается к папе и пожимает ему руку. Потом целует Мутти в обе щеки. Когда он берет ее руку, я вижу, как сжимаются ее пальцы, да и целует она непосредственно его щеку, а не воздух около. Я сразу вспоминаю чисто символическое объятие, которое досталось мне в аэропорту.

— А ты, наверное, дочка Аннемари.

Дэн широко улыбается Еве. И протягивает руку.

— Ну… да, — подозрительно отвечает она.

И, промедлив так долго, что мне делается неловко, берет его руку.

— Ты такая же красивая, как твоя мама, — говорит он.

Ее лицо тотчас же напрягается. Зря он это сказал. Впрочем, откуда ему знать, что любое сравнение со мной для Евы худшее оскорбление.

— Ну ладно, так где же этот конь? — подает голос папа. — И что в нем такого особенного, что ты в такую даль нас вытащил на него посмотреть?

Звучит грубовато, и я удивленно оглядываюсь, не понимая, что его рассердило. Однако папа улыбается. Дэн хохочет — папин тон не ввел его в заблуждение, — а я чувствую укол ревности. С другой стороны, говорю я себе, почему бы им было не сблизиться с Дэном? Меня-то рядом не было…

— Он в карантинном сарае, — говорит наш спаситель коней. — Ну а его особенности… Я бы предпочел, чтобы вы сами сделали выводы.

Дэн ведет нас за основное строение к бетонной конюшенке на отшибе.

Я иду следом за папой. Смотреть, как он на своем кресле одолевает гравийную дорожку, выше моих сил. Его голова мотается туда-сюда так, что кажется — шея вот-вот не выдержит. По-моему, это даже не «кажется», а так и есть.

Я оглядываюсь на Мутти. Наша жилистая маленькая австриячка топает бок о бок с моей дочерью, и я немедленно злюсь. Не только за это — за все сразу. За то, что не сообщила, как далеко зашел папин недуг, не предупредила меня о его состоянии. За то, что не позвонила мне гораздо раньше, хотя что бы я сделала — понятия не имею. Как бы я к ним вернулась, будучи замужем и занята работой? Да мне бы и не захотелось…

— Блин, Джуди коня в проходе поставила, — говорит Дэн. — Их только что привезли с аукциона, бедолаги все на нервах. Так что, Антон, внутрь пока не заезжайте, а то мало ли что. Лучше объедьте справа, я нашего новенького через заднюю дверь в выгул пущу…

Меня поражает, как естественно Дэн упоминает о физической немощи моего папы, тогда как я — родная дочь — никак не решу для себя, признать ее или притворяться, будто ничего не случилось. Я бросаю взгляд на папу, проверяя, как он это воспринял, но он себе рулит за угол здания. Я рысцой догоняю его, и мы выстраиваемся вдоль забора.

Еще через минуту Дэн откатывает заднюю дверь. Через локоть у него переброшена веревка. Убедившись, что мы все на месте, он исчезает в конюшне, пощелкивая веревкой.

— Ий-йя-а-а! — кричит он. — Ий-йя-а-а!

И в следующий миг взлетает на вторую доску забора — из сарая с силой взрывной волны вырывается конь.

У меня перехватывает дыхание — я тотчас понимаю, что он собой представляет. Даже при том, что стремительность движений почти размазывает в воздухе этот обтянутый шкурой скелет, носящийся по загону.

— Mein Gott im Himmel, — выдыхает Мутти.

Конь наконец останавливается посреди выгула. Он стоит к нам левой стороной и опасливо глядит на нас, тяжело поводя боками.

Я захлопываю себе рот ладонью, чтобы не закричать.

Это Гарри. Мой Гарри! Истощенный, неухоженный и хромой, но — Гарри! У меня подгибаются колени.

— Ух ты, какой странный конь, — говорит моя дочь. — Таких не бывает!

— Нет, Ева, бывают, — раздается голос Дэна где-то за спиной.

Он успел вернуться, пробежав через конюшню, и стоит так близко ко мне, что, когда он говорит, его дыхание шевелит волоски у меня на затылке.

— Такая масть называется темно-гнедой с пежинами. Она встречается исключительно редко, реже, чем у одной лошади на миллион. Если одну такую в жизни увидишь, считай, повезло. А если двух, это вообще…

По масти это в самом деле мог быть близнец покойного Гарри. Его гнедая шерсть имеет тот же уникальный отлив цвета запекшейся крови. И по ней — ровные зеброидные полоски. От копыт до челки. Такой вот невозможный и великолепный окрас.

— Где же ты его откопал? — спрашивает папа.

Дэн отвечает:

— В убойном загоне.

— Что?! — гневно оборачивается Ева.

Дэн поясняет:

— На аукционе был небольшой загон для животных, предназначенных на убой. Там я его и углядел. Ну и сами понимаете — мог ли я позволить, чтобы его пустили на колбасу?

— А туда он откуда попал? — интересуется Мутти.

— Трудно сказать. Он был в табуне, доставленном из Мексики, так что его доподлинное происхождение отследить сложно. Да вы же сами знаете, что представляют собой такие аукционы. Жизненные истории лошадей там никого не волнуют… Я, конечно, проверил его сканером, но никакого чипа не обнаружил. Впрочем, нет оснований предполагать, что это особо ценная лошадь. Он в жутком состоянии, так что если бы не редкостная расцветка…

Он бросает взгляд на меня, ни дать ни взять виновато. И не заканчивает фразы.

Я спрашиваю:

— А почему его отправили на убой?

Я по-прежнему не могу оторвать глаз от коня. Состояние у него действительно ужасающее. Он изможден, круп похож на вешалку, неухоженные копыта отросли и растрескались, он с трудом наступает на них, ставя ноги под безобразным углом. Хвост стерт в клочья и почти вылез, грива поредела. Бедняга то и дело прижимает уши, следя за каждым нашим движением. Потом начинает рыть землю копытом и наконец опускает голову, чтобы почесать ее об ногу.

— Заметили, как он вылетел из конюшни? — говорит Дэн. — Мне пришлось вколоть ему успокоительное, чтобы завести в коневоз. И дать еще дозу, чтобы извлечь оттуда и отправить в денник!

— Ну, сейчас вид у него вполне вменяемый, — говорю я, вернее, мрачно бурчу.

Это все-таки не Гарри.

— Значит, на колбасу? — спрашивает Ева.

Я иду вдоль забора. Конь пристально следит за мной. Я захожу за угол, и он поворачивается следом — дюйм за дюймом, так, что ко мне все время обращена левая сторона его головы. Когда я добираюсь до дальнего угла паддока, нас разделяют каких-то пять футов.

Я прислоняюсь к забору, разглядываю его морду. На ней читается страх… и что-то еще. Вот бы заглянуть в эту голову и прочесть, что делается в лошадиной душе!.. А голова у него, кстати, очень красивая. Это видно, даже несмотря на истощение. Сильная и изящная, нос с легкой горбинкой. Спорю на что угодно, здесь не обошлось без ганноверской крови. Если не считать маленькой белой звездочки, морда у него в точности как у Гарри…

И тут конь поворачивает голову, и у меня земля уходит из-под ног. Его правый глаз!.. Не глаз, а какая-то темная дыра!..

Секундой позже до меня доходит, что глазница и в самом деле пустая.

Не совладав со своими чувствами, я отчаянно ору. Конь взвивается на дыбы и галопом порскает прочь. Он почти влетает обратно в конюшню, разворачивается так резко, что впору было бы упасть, и снова принимается носиться вдоль забора.

— Ох, блин горелый, — слышу я голос Дэна.

Он бежит ко мне, огибая паддок.

— Аннемари, я должен был тебя предупредить. Ох, блин, я должен был тебе сказать…

Всю дорогу до дома Ева то яростно костерит производителей гормональных лекарств для заместительной терапии, то слезливо жалеет бедненьких жеребяток. Я воспринимаю ее возмущенное бормотание с заднего сиденья как этакое фоновое обрамление моего ужаса.

Я готова пришибить Дэна за удар исподтишка, который он мне нанес. Он бы еще мою давно умершую бабушку мне представил. Я поняла бы, если бы так поступил человек, не знавший про меня и про мое отношение к Гарри. Но ведь Дэн — знал! Знал чуть ли не лучше всех!

Увидеть Гарри вот таким… Я одергиваю себя, даже трясу головой. Нет, нет, это ведь не Гарри. Это просто несчастный, замордованный, доведенный до ручки конь. У него та же масть, но это не Гарри.

— Слышишь, ма. — Голос Евы прерывает мои размышления. — Ты ведь тоже эту хрень принимаешь?

— Что?..

— Эту хрень, которую делают из мочи беременных кобыл!

— Нет. Я пользуюсь синтетическими препаратами.

— А-а…

Голос у нее разочарованный.

Когда мы прибываем домой и Мутти приступает к процессу выгрузки папиного кресла, я вдруг понимаю, что все это время думать не думала о его параличе.

В эту ночь мне снится мое падение. В первый раз за долгие годы. Я просыпаюсь в поту, с бешено колотящимся сердцем…

Когда-то оно постоянно мне снилось, приходилось пить снотворное, чтобы отделаться от кошмаров. Какая горькая ирония! Я бы все сделала, чтобы увидеть во сне Гарри при каких-то других, более счастливых обстоятельствах, но снилось мне только наше падение. Гарри приходил ко мне только в миг полета через тот двойной оксер…

А потом и этого не стало. Вот уже почти десять лет.

В реальности я потеряла сознание в момент удара о землю, но воображение уснащало кошмары всеми подробностями. Я вижу, как приближается земля, чувствую, как провисают поводья, когда в нее ударяется голова Гарри, как ее отбрасывает назад, а мои руки продолжают поступательное движение, а потом и я сама врезаюсь — сперва в неподвижного Гарри, потом — скользнув по его левому плечу — в землю. На скорости примерно тридцать миль в час. Я чувствую, как мне забивает рот песком пополам с выбитыми зубами, вижу перед глазами алые и белые звезды — это ломается нос, заливает кровью глаза. Я чувствую боль — это край шлема впивается сзади в шею. Я тогда не знала, что только застегнутый подбородочный ремешок помешал ему полностью раздробить позвоночник. Я чувствую — вернее, каким-то образом вижу, словно пребывая вне собственного тела, как мои руки и ноги подпрыгивают после удара, как у марионетки, которую бросили на пол. И тело Гарри, смятое, сломанное. Глаза у него открыты, но он не двигается, лишь кожа непроизвольно подергивается на плече и боку да копыто раз за разом судорожно подгибается и скребет по земле…

Я просыпаюсь, матрас подо мной ходит ходуном. Наверное, я резко вскинулась. Но я могу поклясться — это от удара после падения на препятствии…

На другое утро я иду в офис. Он расположен на втором этаже конюшни, прямо над комнатой отдыха. И, как и там, здесь есть окошко, выходящее на манеж.

Жан Клод дает индивидуальный урок. Он расхаживает по манежу, наблюдая, как ученица на серой чистокровной кобыле один за другим берет низенькие барьеры.

Какое-то время я смотрю, почти убаюканная легким галопом.

Бухгалтерия Мутти, как и следовало ожидать, пребывает на недосягаемой высоте — комар носа не подточит. Пока меня не было, предприятие расширилось. Теперь у нас пятеро конюхов, занятых полный рабочий день. И Жан Клод — ему платят больше, чем я могла себе представить. Увидев в гроссбухе цифру, стоящую в графе «зарплата» напротив его фамилии, я с удивлением бросаю взгляд в окошко. Должно быть, где-то здесь лежат его рекомендации и резюме. Надо будет разыскать.

Еще под нашим началом состоят тридцать две лошади. Четырнадцать принадлежат школе, две — Жану Клоду, остальные шестнадцать — частные, которым мы предоставляем денники, корм и уход. На всех отпускаются опилки для денников, сено, отруби и овес. Кроме того, спрей от мух, необходимые лекарства и витамины, визиты кузнеца и ветеринара. И все, что необходимо для техники, вроде тракторов или разбрызгивателей воды. Сложная система ухода за пастбищами позволяет в летние месяцы свести к минимуму потребление сена и сберечь два травостойных поля для скашивания осенью. Ну и естественно, социальное страхование, налоги, медицинские страховки… и прочая бумажная волокита.

Разбираясь в финансовой отчетности, я обнаруживаю листок розовой бумаги — это второй, под копирку, экземпляр соглашения о займе. Я беру его в руки и принимаюсь изучать, хмурясь все больше. Оказывается, два года назад мои родители обратились за ссудой, чтобы обновить крышу конюшни. Это удивляет меня и, признаться, пугает. Пускай мои родители больше и не держат манеж олимпийского класса, а крыша — вещь недешевая, я была уверена, что такая трата им по карману. А получается, они едва сводят концы с концами.

Наверное, это надо рассматривать как часть загадочной австрийской души, но все бумаги у моей мамы в идеальном порядке. Да и чистота в офисе прямо хирургическая. Не удивлюсь, если Мутти ящики стола пылесосит. Мне о таком не стоит и мечтать. У меня просто нет этого в крови. Я родилась и всю жизнь прожила в Америке. Какая уж тут австрийская душа?

Я просиживаю за столом добрых три часа, копаясь в бумагах. Покончив с этим, я встаю и подхожу к окошку. Закидываю за голову руки и нагибаюсь туда-сюда, разминая затекшие мышцы.

Жан Клод ведет групповое занятие. Смена из пяти девочек-подростков ездит строевой рысью по кругу. Жан Клод ходит в центре манежа. Вот он обращается к одной девочке, и я, даже не слыша, знаю, что он говорит. Девочка пропускает один шаг и начинает вставать и опускаться в седло под нужную ногу.

Я решаю спуститься вниз и поискать лимонада — хочется пить. На первом этаже я замечаю, что дверь в комнату, где хранятся призы, приоткрыта. Я захожу и включаю свет.

Ничего удивительного, что Жан Клод назвал меня «знаменитой Аннемари». Мои родители могли вообще ничего ему не рассказывать: здесь и так все стены увешаны моими призовыми ленточками и розетками. Это не говоря о фотографиях, которых полно в комнате отдыха и коридоре.

— Привет, — раздается голос у меня за спиной.

Я быстро оборачиваюсь. Это Дэн. Я и не слышала, как он вошел.

— Привет, — отвечаю я.

Мне разом и досадно, и лестно.

Он окидывает взглядом комнату и некоторое время молчит.

— А у тебя блестящая карьера была, — говорит он потом.

— Ага, — говорю я. — И звездный час аж в восемнадцать лет. Во повезло-то.

Дэн опять замолкает.

— Слушай, — произносит он наконец. — Я… ну… хотел бы попросить прощения за вчерашнее. Я должен был предвидеть, какое тяжкое впечатление это на тебя произведет. Но я… в общем… я сам так обалдел от его масти, что больше ни о чем думать не мог.

Я открываю большую коробку. Еще ленточки. И толстая папка ламинированных сертификатов.

— Ладно, проехали, — говорю я нарочито небрежным тоном. — Скажи лучше — как он себя чувствует?

— Примерно как вчера. Только теперь он бегает снаружи, и нам никак не загнать его внутрь. Даже и не знаю, что делать, если он никого не будет к себе подпускать. Может, не надо было его привозить…

— Еще чего выдумал!

Я завожусь… и спохватываюсь. Я сама от себя такой горячности не ожидала.

Дэн пристально смотрит на меня с другого конца комнаты.

— Ты, наверное, права, — говорит он. — Но с его копытами надо срочно что-то делать, а как, если к нему прикоснуться не удается?

— А что, обязательно надо прямо так подходить? Да еще и немедленно?

— Ты же видела его ноги.

— И что ты собираешься делать?

— Наверное, возьму пневматическое ружье и дротик с транквилизатором…

— А у тебя есть?

Он кивает.

— Как же без них? К нам в центр иногда ого-го какие буйные попадают.

— Да уж, — говорю я. — Догадываюсь.

Я тереблю край свитера, глядя себе под ноги. Потом поднимаю взгляд и вижу, что Дэн по-прежнему на меня смотрит.

— Такие очень редко встречаются, верно? — говорит он.

Я понимаю, что он имеет в виду масть коня, и медленно киваю.

Мы снова молчим.

— Ну ладно, — говорит он. — Пойду я, пожалуй. Ты не возражаешь, если я заеду за Евой в районе семи?

— Зачем?

— Подвезу на работу.

— Это ты о чем?

— Завтра она начинает работать у меня в центре.

— Знаешь, я по-прежнему не в курсе, о чем речь!

— Твоя мама позвонила мне и спросила, нельзя ли Еве помогать с жеребятами, пока лето.

— Вот как? — говорю я. — Позвонила?

— А что, что-то не так?

— Наверное, все так, — говорю я. — Не считая того, что меня никто не удосужился спросить.

Вид у Дэна становится озабоченный.

— Да ладно, все путем, — говорю я, пытаясь переварить услышанное. — Если ей этого хочется, я только рада. По крайней мере, буду хоть знать, где она и чем занята.

— Может, тебе надо подумать?

— Нет, говорю же, я была просто не в курсе. А так все замечательно, я могла бы сама и подвезти ее.

— Ты уверена? Мне совсем не сложно заехать за ней…

— Нет, я сама ее привезу.

— Тогда договорились.

Дэн переминается с ноги на ногу, потом начинает двигаться к двери.

— Ладно, пока. Я просто зашел убедиться, что у тебя все в порядке.

— Все хорошо, — говорю я.

Он поворачивается уйти, но останавливается на пороге. И опускает голову, уперев ладони в косяки. Потом вновь разворачивается ко мне.

— Отлично выглядишь, Аннемари. И вообще, так здорово тебя снова увидеть.

— Взаимно, — говорю я.

И он уходит.

Я застаю Мутти в садике — она занимается прополкой. Гарриет валяется в травке неподалеку — этакая расплывшаяся колбаска. «И ты, Гарриет?»

— Дэн заходил, — начинаю я, останавливаясь поблизости.

Мутти щурится на меня снизу вверх — я стою со стороны солнца.

— Говорит, ты пристроила Еву поработать у него до осени.

— Ну да, утром сегодня, — кивает она, заслоняя глаза ладонью в рабочей перчатке.

— А как насчет того, чтобы моего мнения для начала спросить?

— Меня Ева попросила позвонить ему. Я думала, ты знаешь.

— Так вот, я не знала.

— Ну ладно, извини, — говорит она и вновь нагибается над грядкой, втыкая в землю совок.

— Мутти, мне это не ладно.

Она откладывает совок и вновь поворачивается ко мне.

— Ты сердишься?

— Да, сержусь.

— С какой стати? Что такого случилось? Ты бы хотела, чтобы летом она занималась чем-то другим?

— Тут кругом масса всяких занятий.

— Там то же самое, — говорит она.

— Да не в том дело!

— А в чем?

Я делаю паузу, чтобы не разораться, а говорить более-менее спокойно.

— Дело в том, Мутти, что я — ее мать. И такие решения следует принимать мне. Не ей. Не тебе. Именно мне. А ты все организовала у меня за спиной.

Она выставляет подбородок и сводит губы в тонкую линию, придавая лицу выражение оскорбленной невинности.

— Я не сделала ничего плохого! — произносит она, и в голосе прорывается немецкая отрывистость. — Ко мне подошла Ева. Попросила меня позвонить Дэну и узнать, не пригодится ли там ее помощь. Я позвонила, и он сказал: «Да». Естественно, я была уверена, что Ева переговорила с тобой и ты просто не хотела сама звонить ему.

Если это не так, что ж, мне очень жаль. Но я, извини, не виновата, если твоя дочь не решается к тебе обратиться!

— Я вполне способна разговаривать с Дэном. И каковы бы ни были мои отношения с дочерью, все равно… через мою голову…

— Вот, значит, как ты со мной, Аннемари, — говорит Мутти, возобновляя прополку.

На этом я умолкаю. Что бы я теперь ни сказала, выяснение отношений превратится в безобразную ссору.

И я ухожу. Я иду разыскивать дочь.

Я обнаруживаю ее в конюшне. Она чистит Бержерона.

Белый красавец терпеливо стоит на развязках. Ева сидит на корточках и орудует резиновым скребком. В дверях одного из денников я замечаю Луиса. Он сгребает в аккуратную кучку навоз и опилки. Ева что-то говорит ему. Он смеется в ответ.

При виде меня она вскакивает.

— Ой, мам! Угадай, что скажу!

— И что же? — говорю я.

Но я весьма далека от радостного возбуждения.

— Жан Клод сказал, если я буду помогать ему с Бержероном и школьными лошадьми, он мне уроки будет давать!

— Да что ты? Так и сказал?

— Ага, и угадай что еще?

— Ну и?

— Мутти сегодня утром позвонила тому самому Дэну, и он сказал, что я могу ему все лето помогать с жеребятами! Во круто, прикинь?

Я смотрю на свою дочь. Она в джинсах, доходящих — ну надо же — до самой талии, на ней рабочие сапоги, в которых не видно синего педикюра, и свитер, измазанный лошадиной перхотью. Потом я замечаю, что на лице у нее ни следа макияжа, а выражение… Ева прямо светится. Такого я уже года два не видала.

— Точно, — говорю я. — Круто. Круче только хвост поросячий…

Без четверти семь в мою дверь начинают натурально ломиться.

— Ma, вставай скорей, не то я опоздаю!

Я смотрю на часы, щурясь против косого утреннего света.

— Хорошо, сейчас встаю, — кричу я и перекидываю ноги на пол.

Гарриет, пригревшаяся на одеяле, с ворчанием скатывается с кровати.

— Встретимся у машины!

Я впрыгиваю в джинсы, брошенные вечером на стул. Чуть задерживаюсь у зеркала, чтобы продрать глаза и разок-другой махнуть щеткой по волосам. Потом возвращаюсь уже от самой двери, торопливо хватаю губную помаду…

Прибыв в центр по спасению лошадей, мы застаем Дэна в кузове грузовика с откинутым бортом. В руках у него лопата, он закидывает опилки в тракторный прицеп. Увидев нас, он спрыгивает наземь и поднимает на лоб респиратор.

— Доброе утро, дамы, — говорит он, подходя к нам по хрустящему гравию. — А вы вовремя!

— Еще не хватало мне свой самый первый рабочий день начать с опоздания, — отвечает Ева.

— Ни в коем случае, — говорит Дэн. — А то бы я сразу из твоего заработка вычел.

Я быстро спрашиваю:

— Так ты ей платить собрался?

Он усмехается:

— Да нет.

— Ну ладно…

Он поворачивается к Еве.

— Может, кофейку перед трудовым днем? Кофейник там, в конторе, в конце главной конюшни. — Он указывает рукой в перчатке, куда идти. — Вернешься, я тебя к делу приставлю.

— Слушаюсь, босс, — говорит Ева.

Я провожаю ее взглядом. Когда она скрывается, я оборачиваюсь. Дэн смотрит на меня.

— Надеюсь, ты не возражаешь, что я ее отправил кофе пить, — говорит он. — Наверное, я сначала тебя должен был спросить?

— Нет, все в порядке. Ева в основном делает, что пожелает.

Сказав это, я некоторое время молчу, обдумывая сразу две вещи. Во-первых, вероятно, не стоило этого говорить. А во-вторых, Мутти примерно так же отзывалась обо мне самой.

— Спасибо, что разрешил ей помогать, — продолжаю я. — Для нее это так много значит!

— Это для нас всех много значит. У нас вечно рабочих рук не хватает. Да, кстати, и денег. То есть припасов и… Блин, да у нас куда ни кинь, всюду клин!

Повисает неловкая тишина.

— Короче, — говорит он, — я так понимаю, вы с ней сюда на лето приехали?

— Ну, как минимум.

— Как минимум?

Я медлю, прикидывая про себя, что может ему быть на сегодня известно.

— Мы с Роджером разводимся, — говорю я наконец. — Учитывая еще и папину болезнь… В общем, я решила вернуться.

— Извини, — произносит он. — Я не знал. В смысле, про развод.

— Да ладно.

За спиной скрипит гравий. Оглянувшись, я вижу выходящую из здания Еву. В руках у нее чашка под шапочкой белой пены.

— Дэн, — говорю я. — Можно мне еще разок посмотреть на того коня?

— Конечно. В любой момент.

— Спасибо. В котором часу забрать Еву, если до тех пор не увидимся?

— А вот и я! — улыбается моя дочь, подходя к нам.

— Я сам ее завезу, — говорит Дэн. — Мне все равно нужно будет сегодня к вам заглянуть. Одной из ваших школьных лошадей надо зуб подпилить.

Я киваю:

— Договорились.

Конь стоит в том же выгуле, где я последний раз его видела. Шея вытянута, уши отведены немного назад — весь вид дышит подозрительностью. Судя по всему, Дэн к нему таки подобрался. Копыта благополучно расчищены, конь подкован. Я приглядываюсь пристальнее. Это ортопедические подковы, сзади у них перемычка.

Если вспомнить, как выглядели его копыта всего лишь третьего дня, сегодня вид у них, прямо скажем, очень даже приемлемый.

Господи, ну до чего же он на Гарри похож… И дело даже не в белых полосках, аккуратными зигзагами бегущих по темно-медной шерсти. Форма головы, морда… Просто невероятное сходство. Если бы не глаз…

Я вновь обхожу его вдоль забора. На сей раз я готова к тому зрелищу, которое скоро увижу. Конь снова поворачивается вместе с мной, все время держится ко мне левым боком.

Подобравшись как можно ближе, я подхожу к забору и прислоняюсь к нему, опускаю подбородок на сложенные руки.

— Привет, — говорю я тихо. — Здравствуй, красавчик.

Он поворачивает голову, и у меня снова перехватывает дыхание при виде пустой глазницы.

Слава богу, травма не выглядит свежей. По-моему, глазница успела зарасти кожей и даже шерстью, хотя в точности сказать нельзя — все в глубокой тени. На щеке и на лбу у него шрамы. Длинные полосы без шерсти. Словно трещины на асфальте, залитые свежим битумом.

Конь вскидывает голову и разглядывает меня. Его ноздри раздуваются при каждом вздохе. Он втягивает мой запах.

— Что же с тобой случилось, маленький? — стоя неподвижно, спрашиваю я вслух.

Он длинно фыркает, вытягивает шею и отряхивается. Потом начинает двигать ушами. Каждым по отдельности. Мое сердце стискивает невидимая рука.

— Господи всеблагий, — тихо вырывается у меня.

Минутой позже я решительным шагом вхожу в конюшню, где Дэн с Евой вычищают жеребячий загон.

Я требовательно спрашиваю:

— И что ты намерен с ним делать?

— С кем? — спрашивает Дэн.

— С гнедым, — поясняю я нетерпеливо. — С тем полосатым.

— Ну, вообще-то… — начинает он, сообразив, что к чему. — Я собирался его подлечить, а потом попробовать найти ему дом.

— Я его хочу, — произношу я.

Дэн глядит на меня, опираясь на лопату.

— Я серьезно. Я его хочу.

— Ты уверена? По мне, он будет далеко не подарок, когда в чувство придет…

— Уверена. Абсолютно уверена. Никогда в жизни так уверена не была.

— Ну хорошо, хорошо. Как только мы его…

— Нет. Я его хочу прямо сейчас.

— Ни в коем случае. — Дэн качает головой. — Начнем с того, что я его в конюшню-то загнать не могу. Как, по-твоему, мы его в коневоз будем затаривать?

— А так, как ты делал. Дротик с успокоительным, или что там для этого надо. Все, что я знаю, — это то, что я его хочу прямо сейчас!

— Аннемари, я все же не думаю…

— А мне все равно. Если только ты его кому-то не пообещал, я не вижу, почему бы тебе не отдать его мне!

Он колеблется, и я продолжаю:

— Я хочу сама с ним работать. Хочу сама привести его в надлежащее состояние. Я тебе возмещу затраты на аукцион. И за перевозку…

— Да я не про деньги…

— Кто бы сомневался. Я хочу этого коня, Дэн!

Он все вглядывается в мое лицо. Мы сталкиваемся взглядами. Я чувствую, как мой подбородок выезжает вперед, в точности как у Мутти, а губы сжимаются в узкую черту…

— Ну ладно. Уговорила. Признаться, я даже не особенно удивлен…

За ужином Ева осыпает меня вопросами — с какой стати мне приспичило заиметь этого коня? Когда я принимаюсь ей объяснять, что пежины у него в точности как у Гарри, она смотрит на меня непонимающим взглядом. Боже правый, разве я не удосужилась ей рассказать про Гарри?.. Уму непостижимо!

— Неужели ты никогда не слышала про Гарри? Про коня, который со мной разбился тогда?..

Краем глаза я замечаю, как вскидывает взгляд Жан Клод.

— Это он на всех снимках в конюшне? — спрашивает Ева.

— Да, это он.

— Это после того случая они решили, что у тебя матка разорвана?

Я давлюсь куском. Так-то оно так, но неужели это все, что ей известно о моем падении на соревнованиях?

Я кошусь на Жана Клода. Тот с непроницаемым видом смотрит в тарелку.

— Ева, твоя мать была конкуристкой мирового класса, — говорит Мутти.

Она дотягивается до блюда с клецками в соусе песто. Передав его Еве, она берется за салатницу с помидорами и свежим сыром моцарелла.

— Правда?

Ева глядит на меня с удивлением.

— Она была олимпийской надеждой, — говорит папа и растягивает рот в кривом подобии улыбки.

Я напряженно жду — сейчас начнется перечисление моих былых достижений, но папа умолкает. Возможно, потому, что Мутти подносит к его губам стакан с вином. Все продолжают есть, и мне кажется — худшее миновало.

— Олимпийская? — все-таки спрашивает Жан Клод.

Отпивает вина и откидывается на спинку стула, складывая руки на груди.

— Она победила в «Клермонт-Нэшнл», — говорит папа. — Дальше предстоял «Ролекс-Кентукки», а там — как знать?

— Так тот случай, получается, был в Клермонте? — спрашивает Жан Клод.

— Ага, — говорю я, утыкаясь в тарелку.

Меня страшит неизбежный следующий вопрос.

— Ты там ехала на… том полосатом коне? — спрашивает Ева.

— Да.

— Так вот что имел в виду Дэн, когда ты его впервые увидела. Поглядели бы вы на нее сегодня! — восклицает Ева, поворачиваясь к Мутти.

Та вскидывает брови.

— Могу представить себе…

— Дэн не хотел его ей отдавать, но она так на него насела! Хочу, говорит, и все! Ведь так было, мам?

— Ну, — смущаюсь я, — типа того…

— И ему пришлось сдаться. А то бы она его в навоз затоптала. — Ева широко улыбается. — Мам, а как ты его назовешь?

— Ну-у… — бормочу я. — Не знаю пока. Я еще об этом не думала.

— Гарри?

— Нет! — Сама эта мысль возмущает меня.

— Мне все это не нравится, — властным тоном вставляет Мутти. — У нас и так полным-полно лошадей.

— Таких точно нету, — говорит Ева. — Мам, так ты снова ездить будешь?

— Нет! — говорю я громко.

Я замечаю, что все на меня смотрят. И повторяю тоном настолько спокойным, какой только могу придать своему голосу:

— Естественно, нет. Ни под каким видом!

— Так, так, Майк, сдавай потихоньку, — кричит Дэн и машет рукой.

Водитель грузовика включает задний ход и плавно подает машину ко входу в паддок.

— Так это же не коневоз, — говорит Ева.

— Правильно, — говорит Дэн. — Это грузовик для перевозки скота. Нашего парня ни под каким видом не заведешь в коневоз, да и пытаться это сделать я дал бы только через мой труп.

Он хмуро поворачивается ко мне.

— Ты точно не передумала?

Я решительно качаю головой. Я не передумала.

Мутти и папа смотрят на нас шагов с тридцати, сидя в фургоне. Когда мы погрузим лошадь и поедем домой, они последуют за нами.

Пегий держится у дальней стенки загона. Прижавшись к забору, он с подозрением следит за нашими действиями.

Я спрашиваю Дэна:

— Ты ему вколол?

Он отвечает:

— Ты же видишь. Он не мечется, а просто стоит.

— О’кей. — Водитель Майк выбирается из кабины и идет к нам по гравию, хлопая ладонями в перчатках. — Давайте сделаем это!

Они с Дэном перелезают через забор и раздвигают створки ворот паддока. Потом опускают пандус, ведущий в кузов грузовика.

Конь отскакивает в самый дальний угол и стоит левым боком к нам, роя землю копытом.

— Эй, Честер! Честер! — окликает Дэн мужчину, выглянувшего из карантинной конюшни. — Позови Джуди! По-моему, нам тут помощь потребуется!

Честер и Джуди занимают места по сторонам кузова, а Дэн и Майк начинают подбираться к мерину. Он стоит неподвижно, лишь голова высоко вскинута. Я вижу белок его единственного глаза.

— Ну давай, малыш, — шепчу я. — Давай. Никто тебя не обидит…

Дэну остается до него всего дюжина футов, когда конь вскидывается и бросается прочь. Проскочив мимо Дэна, он переходит на быструю рысь и обегает выгул, высоко задрав хвост и мотая головой. Потом вдруг резко останавливается, выбросив передние ноги, и весь окутывается облаком пыли.

Дэн и Майк снова начинают медленно подходить. Подпустив их почти вплотную, конь прижимает уши, встает на дыбы, разворачивается на задних ногах и вновь проскакивает мимо людей.

Когда он оказывается рядом с пандусом, Майк бросается вперед, взмахивая веревкой, но конь меняет направление, устремляясь в сторону Дэна.

Тому остается лишь досадливо покачать головой. Скоро они с Майком встают в первоначальную позицию, и все повторяется.

Всякий раз, когда они пытаются загнать коня в грузовик, он подпускает их на дюжину футов, после чего дает деру. В какой-то момент он проносится так близко, что Майку приходится вскочить на забор, спасаясь у него из-под ног. Конь не виноват, Майк просто оказался у него со слепой стороны.

— Так дело не пойдет, Дэн, — говорит Майк, слезая. — Принесу-ка я лучше пару морковок…

— Морковок? — Ева поворачивается ко мне. — А почему они сразу не попытались его поймать, подманив морковкой?

— Деточка, это термин такой, — говорю я. — Они имеют в виду специальный кнут.

— Но они же не собираются его бить?

— Нет, конечно.

Скоро Дэн и Майк появляются с короткими оранжевыми хлыстиками. Они движутся медленно, молча. Заняв свои места, они стоят неподвижно, как изваяния, пока лошадь не успокаивается. Тогда Дэн коротко кивает.

Они перепрыгивают забор и бросаются в атаку. Конь отскакивает к грузовику и разворачивается, чтобы сбежать, как обычно. Но Дэн и Майк раскидывают руки с зажатыми в них «морковками», не давая прохода. Конь вскидывается и пронзительно ржет. Мужчины наседают, размахивая хлыстиками.

И вот наконец мерин с грохотом копыт галопом взлетает по пандусу. Честер тотчас захлопывает деревянную створку, а Джуди защелкивает задвижку.

Сквозь металлическую решетку видно рыже-белое мельтешение. Конь мечется, рассекая копытами воздух. Он отчаянно ржет и вдруг принимается лягать железные стенки. Сперва он так и сыплет ударами, потом все реже и реже.

Честер и Джуди поднимают пандус и закрепляют его. Дэн наблюдает за происходящим, покачивая головой.

— Блин, Аннемари… Неужели ты все-таки уверена?

Я киваю.

— По-моему, — говорит он, — ты не понимаешь, во что вляпалась.

— Ладно, поглядим. — Я потираю ладони. — Давай-ка отвезем его домой.

Ева возбужденно мчится впереди, чтобы скорей шмыгнуть мимо папиного кресла на зады фургона. Подходя, я вижу Мутти за рулем. Она неодобрительно качает головой…

— Еще и хорошее пастбище на него тратить, — ворчит она, глядя, как Майк с Дэном готовятся выпустить мое приобретение в небольшое поле поблизости от конюшни.

— Это не пустая трата, Мутти, — говорю я с раздражением. — Прикинь, так ему не потребуется дополнительного сена.

— Но сюда уже нельзя пустить других лошадей? И это поле из оборота придется исключить?

— Да, на какое-то время. Дай срок, и он поладит с другими.

— Ты ни под каким видом не выпустишь его в табун, — резким тоном говорит Мутти.

— Нет, — говорю я. — Я не собираюсь делать это прямо сейчас. Я лишь пытаюсь сказать, что со временем он успокоится и подружится с другими лошадьми. Не будем сбрасывать со счетов такую возможность.

— Хм! — фыркает Мутти. — И это все из-за его масти?

Дэн и Майк запятили грузовик ко входу на пастбище и приготовились опустить пандус.

— Не знаю, Мутти. Может, ты и права.

— Возможно, нам, в конце концов, надо было приобрести другого, — произносит она и уходит, крутанувшись на каблуке.

Мне хочется догнать ее и спросить, что она имела в виду, но меня отвлекает, во-первых, шум сброшенного пандуса, а во-вторых, грохот копыт из грузовика.

Я, впрочем, не забыла ее загадочных слов. Позже, когда Брайан приехал укладывать папу в постель, а Ева засела перед телевизором, я тихо пробираюсь на кухню. Какое-то время я созерцаю спину Мутти, занятой посудой. Ее светлые волосы туго стянуты в узел, пребывающий на том же месте с самого начала времен, тонкие руки резко движутся туда-сюда — она домывает последнее блюдо. Сегодня она сотворила суфле из шпината с грибами и победоносно следила, как Ева брала добавку. Мутти, королева шницелей и любительница телятины, капитулировала.

— Какого «другого» ты имела в виду? — спрашиваю я.

— Ты о чем? — спрашивает она, не отвлекаясь от стремительно снующей губки.

Должно быть, она заметила мое отражение в окошке за раковиной.

Она нагибается и ногой отодвигает заснувшую Гарриет — что-то понадобилось в нижнем ящике буфета.

— Когда ты спросила меня, не захотела ли я этого коня из-за его масти, ты еще бросила: «Возможно, нам, в конце концов, надо было приобрести другого». Что ты имела в виду?

Мутти вытаскивает пирамиду кастрюль, приподнимает верхние три и вставляет вымытую на ее штатное место. Зрелище напоминает мне детские корзиночки, которые вкладываются одна в другую.

— Уже не важно, — произносит она. — Все равно все в прошлом.

— Что — все?

Мутти водворяет кастрюли в буфет и, не оборачиваясь, склоняется над сушилкой.

— Без толку ворошить прошлое, — слышу я наконец.

— Мутти, ну что такое? Говорила бы уже толком!

В это время из коридора вплывает Брайан. Он проходит через кухню и берет свою куртку с крючка возле двери.

— Антон уложен ко сну, — говорит он, нашаривая за спиной рукав. — Я вернусь завтра в восемь.

— Спасибо, — благодарит Мутти, переставляя тарелки на стол.

Брайан открывает дверь, потом оглядывается.

— Там у вас такой конек ходит, — говорит он неожиданно. — Худоватый, но… В общем, я и не знал, что лошади полосатыми бывают. Думал, только зебры…

— Это очень редкая масть, — отвечает Мутти.

Я жду, чтобы она уточнила, дескать, зебры — это не лошади, но она умолкает.

За Брайаном закрывается дверь, и Мутти включает «электронную няню».

— Мутти, пожалуйста, — говорю я, глядя, как она молча принимается вытирать кухонный стол. — Пожалуйста!

Она застывает на месте и долго молчит.

— У Гарри был брат, — слышу я затем. — От тех же родителей и такой же гнедой с пежинами.

Я ахаю так, словно меня с силой ударили кулаком в грудь.

— Как? То есть как это?

— Семнадцать лет назад…

— Как ты узнала?

— Они позвонили папе, спросили, не хочет ли купить его.

Я потрясенно гляжу на нее, не находя слов. Мутти косится на меня через плечо, оставляет в покое посуду и усаживается за стол. Я опускаюсь напротив.

— Когда ты отказалась ездить…

Я возражаю:

— Я не отказывалась.

— Когда ты отказалась ездить, — повышенным тоном повторяет Мутти, — твой отец предположил, что причина не в страхе. Быть может, это все из-за Гарри. Тогда он позвонил заводчику, хотел разыскать другого полосатого коня. Он думал, если ты будешь знать, что где-то подрастает такой же, то, может, вернешься в седло. Так что ко времени, когда конь достаточно повзрослеет для тренировок, ты будешь готова сесть на него. И три года спустя такой жеребенок действительно родился. Брат Гарри от той же родительской пары. И его сразу предложили твоему отцу.

Я чувствую, как помимо воли у меня округляются глаза. Другое дело, я предвижу, каким будет продолжение истории. К тому времени я уже была в Миннеаполисе. С Роджером. Я оставила позади ту часть своей жизни, что была связана с лошадьми, с конным спортом и выступлениями.

Мутти взирает на меня с победоносным видом. Кажется, она ждет выражения покорности. Или думает даже, что я ее благодарить стану.

Я тихо спрашиваю:

— И что же случилось?

— Ну, поскольку ты ясно дала понять, что верховой ездой больше не интересуешься…

— Я про лошадь, Мутти.

— Он вырос конкурным конем, точно как Гарри. В итоге его купил Иэн Маккалоу.

— Боже ты мой, — говорю я ошарашенно.

Мы выступали на одних аренах. Иэн Маккалоу был моим ближайшим соперником. После того как я разбилась, его взяли в олимпийскую команду. Можно сказать, он занял мое место.

— И что, брат Гарри прыгает Гран-при?

— Прыгал.

Вновь ощущение удара в грудь. Я ищу каких-то подсказок у нее на лице, надеясь, что она имеет в виду не то, о чем я подумала.

— Он умер несколько месяцев назад, — говорит она. — Если бы ты следила за событиями в конкуре, ты бы знала об этом. Кстати, если бы ты следила за спортивной жизнью, ты и об этой лошади знала бы…

Она невозмутимо смотрит на меня. Я отворачиваюсь, исполнившись отвращения.

Я встаю, отодвинув стул так резко, что ножки царапают по полу, и рывком распахиваю дверь. Она хлопает у меня за спиной. Я направляюсь на пастбище.

Добравшись туда, я перелезаю забор и иду по траве к своему коню. К своему шелудивому, облезлому, одноглазому приобретению. Он вскидывает голову, заметив меня, и недоверчиво прижимает уши. Я усаживаюсь, скрестив ноги, ярдах в тридцати от него. Убедившись, что приближаться я не собираюсь, он вновь принимается щипать травку.

Меня вдруг накрывает внезапное горе от потери брата Гарри, этого полосатого гнедого, который мог достаться мне, но которого я так и не видела и даже не подозревала о его существовании. Лицо сводит судорогой, еще миг — и я реву, точно обиженная четырехлетка.

Наступает ночь, и я роюсь в Интернете чуть ли не до рассвета, по крохам разыскивая информацию о брате Гарри. Чего только я не забивала в окошечко поисковика! «Ферма Хайленд, ганновер, пегий», «конкурный пегий ганновер Гран-при», просто «пегий ганновер»… Удача улыбается мне, только когда я печатаю: «Иэн Маккалоу, пегий ганновер».

Передо мной статья из старого номера «Конного мира», спустя целых шесть лет после публикации все еще витающая в киберпространстве.

«Хайленд Гарра первенствует на “Ролекс-Кентукки-1994”», — гласит заголовок. Крупные синие буквы на самом верху белой страницы.

Хайленд Гарра. Я вчитываюсь в это имя, и на меня накатывает дурнота. Я словно падаю в бездну. Хайленд Гарра… Я читаю и перечитываю эти два слова, пока они не обретают материальность, не сходят с экрана и не принимаются плавать у меня перед глазами.

Интернет здесь медленный, картинка ниже заголовка проявляется на экране судорожными рывками. Вверху кадра — слишком много синего неба. Потом появляются вершины деревьев. Возникают темные треугольники настороженных ушей. И вот наконец он весь целиком — вытянувшийся в прыжке над кирпичной стенкой с Иэном Маккалоу, прижавшимся к полосатой шее. Руки у него вытянуты вперед, чтобы не мешать коню над препятствием…

Экран расплывается перед глазами, в горле разрастается комок. Конь до такой степени похож на Гарри, что я просто не знаю, как с этим справиться.

Тем временем успела загрузиться статья, сопровождающая фотографию. Я принимаюсь читать — это всяко легче, чем рассматривать снимок брата Гарри. В тексте говорится, что три основных претендента на победу шли ноздря в ноздрю. И как Маккалоу все-таки стал первым на «Ролекс-Кентукки», третий раз за свою карьеру, как ему вручили чек на пятьдесят тысяч долларов и часы «Ролекс»… А побежденный отстал от него всего на четыре штрафных очка.

Я снова разглядываю фотографию. Смотрю и не могу насмотреться. Я жадно и пристально изучаю брата моего Гарри — отметину за отметиной, рассматриваю форму копыт, морду, колени, каждый сустав… Я ведь до последней мелочи знаю, как все они ощущались бы под моими руками. Я словно проваливаюсь назад во времени, возвращаясь туда, где во мне еще жива память о его теле. Покатый склон плеча и это местечко — нежное и теплое — между передними ногами. Буква «V» у него на груди, там, где рост шерсти меняет направление. Курчавость на животе у ребер. И то ощущение, когда я ощупывала его ноги в поисках чересчур горячих мест. Мускулистое плечо, переходящее в длинную изящную ногу. Костистый, плавный выступ колена. Удивительно нежная щеточка волос за копытом и само копыто — твердое и прохладное. И мягкая теплая ямочка с обратной стороны. Мне очень больно это вспоминать, но я все равно вспоминаю, ведь все это было, было…

Ох, Гарри, Гарри… Такое чувство, что вместе с тобой кончилась моя настоящая жизнь. Все, что было потом, мне лишь примерещилось. Со времени твоей гибели я висела в пустоте, думая, будто живу…

Утром я еле дотаскиваю ноги до офиса. Глаза отказываются смотреть на белый свет, во всем теле — противная тяжесть.

Притом, что большую часть ночи я провела в Интернете, я вновь подключаюсь к Сети и заправляю в Google строчку на поиск. Потом снова. И снова…

Минут через сорок я замечаю на экране ссылку с заголовком, гласящим: «Пегий чемпион гибнет в трагическом происшествии».

Стиснув зубы, я щелкаю по ссылке.

Открывается знакомая картинка — та же, которую я рассматривала в ночи, только сильно уменьшенного формата. Хайленд Гарра летит над препятствием, бросая себя в воздух со всей мощью, достаточной, чтобы перенести тысячу четыреста фунтов — свой вес плюс вес всадника — по траектории одиннадцать футов длиной. И пять футов высотой в высшей точке полета.

Дочитав текст примерно до середины, я обнаруживаю, что перестала дышать.

Хайленд Гарра погиб при аварии коневоза. Кто-то, оказывается, забыл поставить машину на передачу, из-за чего тягач с прицепом покатился назад под уклон. Врезался в цистерну с пропаном. И все взорвалось.

Статья написана этак отстраненно. Дескать, случилось, чего только не бывает. Как редактор, я не могу не одобрить такого подхода, но другая часть меня находит информацию совершенно недостаточной. В статье — ни слова о том, какой ужас пережил конь, оказавшись в этом огненном аду. Как горела и трескалась его кожа, лохмотьями спадая с еще не умершего тела, пока Гарра силился вырваться из огня. И как, вконец обессилев, он поник на своем погребальном костре, вытянув мощную шею по готовому расплавиться алюминию…

Статья завершалась глубокими соболезнованиями Иэну Маккалоу, чья неповторимая карьера в седле великого ганновера была так трагически прервана и чья жизнь никогда уже не будет прежней.

Я читаю это, и мне хочется кого-нибудь придушить. Это был брат моего Гарри. Это был конь, который — если бы в мире имелась хоть какая-то справедливость — должен был достаться мне. Конь, который принял самую жуткую из мыслимых смертей из-за того лишь, что какой-то урод забыл поставить машину на передачу. А поскольку этим уродом был либо сам Иэн, либо кто-то, кого он нанял, Маккалоу виновен в его гибели. И отвертеться не сможет.

Я целую вечность смотрю в экран монитора, сердце бьется бешеными толчками от горя и ярости. Я скорблю, я ненавижу, мне хочется выть и кричать. Я так вглядываюсь в крохотную картинку, словно это поможет мне что-то понять. Накрыв рукой мышь, я обвожу курсором силуэт лошади. Его уши. Его копыта. И завиток волос, который — я точно знаю — прячется у него на груди. А потом наклоняюсь над клавиатурой и принимаюсь судорожно печатать, просеивая киберпространство в поисках еще хоть какого-нибудь изображения Хайленд Гарры. Я хочу как следует оплакать его гибель, а для этого мне нужно по возможности воссоздать его жизнь.

Папа угасает на глазах, быстро приближаясь к последнему краю. Мы с Евой прожили здесь всего шесть недель, но уже чувствуется разница. Он превратился в сущий скелет, до того худой, что больно смотреть, кости выпирают сквозь кожу. Ногти пожелтели и стали неровными, волосы совсем поседели.

Он почти перестал есть, по крайней мере за общим столом. Все, что подает Мутти — а готовит она теперь исключительно по вегетарианским рецептам, — можно подцепить вилкой или ложкой. В иных случаях она предварительно шинкует его порцию на кухне. Тем не менее донести ложку до рта для него серьезное усилие, иногда непомерное. Еда периодически падает обратно в тарелку, и прежде, чем повторить попытку, ему приходится отдыхать. Пять-шесть маленьких кусочков — вот и все, что он съедает в каждый прием. Он худеет день ото дня. Мутти по-прежнему помогает ему с питьем, но не с едой. Думаю, он не желает, чтобы его кормили с ложечки у всех на глазах. Неужели боится, что его перестанут из-за этого уважать?

Глупость, конечно, но я могу понять его гордость. В моей жизни тоже ведь было время, когда я не могла сама себя обслужить. И в точности как папа, до последнего не желала обращаться за помощью. Сколько раз я упорно отказывалась попросить кого-нибудь почесать мне нос, или отвести волосы, щекотавшие шею, или поднести стакан и сунуть соломинку мне в рот, чтобы я могла пить! Конечно, со мной было все по-другому, ведь на меня беспомощность обрушилась со всей внезапностью, а к нему подкрадывается исподволь. И я поправилась, а его постепенно покидает сама жизнь…

Его голова покоится на подголовнике кресла, причем под таким углом, что сразу заметно — сам удерживать ее он уже не в состоянии. Скоро подголовник придется снабдить ушками, чтобы голова не заваливалась набок. Иначе придется надевать на папу корсет для спины и шейный фиксатор. Примерно как я на ранних этапах выздоровления. Речь у него тоже замедлилась, а когда он силится улыбнуться, получается жуткая гримаса, я положительно не могу этого видеть. Смотреть на то, как он ест, я тоже не могу, но, даже усиленно отводя взгляд, все равно замечаю каждый кусочек, падающий у него с вилки. Меня снедают печаль, отчаяние и гнев. Гнев, по сути, безадресный, и время от времени я его срываю на Мутти. Это очень несправедливо, потому что на самом деле как раз я не могу справиться с обстоятельствами, а не она.

Она просиживает с папой целыми днями. Брайан появляется по утрам и вечерам, но только потому, что Мутти не может переносить папу с кровати в кресло и обратно. Не считая этих моментов, они почти неразлучны. Если она идет работать в саду, он выруливает туда же в своем кресле и сидит в тени пляжного зонтика. Если она занята готовкой, он читает у кухонного стола. Они берут в прокате фильмы, слушают Вагнера, собирают пазлы… Последнее дается папе мучительно-медленно, но, в отличие от еды, он не возражает делать одну попытку за другой.

Только одно папа делает самостоятельно и наедине. Каждый день ближе к вечеру, вскоре после того, как лошадей загоняют домой, Мутти открывает заднюю дверь и папа выезжает на крыльцо. Он спускается по пандусу и пересекает засыпанную гравием площадку, его голова мотается в такт каждой неровности грунта. Добравшись до конюшни, он останавливается перед денником, где живет Разматазз.

Стоит ему появиться, и ближайший конюх тут же бежит к нему, чтобы молча распахнуть дверь и откинуть перегородку. Тогда Тазз, невероятно громадный полупершерон — вторую половину составляет неведомо что — с копытами побольше тарелки, подходит к двери и высовывает голову в проход. Он обнюхивает папино лицо, трогает носом его руки, ищет лакомство у него на коленях.

Папа всегда привозит ему морковку, но никогда — яблоки, и, кажется, я знаю причину. Если лошадь берет в рот цельное яблоко, надо обеспечить ее упором, чтобы она запустила в яблоко зубы. На это у папы больше нет сил, и поэтому он запасается загодя нарезанной морковкой. И кормит Тазза, давая по кусочку. Когда морковка кончается, Тазз не торопится отходить. Он ластится к папе и обнюхивает его кресло, а папа что-то шепчет ему, трогая костлявой рукой поседевшую морду коня…

Обычно я оторваться не могу от этого зрелища, хотя у меня сердце переворачивается. Прежний папа никогда не показал бы подобной чувствительности. Раньше ему и в голову не пришло бы так нежничать.

Я каждый день хожу смотреть на их встречи, словно соблюдая религиозный обряд, но на глаза стараюсь не показываться. Я прячусь либо за углом, либо в станке для мытья — там, где он не увидит меня, пока не развернет кресло. Когда же он разворачивается, я слышу рокот моторчика и успеваю схватить лопату или навозные вилы, чтобы этак небрежно бросить: «A-а, папа, это ты тут!», как будто я ужасно занята и совершенно случайно заметила его в проходе.

Глупо, конечно. Не по-взрослому. Но что делать? Я не могу заставить себя поинтересоваться: «Как ты сегодня себя чувствуешь?» — из боязни, что он вдруг возьмет и скажет правду. Я не могу подойти к нему и заговорить о чем-то нейтральном, потому что это будет отдавать трусостью. Соответственно, я вовсю притворяюсь, будто ничего особенного не происходит и все идет как всегда. Что я в упор не вижу зримых свидетельств вроде направляющей на потолке, ведущей в ванную, и знакомо-жутких звуков из бывшей столовой, когда Брайан готовит папу к новому дню.

Ева, кажется, примирилась с папиным угасанием и воспринимает его близящуюся смерть как закономерную часть жизненного цикла. Такой подход одновременно и восхищает меня, и приводит в отчаяние. Может, смерть и естественна, но не такая же? Это не смерть, это настоящая кража. Это богомерзкая карикатура на мой собственный опыт.

И справиться с этим я никак не могу.

Вечер сегодня выдался скверный. Папа застукал меня в конюшне, я отделалась обычным «Извини, некогда», и теперь мне совестно. Надо пойти к нему и вызвать на разговор, другого способа поправить дело я не вижу. Тем не менее после ужина я выхожу из дома вместе с Жаном Клодом. Я лезу через забор выгона с мешочком яблок в руке, а он отправляется в денник — вывести Бержерона.

Он трогательно привязан к белому жеребцу. Каждый день он не меньше часа проводит с ним в поле, разговаривает с конем, вычищает его, чуть не вылизывая блестящую шерстку. Иногда он разбирает длинный хвост пасущегося Бержерона, терпеливо доводя до безупречной гладкости роскошные пряди. Да, вот уж кто понимает толк в длинных волосах. Я невольно думаю о женщинах, присутствовавших в его жизни.

А я выхожу в загон и сажусь наземь — настолько близко к своему коню, насколько он мне позволяет. Он у меня крепкий орешек. Прошли недели, а он еще ни яблока не взял у меня из рук, я подкатываю их ему по траве, забавляя этим Жана Клода. Ему вольно смеяться. Что еще я могу сделать?

На самом деле наши с конем отношения не стоят на месте. Наблюдается пусть медленный, но прогресс. Замечая меня, он ставит уши торчком. Он меня знает. «Вот идет тетка, которая кидает мне яблоки!»

Сегодня он почему-то держится отчужденно. Обычно я качу ему яблочко, он подходит и берет его, а я, пользуясь моментом, передвигаюсь на дюйм ближе. Сегодня, взяв угощение, он мигом прижимает уши, стоит мне шевельнуться.

Делать нечего, я направляюсь обратно домой. Краем глаза замечаю Жана Клода, идущего к забору. Это приглашение к разговору, но я отрешенно топаю дальше. Я не хочу быть неучтивой, но и разговаривать не расположена.

— Не расстраивайся, это все чепуха, — говорит он, когда я все-таки останавливаюсь. — Ты же знаешь, какие они, лошади. Может, ему ветер какой-то не тот запах донес.

Я прислоняюсь к выкрашенным белой краской доскам и говорю:

— Или он попросту меня ненавидит.

— Нет. Он со временем восстановится и начнет тебе доверять.

— Ты и правда так думаешь? — говорю я и оглядываюсь на загон.

Мой конь дожевывает последнее яблоко, с подозрением кося на меня единственным глазом.

— Вне всякого сомнения. Он ведь уже подпускает тебя достаточно близко? Видела бы ты, с чего начинали мы с Бержероном! Вот уж был дикарь так дикарь, причем буйнопомешанный!

— Это он-то? — Я недоверчиво поглядываю на белого красавца. — Да он же плюшевый!

— Да, он, — кивает Жан Клод. — Этот плюшевый.

— Это было давно?

— Да, восемь лет назад. Я приехал в одну конюшню близ Монреаля по поводу совсем другой лошади, которую подумывал приобрести, и увидел вот этого мальчишку, прикинь, на цепи в самом дальнем деннике. Его считали таким опасным и злобным, что впору хоть пристрелить. Ну а я в нем что-то увидел — и ну уговаривать их продать его мне. Они никак не хотели, но я не сдавался… А теперь посмотрите-ка на него, на моего красавца Бу-Бу! Верно, Бу-Бу? — окликает он, повысив голос.

Бержерон вскидывает голову от травы. Его нижняя челюсть ходит туда-сюда. Вскоре он вновь возвращается к пастьбе, размеренно пощипывая травку, только роскошный хвост со свистом бьет по бокам.

— Трудно представить, — говорю я. — Как же ты его укротил?

— Все просто — любовь, терпение и время… Никаких ускоренных способов тут не существует. Никакой волшебной палочки, чтобы взмахнул — и готово. Однако со временем все придет, вот увидишь.

Мы смотрим на моего коня — он убрался как можно дальше от нас. Трется об изгородь, делая вид, будто мы его вовсе не интересуем. Прижатые уши так и приклеились к голове.

— С твоим пацанчиком произошло что-то скверное, вот и все. Дай ему время, чтобы он научился тебе доверять. Подожди, и он сам тебя на танец пригласит.

Я достаточно наблюдала за тем, как Жан Клод проводит занятия, чтобы узнать интонацию.

— Этого не будет, Жан Клод, — говорю я. — Я не стану ездить на нем.

— Посмотрим, — отвечает он. — Поживем — увидим. Но в любом случае конечек очень славный.

Харизма у Жана Клода такая, что я готова верить каждому его слову. Но только не в этом случае. Здесь, что называется, без вариантов. Мой конь, в первые дни представлявший собой жуткое зрелище, сейчас выглядит хорошо. Я бы даже сказала — на удивление хорошо. И дело даже не в том, что он постепенно набирает приличное тело. У него на костях появилось какое-то количество мяса и начали проявляться его природные стати. Он все больше похож на ганновера. Он становится вылитым Гарри.

Масть у них с самого начала была одинаковая. И морды. Но лишь теперь стали возникать знакомые очертания. Словно статую высекали из бесформенной глыбы.

Изменения происходили постепенно, и я далеко не сразу сделала выводы. Они прокладывали путь в мою голову незаметно и медленно. Все копилось неделями, так что я осознала случившееся, когда оно прочно укоренилось.

Первый раз, когда эта мысль пришла мне на ум, я ее отмела как совершенно безумную. Ну а дальше все было как в пословице: «Ты ее в дверь — она в окно». Ну или вроде тюбика с зубной пастой — если выдавишь, обратно не затолкать.

И как-то вечером я решила больше не гнать ее от себя. Дождавшись, пока все улеглись, я проникла в кабинет — и провела всю ночь за просмотром старых журналов, пока не набрела на фотографию Хайленд Гарры. Дело в том, что мне требовалась напечатанная на бумаге. Чтобы взять ее с собой.

Уже светало. Я вышла на пастбище, держа снимок на вытянутой руке. Я сравнивала изображение и живого коня, изучая каждую деталь. Бесконечное количество раз переводила взгляд с одного на другое. Сличала одну отметину за другой…

Хайленд Гарра погиб. Мне это точно известно. Но я знаю и то, что именно он пасется у меня в поле. Может, это сила моего желания причиной всему? Может, приводя в порядок безродного полосатого мерина, я — скажем так — излучением своего сердца огранила его, будто бриллиант? Я немало наслышана об исцелениях верой, о том, как концентрация ментальной энергии заставляет рассасываться неоперабельные раковые опухоли. Учитывая это, так ли невероятно предположение, что моя отчаянная мечта вызвала реинкарнацию погибшего ганновера?

У меня хватает ума не рассказывать о своих мыслях. Иначе все скажут — «крыша поехала». Я ни словечка не говорю Еве — она, кстати, вкалывает в центре у Дэна, являя рвение, которого я не могла в ней заподозрить, но которое сразу разглядели Мутти и Дэн. Они не догадываются, что со мной происходит, но, кажется, подозревают, что я слегка не в себе. Я это вижу по долготерпеливому выражению, которое появляется у них на лицах, стоит мне открыть рот. Дэн грустно и с пониманием кивает. Мутти молча и мрачно косится.

Все началось с того, что я все не давала лошади клички. Сперва меня поддразнивали, удивляясь, как долго я над этим раздумываю. Но неделя следовала за неделей, и в таком промедлении стали усматривать нечто патологическое. Дэн — сама учтивость и доброта — просто прекратил спрашивать. Мутти, в общем, тоже, но с таким видом, будто ей стало со мной все окончательно ясно.

На самом деле, конечно, я уже дала своему коню имя. Вернее, возвратила старое. Но им об этом рассказать я не могу. Они меня сразу в дурочки запишут. Мне и самой иногда кажется, что я свихнулась. И все равно я уверена. Самым непоколебимым и твердокаменным образом.

Не из воздуха же я, действительно, этого коня себе наколдовала…

На телефонной линии — помехи и треск. Я плотно прижимаю трубку к уху. Не надо бы этого делать, но остановиться я не могу. Когда Дэн отвечает, меня уже трясет.

— Дэн?

— Да?

— Это я…

— Я знаю, — говорит он.

Я вдруг понимаю, что не знаю, с чего начать.

— У тебя все хорошо? — спрашивает он.

— Да, все в порядке. Я просто… Я тут… Слушай, мне нужно тебя спросить кое о чем!

— О чем же?

— О моем коне. Как по-твоему, сколько времени назад он был ранен?

— Трудно точно сказать…

— А ты попытайся.

— Ну, месяца четыре назад. Может, пять. А что?

— Он мог получить такие повреждения при аварии с коневозом? При пожаре?

Воцаряется тишина.

— Дэн?

— Да, я слушаю.

— Ну так что скажешь?

— Думаю вот. Пожалуй, это возможно. А почему ты спрашиваешь?

— Я полагаю, я выяснила, что это за конь…

— Дану?

— Я думаю, это родной брат Гарри.

— Аннемари, послушай…

— Дэн, я серьезно. Я все его фотографии просмотрела. Это точно он.

— Аннемари…

— Я знаю, это кажется бредом, но ты сам подумай. Ты в своей жизни много встречал полосатых коней?

Я жду ответа, но он молчит, и в его молчании чувствуется неверие. Должно быть, он прикидывает, насколько серьезно помутился мой разум.

Я повторяю:

— Да, это кажется бредом, но все складывается. Я загрузила сотни снимков из Интернета. Бог с ней с мастью — отметины совпадают один к одному! Один к одному, понимаешь?

Он снова долго не отвечает.

— Аннемари, я все-таки думаю, дело не в том.

— Да знаю я, как это со стороны выглядит!

Я иду напролом, думая только, как бы не сорваться в истерику.

— Сам приезжай и фотографии посмотри! Это один и тот же конь!

Он спрашивает:

— Но зачем бы кому-то понадобилось устраивать ему фиктивные похороны?

— Понятия не имею. Может, деньги получить по страховке.

— Но кто мог бы предпочесть деньги живому конкурному коню олимпийского класса?

— Дело в том, что Гарре исполнилось семнадцать, а значит, его спортивная карьера близка к завершению.

Дэн не отвечает.

— Думаешь, мне в психушку пора? — говорю я наконец.

— Нет, я так не думаю.

— А то я по голосу не слышу.

— Я думаю, что в последнее время тебе пришлось нелегко…

— Дэн, повторяю — приезжай сюда и сам посмотри фотографии.

— Аннемари, это не брат Гарри.

— А что, если все-таки брат?

— Если брат, он должен быть чипирован. Кроме того, страховая компания непременно настояла бы на ветеринарном освидетельствовании тела. В особенности если выплата велика.

Вот об этом я, признаться, не подумала. Моя новоприобретенная вера опадает, словно недопеченное суфле.

— Слушай, — мягко продолжает Дэн. — Я отлично понимаю, почему тебе хочется в это поверить. Я знаю…

Я перебиваю:

— Ничего ты не знаешь!

Мне уже кажется, что именно он виноват в отсутствии микрочипа, хотя это, конечно, за пределами здравого смысла.

— Да нет, знаю, — говорит он. — Уж ты мне поверь. Я ведь был там, разве не помнишь? Для тебя всю дорогу существовал только Гарри. И только он. Господи, Аннемари, у тебя даже собачку Гарри зовут…

— Ее не…

Я почти брызжу слюной, но замолкаю на полуслове, потрясенная — оказывается, я плохо сама себя знаю.

— Ее зовут Гарриет… Бог мой, Дэн, я правда, наверное, спятила. В самом деле в дурку пора…

— Как по мне, тебе проветриться надо, — говорит Дэн. — Переключить мозги на что-то другое.

— Нет, я точно свихнулась…

— Не свихнулась, а перенапряглась и устала.

И после паузы он добавляет:

— Слушай, а может, выберемся куда-нибудь сегодня вечером? После того, как я завезу Еву домой? Я не то чтобы свидание тебе предлагаю, просто хорошее кино посмотрим, закусим немножко… А то ты на ферме совсем засиделась!

— Что? Ну… в общем, да. Почему бы и нет…

— Ну вот и отлично. Пока тогда.

Я вешаю трубку. Где-то в глубине души я слегка разочарована, что это будет не свидание.

Рассудим здраво. Итак, я немножечко спятила. С этим уже согласились все остальные. Повесив трубку, соглашаюсь и я.

Мои подозрения лишены логики. Иэн Маккалоу — заслуженный и уважаемый спортсмен, а я готова обвинить его в нечестности и обмане. Но вот я раскладываю перед собой фотографии — и отрицать, что на них изображена именно моя лошадь, вновь делается невозможно. Я сама не знаю, чего тут больше. Твердой уверенности или глупейшего заблуждения.

Стоя у деревянной изгороди, я перевожу взгляд с фотографии на пасущегося коня и решаю про себя — нет, все-таки заблуждения тут никакого нет.

Двадцать лет я чувствовала себя лабораторным микробом, заточенным в пробирку. Я смотрела словно сквозь мутное стекло, подспудно чувствуя, что пропустила поворот и никак не могу вернуться на правильную дорогу. И только в последнее время появились просветы. Манящие проблески того, что было там, по ту сторону мути. Иногда я чувствую себя как двадцать лет назад. И расставаться с этим ощущением не хочется.

Можно сколько угодно называть это бредом, но я знаю правду. И пусть она остается только моей — как тайный алкоголизм, когда прихлебывают из горлышка, уединившись в кладовке. Пусть так. Этого я тоже никому не отдам.

Дэн заезжает за мной в пять, и мы отправляемся в кино. Показывают хит сезона, но я никак не могу вникнуть в суть, только вижу, как герои без конца от кого-то убегают и совершают гигантские прыжки через кроны деревьев.

А более всего меня отвлекает Дэн.

Он держит слово, то есть ведет себя по отношению ко мне по-братски. Меня разбирает любопытство — как он поступит, если я вдруг возьму его за руку. Конечно, я этого не делаю, а то вдруг он испугается. Женщинам, недавно оставшимся в одиночестве, вряд ли стоит совершать резкие движения, например сближаться с бывшими бойфрендами, да еще во время встреч, четко обозначенных как НЕ свидания. И тем не менее так приятно было бы ощутить тепло его ладони в моей… Или, к примеру, положить руку ему на бедро…

Я рассматриваю его профиль, слежу за тем, как он берет из бумажного стакана попкорн…

Вспоминаю, как впервые увидела его. Он был в группе школьников, которых привезли на автобусе посмотреть на мое выступление. Мне вручали ленточку, и мой взгляд упал на мальчика за краем манежа. Другие ребята болтали между собой и толкались, а он смотрел на меня. Потом он улыбнулся мне — широко и открыто. И от этой улыбки у меня дух захватило…

Я по-прежнему считаю его самым привлекательным из мужчин, которых только встречала. У него огромное обаяние. Ясные голубые глаза. Минувшие годы сделали его только краше, и это несправедливо, потому что я с тех пор здорово подурнела.

Дэн смотрит на меня и улыбается. Я улыбаюсь в ответ, и мы оба отворачиваемся к экрану.

Помнится, он мгновенно очаровал Мутти и папу. Он им, по-моему, казался подарком свыше. Такой славный, почтительный мальчишка из католической семьи, преданно болевший за меня на всех состязаниях. Родители вдруг стали одобрять мою светскую жизнь. Они радовались, когда я отправлялась с ним на свидания, приглашали его к нам домой и были счастливы, когда он заглядывал без приглашения. Они даже не возражали, чтобы по уик-эндам он посещал Марджори — это когда я уехала к ней тренироваться. По их мнению, Дэн был решительно неспособен на скверный поступок… Это-то и сгубило все дело…

Неужели я была такой кромешной дурой? Связалась с Роджером лишь из-за того, что увидела на лице Мутти неудовольствие, когда представила его ей? Она не одобряла его протестантскую веру, ей не нравился его характер — «ни рыба ни мясо», и это приводило меня в восторг. Казалось бы, всякая мать должна радоваться, когда дочь приводит знакомиться студента-юриста с третьего курса, но к Мутти это не относилось. И я сделала единственное, на мой тогдашний взгляд, закономерное — бросила Дэна и принялась встречаться с Роджером…

…Странное дело, у меня было такое чувство, что, дотянись я прямо сейчас до руки Дэна, мы с ним возобновили бы отношения с той же точки, на которой расстались. С чего я взяла, что у него до сих пор сохранился ко мне какой-то интерес? Что за чушь! В прежние времена мне было чем зацепить парня. Я была вся такая особенная, наездница, чемпионка. А теперь?

Дэн ерзает в кресле, меняя положение ног, и задевает рукавом мое открытое плечо. Я чуть-чуть прижимаюсь к нему, и он не отодвигается. Весь остаток фильма я думаю только об этом пятачке хлопковой ткани и о живом тепле, которое сквозь него ощущаю.

Потом он ведет меня ужинать в итальянское бистро. Мы едим лингвини с крабовым мясом, усыпанные крохотными кубиками помидоров, и в разговоре всплывает все та же тема. Я пытаюсь отмахнуться со смехом — дескать, поняла, какую чушь городила.

— И правда, предположение выглядит невероятным. Но хотя бы из чистого интереса ты мог бы сравнить фотографии и живого коня? Я к тому, что ты сам говорил, какая это редкая масть. Но чтобы еще и отметины до последних мелочей совпадали?..

— Шансов меньше, чем выиграть джекпот в лотерею, — говорит он.

Он крутит вилкой в тарелке, стараясь подцепить кусочек морского гребешка, скользкий от масла. К нему прилип крохотный обрезок укропа, разветвленный, как папоротник.

— Поэтому я и подумала… Ты знаешь о чем.

— Да. Знаю.

Мы молча продолжаем есть, потому что развивать тему небезопасно. Как прикажете восстанавливать отношения, если он всерьез уверится в моем сумасшествии?

— Я полдня думал над твоими словами, — заявляет он неожиданно.

Он откладывает вилку и скрещивает на груди руки. Я поднимаю взгляд, не очень уверенная, к чему он клонит. А Дэн продолжает:

— Вообще-то я даже предпринял маленькое исследование по наследованию масти, и у меня получилось, что вероятность точного повторения очертания пежин практически равна нулю.

Я таращу на него глаза.

— Ты не выкинула те фотографии? — спрашивает Дэн.

— Нет, конечно!

— Дашь взглянуть, когда я тебя домой завезу?

Когда мы покидаем бистро и идем обратно к машине, я самым естественным образом беру его под руку. Он смотрит на меня сверху вниз, широко улыбаясь, и накрывает мою руку своей.

— Да чтоб меня разорвало, — произносит он, переводя взгляд с фотографии на пасущегося Гарру.

Я не могу скрыть энтузиазма.

— Ну вот видишь? Видишь?

Дэн медленно качает головой.

— Я вижу, почему ты пришла именно к таким выводам.

Я хмурюсь.

— Разуй глаза, Дэн! Сам говорил, что проще джекпот выиграть!

— Все верно. Но снимок сделан с большого расстояния, и корпус лошади виден хорошо если на четверть. Кроме того, седло и всадник закрывают порядочный участок. Поэтому говорить о полном совпадении отметин я бы не стал…

— Правильно, но посмотри на его плечо, на шею! И эта звездочка на лбу…

Надо отдать ему должное, Дэн действительно смотрит. Он морщит лоб, вглядываясь в потертую фотографию. Щурится, изучая стоящего в отдалении Гарру. И наконец отдает мне снимок, медлительно кивая:

— Да, сходство очень велико…

— Значит, ты все-таки мне не веришь?

— Дело не в том, верю я тебе или нет.

Я надуваю губы.

— Думай о смысле того, что говоришь, — продолжает он. — О настоящем смысле.

Я рассматриваю траву под ногами, боясь разреветься.

— Как все это объяснить, я пока не знаю, — говорит Дэн. — Случайное сходство выглядит невероятным. Бывает, но не до такой же степени! Быть может, они близкие родственники. После всего, что я тут прочитал, я готов поверить, что у всех трех коней был общий предок. И даже достаточно близкий. Но, Аннемари… блин…

В моих глазах стоят слезы. Дэн делает шаг и заключает меня в объятия, прижимая к груди. Я зарываюсь лицом в его рубашку, мой затылок приходится чуть пониже его подбородка. Господи, до чего же хорошо. Его тепло… Его запах…

— Что, повеселилась? — спрашивает Ева, когда я появляюсь на кухне.

Она стоит почти в дверях, опираясь одной рукой о стол. Должно быть, наблюдала в окошко.

— Я спрашиваю — повеселилась?

Она почти кричит.

— Ева…

— Ты противная! — бросает она. — Стоило папе уйти, и через десять минут ты уже бойфренда себе завела?

— Все не так, как тебе кажется. Дэн просто…

— И не пытайся оправдываться! Ты похотливая старая тетка! Ты гадкая! Меня от тебя тошнит!

Похотливая? Старая?.. Это с каких пор в тридцать восемь записывают в старухи?.. Я открываю рот для ответа, но Ева уже вылетела в коридор, оставив после себя только запах духов.

— Ева!

— Что тут у вас происходит?

На пороге возникает Мутти, она хмурит брови.

— Папа только-только задремал…

— Не знаю, — говорю я. — Ева за что-то на меня рассердилась.

— Что такое?

— Она превратно поняла кое-что, чему нечаянно стала свидетельницей.

— И что же она такого увидела?

Меня не тянет рассказывать ей. Но если я этого не сделаю, у нее будет только версия Евы.

— Дэн обнял меня на прощание, когда подвозил.

Какое-то время Мутти продолжает мрачно смотреть на меня, потом ее лоб разглаживается.

— Я с ней поговорю, — обещает она.

— Не надо, пожалуйста, — говорю я торопливо, потому что она поворачивается, чтобы уйти. — Я сама. Я просто… я хотела, чтобы она сперва успокоилась, вот и все.

К моему удивлению, Мутти возвращается. Подходит к буфету, открывает дверку и достает две небольшие рюмки на высоких ножках.

— Хочешь «Ягермейстера»? — спрашивает она.

— С удовольствием.

Она ставит рюмки на стол и скрывается в коридоре, чтобы вскорости вернуться с бутылкой. Наливает понемногу в каждую рюмку.

— Здесь сядем или в гостиную пойдем?

Я отвечаю:

— Давай лучше в гостиную.

Устроившись в уютных ушастых креслах, мы молча потягиваем напиток.

— Сколько лет я его не пробовала, — говорю я наконец, разглядывая рюмку на свет.

Лампа красновато-оранжевая, жидкость в рюмке кажется густым янтарем.

— Вкусно…

— Значит, повеселилась нынче с Дэном? — спрашивает Мутти, то ли нарочно, то ли случайно употребив те же слова, что и Ева.

Она смотрит мне прямо в глаза.

— Да, — говорю я, — мы хорошо провели время.

— Чем же вы занимались?

— Посмотрели кино, потом поужинали…

Она неторопливо кивает.

— Молодец, что выбралась развеяться.

— На самом деле это не было свиданием, — говорю я.

— Что же тогда это было? — спрашивает она. — У тебя должна быть личная жизнь.

Я отпиваю из рюмки. Мутти уточняет:

— Если, конечно, ты окончательно бросила Роджера.

— Это он бросил меня, Мутти.

— Я знаю, Schatzlein. Я знаю.

Она так неожиданно употребила это ласковое прозвище, что у меня слезы навернулись на глаза. Я смотрю на ободок своей рюмки, боясь сморгнуть.

— Вы с ним плохо ладили? — спрашивает Мутти.

Я вздыхаю и отворачиваюсь к окошку.

— Нет, — говорю я наконец. — Не то чтобы плохо… Но и особой гармонии не было. Мы, скажем так, просто сосуществовали.

— А потом появилась эта Соня.

— Ну да. Потом появилась эта Соня, и Роджер решил, что простого сосуществования ему мало.

— Консультироваться не пробовали? — спрашивает она.

Я смотрю на нее, пытаясь угадать, к чему она клонит. Потом коротко отвечаю:

— Нет.

— Почему?

— Не знаю. Как-то в голову не приходило.

— А ты хотела, чтобы он остался?

— Не знаю. По-моему, не очень.

Произнеся это, я чувствую что-то вроде освобождения, но Мутти не слишком удивлена.

— Тогда, вероятно, все к лучшему, — говорит она.

— Вот уж не думаю, чтобы Ева с тобой согласилась…

— Да, ей пришлось нелегко.

Я молчу.

— Ты сама знаешь, как это бывает между папами и дочками…

Я быстро возражаю:

— Там ничего подобного не было!

— Ты так в этом уверена, Аннемари?..

У меня едва не срывается с языка уверенное «да!», ведь Роджер никогда не направлял Еву так, как направлял меня папа. Никогда не делал дочь орудием своего личного честолюбия. Потому что Роджер всегда считался с желаниями Евы и ни разу не «наезжал» на нее, внушая дочери, что она разрушит всю его жизнь, если не посвятит свою собственную исполнению отцовской мечты…

Я поднимаю взгляд и вижу, что Мутти наблюдает за мной.

— Я знаю, что на тебя много всего сразу свалилось, Schatzlein, — говорит она мягко, и я понимаю, что она имеет в виду папу, то есть правильно истолковала все отражавшееся у меня на лице. — Потерпи, недолго осталось.

Я мотаю головой, у меня опять на глазах слезы.

— Еще я знаю, что не ты заварила всю эту кашу. Но не надо, чтобы происходящее между Роджером и тобой влияло на отношения Роджера с Евой.

— Это он бросил нас, Мутти! Не мы его, а он нас!

Мутти поднимает рюмку и указывает ею на меня.

— Он разводится с тобой, Аннемари, — произносит она ласково и твердо. — Не с дочерью. К тому же, надобно думать, и ты не без греха. До краха семью можно довести только вдвоем.

Если на то пошло, развода требую именно я, но спорить не хочется. Кроме того, мне надо спросить ее кое о чем.

— К слову, Мутти, — произношу я как можно небрежнее, изучая рисунок на донышке рюмки. — Ты мне так и не рассказала, чем Дэн последние девятнадцать лет занимался?

Когда я все-таки поднимаю голову, то вижу, что на лице матери медленно появляется улыбка.

Спустя четверть часа я поднимаюсь наверх и обнаруживаю, что Евы нет в ее комнате. Выходя, я слышу щелчок дверного замка и замечаю, как она выскальзывает из моей спальни.

— Ева? — спрашиваю я, двигаясь навстречу. — Что ты там делала?

Она что-то неразборчиво ворчит и направляется к лестнице.

— Ева! — окликаю я, но она не удостаивает меня ответа.

Снизу доносятся ее шаги, хлопает наружная дверь.

Я захожу в свою комнату и быстро осматриваюсь. Все выглядит как обычно. Постель нетронута, лишь на покрывале — вмятина по форме тушки Гарриет. Компьютер включен, но на экране — переливы заставки.

Я подхожу к окошку и вижу, как Ева пересекает двор. За ней по пятам семенит Гарриет. Тут я неосознанным движением берусь за телефонную трубку и замечаю, что она теплая.

Я беру ее, подношу к уху и нажимаю повтор последнего набранного номера.

Раздается попискивание, потом тишина — происходит соединение. После третьего гудка трубку снимают.

— Алло?

Я так и замираю. Голос Роджера.

— Алло? — повторяет он после паузы.

Я открываю и закрываю рот. Я собираюсь отключиться, но он произносит:

— Ева? Деточка, милая, это ты?

Проклятье, у него там АОН.

— Нет, это не Ева, — говорю я.

Вот уж что мне никак в голову не приходило, так это что Ева позвонит отцу. Представить не берусь, что она ему наговорила. Не знаю и знать не желаю.

— A-а… Привет, — говорит он.

— Тебе Ева только что звонила?

— Да, — говорит он.

— Голос нормальный был?

— А что, что-то случилось?

Кажется, я сама рою себе яму.

— Нет. То есть… В смысле, она тут на меня разозлилась, вот и все. Я просто не ждала, что она тебе позвонит…

— Мы с ней часто разговариваем. Она мне раза два в неделю звонит.

— Правда?

— Правда. А из-за чего вы с ней поссорились?

— А разве она не доложила тебе?

— Нет.

Я с облегчением мотаю головой.

— Да так… Житейские мелочи.

— Если что-то расстроило ее, это уже не мелочь.

— Ну ты же знаешь Еву. Обычная буря в стакане воды.

— Ладно, если ты так уверена…

Повисает невыносимое, нескончаемое молчание.

— Тебе что-нибудь нужно? — говорит наконец Роджер.

Ах да, ну конечно, он думает, что я позвонила ему с какой-то целью.

— Нет, — говорю я.

Боже милостивый, неужели это все, что я способна придумать?

— Так у вас точно все хорошо?

— Лучше не бывает, — отвечаю я, раздражаясь.

— В любом случае рад, что ты позвонила. Ты почту-то проверяешь? Я все с тобой связаться пытаюсь…

— Проверяю, только нечасто. Я теперь в конюшне работаю, так что больше ящиком родителей пользуюсь.

— Ты знаешь, что нам суд назначен?

— Нет, — говорю я, чувствуя внезапную дурноту.

— Двадцать шестое июля.

Я присаживаюсь у столика, из меня словно выдернули стержень. До назначенного срока меньше трех недель. И суд состоится через пять дней после восемнадцатилетия нашей свадьбы.

— Как-то быстро уж очень…

Я напряженно потираю лоб.

— В смысле, мы еще ни о чем письменно не договорились…

— То-то я и удивляюсь, что от тебя нет ответа. Ты хоть читала вариант, который я прислал?

— Нет, — говорю я.

Мне совестно в этом признаваться.

— Так ты прочитай, хорошо?

— Ладно, ладно, обязательно прочитаю.

И вновь повисает молчание, но уже не такое тягостное.

— Аннемари?

— Да?

— Ну так ты правда в порядке?

— Конечно, а как же иначе?

Мне не хочется продолжать этот разговор. Может, рядом с ним там сейчас Соня. В шелковом неглиже, открывающем молодые стройные ножки. И этак нежно держит его за руку…

— Мне пора, — говорю я.

— Хорошо. Значит, ты…

— Да, да, я обязательно прочитаю проект соглашения.

Следующий пункт назначения — конюшня.

Успело стемнеть, и, пока я иду через двор, на меня накидывается комарье. Я отказываюсь припустить бегом, вместо этого довольно безрезультатно отмахиваюсь руками, надеясь, что Жан Клод не смотрит в окно. Вот странно — в какие-то дни кровососы почти исчезают, а в другие — того и гляди, подхватят и прямо в лес унесут.

Двери открыты. На пороге стоит большущий, фута четыре высотой, вентилятор. Он гонит по проходу влажный воздух снаружи. Все лампочки выключены, но ярко светит луна, позволяя видеть коридор до самого манежа.

Я люблю ночную конюшню. Днем здесь тоже неплохо, но по ночам, когда никого нет, кроме лошадей, чувствуешь себя как на другой планете. Сладковатый аромат опилок и сена, кожи, овса и навоза… Всхрапывание, фырканье и характерный свистящий звук, с которым лошади выдергивают сено из рептухов. Ну и конечно, самый лучший на свете запах — запах лошадей. Его ни с чем не спутаешь, его нельзя ни с чем сравнить. Когда-то я любила заходить в денники и прижиматься лицом к лошадиным шеям просто ради того, чтобы вдохнуть этот запах. Я и сейчас это делаю — прежде чем приступить к поискам Евы.

Для начала я проверяю комнату отдыха. Там ее нет. Я заглядываю в амуничник, в комнату для призов, в длинный коридор между рядами денников, потом в тот, где хранятся вещи частных лошадей… Ева может оказаться где угодно, в том числе — в деннике с лошадкой. Или спрятаться в уголке мойки. Или даже за ящиком. Могла забраться по лесенке на сеновал, могла укрыться за диваном в комнате отдыха… Если она не хочет быть обнаруженной, ее нипочем не найти.

Я иду в денник к Бержерону и запускаю руку ему под гриву. Несмотря на ветерок от вентилятора, он весь вспотел. Я покидаю его и иду проверить других лошадей. У всех та же картина. Те, в чьих денниках есть окна, стоят мордами к ним.

Я спешу на манеж, чтобы открыть там двери наружу. Ступив на песок, я замечаю отблеск света позади. Я останавливаюсь, чтобы оглянуться.

Оказывается, в моем офисе горит лампа. За моим столом, задрав на него ноги, устроилась Ева. Она смотрит в мой монитор, держа в руке мою мышь. Она меня еще не заметила.

Я со вздохом пересекаю манеж. Пыхтя от усилия, откатываю тяжелые гофрированные створки. Немедленно начинается сквозняк, и я несколько мгновений стою, наслаждаясь прохладой.

Когда я оборачиваюсь, Ева смотрит на меня сквозь стекло. Наверное, услышала рокот дверей. Мы обмениваемся долгими взглядами — я и моя дочь. Потом я иду обратно домой.

Я не удивляюсь той истерике, которую закатила Ева на кухне. Странно даже, что этого не произошло раньше. Я опять что-то пропустила. Чего-то не заметила. Опоздала.

Я, в общем, чувствовала, что это назревает, но ничего не предприняла. Я могла бы увести ее в уголок и вызвать на откровенную беседу, но не сделала этого. Она всегда такая сердитая, что я сочла это бессмысленным. Может, мне все равно следовало попытаться? Ну, отшила бы меня, в конце-то концов. По крайней мере, она знала бы, что я не хотела причинить ей боль.

Они с Роджером всегда были близки, немудрено, что она так остро переживает его уход из семьи. И соответственно, ждет, что я тоже буду страдать. Что мне с этим делать, право, не знаю. Она злится, видя, что я не пытаюсь его вернуть. И какое ей дело, что это он ушел от меня, а не я от него.

Я не знаю, как объяснить ей, что ее и мою потерю нельзя сравнивать. Я и сама себе объяснить не могу, почему моя потеря вовсе и не кажется мне таковой. И что же я должна втолковывать Еве?

По ее мнению, мне полагалось бы заходиться от горя и расшибаться в лепешку, силясь его вернуть. Или, преисполнившись черной ненависти, нанять для него киллера. Или учинить еще что-нибудь — ну хоть что-то! А я просто живу себе, и она не в состоянии это понять. Да, я, конечно, сердита на него, тут уж сомнений быть не может… но и только. Умирать от разбитого сердца я почему-то не собираюсь.

Я ждала вспышки. Я к ней морально готовилась. Я знала, что воцарилось лишь временное затишье и я должна набраться сил для столкновения. Но ничего не происходило, и постепенно я успокоилась.

Я как бы стряхнула с себя Роджера, точно змея — старую кожу.

Стоит ли этому удивляться? Я ведь когда-то вышла за Роджера вовсе не потому, что не представляла жизни без него. Я сделала это потому, что Гарри погиб, а меня парализовало и я не особенно понимала, на каком свете вообще нахожусь. До падения все в жизни было ясно и понятно. После него — кто-то могущественный словно бы перевернул карандаш и резинкой стер мое будущее. И небрежно отряхнул измаранную страницу.

«Мы все равно поженимся, — говорил он мне. — Если не будет своих детей — усыновим приемных». Я не особенно помню, как соглашалась на брак, помню только, как обрадовалась, что он от меня не сбежал. От этой головы, приделанной к безжизненному телу. От мозгов на тарелочке. Вот я и поплыла по течению…

Звучит жутковато, но с его уходом мне словно предоставили второй шанс. Вот как я все это ощущаю.

С железной логикой, присущей подросткам, Ева ждет, что утром я отвезу ее на работу. Хотя официально мы типа как бы не разговариваем.

— Мам, ну вставай же! — окликает она сквозь щелку в дверях.

Может, мы и не разговариваем, но на крик это не распространяется.

Я вздыхаю — происходящее порядком мне надоело.

Я выбираюсь из-под одеяла, по обыкновению, нечаянно роняю Гарриет на пол. Она падает и лежит, соображая, что произошло. В качестве извинения я наклоняюсь и треплю ее по щеке.

Когда мы с Евой забираемся в фургон, из-за угла выползает голубой «пассат». Брайан машет мне рукой, я коротко киваю в ответ. Он ни в чем не виноват, но для меня он прочно связан с папиным недугом, и вежливость дается мне с трудом.

Всю дорогу до лошадиного центра Ева молча смотрит в окно. По-видимому, я должна спросить ее, что не так, и докопаться до причины, одолевая постепенно слабеющее сопротивление. Однако сегодня утром я к этому не готова.

Она сидит мрачнее тучи и выпрыгивает из машины чуть ли не раньше, чем я успеваю затормозить. Она громко хлопает дверцей и удирает через двор, даже не оглянувшись.

Я паркую фургон и иду разыскивать Дэна. Он в главном помещении конюшни, собирается давать глистогонное большой рабочей лошади. Конь громадный, темно-гнедой с широкой белой проточиной на голове. Вот это рост — восемнадцать ладоней, не меньше!

Дэн дружески улыбается.

— Привет, Аннемари!

— Привет, — отзываюсь я.

Прячу руки в карманы и прислоняюсь к стене, наблюдая за ним.

Дэн всовывает большой палец между передними и коренными зубами коня, второй рукой вставляет тюбик с лекарством глубоко в рот животному. Конь вздергивает голову, натягивая растяжки, задирает губы. Физиономия у него делается как у осла, готового зареветь.

Я так и прыскаю со смеху.

— Ну у тебя и рожа, приятель!

— Так невкусно же, — говорит Дэн.

Он отступает и кидает пустой тюбик в мусорное ведро. Оглядывается — попал ли — и вытирает руки о джинсы. Потом гулко хлопает четвероногого пациента по шее. Тот продолжает кривиться.

— Вот бедолага, — говорю я.

И подхожу погладить усатую морду страдальца.

— Как его зовут?

— Иван, — отвечает Дэн. — Иван Грозный.

— Он что, соответствует? Действительно грозный?

— Да нет, что ты. Паспортное имя такое, вот и все.

— А у него и родословная есть? — спрашиваю я удивленно.

Отхожу на несколько шагов и начинаю пристально разглядывать Ивана.

— Ты не поверишь, что за лошади здесь порой появляются. Не только старые клячи. Бывают и такие, которым просто не повезло.

Дэн пристегивает чембур к недоуздку Ивана и отбрасывает растяжки к стенам. Карабины лязгают об пол. Дэн ведет Ивана к дверям денника, конь заходит, опустив тяжелую голову и бережно переступая мохнатыми ногами через направляющую сдвижной двери. Дэн идет следом.

Я спрашиваю:

— Ты его тоже на аукционе купил?

— Нет. Около года назад мы получили трех клейдесдалей. Насколько можно судить, он лет пятнадцать безвылазно провел в стойле, на привязи. Света божьего ни разу не видел. Соседи даже не знали, что на этом участке лошадей держат…

Дэн выходит из денника и вешает на крючок красный недоуздок Ивана. Недоуздок, как и сам конь, невероятно огромен.

— Господи Иисусе, — вырывается у меня.

— Когда владелец наконец умер, его дочери обнаружили Ивана и еще двух тяжеловозов стоящими в многолетних залежах навоза и сгнившего сена, а копыта у них были такие, каких я отроду не видал. Надо отдать наследницам должное, они не отправили коней на бойню, а сразу вызвали нас. Одно копыто у Ивана так отросло, что даже загибалось внутрь. Пришлось взять электрическую пилу и отрезать примерно фут рога, представляешь? Только потом можно было что-то с ним делать, и копыто до сих пор не в порядке. Видишь, как он ноги ставит?

Дэн указывает на громадные копыта.

— Пока они не вернутся к нормальному состоянию, если это вообще произойдет, их так и надо будет расчищать каждые две недели…

Я внимательно смотрю на копыта-сковородки. На первый взгляд вид у них не такой уж скверный, но после рассказа Дэна я замечаю, что они несколько перпендикулярней к земле, чем полагается.

— Новому хозяину придется повозиться, — говорю я.

— Мы не собираемся передавать Ивана в добрые руки. Он у нас, как бы это сказать, украшение пастбища!

Я перехожу к другому деннику. Моим глазам предстает паломиновый круп.

Я спрашиваю:

— А тут кто?

— Это Мэйфлауэр.

— Какая красавица! Откуда она? Это квортерхорс?

— Да.

— Как она-то сюда попала?

— Она была лошадью Джилл.

— Ох…

Я оглядываюсь на него — стоит ли продолжать разговор?

— Мутти говорила, что ты был женат…

Дэн мрачнеет.

— Все-то она тебе рассказала…

— Я сама спросила.

— Вот как.

Дэн некоторое время молчит.

— Что же она еще рассказала?

— Что Джилл умерла от рака яичников.

Дэн стоит, упершись одной рукой в дверь денника Ивана. Другая лежит на бедре. Он смотрит куда-то вдаль, сквозь стену конюшни.

— Прости, — бормочу я. — Зря я об этом заговорила.

Ну не создана я для таких вот ситуаций. Я не способна угадать, чего ждут от меня люди: чтобы продолжала расспрашивать или от греха подальше заткнулась.

— Не извиняйся, мне просто… тяжело вспоминать, — говорит Дэн. — Мы все пытались ребенка с ней завести. Два года. Потом поехали в репродукционную клинику, там ее отправили на обычные анализы… У нее даже никаких симптомов не было, вообще ничего. А стали смотреть — сплошные метастазы…

— Господи, Дэн, мне так жаль…

— Ну да, — говорит он. — Мне тоже.

Молчание затягивается, только лошади вздыхают и фыркают в денниках.

— Ну ладно, — напускаю я на себя жизнерадостный вид. — И много у тебя тут украшений пастбища?

— Шестнадцать лошадей и два осла.

— Вот это да!

— Это не считая девяти лошадей, которым мы подыскиваем владельцев. Ну и само собой, жеребят. Хочешь на них посмотреть?

Я на секунду задумываюсь. Я безнадежно опаздываю в офис. У нас кончаются сено и опилки для денников, их надо заказывать, и к тому же близится день получки… Впрочем, это всего лишь обычные заморочки. Выплаты работникам — мой постоянный кошмар как менеджера, но час туда, час сюда — от этого мало что изменится. Особенно если этот час я проведу с Дэном.

— Конечно хочу! Почему нет?

И мы начинаем обход. У меня сердце обливается кровью. К двери каждого денника прикреплен снимок его обитателя, каким тот был в день приезда сюда. Я рассматриваю их, не в силах поверить собственным глазам.

Переднее копыто Ивана формой и размерами напоминало бараний рог. Обитатель соседнего денника представлял собой мешок с костями, почти облысевший из-за паразитов. Все лошади на фотографиях выглядят сущими смертниками. Ничего общего с теми гладкими, довольными жизнью животными, какими они стали сейчас.

Дэн ведет меня в карантин, где приходят в себя травмированные и больные.

У дверей Ева лопатой набивает в контейнер навоз. Заметив меня, она прислоняет лопату к стене и исчезает из виду.

— Что это с ней? — спрашивает Дэн.

— Не бери в голову, — говорю я. — Так… дочки-матери.

Он показывает мне Каспара, арабского мерина. По прибытии тот весил всего четыреста фунтов. А вот Ханна, предельно истощенная аппалуза с длинными труднообъяснимыми ранами на боках. Всего через два дня после того, как ее спасли от бойни, она родила жеребенка… Малышку назвали Чудом, и она действительно чудо — крохотная бархатная мордочка, ласковый вопрошающий взгляд. А вот — восемь жеребят с ферм, где у беременных кобыл собирают мочу. Они скачут и резвятся, то и дело без видимой причины срываясь в полный галоп.

— Это Флика.

Дэн подводит меня к последнему загону. В нем гуляет изящнейшая арабская кобыла, чисто вороная, если не считать узкой проточины до самого носа, где еле просвечивает розовая кожа.

— Ты, наверное, о ней слышала…

— Нет, — отвечаю я, — не доводилось.

— Правда? Неужели Ева ни разу не упоминала?

— Нет, — повторяю я удивленно.

— Во дела! Флика у нее главная любимица. Ева каждый день ее начищает. И тратит свой обеденный час на то, чтобы ее на пастбище выгулять.

Я не говорю ничего. Если я открою рот, в голос наверняка прорвется боль.

— Привет, золотко, — окликает Дэн Флику.

Она поднимает точеную головку, уши насторожены. Подойдя, она исследует черно-розовым носом его протянутую ладонь.

— Как она сюда угодила? — спрашиваю я, наклоняясь через забор.

Лошадка очень некрупная.

— Эта красавица, — говорит Дэн, — жертва конного трюка.

— Никогда про такое не слышала…

— Берут лошадь, как правило молодого араба, любым способом пускают в карьер, а потом с помощью лассо подсекают ей ноги.

— Зачем? Чего ради? — спрашиваю я возмущенно.

— На родео.

— Значит, это делается незаконно?

— В большинстве штатов — вполне. Ни один законодатель с этим связываться не хочет.

— Почему?

— Потому что это происходит только в родео мексиканского стиля. В других родео так делают при ловле бычков. Так что если запретить подсекать лошадей, дело запахнет дискриминацией…

— Надо объявить вне закона и то и другое!

— Надо бы, но кому ты это докажешь?

Дэн вздыхает.

— Не хочу выглядеть пораженцем, но я тут чего только не насмотрелся… Чем дольше занимаюсь спасением лошадей, тем больше разочаровываюсь в человечестве. Перестаю любить его в целом, как биологический вид, — уточняет он мрачно. — Некоторые отдельные индивиды, впрочем, вполне даже ничего…

Я склонна к такому же мнению. По крайней мере, в данный момент. Я запускаю руку под шелковую гриву Флики и глажу ее тонкую шерстку. Она совсем маленькая и молоденькая, ей вряд ли больше года. Изящные копытца и то совсем крохотные.

А Дэн продолжает:

— Флике еще повезло. Когда она упала после подсечки, то слегка вывихнула сустав, ее отправили на бойню, где мы и перехватили ее. Большинство коней гибнет прямо на арене или чуть позже, от ран. Бывает, проходят недели, пока их с незалеченными ранами гонят или везут на бойню. Зачем тратить деньги на ветеринара для лошади, которой так и так умирать?

Я никогда еще не слышала в голосе Дэна подобной горечи, но я очень хорошо его понимаю. Я уезжаю оттуда с твердым намерением посвятить остаток своих дней этим животным.

До самого вечера я не могу отойти от впечатлений. Даже сделала ошибку в ведомости, такую, что означенный работник — Пи-Джей — точно немедленно удрал бы в Аргентину, согласись банк обналичить предъявленный чек. В отчаянии я закрываю программу и бросаю все распечатки в корзину. Позже займусь! Получка через три дня…

Я берусь за мышь… И почти помимо воли ныряю в глубину Всемирной сети. Я определенно многовато времени там провожу, но ничего не могу с собой поделать. Я продолжаю и дома, пока жду ужина. А потом ночью, когда полагалось бы спать. И утром, едва войдя в офис. Меня влечет надежда найти хоть что-то еще. Крохотную картинку. Старую статью. Сухой отчет о давних соревнованиях…

У меня на жестком диске уже хранится четырнадцать фотографий и подборка публикаций. Сегодня я нарыла еще кое-что по микрочипам и страховке лошадиных жизней. Загрузила три фотографии. Пометила сайты. И вот теперь сижу, поглядывая через окошко на манеж.

Жан Клод снова ведет индивидуальное занятие. На сей раз у него под началом пожилой джентльмен. Он едет на Разматаззе. Если можно так выразиться.

Тазз у нас — профессионал. Он скачет легким галопом, хотя всадник слишком отвел ноги назад, то есть его корпус сильно наклонен вперед, его так и болтает в седле. Со стороны кажется, что он хватается за гриву коня. Страшно подумать, что учинил бы над таким наездником конь вроде Гарри!

— Аннемари? — окликают меня.

— Мм… Что?

Я вздрагиваю от неожиданности. Быстро закрываю окно браузера и оборачиваюсь посмотреть, кого еще принесло.

Это Пи-Джей. Он моргает на меня из-под козырька замызганной красной бейсболки, даже не догадываясь, что случайно едва не разбогател.

Возраст Пи-Джея определить невозможно — сколько угодно от тридцати пяти до семидесяти. Он седоват и обветрен годами жизненных тягот и нелегкого физического труда. Невелик ростом, у него дочерна загорелое лицо работящего гнома, а во рту не хватает зубов. Тем не менее Пи-Джей мне нравится. Он хорошо управляется с лошадьми и вообще отменный работник. А еще он — неформальный ходок к начальству от лица всех конюхов.

— Вы заказали опилки и сено? — спрашивает он меня, просунув темную физиономию в приоткрытую дверь. — А то ведь кончаются…

Я чуть не поправляю его — не кончаются, а начисто кончились.

— Еще нет, — говорю я. — Как раз собиралась звонить по этому поводу.

— Вот и хорошо, — продолжает он застенчиво. — Еще такое дело, вы бы вышли взглянуть на открытые манежи… Я их ровнял нынче с утра, пришлось все препятствия разобрать. А теперь не упомню, где какое стояло…

— Спросите Жана Клода. Он должен знать.

— Так у него занятия до пяти, а у меня там владелец жалуется…

— Хорошо, без проблем, — говорю я.

Подхватываю темные очки и иду с ним вниз.

Я сразу замечаю недовольного коневладельца. Это плотная дама средних лет, с ломкими от окрашивания светлыми волосами, облаченная в бордовые бриджи фирмы «Аанштадт Дас». Бросив на меня один-единственный взгляд, она раздраженно поворачивается к Пи-Джею.

— Я менеджера требовала! — басом произносит она.

Она так простуженно гнусавит, что мне хочется прокашляться.

— Вообще-то я и есть менеджер, — говорю я, вставая напротив нее.

Пи-Джей, открывший рот для ответа, тихо закрывает его и отступает с глаз долой.

— Где Урсула? — осведомляется дама, наконец-то удостоив меня вниманием.

Я не могу рассмотреть ее глаз, упрятанных за противосолнечными очками от Феррагамо.

— Я ее дочь, — говорю я.

— А когда она вернется?

— Не знаю. Она временно занята другими делами.

Дама подбоченивается.

— Поверить не могу! Сначала половину моих занятий отменяют, не объявляя причины. Когда я все-таки прихожу, то — здрасте-пожалуйста! — вижу нового тренера. А теперь еще и менеджер поменялся! Может, скажете, что вы еще намерены поменять?

— Больше пока ничего, — говорю я. — Так как вас зовут?

— Вот видите! Она даже не знает, кто я такая!

Некоторое время мы играем в гляделки.

— Доктор Джессика Берман, — представляется она наконец.

— Ладно, Джессика…

— Для вас — доктор Берман!

Я вдыхаю, выдыхаю и начинаю с начала.

— Ладно, доктор Берман, давайте заново установим препятствия…

Я иду к двери, сопровождаемая по пятам Пи-Джеем и доктором Берман. Вот уж кто точно не потеряется. Жалобы сыплются из нее сплошным потоком, как из худого мешка.

— …Полагаю, именно поэтому мне никто не сказал на прошлой неделе, что Сэм жалуется на плечо. И почему у него лизунец такой грязный? У вас же вроде конюшня с полным набором услуг? Я не должна тратить свое время на отмывание лизунцов или дожидаясь, пока кто-то установит препятствия…

— Порез у Сэма на плече был с ноготь размером. Но я сделаю пометку, чтобы в другой раз вам позвонили…

И позвоню. В три часа ночи. Или в момент рождественского застолья. Я уж подгадаю.

— А препятствия разобраны потому, что Пи-Джей только закончил ровнять площадку, вы будете самой первой, кто там поедет, и грунт…

Я умолкаю — кое-что отвлекает меня. По дорожке пробирается синий пикап Дэна. Потом скрывается за домом. Ничего не понимая, я бросаю взгляд на часы. Когда пикап показывается снова, из него выбирается Ева. Она что-то кричит. Что именно, я пока не разберу, но вижу, что у нее форменная истерика. Она громко хлопает дверцей, врывается в дом, и эта дверь тоже закрывается с гулким хлопком.

Я срываюсь на бег. У меня за спиной длятся нескончаемые претензии доктора Берман.

— Но тогда ему следовало бы… Эй, что происходит? Куда это вы?

Ее голос выходит на новый уровень экспрессии.

— Извините, неотложное дело, скоро вернусь, — кричу я на бегу.

Дэн дает задний ход, но замечает меня и останавливает машину. Он ждет, не заглушая двигателя.

Я пробежала добрую треть расстояния до дома, но голос доктора Берман звучит наподобие туманного горна:

— Нет, это попросту невыносимо! Вы бы лучше задумались, хорошенько задумались о том, как вы обращаетесь с владельцами лошадей! Ваша конюшня ведь далеко не единственная в…

Я останавливаюсь и оборачиваюсь. Я готова взорваться.

— Бога ради, тетка, почему бы тебе носок в рот не засунуть?

У нее падает челюсть. У Пи-Джея округляются глаза.

Я переживаю мгновение неуверенности. Мгновение четкого понимания, что я сейчас натворила. Потом снова бегу.

Когда я подбегаю к грузовичку, Дэн опускает стекло.

Я спрашиваю:

— Что стряслось?

И наклоняюсь, опираясь о борт машины. Я совсем задохнулась.

— Мне пришлось отказаться от услуг Евы, — говорит он, глядя в ветровое стекло.

— Да что такое? Что случилось-то?

— Думаю, тебе лучше ее саму расспросить.

— Я тебя спрашиваю!

Он продолжает сидеть молча и неподвижно.

— Дэн, да говори уже наконец!

Еще секунду мне кажется, что он так и не ответит. Но он все-таки поворачивается ко мне, лицо у него мрачное.

— Я застукал Еву с сигаретой на сеновале.

— Что?..

— Вот только что. Она там была с другим волонтером, тоже подростком.

— Ты серьезно?..

Я таращусь на Дэна, мечтая о том, чтобы все оказалось недоразумением. Потом продолжаю:

— Да где бы ей, черт возьми, раздобыть сигареты-то? Тут до ближайшего ларька двадцать семь миль, а у нее даже велосипеда нет!

— Мне очень жаль, — отвечает он просто.

— Вот дерьмо, — говорю я.

Сдергиваю очки и провожу рукой по лицу.

— Ты точно уверен, что так все и было?

Он кивает.

— Ну что ж. Спасибо, что рассказал. И за то, что выгнал ее.

Он снова кивает. Он смотрит на меня, и я понимаю — он хочет сказать что-то еще.

— Слушай, сейчас, наверное, не тот момент… Просто вчера вечером так здорово было.

Я смеюсь.

— Извини… — быстро поправляется Дэн.

— Не надо. Не извиняйся, мне тоже было очень хорошо. Я просто…

И я беспомощно оглядываюсь на заднюю дверь дома.

— Я знаю. Может, мне стоило позвонить попозже, но… Он делает паузу, разглядывая свои руки, лежащие на руле.

— Я был бы рад как-нибудь все повторить.

— Я тоже, — говорю я.

Наши взгляды встречаются…

Я ощущаю, как сзади надвигается нечто громадное, еще прежде, чем у Дэна меняется выражение лица. Я оборачиваюсь. Громадный серебристый «линкольн навигатор» нависает над нами, заслоняя солнечный свет. Тонированное стекло плавно опускается, и сквозь линзы от Феррагамо меня обдает адское пламя.

— Доктор Берман, простите…

— Довольно! Мой муж вас известит, когда мы договоримся с другой конюшней. Никто себе не позволяет так обращаться со мной, даже сын-подросток, а вы бы слышали, как он порой выражается! Стыдитесь!

— Мне правда стыдно, мне очень…

— Я сказала — довольно! Ума не приложу, что скажет ваша мать!

И она отворачивается к ветровому стеклу. Тонированное окно поднимается, и «навигатор» стартует прочь.

Я остаюсь в растрепанных чувствах — и вдруг слышу смешок Дэна.

Поднявшись по лестнице, я наталкиваюсь на Гарриет — та собирается спускаться. Только взглянув на меня, она удирает в спальню. Короткие лапки и крохотные коготки не справляются с крутым поворотом — ее отчаянно заносит.

Дверь в комнату Евы закрыта неплотно. Я останавливаюсь перед ней и негромко стучу.

— Ева?

Немного подождав, я открываю дверь.

Ева сидит на кровати, поджав под себя ноги. Сперва я вижу только ее спину, но вот она оборачивается — с явной тревогой. Глаза у нее красные, веки распухли.

— Чего еще? — спрашивает она таким тоном, будто не догадывается, зачем я пришла.

— Ох, Ева, — говорю я.

Она смотрит на меня, часто моргая. Потом ее губы начинают дрожать. Еще через мгновение по левой щеке скатывается большая слеза. Следом — по правой. Она зарывается лицом в растопыренные ладони. Ногти у нее нынче короткие, синий маникюр весь исцарапан.

Какое-то время я молча смотрю на нее, потом подхожу. Подтаскиваю к кровати деревянный стул, сажусь на него верхом и складываю руки на спинке.

— Ты хоть представляешь себе, как это было опасно?

Она перестает реветь и вглядывается в мое лицо. Я продолжаю:

— Не представляешь? Не имеешь понятия, с какой легкостью могла загореться конюшня? Ты вполне могла ее дотла спалить. И как по-твоему, что было бы тогда с лошадьми?

— Так есть же пожарная сигнализация! Мы бы сразу…

— Никаких «мы бы сразу». Знаешь, как быстро загорается сено? Вы бы никого вывести не успели. Хуже того — вы, скорее всего, оказались бы отрезаны наверху и сами заживо сгорели…

Ева утирает слезы. Она смотрит на плинтус, на лице — изумление пополам с ужасом. Я с удивлением понимаю — ничего из только что услышанного ей и вправду в голову не приходило.

Я встаю со стула.

— Мам, — спохватывается она.

И передвигается вбок на постели, глядя на меня дикими глазами.

— Мам, ну пожалуйста, ну поговори с ним…

— С кем, с Дэном?

Она кивает.

— И что ты хочешь, чтобы я сказала ему?

— Что мне ужасно, ужасно жаль… Что я никогда больше…

Я качаю головой.

— Прости, золотко, но я не могу.

— Но ведь там жеребята! И Флика!.. Если ты не поговоришь, я никогда больше их не увижу! Ну пожалуйста, мама! Он тебя послушает!..

Я присаживаюсь на краешек кровати, а потом, видя, что она не шарахается прочь, осторожно обнимаю ее. Она жмется ко мне, сотрясаясь от неудержимых рыданий.

— Я понимаю, как тебе больно, малышка, но просить Дэна принять тебя обратно я не могу. Если бы я застала кого с сигаретой в конюшне, я поступила бы так же.

— Но мам…

— Теперь-то ты понимаешь, что могло произойти? Представляешь себе, как это, когда горит конюшня, полная лошадей?

Некоторое время мы сидим молча.

— Я знаю, каково тебе, девочка, и мне страшно жаль, что так вышло. Но тебе надо учиться думать своей головой. Я понимаю, это далеко не то же самое, но ты можешь помогать здесь…

— Это правда далеко не то же… Здесь нет Флики…

Я глажу ее по голове и крепче прижимаю к себе.

— Я понимаю, солнышко. Понимаю…

Зря я не сдержалась с доктором Берман. Оказывается, у нее стояло тут целых пять лошадей. В главном здании, в дорогих денниках с окнами. При полном обслуживании и оплаченных тренировках. Все вместе — немалая часть нашего ежемесячного дохода.

Примерно через час после того, как я возвращаюсь в офис, звонит ее муж. Он вне себя.

— Это менеджер конюшни?

— Так точно.

— С вами говорит Джек Берман, — гудит низкий голос без каких-либо ноток юмора. — Моя жена рассказала мне, что сегодня случилось у вас на конюшне. Хочу уведомить вас, что мы немедленно заберем от вас лошадей, как только найдем для них новое место.

— Мистер Берман…

— Доктор Берман!

— Доктор Берман, я хочу принести извинения за происшествие с вашей супругой. Поймите, у меня дочь-подросток, у нее случилось ужасное переживание, и от волнения я неподобающим образом обошлась с вашей уважаемой женой. Я вела себя безобразно, так что, повторяю, примите мои искренние извинения. Могу ли я надеяться, что вы дадите нам возможность загладить случившееся?

— Ни под каким видом!

— И я ничего не могу по этому поводу предпринять?

— Вы уже предприняли все, что от вас зависело!

У меня начинает болеть голова.

— В таком случае, надеясь, впрочем, что вы еще измените свое мнение, согласно контракту, вы должны предоставить нам письменное уведомление не менее чем за шестьдесят дней до того, как…

— За исключением случая несоблюдения контракта.

— Но я не допускала несоблюдения…

— Словесное оскорбление есть частный случай такого нарушения. Послушайте, леди, кто вы там есть! Мы ведь не просто так поставили к вам своих лошадей. Нам нравилось, как ведутся дела на этой конюшне. И вот без видимых причин меняется сперва тренер, потом менеджер, потом мы вдруг не можем пользоваться оборудованием, а персонал начинает нас оскорблять!

— Мистер… то есть доктор Берман… Мой отец — прежний тренер — тяжело заболел, так что ему пришлось оставить занятия. Мать взяла отпуск по уходу за ним. Вот чем были вызваны перемены. Менеджер теперь я, и я уверена, что мое ведение дел полностью удовлетворит ваши высокие требования. Верно, я не должна была в таком тоне разговаривать с вашей супругой. Мне нет прощения, я не надеюсь на него, но я попросту сорвалась. Я хотела бы как-то загладить свою вину перед ней. Если бы вы дали мне шанс…

— Не думаю, что это возможно, — отвечает он голосом, выражающим полную непреклонность.

Я не в силах этого понять. Выслушать все то, что я сейчас ему излагала, — и не посочувствовать?

Мне остается только вздохнуть.

— В таком случае не рассмотрите ли вы возможность задержаться у нас хотя бы до конца августа? Если вы заберете лошадей прямо в этом месяце, у меня всего три недели, чтобы найти новых постояльцев для пяти денников…

— А вот это, милочка, уже ваша проблема.

Вот так-то. Одна случайная фраза — и доброй трети наших клиентов как не бывало.

На следующее же утро к нам въезжает большой, на восемь голов, коневоз — сплошь красная краска и сверкающий хром. Я еще в постели, мне снится что-то приятное, связанное с Дэном. Рев мотора заставляет меня разом проснуться и отдернуть занавески. Заметив проезжающий мимо дома коневоз, я тотчас поняла, что происходит.

Я натягиваю футболку и шорты и слетаю вниз по лестнице, прыгая через ступеньку. Всовываю ноги в мамины галоши для работы в саду и неуклюже бегу через двор.

Гарра сходит с ума, он мотает головой и заполошно носится вдоль забора своего выгула. Добравшись до конца, он всякий раз поворачивает так резко, что облако пыли окутывает его. С того самого дня, как его сюда привезли, я не видела, чтобы он так бесился.

— Я могу вам помочь? — говорю я, обращаясь к мужчинам, стоящим возле кабины.

Оба во все глаза смотрят на Гарру.

Тот, что повыше, оборачивается ко мне.

— Доброе утро, — говорит он.

Притрагивается к своей кепке и идет мне навстречу, протягивая листок бумаги.

— Мы тут кое-каких лошадок забрать…

Я выхватываю листок и вчитываюсь в него.

— Все в порядке? — спрашивает мужчина.

Я возвращаю ему бумажку и расстроенно киваю. Боже, как мне плохо!

В отчаянии я бреду к забору. Гарра галопом носится вдоль дальней стороны изгороди. Он весь в мыле, голова задрана, уши прижаты. Возле угла он вдруг останавливается в каких-то дюймах от стенки. Потом разворачивается и уносится в противоположную сторону.

Вскоре я слышу, как скрипит под копытами гравий. Я смотрю, как выходят из конюшни Сэм-Ай-Эм, Хелло-Стрэнджер, Мэд-Макс, Ариель и Маггинс — великолепные, дорогостоящие животные. Их по одному ведут к коневозу и грузят внутрь. Потом работники запирают дверь, снова подносят ладони к кепкам — и грузовик отбывает.

Я безнадежно провожаю глазами удаляющийся коневоз… Вот он пробирается по подъездной дорожке, останавливается у выезда — и, натужно ревя мотором, сворачивает направо. Еще миг, и он скрывается за густой зеленью кленов.

Он увез с собой четыре с половиной тысячи долларов ежемесячного дохода, это еще без учета оплаты занятий, причитающейся Жану Клоду. То есть впору хоть удавиться.

— Что тут такое? — слышу я за спиной голос Жана Клода.

Легок на помине! Он тоже только что из постели, на щеке отпечатался шов от наволочки, длинные волосы, не связанные в привычный хвост, рассыпались по плечам.

Мне стыдно посвящать его во все подробности, и я просто говорю:

— Берманы лошадей забрали…

— Джессика, что ли?

— Ну да, Джессика.

Он непонимающе глядит на меня, и я повторяю:

— Уехали. Лошадей забрали.

— Что?..

Приходится объяснить:

— Вчера я ей нахамила, и они решили поискать другую конюшню.

— Вот проклятье, — говорит он.

И смотрит, подбоченясь, туда, где только что скрылся коневоз.

— Ну так сохрани хоть задаток…

Ну конечно! Я совсем забыла о нем! Я чуть не плачу от облегчения.

Кажется, у меня вырвался какой-то звук, потому что Жан Клод обеспокоенно смотрит на меня:

— С тобой все хорошо?

— В общем, да, — говорю я, хотя сама не слишком в это верю.

Задаток поможет нам продержаться весь следующий месяц, спасибо и на том, но дурные предчувствия не покидают меня. Если эти денники не начнут приносить доход, нам точно крышка.

— Новых владельцев найдем, — точно подслушав мои мысли, произносит Жан Клод.

— Целых пять денников! — восклицаю я горестно.

— Ничего, — говорит он. — У меня есть ученики, а у них есть друзья. Значит, будут и лошади.

И он направляется обратно в конюшню.

— Жан Клод, — поспешно окликаю я.

Мне не хочется, чтобы он уходил.

— Да?

— Ева будет помогать на конюшне до конца лета.

— Так она уже помогала, — замечает он вполне логично.

— Я хотела сказать — полный рабочий день.

— Значит, она больше не работает в центре спасения?

Карие глаза в упор смотрят на меня из-под густых бровей, и я сознаюсь:

— Дэн поймал ее с сигаретой на сеновале.

Он молчит, только выражение лица неуловимо меняется. Я принимаюсь объяснять:

— У нее переходный возраст и все такое…

— Не трудись, — говорит он, вскидывая ладонь. — У меня у самого дочка-подросток. Я знаю, какие они, тинейджеры.

Сколько мы с ним разговаривали прежде — то за обедом, то у изгороди паддока, — и хоть бы раз упомянул о дочери, о бывшей жене. Обида мешается во мне с любопытством. Уж про дочку-то мог бы при случае рассказать!

— Ева очень во многом могла бы мне подсобить, — говорит он. — Дел куча. Ты не волнуйся, я присмотрю, чтобы она больше не влипла в неприятности. А если увижу, что курит в конюшне…

Он чиркает ребром ладони по горлу.

— На месте убью!

— Да на здоровье, — невольно улыбаюсь я.

Он улыбается в ответ и исчезает внутри.

Вновь оставшись одна, я смотрю на выгул. Гарра наконец успокоился. Он стоит в дальнем углу и пристально смотрит на дорогу. Его бока тяжело вздымаются, ноздри расширены.

И вот тут происходит нечто совсем неожиданное. Он поворачивается ко мне, и я слышу короткий гоготок.

Я смотрю на него, не в силах поверить и не решаясь двинуться с места.

А потом иду в офис и делаю очередную глупость.

— Алло?

— Здравствуйте, могу я поговорить с Иэном Маккалоу?

— Я слушаю.

— Иэн, вы меня, вероятно, не помните… Это Аннемари Циммер вас беспокоит.

Я умолкаю, давая ему время порыться в памяти. Он не отвечает, и я продолжаю:

— Мы когда-то выступали на одних соревнованиях. Это было много лет назад…

— Ага, вспомнил, — говорит он. — Ну как же — Клермонт!

От этих слов мне сразу делается худо, хотя, казалось бы, все давно быльем поросло. Неудивительно, что первым долгом ему вспомнилось то мое падение. Уж верно, оно стало заметным событием даже в его жизни. Я запоздало спрашиваю себя, не на глазах ли у него все случилось. И еще — понимает ли он, что не видать бы ему места в олимпийской команде, если бы я не разбилась?

— Все верно, — говорю я.

Я судорожно ищу способ, как бы плавно перейти к интересующей меня теме. Хорошо бы он поддержал светскую болтовню, но он молчит и ждет, что я скажу.

— Знаете, Иэн, — говорю я, — так вышло, что некоторое время я не следила за спортивными событиями. Можно сказать, выпала из обращения…

— Ну да, — говорит он, как бы предлагая мне перейти к делу.

Я вдруг вспоминаю, почему он никогда мне не нравился. Спорю на что угодно, на нем и сейчас клубная куртка с гербом, а из кармана выглядывает маленький розовый платочек.

Я продолжаю:

— Понимаете, я только недавно узнала, что у вас был брат моего Гарри. Моего коня, который погиб там, в Клермонте.

Он молчит.

— Короче, я узнала про Гарру. Про то, что существовал еще один полосатый конь, достигший очень высокого уровня. И про то, какое несчастье с ним произошло…

В трубке — по-прежнему ничего, лишь слабые потрескивания. Мне начинает казаться, что нас разъединили.

— Алло, вы слушаете?

— Да, слушаю, — говорит он.

Судя по тону, он хранит непрошибаемое хладнокро вие. Однако я зашла слишком далеко, чтобы оставить намерение двигаться напролом.

— Простите, Иэн, не могли бы вы подробнее рассказать, что там случилось? Я слышала краем уха, вы потеряли Гарру в какой-то аварии…

— Слушайте, зачем вы позвонили?

— Он был братом Гарри, и я… Просто я знаю, что это такое — потерять подобную лошадь.

— У меня нет времени предаваться воспоминаниям. Все было в газетах. Просмотрите подшивки.

И с этими словами он вешает трубку, даже не попрощавшись.

Почти сразу же телефон звонит снова. Я так хватаю трубку, что опрокидываю его.

— Алло? — отвечаю я, поймав аппарат на грани падения со стола.

— Аннемари, это вы? — спрашивает женский голос.

— Да, — отвечаю я, несколько успокоившись — благо это не Иэн.

— Это Кэрол Мак-Ги вас беспокоит.

Охо-хо. На проводе моя адвокатша. От которой я в последнее время более-менее успешно скрываюсь.

Теперь она берет меня в оборот. Поняв суть ее речи, я даже отдаляю трубку от уха, спасаясь от сплошного потока слов. Невозможно поверить, что источник визга и лая — та рассудительная, сострадательная брюнеточка, которая за руку ввела меня в свой отделанный в медовых тонах кабинет и принялась объяснять, каким образом закон ограждает бедных женщин от бессовестных мужиков наподобие Роджера. Она смотрела с таким пониманием и заботой, даже пододвигала коробку с одноразовыми платочками — вдруг пригодятся. Не пригодились…

Вопли наконец прекращаются, и я снова подношу трубку к уху.

— …Так что подумайте над этим, Аннемари. Вы по-прежнему хотите, чтобы я представляла ваши интересы?

— Господи, ну конечно, — отвечаю я.

Еще не хватало, чтобы моя адвокатша бросила меня накануне судебного разбирательства.

— В таком случае вам нужно быть на связи. Я должна знать, что, если посылаю вам какие-то документы, вы их прочитаете. А если оставляю сообщение, вы перезвоните. Тем более что суд не за горами…

— Ну конечно, — говорю я. — Виновата. Простите. Я хочу, чтобы вы по-прежнему меня представляли.

Она молчит, и я стискиваю от волнения зубы. Пожалуйста, Боженька, ну пожалуйста, ну что Тебе стоит…

— Значит, договорились, — произносит она наконец. — Но если вы опять пропадете, так и знайте, я умываю руки. Как я смогу представлять вас, если вы будете от меня прятаться?

А я от нее совсем даже не пряталась. Нечего напраслину городить. Я ей «мыло» послала, как только сюда приехала.

Телефонного номера там, правда, не было. Виновата, упустила из виду. А потом так вышло, я в свой ящик и не заглядывала. Я не только ее писем не читала, и я того, что Роджер мне писал, не просматривала. И всю ту белиберду, которой исправно снабжала меня служба подбора рабочих мест, натравленная на меня прежними работодателями. Ну не готова я прямо сейчас в эти их разборки вникать. Тут столько всякого происходит…

Но откуда Кэрол об этом знать? Ей только известно, что мой новый номер пришлось добывать через Роджера. Вот она и писает кипятком, и, если откровенно, я винить ее не могу.

Попозже я направляюсь в конюшню и вижу, как Ева ведет Бержерона на открытый манеж. В одной руке у нее корда. В другой — длинный кнут.

Я спрашиваю:

— Что ты собираешься делать?

Она смотрит на меня как на слабоумную. И вероятно, не без причины.

— Жан Клод велел мне его погонять, чтобы не брыкался, — неохотно поясняет она.

— Надень шлем.

Она тотчас повышает голос:

— Мам, но я его просто на корде буду гонять! Хочешь, чтобы я выглядела идиоткой?

— Он ведь жеребец. Надевай шлем, говорю!

Она ворчит:

— Да ну тебя, мам…

Поворачивает Бержерона и ведет обратно в конюшню. Гравий плохо приспособлен для того, чтобы громко топать, но она все же пытается.

Добравшись до офиса, я вытаскиваю папку с бумагами Берманов и обнаруживаю, что задаток, на который я так рассчитывала, отсутствует.

У меня екает сердце. Без этих денег нам может не хватить на покрытие займа и жалованье персоналу. Какое-то время мы протянем, но в дальнейшем, если я не найду клиентов для освободившихся денников, нам хана.

Я угрюмо созерцаю опустевшую баночку из-под коки, раздумывая, возымеет ли мой звонок Иэну какие-то последствия. Может, я все-таки спятила? Может, я полностью проиграла? Сунула нос не в свое дело, так это вроде бы называется? И что будет, если Мутти узнает? Тогда мне головы не сносить. А еще — если ей станет известно, что произошло на конюшне. Значит, надо сделать так, чтобы этого не случилось.

Я запускаю интернет-браузер — передохнуть несколько минут… Час спустя в дверь офиса осторожно стучат.

— Э-э-э… Аннемари?

Я закрываю окошко браузера, но головы от экрана не поворачиваю.

— Что такое, Пи-Джей?

— Когда нам привезут опилки и сено?

— Пока точно не знаю, — говорю я.

Не сознаваться же, что я до сих пор не удосужилась их заказать.

— Вы уж сразу скажите мне, когда будете знать.

— Непременно. Как только, так сразу.

Он настаивает:

— А «сразу» — это примерно когда?

— Попозже.

— Я к тому, что у нас всего на два дня припасу осталось.

Меня охватывает ужас.

— Что-что?

— Так я уж которую неделю за вами с этим хожу, — говорит он, кажется и сам несколько перепуганный.

— Господи Иисусе, — выдыхаю я и разворачиваю компьютерное кресло к арене.

Я сама себя проглотить готова и не хочу, чтобы Пи-Джей видел выражение моего лица.

— Ладно, ладно, я все устрою. Прямо сейчас.

Он исчезает за дверью, а я тянусь к неряшливой куче бумаг, громоздящейся на столе. Я роюсь в ней, ищу телефонные номера — я совершенно точно записывала их несколько дней назад. Потом отодвигаю вконец разворошенную кучу. Перво-наперво мне соглашение о разводе нужно прочесть.

Покончив с этим, я звоню Кэрол.

— Кэрол Мак-Ги слушает, — произносит она, когда секретарша нас соединяет.

— Что-то нехорошее творится, — говорю я. — В чем дело?

Следует пауза.

— Аннемари? — спрашивает она.

— Да, Аннемари слушает.

— Погоди, не гони гусей. Переведи дух, сосчитай до…

— Не пойдет, — качаю я головой.

Встаю и принимаюсь ходить туда-сюда, насколько позволяет длина провода.

— Что происходит?

— О чем ты?

— Да вот, соглашение прочитала…

— Та-ак, — тянет она. — Судя по голосу, ты расстроена…

— Еще как!

— А ты какую версию прочитала?

— Ту, которая вчера пришла.

— Тогда не понимаю! Он шестьдесят процентов тебе предлагает. Это очень неплохо…

— Вот именно. Даже слишком. Спрашивается, с чего бы?

— Есть какие-то предположения?

— Нет пока, ясно только, что тут чем-то воняет…

— Чем именно, Аннемари? Выражайся точнее. Думаешь, речь идет о чем-то вроде спрятанных ценностей?

— Вот это как раз вряд ли, — говорю я, продолжая расхаживать вдоль стола.

Трубку я прижимаю плечом, пальцы играют с проводом.

— Тогда я не понимаю, что тебя не устраивает, — медленно произносит она.

— Да неужели? Он ведь сам адвокат. То есть знает прекрасно, что конкретно мне причитается. Зачем предлагать больше?

— Ну, может, вину чувствует, — говорит Кэрол.

Кажется, она едва сдерживает раздражение.

— Если ты вправду не думаешь, что он что-нибудь утаивает, мой совет — подпиши, пока он не избавился от этого чувства…

Я шлепаюсь в кресло.

— Аннемари?

— Ага, — говорю я.

Выдвигаю ящик и роюсь в нем на предмет таблеточки тайленола.

— В смысле «да»?

— Не знаю пока.

— Слушай. Я понимаю, ты вся на нервах. Но скоро суд, и, если мы вовремя не заполним прошение, чтобы судья его прочитал, мы…

— Ну хорошо, хорошо, — говорю я. — Я подпишу.

Со стуком задвигаю ящик. Тайленола нет.

— Слава богу. Можешь мне его прямо сегодня факсом послать?

— Наверное, — говорю я.

— То есть «да»?

— Да. То есть «да».

— Ну вот и хорошо. Ты только не забудь, ладно? Если появятся вопросы, сразу звони. Если все пойдет как надо, увидимся недели через две…

— Зачем?

— На слушаниях.

— Не поеду я на эти слушания, — говорю я растерянно.

С чего она взяла, что мне надо там быть? Зачем я тогда ее наняла?

— Тебе обязательно надо там быть. Сторона, подающая прошение, обязана присутствовать лично.

Я роняю голову на стол. Волосы падают, пряча лицо.

— Я знаю, Аннемари, тебе трудно, но я там буду с тобой. Можем встретиться прямо в суде, но если хочешь, приходи заранее в мой офис, вместе и отправимся…

Кэрол снова говорит ласково и утешительно, приводя меня в чувство. Меня укрощают, точно Еву или какую-нибудь лошадь.

— Хорошо, приду в офис, — говорю я сквозь упавшие волосы.

— Отлично, так будет лучше всего. Только, Аннемари, не забудь прислать подписанный экземпляр сразу, как сможешь! Я должна подшить его к делу…

— Договорились. Сегодня пришлю.

— Ты держись. Все уже почти позади.

— Ага, — повторяю я обессиленно.

В трубке щелкает — она дала отбой. Я тоже кладу трубку и некоторое время тупо разглядываю телефон.

А теперь, чтобы не задерживать людям зарплату, мне надо выяснить, не согласится ли банк на некоторую отсрочку очередного взноса по займу…

Банковский менеджер мне не нравится. Ни вот на столечко. Надеть бы эту тетку на вертел и поджарить на гриле!

Понятно, я сама не подарок, но в ней нет ничего человеческого. Она безразлично уведомляет меня, что да, конечно, платеж можно отсрочить, но за такую привилегию я должна заплатить. Несколько сот долларов.

Я пытаюсь возражать, инстинктивно приводя веский аргумент — мы, мол, в жизни ни разу не задерживали платежа. Похоже, я угадала, потому что этот Аттила в юбке моих слов не оспаривает. Но и позиции своей не меняет. Я могу заплатить позже — но больше.

Впрочем, это лишь начало очень скверного утра. Следующий звонок — поставщику опилок. Выясняется, что он может их привезти не ранее следующей недели.

— Только на следующей? Ой, нет, это слишком поздно.

— Раньше у меня никак не получится, все расписано до субботы, — отвечает он.

— Ну пожалуйста, — умоляю я. — Иначе моим лошадям трое суток на голом полу придется стоять. Помогите, пожалуйста!

— Но мне правда никак. У нас всего один грузовик.

— Я если я раздобуду машину и сама ее загружу?

— Этого я не могу допустить.

— Почему?

— Служебные обязанности не позволяют. Слушайте, если у вас правда дело швах, езжайте в продовольственный магазин и купите сколько-нибудь опилок в мешках. Я к вам приеду, как только смогу, но у меня правда все расписано под завязку.

Я звоню в фирму — «Корм и семена Килкенни». У них полно опилок в мешках, а как же иначе. Только по цене в двенадцать раз выше оптовой.

С сеном — та же история. Я начинаю ждать нашествия саранчи и других казней египетских.

Наш обычный поставщик сена, тот, что снабжал Мутти годами, ничем не может помочь. Я продолжаю канючить, пытаясь выведать, не набивает ли он цену, но убеждаюсь, что он говорит правду. Он вроде бы знает кого-то, кто может нас выручить. Я звоню этому «кому-то». Сена у него тоже нет, но он знает кое-кого… С одиннадцатой попытки я выхожу на поставщика, у которого сено есть. Всего-то по восемь долларов за кипу.

— Да вы шутите, — вырывается у меня.

— Простите, мэм, — говорит он. — Сами понимаете, дефицит.

— Но мы же по два доллара покупали! Как можно столько заламывать?

— Что поделаешь, дефицит ведь.

— Значит, на чужой беде наживаетесь?

— Мэм, вам нужно сено или нет?

Я медлю… но у него все козыри на руках. А у меня — тридцать три, тьфу, двадцать восемь круглосуточно жующих машины по переработке корма на какашки. И я делаю заказ. Пятьсот кип по восемь долларов каждая… Мне снова хочется удавиться.

Я бессильно опускаю голову на руки и не поднимаю ее с полчаса. Когда я наконец выпрямляюсь, оказывается, что руки прилипли к столешнице. Они с неприятным звуком освобождаются…

Неохота признаваться, но менеджмента с меня хватит. Ну не дается мне управленческая работа. Надо идти к Мутти с повинной, пока слишком поздно не стало.

Подходя к дому, я замечаю, что фургона нет на привычном месте. Идти обратно в конюшню не хочу, я там сразу в петлю полезу. Я останавливаюсь и сажусь наземь прямо посередине дорожки. Скрещиваю ноги и опускаю голову на руки…

Солнечный жар окутывает плечи, словно жгучее крапивное одеяло. Острые камешки впиваются в ягодицы и ляжки.

Поверить не могу, что дошла до жизни такой… Как я, помнится, оскорбилась, когда Мутти сказала, будто управление конюшней мне не по уму! Я еще фыркала — подумаешь, какая нейрохирургия. Прямо астрофизика…

Но ведь действительно не астрофизика, и от этого только хуже. Я бы справилась, если бы тщательно вдумывалась и вникала. Но вместо этого я бездарно тратила время. Я все лето шарилась в Интернете, выискивая информацию, подтверждающую, что мой конь — это Гарра.

Я судорожно обхватываю руками колени и со стоном раскачиваюсь взад-вперед…

И в это время до меня опять доносится гоготок. Я замираю и вслушиваюсь, не отрывая взгляда от затененного гравия под коленками.

Гоготок доносится снова.

На этот раз я поднимаю голову. Гарра стоит у забора в каких-нибудь девяти футах. И смотрит прямо на меня. Его единственный глаз блестит, окруженный роскошными ресницами, уши насторожены. Подметив мой взгляд, он издает знакомое «хо-хо-хо», и я вижу, как вибрирует нежная кожа его подбородка, носа, ноздрей.

Я вскакиваю и устремляюсь вперед, даже не отряхнувшись от налипших камешков. Я иду, исполнившись спокойной целеустремленности. Не крадусь, но и не бегу.

Меня ведет ощущение неотвратимости. Я перелезаю забор… И вот я стою у плеча этого существа из снов. Я поднимаю руку, чтобы прикоснуться к его шее, но медлю, боюсь, вдруг чудесное мгновение кончится…

Он выгибает шею и тычется носом, его дыхание раздувает на мне хлопчатую рубашку. И тогда я прикасаюсь к нему, по-настоящему чувствую под пальцами тепло его тела. Не веря себе, я ласкаю теплую от солнца шерсть, отслеживаю молнии белых зигзагов, бегущие по кроваво-рыжему фону, заново осваиваю такие знакомые изгибы. Я будто былого возлюбленного повстречала. А он все фыркает, принюхивается, вскидывает голову…

Он поворачивается, и я несмело тянусь к изуродованной шрамами голове. Очень-очень осторожно трогаю щеку… Я касаюсь его слепой стороны, но — вот чудо! — он не отдергивает голову. Прикосновение не пугает его. Я ощупываю голую черную кожу рубцов, миную пустую глазницу и забираю в кулак ухо. Я наклоняюсь к нему, чуть не наступая на передние копыта, и моя рука скользит по его груди, по нежной и шелковистой шубке, мои пальцы находят завиток, который — кто бы сомневался — отыскивается на положенном месте…

И вдруг все-все-все на свете делается до невозможности ладно и хорошо…

Когда возвращаются Мутти и папа, я сижу за кухонным столом. Гарриет устроилась у меня на коленях. Она подошла ко мне и вежливо попросила ее поднять. Она никогда не была диванной собачкой. Ее короткие лапки не предназначены для прыжков. Она большей частью трется в ногах, укладываясь прямо на домашние тапочки.

Сегодня, однако, ей настоятельно потребовалось влезть ко мне на колени.

Можно подумать, она что-то выпрашивает, но дело не в этом. Мне просто очень хорошо. Меня распирает чувство, больше всего похожее на вдохновенный восторг. Я сижу за столом, мечтательно лаская Гарриет. Руки гладят собачью шерстку, но мыслями я пребываю подле коня.

Я даже начинаю сомневаться, а стоит ли рассказывать Мутти про положение дел на конюшне. Я уверена, что найду способ своими силами вытащить нас из прорыва.

Я разместила объявления о свободных местах в денниках. Я сниму наличные с кредиток компании, чтобы заплатить за опилки и сено. Я выплачу людям жалованье из денег, отложенных на погашение кредита. А когда появятся новые коневладельцы, я потребую с них задатки. Положу их на карточки, сделаю выплату по кредиту…

Входят Мутти и папа: Мутти несет пластиковый мешочек с аптечной эмблемой, папа выглядит совершенно прозрачным, но я уже решила ничего не говорить. Я ведь вроде как приехала сюда помочь, а не лишний геморрой создавать.

Я возвращаюсь в офис, исполнившись решимости. Я — Аннемари, наездница уровня Гран-при. В скобочках — бывшая. Я — Аннемари, два года подряд я брала первый приз Международного сообщества редакторов программных руководств. У меня все получится. Не может не получиться.

Первым долгом я звоню в две газеты и диктую объявления о местах в денниках. Потом за символическую плату делаю то же на четырех веб-сайтах, посвященных выездке. Я даже одолеваю застенчивость и упоминаю свое имя в надежде, что кое-кто еще помнит меня. В завершение я звоню в «Седла Килкенни» узнать, как у них насчет доски объявлений. Такая доска у них есть. Я немедленно запускаю «CorelDRAW» и за какие-то десять минут создаю флаер, суля десять бесплатных занятий счастливцам, которые поместят к нам своих лошадей до начала следующего месяца. Потом стою над работающим принтером с ножницами наготове. Нетерпеливо подхватываю листок — и девятнадцать раз щелкаю лезвиями, производя внизу этакую бахрому с отрывными телефонными номерами.

Я берусь за сумочку, чтобы уехать, когда звонит Дэн. Мне начинает казаться, что день поменял полярность.

— Привет, — говорит он, — это я!

И я попросту хмелею от того, что он не сомневается — его голос будет узнан немедленно.

— Привет, привет!

— Какие у тебя планы на сегодняшний вечер?

— М-м-м… — тяну я, силясь придать голосу томные нотки.

— Отлично, — говорит Дэн. — Я все выбирал удобное время, чтобы посмотреть копыта твоего мальчика, может, ему ортопедические подковы нужны. Нормально будет, если я кузнеца привезу часам, скажем, к пяти?

Сердце у меня падает…

— Да, — говорю я, — конечно.

— Значит, договорились.

Голос у него деловой, таким голосом говорят, когда пора закругляться.

Я робко пытаюсь что-то предпринять.

— Дэн?..

— Да?

— Я тут думала, как бы что-нибудь вкусненькое для тебя приготовить и ужином покормить…

— Вот это было бы здорово. Когда?

— Ну не знаю. Скажем, сегодня…

Я чувствую себя наглой развратницей. Прямо девушка с обложки «Космополитена», берущая быка за рога.

— Отлично! — говорит Дэн.

— Только давай, если можно, поужинаем у тебя? Тут вечно столько народу…

— Да пожалуйста! Скажи только, что мне купить?

— Ничего не надо, я все привезу.

— Еще лучше. Может, сразу и поедем ко мне, когда кузнец все сделает?

— Только тогда тебе придется потом отвезти меня обратно домой.

— Кто бы возражал!

— Ну тогда пока, — говорю я.

Голос, который у меня предназначен для завершения разговора, совсем не деловой. Я почти мурлычу.

— До встречи. Жду с нетерпением…

— Я тоже, — отзывается Дэн.

По совести говоря, кухарка из меня еще та. Но такое мелкое препятствие меня не остановит. Подумаешь, готовка! Я не училась стряпать потому, что меня это дело никогда не интересовало.

Но я не безнадежна. Я умею готовить спагетти. Поджаривать на гриле сыр и куриные грудки. А после того как Ева торжественно отреклась от поедания мяса — даже освоила несколько вегетарианских блюд, правда довольно простых. Не таких, каких люди ждут от жены преуспевающего юриста, работающего в патентной службе, но что тут поделаешь. И вообще — зачем готовить, когда кругом пруд пруди компаний по выездному ресторанному обслуживанию, готовых помочь вам с любой вечеринкой?..

И вот теперь мне вдруг приспичило научиться. Я хочу соорудить нечто богатое и изысканное. Сложное и великолепное. И преподнести этак небрежно. Одним словом — сшибить Дэна с катушек. В конце-то концов, в эпоху его ко мне личного интереса я была олимпийской надеждой с блистательными перспективами. Значит, надо найти способ его впечатлить. Иначе уроню марку!

У меня так и стоит перед глазами картина: мы с ним у него на кухне. Это должна быть большая, просторная кухня, ведь Дэн живет в старом фермерском доме. Столешницы — гранитные, шкафчики — кленового дерева. Пахнет чесноком, сливочным маслом, чем-то слегка пригоревшим. Дэн неторопливо потягивает вино и с восхищенным одобрением наблюдает, как я сную туда-сюда, словно хлопотливая колибри. Вот я наклоняюсь к плите, у меня аккуратная прическа, голубое платье облегает фигуру, я изящным движением встряхиваю одну сковородку, что-то помешиваю деревянной ложкой в другой, хватаю кухонные рукавицы и с шипением опускаю нечто аппетитное в растопленное масло, кипящее на задней конфорке… Тут же проворно подхватываю с разделочной доски еще что-то тонко нарезанное и в облаке пара бросаю в кастрюльку…

Настоящая кухонная богиня!

Вот бы и в духовке что-то шкворчало, только мне сразу не придумать, что именно. И микроволновка мелодичным писком оповещает, что отработала…

Видение чарующее, но на подготовку к его воплощению в жизнь у меня всего четыре часа, даже меньше. При этом ни малейшей идеи, что бы такое состряпать, пока нет. Я уже молчу о том, как бы на это сподобиться…

Я мчусь в дом и сгребаю с полочки все кулинарные книги Мутти. Их там шесть. Меня не интересуют те, в которых один текст, я выискиваю картинки. Желательно — с пошаговыми инструкциями. Хочу видеть, что как будет выглядеть на каждой стадии приготовления!

Я с первого взгляда вылавливаю блюдо, которое мне необходимо. Рука, правда, за мозгами не поспевает — впопыхах я пролистываю страничку, приходится заново ее разыскивать.

Передо мной — глянцевый разворот. На снимке запечатлен блинный пирог: стопка французских крепов, переложенных слоями ярких привлекательных начинок и соединенных пленочкой легкого сырно-яичного крема. Величественное блюдо, впечатляющее сложностью и совершенством. В качестве гарнира — зеленый салат, припущенные груши, обжаренный козий сыр. Дополним это бутылочкой кьянти — и вот он, ужин вашей мечты. Ну а коль скоро мне так и так блины жарить, почему бы не соорудить креп-сюзет на десерт…

Воображение рисует голубые, с оранжевыми кончиками язычки пламени под сковородкой, которую я при помощи особой кисточки смазываю маслом, — и меня заранее распирает от гордости.

Переписывать ингредиенты мне решительно некогда, я хватаю книгу под мышку — и выскакиваю за дверь.

Я отъезжаю от дома, когда наружу выбегает Мутти. Она размахивает руками, я останавливаю фургон и жду ее.

— Куда это ты собралась? — спрашивает она, подбегая к водительскому окошку.

— В магазин за продуктами.

— Ничего не получится. Мне необходима машина — надо съездить в аптеку.

— Так ты сегодня утром ездила!

Она гневно смотрит на меня.

— И что с того, Аннемари? Твой отец очень болен!

— Мутти, ну пожалуйста. Я скоро вернусь.

— Нет, поглядите на нее! Ты взяла фургон и даже не удосужилась спросить разрешения! Почем тебе знать, что он мне не нужен? Когда наконец ты сюда свою машину пригонишь?

— Вот отгремит суд, и пригоню. Ну пожалуйста, Мутти…

Она выставляет подбородок, и сердце у меня падает.

— Что это тебе так вдруг приспичило?

— Я сегодня Дэну ужин приготовить пообещала. У него дома. И сказала, что все необходимое с собой привезу.

Какое-то время она продолжает грозно смотреть на меня, и когда испаряется последняя надежда, она вдруг говорит:

— Поезжай.

Вот так запросто. Поворачивается спиной и удаляется к дому.

Я не понимаю, что означает эта сцена, но мне все равно. Фургон-то я заполучила!

Я делаю только одну краткую остановку — заскакиваю в «Седла Килкенни», чтобы отдать флаер, и мчусь в продуктовый магазин. Сразу же оказалось, что зря я не составила список необходимых припасов. Сделай я это, их можно было бы распределить по отделам, вместо того чтобы бестолково метаться из конца в конец торгового зала. Сворачивая в третий раз в отдел «Все для выпечки», я отчетливо понимаю — близится катастрофа. Время подпирает, а я тщетно пытаюсь припомнить, когда последний раз брила ноги. И вообще я начинаю сама себе напоминать бестолкового ребенка из старого комикса, чья дорога домой, отмеченная пунктиром, представляла собой замысловатые кружева.

Когда наконец я приезжаю обратно, на кухне меня ждет Ева.

— Давай-ка помогу, — говорит она, видя, что у меня не хватает рук открыть дверь.

Я с готовностью протягиваю ей гроздья пластиковых мешков, их тонкие ручки оставили красные рубцы у меня на ладонях.

— Ну ты, мам, всего накупила, — говорит она, выставляя сумки на стол и заглядывая то в один, то в другой. — Стряпать собралась?

— Ну да, сейчас к Дэну в гости поеду, — говорю я.

Ева вздрагивает — как бы чуть спотыкается, но я замечаю. Вытащив кочан цикорного салата, она принимается внимательно изучать этикетку.

— Деточка, да пусть все так в мешках и лежит. Посмотри лучше, можно ли запихнуть это в холодильник…

— Сейчас, — говорит она.

Я догадываюсь — Еве что-то от меня надо. Иначе бы уже плешь мне проедала из-за того, что я к Дэну на свидание иду.

— Мам, — начинает она, и я понимаю: вот оно.

Ева открывает дверцу холодильника, оценивая свободное место на полках.

— Можно мне сегодня вечером пойти кое-куда?

— Куда?

— Ну, в город. В «Заграницу».

— С кем?

— С Луисом.

— Ни в коем случае.

Все ее напускное дружелюбие тотчас же улетучивается. Она мрачно спрашивает:

— Почему?

— Сколько ему лет?

— Семнадцать.

— Вот тебе и причина.

— Мам, но мне в октябре будет шестнадцать!

— Вот тогда и начнешь на свидания бегать.

— Это никакое не свидание! Туда вся конюшня едет! У Карлоса день рождения!

— Значит, тебе тем более нечего там делать, — говорю я решительно.

— Но почему?

— Потому, что все эти ребята старше тебя. Возможно, они захотят выпить…

— Не захотят! И потом, я-то в любом случае пить не буду!

— Правильно, не будешь. Потому что никуда не поедешь.

— Ты лицемерка! — взрывается Ева. — Ханжа! Тебе, значит, все можно, а мне все нельзя? Ты, значит, идешь куда хочешь и с кем хочешь, и плевать тебе, что думают остальные! Срань господня! Мам, я всего-то собиралась поужинать в обществе людей, с которыми ты меня заставляешь работать!..

— Отдохни от этой мысли, — говорю я. — Ты пока еще под домашним арестом за курение на сеновале. Кстати, я продлеваю его еще на неделю за «срань», которую тебе сейчас понадобилось ввернуть. Что до остального — тут ты права, я взрослая, а значит, имею право ходить с кем хочу и куда хочу.

— А как же папа?

— Ты к чему клонишь?

— Ему, думаешь, понравится, что ты к своему бойфренду ужинать отправляешься?

— Да какая разница? Он, по-твоему, обо мне думал, когда к своей Соне переезжал?

Сказав это, я понимаю, что ляпнула зря.

Ева смотрит на меня с настоящей ненавистью в глазах. Захлопывает холодильник и выскакивает из кухни.

Какое-то время я гляжу вслед, соображая, не пойти ли за ней. Потом решаю для начала дать ей успокоиться.

Я вчитываюсь в рецепты, разглядываю фотографии, стараясь получше запомнить, что к чему и что за чем. Идеальная картина сегодняшнего вечера не предусматривает подглядывания в шпаргалки. Пусть Дэн думает, что я вдохновенно импровизирую, творю волшебство.

Сооружение блинного пирога включает целых пять рецептов. Сами блины, три разные начинки и сырный крем. Все-таки я пишу кратенькие шпаргалки и прячу в сумочку. Это всего лишь список необходимых продуктов с указанием количества, порядка использования и характера предварительной подготовки — это натереть, это нарезать, из этого приготовить пюре или что там еще. А то вдруг самое важное позабуду.

Когда, почистив перышки, я вновь спускаюсь на кухню, Мутти ополаскивает в раковине шпинат.

— Смотрю, ты успешно съездила, — говорит она.

— Ну да.

— Что собираешься готовить?

— Блинный пирог, а на сладкое — креп-сюзет.

Мутти оборачивается ко мне, забыв про шпинат.

— Schatzlein, ты хоть раз что-нибудь из этого готовила?

Я мгновенно робею, видя, насколько очевидно она не верит в успех.

— Нет…

— Тебе не кажется, что для начала следовало бы состряпать что-нибудь попроще?

— Нет, — говорю я, пересекаю кухню и снимаю с полочки заветную книгу, чтобы еще раз пробежать глазами инструкцию. — Рецепт есть, картинок куча… Все должно получиться!

— В любом случае, — говорит она, — выглядишь ты отлично.

И снова склоняется над шпинатом.

Ее последнее замечание — прямо в точку. Я очень неплохо выгляжу для тридцати восьми лет. Конечно, на лице есть парочка морщин, но улыбка очень удачно их скрадывает. Плюс помада и тушь для ресниц — в общем, я чувствую себя почти красавицей.

Сегодня я наводила блеск дольше и тщательней, чем когда бы то ни было. Я вымыла голову и орудовала Евиной щеткой, пока густые светлые пряди не стали шелковыми и послушными. У меня удачный цвет волос, его только и оценишь как следует, когда начинает появляться первая седина. Собрав волосы в узел на макушке, я невольно залюбовалась результатом. Щеки у меня загорелые, пудра с бронзовым отливом придала им нежный румянец. Еще я целых десять минут отскребала в ванной загрубелые места на подошвах. Мало ли что…

— А вот и твой молодой человек, — говорит Мутти, выглядывая в окошко над раковиной.

Возле пастбища паркуется грузовичок — прибыл Дэн с кузнецом. Я подхватываю сумочку, навьючиваюсь мешками с продуктами и иду их встречать.

Дэн торопится навстречу и забирает у меня пакеты.

— Выглядишь бесподобно, — говорит он, целуя меня в щеку. — Могла бы даже не краситься.

— Да я как бы… — отнекиваюсь я, но щеки у меня горят.

— Ты знакома с Фрэнсисом? — говорит Дэн.

Упрятав сумки в машину, он кивает на кузнеца — тот уже разложил инструменты на откинутом борту грузовичка.

— Нет, не знакома.

— Он очень часто помогает нам в центре. Тратит свое личное время и денег с нас не берет. Хорошо бы ты заплатила немножко ему за визит…

— Ну естественно, — говорю я. — Мне и в голову не приходило заставлять его даром возиться!

Некоторое время Дэн молча смотрит на Гарру. Тот стоит посреди пастбища и, в свою очередь, изучает нас, нюхая ветерок.

— Он правда очень изменился в лучшую сторону, Аннемари, — говорит Дэн.

Упирает руки в бока и поворачивается ко мне.

— Ну так что скажешь? Транквилизатор потребуется?

Я отвечаю:

— Может и не потребоваться. Сегодня он подпустил меня к себе и дал приласкать.

— В конюшню заводить будем?

— Вот это не знаю.

— Как думаешь, он позволит тебе подержать его голову?

— Наверное, да.

— Тогда давай попробуем прямо здесь.

Я открываю ворота и иду через поле. Сухая трава царапает и покалывает ноги в легких сандалиях.

Гарра встречает меня, насторожив уши и приветственно фыркая. Я берусь за недоуздок и легонько почесываю под гривой. Когда я поворачиваюсь, чтобы вести его к воротам, он идет за мной, не дожидаясь, чтобы я потянула за недоуздок.

Я легонько придерживаю коня, пока Фрэнсис берет его переднюю ногу и укладывает себе на бедро. Взяв копыто, кузнец поворачивает его подошвой вверх.

— Отличные ноги, — говорит он.

Я и сама это вижу. Копыта у Гарры, кстати, такие же удивительные, как и все тело. Они розовые с черными полосками разной ширины. Поверхность напоминает штрих-код.

— Невероятно, — говорит Дэн, глядя на смирно и терпеливо стоящего Гарру. — Поверить невозможно, что это один и тот же конь!

Я сияю:

— Всего десять тысяч яблок — и золотой ключик наш…

Фрэнсис работает быстро. Он выдергивает ухнали и отбрасывает старые подковы. Подрезает края бесподобных полосатых копыт инструментом вроде секатора — только очень большого — и наконец выглаживает напильником.

— Дэн, поди-ка сюда на минутку, — говорит Фрэнсис, опуская наземь ногу коня.

Дэн косится на меня, потом обходит Гарру и садится на корточки.

Я тоже перемещаюсь так, чтобы слышать их разговор.

— Ну да, полагаю, ты прав, — говорит Дэн, бережно гладя пясть Гарры.

Я интересуюсь:

— В чем — прав?

— У него, похоже, какая-то беда с суставом, — говорит Дэн.

Замечает выражение моего лица и поспешно добавляет:

— Да нет, ничего такого страшного. Проблем быть не должно.

Я спрашиваю:

— А если бы его в конкуре использовали?

Мы с Дэном смотрим друг на друга, потому что нас посетила одна и та же мысль. Или, может, Дэн просто догадался, о чем я подумала?

Фрэнсис, однако, пребывает в счастливом неведении.

— Хватит с него на сегодня, — говорит он, выпрямляясь и отряхивая руки о кожаный передник. — Нет, правда, я впечатлен! Когда я в прошлый раз видел этого конечка, он был заморенный и тощий, как дырявая корзина…

У меня дыхание перехватывает от гордости.

— Приятно было познакомиться, — кивает Фрэнсис.

— Взаимно, — говорю я.

И нашариваю в сумочке кошелек:

— Мне вам чек выписать?

— Нет, я счет лучше пришлю. И с удовольствием в дальнейшем еще что-нибудь для вас сделаю.

— Буду рада, — говорю я.

Дэн провожает Фрэнсиса к грузовичку, я же принимаюсь рассматривать ногу коня. Я глажу и щупаю ее, но ничего «такого» не нахожу. По-моему, у него все в порядке.

Выпрямившись, я беру Гарру двумя руками за недоуздок, чтобы поцеловать в нос. Он радостно принимает ласку. Теплые усатые губы скользят по моему подбородку…

Когда я отпускаю его, он отходит всего на несколько шагов и принимается пастись, взмахами хвоста отгоняя воображаемых мух. Господи, до чего же он красив! И как похож на своего брата!..

Возвращается Дэн и обнимает меня за плечи. Мы молча стоим, глядя на Гарру.

— Красавец какой, — говорит он.

Но я, не ожидая, что он заговорит, одновременно произношу:

— Дэн, ты же ветврач.

Его рука чуть вздрагивает у меня на плече. Мне становится неловко, но я продолжаю:

— В смысле, я знаю, что ты ветеринарный врач. То есть наверняка занимался проверками при составлении страховых полисов для животных. Так ведь?

— Ну да, было дело.

— Если бы у Гарры что-то завелось в суставе, такую проверку он бы не прошел?

— Мне послышалось или ты только что назвала его Гаррой?

Я опускаю глаза, понимая, что проговорилась. Сознаваться не хочется, но и отрекаться от сказанного я не собираюсь.

Дэн убирает руку и делает шаг, чтобы оказаться ко мне лицом.

— Только не говори мне, что ты еще цепляешься за эту возможность.

Я смотрю в землю и кусаю губу, чувствуя себя маленькой капризной упрямицей.

— Ох, солнышко, — говорит Дэн, и забота в его голосе вызывает у меня желание треснуть его кулаком. — Ты же знаешь, что это не брат твоего Гарри.

— Нет. Не знаю.

— Аннемари, Гарри больше нет. И его брата тоже нет, он погиб.

— Гарри — да. Но что касается Гарры…

— Аннемари, послушай…

— Это ты послушай. Ты думаешь, я свихнулась. Ну и думай себе на здоровье, не возражаю. Только не надо так вот отмахиваться! Я тут кое-какие исследования провела…

Его глаза полны жалости, и я говорю все быстрее. Ловлю себя на этом и понимаю: нет, так дело не пойдет.

— Я серьезно. Выслушай хотя бы, — говорю я, успокоив дыхание и взяв себя в руки. — Существуют три разных вида чипирования. И три разных вида сканеров для обнаружения чипов.

— На самом деле два, — говорит он. — И оба у меня есть.

— Какие?

— Что?

— Типы, спрашиваю, какие?

— FDX-B и HDX.

— Ага! А как насчет FDX-А?

— Аннемари, ты зря себя накручиваешь, — негромко говорит Дэн.

Он хмурится.

— Ни в коем случае. Чипы «Trovans», «Destrons» и «AVIDS» — все не входят в современный стандарт, и твои сканеры их не возьмут!

— Их давно уже не используют…

— Так и Гарра далеко не жеребенок. Он вполне мог быть чипирован по устаревшей технологии.

Дэн смотрит на меня немигающим взглядом. Я не отвожу глаз.

Он привычно подбоченивается и идет к изгороди.

Гарра валяется на спине, получая немалое удовольствие. Вскакивает на ноги и вытряхивает из шерсти большое облако пыли.

Дэн всовывает ладони в задние карманы брюк и на несколько минут замирает в полной неподвижности. Потом возвращается туда, где оставил меня.

— Аннемари, — говорит он, когда наши взгляды встречаются. — Давай договоримся кое о чем.

— О чем?

— Я постараюсь раздобыть старый сканер. Но если я его раздобуду и он тоже ничего не найдет, я хочу, чтобы ты навсегда похоронила свою навязчивую идею. Мне, знаешь ли, твое душевное здоровье небезразлично.

Я торжественно киваю. Сердце у меня так и колотится.

— Посмотри мне в глаза, — говорит Дэн.

Берет мое лицо в ладони, заглядывая в самую душу.

— Я займусь этим, только если ты дашь мне честное слово. Если я не найду чипа, значит, все кончено. Мало ли что там у него в прошлом, теперь это твоя лошадь, и все. И пусть Гарри спит спокойно. Не станем тревожить тени ушедших. Хорошо?

Я продолжаю кивать. Тем не менее рассудок уже ищет лазейки и обходные пути на случай, если микрочипа не обнаружится…

Мои планы насчет идеального ужина идут прахом почти сразу. Во-первых, по пути в машине царит напряженная атмосфера, а во-вторых, вместо старого фермерского дома я вижу перед собой трейлер. Некогда белый жилой прицеп с облупившейся краской, установленный на бетонных блоках за жиденьким рядом худосочных деревьев. Признаться, я разочарована. Если кухня соответствует внешнему облику трейлера…

Пока Дэн возится с ключами, я улучаю время, чтобы оглядеться. Пространство между трейлером и твердой растрескавшейся землей — паутина и мусор. Наружу торчит сломанная ручка метлы.

— Ну наконец-то, — говорит Дэн.

Войдя, он оборачивается, придерживая для меня сеточную дверь. Сглотнув от волнения, я поднимаюсь по ступенькам. Дерево подгнило, как бы грешным делом не провалиться…

Обстановка внутри оказалась гораздо приличнее, чем снаружи, но трейлер есть трейлер. Довольно уютный, в холостяцком смысле этого слова. По крайней мере, там опрятно.

Входная дверь ведет непосредственно в маленькую гостиную, она же, с позволения сказать, столовая. Короче, я увидела некое помещение со столом посередине. Справа диван, при нем стул и убогая имитация камина. Левую часть все того же помещения занимала кухонька.

Вот тебе и гранитные столешницы, вот тебе кленовые шкафчики… Меня охватил ужас на грани паники.

— Пойду сумки принесу, — говорит Дэн.

Сеточная дверь, лишенная плавной пружины, захлопывается у него за спиной. Когда он возвращается, я стою столбом на том же месте.

Он спрашивает:

— С тобой все в порядке?

— Да, да, все хорошо, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос прозвучал как обычно.

Я иду за ним в кухоньку. Он ставит пакеты на стол и начинает их разгружать. Пластик громко шуршит.

— Ух ты! — произносит он.

В одной руке он держит пресловутый цикорный салат, а в другой — кроваво-красный апельсин «Валенсия». Положив их, он принимается рассматривать на свет бутылку «Гран Марнье».

— Ну что ж, готов к дегустации!

Я перетащила охапку продуктов к холодильнику и открыла дверцу. Там пусто, не считая бутылки вина, трех жестянок пива и баночки с горчицей. В сторонке стоит коробочка пекарской соды.

— Тебе налить?

Я оглядываюсь. Дэн смотрит на меня, вид у него самый невинный. Он, кажется, не замечает моего ужаса, и это хорошо. Если он поймет, как потрясло меня убожество обстановки, он может оскорбиться, а я этого не хочу. Но с другой стороны, если он так живет, спрашивается, куда он деньги девает? Он же успешный ветврач. Мне отлично известно, что ветеринары в деньгах не купаются, но они уж точно зарабатывают достаточно, чтобы жить в нормальных домах… И тут до меня наконец доходит, и становится так стыдно, что я боюсь, как бы не разреветься. Дэн живет в этом занюханном трейлере, потому что у него нет семьи. А все деньги уходят на спасенных лошадей.

А он все смотрит на меня, только теперь на его лице отражается недоумение, и я соображаю, что так и не ответила ему.

— С удовольствием выпью, — говорю я. — Спасибо!

Закрыв холодильник, я возвращаюсь к кухонному столику. Но вместо того чтобы дальше потрошить пакеты, я провожу пальцем по столешнице. Пластик весь ободранный и растрескался. Со вздохом я снова оглядываю гостиную, она же столовая, не понимая, как ко всему этому приспособиться.

В этот момент моего слуха достигает очень приятный звук: «Чпок!» Это Дэн откупорил ликер — слава богу, бутылка закрыта натуральной пробкой. Напиток булькает, переливаясь в стакан, и кажется, что у меня все-таки получится. Я справлюсь. Другой кухни здесь все равно нет, в любом случае придется обходиться тем, что есть.

Я выстраиваю необходимые ингредиенты перед собой и чувствую, как понемногу возвращаются гордость и радостное возбуждение. Тугой, толстый кочан салата, ароматный, нежный козий сыр, лесные грибы, пахнущие тайнами, приключениями, землей.

— А я и не знал, что ты готовить умеешь, — говорит Дэн.

Он незаметно подходит сзади и опускает стакан на столик. Судя по звуку, он, по крайней мере, не пластиковый, а настоящий стеклянный. Я с благодарностью беру его и взбалтываю ликер, следя, как он стекает по стенкам. Да, самообладание определенно ко мне возвращается.

Я мурлычу:

— Ты еще очень-очень многого обо мне не знаешь. Я прямо богиня домашнего очага. Мастерица на все руки…

Глаза у него округляются. Он медленно тянет руку со стаканом, пока тот тихо не звякает о мой.

Пора начинать тот вымечтанный танец кухонного вдохновения. Надо изящно повернуться, этак дразняще глянуть через плечо, поставить стакан и приняться задело — резать, тереть, помешивать на сковородке, чтобы по всему трейлеру волнами распространялись немыслимо вкусные ароматы. Надо небрежно жонглировать вилками, ножами и деревянными ложками, проверяя то и другое, чтобы во всех тринадцати кастрюльках и сковородках что-то жарилось, варилось, тушилось. И, оставаясь загадочной и желанной, успевать то ликер пригубить, то на Дэна многозначительно посмотреть…

…Вот бы только я еще помнила, с чего начинать. Волей-неволей приходится сразу вытаскивать многочисленные шпаргалки. Но я не хочу, чтобы Дэн видел, как я их изучаю, поэтому я прячусь с ними в ванной. А поскольку платье у меня без карманов — тащу с собой сумочку, с ужасом понимая: сейчас он решит, будто у меня месячные. Их у меня, естественно, после гистерэктомии не бывает, и, вообще, я не собираюсь завершать вечер в постели. Хотя… Я не строила планов насчет постели, но так ли это будет ужасно, если до нее и правда дело дойдет?

Короче, закрывая дверь ванной, я чувствовала себя непроходимой идиоткой. Усевшись на крышку унитаза, я принимаюсь рыться в сумочке, разыскивая шпаргалки, и радость и гордость сменяются паникой. Для начала я читаю рецепт блинного теста и, закрыв глаза, силюсь повторить по памяти, что с чем смешивать и в каком порядке. Потом перехожу к начинкам и наконец — к салату. Господи, кто бы объяснил мне, что такое «соте»? Его добавлять надо к грибам или оно и есть как-то приготовленные грибы?.. А «ру» — что за зверь такой? Ну почему я где-нибудь в уголке приписку не сделала? Каким местом я, спрашивается, думала?..

Я выхожу, еле вспомнив, что ради конспирации надо спустить воду и помыть руки. Я начинаю жалеть, что не привезла с собой книгу. Мне худо-бедно удалось запомнить ингредиенты, но вот ухватить всю картину в целом… К примеру, я помню, что куда-то там надо положить чашку взбитых сливок, но убейте меня, во что именно? И в какой момент?..

Ох, сейчас бы заглянуть в книгу… Конечно, не тот шик, что готовить исключительно по памяти, но книга сама по себе хороша, такая глянцевая, с красивыми фотографиями. Я бы этак небрежно открыла ее на нужной странице и иногда украдкой подглядывала. С таким видом, будто не рабски следую малопонятным инструкциям, а лишь чуть проверяю себя, в основном руководствуясь своими кулинарными инстинктами.

Вернувшись на кухню, я перво-наперво для храбрости отхлебываю ликера. Затем поворачиваюсь к Дэну, вымучиваю обворожительную улыбку… И въезжаю поясницей во что-то мокрое и холодное.

— Господи Иисусе!

Я отскакиваю и, как могу, поворачиваю на себе платье, силясь оценить размеры ущерба. Мокрое пятно как раз над ягодицами, этакий овал примерно семь дюймов на четыре. И знай себе расползается по прекрасному голубому шелку.

— Ох, прости, Аннемари!

Дэн хватает кухонное полотенце и нацеливается промокнуть мое мягкое место. Я выхватываю у него полотенце.

Он беспомощно разводит руками.

— Кран у меня слегка подтекает, и как раз тут вечно собирается лужа, — говорит он виновато. — Прости, забыл предупредить…

— Да ладно, не бери в голову, — говорю я.

Я верчусь, точно собачка, ловящая собственный хвост, и орудую полотенцем. Пятно становится еще страшнее.

— Может, переоденешься? — предлагает Дэн.

— Нет, — поспешно отказываюсь я.

В мои грезы как-то не вписывалось переодевание в его футболку. Правда, платье с мокрым пятном пониже спины тоже в радужных мечтах мне не являлось, но реальность — штука упрямая. Я прикрываю глаза, чтобы заново собраться с духом. Вдохнуть поглубже и выдохнуть. Потом еще раз…

Восстановив душевное равновесие, я возвращаю Дэну полотенце.

— Все в порядке, — говорю я. — Правда.

— Ты уверена?

— Совершенно.

Я наконец-то встаю у кухонного стола, делаю еще глоток — и приступаю к готовке.

Дэн мешает мне, как только может. Должно быть, ему интересно понаблюдать за процессом, но ощущение такое, будто он висит сзади, заглядывая через плечо. Если бы я точно знала, как все это делается, я бы, наверное, не возражала. Но поскольку я ни в чем не уверена, его любознательность жутко меня достает.

Вскоре становится ясно, что не только первый блин у меня получается комом, причем комья эти трупно-бледного цвета и безнадежно прилипают к сковородке. Я раз за разом отдираю их подвернувшимися под руку инструментами.

— Может, ты на диване пока подождешь? — рычу я на Дэна.

Воцаряется такая тишина, что я слышу, как в раковину падает одинокая капля из крана.

— Ну да, — говорит он с некоторой обидой. — Могу, конечно. Прости. Я как-то не подумал, что мешаю тебе.

— Ты нисколько не мешаешь, — говорю я, чувствуя себя совершенно несчастной.

Убираю за ухо упавшую прядь и хватаюсь за прическу — не собирается ли развалиться. Оказывается, все действительно подрастрепалось, но еще держится. Я борюсь с искушением заново уложить волосы. На это нужно время, а я и так неизвестно когда с ужином разберусь.

Дэн уходит в так называемую гостиную, а я возвращаюсь к плите. И катастрофа набирает обороты.

Я варю груши, пока они не превращаются в кашеобразные сгустки на дне кастрюльки. Когда я пытаюсь их вытащить блестящей шумовкой, привезенной специально для этой цели, они расползаются от прикосновения. Остаются только шкурки, плавающие в отваре. Жидкость весьма ароматная, но для использования в салате эта мутная жижа непригодна. Далее я забываю жарящийся на сковороде козий сыр, и он чернеет, начинает вонять и намертво прикипает к стенкам и дну. А когда я швыряю сковородку в раковину, чтобы хоть не дымила, раздается шипение, и кухню наполняет облако едкого пара…

— Ты цела там? — окликает Дэн, послушно занявший место на диване в гостиной… или как там он ее называет.

Я бодро отвечаю:

— Все под контролем!

Должен быть способ как-нибудь все это спасти. Я принимаюсь лихорадочно думать. Блинный пирог все равно предстоит запекать, так что не имеет большого значения, если блины получились немножечко рваными. И немножечко комковатыми… и вообще мало похожими на блины с фотографий из книжки. Что же касается креп-сюзета на десерт… Может, в морозилке найдется немного мороженого, вот я его соусом и полью. Будет вкусно. А салат — да ну их в самом деле, козий сыр и груши, как их там… «пошированные». Пусть он будет элегантно-простой.

Я слегка перевожу дух и тянусь к бутылке.

— Может, мне вторую бутылочку в холодильник поставить? — спрашивает Дэн. — У меня как раз такое вино есть.

— Мысль неплохая, — говорю я, вытряхивая в стакан последнюю каплю.

Не стоило, конечно, — я и так уже чуточку навеселе, но… а, к черту. Буду двигаться аккуратнее. Или срочно что-нибудь съем.

Краем глаза я вижу, что Дэн слезает с дивана.

— Ты куда? Сиди там!

Он почти испуганно замирает, и я торопливо продолжаю:

— Скажи, где она, я сама поставлю.

Не могу же я допустить, чтобы он увидел, какой бардак я тут развела.

Он недоуменно спрашивает:

— Точно?

— Точно.

— Она в шкафчике под раковиной. Слева.

Бутылка действительно там стоит. Рядом с моющим средством. Я сую ее в морозилку, отмечая с сожалением, что мороженого там нет, после чего свежим взглядом окидываю кухоньку. Боже праведный, во что я ее превратила! Это при том, что у меня толком ничего не готово!..

Когда я устраиваю на плите небольшой пожар, до меня начинает доходить — все безнадежно пропало. Дэн замечает катастрофу. Подскочив, он отставляет меня в сторонку и сам берется за дело. Порывшись в буфете, он извлекает большую тяжелую крышку от кастрюли и накрывает вспыхнувшую сковородку, мгновенно ликвидируя огонь. Я кашляю, отмахиваясь от дыма.

— Не обожглась? — спрашивает он.

Подходит к раковине и дергает окошко над ней, пытаясь открыть.

— Нет, — отвечаю я горестно.

В отчаянии я гляжу на стену над плитой. По ней пролегла жирная полоса копоти. Завершается она пятном на самом потолке не менее фута размером.

И тут в довершение всех несчастий принимается вопить детектор дыма. От неожиданности я отчаянно визжу.

— Тебе лучше переждать снаружи, пока проветрится, — перекрывая шум, кричит Дэн.

Кажется, он пытается выгнать дым в маленькое окошко. Выглядит он при этом точно карикатурный матадор из мультфильма.

Меня трясет, я вот-вот разревусь. Выбравшись из трейлера, я сажусь на какой-то пень, вонючий и мокрый. Проклятый детектор продолжает неистово верещать.

Большинство мужчин на том и положили бы конец злополучному вечеру. Но Дэн не таков. Я отчетливо понимаю это, разглядывая его при мерцающем огоньке свечки.

После пожара на кухне минуло два часа. Мы сидим за столиком в «Крабьей хижине у Джила». На мне футболка Дэна и его же трусы, они сошли за легкомысленные шорты. Благо обстановка в заведении подходящая для такого вот прикида.

Полы здесь бетонные, небрежно заляпанные пятнами краски. Со стен свисают рыбацкие сети, в них запутались пластиковые муляжи всяких ракообразных. Под потолком покачивается огромная надувная косатка, вообще-то предназначенная плавать в бассейне. По мне, она так и напрашивается, чтобы в нее ткнули раскуренной сигаретой. Официантки, как и я, в шортиках, а на футболках у них надпись: «Раком поставить?»

В дальнем конце внутреннего дворика — игровая площадка, засыпанная песком. Она огорожена, и, кроме как через обеденный зал, оттуда не выйдешь. Там возятся и пищат босоногие ребятишки.

В общем, все замечательно. Просто идеально.

Я глубоко вздыхаю, следя, как Дэн наливает шардоне. Мне нравится смотреть на его пальцы, обхватившие горлышко бутылки. У него очень красивые руки. Почему я никогда прежде этого не замечала? Сильные и в то же время изящные. И волос на них как раз столько, сколько мне нравится. Они совершенны. Я не нахожу, к чему придраться. У Роджера совсем другие руки. Безволосые и мягкие руки адвоката. С короткими пальцами…

Дэн отодвигает бутылку и наклоняется, упираясь локтями в стол.

— Так вот, Аннемари Циммер, — говорит он, поднимая бокал.

Он оставляет фразу незавершенной, и она словно бы повисает в воздухе между нами. Я улыбаюсь и жду продолжения. Передо мной на тарелке громоздится горка пустых крабовых панцирей.

— Хочу сказать, — говорит Дэн, — что никогда еще не видел тебя красивее, чем сейчас.

Я ахаю вслух. Кто-то разом похитил весь воздух, мне нечем дышать. Я гляжу на свое отражение в стеклянном подсвечнике. Поверхность выпуклая, нос обрел выдающиеся размеры, но суть схвачена верно. Волосы у меня кое-как приглажены расческой и оставлены подсыхать как придется. Сажа с лица стерта вместе с косметикой. А наряд! Мужская футболка, в которую две меня влезут — с таким же успехом я могла бы облачиться в мешок из-под картошки. Может, срочно принятый душ и вернул мне человекоподобие, но говорить о красоте…

Я так хохочу, что давлюсь вином. Приходится срочно хватать с коленей салфетку, пока оно не закапало из ноздрей. Я замечаю лицо Дэна. Его выражение. Его невероятно пристальный взгляд…

Я резко прекращаю смеяться, потому что до меня доходит. На меня падает тонна кирпичей, меня сбивает с ног грузовой поезд, меня пригвождает луч прожектора в кромешной ночи. Это все, безусловно, штампы, и я могла бы их бесконечно перечислять, потому что именно так это и ощутила.

Я поняла, что люблю этого человека. И всегда любила его. Наконец-то с моих глаз упала пелена, и мир заиграл невообразимо яркими красками. Я боюсь не выдержать их великолепия. Но отвести глаза — еще невозможней…

Мы возвращаемся на ферму почти в полночь. Автомобиль объезжает дом, и я вижу, как отодвигается занавеска в столовой. С ума сойти! Мне тридцать восемь, а мама ждет меня со свидания. Я перевожу взгляд на окошко Евы. Интересно, она тоже не спит?

Дэн тормозит рядом с фургоном Мутти. Занятно, я думаю про машину: «фургон Мутти», хотя папа еще жив. Получается, я уже списала его со счетов?

— Приехали, — говорит Дэн.

Глушит двигатель, опускает окошко и кладет руки на руль.

— Приехали, — повторяю я робко, глядя на коленки.

Мы сидим молча, слушая, как стрекочут цикады. Потом Дэн поворачивается и берет меня за руку.

Ладонь у него теплая, моя рука тонет в ней вся целиком. На подушечках пальцев у него мозоли. Твердые, шершавые и совершенно замечательные. Я забываю дышать.

Поверить не могу, что он здесь, со мной… И в то, что я здесь, с ним, тоже поверить не могу. Словно не было минувших двадцати лет. Незримая рука будто соединила оборванные края, убрав все лишнее в несуществующий шов.

В свете из окон Дэн выглядит в точности как когда-то. Или нет — даже лучше. Может, так мне кажется оттого, что я на него смотрю по-новому.

Вот он наклоняется ко мне, и у меня кружится голова… Наши губы соприкасаются. Это всего лишь прикосновение, но у меня снова перехватывает дыхание. Я даже не замечаю пряжку ремня безопасности, впившуюся в бедро. Губы у Дэна теплые и ласковые, по позвоночнику у меня рассыпаются электрические искры…

Я хочу нового прикосновения. Я хочу настоящего поцелуя. Чувственного и страстного. Я во всех порнографических подробностях воображаю его. Я хочу его. Хочу. Так хочу…

Мгновением позже я обнаруживаю, что так и сижу, вытянувшись к нему и закрыв глаза. Спохватившись, я поднимаю веки и вижу лицо Дэна на расстоянии доброго фута от своего. Вид у него озабоченный.

Он спрашивает:

— С тобой все нормально?

Я киваю.

— Я просто как бы не хочу тебя торопить…

Я снова зажмуриваюсь и трясу головой.

— Ну, ну, — ласково говорит он.

Он берет меня за подбородок, чтобы я на него посмотрела. Он не торопится отнимать руку, он гладит меня пальцем по щеке и говорит:

— Пусть все идет как угодно медленно, только чтобы тебе было спокойней.

Если бы я стояла, мои коленки точно подломились бы. Какая-то часть меня хочет завизжать, завопить: нет! Нет! Какое «медленно»? Хватай меня и волоки в амуничник прямо сейчас!..

Но я, конечно, молчу…

Он вновь целует меня, потом его ладонь осторожно проползает к моему затылку, поддерживая голову… Боже праведный, какое блаженство!.. По жилам вместо крови бежит пузырящееся шампанское…

— Похоже, — говорит Дэн, — придется мне с твоей дочкой как-то мириться.

— Наверное, — говорю я.

— Как же нам все устроить?

Я отвечаю:

— Понятия не имею.

Взвешиваю кое-какие возможности и говорю:

— Может, начать с того, чтобы всем вместе поужинать? Заглянешь к нам?

— Ну, не знаю. А кто готовить будет? Ты?

Я резко открываю глаза. Дэн смеется и обнимает меня. Пряжка глубже врезается в ногу, но я не обращаю внимания.

— С удовольствием загляну, — говорит Дэн. — Даже если ты вправду будешь готовить.

Мое лицо плотно прижато к его груди, и я слышу, как голос рокочет внутри. Если сидеть смирно, может, различу, как бьется сердце. Я задерживаю дыхание и вслушиваюсь.

— Прости, что весь дом тебе испоганила, — говорю я.

Он отвечает:

— Не бери в голову.

Я думаю о том, что не устрой я у него на кухне пожар, мы, вероятно, там бы вечер и завершили. Самым естественным образом. Ох, как было бы здорово… Впрочем, мне и так хорошо. Не последняя возможность из рук уплыла, еще будут дни. Я в этом нисколько не сомневаюсь.

Я тихо проникаю в дом, не включая свет, осторожно прикрываю за собой дверь. Я знаю, что Мутти заметила мое возвращение, так что, надо думать, она уже легла…

Вот тут я ошибаюсь. Секундой позже в коридоре вспыхивает освещение. На пороге стоит Мутти. В мягком бирюзовом халатике, застегнутом под самое горло. Она щелкает кухонным выключателем и щурится на меня.

— Это ты, — произносит она.

— Конечно я, а кто же еще? — говорю я и вешаю сумочку на крючок возле двери.

И, догадавшись, что она имеет в виду, замираю на месте.

— Нет, только не это, — медленно выговаривает Мутти, и ее глаза меняют выражение. — Она сказала, что ты ей позволила!

— Она просилась, но я ей отказала. Господи, я убью эту дрянь!

— Schatzlein, Schatzlein, Schatzlein…

— Я голову ей оторву! Я ей жизнь дала, я и отберу!

Во дворе, точно по заказу, скрипит гравий под колесами автомобиля. Мы с Мутти смотрим друг другу в глаза. Хлопает дверца машины.

Мутти спрашивает:

— Хочешь, я с этим разберусь?

— С какой стати? Полагаешь, я с собственной дочерью не справлюсь?

— Я хочу взять на себя роль злодейки.

Я впервые замечаю темные круги у нее под глазами. Я так и стою, глядя на нее, пока сзади не подают голос петли наружной двери.

Увидев нас, Ева замирает на пороге. Она смотрит то на Мутти, то на меня… И наконец останавливает взгляд на трусах Дэна, в которые я по-прежнему облачена.

Как и следовало ожидать, Ева со мной не разговаривает. Конкретное выражение, которое она употребила, было, кажется, «да чтоб ты сдохла», но в переводе на язык бытовых понятий получился очередной обет молчания. Естественно, она навсегда запечатала свои уста не раньше, чем обозвала меня расисткой, фашисткой, ханжой и еще бог знает какими словами. Не слишком изобретательными, но весьма красочными.

С Мутти она теперь тоже не разговаривает. Та ведь выступила со мной единым фронтом — надо сказать, к немалому изумлению Евы. После эпопеи с татуировкой она привыкла видеть в бабушке естественного союзника. Неужели рассчитывала, что Мутти покроет ее бессовестное вранье?

Она пустила в ход все средства, чтобы стравить нас: «Но бабушка сказала, что…» — и тут у нее челюсть упала, когда Мутти на нее напустилась. Я обнюхала ее волосы и велела «дыхнуть» на предмет курения и выпивки, и ступор сменился фонтаном слез. Я сообщила оскорбленной невинности, что у меня появился свеженький повод не доверять ей. Вот тут и посыпались ругательства, завершившиеся пожеланием сдохнуть.

Ева уносится наверх, истерически топая, что-то невнятно бормоча и рыдая, уверенная, что пострадала за правду. Мы с Мутти молча стоим в коридоре. Потом она окидывает меня внимательным взглядом.

— Ну а с тобой что произошло?

Я отвечаю:

— Долго рассказывать…

Дверь наверху хлопает так, что в шкафчике у стены дребезжат бокалы.

— А я никуда не тороплюсь, — говорит Мутти.

— Вообще-то спать пора…

— Не знаю, как тебе, — говорит Мутти, — а мне бы не помешало кое-что для лучшего сна. Пойдем, Liebchen.

И она достает два бокала из того самого шкафчика. Сует под мышку включенную «электронную няню» и, не оглядываясь, идет по коридору в гостиную.

Я иду следом, сама не зная почему. Я ценю, что она так смягчилась ко мне, но в эйфорию впадать не спешу. Я же отлично понимаю, что всему причиной Дэн, а не я. И тем не менее я иду с ней. «Ягермейстер» — очень вкусная штука…

Утром Ева не отзывается на стук. Хорошо хоть она там — дверь заперта изнутри. И я решаю пока к ней не лезть.

На полдороге в конюшню я соображаю, что забыла причесаться, но домой возвращаться не хочется. Брайан прибыл, и оказываться там, когда папа появится из столовой, у меня нет желания…

День обещает быть очень погожим. Час еще ранний, но солнце жарит вовсю. На мне шорты и футболка, почти униформа. Добавьте длинные спортивные носки и рабочие резиновые сапожки… Прямо картинка из журнала мод, да и только.

Остановившись у загона Гарры, я прислоняюсь к забору. Конь подбегает рысцой и тянет шею, дыхание обдувает мою ладонь.

— Нету яблочка, маленький, — говорю я. — Забыла захватить, извини.

Он оставляет в покое мою руку и принимается обнюхивать карманы.

Я оборачиваюсь, как раз когда мимо проезжает золотистая «импала» — ископаемая, лет шестнадцати. Там сидят Карлос, Мануэль и Фернандо. Следом катится такой же доисторический «монте-карло» цвета зеленый металлик, в нем едут Пи-Джей с Луисом. Окошки открыты, слышатся смех и испанская музыка. Пи-Джей приветственно вскидывает руку, и я машу в ответ.

В ушах звучат слова Евы. Они беспокоят меня — с чего бы? Я ни в малейшей степени не расистка. И подавно — не фашистка. Мне кажется, Луис и прочие все равно могли бы обидеться, узнай они истинную причину, почему я не хотела отпускать с ними Еву. Ей пятнадцать лет, а им — по семнадцать. В их возрасте это очень большая разница. Семнадцатилетние парни склонны вбивать себе в голову всякую чепуху, и, по-моему, со времен моей юности дело к лучшему не изменилось, скорее наоборот.

Но, положа руку на сердце, даже будь они ровесниками, зарождение каких-то отношений между ними меня бы не обрадовало. Хотя дело опять-таки не в том, кто к какой расе принадлежит. Я думаю о его образовании и жизненных перспективах. А о чем тут может идти речь, если в семнадцать лет он полный рабочий день вкалывает на конюшне?

Пожалуй, всякий родитель на моем месте чувствовал бы то же. Но если дойдет до откровенного объяснения, я лучше буду напирать на разницу в возрасте. Иначе совсем тошно.

Я задумываюсь, не переговорить ли мне с работниками, но пока не понимаю, как это лучше сделать. Луис снует повсюду, но если уж говорить с кем-либо, то лучше с Пи-Джеем. Вот только вряд ли стоит вызывать его в офис. Это привлечет к нашему разговору нежелательное внимание. Я ведь рассердилась на Еву, а не на ребят…

В итоге я им так ничего и не говорю.

Сегодня мне трудно сосредоточиться. В голову без конца лезут посторонние мысли, не очень конкретные, но гнетущие.

Древний царь Мидас, говорят, обращал в золото все, к чему прикасался. Ну а я, похоже, делаю наоборот. Куда ни ткни, я оставляю за собой полосу разрушений. Мой брак… моя дочь… положение дел на конюшне, которой я самонадеянно взялась руководить…

И конечно, постоянная тень папиной болезни. Мысль о ней я задвинула в самый дальний уголок сознания. Связала по рукам и ногам, завернула в брезент и завалила бетонными блоками… А она все равно то и дело выползает наружу, точно плохо установленная стиральная машина. Приходится обращать на нее внимание, хотя бы затем, чтобы снова запереть в темный чулан…

С некоторых пор я волнуюсь за Мутти. Ей очень тяжело приходится, и это сказывается, хотя внешние признаки почти неуловимы. Волосы она по-прежнему скалывает в тугой — пулей не прошибешь — пучок, но они потускнели, лишились былого блеска. И лицо изменилось. На нем до сих пор очень мало морщин, потому что Мутти всю жизнь почти не давала работы мимическим мышцам. Однако теперь я вижу глубокую печать усталости, чуть ли не отрешенности, и это пугает меня. Мутти ведь у нас валькирия. Мы привыкли, что ее нельзя победить.

В общем, я из кожи лезть готова, только чтобы она не узнала, до чего я довела конюшню.

Все утро я пытаюсь залатать зияющие дыры в нашем бюджете. Физически это выражается в приеме грузовиков, нагруженных фасованными опилками. Потом я помогаю Карлосу и Пи-Джею растаскивать их по денникам. Количество мешков приводит меня в состояние, близкое к панике. Мне уже мерещится, что оттуда вываливаются не опилки, а деньги, готовые безвозвратно пропасть. Мы вытряхиваем в каждый денник по два мешка, да и то слой подстилки получается, на мой взгляд, недостаточно толстым…

Я всерьез подумываю, а не оставить ли лошадей на пастбищах, пока не прибудут опилки от нашего обычного поставщика, но это кажется нереальным. Люди приезжают на занятия — и что же, в поле их отправлять ловить коней для урока? Стоит жара, все начнут жаловаться, а я после истории с Берманами очень трепетно забочусь о клиентах…

Наверное, если пораскинуть мозгами, мы могли бы отвести пять денников — и каждый день ставить туда лошадей на смену. Но от одной мысли о том, как все это организовать, у меня начинает болеть голова.

Я говорю конюхам, чтобы при уборке не выскребали из денников всю подстилку, а только запачканные места… и вижу, как качает головой Пи-Джей. Нет, он не то чтобы возмущен, его вид гласит скорее: «Господи, до чего довела!»

Я притворяюсь, будто ничего не заметила, и удаляюсь в офис — проверить соглашения с теми, кто заказывал особую подстилку для своих лошадей. Потом отпускаю по третьему мешку в их денники. Еще не хватало, чтобы от нас последние клиенты разбежались!

Вскоре после полудня прибывает большой фургон с сеном. Древняя развалюха, в высоту больше, чем в ширину, каким-то чудом не опрокидывается на повороте. Когда этот рыдван проползает мимо дома, мое сердце отчаянно бьется и я только молюсь: «Боженька, сделай так, чтобы Мутти не видела. Боженька, ну пускай она там чем-нибудь занимается и не смотрит в окно…»

Их кровопийца-хозяин сам не явился, но я все равно ворчу, в особенности когда доходит до вручения чека. Если повезет, его люди вернутся к нему и расскажут, как «порадовала» последнего клиента грабительская сделка. Хотя, конечно, он, скорей всего, отмахнется. Ему все равно.

Ну а у меня на душе кошки скребут. Денежки наши тают, точно мороженое под солнцем.

Я сама себя наказываю за то, что сорвалась на подручных кровопийцы. Помогаю загружать сено на чердак.

Работа нудная и тяжелая. Битых три часа мы совершаем одни и те же движения. Мануэль перебрасывает кипу Фернандо, тот — мне. Я закидываю ее на конвейер, а наверху кипу принимает Луис. Он швыряет ее Пи-Джею, Пи-Джей — Карлосу, ну а тот с помощниками все укладывает на хранение.

Раз за разом я нагибаюсь, просовываю пальцы под веревку, выпрямляюсь, бросаю колючую тяжелую кипу… И все это — на беспощадной жаре, под обжигающим солнцем. Уже через двадцать минут сенная труха набивается мне в волосы, в ноздри и, что самое скверное, в лифчик. Руки болят, я вся в поту, и пахнет от меня далеко не фиалками…

Мы трудимся молча. Ну и хорошо. Цифра, которую пришлось указать на чеке, ввергла меня в отчаяние. Теперь я пользуюсь возможностью разработать план боевых действий.

Я буду осторожной и бережливой. Я на время откажусь от патентованного глистогонного. Я велю расковать задние копыта всем школьным лошадям. А там подвалят задатки от новых клиентов. Плюс фокус с кредитками, который я придумала накануне… Тогда, может быть, ко времени выплаты налогов наше положение хоть немного выправится. Вот бы как раз тогда Мутти выбрала момент проверить, как идут дела в «Датском королевстве»…

Вечером лошади приходят в необъяснимое возбуждение. Задрав хвосты, поднимая густую пыль, они галопом носятся по выгулам. Земля твердая и сухая, так что скоро все затягивает непроницаемая пелена. Туча получается впечатляющая, все останавливаются поглазеть.

Я понятия не имею, что могло их встревожить. Ветер? Или резкая смена иерархических отношений в табуне после того, как оттуда забрали лошадей Берманов? А может, одна какая-нибудь испугалась неизвестно чего, а у остальных сработал стадный инстинкт?..

Как бы то ни было, оба табуна так носятся по загонам, что у меня дух захватывает, когда они приближаются к забору. Я успеваю навоображать себе сломанные доски и острые щепки, вонзающиеся в тела лошадей. Однако табун всякий раз меняет направление — весь целиком, словно стая птиц.

Гарру не миновало общее помешательство, хотя от табуна меринов его отделяет прочная изгородь. Он галопом пролетает из конца в конец своего загона, останавливается так резко, что едва не садится на задние ноги. Развернувшись, он рысит вдоль забора и ржет, обращаясь к табуну на той стороне. Он высоко несет хвост — в точности как Гарри когда-то. В эти мгновения он так похож на него, что у меня сердце замирает. Мне уже доводилось видеть, как он паникует, как в страхе взвивается на дыбы, пытаясь удрать…

Но таких движений, как сейчас, он пока еще не показывал.

Он крутится туда-сюда, он гордо красуется и бьет копытами оземь. Он так раздувает ноздри, что мелькает их алая глубина. И до того знакомо выгибает шею, что смотреть на это мне попросту больно. Он по-настоящему великолепен.

И так грязен, что полосок на шкуре не разглядишь.

Десятью минутами позже он у меня стоит возле наружной коновязи для мойки, а я окатываю его из шланга.

Струя бьет сильно, на меня летят брызги. Я ополаскиваю ему спину, и вода течет по рукам и в рукава футболки.

Я вожу шлангом из стороны в сторону, и Гарра танцует на развязках, шлепая в луже полосатыми копытами и вздергивая голову. Вода собирается во впадинке у него на спине, скатывается по ребрам. Серые полосы шерсти постепенно обретают должную белизну.

Когда я принимаюсь умывать ему морду, Гарра оттопыривает губы, пытается пить из шланга. Меня это смешит, и я держу струю так, чтобы ему было удобнее ловить ее в воздухе.

Из открытого манежа появляется Жан Клод, он ведет Бержерона. Я не сразу замечаю его и чуть не окатываю струей.

— Эй, эй! — Он едва успевает увернуться.

— Я нечаянно, — извиняюсь я.

Я утираю лоб тыльной стороной кисти. На сапог падает клок пены.

— Все в порядке, — говорит он, отступая.

Какое-то время молча, внимательно разглядывает нас и вдруг спрашивает:

— Ну и чей конь теперь «плюшевый»?..

У меня на глаза тотчас наворачиваются слезы. Вместо ответа я дружески хлопаю Гарру по мокрому плечу.

— Неплохой результат для такого короткого срока, — говорит Жан Клод, указывая рукой на пастбище и потом на Гарру. — Любовь, терпение и время. Я и сам в точности…

Тут он замолкает. Его внимание привлекает моя вымокшая футболка.

Я поспешно оглядываю себя. Нет, футболка не стала прозрачной, она просто прилипла к телу. Ну и что? Можно подумать, он женских форм никогда не видел. Я поднимаю взгляд, решив не придавать значения своему виду и как бы требуя от него того же.

— Готовишься ездить? — спрашивает Жан Клод.

Теперь он смотрит мне только в лицо.

— Еще чего! — говорю я.

— Почему?

— Я тебе уже говорила. Я больше не езжу.

Жан Клод опечаленно цокает языком.

— О, я расстроил даму. Тысяча извинений.

Вот паршивец. Я отворачиваюсь к Гарре и обрабатываю мыльной губкой его шею.

— Раз так, — говорит Жан Клод, — можно мне будет подсесть на него?

— Что?..

Губка замирает у меня в руке. Я смотрю на Жана Клода, потрясенная. Как ему вообще пришло в голову такое? Все во мне протестует против подобной идеи.

— Ну должен же кто-нибудь на нем ездить, — говорит он, легонько передергивая плечами. — Я еще с манежа за ним наблюдал. Весь на движениях, а какой сильный! Так и хочется проверить, что он умеет…

— Спасибо, Жан Клод. Но — нет.

— Почему?

— Не хочу торопить события. У него копыта еще не в полном порядке, — говорю я, но уши у меня так и горят, выдавая неправду.

— Хорошо, тогда давай на корде его погоняем.

Я тщетно пытаюсь придумать возражения.

Жан Клод ошибочно принимает мое молчание за знак согласия. Он улыбается.

— Ну вот и хорошо, — говорит он, натягивая чембур Бержерона. — Как управишься, давай его на манеж. Я там подожду.

И вновь его взгляд скользит по моей промокшей футболке. Потом он чмокает губами Бержерону и уводит его в конюшню.

Я продолжаю охорашивать Гарру. Очень неспешно. Специальным бальзамом смазываю ему копыта, подстригаю усы и щетки над копытами. Разбрызгиваю по шерсти кондиционер и втираю ладонями. Придумывая, что бы сделать еще, обрабатываю гриву и хвост веществами для густоты волоса и тщательно вычесываю и разбираю то и другое…

Я тяну время и сама это знаю. Понять бы еще — почему? Я должна бы схватить корду и бегом бежать на манеж, ведь сразу стало бы ясно, чему он обучен. Скорее всего, именно в этом причина. Может, я больше не хочу ничего знать. Я все лето по крупицам вынюхивала правду и еще не успела отойти от лихорадочных поисков.

Кончается тем, что я высыпаю три мешка опилок в один из денников, покинутых лошадьми Берманов, и завожу туда Гарру. Мне не хочется от него уходить, и я стою с ним, без конца гладя чистую, сияющую шерсть, — а он уплетает сено в счастливом неведении, что оно попросту золотое.

Я слышу, как по проходу близятся шаги, и уже прикидываю про себя, как стану объяснять Жану Клоду, что вообще не собираюсь гонять Гарру на корде и другим ни за что не дам этого делать… когда моего слуха достигает голос с французским акцентом, разносящийся из динамиков:

— Молодец, теперь шагом по средней линии. Правую ногу от бока… Нет, не так, у него зад сам по себе. Чувствуешь, как прогнулась спина? Старайся ехать сквозь лошадь, воображай себе прямую линию… Вот так, уже лучше! У бортика поднимешь его в рысь…

А шел по проходу, оказывается, Дэн. Он замечает меня в деннике и входит.

— Привет, красавица, — говорит он, целуя меня в макушку. — А я с подарками!

— Ой! — Я отстраняюсь, мне кажется, что я вся в поту и противная. — Я же перемазалась…

— А по мне, ты в полном порядке. Великолепна, как всегда.

— Да ладно!

— Так я на полном серьезе.

— Я грязная, мокрая, у меня полсеновала в волосах застряло…

Дэн на шаг отступает и внимательно разглядывает меня.

— Ну ладно, — говорит он. — Тогда комплименты коню. Он уж точно великолепен.

Я смеюсь.

— Вот с этим, — говорю я, — не могу не согласиться. А что ты мне принес?

— Во-первых, цветочки. Я их у твоей мамы в доме оставил. Кстати, она меня уговорила остаться на ужин. Не возражаешь?

— Я в восторге, — говорю я.

Хотя что меня спрашивать, ведь приглашение исходило от Мутти.

— А еще я приволок вот что…

И мое сердце ухает в бездну, потому что он вытаскивает из-за спины сканер.

— Господи Иисусе…

Дэн вертит его в руках, словно пустяковину какую, и идет прямо к Гарре.

— Дэн… — вырывается у меня, но на том я и замолкаю, потому что не знаю, как продолжать.

Как объяснить ему, что я полностью передумала? Что не хочу знать никакой правды? И если он не является братом Гарри, и особенно — если является? Наверное, так чувствовала себя Пандора, когда держала руку на крышке знаменитого ящика.

— Мне его одолжила приятельница, она практикует вместе с отцом, — говорит Дэн. — Настоящий исторический раритет, однако дееспособный.

И, болтая таким образом, он ведет сканером над холкой Гарры.

Надо бы остановить его, но я не могу двинуться с места. В кончиках пальцев покалывают маленькие иголочки.

— Дэн… — лепечу я.

Потолок денника начинает кружиться. Голос срывается, я пытаюсь прокашляться, но не могу, там такой комок! Я, наверное, сейчас задохнусь…

А Дэн все стоит около Гарры и в упор не замечает моего состояния. Он качает головой, глядя куда-то в дальний угол, заваленный опилками. Сканер покачивается над основанием шеи коня.

— Пусто, — говорит Дэн.

И наконец-то оборачивается ко мне:

— Извини, солнышко, мне очень жаль, но микрочипа в нем нет.

И он опускает руку… И вот тут-то ЭТО и происходит. Оказавшись у Гарры над лопаткой, сканер пищит.

Он сигналит очень отчетливо. Три раза.

Дэн замирает. Смотрит на сканер. Потом вновь оглядывается на меня. Я в ответ таращу глаза. Или мне так кажется. С уверенностью сказать не могу, потому что мир опасно заваливается набок.

— Кто бы мог подумать, — говорит Дэн.

Снаружи доносятся дребезг и лязг — кто-то что-то уронил на бетон. Я живо оборачиваюсь и вижу Пи-Джея, со всех ног бегущего к выходу. Посреди прохода остается лежать его лопата, она еще покачивается.

Менее чем через секунду следом проносится Карлос. За ним — Луис.

— Какого…

Я высовываюсь из денника посмотреть, что произошло.

Там мой папа. Он сидит в своем кресле на подъездной дорожке, ярдах в двухстах от конюшни. Он не двигается.

— Господи, папа!..

Я выскакиваю и тоже припускаюсь бегом. За спиной захлопывается решетчатая дверь, и мгновением позже меня обгоняет Дэн. Ноги-то у него куда длиннее моих.

Он успевает к папе прежде меня. Когда я подбегаю, он держит его за плечо, вглядываясь в лицо. Пи-Джей, Карлос и Луис беспомощно кудахчут, словно потревоженные наседки. Они рассматривают папу и его кресло, пытаясь понять, что случилось, и быстро говорят по-испански.

Я останавливаюсь, силясь отдышаться.

— Что случилось? Папа! Папа, ты в порядке?..

Папино лицо неподвижно, рот слегка приоткрыт. Губы и язык выглядят пересохшими.

Я поворачиваюсь к Дэну.

— Что с ним? С ним все хорошо?..

Дэн только качает головой.

Я так и этак рассматриваю отца, но не замечаю ничего из ряда вон выходящего. На коленях у него — мешочек морковки. Немного лакомства просыпалось, и ладонь лежит на этом мешочке, словно он собирался собрать морковку, но не сумел.

Потом я вижу, как шевелится его нижняя челюсть. Я поспешно вскидываю руку.

— Тихо, ребята, помолчите! Папа, что с тобой? Ты ехал Тазза проведать?

Он дважды кивает. Еле заметно, каким-то деревянным движением.

— У тебя с креслом что-то случилось?

Голова вновь дважды вздрагивает. На сей раз — из стороны в сторону. И я наконец-то соображаю, что произошло. Нет, он не пытался собрать морковку, выпавшую из мешка. Его рука просто соскользнула с пульта управления, рассыпав кусочки лакомства. А вернуть ее обратно сил не хватило.

Я зажимаю себе рот ладонью, чтобы удержать вскрик, но поздно — он уже вырвался.

Дэн присаживается перед папой на корточки.

— Значит, вы здесь застряли?

Я отворачиваюсь, поспешно вытирая глаза.

— Вас куда-нибудь отвезти? — говорит Дэн у меня за спиной.

Я оборачиваюсь, шмыгая носом.

— Он хочет Тазза проведать. Он каждый вечер приезжает к нему. Ты ведь знаешь, где стоит Тазз?

Дэн кивает.

— Да, — говорит он негромко. — Знаю.

И поднимается на ноги.

— Антон, вас туда отвезти?

Еще один деревянный кивок. Сквозь слезы я вижу, как Дэн встает за папиным креслом и касается переключателя, позволяющего управлять им сзади. Моторчик с жужжанием оживает, под колесами хрустит гравий… И папа едет проведать своего любимца, поседевшего полупершерона.

Я возвращаюсь в дом. Вернее, панически врываюсь на кухню, откидывая сеточную дверь. Мутти смазывает маслом тонкие листы теста фило.

Когда я вываливаю ей, что произошло на дорожке, ее голова на мгновение поникает. Она кладет кулинарную кисточку на разделочную доску и поворачивается ко мне.

Я все никак не могу отдышаться. Я держу ладони перед лицом, дыша сквозь растопыренные пальцы.

Мутти пристально смотрит на меня, потом идет к угловому шкафчику. Открывает дверцу — и на кухонный стол обрушивается лавина белых аптечных мешочков. Мутти проворно собирает их и запихивает обратно. В руке у нее остается лишь маленький патрончик с таблетками.

Чудная все-таки вещь — валиум. Мне сейчас хоть наковальню на ногу роняй, я и ухом не поведу… Хотя нет, я неправильно выразилась. Я внимательно изучу и наковальню, и свою помятую ногу — и стану хладнокровно анализировать ситуацию.

Достаточно сказать, что в нынешнем заторможенном состоянии я впервые обретаю способность размышлять о папиной болезни, не впадая в немедленную истерику. Не то чтобы я могла взглянуть горю в глаза. Скажем так, мне удается на мгновение заглянуть в бездну, прежде чем отшатнуться от края.

Одно из таких мгновений приводит к настоящему откровению. Я впервые и со слепящей ясностью осознаю: это происходит не со мной. Это происходит с папой…

Не сговариваясь, весь остаток дня мы делаем вид, будто ничего не случилось.

Окутанная туманом успокоительного, я даже несколько раз отваживаюсь посмотреть папе в лицо. Но на меня наваливается такая непомерная тяжесть понимания, как он страдает, что я поспешно отворачиваюсь.

Это всего лишь один слой многоуровневых нюансов отношений в нашей семье. Сразу за всеми приливами и отливами подводных течений мне не уследить.

Ева по-прежнему ходит мрачно-надутая. Она ненавидит Дэна за то, что он ее выгнал. И меня ненавидит за то, что посадила под домашний арест. И Мутти, которая выступила со мной заодно. Зато она любит Жана Клода, потому что сегодня он ей разрешил сесть на Бержерона. Жан Клод, со своей стороны, испытывает какую-то неприязнь к Дэну, в чем уж ее причина, одному богу известно. А вот Мутти выглядит почти довольной.

Не знаю, может, это притворство. Так или иначе, она безмятежно улыбается, сидя около папы. И не упускает случая погладить и пожать его костлявую руку.

Папа тоже кажется умиротворенным. Правда, за общим столом он больше ни кусочка в рот не берет. Животный ужас, отражавшийся на его лице там, перед конюшней, сменило спокойствие. Может, Мутти ему валиума в вино накрошила, почему бы и нет? Господи, я, даже со стороны-то глядя, не могу вынести происходящего с ним, а ему каково?..

За ужином Жан Клод все подкусывает Дэна, тот вежливо отвечает, поглядывая на меня сквозь букет. Мутти выставила цветы на стол в синей стеклянной вазе.

— Я слышал, ты содержишь что-то вроде приюта, — говорит Жан Клод.

Он слегка кривит губы, словно от неприятного запаха.

— Ну да, — говорит Дэн. — Центр по спасению лошадей.

— А еще ты ветеринарный врач?

— Да, — говорит Дэн.

Кладет салфетку на стол и прямо смотрит на Жана Клода. Я не знаю, куда движется этот разговор, и Дэн, по-моему, тоже. Жану Клоду отлично известно, что Дэн работает ветеринаром. Причем нашим. Даже если он ни разу не пользовал Бержерона и Темпест, он появляется на конюшне достаточно часто, чтобы Жан Клод все про него знал.

А тот продолжает:

— Ты, стало быть, занятой человек.

— Можно и так сказать…

— Наверное, на личную жизнь совсем времени нет.

Жан Клод откидывается на спинку стула, берет винный бокал и, щурясь, закручивает рубиновую жидкость винтом.

— Долгое время так оно и было, — говорит Дэн. — Однако теперь я, кажется, наверстываю упущенное.

Он смотрит на меня и улыбается. Мутти так и сияет. Жан Клод заметно цепенеет.

— А у тебя самого как дела? — спрашивает Дэн. — Семья-то есть?

Рука Жана Клода с бокалом замирает, но напиток продолжает кружиться. Он отвечает:

— Дочь и бывшая жена в Канаде. Недалеко от Оттавы.

— Сколько дочке?

— Шестнадцать.

— Изумительный возраст…

Мы с Жаном Клодом одновременно оборачиваемся в сторону Дэна. Я помалкиваю, потому что с нами за столом сидит Ева, но Жана Клода ничто не сдерживает.

— Жуткий! — фыркает он. — Кошмарный!..

— Послушайте… — произносит Ева, желая заступиться за сверстницу, которую никогда не видела.

— Часто с ней видишься? — продолжает Дэн.

Он режет золотистое слоеное тесто, и лепестки фило крошатся под ножом.

Глаза Жана Клода окончательно превращаются в щелочки. Он наклоняется, складывая руки перед собой на столе.

— Не так часто, как следовало бы. Простите, мне пора.

Он поднимается на ноги, пожалуй, слишком поспешно. Коротко кивает Мутти — и выходит из комнаты.

Как только за ним закрывается дверь, Дэн ловит мой взгляд между стеблями гладиолусов и театральным шепотом произносит:

— По-моему, ты ему нравишься…

У меня падает челюсть. Глаза Евы становятся круглыми. Мутти и папа притворяются, будто ничего не слышали.

— Дэн!.. — свирепо шепчу я в ответ.

Вот хлопает задняя дверь и со скрипом становится на место сеточная створка.

— Что — Дэн? — говорит он, изображая полное непонимание.

И озадаченно повторяет:

— Что?

Когда наконец появляется Брайан, опоздавший почти на сорок минут, Мутти, Ева и я провожаем Дэна до задней двери. Если бы я не заправилась валиумом, я бы, вероятно, вышла с ним, но я только и мечтаю как-то одолеть лестницу и скорее рухнуть в постель.

— Замечательный ужин, Урсула, — говорит Дэн.

Он пожимает руку Мутти и целует ее в щечку. После чего, вероятно из-за присутствия Евы, проделывает то же со мной.

Моя великовозрастная дщерь торчит сзади, прислонившись к стене. Руки в карманах, взгляд — в пол.

— Спокойной ночи, Ева, — говорит Дэн.

Она не отвечает, и он уходит в темноту. Я едва успеваю наклониться и поймать за ошейник Гарриет, которая вознамерилась выскочить следом. Дэн, словно вспомнив о чем-то, возвращается к нам.

— Ах да, Ева, чуть не забыл, — говорит он. — Знаешь, Майк нынче утром мне кое-что рассказал. Вроде Флика не совсем в порядке, я и задумался…

Моя дочь превращается в каменное изваяние.

— Не то чтобы она прихворнула, ничего страшного, — продолжает Дэн. — Она… ну просто… пыльная какая-то. Ее бы вычистить хорошенько, похолить…

Он делает паузу.

— Короче, мы с Майком подумали… В смысле, если твоя мама не возражает, конечно… В общем, почему бы тебе не попытаться еще у нас в центре с лошадками повозиться?

Ева стоит точно молнией пораженная. Потом с визгом бросается ему на шею. Дэн жмется щекой к ее волосам, поднимает девочку в воздух. Он улыбается, глядя мне в глаза.

Поставив ее наземь, он снова напускает на себя суровость.

— Только учти, если унюхаю где-нибудь на территории сигарету, нового шанса точно не будет. Ни под каким видом. Финито! Ты поняла?

Ева торжественно кивает и пальцем рисует у себя на груди косой крест.

— Я клянусь! Я обещаю! Чтоб мне на этом месте лопнуть!

Она отчаянно старается убедить его в искренности своих намерений.

— Ой, Дэн…

Приподнявшись на цыпочках, она вновь смыкает руки на его шее.

— Спасибо, спасибо, спасибо, спасибо…

Я смотрю на них, растроганная почти до слез.

Наутро я просыпаюсь, снедаемая волнением в равной степени из-за Гарры и из-за того, что жду откликов на объявления. Что-то узнать я могу только у себя в конторе, но выбраться из постели неожиданно оказывается так трудно! Состояние сродни похмельному, хотя откуда бы взяться похмелью, если вчера за ужином я ничего алкогольного не пила, опасаясь несовместимости с валиумом. Так или иначе, веки тяжелые, как кирпичи, голова отказывается соображать, точно картошкой набитая, а к рукам и ногам словно привязаны свинцовые гири.

Гарриет, по обыкновению, свернулась подле меня, влажный нос щекочет мне подбородок.

Кровать вдруг проседает. Как противно пищат пружины!

— Мам, вставай!

Я кое-как разлепляю один глаз. Ева уже одета и готова ехать. Волосы заплетены во французскую косу, от нее пахнет шампунем и перечной мятой.

— Ммм… — бормочу я и вновь закрываю глаз.

Гарриет со вздохом опускает вскинутую было голову. Мокрый нос меняет положение, и я вяло задумываюсь о том, потеют ли собаки.

— Ma! — Ева дотягивается и трясет меня за плечо. — Вставай, а то я опоздаю!

Я со стоном перекатываюсь на спину, прикрываю ладонью глаза от невыносимо яркого света.

— К-который час?..

— Восемь, — говорит она. — Нам пора!

— Еще десять минут…

— Что?

— Дай мне еще десять минут. Потом встану. Обещаю…

— Нет! Это же мой первый день, и он очень рассердится, если я опоздаю…

— Не рассердится. Скажешь ему, что это я во всем виновата. Блин, я сама ему скажу. Мне с ним всяко надо поговорить…

Дочь скорбно вздыхает. Даже трагически. Я искоса бросаю на нее взгляд из-под руки. Потом говорю:

— Ну ладно, ладно. Встаю…

Я честно пытаюсь, но удается с трудом. Сегодня все трудно, все валится из рук. Выволочь себя из постели. Пройти через кухню. Ключи в сумочке разыскать…

Только забравшись в фургон, я вдруг задумываюсь, отчего не видать Брайана. Ему пора быть здесь, но где же его машина? Он, кстати, и вчера вечером опоздал. Надо бы ему поостеречься — Мутти не из тех, кто прощает расхлябанность…

Мы прибываем в центр, Ева выскакивает из фургона чуть ли не на ходу. И сразу мчится к леваде, где пасется ее любимица. Я выбираюсь из машины и стою, наблюдая за ними.

Флика — очаровательное маленькое создание, гладкое, на тоненьких ножках. Шерсть у нее выгорела на солнце, на боках от хорошей жизни проявились муаровые яблоки. Эффект потрясающий.

Ева что-то достает из заднего кармана. Флика тянется к ней носом, нетерпеливо обнюхивая футболку, но Ева все роется в кармане. Ага, вот оно что! Это мятная конфетка, о чем Флика, естественно, догадалась гораздо раньше меня. Она роется мордочкой у Евы в ладонях, мешая разворачивать фантик.

Я смотрю на них, и у меня екает сердце. Эти двое не замечают окружающего мира. Границы их личной вселенной почти различимы глазом. Я знаю, что сейчас чувствует Ева. Господи, как же хорошо я это знаю…

Я обнаруживаю Дэна в офисе. Он сидит за матовозеленым металлическим столом. Заметив меня, он поднимается:

— Привет, Аннемари!

Я останавливаюсь на пороге и говорю:

— Не надо этого делать.

— Не делать чего?

— Не посылай запроса про чип.

Он моргает и отвечает озадаченно и смущенно:

— Поздно… Я уже послал.

У меня перехватывает горло.

— И что? Когда?

— Сегодня поутру.

— И что они сказали?

— Пока ничего не сказали. Я всего лишь по горячей линии позвонил.

— Ага, — говорю я, но голос срывается, и выходит какой-то задушенный всхлип.

— Аннемари, как ты себя чувствуешь?

— Замечательно…

— А выглядишь расстроенной.

— Что будет, если это действительно он? Его у меня заберут?

— Девочка… — Он подходит ко мне. — Но ведь это не Гарра!

— Почему ты так уверен?

— Потому что Гарра погиб, — говорит он, заключая меня в объятия. — Мне жаль тебя расстраивать, но это так. Я правда не хотел тебя огорчать. Поверь, ничего плохого не случится. Зачастую контактная информация, указанная в чипе, вообще недействительна. Но, как бы то ни было, помни, что эта лошадь едва не очутилась на бойне. Тот, чьи координаты окажутся в чипе, определенно не ищет лошадь и не хочет ее вернуть.

Не снимая рук с моих плеч, Дэн отстраняется и заглядывает мне в глаза.

— Ты же понимаешь, что наличие микрочипа еще ничего не доказывает?

Я киваю, хотя на самом деле не понимаю и не желаю ничего понимать. Я только знаю, что, похоже, не видела дальше собственного носа. А теперь я, возможно, запустила цепочку необратимых и ужасных событий.

Вернувшись домой, я обнаруживаю Мутти на коленях перед цветочной клумбой. Рядом растет кучка отстриженных веток. Она грозно размахивает секатором, отхватывая длинные побеги, которым, по мне, расти бы еще и расти. Вот, наверное, и весь секрет, почему ее садик всегда такой ухоженный и опрятный, а мне вечно приходилось полагаться на ландшафтную службу.

Я останавливаюсь рядом.

— Мутти, привет! А где папа?

Она смотрит снизу вверх, прикрывая от солнца глаза.

— Сегодня он решил полежать, — говорит она.

И снова принимается щелкать секатором.

— Мутти…

— Да, Liebchen.[2]

— Какие у него перспективы?

— Ты сама знаешь, какие у него перспективы.

— Ну да, верно…

Боже, как трудно подыскать необходимые слова. Я сглатываю и начинаю заново:

— Сколько, по-твоему, еще времени он…

Рука Мутти на миг замирает. Потом она вновь принимается за подрезку. Я рассматриваю ее узенькую гибкую спину, соломенный блин шляпки и пытаюсь угадать, что сейчас у нее на лице.

— Мутти…

— Этот твой конь, — говорит она, поворачиваясь на пятках и упираясь рукой в землю. — Жан Клод говорит, вы необычайных успехов достигли.

— Да, но…

— По-моему, его пора в табун выпускать. Тебе так не кажется?

Она смотрит на меня, не отводя светлых глаз.

— Да, Мутти.

— Почему бы не поставить его в западный выгон «D»? Табун там поменьше, как раз ему для начала. Пусть гуляет с Домино, Беовульфом и Блюпринт…

— Хорошо, Мутти.

Я стараюсь не моргать. Может, так мне удастся скрыть слезы.

Я очень волнуюсь, как поведет себя Гарра, ведь он все-таки одноглазый. Однако стоит мне отстегнуть чембур, и я понимаю — все будет в порядке.

Он не собирается ждать, чтобы другие кони подошли с ним знакомиться. Он сам к ним рысит и начинает обнюхиваться.

Конечно, дело не обходится без взвизгов и закидывания голов, но никто ни на кого всерьез не бросается. Знакомство состоялось благополучно.

На всякий случай я держусь поблизости. Я ведь знаю, что появление новой лошади в табуне совсем не обязательно пройдет гладко. Должны как-то измениться иерархические отношения, установиться другие связи… Ну а у лошадей принято все выяснять с помощью копыт и зубов. Так что я скорее приятно удивлена, когда поздно вечером, заводя Гарру обратно в конюшню, не обнаруживаю на нем ни одной ссадины.

Жан Клод стоит в проходе, разговаривает с родителями ученицы. Этих людей я еще ни разу не видела. Сама юная наездница, девочка лет двенадцати, держится поодаль. Ее элегантные бриджи и сапоги «Ариат» говорят сами за себя. Как, впрочем, и манеры папаши.

— Если она не хочет, значит, время еще не пришло, — произносит Жан Клод, как раз когда я подхожу к ним, ведя в поводу Гарру.

Мамаша что-то бормочет, но что именно — я не слышу, потому что Гарра задевает копытами направляющую двери.

— Вероятно, на следующий год, — говорит Жан Клод.

— Нет, это неприемлемо, — говорит папаша. — Ни в коем случае. Мы не можем потерять целый сезон.

Я потихоньку отстегиваю чембур и стою у плеча Гарры, прислушиваясь.

Вот раздается голос Жана Клода:

— Но девочка только что сказала, что ей не хочется прыгать.

— Какая чушь! Естественно, она хочет!

Я пододвигаюсь поближе, прячась за дверью.

Папаша смотрит на Жана Клода, вся его поза так и дышит воинственностью.

— Ей не хочется прыгать, — повторяет наш тренер. — И я ни за что не пошлю ее на препятствие, пока она не изменит своего отношения.

— А мне плевать, чего там она хочет или не хочет! — повышает голос папаша. — Кортни очень талантлива, ее только нужно направить! Приучить к дисциплине! Если вам это не удается, я поищу другого, кто сможет!

Жан Клод поднимает ладонь — дескать, разговор окончен.

Я возникаю из темноты денника.

— Что тут у вас происходит?

Все оборачиваются ко мне: Кортни, ее родители и Жан Клод.

— Этот джентльмен, — первым начинает тренер, — приехал по объявлению узнать насчет пустых денников…

— А вы вообще кто? — перебивает папаша.

— Аннемари Циммер, — представляюсь я, глядя ему в глаза. — Менеджер.

Он бросает взгляд на стену, сплошь увешанную нашими с Гарри фотографиями, сделанными в дни былой славы. Потом вновь смотрит на меня. На его лице появляется совсем другое выражение. Он, наверное, меня помнит.

— Аннемари, очень рад встрече, — говорит он существенно тише, с чем-то похожим на уважение. — Меня зовут Чарльз Матис. Мы с давних пор наслышаны о вашей конюшне, и когда оказалось, что здесь свободен денник да еще и вы вернулись… Знаете, моя дочь Кортни очень похожа на вас в детстве. Она необычайно талантлива, это в самом деле так! Ей только необходима твердая тренерская рука. А этот человек…

Он пренебрежительно кивает в сторону Жана Клода.

— Вероятно, вы сумеете мне помочь?

— Сделаю все от меня зависящее. Как вам кажется, в чем проблема?

— Этот ваш… якобы тренер… заявляет, что не будет учить мою дочь брать препятствия, хотя именно ради этого мы сюда и приехали!

— Почему?

— Что — почему?

— Почему вам так хочется, чтобы она немедленно начала прыгать?

— Потому что без этого у нее не будет прогресса.

— А сколько ей лет?

— Одиннадцать.

— У нее еще масса времени, чтобы всего на свете достичь.

Он хмурит брови, но не торопится отвечать. Он ждал от меня совсем других слов.

— Мы будем рады, — говорю я, — если вы поставите сюда свою лошадь, но Жан Клод — наш тренер, и я полностью полагаюсь на его суждения.

— Но вы должны понимать…

— Поверьте, я все понимаю. Даже слишком хорошо.

— Простите?..

— Скажите, вы правда желаете, чтобы Кортни стала похожа на меня?

— Ну да, конечно!

— Нет. На самом деле вы этого не хотите.

На меня устремлены четыре пары глаз. Никто не двигается с места.

— Рассказать вам, какова была моя жизнь? — продолжаю я. — Нет, я не о медалях и достижениях. Я даже не о том, как шею сломала, как в том же падении насмерть разбился мой конь… Я к тому, что меня с утра до ночи заставляли делать что-то, к чему у меня не лежала душа. Мне в школу-то не разрешали ходить, потому что уроки отнимали слишком много времени у тренировок. Я не дружила со сверстниками — у меня не было возможности ни с кем познакомиться. Дом, конюшня, манеж, вот и все. Я была чемпионкой, а жизни совершенно не знала. За что последние двадцать лет и расплачиваюсь…

Они смотрят на меня во все глаза. Даже Жан Клод уставился так, словно я какая диковина. Я не могу его за это винить. Я и впрямь диковина.

— Кортни! — Я поворачиваюсь к девочке. — Кортни, ты хочешь прыгать препятствия?

— Нет, — тихим колокольчиком звенит ее голосок.

— Вот вам и ответ, — говорю я папаше.

— Она будет прыгать, нравится это ей или нет, — отвечает он. — Она — моя дочь, и, покуда она живет в моем доме…

— Тем не менее сейчас вы — в моем доме, — говорю я. — И правила здесь устанавливаю я. Извините великодушно, мистер Матис. Я бы с удовольствием приняла вас и вашу лошадь… вы себе не представляете, с каким удовольствием… но не могу. Возможно, со временем у вашей дочери еще проснется желание прыгать. Или не проснется. Как бы то ни было, здесь никто ее насильно заставлять не станет.

— Значит, — говорит он, — я о вас неверно судил.

Я жду продолжения, и оно следует незамедлительно.

— Может, когда-то вы вправду что-то из себя представляли, — говорит он, и уголок его рта кривится в презрительной усмешке. — Но это все дела давно минувших дней. Сейчас я вижу перед собой сентиментальную дуру, только способную жалеть себя самое…

— А вы — задница, — говорю я. — Ничуть не лучше меня.

Десятью минутами позже я сижу в позе эмбриона на диване Жана Клода. Я прячу лицо, обхватив руками колени. В висках так стучит, что, кажется, сразу помереть проще.

Случившемуся нет оправданий. Все верно, он и на дочку наехал, и мне нагрубил, я имела все основания отказать ему… Но не срываться, как я это сделала. Почему так получилось?

Все из-за того, что, выслушивая, как он твердолобо, ни с чем и ни с кем не считаясь, настаивает на своем, я воочию видела папу. Прежнего папу. Из моей юности. С тех пор прошло двадцать лет, но знакомый образ материализовался мгновенно. Сопровождаемый всей горечью, всеми обидами, невысказанно копившимися всю жизнь.

Вот вулкан и взорвался.

Господи, почему я до сих пор сержусь? Тщусь объяснить, какую непосильную ношу он тогда на меня взвалил? Неужели это все еще беспокоит меня? Нынче выяснять отношения с ним всяко бессмысленно. Теперешний папа ни в малейшей степени не напоминает строгого домашнего деспота, который поднимал меня в пять утра и отправлял на двухмильную пробежку, после чего я день-деньской пересаживалась с одной лошади на другую. Сегодняшний папа угощает морковками старых, ни на что не годных коней. Когда и как он настолько смягчился душой? Понятия не имею. Может, это болезнь переменила его. Может, предчувствуя смерть, он старается примириться с собой и с окружающим миром… Ничего определенного сказать не могу, потому что последние двадцать лет мы почти не общались. Пока я выступала, наши разговоры вертелись вокруг единственной темы — моей спортивной карьеры. А после несчастного случая в наших личных словарях, можно сказать, общих слов не осталось.

— Держи, — говорит Жан Клод, и я отнимаю руку от лица.

Я вижу перед собой желтовато-коричневые бриджи, а в ноздри бьет запах коньяка. Он что, выпить принес?..

— Спасибо…

Я беру суженный кверху коньячный бокал и отправляю в рот слишком щедрый глоток. Я сразу понимаю ошибку, но не выплевывать же, — и мне не остается ничего, кроме как проглотить. Огненный ком прокатывается по пищеводу, и наружу тотчас рвутся обжигающие пары. Ошпаренные гланды отзываются болью. Я пытаюсь дышать через нос, но только усугубляю пожар.

— Ты в порядке? — обеспокоенно спрашивает Жан Клод, потому что меня скручивает неистовый кашель.

Он подсаживается ко мне. Я киваю, размахивая руками перед лицом.

— Ты точно в порядке?

Я киваю с удвоенной энергией и поспешно отворачиваюсь. Еще не хватало ему видеть мое лицо, налившееся, кажется, синевой. Кое-как переведя дух, я жду, пока из глаз перестанут течь слезы.

Справившись наконец с организмом, я откидываю голову на спинку дивана.

— Господи, ну какой же идиоткой я себя выставила…

— Идиоткой? Ну, не сказал бы. Скорее, чуточку взвинченной. Однако по сути ты была права. Этот тип — действительно задница.

— Я должна была это сделать. Должна была ему отказать. Потому что иначе кончилось бы еще хуже. Я его либо под зад коленом выгнала бы, либо вовсе убила… Наверное, опять чушь несу?

Я перекатываю голову, косясь на Жана Клода.

Он торжественно кивает и отвечает по-французски:

— В высшей степени.

Я заглядываю в бокал, и из ржаво-коричневой прозрачной глубины вдруг всплывает лицо Мутти. Я закручиваю напиток, и постепенно оно исчезает. Я отвожу взгляд, а то вдруг снова появится.

— Теперь, наверное, он найдет дочке тренера, который ее заставит прыгать. Так ведь?

Жан Клод снова кивает.

— Задница, — повторяю я.

— В этом, — говорит он, — мы с тобой уже согласились.

Внезапно осмелев, я отхлебываю еще коньяка. Эту порцию я долго держу во рту, катаю по языку и по нёбу, прежде чем наконец проглотить. То есть даже не глотаю, а просто позволяю стечь в горло и наслаждаюсь процессом. Очень даже неплохо. Если подходить к делу с умом. Вместо ожога — приятная теплота и легкое покалывание. Я уже совсем смело отправляю следом третий глоток. Похоже, коньяк — мой напиток, в конце-то концов.

Тут мне опять начинает мерещиться лицо Мутти. На сей раз — в зеленых складках занавески. Я принимаюсь часто моргать. Сгинь, пропади!

Потом снова поворачиваюсь к Жану Клоду.

— Так говоришь, ты узнал, почему она прыгать не хочет?

— Как выяснилось, у нее было падение. Она сломала руку и теперь боится.

— А папаша гонит ее вперед палкой?.. Ах он…

Я вовремя бросаю взгляд на Жана Клода и вижу, что он несколько напрягся, ожидая крепких выражений. И я заканчиваю:

— …идиот. Дубина безмозглая. Ну вот что у некоторых людей в головах вообще делается? Она, может, вовсе не конкуристка…

— Определенно нет. Дети ведь все разные… Моя Манон, например, через какое угодно препятствие сиганет. Жуткая девка, страха ни грамма…

— Ты про дочку свою?

— Да.

— Манон, — повторяю я с тоской. — Какое имя красивое. Она с матерью живет?

— Да, в Гулле, в Квебеке. Через реку от Оттавы. Манон занимается в Национальном конноспортивном центре.

— Ухты!

Я смотрю на него с вновь пробудившимся интересом. Дочка у него, похоже, ездит неплохо.

— Забавно, но я всегда тебя считала французом. В смысле, не франкоканадцем, а прямо из Франции.

— А я и вправду оттуда. Из Монтаржи. Я приехал в Канаду в восемьдесят шестом, по гранту, спортивную квалификацию повышать. А вот моя жена… моя бывшая — она из Квебека. Чистошерстяная.

— Чисто… кто?

— Pur laine, — разборчиво повторяет он по-французски. — Это квебекское выражение, означает чистокровного местного жителя. Моя дочь может проследить свои квебекские корни на шестнадцать поколений назад!

Он как бы подчеркивает каждое слово, воздевая в воздух указательный палец. Потом глубоко вздыхает.

Мы долго молчим, неспешно потягивая коньяк.

— Скучаешь по ней? — наконец спрашиваю я.

Глупый вопрос, потому что я заранее знаю ответ. Другое дело, что меня не так волнует судьба его семьи, как моей собственной. Я ведь увезла Еву так далеко от отца, и мне совестно из-за этого.

— Ужасно, — говорит он, задумчиво глядя в стену. — Просто ужасно.

Мое сердце стискивает незримая рука. Я закидываю в рот остатки коньяка — и тотчас сгибаюсь пополам, жестоко подавившись.

Помимо родителей Кортни, на мои объявления пока никто больше не отозвался. Попытки найти новых постояльцев для пяти денников сокрушительно проваливаются, и ситуация приобретает черты катастрофы. Если я в самом ближайшем будущем что-нибудь не придумаю, как бы мне конюшни не лишиться. Я серьезно. Речь идет не о том, чтобы не обнищать еще больше. Недовольный банк может вообще нашу лавочку прикрыть…

Перво-наперво я звоню кузнецу — спросить, как скоро он мог бы расковать школьных лошадей на задние ноги. Это будет означать пятьдесят долларов экономии с каждой лошади за полтора месяца. Конечно, убытки из-за утраченных постояльцев этим не возместишь, но надо же начало положить.

Фрэнсис вежливо выслушивает меня, после чего заявляет:

— Я не могу этого сделать.

— Почему?

— Год выдался засушливый, земля очень твердая. Если выпустишь табун с дырками в копытах от ухналей, как раз и дождешься беды.

— Значит, с этими подковами мы так и застряли?

— Нет, конечно. Но в этом году я только и делаю, что спасаю покалеченные копыта, а все из-за грунта. Мне даже приходилось ковать лошадей, всю дорогу отлично обходившихся без подков. Делать наоборот — значит голову в петлю совать.

Я вешаю трубку и едва не реву в голос. Итак, весь мой стратегический план сводится к получению задатков от так и не появившихся постояльцев. Ну, еще сэкономлю по три доллара на двадцати семи тюбиках глистогонного. Аж целый восемьдесят один доллар каждые два месяца.

Я не в состоянии больше сидеть в кабинете…

На середине лестницы я чуть не налетаю на Дэна. Я-то смотрю больше на свои сапоги — вот чуть и не врезаюсь в него. Он успевает подхватить меня под локти.

— У меня все в порядке, — выдаю я рефлекторно.

Хотя на самом деле я готова сломаться. Как я хочу, чтобы он меня немедленно обнял! Рухнуть ему на грудь, зарыться носом в плечо… Рассказать, как под моим талантливым руководством все в тартарары катится…

Ага, размечталась. Я поднимаю взгляд и вижу, что он неестественно бледен.

— Дэн, не пугай меня! Что случилось?

В моем голосе звучит страх. Сейчас он мне расскажет, что Ева угодила в механическую молотилку. Что обезумевшая лошадь проломила ей голову копытом. Что ее трактором переехало…

Вместо этого он говорит:

— Из бюро регистрации позвонили.

Стена, у которой мы стоим, качается.

— Согласно чипу, владелец — Иэн Маккалоу, — тихо говорит Дэн.

Я смотрю на него, пока его черты не расплываются. Потом оседаю на ступеньку. Но я даже и по ней не могу верно прицелиться и больно ударяюсь копчиком. Кровь шумно бьется в ушах.

— Нет, — вырывается у меня.

— Да.

— Нет…

— Это Хайленд Гарра. Аннемари, это родной брат Гарри.

— Не может быть, — шепчу я, борясь с дурнотой. — Хайленд Гарра погиб. При пожаре со взрывом. Все было в газетах…

Я жду, чтобы Дэн согласился, но он не делает этого. Ну почему, почему?.. У меня начинает покалывать в кончиках пальцев…

— Аннемари, это он, — повторяет Дэн.

Присаживается на ступеньку и берет мою руку. Я не сопротивляюсь, только пальцы у меня вялые, как макаронины. Я уплываю куда-то. Закукливаюсь.

— Аннемари? — окликает он вполголоса.

— Ты же сам говорил, что страховая компания не стала бы платить, не изучив тело.

— Откуда же мне знать, что они там увидели? Этого я объяснить не могу. Но конь, который стоит у тебя, точно Хайленд Гарра. Ошибка исключена.

— А если кто-то вытащил чип и его использовали по новой? — продолжаю настаивать я. — Или снова тот же номер назначили?

— Номера не используются повторно. Каждый из них уникален.

Я высвобождаю руку. Дэн смотрит на меня и продолжает:

— Я не берусь ничего объяснять. Но с чипом путаницы нет, это точно.

Тут до меня наконец доходит огромность случившегося. Я испускаю стон, достойный роженицы, и утираю лоб трясущейся рукой.

— Господи, господи, господи… Ну и что теперь будет? Голос у меня дрожит, я едва с ним справляюсь.

Дэн качает головой.

— Понятия не имею.

— И что они намерены предпринять? Ну те, в бюро?

— Честно, не знаю.

Я бесконечно долго смотрю на него. Потом говорю:

— Теперь его у меня заберут…

Дэн не сводит с меня глаз и молчит.

— Зачем ты это сделал?

— Что сделал? — удивляется он.

— Позвонил насчет чипа.

— Что?.. — Дэн ничего не может понять.

— Ничего этого не случилось бы, если бы ты им не позвонил…

У него округляются глаза.

— Ты шутишь?

— Ага, шучу. Я же просила тебя не делать запроса. Он возмущается:

— Просила, но уже после того, как я его сделал! И после того, как ты мне всю плешь проела — вынь да положь тебе именно такой сканер!

— Плешь проела? — Я раздраженно повышаю голос. — Да я тебя всего раз попросила!

— Ты же все лето этой мыслью одержима была!

Я шиплю:

— Я не была одержима!

— Неужели? Тогда как прикажешь это называть?

— Я… ну, мне было любопытно…

— Хорошенькое любопытство! А кто все марки чипов и сканеров наизусть выучил?

— Я исследовала вопрос…

— Ну да, исследовала, — кивает Дэн.

В его голосе звучит горечь.

— Я так хотела, чтобы это оказался именно он… Но не хотела, чтобы…

Я тщетно подыскиваю слово.

— …чтобы все подтвердилось официально. Ты ведь даже не спросил меня, хочу ли я, чтобы был сделан запрос…

— Что? Боже правый, какие тонкости! Слушай, ты на солнце перегрелась…

— Вот еще!..

Я уже кричу, кричу во все горло, точно скандальная торговка на рынке. Я сама понимаю, что это за пределами здравого смысла, но поделать ничего не могу. Меня понесло.

Под лестницей возникает Карлос. Он обеспокоенно смотрит на нас.

— А тебе какого рожна тут надо? — ору я на него, и он мигом исчезает из виду.

— Господи, Аннемари, парнишка-то чем провинился?

— Верно, ничем, — говорю я с горечью. — Это ты накосячил.

Он смотрит на меня, хмуро сдвинув брови. Потом спрашивает:

— Зачем тебе это?

Я чувствую по его тону, что он ждет, не пойду ли я на попятный. Поздно — я перешагнула черту.

— А затем!.. — рявкаю я.

— Богом клянусь, Аннемари, — говорит он, — ты самая невозможная женщина, какую я видел.

— А ты… ты только что отнял у меня брата моего Гарри…

Дэн поднимается и какое-то время стоит неподвижно. Потом с разворота всаживает в стену кулак. К потолку устремляется тонкая трещина. Я невольно отшатываюсь. Дэн спускается по лестнице и заворачивает за угол, так и не добавив больше ни слова.

Я визжу от бессильной ярости и тоже бью кулаком в стену. В руке взрывается боль. Она удивляет меня и приносит неожиданное облегчение…

Я его спрячу. Я стану отрицать, что он здесь вообще когда-либо был. Пусть являются с ордером и сканируют хоть всех лошадей. Это не сразу им в голову придет, только после того, как они сообразят, что сотрудничать я не намерена. А я уж позабочусь, чтобы они как можно дольше об этом не подозревали. Пока они там выправят все бумаги и получат свой ордер — я молчу уже про сканер давным-давно устаревшего типа, — Гарра будет далеко отсюда. Очень, очень далеко.

Я скажу, что его у меня украли. Я заявление в полицию отнесу. Я его укрою в…

А где, собственно?

У Дэна? Вот уж нет. Если будет сделана хотя бы попытка отобрать у меня Гарру, я с Дэном до конца дней своих разговаривать откажусь. Да и не станет он мне помогать прятать коня. Он у нас такой весь из себя правильный, такой высокоморальный и законопослушный. Где ему понять, что в жизни находится подходящее место и время решительно для всего, в том числе и для обмана…

Все так, но проблема-то остается. Где прикажете укрывать одноглазого коня, да притом полосатого?

Я брожу по пастбищу, точно тигрица в клетке, и тут меня осеняет замечательное решение. Я прижимаю ладони ко рту, чтобы не заорать, и хлопаю себя по карманам в поисках ключей. Нигде ничего. Наверное, я их на крючке у кухонной двери оставила.

Через несколько минут я распахиваю заднюю дверь и врываюсь на кухню. Останавливаюсь и перегибаюсь в поясе, пытаясь отдышаться после стремительной пробежки. Ева сидит за столом, листает журнал. Больше никого не видно. И никаких признаков ужина.

Я спрашиваю:

— А бабушка где?

— Без понятия, — отвечает Ева. — Фургон тут, а ее самой что-то не видно.

Я пересекаю кухню, даже не сняв рабочих сапог, и замираю в дверях.

— Мутти? — громко окликаю я, высунувшись в пустой коридор. — Мутти?

Секунду спустя дверь в столовую приоткрывается, и сквозь щелку я вижу лицо матери.

— Ш-ш, — произносит она, хмурясь. — Тихо! Папа уснул.

— У вас все в порядке?

Я вытягиваюсь на носках, силясь заглянуть в щелку.

— Все нормально, — отвечает она и тянет к себе дверь, перекрывая обзор.

— Ты точно уверена?

Я пытаюсь что-то увидеть поверх ее головы.

— Точно. Но ты не могла бы ужин приготовить?

— Мутти! Нет!

Она сурово смотрит на меня, серые глаза не мигают.

— Мутти, мне никак! Мне надо кое-куда съездить…

— Аннемари, я тебя прошу.

— Ну Мутти…

Я вглядываюсь в ее глаза и вижу, что надежды никакой.

— Ладно. Приготовлю…

— Спасибо, Liebchen, — говорит она, и дверь щелкает, закрываясь.

Да уж, Liebchen…

Я возвращаюсь на кухню. Я в полном отчаянии. Мне решительно некогда заниматься каким-то там ужином. У меня и так гонка со временем, потому что из страховой компании вот-вот позвонят. Или пришлют своих представителей. Может, мне взять Еву с собой и по дороге перекусить какой-нибудь пиццей? Да, но тогда придется ее во все посвятить…

Я совсем забыла про Жана Клода — а он выбирает именно этот момент, чтобы войти в заднюю дверь. Он обозревает кухню и, точно как я несколькими минутами ранее, замирает в изумлении: где ужин?

— Не спрашивай, — говорю я, упреждая вопрос. — Сама не в курсе, что происходит.

— Но хотя бы ничего не случилось?

— Нет, ничего. Он просто устал.

— А твоя мама?..

Жана Клода прерывает телефонный звонок. Я испепеляю телефон взглядом, страстно желая, чтобы он замолчал. Это не помогает, и на третьем звонке я беру трубку.

— Алло? — гавкаю я в микрофон.

— Э-э… привет. Это Брайан говорит, ваш домашний медбрат… Урсулу можно позвать?

— Она занята.

— Это Аннемари?

— Да, это я.

— Э-э-э… У вас все хорошо?

— Лучше не бывает. А что, собственно? — спрашиваю я раздраженно.

— Вам известно, что ваша мама отменила мои посещения на сегодня и завтра?

— Нет, я не знала.

— Простите, что спрашиваю, но… У нее есть еще кто-нибудь, кто ей помогает, или она рассчитывает справиться самостоятельно?

— Понятия не имею. Сами ее спрашивайте.

— Или она рассердилась, что я в тот раз опоздал?

— Ну да, на сорок минут. Австрийцы опозданий не любят.

— Я тогда колесо проколол, я же ей объяснял. Но не в том дело… Я к тому, что ей полагается сестринская помощь. Страховка ее покрывает. Так что если Урсула не хочет, чтобы именно я к вам приезжал, я с кем-нибудь другим договорюсь. Совершенно незачем ей через все это проходить в одиночку…

Я молчу. Я откровенно не люблю Брайана, меня передергивает всякий раз, когда я о нем вспоминаю, но его забота меня трогает. Особенно в свете того, что Мутти его уволила из-за проколотой шины.

— Я спрошу ее, — говорю я, стараясь, чтобы голос прозвучал как можно любезнее. — Сегодня вряд ли получится, но завтра я обязательно выясню, что происходит. Вы сможете перезвонить?

— Ну да, конечно, — говорит он. — Спасибо.

Я вешаю трубку. Ева успела переместиться на край стола. Подсунув под себя ладони, она болтает загорелыми ногами в воздухе. Жан Клод сидит на стуле во главе стола.

— Что?.. — спрашиваю я, потому что оба на меня смотрят.

— Как насчет ужина? — саркастически осведомляется Ева.

— К черту ужин, — говорю я.

Отворачиваюсь от них и опираюсь на кухонный стол. Край столешницы врезается мне в бедра.

— Что-то стряслось? — спрашивает Жан Клод.

— Мне необходимо кое-куда съездить…

— Если ты не возражаешь, может, я приготовил бы?

Какое облегчение! Я оборачиваюсь с широченной улыбкой:

— Правда? Тебя это не затруднит?

— Нисколько. Езжай, куда тебе нужно, и возвращайся, как сделаешь все дела. А я тут разберусь… Ева, ты мне поможешь?

— Обязательно, — чирикает она, соскальзывая со стола.

Я хватаю с крючка ключи и выскакиваю наружу.

Усилитель окраса, который я вроде бы видела в «Седлах Килкенни», при ближайшем рассмотрении оказывается обычным шампунем, который типа сделает ярче некоторые оттенки масти. В переводе на понятный язык — продукция для выкидывания денег на ветер.

Я решаю попытать счастья в парикмахерской неподалеку.

— Могу я вам чем-то помочь? — спрашивает изящная, точно карандашик, женщина за конторкой.

Макияж у нее такой, что до вторника не сотрется, темные волосы коротко подстрижены. Мне даже кажется, что я замечаю лиловые мелированные прядки.

— В общем, да, — говорю я, бочком подходя к стойке. — Мне бы переговорить со специалистом по окрашиванию…

Она окидывает меня внимательным взглядом, потом принимается изучать свои длинные ногти цвета спелого баклажана. И наконец говорит:

— Мы работаем только с постоянными клиентами.

Я запоздало спохватываюсь. Мой внешний вид!.. Под ногтями у меня траурная кайма, на многострадальной футболке, которую весь день мусолили лошади — зеленые пятна. До меня доходит, что ухоженная парикмахерша не желает иметь со мной дела. Не желает! Со мной! Я для нее оборванка! Для нее, которая деньги зарабатывает тем, что обрезки волос на полу подметает!

— А я на ваши услуги и не напрашиваюсь, — говорю я, надеясь, что в голосе сквозит арктический лед. — Мне просто нужна краткая консультация колориста. А если я вам подозрительно напоминаю помоечную кошку, так я, знаете ли, сюда приехала прямо из конюшни.

Все ее высокомерие вмиг испаряется.

— Господи, да я… я совсем не имела в виду… я бы никогда…

В помещение вплывает рослая, дородная дама. На горбатой переносице каким-то чудом удерживаются крохотные очки. Волосы цвета сахарной карамели выглядят сплошным монолитом.

— Нора, что произошло?

— Ой, Лиза, как хорошо! У тебя минутка найдется? Этой даме необходим твой совет…

Под маской сторожевого цербера таился всего-то кокер-спаниель. Стоило слегка топнуть ногой, и Нора только что хвостом не виляет.

Ну а я через две минуты сижу с Лизой в задней комнате, просматривая образцы цветовых решений.

— Вот он! — тычу я пальцем в очередную кудрявую прядь. — Вот нужный цвет.

— Этот? Вы точно уверены?

— Ни малейших сомнений.

Лиза чуть отступает и складывает руки на обширной груди. Ее взгляд перебегает с моего лица на волосы и обратно.

— Ну, не знаю, — с сомнением произносит она. — То есть решение, конечно, за вами, и если вам действительно так хочется, я все сделаю, просто позвольте высказать мое мнение. Видите ли, я думаю, такой оттенок волос будет плохо сочетаться с вашим цветом лица. Вы бледноваты, вас, простите, словно бы выполоскали. Обычно я посетителям такого не говорю, но, если честно, вам идеально подходит ваш естественный цвет. Может быть, вместо окраски вам стоит подумать насчет мелирования?

Шагнув вперед, она касается моих волос, пропускает пряди сквозь пальцы.

— Я бы, как специалист, поиграла с контрастом. Где-то сделала на полтона темнее, в других местах, наоборот, осветлила. Это вам больше подошло бы.

— Нет, — говорю я. — Хочу именно этот.

И снова указываю на медно-рыжую прядь из альбома.

Лиза глядит на меня по-прежнему озабоченно.

— Ваша воля, — произносит она. — Только должна вас предупредить, этот цвет очень тяжело отмывается. Если вдруг разочаруетесь, придется мириться с положением дел, пока волосы сами не отрастут.

— Отлично. Просто великолепно. Именно это и требуется.

Она награждает меня долгим строгим взглядом, но все же кивает.

— Ну как скажете. Сейчас справимся у Аннет, когда у нас намечается «окно»…

— Нет-нет, — поправляю я торопливо. — Мне требуется лишь краска. Я все сделаю сама.

— Краску я вам продать не могу, — отвечает она, суровея на глазах.

— Почему?..

— Потому что она предназначена только для профессионального использования.

— А где ее можно достать?

— Мы покупаем у оптовых поставщиков товаров для красоты и здоровья, но у вас навряд ли это получится. Тут требуется лицензия.

На мое счастье, владелец фирмы соответствующих товаров «Елена Троянская» вопросами лицензий не особенно озабочен.

Войдя в контору, я сообщаю ему, что мне требуется четыре тюбика краски «Шварцкопф 0-88». То есть ясно как божий день, что я не для парикмахерской их покупаю, но он только спрашивает, не нужен ли мне еще и проявитель.

— А что это такое? — спрашиваю я.

Тем самым я вручаю ему улику номер два. Впрочем, я уверена, ему наплевать. Я уже поняла, что сделка ему важней дурацких бумажек.

— Это такой катализатор, чтобы краска лучше держалась, — говорит он.

Я понимаю, что не ошиблась. Он снимает с полки три небольшие коробочки.

— А из чего он состоит?

— В основном из перекиси водорода. Бывает трех степеней концентрации. — И продавец выкладывает коробочки на прилавок передо мной. — Вот, вам еще кое-что понадобится…

Запустив руку в открытую коробку, он вытаскивает ворох резиновых перчаток. Я не обращаю внимания — рассматриваю коробку с проявителем.

— Перекись… Кожу раздражает небось?

— Может вызвать раздражение, если кожа очень чувствительная, но у большинства людей обходится без проблем.

— А если не применять его, что будет?

— Если волосы вроде ваших, окрашивание произойдет все равно. Если свой цвет темнее — можете с таким же успехом спустить денежки в туалет. Всегда лучше для начала волосы обесцветить.

— Ну и отлично, — говорю я. — Раз так, беру только краску.

— Вы уверены? По мне, взяли бы лучше десятый номер. Он и обесцветит немного, и волосы не пересушит.

— Нет, только краску. — И я подталкиваю тюбики «Шварцкопфа» к кассовому аппарату.

Кажется, он оскорбился, что я не последовала совету. Я это вижу по его лицу — брови вскинуты, губы поджаты. А еще он подчеркнуто избегает смотреть мне в глаза. Ну и что? Какое это имеет значение — краску-то я заполучила.

Возвращаясь домой, я чувствую, как понемногу отступает паника. Не знаю, остановила ли я неотвратимую колесницу судьбы, но палку в колесо сунула определенно.

По пути я заглядываю в конюшню, навещаю Гарру в его деннике. Он успел улечься в опилки — которых у него, естественно, полных три мешка, — но при виде меня тотчас поднимается на ноги.

— Прости, малыш, — говорю я и целую бархатный нос, тянущийся ко мне сквозь отверстие над кормушкой. — Лежал бы себе спокойно.

К стене возле денника привинчен небольшой деревянный ящик. Я поднимаю крышку и до времени закидываю туда пластиковый пакет с тюбиками.

— Это тебе подарок, малыш, — говорю я, обращаясь к принюхивающемуся носу.

Я почесываю нежную кожу у него на подбородке, а он забавно шлепает губами.

— Прости, — шепчу я, — это не совсем конфетка…

И последний раз целую его.

— Завтра обязательно принесу, обещаю. Если будешь хорошо себя вести во время одного особенного купания, все мятные конфетки будут твои…

— A-а, это ты, — говорит Жан Клод, когда я наконец появляюсь у него в комнате.

Не знаю, почему мне не пришло в голову постучать. Не пришло вот — и все. По счастью, он, кажется, даже не особенно удивился.

— Ага, я. И очень голодная.

Я прохожу и плюхаюсь на его диван. Потом оглядываюсь и спрашиваю:

— А Ева где?

— Поужинала и упорхнула, — отвечает он, делая неопределенный жест. — Подростки…

Я смеюсь. После денька вроде сегодняшнего здоровая доза общения с Жаном Клодом именно то, что мне требуется.

Он стоит у окна, глядит через двор на наш дом. Он успел сменить бриджи на джинсы. Еще на нем темно-красная спортивная рубашка с короткими рукавами, заправленная в брюки и перехваченная кожаным ремнем.

— Успешно свои дела сделала?

— Вполне. А ты свои?

Он смотрит на меня озадаченно. Приходится напомнить:

— Я про ужин.

— Ах да! — Он хлопает в ладоши. — Ну конечно. Тысяча извинений. Для начала — вино. Потом — холодный сливочно-овощной суп. Вишисуаз называется. Знаешь, Ева очень мне помогла. Из нее отличная кухарка получится. Она понимает еду…

— И что, ингредиенты для этого… вишисуаза… у тебя прямо так дома нашлись?

— Конечно. А ты думала, чем я обедаю — макаронами с сыром?

Я попросту очарована.

— Погоди. Так ты сказал, что Ева у меня неплохо готовит?

— Да.

— А не привираешь?

Жан Клод направляется в кухню, но при этих словах останавливается и смотрит на меня.

Опаньки. Он, кажется, начинает думать, что я очень скверная мать и цены не знаю своему детищу. Я пытаюсь исправить положение:

— Я просто, скажем так, немного удивлена. Если кто и научил ее готовить, так точно не я.

— Не умеешь готовить?

— Не особенно хорошо, — говорю я.

У меня есть веские причины не посвящать его во все подробности моего недавнего поварского фиаско.

Жан Клод все стоит на месте, задумчиво пощипывая усы.

— Ну ладно, — говорит он таким тоном, будто прощает меня. — Что с тебя взять, ты же не француженка.

И скрывается на кухне, а я хохочу в голос.

Вишисуаз великолепен. Как, впрочем, и рыбный соус «а-ля марешаль». Его Жан Клод этак небрежно взбивает прямо у меня на глазах после того, как мы расправились с супом.

— Прошу прощения, — говорит он, порывшись в коробке с припасами. — Шалот кончился. Ага…

Он вытаскивает луковку и внимательно рассматривает ее.

— Пожалуй, сойдет.

Я завороженно слежу, как он проделывает ровно то, что я собиралась сотворить у Дэна в гостях. Он извлекает откуда-то тысячу и один ингредиент и раскладывает на столе, не заглядывая ни в какие шпаргалки. У него даже чаша колотого льда наготове. Такая вот великолепная уверенность, выпирающая из всех щелей. А ведь это я так хотела приготовить что-нибудь сложное и замечательное. Это я хотела что-то взбивать на колотом льду…

Но я лишь попиваю отличное белое бургундское — оно само просится в рот — и наблюдаю за этим мужчиной, который ездит на лошади и готовит с одинаково благородным достоинством. Я нисколько не преувеличиваю. Ужин в его исполнении не только объедение, но и загляденье. Эти чуть сладковатые, пряные рыбные котлетки, сотворенные всего-то из камбалы, взбитых сливок и мускатного ореха и неторопливо обжаренные в щедрой порции сливочного масла… А потом поданные с грибами и спаржей под сливочным соусом, чуть сбрызнутые заправкой из лука, лимонного сока и масла…

Положительно, я ничего вкуснее в жизни своей не едала.

Я вообще-то привыкла по достоинству ценить австрийскую кухню. Но глянем правде в глаза: достоинства у нее довольно крестьянские и склонные наращивать на ребрах жирок. Тогда как это… В каком-то смысле это даже лучше, чем секс. Другое дело, я совсем не настроена проверять это предположение на практике, хотя мне кажется, Жан Клод не возражал бы. Когда я помогаю ему убирать со стола, мы разом тянемся за одной и той же тарелкой, его ладонь накрывает мою и задерживается.

Я поднимаю голову и наталкиваюсь на его взгляд, карие глаза так и лучатся. Воздух дрожит от электрического напряжения, и я испытываю немалое искушение, ведь не зря же французы пользуются репутацией дамских угодников, n’est ce pas?

Когда наконец я возвращаюсь домой, часы показывают почти одиннадцать вечера. Луна стоит высоко, дом и поля окутывает голубоватое серебро, теплый ветер, дышащий влагой, сулит дождь, которого земля поистине заждалась.

Пройдя полдороги до дома, я оглядываюсь на конюшню.

Прожекторы на парковке освещают одну-единственную машину. Золотистую «импалу».

Еще миг, и я во все лопатки бегу обратно.

Я и не думаю тихо подкрадываться к двери комнаты отдыха. Я распахиваю ее настежь и врываюсь. Она еще не успевает стукнуть о стену, когда я нашариваю выключатель и зажигаю в комнате свет.

Ева и Луис смотрят на меня с одинаковым ужасом на физиономиях. Они лежат на диване. И Луис — без рубашки.

— Мам! Что ты тут делаешь?

Я переспрашиваю, не веря своим ушам:

— Что я тут делаю?..

Я переступаю порог и захлопываю дверь. Со стены падает наша с Гарри фотография в рамке. Она грохается на пол. Звенит разбитое стекло.

— Мам, ты что?..

Я еще раз обозреваю всю картину. Потом говорю Луису:

— Ты. Отправляйся домой.

Мгновение он смотрит на меня, потом вскакивает и хватает свою рубашку. И принимается натягивать ее через голову, с трудом попадая в рукава.

— Мам, ну что ты, в самом деле? Мы же ничего плохого не делали!

— Ну да. Конечно.

— Но мы правда!..

Луис, уже одетый, торчит в дальнем углу. Выйти он может, только прошмыгнув мимо меня, а для этого он слишком напуган.

— Она всегда так, — говорит ему Ева. — Ты не волнуйся. Завтра поболтаем.

— Не получится, — говорю я.

— Ты о чем? — спрашивает она.

— О том, что ему здесь больше не рады.

Вот теперь Ева испугана по-настоящему.

— Что ты имеешь в виду? Ты же его не выгонишь?

— Но ведь не тебя же мне выгонять? Или как?

Луис, совершенно зеленый, проскакивает мимо меня и удирает по коридору. Я слышу, как удаляются его шаги.

— Мам, ну ты правда неизвестно что подумала!

— Конечно. Тогда почему он был без рубашки?

— Он мне свои татуировки показывал…

— А свет выключили, чтобы видней было?

Ева смотрит на меня, уперев руки в бока.

— Ну пожалуйста, мам. Не увольняй его. Ему никак без этой работы…

Я смотрю ей прямо в глаза.

— Ты мне лучше вот что скажи. Я сюда вовремя подоспела?

— Вовремя?..

— Вы с ним переспали?

Ева в ужасе таращит глаза.

— Мам, ты че — вообще?..

— Я спрашиваю, вы переспали?

— Да нет же, нет! Мы с ним целовались, и все! Если тебе самой прямо не терпится прыгнуть со своим бойфрендом в постель, не думай, что я…

— Ева. Замолчи прямо сейчас.

Она замолкает и тихо стоит, только в глазах закипают слезы. Потом говорит:

— Я его люблю.

— Он для тебя слишком взрослый!

— Это не так. Мне через два месяца будет шестнадцать. А ему восемнадцать исполнится только в апреле.

— Не имеет значения.

Ева долго смотрит на меня и наконец спрашивает:

— Значит, дело в том, что он мексиканец?

— Нет, конечно, — говорю я.

— В том, в том! А ты — бессовестная расистка!

— А ты — по гроб жизни под домашним арестом, и все!

И я выскакиваю вон, снова грохая дверью. У меня за спиной на пол с дрызгом падает еще одна фотография.

Упав в постель, я долго лежу без сна, прислушиваясь, не стукнет ли задняя дверь. Надо было мне лично отвести Еву домой. Убедиться, что она вернулась к себе. Но я не сообразила. А теперь слишком поздно.

В конце концов я слышу, как открывается и закрывается дверь. Потом щелкает замок в ее спальне. Выждав еще минут десять, я спускаюсь на кухню.

Вот он, угловой шкафчик… Белых аптечных мешочков больше не видно, но бутылочка с валиумом на месте. Сегодня я пила вино, поэтому я аккуратно разламываю желтенькую таблетку и кладу половинку на язык. Открываю кран и склоняюсь над ним, пристраиваясь сбоку к бегущей струе. Когда я так делала в детстве, мама неизменно ругалась. Что на меня, конечно, не действовало.

Я возвращаюсь к себе и снова укладываюсь. Эффект от валиума не заставляет долго ждать.

Что касается Гарры, тут все по-настоящему жутко. Страшно даже представить, чем все может закончиться, но я должна верить, что выход все-таки есть. Если они там считают, что вот так просто явятся сюда и заберут его, они весьма ошибаются. Я за этого коня зубами и ногтями буду держаться. Я за него костьми лягу. Всех подробностей я еще не продумала, но уже завтра утром явившиеся искать пегую полосатую лошадь не обнаружат ее. Ясное дело, краска не вечная, но я хоть спрячу его в табуне, пока что-нибудь не образуется…

Ну ладно, а с Дэном что прикажете делать?.. У меня в ушах стоит звук, с которым его кулак врезался в стену, и всякий раз, когда я это вспоминаю, сердце так и переворачивается. «Бух!» — и дерево аж загудело. Когда ударила я сама, получилось «бряк-бряк», и костяшки до сих пор ноют.

Даже валиум не может справиться с вихрем адреналина. Все во мне болезненно тянется к Дэну. Мне жаль, что так получилось. До чего же мне жаль…

Я съехала с катушек. Я вела себя безобразно и сама это понимаю. Я жутко перепугалась. И не справилась со страхом.

Завтра я ему позвоню. Я извинюсь перед ним. Скажу ему, что это не я бог весть чего наговорила, а мой страх. На самом деле я ничего такого не имела в виду… Он ведь должен понять меня? Понять и простить? Ведь должен?..

Из последних сил убеждая себя, что все будет хорошо, я начинаю с отчаянием подозревать, что, похоже, на сей раз перегнула палку. Зашла слишком далеко.

Я закрываю глаза, борясь с нарастающей паникой…

Опять валиумное похмелье. Свинцовые, неподъемные веки. И гнилая картошка вместо извилин.

Открыв кое-как глаза, я вижу, что уже двадцать минут девятого. Я потрясенно вскакиваю, невзирая на свое состояние.

Обычно меня будит Ева… Сегодня, похоже, она остерегается мне попадаться, и я не могу ее за это винить. Я смотрю на Гарриет — она безмятежно похрапывает, вытянувшись по другую сторону постели. Нормальные собаки рано поутру будят хозяев и просятся на прогулку. Похоже, моя такса на самом деле не такса, а хорошо замаскировавшаяся кошка.

Я задерживаюсь на кухне, чтобы поджарить себе кусочек хлеба на завтрак. Потом открываю заднюю дверь и выползаю наружу.

Я стою на крыльце, потирая ладонями плечи. В руках у меня тост, так и не намазанный маслом. Погода оставляет странное ощущение. Температура упала градусов на пятнадцать, небо почти приобрело цвет горохового супа. Такое же зеленоватое. Дождя пока нет, но будет точно. Я это костями чувствую. Надо бы вернуться за курточкой, но я могу оказаться на кухне, как раз когда встанет папа…

Если, конечно, он встанет.

И Мутти — как она справится без помощи Брайана? Что вообще подвигло ее отказаться от услуг медбрата?..

Входя в конюшню, я слышу короткое ржание и замечаю лошадиную морду за прутьями денника. Ага! Вот что еще показалось мне странным. Пустые пастбища. Должно быть, Пи-Джей решил не выпускать лошадей, хотя почему — непонятно. Дождь им не страшен, по крайней мере летом. Ну, разве только гроза. Я беру себе на заметку спросить у него, почему лошади остались в конюшне.

Все еще потирая озябшие плечи, я иду в комнату отдыха. Я почти уверена, что встречу там Еву. Ее, однако, не видно. Я обшариваю все ее любимые места. Ни слуху ни духу.

Не иначе, как-то уговорила Мутти отвезти ее в лошадиный центр к Дэну. Благо понимает, что ввести Мутти в курс дела я никак не могла. Умная девка, что сказать. При других обстоятельствах — даже достойная восхищения.

Я иду наверх, где на спинке стула должна висеть моя флисовая толстовка… И, уже выходя, замечаю красный глазок пропущенного звонка на телефоне. Я снимаю трубку и ввожу код голосовой почты.

«Здравствуйте, — раздается мужской голос. — Вас беспокоит Харольд Обервейс. Мои работники недавно сено вам привозили… Так вот, мне сейчас позвонили из банка и говорят, что ваш чек не проходит. Пожалуйста, перезвоните как сможете, обсудим другую форму оплаты».

Меня накрывает очередная волна паники.

Вот еще новость — чек у них не проходит! Да на том счету должно быть полно денег!..

Я поспешно включаю компьютер… И минутой позже созерцаю свой баланс в Интернете.

Дерьмо. Господи. Проклятье… С нас сняли выплату по кредиту. Хотя я и говорила их менеджеру, что намерена уплатить позже.

Я хватаюсь за телефон. Коленки дергаются под столом. Пальцы свободной руки выбивают дробь по столешнице…

— Можно ли поговорить с Сильвией Рамирес? — спрашиваю я, когда отзывается оператор.

— Не вешайте трубку…

Щелчок переключения линии. Несколько секунд тишины. И наконец — женский голос:

— Сильвия Рамирес вас слушает.

— Здравствуйте, Сильвия. Это Аннемари Циммер с фермы «Кленовый ручей»…

— Привет, Аннемари, как поживаете?

— Боюсь, бывало и лучше. Ваш банк вычел с нас выплату за кредит, хотя мы вроде договаривались об отсрочке, и теперь наши чеки не проходят.

— Подождите, — говорит она. — Сейчас посмотрю.

Я слышу, как она щелкает клавишами компьютера.

— Мне очень жаль, — говорит она. — Ежемесячное снятие со счета было помечено как автоматическое, поэтому так все и произошло.

— Но я же говорила, что хочу отсрочить платеж!

— Да, но вы не сказали, что он был помечен как автоматический.

Хорошо, что она не видит моего лица… Мгновением позже я овладеваю собой и сжимаю губы в одну линию, точно как Мутти.

— Хорошо, как скоро вы сможете его отозвать?

— Простите, но я не могу этого сделать.

— Что?..

— Если платеж проведен, вернуть деньги невозможно. Если бы вы мне вовремя сказали…

— Невозможно? Почему? Вы ведь менеджер?

— Мне очень жаль, — повторяет она. — Да, я менеджер. Если вы пожелаете отсрочить платеж за следующий месяц, пожалуйста, сообщите мне заранее. Тогда я смогу отменить автоматическое снятие денег.

— Значит, за этот месяц обратного хода не будет, — говорю я.

— Нет. На самом деле я вообще не имею права отсрочивать платежи, но ваши родители долгие годы были очень добросовестными клиентами. Так что я проявляю добрую волю и готова пойти вам навстречу.

Эта последняя фраза затыкает мне рот, не то я наговорила бы лишнего. Я любезно благодарю и вешаю трубку.

Гарра терпеливо и смирно стоит в станке для мытья. Возможно, он недоумевает, почему вместо того, чтобы открыть воду, я вытаскиваю какой-то тюбик, сворачиваю крышечку и протыкаю фольгу…

Показываются первые капли густой перламутровой жидкости. Я кладу тюбик на бетонный пол и натягиваю резиновые перчатки. Руки у меня влажные и холодные, а перчатки не посыпаны изнутри тальком, так что некоторое время я сомневаюсь, удастся ли их надеть…

Мысли у меня в голове носятся по замкнутому кругу. При всей внешней решимости их подстегивает глубоко залегшая паника. Очень даже может быть, что за нынешнюю выходку меня арестуют.

Хотя я и пренебрегла проявителем, я переживаю, не обожжет ли «Шварцкопф» кожу Гарры. Выдавив немного на палец в перчатке, я опасливо принюхиваюсь. Краска белая, молочно-жемчужная. Я таких еще ни разу не видела. Впрочем, резкого химически-противного запаха я не чувствую, пахнет эта штука приятно.

Ну что ж, поехали… Я наношу краску на левое плечо коня и принимаюсь втирать большим пальцем…

Вот уже на нем ни единого белого пятнышка. Только звездочка посреди лба. Ее пришлось оставить — еще не хватало, чтобы это снадобье ему в глаза затекло. Когда я выдавливаю из тюбика последние остатки на левую заднюю ногу, вещество становится фиолетовым, и я расцениваю это как знак, что краска начинает работать. Разогнув спину, я возвращаюсь к плечу, с которого начала, и легонько тру пальцем. Трудно сказать, что происходит, пока не ополоснешь, но шерсть определенно выглядит более темной.

Я засекаю время и отхожу по проходу. Прислоняюсь к стене и сползаю по ней, опускаясь на корточки. Потом окончательно сдаюсь и сажусь на пол, держа руки в перчатках подальше от одежды…

Ну ладно, положим, характерные полоски я спрятала. То есть с первого же взгляда его навряд ли узнают. Однако опасность все-таки остается. Если они вправду начнут обходить со сканером всех наших лошадей, рано или поздно доберутся и до него.

А может, гроза пронесется над моей головой, так и не прогремев? Будут ли его уж так усердно разыскивать? Верно, когда-то он стоил целое состояние. Но теперь, без глаза и с каким-то заболеванием, грозящим разрушить сустав?..

Тут мою голову посещает уже совершенно безумная мысль. На свете есть всего один человек, не меньше меня заинтересованный в сохранении тайны. И человек этот — Иэн Маккалоу. Вот только обратиться к нему за помощью я не могу. Это ведь он пытался убить Гарру. И теперь я хочу, чтобы Гарру не нашли. А Маккалоу — чтобы Гарра умер. Окончательно и навсегда.

Я со стоном откидываюсь затылком к стене…

— Что с тобой?

Я открываю глаза и вижу перед собой Жана Клода.

— Все нормально, — говорю я ему.

Он спрашивает:

— А где все?

— Кто — все? — спрашиваю я.

А сама только и думаю, как устроить, чтобы он не увидел Гарру.

— Ну, Пи-Джей, Карлос, Мануэль… Конюхи!

— Погоди, их что, нет на работе?

— Ни одного.

А я-то гадала, почему в конюшне никого не видать… Что называется — слона не приметила.

— Не знаю, — говорю я. — Может, у них машины сломались.

Жан Клод подходит к Гарре, протягивает руку… И застывает, принюхиваясь.

— Чем это пахнет? — спрашивает он, морщась.

— Кондиционером для шерсти, — говорю я. — Вчера у Килкенни какой-то новый купила.

Он хмыкает, по-прежнему хмурясь. Приглядывается к Гарре, потом уходит. Я чуть не плачу от облегчения.

Господи, что я творю? Неужели я рассчитываю, что мне это все вот так с рук сойдет? Стоит окатить Гарру водой, и Жан Клод тотчас поймет, что у меня на уме. Мое преступное намерение ни в коем случае от него не укроется.

Если немного подправить естественный окрас гнедого, рыжего или вороного, это не сразу будет замечено. Но мы тут не легкой косметикой занимаемся. Мы коренным образом весь имидж меняем. Нет, надо Гарру отсюда забирать как можно быстрей. Прямо сегодня. Сейчас. Пока никто не заметил, что я с ним сделала.

Рукой в перчатке я утираю холодный пот с лица… И запоздало понимаю, что весь лоб перемазала. Кое-как поднявшись, я мчусь к мойке — скорее ополоснуться. Если я выкрашу себе половину лба и клок волос в ту же масть, которую приобрел Гарра, мой план ни за что не сработает. Это я точно могу сказать.

Сорвав перчатки, я сую голову под струю, яростно отмывая волосы и лоб холодной водой. Мне некогда регулировать температуру. Я вспоминаю слова Лизы — что-то насчет того, с каким трудом отмывается эта краска. Дескать, пока волосы заново не отрастут, так и будешь ходить…

Скоро мои волосы превращаются в мокрый колтун, а зубы выбивают дробь.

Еще не полностью придя в себя, я пересекаю коридор и снова смотрю на часы. Осталось семь минут.

Если я хочу забрать отсюда Гарру, пока никто меня не застукал, надо действовать быстро.

Найти ему пристанище на какой-нибудь прокатной конюшенке не составит труда. Теперь, когда он лишился полосок, особого внимания он не привлечет. А если я сумею не выболтать, кто я такая, владелец конюшни точно решит — явилась еще одна сопливая мадемуазель с живой четвероногой игрушкой. Ну а чтобы окончательно замести все следы, почему бы мне не приехать с седлом в стиле вестерн. Такие седла подходят к любой лошадиной спине, и я куплю самое дешевое. Тем более что служить оно будет в чисто декоративных целях. Повешу его в амуничнике на подставку — вот и все, что от него потребуется…

Чем больше я об этом думаю, тем более вменяемым и реальным кажется мне такой план. Нет, правда, он просто блистателен. Остается только вопрос — как Гарру в коневоз затарить. Но я над этим голову заранее ломать не хочу. Буду разбираться с проблемами по мере их возникновения…

Выждав время, положенное по инструкции, я подхожу к мойке с колотящимся сердцем и трясущимися руками…

Гарра стоит на развязках, опустив голову и полузакрыв глаза. Ему скучно. Блин, да он чуть ли не спит там!

Я прохожу к крану, борясь с искушением провести ладонью по его боку. Открываю воду и самым тщательным образом регулирую давление и температуру. Пока мне вовсе не хочется видеть результат. Я даже не уверена, хочется ли мне, чтобы краска сработала.

И вот наконец я набираю полную грудь воздуха — и решительно поворачиваюсь. Теплая струя окатывает его плечо, разбивая красноватый лоснящийся слой на мокрые лохмотья, которые валятся на бетон и там истаивают, уходя в слив, точно кровь, попавшая в раковину.

Я тру большим пальцем участок непосредственно под струей. Вся шерсть рыжая. И таковой остается. Я смотрю на нее, и меня обдает неожиданным холодом. Ощущение похоже на страх, но это что-то большее. Пожалуй, это неотвратимость. Я сознаю, что зашла слишком далеко. Обратной дороги не будет.

Я быстро работаю, ополаскивая коня и тщательно протирая его, чтобы избавиться от следов применения химии. Потом направляю струю на пол, сгоняя кроваво-красную жидкость в слив. Цвет кажется мне очень зловещим.

Покончив с последними остатками краски, я собираю использованные перчатки и порожние тюбики и запихиваю их в тот же пластиковый мешочек из магазина. Скручиваю его и завязываю узлом. Потом отступаю и разглядываю новоиспеченного гнедого ганновера.

Он здорово изменился. Я втягиваю воздух сквозь зубы… И мне на ум неисповедимо приходят строки из шекспировского «Макбета»:

Я закрываю дверь денника, и тут вновь появляется Жан Клод.

— Нет, — говорит он, — это непростительно! Никого так и нет, а у меня занятие через двадцать минут!

Он стоит прямо передо мной, то есть в двух шагах от денника Гарры. «Только не смотри туда, только не смотри туда, только не смотри…»

— Новости какие-нибудь есть? — спрашивает француз. — Почему никого нет на работе?

— Ну… не знаю.

Я отхожу от денника, страстно надеясь, что Жан Клод отвернется от него следом за мной.

— Может, стоило бы им позвонить? — говорит он. — Ты знаешь их телефоны?

— Где-то записаны… Поищу наверху.

— Тогда пошли.

И, к моему величайшему облегчению, он первым направляется в офис.

Мы поднимаемся, он устраивается у окна, а я принимаюсь рыться в бумагах.

— Вот странно, — говорю я наконец. — Похоже, они все вместе живут.

Судя по записям в папке «Служащие», трое конюхов живут в одном доме. А двое других, если верить адресу, — в соседнем.

— Ничего странного, — говорит Жан Клод, опускаясь на диван перед окном. — Они ведь одна семья.

Он лежит, подперев рукой голову, одна нога согнута в колене.

Я так и замираю.

— Что?

— Они все — братья. Единственное исключение — Луис. Он племянник.

— Господи Иисусе…

Жан Клод резко садится и смотрит на меня.

— Что? Что не так?

— Я же вчера Луиса выгнала. По-твоему, их отсутствие может быть с этим связано?

— Ты его… Но за что?

— Я их с Евой застукала в комнате отдыха. Они там безобразничали…

— То есть как безобразничали?

Я молчу, и до него постепенно доходит.

— Они… он с ней…

— Нет. Но как знать, до чего бы дело дошло, если бы я их не спугнула.

Жан Клод смотрит на меня, словно впервые увидел.

— И ты за это парня уволила?

— Естественно!

Он поднимается на ноги, глядя на меня с прежним выражением. Я больше не могу этого выносить.

— Что ты так на меня смотришь?

— Они же подростки. Тинейджеры. А для тинейджеров это самое естественное — тискаться по углам.

Он объясняет мне, как безнадежно отсталой. Я возражаю:

— Может быть. Во Франции. Или в Канаде. Но только не здесь!

— Я тебя умоляю, — говорит Жан Клод, вскидывая ладонь. — Не хочешь же ты сказать, будто девочкой ни разу не свинчивала из дома, чтобы украдкой поцеловать бойфренда?

Я решительно заявляю:

— Нет! Никогда!

И, еще не договорив, вспоминаю наши с Дэном переплетенные руки… И не только руки…

Мама дорогая, неужели я переигрываю?

Жан Клод выражается грубее и проще.

— Врешь, — говорит он.

— Да как ты… — начинаю я горячо, но тут же утрачиваю уверенность.

Он глядит на меня не зло, со спокойной уверенностью.

— Я правду говорю. А ты — нет.

Я со стоном оседаю на стул.

— Откуда же мне было знать про их семейные узы? У них ведь даже фамилии разные! Двое — Эрнандесы, еще двое — Санта-Круз, а Луис — и вовсе Гутьеррес…

— Там было двое отцов.

— А Луис?

— Сын их сестры.

Я выбираюсь из-за стола. Я не в состоянии сидеть на одном месте.

— Нет, это не может быть правдой. Вот так взять и бросить работу…

— Похоже, тут ты ошибаешься.

Тон у него спокойный и безразличный. Чертов француз! Поверить не могу, что когда-то усматривала в его происхождении что-то интригующее и приятное!

— Все равно не понимаю. Они не могут вот так вдруг уйти. Куда ж им без заработка?

Жан Клод пожимает плечами.

— Назови другую причину.

— Ну, не знаю. Что-то с машиной. В аварию по дороге попали…

— Сразу оба автомобиля?

— Семейная трагедия!

Он поводит головой, взвешивая такую возможность.

— Вероятность есть. Но факт в том, что все наши лошади в помещении, в нечищеных денниках, а ко мне вот-вот явятся ученики. Нужно срочно позвонить и все выяснить.

— Каким образом? У меня их телефонного номера нет.

— Что, нигде не значится?

— Нет.

Я прекращаю расхаживать, вернее, метаться по офису, зато начинаю притопывать по полу. Я в полном отчаянии. Мне бы прямо сейчас как-нибудь задами выводить Гарру с территории фермы…

— Значит, — говорит Жан Клод, — придется тебе к ним ехать.

Я мотаю головой.

— Не могу, времени нет. У меня на сегодняшнее утро назначено дело, не терпящее отлагательства…

— Если не поедешь, — говорит он, — вот тогда у тебя времени ни на что точно не будет, потому что нам с тобой двадцать семь денников вдвоем чистить придется. А эта работа, строго говоря, в условия моего контракта не входит.

Я в ужасе смотрю на него. И наконец выдавливаю:

— Тогда придется поехать…

— Вот и хорошо. Только сначала лошадей выпустим. Давай, давай, приступай.

Он слезает с дивана, грациозно перемещается за мой стол и тянется к телефону.

— А я пока позвоню, занятия отменю.

Боже, боже… Каждый час индивидуальных занятий мог принести в нашу копилку по сто пятьдесят долларов.

Групповые смены добавили бы еще больше. Мы не можем позволить себе отмену занятий. Даже на один день.

Может, мне просто взять да и спалить всю конюшню?.. Хоть что-нибудь бы до конца довела…

Когда все лошади выпущены, я вся в грязи, на последней стадии отчаяния и отчетливо понимаю, во что превратится наша жизнь, если конюхи не вернутся. Тихий ужас — вот что нас ждет!

На первый взгляд кажется — не бог весть какая тяжкая работа, выпустить лошадей в поле. Но всего-то вдвоем, да учитывая, что до ворот некоторых левад топать ярдов двести, не меньше, вывести на пастбище тринадцать лошадей — это, скажу я вам, задача! Под конец я заставляю их рысить и сама бегу рядом. Я даже вспоминаю небезопасный метод, от которого когда-то отваживала Луиса, — выводить по две лошади сразу.

Потом я возвращаюсь в конюшню, чтобы подняться в офис и переписать адреса всех этих Эрнандесов — Санта-Крузов — Гутьерресов. Выскочив из-за угла, я замечаю Жана Клода — он отпирает денник Гарры.

— Нет! Не надо!

Он оборачивается и глядит на меня, и я запоздало соображаю, что выговорила это слишком громко, слишком резко. Я засовываю руки в карманы и напускаю на себя невинный вид.

— Сегодня пускай побудет внутри…

Жан Клод не отводит глаз.

— Почему?

— Просто я так хочу.

Должно быть, голос мой звучит раздраженно. Ну и пускай. Он решит, это оттого, что нам еще двадцать семь денников чистить. Ясное дело, настроение у меня не радужное.

Подъезжая к месту жительства Эрнандесов — Санта-Крузов — Гутьерресов, я репетирую то, что собираюсь сказать им. Речь получилась вроде бы неплохая, но тут в полной мере проявляется мой топографический кретинизм. Я умудрилась заблудиться и никак не могу отыскать нужную улицу.

При этом я понимаю, что нахожусь в нужном районе, и еще больше раздражаюсь. Мне все не удается высмотреть таблички на домах. Одни скрывают разросшиеся деревья, другие вовсе отсутствуют. Да и улицы тут какие-то кривые.

Тридцатью пятью минутами позже, в четвертый раз проезжая одну и ту же растрескавшуюся бетонную пародию на жилье, я уже не могу сдержать слез. Я паркуюсь на гравийной обочине и принимаюсь рыться в сумочке в поисках сотового телефона. И, как и следовало ожидать, не нахожу его там.

Я поднимаю взгляд и вижу троих мужчин, подходящих к фургону. На всех — белые нижние рубашки, не блистающие чистотой. Все трое — мексиканцы.

Я так рву машину вперед, словно от этого зависит моя жизнь. Гравий выстреливает из-под колес. Шины отчаянно визжат, соприкоснувшись с бетоном.

Когда я вновь подруливаю к конюшне, Жан Клод катит через стоянку тачку, полную сена. Заметив меня, он оставляет тачку и подходит к водительской дверце. И встает у опущенного окошка, опираясь одной рукой о машину, а другую положив на бедро.

Он спрашивает:

— Что случилось?

— Я заблудилась…

— Каким образом?

— Как это — каким образом? Там не улицы, а синусоиды! Ты в том районе бывал хоть раз?

— Да, бывал.

Я смотрю на свои коленки, чувствуя, что порка мне по заслугам. Он предлагает:

— Давай я карту тебе нарисую.

— Я туда все равно больше не поеду! Давай лучше ты!

— Нет, — отказывается он. — Ни за что.

— Ну почему? — Я почти умоляю. — Ты там все знаешь. И их знаешь…

— Правильно. Но не я уволил Луиса, а ты.

Я подхватываю:

— Вот именно! Представляешь, как они отреагируют на мое появление? А ты — другое дело. Ты с ними дружишь. Ты и на ту вечеринку по поводу дня рождения ездил…

Он смотрит на меня осуждающе.

— Ну пожалуйста, Жан Клод, съезди к ним, я тебя очень прошу!

Я опускаю голову и снизу вверх смотрю на него из-под густых ресниц, что есть мочи изображая принцессу Диану. Правда, учитывая вымытую под шлангом голову, получается скорее злая карикатура.

Жан Клод тяжко вздыхает.

— Женщины, женщины…

И кладет на бедра уже обе ладони, глядя куда-то в сторону открытого манежа.

Я жду. И наконец он поворачивается ко мне.

— Ну ладно, уговорила, — произносит он и берется за дверцу фургона. — Съезжу, что с тобой делать. А ты давай пока денники выскребай.

Я благодарно киваю. Но, как только он отъезжает, я тотчас бегу в офис. Я отчетливо понимаю, что другой шанс разузнать о новом доме для Гарры мне сегодня вряд ли представится.

Однако прежде, чем начать шерстить Интернет, я звоню Дэну. Гудки идут и идут. Я насчитываю целую дюжину и уже готова сдаться, когда он наконец отзывается.

— Дэн?..

— Аннемари, — отвечает он после паузы.

Голос у него холодный и отстраненный.

— Есть минуточка?

— Вообще-то я здорово занят…

— Дэн, ну пожалуйста, не надо так! Мне очень нужно с тобой переговорить!

Что-то шуршит, и воцаряется тишина.

— Дэн…

— У меня кузнец тут. Я тебе позже перезвоню.

Щелчок. Гудок. Я тупо смотрю на телефонную трубку…

Где-то через час на лестнице раздаются шаги Жана Клода. Я живо сворачиваю все окна и виновато вскакиваю со стула, чтобы сразу спросить:

— Ну как? Ты их видел?

Жан Клод прислоняется к косяку и молча кивает. По выражению его лица я вижу — дело плохо.

— Так что они тебе сказали?

— Они очень сердятся из-за Луиса.

Я балансирую на грани истерики.

— И они просто взяли и бросили работу?

— Там еще возник вопрос с чеками…

— Господи, что еще?

— Банк их не принимает к оплате.

— Господи…

Я подхожу к стене и прижимаюсь к ней лбом. Потом поднимаю голову и стукаюсь в стену. Снова. Снова. И снова…

— Они согласны вернуться, — говорит Жан Клод. — Но только если ты примешь и Луиса. И если им живые деньги заплатят.

— Деньги я найду. Но Луиса обратно взять не могу.

— В этом плане, боюсь, они непреклонны.

— Почему?

— Потому что если в следующем месяце он останется без работы, то осенью не сможет в школу пойти.

— В школу?..

— В колледж Новой Англии.

Я утрачиваю дар речи и только хлопаю глазами.

— Удивлена?

— Еще как! Почем мне было знать, что парень собирается в колледж?

— Слушай, а ты вообще с ним хоть раз говорила?

Я поджимаю губы.

— Луис очень умный парнишка, — продолжает Жан Клод. — Исключительно светлая голова. Оплату обучения и покупку книг покроет стипендия, но остальное он должен финансировать сам. Его родители живут в Мексике, они не в состоянии ему помогать.

Я понимаю, какое напрашивается сравнение. Оно далеко не в мою пользу, и я пытаюсь в упор не видеть его. Фигурально выражаясь, мысленно зажмуриваю глаза и затыкаю уши. Не помогает.

До чего же я все-таки дура. Я вообще ходячий кошмар. Еве от Луиса не могло быть никакой беды. С наступлением осени он переедет в Хенникер, осталось всего четыре недели, и я уж как-нибудь присмотрела бы за молодыми, чтобы не наделали глупостей. Да и прочие возражения против Луиса как-то сами собой испаряются…

Передо мной — мальчик, который усердно пробивается в жизни. В чужой стране, без поддержки родителей. И уже добился стипендии, чтобы посещать колледж. А с другой стороны — моя дочь. Которой все в жизни доставалось на тарелочке. И как, спрашивается, она собою распоряжается? Прокалывает язык. Обзаводится татуировкой. Допрыгивается до исключения из школы.

Ну и скажите мне, кто на кого мог дурно повлиять?..

Я опять готова расплакаться. И поневоле вспоминаю свое бесславное бегство из района, где живет Луис.

Все обвинения, что бросала мне Ева, полностью справедливы. Я судила Луиса — да и всех, кто там живет, — исходя из собственных предубеждений.

Спускаясь за Жаном Клодом по лестнице, я отчетливо понимаю: на то, чтобы вывести Гарру из конюшни так, чтобы не видел француз, у меня считаные минуты. Да и то надо еще придумать, как бы это проделать.

Мы выгребаем один, другой, третий денник… Отсек, где стоит Гарра, все ближе. К тому времени, когда мы оказываемся по соседству, я успеваю в кровь искусать себе губы.

Но тут происходит настоящее чудо. Жан Клод просит извинения и отлучается в удобства. Как только замок щелкает, я бросаюсь к деннику Гарры, распахиваю дверь и хватаюсь за недоуздок.

— Идем скорее, идем! — громким шепотом зову я его, чмокая губами и нашаривая чембур.

Он выходит за мной в коридор. Вид у него растерянный и несколько сонный. Я продолжаю дергать и чмокать, пока он не пускается неохотной рысцой.

С поля я возвращаюсь с четким пониманием: я спятила. Мой план безумен. Пока мне удается скрыть, чем я занималась нынче утром, но все тайное неизбежно станет явным, как только придет пора загонять лошадей обратно в конюшню. Или даже раньше, если Жан Клод присмотрится — и не увидит полосатого коня в табуне. Зато обнаружит на его месте одноглазого темно-гнедого, бегающего среди меринов…

Я обнаруживаю Жана Клода в дверях денника Гарры. Он сбрасывает в ведерко навоз, потом выпрямляется, опираясь на лопату.

— Я вижу, передумала?

— Угу…

Он смотрит на меня почти подозрительно…

От греха подальше я поспешно хватаю другую лопату и ныряю в соседний денник.

Мы наводим чистоту битых три часа. И это с использованием всех известных человечеству изобретений для облегчения ручного труда. Чтобы не таскать тяжелые ведра с навозом, мы катим по проходу тележку и постепенно нагружаем ее. Потом закидываем в денники мешки с опилками. Те самые, будь они тридцать три раза прокляты. Возвращаемся с ножами и вспарываем мешки, разбрасываем по денникам их содержимое. Мы ставим ведра для воды на тачки, опять же чтобы не таскать в руках. И заново наполняем их из шланга, протянутого в конюшню. И потом, уже под занавес, засыпаем в сухие тачки лошадиный корм. У Жана Клода это полнорационный, у меня — для лошадей старшего возраста. И катим их по проходу, раскладывая порции по кормушкам…

У меня отчаянно болит спина, а руки просто отваливаются. Я сейчас упаду и умру. Я вся в грязи. В волосах колтуны, они так и высохли нечесаными. Одежда в навозе, а шорты липнут к ногам — я облилась, когда опорожняла поилки.

— Ну вот, — говорит Жан Клод, отряхивая руки о джинсы. — Вроде справились, черт побери.

— Да уж, — отзываюсь я. — Черт побери.

Он смотрит на часы.

— Часа через два пора уже будет их загонять.

— Если до тех пор дождь не пойдет…

— Тсс! — Он строго качает головой и воздевает палец. — Не искушай судьбу!

Увы, предупреждение запоздало. Крыша начинает греметь. Дождь налетает внезапным мощным порывом.

Мы с Жаном Клодом в ужасе переглядываемся… Мой ужас, правда, сильнее, но об этом знаю только я. Я гадаю, выдержит ли краска?

— Решено. — Жан Клод дергает себя за усы. — Пусть гуляют пока, если только гроза не начнется.

— Решено, — сразу соглашаюсь я.

Он стоит подбоченясь и смотрит на меня.

— Вот так, — говорит он.

Я повторяю за ним:

— Вот так…

— Так ты как-то разберешься с этим сегодня?

Меня охватывает паника. Он знает! Он догадался про Гарру!.. Потом я соображаю, что он имел в виду конюхов.

— Непременно, — отвечаю я. — Сегодня. Переговорю с банковским управляющим, и завтра мы отвезем им наличные…

— Мы?

— Ну, ты же знаешь, как их найти. А я — нет.

Он прищуривается. Я оправдываюсь:

— У меня чувства направления нет. Топографический кретинизм. Да ладно тебе, Жан Клод! Можно подумать, ты не хочешь, чтобы они на работу вышли!..

Поползновение на шутку выходит неуклюжим и несмешным. Он то ли не понимает, что я пыталась шутить, то ли просто пропускает мимо ушей.

— Ну ладно, — говорит он, качая головой.

Поворачивается и уходит по коридору.

Вот он, мой долгожданный шанс!.. Я выбегаю под дождь и со всех ног мчусь по лужам в поле, брызги хлещут по икрам. Парусиновые туфли промокают еще прежде, чем я добираюсь до высокой травы пастбищ, а волосы облепляют лицо.

Минуты через три, не более, я веду Гарру по проходу конюшни… И нос к носу сталкиваюсь с Жаном Клодом.

— А я думал, мы не будем их заводить, если только там не… — начинает он.

И в это время Гарра поворачивает голову.

Я слежу за выражением лица Жана Клода. Он вглядывается в пустую глазницу. После чего, словно не веря себе, обшаривает взглядом все прочие стати коня.

Я перестаю дышать. И закрываю глаза, а то потолок зримо кружится над головой.

— Mon dieu, — тихо произносит Жан Клод. — Бог ты мой!

Я поспешно открываю глаза и всматриваюсь в его лицо, силясь понять, что у него на уме. Я готова упасть перед ним на колени и слезно молить не рассказывать никому-никому. Я согласна ползать у него в ногах и целовать его сапоги. Я отведу его в офис и все ему объясню. Заставлю понять, почему для меня это единственный выход.

Я пересплю с ним здесь и сейчас, если не будет другого способа склонить его на свою сторону…

…Жан Клод качает головой и смотрит на Гарру так, словно впервые увидел его. После чего поднимает подбородок, глубоко вздыхает и произносит, глядя в стену:

— Пожалуй, надо бы выпить.

С этим он поворачивается и уходит, а я остаюсь стоять посреди коридора — руки трясутся, рот открыт. Надо что-то сказать ему, объяснить. Нельзя, чтобы он…

Перед тем как завернуть за угол, он вдруг останавливается и оглядывается на меня.

— Ну так ты идешь или нет? — говорит он нетерпеливо.

Нет, все же люблю я французов. Такой цивилизованный народ!..

Жан Клод не только не возражает против того, что я сижу на его диване вся грязная, мокрая и нечесаная, так он еще и коньяком меня отпаивает. И не скупится при этом.

— Итак, мадам Циммер. Не желаете объяснить, что происходит? — спрашивает он наконец.

Он погружается в диванную мягкость рядом со мной. Разворачивается ко мне, кладет ногу на ногу и закидывает руку на спинку дивана.

— Долгая история, — отвечаю я.

Коньяк огненной струйкой стекает в желудок. Славный напиток, но требует некоторой привычки.

— Могу вообразить… — произносит Жан Клод.

Я отпиваю еще чуть-чуть коньяка, прикидывая, надо ли посвящать его во все подробности, и если да, то с какого места начать. Я говорю себе, что терять, в общем-то, нечего. Он застукал меня на горячем, и от содеянного уже не отвертеться.

И я начинаю:

— Этот конь — родной брат Гарри, с которым мы разбились в Клермонте…

У Жана Клода слегка округляются глаза. Другой реакции незаметно.

— Мы сначала не знали об этом. Ну, я не знала. Хотя догадывалась…

Кажется, я несу бессвязную чушь, но какими словами прикажете описывать мои чувства, мою надежду и веру?..

— Они до того похожи, что сходство сразу показалось мне неслучайным. Привезя его сюда, я набрала фотографий и внимательно изучила… Все говорило за то, что это именно он!

— А татуировка? Микрочип?

— Чип у него есть. Только технология устаревшая, вот современные сканеры ничего и не обнаружили ни на аукционе, ни в центре у Дэна.

— Так каким же образом…

— Я пилила Дэна, пока он где-то не раздобыл старый сканер. Тогда нам удалось считать номер.

Я бросаю быстрый взгляд на Жана Клода, пытаясь понять, как он относится к услышанному. Он сосредоточенно вникает, поставив коньячный бокал на колено.

— Так зачем же ты его выкрасила?

— Дело в том, что прежний владелец пытался убить его. Ну, я так думаю. Он заявил о дорожной аварии с коневозом. Взрыв, пожар, все такое. Короче, Гарра погиб. Сгорел заживо. Во всех газетах печатали…

— Гарра? Ты хочешь сказать, это Хайленд Гарра?..

— Так ты его знал?

— Ну конечно! По крайней мере, был премного наслышан. Замечательный конкурный конь.

А я и забыла, что не все, как я, на двадцать лет выпали из конноспортивной жизни. Я угрюмо вздыхаю.

— Стало быть, теперь ты боишься, что за ним приедут и заберут, — говорит Жан Клод, поглядывая в окно.

— Не боюсь, а точно знаю, что так оно и будет. Представляешь себе, на какую сумму он застрахован был?

— Но почему…

— У него что-то с суставами. Дегенеративное заболевание. И ему семнадцать лет.

Жан Клод поднимается и идет через комнату. Потом возвращается с графином. Задерживается передо мной, чтобы заново наполнить мой бокал. После этого наливает себе.

— Все же не понимаю, — говорит он. — Если ты знала, что его считали погибшим, зачем было просить Дэна разыскать нужный сканер?

— Не знаю, — говорю я с некоторым раздражением.

— А ведь это не праздный вопрос, — замечает Жан Клод.

И пристально смотрит на меня, прежде чем поставить графин.

— Ну не знаю я, зачем мне это понадобилось, — говорю я. — Честно, понятия не имею! Сейчас мне это кажется глупостью, а тогда — ничего важнее не было…

Я медлю, не зная, как объяснить.

— Когда до меня дошло, что это может быть Гарра, все выглядело полным бредом, и только сердце подсказывало — так оно и есть…

Я даже стукаю себя в грудь свободной рукой. И смотрю на Жана Клода — улавливает ли он мою логику. Я вижу, что он, по крайней мере, пытается.

— Мне было очень важно доподлинно убедиться, — продолжаю я свой рассказ. — Я так увлеклась установлением истины, что совершенно не задумывалась о последствиях. О том, что может произойти, если это действительно Гарра. А потом как-то сразу стало слишком поздно…

— И Дэн не задумывался?

— Дэн вообще верить не хотел, что спас от бойни самого Гарру. Он думал, что после утраты Гарри у меня от вида похожей лошади просто крыша поехала. Он говорил, что я одержима этой идеей. Может, и правильно говорил. Потому что когда я потеряла Гарри…

Я трясу головой, не в силах вразумительно продолжать.

— Вот Дэн и решил, если он докажет, что это не брат Гарри, я как бы освобожусь от прошлого и буду жить дальше.

— А вместо этого он доказал, что у тебя именно Гарра, и тем самым в итоге отнял его у тебя…

Жан Клод вновь опускается на диван. И укладывает руку на спинку, так, что ладонь оказывается в опасной близости от моего плеча.

— Нет, — говорю я. — Он это сделал не намеренно. Он думал, наоборот, что совершает доброе дело.

— Да уж, доброе дело…

— Ты не понимаешь…

Мы некоторое время молчим. Не знаю, как у него, а у меня начинает слегка шуметь в голове.

Он вдруг тихо спрашивает:

— Вы с ним… он и ты… у вас отношения?

— Сама не знаю. Может быть. Или уже нет…

Я вздыхаю, безнадежно глядя в стену.

— Господи, какая же я неудачница! Я бестолочь! Круглая идиотка…

— Нет. Ты совсем не такая.

— Не нет, а да! Именно так оно и есть!

Я откидываюсь на спинку дивана и прикрываю ладонью глаза.

— Боже мой, к чему бы я ни прикоснулась, все прахом идет…

Он не задает наводящих вопросов, не приглашает меня к исповеди, да я и не рвусь изливать ему душу, но перед мысленным взором проносится горестная летопись моих неудач начиная с памятного падения. Я оказалась никудышной матерью и, должно быть, скверной женой. Мой брак развалился, моя дочь — озлобленное татуированное существо, у меня с ней никакого контакта. С Дэном я разругалась, с родителями тоже все сложно, семейный бизнес вот-вот по ветру пущу, а скоро у меня и Гарру отнимут…

— Это что такое? — вдруг спрашивает Жан Клод.

Диванные подушки перекашивает, когда он резко встает.

— Что?..

Я отнимаю руку от лица. За окном вспыхивают огни, как будто «скорая помощь» приехала, да не одна.

Как будто?.. Я подбегаю к окну и в самом деле вижу машину «скорой». И два полицейских автомобиля, остановившихся перед домом.

Я как-то сразу понимаю, что бежать незачем. Мне все делается ясно, когда я вижу, как они движутся. Они медленно бродят у заднего крыльца, засунув руки в карманы, сутулясь под мелким дождем…

Я даже не особенно удивляюсь при виде каталки и черного мешка на ней. Я, можно сказать, вообще ничего не чувствую. И не в коньяке дело — все алкогольные пары из меня в один миг выветрились.

Я никогда не пыталась представить, как это произойдет. Если бы попробовала, наверное, ожидала бы от себя истерики. Такой, когда невнятно кричат и бросаются наперерез, чтобы в последний раз прижаться к уже неподвижной отцовской груди.

Вместо этого я медленно иду по дорожке. Я спотыкаюсь, потому что почти ничего не вижу от слез.

В голову лезут всякие пошлые мысли — я гадаю, не захочет ли Мутти водвориться в свою прежнюю спальню, и если захочет, то где мне тогда спать…

Достигнув наконец дома, я поднимаюсь по пандусу. Шаги глухо отдаются в деревянном настиле. Люди в форме, столпившиеся на крыльце, оборачиваются навстречу. Я ничего не говорю. Просто прохожу мимо и проникаю на кухню.

За столом сидит полисмен и заполняет бумаги. Когда я вхожу, он поднимает глаза.

Я спрашиваю:

— Где моя мать?

— Там, в комнате, — говорит он. — В гостиной.

Уже в коридоре я соображаю, что не назвалась.

Мутти сидит в ушастом кресле. Перед ней, придвинув оттоманку, расположилась женщина в темно-синей форме.

— Мутти… — окликаю я.

Она отзывается:

— Liebchen…

Лицо измученное, глаза покраснели. Круги под ними такие темные, что кажутся нарисованными.

— Это ваша дочь? — поднимаясь, мягко спрашивает женщина-офицер.

Ей немного за тридцать, у нее расплывшаяся талия и бледное веснушчатое лицо.

Мутти кивает.

— Думаю, мы почти закончили, — говорит полисменша. — Возможно, нам еще потребуется позже с вами переговорить, когда у коронера все будет готово, но пока…

Не кончив фразы, она поворачивается ко мне:

— Очень соболезную вашей потере.

— Спасибо, — говорю я.

У нее бесцветные акульи глаза.

— Очень жаль, — продолжает она, — что нам приходится все это делать, миссис Циммер. Будь у нас выбор, мы бы не стали вас беспокоить. Пожалуйста, попробуйте пока немного отдохнуть. Если у патологоанатома появятся вопросы, мы свяжемся с вами…

А это что еще значит?..

Полисменша собирает бумаги, ставит оттоманку на место, неловко замирает в дверях — и, в последний раз оглянувшись на нас, наконец уходит, топая тяжелыми черными ботинками по коридору.

Мы с Мутти смотрим сквозь опустевший проем. В кухне слышатся голоса, что-то шуршит, со скрипом отодвигается стул… Открывается и закрывается дверь… Еще шаги, еще голоса, уважительно приглушенные… Какие-то другие непонятные шумы… И наконец — шорох плотного пластика, застегивается молния… Стук, шаги, голоса… Потом снова открывается дверь. Протяжная жалоба сеточной двери. Ее придерживают, и она ходит туда-сюда вместе с рукой человека с таким звуком, словно зевает собака. И вот задняя дверь захлопывается. Я жду, чтобы хлопнула и сеточная дверь, но этого не происходит. Кто-то позаботился тихо вернуть ее на место.

Тогда я поворачиваюсь к Мутти и спрашиваю:

— А полиция зачем приезжала?

Она все сидит в ушастом кресле, глядя куда-то сквозь окружающие предметы, и держит возле рта палец. Я вижу, как резко выделяются на нем тронутые артритом суставы.

— Мутти?..

Она молчит еще мгновение, затем отвечает:

— Потому что я рассказала им, что произошло.

У меня начинает непроизвольно дергаться глаз.

— О чем рассказала? Мутти, что все это значит?

Она не отвечает.

— Мутти, что случилось? — спрашиваю я с нарастающей тревогой.

И она наконец рассказывает. Полиция, оказывается, приезжала, потому что мой папа наложил на себя руки. А «скорая помощь» — потому, что его увезли не в погребальную контору, а в морг на вскрытие. Такое вот последнее надругательство, о котором мне даже думать не хочется.

Я с ужасом выслушиваю, как последние шесть недель Мутти с папой ездили от врача к врачу, собирая фенобарбитал, прописанный папе от судорог в мышцах, пока со всей уверенностью не поняли, что накопили достаточно. Тогда Мутти приготовила лимонад с водкой, добавила к нему разом все снотворное…

И поднесла к папиным губам соломинку…

Она рассказывает, как все было, а я так и вижу перед собой аптечные беленькие мешочки, валящиеся из комода. Звонок Брайана, его тревога из-за отмены услуг… Лицо Мутти прошлым вечером в дверной щели…

— Господи, — произношу я, силясь как-то переварить услышанное. — Он… он хотя бы не мучился?..

— Нет, Liebchen.

— Все… произошло быстро?

Все тело Мутти сотрясает судорожное рыдание.

— Мутти?..

Следует невыносимое молчание, но потом она отвечает:

— Восемнадцать часов…

— Восемнадцать часов!

— После чего я ждала еще шесть.

Она наклоняется в кресле, лицо искажено горем. Мне впервые кажется, что она может заплакать.

— Мне пришлось… я должна была убедиться, что его и вправду не стало… А я никак не могла понять… Наверное, это странно звучит, но он не дышал, а я все равно чувствовала — он здесь… Вот я и ждала… пока он уйдет…

Я молча смотрю на нее, ощущая, как на моем лице немеют все мышцы.

Боже мой, боже мой… двадцать четыре часа! А ведь я была в доме. Еще спорила с ней, кому ужин готовить. Вернулась из конюшни, валиум стащила… Встала утром, поджарила тост, а в это время в другой комнате…

У меня вырывается стон.

— Liebchen, Liebchen, — говорит она. — Он сам так хотел. Ему там лучше, чем здесь…

Ее голос полон мольбы, она заглядывает мне в глаза. Неужели ей кажется, будто я в чем-то обвиняю ее?..

— Я знаю, Мутти, — шепчу я. — Я знаю.

Вот бы мне еще побольше уверенности. Как может смерть стать облегчением? Но если учесть все обстоятельства, она поистине стала им…

Если бы я могла повернуть время вспять! Оказаться там, где папа еще был здоров, и что-нибудь сделать, чтобы он не заболел!

А если и это невозможно, вот бы мне вернуться в тот апрельский день, когда мы с Евой сюда приехали, и повести себя по-другому… Проявить побольше доброты, сочувствия, ответственности…

Нет. Ничего уже не вернуть. Я опять его подвела. И на сей раз поздно что-либо исправлять.

А шанс был. Масса ежедневных возможностей в течение нескольких месяцев. И как я ими воспользовалась? Я делала все, чтобы пореже пересекаться с ним в доме. У бегала с утра пораньше и возвращалась поздно вечером, стараясь видеть папу лишь за ужином, когда вокруг были другие люди. А когда он приезжал на конюшню — удирала с глаз долой, пряталась в лошадиной мойке, только бы с ним не встречаться…

Ну хорошо, а как мне надо было поступить? Прощения у него попросить? Самой простить его? Рассказать ему, что-де понимаю, чего ради он так нещадно гонял меня в детстве и юности?.. (На самом деле не понимаю я этого.) Сообщить, что люблю его?..

Мне, может, и не понадобилось бы ничего говорить. Достаточно было просто сесть рядом. Что еще нужно для понимания и тепла?..

Трагическая мысль посещает меня. Что, если мы оба были готовы к сближению, только мне в голову не пришло об этом задуматься, пока слишком поздно не стало?..

Я смотрю на Мутти. Она выглядит совсем осунувшейся и бескровной, и предстоящее вскрытие переплетается у меня в голове с прощальной фразой полисменши. Я резко выпрямляюсь.

— Мутти, надеюсь, ты им не сказала о своем участии в…

— Ну конечно, я рассказала им все. Я же ничего плохого не совершила.

— Господи, Мутти, а что, если тебя арестуют?!

Ее губы сжимаются в линию. Она выпрямляет спину и глубже погружается в кресло.

Меня охватывает лихорадочная жажда деятельности.

— Надо к адвокату обратиться…

И я вскакиваю на ноги, озираясь в поисках телефонного справочника.

— Не будем мы ни к кому обращаться.

— Мутти, ради бога!

Я прижимаю ко лбу ладонь и часто-часто дышу ртом.

— Я ничего плохого не сделала.

— Да дело не в том, хорошо это или плохо! Это против закона!

— Значит, нужно изменить закон.

— Ну да. Наверное. Конечно. Надо изменить. Но почему именно ты должна этим заниматься?

— Потому что это варварский закон, и, если я смогу что-то сделать для его изменения, я это сделаю.

Я произношу с вызовом:

— А если не получится?

Она поднимает подбородок и отворачивается.

— Мутти!

Она неподвижно смотрит в стену.

— Мутти, ты понимаешь, что тебя в тюрьму за это могут упечь?

— Я сделала то, что должна была сделать, — говорит она ровным, выдержанным голосом.

У нее вид мученицы, готовой взойти на костер.

— Я помогла своему мужу, когда ему требовалась помощь и не было сил исполнить задуманное. Я действовала из любви.

— Я знаю это, Мутти! Но, во имя всего святого, зачем тебе понадобилось им-то рассказывать?

— Потому что я не собираюсь лгать.

— Никто и не заставлял тебя лгать! Так, умолчала бы о некоторых вещах…

Она качает головой.

— Мутти. — Я из последних сил пытаюсь сохранить спокойствие. — Расскажи мне, пожалуйста, все, что сказала им. Слово в слово.

— Я тебе только что рассказала.

— Иисусе…

Я с трудом сглатываю и вновь смотрю на нее.

— Нет, мы все-таки подыщем тебе адвоката. Прямо сейчас. Потому что ты в большую беду можешь попасть…

— Да какая разница? Антона больше нет. А конюшней ведаешь ты.

Если образно описать мои ощущения, то вот как я себя в ту минуту почувствовала. У меня была не голова, а бак с водой. Очень большой — озеро поместится. И кто-то вдруг выдернул пробку. И вся вода — вввуххх! — водопадом обрушилась мне в ноги.

Я падаю перед матерью на колени.

— Мутти, Мутти… — хрипло рыдаю я, обнимая ее колени.

Она кладет руку мне на голову. Она хочет запустить пальцы в мои волосы, но натыкается на колтун. И принимается нежно его распутывать.

— Я знаю, Liebchen. Я знаю…

Первый раз в жизни ее голос срывается, и я понимаю — она плачет.

— Нет, Мутти, ничего ты не знаешь, — бормочу я, зарываясь лицом ей в колени. — Я должна тебе рассказать…

Мутти молча выслушивает, до чего я довела конюшню. Где-то к середине рассказа она перестает гладить меня по голове.

Даже не поднимая глаз, я отчетливо понимаю, что вбила между нами окончательный клин. Бросила последнюю соломинку на спину верблюда. Мутти мирилась с моим поведением в отношении папы, с моим помешательством на Гарре. Она приняла в свою жизнь Еву и меня, когда мы, так сказать, появились у нее на пороге… Но это! Этого она никогда не примет и не простит, и осуждать ее у меня не повернется язык.

Я во второй раз подвела папу. Я не только похоронила его мечту о спортивных победах, я еще и разрушила дело всей его жизни. Довершила то, что начала двадцать лет назад. Только теперь мне нет и не может быть прощения.

Кончив свою скорбную повесть, я все не поднимаю головы с ее колен. Я знаю, что этим лишь оттягиваю неизбежное, но посмотреть ей в глаза я просто не в состоянии. Я боюсь.

Но не стоять же так без конца, и я все-таки поднимаю лицо. Мои ладони еще лежат на ее костлявых коленях.

— Мутти?..

Она смотрит в стену у меня за спиной. Такая бледная, такая хрупкая… Она сидит совсем неподвижно, лишь грудь часто вздымается. Потом она закрывает глаза.

— Прости меня, Мутти, — бормочу я, жалко шмыгая носом. — Прости меня…

И убираю руки, понимая, что у нее пропало всякое желание меня обнимать.

— Ну скажи что-нибудь! Накричи на меня! Только не молчи, Мутти!..

Еще секунд пять она сидит все так же неподвижно и молча. Потом делает короткое движение пальцами — дескать, пошла вон.

По пути в свою комнату я прохожу мимо Евиной двери. Она приоткрыта, свет выключен. Я смотрю на часы и хмурюсь. Время — примерно шесть тридцать.

Я возвращаюсь вниз. И собираю остатки мужества, прежде чем войти в гостиную.

Мутти все сидит в кресле, глядя перед собой. Даже когда пришла Гарриет и улеглась на ее шлепанцы, у нее ни один мускул не дрогнул.

— Мутти?

— Что еще? — говорит она, не удостаивая меня взглядом.

— Ты, случайно, не знаешь, что там с Евой сегодня?

Она прикрывает глаза, желая, чтобы я просто ушла.

— Что ты имеешь в виду?

— Мне за ней съездить или ее Дэн завезет?

— Я не знаю.

— А она-то что говорила, когда ты подвозила ее?

Мутти резко оборачивается.

— Я никуда ее сегодня утром не подвозила.

Я смотрю ей в глаза и неожиданно понимаю, что не видела свою дочь со вчерашнего вечера.

Я вваливаюсь в кухню, плохо соображая от страха. Телефон порывается выскочить у меня из руки. Завладев наконец трубкой, я так стискиваю ее, что белеют костяшки.

— Алло?

— Дэн? — окликаю я, задыхаясь.

— Ну да. Аннемари, это ты, что ли?

— Дэн, Ева у тебя?

— Нет, ее здесь нет.

— Когда она ушла?

— А она и не появлялась сегодня.

В ушах у меня отдается мой собственный крик. Я оседаю на пол, прочерчивая всеми позвонками по кухонному шкафчику. Мгновением позже я смутно ощущаю рядом с собой присутствие Мутти.

— Аннемари, что с тобой? — слышится голос Дэна. — Что происходит?

Трубка, выпавшая у меня из руки, раскачивается на проводе, стукаясь о стол и буфет…

Во второй раз за сегодняшний вечер у нас появляется полиция. Приезжает и Дэн — его машина влетает во двор минут через десять после моего звонка… Да, кажется, так все и было. Не могу точнее сказать. В голове у меня все спуталось, я плохо помню, что в каком порядке происходило.

Вот я сижу в ушастом кресле, хотя понятия не имею, как сюда добралась. Дэн устроился на его ручке, он готов к немедленным действиям. Мутти сидит напротив, бледная, как привидение. Ее палец, по обыкновению прижатый к губам, сильно дрожит.

Полиция осмотрела комнату Евы и чуть вконец не свела меня с ума расспросами об истории наших с дочерью отношений. Мое замужество, Ева и Роджер, Ева и я… Они посетили дом Луиса, они обзвонили всех юных волонтеров, работающих у Дэна… Все напрасно. Евы нигде нет.

Их подход к делу зримо меняется, когда я упоминаю нашу вчерашнюю ссору. Когда же подтверждается, что вместе с Евой исчез ее рюкзачок, полиция резко сворачивает свою деятельность и собирается уезжать.

Это невозможно! Это неправильно! Несправедливо!.. Меня охватывает новая волна паники.

— Что вы делаете? — взываю я к бледной офицерше с глазами акулы. — Вы не можете просто так уехать!

Я загораживаю дорогу, я готова удержать ее, если потребуется, силой.

— Я знаю, вам сейчас трудно, — мягко отвечает она. — Но мы ничего больше не можем сделать прямо сейчас.

— Еще как можете! Поставьте телефон на прослушивание, оставьте здесь сотрудника, установите наблюдение за домом Луиса… Господи, да сделайте же хоть что-то!..

— Мы составили рапорт о пропаже человека, — спокойно и ровно отвечает акула. — Объявили вашу дочь в розыск и выдали сигнал всем постам. Ее будут искать на всех окрестных железнодорожных и автобусных остановках, но когда кто-то сбегает из дому, что-то еще предпринять невозможно. Очень трудно найти кого-то, кто не хочет быть найденным. Остается только надеяться, что она сама выйдет с вами на связь.

— Моя дочь! Моя дочь пропала! Как же вы не понимаете? Моя дочь пропала!..

Дэн обнимает меня за плечи и пытается усадить на диван. Я вырываюсь и, чуть не падая, опять бегу к офицерше.

Та меняет стойку, превращаясь в непоколебимый утес. Небось насмотрелась на спятивших от горя мамаш. Она стоит так, чтобы я, чего доброго, не попыталась схватить ее пистолет.

— Миссис Олдрич, я знаю, как вам трудно. Я понимаю, вы очень напуганы. Будь у нас причина подозревать, что девочку похитили против ее воли, сценарий был бы совершенно другим. Однако все улики указывают, что она просто сбежала.

— И что? Ей же всего пятнадцать! Пятнадцать, слышите?! Она ничего в жизни не смыслит! С ней же что угодно может случиться!

Дэн кладет мне на плечо руку…

— Мне очень жаль, — говорит офицерша. — Я действительно сожалею. Продолжайте звонить ее друзьям, заглядывайте на конюшню. Если что-нибудь выяснится, сразу дайте нам знать.

— Не уезжайте! Пожалуйста, не уезжайте!

Шагнув вперед, я все-таки хватаю ее за руки. По лицу у меня текут слезы, веки опухли, я мало что вижу. Я умоляю:

— Ну хоть скажите, что обязательно найдете ее… Пожалуйста…

— Аннемари, — произносит Дэн, помогая полисменше выпутаться из моей хватки.

Я не в силах понять, почему он не на моей стороне. Почему он не остановит ее?..

Он крепко обнимает меня. Я со всей мочи упираюсь ладонями ему в грудь, пытаясь вырваться. Мне это не удается, и я принимаюсь колотить его кулаками.

— Не уезжайте! Пожалуйста! Только не уезжайте!..

На офицершу это не действует, и я поднимаю лицо, обращаясь к Дэну:

— Не отпускай их! Скажи, чтобы не уезжали!..

Дэн лишь крепче обнимает меня. Такая вот живая смирительная рубашка.

— Семейный доктор у вас есть? — спрашивает кто-то.

Мутти что-то отвечает, но что именно, я толком не слышу. Первый голос продолжает:

— Позвоните ему, пусть приедет и даст ей успокоительное. Надо помочь ей справиться, а то слишком тяжелый вечер выдался.

Я извиваюсь в медвежьих лапах Дэна и отчаянно кричу:

— Не нужно мне никакого успокоительного! Верните мою дочь! Верните ее!..

Проходит какое-то время. Может, час, а может, двадцать минут — откуда я знаю? Опять начинается суета, вроде бы это доктор приехал. Я уже не кричу. Я свернулась клубком на кушетке, тяжело привалившись к груди Дэна.

Доктор и моя мать о чем-то вполголоса совещаются в коридоре. Затем я чувствую движение Дэна и поднимаю взгляд.

Врач — мужчина за пятьдесят, с тяжелой челюстью и множеством подбородков. Кожа у него какая-то серая, неживая, да и фигура странная — грудь выпячена по-голубиному.

— Аннемари? — мягко заговаривает он, подсаживаясь на диван. — Я вам дам сейчас кое-что, просто чтобы вы уснули. Не возражаете?

Я шмыгаю носом, неотрывно глядя на дверь.

Дэн снова шевелится, и я чувствую, как закатывают рукав моей футболки. Холодящее прикосновение ватки со спиртом, укол иглы, потом нажим пальца.

— Можете подержать? — спрашивает доктор.

Рука Дэна соскальзывает с моего плеча, чтобы подержать ватку. Я слышу, как рвется бумага, и скоро место укола заклеивает кусочек бактерицидного пластыря.

— Отведете ее в постель? У нее голова может закружиться, так что лучше помочь.

— Конечно, — говорит Дэн.

Лишившись его поддержки, я аморфно сползаю. Под моим локтем сразу оказывается ладонь. Другая поддерживает сбоку.

— Пойдем, милая. Встать можешь?

Я чувствую себя вымотанной до предела. Я хочу, чтобы от меня все отстали и дали заснуть прямо здесь, но Дэн уже поставил меня на ноги.

— Как ты? — спрашивает он. — Давай я тебя на руках отнесу?

Я мотаю головой, беспомощно наваливаюсь на его плечо… Мы благополучно достигаем лестницы, но тут я останавливаюсь.

— Что такое? Тебе что-нибудь нужно?

— Ммм… — вырывается у меня.

Сколько-нибудь внятно говорить я не способна. Дэн позволяет мне зарулить в кухню, где на стене висит календарь и при нем на липучке — фломастер. Дэн держит меня на весу. Кое-как отодрав маркер, я зубами стаскиваю колпачок и тщательно зачерняю квадратик, соответствующий сегодняшнему дню. Получается черная дыра, черный квадрат шахматного поля, черная прореха в белозубой улыбке. Такое вот двадцать третье июля.

Скоро и меня саму, как этот квадратик, поглощает тяжелая плотная чернота. На сон она не похожа, потому что ни мыслей, ни сновидений в ней нет. Лишь всеобъемлющая пустота, сквозь которую ничто не проникает. Где-то там — Ева, но дотянуться до нее я не могу. И папа где-то там, но я о нем не горюю. И Гарра, но я больше не боюсь, что нас разлучат. Они точно далекие спутники в черном космосе ночи.

Правда, очень скоро спутники идут на посадку. Действие ативана постепенно проходит. Боль, горе и утрата подбираются все ближе, заполняя спасительную пустоту.

Моей дочери больше со мной нет. Она пропала. Мой единственный ребенок — где-то там, вовне, одинокий, наивный и беззащитный. Быть может, ей холодно. Она хочет есть. А если ее сбила машина и она лежит на холодном асфальте, в грязной луже? Что, если прямо сейчас она плачет и тщетно зовет свою маму?..

Я воочию вижу, как моя несчастная девочка машет рукой, чтобы остановить проезжающую машину. И вот уже ее лапает какое-то отвратительное, небритое, ухмыляющееся чудовище…

Сердце готово выскочить из груди от ужаса.

Ева, Ева, как же ты так? Где ты? Без денег, без какой-либо защиты, даже той, которую способен дать простой здравый смысл… Я схожу с ума, я стенаю, произнося ее имя, потом утыкаюсь в подушку, и некрепкое забытье снова накрывает меня.

Мне кажется, что это длится много часов, хотя наверняка я не знаю. Успокоительное начисто лишило меня чувства времени.

В доме царит тишина, неестественная и жутковатая. Только птицы беззаботно щебечут на дереве за окном.

Раздается цоканье коготков Гарриет. Такса поднимается по лестнице и идет в мою комнату. Останавливается. Я очень ясно представляю, как она поднимает шоколадно-бурую лапку, чтобы толкнуть дверь, и точно — вот тихонько скрипнули петли. Опять цокот коготков, Гарриет снова чуть медлит и наконец лезет на постель, всеми четырьмя лапами царапая покрывало.

Я перекатываюсь, нашариваю ее попу и подсаживаю собачку, пока она не свалилась обратно на пол. Ох, не надо было головой двигать… Ощущение такое, что мозг свободно болтается в черепе. Я прижимаю ладонь к глазам. Когда в висках перестают бухать молоты, я осторожно раздвигаю пальцы, чтобы посмотреть на часы.

Оказывается, я провалялась в постели четырнадцать часов.

Я потрясенно вскакиваю. Простыня падает, и я с ужасом обнаруживаю, что на мне — только белье и вчерашняя потасканная футболка. Я смутно помню, как Дэн помогал мне одолевать лестницу. Потом…

Никаких воспоминаний. Пустота.

Секундой позже я вижу свое отражение в зеркале над туалетным столиком.

Я пододвигаюсь ближе и всматриваюсь. На голове у меня сущее воронье гнездо, причем надо лбом — явственно розоватого цвета. На лице потеки, глазницы превратились в темные ямы. Ногти поломаны, исцарапаны, под ними грязь. Хорошо хоть зубы в порядке — белые, ровные, ну так что им сделается, они ведь парцелановые. Я их сама выбирала…

Я морщусь, стаскивая вонючую футболку. А из подмышек как пахнет… Я вновь присаживаюсь на край постели. Трех минут на ногах не провела, а мне уже необходимо передохнуть.

Вскоре я снова поднимаюсь и иду к зеркалу. Беру щетку и пытаюсь сделать что-нибудь с волосами. Я дергаю спутанные пряди, получая мазохистское удовольствие. Я как раз думаю об этом, когда боковым зрением замечаю какое-то движение во дворе.

Я иду посмотреть… И тычусь лбом в холодное, твердое стекло.

Из дверей конюшни, катя тачку, появляется Дэн. Ему навстречу идет Жан Клод. Он тащит кипу сена.

Все лошади пасутся, в том числе и Гарра. Я приглядываюсь к его масти и вздрагиваю. Я не очень уверена, бодрствую я или еще сплю. Я пока ничего не предприняла для того, чтобы увезти его отсюда и спрятать, но теперь с этим делом придется повременить.

И с ним, и с поисками адвоката для Мутти. И даже с организацией папиных похорон. Пока не найдена Ева, все прочее не имеет значения.

Я должна срочно что-то сделать. Я не могу просто сидеть и ждать, не позвонит ли она. Будь мы в Миннеаполисе, я бы хоть знала, откуда начинать поиски, но здесь… Что я вообще могу? Не в фургон же садиться, чтобы по окрестностям колесить…

Я заворачиваюсь в халатик и выглядываю в коридор, придерживаясь за ручку двери.

Передо мной — комната Евы. Темная и страшно пустая. Сквозь приоткрытую дверь я вижу ее туалетный столик. Бутылочки лака для ногтей — синие, зеленые, золотые. Открытые патрончики помады нарочито развратных алых тонов. Недопитый стакан выдохшейся коки, даже губная помада с одного краю осталась… Книжка в мягкой обложке, раскрытая посередине. Она лежит вверх корешком, и белые заломы показывают, какими порциями читала ее Ева. Шелковая блузка свисает со спинки стула…

Я ощущаю разом притяжение и отталкивание. Мне так хочется зарыться в ее вещи, но я боюсь. Как бы не оказалось, что это вся моя память о ней.

Я еще держусь за дверную ручку своей спальни. Я пытаюсь закрыть дверь, но створка наталкивается на что-то мягкое. Гарриет тявкает и возмущенно усаживается на пороге. Я подбираю ее и несу под мышкой, как футбольный мяч.

В доме так тихо, что мне даже страшновато спускаться. Я боюсь новостей, которые, может быть, ждут меня внизу. Впрочем, новостей может и не оказаться. Это еще страшнее.

На первом этаже я перехожу от двери к двери, заглядывая во все комнаты. Однако и здесь слышны только те звуки, что издает сам дом. Что-то постукивает в стене, негромко тикают часы, а на кухне принимается тихо урчать холодильник…

Я возвращаюсь в гостиную и сажусь в ушастое кресло. Со вчерашнего дня это кресло — особое для меня. То, что я в нем выслушала, не поддается осмыслению. Весть о папиной кончине. Идейное мученичество Мутти. И сообщение о том, что полиция не сильно-то заинтересована помочь мне вернуть исчезнувшее дитя…

Тут я вдруг понимаю, что с меня хватит. Я вскакиваю с кресла и награждаю его осуждающим взглядом. Оно пялится в ответ. Этакая помятая бархатная невинность. Оно с ухмылочкой раскрывает мне объятия…

Надо садиться за руль и ехать разыскивать Еву. Надо идти помогать в конюшне, ведь они там мой бардак разгребают. Надо найти Мутти и помочь ей организовать похороны. Надо звонить адвокату, даже если Мутти этого не хочет. Нужно, черт возьми, вытаскивать отсюда Гарру…

Я тащусь вверх по лестнице и падаю обратно в кровать.

Кто бы мог подумать, но я засыпаю. Это не то лекарственное забытье, от которого я недавно очнулась, но, конечно, без влияния успокоительного не обошлось. У меня нет сил ни на что, даже чтобы просто бодрствовать. Пока нет настоящей причины вставать и что-нибудь делать, сон — вот и все, что мне остается.

Я не знаю, сколько проходит времени. На столике у окна звонит телефон. Звонок очень короткий. Значит, либо на том конце ошиблись номером, либо внизу, где стоит параллельный аппарат, кто-то сразу схватил трубку.

Я бросаю взгляд на часы… Боже мой! Уже почти вечер. Я целый день провалялась…

Еще несколько минут, и в коридоре раздаются шаги. Потом — осторожный стук в дверь.

— Входите, — отзываюсь я.

Дверь со скрипом растворяется, впуская Дэна. Выражение лица у него зловещее. Он входит и присаживается на край постели. Берет меня за руку и глубоко заглядывает в глаза.

— Еву нашли, — произносит он тихо.

Я открываю рот, чтобы дико заорать от горя и ярости, чтобы не дать ему выговорить нечто ужасное, чего я не могу и не желаю выслушивать, но он произносит:

— Она у Роджера. С ней все хорошо. Приехала около часа назад.

Я смотрю на него и чувствую, что вот-вот разревусь.

— С Евой все хорошо, милая, — повторяет Дэн. — Не о чем беспокоиться.

У меня вырывается какой-то звук, то ли смешок, то ли рыдание. Потом я закрываю руками лицо, и слезы льются потоком. Я не могу лежать, я сажусь, и он обнимает, бесконечно долго обнимает меня, а я пытаюсь справиться со страхом, гневом и облегчением.

Теперь, когда я доподлинно знаю, что она жива и здорова, мне хочется ей голову оторвать. Эта паршивка сама не знает, какой вселенский ужас заставила меня пережить.

Она успела рассказать Роджеру, а тот рассказал Дэну, что до Миннеаполиса она добралась автостопом. Моя светловолосая пятнадцатилетняя красавица дочь голосовала по обочинам магистралей, останавливая дальнобойщиков и пересаживаясь с грузовика на грузовик, — и таки пропутешествовала по нашей необъятной стране, и ни один волос не упал с ее головы.

— Ну и когда он ее назад привезет? — спрашиваю я, прерывая неторопливое повествование Дэна.

— Он вообще-то не собирается. Он сказал…

— Еще как привезет! — говорю я, решительно выпрямляясь. — Она ребенок еще! Ей мать нужна!

— Полегче на поворотах, Аннемари, — говорит он. — Не с того конца к делу подходишь. Роджер сказал, ты через пару дней всяко в городе появишься, так что сама ее и захватишь. Конечно, если ему удастся уговорить ее уехать с тобой. Покамест этого ей явно не хочется.

Я смотрю на него, пытаясь хоть что-то понять. Потом вспоминаю.

Слушания в суде! Развод!.. А я о нем успела напрочь забыть…

Мутти не желает со мной разговаривать. Ни в этот вечер, ни наутро, когда я миную ее, выходя из дома.

Я кое-как урвала билет на рейс до Миннеаполиса, заплатила втридорога. И не только потому, что покупала впритык к дате отлета. По извращенной логике авиакомпаний с меня взяли дороже за билет в один конец, чем за билет туда и обратно. Я потом только сообразила, что могла бы купить билет в оба конца и выбросить второй за ненадобностью.

И вот я иду через кухню с небольшим чемоданом. Мутти стоит возле раковины. Маленькие колесики чемодана стучат и рокочут по полу, после чего замолкают — это я останавливаюсь, глядя в спину Мутти. Естественно, она понимает, что я рядом, но от своего занятия отрываться решительно не желает. Я медлю, беспомощно разглядывая тугой узел ее светлых волос. Я хочу ей что-то сказать, вынудить обратить на себя внимание… но не могу.

Не мне осуждать ее за такое отношение. Мне просто больно. Очень больно. Это у нас, похоже, семейное. Одна бескомпромиссная дочь вырастила вторую такую же…

Когда за мной закрывается сеточная дверь, у меня вырывается вздох облегчения. Такси еще не подъехало, но захлопнутая дверь обозначает начало нового путешествия. И опять же, вещественно отгораживает меня от Мутти.

Я опускаю выдвижную ручку чемодана и прислоняюсь к деревянным перилам, хмуро разглядывая итог совместной жизни моих родителей.

Кругом — настоящая сельская идиллия. Лошади, ухоженные, в сытых яблоках, ходят по широким пастбищам под синими-синими небесами. Клены шуршат листвой на легком ветру, в ветвях туда-сюда проносятся птицы. Поют цикады, чирикают воробьи, слышна песенка зяблика и одинокий голосок каролинской синицы…

Но я-то знаю, что благолепие лишь внешнее. Копни чуть поглубже, и обнаружится такой геморрой!

На подъездную дорожку сворачивает такси и рулит к дому — желтый муравей на ленточке гравия. Я закидываю сумочку на плечо, вытягиваю ручку чемодана и со стуком скатываю его по пандусу, который нам больше не нужен. Такая вот история семьи, измеряемая в ставших лишними пандусах…

Скоро я забираюсь на заднее сиденье такси и уезжаю, увозя свою неизбывную боль. Мне кажется, она занимает в машине даже больше места, чем я.

Еще через полтора часа я сижу в самолете. По-моему, сардины в банке и то устраиваются просторней. Тут даже ногу на ногу не положишь. Я хмуро смотрю на стюарда: джин у них, оказывается, не бесплатный. Да и платная-то порция — курам на смех. Проходит еще часа полтора. Я снова в желтом такси, и оно везет меня улицами, знакомыми по прежней жизни. И как итог — дежавю: я оказываюсь напротив своего старого дома.

Я кое-как выбираюсь из автомобиля и качу чемодан по тротуару. Такси уезжает, и я остаюсь наедине с воспоминаниями о былом.

На лужайке торчит деревянная табличка: «Продается», внизу — координаты риелтора. Дом сложен из красного кирпича. Когда-то он казался мне таким прочным, едва ли не горделивым. Теперь вид у него заброшенный, несчастный и одинокий. Стриженая трава побурела. Между ступенями крыльца — длинные разросшиеся сорняки. На некогда ухоженных клумбах занял прочные позиции трехфутовый чертополох.

Если человечество постигнет катастрофа, мир достанется тараканам. И чертополоху.

На ручке двери висит запирающийся ящик для писем, из-за этого дверь трудно открыть. Я едва справляюсь с замком, ругаясь сквозь зубы.

Наконец дверь отходит. Немедленно начинается сквозняк, подхватывает со столика в прихожей бумаги, они порхают в воздухе, прежде чем упокоиться на полу. Это все риелторские листки. Я поднимаю их и неаккуратной стопкой водворяю на место.

В большой комнате царит та же мерзость запустения. Цветы засохли в горшках, на каминной полке — размякшие свечи. На кофейном столике — наш семейный портрет, реликвия далеких счастливых времен. Ева, Роджер и я… Рядом — фотография родителей Роджера и ваза, подаренная его двоюродной бабушкой. Я несколько удивлена, что эти вещи по-прежнему здесь. Хотя сама же указывала в соглашении о расторжении брака, что все, находящееся в доме, остается за мной.

Вот уж не думала, что Роджер пойдет на это. Я ведь ему как бы вызов бросала. Давала понять, что, мол, вот тебе плата за уход от меня к Соне. Нитки из прежнего дома не заберешь!.. Могла ли я предположить, что он сочтет такое условие справедливым?..

На другой день после полудня я с некоторой робостью подхожу к моей любимой старой машине. Но опасения излишни. Она заводится с пол-оборота, хотя на ней несколько месяцев не ездили. Преисполнившись благодарности и любви чуть не до слез, я задом выезжаю из гаража и держу путь к офису Кэрол.

По дороге я начинаю понимать, что несколько промахнулась с одеждой. День жаркий, а я облачилась в деловой костюм. В ризы власти, как, помнится, говаривали в восьмидесятые. На мне шелковый пиджак баклажанного цвета с подбитыми ватой плечами. Я желаю выглядеть властной. Успешной. Деловой.

Контора Кэрол располагается в старой части города. Здесь очень зелено, много деревьев. Дома в основном жилые, так что с парковками туго. На крохотную стоянку приходится втискиваться по гравийной дорожке, проложенной вдоль стены здания.

— Здравствуйте! Могу я вам чем-то помочь? — спрашивает администраторша, когда я вхожу.

— Я к Кэрол. Мне назначено на два сорок пять.

— Ваше имя?

— Аннемари Циммер… то есть Олдрич, — поправляюсь я поспешно. — Аннемари Олдрич.

Потерплю еще часок, так и быть. А потом в самом деле вновь стану Аннемари Циммер.

Администраторша не придает значения путанице с фамилиями. Она просто звонит Кэрол.

— Тут к вам пришли… На два сорок пять… Ага… Ага.

Она берет маркер и делает жирную пометку в гроссбухе. Потом вешает трубку.

— Кэрол готова принять вас. Как пройти, знаете?

— Да, — говорю я. — Я тут уже бывала.

Несмотря на звонок администраторши, кабинет закрыт. Я стучу.

— A-а, Аннемари, — слышу я голос Кэрол. — Заходи, заходи.

Она распахивает дверь, широко улыбаясь. Энергично пожимает мне руку и одновременно втягивает меня в комнату. Усаживает на стул и возвращается за свой стол. Все здесь миниатюрное. Начиная с хозяйки. Не нормального человеческого размера, а примерно в три четверти.

— Я думаю, много времени слушания не отнимут, — говорит она.

И наклоняется вперед характерным движением, которое типа должно помочь мне раскрепоститься. Будь она мужчиной, она сейчас расстегнула бы манжеты и поддернула рукава.

— Соглашение достигнуто, все бумаги заполнены, так что, если судья не окажется законченным крючкотвором, все должно пройти как по маслу.

— Крючкотвором? А что, есть к чему придраться?

— Дело в том, что обычно имущество делится в пропорции пятьдесят — пятьдесят пять процентов, как правило, с некоторой разницей в пользу жены, так что тут у нас сильного отклонения нету. К тому же заработок у него гораздо больше твоего, а ты за алиментами не обращаешься…

— Нет, — говорю я. — Не хочу больше иметь с ним дел.

Она поглядывает на часы.

— Сейчас скажу Николь, чтобы такси вызвала… Да, и вот еще что. Когда судья спросит, как давно вы не живете вместе, скажи — два года.

— Но это же неправда…

— Ты хочешь развестись? — спрашивает она.

— Ну да, конечно…

— Тогда скажешь ей, что вы живете врозь уже два года.

Через четверть часа мы с Кэрол прибываем к зданию суда. Она расплачивается с водителем, а я окидываю взглядом строение.

Роджер и Соня стоят на ступеньках. Я вижу ее сзади, но кто бы сомневался, что это именно она! Одета в бледно-желтое открытое платье, позволяющее любоваться загорелыми изящными руками и ногами. Распущенные волосы падают на спину густой массой каштановых завитков. Вот она поднимается на цыпочки, показывая плоские подошвы сандалий. Роджер наклоняется и обнимает ее. Закрыв глаза, он зарывается лицом в ее волосы. Судя по всему, ему радостно и хорошо. Он словно спрашивает себя: и как это вышло, что мне такое чудо досталось?

Я отворачиваюсь до того резко, что шея хрустит. Мне словно мачете прямо в сердце вогнали.

— Ну как, готова? — спрашивает Кэрол.

Я оглядываюсь.

— Что?..

Она смотрит на меня, держась за ручку.

— А… ну да, — произношу я.

— Тогда пошли.

Я закрываю и открываю глаза. Набираю полную грудь воздуха. Выбираюсь из такси. И иду.

Роджер поднялся наверх и проходит сквозь вращающиеся двери.

Соня идет прочь, исчезая в толпе. Воздушное желтое платье вьется вокруг ее ног. У нее осанка африканской царицы, рослой и горделивой. Хотя она белая и росту в ней — всего ничего. Она источает энергию, она словно островок солнца в безликом море деловых костюмов. Помимо воли я провожаю ее взглядом, пока последний отблеск желтого не гаснет в серой толпе.

Наконец отвернувшись, я наталкиваюсь на взгляд Кэрол.

— Как ты? — спрашивает она.

Я отвечаю:

— В полном порядке.

— Мужайся, Аннемари. Недолго осталось.

Она берет меня под локоть. Я безвольно иду за ней наверх по ступенькам.

Спасибо и на том, что Сони не будет на слушаниях. Я бы этого, пожалуй, не выдержала. Мне бы с присутствием Роджера как-нибудь справиться. В эти минуты я его ненавижу, как никогда в жизни.

…И вот я официально разведена — и пьяна в стельку.

Слушания прошли в точности так, как Кэрол и предрекала. Судья задал пару вопросов, в том числе и о том, как давно мы разошлись, просмотрел соглашение — и объявил наш брак расторгнутым.

Я выскочила из помещения как настеганная, даже прежде, чем Кэрол вернулась на свое место. Мой поспешный уход больше напоминал позорное бегство. Торопясь поскорее убраться из здания суда, я начисто забыла, что мы с Кэрол приехали вместе. Я споткнулась на ступеньках, зло оттолкнула подхватившего меня человека и, не обнаружив на улице ни единого такси, пробежала полных три квартала, прежде чем мне пришло в голову поднять руку и помахать. Когда подъехал автомобиль, я прыгнула в салон и только молилась — добраться бы до своей машины прежде, чем Кэрол вернется в офис. Я не хочу с ней встречаться. Я вообще никого видеть не хочу.

По дороге домой я купила бутылку «Гевурцтраминера». Немного подумала — и купила вторую. Едой я запасаться не стала. Стоит вспомнить девочку-цветочек, любовницу Роджера, эти ее стройные загорелые ножки — и блевать тянет.

Теперь я понемногу прихожу в себя. Я сижу в душной гостиной — сил нет протянуть руку и включить кондиционер — и потягиваю четвертый стаканчик вина.

Я не предполагала, что бракоразводная процедура так меня тряхнет. Нет, я, конечно, не думала, что сохраню безмятежное спокойствие духа. Как-никак мы с ним прожили жизнь. Была и любовь, и привычка, и простое удобство. Не суть важно. Важно, что БЫЛО — а теперь нету. Рассеялось в воздухе.

Помнится, как поразил меня листок бумаги возле двери в зал суда. «Вонг против Вонга». «Шварц против Шварца». «Либерман против Либермана». И конечно, «Олдрич против Олдрича».

Я чуть не расплакалась при виде этого списка, не знаю уж почему. И вообще, я ведь не хотела вернуть Роджера, так откуда же эта страшная опустошенность?

Наверное, все из-за того, что я сегодня увидела. Как их тела тянулись навстречу. Настолько близкие, что на клеточном уровне чувствуют друг друга. Нежность, с которой Роджер гладил ее волосы. Выражение соприкосновения с чудом у него на лице. Как она поднялась на цыпочки, чтобы еще раз прижаться к нему…

Между мною и Роджером такой страсти никогда не водилось. Я никогда не льнула к нему, поднявшись на цыпочки. Ну не тянуло нас. Ни меня, ни его. У меня и оргазм-то впервые случился примерно за год до того, как мы зачали Еву. Причем вовсе не Роджер мне его доставил. Он тогда в командировку уехал. Я, помнится, сидела наедине с початой бутылочкой вина и вдруг преисполнилась вдохновения и решимости…

Я мрачно смотрю на сегодняшнюю бутылку. Наклоняю ее и цежу в стакан последние остатки «Гевурцтраминера». А потом просто держу в нетрезвой надежде, что оттуда вытечет еще капля.

Я тянусь поставить бутылку на кофейный столик. Там на дереве есть потек, и я целюсь в него донышком, но глаза у меня фокусируются уже с трудом, и я промахиваюсь. Бутылка стукает рядом с намеченной целью… И тут подает голос дверной звонок.

Я замираю…

Потом оглядываю себя. Я так и не сняла деловой пиджак, и он изрядно помялся. Юбка провернулась на талии, блузка выбилась из-за пояса, на чулке длинная стрелка. Я поспешно привожу себя в порядок и иду открывать.

Для начала я выглядываю в окошко, хотя и так знаю, кто это пожаловал. Я слегка приоткрываю дверь и мрачно смотрю на него.

— Что тебе нужно?

— Можно войти?

Я медлю в надежде, что он передумает. Не дождавшись, отступаю в сторону и жестом приглашаю его.

— Мне очень жаль, что твой папа… — неловко произносит он.

Делает шаг и пытается меня обнять. Я стряхиваю его руку. Он продолжает:

— Я искал тебя после слушаний…

— Я сразу ушла.

Он кивает.

— Мы можем сесть и кое-что обсудить?

Я мрачно молчу. Пусть думает, что сейчас я его выгоню. Я направляюсь в гостиную. Он входит и садится на край дивана. Нас разделяет кофейный столик. Пустая бутылка притягивает его взгляд. Потом он снова смотрит мне в лицо.

— Я бы позвонил, но в этом доме телефон отключили.

— Слушай, — говорю я устало. — Я как-то не в настроении о жизни болтать. Лучше скажи, когда Еву к нам отвезешь.

— Я как раз это, помимо прочего, собирался с тобой обсудить, — произносит он.

И потирает ладони. Ладони, которые касались Сони. От этой мысли у меня губы кривятся.

Он спрашивает:

— Ты когда назад в Нью-Гэмпшир едешь?

— Не знаю. Завтра, послезавтра…

— Ты ведь сюда вроде прилетела?

— Да, но назад я на машине поеду.

У него округляются глаза.

— Так ты все это время прожила без машины?..

— Да, — бросаю я резко. — Короче, когда Еву отошлешь?

— Ну… Тут все не так просто…

Я молча жду.

— Дело в том, что она не хочет к тебе уезжать.

— Роджер, не поступал бы ты так со мной, а? Мне это прямо сейчас совсем ни к чему…

— Можешь мне не верить, — говорит он, — но я пытался ей все объяснить.

— Просто завези ее сюда завтра, хорошо? — говорю я, ощущая в глазах опасно близкие слезы. — Я с ней сама побеседую.

— Я не могу заставить ее, Аннемари. Ты же сама знаешь, какая она.

Я вскакиваю на ноги и озираюсь в поисках сумочки. Заметив ее наконец на столике в прихожей, я неверной походкой направляюсь туда, хватаю ее и запускаю в нее руку, разыскивая сотовый телефон. Не найдя, попросту вываливаю все на столик. Мобильник со стуком падает на пол. Я нагибаюсь и подбираю его.

— Номер у тебя какой? — требовательно спрашиваю я Роджера.

— Что ты собираешься делать?

— Поговорить с Евой. Полагаю, она у тебя. Номер какой?

— Аннемари…

— Номер у тебя, я спрашиваю, какой?

Я сверлю его взглядом. Он смотрит на меня. Потом диктует номер телефона.

На третьем звонке трубку снимают.

— Алло?

Это не Ева. Это Соня. Голос у нее высокий и звонкий.

— Алло?

Я молчу, и она повторяет встревоженно:

— Алло? Я слушаю! Кто говорит?

Я стою с прижатым к уху мобильником, не очень понимая, что делать. Потом отнимаю руку и выключаю маленький аппарат.

— Никто не ответил? — спрашивает Роджер.

— Ну да, — говорю я, разглядывая обои.

Комнату вновь заполняет нестерпимая тишина.

— Когда похороны?

Я закрываю глаза и мотаю головой. Я не в состоянии отвечать.

— Так я поговорю с ней, — произносит Роджер. — Езжай спокойно домой, к маме. А я как разберусь с Евой — пришлю ее к тебе самолетом.

Я кое-как вымучиваю кивок.

После некоторой паузы Роджер вновь подает голос:

— Мне тебе еще кое-что необходимо сказать…

— Что?

Он молчит так долго, что мне становится страшно. Может, он серьезно заболел? Умирает? Что, если у него опухоль в мозгу завелась? Мне ведь доводилось читать, как подобные заболевания иной раз полностью меняют характер. Вдруг вся наша с ним эпопея именно из-за этого, вдруг он из-за этого меня бросил?

Он наконец говорит:

— В январе у нас с Соней будет ребенок.

Я слушаю его, но смысла сказанного не воспринимаю. Я чувствую себя выпотрошенной селедкой. Ощущение такое, как если бы Роджер одной рукой держал меня за шкирку, а другой — выпускал внутренности. Худшей боли он поистине не мог мне причинить и сам прекрасно знает об этом. Он зачал с этой женщиной ребенка, а у меня детей быть больше не может, и уж кому-кому, а ему это отлично известно. Я покрываюсь холодным потом и силюсь сообразить — может, он поэтому от меня и ушел?..

— Аннемари?

— Ты скотина…

— Я хотел, чтобы ты узнала именно от меня.

Я смотрю на его макушку, в красках воображая, как всаживаю в эту макушку топор.

— Как ты мог такое сделать со мной?

Он молчит.

— Ну разве только это она тебя подловила. Так, что ли? Забеременела и окрутила тебя?

— Нет. Мы с ней все запланировали.

— Тебе кто-нибудь говорил, какая ты скотина?

— Мне жаль, что так вышло, Аннемари.

— Слушай, катись отсюда, хорошо? Просто катись…

Еще какое-то время он сидит, разглядывая ладони, потом идет к двери. Открывает ее и задерживается, положив руку на створку. Оглядывается на меня.

— Прости, Аннемари. За все, что случилось. Я понимаю, ты меня ненавидишь, и у тебя есть причина, но, правда, я меньше всего хотел причинить тебе боль. Я всегда любил тебя. Всегда, всегда… Может, и не надо было мне так сильно тебя любить…

— А это, черт тебя подери, что еще значит?

— Да просто я всегда понимал, что люблю тебя больше, чем ты меня. Так оно и было, иллюзий я не питал. Я понимал это даже тогда, когда мы только женились, но я надеялся, что со временем… — Он качает головой. — Я правда пытался, Аннемари.

Он прикрывает за собой дверь, оставляя меня торчать посреди прихожей. Минуту спустя я слышу, как хлопает дверца машины и заводится мотор.

Мне хочется бежать, скорее бежать из этого дома, но я не могу. Я слишком много выпила. И потом, еще вторую бутылку надо прикончить…

На ночь я устраиваюсь на диване. Меня тошнит от мысли о том, чтобы ложиться в постель — нашу с ним постель. Где-то к середине второй бутылки, когда по телевизору крутят старый фильм, я прихожу к зубодробительному выводу: а ведь Роджер-то прав…

Я тоже всегда отдавала себе отчет, что он любит меня больше, нежели я его. Другое дело, мне это казалось вполне естественным. И умом и сердцем я всю дорогу воспринимала Роджера как нечто сугубо вспомогательное в моей жизни. Как своего рода костыль.

Почему? Почему я так смотрела на наши отношения? Считала себя лучше его? Считала, что я такая вся из себя особенная? Была убеждена, что мне по праву рождения принадлежит его верность?..

Стыдно сознаться, но именно так я и рассуждала. Я была великолепной Аннемари, спортивным вундеркиндом, восемнадцатилетней олимпийской надеждой. Мне бы изменить самооценку после того, как все претензии на славу улетучились в одночасье, но я этого так и не сделала. Может, когда-то я вправду была особенной. Единственной в своем роде, звездой. Но с тех пор многое изменилось. Ничего выдающегося во мне давным-давно нет…

Мой взгляд вновь перемещается на телеэкран. Герои «Тупиц» стоят на причале. Они натягивают огромную рогатку, чтобы запустить карлика кувырком в озеро. Мне становится противно, я роюсь в диванных подушках в поисках пульта. Сперва мне попадаются какие-то монетки и кусочки мумифицированной еды, но потом пальцы смыкаются на гладком пластиковом корпусе.

Я выключаю телевизор, и в комнате остается лишь наружный свет, проникающий в окна. Там горят уличные фонари, их свет резче и белей лунного… Мне плевать. Мимо бутылки я всяко не промахнусь.

Я отпиваю прямо из горлышка, не заморачиваясь со стаканом. И спрашиваю себя, что подумал бы об этом Роджер. Он всегда говорил, что я слишком сдержанная и чопорная. Наверное, не решался прямо назвать меня недостаточно страстной.

Ужас, ужас — теперь я со всей ясностью понимаю, что он и тут не ошибся…

Ох. Лучше бы мне помереть…

Я отключилась примерно к полуночи, но в три часа ночи проснулась, мучаясь сложной смесью самобичевания, бессонницы и похмелья. Наверное, с рассветом я бы снова заснула, но у меня нет времени валяться в постели. Надо как угодно, хоть на четвереньках, выбираться отсюда. А то с ума сойду.

Я кое-как тащусь вверх по лестнице. Может, где-то найдется таблеточка тайленола. Знакомая обстановка больше всего напоминает декорации для съемок фильма про дом с привидениями. В шкафах висит одежда, в ванной — аптечка с лекарствами и бутылочки шампуня… Надо будет кого-то нанять, чтобы пришел и уложил вещи, потому что сама я заниматься этим не в состоянии. Для меня это все равно что в мертвецкой возиться.

Тайленола я не нахожу, но в аптечке есть хотя бы аспирин. У меня внутри так все пересохло, что я выхлебываю четыре стакана воды. После чего меня рвет прямо в раковину. Справившись с этим, я закидываю в рот две таблетки аспирина и сижу на краю ванны, ожидая, пока успокоятся спазмы в желудке.

Потом я споласкиваю раковину и принимаюсь уничтожать следы своего присутствия в доме.

Это много времени не отнимает. Я складываю шерстяное афганское покрывало — оно досталось нам от бабушки Роджера — и убираю на место, в кедровый сундук. Мою и вытираю стакан, в который наливала вино. И красивым веером раскладываю на столике в прихожей риелторские проспекты. Потом, тщательно удостоверившись, что зрителей нет, выскальзываю в заднюю дверь и отправляю в соседскую мусорку две пустые бутылки. Надеюсь, в том доме живут не алкоголики. А то кто-нибудь может решить, что бедолаги сорвались.

Я медлю, прежде чем уйти, — момент кажется мне судьбоносным. Меня тянет совершить какой-нибудь прощальный ритуал вроде последнего обхода всех комнат. Я, наверное, так и поступила бы, если бы не тяжелая с похмелья голова. Поэтому я беру свой чемодан, подхватываю корзинку Гарриет — и выхожу.

Солнце палит беспощадно. Я не успеваю выехать из гаража, а оно уже раскаляет машину. Когда Ева была маленькой, она, помнится, говорила, что солнышко ее «ругает». Если так, то сегодня оно попросту матерится. У меня мгновенно захлопываются веки, я устраиваю в сумочке очередные раскопки, на сей раз на предмет темных очков. В итоге они обнаруживаются в бардачке. В висках у меня так стучит, словно мозги готовы взорваться. А может, лучше бы они лопнули наконец?..

Мне себя даже не особенно жалко. Я в жизни не напивалась так, как вчера. Что ж, повод был достойный…

Боже мой, но если Роджер действительно в таком свете видел наш брак, почему он много лет назад не вызвал меня на откровенность? Надо полагать, я вправду была неидеальной женой, но он-то каков? Даже шанса не дал все понять, исправить, улучшить… Зачем он молчал? А теперь я виновата, что все воспринимала как должное?..

Чем больше я размышляю, тем труднее мне принять утверждение Роджера, что-де только он старался спасти нашу любовь. Я тоже старалась. Во всех отношениях. Правда, у меня не все и не всегда получалось.

Когда мы только поженились, я собиралась стать идеальной домохозяйкой. Когда тебе девятнадцать, мысль о том, чтобы день-деньской суетиться по хозяйству, обустраивая семейное гнездышко, выглядит трогательно-романтичной. Но в реальности мне очень скоро это наскучило. Роджер предложил поступить в колледж, но я отказалась. Он не сильно настаивал. Он никогда ни на чем не настаивал и не пытался принудить меня. Его вполне бы устроило, выбери я для себя домашнюю жизнь, но я сама не знала, чего хочу. Я определенно не желала сидеть дома — но и к другим занятиям меня не тянуло. Я не могла понять, к чему у меня душа лежит, а Роджер и подавно.

Тогда-то я и забеременела…

Я останавливаюсь попить кофе на какой-то заправке, сочетающей автосервис с фастфудом. Позади домика припаркована длинная вереница грузовиков.

Кофе у них отвратительный, а пирожок еще хуже, но пусть в желудке будет хоть что-нибудь, кроме похмельных паров. Я сижу за липким маленьким столиком, хмуро разглядывая обедающих дальнобойщиков.

Забавно, но мне кажется, мужики смотрят на меня с насмешкой. Может, я даже внешне выгляжу законченной неудачницей? Я тщетно пытаюсь вспомнить, причесывалась ли я сегодня с утра. Не помню. То есть, скорее всего, не причесывалась.

Кто-то подходит положить свежую прессу в газетницу, стоящую прямо рядом со мной.

— Доброе утро, — говорит он.

К своему несчастью, он смахивает на Роджера. Я свирепо смотрю на него, и он отворачивается.

У них будет ребенок. Поверить не могу!.. Неужели Роджер правда сделал это со мной? Он ведь знает, как мне хотелось завести еще детей. Ему известно, через что я прошла, чтобы родить Еву.

Беременность началась без проблем. Я была в восторге, я обильно питалась и набирала вес. Я взялась носить одежду для беременных гораздо раньше, чем необходимо. Я даже приставала к Роджеру по ночам. Сперва он удивлялся, но быстро привык. Беременность дала пищу для размышлений, моя жизнь снова обрела цель. Я опять почувствовала себя единственной, особенной, уникальной…

А потом все враз изменилось. На девятом месяце во время очередного визита в женскую консультацию докторша придержала меня, когда я слезала со смотровой кушетки. Она забыла послушать сердцебиение плода.

Я снова улеглась и о чем-то беспечно болтала, пока она смазывала мой живот гелем. Я умолкла лишь тогда, когда она стала вслушиваться. И вот наконец она что-то услышала… И мироздание рухнуло.

Сердце моей будущей дочери пропускало удары. Тук, тук… и тишина. Тук, тук, тук… и опять пропуск.

Докторша, помнится, побледнела. А я принялась дико визжать.

После четвертой по счету эхокардиограммы педиатр-кардиолог велел нам с Роджером готовиться к худшему, потому что нашему младенцу, оказывается, тотчас после рождения требовалась операция на открытом сердце.

С этим меня отправили домой.

Я хотела в больницу. Чтобы мне прикрепили сердечный монитор для плода. Чтобы врачи были рядом и сразу извлекли ребенка, если что-то пойдет не так. Я поверить не могла, что они пока ничего не собираются делать.

Два дня я плакала не переставая. Я готова была разнести родильный дом по кирпичику, если вдруг мы с Роджером вернемся домой без ребенка. Я ходила по дому кругами, тыча пальцами в живот, чтобы заставить Еву толкаться. Если она не толкалась, у меня случалась истерика.

На сороковой неделе беременности начались роды. Все шло хорошо. Или, по крайней мере, так мне сказали. Сама я тот день почти не помню. Дело шло медленно, но в пределах нормы для первого раза. Но часов через тринадцать, еще прежде, чем схватки стали действительно невыносимыми, я испустила душераздирающий вопль и потеряла сознание. Роджер потом говорил, что оглянулся даже врач, помогавший женщине по соседству. Он-то первым и сообразил, что со мной беда. У меня разорвалась матка. Ее ткани пострадали еще во время падения, а крупный младенец вдобавок до предела растянул ее. Вот она и не выдержала.

Когда происходит разрыв матки, на то, чтобы извлечь ребенка, остаются считаные минуты. Малейшее промедление грозит смертью или необратимым повреждением мозга. Еву они спасли. Но матку мне пришлось удалить.

Я провалялась в реанимации шесть дней. Я даже не осознавала, что родила. Однако с ребенком все было хорошо, Ева быстро шла на поправку. Через двадцать четыре часа после рождения плохо работавший клапан стал плотно смыкаться сам по себе, без какого-либо вмешательства, и крохотное сердечко застучало надежно и ровно.

Я могу только приписать это чудесное исцеление ее душевной организации. Она всегда все делала назло. Ее записали в больные, значит, ей непременно нужно было поправиться.

С тех пор она не особенно изменилась…

Боже, как болит голова… Ей давно пора бы прийти в чувство, но, вероятно, у похмелья с двух бутылок свои правила. У меня натурально черепушка раскалывается. Мне бы съехать на обочину и прилечь, но я не могу. С каждой милей я все отчаянней стремлюсь добраться домой.

Я хочу к маме. Я точно четырехлетняя девочка, оцарапавшая коленку. Я так рвусь к ней, что в груди больно. Я доподлинно знаю, что стоит ей простить меня, и сразу станет все хорошо.

Надо было сразу обратиться к ней за помощью и советом, как только дела пошли наперекосяк. Надо было плюнуть на гордость и амбиции и забыть, что она с самого начала сомневалась в моей дееспособности. И почему смирение мне всегда так трудно дается? Другие небось с готовностью признают, что совершили ошибку, и как-то сохраняют при этом достоинство…

Нет, я не могу больше думать об этом. Не могу. Не хочу. Я сейчас включу радио — и буду увеличивать громкость, пока не перестану слышать собственные мысли…

На дороге сплошные грузовики, и мне это не нравится. От них тень, это верно, но я не вижу ни знаков, ни шоссе впереди. А если что-то случится и движение вдруг остановится, они меня в лепешку сомнут. Только и останется клочок ткани да кровавый мазок на решетке громадного радиатора прихлопнувшей меня фуры…

Я включаю приемник, но в эфире одни помехи. С горем пополам я отыскиваю станцию христианской рок-музыки, потом еще одну, которая транслирует кантри. Правда, за треском и щелканьем мало что слышно. Наконец я ловлю Эн-пи-ар, но общественное радио передает какую-то постановку о временах Великой депрессии. Я выключаю приемник.

«Депрессия» для меня не новое слово. После родов я несколько лет не могла из нее выйти. И это не была обычная постнатальная депрессия. Я оплакивала утрату детородной способности. Я глубоко погрузилась во мрак, я была бездеятельна и ко всему безразлична… В то время Роджер стоял точно скала, на которой зиждилась наша семья.

Вот смешно… Если он все делал так правильно и хорошо — внешне, по крайней мере, — почему я никогда не была счастлива?

Надо думать, депрессия была лишь одним из факторов. С тех пор как мы с Гарри разбились, я все время от чего-то бежала. От чего-то непонятного, но такого, к чему я не могла повернуться лицом. Брак с Роджером, отъезд из Нью-Гэмпшира, беременность… Все это, если разобраться, была просто дымовая завеса. Я, кажется, неосознанно искала чего-то большего. Чего-то такого, что могло заново выправить мою жизнь. Чего-то, что дало бы мне возможность не думать о безымянном страхе, гнавшем меня…

Из депрессии я в конце концов выкарабкалась, но удовлетворенности жизнью так и не ощутила. Все стало только хуже. К домашним делам я питала лишь мстительную ненависть. Я чувствовала себя в ловушке. Жены сослуживцев Роджера казались мне марсианками. Им, судя по всему, нравилось то, чем они занимались. Они ездили на какие-то кулинарные курсы, организовывали детские площадки и вылазки в парк… А я не делала ничего. Мне ничего не хотелось. Даже вставать по утрам. В доме царил беспорядок, а Ева помирала от скуки, потому что я не желала общаться с мамочками по соседству, успешно заработав у них репутацию нахалки и индивидуалистки.

Я не могла заставить себя даже выучиться готовить…

Кончилось тем, что я решила сделать карьеру. Какую угодно, только чтобы вырваться из дому. Нет, не то чтобы я старалась держаться подальше от Роджера. Мне хотелось какой-то своей жизни, и я принялась за дело с такой энергией, словно мстила врагу. Четырехлетнее образование я завершила в три года, получила высший балл и медаль от декана. Потом еще год стажировалась по курсу технической литературы… И наконец очутилась в компьютерной индустрии, в подразделении, занятом составлением учебников и руководств к «софту». Еще через несколько лет я выдвинулась в редакторы, а вскоре стала ответственным редактором «ИнтероФло», осиливая на этом посту восемьдесят шесть выпусков в год.

Как гордился мной Роджер! Я вновь добилась успеха…

Однако вскоре дал знать о себе все тот же душевный разлад. Должно быть, он так никуда и не девался, лишь временно отошел на задний план.

Кажется, я всю жизнь только тем и занималась, что старалась его превозмочь…

Часам к девяти вечера я понимаю, что придется где-то остановиться на ночлег. Я хотела одним махом проделать весь путь, но, видимо, не смогу. В голове у меня только-только начинает яснеть, и вместо тошноты я чувствую голод.

Возле Акрона я замечаю гостиницу «Красная крыша». Беру номер и замертво валюсь на кровать. Раньше я первым долгом стянула бы простыню и проверила, хорошо ли вычищен матрас. Такова была прежняя Аннемари, которая натягивала рукав на ладонь, прежде чем взяться за ручку двери в общественном месте. Моему новому «я» нет до подобных вещей ни малейшего дела. Новая Аннемари прямо в уличной обуви падает на покрывало.

Я разглядываю трещинку на потолке, наслаждаясь тишиной. Шум и рев большого шоссе еще звучат в ушах.

Я вскидываюсь на постели и нахожу глазами телефон. Надо позвонить Мутти — узнать, когда похороны. По крайней мере, эту последнюю дань папе я должна отдать непременно. Кусая губы, я раздумываю, что сказать, с чего начать разговор…

Потом иду в ванную — привести себя в порядок перед ужином.

Ресторан у них невзрачный. Круглые столы, кургузые стулья. На полу — зеленый ковер с коротким ворсом. На зеленом фоне — темный орнамент, едва различимый в притушенном свете.

Посетителей за столиками нет, только у барной стойки расположилось с полдюжины мужчин. Они смотрят на экран телевизора, следя за перипетиями бейсбольного матча. Над неподвижным частоколом голов поднимаются лишь струйки сигаретного дыма и вливаются в голубоватое облако под потолком. Иногда болельщики взрываются шумными восклицаниями.

— Мне, пожалуйста, французский луковый суп, — говорю я официантке.

Желудок требует чего-нибудь посущественней, но я пока боюсь его напрягать.

— Вам к супу салат принести? Может быть, сэндвич?

— Спасибо, не надо. Разве что крекеры.

— Пить что-нибудь будете?

Я содрогаюсь.

— Понимаю это как отказ, — говорит официантка и опускает блокнотик в карман.

После ужиная возвращаюсь к себе. Закрываю дверь — и вдруг совершенно неожиданно приходят величайшее спокойствие и умиротворенность. Эта казенная комната витает за миллион миль от обычного мира с его сложностями и проблемами. Роджер, Ева, Мутти… даже Маккалоу и его жуткая попытка убийства… все они превращаются в отдаленные точки на горизонте. Я включаю телевизор и скидываю туфли. Присаживаюсь на кровать и переключаю каналы.

Спустя некоторое время на глаза опять попадается телефон. Я перевожу взгляд на часы и испытываю облегчение, смешанное со стыдом. Для звонка уже поздновато. Я сделаю это с утра.

Я опять иду в ванную, разбрасывая по дороге одежду, как Гретель из немецкой сказки, когда ее отвели в темный лес. Какое блаженство забраться под душ, в заполненную паром кабинку!.. Напор отличный, запас горячей воды в бойлере кажется бесконечным. Благодатные струи уносят с собой последние остатки похмелья. Я даже думаю — а может, зря я не взяла сэндвич?..

Я выключаю прикроватную лампу, и комната погружается в полную темноту. Только светится красным дисплейчик часов, но мрак разогнать он не способен. Я с наслаждением вытягиваюсь под простыней. Я почти неделю как следует не высыпалась.

Часа через два с половиной я понимаю, что нынешняя ночь не станет исключением…

Даже не знаю, когда я все-таки задремала. Наверное, после четырех, потому что это последняя цифра, которую я запомнила на часах. Не то чтобы я прямо после этого заснула — просто перестала смотреть.

Когда я просыпаюсь, в комнате по-прежнему темно. Ранний старт — это, конечно, здорово, но не до такой же степени?.. Я снова засыпаю. И опять открываю глаза в темноте. Тут у меня закрадывается подозрение, я перекатываюсь в постели и смотрю на часы.

Оказывается, уже почти десять! Я вскакиваю, на чем свет кляня плотные занавески. Откуда мне было знать?.. Между тем ехать еще двенадцать или тринадцать часов…

Я натягиваю футболку и джинсы, запихиваю в чемодан все остальное. Быстро оглядываюсь — и выскакиваю.

Очень скоро я снова еду по шоссе 1-90, глядя на корму идущей впереди фуры. Собственно, не на саму корму, а на красующийся там плакат.

На нем изображена девочка. Ее зовут Стефани Симмонс. В мае девяносто седьмого она ушла из дому и не вернулась.

Справа от фотографии — подробное описание.

На момент бесследного исчезновения ей было четырнадцать лет. Она сбежала из дому. В тексте не написано прямо, но я вижу это по фотографии. Броский макияж, длинные серьги… Словом, бездна усилий, чтобы сделать трогательно свежую мордашку как можно старше. Небось вовсю воевала с родителями насчет времени возвращения домой, манеры одеваться, мальчика, с которым встречалась… Может, и посерьезней конфликты вспыхивали. Что-нибудь связанное с выпивкой или курением. И вот подростковое бунтарство продиктовало ей выбор — бежать куда глаза глядят, все лучше, чем терпеть родительскую тиранию…

Четыре года спустя — есть ли надежда ее разыскать? Если даже она жива, стала небось проституткой. Уличной наркоманкой — села на иглу, а слезть не получается. На руках следы уколов, тут и там — синяки после неудачных «свиданий». Во рту не хватает зубов, и «сутик» не дает денег их вставить, пока они не портят улыбку.

Сколько боли небось в этой улыбке, обращенной к бесконечной череде потенциальных клиентов…

Стефани Симмонс. Восемьдесят третьего года рождения. Она не успела как следует стать частицей этого мира, а уже потеряна для него.

Слезы наворачиваются на глаза, и фотография расплывается. Господи боже мой, дитя, ну что тебе стоило позвонить маме? Неужели тебе вправду казалось, что она не бросит все дела и не примчится тебя выручать?

Да как ты вообще могла подумать, будто она до такой степени на тебя рассердилась, что не пойдет ради своего ребенка на самую последнюю крайность? Да она голыми руками кого угодно убьет, лишь бы тебя вернуть…

Стефани Симмонс, Стефани Симмонс, Стефани Симмонс… Я твержу и твержу это имя, накрепко запоминая его.

Слезы катятся по щекам. Когда Ева сбежала… Если бы она не отправилась прямиком к папе, она… она бы могла…

Я даже не могу додумать эту мысль до конца.

Ева — единственное мое достижение за двадцать лет. Единственное, что я сделала стоящего. Да и то сознательных усилий к тому особо не приложила… Нет уж, теперь все коренным образом переменится. Я думаю о матери Стефани. Несчастная не знает, что сталось с ее дочерью, и, конечно же, предполагает самое скверное. Что она изменила бы в своем поведении, знай она заранее, к чему все идет? Если бы вовремя поняла, что происходящее у нее в доме не просто набившие оскомину сложности переходного возраста? Что назревает конфликт, из-за которого она потеряет дочь навсегда?..

Я шмыгаю носом и утираюсь тыльной стороной кисти. Может, внешне я сейчас и выгляжу нюней, но внутри у меня созревает твердокаменная решимость.

Я костьми лягу, но моя Ева ни за что не окажется на таком вот плакате на корме грузовика.

Принять решение — проще простого. А вот как привести его в исполнение — поди сообрази…

Для начала, очевидно, надо, чтобы она приехала домой. И плюс к тому захотела остаться. Только как этого добиться? Учитывая, что она на меня смотреть не может без отвращения? И как сделать, чтобы мы больше не цапались, точно кошка с собакой?

Если вдуматься — мы с Мутти точно такие же. Я уже взрослая, она на пороге старости, а все поладить не можем.

Но я хоть из дому не сбегала…

Вокруг будто кусочки головоломки в воздухе плавают. Я вроде бы и хочу их собрать, и в то же время боюсь, что сейчас они сложатся воедино.

Я ведь, по сути, тоже сбежала. Уехала от родителей и годами избегала встреч с ними. Иногда мы говорили по телефону, но я к ним не приезжала. Я знала, что не вынесу вида опустевшего денника Гарри, хотя, конечно, не только это удерживало меня за тридевять земель. Я не желала видеть родителей.

Трудно смотреть в глаза тем, чью мечту ты своими руками разрушила.

Когда я болела после рождения Евы, Мутти примчалась на помощь и прожила у нас в Миннеаполисе шесть недель. Даже не знаю, что бы я без нее делала. Она ведь, что для нее характерно, сразу все взяла в свои руки. Дом сиял чистотой, еда подавалась на стол ровно в семь, двенадцать и восемнадцать часов, а Еву каждые три часа приносили ко мне кормить, неизменно в свежих подгузниках и пеленках.

Конечно, это было шаткое перемирие, но ведь было же? Мы не обсуждали ни мою прежнюю жизнь, ни напряжение, которое между нами возникло. И так продолжалось годами… С ума сойти, целых десять лет.

До той сцены пять лет назад.

Я к тому времени достаточно успокоилась, чтобы снова посетить ферму. Мы приехали с Евой, потому что Роджер отправился на конференцию. Мутти понадобилось сказать о нем нечто, что показалось мне уничижительным. Я пришла в ярость и сразу уехала. Мой гнев был по большей части притворным, я тогда сама себя накачала. Теперь даже вспомнить не могу, что именно выдала Мутти. Однако Роджер в любом случае был моим мужем, и не встать за него стеной означало сознаться, что у нас что-то не так. А раз что-то не так, следовательно, с этим надо что-то делать?..

И я пошла по пути наименьшего сопротивления. Хлопнула дверью.

Стало быть, в сухом остатке получается вот что. Я обидела мать, только чтобы не расставаться с иллюзией.

И вот теперь ей, похоже, что со мной жить, что в тюрьме — особой разницы нету…

Я все раздумываю над этим, когда впереди показывается въезд на платную дорогу. Я сворачиваю на ту полосу, где оплата производится вручную. Нужная мелочь для автомата у меня есть, но здесь очередь короче, а я очень спешу домой.

Дамочка в кассе занята подсчетом монет. Она даже не поворачивает головы, в упор не замечает мою протянутую руку.

— Будьте любезны! — окликаю я громко.

Она награждает меня коротким злым взглядом и вновь склоняется над выдвижным ящичком. Проходит несколько секунд, и она не глядя высовывает руку в окошко. Я высыпаю монетки ей в ладонь. Одна падает наземь. Тетка убирает руку в окошко, потом опять выставляет.

Я открываю дверцу и подбираю денежку. Снова кладу ее на ладонь… и монетка вновь валится. Женщина все так же смотрит не на меня, а в свой ящик, пальцами свободной руки вороша мелочь. Водитель позади меня начинает сигналить. К первому гудку присоединяются еще три или четыре.

— Да твою ж мать! — взрываюсь я.

Заново открываю машину и подхватываю злополучный четвертак, ломая об асфальт ноготь.

— А голову повернуть, что, шея отвалится?

Я плюхаюсь на сиденье и хлопаю дверцей. Поворачиваюсь и вижу, что кассирша на меня смотрит.

— Держите, — говорю я, втискивая четвертак ей в ладонь.

На сей раз пальцы успешно смыкаются. Я награждаю ее последним испепеляющим взглядом и так жму на газ, что шины отзываются визгом.

Одна надежда, что это моя последняя неприятность. То самое дно, достигнув которого начинаешь всплывать. Интересно, как работает этот психологический механизм? Достаточно ли осознать, что дальше тонуть некуда? Или надо еще испытать некий катарсис — как люди, которые решаются посвятить себя Богу и верят, что заново родились?..

Завидую я таким. Они как-то поняли, что впереди край, сумели оттолкнуться и всплыть с другой стороны. А я, кажется, так и застряла, барахтаясь в илистой жиже у дна.

Следующие шесть часов проходят как в забытьи. Руки на руле немеют, под веки точно песку насыпали — я изо всех сил стараюсь удержать глаза открытыми. Я веду машину, как говорится, на автопилоте, и один раз даже сама себе влепляю пощечину, чтобы не уснуть за рулем.

Я стою в очереди перед раздачей, чтобы заплатить за кофе. Ко мне подходит мужчина. Седоватый, с изрядным брюхом, в потасканной тонкой футболке. Джинсы кажутся слишком длинными, потому что застегнуты где-то под выпирающим животом. Передних зубов у него нет, ногти грязные, волосы торчат в разные стороны. Он останавливается поблизости, и я напряженно замираю.

— С вами все в порядке? — вдруг спрашивает он.

— Что-что?..

— С вами, спрашиваю, все в порядке?

Я подозрительно гляжу на него.

— Все нормально, а что?

— Ну, — говорит он, — вы просто… Вроде как плакали… Ну я и спросил, может, думаю, случилось чего.

Я так потрясена, что даже отвечаю не сразу. Не могу слов подобрать, будто весь английский забыла.

— Все нормально, — повторяю наконец. — Спасибо, что побеспокоились.

— Всегда пожалуйста, — говорит он и топает дальше.

Я опять еду по шоссе, раздвигая лучами фар темноту. Я снова ищу радиостанцию, которую можно было бы послушать. Не нахожу и выключаю приемник.

Как мне все-таки заполучить Еву обратно? И что я стану делать после ее возвращения?

Когда идея наконец осеняет меня, я от восторга бью по рулю ладонью. Флика! Вот оно! Я возьму к себе Флику! Взглянем правде в глаза, ради меня Ева и не подумает возвращаться. А вот ради Флики…

Может быть, это подкуп. Ну и плевать. Что угодно, лишь бы она вернулась и мы с ней могли начать все сначала. Изречение о цели, которая оправдывает средства, здесь работает на все сто.

Мысленно я выстраиваю разговор, подбирая самые завлекательные слова. Я предложу Еве помощь в обучении Флики. Мы организуем все так, чтобы никто, кроме Евы, никогда на нее не садился. Ради этого она точно приедет. И будет дело, которое нас объединит.

Сердце радостно бьется, меня охватывает теплое чувство близкой победы. Это всего один пункт, вычеркнутый из длинного списка злосчастий, но надо же с чего-то начать?..

…Если только благодаря моей управленческой деятельности Мутти вовсе не останется без фермы. До сих пор я думала больше о том, как скажутся мои «успехи» на отношениях с Мутти и как расстроили бы они папу, если бы тот узнал. И вот теперь я впервые задумываюсь, что со всеми нами вообще будет. Если Мутти потеряет ферму, спрашивается — куда мы с Евой пойдем?..

Я притапливаю педаль газа. Двигатель отзывается глухим ревом.

Я в любом случае возьму Флику. Найду себе работу. Позвоню Дэну и извинюсь перед ним. А если он не захочет принять моих извинений, я ему всю правду о себе расскажу, о том, какая я тварь… а ведь именно такой оценки заслуживает мое поведение… и буду молить его дать мне шанс. Я откажусь от идиотского намерения прятать Гарру и переговорю со страховщиками. Уж верно, есть какой-нибудь способ оставить его у меня. Не Иэну же они его, в самом деле, так запросто вернут после того, как тот его выдал за мертвого? И выплаченную страховку они вряд ли отобьют, даже если выставят коня на продажу. С больными-то суставами, да еще одноглазого. Но если Гарру начнут продавать, я его все равно выкуплю. В рассрочку. Я себе работу найду…

Конюшней мне больше не руководить, это ясно как божий день, но я что-нибудь подыщу. Возможностей масса. Может, в графстве Килкенни и не разрабатывают программного обеспечения, ну так что ж — на дому буду работать. По контрактам. Я же редактор, а значит, был бы компьютер да Интернет… Не то чтобы я так рвалась к редакторской деятельности, я как раз больше не хочу этим заниматься, но тут уж, что называется, не до жиру. Надо денежки зарабатывать. Вложу их в конюшню. Помогу Мутти удержать за собой ферму. Выкуплю Гарру. А Еве скажу, что Флика останется у нас, только если она в школу будет ходить…

Вот так. Вот так. Вот так…

Около полуночи я наконец въезжаю в наши ворота. Я чуть притормаживаю на макушке холма, оглядываю привычную сцену. Кругом царят мир и покой. Дом уютно устроился на невысоком пригорке, белые изгороди так и светятся под луной. Поодаль — большое и сонное здание конюшни.

Все настолько знакомое, что у меня сердце сжимается.

Я открываю дверцу и ставлю ногу наземь, когда вдруг обращаю внимание, что прожектора над парковкой все выключены, а в дальнем конце стоянки маячит большая угловатая тень. Я вглядываюсь, пытаясь рассмотреть ее контуры.

Вернувшись на водительское сиденье, я вновь вытряхиваю многострадальную сумочку, разыскивая телефон.

— Девять-один-один слушает, — отзывается оператор. — Что у вас случилось?

— Это Аннемари Циммер с фермы «Кленовый ручей». Мы у сорок первого шоссе, чуть южнее девяносто седьмого. Тут кража лошадей происходит…

— Хорошо, Аннемари, помощь уже выехала. Оставайтесь на линии, рассказывайте мне, что происходит!

— У ворот конюшни тягач с коневозом. И кто-то все уличные прожектора отключил…

У меня самой двигатель выключен, машина на нейтрали тихонько катится по дорожке.

— Вы кого-нибудь видите? — спрашивает диспетчер.

— Нет, никого.

— Какова вероятность, что кто-нибудь просто там машину поставил?

— Не думаю. Постояльцы всегда ставят коневозы позади здания. А кроме того, этот подан задом ко входу. Так, так, кто-то появился. Сейчас приторможу…

Я ставлю машину перед грузовиком, загораживая ему дорогу, и перевожу автоматическую коробку на парковочное положение, вглядываясь сквозь боковое окно.

— Номерной знак — эс-три-ноль-пять-ноль-два, — сообщаю я диспетчеру. — Не думаю, чтобы он был ньюгэмпширский, хотя… Ой, боже, там кто-то с фонариками! Пойду гляну поближе, что происходит…

— Аннемари, не покидайте машину! Через три минуты помощь будет у вас! Оставайтесь на месте и не вешайте трубку!

Я повинуюсь. В смысле, трубку не вешаю. Я кладу телефон на пассажирское место и прячусь в глубокой тени у входа в конюшню, надеясь, что те, кто внутри, — кто бы они ни были — не расслышат хруста гравия у меня под ногами.

Два фонаря освещают то один денник, то другой. Я слышу, как открываются засовы и сдвигаются двери.

— Где он, черт подери? — приглушенно спрашивает мужской голос.

— Холера, чтоб я знал, — отзывается второй. — Ты уверен, что это то самое место?

— Ну… типа того…

— Типа? А где же тогда этот полосатый гаденыш?

Я дотягиваюсь и включаю рубильник. Двое в коридоре держат фонарики и чембуры. Двери большинства денников полуоткрыты, за ними встревоженно переминаются лошади.

— Жан Клод!.. — ору я во все горло. — Жан Клод!..

Мужики срываются с места. Первый отбрасывает меня с дороги. Второму везет меньше. Я хватаю его, и мы падаем на гравийную дорожку. Он вовсю матерится, но я слышу только глухой гул — мое лицо прижато к его груди, я мертвой хваткой вцепилась в его рубашку.

И где-то уже завывают сирены.

— Пусти, дура! Ты что, спятила? А ну убери руки!

Мы перекатываемся по земле. Я оказываюсь то вверху, то внизу, камешки впиваются в затылок и в спину. Он принимается лупить меня кулаками, а я даже защититься не могу — руки-то заняты. Я получаю удары в ухо и подбородок. Прикусываю язык, и рот наполняется кровью.

— Жан Клод!.. — воплю я опять.

И тут какая-то сила отрывает от меня моего противника. Я откидываюсь навзничь и пытаюсь достать его ногой, утирая с лица кровь…

Где-то рядом запускается двигатель грузовика, и мужской голос кричит:

— Пако, Пако, vamanos! Поехали отсюда скорее!

Но означенный Пако никуда уже не едет. И даже не идет. Жан Клод надежно удерживает его возле двери. Одной рукой он схватил Пако за горло. В другой руке у француза острые вилы, он приставил их к груди злоумышленника.

Водитель грузовика с ужасным ревом газует.

— Пако!.. — кричит он в последний раз.

Потом врубает сцепление. На пути у него пассажирская дверца моего автомобиля. Машины сталкиваются с мучительным стоном рвущегося металла. Примерно так звучат в записи песни горбатых китов. Мою машину тащит вперед. Футов через двадцать она сползает вбок и отцепляется от тягача. В доме зажигается свет. А на холме у ворот возникают фары сразу трех полицейских машин. Они мчатся по дорожке, завывая сиренами.

Водитель грузовика открывает дверцу и катапультируется. Скверно упав на плечо, он кое-как поднимается, переваливается через изгородь и, хромая, пытается скрыться в лесу.

Патрульные машины тормозят около грузовика. Где-то на заднем плане я вижу крохотную фигурку Мутти, бегущей к нам со стороны дома.

И вот тут я понимаю — все кончено. Действительно все. Я подорвалась на мине, которую сама заложила.

Сбор показаний занимает у полиции часа полтора. Кинолог с собакой благополучно задерживает второго грабителя. Когда они наконец уезжают, я сижу у кухонного стола, промокая салфеткой расквашенный подбородок. В ухе звенит.

— Ева, полагаю, еще в Миннеаполисе? — спрашивает Мутти, протягивая мне пакет замороженного горошка.

— Угу, — отвечаю я и прикладываю пакет к ушибленной челюсти.

Отнимаю, чтобы поглядеть, и заворачиваю в салфетку.

— Когда она собирается вернуться?

— Я не очень уверена, что она вернется…

— То есть как?

Лицо Мутти темнеет.

— Она что, и на похороны дедушки не приедет?

Я отвечаю:

— Это все из-за меня. Она не желает иметь со мной дела.

Мутти бросает быстрый взгляд в мою сторону. Потом говорит:

— Вы разругались из-за того паренька, так ведь?

Я молча смотрю в чашку с кофе.

— А знаешь, мальчик-то хороший. Очень даже хороший.

— Верно, Мутти. Теперь мне это известно. Я понимаю, что все испортила. Я во всем виновата. Понимаю и признаю. И предпринимаю все, чтобы исправить.

Я поднимаюсь и засовываю пакет с горошком назад в морозилку. Мутти молча следит за мной. Я мою руки под краном и снова поворачиваюсь к ней.

— Когда похороны?

— В понедельник.

— В понедельник!.. Но это же… Их задержали?

— Да, из-за вскрытия.

Мы умолкаем, снедаемые одними и теми же невеселыми мыслями. Я словно бы проваливаюсь во времени. Когда мне сказали, что Гарри погиб, я тоже ни о чем не могла думать, кроме того, что, вероятно, происходило с его телом.

— В понедельник… — повторяю я мрачно.

У меня даже и платья-то черного нет.

Мутти постукивает костлявым пальчиком по столу.

— Попробую заполучить ее сюда к папиным похоронам, — говорю я. — Пока это самое большее, что я могу сделать. Можешь мне не верить, но для меня это не менее важно, чем для тебя.

Мои глаза полны слез, ее — светлы и чисты, как арктические небеса. Я вновь пересекаю кухню под ее пристальным взглядом и собираюсь выйти в коридор, когда она меня окликает.

— Аннемари, мне надо кое о чем тебя спросить…

Я останавливаюсь, но не поворачиваюсь.

— О чем?

— Ты как-то замешана в том, что сегодня ночью произошло?

— Что? Я? Каким образом? Это ведь я полицию вызвала! И ты сама слышала, что я им рассказывала. Почему ты спрашиваешь?

— Ты сама знаешь почему.

— Ничего я не знаю!

Мой голос дрожит от возмущения.

— По-твоему, я не заметила, что у него полоски закрашены? Ты что-то задумала, Аннемари, и я хочу знать, что именно!

Если честно, я даже не думала, что она заметит фокус с окрашиванием. Вот вам вся моя рациональность и дальновидность. Я не знаю, что ответить.

Она гневно повышает голос:

— Пора уже наконец правду сказать!

Ну хорошо. Я выкладываю ей все как есть. К финалу моего рассказа она роняет голову на руки.

Я нерешительно делаю шаг.

— Мутти?..

— Просто уходи, — говорит она, не поднимая глаз. — Иди ложись спать, Аннемари. Час поздний, а мне все обдумать надо…

Легко сказать — иди ложись спать. Сна у меня, естественно, ни в одном глазу. В какой-то момент я оставляю бесплодные попытки заснуть и прокрадываюсь в гостиную, где работает телевизор. Там крутят какие-то старые шоу…

Вскоре после рассвета открывается дверь столовой, булькает кофе. Дождавшись, пока Мутти уйдет, я наливаю чашечку и ухожу в свою комнату.

Я понятия не имею, чем стану заниматься сегодня, но от волнения мне не сидится на месте. В конюшне меня, скорее всего, не ждут. Судя по всему, Мутти снова заправляет делами, а машины, стоящие на парковке, свидетельствуют, что она уговорила мятежных конюхов вернуться к работе. То есть на ферме мне заняться решительно нечем. Можно бы съездить в город, но я даже не знаю, на ходу ли мой пострадавший автомобиль…

Вскоре нашу территорию наводняет полиция. Одна машина стоит у выезда на шоссе, две другие — возле конюшни. Из окна спальни я вижу, как они натягивают желтую пластиковую ленту, чтобы люди не затаптывали улики. Я спускаюсь вниз и устраиваюсь у окна кухни. По дорожке к дому идет Жан Клод, лицо у него мрачней тучи.

Поднявшись на крыльцо, он резко распахивает дверь.

— Что там? Что такое?

Я спешу к нему, вглядываясь в лицо.

Он поворачивается навстречу. Под глазом у него полноценный фонарь.

— Расследование, — произносит он с негодованием. — Требуют, чтобы мы все занятия отменили!

— Что? — спрашиваю я. — Надолго?

Но он лишь хватает с книжной полки какую-то папку и уходит, хлопнув дверью.

Я всовываю ноги в садовые галоши и рысцой бегу в конюшню. Мутти, похоже, заметила мое приближение, потому что выходит навстречу, вскидывая руки в запрещающем жесте.

— Ступай обратно в дом, — говорит она быстро.

— Что происходит? Чего они хотят?

Я вытягиваю шею, стараясь что-нибудь увидеть.

Мутти ловит ладонями мое лицо и заставляет посмотреть в глаза. Она повторяет веско, с нажимом:

— Аннемари. Ступай. Обратно. Домой!

Остаток дня я слоняюсь от одного окошка к другому, отслеживая все перемещения у конюшни и возле ворот. Полицейские, занявшие позицию около въезда, заворачивают обратно с полдюжины машин. Вероятно, это ученики, до которых не дозвонился Жан Клод. Вскоре после полудня подкатывает белый «додж неон». Какое-то время он стоит окошко в окошко с полицейской машиной, потом сворачивает на дорожку. Возле конюшни из него выходят женщина и двое мужчин. Женщина потягивается, закинув за голову руки, обозревает мою побитую машину, открытые манежи, дом, коневозы на внутренней парковке… Опустив наконец руки, она сквозь пассажирское окошко вытаскивает папку-скоросшиватель. Офицер в форме встречает новоприбывших и ведет в конюшню.

Минут через сорок они уезжают. Вскоре конюхи принимаются выводить лошадей.

Всех, кроме Гарры…

Как раз когда при иных обстоятельствах мы сели бы ужинать, к дому направляется полицейский.

Я отпускаю кружевную занавеску и перебегаю в гостиную, ожидая стука в дверь. Жду еще несколько секунд и открываю ему.

— Аннемари Циммер?

— Да, — говорю я, высовываясь в приоткрытую дверь.

— Детектив Самоса из полицейского департамента графства Килкенни, — представляется он, показывая значок. — Вы должны проехать в участок, чтобы ответить на некоторые вопросы.

— Но я вчера вроде все рассказала…

— Верно. Но вы забыли упомянуть, что у вас стоит лошадь, за которую страховая компания выплатила миллион с четвертью долларов, положенные в случае гибели животного. Причем лошадь оказалась замаскирована…

Я молча смотрю на его квадратную челюсть. Спустя несколько секунд он добавляет:

— Мы можем проделать это по-хорошему, но можем и по-плохому…

Я спрашиваю:

— В чем разница?

— По-хорошему — вы обещаете сотрудничать и едете на своей машине.

И после паузы продолжает:

— По-плохому — я вас арестовываю и увожу на патрульном автомобиле.

Я чувствую, как мои губы сжимаются в черту.

Он складывает на груди руки.

— Итак?

— Мне бы сперва убедиться, на ходу ли моя машина, — говорю я. — Вы подождете?

Комната в полицейском участке напоминает конференц-зал дешевой гостиницы. Стены однотонные, на двух висят белые пластиковые доски. Посередине — опять же белый пластиковый стол с магнитофоном, шесть квазиофисных кресел… и такое яркое люминесцентное освещение, что лицо детектива Самосы кажется пятнистозеленоватым. Ну, почти.

Я с самого начала понимаю, к чему идет дело. Достаточно сказать, что детективы Самоса и Фрикли появляются со стаканчиками кофе, а меня не угощают.

Они усаживаются напротив, просматривают заметки и попивают кофе. По-моему, они намеренно медлят. Потом светловолосый — детектив Фрикли — толстым пальцем нажимает кнопочку «Запись». Спорю на что угодно, в старших классах школы его каждый день колотили, и теперь он не вылезает из тренажерного зала, накачивая мускулатуру. Я смотрю на магнитофон, потом на них.

— Пожалуйста, назовитесь, — говорит он, откидываясь в кресле.

— Аннемари Констанс Циммер.

— Ваш адрес, пожалуйста.

— Я живу на ферме «Кленовый ручей» у сорок первого шоссе, чуть южнее девяносто седьмого.

— Ваше место работы?

— Там же. Я менеджер школы верховой езды, принадлежащей моей семье.

— То есть вашей обязанностью является каждодневный уход за лошадьми?

— Я им руковожу.

— Вы также ведаете приобретением лошадей?

— Да, на моей ответственности лошади, принадлежащие школе.

Пока длится эта преамбула, оба детектива сидят развалясь и положив перед собой на стол блокноты. Однако теперь Фрикли извлекает ручку из нагрудного кармана рубашки.

— Расскажите нам, каким образом к вам попала лошадь из тринадцатого денника, — говорит он, сверяясь с блокнотом.

На лице у него рябинки от юношеских прыщей, и я замечаю, что тыльный конец ручки изжеван.

— Я взяла этого коня из центра по спасению лошадей.

— Который содержит Дэн Гарибальди?

— Да.

Фрикли что-то записывает.

— Когда это произошло?

— Точную дату не помню. Где-то в середине мая. Документы у меня дома…

— Как он в тот момент выглядел?

— Что вы имеете в виду?

Фрикли переглядывается с Самосой.

— На тот момент у лошади были какое-то особые приметы?

— Ну, он был одноглазый…

— Что-нибудь еще?

Я не отвечаю, только смотрю, как вращается в магнитофоне кассета.

— Каковы ваши отношения с Дэном Гарибальди? — спрашивает Самоса.

Я снова молчу, потому что сама не знаю, что тут ответить. Кажется, я краснею. По крайней мере, лицо начинает гореть.

— А с Иэном Маккалоу что вас связывает? — продолжает Самоса, наклоняясь ближе и ставя локти на стол.

Я инстинктивно подаюсь назад.

— Ничто не связывает…

— То есть вы хотите сказать, что совсем его не знаете?

— Нет, почему же, я его знаю. Мы много соревновались друг с другом, но это было двадцать лет назад… С тех пор я никакого дела с ним не имела.

— В самом деле, — произносит Самоса.

Звучит скорее не как утверждение, а как вопрос.

— Да, это так, — отвечаю я.

— Уверены?

— Уверена.

— И не хотите пересмотреть свой ответ?

— Зачем бы?

— У нас есть записи с вашего телефона.

У меня сердце стукает невпопад, я вспоминаю, каким тоном разговаривал со мной Иэн. Я смотрю то на Самосу, то на Фрикли. Лица у них чуть выразительнее блокнотов.

— Меня что, арестовали? — спрашиваю я наконец.

— Нет пока.

— Пока? Господи…

Я выпрямляюсь и принимаюсь отчаянно моргать. До чего все докатилось!

— Я бы посоветовалась с адвокатом…

— Имеете право, — отвечает кто-то из них. — Но пока вам не предъявлено обвинение, адвоката предоставлять мы не обязаны.

Тем не менее меня снабжают телефонным справочником и показывают, где висит таксофон. Я выбираю адвоката наугад. Просто открываю «Желтые страницы» и набираю первый же номер, попавшийся на глаза.

Через полтора часа в комнате для допросов появляется Норма Блэкли. От ее нейлонового свитерка еще пахнет спагетти. Мы с ней совещаемся около двадцати минут, я все ей рассказываю начистоту. Она внимательно выслушивает, время от времени ободряюще кивая.

— Ладно, — говорит она наконец. — По мне, вы провинились в основном тем, что пытались удержать у себя коня, которого полюбили. Правда, позиция у вас пока уязвимая и останется таковой до полного прояснения всех обстоятельств. Просто не отвечайте на неудобные вопросы, да и я дам знать в тех случаях, когда лучше не отвечать. Помните, у вас есть право не говорить ничего такого, что может быть использовано против вас. И это не может быть вменено вам в вину. Мало ли что они успели вам наговорить, на обвинении это не скажется. Ну что, готовы?

Я киваю.

— Пожалуй…

Она выходит в коридор, чтобы пригласить детективов обратно.

— Привет, Норма, — говорит Фрикли.

— Здравствуйте, джентльмены.

Детективы снова усаживаются напротив меня, Норма занимает место в узкой части стола, то есть как бы между нами.

Пошуршав бумагами, Фрикли отпивает свежего кофе и продолжает допрос:

— Вам известно, как выглядит пегая лошадь?

— Доподлинно. У меня самой такая была.

— Когда?

— Двадцать лет назад.

— Лошадь из тринадцатого денника проходит по бумагам как пегая. Известно ли вам, каким образом масть животного сделалась сплошной?

— Аннемари, не отве…

— Известно. Это я его выкрасила.

— …чайте, — договаривает адвокатша.

И медленно поворачивается ко мне.

Самоса и Фрикли застывают на месте, держа ручки у бумаги. Они во все глаза смотрят на меня.

— Вы его выкрасили?

— Да, выкрасила, и вместо того чтобы подозревать меня неведомо в чем, вы бы лучше мне спасибо сказали! Если бы я не закрасила ему пежины, те типы — а судя по вашим вопросам, они как-то связаны с Маккалоу — увезли бы Гарру, ищи-свищи! На том бы дело и кончилось!

Я смотрю на Норму. Она вся красная, точно спелый гранат.

— Джентльмены, — произносит она. — Вы нас с моим клиентом не оставите на минуточку наедине?

Еще через час меня отпускают. Когда мой покалеченный автомобиль наконец въезжает в ворота, я чуть торможу, высматривая, светятся ли домашние окна. Но там темно, и я еду дальше. Для этого мне не нужно даже на педаль газа давить. Моя бедная машина просто катится под уклон, в точности как вчера ночью, и наконец замирает примерно там, где стоял коневоз похитителей.

Еще через минуту я отпираю денник Гарры и откатываю сдвижную дверь.

Я озираюсь впотьмах, пытаясь сообразить, что к чему. Наконец я замечаю выметенные половицы. Нигде ни горстки опилок. Перевернутая поилка. И задняя стена, больше не закрытая корпусом лошади.

— Аннемари, — раздается голос у меня за спиной.

Я оборачиваюсь. Это Жан Клод, в одних трусах, в наспех натянутой рубашке и в рабочих сапогах на босу ногу. Видно, выскочил из постели.

— Где он? — спрашиваю я и чувствую, как дрожит голос.

— Его забрали, — отвечает он тихо. — Сегодня под вечер. Твоя мать пыталась с ними спорить, но у них был ордер…

— Куда его увезли?

— Не знаю.

Я молчу какое-то время, потом спрашиваю:

— Они собираются нам его вернуть?

— Я бы на это не слишком надеялся.

Он стоит, беспомощно свесив руки. Ладони обращены ко мне, пальцы разведены в почти умоляющем жесте. И я даже в темноте вижу, какая боль отражается у него на лице.

Из меня словно выпустили всю кровь, оставив пустую никчемную оболочку. Я спрашиваю:

— Ты был при этом?

Жан Клод кивает.

Я долго молчу, силясь вообразить, как все было. Вот полицейский — может быть, даже совместно с представителем графства по делам животных — выводит Гарру из этого самого денника. Вот Гарра осторожно переносит чудесные полосатые копыта через эти самые направляющие. И цокает по полу, удаляясь в сторону коневоза, где уже опущен пандус…

— Как же он у них в коневоз-то зашел? — спрашиваю я, и на середине фразы голос срывается.

Я закрываю руками лицо. Я способна только стонать. Мне кажется, будто я неудержимо заваливаюсь навзничь, и я отступаю назад, чтобы опереться о стену. Вместо этого я спотыкаюсь о направляющие и растягиваюсь на полу. Когда проходит первое потрясение, я переваливаюсь на бок и сворачиваюсь, подтягивая колени к груди. Я прижимаюсь щекой к прохладным вытертым половицам его денника и вою.

Жан Клод опускается подле меня на колени.

— Ш-ш, — произносит он мягко и трогает меня за плечо. — Успокойся, cherie. Успокойся…

Но я реву в голос. Я вскрикиваю и рыдаю — душа с телом расстается.

Он берет меня за плечи, приподнимает, привлекает к себе. И держит, обнимая крепче всякий раз, когда меня сотрясает очередной горестный спазм. Но я даже не пытаюсь с собой справиться. Я не хочу успокаиваться. Я, по сути, жить-то не хочу…

Жан Клод укачивает меня, словно ребенка, и постепенно я затихаю.

Я поднимаю голову и смотрю на него, жалко шмыгая носом. Мне кажется, он даже осунулся от жалости и заботы. Я почти не вижу в темноте его глаз, но остальные черты ясно видны. Рот, подбородок и лоб, на котором залегли тревожные морщины.

Я вдруг тянусь к нему и касаюсь его губ своими.

Напрягшись, он отстраняется.

— Аннемари…

Я отчаянным движением вновь притягиваю его ближе, не слушая возражений. Я поднимаюсь на колени и запускаю пальцы ему в волосы. Он больше не отталкивает меня, только поднимает руки и разводит в стороны.

Мне все равно. Я атакую его сомкнутые губы. Подбородок у него небритый, усы так непривычно щекочут лицо…

И вдруг он стискивает меня в объятиях, и поцелуй делается обоюдным. От него пахнет сигаретами «Голуаз» и французским парфюмом. Очень мужской запах…

Моя рука проникает под его рубашку. Сколько волос! Ладонь пускается в странствие, и это ощущение очень мне нравится. Так отличается от моего тела. А как оно отзывается на каждое прикосновение!..

Он поднимается на ноги и поднимает с собою меня. Когда мы выпрямляемся, я продолжаю наступление. Мне жизненно необходимо быть с ним. Прямо здесь и сейчас. Ни секунды не медля!

Он отрывает меня от пола, и я обхватываю его ногами, смыкая их позади. Он делает несколько шагов, прислоняет меня к стене… И вдруг останавливается. И отстраняется, внимательно глядя мне в лицо. Вместо ответа я тяну его обратно за волосы.

У него уже эрекция. Я это очень хорошо чувствую.

Я так откидываю голову, что ударяюсь о стену затылком и перед глазами пульсируют звезды.

— Что такое? — спрашивает он.

Его лицо так близко от моего, на нем столько страсти…

— Не могу, — произношу я и отворачиваюсь, только надеясь, что меня не стошнит.

Он тянется ко мне, вновь пытаясь поцеловать.

— Нет! — рявкаю я.

Он отдергивает руки, словно я радиоактивная. Или смертельно заразная. Мы стоим друг против друга и тяжело дышим.

— Не понимаю… — произносит он наконец.

— И я не понимаю, — говорю я. — Все это просто… неправильно.

— Но мы можем не…

— Я… я… — Я бормочу что-то бессвязное и бестолково размахиваю руками. — Мне пора…

Мы все еще в деннике, то есть я должна пройти мимо него, чтобы сбежать. Я иду к двери, не отрывая взгляда от половиц.

— Аннемари… — окликает он.

И ловит меня за руку выше локтя.

Я останавливаюсь, но не смотрю на него. Хватка у него бережная, хотя и крепкая.

Он смотрит на меня, я это чувствую. Потом отпускает.

Я бегу домой, громко плача. Трава сливается в полосы у меня под ногами.

— Вернулась, — говорит Мутти.

Она сидит за кухонным столом, сложив перед собой руки.

Я стою на пороге, не зная, присоединиться к ней или нет.

— Ну да, — говорю я, поспешно утирая глаза.

Из-под стола выскакивает Гарриет и затевает радостный танец. Я подхватываю ее на руки. Она извивается от восторга и виляет хвостом. Я отворачиваюсь, склоняя голову к плечу, чтобы она мне дырку в ухе не пролизала.

— Гарриет, отвяжись, — говорю я, подставляя ей вместо уха подбородок.

Потом замечаю взгляд Мутти. Ее светлые глаза полны льда.

Я спускаю таксу на пол. Она становится передними лапками мне на ноги и топчется в надежде, что я передумаю.

— Когда ты вернулась? — спрашивает Мутти.

— Не знаю. Минут двадцать назад…

— А почему я твоей машины не видела?

— Я оставила ее у конюшни.

— Значит, знаешь, — говорит Мутти.

— Да. Знаю.

Я пересекаю кухню и открываю холодильник. На дверце стоит бутылка «Молока Богородицы». Я наполняю два больших бокала и сажусь к Мутти за стол.

— Знаешь, я ведь пыталась им помешать, — говорит она.

Она держит бокал за ножку, разглядывая напиток.

— Я знаю.

— Откуда?

— Жан Клод сказал.

— A-а, — говорит она. — Ну так что там с тобой?

— Отпустили.

— Это я и сама вижу…

— Я имею виду, меня ни в чем не обвиняют, но я сказала им, что перекрасила Гарру. Так что… Не знаю…

И я одним глотком на треть опустошаю бокал.

— А ты? Тебе что в полиции сказали?

— О чем?

— Ну… насчет вопросов, которые после вскрытия могли появиться…

— Пока ничего, — говорит она, все так же глядя на свои руки.

Потом добавляет, наконец сжалившись:

— Адвокат сказал, если нас не будут беспокоить оттуда в течение месяца-двух, можно считать, что все обошлось.

— Так ты все-таки наняла адвоката?

— Дэн сосватал.

Вот ведь как получается. Доведись мне биться об заклад, кому из дам семейства Циммер понадобился бы адвокат по уголовным делам, я ошиблась бы. Дважды причем.

Утром я звоню в Миннеаполис.

— Роджер?

Я доподлинно знаю, что это он, но не здороваться же. Я благодарна уже за то, что это он взял трубку, а не Соня. Не знаю, почему меня так ранит звук ее голоса. Однако больно почти физически.

— Аннемари, — отзывается он. — А я как раз надеялся, что ты позвонишь.

— Неужели?

— Даже очень. Благополучно доехала?

Я не нахожу слов. Как ответить? Как объяснить ему, что я спустилась в адскую бездну и думала, что выбралась из нее, но обнаружила, что вниз еще лететь и лететь…

— Все нормально, — отвечаю я.

— Ну хорошо, — говорит он и замолкает.

Потом говорит:

— Я тебе должен рассказать кое о чем.

— Так…

Если он сейчас заявит, что у них там будет двойня, ей-богу, я точно кого-нибудь убью.

— Да нет, новости приятные, так что не волнуйся, — торопливо отзывается он. — Во-первых, вроде бы нашелся покупатель для дома.

— Так, — снова говорю я.

— Процента на четыре меньше того, что мы рассчитывали получить, но, думаю, следует согласиться.

— Ну… наверное, раз ты так считаешь, — говорю я.

— Я тебе факсом перешлю то, что ты должна подписать.

— Хорошо. Договорились.

— Другая новость касается Евы. Я уговорил ее вернуться в Нью-Гэмпшир.

— Роджер… — произношу я, и мой голос срывается.

— Погоди, Аннемари, она не обещала, что насовсем. Но на похороны она точно приедет.

У меня снова пропадает дар речи, и он ошибочно думает, что я сержусь.

— Ну ты же ее знаешь, — продолжает он торопливо. — Она как бы перешагнула черту, и теперь это вопрос самолюбия. Она не хочет, чтобы ее как бы заставили пойти на попятный. Но все-таки это шаг в правильном направлении. Я хочу купить ей билет в оба конца… погоди сердиться, так дешевле. Опять же, пускай думает, будто мы с ней считаемся. Приедет к тебе — тут ты ее и возьмешь в оборот…

Я склоняю голову на руку.

— Хорошо, — говорю я еле слышно. — Спасибо…

И неожиданно для себя самой выговариваю кое-что еще.

— Роджер…

— Да?

— Прости меня.

— За что?..

Он удивлен и не может сообразить, что к чему.

— За все.

И я не кривлю душой. Ну вот ни чуточки…

День тянется нескончаемо. Я не знаю, куда себя деть. Я даже не могу в конюшню пойти. Я там больше не работаю. И потом — как войти туда, когда там нет Гарры?..

И в доме тоже не лучше. Все здесь напоминает о папе. Занавески на дверях бывшей столовой, направляющая на потолке… Не говоря уже о свидетельствах его жизни до болезни. Это меня особенно расстраивает.

Около полудня я торчу на заднем крыльце. Солнце печет немилосердно, но убежища я не ищу.

Я тычу пальцем в мамины подвесные горшки с цветами и иду искать ведерко для полива.

Оно обнаруживается под раковиной. На каждый горшок уходит полное ведерко, прежде чем вода начинает подтекать снизу.

Я отступаю на шаг, любуясь цветами. У Мутти здорово получается с растениями. Из меня садовод никудышный, но даже я знаю, как трудно вырастить петуньи. Очень даже трудно. Их надо без конца подрезать и убирать отмершие побеги, едва ли не вслух им каждый день книжки читать. Не то однажды вы придете их проведать и обнаружите, что они тихо увяли. Обычно это происходит в середине лета, причем очень быстро и неожиданно. Стебельки вянут и съеживаются, а цветки превращаются в кусочки мятой бумаги.

Это может произойти у кого угодно, но только не у Мутти. У нее они до самого октября будут цвести. Они роскошно свисают, такие пышные, что не видно горшков. Сплошные шапки ярко-фиолетовых раструбов.

От нечего делать я начинаю собирать увядшие цветки. Потом снимаю один горшок и несу его на крыльцо. Просунув руку сквозь сплошную массу стеблей, я бережно переношу горшок через перила и ставлю его на ступеньки. Так я могу добраться до каждого растения.

Я только-только возвращаю первый горшок на место и берусь за второй, когда вижу Мутти, идущую по дорожке к дому. Я заранее радуюсь — сейчас она увидит меня хоть за каким-то полезным занятием.

— Что это ты делаешь? — резким тоном спрашивает она, поднявшись по пандусу и замечая разноцветную кучку у моих ног.

— Отмершие веточки убираю, — говорю я, продолжая щипать.

— Это бутоны!

Я замираю и в ужасе смотрю вниз. Пестрые граммофончики, такие нежно-складчатые, что выглядят отцветшими, а не едва распустившимися.

— Господи, Мутти, прости, я правда подумала… я считала… Мутти, — произношу я беспомощно.

— Оставь, — говорит она.

Дотягивается и выдергивает корзинку у меня из рук.

Я молча смотрю ей в спину, пока она вешает горшок на место. Перейдя к другому горшку, она осматривает учиненное разорение.

— Прости, Мутти…

— Да ладно, — говорит она и отряхивает руки о штаны.

Потом поворачивается ко мне.

— Кремом от загара намазалась?

— Нет…

— Сгоришь. Пошли в дом.

Я плетусь за ней, чувствуя себя очень несчастной.

Она включает кофейник и присаживается за стол. Я опускаюсь на пол в углу и глажу подбежавшую собачку.

Гарриет, по крайней мере, еще любит меня. Гарриет, вероятно, даже считает меня полезной. Я ведь ее корзинку из дому привезла…

Когда кофейник перестает булькать, Мутти поднимается и наполняет две чашки. Добавляет в мою сахар и сливки и ставит обе на стол. И похлопывает по столу в том месте, куда, по ее мнению, я должна сесть.

— Ну и каковы твои планы? — спрашивает она, когда я повинуюсь.

— Что ты имеешь в виду?

— Куда ты думаешь отправиться?

— Когда? О чем ты вообще?

— Ну, чтобы жить, — говорит она.

— А я думала, что я тут останусь, — отвечаю я пришибленно.

— Не получится. Я продаю ферму.

— Ты… что? Что ты сказала?

— Я продаю ферму.

— Ты не можешь! Вы с папой всю жизнь в нее вложили! Что он сказал бы, если бы знал?

— А выбор у меня есть?

Сердце у меня так и падает.

— Что ты имеешь в виду?

— Мне не справиться с выплатами. И лошадей не прокормить…

— Но…

— Я продала все запасы, чтобы расплатиться с конюхами. В денниках пусто. И тренер уволился.

— Что?..

Мутти смотрит мне прямо в глаза.

— Он что, тебе не сказал?

— Нет!

Он ничего не сказал мне. Даже когда собирался заняться со мной любовью. Я ошеломлена.

— Но когда?.. И почему?..

— В день твоего возвращения, — отвечает она. — Думается, он счел здешнюю ситуацию далеко не идеальной для работы. Банк не принял чек, которым с ним расплатились. И всю прошлую неделю он денники чистил вместо того, чтобы уроки давать…

— Господи…

— Он сделал месячное уведомление.

— Мутти, не продавай!

— А что мне еще делать? — спрашивает она.

Она поджала губы, руки крепко держат чашку. Мутти так и не притронулась к кофе.

Я отставляю чашку и наклоняюсь, кладу руки на стол. Потом опускаю голову. Столешница приятно холодит лоб.

Весь мой мир неожиданно съезжает с катушек. Готово рухнуть прежде незыблемое. Боже, боже, если Мутти продаст ферму, дом моего детства…

Я поднимаю голову так резко, что волосы падают на лицо.

— Мутти, — быстро говорю я.

Хватаю ее за руку и крепко держу.

— Мутти, послушай. Не надо ничего продавать.

Она смотрит на наши сомкнутые руки. Она потрясена, но высвободиться не пытается.

Я сдуваю волосы с глаз, но они тут же падают обратно. И плевать. У меня есть план.

— Я серьезно, — говорю я. — Мы продаем дом в Миннеаполисе, уже есть покупатель. Если все состоится, у меня будет куча денег. Наличными. Совсем скоро. Вот и используем на доброе дело.

— Зачем? — говорит она.

Звучит немного двусмысленно, но я-то понимаю, что она имеет в виду. Она хочет сказать — на что это тебе?

К ней успело вернуться ледяное самообладание. Ее рука все еще зажата в моей, но пальцы безжизненные и холодные. Мутти сидит совершенно неподвижно.

— Потому что я так хочу, — говорю я.

Я умоляю, точно ребенок, который клянчит немного мелочи, пока грузовичок мороженщика не скрылся за поворотом.

— Пожалуйста, Мутти, давай так и сделаем! Я очень этого хочу! Я тебе кое-чем обязана…

— Ничем ты мне не обязана.

Мое отчаяние делается беспросветным.

— Тогда ради папы, Мутти. Если ты не хочешь ради себя, позволь мне это сделать в память о папе.

Еще некоторое время Мутти смотрит на меня. Потом высвобождает руку и молча выходит наружу.

На другой день я встречаю Еву в аэропорту. Когда я замечаю ее в зале прибытия, она останавливается и ставит сумку на пол. Я бегом одолеваю последние разделяющие нас шаги и что есть силы обнимаю ее. Она напрягается, ее руки притиснуты к бокам моими.

Ей не кажется забавным, что пассажирская дверца моей машины не открывается.

— Лезь в окошко, как в «Герцогах Хаззарда», — вымученно шучу я и потом только соображаю, что заключительные эпизоды этого сериала вышли на экран до ее рождения.

Ева зло смотрит на меня, идет к водительской дверце и изящно проскальзывает на правое сиденье.

Ужин поистине мучителен. Мы сидим на кухне вчетвером. Мутти не желает разговаривать со мной, я — с Жаном Клодом, Ева — опять же со мной. Вот и поддерживай беседу за столом. Вскоре мы оставляем попытки и завершаем еду в угрюмом молчании. Только и слышно, как вилки о тарелки позвякивают.

— Можно мне уйти? — спрашивает наконец Ева.

— Да, — начинаю я.

И в тот же миг Мутти произносит:

— Конечно.

Я перевожу взгляд с одной на другую. Ева смотрит на Мутти. Жан Клод наблюдает за всеми. Я испепеляю взглядом тарелку.

— Спасибо, бабушка, — со значением произносит Ева.

Сует тканую салфетку под тарелку и удаляется.

Как только она уходит, я кладу свою салфетку на стол и встаю.

— Ты куда? Ты же совсем к еде не притронулась.

В голосе Мутти не забота, а лишь укор. Я смотрю на нее и вижу выставленный подбородок.

— А я не голодна, — говорю я.

Поворачиваюсь и выхожу на заднее крыльцо. Сеточная дверь возвращается на место, сопровождаемая собачьим взвизгом. Оказывается, Гарриет надумала последовать за хозяйкой.

Я устремляюсь по дорожке — прочь от конюшни.

Гарриет изо всех силенок поспевает за мной. Это непросто, с ее-то короткими лапками. Я замедляю шаг. Мне ведь особо некуда торопиться.

Через сотню шагов я слышу, как кто-то бежит следом. Я подхватываю Гарриет на руки и прибавляю шагу.

— Аннемари, — окликает Жан Клод, догоняя меня.

Я сурово смотрю прямо перед собой и иду еще быстрее.

— Аннемари, — говорит он и берет меня за руку.

Я останавливаюсь. Он поворачивает меня к себе.

— В чем дело?

— А то ты сам не знаешь?

— Не знаю, — говорит он.

Я не отвечаю, только смотрю на него.

— Аннемари.

Он берет меня пальцем за подбородок и заставляет поднять голову. И вот наконец мы с ним смотрим друг другу в глаза.

— Это все из-за той ночи?

Он кажется очень озабоченным. Я отвожу взгляд.

— Да.

— Я как-то не так обошелся с тобой?

— В общем-то, да, — говорю я.

— В чем же дело?

Я глазам своим не верю. Он вправду выглядит озадаченным.

— А как по-твоему? — спрашиваю я, не понижая голоса. — Ты собирался затащить меня в постель — и только потом сознаться, что увольняешься?

Он вздыхает. Судя по выражению лица, до него начало доходить.

— Для начала давай разберемся, — говорит он, выпуская меня и складывая на груди руки. — Итак, кто кого собирался в постель затащить?

— Не продолжай, — говорю я.

Лицо у меня и так начинает гореть. Я спускаю с рук Гарриет и обхожу его.

Он вновь нагоняет меня. Мы молча идем рядом, пока не выбираемся на дорогу.

Я смотрю по сторонам, соображая, что делать. В конце концов я переправляю Гарриет через забор и сама перелезаю. Жан Клод следует моему примеру, и мы шагаем по пастбищу в отдаленный уголок.

— Я возвращаюсь в Канаду, — произносит он наконец. — В Оттаву. Мне казалось, ты поймешь…

— С чего ты взял, что пойму?

— У тебя ведь тоже есть дочь.

— А Мутти сказала, это из-за того, что тебе пришлось денники чистить.

— Ну вот еще, — выговаривает он хрипло и вновь берет меня за плечо.

Гарриет рычит откуда-то снизу, тоже мне, деловая колбаска. Жан Клод удивленно смотрит на нее, но руку все-таки разжимает.

— Ты сама отлично знаешь, что это не так, — говорит он. — Да, тут порядочный бардак, что уж говорить…

И он делает жест, охватывающий всю ферму в целом.

— Но уезжаю я не поэтому.

— Ты решил быть поближе к Манон?

Я внимательно слежу за его лицом. Оно такое выразительное, и вообще он… он… Не знаю, как описать, просто долго сердиться на него решительно невозможно.

— Моя жена… моя бывшая говорит, что не может справиться с Манон. У них там примерно как у вас с Евой. Дети…

Жан Клод пожимает плечами.

— Но я все лето наблюдал за Евой и за тобой, и…

Он закрывает рот и поводит головой, как бы раздумывая, стоит ли продолжать.

Чего доброго, он боится обидеть меня. Что ж, на правду грех обижаться. Я кругом накосячила и сама это знаю. Другое дело, я твердо намерена исправить, что можно. И конечно, я не радуюсь тому, что моя история послужила для него предостережением.

— Как бы то ни было, — говорит он, решив не расставлять всех точек над «i», — я принял предложение от Национального конноспортивного центра. Того самого, где она тренируется. Манон, думаю, вряд ли будет в восторге, но c’est la vie. Мое место — там…

— А твоя бывшая?

— Мы сохранили добрые отношения. Ей как раз пригодится союзник. Мы с ней… как это правильно сказать? Выступим единым фронтом…

Я пытаюсь улыбнуться. Потом качаю головой.

— И когда ты отбываешь?

— Я начну работать там через месяц. Я сказал Урсуле, что побуду здесь до тех пор, если она сочтет это полезным. Мы вновь набираем учеников, но…

Он снова оставляет фразу незавершенной. И я опять понимаю, что он имеет в виду. Он хочет помочь Мутти выдавить последние денежные капли из ее заведения, прежде чем она окончательно окажется на пепелище.

Я делаю шаг вперед и уже сама беру его за плечи. Под моими ладонями — крепкие мышцы, твердые, как мячи для бейсбола. Гарриет скулит у нас под ногами, не в силах сообразить, что к чему.

— Удачи тебе, — говорю я. — Во всем. Правда. В особенности с Манон.

Улыбка зарождается в его глазах и трогает губы. Он наклоняется и целует меня — сперва в левую щеку, потом в правую.

Мы идем дальше, пока не обходим весь периметр фермы. Потом Жан Клод пожимает на прощание мой локоть и скрывается в конюшне. А я ухожу по дорожке. Меня ждет пустая и грустная комната в пустом, безрадостном доме.

Телефон звонит, как раз когда я иду через кухню. Я бросаюсь к аппарату, надеясь, что это Дэн.

— Аннемари? — спрашивает женский голос.

— Да?

— Это Норма Блэкли. У меня для вас хорошие новости.

— В самом деле?

Давненько я не получала добрых вестей…

— Я только что говорила по телефону с детективом Самосой. Они выдвигают официальное обвинение против Маккалоу и четверых его служащих. Судя по всему, те двое, которых задержали у вас, под угрозой пятнадцати лет за решеткой запели, как канарейки…

— В чем же состоит обвинение?

— О, оно весьма длинное. Мошенничество в особо крупных размерах, обман доверия в особо крупных размерах, преступный сговор с целью кражи третьей степени, два случая особой жестокости в отношении животных…

— Два?

— Гарра от них вырвался и сбежал, и тогда они другую лошадь убили. И сожгли до такой степени, что ветврач даже тело не опознал.

— Господи, — содрогаюсь я.

— Суть в том, что на фоне таких злодеяний вы для них — слишком мелкая рыбка.

— Так они меня не?..

— Правду сказать, мне кажется, они толком не знают, что с вами делать. Вы, конечно, подмочили свою репутацию, но показания Дэна Гарибальди и документы аукциона свидетельствуют, что Гарра достался вам именно так, как вы и сказали полиции. Остается, правда, ваш звонок Маккалоу и эпопея с перекрашиванием. Но поскольку ни один человек из команды Маккалоу даже не упомянул вашего имени, навесить на вас что-либо определенное им так и не удалось. Если строго следовать букве закона, вы имеете полное право окрашивать лошадь, если только тем самым не причиняете ей физического ущерба и не покрываете следы преступления. Вот если бы вы попытались перевести коня в другую конюшню или как-то скрыть его пребывание у вас…

— Я именно так и хотела поступить, но тут все понеслось…

— А вот этого вы никогда, слышите? Никогда!.. Никому и ни при каких обстоятельствах не говорите! — строго произносит Норма. — Поняли?

— Да, я понимаю. Я не скажу. Ну ладно, а дальше что? Как мне его обратно заполучить?

— Кого, Гарру? Ну, это вам навряд ли удастся…

— Почему? Это же мой конь. Я его законно купила.

— Начнем с того, — говорит она, — что центр по спасению не являлся его собственником, то есть и право владения не мог вам передать.

— Но это же чушь…

— Не чушь, а закон. Который распространяется на любое краденое имущество. Тому, кто в итоге купил его, просто не повезло.

— Значит, я его выкуплю у того, кому он теперь принадлежат. Кто владелец?

— С этим пока ясности нет. Он должен был бы достаться страховой компании, но если они засудят Маккалоу из-за мошенничества со страховкой, лошадь перейдет обратно к нему. Сейчас Гарра стоит на полицейской конюшне. Он является уликой, подкрепляющей обвинение.

Голова у меня идет кругом.

— Я им позвоню…

— Как ваш юридический консультант — не советовала бы.

— Почему?

— Потому что ваше положение до сих пор сложное. Стоит ли гусей дразнить?

— Мне надо обязательно им позвонить…

Она вздыхает. Люди часто вздыхают, общаясь со мной.

— Только, прошу вас, будьте очень, очень осмотрительны при разговоре. Не наседайте на них, а то как бы опять в полицейском участке встретиться не пришлось.

— Я постараюсь…

— И вот еще что, Аннемари. Ради всего святого, не упоминайте, что собирались увезти Гарру. Не говорите, хорошо?

— Хорошо, — обещаю я сокрушенно.

— Привет…

В дверях денника Гарры стоит Дэн. Темный силуэт против света, льющегося снаружи.

— Привет, — отвечаю я.

Я сижу на корточках, прислонившись к дальней стене, и чувствую себя очень несчастной.

— Тебя твоя мама искала, — говорит Дэн.

Я шмыгаю носом, провожу пальцем под глазами.

Какое-то время Дэн смотрит на меня, потом входит и тоже опускается на корточки. У противоположной стены.

— Я до тебя дозвониться пыталась, — говорю я примерно через минуту.

Он отвечает:

— Я был очень занят.

Дэн слишком вежлив, чтобы продолжать. А я — слишком измотана, чтобы на чем-то настаивать.

— Я в полицию звонила, — говорю я.

— Да? И что они?

— Да все то же. Они типа не предъявляют мне обвинения, но я все равно типа преступница, которой не положено ничего знать.

Он глядит на меня с непроницаемым видом, потом опускает голову, словно на полу обнаружилось нечто очень интересное.

— Я им тоже звонил, — говорит он наконец.

— И что удалось выяснить?

— Сказали, что весь конфискат обычно выставляют в конце года на аукцион, но в данном случае надо учитывать особые обстоятельства…

— Какие особые обстоятельства?

— Ну, во-первых, это живое животное. А во-вторых, Маккалоу живет в Нью-Мексико, так что и суд там будет. Может, туда и Гарру перевезут.

Я смотрю мимо него на темные шероховатые вертикальные доски. Глаза режет, точно песком, я без конца смаргиваю.

— Похоже, — говорю я, — тебе они куда больше рассказали, чем мне.

Он отвечает:

— Может, и так, но все равно я мало полезного разузнал. Разве что попросил их дать мне знать, если что-то изменится.

Я смотрю на свои руки — больше нет кольца. Я не знаю, что еще сказать.

Дэн поглядывает на часы, потом снова на меня.

— Уже пора, — говорит он. — Время ехать. Ты в порядке?

Я молча киваю. Он встает и подходит ко мне, протягивая обе руки. Я беру их, и он ставит меня на ноги.

Я вытряхиваю конюшенную пыль из новенького черного платья, и мы идем к дому.

Вот оно, завершение всех земных дел. Итог всех наших стремлений. Деревянный ящик над раскрытой могилой…

Я никогда не присутствовала на похоронах. Такая вот я ходячая аномалия. По глупости я ожидала, что гроб опустят вниз могильщики. Люди с каменно-неподвижными лицами, которые встанут по трое справа и слева и будут медленно отпускать веревки, пока гроб не ляжет на дно.

Вместо этого гроб с телом отца покоится на двух синих поперечинах, его удерживает прямоугольное устройство, установленное над могилой.

Невозможно поверить, что это он там, внутри… Еще трудней мысль о том, что все, делавшее его моим папой, — его душа, его сущность — улетучилось неизвестно куда. Знать бы куда. Рассеялось ли, подобно завитку дыма? И если так, то сразу это происходит или постепенно? А может, душа еще здесь, витает рядом с оставленным телом? Понимает ли папа, что происходит? Может, он с ума сходит, запертый в темноте? Может, нам выпустить его оттуда?..

Священник поет, негромко выводя красивый мотив:

— In paradisum deducant te Angeli; in tuo adventu suscipiant te Martyres…

Рядом со мной стоят Мутти и Ева. Хмурый Дэн — по ту сторону. С нами здесь еще дюжины три человек. Существенно меньше, чем было на заупокойной службе.

Я даже удивилась, сколько народу пришло. Мутти и папа никогда не отличались общительностью. Они не устраивали вечеринок, не состояли в клубах, а всей родни — какие-то дальние кузены в Австрии. И вот поди ж ты…

— Dominus Deus Israel: quia visitavit et fecit redemptionem plebis suae. Et erexit cornu salutis nobis, in domo David pueri sui. Sicut locutus est…

Господи, гроб начинает опускаться. Моего папу поглощает земля. Я затаиваю дыхание, чтобы не закричать: «Стойте, стойте! Что вы делаете!..»

Я удерживаю воздух в легких и сосредотачиваюсь на том, чтобы стоять неподвижно…

Гроб продолжает уходить вниз, медленно, плавно, пока полированная крышка не исчезает из виду.

Вот его и не стало. Совсем…

Я все не могу объять эту мысль. Как это может быть, чтобы кого-то — не стало? Ну то есть в теории мы все понимаем, что жизнь — это дуга. В детстве мы стартуем по восходящей, переживаем высший взлет — и медленно идем вниз. А там и кончина.

Вот только применить эту теорию к папе…

Я видела серебристые от старости фотографии из его детства. Пухленький малыш, заразительно улыбаясь, бежал по лужайке в матерчатых подгузниках и белых пинетках. Я просматривала газетные вырезки и фотографии из дней его жокейской славы. Я помню его как родителя: суровым, немногословным, крайне скупым на похвалу. Вместо того чтобы восхвалить меня до небес за что-нибудь правильное и удачное, он, бывало, лишь чмокнет в лоб — вот и все. Я помню, как он стучал в мою дверь еще до рассвета, громко хлопал в ладоши и кричал: вставай, пора за работу! В середине дня у меня бывал трехчасовой перерыв на школьные уроки с личным наставником, но все остальное время я проводила в седле. Я ездила и ездила, то на одной лошади, то на другой, и вечером у меня еле хватало сил дотащиться до дому. Я была несчастной и одинокой. У меня над головой словно бы постоянно висела черная туча, не дававшая пробиться солнечному лучу…

…Пока не появился Гарри. Гарри сразу все изменил. С ним я впервые ощутила настоящую страсть к тому, чем занималась. Если раньше меня не загнать было на лошадь, то теперь — не стащить. Правда, папы больше не было рядом, чтобы меня терроризировать. Он отправил меня тренироваться у Марджори.

Теперь я со стыдом вспоминаю, как радовалась, что родители отослали меня… Марджори гоняла меня безо всякой пощады, но и нахваливать не забывала. Как я лезла из кожи, чтобы ей угодить! Как я ею восхищалась! Я чувствовала себя узником, выпущенным из тюрьмы. В моей жизни у Марджори было лишь синее небо, холмы вдоль горизонта… и огромная полосатая лошадь. Все ли дети так отчаянно рвутся из дому? Не знаю, просто, черт подери, папа мне действительно продохнуть не давал…

И вот я стою у его могилы и тщетно пытаюсь уразуметь — как прежний моложавый папа, больше напоминавший строевого сержанта, превратился в старика, даже защищавшего меня от Мутти?.. А от меня самой — Еву, в той истории с татуировкой?..

Я смотрю на разверстую могильную яму…

— …misericordiam cum patribus nostris: et memorari testamenti sui sancti, — произносит священник.

Торжественно оглядывается и продолжает по-английски:

— Я есмь воскресение и жизнь; верующий в Меня, если и умрет, оживет. И всякий, живущий и верующий в Меня, не умрет вовек…[4]

Я надеюсь на это. Истинно верующей меня не назовешь, но я надеюсь. Может, эти мысли сами по себе меня обрекают на вечную гибель. Тут я ничего поделать не могу. Ну нету во мне того, что требуется для веры.

Теперь нам предстоит прочитать молитву. Притом молча — предполагается, что мы произнесем ее мысленным хором. Я вспоминаю первые слова, запинаюсь, путаюсь… И не могу продолжать.

Движимая каким-то неведомым чувством, я дотягиваюсь и беру Мутти за руку. Я закусываю губу, поскольку очень боюсь, что она меня оттолкнет, но при первом же прикосновении она крепко стискивает мою кисть. Холодные костлявые пальцы хватаются за мои с такой силой, что кольца впечатываются в кожу. Я задерживаю дыхание и закрываю глаза.

Когда я вновь открываю их, священник наклоняется и берет горсть земли. Потом не без изящества взмахивает рукой и роняет толику земли в могильную яму. Стук по крышке гроба поистине невыносим…

— Memento homo quia pulvus es et in pulverem reverteris, — произносит он опять по-латыни.

И еще дважды взмахивает рукой.

Я зажмуриваюсь — у меня все плывет перед глазами. Мир перестает опасно кружиться, но мне дурно, я боюсь упасть в обморок. Со мной такое бывало, я знаю симптомы. Если я вдруг упаду, то не свалюсь ли прямо в могилу? И если да, то как они меня станут вытаскивать?..

Мутти еще крепче сжимает мою руку, я даже вздрагиваю от боли. Будь на месте Мутти кто-то другой, я просто пошевелила бы рукой, молча предлагая более удобное положение. Но с ней… Я слишком боюсь, что она разожмет пальцы.

Если сосредоточиться на боли, может, я и сумею продержаться. Я еще обдумываю это, когда в мою свободную руку проникает теплая Евина ладошка. Я тихо ахаю и вдруг принимаюсь мечтать, чтобы служба подольше не кончалась…

Атмосфера на поминках совсем не такая траурная, как я ожидала. Веселья, конечно, нет, но смешки все-таки раздаются, приглушенные из уважения к смерти. Вероятно, это что-то вроде ступеньки, поворотной точки, помогающей пережить горечь утраты.

В доме полно народа. Люди сидят и стоят группками по трое-четверо, держат бокалы с напитками и тарелочки с закуской. Еда прибыла вместе с гостями. Я не знаю, что в смерти такого, что все бросаются готовить, но в дом вносили то кастрюли, то пироги, то цельнозерновые хлебцы, фаршированные соусом и шпинатом… Так что теперь на кухонных столах нет свободного места.

Помимо Мутти и Евы мне знакомы здесь только Дэн, Жан Клод и наши конюхи.

Я тоже держу бокал и тарелочку, только ничего не пью и не ем. Я держу то и другое перед собой, словно щит, потому что чужие люди столько раз подходили пожать мне руку, что я больше не могу этого выносить. Если кто-нибудь еще попросит меня принять соболезнования, я закричу и выкину тарелку в окно…

Я бреду по коридору в сторону гостиной, но на пороге останавливаюсь. На диване сидит Ева. Рядом стоит Луис и держит ее за руку.

— Аннемари, — окликают меня.

Подходит женщина, которую я совершенно точно первый раз вижу.

— Очень сожалею о вашей потере, — говорит она.

И сочувственно пожимает мой локоть — держись, мол.

— Спасибо вам, — говорю я и гляжу то ли мимо, то ли поверх ее головы.

Дэн стоит на одном колене напротив Евы и что-то очень серьезно ей говорит. Она кивает, глядя на него снизу вверх.

— Замечательная служба была, — говорит миниатюрная дама. — Уверена, ему бы понравилось. А Урсула-то как держится, бедняжка! Вам всем сейчас тяжело…

Я смотрю на нее. Она немолода, светлые волосы кажутся жесткими от лака. Лицо неестественного яркорозового цвета, пухлое, обильно напудренное. Глубокие морщины от крыльев носа к верхней губе. Туда успела проникнуть растекшаяся помада.

Я поворачиваю голову. С того места, где я стою, видны кухня и весь коридор.

— Мой муж до смерти хотел увидеться с вами, — продолжает блондинка. — Ой, простите, с языка сорвалось…

И она прикрывает рот унизанной перстнями рукой.

— Простите, я не хотела. Антон так часто о вас говорил… Так вами гордился… Мы с Эрни помним, как вы выступали на соревнованиях. Мы тогда еще с вашими родителями не познакомились. Только любовались фотографиями в журнале «Конный спорт». Ваш замечательный ганновер… Так что можно считать нас с вами очень давними знакомыми.

Она берет мой локоть и начинает аккуратно тянуть.

— Идемте, я вас мужу представлю. Вон он стоит…

Я послушно иду, но думаю только о том, как бы отделаться от назойливой дамы и ее мужа Эрни. Как бы вовремя удрать в заднюю дверь и не устроить скандал. Выйдя в коридор, я оставляю тарелочку с едой на телефонном столике. Проходя мимо лестницы, я сую руку сквозь перила и ставлю на ступеньку бокал.

Мне жизненно необходимо под любым предлогом выбраться наружу. Я словно бы иду по тоннелю, и стены вот-вот сойдутся и раздавят меня. Передо мной возникают человеческие лица. Они кажутся искаженными, словно я смотрю на них через выпуклую линзу. Возникнув, они тотчас исчезают, и это хорошо, потому что иначе я просто растолкала бы их.

Выйдя наконец из дому, я заново обретаю способность дышать, но и тогда не решаюсь остановиться. А не то, чего доброго, кто-нибудь поймет это как приглашение и опять начнет с разговорами приставать.

На полдороге до конюшни я нагибаюсь и стряхиваю туфли. В нейлоновых чулках по гравию идти больно.

Я перемещаюсь на траву, следя только, чтобы не нахвататься репьев.

Под ноги попадается груда битого камня. Я перебираюсь через нее осторожно, будто перехожу горячую лаву. И вот наконец ступаю на цементный пол, гладкий и такой упоительно прохладный.

Между прочим, эти чулки стоили целое состояние. Они черные и шелковистые, и я выбрала их потому, что в руке они ощущались, словно вода. Я раскошелилась на две пары, полагая, что спущу половину петель, не успев их надеть. Надо бы снять их, пока вконец не испортила, но на что мне черные чулки?.. Мои цвета — разные оттенки синего и голубого: от лепестков барвинка до индиго, от цвета яиц малиновки до кобальта. За всю жизнь у меня был только один черный костюм.

Я тогда только начала работать в «ИнтероФло». Я шла на свое первое собрание отдела и хотела выглядеть серьезным, хватким, компетентным профессионалом. Вот и надела облегающую юбку и дополнила ее мягкой водолазкой с высоким воротником — то и другое аспидно-черное. В этом прикиде я себе напоминала то ли черную кошку, то ли ночного взломщика, то ли художника, живущего на чердаке. А потом, заглянув в удобства, я обнаружила зеленый леденец, приклеенный к плечу. Это Ева его там устроила, когда утром обнимала меня на прощание. Спрашивается, с какой стати Ева сосала леденец в восемь утра? А потому, что ей приспичило в июле надеть зимние сапожки, а я торопилась на работу. И кроме того, свой штатный завтрак из здоровых продуктов она все-таки съела…

Я подхожу к деннику Гарры. Прохожу мимо. Останавливаюсь у денника Гарри. Я больше не ощущаю, что это денник Гарри. Теперь, скорее, это денник Бержерона. Да и тот скоро уедет от нас. Будь здесь Гарра, я переставила бы его сюда в ту же секунду, как опустеет этот денник. Это самое лучшее помещение, главные апартаменты в конюшне…

Я прячусь в комнате отдыха, но скоро в дверном проеме появляется Дэн.

— Привет, — говорит он. — Ты как, нормально?

— Не знаю, — говорю я.

Я лежу на облезлом зеленом диване и незряче гляжу в окно. Босые ноги я закинула на столик и скрестила. Итальянские кожаные туфли валяются в углу. Вместе со скомканными чулками.

Дэн делает шаг вперед, обозревая эту картину.

— Сделай доброе дело, а? — говорю я. — Запри дверь.

Он останавливается.

— В смысле, с той стороны? Или с этой?

— С этой, — говорю я.

По-моему, он вздыхает с облегчением. Закрывает дверь, со щелчком прижимает кнопочку в центре ручки. И подсаживается ко мне на диван. Он так близко, что я касаюсь его бедром. Он берет мою руку и укладывает себе на колено.

Он ничего не говорит. Просто сидит рядом, держит меня за руку, и я благодарна ему за молчание. Потом я тихо опускаю голову ему на плечо.

Я говорю:

— Я видела, как ты беседовал с Евой.

— Ну да. И, мне кажется, тебе было бы тоже интересно это послушать.

— Ну-ка, ну-ка. — Я выпрямляюсь и поворачиваюсь к нему.

— Она спрашивала, какие курсы необходимо окончить, чтобы ее в ветеринарное училище приняли. И еще — не буду ли я возражать, если она и зимой в центре помогать будет…

До меня постепенно начинает доходить смысл услышанного.

— Дэн… — шепчу я.

У меня нет слов, только влага закипает в глазах.

— О Дэн…

И я реву в три ручья.

Он притягивает меня к себе и крепко обнимает. Я хочу растаять в его руках, растаять в самом прямом смысле слова и навсегда остаться в таком состоянии. Я прямо чувствую, как сила перетекает из его тела в мое.

Очень скоро я самым естественным образом принимаюсь гладить его руку и плечо. Робко и осторожно, словно изучая. Потом поднимаю голову. Его синие глаза смотрят так пристально, что у меня в очередной раз перехватывает дыхание.

Я целую его. И его губы немедленно отзываются. Они мягкие и теплые, лицо гладкое. Он берет мое лицо в ладони и целует меня до того нежно, что я опять словно бы таю.

Откинувшись, я расстегиваю молнию на платье.

— Аннемари…

— Ш-ш, — шепчу я, выскальзывая из верхней половины платья.

Он смотрит на мою грудь. Два бледных холмика в черном кружеве лифчика. Потом снова переводит взгляд на лицо. И косится на окно.

— Нас никто не может увидеть?

— Нет, — говорю я. — Только всадник на лошади.

Таких, как я, наверное, ждет десятый круг ада. Тех, кто занимается любовью спустя всего несколько часов после похорон отца. Тем не менее я ощущаю вселенскую справедливость своего нынешнего поступка. Я прижимаюсь к его обнаженному телу и чувствую себя так, словно в дом родной возвратилась. Вот теперь все части головоломки встали на место.

Потом мы лежим, переплетя руки и ноги. Дэн вытянулся вдоль спинки, а я — у него под боком, этак развратно закинув на него ногу. Он проводит кончиками пальцев от плеча до бедра и обратно. Гладит рваный шрам на моем животе, грудь, вздернутый сосок. Наклоняется и целует меня в ухо.

— Ты неверо…

Он не договаривает. Снаружи какой-то шум. Мы сперва замираем, потом вскидываемся на локтях, выглядывая в окошко.

Ева вывела на манеж Бержерона и собирается сесть в седло. Одна нога в стремени, повод в левой руке. Берется за луку — и вот она уже в седле.

Дэн хватает меня за плечо, и мы тихо перекатываемся на пол. Я приземляюсь сверху, сердце отчаянно колотится.

— Господи, — говорю я и зажимаю себе рукой рот.

Пальцы так и дрожат.

— Тихо, — шипит Дэн.

Его губы вплотную у моего уха.

Я смотрю туда, где осталась наша одежда. Безнадежно. Не дотянуться.

— Боже, Дэн, что делать-то будем?

Он по-прежнему придерживает меня. Потом, ерзая бедрами, утягивает нас обоих к стене под окном.

— Пока ничего сделать невозможно, — говорит он, когда мы там устраиваемся.

— Она нас может увидеть? Если она…

Дэн перекладывает меня, зажимая между собой и стеной. И прикрывает пальцем мои губы.

— Она нас не увидит. Но нам не выбраться, пока она на манеже.

Я в отчаянии кошусь на окно.

— Не волнуйся, — говорит Дэн. — Она точно нас не увидит. Обещаю.

Он жмется ко мне, втискивая в угол. Дыхание у него теплое и влажное.

— Во всем надо видеть хорошее. Можно было и в худшем месте застрять…

Я чувствую себя за ним как за стеной, только стена живая, теплая… и такая приятная. Невзирая на пикантность ситуации, в которой мы оказались, я устраиваюсь со всеми возможными удобствами и… невероятно, но факт — чувствую этакое шевеление около обнаженного бедра.

— Дэн, — говорю я потрясенно.

Он отводит мои волосы и кончиком языка касается уха.

— Ммм… — отзываюсь я, и сладостная дрожь пробегает по телу.

— Я люблю тебя, Аннемари.

— О Дэн…

— Отвечать не обязательно, — сообщает он мне по-прежнему шепотом. — Я просто хотел тебе это сказать.

От наплыва чувств у меня перехватывает горло, а глаза снова полнятся слезами.

— О Дэн, — говорю я и чувствую, как он тихонько пододвигает меня в соответствии со своими намерениями. — Я тебя тоже люблю. Правда, правда, правда…

Ночью мы с Мутти сидим напротив друг друга в ушастых креслах. Опустившись на колени, она разжигает газовый камин, хотя на дворе август, и выключает свет.

Все гости давно убрались. Даже те, кто задержался помочь нам с уборкой. Ева отправилась спать, сославшись на усталость. Прежде чем уйти, она приподнялась на цыпочки и поцеловала меня в щеку.

Мы с Мутти потягиваем «Ягермейстер» из бокалов граненого хрусталя и молчим. Как хорошо помолчать после всех сегодняшних событий!

Я сижу в кресле боком, закинув ногу на ручку. Я балуюсь со своим бокалом — кручу его против света так и этак, ловя гранями отражение пламени.

Мутти переворачивает свой кверху дном, отправляя в рот последнюю капельку.

— Еще налить? — спрашивает она, поднимаясь.

— Нет, Мутти, спасибо, — отвечаю я, продолжая вертеть бокал. — А ты пей на здоровье.

Она подходит к целой выставке хрустальных графинов, которые приготовила для гостей, и наливает себе немножко. Возвращается на место.

— Мутти…

— Да?

— Я вообще-то серьезно предлагала деньги от продажи дома, чтобы выручить ферму.

— Ты не должна этого делать.

— Должна. Очень даже должна.

Мутти долго молчит, глядя на меня. Потом произносит:

— Это потому, что ты чувствуешь себя виноватой.

— Нет, не потому.

— Именно потому. Только ты все равно ему не обязана. Он любил тебя и знал, что ты любишь его. Этого достаточно.

— Он… правда? — спрашиваю я.

У меня по щекам обильно текут слезы. Я не успела с собой совладать.

— Конечно, Liebchen.

— И он меня простил?

— За что? — говорит она. — Чепуха какая…

— За то, что я бросила конный спорт…

Мутти смотрит на меня в ужасе.

— Нет, в самом деле, — говорю я. — Я же знаю, я ему сердце разбила. Я…

Мутти качает головой и вскидывает ладонь. Я замолкаю.

— Папа тебя любил, — говорит она. — Да, он был разочарован, конечно, но он никогда тебя не винил.

— Но ведь мы все эти годы почти с ним не разговаривали!

— Потому что ты не могла вынести нашего общества.

— Мне было стыдно из-за того, во что я превратилась…

Мутти молчит, взвешивая мои слова.

— Мы на тебя очень давили, — говорит она. — Думается, не надо было с тобой так. Но перед тобой открывались такие возможности…

Она качает головой.

— Мы думали, стоит только тебя поддержать, и ты найдешь себе другого коня. И тогда у тебя опять все получится. Не знаю… Возможно, мы заблуждались…

Услышать от Мутти нечто подобное — поистине дорогого стоит. Я молчу, опасаясь разрушить волшебные чары.

— Твой папа… — продолжает она. — Он так хотел, чтобы ты сделала в конном спорте блистательную карьеру. Я знаю, он не давал тебе продохнуть, но нам казалось, это к твоей же пользе. Опять же, ты настолько быстро прогрессировала…

Мутти делает паузу, похлопывая пальчиком по губам.

— Быть может, мы заблуждались… В таком случае да простит нас Господь. Нам казалось, мы правильно поступали. Ты была вправду удивительно хороша, всадница от бога, и мы боялись упустить дарованный тебе свыше талант. Мы полагали, что способствуем твоему счастью…

— Да, — говорю я. — Наверное, я могла быть счастлива.

— Так или иначе, ты проложила свой собственный путь.

— Нет, Мутти. Не проложила… То есть, конечно, я всю жизнь что-то делала. То одно, то другое… Но то ощущение, которое я испытывала верхом на Гарри, так и не вернулось. Вот у меня шарики за ролики и заскочили, когда появился Гарра. Вроде как второй шанс… Не знаю… Я, наверное, чушь несу, да?

Я умолкаю, чтобы не разреветься вконец. Мутти ждет, потягивая вино.

— В общем, я хочу употребить деньги на спасение фермы.

Я пытаюсь подобрать убедительные слова, чтобы она по-настоящему поняла меня.

— Это даже не из-за папы. Это ради нас всех. Для тебя, для меня, для Евы… Слушай. — Я передвигаюсь на краешек кресла, меня уже не остановить. — Я не хочу уезжать отсюда. Что мне где-то там делать? Чем в Миннеаполис, я лучше на Аляску уеду. И потом, здесь есть лошадка, которую я для Евы хочу взять. Она говорит, что в школу вернется и в центре по спасению помогать будет. Куда ей переезжать? Да и мне? И тебе тоже, кстати. Нет, самое разумное — это осесть тут. Ты будешь вести дела на конюшне, я — с учениками возиться…

— Ты не сможешь учить, — отмахивается она.

— Это почему?

Я сама слышу, что в голосе у меня звучит обида.

— Я вообще-то по четырехзвездочному уровню работала на…

— Все это мне известно, — с некоторым раздражением перебивает она. — Я там была, если помнишь. Просто как ты будешь учить, если не ездишь сама?

— Значит, поеду.

Она быстро оборачивается и смотрит на меня как на полоумную.

— Что ты на меня как на дурочку смотришь?

У Мутти на лбу движутся морщины, но она молчит.

— Что я такого безумного предложила? Я же не на соревнования заново собираюсь.

— Просто все эти годы ты на стенку лезла от малейшего упоминания…

— Верно. Однако теперь все изменилось. Все по-другому…

Я медлю, не зная, как объяснить ей, что весь мой мир сменил орбиту, что я в лепешку расшибусь, только бы здесь остаться. С этой фермой связано мое будущее. И будущее Евы. И за это я намерена драться. И Дэна я во второй раз нипочем не потеряю.

И я так хочу снова сесть в седло, что аж ноги чешутся. И по ночам снится…

В итоге я прихожу к выводу, что объяснять бесполезно. Я могу только показать ей.

— Пятки ниже, Малькольм!

Микрофон не работает, и я срываю горло третью смену подряд. Голос садится, к вечеру я сиплю и хриплю.

— Еще, еще ниже! Не получается — попробуй носки задрать!

Разматазз являет чудеса долготерпения. Мальчишка на редкость бестолково размахивает руками и ногами, а умница Тазз все равно все делает правильно. Зря ли папа его так любил…

— Так, так, уже лучше! Намного лучше! Теперь руки. Отведи локти назад. Должна быть прямая линия от локтей к трензелю. Вот, вот, молодец… Так, а теперь давай по диагонали. В углу сделаешь полуодержку, потом репризу галопа. И про постановление не забудь!

К середине диагонали Малькольм снова принимается взмахивать локтями. Его ноги вытягиваются вперед — носками вниз.

— Ау, Малькольм! Ты на лошади едешь, не на «харлее»!

Мальчишка понимающе улыбается в ответ.

— Смотреть вперед! — рявкаю я.

Учить ребятишек оказалось даже забавнее, чем я ожидала. Я чувствую себя вошедшей в образ актрисой. Я требовательна, но терпелива. Строга, но снисходительна. Я вдохновляю и развлекаю… Ну, или мне хочется так думать. Я заставляю учеников выкладываться на всю катушку и слежу, чтобы они не сачковали. И никогда не забываю похвалить, если у них получается.

Такой подход, похоже, работает, потому что у нас опять нет отбоя от учеников. Мутти — менеджер не чета мне, и у нас снова заполнены все денники. Я же веду по восемь смен в день, а иногда и по девять.

Малькольм смотрит точно перед собой, его конечности на какое-то время принимают правильное положение. Он добирается до угла и делает постановление. Миг — и мудрый Тазз поднимается в легкий галоп, причем с нужной ноги.

Другое дело, Малькольм не догадался должным образом его об этом попросить. Он лишь подобрал повод, и Тазз понял для чего. В следующий раз посажу мальчишку на Малахита. С Малахитом такой номер не пройдет.

— Войти можно? — кричат от дверей.

Я оглядываю манеж, проверяя, где Тазз. Он в дальнем углу, все так же скачет неспешным галопом. На каждом темпе Малькольм самым позорным образом подлетает в седле.

— Входи, кто там, — кричу я.

Появляется Ева. Она ведет Флику, на руке у нее свернутая кольцами корда. Фиолетовая, конечно. Вся Фликина амуниция — фиолетовая. Недоуздок, сетка на голову от мух, чембур… и даже шоу-попона. Кажется, Ева хочет таким образом мне показать, что собирается выставлять Флику на лошадиных конкурсах красоты. Для начала — в категории «под уздцы», но впоследствии… как знать? По этому поводу я в смятении. Я не хочу ни подталкивать ее к непременным свершениям, ни, боже упаси, за руки хватать. Ох, нелегкая это работа — родителем быть…

— Привет, деточка, — говорю я. — Уроки сделала?

— Да, мам. Конечно, мам, — отвечает она голосом, в котором ясно слышится: «Господи, каждый день один и тот же вопрос!»

И ведет ко мне Флику.

Отличная у нее кобылка. Маленькая, изящная, невероятно элегантная. Типичный арабчонок, темпераментный и игривый. Со временем из нее должна получиться замечательная верховая лошадка.

Дэн привез ее сюда для Евы в ознаменование первого школьного дня, почти два месяца тому назад. Когда Ева вернулась из школы и увидела в паддоке Флику, она расплакалась и так бросилась мне на шею, что я не удержала равновесия и мы с ней вместе завалились на гравий. От меня не укрылся запах дыма в волосах дочери, но я не позволила себе испортить мгновение абсолютного счастья.

С тех пор хозяйка и лошадь прогрессируют семимильными шагами. Я так горжусь Евой, что сердце лопнуть готово.

— Можно ее вон в том конце манежа на корде погонять? — спрашивает Ева, ведя Флику мимо.

— Можно, только корду сильно не распускай, чтобы у Тазза на дороге не оказаться!

— Дык, — отвечает она.

И продолжает шагать, волоча по песку длинный кнут. Потом вдруг останавливается и оборачивается ко мне.

— Слышь, мам! А ты видела журнал, который сегодня пришел?

Еще бы мне не увидеть его! Мутти оставила журнал на кухонном столе раскрытым на той самой статье. Могла бы этого и не делать. Маккалоу и Гарра смотрели с фотографии, заснятые в приземлении после взятия широченного водного препятствия. Снимок был сделан в девяносто шестом году, на Олимпийских играх в Атланте.

— Да, — говорю я, отворачиваясь к своей смене. — Малькольм! Шагом! Один круг по манежу, потом вынешь ноги из стремян и перекинешь путлища впереди!

Малькольм понимает, что ему предстоит, и смотрит на меня с нескрываемым ужасом. «Клавиши» без стремян — далеко не самое любимое занятие моих учеников. И я, естественно, не сознаюсь, что когда-то сама была от него не в восторге. Я вообще не знаю никого, кто бы легко и с удовольствием с этим справлялся, но не рассказывать же ученикам? «Клавиши» у нас — почти обряд посвящения. Сразу со всей очевидностью вылезают все недостатки посадки.

— Мам, так ты статью-то читала?

Ева устроилась позади меня. Я поворачиваюсь. Флика шаловливо изгибает блестящую шею, тычась мягким носом Еве в живот.

— Нет, некогда было, — говорю я.

— Маккалоу пошел на сделку со следствием. Ему дают четыре года, и даже суда не будет.

Вот это да! Четыре года! А ведь прокурор вел речь о пятнадцати! И это самое меньшее, что заслуживает бессовестный мерзавец! Четыре года — тьфу. Да еще небось и выпустят через три. Как же несовершенен наш мир! Будь на свете хоть какая-то справедливость, этого типа запихнули бы в машину, крепко привязали за шею — и подожгли.

Точно так же, как он поступил с Гаррой.

— Так, Малькольм! — кричу я. — Учебной рысью — марш! Один круг — и на «клавиши»!

Его лодыжки отходят от боков Тазза на дюйм или два. Потом вновь падают.

Вот так. До чудес выездки ему еще очень, очень далеко…

Я бросаю взгляд через плечо, проверяя, где Ева. И с облегчением вижу, что она увела Флику в самый дальний конец.

Меня больно ранят любые разговоры и упоминания о Гарре, и Еве это отлично известно. Как правило, она старается щадить мои чувства, но сегодняшние новости показались ей слишком значительными, вот она и не утерпела.

Я собиралась полететь на суд, хотя Норма энергично отговаривала меня. Она вообще всячески советовала мне «сидеть на попе ровно» и поменьше высовываться, но это плохо сочеталось с моим стремлением разыскать Гарру. Ну не могу я так просто смириться с тем, что он уплывает у меня из рук. Одному богу известно, как я старалась этого не допустить! Два месяца я звонила в полицию по два раза в неделю, словно молитвенное правило соблюдала, но никто мне так ничего полезного и не сказал. Наконец я сдалась, и тогда звонить начал Дэн. Полагаю, он и сейчас время от времени им звонит, хотя и перестал мне об этом докладывать. Гарра недосягаем. Затерян в сложном бюрократическом лабиринте. Мы даже не знаем, на территории какого штата он нынче находится.

Хотя, может быть, теперь, когда принято решение обойтись без суда, все переменится…

Вибрация в районе левой ягодицы заставляет меня вздрогнуть. Это мой мобильник. Виброзвонок не должен испугать лошадь, если в этот момент я буду верхом. Ну, теоретически. Я пока так и не садилась в седло. Не могу заставить себя.

Я вытаскиваю аппарат из кармана и подношу к уху.

— Да?

— «Да»? — переспрашивает Мутти. — Это ты теперь так здороваешься?

— Извини, Мутти. Просто я тут занятие веду.

— Ну ладно, я быстренько. Я сейчас зашла в офис — Дэн сообщение оставил. Он вроде как намерен сегодня вернуться домой и хочет к нам заглянуть.

— Здорово! А когда, не сказал?

— Вероятно, поспеет как раз к ужину, если только в пробке не застрянет. Ему еще часов пять ехать, если не больше.

— Хорошо. Спасибо, что сказала… Да, Мутти!

— Что?

— Э-э… Ты не могла бы кое-что для меня сделать?

— Что именно?

— Тебя не затруднило бы испечь блинный пирог?

— Ох, Аннемари…

Она изображает нетерпение и досаду, но я-то знаю, что это напускное. Для Мутти очень важно, чтобы мы ценили еду, которую она стряпает. А то с чего бы ей вот так вдруг французской кухней увлечься?

— Мутти, ну пожалуйста…

Она испускает долгий театральный вздох.

— Ну ладно, ладно, — соглашается она наконец.

Голос у нее суровый, но спорю на что угодно — она сейчас улыбается.

Дэн очень точно рассчитал время появления. Может, хоть при виде его Ева перестанет трещать без умолку. Опять-таки он появляется, как раз когда я накладываю салат.

Шелковое синее платье очень красит меня, а миска салата в руках привносит этакое домашнее очарование. Платье без рукавов — не самое подходящее для осеннего дня, но Дэна не было полных четверо суток, и я хочу выглядеть на все сто.

Дэн размашисто входит в комнату, оставляя дверь раскрытой настежь.

— Ну и как тут мои ненаглядные дамы? — гудит его низкий голос.

Надо бы сказать ему, чтобы дверь прикрыл. На дворе ноябрь, а я с голыми руками. Однако поздно — он уже у стола. Для начала он идет здороваться с Мутти. Она с улыбкой подставляет ему щечку для поцелуя.

— Привет, Дэн, — говорит Ева и закрывает журнал.

Вот уже десять минут она меня мучит, зачитывая вслух статью про негодяя Маккалоу.

Дэн подбирается ко мне сзади и чмокает в шею. Да еще и умудряется при этом слегка ущипнуть. Я ахаю, волоски на затылке поднимаются дыбом…

Я уворачиваюсь и бросаю взгляд в сторону Евы, гадая, заметила ли она. Трудно сказать. По ее физиономии расползается улыбка, но смотрит она на стол.

— Ну и как конференция? — спрашиваю я.

Я заняла позицию там, где Дэн не может меня достать.

Вид у него удивленно-невинный.

— Какая конференция?..

Я запускаю в миску щипцы для салата.

— Ну та, с которой ты только что вернулся?

Он заявляет:

— А я вовсе и не был на конференции.

Я ставлю салатник на стол и поворачиваюсь к нему. Он все пытается изобразить искреннее недоумение, но получается плохо. Глаза выдают.

— Ты вообще о чем? — спрашиваю я строго.

— О том, что ездил не на конференцию.

— А сказал, что…

— А я соврал.

— Дэн! Немедленно объясни, что происходит!

Немая сцена. Лица у всех каменные. Мутти отвернулась от раковины и смотрит на меня изучающе. Ева точно железнодорожное крушение перед собой увидала.

— Куда же тебя носило?

— В Санта-Фе, — говорит он.

Я хмурюсь, мотая головой. Ничего не могу понять.

Дэн шагает ко мне, обхватывает за плечи и ведет к открытой двери.

Я обо всем догадываюсь еще прежде, чем мы выходим на порог. Я все понимаю в то мгновение, когда ладони Дэна оказываются у меня на плечах. Но не разрешаю себе поверить, пока не вижу его сквозь сетку.

Он потолстел. Он ухожен и лоснится. И он опять полосатый.

Он на пастбище. Лопает травку, словно и не уезжал никуда. Только длинный хвост ходит туда-сюда…

Я захлопываю рот рукой. Если не завизжу, то разревусь точно.

— Дэн, — говорю я. — О Дэн…

Я оборачиваюсь. Ева вопит во все горло и хлопает в ладоши. Мутти подносит руки к лицу, словно собираясь молиться. Они знали. Они все знали…

Я никак не могу оторваться от зрелища за сеточной дверью. Он прекрасен. Он великолепен. Он выхолен и вычищен. Он просто сияет.

Дэн подходит ко мне сзади.

— Ну что, простила меня наконец?

— Простила? За что?

— За то, что из-за меня ты чуть не потеряла его.

Я проглатываю застрявший в горле комок и с невнятным писком повисаю у него на шее. Потом разжимаю руки и принимаюсь утирать ладонью нос и глаза.

— Но как тебе удалось? Как ты его заполучил?

— Купил на полицейском аукционе.

— Как же ты узнал? В смысле, я же несколько месяцев телефон обрывала…

Я прижимаюсь лбом к дверному стеклу. Я все не могу поверить.

— А откормился-то, а бока нагулял…

— Полицейские разместили его в местной конюшне. И он там ходил, похоже, в любимчиках.

— Сколько же ты за него вывалил?..

— Тебе лучше не знать.

— Дэн!..

— Он достался мне чуть ли не даром.

Я почти оскорблена.

— Это еще почему?

— А ты забыла про его суставы? И потом, он одноглазый…

Дэн смотрит мне в глаза и отчетливо видит, что я не поняла юмора.

— Потому, — говорит он, — что на аукционе конфиската со мной соревновался только снабженец с колбасной фабрики и он не мог предложить больше, чем выручил бы на бойне.

— Дэн, — с ужасом произношу я. — Но что, если бы кто-то предложил больше? Почему, почему ты мне заранее не сказал?..

Видение Гарры в боенском станке проносится перед глазами, и мой мир опять готов покачнуться.

— Я потому тебе и не сказал. На всякий случай: а вдруг не выгорело бы? Другое дело, я не боялся, что на аукционе меня обойдут. Твоя мама предоставила в мое распоряжение просто непристойную сумму…

Я смотрю на Мутти, на Дэна, снова на Мутти… Меня распирает такая вселенская благодарность, что сердце готово вырваться из груди.

— Короче, вот он тут, и вот он твой. На сей раз — самым законным образом. То есть вообще-то по бумагам он мой. Но, если будешь вести себя хорошо, я подумаю о передаче владельческих прав…

Я пытаюсь что-то сказать, но у меня начисто отшибло дар речи.

Дэн спрашивает:

— Не надумала покататься на нем?

— Еще как надумала!

Он хохочет.

— Тогда — вперед!

— Да, но не прямо сейчас же? Он только приехал… Пусть освоится денька два…

Дэн кивает.

— Угу. А то он прямо одни косточки и от пережитого волнения никак не отойдет.

Мутти подходит к плите и заглядывает в духовку.

— Ева, деточка, накрывай на стол.

Я нашариваю ногой рабочий сапог.

— Вы тут начинайте без меня, я сейчас подойду.

Я жду, чтобы Мутти заспорила со мной, но пока я надеваю второй сапог, она подходит ко мне.

— На, держи.

И протягивает яблоко.

Я дважды спотыкаюсь по дороге на пастбище, потому что смотрю не себе под ноги, а на Гарру. Я все боюсь, что стоит мне отвернуться, и он рассеется в воздухе, словно мираж над раскаленной дорогой. Достигнув забора, я поддергиваю синий подол и перелезаю на ту сторону. Я, наверное, сама элегантность с модной картинки. Шелковое платье, голые ноги и резиновые сапоги, приминающие высокую траву.

Гарра вскидывает голову и принимается фыркать, мотая гривой.

Я смеюсь и обнимаю его. Он материален. Он веществен. Пальцы скользят по гладкой, такой знакомой, ухоженной шерстке. Гарра заметил, что я ему принесла. И зубами вынимает яблоко у меня из ладони, обрызгивая соком нас обоих.

Когда он приканчивает лакомство, я прижимаюсь лицом к его шее, чувствуя, как под кожей играют сильные мышцы. Отыскиваю завиток шерсти у него на груди. Я знаю все его тело до последнего волоска. Я его наизусть помню…

Открыв глаза, я встречаю его вопросительный взгляд. Он крутит ушами и тычется носом мне в живот. Откуда ему знать, что на шелковом платье нету карманов?

Я беру его морду в ладони, ощущая живой бархат губ и крепкие ноздри. Его дыхание греет мне руки…

Я оглядываюсь на дом. Дэн, Мутти и Ева стоят в дверях, глядя на нас через сетку.

— Знаешь, приятель, все они хотят, чтобы я на тебя села, — сообщаю я Гарре.

Подняв руку, я беру его ухо и медленно пропускаю через кулак. Расправляю ему челку, выкладывая точно посередине лба.

— Ну а тебе как это понравилось бы? Хочешь меня покатать?

Гарра мощно фыркает. Я смотрю на свое платье, пришедшее в совершенно безнадежное состояние.

— Да, — говорю я. — Ты прав. Времени у нас теперь уйма.

Гарра успел сообразить, что яблок у меня больше нет, и постепенно утрачивает интерес. На всякий случай он еще раз трется об меня головой, окончательно добивая синий шелк. Потом опускает голову к траве.

Я прислоняюсь к нему, опираясь ладонями и подбородком о его спину. Я стою так, пока солнце совсем не скрывается за горизонтом. На небе светятся лишь розовые полосы.

Когда я направляюсь обратно к дому, сердце у меня как-то странно подрагивает. Такое необычное чувство, не могу и описать. Руки замерзли, я озябла и дрожу от холода, но не в том дело. У меня словно состав крови изменился. Что-то истекает из самых недр моего существа и разливается по всему телу.

Земная ось передвинулась. Пропасть закрылась. Этот конь — он, конечно, не Гарри. Но и я больше не та девочка, что когда-то скакала на нем. Олимпийские старты нам не светят, ну и что? Сейчас, в эту минуту, я именно такова, какой хочу быть.

Додумав эту мысль, я озадаченно останавливаюсь. Я кручу и смакую ее. Я проверяю ее на подлинность. Я тычу ее пальцем, и она тычет в ответ. Удовлетворение — так, кажется, это называется. Я так полна им, что даже не знаю, что с этим делать.

Ночь. Я стою у входа в конюшню. Дорожка подсвечена лишь лучами прожекторов с парковки за углом.

Я отпираю и откатываю наружную дверь. Я часто дышу, в груди у меня точно птица крыльями бьет. В голове царит легкость, но меня ведет несгибаемая решимость.

Двадцать лет я ждала этой минуты…

Я вхожу и чуть медлю, вдыхая воздух, напоенный запахом лошадей. Я хочу сразу идти к нему, просто чтобы поздороваться, но как бы моя решимость не утратила свою несгибаемость. И я проскальзываю в неширокий коридор, разделяющий крылья здания.

Я включаю в амуничнике свет, едва удерживаясь от кашля. Из сенника наверху сыплется пыль. Невесомые частицы лениво опускаются на седла.

У стены — штук двадцать полированных сундучков. Некоторые прикрыты стегаными попонами с вышитыми на них монограммами. Над ними — ряды стоек с седлами. Седла в основном английские, для выездки, прыжковые, универсальные. Даже дамские, на которых сидят боком. На полках — свежевыстиранные вальтрапы, сетки от мух и бинты для ног. На полу вдоль стены круглыми резиновыми колокольчиками выстроились «сапожки» для копыт. Щетки и скребки на крышках коробок. Подкладки под бинты выложены сушиться. Уздечки, недоуздки, краги и ковбойские кожаные наштанники на крючках.

Я медленно обхожу амуничник. Добравшись примерно до середины, я выбираю себе краги подходящего размера. Сняв с крючка, я прикладываю их к ногам. Не торопясь, надеваю. Застегиваю две молнии — икры облегает плотная кожа. Я прижимаю липучки и выпрямляюсь.

Мне приходится перевести дух, потому что сердце так и колотится. Потом я иду дальше.

Разглядывая седла, я перехожу от одного к другому, представляя себе линию его холки. Несколько шагов — и я замечаю выездковое седло от Пассье. Черное, с шестнадцатидюймовым сиденьем и ленчиком увеличенной ширины.

На всякий случай я наклоняюсь и рассматриваю его снизу. Потом обхватываю пальцами прохладную кожу луки. Она достаточно высока, то есть не намнет ему холку. Я беру стремя и спускаю его по путлищу. Этот звук, с которым продергивается ремень… Я сую стремя под мышку, при этом мои пальцы как раз касаются седла. Может, даже и стремена подтягивать не придется.

Над седлом на крючке висит уздечка. Я ощупываю трензель. Я предпочла бы потолще, но и этот вполне сойдет.

Сердце грохочет, отдаваясь в ушах. Тудум, тудум! Я цепляю уздечку на левое плечо и подхватываю седло на правую руку. Беру потник, вальтрап — и выхожу в коридор.

Я вешаю уздечку на дверь противоположного денника. Лошадь переминается, я вижу за решеткой серую голову…

Я делаю глубокий вдох и поворачиваюсь.

Я пересекаю коридор, как солдат на параде, тремя шагами на негнущихся ногах. Кладя руку на задвижку, я медлю, снедаемая сомнениями. Потом откатываю дверь.

Я стою на пороге, глядя, как пар от дыхания клубится в прохладном ночном воздухе. Седло тяжело упирается в бедро. Гарра выдвигается навстречу из темноты, и я спрашиваю себя, действительно ли я к этому готова. Двадцать лет! Двадцать лет…

Честно, не знаю.

— Ну? Ты готов? — спрашиваю я Гарру.

Он фыркает, и я вдруг начинаю смеяться, поняв, что никогда в жизни еще не была настолько готова.

Мое сокровище (нем.).

Милая (нем.).

Перевод М. Лозинского.

Ин 11:25–26.