— Вы собрались в Воронеж? Да неужели? — Дарья Кирилловна всплеснула руками. — Дорогие вы мои! Это же чудесно! О, как я вам завидую!

— А чем завидовать-то? — хмуро отозвался Ромка. — Лично я не хочу никуда ехать, но мама нас заставляет. Так жалко тратить родные каникулы на какой-то Воронеж!

Брат с сестрой сидели в уютной московской кухне с развешенными по стенам цветочными коллажами и прихлебывали зеленый чай из больших темно-коричневых кружек. Это стало ритуалом: всякий раз, приходя к Дарье Кирилловне, Ромка с Лешкой пили здесь зеленый чай, хотя прежде терпеть его не могли. Но у Дарьи Кирилловны все было необыкновенно вкусно, будь то творожное печенье, которое она пекла по особому рецепту, или запеченное в духовке мясо с овощами, или тот же чай из больших кружек.

Ромка с Лешкой очень любили приходить к ней. Не так много было на свете взрослых, с кем они могли без утайки делиться своими секретами и встречать при этом полное понимание. Дарья Кирилловна была из таких людей, ей можно было доверять на сто, да что на сто, на все двести процентов. И теперь, поведав о своих прошлых приключениях, Ромка жаловался ей на маму, которая неизвестно зачем тащит их в какой-то Воронеж.

— Да мы в этом городишке с тоски умрем! — воскликнул он.

— Да какой же это городишко? С почти миллионным-то населением, — мягко возразила ему Дарья Кирилловна.

— Все равно? Что там делать?

— Гулять. Веселиться. Не может быть, чтобы вы там ни с кем не подружились. Я уверена, вам там понравится.

— Вообще-то у маминой подруги, к которой мы едем, дочка есть, ей тринадцать лет, как и Лешке. Мало мне одной, теперь две таких будет. — Ромка досадливо поморщился.

— А разве вам скучно вдвоем? А с этой девочкой станет еще веселее. Она вас непременно куда-нибудь сводит, город покажет.

— Чего там смотреть?

Дарья Кирилловна придвинула к нему печенье.

— Зря ты так думаешь, — сказала она. — Это очень красивый старинный город, колыбель русского флота — Петр Первый строил там свои корабли. А в войну в Воронеже стали выпускать первые «катюши». Там родились замечательные поэты Кольцов и Никитин, работал Андрей Платонов, жил Иван Бунин. А такой поэт, как Мандельштам, провел в воронежской ссылке три года и написал свои лучшие стихи. Еще и благодаря ему Воронеж известен всему миру, во всяком случае тем, кого интересует настоящая поэзия. Вы слышали об Осипе Эмильевиче Мандельштаме?

Лешка кивнула.

— Его наша мама любит. И книжка его у нас на полке стоит.

— Я тоже его люблю. А вы сможете увидеть связанные с ним места, побродить по старым улочкам, там, где бывал он…

Ромка незаметно сморщил нос. Меньше всего ему хотелось без дела слоняться по каким-то неизвестным улочкам. А Дарья Кирилловна продолжала:

— Хоть город и был почти полностью разрушен войной, некоторые дома сохранились еще с петровских времен. Успенская церковь, например, которую не так давно отреставрировали. Я могу рассказать о Воронеже много интересного… — Она поймала удрученный Ромкин взгляд, и ее воодушевление спало. — Не буду, не волнуйтесь. Приедете и все сами увидите.

— Так говорите, там сохранились старинные дома? — с показной заинтересованностью спросил Ромка, чтобы загладить свою бестактность.

— Ну да, я же сказала.

— А в них, если поискать, если хорошо поискать, то можно что-нибудь найти…

— Ага, клады. Они там только тебя и дожидаются, — съехидничала Лешка и подмигнула Дарье Кирилловне. Но та ее не поддержала, а неожиданно серьезно кивнула.

— И клады тоже. Если хотите, я вам все-таки кое о чем расскажу. Об одном давнем и очень загадочном событии. Погодите. — Она встала. — Чтобы не быть голословной, я вам сейчас что-то покажу.

Дарья Кирилловна прошла в соседнюю комнату и через некоторое время вернулась со старым потертым конвертом.

— Это письмо сразу после войны прислала моей маме наша воронежская родственница тетя Сима. А надо сказать, что время то было очень трудное, жить было не на что, мы с мамой очень нуждались. И вдруг, представьте себе, она находит на улице толстую пачку денег, завернутую в простую газету. Это выглядело каким-то чудом, будто нам ее нарочно подбросили. Я уж не помню, сколько там их было, но довольно много. И поэтому часть из них мама отослала в Воронеж — тетя Сима бедствовала не меньше нашего. В этом письме она благодарит маму за денежный перевод. Я вам только кусочек зачту.

Дарья Кирилловна кашлянула и, достав из конверта пожелтевший от времени листок бумаги, пробежала его глазами.

— Вот, нашла. Слушайте.

«Представляешь, Верочка, мы тоже чуть не разбогатели, да, видно, не судьба. А дело было так. Коля мой вскапывал грядку на огороде и вдруг, слышу, зовет меня. Я к нему бегом, смотрю, а у него в руках банка железная от конфет прозрачных, от „Монпансье“, помнишь, как мы с тобой их любили? А в банке этой монет желтых немерено, похожих на царские червонцы. Но не успела я их как следует рассмотреть, посчитать и порадоваться, как, гляжу, к нам в огород соседка бежит, тетка Арина. Я Коле и говорю: „Спрячь, если она их увидит, вся округа будет о нашем кладе знать“. А было это, Верочка, аккурат 22 июня 1941 года».

— Война началась, — прошептала Лешка.

— Не мешай слушать. — Затаив дыхание, Ромка ждал, что будет дальше.

А Дарья Кирилловна продолжала:

«У нас в доме радио тогда еще не было, а тетка Арина его у себя только что прослушала. „Война!“ — кричит. Я о монетах этих тут же забыла, не до них мне стало, сама понимаешь. А потом мой Коля на фронт ушел, печку только переложил, очень уж она у нас дымила, да стены внутри дома покрасил. Надеялся, что скоро вернется, и все мы поначалу думали, что война долго не протянется. А сам без вести пропал, и придет ли когда домой? Верочка, я в таком отчаянии! Приезжай ко мне, мне очень-очень плохо».

— И что, съездила к ней ваша мама? — с волнением спросил Ромка. Очень уж заинтересовала его история с кладом.

Но Дарья Кирилловна покачала головой.

— Нет. К сожалению, в Воронеж моя мама так и не выбралась. Она была намного старше тети Симы и беспрерывно болела. А съездила к ней я, в шестидесятых годах, после окончания института. Мне так хотелось хоть чем-то ей помочь. Ее мама к тому времени умерла, и она осталась одна-одинешенька. Так до сих пор в полном одиночестве и живет. Раньше она хотя бы к нам приезжала, а теперь совсем старенькой стала и давно уже никуда не ездит.

— А клад тот нашелся?

— Нет, он бесследно исчез.

— А вы, когда там были, не пытались его искать?

— Пыталась. Мы все осмотрели, но… — Дарья Кирилловна развела руками.

Не усидев, Ромка вскочил со стула.

— А печку? Он же, скорее всего, в печке был. Раз этот Коля ее перед уходом сложил.

— Заглянули и в печку. В войну в дом попал снаряд и наполовину его разрушил. Тетя Сима после эвакуации вернулась — она, как большинство воронежцев, от фашистов в Куйбышеве спасалась, в Самаре нынешней, — и увидела одни стенки без крыши и окон. Впрочем, я уже говорила, таким тогда весь Воронеж был. Она дом с трудом восстановила, а печь почти вся уцелела, к счастью. Ведь чтобы ее правильно сложить, особое искусство нужно, иначе можно угореть. К тому времени тетя Сима уже и сама сомневалась, был ли вообще этот клад, или его не было.

Ромка с досадой махнул рукой.

— Эх вы! Я бы все там перерыл и его нашел! Печка та все еще стоит?

— Насколько мне известно, теперь в доме паровое отопление. А про печку не знаю, может, и осталась. Да вы сами посмотрите, а заодно спросите, не находила ли она чего. Хотя об этом тетя Сима мне б сообщила. А если будет нетрудно, то заодно передадите ей кое-что.

Из кухонного шкафчика Дарья Кирилловна достала большую коробку шоколадных конфет, затем снова сходила в свою комнату и принесла еще один конверт.

— Здесь деньги. Отдайте ей их вместе с конфетами да передайте огромный привет от нас с Андрюшей. И не забудьте сказать, чтобы приезжала или переезжала к нам в любой момент, мы всегда будем ей рады. Впрочем, письмо я ей сама отошлю.

— А где ее там искать?

— Живет она недалеко от центра. На правом берегу под горой тянется длинная улица Сакко и Ванцетти. Пройдете по ней почти до конца и свернете в один из маленьких переулочков рядом с монастырем. Номер ее дома шестнадцатый. Найдете, это легко. В случае чего спросите у прохожих.

Ромка взял в руки пожелтевший листок.

— А письмо вы нам дадите? Хотя бы копию. Вдруг оно нам зачем-нибудь понадобится?

На кухне внезапно появился внук Дарья Кирилловны Андрей. Он увидел у Ромки старое письмо и понимающе ему подмигнул.

— Что, клад искать собрался? Я в вашем возрасте тоже порывался съездить в Воронеж за золотишком, да так и не выбрался. А вам от всей души желаю удачи. Может, и впрямь повезет?

— Очень может быть. — Щеки в Ромки раскраснелись, глаза разгорелись, он больше не считал предстоящие каникулы пропавшими. — Лучше клад искать, чем ничего не делать. Согласен?

— Вполне. Давай я тебе это письмо сканирую.

Андрей отправился к компьютеру, а Дарья Кирилловна, убирая со стола посуду, спросила с хитрецой в голосе:

— Ну как, тебе уже захотелось в Воронеж?

Ромка спрятал копию письма в сумку и степенно кивнул.

— Пожалуй, что да.

— Только бы мама не забыла купить билеты, — добавила Лешка.

Подбежав к матери, Ромка дернул ее за рукав.

— Ты курицу пожарить не забыла?

Свои вещи он уложил давным-давно и теперь слонялся по квартире и мешал Лешке и Валерии Михайловне собираться в дорогу. В его сумку кроме неизменно философии вошли еще несколько книг, тетрадка с ручкой, диктофон, бинокль, лупа и прочие столь же необходимые предметы. Он потряс своей поклажей и прокомментировал: «Все свое ношу с собой». Так говорил один из семи великих мудрецов, а звали его, к вашему сведению, Биант из Приены.

Лешка аккуратно сложила в сумку только что приобретенный красивый светло-серый свитер и подняла голову.

— Рома, зачем тебе курица?

Ромка вытаращил глаза.

— А как же без нее? Каждый пассажир берет с собой жареную курицу и, как только поезд трогается, начинает ее есть.

— Ну, ты даешь! Так делают люди невоспитанные и некультурные. Лично я никакую курицу есть в поезде не собираюсь.

На это брат только плечами пожал.

— Ну и не ешь, если не хочешь, мне больше достанется. Когда я был маленький, мы с бабушкой всегда в дорогу курицу брали. Иначе не поеду, — объявил он матери.

— Пожарю, только отстань, — отмахнулась Валерия Михайловна.

— Только это будет твоя персональная еда, — сказала Лешка, снова склоняясь над сумкой. — А я буду делать вид, что тебя не знаю.

— Делай что хочешь, — удовлетворенно ответил Ромка и снова задергал мать. — А эта Катька, к какой мы едем, — она какая? Хуже Лешки или лучше? У нее хоть компьютер есть?

Валерия Михайловна наморщила лоб.

— Конечно, есть. Саша, ее мама, мне как-то жаловалась, что она от него не отходит, уроки совсем забросила. Но это в прошлом году было, а теперь Катюша исправилась, взялась за ум.

— Жаль. Ну ладно, поглядим, что там за Катька такая.

— Она вас в театр сводит.

— В театр? Мало нам в Москве театров… А хотя… — Ромка внезапно вспомнил девушку с вокзала. — Ладно, пуская ведет.

Каково же было Ромкино изумление, когда в своем купе он увидел ту самую девушку, — она оказалась их попутчицей. Девушка сидела, положив ногу на ногу, немного наклонив голову набок, и во всем ее облике чувствовалась какая-то трогательная беззащитность. Так и хотелось сделать ей что-нибудь хорошее. Когда она с ними поздоровалась, Ромка отметил длинные пушистые ресницы, которые придавали ее взгляду особую мягкость.

Перед тем как спрятать сумку под сиденье, Валерия Михайловна стала выгружать из нее вещи и продукты, которые могли понадобиться им в дороге. Когда настала очередь курицы, Ромка схватил ее руку.

— Я есть не хочу, — торопливо проговорил он. — Ты, это, ничего не доставай.

— Как хочешь.

Мама оставила курицу в покое, а Ромка положил на стол свою толстую книгу и с умным видом принялся за чтение. А спустя короткое время обратился к сестре:

— Эй, а ты знаешь, как на самом деле звали древнегреческого философа Платона?

Лешка пожала плечами.

— Понятия не имею.

— Его настоящее имя было Аристокл, — объявил Ромка и покосился на девушку. Она в ответ улыбнулась и стала еще красивее.

Смутившись, Ромка снова уткнулся в книгу, но читать в вагоне было нелегко, так как свет в купе еще не включили, и пока его освещали лишь перронные фонари.

— Поезд тронется, тогда и светло станет, — заметив устремленный на потолок Ромкин взгляд, объяснила Валерия Михайловна.

Открылась дверь, и к ним заглянула светловолосая девушка.

— Мариночка, вот ты где! Одна совсем. Как же так вышло? Не волнуйся, сейчас мы что-нибудь предпримем.

«Значит, ее зовут Марина», — отметил про себя Ромка, исподволь разглядывая соседку и судорожно думая, с чего б начать разговор.

Но когда поезд тронулся, в купе вошел пожилой дядька с толстым портфелем. Через его плечо выглядывала та самая светленькая девушка.

— Этот человек согласился с тобой поменяться, — радостно сообщила она подруге. — Идем в наше купе.

Марина попросила Ромку приподнять нижнюю полку, достала из-под нее свою сумку, поблагодарила и его, и мужчину, сказала своим несостоявшимся попутчикам «до свидания» и ушла вслед за светловолосой девушкой.

— Мне какая разница, где спать. — Пожав плечами, дядька сунул свой портфель на место Марининой сумки, опустил полку и, шумно дыша, уселся.

Проводив Марину огорченным взглядом, Ромка отодвинул от себя умную книгу и дернул маму за руку.

— Доставай курицу!

Лешке есть не хотелось. Она тоже немного расстроилась из-за того, что вместо красивой девушки к ним подселили толстого дядьку. Вообще-то одну ночь все равно с кем ехать, но с актрисой было бы куда интереснее.

Поезд ускорил ход, за темным окном замелькали встречные огни. Лешка слышала, что в дороге человек первую половину времени думает о прошлом, а вторую — о будущем. И так как дорога только началась, она стала вспоминать лето, проведенное у Артема на даче. Артем — Ромкин одноклассник и их с Ромкой общий, самый лучший друг, и не только друг, а самый лучший человек на свете, теперь жил и учился в Англии, а она ждала его возвращения, а пока переписывалась с ним по Интернету. И сейчас поезд напомнил ей электричку, на которой они без конца мотались в Москву. Вернуть бы то необыкновенное лето!

От дорогих летних воспоминаний Лешку отвлек брат. Он о прошлом не помышлял, а с наслаждением ел курицу, запивал ее горячим чаем с лимоном и был вполне доволен жизнью.

— Лешк, пойди выброси.

Ромка отодвинул от себя остатки курицы и вновь уткнулся в свою черную книгу.

Она взмахнула рукой.

— Потом. А если мешает — выбрасывай сам.

А дверь их снова распахнулась, и на пороге купе появился высокий светловолосый молодой человек. Он внимательно всех оглядел, задержал взгляд на Лешке и сверкнул белозубой улыбкой.

— Здесь девушка должна была ехать. Такая… — Молодой человек сделал плавный жест. — Красивая. В блестящей куртке.

— Она поменялась. Перешла в другое купе.

— В пятое, — уточнил мужчина, занявший место актрисы.

Молодой человек благодарно ему кивнул и аккуратно прикрыл за собой дверь.

Незаметно настало утро. Миновав пригороды, искусственное водохранилище, поезд подкатил к перрону, и Валерия Михайловна помахала в окно своей подруге. Александра Юрьевна пришла на вокзал с дочкой. Катьку Лешка видела, когда им обеим было лет по пять, и хотя сама выросла, Катька ей представлялась все такой же маленькой и капризной. Однако кругленькая, пухлая девчушка превратилась в высокую хорошо сложенную девочку с весело смотрящими на мир большими карими глазами. У нее были длинные светло-каштановые волосы, аккуратный короткий носик и задорная улыбка. Ромка все это отметил тоже, и хотя Катькина внешность ему понравилась, виду он не подал, а лишь сказал «здрасьте» матери и дочери и снисходительно бросил:

— Посмотрим, что у вас за город.

Их матери обнялись. Увидев это, Катька вдруг кинулась Ромке на шею. Он этого не ожидал и конфузливо отстранился. Ничуть не смутившись, Катька от него отошла, порывисто обняла Лешку и затараторила:

— Как я рада, что вы к нам приехали. А тебя по-прежнему Лешкой зовут? Или Олей?

— Лешка она, — ответил Ромка.

Это имя он дал сестре сам. Когда она родилась, он был совсем еще маленьким и, хотя говорить начал очень рано, выговорить «Олюшка» — так стали звать сестренку взрослые — ему было не под силу, у него получалось короче: Лешка. Так ее все и стали звать.

— Вот и хорошо, мне имя Лешка больше нравится, — закивала Катька. — Я вас давно жду, скучно вам здесь не будет, вот увидите. У меня куча всяких дисков, и можно сходить в Дом актера, и в театр, и в цирк, и на лошадях покататься.

— На лошадях? — вдохновился Ромка.

Катька не ответила. Глядя через его плечо, она замахала рукой и радостно закричала:

— Здравствуйте, Марина Владимировна!

Лешка с Ромкой обернулись и увидели уже знакомую девушку. Вслед за другими актерами она шла по перрону. Заметив Катьку, Марина приветливо улыбнулась.

— Здравствуй, Катюша. Знакомых встречаешь?

— Ага. Вот их. — Катька указала на брата с сестрой. — Это мои гости. Они ко мне из Москвы приехали. А занятие у нас когда будет?

Марина снова улыбнулась, на сей раз брату с сестрой, и отвела назад свои волнистые волосы.

— Теперь не скоро. Мы снова уезжаем, и боюсь, что не смогу уделить вам время до отъезда. Все дни расписаны по минутам, и репетиции, и спектакли, и выступления. Сегодня, кстати, вечер в Доме актера. Придете в каминный зал?

— Придем? — Катька вопросительно посмотрела на Ромку с Лешкой и сама за них ответила: — Конечно, придем!

— Вот и хорошо. — Марина взглянула на Ромку и снова улыбнулась, а он вдруг покраснел до самых ушей. На его счастье, девушка уже отвернулась, так как ее снова кто-то окликнул.

Тоже сошедшая с поезда пожилая женщина шла к ним. Марина шагнула ей навстречу.

— Доброе утро, Ирина Сергеевна.

— Доброе, доброе. Мариночка, надеюсь, вы не забыли об обещанной экскурсии?

— Нет, конечно. — Марина повернулась к ребятам. — Я буду показывать город Ирине Сергеевне, если пожелаете, можете к нам присоединиться. Встречаемся в двенадцать у Центрального телеграфа. Ну, пока.

— Пока, — громче всех сказал Ромка.

Девушка примкнула к поджидавшим ее актерам и вместе с ними скрылась в здании вокзала. Ромка проводил ее глазами и толкнул сестру.

— Ты не забыла, что мы должны сходить к родственнице Дарьи Кирилловны? И хорошо б поскорее.

— А погулять с ними по городу ты разве не хочешь? — Лешка указала подбородком на Марину и женщину.

Изобразив полное равнодушие, Ромка пожал плечами.

— Так и быть, уговорила.

— Тогда какие проблемы? Сходим к тете Симе потом. Катя нам покажет, куда идти. Катюш, а ты Марину откуда знаешь?

— Марина Владимировна — мой преподаватель. Она не только на сцене играет, но и руководит нашей театральной студией. И мы все к ней в театр ходим. Нас на все спектакли бесплатно пускают, — похвасталась Катька. — Очень жалко, что занятий больше не будет, а то я бы вас с собой взяла. У нас в студии знаете как интересно!

— Ты, значит, хочешь стать актрисой?

— Посмотрю. Там видно будет.

— А куда они едут? Опять в Москву? — обрадовался Ромка.

— Нет, — разочаровала его Катька. — В Париж, на Мольеровский фестиваль. Везут туда «Полоумного Журдена» Булгакова.

Ромка нахмурил брови, боясь показать свою неосведомленность.

— Это какого же Булгакова? Который «Мастера и Маргариту» написал, что ли?

— Ну да, он. Только Булгаков был еще и драматургом. У него знаешь сколько пьес? Четырнадцать! «Собачье сердце», «Дни Турбинных»… И фильмы такие есть. А один ты вообще наизусть знаешь.

— Я? — удивился Ромка.

— И ты, и все мы. «Иван Васильевич меняет профессию». Его же по мотивам его пьесы сняли. А в «Полоумном Журдене» он по-своему интерпретировал Мольера, взяв за основу его «Мещанина во дворянстве», — с видом знатока объясняла Катька. — Потому они и едут на Мольеровский фестиваль. Ясно? У них такой интересный спектакль получился! А вы в Москве разве «Журдена» не смотрели?

— Не-а.

— Жаль. Но они, я уверена, поставили его лучше, чем где бы то ни было, иначе бы им первое место не дали и какой-то приз. Их театр второй год всего существует, прежде он был самодеятельным, а потом стал профессиональным, «Триумф» называется. Они теперь Дом культуры арендуют, самостоятельными стали. И свое название вполне оправдывают, недаром за границу уже второй раз едут. Полгода назад в Голландии побывали, на Чеховском фестивале, «Чайку» туда возили. Вы и «Чайку» в Москве не видели? И не читали?

С большим неудовольствием Ромка покачал головой. Он сам привык блистать эрудицией и хвастаться, что все обо всем знает, а тут его уличает в невежестве какая-то соплячка.

— Нет, не видели, — вызывающе сказал он. — И вообще мы Чехова толком еще не проходили. «Читать — значит думать чужой головой вместо своей собственной». Так Артур Шопенгауэр говорил.

По правде говоря, в этом вопросе Ромка не совсем был согласен со знаменитым немецким философом, но ему хотелось сразить Катьку своими познаниями. Однако Катька с полным равнодушием отнеслась к столь авторитетному высказыванию.

— Ты так считаешь? Зря. А «Журдена» вы должны посмотреть. Могу сводить вас к ним на репетицию. Вам понравится, вот увидите!

— Сходим, — сразу согласился Ромка и перевел разговор на другую тему: — А вы далеко от вокзала живете?

— Нет, почти рядом. Сейчас мы воспользуемся транспортом, потому что вы с вещами, а могли бы и пешком дойти минут за двадцать. Мы, можно сказать, в самом центре живем.

— Это ваша главная улица? — спросила Лешка у Катьки, когда они, позавтракав, поднялись по горе наверх и остановились у Центрального телеграфа — высокого красивого здания, огромное табло на котором поочередно показывало время и температуру воздуха.

Подруга кивнула.

— Да. Когда-то она называлась Большой Дворянской, а потом стала проспектом Революции. А мама моя говорит, что его следовало бы назвать проспектом Бунина.

— Почему?

— А потому, что в его начале стоит бунинский дом-музей. — Она взглянула на часы. — Уже двенадцать. А вот и Марина Владимировна.

Катькины губы сами собой расплылись в улыбке, она помахала своей наставнице рукой.

Актриса шла по проспекту с двумя пожилыми женщинами, одну из них друзья видели сегодня утром на вокзале.

— Ирина Сергеевна и Антонина Борисовна — ученые из Петербурга, приехали сюда на Мандельштамовские чтения, а сейчас хотят пройти по местам, связанным с его именем, — объяснила Марина цель прогулки.

— Дарью Кирилловну бы сюда, — шепнул Ромка Лешке. — Как в воду глядела, что мы увидим эти места.

— Я не экскурсовод, — продолжала Марина, — да такой экскурсии и не существует, но когда я познакомилась с творчеством этого поэта, меня взволновала его трагическая судьба и роль нашего города в его жизни. И я постаралась как можно больше узнать о его пребывании здесь. А потом стала делиться своими знаниями с другими. Есть же Москва булгаковская и цветаевская, Петербург Достоевского, я и подумала, что должен быть мандельштамовский Воронеж. И выяснилось, что, несмотря на новостройки и огромные изменения, он существует, и я очень хочу, чтобы люди о нем знали.

— Знаете, как здорово она его стихи читает, — прошептала Катька.

Ромка терпеть не мог ни стихов, ни экскурсий, к тому же ему не терпелось поскорее попасть к родственнице Дарьи Кирилловны и поискать в ее доме клад. Однако он, сам толком не понимая почему, не мог отказаться от общества Марины и шел за ней как приклеенный.

Она перевела их через узкую дорогу и остановилась.

— Время у нас ограниченно, поэтому начнем прямо отсюда, не соблюдая хронологии. Вы, наверное, знаете, что Мандельштам написал здесь книгу стихов под названием «Воронежские тетради»?

Профессорши, конечно же, были об этом прекрасно осведомлены, но девушка апеллировала к своим младшим спутникам, и Лешка вспомнила, что что-то подобное им говорила Дарья Кирилловна, а перед отъездом она полистала мамин томик его стихов, почитала предисловие к нему и со знанием дела кивнула.

— А за что его сюда сослали-то? — шепотом спросил Ромка у Катьки, постеснявшись обратиться к Марине. Катька закатила глаза.

— Как, ты разве не знаешь? В те времена все боготворили Сталина, а он написал про него та-а-кое стихотворение. Памфлет, короче. Про его тараканьи усищи. А начинался он так: «Мы живем, под собою не чуя страны…», в смысле, не имея ни на что никаких прав. Вот его и сослали сначала в Чердынь, на Урал, а потом разрешили поселиться в Воронеже.

— Сталин издал резолюцию «изолировать, но сохранить», и она действовала четыре года, — услышав ее, продолжила Марина. — Три из них пришлись на наш город. И, несмотря на вынужденную ссылку, поэт полюбил наш город. Жизнь тут стала для него своего рода передышкой перед более страшными испытаниями. И как раз вот здесь было одно из его временных пристанищ, — девушка указала на здание, следующее через дорогу за телеграфом. — До войны здесь стоял двухэтажный дом, одна из квартир которого принадлежала сотруднику НКВД, чекисту-«мышегубцу». Так его называла Надежда Яковлевна, жена Мандельштама. Он не только следил за ними, но и издевался. Например, ловил мышей и на их глазах поджигал.

— Бр-р, — поежилась Лешка, — противно-то как.

— А место это историческое. Именно здесь в 1936 году их обоих посетила Анна Андреевна Ахматова.

— Это строки из ее стихотворения «Воронеж». А останавливалась Ахматова не здесь, а у другого своего друга, он жил в конце моей улицы, она тогда Поднабережной называлась. — Катька снова хвасталась своими знаниями.

— А где мемориальная доска? — спросила одна из женщин.

Профессорши завертели головами, брат с сестрой тоже. Когда Лешка оглянулась, то увидела человека в клетчатой кепке, который от нее отвернулся и чересчур поспешно нырнул в подворотню. Испугался, что она его увидит? Или просто спешил?

Размышлять над этим у Лешки не было времени, так как Марина устремилась в обратную сторону. Она свернула к горе, по которой они поднялись на проспект, и подвела всех к большому неохватному тополю.

— До войны здесь рос похожий тополь. А рядом с ним, на бывшей улице 27-го Февраля — теперь она называется Пятницкой, вот здесь, — Марина указала на большое, огороженное забором здание, — стоял маленький домик театральной портнихи, до крыши которого можно было достать рукой. «И нет ко мне гонца, и дом мой без крыльца»… Это было последнее пристанище поэта. «В роскошной бедности, в могучей нищете» жили они с женой у наконец-то доброжелательной хозяйки. А напротив был телеграф, не тот, что сегодня, и они звонили оттуда в Москву. Недалеко отсюда и драматический театр, в котором Осип Эмильевич какое-то время служил литконсультантом, и бывший радиокомитет, где он готовил радиопередачи, и филармония, которую он любил посещать…

— Катюша, а ты обо всем этом тоже раньше знала? — шепотом спросила Лешка.

— Угу. Марина Владимировна рассказывала, и мама говорила. И теперь, когда я прохожу мимо всех этих мест, всегда думаю о том, что здесь жил или проходил Мандельштам. А на нашей улице стояла водокачка, о которой он писал в одном из своих стихотворений: «Куда мне деться в этом январе?» Вот и получается, что мы с ним соседи, пусть не во времени, но по пространству, — с гордостью ответила Катька. — Но это еще не все, идем дальше.

Следуя за Мариной, все перешли на другую сторону проспекта и дважды свернули вправо.

— Улица Фридриха Энгельса, — объявила девушка. — Этот дом под номером тринадцать сохранился с прежних времен. Здесь в тридцать девятой квартире также обитал поэт. И здесь его мемориальная доска. Вот она.

Лешка подошла к доске ближе и увидела на ее выступе, под барельефом поэта, засохшую гвоздику. Ирина Сергеевна ее оттуда сняла и положила вместо нее несколько белых астр.

— Здесь всегда лежат цветы, — заметила Катька.

— А почему улица не переименована? Разве не про нее он писал: «Это какая улица? Улица Мандельштама…» — неожиданно спросил доселе молчавший Ромка. Он тоже вслед за Лешкой успел полистать мамин сборник, запомнил из него несколько строк и не смог не блеснуть своей эрудицией.

— Рома, — удивленно спросила Катька. — А ты-то откуда это знаешь?

— А я все знаю, — не сводя глаз с Марины, ответил Ромка.

Девушка улыбнулась ему с особенной нежностью. Знать бы, что так будет, он бы все стихи выучил наизусть.

— А мы сейчас пойдем как раз на ту улицу, о которой поэт написал эти стихи. Это не близко, но погода неплохая, я думаю, можно немножко пройтись? — спросила Марина.

Все согласились, а Лешка оглянулась и вдруг опять заметила парня в клетчатой кепке. И снова он заскочил за угол дома, словно не хотел, чтобы она его увидела. Или это другой парень? Кому нужно за ними следить?

Она нагнала остальных и пошла по осеннему городу, любуясь солнечными красками опавших листьев. Сказать Ромке или нет? А он глазел по сторонам и отмечал местные достопримечательности.

— Ух ты, какая башня! Отовсюду торчит, я ее давно заметил. Что это за домяра такой?

— Управление Ю.-В. ж. д. — так ее у нас называют.

— А напротив — Петровский сквер, — сказала Марина. — Видите памятник Петру Первому?

— Так написала Ахматова. Но она видела другой памятник. Фашисты в 42-м году его переплавили, а новый установили в 56-м. Однако пушки и якоря остались те же, один из них, по преданию, выкован самим Петром.

Ромка подбежал к пушке, потрогал якорь, посмотрел на часы, украшавшие железнодорожную башню, оглянулся и кинулся к сестре.

— Лешка, кажется, за нами следят.

— Ты тоже заметил? Я тебе об этом сама хотела сказать, — прошептала сестра. — Но кто? И почему?

Ромка пожал плечами.

— В этом-то и вопрос. Будь теперь повнимательней.

— Ладно, постараюсь.

Широкая улица, которую они пересекли по подземному переходу, спускалась к мосту, перетекающему в дамбу. Дамба соединяла правый берег города с левым. В начале спуска Ромка заметил антикварный магазин. Интересно, здесь принимают найденные клады? Нет, их ведь сдают государству. А если государству — то куда и кому именно? И кому все же понадобилось за ними следить? Вроде бы только приехали, их здесь еще никто не знает. Во дела! Или Марине угрожает опасность? Или профессоршам? Ромка скосил глаза на пожилых женщин. Это вряд ли. Что с них взять?

А Марина вела их все дальше и дальше. Впереди показался виадук. «Если тот человек действительно за ними следит, то перебежать его незамеченным он не сможет», — подумал Ромка. Он оглянулся несколько раз назад и для пущей надежности попросил о том же Лешку.

— Секи, идет кто за нами или нет.

Однако народ по виадуку шло немного, а подозрительных парней не было вовсе. Одиночный трамвайный вагон прогрохотал мимо и остановился впереди, но из него вышла только старая бабка с кошелкой.

— Никого нет, — нагнав Ромку, сообщила Лешка.

— Неужели нам показалось?

— Устали? — взглянув на них, спросила Марина. — Не волнуйтесь, мы почти пришли. Вот здесь раньше пролегала Троицкая слобода. Сейчас это почти центр, а когда-то была городская окраина.

— Да нет, мы не устали, — покачал головой Ромка и, подумав, добавил: — А ведь это нескромно — самому называть улицу своим именем.

— А ты потерпи немножко, и тогда сам ответишь на свой вопрос, — ответила девушка.

Они зашли за большой серый дом с проходной — очевидно, фабрику, прошли по очень прямой улице. Она так и называлась: Первая Линейная.

Затем на их пути оказался маленький мостик. Марина сказала, что точно такой же был здесь и тогда, до войны. После мостика они обошли жилой желтый дом и подошли к оврагу, на дне которого ютились три неказистых домишки.

— Бывшая Вторая Линейная, ныне переулок Швейников — это и есть «улица Мандельштама», — указав рукой вниз, объявила Марина.

— Где? — не понял Ромка.

— Да вот же! — Марина говорила о домиках. — Один из них, под номером 4Б — он сейчас слегка перестроен, — и был еще одним пристанищем поэта. Теперь понимаешь его иронию? «Мало в нем было лилейного, нрава он был не линейного. И потому эта улица, или, верней, эта яма, так и зовется по имени этого Мандельштама». — Девушка грустно усмехнулась и обернулась к профессоршам. — У меня здесь возникает ассоциация с другой ямой, безымянной могилой зеков в спецпропускнике СВИТЛага, — страшном пересыльном лагере во Владивостоке, куда с биркой на ноге было сброшено его тело. Сталин не простил своего обидчика, и больной поэт не пережил лагерную зиму.

Ромка задумчиво смотрел на улицу-яму. Давняя, далекая-предалекая история вдруг придвинулась совсем близко и обрела реальные черты. Вот, оказывается, зачем люди ходят на экскурсии.

Тихо-тихо, без особого выражения, Марина прочла:

Ромка явственно представил себе огромнейшую, бесконечную массу коротко стриженных людей, исчезающую в безвозвратной черной бездне. Ему сделалось пронзительно грустно, и он подошел поближе к Марине, чтобы разделить с ней овладевшие им чувства.

Разгадав Ромкины мысли, девушка ласково обняла его за плечи. Его грусть смешалась с неземным блаженством и непонятным волнением. А Марина тряхнула головой и предложила:

— Спустимся вниз? Хотите увидеть «улиц перекошенных чулки», где ходил Мандельштам?

— В другой раз. Мы с Ириной Сергеевной, пожалуй, вернемся в гостиницу, — сказала Антонина Борисовна. — Спасибо вам большое, Мариночка, за экскурсию. До вечера.

— До вечера. — Марина убрала руку с Ромкиных плеч и взглянула на часы.

— А далеко отсюда до улицы Сакко и Ванцетти? — вернувшись к реальности, спросил Ромка.

— Как раз на нее мы и попадем, если сойдем вниз. А зачем она тебе?

— Нам поручили зайти там к одной женщине, — пояснила Лешка. — Передать ей деньги и конфеты.

— Могу вас проводить, тем более что мне нужна тамошняя аптека.

Зеленый домишко, в котором жила родственница Дарьи Кирилловны, был маленьким и низеньким, с небольшими подслеповатыми окошками и облупленной коричневой деревянной дверью. Над крышей домика возвышались печная труба и старая телевизионная антенна.

Серафима Ивановна оказалась невысокой, худенькой, древней-предревней старушкой. Только глаза у нее были темными и живыми, совсем как у Дарьи Кирилловны. Запахнув бордовый байковый халат, она удивленно встретила большую компанию.

— Вы ко мне?

Ромка шагнул вперед.

— Вы — Серафима Ивановна? Мы из Москвы. Нас Дарья Кирилловна к вам прислала, она вам привет передает и кое-что еще. Я — Рома. А это — моя сестра и наша подруга, к которой мы приехали.

— Я — Оля, она — Катя, — сказала Лешка.

— А мы — сопровождающие их лица, — засмеялась Марина.

Ромка протянул Серафиме Ивановне конфеты и конверт с деньгами.

— Вот, возьмите.

Слегка ошеломленная неожиданным визитом стольких людей, старушка заглянула в конверт и смутилась:

— Ой, да зачем мне столько! Неудобно-то как! Да вы проходите, пожалуйста, чего ж на пороге стоять?

Марина покачала было головой, но Ромка не дал ей возможности отказаться и тут же ринулся в домик.

В комнатке, куда он попал, у одной стены блестела железная кровать с круглыми шишечками, застеленная синим покрывалом с белыми нитяными узорами. Подушку на ней украшала старинная кружевная накидка. У окна стоял стол, а на другой стене над старым комодом в рамочке висела небольшая, выцветшая и пожелтевшая фотография молодых людей: девушки в белом платье и парня в темном костюме. Взявшись за руки, оба радостно улыбались в объектив фотоаппарата.

Ромка повертел головой и с ходу спросил:

— А печку вы зимой топите?

Хозяйка покачала головой.

— Тогда зачем у вас на крыше труба?

— И труба, и печка остались с прежних времен. Печку я уже лет двадцать как не топлю. У меня теперь газовый нагреватель.

— А почему вы ее не разобрали? — не отставал Ромка.

— Сначала боязно было, — терпеливо отвечала старушка. — Думала, а вдруг газа не будет? А теперь кому разбирать? Хотя ни угля, ни дров у меня давно нет, если что, так и так замерзну.

— А это вы? — спросила Марина, вглядевшись в фотографию на стене.

— Я, — кротко ответила Серафима Ивановна. — С моим мужем, Колей, перед самой войной.

— А сейчас он где?

Серафима Ивановна вздохнула.

— Он не вернулся с войны.

— Погиб?

— Пропал без вести. Куда я только не писала, где его не искала! И Дашенька, спасибо ей большое, мне в этом помогала, в Москве справки наводила, по разным инстанциям ходила, но и у нее ничего не вышло.

Марина снова внимательно посмотрела на фотокарточку.

— Как же мне знакомо это лицо! — Она осторожно сняла снимок со стены и пошла с ним к окну, чтобы получше его разглядеть. — А фамилия вашего мужа не Строев?

Серафима Ивановна удивленно взглянула на девушку.

— Строев. Николай Егорович.

— Николай. Коля. — Маринины глаза заблестели. — Значит, это он, я почти уверена. Знаете, мой дед часто рассказывал, как ему Коля Строев на фронте жизнь спас. И фотографии часто показывал. Они у меня остались. Там мой дедушка и ваш муж сидят на какой-то поляне.

— Деточка! — ахнула старушка. — Родная моя! Если тебе не трудно, принеси мне, пожалуйста, хоть одну такую фотокарточку. Мне бы посмотреть на него хоть разочек! А как твоего деда звали?

— Владимир Гаврилович Васильев.

— Володя, значит. По-моему, Коля о нем писал. — Серафима Ивановна кинулась к маленькой тумбочке возле кровати, выдвинула ящик, достала несколько потрепанных, желтых от времени конвертов-треугольников. Такие письма Лешка видела только в кино. — Здесь все мое богатство. Три года я их ждала и изредка получала, а потом только ждала и ждала… А где же он сам-то, Володя? Жив?

— Дедушки давно нет.

Марина, погрустнев, задумалась. Старушка, сжав руки, молча ждала, что она ей скажет еще. И девушке пришла в голову новая мысль.

— Я знаю, кому можно позвонить. Другой дедушкин однополчанин, Федор Иванович, жив, и можно у него спросить, не известна ли ему судьба вашего мужа. А потом проследить путь их воинской части. Важно знать ее номер. Их, дедушка рассказывал, несколько раз расформировывали.

— Разве этим кто-нибудь будет заниматься? — с горечью сказала Серафима Ивановна. — Теперь новых проблем много. Кому я нужна, старая?

— Не говорите так, теперь о фронтовиках и их женах заботятся. Главное — знать, с чего начинать. Архивы-то целы.

— Ох, деточка, мне тебя сам Бог послал, — прошептала старушка, и в уголках ее ясных глаз выступили слезы.

Дома Ромка первым делом полез в свою сумку, достал из нее черную философию, открыл, но письма не обнаружил. Он перелистал книгу более внимательно, взяв пальцами за корешок, потряс ее над полом и покосился на сестру.

— Ты случайно не брала письмо?

Лешка покачала головой.

— Зачем оно мне? А что?

К ним подскочила Катька.

— Ромка, что случилось?

— Да бумажка одна пропал. Ты ее, случайно, не видела?

— Не видела. А что за бумажка?

— Да так. Одна. Беленькая такая.

— Ромка, — вмешалась Лешка, — уж Кате-то можно все рассказать. Не будем же мы с тобой все время шептаться. Какой в этом смысл?

Ромка оглядел Катьку с головы до ног. Что ж, она шустрая, сообразительная, может пригодиться.

— Ладно, пусть знает. Пропала копия одного письма, а в нем, в письме этом, о кладе говорится, который бабули в печке находится.

— А с чего ты взял, что он в печке? — удивилась Лешка.

— Где ж ему еще быть? В том письме как раз сказано, что ее муж перед уходом на войну печку переложил. Вот в ней, козе понятно, он и спрятал свой клад. Перепрятал то есть. Иначе зачем бы он стал ее перекладывать?

— Дымила, должно быть, — сказала Катька, с интересом глядя на Ромку. — А что еще там было написано?

Ромка пересказал ей письмо, а Лешка прибавила:

— Он у нас помешан на кладах. Они ему по ночам снятся. Где он только их не искал!

— А этот найду! — упрямо заявил Ромка. Но куда же оно могло деться, это письмо?

— Может быть, ты его дома оставил? Оно с тобой в поезде было?

Ромка почесал в затылке и задумался.

— Должно было быть. Я эту книжку из сумки дома не вынимал, а письмо в ней находилось. — Он снова потряс над полом своей философией. — Ну и ладно. Таких копий можно сколько угодно сделать. Понадобится — я Дарье Кирилловне позвоню, и она перешлет мне ее по электронной почте. Хотя зачем, когда я и так все помню. А давайте прямо сейчас к бабуле вернемся? Попросим, чтобы она разрешила нам в ее печке покопаться.

— Нет, — решительно возразила Катька. — Сегодня уже не получится. Мы же в Дом актера идем, там в семь часов начало. И наши мамы с нами собираются, между прочим. Я их уже пригласила. И еще поесть нужно.

— Вот вы и идите в свой Дом актера, а я пойду к бабуле, — упрямо заявил Ромка. — Катька, если идти напрямик, то за сколько времени я туда доберусь?

— Отсюда до нее далеко. Полчаса идти, не меньше.

Ромка усмехнулся.

— Разве это расстояние? Это для тебя полчаса, а я за двадцать минут добегу.

— Тебя мама вечером одного не пустит, — напомнила Лешка.

— Она не узнает, если вы не выдадите.

Ромке неудержимо захотелось тут же отправиться на поиски клада, но какая-то неведомая сила влекла его в театр. Интересно, как выглядит Марина со сцены? Однако всю дорогу он ныл, что этот спектакль ему сто лет снился и тыщу лет не нужен.

— Я с Мариной Владимировной договорилась, что мы придем. Неужели тебе не хочется посмотреть, как она играет? Тебе спектакль понравится, вот увидишь, — заверяла его Катька. — А клад там сто лет лежит, и за оставшиеся три часа ему ничего не сделается.

— Не что, — поправил ее Ромка. Он во всем любил точность. — Меньше.

— Ну, почти семьдесят, это дела не меняет.

Из соседней комнаты до ребят донесся шорох, и они бросились туда.

Хозяйка дома проснулась. Она приподнялась, увидела Катьку и чуть слышно сказала:

— Это ты, деточка? А когда ты пришла? Я не слышала. Я сейчас, сейчас встану.

Но, закрыв глаза, старушка уронила голову на подушку.

— Ей надо бы чаю, крепкого и горячего, — прошептала Катька.

— От крепкого чая может сердце заболеть, — возразила Лешка.

— Ну, тогда просто горячего. Идите готовьте, чего зря стоять? — прикрикнул на девчонок Ромка и, увидев, что Серафима Ивановна вновь открыла глаза, участливо спросил: — Как вы себя чувствуете?

— Спасибо, хорошо. — Старушка увидела, что лежит в одежде на собственной кровати. — Что такое со мной? А где Саша?

— Какой Саша? — насторожился Ромка.

— Мариночкин знакомый. Ох, как же неудобно вышло — ко мне пришел такой симпатичный молодой человек, мы с ним обо всем разговаривали, а я вдруг взяла и заснула. Не помню даже, как до кровати добралась. Сколько же я спала? А Мариночка где? Она была здесь? А еще у меня, кажется, врачи были. Я помню все, только как-то смутно. Так скажите же мне, что произошло?

Ромка кашлянул.

— Ну, когда Марина к вам пришла, дверь у вас была открыта, а вы лежали без движения. Она испугалась и «скорую помощь» вызвала. Теперь врачи уже уехали, а Марина в свой театр ушла. Из-за всего этого она на репетицию опоздала.

В комнату вернулись Лешка с Катькой. Лешка принесла стакан с чаем в металлическом подстаканнике, а Катька — блюдечко с куском торта.

— Мы у вас немножко похозяйничали, — сказала Лешка, подавая старушке подстаканник.

Серафима Ивановна взяла его за ручку и отпила немного чаю. Руки у нее дрожали, и стакан дребезжал в подстаканнике. Ромка вспомнил, что точно такой же подстаканник был у его бабушки, и она тоже пила чай только из него и непременно с сахаром вприкуску.

— Старая совсем стала, — извиняющимся тоном произнесла старушка. — Когда-то это должно было случиться. Я и так долго держалась.

— Что должно случиться? — не поняла Лешка.

— Как что? Обмороки, провалы в памяти. Нормальное проявление старости. Она, знаете, не радость. Неужели я не смогу больше сама себя обслуживать? Больше всего этого боюсь.

— А вы всегда на ночь снотворное пьете? — спросил Ромка. — Наша бабушка его каждый раз перед сном принимала.

Серафима Ивановна удивленно на него посмотрела.

— Нет, с чего ты взял? Я вообще не пью снотворного. У меня его и не было отродясь. Если только валерьянку приму когда или корвалол. Чтобы обходиться без таблеток, я обычно вот как делаю. Встаю рано-рано утром и потом, днем, стараюсь не спать, даже если очень хочется. Тогда вечером засыпаю довольно быстро. Впрочем, не всегда, — созналась старушка, глядя на детей ясными глазами.

Повернувшись, она взглянула на стоящий у окна стол. Там лежал старый выцветший фотоснимок. Ромка взял его в руки. С карточки на него смотрели трое молодых солдат с касками в руках. Он перевел глаза на висевшую на стене свадебную фотографию. Сомнений не было — муж Серафимы Ивановны и солдат слева на пожелтевшем снимке был одним и тем же человеком.

— Дай-ка мне, пожалуйста. — Старушка поднесла фотографию к глазам и ахнула: — А вчера двое было.

— Кого двое? — не понял Ромка.

— Да солдат же. Снимок стал другим. Как это могло случиться? Или память меня и впрямь подводит?

— А вы постарайтесь припомнить все по порядку, — посоветовала Лешка.

— Сейчас, сейчас. Значит, Саша принес мне фотокарточку, и на ней было двое: мой Коля и Володя, Мариночкин дедушка. А сейчас их трое. Неужели я третьего не заметила? Но я так долго разглядывала своего Колю и его друга… Как же так?

— Но этот снимок принесла Марина, а не Саша. И не вчера, а сегодня! — воскликнул Ромка. — А Саша, значит, свой забрал. А память вас не подводит.

— Правда? Значит, я ничего не перепутала?

— Не перепутали. Но откуда взялся этот Саша? И когда он у вас был?

— Так вчера же. Сейчас день? — Старушка перевела глаза на угол комнаты. Там висели старые-престарые ходики. Одна гиря опустилась на пол, отчего часы остановились.

— Подтяните, пожалуйста, гирю, — попросила она. — Да скажите, который час.

Ромка потянул за цепь и, взглянув на свои часы, присвистнул.

— Ого! Третий час.

— Десять минут третьего, — уточнила Лешка и встала на стул, чтобы перевести стрелки.

— Да что вы! Я никогда столько не спала, просыпаюсь всегда с петухами. — Старушка попробовала встать, но не смогла и привалилась к стенке. Лешка подложила ей под спину подушку.

— Вы мне о Саше расскажите. Кто он такой? — затеребил ее Ромка.

— Саша? О, это очень приятный молодой человек. Его ко мне Мариночка прислала. Он после тебя пришел. Принес мне фотокарточку Коли и Володи и торт еще, в коробке. Вот этот. — Она указала на темный кусочек «Праги». — Я чай согрела, мы стали его пить. И он меня о Коле расспрашивал, о прошлом. Я теперь так редко с кем-нибудь разговариваю, все одна и одна, да и жизнь наша теперь никого не интересует, а Саша таким внимательным казался, таким вежливым. И надо же было такому случиться: в самый разгар нашего разговора меня вдруг в сон потянуло. Я легла и уснула, а он ушел, чтобы не мешать. Обидно-то как! Не придет, конечно, больше.

— А как он выглядел? Вы его хорошо запомнили?

— Симпатичный, темненький, с усами. Волосы у него длинные такие, — Серафима Ивановна провела рукой по своей шее. — На художника похож. Да, и в очках затемненных. Интеллигентный, воспитанный человек.

— А кем он работает, не сказал? И где живет?

— Я не знаю. Но ведь об этом можно Мариночку спросить, раз он ее приятель.

— Спросим.

Ромка потрогал золотую монету в своем кармане, хотел показать старушке, но передумал. А она, кряхтя, поднялась с кровати и сунула ноги в мягкие тапочки.

— Да вы идите, что вам со мной сидеть? Мне уже гораздо лучше. Я сейчас приберусь и буду смотреть фильм. Сериал бразильский. Его по первой программе показывают, а мой телевизор только один канал и берет.

Допотопный ламповый телик стоял на тумбочке в углу комнатки.

— «Рекорд», — подойдя к нему, прочитал Ромка.

— Наш, воронежский, — с гордостью сказала Серафима Ивановна. — Теперь таких не выпускают. Он уже тридцать лет у меня работает и только один раз ремонтировался.

Рядом с телевизором Ромка заметил не менее старый черный телефон с диском. Он поднял трубку — сигнала не было.

— А телефон у вас почему не работает?

— Рядом стройка, дом новый возводят. Когда котлован рыли, перебили кабель. Обещали восстановить, но что-то не торопятся, — смиренно ответила старушка.

Чтобы не вызывать гнев родителей, друзья забежали домой пообедать. Поев, Ромка прошептал Катьке:

— А теперь звони Марине и спрашивай, что это за Саша такой. Она, должно быть, уже пришла с репетиции.

Катька схватила трубку.

— Марина Владимировна? — приглушенно сказала она. — Да, это я. Да, мы уже дома. Серафиме Ивановне стало лучше, мы и ушли. Марина Владимировна, к ней вчера ваш знакомый приходил с фотокарточкой, которую вы ему дали. Его зовут Саша. Кто он такой? Что? Вы не знаете? Как не знаете? Никого к ней не посылали? — Катька растерянно посмотрела на Ромку. — Ты понял? Она никого никуда не посылала.

Ромка кивнул.

— Так я и знал. Спроси, можно к ней прийти прямо сейчас?

Катька снова заговорила в трубку:

— Марина Владимировна, а вы сейчас дома будете? В театр идете? Опять? Тогда мы к вам туда придем, ладно? До свидания.

— Значит, никакого Саши она не знает? — уточнил Ромка, когда Катька опустила трубку.

— У нее полно знакомых Саш, но никому из них она никаких поручений не давала.

— Странно было, если б давала. Тогда все было бы чересчур просто, а так не бывает.

— И что ж мы будем делать? — заволновалась Лешка.

— Выясним, кто бы вчера у Марины дома и имел возможность взять фотокарточку с двумя солдатами. И кому она рассказала о том, что ее дед воевал с бабулькиным мужем. Не думаю, что таких людей будет много. Ведь раньше она не могла этого сделать, так как только вчера сама обо всем узнала.

— И правда! — воодушевилась Катька.

Ромка схватил свою куртку.

— Тогда вперед! Мам, мы с Катькой в театр! — крикнул он, распахивая перед девчонками дверь.

Катька знала театр как свои пять пальцев. Она уверенно провела друзей в конце фойе и отворила небольшую, незаметную дверцу, ведущую в служебные помещения. Они миновали несколько узких коридорчиков, лестницу и, наконец, подошли ко второй двери слева.

— Вот, — указала на нее Катька. — А в следующей комнате гримируется Марина Владимировна.

Ромка подергал дверь за ручку. Она оказалась закрытой.

— А ключи они с собой носят?

— Обычно оставляют на вахте, то есть на служебном входе.

— Так сходи и возьми.

— Кто ж мне их даст?

— Тогда надо отвлечь дежурную. Как же это сделать-то? — Ромка думал недолго. — Ты иди туда и держись поближе к ключам, а я что-нибудь придумаю. Как ее зовут, ты говорила?

— Таисия Андреевна. А как ты ее отвлечешь?

— И в самом деле, как? — уставилась на Ромку Лешка. Она давно привыкла к хитроумным выдумкам своего находчивого брата, но не догадывалась, что он выкинет на сей раз.

— Сейчас увидите.

Отослав Катьку к служебному входу, Ромка попросил у Лешки носовой платок и отправился в туалет. Там он завернул платок в бумагу, положил в раковину и поджег. Вспыхнуло пламя, неприятно запахло горелой тряпкой. Ромка открыл дверь, и запах моментально распространился по всему фойе.

Выйдя из туалета, Ромка подтолкнул сестру к служебному входу.

— Иди, говори дежурной, что в театре пожар. Но не пугай, чтобы она не запаниковала и никого больше не позвала. Мне только надо, чтобы она на секунду оставила свое место.

Сам Ромка вернулся в туалет, быстро затушил свой костер, выкинул горелые остатки в урну и вымыл раковину. Следы пожара были уничтожены, а противный запах горелой тряпки все еще висел в воздухе.

Лешка подбежала к вахте.

— Таисия Андреевна, кажется, что-то горит. Но не пойму где. Может, посмотрите?

— Где горит? Что?

Вскочив, дежурная бросила на стул свое вязание и пулей вылетела в фойе, а Катька подбежала к доске с ключами и выбрала нужный.

Женщина прошлась по вестибюлю, принюхалась, без всякого стеснения заглянула в мужской туалет.

— Кто-то там что-то жег, — констатировала она и, не найдя следов пожара, вернулась к своему вязанию.

Ромка поджидал девчонок возле гримерки. Лешке он велел остаться на стреме возле лестницы, а сам выхватил у Катьки ключ и быстро открыл дверь.

— Знаешь, где его место?

Катька указала на крайнее слева. Ромка выдвинул ящик стола, и первое, что он увидел, был темный парик с довольно длинными волосами. С торжественным видом он поднял его вверх и обнаружил еще и усы. Не удержавшись, приладил их себе под нос и самодовольно посмотрелся в зеркало.

— Вот тебе, Катька, и улики. Попался ваш Сергей, как там его отчество? Интересно только, куда он клад дел.

— Домой отнес, — предположила Катька.

— А может, где-нибудь здесь спрятал? Сейчас мы это проверим.

Ромка вытащил из сумки металлоискатель и принялся исследовать комнату. Он проверил содержимое столиков Сергея и Антона, а заодно и их соседа, вплоть до баночек и тюбиков с гримом, заглянул в шкаф и за шкаф и так же, как и у Серафимы ивановны, исследовал стенки гримерной и даже пол с потолком. ОДнако никаких монет не нашел.

Катька, подпрыгивая от беспокойства и нетерпения, его подгоняла.

— Рома, скорее, пожалуйста, скоро репетиция кончится!

А в гримерную вбежала Лешка.

— Сюда идут, выходите!

Ромка схватил свою сумку и металлоискатель и вместе с Катькой выскочил за дверь. Он успел провернуть в замке ключ, спрятать прибор в сумку и отскочить в глубь коридора, и поднявшийся по лестнице голубоглазый, коротко стриженный молодой человек ничего не заметил.

— Здравствуйте, Антон Васильевич, — вежливо сказала Катька.

— Здравствуй, Катерина, — приветливо ответил актер. — Вы к кому?

— Да мы это… Мы ждем…

— Марину? А Сергея здесь нет? Вот черт, и ключа у меня нет. Я сейчас вернусь. — И он повернулся в сторону лестницы.

Но Ромка его опередил.

— Давайте я сбегая на вахту, — предложил он и мигом скатился с лестницы. А потом вернулся назад и протянул молодому человеку ключ. — Этот?

Антон открыл дверь гримерки.

— Заходите, если хотите.

А снизу послышались голоса, на лестнице раздались звуки шагов. К ним подходили Сергей с Виталием. При виде последнего Ромка скорчил неодобрительную гримасу — не нравился он ему, и все тут.

— А Марина Владимировна скоро освободится? — спросила Катька.

— Скоро, — ответил Виталий.

Актеры зашли в гримерную. Сергей сел за свой столик, выдвинул верхний ящик. Ромка во все глаза следил за ним, но тот ничем себя не выдал. Взяв в руки парик, он почему-то пожал плечами и переложил его в глубь стола. И только. А из среднего ящика достал синюю папку, очевидно, пьесу, и отдал ее Виталию. Тот, сказав «спасибо», вышел в коридор, галантно пропустив впереди себя Лешку с Катькой.

— Марина говорила, что Серафиме Ивановне плохо было, и что вы у нее оставались. Полегчало ей?

— Да, — с почтением ответила Катька. — Она еще собиралась бразильский фильм смотреть.

— Все равно жаль бедную старушку. Хотя вчера днем она мне довольно бодрой показалась. И что же она вам рассказала? Что с ней приключилось?

— Старая она уже. Сердце у нее, наверное, заболело. А вообще-то она ничего толком не помнит, — поспешно вмешался Ромка.

Лешка с удивлением посмотрела на брата.

— И нечего болтать лишнего, распинаться перед всякими, — буркнул он, когда Виталий прошел вперед. — Раз он ничего не знает, то и знать ему нечего.

— Темнотища-то какая, — выйдя на улицу, сказал Ромка.

— Что поделаешь, осень, — вздохнула Катька.

— Я заметил, что в вашем Воронеже темнеет раньше, чем у нас.

— Ну да, мы же южнее вашей Москвы.

— А есть как хочется! Могли бы и остаться ненадолго!

— Сейчас придем домой и поедим. Нас там давно ждут, между прочим.

Неожиданно для подруг Ромка преградил им путь.

— Домой? И не надейтесь. Мы сейчас поедем к бабульке.

— Зачем?! — хором воскликнули девчонки.

— Убедиться, что она в целости и сохранности. Еще раз уточнить приметы этого Саши. И сказать ей про клад. Я решил, что это надо сделать. — Он воздел руки вверх. — Как это ужасно — жить без телефона! Средневековье какое-то. Все равно что в болоте или пещере. Скорее бы найти клад и купить ей телефон! А не хотите — я и один съезжу.

— Поедем вместе, — решила Лешка. — Проведать ее нужно.

— Тогда пошли быстрее, — согласилась с ней Катька, и друзья ускорили шаг.

Когда трое друзей вошли в театр, репетиция и впрямь подходила к концу. Из зала доносились хлопки режиссера, но сегодня он не кричал, стало быть, был доволен игрой актеров.

— Лешка, ты жди Марину в зале, а мы на улице постоим и незаметно пойдем за вами, чтобы тебя подстраховать. В случае чего звони. Катька, телефон с тобой?

Катька похлопала себя по карману.

— Здесь.

Через некоторое время из театра вышли Марина, Лешка и Сергей.

Тихо и незаметно Ромка подобрался к ним сзади, навострил уши и включил диктофон.

— Нам по пути? — спросил у Марины Сергей.

Девушка улыбнулась.

— По пути, причем до самого твоего дома. Ты мне ту книгу когда должен был отдать? Брал на день и все несешь. А мне ее вернуть надо. Не прочитал еще, что ли?

— Прочитал. Только забыл принести. Ну что ж, тогда пошли. Я вас даже чаем напою, чтоб свою вину загладить. Согласны?

Марина взяла Лешку под руку.

— Пожалуй, не откажемся.

Отстав от них, Ромка подбежал к Катьке.

— Смотри-ка, не побоялся их к себе позвать. Или ни в чем не виноват, или очень хорошо монетки припрятал. Надеюсь, Лешка там будет не только чаи распивать, но и осмотрит все как надо.

Утром Ромка проснулся раньше всех, оделся во все чистое, несколько раз проверил, как работает его диктофон, сменил батарейки в металлоискателе и заторопил девчонок.

— Собирайтесь быстрее. Не обязательно же ждать конца репетиции. Можно встретить Антона перед ее началом. Чем раньше — тем лучше.

Катька взялась за свою косметичку, и, пока она красилась, Ромка не отходил от нее ни на шаг.

— Ты поскорее не можешь? И так красивая, лучше некуда!

Из-за Ромкиной суеты друзья появились в театре задолго до начала репетиции. Они сразу же поднялись наверх и заглянули в гримерную Антона. Но на месте его не оказалось. Тогда они решили заглянуть к Марине. Кроме нее там находились еще две актрисы. Одна из них с недовольством посмотрела на Ромку, давая понять, что его присутствие в их гримерке в данный момент нежелательно. Да и Марина сказала, что она занята и попросила отложить все дела на потом.

— Подождите меня после репетиции, хорошо? — попросила она.

— Идемте в зал, — сказала Катька. — Посмотрим первое действие.

Друзья спустились в партер и сели на последний ряд.

— Послушайте! — глядя на занавес, воскликнула Лешка. — А нельзя ли записать его голос во время спектакля, ну, когда он будет на сцене играть?

— Нельзя, — ответил Ромка. — Его речь будет неестественна. Актеры на сцене обычно форсируют звук, и голос их при этом меняется. Нет, Антона надо в обычной обстановке записывать. Катька, ты можешь с ним поговорить?

— А о чем?

— О чем угодно, хотя бы как с Игорем в салоне.

— Для этого сначала его надо найти. — Катька вдруг увидела идущего по проходу Виталия. — Ромка, вон человек, который нам поможет! Он такой хороший. Давай ему обо всем расскажем.

Ромка сморщился, будто у него заболел зуб.

— Не хотелось бы.

Однако актер подошел к ним сам и, сияя белозубой улыбкой, присел рядом.

— Какие проблемы? — с участием осведомился он. — Помощь случайно не требуется?

С огромным недовольством Ромка пожал плечами и окинул взглядом подруг.

— Ну что, говорить?

— Говори, — закивала Катька.

Тогда он достал из сумки диктофон и потряс им перед Виталием.

— Помощь нам действительно требуется. Необходимо срочно записать голос одного человека.

— Кого именно?

— Антона Ригина.

Брови актера поползли вверх.

— Антона? А зачем?

— Ну, все дело в том, что он у бабушки Симы клад украл. Мы в этом уверены, но доказательств у нас пока нет. Вот мы и хотим их получить.

— Какой еще клад? — поразился Виталий. — Вы что, шутите? И при чем тут его голос?

— Ничего мы не шутим. Мы еще в Москве знали, что у нее в доме спрятан клад, и письмо у меня об этом было, вернее, его копия. Но я его на Павелецком вокзале посеял, когда мы с мамой билеты покупали. Вы в это время там тоже были. А Антон, значит, эту копию нашел и узнал, где лежит клад. Потом он взял из альбома Марины фото ее деда с бабулькиным мужем, пришел к бабуле, чтобы его показать, а сам ее усыпил и клад забрал, — скороговоркой отбарабанил Ромка. — Мы уверены, что это Антон, потому что у Марины в квартире перед тем было трое людей, но двоих мы уже проверили, остался он один.

— Как интересно, — протянул Виталий. — Я, правда, не все понял из твоего рассказа, но детектив получился занятный. А вы, значит, этот клад теперь разыскиваете? И надеетесь найти?

— А то! — без тени сомнения ответил Ромка. — Раз мы уже вычислили того, кто его взял, то теперь осталось только отобрать.

— А почему вы уверены, что там вообще был какой-то клад?

— Мы у нее в комнате тайник пустой обнаружили за кирпичом в стенке. И штукатурку отбитую. И еще кое-что. — Ромка полез в карман, чтобы предъявить Виталию главное вещественное доказательство — царский червонец, и тут же вспомнил, что оставил его дома в других, выпачканных чердачной пылью джинсах. Обойдется без вещдока, подумал он и заявил: — Так что все улики налицо.

Актер с сомнением покачал головой.

— Не могу поверить, что наш Антон мог обидеть старушку.

Ромка вскинул голову.

— Но больше некому! Пожалуйста, ему ни слова. Обещаешь?

— Зуб даю, — усмехнулся Виталий.

— Я тебя серьезно прошу!

— Серьезно — обещаю.

— А не знаешь, где он сейчас?

— Где ж ему быть, как не на сцене? Реквизит раскладывает.

— Почему он? — не понял Ромка. — Разве у вас этим не Игорь Степанович занимается?

— Здесь — он, а когда мы едем на гастроли, то из экономии не берем с собой почти никого из обслуживающего персонала. Актерский состав и режиссер — вот практически и все. И сами все делаем. К примеру, я рабочий сцены. А Антон по совместительству реквизитом занимается.

— Значит, Игорь с вами в Париж не едет?

— Увы.

— Получается, мы зря его подозревали? Ты, Катька, могла бы об этом и раньше знать!

— Откуда? — Девчонка пожала плечами.

— Значит, и в салоне ты к нему зря приставала… Он небось в чате сидел, а Интернет нынче дорог, вот он тебя и отфутболивал.

Катька Ромку не слушала — она смотрела на сцену. Там Антон увлеченно укреплял какую-то картину — входил в роль заведующего реквизитом.

Ромка тоже его увидел и вскочил, собираясь ринуться на сцену.

— Сядь. — Катька схватила его за руку и притянула к креслу. — Тебя туда не пустят.

Ромка обернулся к Виталию.

— Ты хотел нам помочь. Позови его сюда и о чем-нибудь поговори, а мы запишем.

Виталий приподнялся и крикнул:

— Антон, поди-ка сюда.

Подозреваемый спрыгнул с подмостков и направился к ним. Ромка быстро достал свой диктофон.

А Виталий вдруг хлопнул себя по лбу.

— Совсем забыл! Мне же надо кассира срочно найти — деньги получить. Вы тут сами действуйте, я скоро вернусь.

Виталий скрылся в заднюю дверь. Подойдя к друзьям, Антон удивленно посмотрел ему вслед.

— Позвал и исчез.

— А он вспомнил, что ему к кассиру надо. — Ромка успел включить диктофон и сунуть себе за пазуху.

— Тогда зачем было звать? Вы не знаете, что ему было нужно?

— Мы не знаем. Но вообще-то он, кажется, интересовался, долго ли вы будете реквизит таскать.

— Уже заканчиваю.

— А Марину Владимировну вы не видели? — задала свой коронный вопрос Катька.

— Видел. Она давно пришла.

— А где она?

— Должно быть, в гримерке. Вы туда заходили?

— Заглядывали. Но ее там не было.

— Значит, она где-то здесь. Идемте за мной.

Антон прошел вдоль прохода и поднялся на сцену. Друзья последовали за ним. На ходу Ромка подмигнул Катьке и незаметно показал ей диктофон с голосом подозреваемого.

За кулисами Марины не было. И вообще никого. Оживленные голоса неслись из коридора, и Антон пошел туда.

Ромка прошелся по безлюдной сцене, с любопытством разглядывая декорации — он впервые видел их так близко.

— Как тут здорово! — воскликнул он и вдруг присвистнул: — Эй, люди, гляньте — подсвечник. Совсем как мой!

Катька подошла к нему.

— Точно. Близнец.

— А из зала смотрится, как старинный. — Ромка открыл свою сумку, достал из нее подсвечник, найденный на Катькином чердаке, и поставил рядом. — Не отличить. Их небось на одной фабрике делали. Пятигорской.

— В Париже об этом не узнают, — усмехнулась Катька.

На сцену вернулся Антон, взял какую-то вещь, сказал, что репетиция уже начинается, и побежал переодеваться. За ним появился режиссер и строго сдвинул брови.

— Вы что здесь делаете? Покиньте сцену!

Не дожидаясь, пока они уйдут, режиссер удалился, а Ромку мгновенно осенила новая мысль.

— Эй, Катька, веди нас туда, где реквизит хранится. Антон ушел, и комната, конечно же, открыта. Пошарим там, пока его нет. Стопудово он в ней наш клад держит.

Ромка с Катькой без оглядки ринулись к служебным помещениям. Лешка же оглянулась — не видит ли их кто?

— А подсвечник забыли, — спохватилась она.

Схватив чердачный «антиквариат» с бутафорского комода, она догнала Ромку и засунула подсвечник в его сумку.

Марина привела брата с сестрой к себе на кухню. Там она расстелила на полу газету, достала из стола большой нож, и Ромка принялся выковыривать из горшка сухую землю. Вскоре на газете образовалась большая черная куча с прожилками корешков когда-то жившего здесь цветка.

— Вот хорошо! — обрадовалась Марина. — Теперь я наконец смогу свой кактус пересадить. А то все времени нет за землей сходить.

Ромка продолжал сосредоточенно трудиться. Пыхтя, как Лешкин Дик, собирающийся на прогулку, он вычистил почти всю землю, и нож звякнул обо что-то металлическое.

— Кажется, есть, — жутко волнуясь, хрипло прошептал он.

Марина наклонилась, Лешка присела на корточки. Обе заглянули в горшок и увидели вставленную в него консервную банку.

— А где же клад?

— Наверное, под банкой.

Поскольку горшок сужался книзу, то под дном банки еще оставалось некоторое пространство. Ромка поддел банку ножом — она не поддалась.

— Как бы ее извлечь? Чем вскрыть?

Лешка потрогала дно банки пальцем.

— Наверное, консервным ножом. Марина, у тебя есть консервный нож?

Девушка порылась в столе.

— Вот, возьмите.

Потея от напряжения, Ромка принялся вспарывать жесть. Послед долгих и продолжительных усилий искореженная банка была извлечена на свет. Под ней тоже оказалась земля, только более светлая, так как была смешана с песком.

Ромка вытряс землю, оглядел горшок со всех сторон, недоуменно потряс его, потом достал из сумки металлоискатель, надел наушники и провел щупом по глиняной плошке. Металлоискатель молчал. Дала о себе знать лишь консервная банка.

Он в растерянности поднял голову.

— И как же быть?

— А никак, — ответила Марина. — Утрату горшка театр переживет. Я так думаю, что цветок в реквизиторскую принесла наша уборщица, тетя Галя. Видно, сначала он рос у нее в консервной банке, а потом она решила создать ему условия получше и пересадила вместе с банкой в этот самый горшок. Но Игорь его, разумеется, не поливал, остальные тоже забывали. Словом, не повезло цветку.

— Я не про цветок спрашиваю. Я про клад. Куда, по-вашему, Антон мог его девать, если его в горшке нет? И куда он, кстати, пошел после репетиции?

— Не знаю, домой, скорее всего. А может быть, еще в театре находится. Когда я уходила, многие актеры еще там оставались. Сборы за границу — дело непростое.

В подтверждение своих слов Марина ушла в комнату и извлекла из шкафа большую дорожную сумку.

— Лешка, что же делать? — запричитал Ромка. — А давай в театр вернемся и еще где-нибудь клад поищем.

— Где и как?

— Я не знаю. Значит, надо Антона найти, может быть, даже домой к нему съездить. Так и сказать: «Мы все про тебя знаем, отдавай клад, а то хуже будет». Иначе, скажем, к главрежу пойдем и все про тебя расскажем. И тебя за границу не пустят. Вы же сами это предлагали. Надо только Катьку с диктофоном дождаться, чтобы он понял, что опознан по голосу, и не смог отвертеться. Кстати, почему ее до сих пор нет? Сто раз уже должна была обернуться. Надо ей позвонить, чтоб скорее шла.

Он подошел к телефону и по Лешкиной подсказке набрал Катькин номер. Абонент оказался недоступен.

— Странно. У нее телефон работал?

— Работал, — ответила Лешка. — Она его вчера зарядила.

— Тогда почему она не отвечает?

— Может быть, забыла включить?

— Хотите чаю? — спросила Марина.

Ромка покачал головой.

— Нет, спасибо, мы сейчас уйдем, только Катьку дождемся. Запропала куда-то.

— Быть может, в магазин пошла для Серафимы Ивановны? — предположила Лешка. — Я ее об этом просила.

— И застряла в магазине? И телефон сломался?

Лешка обратилась к хозяйке.

— А нельзя ли позвонить на вахту и спросить, брала ли Катька записку?

Марина молча набрала номер служебной проходной.

— Добрый день, Клавдия Митрофановна. Там у вас под стеклом записка лежала… Да, для Кати. Что? Лежит еще? Извините. Да нет, нет, когда она придет, вы ей ее передайте, пожалуйста. Или попросите мне домой позвонить. Срочно.

— Записка лежит, — опустив трубку, повторила марина.

Лешка посмотрела на часы, и жуткая тревога заполнила ее душу.

— Куда ж она подевалась? Уже два часа прошло. Даже больше. Пока ждали конца репетиции, пока сюда шли, пока горшок ковыряли. Ее надо искать.

Она посмотрела на брата в надежде, что он ее успокоит, и Ромка предположил:

— Может быть, с бабушкой Симой снова что-то случилось, и Катька не может от нее отойти? А о телефоне забыла.

— Тогда пошли к ней, больше ничего не остается.

Брат с сестрой мигом оделись. Марина со встревоженным лицом проводила их до двери.

— Если Катька к вам придет, пусть она нас подождет, — попросил ее Ромка.

Телефон зазвонил громко и пронзительно. Ромка вскочил, точно его подбросило.

Марина поднесла трубку к уху, лицо ее просветлело.

— Катюша, ты? Боже мой, ты где? Да, они у меня. Да, они тебя подождут. Приходи быстрее, мы все тебя ждем.

Ромка сорвал с себя куртку — ему вдруг стало жарко.

— Катька нашлась? Уф… — Он с шумом выдохнул из себя воздух. — Ну, хоть одна проблема решилась. Где ее только черти носили?

— Сейчас придет и все расскажет, — весело сказала Лешка. — Осталось недолго ждать.

Марина наступила на землю из раскуроченного Ромкой горшка — она просыпалась из его сумки, — сходила за совком и веником и стала подметать пол. Набрала в совок мусор, выпрямилась и остановилась.

— Но голос у Катюши был какой-то странный. Я не сразу ее узнала.

— Да? — встревожился Ромка. — Может быть, пойти ее встретить?

— Я с тобой. — Лешка потянулась за снятой курткой. Но одеться не успела — раздался звонок в дверь.

— Наконец-то! Сейчас все узнаем. — Опустив совок на пол, Марина побежала открывать.

На пороге появилась Катька.

— Ты где была? — гаркнул на нее Ромка. — Почему телефон отключила? Мы тут из-за тебя чуть с ума не сошли!

Катька не отвечала. Понуро стояла она у двери. Вид у нее был странный — потерянный, напуганный. Присущая ей жизнерадостность куда-то испарилась.

Марина втянула ее в прихожую. Катька подняла голову, при свете ее лицо, все в черных потеках и пятнах, являло собой клоунскую маску.

— Ты упала, да? Или тебя кто-нибудь бил? — Ромка сжал кулаки, готовый дать отпор Катькиному обидчику.

— Н-не бил, — прошептала Катька.

— А где ты была? Почему не пришла в театр?

— Я пришла туда…

Лешка обняла подругу за плечи и почувствовала мелкую дрожь, которая сотрясала ее тело.

— Давай по порядку, — потребовал Ромка. — Кто тебя обидел?

— Меня похитили, — чуть слышно ответила Катька.

— Как похитили, если ты здесь?

— Похитили и отпустили. Но если мы не отдадим монеты, то он меня убьет. — Она всхлипнула. — Он такой жуткий. Я боюсь!

— Кто — он?!

— Не знаю.

— А зачем же он тебя отпустил?

— Чтобы я вам это сказала. Если вы ему клад не вернете, то мне не жить. Вы уедете, а я-то останусь. Может быть, вы отдадите ему эти червонцы, а? А то он сказал, что везде меня найдет.

По Катькиному лицу полились слезы и проложили на щеках две грязные бороздки.

Марина сняла с нее куртку и повела в ванную. Когда обе вернулись в комнату, Катькино лицо было свежим и чистым, только глаза припухли от слез, и тут Ромка догадался, что то были не синяки и царапины, а размазанные тушь и помада. Видимо, Катька то и дело терла кулачками глаза, а непрекращающиеся снег вперемешку с дождем завершили дело.

— Так вы вернете ему клад? — Катькин голос продолжал дрожать.

Ромка в растерянности посмотрел на Марину, на Лешку и подошел к ней.

— А что мы ему отдадим-то? Нет у нас никаких монет, мы и понятия не имеем, где они. В горшке клада не оказалось. Там пищала консервная банка.

— Не было? Ты правду говоришь? И как же теперь быть?

Ромка молча развел руками.

И тогда Марина взяла инициативу в свои руки. Она усадила Катьку и Ромку в кресла, Лешке указала на диван, а сама ушла на кухню и вернулась с подносом, на котором дымились чашки с горячим чаем.

— Попейте, он с мятой, успокаивает. А ты, Катюша, расскажи нам все сначала и по порядку. Ты, значит, сходила к Серафиме Ивановне, убедилась, что Антон не преступник, так?

Катька отпила чай и кивнула.

— Так. Я стала вам звонить, но ваши телефоны были отключены.

— Оказалось, мы их дома оставили, — пояснила Лешка. — Что дальше было?

— Я вернулась в театр. Вошла…

— Записку видела? — перебил ее Ромка.

— Какую еще записку?

— Мы тебе оставили. Написали, что мы здесь. Как же ты нас нашла?

— Никакой записки я не видела. Я сюда на всякий случай позвонила. А когда в театр вошла, на вахте никого не было. И тут вы, — Катька взглянула на Марину, — позвали меня наверх.

— Я? — удивилась девушка. — Но я уже давным-давно с ребятами здесь, дома.

— Ну да, потом я и сама поняла, что это были не вы, просто голос того, кто меня позвал, был очень похож на ваш, только слегка хрипловатый. Интонация у вас какая-то особенная, трудно спутать. Я поднялась по лестнице. Везде уже свет выключили, в коридоре ничего не было видно. Но я не боялась. То есть сначала не боялась. Я зашла в вашу гримерку, а кто-то на меня напал сзади, отобрал телефон и захлопнул за мной дверь. Я стучала — никто не открыл. Долго стучала. А потом дверь открылась — и тут он. — Катька побледнела и чуть не опрокинула на себя горячий чай.

— Да кто — он? — не вытерпел Ромка. — Говори скорей, не тяни резину.

— Это был… вампир. Бледный как смерть. Вы себе и представить не можете, до чего он был страшный.

— Вампиров не бывает. Это тебя кто-то специально пугал.

— Сама знаю, не маленькая. Я сразу поняла, что это никакой не вампир, а человек в вампирьей маске, капюшоне и накидке. Очень страшным голосом он мне сказал, что если мы ему клад не принесем, то он меня убьет. И сказал это очень серьезно, я ему поверила. А что теперь нести?

— А куда приносить-то?

— На площадь. Мы должны появиться ровно в восемь вечера на главной площади около Театра оперы и балета, прямо напротив входа, и ждать машину.

— Какую именно?

— Ту, которая притормозит рядом с нами. А человек, в ней сидящий, скажет: «Меня просили кое-что забрать». Мы ему клад отдадим, и он уедет. И тогда мне ничего не будет грозить. — Катька схватилась за голову. — Но если клада нет, то что мы будем ему отдавать?

— Погоди, не стони. Надо обдумать все как следует. — Ромка смолк и погрузился в раздумье. Он никогда надолго не терял голову, всегда старался найти выход.

— Катька, а телефон он тебе вернул?

— Вернул, когда я уходила. А иначе как бы я вам позвонила?

— Надо было не просто уйти, а всех на ноги поднять! И его бы схватили!

— Кого поднимать? Там никого не было. Даже дежурная отошла.

Ромка попросил у нее телефон. Он взял его аккуратно, двумя пальцами, и полез в сумку за лупой.

— Надо проверить, не осталось ли на нем отпечатков пальцев. Можно будет в милицию отнести, если понадобится.

— Нет на нем никаких отпечатков, он в перчатках был, — вдруг, удивив всех, объявила Лешка. Она поставила на стол чашку и подошла к подруге. — Катюш, скажи, а пальцы у него как будто в крови были, да? А изо рта торчали острые белые клыки.

— Откуда ты знаешь? — сквозь слезы проговорила Катька.

А Лешка повернулась к брату.

— Рома, я забыла тебе рассказать. Когда мы сюда ехали, то вечером, перед сном, я пошла выбрасывать твою курицу и встретила человека в такой маске и таком костюме. Я Катю понимаю — сама от ужаса чуть с ума не сошла. Хотела закричать, но не смогла, будто онемела. А потом он в купе зашел, где актеры ехали.

Все дружно уставились на Марину.

— Это был Антон, — вспомнила девушка. — Он хотел произвести фурор, и это ему удалось, мы все так и упали. Но посторонних Антон пугать не собирался, он в тамбуре переоделся и к нам направился только тогда, когда все, как он думал, уже уснули. Ты, Оля, ему случайно попалась.

— А зачем ему этот маскарад? — поинтересовался Ромка. — Только чтобы вас посмешить?

— Нет, Антон решил сам поставить детский спектакль, для того и приобрел в Москве этот костюм. Об этом, кстати, все знают. Так что он ни за что не стал бы нападать в нем на Катюшу.

— А он его в театре хранил?

— Скорее всего. Помнится, мы все его примеряли.

— Однако доверяй, но проверяй, — пробормотал Ромка. — Надо узнать, где был Антон после репетиции. Вы не могли бы позвонить ему домой?

— Я и так уверена, что он ни при чем, но если тебе так хочется…

Марина соединилась с Антоном и выяснила, что он давным-давно дома — жена отправилась в поликлинику, а ему поручила сидеть с ребенком.

— А он не врет?

— Разумеется, нет. Тем более что он не один возвращался, а с Виктором Ивановичем — это наш помреж, он тоже живет в Северном районе. — Актриса покачала головой. — Да, странная история.

Катька потерла кулачком глаза и тяжко вздохнула. Лешка погладила ее по голове и накинулась на брата.

— Из-за тебя все! Хвалился, что больно умный, вот теперь и расхлебывай. Давай думай, как нам быть.

— Я и думаю. Только этим и занимаюсь.

Ромка подошел к высокому окну. Снег все еще шел, в свете фонаря радужно переливались снежинки. Как же переменчива жизнь. Совсем недавно он радовался найденному кладу — и нате вам: никакого клада нет, а вместо него куча неприятностей.

Он отвернулся от окна.

— Может быть, пойти и поставить горшок на место? Или вернуть его этому Катькиному похитителю, когда он подъедет к нам на площади?

— Ты что же думаешь, что если сам ничего в этом горшке не нашел, то другие найдут? — изумилась Лешка. — Зачем он ему нужен, этому псевдовампиру?

— Что взял, то и отдам. Пусть ищет, это его проблема. Тем более что, кроме этой плошки, у нас ничего чужого нет.

С затравленным видом Катька переводила взгляд с Ромки на Лешку.

— Лешенька, может, он и прав, — проговорила она жалобно. — Не пойти еще хуже.

— Вот именно, — сказал Ромка и отправился на кухню. Там он прощупал руками глиняные бока старого цветочного горшка, а затем засунул в него искореженную консервную банку и вновь засыпал ее землей.

Лешка взглянула на часы.

— А знаете, сколько уже времени? Без двадцати восемь. Наши мамы нас уже с фонарями ищут, если только в милицию не обратились.

Пока она звонила домой и успокаивала родителей, Ромка утрамбовывал в горшке землю. Когда сестра положила трубку, он заявил:

— Уже пора. А вы… — Ромка стеснялся называть Марину по имени, — вы дайте мне, пожалуйста, пакет, чтобы получше его завернуть, а то из него земля сыплется.

Девушка дала ему несколько пакетов и, объявив, что их одних ни за что никуда не отпустит, стала одеваться.

— Отдавать горшок буду я, а ты, Лешка, запоминай номер машины, поняла? — распорядился Ромка.

— И без тебя бы сообразила, — огрызнулась сестра.

— Послушайте, это уже ни в какие ворота не лезет, — встретив детей на пороге, гневно воскликнула Валерия Михайловна. — Не только на обед, но и на ужин не явились. И позвонили тогда, когда мы уже в розыск собрались подавать. Почему ваши телефоны молчали?

— Мы их забыли взять, — виновато проговорил Ромка.

— В следующий раз берите. Я-то надеялась, что здесь вы образумитесь. А вместо этого девочку с толку сбиваете.

— Мы больше не будем.

Лешка отодвинула брата в сторону.

— Мы в театре были, потом у бабушки Симы — вы знаете, что она одинокая, и ее нужно навещать, а потом у Марины.

Она сказала чистую правду, и мама ей поверила.

— Только больше так не делайте. Всегда можно найти, откуда позвонить, — пробурчала она уже беззлобно, а Катькина мама спросила:

— И не надоело один и тот же спектакль смотреть?

— Не-а, — ответил Ромка, а когда обе мамы оставили их наконец в покое, вдруг удивился. — Слышь, Лешка, ходим-ходим, а так ничего и не видели.

— Тебе предлагали! — воскликнула Катька. — «Журден» — такой хороший спектакль! А какой там Клеонт! Его Виталик играет. А Сергей в роли Журдена, то есть Бежара, вообще бесподобен. — И вдруг словно облако пробежало по ее лицу. — ОН, наверное, уже понял, что в горшке монет нет.

— И бежит сюда, чтобы тебя убить, — насмешливо прибавил Ромка.

— Рома! Как ты можешь? — возмутилась Лешка.

— Я пошутил, потому что это глупость или какое-то недоразумение. Как можно требовать у людей то, чего у них нет? Или я плохо в горшке смотрел? Может быть, монеты в его стенках замурованы, и надо было его разбить? Но стенки не пищали. А вдруг там какое-нибудь антиметаллическое устройство вставлено? Ну заглушка какая-нибудь. Надо у Олежки спросить, может такое быть или нет. Вот ведь елки-палки! Уезжать уже скоро, а мы еще ничего не нашли.

Лешка подлила масла в огонь.

— И бабушка Сима останется без клада, и на могилу мужа не съездит… Несправедливо это.

А Катька думала о своем.

— Вот именно, что вам скоро уезжать, — с укором сказала она. — А мне здесь оставаться.

Ромка хлопнул ее по плечу.

— Погоди, чего страдать раньше времени? Мы же пока еще здесь. И не прекратили поиски. Или ты не знаешь, что все тайное становится явным? Мы с Лешкой это давно уяснили. Верно, Лешка?

Чтобы успокоить подругу, Лешка кивнула. — Конечно. Катенька, не волнуйся, мы это дело так не оставим.

После слов Марининой мамы последовала немая сцена, хорошо описанная Гоголем в его «Ревизоре». Опомнившись, Ромка медленно оглядел собравшихся и указал на большой стол.

— А где он его чинил? Здесь?

— Где же еще? — ответила Ирина Афанасьевна и понесла чашку на кухню.

— И фотоальбомы здесь лежали. Ему их даже искать не пришлось! Вот, значит, у кого приятный мягкий голос!

С потускневшим лицом Марина села на диван. Ромка присел рядом.

— А он что, техникой увлекается? Почему он ваш телефон вздумал чинить?

— Увлекается. У него в квартире кладовка под мастерскую оборудована. Не могу поверить, что это мог сделать Виталик! Это какое-то очередное недоразумение. Сколько их уже было!

Ромка Марине сочувствовал, но правда была превыше всего.

— А кто ж еще? Мы все думали, что у вас в тот день было трое гостей, а их оказалось четверо. Значит, это он нашу копию письма на вокзале подобрал. И следил за нами тоже он, когда мы на экскурсии были. Он по мосту на трамвае ехал, потому ты, Лешка, его и не увидела.

— Но на остановке он не выходил, — возразила сестра.

— Правильно, он вышел на следующей, потому что прекрасно знал, куда мы все направляемся. Он ведь бывал с вами на экскурсиях раньше?

— Бывал, — удрученно кивнула девушка.

— А кепка клетчатая у него есть?

— Кажется, есть. Неужели это он? Я так ему доверяла! И как же теперь быть? — с безмерным отчаянием сказала Марина.

Ромка вскочил с дивана.

— Его надо срочно найти и объявить, что нам все известно. А он сегодня в театр придет?

Девушка покачала головой.

— И он не придет. Что ему там делать? Нам дали время на сборы.

Марина замолчала. Осмелев, Ромка тронул ее за руку.

— А не могли бы вы ему позвонить? Прямо сейчас. И под каким-нибудь предлогом попросить зайти к вам. Ведь вы хотите выяснить, преступник он или нет? Только он не должен ничего заподозрить.

— Ты прав, я должна это знать. Может быть, вы все-таки ошибаетесь? Клетчатые кепки есть у всех.

Марина сняла с исправленного старенького аппарата трубку и по памяти набрала номер своего приятеля. Голос ее звучал весело и непринужденно.

— Виталик, ты не мог бы ко мне приехать? Срочно, да. Очень нужно, скажу при встрече. Жду.

Наступило томительное ожидание. От нечего делать Ромка считал и пересчитывал монеты. Марина собирала сумку.

Катька посмотрелась в зеркальце, походила по комнате. Кроме Лешки, никто не замечал ее беспокойства.

— А вдруг он нам отомстит за разоблачение? А так как мы уедем, то это будет Катя. — Распахнув глаза, Лешка схватила Марину за руку. — Вернется, ее найдет и…

— Успокойся! — В голосе актрисы появились твердые нотки. — Если это Виталий, то он никого не обидит и не убьет. Вы дети, вот он вас и запугивает. Он честолюбивый, себялюбивый авантюрист, если хотите, но никак не убийца. Если это действительно он! Если он!

— То что?

На лице Марины выступили красные пятна.

— То я ему этого никогда не прощу! Я же с ним столько лет училась! Доверяла ему, как самой себе! Я… — Девушка махнула рукой, села на диван и обхватила руками голову. — О, как это страшно!

Лешка присела перед ней на корточки и заглянула в лицо.

— Страшно — что?

— Разочаровываться в тех, кому веришь.

Катька успокоилась и села в кресло. Из слов Марины следовало, что ей самой ничего не грозит, и теперь она всецело сочувствовала девушке. И еще думала о том, как Виталий — если он был тем самым «вампиром» — будет смотреть ей в глаза.

А Ромка достал свой диктофон, пробежался по записям и неожиданно для себя заметил, что среди множества случайных голосов у него нет одного — Виталия.

— А Виталий-то боялся, что мы его запишем, — ядовито заметил он. — Помните, мы попросили позвать к нам Антона и с ним поговорить? Позвать-то он его позвал, а разговаривать не стал, смылся. Помнишь, Катька?

— Помню. Он спешил к кассиру, кажется.

— Притворялся, что спешит.

Катька вскинула голову.

— И все-таки мне не верится, что «вампир» — Виталик. Он хороший и добрый, а «вампир» был очень злым.

Ромке вдруг вспомнился старинный мамин знакомый — актер ТЮЗа дядя Саша, который в «Голове профессора Доуэля» играл омерзительного профессора Керна.

— Он же артист! Ты что, забыла? Скорей бы уж приходил, что ли!

— Минут через десять он будет здесь, — посмотрев на часы, сказала Марина.

А еще через пару дней Ромка с Лешкой сидели в уютной кухне Дарьи Кирилловны и пили зеленый чай из огромных глиняных кружек. Рядом, на стуле, лежала кучка золотых монет.

— Такое чувство, что мы не уезжали, а все, что с нами случилось, было во сне, — сказал Ромка. — А вы, Дарья Кирилловна, как в воду смотрели, когда говорили о Мандельштаме и о всяких других воронежских достопримечательностях. Мы ведь и в самом деле на экскурсию ходили по тем местам, где он когда-то жил.

— И не жалеете, что время зря потеряли? — прищурилась Дарья Кирилловна.

— Нет, что вы. Он и впрямь хорошие стихи писал. И был смелым и мужественным человеком.

— Вы сами такой вывод сделали?

— Ну да. Раз он Сталина не испугался.

— Смелый, мужественный… Это слишком простые определения. Он, как никто другой, трезво оценивал эпоху, но не умел и не хотел к ней приспосабливаться. Потому-то и был настоящим Мастером. В тяжелейшее время он был свободен в мыслях и стихах. «Человека можно уничтожить, но его нельзя победить». Так говорил Эрнест Хемингуэй, кумир прошлого века. Это высказывание, как никакое другое, применимо к Мандельштаму. — Она вздохнула и улыбнулась. — Значит, вам понравился Воронеж?

— Офигенно понравился! Ведь там… — Ромка хотел сказать, что в этом городе есть такая актриса, как Марина, но удержался. — Там еще конь Алмаз есть. В парке. Но коней мы в предпоследний день видели. А до того все клад искали. Спасибо вам, что вспомнили о письме и дали его нам.

О кладе брат с сестрой рассказали Дарье Кирилловне в первую очередь, как только пришли.

Она посмотрела на червонцы.

— Но вовсе не думала, что вы найдете клад. Я показала вам письмо лишь для того, чтобы вы захотели туда поехать. Сознаюсь: в то, что монеты находятся в доме тети Симы, я нисколечко не верила.

— А мы вам поверили и потому их нашли! — воскликнул Ромка.

— Да еще и с приключениями.

— А вы поможете бабушке Симе найти могилу ее мужа? — спросила Лешка.

— Конечно, помогу. И даже съезжу вместе с ней в Болгарию, одна она так далеко не доедет. А со временем уговорю ее переехать к нам. Когда ей совсем трудно станет жить одной.

— А это ничего, что одну монетку я себе взял, на память, ну и чтобы все показывать, а другую… — Ромка замялся, — другую Марине отдал?

— Конечно, — сказала Дарья Кирилловна, — я думаю, вы имеете полное право на какую-то часть этих сокровищ.

В прихожей послышался шум, и в кухню заглянул Андрей. Он увидел старых знакомых, перевел взгляд на червонцы и присвистнул:

— Неужели нашли?

— А ты как думал? — Ромка пожал плечами с таким видом, будто находить клады для него было самым будничным делом.

— Ну-ка, колитесь, как вам это удалось.

Андрей присел рядом с ними, налил себе чаю, и Ромке пришлось вспомнить все с самого начала, то есть с той самой минуты, когда они покупали билеты на Павелецком вокзале и увидели там актеров из воронежского молодежного театра «Триумф». А поскольку он рассказывал об этом далеко не в первый раз, а в пятый или шестой — успел оповестить ребят со двора и весь свой класс, а также написать письмо Артему, — то слова из него лились как по писаному.

Лешка, перебивая брата, вставляла дополнительные детали, очевидцем которых он не был. Она поведала об ужасном вампире, встретившемся ей в поезде, который потом жутко напугал ее подругу Катьку.

— Мы никак не могли понять, кто он такой. А оказалось, что это Маринин друг, очень веселый и талантливый актер. Только вот наш клад сбил его с толку. — Лешка была доброй девочкой, и ей хотелось хоть как-то оправдать Виталия.

— А хотите послушать наш с ним разговор? Тот еще был поединок. Но я сразу вывел его на чистую воду, и Марина поняла, что ее друг не так хорош, как она думала. — Ромка достал из сумки диктофон и включил его.

Все смолкли, и в кухне настала тишина. Диктофон молчал.

— Не записалось? Жаль, — сказал Андрей.

— Этого не может быть. Значит, когда мы вышли, во время разговора с Мариной он успел стереть запись. — Ромка покачал головой. — А вы говорили! Горбатого могила исправит. Этот «вампир» меня перехитрил.

— Ничего не перехитрил, — возразила Лешка. — Клад-то у нас. И Марина с ним больше не дружит. Мы на обратном пути снова в одном поезде с актерами оказались, — пояснила она. — Только они в другом вагоне были, в соседнем, и мы к ним бегали, к Марине то есть. А Виталий ходил грустный-прегрустный.

— Еще бы, — с огромным злорадством вставил Ромка. — Марина на него не смотрела и с ним не разговаривала.

И тут он вспомнил, как Виталий обозвал его малявкой, а он ему на это ничего не возразил. Да и что тут скажешь, когда он и в самом деле младше Марины, и она, даже забыв своего Виталия, никогда не обратит на него внимания. И не станет ждать, пока он вырастет. Ведь это еще так не скоро!

С великой грустью Ромка отхлебнул чай. Его печаль разрушил Андрей. Ему не все было понятно в этой истории.

— Роман, — спросил он, — вы сказали, что в конце экскурсии Виталий присоединился к вам и тоже навестил бабушку Симу. Тогда почему она не узнала его по голосу?

— Я об этом думал и вспомнил, что он при ней не сказал ни слова. Она его и не разглядела толком, так как он сразу на кухню вышел, следом за мной. Тоже к печке приглядывался.

— Значит, это он письмо подобрал на вокзале, когда вы билеты покупали?

— Ну да, ясно же. И следил за нами тоже он.

— Но зачем ему было за вами следить, когда он мог с самого начала ходить с вами по городу?

— Он ведь не знал, что Марина с нами пойдет. А если бы нет? Если бы мы с ней после экскурсии расстались, то ему пришлось бы с ней и тетками-профессоршами назад возвращаться, а не с нами улицу Сакко и Ванцетти искать.

— А какую роль во всем это играл осветитель театра? Водитель «семерки», который у вас горшок забрал?

— А никакую. Сам Виталий к нам подъехать не мог, вот и решил кого-нибудь подговорить. И подговорил осветителя, наплел ему что-то, и тот поверил, что мы действительно у Виталия что-то украли. А когда в машине открыл пакет и нашел в нем вместо подсвечника цветочный горшок, то велел ему остановиться и позвать меня. Но увидел, что за мной бежит Марина, и дал деру. Не повезло ему, короче. Не на тех нарвался.

— Зато вам везет на приключения, — с улыбкой произнесла Дарья Кирилловна. — Больше в Воронеж не собираетесь?

— Вообще-то собираемся. Одну вещь мы так и не успели сделать.

— Какую же?

Ромка взглянул на сестру и, слегка смутившись, сказал:

— Посмотреть спектакль «Полоумный Журден». Ведь мы его так и не видели.

— Я бы тоже не отказалась, — призналась Лешка и незаметно подмигнула Дарье Кирилловне. — Там такая Люсиль! Глаз не отвести. Правда, Рома?

Ромка кивнул и смутился еще больше.