Понедельник, 12 марта 1888 года

Казалось разумным, выйдя на улицу, спрятать нож.

На это у меня здравого смысла хватило, но вот почему я захватил нож с собой, сказать не могу. Лучше было бы оставить его в гостинице или спрятать в театре, где мы пользовались им в последний раз. Но нет, вот он в руке, мало того что окровавленный, но еще и такой длинный, что так просто его не спрячешь: восьмидюймовый стальной клинок и резная рукоять в непальском стиле. Если увидеть этот нож хоть один раз, его уже не забудешь.

Рукоятка торчит из моего кармана. Я попытался спрятать ее в своей пораненной ладони, но острие прорвало подкладку кармана и покалывает кожу, как весенний росток, которому не дождаться конца этой, худшей на моей памяти манхэттенской зимы. Когда я, спотыкаясь, брел по заснеженной 5-й авеню, наверно, могло показаться, что сейчас я достану клинок и брошусь на какого-нибудь прохожего, хотя это, конечно же, не так.

Я сошел с ума? Может быть. Но так или иначе, до сих пор мне доводилось иметь дело только с пружинными бутафорскими ножами, сценическим оружием, лезвие которого при соприкосновении с телом актера убирается в полую рукоять. Но этот нож, мой нож, совершенно другой, ибо Генри и слышать не хочет ни о какой бутафории. «Реальность — это все», — говорит он и его Шейлок, когда он каждый вечер выпрашивает у Антонио свой законный фунт плоти. Настоящее лезвие по-настоящему приставляется к обнаженной груди. Да. Реальность — это все.

Вот так: фунт плоти, о котором писал Бард. Или галлон моей собственной крови.

А что, если нож жаждал именно меня, жаждал ощутить вкус моей крови? А я сам? Конечно, ни один нож не обладает собственной волей… но может ли действовать по собственной воле рука? Я спрашиваю об этом, ибо если нет…

Увы, я не смею написать это слово после совершения столь опрометчивого поступка, и пусть его исполненный греха звук не сойдет с моего языка. Я не обменяю чернила на кровь и не назову здесь этот поступок. Нет. Но кровь, да, вся эта алчущая, сочащаяся (кап-кап) сквозь наложенный мной ненадежный жгут, стекающая на острие ножа и капающая (кап-кап) на только что выпавший снег 5-й авеню кровь оставляет красный след, пунктиром обозначающий мой петляющий путь. След, выдающий меня так же, как полчаса тому назад выдавала меня моя собственная рука.

Все, с меня хватит, больше никаких порезов. Моя левая, раненая рука пульсирует, как и правая, которая словно сочувствует ей. Конечно, оттереть кровь с лезвия не трудно, но вот тело так просто в порядок не приведешь. Не говоря уж о душе. А раз так, что мне остается? Только принять эту боль в качестве покаяния.

А что мне еще делать? И что со мной теперь будет?

19 марта 1888 года

Мой дражайший Хомми-Бег![2]

Мне о многом нужно поведать тебе, старина, поскольку в последнее время маятник моей жизни качнулся в плохую сторону. И будь я проклят, если Черные Гончие не напали на мой след.

Я пишу, готовясь со всей труппой[3] к гастролям в Уэст-Пойнте, и при этом мечтаю получить хоть какую-то выгоду от мира в лице «губернатора», который в настоящее время меня избегает.[4] Поскольку немалое число артистов «Лицеума» следуют его примеру, я избавлен от утомительной необходимости следить за ними и их разнообразными нуждами. Хотя, конечно, именно на долю вашего покорного слуги выпала обязанность организовать этот ранний, в восемь часов утра, специальный поезд от Мэдисон-сквер, который, пыхтя, перемещает всех и все — актеров, декорации, костюмы — по направлению к Военной академии. И позволь заметить, это совсем не простое дело, ибо как Нью-Йорк, так и все восточное побережье засыпаны снегом. При этом, однако, публике так не терпится, что иные стоят вдоль тех самых рельсов, по которым мы катим, и машут руками нашему составу так, словно это кеб.

Конечно, в вышеназванном поезде присутствует дражайшая Эллен.[5] Именно с ней одной я делю купе. И если я пребываю в редкостной благости, то лишь благодаря тому факту, что Э. Т. сидит молча, вперив взор в пробегающий мимо снежный пейзаж, не считая тех моментов, когда отправляет очередной лакомый кусочек в пасть своего Драмми, драгоценного терьера, пристроившегося у нее на коленях. Мимолетный взгляд, искоса брошенный на ее неправдоподобно прекрасный профиль, говорит мне о том, что сейчас она «репетирует». Наверняка она мысленно проигрывает роль Порции, поскольку сегодня вечером нам предстоит играть «Венецианского купца» для курсантов Уэст-Пойнта.

Ты, Кейн, тоже сверх всякой меры претерпел и сплин, и уныние, поэтому мне нет нужды описывать тебе эти сырые подвалы, куда порой спускаются и разум, и душа, и все же я обращусь к некоторым подробностям моего собственного спуска. Может быть, стоит назвать это катарсисом? Или исповедью? Неважно, так или иначе, но я должен сначала попросить у тебя прощения за ужасное состояние письма. В этом турне у меня было еще меньше времени для себя, чем в Лондоне, и вздумай я отложить это письмо в сторону до того момента, когда можно было бы привести его в должный вид, боюсь, ты не скоро получил бы весточку от своего старого друга Стокера. Поэтому я отправлю его вовремя, но со словами: не обращай внимания на пятна.[6] Да, это пятна крови. И это моя кровь, пролитая случайно. Я надеюсь на это. И буду об этом молиться, ведь молитва помогала мне до сих пор.

Безусловно, я должен попросить прощения и за мое чистописание. Поезд трясет, кончик пера скачет по бумаге, но в еще большей степени эти каракули объясняются мумифицированным состоянием моей левой руки, которая от запястья до кончиков пальцев замотана бинтом. На большой палец наложен лубок, что должно способствовать заживлению почти отсеченного сухожилия, а остальные четыре пальца высовываются из-под белой повязки, как весенние побеги из-под снега. А моя правая рука, которой я пишу, похоже, страдает от сочувствия к левой, что и объясняет эту ужасную мазню.

Кровь — да, ее пролился целый поток. И мне еще повезло, что…

Впрочем, нет, нет, нет! Разве не стоило бы признать меня первостатейным невежей и грубияном, вздумай я описывать собственные невзгоды вместо того, чтобы исписать еще полстраницы и поздравить тебя, дорогой друг, с публикацией твоего «Судьи с острова Мэн». Ты знаешь, что «Панч» переименовал его в «Деятеля»? Ну конечно знаешь. Но ты не можешь знать того, что я недавно узнал от твоего американского издателя: за первые три недели роман разошелся здесь в количестве 70 000 экземпляров. Поразительно, воистину поразительно! Россетти[7] был прав, предписывая тебе стать Бардом острова Мэн, ибо таков ты теперь и есть. И я надеюсь, что, когда ты держишь эти замызганные листочки, ты счастлив, сидишь лицом к морю, высоко в твоем любимом замке Гриба. Рядом с тобой Мэри, на коленях у тебя Ральф.[8]

Конечно, был бы рад узнать побольше о твоей новой истории — ее задаче, ее движущей пружине, — когда мы вновь оба окажемся в Лондоне. Надо сказать, ты сильно польстил мне в своем последнем письме. Пожалуйста, больше никаких благодарностей за ту крайне незначительную роль, которую я сыграл в появлении на свет «Судьи с острова Мэн». Только немногие отрывки были сыроваты, когда я читал черновик, и если моя правка улучшила их — замечательно. Но это целиком твоя работа, мой друг. Как и слава, и сопровождавший ее денежный дождь.

Но, увы, возвращаюсь к этой крови. Дело было так.

Я вернулся в «Брунсвик» в день, о котором идет речь, — здесь излагаются события воскресенья, 11-го настоящего,[9] чуть больше недели тому назад, — вскоре после восхода, продрогший до костей и весьма усталый, поскольку Ирвинг всю ночь продержал нас в театре. Сейчас мы играем в помещении театра «Звезда», а он считает это место «неподходящим» для освещения сцены при постановке эпизода на горе Брокен в «Фаусте». Во всяком случае, после вечернего прогона он пришел к выводу о необходимости исправить ситуацию. Бедняга Харкер[10] — крепкий молодой шотландец; тебе, Кейн, он понравится. Так вот, бедный Харкер живет в постоянном страхе оттого, что его заставят заново разрисовывать задники. По словам Генри, они непригодны для использования при холодном электрическом свете, который отражается от них на сцену, отчего плоть смотрится бледной, а губы фиолетовыми. Что лучше в данном случае — электричество или друммондов свет? Об этом толковали не один час.

Когда же наконец я вернулся в свою комнату, то понял, что передышка будет короткой: в моем распоряжении оставалось всего несколько часов на то, чтобы перекусить и поспать, ибо Ирвинг объявил, что я должен вернуться в «Звезду» к полудню.

— У нас будет ланч, — сказал он, причем мне показалось, что эти слова были скорее угрозой, чем приглашением.

Я отправился назад в «Брунсвик» смертельно усталый, не желая ничего, кроме чашки крепкого мясного бульона и возможности лечь в постель. Я вошел в вестибюль, направился к лестнице, но тут откуда-то взялся похожий на обезьянку посыльный, вручивший мне перевязанный ленточкой пакет с корреспонденцией Ирвинга. И представь себе, уставился на меня в ожидании чаевых, словно снабдил меня чем-то очень ценным, а он решительно ничего такого не сделал. Правда, Кейн, можешь поставить черную метку рядом с моим именем в твоих счетах. Честно признаться, я все-таки выудил бы замерзшими пальцами из кармана монетку, если бы не последняя капля.

Поверх стопки лежал листок, на котором собственной рукой Генри было выведено: «Займись этим немедленно».

Я прошел половину пролета, прежде чем понял, что не оставил монеты посыльному, и чертыхнулся, но мое раздражение, беспокойство и усталость были так сильны, что я просто боялся, как бы он не заметил слезу на моей щеке, если мне не удастся убраться побыстрее и подальше.

Конечно, ничего нового в поручении, связанном с корреспонденцией, не было: в Лондоне я по пятьдесят, а то и по сто раз за день подписывал за Ирвинга письма, о которых он знал мало или вовсе ничего. Ну а во время гастролей, как известно, поток почты не уменьшается. Напротив, он возрастает, поскольку к нему добавляются приглашения побывать здесь и там, причем Ирвинг требует на все письма отвечать без задержки. То есть незамедлительно. Я хорошо знал, что на следующей встрече он непременно осведомится о состоянии переписки, и знал к тому же — из собственного плачевного опыта, — что он способен проявить дотошность и основательно меня проверить.

Я поплелся наверх, устроился за своим временным письменным столом, однако от усталости и недосыпа тут же начал клевать носом. Голова моя тряслась, глаза слезились, но мне пришлось приняться за работу. Этим ведь некому заняться, кроме Стокера.

Должен сказать, что в процессе работы над обильной корреспонденцией Генри у меня, разумеется, выработались определенные привычки. Одна из них такова: никогда не вскрывать конверты рукой из-за тех мелких, но неприятных порезов и царапин, которыми это занятие сопровождается. Однако, поскольку моего любимого костяного ножа с перламутровой ручкой для разрезания бумаги под рукой не оказалось, а я слишком устал, чтобы его искать, пришлось довольствоваться заменой. И этой заменой — вот ведь нелепость — оказался тот самый нож, которым Генри пользуется на сцене в роли Шейлока. Он находился у меня, ибо в большинстве театров, в которых мы выступали на гастролях, о надежном хранении нечего и мечтать. А этим ножом я действительно дорожил. Это был кривой нож того типа, которым пользовались гуркхи, когда сражались за нас в Индии. Мне подарил его сам Бертон.[11]

Ты знаешь Бертона? Я думаю, нет, поэтому позволь мне заявить, Кейн, такие люди, как он, редкость, действительно редкость. Он — сущая сталь и рассекает глупость, подобно мечу. Его манера говорить вошла в легенду, и когда он заводит разговор, его верхняя губа приподнимается, обнажая клыки, поблескивающие, как кинжалы. В Эффект действительно потрясающий — я отмечал его во многих хорошо запомнившихся мне случаях. Один из них, достаточно примечательный, произошел два года назад, в тот вечер, когда Ирвинг пригласил сэра и леди Б. отобедать с нами после премьеры нашего «Фауста». Этой ночью мне был преподнесен в качестве подарка тот самый нож. Акт дарения сопровождался рассказом о том, как дарителю, сэру Б., довелось однажды пустить его в ход.

Во время путешествий в Мекку Бертону частенько приходилось выдавать себя за последователя Мохаммеда, что требовало крайней скрупулезности, ибо малейшее нарушение разнообразных религиозных обрядов этой веры навлекло бы на него подозрение в принадлежности к неверным, а в тех краях и намек на подобное подозрение мог подвигнуть местных жителей к убийству. Вышло, однако, так, что по забывчивости или невнимательности Бертон допустил маленькую оплошность при совершении обряда и сразу заметил, что какой-то юноша, от которого это не укрылось, тихонько улизнул. Сэр Б. мигом сообразил, что к чему, и направился за своим потенциальным убийцей так, чтобы не возбудить подозрения, и неожиданно вонзил свой, теперь мой, нож в его сердце.

Когда Бертон сообщил эту последнюю подробность, леди Б., извинившись, покинула столовую, после чего Бертон заявил, что этот рассказ совершенно правдив и что содеянное не тревожило его совести тогда, не тревожит и сегодня. Он сказал — я хорошо запомнил его слова:

— У пустыни свои собственные законы, и там — более, чем где-нибудь на Востоке, — убийство не считается таким уж страшным преступлением. Да и в любом случае — что мне было делать? Чья-то жизнь должна была оборваться, или моя, или его!

Он добавил, что человеку, не уверенному в своем праве или способности отнять чужую жизнь, просто нельзя принимать участие в такого рода исследованиях. В диких краях жизнь любого человека подвергается опасности днем и ночью, и он должен быть постоянно готов к самым решительным действиям. В противном случае ему лучше воздержаться от подобных авантюр.

Короче говоря, рекомендую тебе познакомиться с Бертоном при первой возможности. Ну а пока позволь мне вернуться к моему «кровавому» рассказу.

Итак, воспользовавшись орудием, никак не предназначенным для подобной задачи, я перерезал ленточку, которой была перевязана корреспонденция Генри, и разбросал весь ворох по письменному столу. Рядом с этими мелочными просьбами и льстивыми панегириками (таковыми казались мне эти, еще не прочитанные письма) стояла серебряная рамка с фотографией Флоренс и нашего девятилетнего сына Ноэля: моя la famille, семья, которую в последний раз я видел несколько месяцев назад. Они стояли на пристани и махали вслед «Британику», отплывавшему со всей труппой «Лицеума» на борту.

Представь, Кейн: я сидел за письменным столом в отеле «Брунсвик», впереди меня ожидали долгие часы без сна и утомительная работа, которую необходимо было выполнить под укоризненными взглядами близких, смотревших на меня с фотографии, заключенной в рамку. Увы, они были от меня далеки во всех смыслах. Например, тот факт, что Ноэлю исполнилось девять лет, запомнился мне не праздником в честь этого события, а тем, что день рождения сына мне пришлось пропустить, поскольку труппу, заранее не предупредив, вызвали в Сандринхем. Принц Эдди попросил, нет, потребовал, чтобы Ирвинг порадовал королеву какими-нибудь сценами из Барда и вторым актом «Колоколов» — Г. И. не оставляет там непережеванной ни одной веточки окружающего ландшафта. В свои девять лет Ноэль, похоже, совсем меня не знает. (Скажи, будь добр, что у тебя с Ральфом это не так.) Честно тебе признаюсь, друг Томми, мне немного стыдно за то, что мой сын говорит по-английски с акцентом, ведь он усвоил произношение не от меня и не от матери, а от гувернантки из Дьеппа. Разве это не стыд, Кейн? Конечно, я мог бы заявить в свое оправдание, что невиновен, и сослаться на ночные бдения, которые вынужден терпеть по воле Ирвинга. Однако моя ли в том вина или вина матери, но в подобном небрежении, проявляемом по отношению к сыну, есть нечто постыдное.

А как дела у Флоренс Балком Стокер? (Я слышу твой полный участия вопрос, Кейн.) Ну что ж, она по-прежнему прекрасна, и портретисты наперебой рвутся изобразить ее на холсте. Она пишет, что недавно позировала Уистлеру. Но наш брак уже давно представляет собой то, что гувернантка Ноэля мадемуазель Дюпон назвала бы un mariage blanc.[12] Пребывая в разлуке, мы поддерживаем пресловутые брачные отношения с помощью телеграфа без особой потери теплоты и с гораздо меньшими перерывами. (Кстати, хорошая мысль. Нужно постараться не высказать ее в присутствии вороватого Уайльда при нашей следующей встрече. Наверняка присвоит.)

Но, увы, увы, я все еще заставляю себя взяться за ночную работу. «Стокер этим займется безотлагательно», — как обычно говорит Генри.

Письма валяются в беспорядке. Даже не знаю, с чего начать: то ли рассортировать их по дате получения, как я делаю обычно, или отобрать из этой кучи письма от персон наиболее значительных. А может быть, стоит сначала прощупать конверты: на плотной бумаге обычно пишутся приглашения. Чтобы не оставить без внимания послания, требующие немедленного ответа, я остановился на последнем решении. Первым отобранным по этому принципу оказалось письмо американского министра обороны, имеющее, как оказалось, прямое отношение к нашим нынешним гастролям.

«…удовольствие принять ваше предложение, мистер Ирвинг, сыграть для наших курсантов… исключение из железных правил дисциплины, действующих в Военной и Военно-Морской академиях Соединенных Штатов». Ну и все в том же духе. Ничего срочного, никакой нужды отвечать. Вздохнув с облегчением, я отложил письмо министра в сторону. И представь себе, это первое письмо оказалось и последним, которое я прочел и запомнил, потому что…

Впрочем, по порядку. Следующим я взял конверт с большой, кажется посольской, печатью и собрался вскрыть его ножом. Да, тем самым кукри. Тут-то все и произошло.

Со скоростью и силой, которую мне решительно нечем объяснить, я вдруг полоснул себя по ладони под левым большим пальцем. То, какую глубокую рану нанес этот чертовски острый нож, поразило меня раньше, чем я успел ощутить причиненную им боль и увидеть хлынувшую кровь. Впечатление было такое, будто кукри находился вовсе не в моей собственной руке: с одной стороны, я видел, как все это произошло, а с другой — не понимал, что порезался, пока не ощутил боль, пока кожа на моих глазах не разошлась и из открывшегося пореза не потекла кровь.

Но ладно бы только это. Так нет, вместо того чтобы принять какие-то меры и остановить кровь, я некоторое время сидел, тупо уставившись на красное пятно, расплывавшееся по чистым листам бумаги, приготовленным мною для написания ответов от имени Генри. Впрочем, это еще что: скоро кровь оказалась и на самих письмах, и на стуле, и на ковре, и на кровати, ибо, что уж и вовсе необъяснимо, когда я наконец встал, то принялся метаться по комнате, как пораженный стрелой олень.

Лезвие прошло совсем близко от того сине-зеленого перекрестья на запястье, locus classicus, классического места, которое используют те, кто решил свести счеты с жизнью, обвенчав свою тоску с отточенным металлом. Было ли у меня подобное намерение? Неужто меня загнали в угол, как, бывало, Черные Гончие, и я не видел никакого выхода из создавшегося затруднительного положения? Тебе, как никому другому, могу признаться честно. Я не знаю.

Когда до меня в конце концов дошло, что случилось, я все равно не сделал ничего, что диктовалось бы здравым смыслом. Не позвал доктора отеля. Не стал накладывать жгут из галстука или полотенца. Нет. Вместо этого я взял бутылку виски и подошел к окну. Высоко рывком поднял раму, разбрызгав кровь по стеклу и стене, и сел на подоконник, вытянув над городом раненую левую руку. Холод и порез вступили в сговор: я почувствовал головокружение, и будь мои габариты столь же не велики, как твои, Кейн, я вполне мог бы, потеряв сознание, упасть вниз. Но именно в этот момент я плеснул виски на рану и очнулся. Ох, Кейн! Ну и жгучая же была боль! Однако я ничего не делал, лишь сидел, глядя, как виски смешивается с моей кровью и красная капель проливается на улицу, замерзая на лету.

В это время наконец пошел снег, который все без устали предвещали. Несмотря на ранний час, низко нависшее свинцовое небо не пропускало ни единого лучика солнца. Усилившийся ветер запорошил снегом окно и набросал его даже в комнату. Я положил рассеченную руку на подоконник, но если хотел остановить кровотечение с помощью холода и снега, то добился лишь одного: испачкал все кровью. Увы, я сидел слишком долго, бессмысленно глядя, как вытекает моя кровь.

Поскольку вид крови всегда меня пугал, я поплелся наконец обратно в комнату, желая одного — прекратить кровотечение. Подчеркиваю, инстинкт самосохранения тут ни при чем: мне хотелось остановить кровь, ибо я не желал больше ее видеть.

В ванной я большим глотком выпил оставшееся виски, после чего выпустил бутылку из рук и она разбилась вдребезги о плитки пола. По этому поводу мы с моим отражением в зеркале обменялись долгим взглядом, который нет нужды описывать.

Выйдя из ванной, пол которой стал скользким от крови, я увидел окровавленный кривой нож, так и лежавший на столе, но казавшийся при этом чем-то живым. Дальше провал. Не помню, как я натянул пальто. Когда очнулся, оказалось, что я иду по 5-й авеню, подгоняемый метелью, с ножом в руке.

В чем был смысл того, что я творил? Воображал ли я себя последователем Мохаммеда, выискивавшим какого-нибудь неверного? Или сам был неверным, заслуживающим смерти?

Память не удержала подробностей, я могу лишь сказать, что блуждал по улицам города, которые обезлюдели из-за непрекращающегося снегопада. Жители Манхэттена спешили укрыться в своих домах, окна магазинов были закрыты ставнями, городской транспорт остановился. Похоже, только я один блуждал в белом мареве, оставляя за собой кроваво-красный след.

Эта рана, Кейн, была, конечно, весьма серьезной. Теперь я это понимаю. И когда несколько часов спустя я наконец вернулся в «Брунсвик», хирург отеля наложил на нее одиннадцать швов, при этом объясняя, как мне повезло, по-настоящему повезло. Могу себе представить, какое впечатление я мог произвести на случайных прохожих — блуждающий под снегопадом, с окровавленной рукой и ножом, с которым, заметь, я так и не расстался. Сущий безумец. О да, конечно, я был привязан к этому кукри, это правда, но чтобы забрать его с собой из «Брунсвика»? Уж не было ли у меня намерения, пусть и неосознанного, покалечить себя еще больше? Вопросы, Кейн. Так много вопросов, на которые я не хотел, да и не хочу, получить ответ.

Пока мела пурга, я неуклонно шел на юг, и следующее мое воспоминание связано с тем, что я сижу, уставившись в грязные окна распивочной где-то в недрах Бауэри. Там, немного заглушив спиртным свою боль, я пришел в себя настолько, чтобы рассказать хозяйке заведения какую-то более-менее складную небылицу насчет того, что со мной случилось. Про нож, лежавший в кармане, не было сказано ни слова. Кроме того, я заплатил ей за не слишком чистую наволочку, принесенную из одного из тех номеров наверху, которые сдаются за почасовую оплату. Трактирщица, пронырливая особа, была слишком искушена во всякого рода вранье, чтобы не раскусить меня, однако проявила дружелюбие и оказала мне посильную помощь. Она порвала наволочку на лоскуты, промыла все еще кровоточившую рану и забинтовала мою руку плотно, как мумию. Однако повязка сразу покраснела, и она стала настаивать, чтобы я немедленно обратился к хирургу. Предоставить мне номер наверху эта женщина отказалась, видно, из опасения, как бы я там не умер, а вместо того послала мальчишку на заснеженные улицы за полисменом.

Должно быть, я нечаянно обмолвился насчет «Брунсвика», ибо вскоре вышеупомянутый полисмен доставил меня обратно в гостиницу. Я отсутствовал не один час: это было видно по тому, сколько снега намело в номер через открытое окно. В углах выросли маленькие сугробы, ковер стал белым, и всю комнату, конечно же, выстудило. Холод стоял неописуемый, однако прикоснуться к окну, чтобы закрыть его, я не решался. Я вообще не решался ни к чему прикасаться, ибо мне казалось, что я вернулся на место убийства. Ох, эта кровь! Только когда до меня наконец дошло, что это моя кровь, я вызвал гостиничного врача, предварительно разбив оконное стекло сапогом, чтобы состряпать еще одну небылицу. Да, Кейн, эти завиральные истории и составляют все мое творческое наследие последнего времени.

Дожидаясь доктора, я сел за стол, на котором были разбросаны письма Генри. Меня одолевала усталость, Кейн, смертельная усталость. Не могу сказать, будто к тому времени я пришел в себя, вовсе нет, однако мой взгляд, брошенный из-под отяжелевших век, упал на конверт, адресованный мне. И почерк показался знакомым. Неужели это от него? Я уставился на это письмо, которое, казалось, поблескивало, как самородок золота на дне ручья. В глубине души робко затеплилась надежда: может быть, это и вправду письмо от Уитмена.[13]

Так оно и оказалось. Наконец-то пришла весточка от самого Мастера. Как мне недоставало этого еще недавно, когда я сидел за столом, перетасовывая корреспонденцию Ирвинга, словно карточный шулер! Как же меня угораздило сразу не увидеть и не узнать долгожданное послание?

Еще несколько месяцев назад я написал Уитмену, сообщив ему о предстоящем турне и спросив его под конец, можем ли мы встретиться. Это была бы аудиенция, Кейн, с Поэтом Поэтов, Папой Микл-стрит.[14]

Уитмен ответил, что он не совсем здоров и будет лучше, если я напишу ему снова, ближе к предполагаемой дате нашей встречи, тогда он сможет ответить точнее. Я сделал это неделю тому назад. И вот пришел его ответ. Я разорвал конверт зубами и вытряхнул оттуда письмо.

«ДРУГ АБРАХАМ» — так начиналось оно. Печатные буквы приветствия быстро перешли в закорючки: «Мой дорогой юный друг. Ваши письма уже давно стали желанны для меня, желанны как для человека, а потом как для писателя — я не знаю, что больше. Вы хорошо сделали, что все эти годы писали мне. Ваши послания написаны так свежо, так мужественно и с такой любовью. А сейчас вы в нужде…»

Неужели я об этом писал, или Мэтр сам сделал такой вывод?

Не могу припомнить, но наверняка я надеялся, что Уитмен каким-то образом меня спасет. Как же иначе, раз я так держусь за его слова. Я построю свою жизнь на них заново, Кейн. И ты увидишь нового Стокера, когда мы встретимся в следующий раз, если ты при всей своей занятости сможешь уделить мне ломтик своего лондонского досуга. Но что это за слова, на которые я ссылаюсь? Конечно, ты уже задаешься этим вопросом.

Почерк Уитмена был мне знаком по многим его ответам на письма, посылавшиеся ему в бытность мою в Тринити.[15] Но теперь возраст явно сказывался на его манере письма, особенно это заметно по клонящимся вперед буквам, а также по отсутствию горизонтальной черты над «t» и точки над «i». Я слышал, что Уитмен не очень хорошо себя чувствует. До меня даже не раз доходили слухи, будто он умер, и поэтому в следующем письме я не настаивал на нашей встрече, да и не возлагал особых надежд, что он исполнит мою просьбу. Тем не менее отказ Уитмена стал для меня настоящим ударом.

«Я совершенно разбит, — писал он, — причем перенесенный паралич, возраст и сопутствующие недомогания делают это плачевное состояние перманентным. Таким образом, ДРУГ АБРАХЭМ — Уитмен обожал подшучивать над моим именем, — я не могу просить вас по прибытии в Америку тут же посетить меня в Камдене. Похоже, нам, двум друзьям, суждено попрощаться, так и не поздоровавшись, но нам не доведется услышать и последнее „прости“. Смерть уже дышит мне в затылок, поэтому я возвращаю ваши предыдущие письма, собрав их вместе. Вам, а не тем, кто сползется делить мое имущество, предстоит определить их судьбу».

И действительно, среди многочисленных писем на столе находился упомянутый пакет с моими прежними посланиями.

«Я вижу боль, сочащуюся с вашего пера, — писал в заключение Уитмен. — И в качестве утешения могу предложить лишь одно. Каждый человек должен каким-то образом запечатлеть имя Господа в письме своей жизни. Сделайте это и вы, ДРУГ. Прощайте».

Это были последние слова Уитмена, обращенные ко мне. Хуже: они говорили о его надвигающейся смерти.[16]

Нужно ли мне, Кейн, признаваться в том, что у меня на глазах снова выступили слезы? Это была самая нежеланная весть. Сердце мое разбилось, как и бутылка с виски. И признаюсь, среди самых острых осколков оказалось несколько подброшенных Уайльдом, ибо он недавно побывал на Микл-стрит, удостоившись кларета и беседы, о чем не раз и не два мне рассказывал. Впрочем, тьфу на него, на Уайльда. Лучше снова прочитать наставление мэтра.

«Каждый человек должен запечатлеть имя Господа в письме своей жизни. Сделайте это и вы».

Как мне сделать это, Кейн, когда мое собственное имя столь блекло и моя жизнь кажется лишенной всякой цели?

Увы. Увы и ах!

Но как же я рад, что Уитмен взял на себя труд собрать и вернуть мои письма. Читатель, не имеющий ни сочувствия, ни понимания, может увидеть в этом средство смутить меня или того хуже. Все не так: однако об этом позже. Позволь мне сначала довести этот рассказ до конца.

От стука в дверь я вздрогнул, а когда врач после моего приглашения вошел, он замер, ошеломленный видом залитых кровью подоконника, стен, простыней. Вскоре он весь дрожал от представшей ему картины и от царившего в комнате холода. К счастью, персонал таких отелей, как «Брунсвик», отменно вышколен и приучен не проявлять излишнего любопытства, ведь за его отсутствие здесь хорошо платят. Разумеется, пока принимались срочные хирургические меры, я, как мог, попытался объяснить случившееся, ссылаясь на виски — благо им тут все пропахло, — заевшую оконную раму и тому подобное. Доктор выслушал все это, сочувственно кивая и не спрашивая, откуда столько крови. Зашив мне рану, он предложил договориться насчет другого номера, в котором я мог бы переночевать, пока у меня наведут порядок. Вскоре я расписался за предоставленный мне взамен номер как «Уолтер Камден», принеся с собой туда лишь связку писем, которые вернул мне Уитмен, и настой, прописанный доктором. По его словам, он поможет мне заснуть. Поблагодарив врача, я без обиняков заявил, что не стоит отягощать всем этим мистера Ирвинга, и достойный эскулап, хотя и отказался от вознаграждения, многозначительным кивком гарантировал мне молчание.

Итак, я устроился в новых апартаментах со словами: «К черту Генри Ирвинга!» — и с намерением перечитать мои старые письма. Думаю, Кейн, тебя не удивит, что я заказал в номер бутылку лучшего в «Брунсвике» виски, желая смягчить двойную боль — и телесную, от обработанной раны, и душевную, ибо первое из этих писем я написал шестнадцать лет назад, в возрасте двадцати четырех лет, когда был уверен, что нашел в сочинениях Мэтра слова, которые станут якорем для моей мятущейся души.

Тогда, еще в Тринити, начитавшись тайком его стихов, я писал Уитмену следующее:

«Я почти вдвое моложе вас, воспитан как консерватор в консервативной стране, но слышал, как ваше имя с восторгом произносит великое множество людей…[17]

Теперь я пишу вам, ибо вы отличаетесь от других. Вы истинный, настоящий человек, и мне самому хотелось бы стать таким, получить право называть себя вашим младшим собратом, учеником великого Маэстро… Вы стряхнули с себя оковы, и ваши крылья свободны. На мне по-прежнему оковы, но у меня нет крыльев».

К счастью, помимо этих восторгов я изложил и более прозаические факты, казавшиеся мне тогда существенными. Однако, по правде сказать, по прошествии времени остается лишь удивляться, с чего я тогда решил, будто Уитмен заинтересуется моей биографией. Самоуверенность молодости, как я полагаю.

«Хилый и хворый в детстве,[18] я выправился, вырос, и сейчас во мне шесть футов два дюйма роста, двенадцать стоунов чистого веса, и сорок один — сорок два дюйма в окружности груди. Я некрасив,[19] но силен и решителен. У меня выпуклые надбровные дуги,[20] тяжелая челюсть, большой рот с пухлыми губами, чувственные ноздри, курносый нос и прямые волосы».

О, Кейн, какой стыд! Неужели я мог так писать о себе? «Чувственные ноздри»? Господи! Удивительно, что Уитмен вообще ответил.

«Я атлет и чемпион с дюжиной кубков на каминной полке. Я был также президентом Философского общества колледжа, а также художественным и театральным обозревателем в ежедневной газете… Что же касается моей личности, то по природе я скрытен.[21] Я человек уравновешенный, хладнокровный… и умею держать себя в руках… У меня много знакомых и пять или шесть друзей, питающих ко мне искреннюю привязанность. Ну вот, теперь я поведал вам все, что сам о себе знаю».

Да, пожалуй, на тот момент так оно и было. Тут бы мне и отложить перо, подписавшись «Абрахам Стокер». Как бы не так!

«Я начал писать не без усилий, но теперь мне было трудно остановиться».

Да, меня и вправду понесло.

«Надеюсь, вы не станете смеяться надо мной из-за того, что я пишу это вам, ибо как сладостно для сильного и здорового мужчины с женскими глазами и детскими желаниями иметь возможность говорить с человеком, который может, если он пожелает, стать отцом, братом и женой его души…»

О господи!

Я лежал на кровати в «Брунсвике», совершенно подавленный этой неожиданной встречей с собственной молодостью. Думаю, ты согласишься: встреча не из тех, которая порадовала бы большинство людей средних лет. (Да, да. Я знаю, Кейн, ты согласен.)

Снежная буря за окном не стихала, буря бушевала и у меня внутри. Моя «нужда». Что это за «нужда», о которой упомянул Уитмен? И в какие слова я бы облек ее, если бы судьба нашла меня склоненным к коленам Мэтра?

«Жена и ребенок…» — он наверняка навел справки. «Как они?» И что мог бы я сказать? Правду?

Если говорить начистоту, надо признаться, что по-настоящему я состою в браке не с Флоренс Стокер, а с Генри Ирвингом. Уже давным-давно я являюсь его ближайшим соратником и самым близким другом. И уж конечно, знаю его так, как только может один человек знать другого. И в самом деле, мы с Генри так много времени проводим вместе, что способны читать мысли друг друга. Безусловно, Кейн, ты наблюдал ту же способность у мужа и жены, которые долгие годы живут вместе, привыкая к совместной работе над своей жизнью и проникаясь взаимопониманием. Однако такого рода связь сформировалась у меня отнюдь не с Флоренс, а с Генри. Так повелось с тех пор, как мы познакомились, а не тогда, когда я увидел его на сцене и мы вместе двинулись по тропе симпатии, которая каким-то образом в итоге привела… к этому.

То был Королевский театр в Дублине. Труппа «Сент-Джеймса» находилась там на гастролях, и в тот знаменательный вечер Ирвинг предстал на сцене в роли капитана Абсолюта.[22]

По сей день, Кейн, стоит закрыть глаза, и я вижу Ирвинга на сцене, настолько необычным было его исполнение, не говоря уже о самом его облике. Он отличался от всех, кого мне доводилось видеть. Однако шли дни, а пресса хранила молчание, не находя для него доброго слова. Вспомни, Кейн, как несколько лет тому назад я зашел к Ле Фаню с предложением просматривать городские постановки для «Мейл», хотя сначала учеба, а потом гражданская служба помешали профессии театрального обозревателя стать для меня чем-то большим, чем хобби или временное занятие.[23]

Но так или иначе, именно в моей рецензии исполнение Генри Ирвингом Гамлета на дублинской сцене было наконец оценено по достоинству.

В тот самый день, когда моя рецензия появилась в «Мейл», мне сообщили, что Ирвинг хотел бы со мной встретиться. Меня пригласили принять участие в состоявшемся после представления обеде у Корлесса, где я отведал прославленного горячего лобстера наряду с прочими кулинарными изысками, которые по справедливости прославили кухню этого достойного заведения.[24]

Но не за обедом, а лишь позднее я узнал, что сердце моего хозяина расположено ко мне, как и мое к нему. Он понял, что я могу оценить возвышенные труды: я мог воспринимать то, что он был способен создавать. Это стало основой для отношений столь глубоких, столь близких и долгих, какие только возможны между двумя людьми. Воспоминания о том насыщенном глубочайшими переживаниями часе и сейчас, когда я пишу эти строки, угрожают лишить меня мужества, ибо, Кейн, мне остается только недоумевать, как столь высокие отношения перешли в нынешнюю пагубную стадию, в ту не поддающуюся описанию «нужду», в которой я намеревался признаться Уитмену?

Увы, именно после того памятного обеда в его апартаментах в Шелбурне Генри Ирвинг изменил течение моей жизни, объявив, что прочтет для меня стихотворение Томаса Худа «Сон Юджина Эрама».

Этот поэтический опус в его исполнении оказал на меня поразительное, ошеломляющее действие. Правда, внешне я оставался невозмутимым, как камень, но я пережил истинное потрясение, доходящее до полного самозабвения. Мое состояние, Кейн, было близко к истерике. Спешу добавить, что я говорю это не в свое оправдание, но скорее для того, чтобы подтвердить талант Ирвинга, хотя ты и сам прекрасно знаешь: я не зеленый юнец, который слоняется без дела вблизи кулис и готов прийти в восторг по любому поводу. Нет, я был мужчиной, крепким и стойким во всех отношениях. В ту пору мне шел тридцатый год, и почти десять лет я провел в качестве чиновника на службе короне. Собственно говоря, весь мой творческий багаж, помимо статеек да изредка публиковавшихся легковесных рассказов, составлял близящийся в ту пору к завершению и способный вызвать сон том, на котором, по-видимому, и должно было упокоиться моей писательской славе. Я имею в виду, конечно, мой скучнейший, навевающий дремоту труд «Обязанности клерков Малых судебных сессий».[25]

Мои слезы в тот вечер поразили всех присутствующих. Куда меньшей неожиданностью стала последовавшая несколько месяцев спустя новость о том, что я отказался от гражданской службы и связал свою судьбу с Ирвингом, приняв его предложение взять на себя обязанности управляющего «Лицеумом». Свое согласие я выразил телеграммой, посланной для передачи Г. И. в эджбастонскую гостиницу «Плуг и борона» и содержащей лишь одно слово «ДА!».

Поскольку «Лицеум», новый «Лицеум», должен был открыться 30 декабря постановкой «Гамлета», я присоединился к Ирвингу в Бирмингеме 9 декабря, успев к тому времени радикально изменить свою жизнь. Я женился, ибо Флоренс, отца которой мне пришлось успокаивать в связи с моим неожиданным решением отказаться от государственной службы, а значит, и от будущей пенсии, согласилась на год ускорить это событие, договоренность о котором уже была достигнута. Конечно, Генри был чрезвычайно удивлен и, смею предположить, не слишком рад, узнав, что я прибыл в Бирмингем с женой в придачу! И так вышло, Кейн, что я поклялся в верности дважды за одну неделю. Дважды, можно сказать, обвенчался. Связал себя двойными узами и обрек сам не знаю на что.

Это растянулось на последующие годы, причем если узы, связывавшие меня с Флоренс, стали слабее во всех смыслах этого слова, то моя связь с Генри лишь крепла. Да, именно с Генри я, можно сказать, состою в нерасторжимом браке. И он убивает меня, Кейн! Он высасывает из меня все соки! Порой я боюсь, что не смогу ни оставить его, ни жить так дальше. И если на прошлой неделе в «Брунсвике» я был в отчаянии, то теперь, благодаря увещеванию Уитмена, оно слегка смягчилось. Мэтру я задал вопрос, подобно тому как древние вопрошали Дельфийского оракула: «Как мне жить? Как мне выжить?» Не столь многословно, но, по сути, именно так прочел Уитмен мою «нужду» между строк и ответил:

«Каждый человек должен запечатлеть имя Господа в письме своей жизни».

Да, я буду придерживаться этих слов. На их основе я построю себя, свою личность заново. И разве есть у меня иной выход?

Друг Кейн, моя рука устала, и я прекращаю свои сердечные излияния, ибо мне еще нужно собраться с духом перед нашим неминуемым прибытием в академию, о котором возвещает проводник поезда. Сейчас я должен надеть маску милого Дядюшки Брэма и в качестве такового следить за представлением, актерами со всеми их проблемами и тому подобным. Нужно ли писать о том, что я уже сейчас с нетерпением жду, когда опустится занавес? Но с тем же нетерпением я ожидаю возможности возобновить общение с тобой на этих испачканных пятнами крови страницах и обещаю, что вернусь к письму, как только это дозволит судьба.

Не сомневайся, так оно и будет. Жду этого мгновения.

20 марта, 2 часа ночи

Никак не заснуть. Ну и ладно. Давненько я не брался за этот дневник.

Не прошло и часа, как мы вернулись обратно в «Брунсвик». По пути, несмотря на успокаивающее покачивание мягкого вагона, мы все были слишком взвинчены, чтобы заснуть: возбуждение после успешного выступления у курсантов Уэст-Пойнта не спадало. Даже Г. И. вышел из своего купе посмотреть, как не столь значительные, как он, персоны разыгрывают шарады, и мне показалось, что я увидел улыбку на его губах, когда Э. Т. деликатно спародировала его Матиаса.[26] Конечно, у него не нашлось доброго слова для меня, но я все равно прощен. Мне это понятно. Я знаю точно. И благодарен ему, ибо его гений влияет на меня — я заново ощутил это сегодня вечером.

В Уэст-Пойнте Генри Ирвинг проявил себя гением, свидетелями чему наряду со мной были четыре, если не пять сотен слушателей. Что за прекрасная публика эти курсанты! Они сидели на скамьях в столовой и выглядели как сплошная масса стальных, серых с синим мундиров с латунными пуговицами и сияющими юными лицами. Эти лица, чисто выбритые, с горящими глазами, придавали дополнительный смысл моей метафоре — настоящая стальная масса.

А уж степень внимания и понимания этой публики оказалась просто непревзойденной. Многие из курсантов, как я не раз слышал, никогда раньше не видели пьесу, но, судя по их реакции, ни одна реплика из «Купца»[27] не осталась ими непонятой. Не нашлось ни одного эпизода, который не был бы воспринят во всей полноте. Они внимали сцене суда, в которой Э. Т. в роли Порции — само искушение, а Г. И. в роли Шейлока орудует моим кукри столь будоражаще рискованно (о, сейчас от одного вида этого клинка меня пробирает холод!), словно и правда присутствовали на заседании трибунала. Такое восторженное внимание вдохновляет актера, а в этот вечер мы вкусили его в полной мере. Так же вдохновляли нас всех и аплодисменты, которые звучали в конце каждого акта.

Правда, подготовка к спектаклю проходила не так гладко и вызвала эмоции совсем иного рода. Начать с того, что мы отправились в дорогу с небольшим набором декораций и реквизита, поскольку академия предупредила об отсутствии у них подходящей сцены. Исходя из этого Ирвинг объявил, что мы будем ставить пьесу как это делалось во времена Шекспира: вместо классических декораций — стойки с пояснениями. «Венеция: публичное место», «Бельмонт: дом Порции», «Дом Шейлока у моста» и так далее. Костюмы тоже были самыми непритязательными. Но и при этом мы столкнулись с проблемой, само существование которой все еще сердитый Генри, как водится, попытался свалить на меня. Заключалась она в том, что освещение в предоставленном нам в качестве театрального помещения зале курсантской столовой было явно недостаточным для того, чтобы зритель смог в третьей сцене пятого акта отличить свинцовый сундук от серебряного.

— Итак, — возмущенно вещал Генри с импровизированной сцены, заставив замолчать собравшуюся труппу, — ухажерам Порции придется делать выбор между одним сундуком из золота и двумя из серебра! Где в этом смысл, мистер Стокер?

— Смысл, мистер Ирвинг, — возразил я с почтительного расстояния, — содержится в тексте. Даже ребенок сможет понять смысл этой сцены, если только играть ее как написано.

Это, как я и ожидал, разозлило его, ибо Генри терпеть не может, когда ему указывают на присущую ему склонность играть Барда не как написано в пьесе, а как ему угодно в данный момент.[28] Наша маленькая размолвка закончилась, когда Г. И. решительно сошел со сцены, выкликивая своего костюмера и свою собаку, при этом собираясь строго отчитать меня.

Но в конце концов все прошло хорошо. Лучше, чем хорошо. В финале пьесы была та чудесная пауза — лучший миг, если спектакль удался, после которой, как будто повинуясь единому порыву, все курсанты встали со своих мест и с оглушительными криками восторга подбросили вверх свои фуражки. На миг помещение почернело, как будто заполненное летучими мышами. О, какое это было ликование!

За этим подбрасыванием фуражек крылся смысл, дошедший до нас не сразу, а лишь после разъяснения, сделанного втихомолку мелким чиновником из штата самого министра.

В соответствии с Военным уставом Соединенных Штатов Америки, которым в повседневной жизни руководствуется Военная академия, случай, когда курсант подбрасывает свою фуражку, если, конечно, он делает это не во исполнение приказа командира, расценивается как самоуправство, подлежащее наказанию вплоть до исключения. Однако сегодня вечером этим славным парням сошел с рук такой способ выражения своих чувств, причем, как ни странно, никто из вышестоящих офицеров, включая самого военного министра, не обратил внимания на столь явное нарушение дисциплины.

Великолепно! Это было замечательно, и присутствующие были готовы пустить слезу от умиления, когда Ирвинг вышел на авансцену и произнес подобающую такому случаю речь, последнюю строчку которой я хорошо запомнил и привожу здесь:

— Честно признаюсь в том, — сказал он своим размеренным, завораживающим тоном, — что этот миг наполняет меня патриотической гордостью. Полагаю, в Лондоне сейчас должны звучать победные колокола, поскольку, похоже, британцы в первый раз покорили Уэст-Пойнт.

Буря аплодисментов и громовое «ура!». Воистину великолепно.

Все были в восторге. Что касается меня — а я присутствовал в театре каждый раз, когда Генри Ирвинг и Эллен Терри играли в «Венецианском купце», — я никогда и не мечтал, что спектакль может пройти так хорошо, как сегодня. Воистину гениально.

Конечно, на мою долю выпало вернуть труппу с небес на землю. Неблагодарная задача, из тех, к каким я давно привык, поэтому поставил в известность мистера Макаллистера из железнодорожной компании «Нью-Йорк, Онтарио и Западные линии», что труппа со всем ее багажом разместится в поезде к полуночи. Судя по моим часам, мы опоздали на одну минуту.

Сейчас стрелка ползет к трем, и что же? Мне хочется пройтись, но чудится, будто этот холод несет смертельную заразу, и я опасаюсь снова выйти на улицу. И вот результат: сижу усталый, однако сна нет и в помине. Читая эту страницу, я вспомнил о моей любви к Губернатору, о его гении, а моя окровавленная, перевязанная рука свидетельствует… о чем именно?

Не слишком ли поздно приниматься за письмо к Кейну? Кстати: во многом ли я могу признаться Кейну? А самому себе? Увы, по крайней мере, вот в чем.

Прожито сорок с лишним лет, и что же, мне нечем похвастаться, кроме достижений другого человека? Если Генри — Король, то я всего лишь его Принц-Тень, увенчанный короной, которая становится все теснее. Не более чем тень. Это правда. Не будь его, кто бы меня отбрасывал?

Сон. Где же сон? Я призываю его с помощью виски. Сейчас гораздо лучше видеть сны, чем предаваться размышлениям.

21 марта 1888 года

Дорогой Кейн!

Я вновь принимаюсь за это письмо, начатое два дня тому назад, и даю слово теперь, когда мы вернулись из Уэст-Пойнта с огромным успехом, непременно его закончить. В настоящее время Генри вызвал на сцену технический персонал. Он просит, нет, настаивает, чтобы они улучшили освещение для «Фауста», и у меня появилась возможность урвать несколько минут, спрятавшись за кулисами, почти полностью укрывшись среди канатов и складок занавеса, чтобы дописать наконец это бескровное письмо к другу.[29]

К счастью, «Звезда» сегодня «не светит», поскольку завтра мы переходим от «Купца» к «Фаусту», которым закрываем сезон перед отъездом домой. Губернатор нынче милостив, ибо в мире Генри Ирвинга обретение его прощения зависит от двух факторов: прошествия Времени и прохождения Испытаний.

Прошло десять дней с тех пор, как я подвел его. Время вполне достаточное, как мне кажется, а сегодня я прошел самое последнее и, надеюсь, окончательное Испытание. Подробнее об этом позже, но прежде…

Как вышло так, что я впал в немилость? Я на полдня исчез, как выразился Генри, ибо «вернулся» в «Брунсвик» только к середине утра следующего дня, в понедельник, выйдя из гостиницы через черный ход и вновь войдя через главный. Из моего нового номера я послал Ирвингу весточку о том, что вернулся и со мной все в порядке и хочу объяснить свое отсутствие лично. Ирвинг ответил, что он рад этой новости, но встретиться со мной в настоящее время не может. Не смог он удержаться и не нацарапать в конце своего лаконичного ответа примечание о том, насколько его дисциплина и ответственность несопоставимы с моими. Слова, ставшие поговоркой: шоу должно продолжаться. Вообще-то, мне кажется, большая часть негодования Ирвинга была связана с его подозрениями насчет того, где я пропадал, подозрениями, каковые не рассеялись, когда я рассказал ему наконец о незамужней тетушке, проживающей на Стейтен-Айленд, к которой обязан наведываться всякий Стокер, оказавшийся в этих краях. В ходе вышеупомянутого визита я поранил руку. Так я сказал. Так я солгал.

Конечно, Генри на веру это не принял, но в том-то вся и суть. Пусть его подозревает, пусть возмущается. Он не может претендовать на всего меня. Если бы я рассказал ему правду — правду о моей слабости и моих неприятностях, правду о том, что я сделал с собой, — это лишь пополнило бы его арсенал упреков. Генри может быть очень жестоким, хотя, конечно, теперь говорит, что меня хватились, когда началась пурга, нигде не могли найти и очень беспокоились.

И действительно, снежная буря была нешуточной, и она продолжается. В то воскресное утро я и представить себе не мог, что вскоре снега навалит столько, что он будет доходить до середины моего бедра, и что ветры сметут его в сугробы высотой в двадцать футов. Люди как могут борются со стихией. Притаптывают снег, привязав к обуви квадраты из коврового материала как снегоступы, в тоннелях, прорытых в сугробах, разводят костры, чтобы они растопили снег вместо скрытого за облаками солнца. Сущее бедствие. Каждый день газеты публикуют новые списки погибших, главным образом замерзших.[30] Да, Кейн: мне действительно повезло, что я вышел из отеля «Брунсвик» в полном расстройстве, как уже описывал.

Ну да, наверно, мое исчезновение было в глазах Генри уникальным происшествием за долгие годы нашего знакомства. Ему никогда не приходилось искать своего Стокера. Правда, чтобы ты не проникся к бедному Генри Ирвингу чрезмерным сочувствием, позволь мне добавить, что он беспокоился и за себя: ведь нашему Губернатору пришлось взять бразды правления в свои непривычные к этому руки. Оставшись управлять труппой «Лицеума» — между прочим, своей труппой — своими силами, да еще в такой день, когда пурга добавила ко всему сумятицы, Генри Ирвинг обратился к той дисциплине, которая так долго его выручала. Он настоял на том, чтобы «Лицеум» в канун того воскресенья давал представление, хотя все остальные театры закрылись из-за непрекращающейся метели. Он потребовал, чтобы вся братия «Лицеума», а не только занятый состав, была в «Звезде» к восьми, и по ту и по другую сторону занавеса. Что все и сделали. Все, кроме твоего покорного слуги. И торжествующий Ирвинг распахнул двери с опозданием всего на двадцать пять минут, все это время не прекращая проклинать меня, ибо везде и всегда в здании «Лицеума» или где бы то ни было двери театра открываю именно я.

Конечно, об этом я узнал от Э. Т.: зрителей в такую погоду пришло мало, а с оркестром дело обстояло и того хуже: несколько завзятых театралов представляли публику, а весь оркестр состоял из арфы и двух скрипок. Тем не менее принцип был соблюден: шоу продолжалось. Наверняка на решение Ирвинга играть во что бы то ни стало повлияло мое отсутствие — в том смысле, что он хотел обойтись без меня. И полагаю, ему это удалось. Теперь он вооружен еще больше: он не нуждается во мне. И все же за прошедшее с тех пор время он подверг меня Испытаниям, на унизительных подробностях которых я предпочел бы не останавливаться, не будучи уверен, что они тебя позабавят.

Вот первое Испытание: я должен был найти для «Фауста» лошадь не столь «цветущего вида», как та, что я нанял в прошлую среду. («Клячу, Стокер, паршивую клячу!» — приказал Генри.)

Испытание второе: я должен был найти букет роз для Э. Т. в роли Маргариты. Вообще, если в пьесе цветы не предусмотрены, Г. И. исправно приносит букет в гримерную Э. Т. за полчаса до спектакля. Ну а для этой пьесы, не говоря уже о генеральной репетиции сегодня вечером, вполне сгодились бы и искусственные цветы, однако Генри, хоть умри, потребовались розы, и это в еще не оттаявшем городе!

И я нашел их, представь себе, хоть и за убийственную цену в пять долларов за цветок!

Невиданное дело! И будь я проклят, если не сказал об этом торговцу цветами! Что же до бедной лошаденки…

Воспользовавшись советом одного из работавших у нас плотников, я направился на рынок, находившийся не слишком далеко от Мэдисон-сквер, где и обнаружил привязанными к повозкам немало жалких, заезженных животных, едва ли заслуживающих, чтобы их именовали лошадьми. Зрелище это преисполнило меня печали, но я все равно уплатил ломовому извозчику 25 долларов. Правда, когда я повел бедную клячу за поводья к «Звезде» — заметь, не решаясь сесть верхом, дабы не подвергать несчастную риску сломать под моим весом спину, — за мной увязались какие-то прощелыги. Один, двое, потом собралась толпа. Меня стали обвинять в доведении скотинки до плачевного состояния, хотя мне едва ли удалось бы сделать это за те четверть часа, которые она находилась в моем владении. Зеваки бранились, свистели и улюлюкали. Мои протесты были тщетны, и я избежал ужасной участи быть схваченным констеблем и отправленным в тюрьму лишь потому, что кто-то в толпе услышал, как я произнес, нет, проорал имя Генри Ирвинга (вот и говори после этого, Кейн, что слава пуста и суетна). Среди зевак нашелся малый, видевший нашего «Фауста», когда мы в последний раз играли его в Нью-Йорке, и он, к моему облегчению, торжественно заявил, что в этой пьесе действительно нужна лошадь, которая передними копытами уже стоит в могиле.

Так я обрел спасение, ну, а что касается этого старого мешка с костями — лошади, которая, должен сказать, весьма прилично выступила в этой роли и достойна того, чтобы провести остаток дней в довольстве, — то ее реквизировал у меня констебль. Меня вынудили отдать поводья в обмен на повестку в суд и сопутствующий штраф, вдвое превышающий сумму, заплаченную мной за это несчастное существо! Таким образом, расходы за испытания этого дня составили 25 долларов за пять красных роз и еще 75 долларов за полумертвую клячу, которой я к тому же лишился. Блестяще, не правда ли?

Конечно, из всего этого получилась прекрасная история, когда я вернулся в «Звезду» и, расцветив действительность на ирландский манер, пересказал ее всей труппе и вспомогательному персоналу. Даже Г. И. издал смешок.

— Ну ладно, Стокер, — сказал он, довольный, что услышал о моем последнем унижении. — По крайней мере, ты вернулся к нам с отчетом.

Он даже похлопал меня по плечу и крикнул Харкеру, чтобы он подготовил ту лошадь, которая у нас имеется, ибо «нашу подходящую забрали на фабрику, где варят клей». Из этого я понял, что Генри простил меня, и начал надеяться, что он меня отпустит.

Увы, я должен запечатать и отправить это письмо, ибо чем дольше проволочки, тем меньше мне хочется подписать и отправить его, показав себя таким низким, каким был в последнее время. (Нынче мне, благословен будь Уолт Уитмен, удалось чуточку возвыситься, так что не переживай!) Но если я не могу признаться в таких вещах тебе, Кейн, то кому же еще могу…

Проклятье! Это Генри зовет меня. Ну уж теперь я точно заканчиваю.

23 марта 1888 года

Обратный отсчет пошел! Остается 33 «Фауста». Домой — 1 мая, прибытие в Ливерпуль ожидается 8-го. Пароход «Германик». Не утруждайся встречать. Приеду домой на поезде с Генри.

3 мая [1888 года]

На борту парохода «Германик», плывущего в Ливерпуль, оттуда — в Лондон. Море волнуется.

Два дня в пути, остается еще шесть. Многое уже позади, но впереди очередные заботы: финансы, «Лицеум», новая жизнь, дом № 17.[31] Но я убежден, что грядут перемены к лучшему. Они должны настать, иначе и быть не может.

Как всегда, на море мне хорошо спалось. Это благословение, несомненно, связано с тем, что Ирвинг и К° по необходимости бездействуют. Разговоров, конечно, ведется уйма, но никто ничего не делает. Кроме бедняги Харкера. Он получил распоряжения относительно «Макбета», которого Генри недавно решил поставить, и все время проводит за набросками. Он шутит, дескать, мог бы оставить свою лондонскую квартиру и переселиться в декорационную мастерскую, ибо все равно проторчит там от высадки на берег до премьеры «Макбета». (Вопрос. Имеют ли под собой реальную почву надежды Генри на подготовку спектакля до конца года? На заметку. Проверить, не планирует ли кто-нибудь другой поставить «Макбета» за имеющиеся в нашем распоряжении полгода.)

Нам еще здорово повезло, что мы плывем в компании «Ковбоев», ибо капитан, нет, полковник Коди[32] везет свое представление о Диком Западе в лондонский Уэст-Энд. Таким образом, если «Германик» угораздит пойти ко дну, из его трюма по морскому дну рассыплется такая странная коллекция декораций, реквизита, костюмов, животных и т. д. — их и наших в совокупности, — что сам Нептун будет изумлен.

Конечно, «Ковбои» считают, будто им крупно повезло, что наша труппа плывет с ними: они обступили трап, когда мы поднимались на борт, приветствуя нас боевым кличем. Актерам это польстило, развлечь их оказалось невеликой хитростью, и теперь после обеда, когда обычно происходит разделение по полам (мужчины услаждают себя портвейном и сигарами, женщины — чаем), мы все собираемся в салоне парохода и там часами играем в шарады, декламируем, поем, шутим — короче говоря, забавляемся как можем. Времяпрепровождение приятное, и, когда я в нем участвую, оно дает мне весьма желанную для меня сейчас возможность отвлечься. Я ставлю перо в подставку и собираюсь одеваться к ужину, ибо желудок у меня луженый и волнение на море никоим образом не может отвратить меня от таких пиршеств, какое, например, было прошлым вечером. Для начала устрицы на половинке раковины, поданные с оливками и соленым миндалем. Потом суп из тыквы, обильно уснащенный чесноком, рыба (сорт неизвестен), блюдо, подаваемое после закуски (ничего особенного), превосходнейшая утка со смородиновым желе. (На заметку. Узнать рецепт желе для Флоренс. Точнее, для Мэри.) Парад десертов начался со сливового пудинга, покрытого кремом и пропитанного бренди (превосходно!), но закончился совершенно неподходящей острой закуской — селедочными молоками на тостах. Соль на картонке — вот на что это похоже. Однако все мы с нетерпением ждем колокольчика на ужин — и ради того, чтобы поесть, но также и ради всего, что за этим следует. И вот он звенит. Я слышу его сквозь вой ветра и плеск волн.

4 мая 1888 года

Дражайший Кейн!

Я только что получил твое послание, датированное 15 апреля и переправленное мне из «Звезды», ибо тамошние глупцы «забыли» отдать мне письмо по его прибытии. Я буду рад, дружище, вернуться к контролируемому окружению Сент-Леонардз и «Лицеума», несмотря на то что первое полностью контролирует Фло, а последнее — Генри!

Что касается твоего письма. Ты не обязан передо мной извиняться за его краткость. Отвечать на мое письмо таким же длинным посланием не имело смысла. Тебя оно отвлекло бы слишком надолго от твоей истинной работы, которой ждет мир, а я в случае получения тридцати с лишним страниц, вышедших из-под твоего пера, был бы подавлен необходимостью написать в ответ по меньшей мере столько же. Никаких подобных обязательств не существует между теми, кто испытывает друг к другу симпатию. Этот урок я усвоил у леди Уайльд. Она настаивает на том, что друзья должны говорить или писать, когда у них есть желание, давая откровенности показать степень их взаимного участия.

Конечно, меня греет надежда на нашу скорую встречу. Если мне удастся благополучно пережить это плавание (а капитан уверяет нас в этом, заявляя, что плохая погода уже позади) и увидеть на пристани в Ливерпуле твое лицо, я буду безмерно рад и в таком случае задержусь в этом городе на ночь. Но если ты не сможешь меня встретить, то меня устроит Сент-Леонард или твоя городская квартира на Виктория-стрит.[34] Тогда я удовлетворюсь тем, что вместо дружеских объятий отправлю тебе из Ливерпуля эти страницы.

Позволь на этом закончить с «делами».

О твоем предложении, чтобы я постарался привести в порядок свои мысли и изменить к лучшему душевное состояние, написав мемуары о другом, более счастливом времени, я размышлял довольно долго. Скорее всего, начну со слов Бэкона: «Писательство делает человека пунктуальным». Пунктуальность — это то, в чем я нуждаюсь сейчас, пунктуальность сердца и разума. Цель, одним словом.

Да, мне действительно не терпится начать новый проект, хотя я никогда не замечал за собой склонности к ведению дневников. А сейчас моя цель — отправить как это письмо, так и памятную записку сразу же после прибытия в Ливерпуль, если я не смогу вручить тебе эти страницы и убедиться, что ты воспринял их как предписание. Надеюсь все же на личную встречу (надежда не умирает долго, если речь идет о свидании с Холлом Кейном!). Но прежде чем начать, позволь мне обратиться, пусть и кратко, к нескольким вопросам, поднятым в твоем письме.

Во-первых, относительно твоего американского друга. Того, о котором ты упоминаешь, хотя, не могу не заметить, необычно скупясь на слова.[35] Пожалуйста, присылай его в «Лицеум» в любое время. Ты говоришь, он доктор? И хорошо знает Лондон? Будь уверен, Кейн: я встречу его как друга, ибо любой друг Т. Г. X. К., безусловно, и мой друг.[36]

Во-вторых, поскольку ты так добр, что интересуешься моей раной, с удовольствием сообщаю тебе, что она зажила и начинает образовываться шрам, который, боюсь, будет достоин монстра мисс Шелли.[37] Увы, он будет служить мне своего рода memento mori, напоминанием о том, что могло бы быть. К счастью, я отступил от края пропасти. Со мной все хорошо или, по крайней мере, лучше, чем было, и отныне у меня начнется новая жизнь.

Но как с наибольшими шансами на успех начать все заново, если не вернуться к тем дням, когда мы с тобой были новичками в Лондоне, скакунами — ха! — впряженными в колесницы наших избранных богов? И таким образом календарь напоминает мне о середине августа 1881 года, ибо именно тогда я узнал от леди Уайльд о том, что Россетти — о котором всем известно, что он великий и при этом считается здравомыслящим, — взял нового секретаря: тебя.

То, что следует ниже, предпринимается по команде друга — Томаса Генри Холла Кейна — и ему же адресуется.[38]

В конце 1878 года мы с женой Флоренс переехали из Дублина в Лондон, сняв за 100 фунтов шесть комнат без мебели на Саутгемптон-стрит, совсем рядом с театром «Лицеум». К нему я теперь был привязан жалованьем, которое выплачивал мне Генри Ирвинг. Поскольку финансы, в общем, позволяли это — я получал 22 фунта в неделю и считал себя настоящим Мидасом по сравнению с другими, — я нанял и повариху, и горничную, желая избавить мою молодую жену от необходимости сталкиваться с грубостью повседневной жизни за порогом дома. Однако в весьма скором времени, мы, следуя настоятельным просьбам моей жены, сменили место жительства.[39]

Мы сняли номер 27 по Чейни-уок в Челси, месте, изобиловавшем памятниками старины и хранившем память о великих людях. Впрочем, мне этот квартал был знаком благодаря великой женщине, достойной Сперанце, леди Джейн Уайльд. Она и ее муж сэр Уильям Уайльд стали для меня вторыми родителями, когда я мечтал в Дублине о лондонской жизни. Когда леди Уайльд известила меня о своем намерении переехать в Лондон, к ее сыновьям Оскару и Уилли, «вследствие изменения ситуации[40] после кончины сэра Уильяма», я был искренне рад. Так или иначе, она совсем недавно сняла для себя и Уилли апартаменты на Окли-стрит, 146, совсем неподалеку от Чейни-уок, тем самым удвоив, нет, утроив мое желание поселиться в доме № 27 и побудив меня снять там жилье.

В последнее время у меня не было контакта с Уайльдами, и мне очень хотелось исправить положение, ибо уведомление леди Уайльд подразумевало, что в наших отношениях не произошло серьезного разлада.[41]

Так и вышло, что к 1881 году[42] я поселился в Челси, одновременно вернув себе старого друга в лице леди Уайльд и заведя нового в твоем лице, Кейн.

Как я уже говорил, именно леди Уайльд рассказала мне, что ты, Кейн, приехал в Лондон в качестве нового секретаря Россетти.

Шел август 1881 года, и поводом для объявления этого известия послужило возобновление леди Уайльд ее субботних дневных приемов, или, как она их называла, conversazioni,[58] которые были столь популярны в Дублине. Конечно, ее салону в Лондоне требовалось некоторое время, чтобы приобрести подобную популярность.[59]

Я постучался в дверь дома № 146 на Окли-стрит, поскольку колокольчик был сломан. Ирландка Бетти появилась незамедлительно, прищурилась и от своего имени извинилась за полумрак внутри.

— Знаете ведь, что леди любит обращать дневной свет в свет свечей. Ступайте за мной, — сказала она, после чего я проследовал в салон по коридорам с низким потолком, обшитым темными панелями.

Войдя, я увидел, что комнаты леди Уайльд набиты до отказа. Не сколько человек сидело на лестнице. Другие толпились вокруг. Стоя в тени, я услышал, как меня снова и снова окликают по имени, и стал проталкиваться туда, где сидела леди Уайльд.[60]

— Мистер Брэм Стокер, — прозвучало обычное приветствие.

— Леди Уайльд, — произнес я, низко поклонившись.

— Скажите нам, — промолвила она, с легкостью употребляя монаршее «мы», — как поживает миссис Стокер в последнее время?

— С ней все хорошо, и она передает свои извинения.

— Ее извинения приняты, как всегда.[61]

Я кивнул:

— Вы, миледи, выглядите воистину замечательно.

Она действительно была великолепна в одеянии из пурпурного шелка, головном уборе в тон ему и золотых серьгах, которые свисали до уровня ее многочисленных брошей. Воздух вокруг нее, как всегда, благоухал розами. Когда она протянула руку для поцелуя, на ее запястье зазвенели браслеты.

— Так у меня и вправду все замечательно, — сказала она и, под манив меня поближе, продолжила: — Хотелось, чтобы то же самое можно было сказать о бедной мисс Портер, вон она. Пожалуйста, Брэм окажите услугу. Скажите бедняжке, что оттенки гнилой спаржи и огурца ей совершенно не к лицу. И ей не следует так много говорить. С таким лицом ей лучше молчать, храня серьезную мину.

Она лукаво улыбнулась.

— И я отнюдь не шучу. Если она немедленно не удалится, мне придется переставить свечи. Видите, она крадет свет, который по праву принадлежит баронету рядом с ней?

Сперанца имела в виду свечи в алебастровых подсвечниках с красными ободками. Их розоватого света было явно недостаточно, что давало повод для толков, будто бы стесненные обстоятельства не позволяют леди содержать более одной служанки, упоминавшейся выше немного бестолковой Бетси. Той казалось, что легче держать помещения в темноте, чем содержать их в чистоте. Я, конечно, опровергал эти слухи, привыкнув и раньше видеть Сперанцу в полутьме, и убеждал всех, что леди Уайльд давно избегает естественного освещения.[62]

Все еще сокрушаясь по поводу внешности мисс Портер, леди Уайльд заметила:

— Ах, будь здесь Ас-кар, он нашел бы, что ей сказать…

— Оскара здесь нет? — уточнил я, испытав, признаться, при этом известии некоторое облегчение.

— Нет. Мой Ас-кар отсутствует, и это так огорчительно, но я прочитала в «Панче», что он навел изрядного шороху в своем турне по Америке.

Затем Сперанца продолжила с притворным изумлением:

— Можете себе представить, Брэм, среди моих гостей есть такие, которые приходят на мои субботы только в надежде встретить здесь Ас-кара? Я чувствую, что становлюсь его матерью, тогда как прежде он был моим сыном. Но разумеется, я смиряюсь с этим как с естественным порядком вещей.[63]

Потом Сперанца сжала мою руку:

— О, Брэм, я нахожусь в несколько затруднительном положении. Мне так хочется, чтобы Ас-кар писал мне чаще, хотя это, конечно, оставило бы ему меньше времени на болтовню, а в этой области он проявляет большой талант. Но вы ведь поговорите с ним на эту тему ладно, Брэм? Как старший брат? От нашего Уилли в этом отношении нет никакого толку.

Что мог я сказать Оскару Уайльду? Это не возымело бы никакого действия: тогда, как и теперь, он был абсолютно не восприимчив к каким-либо уговорам, равно как и к общественному мнению. Конечно, я дал леди обещание, чувствуя, впрочем, что покривил душой, и тут же перевел разговор на другую тему.

— До вас доходили слухи о Россетти? Вы знаете, он сейчас живет в доме номер шестнадцать, всего в нескольких шагах от нашего двадцать седьмого.

— Слухи? — Сперанца встрепенулась.

Я кивнул:

— Нашего Ноэля порой будят павлины Россетти, разгуливающие в общем дворе. Кричат оглушительно, уверяю вас. Возмутительно: он содержит целый зверинец, и соседи настроены против него, естественно из-за слухов.

— Из-за слухов? О, расскажите же, мистер Стокер. О чем слухи?

— О слоне, конечно.

Сперанца отпрянула, приложив руку к сердцу. По правде говоря, ее рука пребывала в нескольких дюймах от вышеупомянутого органа, отделенного от ладони пышной грудью и парчовым нагрудником, напоминавшим слюнявчик, к которому были прикреплены ее броши.

— Продолжайте, мистер Стокер. Что общего может иметь Россетти с толстокожим животным?

— Говорят…

Тут я сделал паузу, главным образом для того, чтобы леди могла сполна прочувствовать предвкушаемое удовольствие.

— Говорят, будто он намеревается завести слона, держать его во дворе и обучить мыть окна Тюдор-хауса.

— Santo Cielo! Святые небеса! Не может быть, вы шутите!

— Но порой могу быть серьезным и сейчас вовсе не шучу.

— Завести слона? Здесь, посреди Челси? Какое транжирство, какое потрясающее транжирство!

Потом в ней проснулось что-то вроде сочувствия.

— Бедный Россетти, бедный, разумеется, только умом, ибо, говорят, он богат, как Крез. Безусловно, он сумасшедший… Представьте себе, я слышала, и говоривший заслуживает доверия, будто Россетти плакал, как дитя, потеряв своего вомбата. Но слон? В голове не укладывается![64]

— Помогите мне встать, — сказала Сперанца, протянув руку. — По части слухов я в большом долгу перед той графиней в углу, и слон Россетти как нельзя лучше подойдет для уплаты.

И она, шурша шелком и позвякивая украшениями, отбыла в указанном направлении, напоследок промолвив:

— Непременно загляните к нам в следующий вторник вечером на чашку чая, мистер Стокер. Есть вопрос, который я собираюсь обсудить именно с вами, вопрос о книгах… Не очень приятный, поэтому я не стану портить свою субботу, затрагивая его сейчас.[65] Что же касается Россетти, я слышала, у него новый секретарь — Крейн, или Бэйнс, или что-то в этом роде. Нет, нет, Кейн. Говорят, он из Ливерпуля, хотя в прошлый четверг мне показалось, будто он из Лилипутии: проезжая мимо в карете, я увидела, как этот человек, далеко не великан, с немалым трудом взбирается по ступенькам Тюдор-хауса. Надеюсь, мистер Стокер, ко вторнику вы разузнаете побольше и все мне расскажете… Так, говорите, слон? Ну и дела — слон!

И она на всех парусах поспешила к ничего не подозревавшей графине.

Кейн… Я слышал это имя раньше.

Ах да. Сперанца вроде бы сказала Ливерпуль? Кажется, Ирвинг перед каждой премьерой, помимо всего прочего, напоминал: дескать, желательно, чтобы на спектакле присутствовал некий Кейн из Ливерпуля, представляющий «Городского крикуна». Да, так оно и было. И не тот ли это самый Кейн, который, еще чуть ли не мальчишкой, отозвался об игре Ирвинга в «Гамлете» в столь лестных для актера выражениях, что он захотел с ним познакомиться и пригласил Кейна?[66] Да, так оно и есть. И теперь этот Кейн наконец приехал в Лондон и остановился у Россетти, в половине квартала от моего дома. Весьма любопытно.[67]

В 1862 году Россетти, безутешный после потери своей любимой Лиззи,[68] поселился в Тюдор-хаусе. Он арендовал весь дом, значительную часть которого стал сдавать в субаренду. Друг напротив друга на первом этаже жили поэты Джордж Мередит и Алджернон Суинберн, первый — с хорошими манерами, последний — склонный к выпивке и имевший, напившись, обыкновение смазывать перила Тюдор-хауса жиром и съезжать по ним в голом виде. Отрезвляющее влияние на этс гнездо пороков оказывал брат Россетти Майкл.[69]

Со временем в Тюдор-хаусе не осталось жильцов, кроме одного: Россетти не нуждался в обществе, но уединение вскоре перешло в изоляцию, потом в привычку, потом в манию и наконец в безумие, Об этом последнем состоянии и свидетельствует отношение Россетти к своей любимой Лиззи спустя долгие годы после ее кончины.[70]

За два десятилетия до появления Кейна через Тюдор-хаус прошла целая процессия помощников. Между прочим, в 1881 году, когда Кейн в первый раз написал некогда знаменитому поэту, выпрашивая сонет для задуманной им антологии, Россетти только что выгнал со службы последнего из своих секретарей. Поскольку Кейн, хоть и стремился начать жить литературной жизнью в Лондоне, все еще обитал в Ливерпуле, Россетти обратился к нему с просьбой выполнить для него в Ливерпуле непростое поручение, которым Кейн занялся и успешно с ним справился.[71] В качестве вознаграждения он был приглашен отужинать в Тюдор-хаус, где признательный Россетти, сменивший поэзию на живопись в надежде на более высокие доходы, пожаловал Кейну полные права на бывшие покои Суинберна. Предложение было с готовностью принято.

(Верно ли я изложил все вышесказанное, друг мой? Я намеренно рассказывал о тебе несколько отстраненно, чтобы лучше все вспомнить. Но ты, конечно, можешь подкорректировать эти страницы, если пожелаешь.)

Вскоре после разговора со Сперанцей я в первый раз встретился с Кейном. Чтобы устроить эту встречу, потребовалось всего лишь переговорить с Генри Ирвингом, который очень обрадовался, узнав о том, что молодой Кейн приехал в Лондон, и поручил мне пригласить его в нашу театральную трапезную. Быстро выяснилось, что у нас с Кейном так много общих пристрастий, интересов и всего другого, что мы начали проводить наши (увы, редкие) часы досуга в компании друг друга: то у камина в моем доме № 27, то в комнатах Кейна неподалеку, в доме № 16, Чейни-уок, Челси.[72]

Я побывал в доме под № 16 полдюжины раз, прежде чем наконец познакомился с самим Россетти. Обычно мы с Кейном сидели в гостиной, наша беседа подстраивалась под ритм шагов Россетти, который расхаживал в студии наверху и казался лишь чуть более реальным, чем печально знаменитые привидения, населяющие дом.[73] И когда наконец Россетти показался, представление о реальности существования этих призраков не рассеялось. Он сам казался привидением!

Это был человек, выглядевший старше своих лет, среднего роста и склонный к полноте, с лицом скорее круглым, чем яйцевидным. Его довольно длинные волосы поредели, но были не такими седыми, как его бородка. И он был бледен, зловеще бледен, на лице выделялись его большие глаза с черными зрачками, а веки покраснели от бессонницы.

Действительно, Россетти, боявшийся своих снов, презирал сон. Он рисовал, пока позволял дневной свет, а праздные часы глубокой ночи были для него мучением. Он бродил вместе с ночными феями и эльфами по окутанным тенями холлам Тюдор-хауса, вечно одетый в мешковатый балахон собственного покроя длиной по колено, заляпанный красками и наглухо застегнутый до подбородка, и ложился спать на рассвете, лишившись последних сил. Я задавался вопросом: чему больше был обязан Россетти своим маниакальным состоянием — а оно, несомненно, таким и было, — бессоннице или средству, которым он с ней боролся, а именно хлоралу? К нему он пристрастился давным-давно, и со временем это превратилось в зависимость.[74]

Кейн узнал о хлорале вскоре после своего переселения в Тюдор-хаус. Россетти сам признался Кейну, что регулярно принимает шестьдесят гранул с наступлением ночи, еще шестьдесят — через четыре часа и так далее, короче говоря, употребляет в сутки достаточно хлорала, чтобы погрузить в сон десять человек. Правда, лечивший Россетти доктор успокоил Кейна, заверив, что его пациент не принимает хлорал в том количестве, какое ему воображается. Врач вступил в тайный сговор с фармацевтом, и знаменитому больному под видом полных выдавали уменьшенные дозы. Разумеется, доктор обрадовался возможности доверить часть своих хлопот надежному человеку и вручил Кейну ключ от дорожного кофра, в котором хранилось снадобье, первым делом строго-настрого наказав выдавать Россетти по одному флакону в день, и не больше, как бы он ни просил.

Конечно, Россетти все время выпрашивал у Кейна ключ, чтобы добраться до хлорала, а когда Кейн засыпал (со временем стало казаться, что он просто потакал своему подопечному), Россетти перерывал весь дом в поисках ключа и, если ему улыбалась удача, устраивал себе праздник, словно обжора, дорвавшийся до еды. Кончалось это печально: Кейн, проснувшись, находил своего идола падшим, причем буквально. Россетти с флакончиками в руке валялся на полу своей студии, на холодных каменных плитах буфетной, а однажды — какой стыд! — на голой земле во дворе, прямо среди павлинов.

Если необходимость заботиться о пристрастившемся к наркотик) человеке и замедляла литературное восхождение Кейна, он тем не менее прогрессировал. Подготавливая свою давно запланированную антологию, Кейн был весьма доволен тем, что ни один известный поэт не отказывался поместить свой сонет в сборник Кейна, если просьба была подписана самим Россетти, а он делал это с удовольствием, попутно вводя своего секретаря в литературные круги Лондона.

Со временем Россетти привык к моему присутствию, во всяком случае сносил его без видимого раздражения. Мы втроем порой засиживались чуть ли не до рассвета, играя в покер или рассуждая на избранные нами темы. Так и получилось, что я находился в доме № 16 в ту ночь, когда пагубная привычка Россетти неожиданно привела к прискорбному, но закономерному результату.

В предыдущие недели тяга Россетти к хлоралу усилилась, и он все чаще неустанно бродил ночами по коридорам Тюдор-хауса в поисках ключа. Вероятно сообразив, что спящий Кейн может держать ключ при себе, он даже прокрался в спальню молодого человека и стал обшаривать его. Прикосновение холодных рук разбудило Кейна. Россетти смутился, отпрянул от кровати, бормоча извинения, на его освещенном луной лице поблескивали слезы.

В эту ночь Россетти был более беспокоен, чем обычно. Кейн вслух читал из Теннисона, поглядывая наметанным глазом на своего подопечного, который мерил шагами студию, и вдруг Россетти рухнул на диван, заявив со вздохом, что левая сторона его тела потеряла чувствительность.

Кейн спустился вниз, чтобы вызвать доктора, а я отнес Россетти на его постель.[75] Россетти с закрытыми глазами казался трупом или хуже того — парализованным. Жизнь его еще не покинула, но я заметил мало ее признаков. Собственно говоря, Россетти так и не поднялся с кровати, на которую я его положил. На ней он и угас в пасхальное воскресенье 9 апреля 1882 года, да упокоится душа его с миром.

8 мая 1888 года

Дорогой Кейн!

Когда обнаружишь мои краткие мемуары, друг мой, знай, что я благодарен тебе за совет их написать. Это действительно помогло мне отвлечься от повседневности, от текущих дел. Однако ты увидишь, что не все мои воспоминания благостны. Увы, я нахожу, что не могу преодолеть печаль, Кейн, при всем моем старании. И я опасаюсь, весьма опасаюсь возвращения домой.

Мы все ближе к Ливерпулю, к Лондону, к возобновлению рутины. Мне пока трудно представить себе, как это будет, но я строго следую завету Уитмена. Я обязательно напишу новую жизнь, новое письмо, которое, возможно, когда-нибудь удостоится божественной подписи. Но это будет нелегко.

Г. И. расхаживает словно лев в клетке. Как только он вырвется в Лондон… боюсь, что большая часть его деловитости, как всегда, падет на мои плечи. Говорил ли я тебе, что он исполнен решимости поставить своего «Макбета» к концу года? Обязательно, говорит он, но сначала мы обновим постановку нашего «Купца» для тех, кто пропустил сезон.

Я должен собрать чемоданы, но хотел подготовить эту вступительную записку, чтобы отправить ее вместе с моими мемуарами, ибо предполагаю, что не увижу тебя на причале в Ливерпуле. Я понимаю твое нежелание показываться… на «большом острове» — конечно, из-за тех самых цепких мытарей, о которых ты упоминаешь, — но я все равно говорю: «Приезжай!» Ты должен приехать, Кейн, нам нужно многое обсудить.

И скажу снова: привози своего американского друга в «Лицеум», когда ему будет удобно.

Ну вот, неожиданно оказывается, что я в ужасной спешке! Только что на горизонте показалась земля, и, как всегда, выясняется, что я всем позарез нужен: мне уже барабанят в дверь. Посему, Кейн, я и заканчиваю с благодарностью тебе за временное облегчение, обретенное мною во вложенных страницах, писание которых напомнило мне, насколько я тебе предан.

8 мая 1888 года

Прибыл Ливерпуль. 2 часа пополудни буду у твоей двери. Пжста про следи, чтобы Ноэль спал как положено.

14 мая 1888 года, понедельник

Дражайший Кейн!

Прошло более месяца с тех пор, как я вернулся к своей рутине, всяческой рутине, и часто ловлю себя на мысли: может быть, я не прав, жалея о том, что моя жена грамотна?

Чтобы ты не подумал, будто это шутка, я немедленно приведу список тех томов, которые были приобретены в мое отсутствие и теперь выстроились передо мною в ряд на столе, где я сейчас пишу тебе, и в которых теперь Флоренс находит бесчисленные сведения, не дающие покоя ни ей, ни мне, viz.[77]

Прежде всего это «Энциклопедия домашнего хозяйства. Затруднения, с которыми сталкивается молодая жена» Уорда и Лока, книга, заголовок которой сулит гораздо больше, чем она дает. И конечно, «Повседневная книга леди» с подзаголовком «Практическое руководство к изящным искусствам и ежедневные трудности домашней жизни». Вот уж воистину «ежедневные трудности». Не обошлось, разумеется, и без «Книги ведения домашнего хозяйства» почтенной миссис Битон.

Помимо всего прочего, есть немало томов, посвященных общей теме — экономике домашнего хозяйства, — хотя их страницы не разрезаны. Будь они даже разрезаны, собранная моей женой библиотека не была бы достаточным подтверждением того факта, что она много читала на тему экономики, домашней или какой-либо иной.

Мне нет нужды говорить тебе, мой весьма великодушный друг, что в настоящее время я ощущаю некоторое переутомление. Флоренс не знает ни об этом, ни о твоей ссуде, и я предпочел бы, чтобы так оно и осталось.[78]

По правде говоря, ей нельзя обо всем этом рассказывать. Я имею в виду, что посвятить ее в нашу ситуацию было бы столь же бесполезно, как посеять семена на камни. Ей все равно этого не понять, ибо она просто не допускает существования реальности, отличной от ее собственной. В этом отношении она сущий ребенок и склонна винить реальность за то, что та не может соответствовать ее мечтаниям.

Что касается детей, передо мной сейчас еще одна из книг Флоренс «Советы матерям, как управляться с их отпрысками». Ее она тоже вряд ли прочитала, если только в книге не советуют проявлять холодность. О, Кейн, неужели я слишком жесток? Боюсь, что так. Конечно, написать об этом я мог только тебе одному, однако, перечитывая эти страницы, я нахожу, что не должен поддаваться разрушительным побуждениям. И действительно, если когда-то я полюбил Флоренс как раз за ее детскую натуру, то как можно теперь упрекать ее за это самое качество? Как могу я винить ее в незнании правды жизни, когда сам скрывал от нее эту правду? Могу ли я одновременно позолотить ее клетку и жаловаться на то, что она не вылетает в открытую дверцу? Не могу. О, Томми, несомненно, твое суждение более веско, чем мое, и поэтому я говорю: С-О-Ж-Г-И Э-Т-О П-И-С-Ь-М-О! Если почувствуешь, что это правильно и так нужно сделать, — сделай![79]

Представь себе, вернувшись из турне, я обнаружил, что мой сын еще больше отдалился от своей матери — и, соответственно, от меня — из-за ее излишней суровости. Конечно, речь не идет о телесных наказаниях, скорее об избытке правил и требований, которые не под силу выносить десятилетнему мальчику.

Конечно, Ноэль все более свободно говорит по-французски, но когда я осмелился предложить отправить мадемуазель Дюпон обратно в Дьепп с хвалебными рекомендациями и merci beaucoup — благодарностью за услуги, оказанные нашему сыну, Флоренс ударилась в слезы. И вот ведь каково женское коварство: не преминула указать мне на мое недавнее отсутствие, ставшее, должен признать, почти постоянным, — и ее стрела попала в цель, — ибо даже когда я не нахожусь на гастролях, то так загружен работой в Лондоне, что зачастую сплю, когда мой сын бодрствует, и наоборот. Ну а когда мы с ним хотим повозиться и подурачиться на ковре, Флоренс начинает жаловаться на поднятую пыль, хотя я так редко имею возможность поиграть с сыном, что едва ли это можно назвать настоящей отцовской лаской. И всякий раз я ухожу в театр под плач Ноэля: «Не уходи, папа, пожалуйста, неужели ты не можешь остаться?!»

Ты понимаешь, Кейн, что ее обвинение вдвойне бесит и огорчает меня, поскольку вполне справедливо.

Увы, семейная жизнь превратилась для меня в замкнутый круг обид, размолвок и извинений. К этому нужно добавить и бремя всего того, что осталось невысказанным. Это воистину высасывает из меня все жизненные соки, и зачастую, Кейн, я завидую и твоему замку Гриба, стоящему на холме, и твоим холостяцким комнатам в городе, где, как ты написал, ты надеешься в скором времени появиться. Я рад услышать эту новость, ибо есть многое, о чем нам лучше поговорить, поскольку в письмах всего не выскажешь. Приезжай, пожалуйста, как только сможешь, хорошо?

А пока расскажи мне, как поживают твои Мэри и Ральф? Ты счастлив, находясь во главе своего дома, теперь, когда твоя исповедь — полагаю, что могу назвать это так, Кейн, не обидев тебя, — состоялась и в Эдинбурге все было исправлено? Возможно ли, что эти тайные шотландские обеты были произнесены два года тому назад?[80]

«Santo Cielo!» — как сказала бы Сперанца.

Кстати, раз уж речь зашла о леди Уайльд, я знаю, что она была бы очень рада видеть тебя на одной из ее бесед. Сможешь быть здесь в субботу на следующей неделе? Если да, возможно, мы втроем отправимся к леди Уайльд — я имею в виду, конечно, твоего американского друга, который сообщил мне о своем приезде и о комнатах, снятых на Бэтти-стрит, приложив к записке и буклет своего патентованного средства от прыщей. Должен сказать, Кейн, мой интерес к этому доктору чрезвычайно вырос, похоже, он совершенно уникален. Надеюсь, этот господин наведается в «Лицеум» довольно скоро.

16 мая, среда [1888 года]

Театр вчера, с 10 часов утра до 3 часов дня и с 7 часов вечера до 4 часов утра.

Нанята: Лидия — Лавиния? Люция? — нет, Лидия, миссис Лидия Квиббел, овдовевшая тетушка не помню кого и посланная этим невесть кем к Г. И. относительно устройства ее на работу.

— Стокер? — раздался оклик, тот самый, который вызывает холодок у каждого члена труппы.

Я увидел Губернатора, стоявшего за кулисами, рядом с выходом на Б-стрит.[82]

— Что случилось, Генри?

— Нет, ничего, совсем ничего.

Что-то, конечно, случилось, и не нужно быть слишком прозорливым, чтобы понять: это имело отношение к старой женщине, стоявшей рядом с Генри.

— Стокер, — говорит он, — позволь мне представить тебе миссис…

Он так не смог вспомнить ее имя, леди назвала его сама.

— Квиббел, сэр. Миссис Лидия Квиббел. Здравствуйте, сэр.

Генри продолжил:

— Это матушка…

— Тетушка, сэр.

— Да, да, тетушка мистера… Хм. Ты ведь хорошо знаешь этого человека, Стокер, верно?

Это сопровождалось лукавым выгибанием брови.

— Знаю, конечно, знаю, — сказал я, поддержав ложь Генри. — Прекрасный малый, весьма достойный во всех отношениях.

— Да, да. Так вот, Стокер, племянник направил миссис… Короче говоря, эта почтенная леди, стоящая перед нами, пришла узнать, не можем ли мы предложить ей какую-нибудь работу за жалованье.

Последние слова миссис Квиббел восприняла как сигнал для того, чтобы излить на нас свои недавние горести. Лишь спустя некоторое время Генри, который незаметно добрался до двери, выходящей на Берли-стрит, наконец прервал ее излияния:

— Да-да, ужасно печально, ужасно. Мое сочувствие безмерно, мадам.

Между тем его бровь вновь выразительно изогнулась, выдавая, что он размышляет. Это могло означать только одно: скоро мне поручат дело. Так и случилось.

— Стокер, ведь у нас множество кошек, за которыми никто не приглядывает, верно?

— Да, Генри, но, если помнишь, в прошлом месяце ты велел мне нанять двух женщин, которые занимаются уходом за ними в настоящее время.

— Две смотрительницы кошек, говоришь?

— Да, две.

И тогда Генри, уже выставив одну ногу на улицу, сказал:

— Что ж, раз так, значит, так. Пусть тогда эта добрая женщина присматривает за теми двумя женщинами, которые ухаживают за кошками. Займись этим, Стокер.

И дверь сцены плотно захлопнулась, оставив меня в полумраке трясущим руку новой смотрительницы смотрительниц котов театра «Лицеум», жалованье которой, фунты и пенсы, мне, очевидно, придется сотворить как по волшебству на манер хлебов и рыб.

Четверг, 17 мая 1888 года

Кейн, мой невразумительно пишущий друг!

Это тебе за твою недавнюю короткую записку, слишком короткую, если только моя телеграмма с вопросом: «Что представляет собой этот Тамблти?» — была доставлена по адресу.

Тебе нет нужды благодарить меня за то, что я встретил твоего американского друга, поскольку любой друг Т. Г. X. К… и так далее, но, Кейн, пожалуйста, сообщи, что тебе известно об этом человеке. Уж слишком он необычен.

Поскольку Тамблти уже дважды посмотрел нашего «Венецианского купца» и ему явно нравится наш маленький «Лицеум», я прошу тебя ответить на вопросы, которые не могу задать новому знакомому. Ты ведь не выдашь меня, Кейн? Эта мысль представляется мне абсурдной, но, если я должен ввести твоего доктора Тамблти в высшее лондонское общество, чувствую, что мне следует знать об этом человеке больше. И поспеши, пожалуйста, ибо он, прослышав о субботних приемах леди Уайльд, проникся желанием через два дня сопроводить меня на Парк-стрит.[92] Поделись со мной сведениями об этом типе — кто, что, где, когда и почему, — чтобы я мог более внятно ответить на многочисленные вопросы Сперанцы. Конечно, гораздо лучше было бы, если бы ты мог стряхнуть со своего хвоста мытарей и приехать в город сам вместо письма. Но, я чувствую, такое решение в настоящее время исключено, поэтому пришли мне историю этого человека.

Извини за мою настойчивость в отношении этого американца.

Остаюсь твоим преданным и верным другом.

P. S. Дела с «Макбетом» идут гладко. Генри склоняется к тому, чтобы на пробу свозить большую часть из нас в Эдинбург. Если сможешь присоединиться к нам, сообщи подходящие даты: я буду планировать экскурсию, учитывая их. Очень забавно было бы вернуться туда: ведь у нас много общих дорогих воспоминаний об этом городе — у Генри, у меня, у тебя и, конечно, у твоей юной Мэри.[93]

После смерти Данте Габриэля Россетти в апреле 1882 года Томас Генри Холл Кейн выехал из Тюдор-хауса и снял комнаты в «Клементс-инн», в доме № 18, где поселился с неким Эриком Робертсоном, который тогда, как и сейчас, был мне неизвестен. Кейн уже заключил договор на свои «Воспоминания о Россетти», а антология сонетов уже готовилась к печати. Кроме того, была достигнута договоренность о том, что он, оставаясь в Лондоне, будет поставлять информацию для ливерпульского «Меркурия», причем не только для литературного и театрального, но и для криминального раздела. Кейн, нередко проводивший целые дни в судах, а ночи в Ист-Энде, действительно приобрел обширные познания о темных сторонах жизни Лондона.

Кейн взял на себя и некрологи «Меркурия». Раньше газеты с большим опозданием реагировали на кончину, особенно скоропостижную, известных людей. Кейн существенно усовершенствовал этот процесс, начав писать некрологи, посвященные знаменитостям, пока они еще были живы, и откладывая про запас, чтобы использовать, когда свершится неизбежное. Именно поэтому многие из лондонских светил всячески стремились привлечь внимание Кейна, искали встреч с ним, как в общественных местах, так и на частных приемах, где за пивом, виски или портвейном занимались самовосхвалением, надеясь, что это со временем попадет в их некрологи, так называемые «колонки Кейна». Получалось, что Холлу Кейну служила даже сама смерть.

В это время мы с Кейном виделись все реже. Правда, мы уже не были соседями, но Кейн стал немного… скрытным. Долгое время я не мог понять причину, задаваясь вопросом, не провинился ли я в чем-нибудь перед ним как друг. Теперь, однако, подлинные причины, без знания которых создание настоящего «Досье» было бы невозможно, мне известны и с разрешения Кейна будут изложены ниже.

За неимением слуг Холл Кейн и вышеупомянутый мистер Робертсон посылали за едой в кофейню на Клэр-Маркет — обычная практика для неженатых горожан. Широкое распространение получила также некая фамильярность, которую можно даже назвать флиртом.[95] Речь здесь идет об отношениях, сложившихся между Кейном, Робертсоном и девушками, которые регулярно приносили им еду. Надо заметить, что одной из этих особ, Мэри Чандлер, было всего тринадцать лет.

Хотя Кейн говорил мне, что его поведение по отношению к мисс Чандлер безупречно, тем не менее крупные неприятности не замедлили последовать. Отчим девушки, явно желая избавиться от лишнего рта, обвинил Кейна в поведении, выходящем за рамки благопристойности. Звучали или, по крайней мере, подразумевались такие слова, как «грехопадение» и «шантаж». В это время «Пэлл-Мэлл газетт» как раз начала кампанию «обязательств перед девушками», направленную против торговли «живым товаром», и Кейн никак не мог позволить себе оказаться запятнанным подобными подозрениями. Зная положение дел, обвинитель настаивал на денежном штрафе. Вполне вероятно, что мистер Робертсон выехал из комнат в «Клементс-инн», чтобы освободить место для Мэри Чандлер. Очевидно, при таких обстоятельствах Кейну пришлось взять на себя ответственность за этого ребенка, и, по-видимому, у него было два выхода: удочерение или брак. Поскольку первый представлялся слишком публичным, а последний — слишком личным,[96] Кейн нашел третий вариант.

Он определил Мэри в школу в Севеноксе, в некотором удалении от города, тем самым купив себе время, за которое можно принять решение. Что делать? На горе или радость (о болезни и здоровье речь пока не шла), Кейн взял Мэри под свое покровительство, ибо слишком хорошо знал, что с ней будет, если предоставить ей самой бороться за выживание на лондонских улицах.

Так-то оно так, но только Мэри вызывала у Кейна… восхищение, которое, как стало ясно через некоторое время, не осталось без ответа. Другой мужчина на месте Кейна мог бы проникнуться к ней и более сильными чувствами. Мэри, когда я наконец увидел ее после года пребывания в Севеноксе, была настоящей красавицей с матово-бледной кожей, голубыми глазами и волосами медового оттенка. Она была крохотная, как куколка, под стать миниатюрному Кейну. Со временем Мэри вновь поселилась в «Клементс-инн», и тем немногим, кто видел ее там, говорили, будто ей семнадцать, и брали с них слово сохранять тайну. Я был одним из них.

Однажды позднее, во время застолья, Кейн сказал мне, что Мэри очень многое приобрела от учебы в Севеноксе, где главным предметом было ведение домашнего хозяйства. Но о браке Кейн не заикался ни при мне, ни, насколько могу судить, при ней. Более того, Мэри он просто прятал, в то время как его звезда все ярче разгоралась на литературном небосклоне Лондона. Но 15 августа 1884 года произошло нечто столь же невероятное, как и неизбежное. На свет появился Ральф Кейн.

Скрывать незаконную жену — одно дело, а скрывать незаконную семью — совершенно иное. Что делать?

Кейн и компания съехали из «Клементс-инн». Жену с ребенком поселили на Уорсли-роуд в Хэмпстеде, а для себя Кейн снял комнаты в «Линкольнс-инн», где, судя по всему, вел холостяцкую жизнь. Между тем Мэри, которой все еще не хватало двух лет до заявленных семнадцати, занималась воспитанием Ральфа, при этом записывая в своих тетрадях, которые она ведет до сих пор, каждый карьерный шаг своего «мужа». Кейн приходил в ее дом при любой возможности, тем более что души не чаял в Ральфе. Однако Мэри, что вполне понятно, желала законного брака и в знак протеста против своего двусмысленного положения носила волосы длинными, а юбки короткими.[97]

В 1884 году Мэри и Ральфа переселили на Бексли-Хит, в Эберли-Лодж на Ред-Хаус-лейн, в то время как Кейн жил по-прежнему. Теперь, когда я знал его секрет — пусть и не во всех подробностях, — наша дружба возобновилась. В тот же самый год был опубликован первый роман Кейна «Тень преступления». Обретя почву под ногами в качестве писателя, Кейн почувствовал себя достаточно уверенно и сообщил ливерпульским Кейнам о лондонских, однако жениться на Мэри не собирался и тогда, хотя юридическое право на это в связи с достижением ею шестнадцати лет уже имел. Тем временем книга выходила за книгой, и Кейн приобрел известность.

Наконец в сентябре 1886 года, устав и от этой тайны, и от настойчивости Мэри, желавшей законного брака, Кейн принял решение. По правде говоря, идея была моя, или следует сказать, что она принадлежала Шоу? Дело в том, что недавно я прочел весьма желчную статью, написанную Джорджем Бернардом Шоу, тему которой я не помню, но в ней он насмехался над брачным законом Шотландии, по которому требовалось всего лишь, чтобы жених и невеста заявили о себе в присутствии свидетелей. Поскольку как раз тогда труппа «Лицеума» готовилась выступать в Эдинбурге, я предложил Кейну, чтобы он, Мэри и Ральф поехали с нами. Он согласился, Мэри тоже была совсем не против. Никто не был извещен, кроме Ирвинга. Таким образом третьего сентября между дневным и вечерним представлениями, с Генри, по необходимости переодетым и загримированным для роли Матиаса из «Колоколов», мы устроили свадебное застолье. Присутствовали я, Генри Ирвинг, Кейн, Мэри и едва начавший ходить Ральф. Сделав соответствующее заявление, что вполне достаточно для шотландцев, Томас Генри Холл Кейн, тридцати трех лет от роду, заключил брак с Мэри Чандлер, двадцати трех лет. (На самом деле невесте наконец-то стукнуло семнадцать.) В качестве свидетелей выступили некий Энгус Кэмпбелл, кучер, и Джон Макнотон, официант гостиницы. (Ирвинг в накидке Матиаса идеально подошел для роли кучера Кэмпбелла. Я сыграл роль официанта.) И к тому моменту, когда вечером у нас в театре поднялся занавес, Кейны уже были на пути в Торки, где и провели своего рода медовый месяц. Потом они вернулись Лондон и, обретя законный статус, распростились с тайной.

Правда, расставшись с этой тайной, Кейн, конечно, не стал раскрывать другие. И я лишь недавно узнал, что одна из них носила имя Тамблти.

20 мая, воскресенье

Ирисы распускаются, но у меня нет настроения описывать эти красоты — Фло и Ноэль отправились в Гримз-Дайк.[98]

В прошлую пятницу Сперанца прислала записку с просьбой присутствовать на вчерашнем приеме — conversazione. Вообще-то у меня было намерение его пропустить, но, поскольку записка была подписана «La Madre Dolorosa»,[99] я послал ответ с заверением, что обязательно буду. В записке говорилось также, чтобы я пришел в компании некоего доктора Т., поскольку этот человек «произвел на меня впечатление своим пылким желанием встретиться с О.».[100]

Кейн к нам не присоединился, поэтому я до сих пор знаю о докторе Т. лишь то, что смог, несмотря на всю свою занятость, собрать по мелочам сам. Когда я бросил камень его имени в омут Общества, он просто потонул, не всколыхнув ряби на водах истины или слухов.

В результате этот человек так и остался для меня тайной. Это повергает меня в замешательство. И если Кейн в ближайшее время не откликнется на мою просьбу, я буду считать, что мой долг обитателю острова Мэн уплачен, и не стану больше тратить время на этого его Тамблти.

По правде говоря, он уже отнял у меня много времени. Если бы не его очевидное богатство и комнаты, которые он снял в городе, и не где-нибудь, а на Бэтти-стрит, я мог бы подумать, что он поселился в «Лицеуме». Вдобавок он приходит и уходит, когда ему заблагорассудится. Несмотря на мои неоднократные указания, касающиеся повышения бдительности и тщательного ведения журнала, куда следует заносить имена и время прибытия всех посетителей театра, и Джимми А., и миссис Фоули почему-то не замечают приходов американца. Такое впечатление, будто он нашел невидимую дверь. Но вот что самое странное: я сообщил доктору о нашем правиле записывать посетителей в журнал, сказав, будто на этом настаивают наши страховщики, хотя на самом деле на этом настаивает Генри, и попросил его следовать этому требованию. Кроме того, я спустил на Тамблти и его двух собак собственную ищейку — вездесущую миссис Квиббел, и та, надо отдать ей должное, незамедлительно проявила изрядную наблюдательность. Она дважды сообщала мне о том, что находила доктора Т. — в костюмерной и в ложе. Что он делал в костюмерной, так и осталось для меня загадкой. В ложе он обосновался за два часа до поднятия занавеса и кормил с рук своих собак. Ему-то все равно, а вот мои руки во всем, что касается этого американца, связаны из-за того, что Г. И. очарован им и его странными манерами до такой степени, что, когда Ирвинг будет в следующий раз играть Ричарда III, принца Хэла или Просперо, он, несомненно, внесет в вышеупомянутые роли горбуна, принца крови и волшебника некоторые черты, присущие американцам.

Г. И. дошел даже до того, что сказал Тамблти: пока он в Лондоне, может обедать в «Бифштекс-клубе», когда ему угодно. Подобное приглашение из уст Генри Ирвинга — большая редкость. Последним, кто удостаивался такой чести, был Лист.[101] Не иначе как этот доктор Т. — месмерист. Кто бы еще смог так стиснуть в своих объятиях нашего Генри Ирвинга с его железным сердцем?

Я вижу, что посвятил несколько страниц самому доктору Тамблти, хотя собирался использовать эту передышку для описания нашего вчерашнего визита в салон Сперанцы, где мною было получено весьма интересное и заманчивое приглашение. Итак.

Тамблти прибыл в наш дом в половине четвертого, как и договорились. Флоренс сильно разволновалась и совсем загоняла бедную Аду, хотя я велел горничной, даже настаивал на том, чтобы не подавали ни чаю, ни закусок. Куда там: моя жена решила, что с моей стороны это неделикатно и даже жестоко, и она никоим образом не желает так опозориться. В результате мне пришлось согласиться на легкие напитки, но Флоренс и тут настояла на своем, велев Аде втайне от меня заварить настоящий чай. Его Ада подала со слезами на глазах через несколько минут после того, как Тамблти был препровожден в гостиную нашей Мэри в новом фартуке, надетом на платье с пышными манжетами и такими кружевами на воротнике, что он делал ее похожей на игуану. Я сидел молча, погрузившись в размышление о стоимости всего этого, предоставив Флоренс возможность занимать американского гостя.

Он может быть потрясающе обаятельным, этот Тамблти. Впрочем, я успел заметить, что, когда он не стремится очаровывать, его обаяние пропадает и многим людям, в частности женщинам, он не нравится, как, скажем, Э. Т. Впрочем, с Флоренс было совсем не так. Вчера днем американец представлял собой сплошное очарование, и моя жена старалась отплатить ему той же монетой. Стрелка часов еле ползла, мне же не терпелось поспешить к леди Уайльд, узнать о причине ее печали и оставить Тамблти на попечение других. Но сначала мне пришлось вытерпеть бесконечное чаепитие, а в ходе оного еще и лицезреть, как Мэри под бдительным оком Флоренс вынимает из низенького буфета предметы веджвудского сервиза, приобретенного, когда я был в отъезде. Во что же обходятся мне эти заграничные гастроли?

Насколько я слышал, о себе Тамблти рассказал моей жене немного, рассыпался в комплиментах, но на все вопросы отвечал сдержанно. Потом с верхнего этажа в сопровождении мадемуазель Дюпон спустился Ноэль, юный джентльмен хоть куда, хотя и с несколько континентальными привычками.

Странно, но мне почему-то не захотелось оставлять жену и ребенка в гостиной наедине с Тамблти, когда Флоренс попросила меня принести с каминной доски в столовой нашу любимую фотографию Кейна. Я перепоручил это Мэри, и, когда она вручила Флоренс его изображение в позолоченной рамке, а та в свою очередь передала эту фотографию Тамблти, что-то мне показалось неладно, поскольку Тамблти сказал или, скорее, посетовал на то, что долго не видел нашего общего друга. Разве он не желанный гость в замке Гриба? Не следует ли Кейну наведаться в Лондон, чтобы поприветствовать своего старинного друга? Возможно, я знал бы, что ответить на эти и другие вопросы, соблаговоли Кейн написать, позвонить или приехать. Но так как он не писал и не звонил, упорно отказываясь провести в замок телефонную линию, и не был расположен показываться в Лондоне из-за затеянных им налоговых войн, мне оставалось только теряться в догадках, каковы его отношения с Тамблти в прошлом и в настоящем.

Наконец-то Флоренс освободила нас, но стоило нам направиться к леди Уайльд, как я заметил, во что облачен этот человек. Право же, если бы мы шли к кому-нибудь другому, я побледнел бы от ужаса, но, к счастью, эту леди не смог бы перещеголять даже некто, одевающийся столь же… позволю себе сказать, поразительно, как Тамблти.

Сперанца отреагировала на его меховые обшлага и кивер[102] с невозмутимостью, если не с некоторым восхищением. Я же стоял рядом с ним недолго, насколько было возможно, в своем похоронном костюме из черной саржи, радуясь уже тому, что на сей раз он соблаговолил отвинтить свои шпоры и оставить собак на Бэтти-стрит.

Сама Сперанца сидела в нарочито старомодном одеянии: платье в крупную черно-белую клетку было так богато отделано черным тюлем, шелком и крохотными букетиками пшеничных колосков, что сей наряд казался не произведением портновского искусства, а плодом крестьянского труда.

— Мистер Стокер, мистер Стокер, — донесся ее оклик, и я двинулся на ее зов с Тамблти на буксире.

— Леди Уайльд, — произнес я, — позвольте мне представить мистера или, вернее, доктора Фрэнсиса Тамблти. Он добрый и давний друг мистера Холла Кейна, который просит его извинить и очень сожалеет, что не смог присоединиться к нам сегодня.

— Я полагаю, что мистер Кейн, — величественно произнесла Сперанца, — очень занят сейчас в своем Гробе…

— Грибе, — поправил ее я. — Замок Гриба.

— Ну да, а я что сказала? — фыркнула она. — Сидит у себя в замке и зарывает клады, чтобы спрятать денежки от мытарей.

Тут леди Уайльд повернулась к Тамблти и спросила:

— Но разве, доктор, мы не должны порадоваться удаче нашего друга?

— Безусловно, должны, мадам. Так положено, а следование нормам поведения — типично английская черта, которая издавна меня восхищала.

С этим ответным уколом — ведь он уловил сарказм Сперанцы — Тамблти поцеловал руку хозяйки. Я заметил, что к задам своих собак он прикасался с меньшим пренебрежением. Это, конечно, уловила и Сперанца, тут же промолвившая:

— Вы можете рассчитывать на радушный прием, мистер… доктор Тутблести.

— Тамблти, мадам. Мое имя Тамблти.

Она постучала по своему уху:

— Прошу прощения, сэр… Я лишь хотела сказать, что слово «положено» больше в ходу у лавочников. А у нас тут, знаете ли, не слишком почитают правила.

— Возьму на заметку, мадам… Позвольте поинтересоваться: ваш сын сегодня дома?

— Он где-то здесь… — сказала она, прищурившись в темноту, — но, боюсь, если вы хотите поговорить с Ас-каром или, вернее, послушать его, вам придется пробираться сквозь толпу его многочисленных поклонников. До меня дошел слух, что целая стая ваших соотечественников, ваших concitoyens, явилась сюда, едва сойдя с корабля, прямо с причала у Челси-бридж, в поисках моего сына и…

Никогда раньше я не видел, чтобы кто-нибудь поворачивался на каблуках и уходил, пока Сперанца продолжала говорить, но Тамблти это сделал.

— Ну и ну… — выдохнула она.

Я извинился, сказал, что не могу отвечать за этого человека, и, склонившись поближе, доверительно добавил:

— Кейн просил меня позаботиться о его друге, во всем ему потакать, но сам с тех пор как сквозь землю провалился. От него ни слова.

— Как необычно для Кейна.

— Действительно, — подтвердил я, после чего повисло молчание.

Прервала его Сперанца.

— Но ведь вы, Брэм, — она поманила меня к себе своим окольцованным пальцем, — прекрасно знаете, что вам нет нужды извиняться передо мной, отныне и до моего последнего дня. Ваша доброта и ко мне, и к моему покойному мужу не забудется никогда.

Я кивнул и поклонился, а потом оказал леди любезность, вернувшись к ее любимой теме.

— Вы говорите, что Оскар сегодня здесь?

— Да, здесь, что и объясняет, как я думаю, нынешний ажиотаж. Со времени его успеха в Америке за Ас-каром по пятам таскаются толпы, причем «Панч» без зазрения совести печатает сообщения вроде: «М-р Оскар Уайльд подстриг волосы». Сущий бред!

— Но вам ведь это нравится, миледи.

— Да, черт побери… Но разве не может мальчик уделить минутку своей овдовевшей матери? Он все время в компании этой миссис Лэнгтри.[103] Вон, вон она!

Сперанца кивнула в сторону стайки дам, но, поскольку салон был освещен не слишком ярко, я не смог разглядеть ту, о которой она говорила.

— Не могу понять, почему эта особа предпочитает розовато-лиловый цвет. Ей бы следовало поменьше привлекать внимание, а не выставлять себя напоказ. Куда уж дальше — разве что нацепить розовые ленты! Позор, да и только.

Я улыбнулся в знак согласия, хотя сам бы розовых лент не заметил, да и пристрастись к ним сам принц, я не придал бы этому значения.

— И если мой Ас-кар не ходит под ручку с миссис Лэнгтри или не крутится среди этих… развеселых друзей, которых неизвестно где находит, то ему приходится отбиваться от целой толпы бездельниц, мечтающих, что рядом с ним их заметят и в «Женском мире» появятся несколько строк: «Миссис Блэк очень хорошо выглядела в зеленом, а миссис Грин — в черном». Говорю вам, Брэм, это уж чересчур. Просто ужас!

И тут я понял, что печалит Сперанцу: растущая известность Оскара, которую она планировала и ради которой подчас плела интриги, лишала ее общества сына. Она ревновала его к свету, ко всему миру. Я-то опасался худшего, ибо Сперанца находилась в стесненных обстоятельствах, из-за чего очень страдала, и не упускала случая позлословить насчет своих многочисленных creditori.[104]

С облегчением узнав, что в прочих отношениях у леди Уайльд все благополучно, а Тамблти взял след Оскара, я решил было удалиться, но Сперанца стала уговаривать меня остаться.

— Непременно поздоровайтесь с моим ирландским поэтом, мистер Стокер, где бы он ни был. Он говорит, будто знает вас по колледжу Святой Троицы, если мне память не изменяет… А вот и он, прислонился к каминной полке.

Она кивнула в сторону высокого молодого человека, стоявшего в конце комнаты, явно слишком молодого, чтобы учиться в одно время со мной.

— У него удивительно красивый лоб. Уверена, литературный мир обязательно заговорит о нем. Но только не забудьте сказать ему, чтобы не сутулился. В конце концов, это его кости и он должен нести их бремя.

Она подманила меня поближе и добавила:

— Его зовут Йейтс, и он провел нос к носу с Констанцией Оскара целый час. Вы ведь расскажете мне, о чем они беседовали, правда, Брэм? Заметьте, я вовсе не хочу совать нос в чужие дела. Просто беспокоюсь о нашей Констанции.[105]

Йейтс, сказала она? Ах да, за те долгие минуты, которые потребовались мне, чтобы пересечь комнату, я вспомнил: должно быть, это сын Джона Батлера Йейтса, учившегося в Тринити-колледже несколькими годами раньше меня. Мы уже давным-давно утратили всякую связь друг с другом, но, подойдя поближе к занятой разговором парочке, я узнал молодого человека, которого встречал почти десять лет тому назад. В самом начале моей работы на Ирвинга старший Йейтс привез сына в «Лицеум», предварительно прислав письмо и сообщив, что юноша — Биллиам, так, кажется, он его называл — очень любит Шекспира. Насколько помню, я тогда договорился о ложе, а также о том, чтобы отец и сын встретились потом с мисс Терри. Йейтс-младший, тогда ему было лет тринадцать, оказался невосприимчив к чарам этой леди, но с той поры он основательно подрос, а если даже несколько сутулился — верно, было такое, — то не настолько, чтобы ему стоило об этом напоминать.

— Сэр, — сказал я, протягивая руку, — я знаю вашего отца. Никогда Тринити-колледж не видел таких людей — некоторые рисуют, другие умеют произносить речи, но мало кто делает и то и другое так хорошо, как он. Я знаю и вашу прелестную собеседницу, хотя вы так сосредоточенно с ней разговариваете, что мне не хотелось бы вас прерывать. Пожалуйста, скажите, и вы, и она, что прощаете меня.

Разумеется, я был прощен и осыпан всяческими любезностями, но некоторая напряженность все-таки ощущалась: так люди, страдающие артритом, чувствуют, что будет дождь. Я действительно прервал какой-то важный разговор и, поняв это, решил откланяться и следовать дальше своим курсом. Это радовало хотя бы потому, что Тамблти я уже некоторое время не видел и, соответственно, мог ускользнуть от него, не нарушая приличий. Однако стоило мне заговорить о своем уходе, как Констанция, дорогая, нежная Констанция Уайльд, прервала меня.

Переглянувшись с Йейтсом, она сказала, что они ждали, когда же леди Уайльд наконец направит меня к ним, о чем она, Констанция, ее просила.

Ну и ну, уж не составили ли женщины — коварная Сперанца и хитрая Констанция — какой-то заговор?

На этот вопрос ответил Йейтс:

— Мистер Стокер, для нас с миссис Уайльд разговор с вами был главной задачей сегодняшнего дня, во исполнение каковой мы и воспользовались помощью леди Уайльд.

Он взирал на меня сквозь круглые очки, придававшие ему сходство с совой. Прядь черных волос падала на лоб, который Сперанца считала вместилищем великого ума. Я же увидел лишь отражение в сыне отца и, возможно, потому, что из-за этого почувствовал себя старым, ответил слишком резко:

— Что вы имеете в виду, сэр? Я привык говорить просто даже по субботам. Буду вам обязан, если и вы последуете моему примеру.

— Брэм, — успокаивающе сказала Констанция, — мы хотим поговорить с вами. Приватно.

Чертовски странно. Я не удержался от замечания, что приватность вовсе не самая характерная особенность субботних салонов Сперанцы, но Констанция решительно взяла меня под руку и повела из комнаты. Биллиам пошел следом. Мы прошли через холл, увидев на лестнице Уайльда, разглагольствовавшего обо всех и всем. Он выглядел таким, каким я видел его в последний раз и каким он выглядел на многочисленных фотографиях, отягощавших стены дома его матери. Тамблти в толпе его восхищенных поклонников не было, и я, не увидев американца, с радостью решил, что и он не увидел меня.

Войдя (подумать только, в буфетную!), мы немало удивили Бетти, прикладывавшуюся к бутылке. Она спешно ретировалась, оставив после себя запах сливовой настойки.

Я заявил моим похитителям, ибо считал их именно таковыми, что не понимаю сути происходящего, но Констанция опять меня перебила:

— Брэм, через две недели, первого июня, состоится собрание… нового общества, которое, как нам кажется, будет вам интересно. Короче говоря: вы весьма подходите, чтобы стать его членом.

И это говорит Констанция, которая, как я знал, никогда не высказывалась прямо. И кто эти «мы», которых она упомянула? От имени кого она говорила?

— Вы предлагаете мне членство? В каком обществе? Пожалуйста, уточните.

— В тайном обществе, — промолвил Йейтс, после чего они с Констанцией застыли, глядя на меня в упор.

Воцарилось молчание, весьма неловкое.

— Сэр, — сказал я в свою очередь, — если общество столь тайное, что это мешает вам и миссис Уайльд дать более подробные объяснения, боюсь, я вынужден отклонить ваше приглашение. В последнее время мы очень заняты в «Лицеуме», а теперь мистер Ирвинг объявил о своем намерении поставить «Макбета» до…

Йейтс прервал меня, и крайне дерзко:

— Мистер Стокер, прошу прощения, но леди Уайльд рассказала мне о долгих часах, которые вы проводили в кабинете сэра Уильяма, и с ним, и без него, слушая его рассказы о Египте и занимаясь самостоятельно. Я говорил и с Баджем, и он…

— Значит, это общество интересуется путешествиями на Восток?

— Нет, — сказала Констанция, — не путешествиями и не Востоком вообще. Скорее нас интересует именно Египет и более конкретно, — здесь она перешла на шепот, — тайны и истины Древнего Египта.

— Тайны, говорите?

— Именно так, — сказал Йейтс, его красивое лицо напряглось, горящие глаза впились в мои.

— Вы слышали, сэр, об ордене Золотой зари?

— Не приходилось, — ответил я, что, по-видимому, задело Констанцию за живое, потому что она сказала извиняющимся тоном:

— О, Брэм, боюсь, мы напрасно затронули эту тему сегодня и именно здесь, в буфетной, в самый разгар conversazione.

В действительности, судя по доносившимся до меня звукам, гости расходились. Поскольку я и сам давно мечтал уйти, а вонь от грязных кастрюль и сковородок, громоздящихся в раковинах, становилась невыносимой, я сказал не без раздражения: «И все же меня интересует: что вы хотели, Констанция? Почему бы вам не продолжить?»

Она взяла обе мои руки в свои, словно мы собирались закружиться в вальсе. Что касается молодого Йейтса, он внезапно заинтересовался ободранным носком своей туфли. В конце концов Констанция заговорила доверительным тоном:

— Брэм, вот уже некоторое время всякий раз, как я вас вижу, замечаю… нечто. Позвольте мне назвать это… беспокойством. О, Брэм, простите меня. Я никогда бы не осмелилась сказать это, если бы сама не ощущала такое же беспокойство.

Констанция стояла так близко от меня, что голова ее была неловко откинута назад. Она смотрела прямо мне в глаза, а в ее собственных стояли слезы.

— Мы оба исследователи, Брэм. Нет — все мы. — Полагаю, она имела в виду прочих членов вышеупомянутого ордена. — Вместе мы сильнее, чем поодиночке, если бы каждый искал истину сам по себе. Поэтому мы приглашаем вас присоединиться к нашим поискам.

Я не знал, что сказать, будучи одновременно польщен и сбит с толку: тайное общество желает, чтобы я стал его членом? А что конкретно они ищут? Среди этих и прочих вопросов, которые я не мог задать вслух, я слышал один ответ, эхом звучавший в моей голове, — слова Уитмена. И если подписи Бога суждено стоять в конце письма моей жизни, не должен ли я вначале написать это письмо, прожить жизнь правильно, осмысленно? Да. А что, если путь к этой жизни открывается мне здесь, в буфетной дома Сперанцы? Без сомнения, в жизни случаются и более странные вещи. И я сказал Констанции и юному Йейтсу:

— Я подумаю над вашим предложением. Хорошенько подумаю.

Я определенно собирался это сделать.

Мы трое кивнули друг другу, что, как я полагаю, говорило о своего рода понимании, и Констанция пошла к выходу. Она должна была первой выйти из буфетной, но, шагнув в кухню, опешила и чуть не вскрикнула, когда перед ней неожиданно возник Тамблти, — между ним и ею не было ничего, кроме его дурацкой шляпы, которую он держал в руке. Констанция отпрянула. Йейтс торопливо подхватил ее под руку, и они вместе удалились в комнаты Сперанцы. Ситуация была компрометирующей и никак не годилась для знакомства.

— Сэр, — обратился я к Тамблти, чувствуя, как во мне вскипает гнев, — коль скоро вы заявляете, будто бы восхищаетесь английскими правилами приличия, я полагаю, что вправе сообщить вам: подслушивать не считается приличным для джентльмена ни в Англии, ни в каких-либо других местах.

— Простите, Стокер.

Фамильярно, более чем фамильярно. Он не получал моего разрешения так ко мне обращаться.

— Я искал вас только затем, чтобы узнать, собираетесь ли вы уходить.

Я промолчал, и Тамблти продолжил разговор за меня:

— Значит, мы уходим?

К сожалению, потом мы ушли вместе.

На улице Тамблти сообщил, что Уайльд весьма его позабавил. Я в свою очередь дал ему понять, что он может избавить меня от подробностей. На мой взгляд, сказал я, Оскару еще далеко до того, чтобы сравняться остроумием со своей матерью, а значимостью — с отцом. И при первом удобном случае я попытался указать американцу в сторону Бэтти-стрит.

— Это окольный путь, — отозвался он, услышав мое предложение, — не так ли?

— Как вам будет угодно, — сказал я, после чего Тамблти пристроился рядом со мной.

Может быть, он говорил что-то еще. Я помалкивал, хотя про себя от души клял Кейна. Ну а когда еще через несколько кварталов Тамблти решил наконец распрощаться, он сопроводил это крайне неприятным рукопожатием и, как мне показалось, чем-то похожим на насмешку.

— Ну что ж, Стокер… первого июня, если не раньше.

Что бы это значило? Но не успел я спросить его, как Тамблти коснулся кончика своей дурацкой шляпы и распрощался. Я же прошел еще полквартала, прежде чем услышал его слова, действительно услышал их. И только тогда понял, что он, без сомнения, подслушал наш тайный разговор в буфетной.

…Я заканчиваю, и вовремя: скрип колес экипажа говорит мне, что жена и ребенок возвращаются из Гримз-Дайк.

24 мая 1888 года

Моя дражайшая и послушнейшая дочь![106]

Твоя Порция в прошлый вечер, как всегда, была великолепна. Генри сидит за столом напротив меня в нашем кабинете и просит присовокупить свои похвалы, что я и делаю.

Что касается твоей недавней просьбы, связанной с изучением образа леди Макбет, мне трудно будет решиться сопровождать тебя в приют для душевнобольных. Однако, понимая, что одного «НЕТ!» от твоей старушки-матери недостаточно, чтобы разубедить тебя, я обратился за советом к моему брату Торнли.

В ответе, который пришел с сегодняшней почтой, говорится, что благодаря посредничеству Торнли в пользу своего любимого брата мы с тобой будем желанными гостями Степни-Лэтч в среду на этой неделе. Торнли пишет также, что нам разумнее нанести визит до полудня, пока ночные пациенты еще спят, а утренние принимают лекарства. Если день и час тебя не устраивают, дай мне знать сразу, ибо я должен написать некоему доктору Стюарту, чтобы окончательно согласовать детали.

Я надеюсь, дорогая, ты знаешь, что делаешь!

P. S. Торнли советует нам отправиться инкогнито, поскольку мы не можем быть уверены в том, что безумцы достаточно разумны, чтобы не читать лондонскую прессу. Если тебя узнают, то последует сущее безумие.

P. P. S. Ни слова об этом Генри, хорошо?

28 мая

Слякотный, пасмурный понедельник. Получен совет Торнли. Он высказывает мнение, что, если «новая женщина», такая как Э. Т., побывает в приюте для душевнобольных, таком как Степни-Лэтч, ничего страшного для нее не случится. Я, конечно, буду ее сопровождать, правда, если об этом проведает Генри, мне не сносить головы! Он сочтет этот план чересчур рискованным, что, кстати, не лишено оснований. Но я давно питаю жалость к Эллен Терри — актрисе до кончиков ногтей.

Генри упорно отказывается работать с ней над ее ролями. На эту тему он говорит лишь: «Лучше не спрашивай колибри, как она летает, ведь если птица начнет задумываться над тем, как махать крылышками, то, не ровен час, упадет». Эллен, однако, склонна задумываться о том, как «махать крылышками», и, придя ко мне, призналась, что ужасно боится приближающегося конца года, ибо чувствует себя совершенно не готовой к роли леди Макбет. Это ведь она подала идею (саму по себе сумасшедшую) изучить с этой целью настоящих сумасшедших, а я, словно со стороны, услышал, как говорю: «Подумаю, что можно сделать».

Стокер позаботится об этом.

И я об этом позаботился. Нас ожидают в Степни-Лэтч через два дня. Там Э. Т. понаблюдает за обитателями лечебницы в привычной для них обстановке и познакомится с различными формами душевного расстройства в надежде на то, что сможет позаимствовать что-то для себя полезное и от буйных, и от смирных помешанных. Конечно, она отправится инкогнито. Хотя меня и знают в определенных кругах, это отнюдь не Дантовы круги ада, а вот слава и лицо Эллен Терри, безусловно, равно узнаваемы как в аду, так и на небесах.

Итак, мы встречаемся завтра утром в костюмерной «Лицеума». Там мне предстоит с завистью созерцать превращение Эллен Терри в кого-то еще.

29 мая

Странный день. Действительно странный.

Как и планировалось, несмотря на то что накануне я исходил мили вдоль и поперек Уайтчепела, мы с Эллен встретились в костюмерной ровно в десять утра. За завтраком — пшеничные лепешки с лимонным творогом, поглощаемым за столом костюмерши среди лент, перьев и тому подобного, — мы без особого удивления обнаружили, что относительно ее нового обличья для Степни-Лэтч мыслили в одном направлении.

Сначала мы оба решили, что лучше всего для нее отправиться в мужском обличье, благо ей, несчетное количество раз выходившей в нем на сцену, не привыкать к мужскому костюму. Однако потом, поразмыслив, пришли к заключению, что если она и могла бы просидеть всю сессию среди членов парламента, не будучи разоблаченной, то насчет безумных женщин из Степни-Лэтч такой уверенности у нас не было. Сошлись на том, что достаточно будет парика, обильного грима и вдовьей вуали. Это был куда более удачный и надежный план, тем более что доктор Стюарт дал нам всего одно указание: «Не взбалтывать котел».

Поскольку наша костюмерша пребывала в полном неведении о том, что леди «Лицеума» вздумалось побродить среди безумцев, мы объяснили ей, что для роли, которую мисс Терри предстоит играть в будущем сезоне, нам необходим наряд старой девы. Что есть в нашем распоряжении?

Увы, не прошло и минуты, как шарившая по полкам костюмерша разразилась потоком таких выражений, каких я не слышал от женщин с тех пор… как блуждал прошлой ночью по Уайтчепел-роуд.

— В чем дело, миссис Шпилька?

Вообще-то, имя у нее, конечно, было другое, но поскольку она во время примерок частенько колола артистов шпильками, это прозвище прилипло к ней намертво. Держалось крепко, как ее шпильки или как вот сейчас собачий кал на стоптанном каблуке одного из ее башмаков с боковой пружинной защелкой.

— Позвольте спросить, мистер Стокер, сэр, разве нет правил насчет собак, чтобы они не бегали по театру? За исключением, конечно, вашего, мадам, славного Барабанчика и Флосси нашего Губернатора.

— Собак? — не понял я. Лишь потом увидел каблук и учуял запах. Вот уж не думал, что в «Лицеуме» объявятся приблудные собаки. — Собаки, вы говорите? Здесь?

— Собаки. Именно это я и говорю, мистер Стокер, и да, здесь в мастерской. Кто, кроме шавок, может такое натворить?

Миссис Шпилька придвинулась поближе, чтобы продемонстрировать нам свидетельство на своем башмаке, весьма… свежее.

— В самом деле, мистер Стокер, собакам не положено…

— Собаки не состоят в труппе «Лицеума», миссис Шпилька, — выразительно заявил я, — и будьте уверены, я обязательно поговорю с нашими привратниками.

— Спасибо, сэр, — сказала она, опустившись на стул и принявшись отчищать свой башмак старой щеткой.

— Эллен, — спросил я, — ты извинишь меня?

— Конечно, — ответила она, но я не мог определить, устремились ли ее мысли, как и мои, в направлении Тамблти и его двух собак.

Прежде чем уйти, я сам стряхнул с подметки налипшую… грязь и велел миссис Шпильке взять опись и сообщить мне о любом пропавшем наряде, мужском наряде.

Обоим привратникам «Лицеума», клятвенно заверявшим, что они неотлучно были на месте два часа или больше, я задал уже знакомый вопрос: видели ли они в то утро американца? Не видели. Не видела и миссис Квиббел. Однако миссис К. сообщила мне, что прошлым вечером американец сопровождал Генри в «Гаррик-клуб». Может быть, перед этим Тамблти наведался в нашу костюмерную — либо один, либо с Генри? Если один, то не завелся ли у него собственный ключ? Во всяком случае, то, как свободно он входит и выходит, указывает на это. Господи! Неужели Генри Ирвинг настолько поддался его чарам, настолько был одурачен американцем, что выдал ему ключ для личного пользования? Не удивлюсь, если получу утвердительный ответ, потому что… Тамблти, осмелюсь предположить, оказывает на всех гипнотическое воздействие. Но если этот пройдоха сумел разжиться ключом от наших дверей, я должен настоять, чтобы он немедленно его вернул.

30 мая

После унылого дня настала бессонная ночь, сижу и пишу.

Вчера вечером Генри снова ужинал в «Гаррике» с Тамблти. Назло мне? Чтобы заглушить мои подозрения?

Я не видел американца со времен приема у Сперанцы, но, когда увижу, все равно поставлю свои вопросы ребром. Есть у него ключ? И его ли собаки нагадили в костюмерной? Наверняка они. Никакие другие собаки не могли этого сделать, поскольку терьерам больше не разрешается выбегать из уборных, с тех пор как Барабанчик Эллен чуть было не выскочил на сцену, чтобы дебютировать в «Повелительнице львов». Более того, позволю себе попутно в духе Холмса отметить тот не вполне деликатный факт, что таких весомых следов, как в костюмерной, крохотные терьеры не оставляют.[107]

Но что делал доктор Тамблти в костюмерной? Мотив воровства маловероятен: зачем ему красть то, что он запросто может попросить и получить во временное пользование? Правда, об этом мне мало что удалось узнать от миссис Шпильки, которая утверждает, что сейчас она слишком занята текущей постановкой «Венецианского купца» и подготовкой к «Макбету», поэтому не имеет возможности провести инвентаризацию гардероба. Короче говоря, обнаружить пропажу чего-либо она сможет лишь тогда, когда это «что-то» ей понадобится и не найдется, и мне пока придется этим удовлетвориться.

Еще один вопрос, который я непременно задам американцу: надолго ли он планирует задержаться в Лондоне? Я стану относиться к нему гораздо лучше, когда нас будет разделять море. Много вопросов накопилось у меня к Кейну. Кейн, Кейн! Оказывается, если противный Кейн хочет оградить себя от расспросов, остров Мэн может стать далеким и недосягаемым, как Луна.

…Мое перо слишком часто возвращается к Тамблти. А ведь вроде бы эти страницы были открыты, чтобы изложить впечатления о сегодняшней поездке в Степни-Лэтч. Так тому и быть.

Я доехал до дома Эллен в кебе. Мой «Брэдшоу» не подвел: мы добрались до вокзала Кинг-Кросс вовремя и успели занять места первого класса в утреннем поезде на Парфлит, где нас ожидал доктор Стюарт.[108]

На станции Парфлит я и миссис Стивенсон — Э. Т., конечно, изображавшая вдову важного лица, которая подыскивает приют для душевнобольных, чтобы поместить туда своего внушающего беспокойство сына, — наняли другой кеб, Чтобы добраться до Степни-Лэтч. Поскольку кучер лишь однажды мельком взглянул на знаменитейшую актрису Англии, мы с Эллен удовлетворенно кивнули и заняли свои места. Время поездки весьма сократилось благодаря моему обещанию добавить гинею к плате за проезд, если экипаж будет ехать вдвое быстрее. Кучер разогнался так, что мы не на шутку опасались, как бы с головы «миссис Стивенсон» не съехал на сторону седой парик, но в ход пошли шпильки, и он удержался на месте. Вскоре кеб сбавил скорость перед усадьбой, казалось идеально соответствовавшей своему назначению. Каменное здание простирало свои крылья на обширной, занимавшей множество акров территории, обнесенной невысокой, местами обвалившейся стеной. Прилегающая местность так густо поросла деревьями, что казалось, будто она пребывает в вечной тени. Это мрачное впечатление усилилось, пока мы катили по длинной подъездной аллее, из-за низкого свинцового неба.

— Ох, надо же! — задумчиво молвила миссис Стивенсон, когда мы проехали под железной аркой, на которой было написано или, вернее, начертано:

Наше приближение по покрытой ракушками и песком подъездной аллее было таким долгим и шумным, что доктор Стюарт оказался оповещен о нем еще до того, как мы подъехали к зданию. Он вышел нам навстречу в сопровождении медицинской сестры, низенькой и довольно тучной. Едва мы с миссис Стивенсон выбрались из кеба, как доктор Стюарт узнал мою спутницу, но виду не подал. Получивший плату за проезд и гинею сверху кучер развернул кеб и покатил прочь. После этого мы, стряхнув поднятую колесами пыль, обменялись положенными при знакомстве рукопожатиями.

Медсестру звали Нурске, и, когда доктор назвал это имя, мне, признаться, подумалось, что он говорит о каком-то зверьке. Только вот никаких зверьков поблизости не было, и, когда я попросил повторить имя, он так и сделал, четко, чтобы рассеять мои сомнения: «Да, сэр, медсестра Нурске».

Тогда я представил свою миссис Стивенсон, которую назвал так в честь автора «Дж. & X.» — книги, о которой все еще говорит весь мир. Сейчас она находится рядом с моим креслом для чтения, и она так хороша, так чертовски хороша, что я разрезаю страницы со скоростью улитки, чтобы продлить удовольствие от чтения.[109]

Благодаря актерской выдержке Э. Т. сумела подавить улыбку, когда ее поручили попечению медсестры Нурске, при этом миссис Стивенсон бросила в мою сторону взгляд, который побудил меня попросить доктора Стюарта удалиться в сторонку на пару слов.

Мы отошли на два шага от женщин. Я слышал, как Э. Т. произносит банальности, приличествующие любой ситуации, даже такой странной, как эта: фразы о погоде, о нехватке солнца и тому подобное. Нурске воспринимала их с молчанием столь же каменным, как и здание, в котором она работала. Значит, мне пора приступить к своему делу.

— Доктор, — тихо, как заговорщик, произнес я, — мой брат Торнли настойчиво просил передать вам наилучшие пожелания.

— Я в долгу перед вашим братом, сэр, за услуги, оказанные в Дублине, — сказал он, — и останусь в долгу, надеюсь, лишь на некоторое время.

— Что ж, сэр, — сказал я, — если так, знайте: мой брат вовсе не настырный заимодавец.

Я сам имел возможность убедиться в этом за прошедшие десятилетия, и не раз…

— Так вот, что касается меня и, — я прокашлялся, — миссис Стивенсон, мы благодарны вам за потворство тому, что могло показаться вам причудой, но уверяю вас, сэр, если вам когда-нибудь доведется увидеть мою спутницу, — я перешел на шепот, — на сцене, вы поймете, что ее искусство…

— Я видел ее, мистер Стокер, и не раз.

В его голосе прозвучало волнение, при этом обнаружился легкий акцент, который выдавал либо ирландское происхождение, либо достаточно долгое пребывание в Ирландии.

— И хотя я обязан вашему брату — братьям, позвольте сказать, ибо я имею честь называть другом также и Джорджа Стокера,[110] — должен признаться, что ваше присутствие здесь сегодня стало возможным и благодаря тому, насколько глубоко мисс… или, вернее, миссис Стивенсон тронула меня, когда я во время гастролей театра в Манчестере увидел ее игру в «Гамлете» вместе с мистером Ирвингом. Я не могу упустить случай сказать ей об этом лично, даже в такой неподходящей ситуации, но будьте уверены, сэр, что я передам ей свои комплименты шепотом.

После этого мы направились к дубовым дверям лечебницы.

Когда Эллен, отойдя от своей спутницы, подалась ко мне, доктор Стюарт, истолковав это по-своему, сказал успокаивающе:

— Мистер Стокер, миссис Стивенсон, у нас есть крыло, в котором содержатся больные обоего пола. Вчетвером мы там составим partie carée,[111] так что не бойтесь.

— Превосходно, — одобрил я, несмотря на неприятие иноязычного словосочетания, напомнившего мне о мадемуазель Дюпон, Ноэле и о том, что я, по-видимому, пренебрегаю отцовскими обязанностями, пребывая в Степни-Лэтч среди безумцев, в то время как мог бы, должен был проводить эти часы дома. Увы.

— Но имейте в виду, сэр, — добавил наш проводник, — что некоторые из самых тяжелых пациентов проживают в западном крыле. Мы держим их вместе, поскольку именно они нуждаются в наибольшей нашей заботе, денно и нощно.

Услышав это, Эллен напряглась, и я мог бы упрекнуть доктора за то, что он так напугал ее, если бы несколько минут, которые мы провели, беседуя, после встречи, не решили дело в его пользу.

Доктор определенно мне понравился. Он действительно был родом из Ирландии, его лицо выдавало твердый характер, сильная челюсть подчеркивала относительную привлекательность, подпорченную лишь тем, что его черные волосы преждевременно поредели. Поскольку на вид доктору было не больше тридцати, мне пришло в голову, что, вероятно, Торнли учил его в Дублине, а может быть, являлся попечителем во время его пребывания в больнице декана Свифта.

Лишь позднее, возвращаясь на поезде в Лондон, я задумался о том, что, возможно, доктор Стюарт пренебрегает некоторыми из многочисленных снадобий, которыми ежедневно пользует пациентов. Сон для некоторых людей скорее проблема, чем успокаивающее средство, а администратор Степни-Лэтч выказал заметные симптомы бессонницы, такие как легкая дрожь в руках и лиловые круги под темными глазами. Что неудивительно: ведь личные покои доктора находятся на территории самой лечебницы, куда мы вошли под хор завываний и прочих ужасных звуков, способных лишить сна и глухих.

Миссис Стивенсон не отходила от меня ни на шаг, испытывая облегчение оттого, что ее здешняя роль состоит всего из нескольких строк. Она наблюдала молча, приложив к носу и рту носовой платок с лиловой каемкой.

— О, матушка, — шептала она в первые минуты нашего обхода, — разве это не ужасно? У меня такое впечатление, будто мы оказались в человеческом зоопарке.

— Некоторые сочли бы, что так оно и есть, — поддержал ее я. — Торнли порой рассказывает мне такие истории, что у вас, миссис Стивенсон, этот парик встал бы дыбом.

Ну а поскольку речь уже все равно зашла о парике, который она, непроизвольно взявшись за голову, сдвинула, я ободряюще подмигнул ей и посоветовал надвинуть его вперед на четверть дюйма. Надо признаться, что поблизости от пациентов доктора Стюарта меня самого пробирала дрожь. Атмосфера Степни-Лэтч и впрямь казалась наэлектризованной, как если бы безумие представляло собой своего рода излучение.

Мне было бы легче, если бы Э. Т. обратилась ко мне — неважно, в соответствии с исполняемой ролью или вразрез с ней — и попросила бы увести ее отсюда. У меня самого не было никакой нужды наблюдать за душевнобольными, и я сомневался, что созерцание безумных женщин, воющих, стоя у стены, многое ей даст. Не говоря уже о том, что хрупкий мир в «Лицеуме» зависел от нашего своевременного возвращения. Нельзя было допустить, чтобы Г. И. хватился нас и стал бы гадать, куда мы подевались. Из моего справочника Брэдшоу было ясно, что самым подходящим для нас был поезд в 2.20, которым мы могли бы вернуться из Парфлита в Лондон, и у нас еще осталось бы время. Надо постараться попасть именно на него. Тем временем наш обход продолжался.

Мы миновали общую палату, где седая, почти беззубая женщина весьма неделикатно драла себя ногтями.

— Такому нет места на сцене, — сказал я миссис С.

Другая женщина при виде нашего величавого шествия отвесила земной поклон. Третья спросила, не принесли ли мы пастилки, которые обещали ей в прошлое воскресенье, и в ответ на наши извинения разразилась воплями, которые подхватили другие, так что вскоре загудели сами камни лечебницы. От всего этого становилось буквально не по себе. Мы прибавили шагу, чтобы поскорее выбраться отсюда, причем заметьте, это была не та палата, относительно которой нас предупредили.

Мне стало жалко наших хозяев. Быть душевнобольным в таком месте плохо, ужасно плохо, но быть здоровым среди безумцев еще хуже. Остается лишь надеяться, что Эллен все же извлечет пользу из посещения нами сей юдоли скорби. А я? Для меня это бесполезно, разве что отвлекусь. Находясь среди душевнобольных, я, по крайней мере, не задумывался над вопросами, которые изводили меня на протяжении многих дней, а именно:

О чем я условился на завтра с Констанцией и юным Биллиамом? Что с Кейном? Придется ли мне самому разыскивать его, или этот Тамблти все-таки куда-нибудь уберется? Тамблти, проклятый Тамблти! Снова этот человек водит моим пером и пьет мои чернила, а я вопреки здравому смыслу упоминаю его имя, даже когда повествую о нашем посещении Степни-Лэтч!

Добравшись до конца холодного, длинного и мрачного, но зато, к счастью, менее, чем остальная территория, наполненного какофонией коридора, мы подошли к широкой лестнице и стали подниматься по ней, но тут на середине пролета на медсестру Нурске напал кашель. То ли ее время от времени одолевала чахотка, то ли, что более вероятно, ей хотелось что-то сообщить доктору Стюарту. Конечно, разгадка таилась именно в этом, но доктор был занят Э. Т., поглощен ею, как это часто бывало с мужчинами в ее обществе, и воспользовался относительным затишьем, чтобы сложить свои восторги к ногам актрисы. Он делал это шепотом, зато Нурске докашлялась до хрипоты. Именно в этот момент мы достигли верха лестницы и повернули в крыло с надписью «Запад», и все — кроме Нурске, конечно, — встрепенулись, услышав рокочущее, но при этом вполне благопристойно прозвучавшее приветствие.

Оно донеслось из комнаты, три стены которой были обиты стеганым холстом или парусиной, а четвертая представляла собой железную решетку. За ней стоял говоривший, человек в смирительной рубашке.

— Доброе утро, доктор Стюарт.

Доктор отступил на шаг от решетки, а узник, улыбнувшись ему, сухо кивнул в сторону Нурске и, обращаясь к доктору Стюарту, спросил:

— Чему мы обязаны этим визитом? Ибо, судя по тому, что у миссис Нурске нет палки, это светский визит. Да, давненько вы не приводили ко мне гостей, доктор Стюарт, и, хотя я искренне вам благодарен, право, все же было бы не лишним меня предупредить. Я мог бы…

Тут он напрягся, оглянулся через плечо на свою палату, и на его шее при этом движении вздулся багровый шрам, какие остаются у жертв удушения.

— В общем, я мог бы немного прибраться, — заключил он театрально, с явной иронией, поскольку в его каморке не было ничего, кроме простого умывальника и прорезиненного тюфяка на полу.

— Прошу прощения, — сказал доктор Стюарт, после чего представил нам пациента так, как если бы этот человек был неодушевленным и невидимым, а не стоял в нескольких футах от нас, пусть и за решеткой: — Мистер Т. М. Пенфолд, пятидесяти с лишним лет от роду. Прежде кавалерист на службе Ее Величества. Сангвинический темперамент, большая физическая сила, болезненно возбудимый и склонный к продолжительной меланхолии…

— Я бы не стала в этом сомневаться, — пробормотала миссис Стивенсон.

— …стремится к нанесению себе увечий и даже к самоубийству, — закончил доктор Стюарт.

— Самоубийство, — повторил я, глядя на пациента, и едва успел произнести это слово, как сразу пожалел об этом. — Но почему… зачем смирительная рубашка?

— Боюсь, что Пенфолд, — тот, конечно, слушал так же внимательно, как и мы, — если освободить ему руки, порвет собственную плоть своими же пальцами. Да и зубы у него есть. Кроме того, надо заметить, что за годы содержания взаперти он развил в себе, я бы сказал, настоящий… талант к побегу.

— Ну и ну, — задумчиво промолвила Э. Т., прижимая свой платочек ко рту и к носу, будто слова, которые она только что услышала, сами по себе издавали зловоние.

Пораженный самой мыслью о том, что человек — этот человек — способен убить себя, я уточнил:

— Вы хотите сказать, доктор, что мистер Пенфолд желает истечь кровью и умереть? Или им движут инстинкты хищника?

Я обращался к доктору, восприняв его привычку дистанцироваться от присутствующего при разговоре пациента, но тут внезапно вмешался сам Пенфолд:

— Могу я ответить на это, доктор Стюарт? — осведомился больной.

Это было произнесено тоном, вполне уместным для любой лондонской гостиной.

Доктор Стюарт промолчал, и мистер Пенфолд продолжил.

— Чего я желаю, сэр, — сказал он мне, — так это просто умереть. Или, вернее, я больше не хочу жить. И поскольку никакой другой способ самоубийства в этой обитой материей клетке для меня невозможен — здесь нет никакой утвари, никакого инструмента, нет даже твердого угла, о который можно вышибить мозги, — доктор говорит правду: я действительно готов, если смогу, рвать и терзать свою плоть пальцами и зубами. Не руководствуясь инстинктами хищника, нет, но скорее для того, чтобы избавиться от себя, моего тела, его крови, ибо кровь, сэр, — это жизнь, а я, как уже говорил, покончил с жизнью.

Кровь есть жизнь. Откуда эти слова?

И тотчас сам Пенфолд ответил на мой невысказанный вопрос:

— Об этом говорится во Второзаконии, глава двенадцатая, стих двадцать третий, где среди запретов есть тот, что я цитирую: «Удостоверьтесь, что не кровь вы едите, ибо кровь есть жизнь». Конечно, мистер Стокер, у меня нет ни малейшего желания пить собственную кровь. Однако на то, как она изливается из меня, я бы посмотрел с удовольствием. Да, за тем, как красная субстанция моей жизни покидает меня, я бы наблюдал с огромным облегчением.

Я был настолько поражен тем, с какой здравой логикой были высказаны эти безумные мысли, что лишь последним из всех понял: Пенфолд назвал меня по имени. Выйти из оцепенения меня заставил громкий вздох Эллен, которая неожиданно взяла меня за руку. Возможно, она даже шепнула мне, что произошло. Не могу вспомнить.

— Мы знакомы, сэр?

Хотелось бы думать, что я произнес эти слова невозмутимо, но никакое хладнокровие не могло сравниться с той холодной улыбкой, которой одарил меня Пенфолд.

— Я полагаю, — сказал доктор Стюарт, — нам следует покинуть сейчас Пенфолда, поскольку такой разговор наверняка расстроит…

— Расстроит мисс Терри? — спросил Пенфолд.

Мы стояли как громом пораженные.

— О, думаю, нет, доктор. Мисс Терри очень даже… мирская особа.

— Сэр, — сказал я, подойдя ближе к клетке, — прошу вас объясниться. — Я бы взял его за лацканы, если бы не разделявшая нас решетка, да и никаких лацканов смирительная рубашка не имела. Я стоял так близко, что ощущал его затхлый запах. — И если вы джентльмен, каким желаете казаться, обращайтесь ко мне, а не к мисс Терри.

Впрочем, Эллен уже оправилась от потрясения и стояла рядом со мной.

— И как вы меня узнали? — спросила она.

Я мог лишь гадать, что смутило Эллен больше: его фамильярное замечание или то, что ей не удалась роль миссис Стивенсон. Как говорит Генри, этих актеров не поймешь, но они никогда не забывают свиста.

Пенфолд обошел кругом свою камеру, видимо радуясь появлению столь внимательных слушателей, и наконец соблаговолил дать объяснения:

— Первым я узнал мистера Стокера, мадам, но позвольте посоветовать, если вам снова заблагорассудится исполнить роль… миссис Стивенсон, следует внимательнее отнестись к реквизиту. Леди ее предполагаемого положения не станет пользоваться чужим платком, а на вашем в уголке хорошо заметны вышитые инициалы Э. Т.

Так оно и было, а мы об этом и не подумали!

— По этому платку я заключил — благодаря не столь уж длинной, всего из нескольких звеньев, дедуктивной цепочке, — что вижу перед собой мускулы и мозги «Лицеума» — мистера Брэма Стокера.

Я не оценил услышанное как комплимент.

— Вынужден еще раз настоятельно поинтересоваться, мистер Пенфолд: мы знакомы?

— В настоящее время похоже на то, но ранее — нет. Вот если доктор, у которого мы оба в гостях, развяжет меня, мы сможем познакомиться, как подобает мужчинам, с рукопожатием.

— Вы шутите, мистер Пенфолд, — сказал я.

— Если я и шучу, сэр, то только затем, чтобы подольше побыть в вашем обществе, поскольку здесь, в Степни, общество — довольно редкий товар, и чтобы провести время, конечно… Кстати, о времени, сэр, у меня его слишком много.

— А у нас нет, — сказал доктор Стюарт, делая попытку увести нашу компанию в сторону лестницы, по которой мы недавно поднялись, — я должен настоять…

Но Пенфолд прервал его и, рискну предположить, приковал своими словами к месту всех нас.

— Вы ведь понимаете, что мы, — сказал Пенфолд, очевидно имея в виду пациентов клиники, своих товарищей по несчастью, — обитали когда-то… снаружи.

До этого он с серьезным видом мерил шагами помещение, но сейчас энергично кивнул в сторону зарешеченной щели окна, добавив:

— И пока мы были там, мне посчастливилось увидеть, как вы, мисс Терри, играете вместе с мистером Ирвингом. Это было событие, которое я не скоро…

— Господи боже мой! — воскликнула медсестра Нурске. — Генри Ирвинг, он имеет в виду Генри Ирвинга? Значит, вы Эллен Терри, леди «Лицеума»?

— Боюсь, что да, — ответила огорченная Э. Т., засунув предательский платочек в сумочку.

Уверен, она бы сняла с себя и парик, если бы под ним не было сеточки для волос.

— Я прошу прощения за этот маскарад, но…

Она так и не договорила, в то время как Нурске бочком придвинулась к звезде. Судя по выражению ее одутловатого лица и подергиванию курносого носа, можно было предположить, будто она надеется вдохнуть аромат славы.

— Ваша Офелия, — снова заговорил Пенфолд, — была безукоризненна!

При этом доктор Стюарт, забыв свою роль, принялся кивать, как спаниель, которому предложили колбасу.

— Благодарю вас, сэр, — сказала Эллен, все еще чувствуя себя глупо.

— Я очень завидовал той милостивой смерти, которой вы ее удостоили.

— Подобные комплименты в большей степени можно отнести к Шекспиру, — возразила Эллен, — нежели к нам, актерам.

— Ах, — сказал Пенфолд, — тогда я был прав, осуждая нашего доктора Стюарта за то, что тот отказался освободить меня, ибо он, несомненно, автор моей судьбы, как Шекспир — автор судьбы Офелии. Обладай доктор хотя бы унцией, малой толикой художественного воображения, он счел бы мое освобождение если не обоснованным, то романтичным, но, увы…

— Романтика? — возмутился доктор. — Пенфолд, защищая вас от самого себя, я уповаю только на науку.

— Но мне не нужна никакая защита! Как смеете вы навязывать мне свою высокомерную опеку?

Связанный пациент, насколько позволяли путы, метнулся к решетке, челюсти его, щелкнув, сомкнулись, глаза забегали. Казалось, он вот-вот лишится чувств и свалится на пол, но нет. Пенфолд совладал с собой и, хотя изо рта его сочилась кровь, казалось, был в здравом уме, а не в помрачении. Он повторил:

— Как вы смеете?

— Самоубийство — это грех! — заявила Нурске. — Вас будут поджаривать за это в аду на медленном огне.

— Будь глупость грехом, тебя бы поджарили первой. Нет, я ошибся. Поскольку ты жирная, то будешь не поджариваться, а гореть, быстро гореть ясным пламенем.

Медсестра сжала кулаки, словно держала в них что-то невидимое: очевидно, сейчас ей очень не хватало вышеупомянутой палки. Лучше не знать, что, скорее всего, случится в Степни-Лэтч после нашего ухода из-за столь необдуманных высказываний мистера Пенфолда…

— Мистер Стокер, — умоляюще сказал он, — я больше не хочу жить. Жизнь причиняет мне боль.

— А смерть нет? — решился я спросить.

— Умирание, да, может быть, но не смерть. Смерть это не что иное, как… нежное забытье, капитуляция, когда тебя просто уносит прочь.

— Уверенности в этом у нас нет, — возразил я тоном, который не завоевал бы доверия в суде.

— Уверенности нет, — согласился он. — Но самоубийство, мистер Стокер, это тема, о которой вы и сами частенько размышляете, разве нет?

Он уперся в решетку окровавленным подбородком. Меня нервировала кровь, пузырящаяся на его нижней губе, когда он говорил, но еще больше — его слова. Я уставился на этого человека, глаза которого сейчас горели, горели знанием… обо мне, по крайней мере так мне казалось. Но как мог он узнать о моих мрачных раздумьях, о Манхэттене, о том, что там произошло? Не мог. Он не провидец. Это сумасбродная мысль, не более, а я уже готов приписать особые способности обыкновенному сумасшедшему. Впрочем, следует признать, когда Т. М. Пенфолд продолжил, иные его рассуждения звучали вполне здраво.

— Я был свободным человеком, мистер Стокер, и лет шесть тому назад сам проживал в Челси, — ведь шесть, верно? — когда произошло ваше знаменитое вмешательство в ту попытку самоубийства на Темзе.

Ага, наконец-то объяснилось, откуда он меня знает. Проклятый «Панч», чертовы газетчики!

— Мистер Пенфолд, я заверяю вас…

— А вам не приходило в голову, мистер Стокер, — перебил он меня, — что не стоило встревать? Не стоило мешать этому человеку умереть?

— Мистер Пенфолд, человек, который спрыгнул с «Сумрака» в Темзу, все равно умер, как вы наверняка знаете, если вы…

— Минуточку, сэр, дело не в этом. Вы не позволили ему умереть. И потому я задаю этот вопрос во второй раз: не приходило ли вам в голову, мистер Стокер, что следовало дать этому человеку умереть?

Честно говоря, еще как приходило. В последующие годы я частенько задавался этим вопросом. Но конечно, ничего подобного признавать не стал.

— И знайте, сэр, я весьма пристально следил за этим делом в прессе, поскольку моя собственная жизнь в последнее время превратилась в… нечто, от чего я предпочел бы избавиться.

Собирается ли он вдаваться в подробности? Следует ли мне спросить о них?

Я не успел толком над этим задуматься, поскольку тут доктор Стюарт заговорил о своем пациенте тоном более сочувственным, чем ранее, хотя заговорил он, не обращаясь к Пенфолду, а о нем, как будто тот отсутствовал.

— Пенфолд, — сказал он, — чувствует свою вину за смерть жены, двух дочерей и младенца внука. Хотя власти признали эти смерти несчастным случаем — они утонули во время лодочной прогулки. И все же Пенфолд…

Доктор Стюарт не стал называть диагноз, и взгляд, который он бросил на мистера Пенфолда, был сочувственным. Да и как могло быть иначе: перед ним стоял человек со слезами на глазах и кровью на губе, кровью, имевшей вкус презираемой им жизни.

— Именно после его первой попытки покончить с собой, — резюмировал доктор Стюарт смягчившимся голосом, — родственники жены Пенфолда отправили его в Степни-Лэтч, и с тех пор он остается здесь.

— Да, — вновь заговорил Пенфолд, хмуро глядя на своего тюремщика, — здесь я останусь на долгие годы.

— Пенфолд, — возобновил доктор Стюарт свой отстраненный комментарий, — настолько упорен в своем намерении, что представляет собой серьезную угрозу. В первую очередь для себя самого, но мы не можем исключить вероятности того, что свое презрение к жизни он распространит и на других.

— Выражайтесь яснее, доктор! Кого вы хотите защитить, меня или общество?

— И вас, и общество, — заявил доктор Стюарт.

Пенфолд вновь пришел в ярость.

— Ничто, доктор, ничто в моей прошлой жизни не может навести вас на мысль о том, что, если меня выпустить, я буду представлять угрозу для общества. Ничто, говорю я. Я в жизни и мухи не обидел.[112]

— Я спрашиваю, — парировал доктор Стюарт, — если бы я выпустил вас, не замыслили бы вы немедленно причинить себе вред?

— Причинить себе вред? Нет, доктор, я бы не стал просто вредить себе, я бы ушел из жизни любым доступным способом. Таково мое право.

— Господь подарил вам жизнь, — перебила его Нурске, — и только Бог…

— Бог дает нам, двуногим животным, возможность существовать, и, глядя на многих, одаренных этим благом, создается впечатление, будто Он раздает его с легкостью, а потому, возможно, не слишком сурово отнесется к тому, кто откажется от его дара, если на то есть веская причина.

— Вот вам его резоны, — сказал доктор Стюарт, обращаясь к нам. — Он рассуждает так со времени своего прибытия в Степни-Лэтч, поэтому сами видите: у меня связаны руки.

— Нет, доктор, связаны только мои руки. — Пенфолд развернулся и показал длинные рукава своего одеяния, связанные у него за спиной. — Освободите меня, доктор Стюарт, и я охотно прощу вам этот каламбур. Что же касается вашего упорного желания держать меня в таком положении, то…

— Думаю, — устало сказал доктор Стюарт, — нам нужно продолжить обход. Этот пациент чрезмерно возбужден.

— Возбужден? Возбужден, вы говорите?

Тут я пожалел, что доктор Стюарт не проявил должной деликатности в обращении со своим пациентом, поскольку мистер Пенфолд принялся колотить лбом о прутья решетки, — и здесь мне следует попросить прощения за сравнение, подходящее к этой ситуации не лучше, чем случайный каламбур доктора, — как не слишком искусный пианист пробегает по клавишам, завершая застольную песню. Пенфолд пересчитал лбом прутья решетки по всей ширине, сперва в одну сторону, потом в другую. Звуки, сопровождавшие это, — стук кости о металл — были столь же ужасны, как и зрелище.

Доктор Стюарт ошеломленно застыл на месте, тогда как его помощница Нурске отреагировала мгновенно: она сорвала с крюка рядом с камерой толстый, прорезиненный изнутри парусиновый колпак, вошла внутрь и ловким движением, напоминавшим прием восточного единоборства, свалила пациента на пол и натянула колпак на его разбитую, кровоточащую голову. Было видно, что ей доставляло удовольствие затягивать тесемки вокруг черепа пациента, тогда как Пенфолд беспрестанно кричал, умоляя, чтобы ему дали умереть. Никогда я не слышал столь жалобных стенаний. Признаюсь, что у меня перехватило дыхание, и я, наверно, ударился бы в слезы, если бы не вынужден был, как мог, утешать уже расплакавшуюся Э. Т.

— Сейчас уйдем, потерпи немного, — нашептывал я ей на ухо.

Правда, шептать приходилось все громче, иначе она вряд ли расслышала бы меня сквозь подхваченные другими пациентами вопли.

Тем временам доктор пришел на помощь Нурске, и они общими усилиями уложили больного на тюфяк. Когда они вышли из камеры, он больше не бился и лишь плечи его содрогались от рыданий. Я понял, что смирительная рубашка ограничивала все его движения: ему приходилось двигаться как спеленатому ребенку, когда он стоял, поскольку ноги и спина были согнуты, но, уложенный ничком, он не мог даже кричать свободно. Унижения этого человека были столь многообразны, что лучше уж ему действительно быть безумным, но вот как раз это и вызывало сомнения. Безумно ли простое желание умереть? Просто умереть. И мистер Пенфолд наверняка заметил искру сочувствия в моих глазах, потому что он приподнялся и закричал:

— Мистер Стокер, постойте!

— Да, мистер Пенфолд, что вы хотите?

Я подошел поближе к решетке. Мне пришлось опуститься на колени, чтобы услышать вновь звучавшие вполне здраво слова Пенфолда: они заглушались колпаком, сквозь ротовую щель которого сочилась кровь, тогда как грубо сделанные прорези для глаз увлажнили слезы.

— Мистер Стокер, — сказал он, — если вы верите, как верю я, в то, что я имею право покончить с собой, и если бы вы, мистер Стокер, смогли донести это убеждение до персон, облеченных властью, которые разрешили вам прийти сюда сегодня, я бы, мистер Стокер, пребывал в неоплатном долгу перед вами до самой своей кончины. Вы меня понимаете, сэр?

Я глядел на несчастного, не зная, что и сказать. С одной стороны, мне не пристало перечить здесь доктору Стюарту, но и отмахнуться от мольбы мистера Пенфолда: «Позвольте мне умереть» — я не мог, поэтому молчал, чего-то ожидая.

— Всего доброго, мистер Пенфолд, — сказал я наконец.

— Всего доброго, мистер Стокер, — отозвался он, и я мог только строить предположения о том, что он услышал в моих… не словах даже, а в том, что осталось невысказанным.

И что именно должен был я ему сказать? Об этом мне оставалось только гадать, зная к тому же, что отныне мистер Пенфолд будет посещать мои сны, не отпуская меня и в часы бодрствования.

— Мисс Терри, — окликнул он, когда мы уже собрались уходить: нам с Эллен обоим не терпелось вернуться в мир за пределами обветшавших стен Степни-Лэтч. — Для меня было большой честью увидеть вас.

— Мистер Пенфолд, — отозвалась она, обернувшись к узнику. — Я буду молиться о том, чтобы, если нам суждено встретиться снова, это произошло при обстоятельствах, более благоприятных для вас.

— Вы добры, мисс Терри, но если бы у меня возникло желание молиться, я молился бы о том, чтобы больше никогда не увидеть ваше милое лицо, ибо единственные обстоятельства, более благоприятные для меня, исключают такую возможность… Всего доброго, мисс Терри.

— Всего доброго, мистер Пенфолд.

И мы поспешно распрощались с лечебницей для душевнобольных в Степни-Лэтч, отклонив показавшееся нам странным предложение доктора Стюарта выпить чаю.

Поезд, отходивший из Парфлита в 2.20, доставил нас обратно в «Лицеум» к Генри. Дорога прошла в молчании, если не считать слов Эллен:

— Ты видел это… ужасное нечто, мелькнувшее в глазах бедного мистера Пенфолда, когда он в таком обвинительном тоне заговорил с доктором Стюартом о своем заключении. Меня это просто выбило из колеи.

— Прости, Эллен. Может быть, нам вообще не стоило туда приезжать?

— Но ты видел это, Брэм? По-моему, это именно тот, если можно так выразиться, огонь очей, который выделяет безумцев среди нас.

— Прости, — повторил я. — Ничего подобного не заметил.

— Любопытно, весьма любопытно. Я точно видела в его глазах… что-то такое, чего, надеюсь, больше никогда не увижу. И может быть, ты прав: наверно, нам не следовало сюда приезжать. Это была глупость с моей стороны, Брэм, за которую я приношу извинения. Если я что-то и узнала, то, боюсь, долгое время сама не пойму, что именно.

После этих слов вновь повисло молчание, и мы вновь принялись любоваться пейзажами, проплывавшими за окнами поезда.

Конечно, я тоже заметил нечто, упоминавшееся Эллен, увидел искры, вспыхивавшие в глазах пациента. Но что это было? Приписывать это безумию я склонен куда менее, чем она, но не было ли там угрозы, исходящей от маньяка, зацикленного на одной идее, одном намерении? Может, и так, но стоит ли говорить об этом Э. Т. и пугать ее еще больше? Ибо, будь я откровенен до конца, мне пришлось бы сказать, что точно такой же, по ее выражению, «огонь очей», как у мистера Пенфолда из Степни-Лэтч, мне не так уж давно довелось видеть в глазах Фрэнсиса Тамблти.

А с ним, если он явится в пятницу на собрание ордена, выманив приглашение у какого-нибудь принципала, павшего жертвой его гипнотических ухищрений, я разберусь как следует, до конца. Не посмотрю, что он приятель Кейна.

Ну вот, за писаниной не заметил, как прошел еще один день: миновала полночь, и настал четверг, 31 мая.

Пусть сон снизойдет быстро, как опускается занавес после последнего акта.

Пусть он будет без сновидений.

И пусть встреча в пятницу будет исполнена смысла.

Воскресенье, 10 июня 1888 года

Он был там.

Нечто, не знаю, что именно… Вкратце. В эту пятницу, 1-го, произошло нечто, имеющее непреходящее значение, и сейчас я чувствую, что пишу эти строки по причинам иным, отличным от тех, из-за которых я начал вести дневник. Я должен записывать, заносить на бумагу каждую мелочь, как это происходило. С помощью шифра я засекречу эти страницы, пока течение времени не придаст им окончательную форму. Да, сейчас больше, чем когда-либо, я осознаю, что веду не просто дневник, а хронику, хотя располагаю лишь немногими фактами и испытываю смутные опасения.

Я прибыл в назначенное место и к назначенному часу.[114] На углу улицы меня встретил мальчик, который предложил мне следовать за ним к ближайшей двери красного цвета, без номера. Он постучал в нее и быстро исчез, в его кармане позвякивали заработанные монеты. Дверь открылась, и я увидел стоявшую в тени К. У.,[115] которая молча пропустила меня в ничем не украшенную комнату с высокими окнами на уровне тротуара. Она задвинула темные занавески, не оставив другого света, кроме света свечей.

Казалось, сейчас не время для обмена любезностями или вопросов о друзьях и близких. К. лишь произнесла загадочную фразу:

— Qui patitur vincit?[116]

Что ответить на это, я не знал. По счастью, никакого ответа и не потребовалось. Вместо этого К. отвела меня в угол комнаты — своего рода прихожую, отгороженную трехстворчатой ширмой из резного красного дерева, на которой, несмотря на полумрак, я разглядел знаки и письмена. Сама К. удалилась в противоположный угол и скользнула за похожую ширму. По шороху ее шелков я понял, что она переодевается. Обнаружив балахон, веревку и тапочки — все белое и примерно моего размера, — я последовал ее примеру, сняв сюртук, но оставив жилет под опоясанной веревкой хламидой. Замечу, однако, что, будь скептицизм водой, мой котелок уже почти бы выкипел, если бы я не был столь привязан к Констанции[117] и если бы не то обстоятельство, что Биллиам происходит из уважаемой семьи. Я вполне мог бы откланяться, не узнав ничего толком ни о каких-то обрядах ордена, ни о его raisons d’etre,[118] ибо сразу почувствовал, что этот орден определенно не для меня.[119]

Увы, я не ушел. И таким образом, продолжаю.

Констанция вышла из своего угла одетая в черную тунику, белая веревка трижды обернута вокруг талии. А вот туфельки были красными, и, когда она подошла ко мне, под черным колоколом одеяния ее ноги казались омытыми кровью. Она встала на цыпочки и накинула мой капюшон мне на голову, поцеловав в щеку и прошептав — совершенно не к месту, или так мне показалось тогда — что-то о сэре Уильяме, кажется хвалебное, после чего опустила мой капюшон и, надев собственный, вывела меня из Преддверия[120] и ввела в собственно храм.

В храме нас было двенадцать — десять адептов и два неофита (один из которых я), но я не сразу занялся подсчетом облаченных в ритуальные одежды членов ордена, поскольку все мое внимание занял сам храм.

Храм, или зал новообращенных, не поражал ни размерами, ни архитектурным великолепием. Впрочем, его архитектурный облик скрывало своеобразное убранство. Стены прятались за панелями из натянутого на деревянные рамы полотна, походившими на декорации «Лицеума». Таких панелей было семь — каждая высотой в 8 или 10, а шириной в 10 или 12 дюймов. Составленные впритык, они делали храм похожим на семиугольный шатер. От этих панелей к вершине стоявшего в центре в качестве опоры позолоченного шеста устремлялись пелены из белого шелка. Они тоже были разрисованы, хотя слово «разрисованы» не совсем точно описывает этот высокохудожественный декор, выдержанный в стиле догматов ордена.

Все было египетским. Пока я стоял, в изумлении уставившись на стены, на меня, в свою очередь, несомненно, были устремлены взгляды адептов. Осмелюсь заметить, что мой интерес к ордену Золотой зари возрос. Констанция действительно упоминала о Египте, чтобы завлечь меня в орден, но ничто из сказанного ею тогда не подготовило меня к тому, что я увидел сейчас. Зато часы, проведенные мной в библиотеке сэра Уильяма, не прошли даром, и я смог идентифицировать окружающую обстановку.

Семь шелковых пелен, которые поднимались от стен, образуя потолок, иллюстрировали Ам-Дуат, или «Книгу того, что есть в преисподней». А если точнее, на них были начертаны иероглифы и изображен посмертный путь фараона: его путешествие по царству мертвых с богом солнца Ра в ладье ночи — и его воскрешение или реинкарнация на рассвете следующего дня вместе с солнцем. Там, на носу ладьи ночи, стоял Сет, защитник мумии фараона, изображенный на потолке храма с его возносящейся душой (духом).[121]

Что касается самих стенных панелей, то они были густо изрисованы изображениями божеств. Среди них выделялся Гермес-Тот, греко-египетский бог мудрости и всякой умственной деятельности, которого особенно почитали основатели ордена Золотой зари. Именно по его имени их сообщество и тайное знание называлось «герметическим». Других богов я опознал легко: Анубиса с головой шакала, Бастет с кошачьей головой, Гора с головой сокола и Хатор в виде коровы. Конечно, были представлены Исида, Осирис и Сет. Две панели целиком были посвящены их истории, а поскольку многие ее события вскоре развернутся на этих страницах, позволю себе остановиться на ней более подробно. Правление Осириса и Исиды — брата и сестры, мужа и жены — считается великим, но коротким, ибо ему положил конец их ревнивый брат Сет. Приняв облик ящера, Сет, согласно легенде, скользнул в Нил и разорвал на куски своего купающегося брата Осириса. Однако Исида, обнаружив, что эти части тела не съедены лягушками и прочими тварями, сумела собрать их воедино и оживить Осириса, а затем и зачать от него.

Заподозрив, что Сет хочет убить и законного наследника Осириса, беременная Исида спряталась в дельте Нила. Там родился ее сын Гор. Как она и опасалась, Сет все же убил его. Исида с помощью магических ритуалов вернула жизнь и Гору тоже, благодаря чему возвысилась по статусу и стала равной великому богу Ра.

Гор отомстил за отца и за себя, восстав против узурпатора Сета. Совет богов принял решение в его пользу: Гор получил корону, Осирис был воскрешен, ибо при взвешивании его сердце оказалось легче пера Маат, и назван правителем царства мертвых и судьей усопших, а Сет был изгнан в пустыню, обреченный обратиться в духа зла, врага Египта.

На стенах храма был изображен Сет, превратившийся из защитника в проклятого и совершенно утративший человеческий облик — с рылом трубкозуба и ослиными ушами. Изображение было чрезвычайно отталкивающим и, как мне представляется, еще более пугающим в свете последующих событий.

Неизгладимое впечатление, произведенное на меня убранством храма, почему-то сопровождалось учащенным сердцебиением и обильной потливостью. Мысли мои путались. Был ли я искателем, как все остальные здесь, и если так, что же я, нет, мы искали среди тайн Древнего Египта? Обещания имеющей ясную цель жизни? Дорогу к ней? Или возможность запечатлеть в письме жизни имя Господа? Конечно, никаких ответов не последовало, но эти вопросы ушли куда-то в глубь подсознания из-за того, что я увидел потом.

Вот панель, изображавшая то самое взвешивание сердца умершего, в ходе которого оценивалось достоинство его жизни. А каково будет достоинство моей жизни? Какова будет ее значимость? И если я размышлял об этом 1-го, в пятницу, то сейчас это занимает меня еще больше.

Изображение соответствовало содержанию 125-й главы «Книги мертвых», где описаны весы Анубиса. На одну чашу клали сердце умершего, на другую — перо истины, принадлежащее Маат. Осирис стоит рядом, чтобы по результатам испытания отправить покойного либо в рай, либо в ад. В последнем случае никчемное сердце скармливалось изображенному под весами Пожирателю, похожему на бабуина. Этот ритуал, взвешивание сердца, был знаком мне по моим предыдущим занятиям, но как сильно поразил он мое воображение: тут и завет Уитмена, выплывший первым делом в моем сознании, и молчаливо толпящиеся вокруг меня божества, и не сводившие с меня глаз адепты. И я повернулся именно к ним, а не к Констанции, которую узнал только по красному цвету ее туфель. Кем были остальные, мне оставалось лишь догадываться.

На полу храма были изображены стороны света, и соответственно им я описываю местоположение адептов. На восточном помосте восседали трое мужчин, одним из них был Биллиам. Их выделяло не только местоположение, но и облачение: они не имели капюшонов, но зато поверх белых балахонов на них были наброшены цветные плащи или мантии. Головные уборы имели те же цвета и представляли собой складчатую ткань, которая откидывалась со лба через голову и ниспадала на плечи.[122] На груди у каждого из этих троих красовалась пластина с изображением божества, с которым они предположительно были связаны: слева направо я узнал Нефтис, Исиду и Тота.[123] Крайний слева держал красный меч, тот, что посередине, — голубой жезл, увенчанный мальтийским крестом. У Йейтса был желтый жезл с шестигранным наконечником, но, в отличие от прочих, он не держал его в руках, ибо, очевидно, его обязанностью было записывать все происходящее.[124] Двух других человек на помосте я не знал. Оба были старше меня на несколько лет, и оба носили бороды — длинные, окладистые, — при этом тот, который находился посередине, был совершенно лыс. Однако я так и не узнал, кто они, ибо после того дня Констанция дважды отказывалась принять меня на Тайт-стрит, а когда наконец я добрался до нее, она не призналась в том, что видела что-то… предосудительное, и, расплакавшись, отказалась назвать мне имена тех, на чьи свидетельства я мог бы опереться. Задавать же вопросы молодому Йейтсу было бесполезно, ибо Сперанца, которой мне еще предстояло во всем этом признаться, говорит, будто ее ирландский поэт живет среди демонов и божеств, находя их в повседневности.[125]

Семь остальных адептов, все в капюшонах, сидели, занимая стратегически важные позиции по всему храму. Один был одет как я: еще один новообращенный? Второй тоже был в белом, как и не имевший капюшона Иерофант, производивший обряд.[126] Остальные были одеты в черное и неотличимы друг от друга, если не считать орудий, которые они держали, или символов, которые они демонстрировали. Констанция, например, размахивала курильницей, окуривая благовониями южную сторону храма.[127] Рядом с Констанцией — у юго-западной стены, возле панели, раскрашенной как ложная красная дверь, подобная тем, какие часто встречаются в египетских гробницах и через которые, как говорят, свободно проходят духи умерших, — сидели два адепта, несомненно, мужчина и женщина. Мужчина с оком Гора на нагрудной пластинке мне знаком не был.[128] Женщину я узнал по первой же из ее многочисленных декламаций. Это была Ф. Ф., которая высоко держала — по причинам, оставшимся мне неизвестными, — красную лампу.[129] О личностях остальных я не осмеливаюсь даже строить догадки.[130]

Но я слишком хорошо знаю, кто был тот другой, облаченный в белую мантию неофит, стоявший на коленях рядом со мной перед отделявшим нас от помоста длинным, заваленным неведомо чем столом, — Фрэнсис Тамблти. Я узнал его по манере держаться, по той надменности, которой он был не в состоянии скрыть, по блестящим черным глазам, по их огню, мрачно светившему из-под капюшона. Он все-таки пришел. Как он осмелился? И кого он очаровал, чтобы его допустили в орден? Констанцию, которую так испугал, когда она впервые увидела его за дверью буфетной Сперанцы? Маловероятно. А как насчет Биллиама? Думаю, что нет. По словам Сперанцы, юноша склонен привлекать в орден женщин, а меня поддержал лишь по ее настоянию. Кого же тогда? Впрочем, это не имеет значения, дело-то сделано. Он был там. В этом сомневаться не приходилось, и, к моему огорчению, столь серьезный обряд, в котором мы оба должны были принять участие, не предусматривал дискуссий. Я так долго ждал встречи с этим человеком, что теперь, признаюсь, мне всерьез хотелось послать подальше всех адептов и взять Тамблти за грудки.

Тем не менее я молча опустился на колени рядом с этим человеком. И прежде чем я понял это, началось наше посвящение. Тамблти исполнял ритуал первым, с собачьей преданностью делая все, что велел ему Иерофант. Мне, в свою очередь, приходилось повторять все за ним.

Ничего другого не оставалось, кроме как стоять на коленях и ждать. И я наблюдал, так что здесь я могу записать простым и ясным языком все, что происходило. Невозможно себе представить, но это происходило.

Иерофант — высокий, худощавый и довольно привлекательный мужчина, несмотря на шрам, проходивший от уголка его рта вверх по левой щеке,[131] направился к тому месту, где мы вдвоем стояли на коленях. Он заговорил, но настолько пространно, что я не способен полностью передать его слова на бумаге. Могу лишь сказать, что речь шла о понятиях очищения и осуждения, а также о тех обрядах, которым нам предстояло вскоре подвергнуться, пройдя метафорическое взвешивание наших собственных сердец, каковое и являлось посвящением в орден. Вернее, все это сводилось к метафоре, реализующейся в астральной плоскости и не воспринимаемой на физическом уровне. Новообращенному требовалось лишь следовать обряду, чтобы была проведена метафорическая работа по взвешиванию сердца, после чего, как я предполагаю… Нет, я ничего не могу предполагать, могу лишь изложить то, чему я был свидетелем, когда астральная и физическая плоскости столкнулись и метафора зримо и ощутимо проявилась в конкретном человеке, американце Тамблти.

Ф. Ф. в качестве Керикиссы велела нам — мне и Тамблти — преклонить колена на скамеечках для молитвы, что мы и сделали. Перед нами находился стол-алтарь, на котором были разложены разнообразные ритуальные предметы — золотые весы, куколки шабти, систры и так далее.[132] Иерофант принялся пространно истолковывать символику того, что нас окружало, включая ритуальные предметы. (По большей части он был точен.) На весы предстояло положить перья истины и отчет о жизни каждого из нас, дабы стоящий рядом Биллиам мог зафиксировать полученные результаты. К счастью, здесь не было никаких Пожирателей Сердец, готовых съесть наши жизненно важные органы, если бы кого-то из нас сочли недостойным и подлежащим отправке в Тартар.[133]

Должен сказать, что все это выглядело довольно глупо, а поскольку мешанина из большого количества мифов и метафор сбивала с толку, я испытал облегчение, когда Иерофант перешел к собственно обряду. Как он сказал, к очистительному ритуалу Нерожденного.[134]

Иерофант подготовил храм. Адепты знали свои места и молча их заняли. Столист обошла храм по часовой стрелке, разбрызгивая воду с кончиков пальцев. Констанция в качестве Дадуш, проходя в противоположном направлении, кадила благовониями. Встретившись, они поклонились друг другу, после чего Керикисса, стоявшая к западу от алтаря, воскликнула:

— Гекас, гекас эсте бебелой!

И очистительницы с водой и благовониями еще три раза обошли храм кругом.

Подойдя поближе ко мне и Тамблти, Иерофант, последовательно начав с востока, обратился к сторонам света, открыл массивную книгу в кожаном перелете и зачитал:

— Свят ты есть, Владыка Вселенной.

— Свят ты есть, природой не сотворенный, — это было сказано уже при обращении на юг.

— Свят ты есть, великий, могущественный, — к западу.

— Свят ты есть, Владыка света и тьмы.

После последних, изреченных лицом к северу слов он снова обратился к востоку и, сотворив над головой каббалистический крест, воскликнул:

— Тебя я призываю, Нерожденный.

И все адепты вторили ему:

— Ты, который создал землю и небеса. Ты, который создал ночь и день. Ты, который создал тьму и свет.

Остальные молчали, а Иерофант продолжил:

— Ты есть Осорронофрис, которого никто никогда не видел. Ты есть Йабас. Ты есть Йапос.

Адепты присоединились к этому заклинанию и в один голос возгласили:

— Ты разграничил справедливое и несправедливое.

— Ты создал женщину и мужчину.

— Ты создал семя и плод.

— И ты создал людей, которые любят и ненавидят друг друга.

Произошло какое-то движение, но, поскольку суть его и цель так и остались мне неведомы, я не задерживаюсь на нем подробно. Слышен был легкий гул, пение без слов, которое один за другим подхватывали адепты, пока им не наполнился весь храм. Стоять было неудобно, я вспотел, колени и спина болели, а вот Тамблти, стоявшему бок о бок со мной, кажется, все было нипочем. Если он и испытывал неудобства, то ничем не выдавал этого. Зато я ощущал исходивший от него очень сильный запах фиалок. Видимо, он обильно полил себя одеколоном, что, конечно, не могло добавить ему симпатий. Впрочем, тогда я на этот запах особого внимания не обратил.

Иерофант нарочито понизил голос и, придав ему благоговейные нотки, провозгласил:

— Я твой пророк, коему вверил ты таинства, церемонии магии света… Услышь меня… Позволь мне вступить на путь тьмы, дабы, ступая по ней, я обрел свет. Я единственное существо в бездне тьмы, из бездны тьмы вышел я после рождения, из безмолвия первичного сна. И глас веков молвил моей душе: «Я есть Он, творящий во тьме свет, который сияет во тьме, пока его не осознавшей».

Широкие, покрытые белым одеянием плечи Тамблти начали подниматься и опускаться. Неужели он давился от смеха при этом священнодействии? Нет. Похоже, он разразился слезами. Я решил, что он просто дурак.

Тем временем Иерофант и Керикисса занялись другими делами. То, что тогда показалось мне каким-то танцем дервишей, теперь я могу определить как начертание духовной пентаграммы действа и пентаграммы вызывания. Передвигаясь по храму с востока, они таким образом вызывали божества, изображенные на его стенах, и, хотя мне казалось, что они просто размахивали руками, на самом деле эти люди чертили в воздухе астральные порталы, через которые могли появиться вызванные божества. И действительно появились.

Это заклинание заняло некоторое время, причем под конец к нему присоединились все адепты, кроме троих Верховных, сидящих на помосте. У меня возникло ощущение, что от взмахов их черных рукавов в храме внезапно похолодало. Или это просто потянуло сквозняком из подвала?

Впрочем, ветерок был приятен, пока не стал распространять запах слишком крепкого одеколона Тамблти. Я даже отвернул голову от источника этого запаха, правда, лишь настолько, чтобы не обидеть Иерофанта. Не то чтобы я так уж этого опасался, но мне совсем не хотелось привлекать к себе его внимание, ибо сейчас он сосредоточился на Тамблти, обращаясь при этом к Незримому.

— Услышь меня, — вещал он, — услышь меня и повели всем духам снизойти в меня, дабы каждый дух небесного свода и эфира, над и под землей, на суше и в воде, дух кружащего ветра и шипящего пламени, и каждое заклятие, и божья кара покорствовали мне…

И тут он… Собственно говоря, я не знаю, что он тут сделал.[135] Но мне совсем не понравились слова, которыми он закончил, равно как и их воздействие, ибо Тамблти заметно задрожал, услышав:

— Я вызываю тебя, ужасный и незримый бог, обитающий в пустоте духа, тебя, Нерожденный. Услышь меня и повели всем духам покорствовать мне…

Звучали и другие магические заклинания, неизвестные мне имена, производились действия, описать которые мне не под силу. Может быть, запомнилось бы больше, если бы не приторный, отвратительный запах фиалок, который, казалось, еще больше усилился с заключительными словами:

— Ныне я освобождаю этих духов, которые явились. Покажитесь.

Тамблти, и без того сопровождавший каждое слово Иерофанта раболепными кивками, теперь еще и расплакался. До чего трогательное зрелище! Меня так и подмывало уйти, что я и сделал бы в надежде, что Иерофанту, так занятому Тамблти, будет не до меня, но не увидел дверь, через которую вошел. Должно быть, ее задвинули одной из семи ширм. Теперь Иерофант заговорил basso profondo, глубоким басом, который, насколько я понимал, должен был принадлежать тому, к кому он обращался и от чьего имени теперь вещал.

— Услышь меня ныне. Я есть Повелитель богов. Я есть Владыка Вселенной. Я есть тот, кого боятся ветры. Я есть тот, кто властвует над всем сущим, царь, правитель и поспешествующий!

— Кто нисходит? Кто? — вопросила Керикисса, обращаясь при этом не к Иерофанту, а к…

Увы, она обратила свои слова к стенам храма, к его подобной шатру вершине. Нет, наверное, она обращалась к изображениям богов.

— Кто? — снова вопросила она, но я не могу утверждать, что Иерофант ответил именно ей, когда прозвучали его слова:

— Я есть воскрешение и жизнь.

Значит, это Осирис?

— Тот, который верует в меня, пусть он даже мертв, все равно будет жить. И всякий, кто будет жить и верить в меня, никогда не умрет. Я есть первый и последний. Я есть тот, который живет, хотя и был мертв, и узрите: я жив вечно и владею ключами ада и смерти.

Если не Осирис, то наверняка Исида — кто еще стал бы говорить о реинкарнации?

— Ибо я знаю, что мой Спаситель жив и что Он будет стоять в последний день на земле. Я есть путь, истина и жизнь. Никому не дано прийти в лоно Отца иначе, как через меня, ибо я есть Очищение.

При этом последнем слове все адепты приветствовали Иерофанта: «Хуззах, хуззах».

Именно в этот момент я увидел, как филакс отступил от ложной двери, и стоило ему сделать это, как вновь потянуло тошнотворным фиалковым холодом. Холодом пробрало и меня, когда я услышал слова Иерофанта, голос которого упал еще ниже:

— Я прошел чрез врата тьмы на свет. Я сражался на земле и под землей и явился сюда, дабы завершить мой труд, ибо кто дерзнет изгнать меня в пески? Чтобы содеять сие, я перейду в Незримые.

Теперь кажется странным, но я увидел, как адепты поворачиваются друг к другу, хотя, конечно, не мог разглядеть их лиц, просто в движении их капюшонов туда-сюда было что-то… беспокоящее. Что касается самого Иерофанта, я увидел — или, вернее, мне показалось, что увидел, — как его глаза закатились, показав белки, а шрам на его щеке покраснел и набух, уподобившись… губам, угрожающим разлепиться и заговорить. Выглядело это жутковато, и я поспешил приписать все моему капюшону, поту, заливающему глаза, и… сам не знаю чему.

Иерофант нетвердыми шагами, волоча ноги, двинулся к алтарю. Я даже испугался, что он упадет на него. Но нет, жрец схватился за край и стал раскачивать золотые весы. Склонившись над ними и повернувшись теперь к нам, двоим новообращенным, он продолжил читать. Нет, не читать, ибо книга, лежавшая на алтаре, была закрыта. Все присутствующие ловили каждое его слово, когда он продолжил импровизировать голосом, который, казалось, принадлежал не ему.

— Я есть Он, Нерожденный Дух, я есть тот, в ком истина. Я есть тот, кто привел в действие ненависть и зло в этом мире. Я есть тот, кто вызывает молнию и гром, я есть тот, чье пламя не загасить ливням праведности. Я есть тот, чьи уста всегда объяты пламенем. Я есть тот, кто вернулся после осуждения. Я есть тот, кто отвергает изгнание. Я есть тот, кто поднимается из песков, исполненный мщения. Я есть тот, сердце коего взвешено неверно.

Сет? Неужели Иерофант решил вызвать Сета? Ведь это было бы все равно что стать сатанистом. Однако слова его я записываю здесь в точности. К тому же, произнося их, он начал запинаться, а когда обернулся, оказалось, что его привлекательная внешность претерпела ужасное преображение. Кожа сделалась молочно-белой, под стать белкам закатившихся глаз, длинный шрам разошелся и загноился. А когда он заговорил снова, казалось, будто его слова обращены к дрожащему Тамблти.

— Я узурпатор. Имя мое — Змий — Мерило Сердец. Я Сет, восставший для возмездия, восставший, дабы исправить весы Маат.

Все это представлялось более чем странным, а тут еще и все три Властвующих спустились с помоста. Биллиам, как я заметил, перестал вести свои записи, а Император и Премонстратор подскочили к Иерофанту и успели подхватить его, когда он уже падал на пол храма. Он бился в конвульсиях, так что адепты сорвались было со своих мест, но Император успокоил их поднятием руки, и они вернулись на прежние позиции. Дальнейшее они наблюдали в молчании, как и я, не зная, что делать. Вскоре, однако, все для меня было решено.

Я наклонился поближе к сраженному припадком Иерофанту, отчаянно желая понять, не обманули ли меня глаза снова, ибо был готов поклясться, что его шрам закрылся, но тут Тамблти резко повело в мою сторону. Он повалился со своей молитвенной скамеечки на меня, после чего мы оба, переплетенные, рухнули на пол храма. Его била дрожь, и от его приторного запаха мне сделалось не по себе, однако помню, что запах этот воспринимался мною скорее как вкус. Я знал, что это запах фиалок, однако он ощущался как вкус на языке, вкус, не имевший сходства с настоящим цветком. Я мог сравнить его разве что с самым горьким из плодов.[136]

Какое-то время я не мог прийти в себя из-за путаницы в моих чувствах, тем паче что при падении капюшон сбился, намотался мне на голову и я не видел ничего, кроме тени от шелка. Сорвав с головы свой капюшон, а потом и капюшон Тамблти, я увидел, как он приходит в себя. Его взгляд приобрел осмысленность, черные как смоль зрачки сфокусировались на моих, а губы выговорили со странной, зловещей расстановкой на два слога мое имя: «Сто-кер». Его голова находилась чуть ли не на моих коленях. Посмотрев вниз, я отметил, что его левый ус потемнел от влаги, но сначала не придал этому значения. «Стокер», — произнес он снова, губы его дрожали, словно при параличе, а моему взгляду открылось нечто невероятное: плоть его слегка раскрылась, и от этого самого уса по его щеке тянулся шрам — тот самый шрам Иерофанта.

Молодому Биллиаму, нависшему надо мной, я сказал: «Удар», потому что, пытаясь найти более или менее разумное объяснение всему увиденному, пришел к выводу, что Тамблти испытал удар наподобие того, что был у Россетти.

— У него случился удар, и…

Договорить мне не удалось, ибо Тамблти хоть и неуклюже, как новорожденный жеребенок, но все же поднялся и заявил:

— Ничего страшного, джентльмены, я подвержен легким припадкам, вот и все.

Его глаза не блуждали и не закатывались. Шрам исчез. Он приладил свой капюшон, расправил мантию и совершенно неожиданно добавил:

— Давайте продолжим.

Эти слова как будто эхом разнеслись по всему храму.

Иерофант пришел в себя чуть раньше, отпил немного из чаши с освященной водой, поданной ему столистом, поднялся с помощью трех Властвующих, но, когда позволил себе ненадолго выйти из роли, извинившись и сказав, что с ним все в порядке и он просто переработал в последнее время, Тамблти перебил его, повторив:

— Давайте вернемся к обряду.

И мы сделали это! Я был поражен, полагая, что это странное действо на том и завершится, что скоро я выйду из храма и орден Золотой зари останется в прошлом, а Констанция Уайльд у меня в долгу, но не тут-то было. И я вновь спросил себя: а не обладает ли этот американец своего рода гипнотическими способностями, ибо он, простой неофит, дал команду Владетелям храма продолжить обряд — и они послушались его! Невероятно. Какое же влияние имеет он на Генри Ирвинга? На Холла Кейна? На меня? Ибо, не выказав ни воли, ни ума, я, по существу, вернулся к исполнению своей прежней роли.

Внезапно я ощутил озноб: весь покрылся мурашками и холодным потом. В самом храме по необъяснимой причине упала температура, Шелка над головой трепетали на непонятно откуда взявшемся ветру, а не просто сквозняке. А поверх шелков проступали силуэты колышущихся, извивающихся змей, причем я не только не мог, сколько ни моргал, отделаться от этого наваждения, но мне даже казалось, будто я слышу, как шелестят шелка, трущиеся об их чешую. Конечно, я пытался убедить себя, что это всего лишь расстройство чувств, вызванное игрой теней… Увы, в чем только мы не можем себя убедить? Но разве не правда, что, не веря в Сатану, мы тем самым придаем ему силы? И если у нас когда-то и была хоть самая малая вера в Бога, почему же тогда мы отворачиваемся от Его противоположности? Ведь доказательство существования Князя Тьмы есть, и оно, несомненно, было явлено первого, в пятницу.

Но хватит рассуждений. Нужно просто фиксировать факты. Записывай, записывай все, что там происходило.

Властвующие вновь поднялись на помост. Иерофант, сидевший рядом с алтарем, собрав вернувшиеся к нему силы, шикнул на адептов, некоторые из которых, похоже, были готовы задавать вопросы или возмущаться. Фло Фарр в роли Керикиссы возобновила ритуал голосом, в котором угадывалась нервная дрожь актрисы, играющей премьеру.

Иерофант повелел, чтобы читали второй очищающий обряд, что Керикисса и сделала. Чье влияние привело к выбору обряда Незримости, я не знаю, но начался и он, боюсь, что с фатальными последствиями.

Адепты слегка перегруппировались, но общий принцип ритуальных действий в храме, как мне показалось, остался таким же, как при совершении обряда Нерожденного. Столист и Дадуш трижды совершили очистительный обход. И когда Констанция со своей курильницей прошла мимо алтаря, перед которым я стоял на коленях, она взглянула на меня.

Глаза ее были полны удивления и испуга, но в тот момент, когда она, очевидно, решила заговорить, Иерофант торопливо отослал ее назад, к месту, которое она занимала на южной стороне рядом с ложной дверью. Резким взмахом руки вернув на прежнее место и Керикиссу, Иерофант приступил к чтению, точнее к декламации, ибо я увидел, что его опущенные вниз глаза не двигались над лежавшей у него на коленях раскрытой книгой, более того, они время от времени закатывались назад, как раньше. У меня также создалось впечатление, что он даже не понимал слов, которые произносил, просто бубнил их, словно не вполне пришел в себя. Да и вообще трудно было соотнести этого человека, явно перенесшего потрясение и выглядевшего так, будто он вот-вот соскользнет со своего стула, с могучим и властным голосом, гремевшим над неофитами и наполнявшим храм.

Что касается Тамблти, он стоял на коленях, по-прежнему издавая необычайно сильный запах фиалок, и, хотя пережил припадок, сейчас никаких признаков недомогания, кроме разве что легкого подергивания в такт некоторым ритуальным словам, не выказывал. Более того, со стороны казалось, будто весь обряд ему хорошо известен, ибо, приметив уголком глаза шевеление его капюшона в области рта, я понял, что он проговаривает текст одновременно с Иерофантом. Но чей же голос тогда я слышал, ощущая при этом, как невидимая рука словно водит веткой ежевики по всему моему телу?

— Заклинаю тебя Тотом, повелителем мудрости и магии, который есть твой бог и владыка. Заклинаю тебя всеми словами и символами власти, светом моей божественной сути, проникающей в тебя. Заклинаю тебя Гарпократом, повелителем молчания и силы, богом этого моего действа, дабы оставил он тебя пребывать под песками, чтобы окружил ты меня, незримый, неощутимый, защитной пеленой тьмы, дабы зрячие не прозревали меня, когда пребуду я перед их очами, и не ведали они, что кто-то есть перед ними. Повелительница тьмы, к которой никто не может приблизиться, обитающая в ночи, где есть тайна и глубина невообразимая и страшное безмолвие. Я взываю к тебе, дабы окутала ты меня твоей невыразимой тайной. Взываю к тебе, чтобы ты укрыла меня своим покровом, опустила вуаль свою между мною и всем, что принадлежит к внешнему и материальному миру. Окутай меня вуалью, сотканной из безмолвия и мрака, той, что окружает обиталища вечного покоя.

Глядя на Владетелей храма, я понял, что Иерофант не читает и не исполняет ритуал, как предписано. Он сидел неподвижно, сгорбившись, осунувшись, и казался половиной того человека, которым был раньше. Перо Йейтса по-прежнему не двигалось, и я увидел, как и он бросил взгляд в сторону крыши храма. Неужели ему тоже привиделись извивающиеся тени, тоже померещился шорох змеиной чешуи? Но теперь там, поверх змей, копошились и насекомые величиной с ладонь. Я увидел, что остальные адепты надвинули свои капюшоны, беспокойно всматриваясь, словно шелк мог прорваться, так что сверху на нас посыпались бы дождем змеи и… скорпионы! Надо же, здесь, в центре Лондона, скорпионы! Почудилось мне или нет, но я готов был поклясться, что видел, как скорпион со светлым туловищем и скрученным для удара хвостом, перебирая бледными с молочным отливом ножками, исчез в штанине коленопреклоненного Тамблти, а тот мигом позже дернулся и изогнулся в экстазе: несомненно, он был укушен и, несомненно, получил от этого укуса удовольствие.

По-видимому, никто, кроме меня, этого не видел, но уголком глаза мне удалось заметить, что Констанция перевела взгляд с купола храма на ложную дверь. Тем временем вещавший бестелесный голос стал еще более звучным, несмотря на то что жрец и неофит, от которых или через которых он, казалось, проистекал, слабели прямо на глазах. Я приготовился либо подхватить любого из них, если он будет падать, либо хотя бы отскочить в сторону, чтобы не свалиться опять на пол в барахтающемся клубке. Пока же мне ничего не оставалось, только слушать, как продолжает вещать голос:

— Узрите! Он во мне, а я в нем. Я альфа и омега, первый и последний, и моя жизнь есть круг бесконечности. Я меняюсь, но смерть не властна надо мною. Я восстаю из-под песков, мой свет — это свет Ра, мои силы вбирают в себя силы Осириса, Исиды и Гора, ястреба.

Тут голос начал завывать, вибрировать, и теперь то, что он звучал через людей, заполняя их тела и выходя из них, сделалось очевидным, поскольку Иерофант и Тамблти затряслись ему в такт и стали, задыхаясь, произносить имена, которые, как мне теперь известно, были именами Сета.

— Ибо я Апофис, я Тифон, я вернулся в дом Маат, дабы исправить ее весы.

Как описать этот голос, произносивший имена Сета? Завывание, хотя и весьма причудливое, было все же человеческим звуком, однако каждый раз, когда произносились эти имена, звук сопровождался явственной вибрацией. Она колыхала белый шелк моих рукавов, шевелила и шатер над головой, где извивающиеся змеи уже обретали вес, достаточный для того, чтобы обвисли шелка. И хотя я человек сильный и не робкого десятка, признаюсь, что был скован страхом, и слезы навернулись на мои глаза, когда этот сверхъестественный голос продолжил:

— Услышьте меня, повелители троп в портале сего склепа адептов. Дайте мне вобрать сине-черное яйцо Гарпократа как покров укрытия, и да обрету я знание и силу для выполнения сего великого действа и исполнения своей гениальной воли. Дайте восстать тому, кто был несправедливо изгнан в царство песков. Восстань, Апофис! Восстань, Тифон! Восстань, Сет, который положит на чаши весов Анубиса множество сердец, дабы показать, что перо Маат есть не перо истины, но перо лжи. Дабы показать, сколь лжив Гор, наследник! Сколь лживы Осирис и Исида, блудница высшего мира!

Остальные адепты разрыдались, тряся капюшонами. Именно этот общий порыв удерживал меня по сию сторону рассудка. И разве мы все не наблюдали в этот миг Незримое?

Император спустился с помоста и направился в сторону Иерофанта, который остановил его, подняв руку, в то время как другой рукой взял с алтаря древний — не копию, а настоящий антикварный — систр и начал трещать им, пока старая погремушка не развалилась на части. Потом он воздел обе руки и начертал в воздухе пентаграммы Духа — и активную, и пассивную. При этом адепты издали крик, да такой, что все трое Владетелей храма воззвали к Иерофанту, требуя прекратить совершать пассы, взывающие к силам зла.[137] Он, однако, не подчинился, и потому они перешли от предостерегающих слов к делу. Между ними назревал скандал, но тут произошло следующее.

Повернувшись к Тамблти, я вскрикнул, увидев, как из-под его капюшона стекает, причем обильно, так что его шея и ворот быстро темнели, густая, похожая на патоку жидкость. Я подумал, что он не сдержал рвоты, причем с рвотой поднялась черная желчь, хотя было непонятно, как он мог извергнуть ее, пребывая в своей онемелой неподвижности. Возможно, я даже потянулся бы к нему, но тут…

Констанция вскрикнула одновременно со мной, ибо выкрашенный в красный цвет холст ложной двери разорвался и в храм проникло серное зловоние, столь сильное, что рвота началась и у других адептов. Все это время провисшие над нами шелка извивались, и казалось, что они неминуемо прорвутся, поэтому Констанция и остальные прикрыли свои головы руками. Премонстратор призывал к порядку и повиновению, но обряд все равно обратился в хаос, в сущий Пандемониум. Смрад был столь ужасающим, что адептам оставалось либо бежать из храма, либо попадать на пол. То, что я остался на месте, наверно, объяснялось лишь путаницей моих ощущений: то я видел запах в оттенках красного, то слышал вид разорванного холста как звон кимвалов. И в то время как остальные адепты бежали из храма через пронаос на улицу и прочь, я остался и стал свидетелем самого худшего.

Упавший Иерофант и Владетели храма (кроме нас пятерых и Тамблти, в помещении никого не осталось) воззрились на американца, застывшего, словно изваяние, в коленопреклоненной позе. От него исходило равномерное бормотание (неужели так преобразился голос Сета?) и извергался тот адский поток жидкости, которая, как теперь до меня дошло, и являлась источником фиалковой вони, накладывавшейся на серный смрад, истекавший из ложной двери. Только шелка над головой, к счастью, больше не прогибались и куда-то исчезли шевелившиеся по ту сторону тени. Да и та уже не была открыта, как казалось раньше. Мы, все пятеро, воззрились на американца, но именно мне, не знаю уж почему, пришло в голову потянуться и сорвать с него капюшон, чтобы открыть…

О, это был настоящий лик ада, восставшего ада!

Все его волосы, включая растительность на лице, заметно порыжели, даже покраснели. Макушка стала липкой от пота, кожа на скулах натянулась, как барабан, глаза закатились, челюсть отвисла, так что рот широко распахнулся, давая выход ужасному извержению, демонстрируя зев и распухший язык, на котором… Где найти слова, подходящие для описания невероятного?

На языке Тамблти, на его усах, подбородке, горле шевелились, ярко светясь среди черной блевотины, семь маленьких скорпионов, тех самых, которых, согласно преданию, получила Исида от Секвет для защиты младенца Гора от Сета. Но сейчас повелевал ими именно он, Сет, произнося их имена устами американца, который, оставаясь неподвижным, если не считать дрожащих век, возглашал нараспев снова и снова:

— Тефен, Бефен, Местет, Местетеф, Петет, Фетет, Матет…

Казалось, остальные восприняли эти имена как тарабарщину, если вообще их услышали. Биллиам, именно он, наклонился и коснулся плеча Тамблти, как поступил бы человек, желающий разбудить спящего. Черные зрачки Тамблти стремительно вернулись на место, кожа на левой щеке лопнула, из трещины стала сочиться черная жидкость, и скорпионы устремились к ней, словно желая напиться. Фрэнсис Тамблти застыл в коленопреклоненной позе, преображенный до неузнаваемости. По белоснежной коже растекалась черная жижа, на фоне которой поблескивали белые скорпионы, а волосы приобрели огненно-рыжий оттенок.[138]

Йейтс отпрянул от Тамблти, но Император потянулся, чтобы вытереть лицо человеку, пораженному припадком.

— Осторожно, — предупредил я. — Они жалят.

Мой капюшон был теперь откинут, а с ним отпали и все притязания на анонимность, ибо Император обратился ко мне по имени:

— Что вы имеете в виду, мистер Стокер? Что значит «жалят»? Этого человека стошнило, и прежде всего ему нужно умыться. Правда ведь, бедолага?

С этими словами он погладил Тамблти по плечу, и тот повернулся ко мне.

Мог ли я отвернуться? И я увидел, как семь скорпионов исчезли во рту Тамблти, растянувшемся в улыбке, и в шраме на его щеке. Я услышал, словно многократное эхо, как он повторяет их имена. Неужели остальные вообще ничего не слышали? Неужели я один видел этих скорпионов, слышал, как демон отзывает их?

И тогда я решился спросить:

— Разве вы не видите…

Тамблти перебил меня, произнеся своим вкрадчивым тоном: «Сто-кер». Он улыбался, он ухмылялся, когда снова по слогам проговорил мое имя: «Сто-кер», а потом шикнул на меня, как на ребенка.

— Видите, — сказал Император, услышав что-то совершенно другое, — он хочет всего лишь, чтобы вы протянули ему руку помощи… Вы ведь, конечно, сделаете это, мистер Стокер?

В этом не было необходимости, ибо Тамблти, поднявшись, уже сам схватился за мою руку, в то время как Владетели храма — я просто ушам своим не поверил — попросили у него прощения. Извинились перед ним! Может быть, они слишком быстро исполнили весьма замысловатый обряд… и в храме было сегодня очень уж жарко… и, наверно, ордену не следовало в этот день собираться? Но неужели они не видели того, что видел я? Где была Констанция? Где были остальные адепты? Конечно, они могли бы подтвердить все то, что я видел. Но нет, они не сделают этого.

Констанция заболела и слегла на Тайт-стрит. Биллиам только злится, и ответа на вопрос: «Что вы видели в прошлую пятницу?» — от него не дождаться, Флоренс Фарр вообще отрицает, что там присутствовала. Пек вернулся в Эдинбург, откуда я, пока безрезультатно, ожидаю его ответа на две мои телеграммы. Похоже, что я один из всех адептов не нырнул головой вниз, в Лету![139] Чудеса, да и только. Я мог бы усомниться в себе, в своем здравомыслии, если бы не боялся ответа. Вместо этого я буду придерживаться фактов, какими бы странными они ни казались, и собирать их, насколько смогу, побольше, и тут не обойтись без К-Е-Й-Н-А. Я отправлюсь к Кейну. Я вытрясу из него правду о Тамблти. Я узнаю историю этого человека от Кейна во что бы то ни стало, ибо от самого Тамблти мне этого не добиться. В этом я очень скоро убедился.

Мне надо было быстро покинуть храм, но я понял, что мне не позволят уйти без Тамблти. Очевидно, он ранее говорил обо мне с Властвующими и наверняка воспользовался моим именем, чтобы обманом проникнуть в орден, и поэтому теперь все считали, что я несу ответственность за больного американца. Пусть так. Я выведу его из храма, если это поможет мне выбраться самому. Но как только мы окажемся на улице, я задам ему вопросы. И пусть он, черт возьми, на них ответит!

В пронаосе храма адептов не осталось: все они разошлись каждый своим путем, очевидно так и не высказавшись о том, что видели. Владетели храма, выглядевшие несколько растерянно, сменили ритуальные одеяния на обычную одежду и молча удалились, не удостоив странные события даже словом. Вот так забывчивость! Не результат ли это внушения, которому подверглись все, кто присутствовал на… превращения человека в одержимого? Не следует ли мне рассматривать происшедшее в храме именно так?

Вопросы. Слишком много вопросов. Прежде всего необходимо получить ответы у Кейна. И первым будет вопрос: что сейчас с этим американцем? О нем нет вестей вот уже целую неделю, и хотя это меня ничуть не огорчает, но вызывает недоумение.

Мы вышли из храма вместе с Тамблти. Оба молчали и не успели пройти и пяти шагов по улице — причем Тамблти спотыкался, ибо весьма нетвердо держался на ногах, — как я повернул его лицом к себе.

Да только напрасно: что-то в его облике остановило меня, и никаких вопросов, никаких обвинений с моей стороны не последовало, будто я вовсе утратил дар речи, — просто таращился на него, не знаю уж, как долго. В тот самый момент, когда я увидел или, вернее, понял, что Тамблти не дышит, что он стоит передо мной, застыв, как труп, точнее, как ходячий мертвец из преданий… именно в этот момент я услышал пронзительный крик.

Обернувшись, я увидел, что на улице опрокинулся кеб. Кричала не переставая проходившая мимо женщина, которая испугалась бившейся в упряжи упавшей лошади, пытавшейся высвободиться из-под тяжести экипажа. Вокруг пассажира и кучера, лежавших на краю тротуара, собралась толпа. Слышны были свистки, призывавшие констеблей.

Я отвернулся от этой суматохи… и никого не увидел.

Тамблти исчез. Пропал.

Сомнительно, что он нырнул обратно в храм, но на всем протяжении улицы в обоих направлениях его не было видно. Мне оставалось лишь прийти к выводу, что он исчез. Однако исчез ли? Ведь я не так долго смотрел в другую сторону… или долго? От растерянности я громко выбранил американца и в тот же миг услышал, как он опять по слогам произносит мое имя: «Сто-кер». Неужели он рядом? Но где же? «…что я могу становиться невидимым и непонятым для любого сотворенного духа и всякой души человека и зверя, и всего, что мы видим и ощущаем, и всякого Божьего чуда и кары Божьей». Был ли он сокрыт в сине-черном яйце Гарпократа, повелителя безмолвия? Нелепость. Я бы посмеялся над собственными измышлениями, если бы кровь не застыла в моих жилах.

Я пошел прочь, хотя в душе бежал, несся со всех ног, так мне стало страшно. Я никогда не встречался ни с чем подобным.

И когда я дошел до угла, за спиной у меня громыхнуло, да так оглушительно, раскатившись эхом, что мне пришлось прислониться к стене, чтобы перевести дух. Оглянувшись, я увидел констебля — его револьвер еще дымился — он пристрелил сломавшую ногу лошадь, но мне почудилось… — впрочем, что такое игра воображения теперь, перед лицом тех истин, которые я видел? — мне почудилось, будто кровь лошади вытекает из ее ноздрей и, устремившись потоком, буквально заливает улицу. Я стоял, ожидая, что волна крови обрушится на меня, а когда не дождался, то даже опустился на колени у бордюра, чтобы убедиться в ее отсутствии на покрытой щебнем дороге, коснулся ее обеими руками, а подняв их, удостоверился, что они лишь испачканы грязью, а вовсе не заляпаны кровью. Только тогда я поднялся и уж на сей раз действительно побежал.

Я бежал, не разбирая дороги. Я бежал, пока не запыхался. Прошло несколько часов, выпавших из моей памяти, пока я наконец не оказался на Сент-Леонардс-террас, не добрался до дома № 17 и не заперся там на засов.

«Сто-кер». Я слышал это, поднимаясь по темной лестнице.

Заснуть мне удалось благодаря изрядной дозе снотворного — я больше не ставил Россетти в вину пристрастие к хлоралу, — по словам Флоренс, я проспал восемнадцать часов, не проснулся даже, когда Генри прислал ко мне мальчика, чтобы узнать, где я. После пробуждения оказалось, что чувства мои восстановились, а все случившееся весьма отчетливо запечатлелось в памяти. Все это мне, увы, не приснилось.

В последующие дни я больше не слышал своего имени, произносимого по слогам, но почему-то точно знал, что еще услышу.

Между тем — к черту Генри Ирвинга! — на следующий день я отправлюсь на остров Мэн. Там Томас Генри Холл Кейн будет вынужден ответить на все мои вопросы.

А теперь — спать. Я распорядился разбудить меня через четыре часа, иначе пропущу поезд на Ливерпуль, который отправляется в 8.12. Из Ливерпуля я переправлюсь на пароме на остров к Кейну, в его замок. Вопросов у меня легион, остается уповать на то, что завтра к обеду я получу легион ответов.

Да, уповать, ибо за эти дни, с пятницы 1-го, я, похоже, вновь обрел веру — обе стороны уравнения веры находились теперь в равновесии. Если раньше я сомневался в Боге, теперь сомнения исчезли, ибо мне довелось воочию встретиться с Его противником.

Вторник, 12 июня [1888 года],

возвращаясь в Лондон из Ливерпуля

Мой желудок продолжает раскачиваться после нелегкой переправы из Дугласа[140] в Ливерпуль, когда мне пришлось преодолеть более семидесяти морских миль по бурному Ирландскому морю, и хотя мой почерк в настоящее время свидетельствует о качке и тряске вагона, я все же пишу. Я не решаюсь откладывать. Я должен записать разговор с Кейном, пока он еще хранится в моей памяти в неискаженном виде.

С тех пор как произошли те чрезвычайно странные события, которые я буду упоминать здесь как сетианские, у меня нет желания покидать дом. И вовсе не потому, что здесь я чувствую себя в большей безопасности, чем где бы то ни было. Скорее уж потому, что, увидев то, что увидел, я ощущаю себя чужаком в широком мире и ничего от него не хочу. Г. И. в «Лицеум» послана записка с уведомлением о моем недуге, лживая лишь отчасти, ибо мне действительно нехорошо. Пусть обходятся без меня. По правде сказать, теперь, когда Генри откуда-то узнал о моей поездке к Кейну и мне придется по возвращении в театр выслушивать его брань, да еще после того, что я услышал от Кейна, меня все больше подмывает забрать жену и ребенка и бросить Лондон раз и навсегда, ибо где-то в городе затаился Тамблти.

Я отправился к Кейну по двум причинам, нет, по трем, ибо первая такова: он так ко мне и не приехал! Причина вторая: он не соизволил мне написать, чтобы я понял, отчего он молчит. Понял я также, что, если бы мог усадить его у камина, как в былые дни, если бы мог разговорить его, я бы получил ответы на мои вопросы. Причина третья: никто из присутствовавших на вышеупомянутом «сетианском собрании» не хочет говорить со мной, и в этом заговоре молчания мое здравомыслие растворяется, как сахар в чае.

Всю прошлую неделю я размышлял, в какой степени могу довериться леди Уайльд, ибо не желал ее беспокоить, как и не хотел компрометировать Констанцию, к которой она становится все более расположенной. В конце концов в прошлую среду я отправился к Сперанце, ибо у нее одной из всех моих знакомых, не считая Кейна, и сердце и мозги достаточно емкие, чтобы… Короче: не веря ни во что, Сперанца способна поверить во что угодно. А что касается сверхъестественного, то оно служило развлечением ей и сэру Уильяму, да и ее собственное творчество — и художественная литература, и исследования — немало поспособствовало интересу к этой сфере.

К сожалению, я застал Сперанцу в обществе букиниста, которому она из-за нехватки средств вынуждена продавать одну за другой столь дорогие ей книги, и, чтобы не смущать ее, поспешил ретироваться с Парк-стрит. И правильно сделал, ибо Кейн поведал много всего, и теперь я вернусь к леди Уайльд с… Так вот, хотя я не получил ответов на все мои вопросы разом, теперь, по крайней мере, кое-что прояснилось.

О бедный, достойный сострадания Кейн! Как изводили его эти тайны, даже когда он поверял их мне! Ужасная история. И похоже, что в Лондоне дела приняли дурной оборот, ибо телеграмма Губернатора, доставленная в замок Гриба, призывает меня вернуться домой немедленно. Но прежде чем рассказать о том, как я покинул замок и Кейна, мне следует поведать о своем приезде. Записи следует вести соответственно порядку событий.

Итак.

В 8.12 я выехал с Юстонского вокзала на Ливерпуль, ничего не сообщив Кейну, но узнав от Мэри, которая находится сейчас с Ральфом в их доме в Хоторнзе, что Кейн действительно пребывает в замке. Один, насколько ей известно. И я отправился, решив застать его врасплох, припереть к стенке, загнать в угол, как собака кошку, ибо он не оставил мне иного выбора.

Из-за задержек, которые не смог объяснить ни один проводник, мы прибыли в Ливерпуль с двухчасовым опозданием. Еще три часа добавила к путешествию проволочка на переправе в Дуглас, поэтому, когда я наконец увидел с левого борта нанятой мною повозки увитые плющом стены замка Гриба, высившиеся над дорогой из Дугласа в Пил, настроение у меня было весьма скверное.

Свое дурное расположение духа я сорвал на вознице, и извиняло меня только одно: ехали мы так медленно, будто у него в упряжке была лишь половина лошади, а этот пройдоха еще и устроил посреди дороги остановку. Слез с козел, сказав, будто ему нужно занести записку владельцу придорожного паба, хотя подозреваю, что на самом деле он просто хотел промочить горло. Я сидел в повозке, обливаясь потом под палящими лучами полуденного солнца и пристальными взглядами жителей острова. Я был чужаком и потому не обратил особого внимания, когда из вышеупомянутого паба выскочили два юнца и, робко, но внимательно оглядев меня, шустро поспешили к замку.

Так что мне вряд ли стоило удивляться тому, что вскоре у нижних ворот замка Гриба я увидел вроде как управляющего, который холодно осведомился, зачем я пожаловал.

— Это мое дело, сэр, — ответил я, — вас не касается.

И добавил еще несколько слов, суть которых сводилась к предложению убраться с дороги. Он не пожелал. Встал поперек пути, да еще и с длиннющим ружьем в руках, и я еле уговорил его доложить обо мне хозяину, а потом вынужден был ждать под бдительным оком ломового извозчика. Кейн, разумеется, передал свои извинения и приглашение, извозчик удалился, управляющий усмехнулся, и я с красным от злости лицом и сумкой в руке проследовал в замок.

— Дружище, — обратился я к Кейну, который стоял в дверях в деревенском костюме из купленного в Нью-Йорке твида, — похоже, преступникам проще сбежать из тюрьмы Пентонвилль, чем тебе из замка.

Он выглядел усталым, обеспокоенным и ничуть не удивленным моим появлением.

— Живешь под охраной? Неужели тебя приходится оберегать от обезумевших читателей?

Кейн не ответил и не ухмыльнулся, как бывало, более того, моя протянутая рука повисла в воздухе. Воцарилось молчание, но тут Кейн схватил мою левую руку обеими своими. Он задрал мой рукав и принялся трясти руку, выискивая то, что он называл моим «манхэттенским шрамом». От этого осмотра я уклонился, кивнув ему: дескать, все хорошо и покончим с этим.

Глянув сверху вниз в лицо Кейна, что мне волей-неволей пришлось сделать, поскольку мы стояли друг от друга на расстоянии вытянутой руки, я увидел, что все его черты выражают тревогу. Его карие глаза были, как всегда, широко раскрыты, но при этом наполнены слезами. Мешки под глазами выдавали бессонные ночи, так что я, сделав вывод, который, как вскоре узнал, оказался ложным, заметил:

— Похоже, я оторвал тебя от работы.

Он не подтвердил, но и не отрицал этого, вообще ничего не сказал.

— Извини, Кейн, но твое молчание не оставило мне иного выбора, кроме как приехать, ибо ситуация в городе чрезвычайно… осложнилась и тебе следует…

— Тише!

Затравленно озираясь по сторонам, как лисица, за которой гонятся псы, он шепнул:

— Больше ничего не говори, не здесь… внутри, внутри! — и чуть ли не силком затащил меня в замок.

Построенный всего полвека тому назад замок Гриба высился на холме, весь оплетенный плющом. Мэри терпеть не могла замок и из-за его облика, и по причине удаленности от ее любимого Лондона, зато сам Кейн, пользуясь новообретенным богатством, обновлял комнату за комнатой, сад за садом. При этом он играл роль коренного островитянина в пику самым упорным и цепким представителям Налоговой службы Ее Величества, которые настаивали на том, что он англичанин, поскольку родился в Ливерпуле, и налоги должен платить по законам Англии. Все глубже увязая в недоимках, Кейн вел войну богача против государства, войну, в которой я давным-давно отказался участвовать и как барристер, и как друг.

В молчании, которое последовало за странным приветствием Кейна и его настойчивым пожеланием войти в замок, я призадумался, как давно я не слышал его голоса, на удивление глубокого для столь миниатюрного мужчины, отчетливого и весьма ласкающего слух. Не подкачай телосложение, Кейн с таким голосом вполне мог бы завоевать признание на сцене. Знаю, он мечтал об этом, скрепя сердце отказался и во многом именно по этой причине боготворил Генри Ирвинга. Человека мелкого такое крушение надежд сделало бы завистником, но Холл Кейн был не таков.

Когда мы вошли, Кейн закрыл дверь и задвинул уйму засовов. В замке было тепло, душно и все, что только можно, закрыто. Чувствовалось, что даже выходящие на море окна давно не открывались, хотя погода этому явно благоприятствовала. Лязг засовов еще отдавался эхом, когда Кейн извлек из кармана маленький револьвер с отделанной перламутром рукояткой и положил его на столик рядом с дверью.

— В чем дело, дружище? — спросил я, гадая, уж не доконала ли Кейна вконец его хандра.

Он подошел поближе, задрав подбородок, поросший рыжей бородкой, и обратил на меня свой затуманенный взор. Я сразу проникся к другу сочувствием, простив ему молчание, столь сильно меня раздражавшее.

— Говори, старина, — попросил я. — Что стряслось?

Кейн вздохнул.

— Брэм, я должен извиняться перед тобой с этого дня и до последнего вздоха, может быть, мне придется умереть с мольбой о прощении на устах, и все равно я никогда не смогу…

— Господи, Кейн, ты словно цитируешь страницу из Скотта.[141]

Моя шутка не достигла цели: Кейн лишь смотрел на меня не отрывая взгляда. Я понял, что лучше всего дать ему возможность говорить, не перебивая, даже если при этом он ударится в слезы.

Нервно кружась по холлу, обшитому темными панелями, Кейн продолжил:

— Боюсь, Брэм, что иногда я веду себя как самый тупой из смертных, обретающихся под небесами. Безусловно, никому не дано было видеть так же отчетливо, как мне порой, и вместе с тем быть — одиннадцать часов из двенадцати! — таким слепым и безмозглым.

— Сдается мне, Кейн, ты несколько преувеличиваешь, — заявил я, хотя, честно говоря, не совсем искренне — разве не он напустил на меня Тамблти?

И, видимо поняв, о чем я умолчал, Кейн прошептал:

— Тамблти.

Произнес так быстро и с таким презрением, что казалось, будто он выплюнул это имя.

— Верно, Тамблти, — подтвердил я. — Выходит, именно в нем вся загвоздка, — я кивнул на револьвер, чтобы лишний раз не говорить о наглухо задраенном замке, — не только в Лондоне, но и здесь?

В ответ Кейн показал глазами на притолоку над широкой дверью холла, где, как мне запомнилось с прошлого посещения, была вырезана цитата из Барда, если не ошибаюсь, из «Как вам это понравится»: [142]

Кейн вздыхал, пока не стало казаться, что он вот-вот выдохнет свою душу, и наконец уныло произнес:

— Увы, похоже, эти слова больше не верны: тот, кого я имею основания опасаться, вполне может… О, Брэм, я сделал моего врага твоим.

Наверно, простить друга за это непросто, хоть бы он извинялся целую вечность.

— Не бойся, дружище, — сказал я, добавив слово, сорвавшееся с моих уст, как вздох: — Тамблти…

Кейн отреагировал так, словно само это имя было заклинанием и этот человек мог неожиданно появиться. Увы, кто я такой, чтобы сомневаться в том, что он это может?

— Весьма опасаюсь, Брэм, что наш враг объявится здесь, но я принял меры предосторожности, приложил немало усилий.

К таковым, очевидно, относились повышенная бдительность островитян и ружье в руках управляющего. Однако я все же в довольно резкой форме попросил друга растолковать мне, что к чему.

— Я прочитал твои письма, Брэм, все до единого, и твои телеграммы. Я знаю, что происходит в Лондоне.

— Почему же тогда ты не отвечал? Ужасно неучтиво с твоей стороны, Кейн, ужасно.

— Я не могу найти оправдания своим поступкам, — сказал он, — но, может быть, смогу объяснить их. Я действительно надеялся, что Фрэнсис ограничится кратким знакомством с Генри и тобой, а потом оставит вас в покое, но из твоих писем я понял, что он снова взялся за старые штучки.

— Старые штучки? Что ты этим хочешь сказать?

Кейн вздохнул. Он обошел холл, остановившись только затем, чтобы украдкой выглянуть в окно, в ту и другую сторону, осматривая окрестности, сунул револьвер обратно в карман и продолжил:

— Есть вещи, Брэм, которые не требуют слов, вещи, которые не следует записывать даже твоим любимым шифром. То, о чем говорят лишь под жесточайшим принуждением.

— Наверно, ты имеешь в виду тайны.

— Признания, — сказал Кейн. — Впрочем, называй их как хочешь. Но что касается Фрэнсиса Тамблти, могу заверить тебя, Брэм, ты не знаешь их самой малой толики.

— Боюсь, и ты тоже.

Рыжеватые брови Кейна выгнулись дугой. Неужели я приехал не только с вопросами, но и с ответами?

— Тогда облегчим душу? Мы, оба?

— Конечно, — сказал я. — За этим я и приехал.

— А я и боялся, что приедешь, потому что мне придется рассказать тебе такое…

— Само собой, — сказал я, перебив друга, — и такой разговор требует двух удобных стульев. — Я кивнул в сторону гостиной. Может, пройдем туда?

— Да-да, конечно, — согласился Кейн. — Сам себя не помню… Могу позвонить, чтобы принесли чай, если хочешь.

— Очень даже хочу. Знаешь, я наглотался и городской пыли, и деревенской, поэтому сам понимаешь… И ради бога, Кейн, распахни окно на море, ладно? Здесь так же душно, как в будуаре Виктории.

Наконец-то он улыбнулся, но улыбка оказалась столь же мимолетной, как скор и решителен был его отказ впустить в замок воздух. Окна он открывать не станет. Сделать это сейчас было бы «небезопасно».

Небезопасно?

Увы, что бы ни знал Кейн о Фрэнсисе Тамблти, история, которую я привез из Лондона, была совершенно не способна рассеять его страхи.

Чай принесли и подали, и, когда был заказан обед — запеченный хек (единственное, что было под рукой, извиняющимся тоном пробормотала служанка), Кейн начал свою исповедь, которую я записал с его разрешения.

Итак.

— Могу ли я признаться, Брэм, что, будучи мальчиком, отличался… чрезмерной впечатлительностью?

Он подался ко мне со стула с высокой спинкой, говоря шепотом, чтобы его не услышала служанка за дверью. Боюсь, в последнее время Кейн усвоил множество присущих богачам предрассудков, одним из которых является убежденность в том, что слугам нечем заняться, кроме как ходить от двери к двери, от одной замочной скважины к другой, пригнувшись и выслеживая. В качестве меры предосторожности он установил на маленьком столике рядом с дверью гостиной странный прибор, немного смахивавший на токарный станок. Стоило Кейну повертеть ручку, и это диковинное устройство заговорило его собственным голосом. Поразительно.

— Что за чудеса?

Хотя я слышал о фонографе мистера Эдисона, увидеть его в действии мне довелось впервые.

Кейн объяснил. Он недавно, выложив изрядную сумму, приобрел эту машину, чтобы наговаривать и записывать на восковые цилиндры свои тексты. Затем его секретарь переносит их на бумагу. Суть того, как именно работает это устройство, признаюсь, от меня ускользнула, но, надо полагать, у столь хитроумного новшества существует широчайший спектр применений.[144] Поскольку у нас и без того было много неотложных дел, я не стал расспрашивать о новой игрушке Томми, однако беседу мы вели под дребезжащий аккомпанемент фонографа: предполагалось, что поддельный голос Кейна сбивал с толку любителей подслушивать, приложив ухо к замочной скважине.

— Мальчиком, говоришь? Как давно ты знаешь этого человека?

— Впервые я встретился с ним, — сказал Кейн, — в тысяча восемьсот семьдесят четвертом году. Мне был двадцать один год, ему — сорок один.

Бедный Кейн потеребил рыжеватую бородку и усы тонкими пальцами и промокнул носовым платком свой покатый лоб — сказать, что у Томаса Генри Холла Кейна есть сходство с Шекспиром, — самый большой комплимент, который можно ему сделать, — и заерзал на стуле, словно на раскаленной сковородке. Его широко открытые глаза все время избегали моих: меня это прискорбное зрелище отнюдь не радовало, но, увы, мне позарез нужны были ответы.

— Нетрудно рассчитать, сколько ему сейчас, если тебе скоро стукнет тридцать пять, — сказал я.

Кейн кивнул, а я с удовлетворением отметил, что правильно на глазок определил возраст американца — пятьдесят с хвостиком.

— Однако, Кейн, в двадцать один год вряд ли можно считать себя мальчиком.

— Он был в два раза старше меня, Брэм, и делал из меня мальчика. Я был… впечатлительным, да.

— Не понял. Что это значит — «впечатлительным»?

— Послушай, Брэм, в конце концов, я не потерплю, чтобы меня допрашивали. Да еще и в моей собственной гостиной!

Эта внезапная вспышка ярости показалась мне странной, но раз уж в последнее время запал моего друга стал короче, я мысленно велел себе быть осторожнее.

— Ну вот, вижу, настал мой черед извиняться перед другом. Прости, Кейн. Я думал, тебе, может быть, полегчает, если ты…

— В свое время, — сказал он, — все в свое время.

Видно, Кейн принял близко к сердцу мои расспросы: некоторое время мы сидели в напряженном молчании. Кейн рассматривал тыльные стороны своих ладоней, а потом наконец заговорил:

— Тогда, в семьдесят четвертом году, как ты знаешь, я жил в Ливерпуле, вел колонку театральной критики в «Городском крикуне» и, еще не встретил Мэри.

Я кивнул:

— Но ты уже свел знакомство с Генри Ирвингом?

— Да. Мой отзыв о его постановке «Гамлета» дошел до Генри, и он ответил мне приглашением на свое первое исполнение Принца в «Лицеуме». Это было в канун Дня всех святых, тридцать первого октября тысяча восемьсот семьдесят четвертого года.

Несмотря на мои попытки придержать язык, чтобы дать говорить Кейну, нетерпение подстегнуло меня сказать, что мне известно о присутствии Кейна на той премьере, после которой он впервые ужинал с Генри.

— Но ты не знаешь, что он сопровождал меня.

— Тамблти?

На это Кейн лишь закрыл глаза и вздохнул в знак согласия.

— Ты совершенно прав, — сказал я. — Об этом я не знал.

Как странно, что Генри ничего мне не рассказал. Наверняка он помнит о встрече с американцем в компании Кейна, пусть даже и четырнадцать лет тому назад. Не был ли то крючок, на который Тамблти подцепил Генри, а потом и намотал доверчивого Губернатора на леску. Генри — актер, в конце концов, его можно купить за комплимент, а я сам слышал, как красноречив может быть Тамблти, когда ему это нужно.

— Да, — продолжил Кейн, — Генри знает этого человека почти столько же времени, сколько и я, — Фрэнсис прибыл в Ливерпуль в июне, менее чем за четыре месяца до представления «Гамлета» в тот Хэллоуин.

— Откуда…

И поскольку меня раздражало, что он называл американца по имени, я добавил, словно это нуждалось в уточнении:

— Откуда приехал Тамблти?

— Вроде бы из Нью-Йорка, но… он, Тамблти, — Кейн все-таки стал называть этого человека так же, как я, — всегда был путешественником. Или, вернее сказать, бродягой.

— А были у вас общие друзья? Это они познакомили тебя с ним?

Это, увы, прозвучало как грубый намек на то, что Кейн навязал мне Тамблти.

— Нет, — решительно заявил Кейн. — Мы познакомились по объявлению.

Недоумение на моем лице, должно быть, само по себе было вопросом, так что Кейн подтвердил:

— Да, по объявлению. В газете.

— Но конечно, не по объявлению о пресловутом средстве от прыщей?

Несмотря на пристрастие к причудливым одеяниям, которое он, похоже, разделял с Тамблти, я бы не назвал Кейна слишком уж помешанным на внешности.

— Наверно, могло бы быть и так, — пожал он плечами. — Но нет, то было объявление, в котором предлагалось… Нет-нет, Брэм, давай я сначала вернусь назад и скажу, что в двадцать один год я уже был нездоров. Тогда, как и сейчас, моя способность к наслаждению за рамками обыденности зависела от мучительных капризов темперамента, но тогда мне казалось, что это можно исправить. Я думал…

Он умолк и молчал долго, пока я не попросил его продолжать.

— Я думал, — признался он наконец, — что причинил себе вред из-за тайных привычек.

— Ты имеешь в виду самоудовлетворение? Кейн, дружище, успокойся! Такие мысли приходят в голову многим молодым людям.

В других обстоятельствах эти слова, произнесенные между двумя глотками чая, сопровождались бы ухмылкой. Но не сегодня.

— Но что же мог предложить в связи с этим медик? Да еще в печатном объявлении?

— Консультации, проводимые в частном порядке… Своего рода терапию.

— Своего рода, конечно, — буркнул я, заслужив сердитый взгляд Кейна. — И ты обратился к этому… терапевту?

— Да.

Кейн заерзал на месте, как преступник на скамье подсудимых.

— Терапия, состоявшая из…

Но тут я вспомнил о своем прошлом барристера и решил не перебивать, дав Кейну возможность выговориться самому, не спеша, преодолевая мучительный стыд, что только добавляло ему мои симпатии.

— Тамблти, — сказал он, — приехал из Америки, уже имея определенную репутацию.[145] Там он был известен как «знаток индейских трав», и на самом деле многое из того, что он прописывал, обладало целебными свойствами. Это я могу подтвердить. Так же поначалу действовало на меня и его общество. Когда после второй консультации мы удалились в его комнаты и он сказал, что ищет себе спутника для путешествий, эта мысль показалась мне заманчивой, хотя и ненадолго. Тебе хорошо известно, что тогда я чувствовал себя в Ливерпуле так, как будто завяз в трясине. Жизнь словно остановилась, хотя я ощущал в себе внутренний мотор достаточной мощности, чтобы покорить если не весь мир, то уж Лондон точно. Чего мне не хватало, так это горючего.

Среди литературных друзей всегда рискуешь наткнуться на метафору, и теперь я, в свою очередь, взял иголку и нитку нашего разговора, чтобы сделать свой стежок.

— Ненадолго, говоришь? А что отбило у тебя интерес к роли компаньона?

Пока Кейн вздыхал, кряхтел да охал, я снял сюртук.

— Позвони, чтобы принесли воду, хорошо, Кейн? И немного виски, чтобы она была не такой сухой.

Эту просьбу он выполнил охотно, поскольку она давала ему отсрочку, чтобы собраться с духом. Слегка плеснув в бокалы, мы возобновили беседу:

— Ты спрашиваешь, что отбило у меня охоту путешествовать с ним вместе? Пожалуй, его комнаты или, вернее, их содержимое.

— А оно представляло собой?..

— Право же, Брэм, не превращай замок Гриба в Малую судебную сессию.

— Прости. Продолжай.

— Спасибо, я продолжу.

К счастью, он заговорил быстрее:

— Во-первых, я должен сказать, что Тамблти тогда — и, может быть, до сих пор — представляет собой весьма колоритную фигуру. Он был привлекательным человеком, несмотря на вызывающую манеру одеваться и такое же поведение. Когда я впервые увидел его на улице в Ливерпуле, он сидел верхом на белой лошади и вел за собой целый собачий выводок.

— Черт бы их подрал, этих его шавок! — выругался я.

— Значит, они по-прежнему у него?

— Две точно. Они нагадили в костюмерной «Лицеума».

— Должно быть, Генри это взбесило? Архиепископ легче бы перенес наличие грязи в Кентерберийском соборе, чем Генри в своем «Лицеуме».

— Ее обнаружили в гардеробной — костюмерша вляпалась. Но я даже не стал говорить об этом Генри, ибо в настоящее время он одурачен и перепоручил Тамблти руководство театром и «Бифштекс-клубом». Теперь, если ты там обедаешь, то обедаешь с Тамблти. До последнего времени, во всяком случае… Я боюсь, что Генри даже выдал ему ключ.

— «Боюсь»? — повторил Кейн. — Я должен задать этот вопрос, Брэм. Это твое «боюсь» просто фигура речи или ты действительно боишься, что у Тамблти есть собственный ключ?

— Кейн, я не склонен к пустым словесным выкрутасам, — отозвался я не без раздражения. — Да, я боюсь.

— Я не хотел тебя обидеть. Дело вот в чем: я сам боюсь этого человека, и не без причины. Теперь, очевидно, и у тебя есть для этого резоны. Я могу лишь гадать, какие именно.

— Ты гадаешь, Кейн, потому что весы разговора все же склоняются в твою пользу: сначала, если ты не против, изложи свои причины, а уж я — следом за тобой.

Кейн встал, чтобы сменить восковой цилиндр. Я уже приспособился к монотонному бормотанию этого второго Кейна, но с большим интересом слушал первого, который вернулся на место и взялся за виски. — Что ж, желание узнать твои причины побудит меня поскорее изложить свои.

— Буду рад ускорить ход беседы, — сказал я, протянув свой бокал, чтобы он долил еще немного.

По правде говоря, я боялся своей очереди. У Кейна тонкий и скептический ум, и, хотя мне было известно, что, впервые приехав в Лондон, он посещал всякого рода спиритические сеансы, каково его нынешнее отношение ко всей этой мистике, я не знал и понятия не имел, какова будет его реакция на историю, которую я привез в замок.

— Ну что ж, — повторил Кейн. — Вперед через факты, и побыстрее! Фрэнсис в начале нашего знакомства был, как уже говорилось, красавцем, обладателем притягательной харизмы.

— То есть умелым мошенником. Шарлатаном.

— Напротив, — возразил Кейн. — Я всегда находил его диагнозы точными. По существу, ему следовало бы заниматься настоящей медициной и оставить те снадобья, благодаря которым он процветал.

— Значит, он богат?

Нечто подобное я предполагал, но сказанное Кейном насторожило меня еще больше. Неприятно слышать, что у этого человека есть денежные ресурсы.

— Весьма, — подтвердил Кейн. — Как-то раз я узнал, что он перевел шестьдесят тысяч долларов в банк Рочестера — и заметь, это был не единственный случай. Он сам говорил мне, что в лучшие дни дела приносили ему триста долларов в день.

— Дела? Во множественном числе?

— Именно так. Он вступал в партнерство с другими, разъезжал по разным странам.[146] По-видимому, основа его процветания была заложена в Бостоне, но со временем его средство от прыщей приобрело известность в Нью-Йорке, Джерси-Сити, Питтсбурге, распространилось на запад до Сан-Франциско и на север, аж до самой Канады.

— И в тысяча восемьсот семьдесят четвертом году он пересек океан в поисках… английских прыщей и английских пенсов?

— Точнее, не пенсов, а полновесных фунтов, — поправил меня Кейн. — И компаньона.

— Но не ты должен был стать им. Ты говоришь, что раздумал им становиться.

— Да, но, боюсь, не сразу. Понимаешь, Фрэнсис был тем, что французы называют un beau-parleur — краснобай. Дарил он и подарки.

Последнее, судя по тому, как опустился на грудь подбородок Кейна, до сих пор внушало ему стыд.

— Ты помнишь, Брэм, те брюки из шотландки, которые я так любил и надел, когда впервые отправился к Россетти?

— Очень хорошо, — ответил я.

— Так вот, мне подарил их Тамблти и много чего еще в придачу. Мы ходили по городу вместе, нарядившись как денди, но к тому времени, когда речь зашла о том, чтобы стать его путешествующим компаньоном, я уже передумал и отказался наотрез.

— Из-за его комнат, говоришь?

— В каком-то смысле — да. Он обзавелся жильем в Ливерпуле несколькими годами раньше, когда приехал туда в первый раз. У него вообще в обычае держать квартиры в разных местах. Но это его дело: меня в конце концов оттолкнули не сами комнаты, а то, что в них было.

Разволновавшись, Кейн встал, чтобы задернуть шторы, оставив меня размышлять о загадочном содержимом комнат Тамблти. И хотя воображение рисовало мне всякие гадости, ему было далеко до правды, которую я услышал от Кейна.

— Матки, — наконец промолвил он, вернувшись на место.

— Манатки, да, — не поняв, откликнулся я, — но какие именно? Что в его обстановке или имуществе могло тебя так отвратить, что ты стал избегать его, во всяком случае, решил не путешествовать с ним?

— Я только что сказал, — буркнул Кейн. — Никакие не манатки, а матки.

Я чуть не поперхнулся, сглотнул виски и попросил:

— Ты уж будь добр, растолкуй, о чем речь.

И Кейн растолковал:

— Фрэнсис рассказывал мне, что давным-давно перестал заниматься хирургией, как он говорил, «утратил желание резать». Он питал отвращение и к крови, и к скальпелю. Однако однажды ночью, когда мы сидели, потягивая шерри в компании двух его недавних знакомых, один из них предложил нам отправиться на поиски… женщин. Скажем так, легкого поведения. Фрэнсис в ответ начал ругаться. Мне показалось, что он сейчас выставит этого человека. Собственно говоря, вскоре он так и сделал, хотя и не в буквальном смысле… Господи, что за вздор! Теперь я сам вижу, что несу околесицу. Ты, Стокер, заставил меня говорить в духе памфлета, хотя я автор романов.

— В нынешних обстоятельствах не до романов, Томми. Нужны, пожалуй, именно памфлеты — точные и злободневные.

— Как тебе угодно, Брэм. Как тебе угодно… Начнем вот с чего: я знал, что Фрэнсис направил запрос в медицинский колледж, заявив, что ему нужны матки как исследовательский материал «для изучения». Это вызвало подозрения.

— Как, несомненно, и должно было быть.

— Тем паче что, если запросы были разосланы внутри США, те, к кому они были обращены, возможно, слышали о Тамблти недоброе: слухи о нем уже ходили.

— Слухи?

— Множество слухов, — сказал Кейн, — но, Брэм, я могу либо излагать все быстро, либо подробно, с отступлениями. Что предпочтешь?

— Быстро, если можно, — сказал я.

— Получив отказ от своих коллег, Тамблти стал искать «образцы» у похитителей трупов, служителей моргов, в мелких частных клиниках и в результате заставил полки целого шкафа сосудами различных форм и размеров, в которых плавали… женские органы размножения. Поскольку этот шкаф, широкий и высокий, как гардероб, стоял рядом со столом, за которым мы вчетвером недавно отужинали, Тамблти распахнул его для своих гостей, спросив вначале одного из них — разгульного моряка из Лаймхауса, — доводилось ли ему видеть женскую больную… Не знаю даже, что там был за орган, но выглядело это ужасно. Он со стуком поставил на стол банку, в которой болталось желтоватое…

— Боже правый, — воскликнул я, — и после этого гости, конечно, разошлись?

— Ты насмехаешься надо мной, — сказал Кейн, — Вот уж не думал…

— Какие тут шутки, когда меня того и гляди вывернет.

— Мне продолжать?

И он продолжил, объяснив, что Тамблти когда-то был помолвлен, может быть, даже женат на женщине, впоследствии оказавшейся распутницей. По сути дела, она была проституткой.[147]

— Понятно, — сказал я. — И в компании моряков он находил… утешение?

Не нужно было прищуриваться, чтобы прочесть это между строк рассказа Кейна. Однако, сформулировав так вопрос, я позволил себе усомниться в друге, который, защищаясь, сказал:

— Ты ведь сам бывал в обществе Фрэнсиса…

— К сожалению, да, бывал.

— Тогда ты знаешь, он умеет очаровывать.

— Знаю, с этим не поспоришь. Я даже подумал, уж не гипнотизер ли он.

— Судя по тому, что я о нем знаю, это вполне возможно. Теперь, по прошествии времени, мне самому кажется, что я продолжал водить с ним компанию под влиянием какой-то тайной силы, чего-то вроде гипноза.

— Значит, хотя ты отказался сопровождать Тамблти в его поездках, видеться с ним ты не перестал?

— Я не могу этого объяснить, — сказал Кейн. Конечно, он имел в виду, что не готов к этому. — Достаточно сказать, что меня одолевал страх. Я боялся расстаться с ним окончательно. А тут еще и все эти слухи, в том числе касавшиеся другого его компаньона… предыдущего.[148]

— Нет нужды объяснять, друг, — сказал я. — Нет нужды.

После чего мы некоторое время сидели молча, проникаясь взаимным сочувствием.

— Но скажи мне: что еще ты знаешь об этом человеке? Факты, пожалуйста. Время идет к ночи, а мне и самому, когда настанет мой черед, нужно будет о многом тебе рассказать.

— С тобой саквояж. Ты, конечно, останешься на ночь? На завтрак поджаренный бекон и солонина, подадут в восемь, если тебя это устраивает.

— Устраивает вполне. Спасибо, Хомми-Бег.

— Итак, с завтраком решили, а как насчет обеда? Может, пообедаем сейчас и таким образом ускорим движение к сигарам и портвейну?

— Замечательно, — согласился я. — То, что надо.

Позвонив в колокольчик, он отдал необходимые распоряжения, и менее чем через полчаса мы сидели за столом, склонившись над запеченным хеком и другими подобными блюдами без соусов и приправ — подобных кулинарных ухищрений желудок Кейна не выносил. Стол был длинный, но Кейн устроил так, что наши места располагались рядом: его — во главе стола, мое — справа от него. На обшитых панелями стенах висели портреты предков — правда, не Кейна, а кого-то другого — и разлапистые лосиные рога. Именно они и привлекли мое внимание, как будто истины, о которых еще предстояло поведать, зависели от этих рогов.

— Почему, — спросил я наконец, — Тамблти вернулся в Лондон после столь долгого отсутствия?

— Не имею ни малейшего представления, — сказал Кейн. — Скорее всего, в других городах в последнее время ему стало жарковато. Скандалы преследуют этого человека. Или, вернее, он их. Как это было в тысяча восемьсот семьдесят четвертом и семьдесят пятом годах.

Прежде чем Кейн вернулся к разговору о прошлом, мне пришел в голову еще один вопрос о настоящем:

— Ты говоришь, что не видел Тамблти со времени его возвращения?

— Да, — ответил Кейн. — И не хочу видеть. О чем ему было заявлено недвусмысленно.

— Ты так ему и сказал?

— Хорошо: написал. Ты цепляешься к каждому слову… Наверно, опять начитался Конан Дойла?

— Написал Тамблти в том же самом письме, посредством которого ты навязал мне этого злодея? — Не в бровь, а в глаз.

— Едва ли он злодей, — возразил Кейн, на что я лишь выразительно прокашлялся. — Я просто не желаю его больше видеть.

— Вооружился сам и вооружил своего управляющего, чтобы обезопасить себя.

— Наше расставание, — сказал Кейн после некоторой паузы, — было неприятным. Такой же, боюсь, была бы и наша встреча.

Подняв брови, я попросил его уточнить и получил в ответ:

— Разговоры о Тамблти превратились в сплетни, разразился скандал.

Кейн явно не желал вдаваться по этому поводу в подробности, не стал этого делать и я.[149]

— Скажу тебе: этот человек привлекает хулителей, как никто другой. В скором времени в Ливерпуле стали его избегать, как говорил он сам, из-за козней местных врачей, позавидовавших его деньгам. И хотя Ливерпуль он в результате покинул, но не без борьбы — борьбы, в которую, к сожалению, он втянул и меня.

Кейн объяснил, что Тамблти получал удовольствие от таких схваток, тем более что их можно было обыграть в прессе.

— Удачно продать: он всегда помнил о бизнесе. А любой скандал он обращал в свою пользу: Фрэнсис всегда умел искусно приписать все обвинения, все клеветнические слухи профессиональной зависти.

— Понятно, — сказал я. — Если другие завидовали его патентованным средствам, значит, они действительно работали. А продажи шли в гору.

— Именно. К тому же, кто бы ни был его противником, Фрэнсис заставлял людей поверить, будто за всем этим стоит какая-нибудь группировка медиков.

Отбыв в Лондон, куда Тамблти пытался заманить и Кейна, частично преуспев в этом — Кейн нередко бывал с ним в Лондоне, оставаясь, однако, жителем Ливерпуля, — старший из приятелей убедил младшего выступить в его защиту.

Плодом их совместных усилий стали газетные статьи и памфлеты.

— Он был тот еще памфлетист, — сказал Кейн, — но наша совместная работа была ничем по сравнению…

С этими словами Кейн достал из папки, ранее извлеченной из ящика письменного стола, два образца такого рода продукции.

Первый был озаглавлен «Похищение д-ра Тамблти по приказу военного министра США» и имел официальный штамп: «Дозволено цензурой, Сент-Луис, 1866».

— Ну, это, конечно, шутка, — сказал я.

— Вовсе нет, — возразил Кейн, пододвинув ко мне вторую брошюру: «Д-р Фрэнсис Тамблти — очерк жизни талантливого, эксцентричного и всемирно известного врача».

— Ну и ну, ничего себе, — изумился я, — у этого типа еще и мания величия.

О том, что это наименьшая из проблем, которые он создает ближним в настоящее время, я говорить не стал.

— Брошюра о похищении, — пояснил Кейн, — по времени более ранняя и получена мною от ее героя. Вторую я приобрел, как оказалось в конечном итоге… в профилактических, если можно так выразиться, целях, чтобы держать Тамблти на коротком поводке.

Сейчас я сижу в лондонском поезде, увозя обе брошюры с собой.[150] Я прочитал их, как и предвидел Кейн, с изумлением, особенно первую. В ней Тамблти отметает от себя обвинения в причастности, ни много ни мало, к убийству Авраама Линкольна. Невероятно.

Похоже, что Тамблти, покинув Нью-Брунсвик, а потом и Бостон, обосновался в американской столице, где и занялся активной саморекламой.[151] Чем именно он занимался во время войны, в брошюре не говорится, но 6 мая 1865 года Тамблти арестовали за соучастие в убийстве президента, которое было совершено за несколько недель до этого. По-видимому, какой-то юноша, который некогда служил Джону Уилксу Буту в качестве посыльного, засвидетельствовал, что среди знакомых Бута был пресловутый знаток индейских трав. Но тут, похоже, действительно вышла ошибка.

То, что Тамблти носил, среди прочих имен, вымышленное имя Дж. X. Блэкберн, привело к тому, что его путали с доктором Льюком Приором Блэкберном. Последнего поносили в прессе того времени как завзятого конфедерата, но хуже того: ему было предъявлено обвинение в том, что во время войны он вывез с Бермуд зараженную одежду, которую распространял среди северян. Одним из таких мест, по слухам, был Нью-Берн в Северной Каролине, где последовавшая за этим эпидемия желтой лихорадки унесла жизни двух тысяч человек гражданского населения и солдат. Был реальный доктор Блэкберн виновен в предъявленных обвинениях или нет, здесь не имеет значения.[152]

Нам же достаточно знать, что именно путаница с Блэкбернами и привела к аресту Тамблти. После освобождения Тамблти Опороченный сделал из этой истории cause célèbre — повод поднять шумиху вокруг своего имени.

«Мой арест, — пишет он в своем памфлете, — по-видимому, был связан с тем, что нашлись люди, вообразившие, будто бы доктор Блэкберн, известный в связи с дьявольским замыслом заразить северян желтой лихорадкой, был не кто иной, как я сам. В ответ на это абсурдное обвинение я самым почтительным образом сообщаю неизменно великодушной публике, что я вообще не знаю этого изверга в человеческом обличье».

Вот уж действительно изверг в человеческом обличье.

«Я все же надеюсь, что газеты, которые столь усиленно распространяли сообщения, связывавшие меня с этими отвратительными деяниями, нанеся весьма ощутимый ущерб моему имени и положению, ныне воздадут мне должное и оповестят читателей о том, что власти полностью реабилитировали мое доброе имя. Проведя самое тщательное расследование, они не смогли найти никаких доказательств, способных хоть в какой-то мере запятнать мою безупречную репутацию» и т. д.

Можно представить себе, что объем продаж взлетел прямо-таки до небес. Тамблти хорошо усвоил этот весьма прибыльный урок, за который самой справедливой платой, возможно, было бы пребывание в тюрьме, и теперь повсюду, куда бы ни отправился, старался оказаться в центре скандала. И как правило, этого добивался.

В конце обеда Кейн поведал мне, что брошюра, написанная им позднее, подобного брожения не вызвала, чему мой друг был несказанно рад.

— В ту пору я уже хотел избавиться от этого человека. У Лондона своя притягательность, но какую цену должен был я за нее заплатить?

Однако Кейн не избавился или, вернее, не мог избавиться от Тамблти. А цена, которую предстояло заплатить, — истинная цена, — боюсь, еще не определена, ибо, когда я несколько часов тому назад покинул замок Гриба после проведенной там ночи и весьма памятного утра, опечаленный Томас Генри Холл Кейн — уважаемый человек — вручил мне письма, весьма личные письма, написанные рукой Фрэнсиса Тамблти и адресованные самому Кейну. Их я теперь прочитал, и… Боже правый! Если дубликаты этих писем находятся во владении Тамблти, у американца есть средство погубить Кейна, шантажировать его, сделать изгоем, довести до банкротства. До тюрьмы! Ибо первое из этих писем, датированное 28 января 1875 года, начинается со слов столь интимных, что я не могу доверить их бумаге. О Кейн, дорогой Кейн, мне страшно, друг мой, какая судьба тебя ожидает? Как, как нам избежать этого?

Первое письмо, по-видимому, последовало за встречей в Лондоне, ибо в нем Тамблти вспоминает о различных недавно испытанных… удовольствиях и пишет: «Поскольку ты оказался воистину женственным, я чувствую себя весьма тебе обязанным и надеюсь, что через некоторое время смогу должным образом тебя отблагодарить». Как прикажете это понимать?[153]

И Кейн, глупый Кейн, вероятно, отвечал на подобные письма в том же духе, ибо в другом письме Тамблти пишет: «Мне доставляет бесконечное удовольствие получать вести от тебя, поскольку всякий раз они пробуждают во мне желание увидеть твое нежное лицо и провести всю ночь в твоем обществе… Тоска по тебе одолевает меня, когда я читаю твое полное чувства письмо („полное чувства“! О чем только думал Кейн?), поскольку оно не только воскрешает приятные воспоминания о прошедшем, но пробуждает во мне еще большую страсть». Господи боже мой! Такие строки губительны, просто гибельны![154]

Еще в одном письме Тамблти изображает из себя жертву гонений, перечисляя парламентариев и других влиятельных людей, на поддержку которых рассчитывает в своем не названном здесь деле. Он приглашает Кейна посетить его снова при первой же возможности, но заканчивает письмо тем, что укоряет Кейна, просит его не приносить счет из типографии, когда он приедет в следующий раз, а заплатить самому. Возмутительно! И в последующих письмах Тамблти снова заводит речь о кредитах.

«Дорогой мальчик, высылай телеграфом немедленно — сорок. Телеграфируй, телеграфируй, телеграфируй!» В конце письма Тамблти лукаво пишет с притворной застенчивостью: «Приезжай ко мне утренним поездом. Необходимо встретиться. Будь умницей и привези ту сумму, о которой мы говорили».

И подписывается: «Нежно любящий тебя Ф. Т.».

И все в том же роде, вплоть до сердитого письма, датированного 4 августа и отправленного предположительно откуда-то не из Лондона, поскольку в нем Тамблти упоминает о том, что «переехал».

«Кейн, — начинается оно, — больше не испытывай мое терпение. Пришли мне на вышеуказанный адрес 2 фунта, пустяковую сумму, всего лишь 2 фунта, и наша дружеская переписка будет продолжаться, невзирая на мелочи финансового характера, на которых ты настаиваешь. Не бойся: никто ничего об ЭТОМ не узнает, и никакого обмана в отношении тебя предпринято не будет, поскольку у меня нет обыкновения рассказывать посторонним о моих личных делах. Ты оскорбляешь меня, намекая, будто я могу заговорить об этом, о НАС.

Я получил твое последнее письмо, отправленное мне сюда сегодня утром, и удивился, найдя в нем не 2 фунта, которые недавно попросил, а лишь извинения. Я пробуду здесь всего 3 или 4 дня. Обязательно пришли мне деньги почтовым переводом».

Юный Кейн, запуганный подобным образом, должно быть, послал в ответ требуемые два фунта, потому что у меня есть и более позднее письмо, в котором Тамблти несколько смягчает тон, хотя и не снисходит до извинений.

«Ты, наверно, нашел мою последнюю записку излишне требовательной, — пишет он, — но дело в том, что мне действительно нужны были эти деньги».

(Напрашивается вопрос: действительно ли Тамблти является человеком со средствами?)[155]

Упомянутое письмо заканчивается словами:

«В скором времени я окажу тебе большую услугу, чем эта». Можно только надеяться, что услуга, на которую он намекает, заключалась в сожжении всех писем, сходных с этими по содержанию и тону, адресованных Тамблти и написанных рукой Кейна. О да, последствия появления на свет этих писем были бы губительны для автора «Судьи с острова Мэн»! Кейн и вправду подвергается реальной опасности: вполне возможно, письма до сих пор остаются в руках шантажиста Тамблти! Если так, бедняге Кейну, вероятно, придется пожалеть о том дне, когда он в первый раз взялся за перо для какой бы то ни было цели, не говоря уже о том, чтобы изливать свои чувства перед кем-то, подобным Фрэнсису Тамблти!

Вторник, 12 июня 1888 года, позднее

Да, это действительно ужасно. И в этом тоже, несомненно, видна его рука.

С вокзала я прямиком направился в «Лицеум», где застал непонятную и непривычную суматоху. Не успел я даже положить саквояж, как на меня налетели — сперва Джимми у служебного входа, потом две смотрительницы за котами, сбившиеся в кучку вокруг смотрительницы за смотрительницами — миссис Квиббел, заплаканной, без намека на свою неизменную улыбку, и наконец Генри, который, как говорили мне все подряд по пути к кабинету, ждал меня с большим нетерпением.

Мне удалось выяснить лишь то, что инцидент — я так и не понял, в чем он заключался, — произошел прошлым вечером в «Бифштекс-клубе». Однако я не мог связать этот факт со свежими слезами миссис Квиббел. Какое отношение имела она к событиям, которые произошли в личной трапезной нашего Губернатора? Это мне объяснил Генри, и я воздержусь от того, чтобы описывать в этом дневнике тот крайне сердитый вид, с которым давались эти объяснения. Довольно и того, что, по мнению Генри Ирвинга, у меня нет никакого права никуда отлучаться на большее расстояние, нежели то, что позволяло бы мне явиться на его зов в течение не более получаса. Абсурд! Но он уверен в своей правоте.

Так или иначе, Генри начал с того, что вчера, в понедельник 11 июня, миссис Квиббел пришла на работу раньше, чем обычно, в 11 утра. Как раз в это время я находился на пути в Ливерпуль.

— Во всяком случае, так она клятвенно утверждала, — проворчал Генри, сидя по свою сторону нашего двойного письменного стола.

— У тебя есть основания сомневаться в ее словах? — спросил я, усевшись на свое место, спиной к открытой двери. — И что ты имеешь в виду под «клятвенно утверждала»?

Неужели Генри сам допрашивал миссис Квиббел? Он ответил не сразу: Генри Ирвинг вообще склонен не рассказывать, а разыгрывать свои истории, что порой утомляет.

— Эта леди, — сказал он, тем самым бросив легкую тень сомнения на миссис Квиббел, которая, хотя и показала себя как приятная и полезная особа, безусловно, не является леди, — эта леди поклялась, что пришла раньше ланча и зашла в «Бифштекс-клуб». Чтобы навести порядок, прибраться, если надо, и все такое — так она объяснила.

Ужинал ли Генри там прошлым вечером, в воскресенье? Если да, то с кем? Мог ли Тамблти настолько замаскироваться, чтобы, пребывая в компании, не выдать своей одержимости? Этого я, конечно, не знал, потому что в прошлое воскресенье ушел, как только опустился занавес: мне не терпелось приняться за свой дневник, поспать и успеть на тот ранний утренний поезд, который отвез меня к Кейну.

— Скажи мне, Стокер, — сказал Генри, — возложил ли ты на эту женщину обязанность производить уборку в моей столовой?

В его столовой? Да уж.

— При всем моем уважении, Генри, я сомневаюсь, что перечисление служебных обязанностей миссис Квиббел относится к сути дела.

— Ладно, ближе к сути дела, — хмыкнул Генри на манер Шейлока в сцене суда из «Венецианского купца», ибо частица Генри присутствует в каждом из сыгранных им персонажей, как и каждый из них присутствует в нем.

— Эта миссис…

— Миссис Квиббел, — сказал я. — Квиббел!

— Она позволила себе войти в «Бифштекс» — таинственным образом, смею добавить, — несомненно, с кошельком или карманами, соответствующим образом пустыми и готовыми для того, чтобы их набить, и…

— Генри, а у тебя есть основания подозревать эту женщину?

Я очень сомневался, что у него такие основания есть, хотя бы потому, что только что встретил ее в театре, при деле. Будь у него хоть малейшие доказательства, что она совершила кражу в буфетной, он самолично сдал бы ее властям или по меньшей мере вышвырнул бы на улицу.

Я понимал, что мне предстоит сыграть роль Порции при своем Шейлоке, и думал лишь о том, чтобы эта пьеса закончилась поскорее, продолжая гадать, что же такого «ужасного» могло случиться. Конечно, мне хотелось верить, что речь идет о какой-то пустяковой неприятности, просто раздутой Генри до драматического масштаба, но было очевидно: пока он не сыграет свою роль так, как она ему видится, сути дела мне не узнать.

— Так вот, — сказал он, — каковы бы ни были ее причины…

— По моим наблюдениям, миссис Квиббел весьма добросовестно относится к своим обязанностям, — заметил я, не добавив, правда, что одной из них в последнее время являлась слежка за Тамблти.

— Может быть, и так, — буркнул Генри. — В любом случае вчера вечером, оставшись одна в театре «Лицеум», — (как будто я не мог догадаться, о каком театре идет речь), — она вошла в мои личные помещения и обнаружила, что…

— Да?

— Что гриль еще теплый…

— Так порой бывает, Генри, еще несколько часов после ухода последнего из гостей — твоих гостей.

— Ага, — сказал он, высоко подняв согнутый перст, — но как раз в воскресный вечер никаких гостей у меня не было. Будь ты на месте, это, конечно, было бы известно и тебе.

Тут он с силой стукнул ладонью по столу и заключил:

— Огонь разжег кто-то посторонний.

Давно сочувствуя младшим членам семьи «Лицеума», которым приходится после утомительного представления подкрепляться всухомятку холодным мясом и тому подобным, в то время как по театру разносится упоительный аромат жаркого, я сказал:

— Возможно, Генри, кто-то решил разок поиграть в Губернатора. Беда невелика, тем более что повторения подобного легко избежать, просто поменяв замки…

По крайней мере, это сделает бесполезным ключ Тамблти, если он у него имеется. А значит, об этом Стокер позаботится немедленно, пусть только Генри отдаст распоряжение. Но ведь нет же!

— Ты не понял, в чем дело.

— Так ведь ты до дела все еще не добрался.

Генри выпрямился во весь рост. Сейчас он выглядел так, словно играл одновременно безумного Матиаса и Хэла, собирающего войска.[157]

Должен признать, впечатление это производило. Мои слова и вправду были, пожалуй, не вполне уместны, и я непременно бы извинился, но Генри просто не дал мне такой возможности, торопливо заговорив о главном. Как оказалось, случилось следующее.

Миссис Квиббел, войдя в помещение «Бифштекс-клуба», обнаружила тамошний подвесной гриль еще теплым, если не горячим, а на нем лежали зажаренные тушки, которые она сначала приняла за заячьи. Только вот оказалось, что это никакие не зайцы. Это были собаки, маленькие собачонки Тамблти, выпотрошенные и зажаренные на решетке.

— Боже мой! — выдохнул я, тяжело опустившись в кресло.

— Бедные животные были зажарены так, что их с трудом можно было узнать, — сказал Генри.

— Зажарены живьем?

— Вовсе нет. Они были освежеваны, выпотрошены, хотя и неуклюже, а внутренности разложены… разложены на моем столе, представляешь?

— Внутренности?

— Внутренности!

— За исключением сердец, разумеется.

При этих словах я встал и обернулся, поскольку прозвучали они позади меня. В дверном проеме стоял мужчина, которого я бы назвал средним во всех отношениях: среднего роста, веса, телосложения — во всем, кроме репутации, мысленно поправил я себя, когда Генри назвал его имя.

— Стокер, ты ведь встречался с инспектором Фредериком Эбберлайном из Скотленд-Ярда? Он бывает у нас на премьерах.

Встречался ли? К своему смущению, я не мог этого припомнить, но, в конце концов, Генри Ирвингу виднее.

— Сэр, — сказал я, продолжая стоять.

— Мистер Стокер. — Он кивнул в ответ на мое приветствие. — Сущий кошмар, не правда ли?

— Истинная правда, — с готовностью отозвался я, думая о другом: он что-то сказал про сердца?

— Конечно, мы еще только в начале расследования, — заявил инспектор Эбберлайн, — но все ответы, полученные на данный момент, указывают в одном направлении.

Он вошел в кабинет, и мы обменялись рукопожатиями. Его рука была теплой, а вот моя, боюсь, похолодела.

— Скажите, сэр, — начал он, — что вы знаете об этом человеке, этом американце… — Инспектор заглянул в свой маленький, величиной с ладонь, блокнот и закончил фразу: — Об этом Тамблти?

Среда, 13 июня

Кто такой этот Эбберлайн?

Середняк во всем. На полголовы ниже меня ростом, с карими глазами и волосами каштанового цвета, с плешью, но зато с густыми усами и бакенбардами, делающими его больше похожим на клерка, чем на констебля, тем более инспектора первого класса. Возраст приближается к пятидесяти,[158] я бы сказал… короче говоря, середняк решительно во всем, кроме главного — его репутации. На самом деле я помнил инспектора Эбберлайна по одной премьере, когда для него были оставлены два кресла чуть ли не в «губернаторской» ложе, и мне нужно было лишь осторожно навести справки, чтобы узнать о нем больше.

Оказалось, Эбберлайн был недавно переведен в Скотленд-Ярд из ОКР,[159] подразделения «Н», после 14 лет службы в трущобах Спитал-филдза и тому подобных местах и 25 лет общего служебного стажа. Он хорошо знал все слои лондонского общества, от работниц из Уайтчепела до Генри Ирвинга. (На заметку. Спросить Кейна, знал ли он Эбберлайна, когда «трущобничал»[160] и таскался по судам, работая на «Городского крикуна».)

Теперь, когда этот Эбберлайн распрощался со Спиталфилдзом и обосновался в Ярде, мы, надо думать, будем чаще видеть его в «Лицеуме».

Вне всякого сомнения, при его нынешней должности место в зрительном зале ему всегда найдется. Но пропади пропадом Генри, впутавший в это Ярд. Все теперь резко осложнялось, и причиной тому был Тамблти.

Эбберлайн желал знать, что мне известно об этом человеке.

— Немного, инспектор, — ответил я.

Сейчас мы вместе, бок о бок шли через помещения театра вниз, к «Бифштекс-клубу». Генри, разумеется, возглавлял шествие.

Мне не пришлось притворяться, изображая изумление, когда я услышал о собаках. Я немедленно потребовал, чтобы мне показали место происшествия: таким образом, застигнутый врасплох, я пытался выиграть немного времени. Что мне сказать? Что я мог сказать? Уж, во всяком случае, не правду. Даже не большую часть правды. Честно говоря, даже малая ее часть могла легко вывести на Кейна, а я не могу и не стану подвергать его такому риску. Мне придется лгать, но это будет ложь во спасение, не столько ложь, сколько умолчание.

— Немного, инспектор, — повторил я в ответ на повторный вопрос. — Так, встречался с ним от случая к случаю, по большей части в обществе присутствующего здесь Генри Ирвинга.

При этих словах Губернатор повернулся к нам с наморщенным лбом, демонстрируя озабоченность животрепещущим вопросом: кто дерзнул осквернить его трапезную?

— С мистером Ирвингом, говорите, — пробормотал Эбберлайн, царапая что-то в своем блокноте огрызком карандаша, который вытащил откуда-то из густых бакенбард.

Генри хмыкнул. При этом мы, все трое, продолжали идти.

— Да, — подтвердил я. — Тамблти несколько раз обедал с нами здесь, в «Лицеуме», со времени…

Я замешкался, подумав, не сболтнул ли чего лишнего, но Эбберлайн уже уцепился за мои слова.

— Со времени?.. — вопросительно повторил он.

— Со времени своего прибытия в Лондон, — ответил я и, чтобы это не выглядело так, будто из меня слова надо тянуть клещами, добавил: — Это было где-то в начале июня.

— Понимаю, — сказал инспектор, делая соответствующую пометку. — Старый друг, да?

Тут я усмотрел возможность обойтись без упоминания имени Холла Кейна, приглашая Генри высказаться о Тамблти.

— Генри, — сказал я, — мне кажется, американец был в «Лицеуме» на премьере «Гамлета». Или я ошибаюсь?

Об этом событии мне не так давно стало известно от Кейна.

— Нет, не ошибаешься, — бросил Генри через плечо.

— Таким образом, мистер Ирвинг, он ваш давний друг? — спросил Эбберлайн.

— Не совсем так, — заявил Генри. — Даже совсем не так.

И, снова повернувшись к нам обоим, пояснил:

— Я встречаюсь со множеством людей, инспектор, но лишь немногие из них становятся настоящими друзьями.

Эбберлайн кивнул с явным пониманием, и Генри продолжил:

— Более того. Мы не вправе считать доктора причастным к этому варварству лишь на том основании, что эти собаки предположительно принадлежали ему…

— Разве кто-нибудь еще может предъявить свои права на этих двух собачонок?

Я встрял с этим вопросом, перебив Генри, ибо знал, что он терпеть не может, когда кто-то прерывает его тирады, и надеялся, что его гнев вызовет интерес инспектора Эбберлайна. Однако Генри, словно не слыша меня, продолжал:

— Просто мы думаем, что эти несчастные создания принадлежали ему, но он не появлялся здесь неделю или около того.

Так ли это? Задать этот очевидный вопрос я предоставил Эбберлайну, и ответ на него был следующим:

— Нет, инспектор, я ничего не слышал о Фрэнсисе (вот как: оказывается, зловещий Фрэнсис Тамблти уже сошелся с Генри Ирвингом так близко, что тот называет его просто по имени!), с тех пор как мы с ним ужинали в «Гаррике». Боюсь, если вас интересует более точная дата, мне придется свериться с моим календарем светских мероприятий.

Больше по этому поводу ничего сказано не было, ибо мы вошли в «Бифштекс-клуб».

В помещении еще сохранялся запах жареного мяса, правда, пахло не говядиной и не дичью, а… собачатиной. Меня замутило. И уж совсем не был готов мой желудок к созерцанию трудов двух служанок, нанятых неведомо где и оттиравших сейчас пятна с края стола. Причем с того края, где обычно восседал Генри. Как пить дать, скоро он даст мне задание заменить стол. «Проследи за этим, Стокер». Третья служанка занималась самим грилем, тоже, впрочем, подлежавшим замене.

Хотя несчастных животных, ставших жертвами преступления, пресловутого ужасного происшествия, убрали, место, где все это недавно произошло, было еще в беспорядке.

— Прошу прощения, инспектор, вы ведь сказали, будто собаки были убиты в другом месте?

— Этого я не говорил. Но такое возможно.

— Ну конечно же, если бы преступник занимался своей хирургией прямо здесь, крови осталось бы гораздо больше.

Эбберлайн ничего не ответил, и его молчание отбило у меня охоту продолжать подбрасывать идеи. Вне всякого сомнения, человек из Скотленд-Ярда нередко имел дело с доморощенными Холмсами и проклинал за это Конана Дойла.

Инспектор, однако, поймал мой взгляд при слове «хирургия», которое я употребил с осторожностью, ибо хотя и не мог сказать правду о докторе Тамблти, но и выгораживать его не собирался. Вне всякого сомнения, это было дело его рук, это он вздумал практиковаться на собственных животных. Так почему бы не напустить на него ищеек Скотленд-Ярда? Пусть возьмут его след, пусть ищут его, пока не…

Ну найдут они его, а что дальше? Кто его обвинит? Я, участник тайных ритуалов? Или, хуже того, содомит Кейн? Ох, пропади они оба пропадом, и Генри Ирвинг, и этот Эбберлайн вместе с ним! Что делать? Что делать?

(На заметку. Скопировать эту запись и отослать Кейну немедленно. Сообщить, что его могут вызвать в Лондон. И послать весточку Сперанце. Нужно встретиться.)

Инспектор Эбберлайн продолжил расспросы о моем знакомстве с Тамблти. Я сообщил лишь, что по его просьбе в конце прошлого месяца привел доктора на субботний прием к леди Джейн Уайльд, и тут же проклял себя за то, что назвал имя Сперанцы: теперь, чего доброго, Эбберлайн потащится и к ней. К счастью, записывать имя он не стал. С другой стороны, Уайльд не то имя, на которое любой житель Лондона мог бы не обратить сейчас внимания. И я боялся, как бы инспектор не вытянул из меня и другие имена: Йейтса, Констанции. К счастью, этого не произошло, но он удивил меня, спросив:

— Разве вы, мистер Стокер, — тут он уставился в свой блокнот, — не высказывали хранительнице гардероба предположение, что доктор мог украсть что-либо из театральных костюмов?

Большое вам спасибо, миссис Шпилька.

— Украсть? Вовсе нет. Я лишь обнаружил следы собачьего присутствия весьма мерзкого сорта.

— Понимаю, — сказал Эбберлайн.

— Найдя красноречивое доказательство того, что мистер Тамблти с его собаками побывал в костюмерной, я просто обратился к костюмерше с вопросом, не было ли что-нибудь позаимствовано. А «украдено», инспектор, — это слово из лексикона газетчиков, и я его не употреблял.

И добавил с наигранным смехом, предназначенным для Генри, а не для инспектора:

— Не думаю, сэр, чтобы присутствующий здесь Губернатор лично пожаловал вору ключ от «Лицеума», а потому…

Эбберлайн прервал меня, чтобы задать Генри вопрос, на который я сам давно хотел получить ответ: был ли у Тамблти свой ключ?

— Нет, разумеется, — раздраженно буркнул Генри. — Он был здесь желанным гостем и будет впредь, когда вновь появится, ибо я уверен, что он сможет внятно объяснить все… все это. Но отдать ему ключ? Вздор!

Он воззрился на меня. Боюсь, мне следовало приготовиться к наказанию, состоящему из примитивных заданий типа: «Стокер, проследи за тем, Стокер, проследи за этим».

Ну да ладно, сейчас важнее другое. Меня давно беспокоит, как Тамблти проникает в театр и покидает его. Вопрос с ключом прояснился, только вот вместо ясности возникли другие вопросы. Как мог Тамблти с такой легкостью приходить и уходить, не имея ключа? Этот человек просачивается, словно туман! Непонятно, зачем ему вообще понадобился обряд Незримости, исполненный адептами?

Конечно, шутки шутками, но что, если этот проклятый ритуал и впрямь возымел свое действие и теперь Тамблти может передвигаться тайком, мистическим образом, как… сине-черное яйцо Гарпократа? Надо совсем помешаться, чтобы такое пришло в голову! Другое дело, что я видел то, что видел, и в этом не сомневаюсь — иначе точно тронешься.

Еще больше вопросов было нам задано в «Бифштекс-клубе». Я сообщил инспектору немного, а Генри и того меньше, если не считать убежденности Губернатора в том, что миссис Квиббел если даже не сама совершила преступление, то уж явно к нему причастна.

— Проследите за ней, и вы получите ответ, — заявил он.

Инспектор, похоже, не разделял его уверенности. Во всяком случае, когда Генри принялся настаивать, чтобы я уволил женщину, именно инспектор заметил, что подозреваемую лучше бы держать под рукой.

Генри неохотно согласился. Под конец, пообещав всемерно содействовать следствию, я попрощался с инспектором и предоставил Генри сопроводить его до служебного входа. Но прежде чем Генри вернулся в кабинет, что он, разумеется, и сделал, собираясь устроить мне нагоняй, я благополучно покинул «Лицеум» и отправился домой.

Итак, мне удалось избежать встречи с Генри, и я продолжал уклоняться от нее до самого вечера, пока всего лишь четверть часа оставалось до подъема занавеса. К этому времени он уже успел превратиться в Шейлока, и я спасся как от его гнева, так и от его любопытства. Первого я не заслуживал, а чтобы удовлетворить второе, тех скудных сведений, которыми я располагал, было недостаточно.

Четверг, 14 июня, после представления

Сегодня днем я вошел в будуар Сперанцы, рассыпаясь в извинениях.

— Прошу вас, мистер Стокер, перестаньте, — прервала меня она. — К чему все эти извинения? Разве вы добавили нашей семье дурной славы? Если так, тем лучше! Говорите все плохое, что о нас знаете, Брэм, лишь бы мир не стал воспринимать нас, Уайльдов, всерьез.

Сегодня, однако, мне было не до острот Сперанцы. Это я и дал ей понять, не улыбнувшись в ответ. Теперь она знала, что я настаивал на встрече с ней по уважительной причине, хотя явился во внеурочный, «неуважительный», по ее понятиям, час.

— Ну, Брэм, говорите же! Смело и без утайки выкладывайте все вашей Сперанце. Вижу, вас просто распирает от желания высказаться.

Она похлопала по кровати рядом с ней, приглашая сесть.

Я приходил на Парк-стрит в полдень, потом в час и каждый раз оставлял Бетти записку о том, что пришел по делу величайшей важности. И вот, когда Сперанца наконец проснулась, а было это в половине третьего, она соблаговолила принять меня, еще лежа в постели, но уже за работой, облаченная в то, что она называла «литературным одеянием», — свободное платье без корсета из белого батиста, с таким же чепцом. По поводу этого наряда она говорила, что ее дух не может быть свободным, не может испытывать божественное вдохновение, если тело ее стеснено.

— Хотя, — сказала Сперанца, закрывая чернильницу и отставляя в сторону свой кроватный столик для письма, — нынче я далека от того, чтобы взывать к небесным силам. Боюсь, музы оставили меня и посещают теперь лишь моего сына. И эта ежедневная механическая, рутинная работа с пером и чернилами убивает во мне последние ростки вдохновения.

И чтобы у меня не осталось никаких сомнений, что в ее трудах нет ничего возвышенного и что она пишет сейчас ради денег, и ничего другого, она добавила:

— Мои кредиторы настоящие хищники, мистер Стокер.

— Мне жаль это слышать, — сказал я.

И поскольку Сперанца никогда раньше не заговаривала со мной о своей нужде, гораздо большей, нежели моя, я позволил себе высказать предположение, что если у Оскара дела хороши, по крайней мере лучше, чем прежде, то и у нее все наладится. Она ограничилась фразой, что, мол, ее второй сын — «хороший мальчик», и сменила тему, вернув мне свое внимание.

— Прискорбно видать вас в таком состоянии, мистер Стокер.

Я сидел понурившись, уронив подбородок на грудь.

— Ну так в чем же дело?

Еще когда я блуждал по Гросвенор-сквер, ожидая, когда Сперанца проснется, я раздумывал, как мне лучше приступить к изложению своего дела. В конце концов, если речь идет о невозможном, то с этого лучше всего и начать. А потому, когда прозвучал ее вопрос, я выпалил без всяких предисловий:

— Сперанца, я видел невозможное!

Она застонала.

— О боже, я вижу, это серьезно. Но боюсь, Брэм, вы провели слишком много времени среди англичан, поэтому призовите свое ирландское начало и тогда уже беритесь рассказывать. Можете делать это так поэтично, как вам угодно, но в первую очередь налегайте на факты. Факты, пожалуйста! И побыстрее!

Я повторил, что видел невозможное, из чего Сперанца заключила, что я совсем плох, вздохнула и сказала с кривой улыбкой:

— Но, дорогой, невозможного нет. Невозможный сейчас в Париже.

Она взбила свои подушки, устроилась поудобнее и продолжила:

— Но если вы все-таки и правда видели Ас-кара Фингала О’Флаэрти Уиллса Уайльда, я была бы, по крайней мере, рада услышать о его скором возвращении в Лондон: что он вообще там делает, среди этих французов? Не знаю, может быть, это не материнское дело, но Констанция в последнее время чувствует себя не слишком хорошо, и одинокая жизнь на Тайт-стрит ей совершенно не подходит. Мальчики ее изводят, она все время жалуется мне на беспричинные страхи. Я боюсь за нее, Брэм, честное слово, боюсь.

— С Оскаром мы не виделись, — ответил я, — но скажите, что так тревожит Констанцию? Надеюсь, не здоровье?

На самом деле мне ли было не знать, что ее тревожит, ведь мне не давало покоя то же самое.

— Не физическое здоровье, нет.

И Сперанца, что было вовсе не похоже на ее обычную изысканность, выразительно покрутила вымазанным чернилами пальцем у виска.

О Констанции я больше не говорил, лишь попросил Сперанцу при следующей их встрече передать ей мои наилучшие пожелания.

— Это, боюсь, произойдет не очень скоро. Ну ладно, Стокер, довольно об этом. Что там у вас, говорите.

Я набрал воздуху и, собрав всю свою храбрость, спросил:

— Что вы знаете об одержимости?

Сперанца, не помедлив и мгновения, ответила:

— Я ведь ирландка. Задержание, содержание под стражей, удержание штрафов — это все про нас, а вот насчет одержимости — не знаю.

— Сперанца, прошу вас. Это очень серьезная тема и трудная для меня.

— Хорошо, тогда я, мистер Стокер, хоть это и трудно для меня, сначала запишу свои каламбуры.

Она потянулась за листом бумаги и взяла с подставки перо.

— Подождите минутку, я быстро. Ас-кар будет мне благодарен за остроту.

Затем она села выпрямившись, положила руки на колени и сплела свои длинные пальцы. Она смотрела на меня широко открытыми глазами. Короче говоря, она была серьезна, и мне хотелось закричать, ибо я боялся, что теряю друга. Что, если Сперанца сочтет меня сумасшедшим? Но нет, слава богу, эта благословенная леди, истинный друг, выслушав, уточнила:

— Одержимость? В религиозном смысле?

— Более или менее. Можно сказать, одержимость злым духом. Демоническая одержимость.

— Мое мнение… Хм, судя по морщинам на вашем челе и мешкам под глазами, это не простое любопытство и не поиски литературного материала.

— Нет. Для этого существует Британская библиотека. Мне же нужна мудрость, в поисках которой я и пришел в дом Уайльдов.

— И правильно сделали, мистер Стокер, совершенно правильно. Но теперь, я полагаю, последуют подробности.

— О да, — подтвердил я, — великое множество.

Прошло полчаса, за которые я успел поведать Сперанце всё без утайки. Опустив, разумеется, причастность Констанции — это дело семейное. Выслушав рассказ о зажаренных собаках Тамблти с вырезанными сердцами, Сперанца, сидевшая прямо в ходе мой исповеди, откинулась на подушки и пробормотала:

— А ведь он мне сразу не понравился, совсем не понравился.

Долгое время она ничего больше не говорила, глаза ее блуждали, словно не могли сфокусироваться (мне оставалось лишь гадать, уж не слышала ли она голоса или, по крайней мере, пыталась услышать), и сверлили меня, будто выискивая признаки безумия. Их, надо полагать, не обнаружилось, ибо Сперанца как ни в чем не бывало произнесла:

— Во-первых, мы пока никому об этом не расскажем. Обсудим все только втроем: Стокер, Кейн и Сперанца.

— Согласен, — сказал я, желая быть сейчас не слишком многословным.

— Во-вторых, возвращайтесь ко мне завтра в три. У меня есть друг в Риме, который передо мной в большом долгу. Сегодня же пошлю ему телеграмму, и он не замедлит с ответом.

— Священник?

— Бывший, и обладатель весьма тонкого ума. Я скажу ему, что это связано с моими исследованиями, и он поможет советом, пришлет нужные книги и все такое. Завтра к трем я уже буду знать больше. Да, и моего ирландского поэта я тоже приглашу.

— Йейтса? Вы надеетесь получить от него разъяснение того, что я рассказал?

— Вот именно, — подтвердила Сперанца. — Уверена, вы не станете возражать. Этот мальчик-мужчина обладает всеми признаками гения, но я испытаю его, проверю узы, связывающие его с миром большим, чем этот. Пусть наконец покажет, кто он, чародей или притворщик.

Она была права. Свидетельства Йейтса, если ей удастся отсортировать факты из его обычной словесной шелухи, были бы полезны и Сперанце, и мне, а может быть, и Констанции.

— И нам нужно узнать побольше об этом ордене, — заявила Сперанца. — Когда я предлагала вашу кандидатуру для членства, Брэм, мне и в голову не приходило, что они так глубоко погрузились в мир духов. Прошу извинить меня, если…

До этого случая я ни разу не слышал, чтобы леди Уайльд не завершила фразу, но, возможно, она просто отвлеклась, набрасывая по нескольку строк и для Йейтса, и для своего римского друга. Я вызвался сам отнести ее послания на телеграф и отослать обоим — поэту и клирику. Но боюсь, что, направляясь домой, я все время буду прислушиваться, не зазвучит ли на улицах: «Сто-кер, Сто-кер».

Когда я уже встал, чтобы откланяться, Сперанца удивила меня, поинтересовавшись, почему я ищу ответы на эти вопросы. И что я намерен делать с этим американцем? Спасти его? Изгнать из него демона?

— Сдается мне, — подвела она итог, — вы с мистером Кейном были бы очень рады никогда его больше не видеть. В особенности мистер Кейн.

— Да, совершенно верно, — ответил я, — но, боюсь, это трудно устроить.

А что мы намеревались устроить? Я долго раздумывал, прежде чем ответил, что не имею ни малейшего представления, и добавил, что, каковы бы ни были наши намерения, нам необходимо действовать самостоятельно, не прибегая к помощи властей. Иначе Кейну это может слишком дорого стоить.

Я поблагодарил Сперанцу. Еще недавно мне было боязно при мысли о том, что она скажет, а теперь я удивлялся тому, как вообще мог усомниться в этой женщине.

— Добро пожаловать, — сказала она, подзывая меня поближе, и, когда я склонился к ней, взяла мое лицо в ладони и поцеловала в щеку. И, подергав, как это делают дети, мою бородку, причем довольно сильно, с улыбкой добавила: — Bienvenue[161] в невидимый мир, Брэм, пребывающий в тени нашего… Сэр Уильям верил в вас. Он клялся, что однажды вы непременно увидите эту тень.

И в то время как я спускался по лестнице к выходу, моргая, чтобы убрать слезы, Сперанца уже звала Бэтти, с приказом принести нужные книги ей в постель, pronto![162]

Суббота, 16 июня 1888 года

Дражайший Кейн!

События прошедшей недели, несомненно, требуют того, чтобы о них рассказать, но пришлось повременить с этим до настоящего момента, за что прошу прощения. Впрочем, это и к лучшему, ибо теперь у меня имеется больше, гораздо больше заслуживающих изложения сведений. Сейчас 2.35 утра, я только что вернулся домой после долгой прогулки с Генри по так хорошо знакомому тебе Уайтчепелу и его окрестностям. Я подчеркиваю это «знакомому», потому что там сегодня… Но нет, обо всем, даже о нём, в свою очередь.

Пока же позволь мне просто сказать, что дела не двигаются или, во всяком случае, так это выглядит. Я хочу сказать — настоящие дела, ибо боюсь, не стал ли я жертвой разыгравшегося воображения… О, прости меня, друг мой. Мне сейчас нехорошо, и даже если бы я поднаторел в искусстве повествования… Впрочем, в том, о чем я намерен рассказать, искусство никакой роли не играет.

Начну с того, что относится к леди Уайльд.

Слава богу, она мне поверила! Широк ее ум, но дух ее еще шире. Более того, она получила подтверждение от ирландского поэта, присутствовавшего при «сетианских» событиях. Вот что она об этом сообщила.

Разумеется, я отправился немедленно.

Упомянутый римлянин является священником и другом леди Уайльд. Она получила от него сведения, касающиеся, в частности, одержимости, о чем я вскоре поведаю, но сначала… Ох, Кейн, извини, что пишу так бестолково. Сумбур на этих страницах отражает сумятицу последних дней.

Прости меня, друг мой, что не послал телеграмму: виной тому ужасное происшествие, имевшее место еще до моего возвращения.

Я медлил в надежде раздобыть побольше фактов, но из этого ничего не вышло. Немногие же имеющиеся приведу ниже.

Некто (нет сомнений в том, что именно он) зажарил обеих своих собак на гриле «Бифшекс-клуба», удалив сначала у них сердца. Сущий кошмар! Но хуже того, Генри привлек к нам недреманное око инспектора Скотленд-Ярда Ф. Дж. Эбберлайна, в чьем ведении некогда находился Уайтчепел и т. п. Если ты что-нибудь знаешь об этом человеке, срочно телеграфируй. Не бойся, от инспектора (но не от Сперанцы) я твое имя утаил. И опять же не бойся: она женщина мудрая, многоопытная и свои насмешки приберегает для простофиль. Художники для нее — вне общепринятой морали, а раз эти законы к ним неприменимы, то и не могут быть нарушены.

О Кейн, как бы я хотел, чтобы ты был здесь! Боюсь, этот устаревший способ общения, на который уходят дни, не адекватен моменту. Будь добр, установи у себя телефонный аппарат. И держи у двери собранный в дорогу саквояж, ибо может случиться, что ты будешь срочно вызван в Лондон, будем надеяться, мною, а не инспектором Эбберлайном. Времени на сборы может не оказаться. И Кейн, как только получишь вызов, приезжай! Ты должен! Ты будешь нужен здесь леди Уайльд и мне, дабы наша троица стала полной. Ибо он покажется снова. Точнее, уже показался. Нынешней ночью.

Но сначала о римлянине.

Он задал Сперанце такой вопрос: установлено ли нами, какого рода одержимость Тамблти — полная или неполная? Понимая, что тебе это ничего не говорит, привожу пояснения, которые этот священник дал Сперанце, а уж она, в свою очередь, мне.

Итак.

При неполной одержимости одержимый является добычей своего… скажем так, захватчика, но остается при этом самим собой. В теле одержимого обитают две сущности, которые борются между собой, и экзорцист может вмешаться в эту борьбу, изменив баланс сил в пользу одержимого. Иное дело — полная одержимость, встречающаяся, по словам римлянина, гораздо реже, когда личность одержимого полностью подавлена, воля к сопротивлению отсутствует. Он как бы становится соучастником, сам желая одержимости. (А если кто и ищет благосклонности инфернальных сил, так это, несомненно, Фрэнсис Тамблти!) Полностью одержимый человек проявляет безволие, никакой борьбы с силами зла не происходит, а там, где нет внутренней борьбы, экзорцизм не приносит результата. НИЧЕГО ПОДЕЛАТЬ НЕЛЬЗЯ.[163]

Если в случае с Тамблти это так — он и есть истинное зло.

Кейн, Кейн, Кейн, что же мы будем делать? Что-то, конечно, делать придется, ибо было бы глупо надеяться, что мы больше не услышим об этом человеке и о вселившемся в него демоне. Ну а если одержимость полная, человек и демон составляют единое целое. Так ли это в данном случае, мы должны выяснить. Пойми, Кейн, если можешь, мы должны найти изверга и установить: неполной или полной является его одержимость. В первом случае можно рассчитывать на помощь Церкви в изгнании беса: что порождено ритуалом, ритуал и исправит. Во втором случае, если Тамблти одержим полностью, зло пребывает среди нас, и…

Римлянин пишет, что единственное средство в такой ситуации — убить одержимого: тогда демон вынужден будет покинуть его тело.

Убить, вот так! Но прежде чем назвать меня безумцем, Кейн, позволь еще раз напомнить тебе, что Тамблти уже явился! Или это я пришел к нему? Но тогда, выходит, он притянул меня. Не в этом суть, главное: я знаю о его присутствии.

Предваряя рассказ, я должен сообщить, что мы с Генри в определенной степени восстановили дружеские отношения как раз в связи с этой жуткой историей с собаками. Поскольку трудно было не связать ее с исчезновением Тамблти, это заставило Генри взглянуть на него в совершенно новом, не столь благоприятном свете. Генри не смог отрицать факты и склонился к общему мнению об этом человеке, хотя того, что ошибался на его счет, признать все-таки не пожелал. Что же до меня, то я могу лишь выразить надежду — от своего имени, от твоего и от имени всех, кроме инспектора Эбберлайна, — что мы видели след доктора Тамблти в последний раз. Чтобы успокоить Генри, а также отвадить Эбберлайна от «Лицеума», мне пришлось уволить ни в чем не повинную женщину по имени миссис Лидия Квиббел. Однако, упуская все эти жалостные подробности, я лишь скажу снова: да, мы с Генри достигли своего рода примирения и по этому случаю после вечернего спектакля, как это часто бывало, отправились с ним на прогулку. Из-за самоуверенности нашего Бассанио Генри кипел от ярости, и все же прогулка обещала стать бодрящей и долгой. Так оно и вышло.

Нас понесло в Уайтчепел.

Вообще-то Генри не против того, чтобы его узнавали во время посещения трущоб. Однажды мы с ним даже случайно встретились с принцем Уэльским. Но нынче был другой случай, ибо в Генри все еще бурлил гнев.

Покинув «Лицеум» в спешке, он умудрился остаться в том самом черном плаще Шейлока, на котором так хорошо видны плевки Антонио.[164]

А поскольку он еще и не стер грима, его бледность привлекала такое внимание, что я посоветовал ему поднять повыше ворот плаща. Так он и сделал, впрочем, от воротника и накидки не было никакой пользы. По настоянию Генри мы зашли в «Десять колоколов», засели в углу за его любимым столиком и стали наблюдать, а точнее, «изучать жизнь низших представителей нашего вида». К счастью, Генри никто не узнал.

Поскольку сейчас стрелка часов приближается к трем утра, выходит, что мы с Генри вновь вышли на улицу примерно часа два назад, минуты не в счет.

Идея послоняться по закоулкам Уайтчепела принадлежала Генри. У меня еще теплилась надежда, что удастся поспать, однако, когда я сказал об этом Генри, он меня и слушать не захотел. В том настроении, в котором он пребывал той ночью, ему во что бы то ни стало была нужна компания. Хоть моя, хоть обезьяны по имени Джек, которая так потешает публику в зверинце Риджентс-парка.

В качестве компромисса — редкое явление, когда имеешь дело с Генри Ирвингом, — мы сошлись на том, что пропустим напоследок по пинте в ближайшем пабе, после чего расстанемся. Я отправлюсь домой, а Генри — куда ему заблагорассудится.

Вскоре мы обосновались в «Красном льве», что на Бэтти-стрит, к востоку от Бернер-стрит, совсем рядом с Коммершиал-роуд. Там Генри узнали, и настроение его улучшилось. Мы могли бы пропьянствовать всю ночь, будь у нас обоих такое желание. Но на выпивку тянуло только его. Я потягивал свое пиво, глядя в окно, и слушал, слушал, слушал, как он разглагольствует о делах «Лицеума».

И тут я увидел Тамблти.

Собственно говоря, первым его увидел как раз Генри.

— Стокер, — тихо спросил он, — ты знаешь этого человека?

— Какого человека? Где?

— Да вон же, прямо там. Таращится с улицы.

Тамблти чуть ли не расплющил нос, прижавшись к стеклу, но при свете фонарей, падавшем сзади, казался… или это была тень…

Нет, сначала я его вообще не видел. Но он был там, был. И смотрел! Кровь застыла у меня в жилах. Тамблти вернулся, он был здесь, но хуже того — Генри его не узнавал!

— Так ведь, Генри, — недоумевал я, — это же он! Это…

— Кто, Стокер? Я его знаю? Он… стоящий человек? Позвать его к нам?

«…что я могу становиться невидимым и непонятым для любого сотворенного духа и всякой души человека и зверя, и всего, что мы видим и ощущаем, и всякого Божьего чуда и кары Божьей».

Удивительное дело.

— Нет, — сказал я. — Ты… ты его не знаешь. Не стоит подзывать его к нам, вовсе не стоит.

Тамблти тем временем неотрывно смотрел на меня, да так, что Генри, прикрыв рот ладошкой, как будто хотел прокашляться, заметил:

— Стокер, ты только посмотри, как он на меня уставился. Мне это совсем не нравится.

— Мне тоже, — только и смог произнести я в ответ.

Но как мог Генри видеть Тамблти, не видя его? Или обряд Незримости, совершенный над ним, обеспечивал не невидимость в буквальном смысле, а маскировку? То есть Генри видел его, но не узнавал. Но я-то и видел, и узнавал. А еще я его слышал.

«Сто-кер, Сто-кер», — послышался его зов.

Если Генри что-то и говорил, я этого не слышал, ибо все мои чувства были обращены на стоявшего там, за стеклом, Тамблти. Его тело было скрыто под плащом и казалось каким-то искривленным, перекрученным, словно у него появился горб. Проще говоря, его тело казалось не вполне его собственным. Даже не знаю, Кейн, узнал бы ты его или нет. Или же в миг явления Сета, когда я стоял на коленях рядом с ним, ритуал каким-то образом сделал его видимым только для меня, для меня одного? Но, боюсь, на этот вопрос, Кейн, у тебя будет случай ответить самому, ибо, похоже, выбор у нас с тобой такой: или преследуем мы, или преследуют нас, или охоту ведем мы, или она идет на нас.

Я таращился… нет, мы оба, я и Тамблти, таращились друг на друга, и он произносил, как заклинание, мое имя: «Сто-кер, Сто-кер», причем губы его при этом не шевелились, но физиономия расплывалась в улыбке, подобной… Увы, как ни хотелось мне отвести взгляд, ничего не получалось, и мне поневоле пришлось созерцать доказательство его одержимости.

Кожа на его лице была натянута, как на барабане. От морщин и всех прочих признаков возраста не осталось и следа. А когда он улыбнулся, кожа на его левой щеке, от уса кверху, лопнула и разошлась, как это было в храме, и оттуда стала сочиться та же черная, липкая жидкость. Глаза закатились так, что были видны белки, но через мгновение вернулись в прежнее положение, полыхнув огнем.

«Сто-кер, Сто-кер».

И среди этих странностей я едва расслышал вопрос Генри:

— Стокер, почему он не уходит? Ты уверен, что я его не знаю? А что, если я пренебрегаю вниманием значительной персоны?

Ответить я не смог. Хотел, поскольку считал маскировку самой мудрой линией поведения, но не мог: слова застряли у меня в горле. Я вообще способен был только сидеть и смотреть. А Генри ничего этого не видел. Ни этого дьявольского представления здесь, на Бэтти-стрит, ни последующего доказательства странности происходившего, когда я обнаружил на тыльной стороне своей ладони скорпиона в два дюйма длиной, белого, как свет. Я дернулся, чтобы стряхнуть его.

— В чем дело, приятель? — проворчал Генри. — Ты ведешь себя чудно. Как тот малый на улице.

Теперь за мою ладонь цеплялся второй скорпион, которого мне с трудом удалось сбросить. Хуже того, я опустился на одно колено и принялся искать на грязном полу других скорпионов, которых там и в помине не было. И никакого Тамблти на улице тоже не было. Генри поднял меня на ноги и спросил:

— Что за чертовщина с тобой, Стокер?

Вот уж действительно чертовщина.

— Где? Где?

Он наконец убрался. Надо же, каких только чудаков на свете не бывает, а, Стокер? Слушай, может, повторить? Мне кажется, тебе стоит.

Генри уже повернулся к стойке, подняв два пальца.

— Виски, — прошептал я. — Виски, пожалуйста.

И когда Генри отошел позаботиться о выпивке… что-то потянуло меня к двери, прочь из «Красного льва», на Бэтти-стрит. Выйдя на улицу, я не увидел никаких признаков Тамблти, не услышал я и своего произносимого нараспев имени. Но он был здесь!

Воздух был наполнен запахом фиалок. А на тротуаре, на том месте, где он стоял, виднелась кровь. Я наклонился и потрогал пальцем так и есть, кровь, причем свежая. Его собственная или он держал под плащом что-то кровоточащее?

Генри, подойдя ко мне, спросил, все ли со мной в порядке. Я ответил, что все нормально.

— Тогда пойдем, — сказал он, беря меня под локоть. — Похоже, виски тебе не повредит.

С этим я согласился, но, когда Генри уже вел меня назад в «Красный лев», мне показалось, будто на улице в свете фонаря что-то поблескивает — в фут длиной, покрытое мехом. Мне потребовался миг, чтобы сообразить, что это такое. Я отправил Генри в паб одного, сказав, что меня мутит, а сам, подойдя к находке, согнулся, схватившись руками за живот, чтобы как можно натуральнее изобразить рвоту.

Генри обеспокоенно краем глаза смотрел в окно, стараясь не задеть меня излишним вниманием, полагая, что если человека тошнит, его нужно оставить в одиночестве, а настоящему другу лучше сделать вид, что он ничего не замечает.

Разумеется, меня не рвало. Я согнулся над тем, что увидел, и распростер, как крылья, полы своего пальто, чтобы никто не заметил, как я достал из кармана платок и… ткнул только что убитую кошку в живот, чтобы убедиться: да, она недавно была разрезана вдоль и выпотрошена. Проверять, на месте ли сердце, я не стал: и так было ясно, что оно отсутствует.

«Сто-кер, Сто-кер».

Я снова услышал зов, но на сей раз он сопровождался смехом.

По возвращении в «Красный лев» я допил виски и заказал еще, потом кое-как попрощался с Генри, нанял первый попавшийся кеб и за двойную плату велел вознице побыстрее гнать домой. И вот я здесь, Кейн, заканчиваю это письмо, в котором изложил все странности последних дней, последних часов. Осталось только поставить подпись. Сейчас я сложу его, засуну в конверт и отошлю тебе, сохраняя достаточно здравого смысла, чтобы сказать: «СБЕРЕГИ ЭТО», ибо я более чем уверен, что мы ведем записи, которые должны уцелеть, должны сохраниться как наше свидетельство о явленном нам зле.

Подтверждаю получение твоего письма. Увы, с тех пор прошел не один день, и в течение всех этих дней я не мог тебе ответить. Стоило мне взяться за перо, как оно замирало в моей руке, а в голове снова и снова звучал один и тот же вопрос: как ты мог, Кейн, так обо мне подумать?

Неужели ты вообразил, будто я сам не задавался в последнее время вопросом о своем душевном здоровье? Ты предполагаешь, что нет, и решил сделать это за меня. Не очень-то это по-дружески, не говоря уж о том, что мы связаны общей тайной. Должен ли я напомнить тебе о письмах, находящихся в распоряжении твоего злодейского приятеля?[166] Должен ли я напомнить тебе, что, прежде чем ты познакомил меня с Тамблти, я был просто несчастлив, тогда как сейчас мне и слов не подобрать для описания своего состояния. Но вот ты, похоже, нашел нужное слово: безумие. Увы, если мой рассудок покинул меня, именно ты, Кейн, указал ему дорогу.

Помнишь ли ты день в конце 1886 года, когда мы вместе ездили в Эдинбург? С нами еще был Генри. Это было накануне твоей свадьбы, накануне того, как ты выбрался из совершенно неприемлемой ситуации. Выбрался, позволю себе заметить, с помощью превосходного плана, предложенного мной. Тогда мы, трое друзей, забрались в таверну, которая находилась в тени городского замка, высоко вознесшегося над Королевской Милей, и там напились до состояния незамутненной откровенности, в результате чего ты, Кейн, признался, что однажды, глянув в зеркало, не увидел там ничего. Безумие? Разве я тогда поставил тебе столь оскорбительный диагноз? Нет! Я не сделал бы этого никогда! Почему же ты сейчас так поступаешь? Почему ты не можешь оказать мне любезность, выказанную Сперанцей? Такова твоя вера в друга. Это ведь такая же любезность, какую я оказал тебе в Эдинбурге, когда ты признался, что однажды утратил свое «я».

В завершение скажу лишь одно: оставь свой замок, приезжай в Лондон, и вместе мы убедимся, что твое имя не будет произноситься шепотом на улицах. До тех пор пока ты не окажешься в городе, рядом со мной, чтобы видеть то, что вижу я, слышать то, что слышу я, ты, конечно, можешь называть меня сумасшедшим. Но знай, до тех пор я буду называть тебя трусом.

Некогда твой,

Воскресенье, 1 июля

Прошел месяц с «сетианских» событий и две недели после написания моего столь холодного письма Кейну. (Без ответа.) Еще две недели, и сезон завершится, труппа «Лицеума» разъедется.

В последнее время я не обращался к этим страницам, не вел записи и, какое счастье, Тамблти не объявлялся и не произносил мое имя. (Вопрос. Если я слышу его, значит, он рядом?) Необходимость постоянно присматриваться и прислушиваться выматывает меня, хотя хуже всего — ожидание. Ибо я знаю, что он появится: мое имя, произнесенное как заклинание, вероятно, обещает это. И вот я всматриваюсь во тьму и вслушиваюсь в тишину в страхе, не прозвучит ли снова мое имя, которое нашептывает Тамблти-Сет, порождение того темного альянса, свидетелем которого я стал месяц назад?

Но я должен и буду терпеть. Еще две недели «Венецианского купца», а потом сезон закончится и Генри отправится на Средиземное море. А Фло с Ноэлем уедут на лето в Дублин. И я останусь дома один. Если, конечно, тоже не снимусь с якоря. Уеду ли я? Могу ли остаться? Отправлю ли снова Кейну письмо с просьбой приехать? (Вопрос. Извиниться?)

Вопросы, ничего, кроме вопросов, и в ожидании ответов я убеждаю себя: если я полезен, то буду вменяем. Сейчас ночь, глубокая ночь, но я боюсь спать, страшусь своих снов. И того, что, когда я проснусь, этот смутный сон все равно останется со мной. Хуже того. Когда я наконец понимаю, что проснулся, вернувшись, хочу я того или нет, к жизни, мысли мои тут же обращаются к бедолаге Пенфолду. Почему? Почему?

14 июля, суббота, 2 часа ночи[167]

Дело сделано, еще один сезон пережит. «Лицеум» погружается в спячку, хотя ненадолго, боюсь, совсем ненадолго, поскольку Генри только и толкует что о «Макбете». Как там дела у Харкера с реквизитом? Когда мы наконец выберемся в Эдинбург? Что с крылышками жуков для украшения платья леди Макбет? И все в таком роде. Я обещал телеграфировать ему в несколько портов вдоль побережья Ривьеры, поскольку завтра он отплывает из Саутгемптона с лордом и леди Гарнер, планируя в скором времени оказаться в Ницце.

Ф. и Н. уже два дня как благополучно находятся в Дублине, в безопасности. Сперанца пока остается в городе. Но вот новость из новостей: Кейн телеграфировал, что приезжает. Скоро! Он клянется в этом.[168]

Служанки тоже отсутствуют. В доме непривычно тихо. Может, мне пройтись, попробовать нагулять сон?

Среда, 18 июля, солнце всходит

Только решимость и привычка заставляют меня взяться за перо. Да что там говорить, только они заставляют меня жить. Я столь жалок, столь малодушен, так устал от мира и всего в нем, включая саму жизнь, что ничуть не обеспокоился бы, услышав в этот миг шелест крыльев ангела смерти.

Решено. Сегодня, с утра пораньше, — в Британский музей. Попрошу у Баджа помощи во имя незабвенного сэра Уильяма Уайльда. Никто не знает больше Баджа о таких материях, как Сет, весы Анубиса, Пожиратель Сердец и т. д.

(На заметку. Не забыть изобразить поубедительнее, будто интерес ко всей этой дьявольщине у меня чисто научный.)

Сперанца читает литературу на тему одержимости, но в последнее время полезного нашла немного. Однако ее салон на Парк-стрит, где нынче салонные беседы отошли на второй план, является гаванью, в которой мы переживаем этот самый странный из штормов. Только являемся ли мы достойными кораблями в этом море чудес?

Метафора. Есть ли у меня другое оружие, кроме слов? Я одновременно и сомневаюсь, и боюсь, и страдаю от мыслей, в которых не дерзаю сознаться даже себе самому. Молю тебя, Боже, поддержи меня, хотя бы ради спасения тех, кто мне дорог!

Решено. Надо ехать на Юстонский вокзал, встречать поезд, вышедший в 1.46. Кейн приезжает неохотно, но все же приезжает сегодня! Мне удалось застращать и упросить его, и в 10.14 утра я буду ждать состава из Ливерпуля.

Он заранее телеграфировал, что остановится в собственной квартире в Альберт-Мэншнз, дом № 114 по Виктория-стрит, рядом с Вестминстерским аббатством. Не могу ли я ее подготовить, спрашивает наш писатель, поскольку сам он ее давно забросил.

Моя ответная телеграмма гласила: «Стокер позаботится об этом», но сарказм до Кейна, скорее всего, не дошел.

Чувство юмора никогда не относилось к главным достоинствам Кейна, и в этом отношении благосостояние его только испортило. Ну а посмотреть его квартиру, конечно, можно, но только после того, как побываю у Баджа. Можно будет, наверно, и пожить там вместе с Кейном, если она подойдет. А она, конечно, подойдет. А то ведь дом № 17 в последнее время превратился во что-то вроде кладбища, а я при нем состою в роли тайного могильщика. Этот человек является в наш дом как призрак.

Будь он проклят, хоть это и лишнее.

Решено. На Парк-стрит сегодня поеду с Кейном. Мы втроем станем наконец едины. Как говорит Сперанца, Чада Света, неделимые пред ликом Тьмы. Мы должны выработать план. Или, возможно, нас всех троих спеленают в тугие смирительные рубашки и мы займем место Пенфолда.

Решено. К Баджу «по делу», потом в Альберт-Мэншнз, потом на Юстонский вокзал, и все время сохранять твердость.

Пятница, 20 июля, поздно

Боже, сколько еще лежбищ мог завести себе изверг?

Но нет! Стоп! Раз уж решение принято и есть определенная система, буду излагать все — и события, и возникающее в связи с ними вопросы — в соответствующей последовательности. Итак.

В прошлую среду, к открытию, я уже был в Британском музее. Баджа найти не удалось: он на раскопках где-то далеко, но у его помошников из отдела древностей я получил книги по древнеегипетской ми фологии, касающиеся Осириса, Исиды и, конечно же, Сета. С Баджем увижусь в другой раз.[171]

Дыши глубже! Я дышу, стараясь унять биение сердца и дрожь в руках. Я пишу ночью. Ночью в Ночи.

И раз уж последние дни приучили меня к бессоннице, то эти все поминания, записи о среде 18 июля 1888 года, тоже будут сделаны на бело сегодня ночью.

Сейчас очередь Кейна нести караул, что он и делает, находясь в гостиной рядом со столовой, в которой я пишу. Нас окружает тиши на, тишина, которая, без сомнения, будет нарушена зовом «Сто-кер Сто-кер»… но когда это произойдет? Ожидание — вот что, наверно, хуже всего.

По правде говоря, Кейну приходится тяжелее, чем мне, хоть он и не слышит зова. Бедняга Кейн: я так боюсь за его нервы, за его опасно тянущийся к курку палец, что счел за благо на время избавить его от револьвера. Сейчас он, поникнув, сидит там, в темной гостиной у подоконника, вглядываясь во двор и улицу, ожидая и не гадая больше, в здравом ли я уме. Ибо теперь и Кейн, можно сказать, обращен. Теперь он верит, тоже верит, ибо он видел…

Нет! Нет, я должен, должен описывать события в их последовательности. Итак.

Кейн прибыл в среду, 18-го числа этого месяца. Поезд пришел по расписанию. После нескольких минут, проведенных вместе, все возможные извинения были принесены, все обиды забыты. Кейн посмеялся над тем, что называл меня чокнутым. Я посмеялся над тем, что назвал его трусом. Кейн стеснялся идти к Сперанце, и хорошо, что я уже доставил книги Баджа на Парк-стрит и отдал Бетти. Более того, по настоянию моего друга я написал записку с просьбой отложить ланч. Довольно скоро мы, Чада Света, поведем в салоне Сперанцы беседу вовсе не салонного характера, и тогда Кейн увидит, что Сперанца, при всей ее склонности к светскому остроумию, не позволит себе потешаться над такими вещами, как его прошлое, Тамблти и т. д. Более того, мы, конечно, уже миновали все мелкое и достигли глубин, поэтому должны перейти к обсуждению плана того, как нам остановить Тамблти собственными силами, держась подальше от Ярда.

(«Никаких властей», — убеждал я Кейна, хотя сейчас, имея в виду его нынешнее состояние, опасаюсь, не пришел бы он к краху при любом стечении обстоятельств.)

Возле Юстонского вокзала мы, я и Кейн, решили выпить по пинте крепкого. Небо было высоким, безоблачным, и солнце отчистило улицы от теней. И хотя сам по себе день вовсе не способствовал страху, мы с ним, словно повинуясь какому-то общему, укоренившемуся в нас инстинкту, забились в самый дальний и темный угол выбранного нами паба, подальше от выходивших на улицу окон.

Мы молча подняли кружки с пивом за нашу дружбу, взаимное прощение обид и скорейшее освобождение от всей этой дьявольщины.

Заказали еду. Кейн прошелся по поводу отсутствия у меня аппетита, и я понял, что он прав. Последнее время я ел очень мало, но при моем дородстве легко переносил это. Да и разве полезет кусок в горло после всего того, что я в последнее время видел и продолжаю видеть, а теперь вдобавок к увиденным мной ужасам снова появился этот запах Тамблти…

Стоп. Я забегаю вперед, а не должен. Вдох. Выдох. Вдох.

После обеда мы взяли экипаж и направились на Виктория-стрит, в Альберт-Мэншнз, где находилась лондонская квартира Холла Кейна, в которой я так и не побывал, поскольку проветривание его комнат казалось мне делом второстепенным.

Кейн забыл свой ключ, но домовладелица, обрадованная тем, что знаменитый писатель вернулся к себе после столь долгого отсутствия, с удовольствием вручила ему новый, после чего мы вдвоем поднялись в его квартиру.

На площадке второго этажа я задержался, чтобы сделать Кейну комплимент по поводу этой квартиры. Его личной квартиры, в которой он мог без помех заниматься творчеством.

Моя зависть — я не сказал о ней ни слова: ведь разве не было всего полчаса назад нашего молчаливого тоста за дружбу — длилась недолго. Пока Кейн нашаривал ключ, мне в нос вдруг ударил запах фиалок. Тот самый, свидетельствующий о присутствии Тамблти, одержимом Сетом. Но были и другие запахи: резкий, с железистым привкусом запах ржавчины и развороченной земли и еще один, который в последнее время мне приходилось обонять слишком часто.

Запах крови.

Я забрал у Кейна ключ и предложил ему постоять в сторонке. Потом открыл дверь и вошел внутрь.

В квартире царила кромешная, пугающая тьма. Направляясь к окну, чтобы раздвинуть шторы и впустить в комнату свежий воздух, я вдруг почувствовал, что мои подошвы липнут и скользят на голом деревянном полу. Раздвинув портьеры малинового цвета, я обернулся. Мне показалось, что круглый обеденный стол в центре комнаты покрыт тканью того же оттенка. Но разве скатерть не должна свисать по краям?

Нет, это не ткань.

По поблескивающему кругу на деревянном полу под столом я понял, что красное — это кровь, которая растеклась по всей столешнице и стекла через край на пол.

Словно в подтверждение моей догадки, Кейн, проследовавший за мной в пропахшую кровью квартиру и увидевший то, что я только что описал, резко втянул воздух.

Первым пришел испуг: не здесь ли сейчас изверг?

Кейн выхватил из кармана револьвер с перламутровой рукоятью и дрожащей рукой стал водить стволом туда-сюда, в конце концов наведя его на меня.

Я решительно забрал у него оружие, усадил, запер дверь, чтобы никто не зашел (в первую очередь излишне заботливая домовладелица, которая могла поинтересоваться, не нужно ли чего мистеру Кейну), и только после этого, разогнав оставшиеся тени с помощью зажженной лампы, принялся осматривать квартиру, нет ли в ней Тамблти.

Как я и предполагал, здесь его не было, но ушел он совсем недавно, поскольку оставил после себя в Альберт-Мэншнз непостижимый хаос.

Я зажег свечи не ради иллюминации, а чтобы перебить запах крови, и, вернувшись в комнату, увидел в их мерцающем свете Кейна. Он уже не сидел, а стоял, дрожа, словно от холода.

— В чем дело, Томми?

— Уйти. Можем… Можем мы просто уйти отсюда, Брэм? Пожалуйста!

— Ты думаешь… — начал было я.

Кейн действительно о чем-то подумал, ибо стремительно, как слишком сильно заведенная детская игрушка, бросился к двери.

— Подожди, подожди, — зачастил я, положив ладони на его поникшие плечи. — Подумай как следует. Мэри могла просто…

— Могла что? — не дал мне договорить Кейн. — Явиться сюда и учинить кровавое побоище? Или устроить здесь, у меня дома, операционную? И вот что еще, Брэм: Мэри вообще не знает про эту квартиру.

— Послушай, Кейн, — гнул свое я, — подумай, неужели не может быть другого объяснения…

— Ох, Брэм, — перебил Кейн, — ты не находишь, что два плюс два чаще всего будет четыре?

Он стал возиться с замком и чуть ли не умоляющим тоном спросил:

— Можем мы просто взять и уйти отсюда?

— Оставить все как есть, чтобы это обнаружила домовладелица?

— Тогда полиция. Давай предоставим разбираться с этим полиции.

— Кому мы можем заявить и что именно? Что в твоей городской квартире, которую, замечу, ты снимаешь отдельно от жены, недавно произошла непонятная резня или, по крайней мере, была пролита кровь? А после этого ты приподнимешь шляпу и раскланяешься? Разве не проще уж вручить им письма, и тогда они, а не Тамблти доведут тебя до погибели. Нет, Кейн, просто взять и уйти мы не можем. И вызвать полицию тоже не можем. Мы должны…

— Ты ведь, конечно, не хочешь сказать, что мы…

Я перебил его, намереваясь заявить, что наша задача — вычистить и привести комнаты в порядок, нравится нам это или нет, однако услышал, как говорю нечто совершенно другое, причем мне показалось, что Кейн меня не слышит.

— Разве мы не договорились, Кейн, что некоторые обстоятельства, — я имел ввиду и тайное общество, членство в котором компрометирует сливки лондонского света, и некоторые потенциально губительные для репутации письма, которые неблагоразумный Кейн подписал собственным именем, и то, что я видел и что мне слышалось, и животных, разлагавшихся на моем заднем дворе, — исключают обращение в полицию?

Нет, оказывается, он меня слышал.

— Хорошо, — сказал он, — но вся эта кровь… У меня мурашки бегут по спине при виде этого, а уж вонь! Ох, Брэм, Брэм.

Я боялся, как бы Кейн не упал в обморок, но, признаться, меня больше волновало, как Тамблти попал в квартиру.

Маловероятно, чтобы Тамблти, которого я видел на Бэтти-стрит, весь изломанный, с натянутой, как на барабан, кожей лица, смог проскользнуть мимо консьержки, не возбудив ее подозрений. Из чего следовало, что он мог маскироваться и его облик не всегда выдавал присутствие Сета.

Он мог пройти как неодержимый. Он мог подчинять людей своему влиянию. Если это так, исходившая от него опасность удваивалась. И что еще он мог совершить со своей магией, со своей сине-черной невидимостью, с деньгами и злобными побуждениями, действуя на пару с Врагом, с Сетом? Сколько сердец могли они собрать?

Когда я сделал первый шаг в глубь комнаты, мои подошвы стали сильнее прилипать к свернувшейся крови на деревянном полу.

Это означало: чем ближе к столу, тем она свежее. Не покинул ли Тамблти квартиру только что, натворив все это? Не оставил ли он нам это… свидетельство, зная, что мы направляемся сюда? Если так, то он наблюдал за нами. Он рядом!

Разумеется, Кейну я ничего говорить не стал.

Стол. Солидный, с круглой шестифутовой столешницей из красного дерева, скользкой от крови, стекающей на пол и расплывающейся красными пятнами по синему ковру. Оказавшись рядом, я смог различить среди крови куски внутренних органов, а также то, что столешница вся изрезана ножом.

О результатах своих наблюдений я поведал Кейну, причем мой бедный Ватсон ухитрился не только сохранить сознание, но и, указав на стоявший под столом черный саквояж, спросить:

— А это что еще за чертовщина?

И правда: что за чертовщина?

— Торнли, — произнес я, присаживаясь на корточки, чтобы рассмотреть саквояж.

Поскольку Кейн прикрывал рот платком, чтобы не чувствовать запаха крови — запаха одержимости, я уверен, он не ощущал, — он приглушенно спросил:

— Торнли? Твой брат? О чем ты говоришь, Брэм?

— У Торнли есть такой же чемоданчик. Если я не ошибаюсь, это докторский саквояж с набором хирургических инструментов.

Вытолкнув носком башмака саквояж на свет, я наклонился, открыл его и принялся извлекать разного рода ножи.[172] Ножи — от тесаков до более тонких, предназначенных для нарезки филе, — были в крови, и засохшей, и свежей. Были там и хирургические ножницы, и ампутационные пилы, короче говоря, орудия вскрытия.

— Что вообще он делает с этими… инструментами?

По правде говоря, я не могу вспомнить, а потому и написать здесь, кто именно задал этот вопрос, но зато точно помню, что никто из нас не ответил. Ответ был начертан кровью. Когда я смотрел на инструменты, до моего слуха донеслось:

«Сто-кер, Сто-кер».

— Кейн! — окликнул я своего приятеля, который стоял, прижимая одной рукой ко рту платок, а другой схватившись за сердце, словно боясь его лишиться. — Кейн, ты это слышишь?

— Что?

— Да слушай же, — буркнул я, когда имя, мое имя прозвучало снова. Ближе? Громче?

— Ох, Кейн, ну неужели ты ничего не слышишь?

Он поклялся, что нет, а я не решался растолковать ему, что слышу сам, чтобы Кейн не запаниковал. Но я не собирался ждать и выяснять, значит ли это, что Тамблти вернулся в Альберт-Мэншнз.

— Идем, — сказал я. — Немедленно.

Кейн, хотя и горел желанием убраться отсюда, покинуть свою квартиру раз и навсегда, все же спросил меня:

— Почему немедленно? Что ты слышал? И что ты сказал насчет запаха?

Однако я пресек эти расспросы, решительно заявив:

— Ступай, скажи хозяйке, что вернешься через несколько дней, и пусть она не заходит в твою квартиру, решительно дай ей это понять. Но попроси, если кто-то к тебе наведается, пусть она немедленно направит посыльного на Сент-Леонардс-террас.

— Могу я спросить у нее, кто здесь побывал?

— Кейн, мы знаем, кто здесь побывал, слишком хорошо знаем. И у меня есть основание полагать, что твоя домовладелица его не видела.

«…что я могу становиться невидимым и непонятым…»

— Но она обязана следить за всеми ключами, Брэм. Должен же был Тамблти каким-то образом заполучить ключ, иначе как же он?..

— То, что он здесь бывает, — непреложный факт. Я думаю, те немногие ответы, которые мы можем получить у домовладелицы, не стоят риска пробудить в ней любопытство и подозрительность. Помни, Кейн, мы должны обезопасить это место. В конце концов, оно твое.

И, чтобы он лучше понял сказанное, я добавил:

— Это личная квартира Томаса Генри Холла Кейна.

И мне подумалось, что слово «скандал» не может описать возможных последствий полностью. Тут больше подошло бы слово «катастрофа».

— Более того, — добавил я, — создается впечатление, что Тамблти не нуждается в ключах, чтобы проникать туда, куда ему надо.

Когда Кейн поднял брови, мне пришлось пояснить:

— Доказательств у меня нет, по крайней мере сейчас, однако достаточно сказать, что в свое время он, не имея ключа, каким-то образом пробирался в «Лицеум». Это он может делать и сейчас.

Данное обстоятельство меня отнюдь не воодушевляло: ведь теперь, когда мы обнаружили и спугнули его в Альберт-Мэншнз, закрытый на лето «Лицеум» представлялся самым подходящим для него логовом. Никто не станет искать его там сейчас, и о его возвращении в Лондон заставит Кейна запереться в замке и, таким образом, предоставить свою холостяцкую квартиру в его распоряжение. Но как он узнал о квартире, естественным или сверхъестественным путем? И если последнее?..

Я гадал об этом, когда услышал его снова:

«Сто-кер, Сто-кер».

— Что это, Брэм?

— Пойдем, — сказал я. — Давай запрем дверь и уберемся.

Что мы и сделали. Я взял с собой черный саквояж Тамблти с его мясницкими орудиями. Я понятия не имел, что буду с ними делать, но, зная, что с ними делает он, считал своим долгом забрать у него ножи и тем самым по возможности затруднить его кровавую работу.

Мы ехали в кебе и уже находились на полпути к дому, когда я вдруг понял, что Кейн ко мне обращается. Я был настолько поглощен тем, что слышал или, наоборот, с огромным облегчением не слышал свое, повторяемое нараспев имя, что отвлекся от всего прочего.

Пришлось извиниться.

— Я просто говорил, что должен немедленно оставить квартиру и поселиться где-нибудь в другом месте…

— Ничего подобного ты не сделаешь, — отрезал я.

— Прошу прощения, Брэм, но если я…

— Думаю, эти комнаты еще некоторое время должны оставаться за тобой.

Я выразительно посмотрел на Кейна, проверяя, понял ли он смысл сказанного.

— Да, полагаю, квартира еще не готова к сдаче, — кивнул он.

— Вот именно!

— И полагаю, мы должны избегать ненужного риска, пока со всеми этими инфернальными делами не будет покончено. Я имею в виду — никаких резких движений… Но как поступить с квартирой, Брэм?

Мы не можем ни вызвать полицию, ни оставить все как есть. И я не вернусь, не могу туда вернуться.

— Нет, нет, — заявил я. — Не мы, конечно, кто-нибудь другой должен привести помещение в порядок, прежде чем кто-либо кроме нас увидит его в нынешнем состоянии. Иначе на тебя падет подозрение.

— Да, да, ты совершенно прав. Кто нам нужен, так это толковая уборщица, такая, чтоб на все руки…

— Да никакая прислуга не возьмется за такое, будь она сто раз «на все руки». Кто нам нужен, так это женщина осмотрительная, но находящаяся в затруднительном положении.

— Ну и где ее такую взять? Где, Брэм? Надо поскорее начинать уборку. Ты и так страху нагоняешь, говоря, будто меня могут счесть причастным к…

— Не бойся. Я знаю одну такую женщину.

Так оно и было. Точнее, так оно и есть.

— Скажи, Кейн, у тебя есть с собой наличные деньги?

— Есть. И если дело в деньгах, то можешь их не считать.

— Замечательно, — сказал я. — Завтра мы наймем эту женщину.

Завтра, естественно, превратилось во вчера, четверг 19 июля, и я дополняю эту запись рассказом о том, как мы на деньги Кейна обеспечили себе услуги миссис Лидии Квиббел, в недавнем прошлом смотрительницы за смотрительницами кошек театра «Лицеум». Однако все по порядку.

Из Альберт-Мэншнз мы вернулись на Сент-Леонардс-террас. Я был рад тому, что Флоренс с Ноэлем отбыли на несколько недель к Торнли в Дублин. Там они будут в безопасности.

Что касается Кейна, то ни одного человека, знающего его, ничто не убедило бы в том, будто с ним сейчас все в порядке. Дело обстояло как раз наоборот, и я боялся, чтобы он не довел себя до смерти своими страхами. Необходимость как-то успокоить Кейна была очевидна, ибо он то и дело вставлял в наш ночной разговор вопросы типа: «А что, если кто-то зашел в квартиру в мое отсутствие и увидел?..» — и прочувствованные комментарии вроде: «Брэм, ну и дураки же мы! Нам нужно было поискать письма!»

На это я успокаивающе возразил:

— Тебе не кажется сомнительным, что Тамблти оставил письма в квартире человека, который больше всего хотел бы их уничтожить? И позволь мне, Кейн, напомнить тебе еще кое-что: Тамблти никоим образом не давал нам понять, что собирается тебя шантажировать.

Что хотя и было правдой, но уверенности в этом ни у одного из нас не было.

— И поскольку его… работа в этой квартире уже сделана, риск твоего разоблачения минимален.

Я не стал говорить о том, что в последнее время риск увеличился, ибо ничто не способно возбудить подозрения домовладелицы так, как просьба держаться подальше от закрытых дверей квартиры. И прежде чем Кейн успел прийти к такому же выводу, я предложил:

— Бренди?

— О да, пожалуйста, — отозвался Кейн.

И мы долго сидели с ним за бутылкой, сначала потягивая бренди, потом перейдя на виски, а я знакомил его с мифом об Осирисе, рассказывая о Сете все, что частично вычитал сам, а частично недавно узнал от Сперанцы. И все это время Тамблти вполне мог…

Увы, до меня вовремя не дошло, что после того, как мы растревожили его логово, Тамблти будет искать возможность в отместку ответить тем же. И уж конечно, мне не стоило забывать про те кровавые визитные карточки, что были им оставлены. Но я про них забыл, несомненно, потому, что хотел это забыть. Более того, я открыл окно гостиной, поэтому Тамблти, находясь под ним, в кустах, мог услышать все, что я выкладывал Кейну о Сете. А в том, что он действительно побывал там до рассвета, мы вскоре убедились.

Поскольку я сам в последнее время прибегал к опиумной настойке, у меня имелся достаточный запас этого снадобья, чтобы позднее, вечером, предложить Кейну. Идея ему понравилась, после чего мы, каждый с графинчиком, поднялись в свои спальни.[173]

Как ни удивительно, мне удалось немного поспать. Еще удивительнее, что, когда я проснулся, первая мысль была не о мистере Пенфолде, а об открытом окне гостиной: Флоренс сняла бы с меня голову за то, что я оставил все убранство помещения на милость царящим снаружи пыли и грязи лондонской ночи, лондонского рассвета. Проснулся я на заре, чтобы вовремя обнаружить трупики животных, если они есть, прежде чем их заметят соседи, приходящие ранним утром развозчики угля или шныряющие по Сент-Леонардс-террас мальчишки-рассыльные из мясных лавок. И лишь потом до меня дошло, что я оставил окно открытым не только для грязи. Я оставил его открытым для демона.

Сбежав по лестнице вниз в одной ночной рубашке, я захлопнул открытое окно, тщательно проверил все подоконники и, не обнаружив никаких трупов, надеясь, что этот четверг обойдется без крови, отправился на кухню, чтобы сделать хотя бы минимум того, чем обычно занимается прислуга. (На заметку. Сообщить Мэри и Аде, что они могут оставаться в отпуске сколько захотят, с сохранением жалованья. Последний пункт обговорить с Кейном.)

Уличных торговцев, являвшихся ежедневно, я отвадил под тем предлогом, что в отсутствие хозяйки и служанок я веду холостяцкий образ жизни, а когда их услуги понадобятся снова, им сообщат. Но, с облегчением подумав о том, что теперь хоть в дверь никто не будет звонить, я вдруг вспомнил, что не проверил переднее крыльцо. Я отправился туда и понял, что все мои надежды были напрасны.

Растянутая по диагонали во всю длину, там лежала освежеванная туша крупной собаки. Нетронутой осталась только голова, со всего остального шкура была содрана. Кошмар. Вскрытой полостью туша была обращена к крыльцу, на котором я стоял босыми ногами.

Еще один шаг, и я бы поскользнулся на ее потрохах, разложенных на крыльце. Труп был внушительного размера — эта собака оказалась намного крупнее тех, которых он выставил в «Бифштекс-клубе», — и был так велик и так умело положен, что я ясно видел место, где недавно находилось сердце. А теперь там, среди внутренностей, копошились два скорпиона, белевшие в первых лучах рассвета. А когда в нос мне ударил запах фиалок, я услышал, как позади у кого-то резко перехватило дыхание. А потом раздался испуганный возглас.

Обернувшись, я увидел Кейна, стоявшего в ночной рубашке. К счастью, он оказался в состоянии подавить крик. Передо мной действительно находился Кейн, преобразившийся в человека действия. Испуганный, он метнулся в дом, но тут же вернулся с простыней, которой Мэри накрывала кушетку, когда доставляли уголь.

(На заметку. Не забыть заменить ее на новую до возвращения Ф-с.)

Мы похоронили собаку в ее окровавленном саване в могиле-, которую вырыли почти за час. За работой, производившейся настолько скрытно, насколько это было возможно при свете дня, я рассказал о скорпионах и запахе фиалок. Оказалось, Кейн вовсе не видел первых и не учуял второго. Похоже, он мне поверил, но больше мы эту тему не затрагивали. Я забросал яму землей и замаскировал ее, как мог, кусками дерна, в то время как Кейн отмывал крыльцо, орудуя ведром и щеткой.

Встретились мы на кухне у раковины, смывая то, чем были запачканы: я — грязь, он — кровь, однако на лице у него было такое выражение, что я испугался, не застали ли его за этой работой. Но нет, все оказалось хуже: он обнаружил нечто вроде свитка, наполовину засунутое в почтовый ящик. Сам он его прочесть не осмелился и молча окровавленными дрожащими пальцами протянул мне.

Бумага была похожа на пергамент, слова, судя по всему, написаны, кровью.[174]

А когда я развернул свиток полностью и положил его, прижав края, на разделочную доску, мне прежде всего бросились в глаза подписи.

Их было две. Первой стояла подпись Фрэнсиса Тамблти. Кейн тоже сразу ее узнал и не преминул отметить:

— Знаешь, в его почерке появилось что-то новое, какая-то странная, не знакомая мне слабость.

— Боюсь, это не слабость, а скорее, наоборот, сила, которую он не способен контролировать.

Сверхъестественная сила, принадлежащая тому, кем он одержим.

— А это что? — Кейн указал на рисунки слева от подписи Тамблти. Они были написаны, точнее начертаны, более четко, и я узнал их сразу, потому что видел такие же в книге, позаимствованной у Баджа. И объяснил Кейну, что это иероглифическая подпись Сета.

— Святой Боже! — воскликнул Кейн.

— Нет, — поправил я его, — этот бог не свят.

Стоя рядом со мной, Кейн стал зачитывать вслух текст, написанный неуклюжими каракулями по-английски, в высокопарном стиле. Воспроизвожу его ниже по возможности точно с выделением слов, написанных рукой Фрэнсиса Тамблти, дабы подчеркнуть различие между ними и уверенным, решительным начертанием того, что исходило от Сета:

«Сердце мое, мать моя, сердце мое, мать моя! Сердце мое, суть моя! Ничто да не воспрепятствует правому суждению, и да не воспротивятся ныне моему возвращению в сонм властвующих те, кто сделал имя мое смердящим, и да не будет Сет обвинен вторично пред ликом Хранящего равновесие. Внемли мне ты, в ком обитают мои ка и кхаибит.[175]

Я внемлю тебе, о могучий Сет! Я внемлю тебе, дарующему силы моим членам. Да пройдешь ты сквозь меня. Да посетишь ты меня. Восстань же и обрети искупление!

И да внемлешь ты, и да обретешь грядущее Суждение, и да разнесешь весть о Том, кто был осужден неправо. И молвишь ты, чтобы сердце Сета было взвешено заново, и что Его сердце-душа засвидетельствуют в Его пользу, и да обретет Он искупление в Великом Равновесии. Ты объявишь, что нет в Нем скверны, и что не творил Он никакого зла, и даже уста Его не изрекали слов зла, когда Он ходил по земле, сколько бы ни приписывали Ему это клеветники. И тогда весы Истины падут перед Ним.

Ты был осужден неправедно, Сет могучий.

Да обратят же они внимание на взвешивание в равновесии собранных сердец Сета.

Я обращу внимание. Я соберу сердца.

На весы будут возложены сердца никчемных, дабы показать, сколь лживо перо Маат, и явить правоту Сета. И да станет взвешивание сих сердец оправданием Сета, и да восстанет он, и да восславится как возлюбленный Повелитель Двух Земель, и да воссядет он среди благословенных.

Итак, сие грядет, Сет могучий.

Сколь велик будет Сет, когда он восстанет!

Славься, Сет могучий! Восстань, о Сет могучий!

И да не произнесет никто свидетельства против Сета в присутствии Хранителя Равновесия. Сердце того, кто вымолвит слово против Сета, будет пожрано Аммитом, а душа его, связанная узами, да пребудет на Ладье Множеств на все времена, ибо Сет есть Время и он превыше всех прочих богов.

Так возглашает Сет.

Я есть Аммит. Я собираю и пожираю сердца по твоему велению, я буду терзать препятствующих, даже если их сердца ценны. Я буду терзать их по твоему повелению.

Так повелевает Сет».

И только уронив свиток на кухонный стол, я осознал, что брал его в руки. На моих и Кейна глазах он свернулся, как… как хвост скорпиона. Некоторое время мы оба стояли в ошеломленном молчании, пока мой друг не произнес строку из свитка:

— «Я буду терзать препятствующих…» Прав ли я, Брэм, воспринимая это как угрозу? Надо полагать, «препятствующие» — это мы?

Кейну хотелось, чтобы я сказал, что он неправ. Да только вот этого я сделать не мог.

— И если мы представляем ценность, то кто же тогда эти «никчемные»? Сомневаюсь, чтобы он имел в виду литературных критиков.

— Нет, — отозвался я, воодушевленный этим, столь редким в нынешних обстоятельствах проявлением юмора, убеждавшим, что Кейн пребывает в здравом уме, и умерившим, правда лишь слегка умерившим, мои опасения насчет угрожавшего ему нервного срыва.

— Мы не знаем, кого он подразумевает под «никчемными», пока не знаем, но я позволю тебе напомнить, что я видел Тамблти на Бэтти-стрит и слышал его повсюду в Уайтчепеле… А разве Уайтчепел не рассадник тех, кого принято называть «никчемными»?

— Ничего себе!

Кейн тяжело сглотнул и подвел итог:

— Начатое им дело не завершено. Свиток содержит предсказание. Предсказание и угрозу. Предсказание о скором падении «никчемного» — какого-нибудь бедного пьянчужки — это метафора Тамблти, обозначающая… убийство. И кроме того, угроза нам, пытающимся ему препятствовать.

Указав на свежую могилу во дворе и бросив взгляд на мои грязные руки, Кейн заключил:

— Собака была убита, чтобы предостеречь нас.

— Полагаю, это во вторую очередь, — сказал я. — В первую очередь, боюсь, это был очередной этап практики Тамблти в качестве Аммита — собирателя, Пожирателя Сердец. Ведь у бедной собаки было вырвано сердце… От мыши к кошке, от кошки к собаке, от собаки…

— К homo sapiens? О господи, Брэм, ты хочешь сказать, что он прогрессирует от низших видов к высшим?

Никаких слов больше не требовалось, и мы оба молча скребли раковину, глядя, как кровь и грязь кружатся в водовороте и исчезают в сливном отверстии.

Можно было бы и не писать о том, что вчера утром, после… всего этого, нам не слишком хотелось завтракать, да и вообще задерживаться в доме, подвергнутом недавнему поруганию. Поэтому мы оделись и направились в находившееся неподалеку заведение под названием «Заяц и арфа», где первым делом просмотрели утренние газеты, надо сказать, урывками, ибо и так получили достаточно новостей из мира теней. Но позже, к тому времени, когда уже и чай остыл, и тосты зачерствели, мы оба пришли к одному и тому же выводу: эту историю с кровью можно уладить с помощью надежной уборщицы. Тут нам малость полегчало.

Вытащив из кармана бумагу и карандаш, я взялся за письмо, адресованное миссис Лидии Квиббел, в недавнем прошлом смотрительнице за смотрительницами кошек «Лицеума», признав одновременно перед Кейном свою вину в ее увольнении.

— Я был крайне раздражен, когда уволил ее, — честно признался я. — Вообще-то эта особа мне нравилась и, более того, приносила определенную пользу. Она в театре следила за Тамблти, ну, как кролик следит за ястребом, и обходилась эта служба «Лицеуму» совсем недорого.

— Что ж, — сказал Кейн, — если немного моей наличности поможет побудить ее поработать на тебя, я буду считать, что деньги потрачены с толком.

К счастью, приблизительный адрес кошачьей смотрительницы миссис Квиббел — Кинг Джордж-стрит, Грейт-Уолворт — у меня сохранился, и именно туда я адресовал записку с предложением выполнить поручение, вознаграждение за которое будет пропорционально его «не слишком приятному» характеру. Предлагалось следующее:

1. Она отправится по адресу Виктория-стрит, 114, Альберт-Мэншнз.

2. Она сделает это ночью, в одиночестве, позаботившись о том, чтобы ее никто не видел.

3. Она поднимется в комнаты, дверной колокольчик которых помечен инициалами «Г. X. Кейн», и войдет внутрь, воспользовавшись приложенным ключом.

4. И тут ей нужно будет морально подготовиться к тому, что она увидит: это последствия несчастного случая, произошедшего с одним пациентом моего друга, хирурга. Ее задача заключается в том, чтобы привести в порядок комнату, отмыть кровь и т. д., разумеется, за подобающую плату. В конце записки я сообщил, что заняться этим нужно поскорее. Разумеется, она вправе отказаться и просто вернуть ключ по обратному адресу, но если она возьмется выполнить поручение, то пусть пришлет в дом № 17 по Сент-Леонардс-террас надежного мальчишку с вышеназванным ключом, который скажет, что дело сделано, и я передам ему ее вознаграждение.

Суббота, 21 июля

Никто из нас его не видел, хотя мы по очереди следили за двором всю ночь. (Вопрос. Хочет ли он, Тамблти, если это не Сет, чтобы мы преследовали его?) Эта недреманная вахта убивает Кейна. Он не знает, как долго еще сможет остаться в городе. Если я сейчас назову его трусом, это добьет его окончательно. То же будет со мной, если он назовет меня сумасшедшим. Но таковы мы оба и есть, перетрусившие безумцы, обезумевшие трусы. Но кто бы не стал таким на нашем месте среди всех этих странностей?

Тем временем мы наблюдаем. Тем временем мы выжидаем. Молюсь о том, чтобы нам никогда не пришлось сказать, что мы ждали слишком долго.

Среда, 25 июля

Кейн пока здесь, хотя его багаж упакован и стоит у кровати.

Четверг, 26 июля 1888 года

Примите нас сегодня, в 3.00. Необходим новый план — План Действий.

Пятница, 27 июля

Встал на рассвете. Эффект опиумной настойки ослабевает, но, в отличие от Кейна, я не рискую увеличить дозу. Обыскал помещение в поисках трупов, ничего не нашел и сейчас сел за стол, чтобы записать, что мы имеем и что следует предпринять. Мне, как никогда, необходимы точность, четкость, определенность.

Таким образом:

Ада и Мэри отосланы и не грустят, благо Кейн платит им жалованье.

Генри остается на море. Послал ему телеграмму:

«Все в порядке, все спокойно. Работа у Харкера продвигается быстро…» и т. д.

Флоренс и Ноэль в безопасности в Дублине, где им придется пробыть еще некоторое время.

Послал Торнли настоятельную просьбу встретиться и поговорить, где и когда ему удобнее. В Лондоне? В Дублине?

…Теперь еще и позавтракал: немного яиц и рагу. Молю о том, чтобы все это удержалось в моем желудке и помогло отчитаться на бумаге о вчерашнем совещании со Сперанцей.

Итак.

К дому Уайльдов мы шли в тишине. Я прислушивался, но никакого зова не раздавалось, что Кейн воспринял с должным облегчением. (Вопрос. Только вот добрый на самом деле знак эта тишина или дурной? Нам это не известно.)

Свернув на Парк-стрит, мы увидели на тротуаре перед домом № 116 или где-то поблизости от него Уайльда, который на моих глазах повернулся и двинулся в противоположном от нас направлении. Поскольку на таком расстоянии его еще можно было окликнуть, я прибавил шагу, поднял руку и открыл было рот, но меня остановил Кейн.

— Тссс! — такой или похожий звук неожиданно издал мой спутник. — Уж не Уайльд ли это? Его ни с кем не спутаешь, он словно из вареной картошки слеплен.

Не слишком лестная характеристика, но что сказано, то сказано.

— А мне представлялось, — сказал я, — что его выдает зеленый бархатный костюм и кудрявые волосы.

— Кудряшки под стать кривым зубам, — фыркнул Кейн. — А костюм! Трудно вообразить что-либо более нелепое.

И это говорит человек, вырядившийся в нью-йоркский твид апельсинового цвета.

— Кейн, ну зачем так резко?

— Да затем, что мне неинтересно водить компанию со столичными содомитами вроде Уайльда, — задиристо выкрикнул он.

Вот как? Ну, это было уж слишком. На что я и указал ему самым строгим и назидательным тоном, наводившим на мысль о британском законодательстве:

— Осмелюсь ли я напомнить достопочтенному мистеру Томасу Генри Холлу Кейну, что ему самому некогда довелось быть столичным содомитом?

— Стокер, как ты смеешь? — вскинулся Кейн, в гневе сжав кулаки.

— Нет, Кейн, — возразил я. — Как ты смеешь порочить человека, которого совсем не знаешь, тем более сына той, кого я, нет, мы считаем своим другом?

— Ну, — принялся, запинаясь, оправдываться Кейн, — слухи ходят такие, что уши вянут.

— Ага, слухи! А ты не находишь, друг мой, что некие письма могут очень быстро заставить выглядеть правдивыми подобные слухи насчет тебя?

— Ладно, Брэм, хватит. Довольно об этом.

И действительно: каждый свое уже высказал. Я дал Кейну понять, что его слова жестоки, а он показал, что боится Уайльда. Ибо, осознанно или нет, он Уайльда боялся.

Так или иначе, к тому моменту мы уже упустили шанс повстречаться с Уайльдом, ибо он удалялся по улице весьма торопливо, но при этом читая вслух что-то, написанное на зажатых в руке листках бумаги, не иначе как наброски новой пьесы. Сперанца уже говорила мне, что Ас-кар теперь пробует силы в драматургии, и просила ознакомиться с результатами.[177]

Если Кейн сожалел о своем выпаде против Уайльда, то это чувство лишь усугубилось, когда, войдя в салон Сперанцы, мы обнаружили, что она буквально сияет после визита сына.

— Вы не встретили Ас-кара? Если нет, то, должно быть, разминулись всего на несколько минут, ведь он…

Я прервал ее, выразив по поводу того, что мы разминулись, крайнее огорчение.

— О да, — со вздохом сказала она, опускаясь в свое кресло. — Может быть, в другой раз. Хотя, конечно, бедолага Ас-кар смертельно занят — и тут, и там, и повсюду. Вам, мистер Кейн, Ас-кар просил передать свое уважение особо. Что я и делаю.

— Благодарю вас, Сперанца, — сказал Кейн. — Передайте ему привет от меня.

— Непременно. Непременно так и сделаю, — сказала Сперанца, с довольным видом похлопывая книгу, чуть ли не затерявшуюся на ее коленях среди оборок и глубоких складок ткани, в расцветке которой горошек соперничал с широкими, ослепительно яркими полосками.

(Вопрос. Не действую ли я в союзе с рыбой-ласточкой? Похоже, мои друзья не из тех, кто держит свет под спудом.)

Подойдя к Сперанце для поцелуя, я разглядел книгу — то была грамматика русского языка, — а также заметил вложенные между ее листами фунтовые банкноты — свидетельство того, что визит Оскара имел материальный характер, во всяком случае отчасти.

Сперанца стыдливо засунула купюры поглубже и пояснила:

— Я привыкла, пробуждаясь, ждать от мира новостей, но сейчас, когда два мира, не без вашего, джентльмены, участия, перепутались, предпочитаю, чтобы отвлечься, начинать день с каких-нибудь нелегких грамматических штудий. Например, ничто так не проясняет сознание, как номинатив предиката некоторых славянских глаголов.

— Всегда считал так же, — подхватил Кейн.

Однако, поскольку мы пришли сюда не для светской беседы, Сперанца не стала останавливаться на этой скользкой теме и перешла к делу.

— Что же до вашего нового плана, джентльмены, Плана Действий, как вы его представили… ну что ж, позвольте мне в этой связи высказаться. Да, наше наблюдение и выжидание оказались губительными для наших нервов, да еще и опасными для Лондона вообще, во всяком случае, для населяющих его домашних животных. Поэтому я тоже не удовлетворена старым планом и не буду удивлена, если обнаружится, что мы с вами легкомысленно подошли к этому вопросу.

— К одержимости, — сказал я.

— Вот именно, — подтвердила она. — Мы волей-неволей возвращаемся к понятию одержимости, а точнее, к разнице между одержимостью полной и неполной.

Сперанца взяла на себя задачу объяснить и прояснить то, о чем размышляли мы все, в то время как мы с Кейном устраивались в розоватом сумраке ее салона на своих слишком маленьких для нас сиденьях.

— Мы должны выбрать один из двух путей: если говорить упрощенно, высокий или низкий, — выразительно заявила она. — Высокий, не по моей, заметьте, оценке, — это путь Церкви. Низкий же путь — мирской, он разветвляется на много отдельных троп. Если мы последуем путем Церкви, нам потребуется прибегнуть к ритуалу изгнания демонов, и я знаю священника, готового его исполнить. Но если Тамблти увлечет нас на низкий, мирской путь, тогда… боюсь, нам придется следовать по одной из непроторенных, неведомых троп. Но так или иначе, на настоящий момент… — тут она помолчала, переводя взгляд с меня на Кейна и обратно, — на настоящий момент существует по меньшей мере один вопрос, требующий незамедлительного ответа. Без него мы не можем выбрать правильный путь. Без него мы сможем лишь наблюдать и выжидать дальше. Не зная даже, чем это грозит.

Я согласился, что и озвучил самыми простыми словами.

Кейн же уточнил:

— Насколько я понимаю, вопрос в том, полной или неполной является одержимость Тамблти.

— Да, мистер Кейн, это было и остается вопросом, — сказала Сперанца.

— Хорошо, — отозвался Кейн, — но как мы удостоверимся…

И тут он осознал особый, практический аспект проблемы.

— О нет! Нет!

— Как еще, Кейн?

— Боюсь, мистер Стокер прав. Боюсь, злодея необходимо найти. И Сперанца, сняв кусок ткани, покрывавшей кресло рядом с ней, открыла взору орудия, которые могли пригодиться на том пути, на который мы ступили. Распятия и револьверы, оружие духовное и материальное.

Помогая дрожащему Кейну встать, я сказал:

— Посмотрим на это так: во всяком случае, ожидание окончилось, поскольку решение принято. Сегодня вечером мы идем в Уайтчепел.

Воскресенье, утро 29 июля 1888 года

Солнце, совершая свой дневной путь по небосводу, не освещает дома более несчастного, чем этот, ибо он вернулся. В этот дом. Сегодня на рассвете я нашел на обеденном столе белую крысу.[178]

Крысиная тушка была нетронута. Сердце не вырвано. Да и зачем: ведь в данном случае значение имела не сама смерть, а то, что он оставил послание. Если мы не хотим больше ждать, то и он тоже. Если мы теперь охотимся, то же делает и он.

Я сказал Кейну, что нашел последний труп на пороге дома, и даже это было для него сильным ударом. Узнай он, что его худшие опасения подтвердились, что изверг проник сюда, презрев все наши запоры, когда мы утратили бдительность и заснули… боюсь, что он бы обратился в бегство. А так, по крайней мере, он сидит напротив меня за выдраенным до блеска столом и что-то там пописывает, в то время как я веду эти записи.

В пятницу мы покинули леди Уайльд, исполненные страха, но и решимости, с револьверами и распятиями в карманах. Была надежда: скоро выяснится, по какому пути мы отправимся в погоню за Фрэнсисом Тамблти, ибо не далее как сегодня в сумерки мы пойдем в Уайтчепел на поиски врага. Что и сделали, заглянув предварительно в «Лицеум», дабы:

1. Убедиться, что там все в порядке.

2. Замаскироваться.

3. По правде говоря, немного оттянуть неизбежное.

Четверг, 2 августа 1888 года

Пишу эти строки, ибо чувствую, что должен что-то делать, чтобы не сойти с ума.

План снова сводится к тому, чтобы наблюдать и выжидать. Именно этим мы и занимались последние пять дней с прошлой субботы без малейшего эффекта. Обошлось без трупов и обращенного ко мне зова, но мы так и не узнали, в какой мере демон овладел Тамблти: всецело или нет. Чтобы УЗНАТЬ, надо ВЕРНУТЬСЯ в Уайтчепел, но Кейн этого сделать не может, я не хочу рисковать, и Сперанца согласна. Итак, мы наблюдаем и выжидаем, проклиная этот план бездействия и занимая себя чем можем.

Кейн изучает мой «Брэдшоу», страстно желая уехать. Но пока он здесь, и мы проводим дни, читая историю обезумевшего Макбета, а по ночам пытаемся заснуть с помощью разных таблеток. Сперанца спит целый день, а ночью переводит с немецкого страшные истории.

Прислугу за деньги можно удалить, но как быть с Флоренс и Ноэлем, которые должны вернуться к середине месяца? Оставаться ли им в Дублине? Должен ли я доверить Торнли все и вся? Многое, очень многое надо обдумать, пока мы снова наблюдаем, снова выжидаем.

8 августа 1888 года

Ожидание закончилось. Будем сегодня в два. Помоги нам Бог.

Вчера, примерно в десять минут пятого утра, Джон Ривз, проживающий в доме № 37, Джордж-Ярд, Уайтчепел, спускаясь по лестнице, обнаружил на площадке первого этажа женщину, лежавшую в луже крови. Ривз вызвал констебля Барретта из отделения 26 «Н», несшего дежурство на территории Джордж-Ярда. Также по получении вызова на место происшествия спешно прибыл доктор Килинг с Брик-лейн. Он немедленно осмотрел женщину и констатировал смерть, наступившую, по его мнению, вследствие жестокого убийства, о чем свидетельствовали многочисленные ножевые ранения в области груди и живота. Тело принадлежало женщине приблизительно 5 футов 3 дюймов роста, смуглой, темноволосой, одетой в темно-зеленую юбку, коричневую нижнюю юбку, длинный коричневый жакет и черный капор. Никому из жителей подъезда, где было найдено тело, покойная не была знакома, и никакого шума никто из них ночью не слышал. Тело было доставлено в уайтчепелский морг, и инспектор Эллистон из участка на Коммершиал-стрит передал дело в руки инспектора Рида из Департамента криминальных расследований.

Управляющий домом мистер Фрэнсис Хьюитт сделал следующее заявление: «Когда меня вызвали этим утром, незадолго до пяти часов, я увидел бедную женщину лежащей на каменной лестнице, кровь лилась из открытой раны в области сердца. Кроме того, на теле имелось еще множество устрашающего вида ран. До половины четвертого по лестнице поднимались некоторые жильцы, и, поскольку они покойной не видели, можно предположить, что она была убита после этого. Как мне кажется, бедняжка поднималась по лестнице в сопровождении мужчины, с которым у нее возникла ссора, в результате чего он стал наносить ей удары ножом. Хотя имя покойной мне неизвестно, ее лицо кажется знакомым. Несомненно, она из падших женщин».

Четверг, 9 августа 1888 года

Я и К. у Сперанцы в два часа дня. Совещание.

Говорит она:

— Да, но что же с сердцем? В статье написано… — Держа в руках принесенный мною свежий номер «Эдвертайзера», она зачитала вслух: — «Кровь лилась из открытой раны в области сердца». Бедная женщина! Ужас, ужас! Но все же, что там насчет сердца? Было ли оно «собрано», как вы предпочитаете говорить? Ведь если нет, то, возможно, это убийство… всего лишь убийство?

— Я знаю не больше вас, Сперанца. Без подробностей.

— Подробности, — подхватил Кейн. — Да, подробности — это как раз то, что нам нужно, чего нам не хватает. Особенно эта деталь.

Кейн говорил мало. Он нездоров, и хотя все мы боимся, упаси нас господи, что косвенно причастны к крови женщины, убитой в Джордж-Ярд, Кейн страшится этого, чувствует это глубже всех.

— А как насчет того инспектора, на которого вы ссылаетесь? — спросила Сперанца. — Нельзя ли выяснить у него побольше?

— Никоим образом, — заявил я. — Прискорбно, но факт: я вовсе не удивлюсь, если это он явится ко мне в поисках подробностей.

— О чем это ты? — подал голос Кейн.

— Нужно ли мне напоминать вам, что в сознании инспектора мы связаны с чередой событий, начиная от зажаренных собак и кончая скверной маскировкой моего обморока в Уайтчепеле, почти у ног инспектора?

При упоминании причин, по которым нам не следовало пытаться выудить информацию у инспектора Эбберлайна, голос мой на нервной почве начал так звенеть, что Сперанца сочла нужным сказать:

— Успокойтесь, Брэм. Не может быть, чтобы инспектор заподозрил бы вас или мистера Кейна.

— В убийстве? Нет, нет, невозможно! Но у него могут возникнуть вопросы, на которые он пожелает получить ответы. У меня нет ни малейших сомнений в том, что возвращение Генри неизбежно снова привлечет инспектора Эбберлайна к «Лицеуму». Но…

— Ну же, Брэм, — нетерпеливо сказала Сперанца. — Что за «но»?

— Я знаю в Ярде еще одного человека. Может быть, он…

— Попробуйте, — согласилась Сперанца. — Обязательно попробуйте, Брэм, только очень осторожно. Есть несколько простых вопросов, но если они будут заданы, то могут превратить всех нас в клятвопреступников.

(На заметку. Симпсон? Свенсон? Нет, Свонсон. Мы познакомились с ним во время инцидента с попыткой самоубийства на Темзе. Потом он посетил «Лицеум» как мой гость.)

— Пожалуйста, осторожнее! — проворчал Кейн. — А то создается впечатление, будто стоит нам начать искать, и мы сразу непременно что-то находим.

— В этом, мистер Кейн, и состоит смысл поисков, — сказала Сперанца.

— Это я знаю, — буркнул он. — Но все эти… открытия… Должны ли мы, на самом-то деле…

Да, мы должны, но ни Сперанца, ни я не потрудились ответить Кейну, чей подбородок дрожал, когда он спрашивал. (Вопрос. Не пришло ли время отослать бедного, впавшего в оцепенение от страха Кейна к нему в замок? Ведь все его обязанности сводятся к одному — к бездействию.) Наше совещание завершилось на том, что мы втроем решили: я должен буду написать инспектору Дугласу Свонсону в Скотленд-Ярд и осторожно разузнать подробности.[182]

Вчера пополудни в помещении «Общества рабочих парней», что на Уайтчепел-роуд, состоялось коронерское расследование по факту обнаружения во вторник на территории Джордж-Ярд, Уайтчепел, мертвого тела женщины с 39 ранами. От полиции по поручению Отдела криминальных расследований дело ведет детектив инспектор Рид, отделение «Н».

Джон С. Ривз из дома № 37, Джордж-Ярд, портовый рабочий, показал, что во вторник утром он вышел из дома около пяти часов утра, намереваясь искать работу, и, спустившись на первый этаж, обнаружил покойную, лежавшую на спине в луже крови. Одежда ее была в беспорядке, будто она с кем-то боролась. Следов на лестничной площадке или ступенях свидетель не видел, как и ножа или другого орудия преступления. Поскольку Ривз был испуган, он не слишком внимательно разглядывал покойную, но немедленно обратился в полицию. С покойной он знаком не был, ее описание приводится ниже.

Возраст около 37 лет, рост 5 футов 3 дюйма, лицо смуглое, волосы темные. Одета в зеленую юбку, коричневую нижнюю юбку, длинный коричневый жакет, коричневые чулки, башмаки с боковой шнуровкой, черный капор. Все старое.

Полицейский констебль Томас Барретт из отделения 226 «Н» сообщил, что вышеназванный свидетель привлек его внимание к трупу покойной, когда он совершал свой обход. Констебль Баррет послал за доктором, который констатировал смерть.

Доктор Т. Р. Киллин, проживающий в доме № 68 по Брик-лейн, сообщил, что, когда его вызвали на освидетельствование, по прибытии на место он обнаружил женщину. Она уже была мертва около трех часов. На теле насчитывалось 39 ран, смерть наступила примерно три часа назад. На вид умершей приблизительно тридцать шесть лет, она хорошо упитана. В ходе проведения осмотра трупа было установлено следующее. Левое легкое пробито в пяти местах, правое в двух местах. Сердце, с признаками ожирения, пробито в одном месте, но именно эта рана могла послужить причиной смерти.[184] Печень, здоровая, была пробита в пяти местах, селезенка — в двух местах, желудок, совершенно здоровый, — в шести местах. Раны, во всяком случае большая их часть, были нанесены ножом или кинжалом, тем же, которым пробита грудная клетка. По мнению доктора, все раны были нанесены еще при жизни.

Коронер заявил, что он надеялся на опознание тела, но к настоящему моменту три женщины назвали покойную тремя разными именами, в связи с чем он предлагает оставить пока этот вопрос открытым. Дело будет вести детектив инспектор Рид, который приложит все усилия, чтобы найти исполнителя этого жестокого убийства, одного из самых страшных, какие только можно себе представить.

Коронер отметил, что убийца, должно быть, совершенно озверел, если нанес беззащитной женщине такое количество страшных ран.

После этого коронер обратился к жюри, которое постановило: считать случившееся умышленным убийством и выдвинуть соответствующее обвинение в отношении неустановленных лиц или неустановленного лица.

10 августа 1888 года

Орган не изъят, но не попыткой ли его удаления объясняется такое количество резаных ран на теле?

14 августа 1888 года

Дражайший Кейн! Надеюсь, ты пребываешь в полной безопасности в стенах своего замка, а твое возвращение на остров прошло быстро и без затруднений. Ты поступаешь правильно, друг мой. И пока ты находишься в безопасности, рядом с женой и ребенком, знай, я буду извещать тебя обо всех событиях здесь, впрочем, пока ничего не происходит.

Мне кажется, это было обычное уголовное дело, как и предполагала Сперанца. При всех ужасающих подробностях, сердце не было забрано. Никаких подарков сюда, в дом № 17, также не доставляли. Итак, я снова наблюдаю и выжидаю. Кейн, я понимаю не только как друг, но и просто как человек, что ты не способен был продолжать это еще хотя бы миг. Я все понимаю. Твой отъезд был к лучшему, как для тебя, так и для твоей семьи. Мне и самому предстоит вырабатывать новый план, поскольку Флоренс с Ноэлем должны вскоре вернуться из Дублина. Скоро прибывает и Генри, который, скажу я тебе, тоже будет своего рода дьяволом. Он пишет о планах поездки в Эдинбург в связи с постановкой «Макбета». Почему бы тебе не присоединиться к нам в «Старом дымокуре»?. Генри бы это порадовало, а о моих чувствах и говорить нечего.

Наилучшие пожелания от леди Уайльд, солидарной со мной в желании увидеть тебя в Лондоне, когда того потребует дружба, но не раньше.

P. S. Напоминаю тебе снова, Кейн, с Ф. и Н. не обсуждай мое маловероятное, весьма маловероятное внезапное заболевание.

Пятница, 17 августа

Терпеть не могу лгать Кейну, но надеюсь, что если он и узнает о моей недостаточной откровенности, то простит меня.

Напиши я о том, что в последние дни я слышу, как меня зовут по имени, Кейн или стал бы бранить себя за решение не возвращаться в Лондон, или, хуже того, вернулся бы, вынудив меня справляться не только со своими, но и с его разболтанными нервами.

Нет. Он не должен знать. И Сперанца не должна знать все, по крайней мере то, что я вернулся на улицы Уайтчепела. Это причинило бы ей слишком большое беспокойство, даже при том, что она презирает бессильную тактику бездействия, наблюдения и выжидания. Чего ждать? Нового убийства? Новой попытки заполучить сердце, которое он считает никчемным?

Мы оба, Сперанца и я, боимся, что одержимость Тамблти полная, хотя именно мы с Кейном дали ему достаточное основание искать нашей помощи в борьбе против Сета. Если только, конечно, такая внутренняя борьба действительно в нем происходит. Другим свидетельством в пользу полноты одержимости является выбор в качестве жертвы именно женщины. Это указывает на причастность Тамблти, ибо, как утверждает Сперанца после тщательного ознакомления с книгами Баджа и прочей литературой такого рода, какую только она смогла раздобыть, нигде не говорится о том, что взвешивать на весах Маат следует именно женское сердце. По утверждению Кейна, это и выдает Тамблти, законченного женоненавистника.

Итак, если первая женщина — его жертва, а у меня нет сомнений, что весь этот кровавый кошмар — грубая и неуклюжая попытка вырвать сердце — объясняется тем, что одним телом управляют две сущности… тогда, боюсь, последуют новые убийства. И избираться они будут среди самых никчемных обитательниц Уайтчепела. Стало быть, находясь именно среди них, мне следует наблюдать и выжидать.

Да, призыв «Сто-кер, Сто-кер» звучит, когда я скитаюсь по этим улицам, но, к счастью, не происходит сенсорной путаницы, как раньше. Благодаря этому зову я знаю, что он обитает в Уайтчепеле, охотится в Уайтчепеле. Но вот что интересно: если он — а это он показал достаточно ясно — не стремится ни свести меня с ума, ни вырвать мое сердце, тогда чего ради он упорно втягивает меня в свою безумную игру? Что ему от меня надо?

А что нужно мне? Зачем отправляюсь я по ночам, едва зайдет летнее солнце, блуждать по трущобам? Не в моих силах предостеречь женщин, стоящих на улицах поодиночке или группами по две-три (леди, ради безопасности держитесь вместе!) или беззаботно сидящих на ступеньках крыльца, болтая о том о сем, когда соседние переулки погружаются во мрак Эреба.[185]

Конечно, ближе к ночи, по мере того как все более настоятельными станут их потребности — напиться до одурения и раздобыть четыре пенса на оплату ночлега, — они с готовностью и рвением обратятся к своей малопочтенной работе. Но вопрос остается.

Чего я хочу, зачем я туда хожу? Да затем, чтобы определить, если мне удастся, тип одержимости Тамблти. Но не только. Еще и потому, что я хочу узнать побольше об этих женщинах. Я иду, чтобы понять, как могло случиться, чтобы Божье дитя было растерзано, как та женщина с Джордж-Ярд. Да упокоит и избавит Бог ее душу от тех ужасов, которые выпали на ее долю в последние мгновения ее земной жизни…

Быть выпотрошенной, истечь кровью и, мало того, остаться безымянной даже по прошествии десяти дней.

Разве она не была дочерью своей матери и своего отца тоже? Разве не доводилась кому-то сестрой, подругой, может быть, самой близкой? Не была помощницей или наказанием для какого-нибудь мужчины? Чьей-то матерью?

И я хочу это узнать, хочу понять! Но я и без того знаю, что эти женщины не никчемны, и с каждой ночью моих блужданий по Уайтчепелу моя ярость возрастает. Как он смеет? Как его демон смеет? И ярость делает тверже мою поступь.

Полиция большого Лондона

Отделение «Н»

24 августа 1888 года

Тема: Убийство 7.8.1888

Довожу до вашего сведения, что мистер Джордж Колльер, заместитель коронера юго-восточного Миддлсекса, в помещении «Общества рабочих парней» на Уайтчепел-роуд в два часа пополудни 23 августа сего года произвел следственные действия и вынес заключение в отношении смерти Марты Тэбрэм, она же Марта Тернер, именовавшаяся также Эммой, которая была найдена мертвой на территории квартала Джордж-Ярд, Уайтчепел, в 4.45 ночи 7 августа сего года.

Мистер Генри Сэмьюэль Тэбрэм, проживающий в доме № 6 по Ривер-террас, Ист Гринвич, опознал в покойной свою жену, ушедшую от него около 13 лет назад. Некоторое время он выплачивал ей по 12 шиллингов в неделю, но вследствие ее недопустимого поведения прекратил выплаты десять лет назад.

Генри Тернер, плотник, проживающий в доме для рабочих «Виктория» на Коммершиал-стрит-ист, Спиталфилдз, сообщил, что прожил с покойной около двенадцати лет и ушел от нее за три недели до ее смерти. По его словам, сам он в основном ведет трезвый образ жизни, и, когда покойная не пила, они прекрасно ладили. О том, что она в последнее время промышляла на улицах, он, по его словам, не знал.

Мэри Бусфилд, жена гравера по дереву, проживающая по адресу: Стар-плейс, дом № 4, Коммершиал-роуд-ист, заявила, что покойная и Тернер снимали комнату в ее доме на протяжении четырех месяцев и, задолжав плату, съехали без предупреждения шесть недель назад.

Мэри Энн Коннелли по прозвищу Перли Полл, вдова, занимающаяся проституцией, показала, что пила эль и ром в компании покойной и двоих солдат в нескольких пабах Уайтчепела, пока в 11.45 вечера 6-го числа они не расстались. Она (Коннелли) пошла с одним солдатом, у которого, по ее словам, были шевроны на плече и белая лента на шляпе, по Энджел-элли, а Марта Тэбрам направилась к Джордж-Ярд с другим солдатом, и больше она ее не встречала. Увидев тело убитой в морге, свидетельница сначала грозила утопиться, но потом сказала, что пошутила. Я потребовал, чтобы она оставалась в пределах досягаемости для следствия, поскольку к ней могут возникнуть дополнительные вопросы.

31 августа, пятница, 3 часа пополудни

Ужасна прошедшая ночь. Ужасен нынешний день.

Я обязан рассказать все по порядку. Должен продолжать делать записи для читателя. (Вопрос. Не этот ли дневник — единственное, что от меня останется как от писателя?) Чтобы сделать это, я пришел сюда, в «Лицеум», ибо он опять осквернил мой дом, изгнал меня оттуда, запятнав мое жилище кровью.

Записи, эти записи сейчас важнее всего, и потому я беру себя в руки, чтобы их продолжить.

Прошлым вечером, в сумерки, я отправился в Уайтчепел не маскируясь. В последнее время я именно так и поступал, ибо, случись мне нарваться на Эбберлайна одному, без Кейна, оправдать маскировку, учитывая, что я не слишком-то известен, было бы затруднительно. Лучше оставаться самим собой, Брэмом Стокером.

Пусть лучше инспектор думает, будто я влачу жалкое существование. Должно быть, я действительно имел вид завсегдатая трущоб, когда, стоя на углу Флауэр и Дин-стрит, наблюдал за женщинами и сам был объектом наблюдения. Тут я услышал первый удар пожарного колокола.

Я видел пожары раньше. Это зрелище смиряет гордыню. Оно заставляет задуматься о Боге, точнее, о природе, о естестве, а поскольку доза естества — это как раз то, в чем я нуждался, когда стоял там на углу, внимая сверхъестественному, внимая зову Тамблти, который зазвучал двумя или тремя ночами ранее, я последовал на зов колоколов пожарной тревоги. При этом мысли мои невольно обратились к возвращающемуся завтра в Лондон Генри Ирвингу. Узнав о шедуэллском пожаре, он наверняка огорчится из-за того, что пропустил столь волнующее и поучительное зрелище.[188]

Ибо Генри Ирвинг никогда не упустит шанса изучить все, что в один прекрасный день может каким-либо образом пригодиться на сцене. Именно по этой причине я подолгу прогуливался с ним, прислушиваясь к шуму дождя — как он стучит по черепицам, как по каменной мостовой, как по дереву, жести и т. д. По этой же причине мне как-то пришлось поехать с ним в Бат, чтобы посмотреть на город во время наводнения. Правда, вода быстро спала, и Генри вернулся домой разочарованным.

Однажды мы предприняли с ним морское путешествие из Саутси на остров Уайт, чтобы присмотреться к волнам. Впоследствии они были воспроизведены в «Купце», где плескались вокруг венецианских гондол.

И наконец, именно поэтому здесь, в кабинете управляющего в «Лицеуме», находился журнал, в который я по указанию Генри должен был вносить данные о своих наблюдениях за светом в Лондоне в то или иное время дня, в тот или иной сезон. Не более чем одной-двумя фразами, что и составляло в основном мою творческую работу последнего времени.

«Каков эффект?» — спрашивает обычно Генри о дожде, море, свете в его различных проявлениях и так далее. Он считает, что все это, отображенное на сцене настолько реалистично, насколько возможно, лучше всего воздействует на аудиторию. Так вот, эффект огня был главенствующим в моем сознании, когда я, насколько позволял жар, приблизился к полыхающим шедуэллским докам.

Огонь не поддавался ни людям, ни дождю, который вовсю поливал и его, и нас, несколько сотен зрителей, смотревших, как пламя соперничает с бьющими с неба молниями. Огонь и гроза, казалось, подпитывают друг друга и своим жаром и сыростью, соответственно, склоняют меня к мысли отправиться домой, а если не домой, то в «Лицеум», который мне нужно подготовить к возвращению Генри. Я буду заниматься делами, пока усталость не одолеет меня и не свалит на диван в кабинете…

Размышляя таким образом и уже собравшись отправиться восвояси, я вдруг почувствовал на плече чью-то руку.

— С вами все в порядке, мистер Стокер?

Это был Эбберлайн.

— Когда я вас видел в последний раз, вы выглядели нездоровым.

Последовало странное, словно бы подразумевающее некое обвинение молчание.

— Со мной… да, сэр, благодарю вас.

Сердце мое бешено колотилось, и я тупо пролепетал:

— Ну вот мы и снова встретились, инспектор.

Банальнейшая фраза, которую я имел обыкновение вычеркивать из любой пьесы, где она появлялась. На его следующий вопрос относительно здоровья и благополучия мистера Генри Ирвинга я ответил уже с большей уверенностью и, в свою очередь, осведомился, известна ли ему причина пожара. Из его лаконичного ответа следовало, что его это не волнует и, по его мнению, не должно беспокоить и меня.

Я отбыл со всей возможной поспешностью, гадая на ходу, чему обязан ощущением жара на спине — огню или чересчур пристальному вниманию инспектора Эбберлайна.

Мучимый жаждой, я поспешно устремился в паб «Сковородка» на углу Брик-лейн и Трол-стрит, где и устроился с пинтой крепкого портера, с грустью наблюдая его коричнево-бежевый водоворот в кружке, прислушиваясь к разговорам, но не участвуя в них.

Я еще пил и гадал, кем она могла быть, эта несчастная женщина, нашедшая смерть в Джордж-Ярд, когда до меня снова донесся его зов, его «Сто-кер, Сто-кер», за которым последовал смех.

Смех совпал по времени с моментом, когда я увидел женщину, выходящую пошатываясь из «Сковородки» на озаренную огнем улицу.

Она была пьяна, и, хотя громко призывала дать ей три пенса на джин,[189] я, может быть, вообще не обратил бы на нее внимания, если бы не ее длинное свободное пальто коричневого цвета, сейчас грязное и мокрое, застегнутое на латунные пуговицы с изображением женщины, едущей верхом на охоту. Мне это показалось символичным, поскольку сама она, в известном смысле, тоже направлялась на охоту.

И снова: «Сто-кер, Сто-кер». Потом повторился смех.

Я завертелся, озираясь по сторонам. Никого. Ничего. Гадая, не на улице ли он, может быть надеясь на это, я последовал за женщиной, держась так близко от нее, что чувствовал запах псины, исходивший от ее мокрого шерстяного пальто. И запах фиалок — уж не знаю, от дыма или от ее духов.

Где-то на улице снова раздался отвратительный звук, для которого слово «смех» казалось совсем неподходящим.

Хотя дождь ослаб, небо продолжали освещать как зарево, так и молнии, и при вспышке одной из них я увидел… не увидел никого. Никого и ничего. Никого, кроме женщины, ковылявшей по Трол-стрит и вскоре исчезнувшей в адской тьме.

К этому времени уже миновала полночь, и ни зов, ни смех не повторялись. Некоторое время я прохаживался, прислушиваясь, и уже стал подумывать о том, что промок насквозь и неплохо бы вернуться домой, что, наверно, и сделал бы, но мне не хотелось возвращаться туда одному. У меня появился некий новый страх, и сейчас мне кажется, будто я что-то предвидел, что-то чувствовал…

Так или иначе, домой я не поехал, а взял кеб и отправился в «Лицеум», вошел со служебного входа и с фонарем проследовал в кабинет. Там я запер за собой дверь, зажег свет и занялся почтой Генри, чтобы он по возвращении не увидел ее сваленной на моем столе. За корреспонденцией я провел три, а то и четыре часа и, лишь когда над Лондоном забрезжил рассвет, отправился домой.

Лучше бы я этого не делал!

Проверив сперва переднее крыльцо и подоконники, я прошел по левой дорожке, чтобы войти через кухонную дверь. Никаких следов по пути я не увидел, но, оказавшись внутри, похолодел, отчетливо сознавая: сейчас его нет, но совсем недавно он здесь побывал.

Но никаких признаков его посещения я найти не мог. Никаких даров смерти. Никакой записки. Так что же: я ошибся?

Я обходил комнату за комнатой, проверяя каждое окно и подоконник, почтовый ящик осмотрел даже дважды. Но по-настоящему страшно мне стало в столовой, куда я заглянул в последнюю очередь. Там к люстре были подвешены два мешка с кровью.

На противоположных концах бронзовых газовых рожков висевшей над обеденным столом люстры, на равном расстоянии от центрального плафона, располагались два тонких, просвечивающих мешка вроде винных бурдюков.

Свет зари позволял увидеть, что содержимое мешков красное, кроваво-красное. Поскольку снизу мешки были проколоты булавкой, кровь из них, просачиваясь, капала на стол и растекалась лужей. Крови в мешках было немало, но вытекала она медленно, лужа еще не достигла краев стола, и я понял, что мешки были подвешены не очень давно, не более часа тому назад. Я принес из буфетной ножницы, чтобы перерезать веревки, которыми были привязаны мешки: распутать тугие узлы дрожащими пальцами я не сумел.

Узлы были завязаны небрежно, но они были двойными и тройными. Когда удалось высвободить первый мешок, второй тут же резко потянул рожок светильника вниз. Один из малых плафонов из зеленого стекла упал и разбился прямо в разлитой крови.

Освободив наконец и второй мешок, я поместил оба в таз, который притащил в столовую. И лишь когда я поднял таз, на меня накатила тошнота и забила дрожь. Руки тряслись так, что я едва донес таз до кухонной раковины, и при этом меня стошнило. Моя рвота соседствовала с колышущимися мешками крови, которые казались только что доставленным… багажом.

Я вспорол мешки мясницким ножом и отвернулся, чтобы не видеть льющейся крови, не чувствовать ее запаха, но когда наконец бросил взгляд на слив посудомоечной раковины, увидел, что в мешках были еще и ошметки плоти, которые мне пришлось выковыривать, чтобы дать крови стечь. Откуда взялись они — не знаю, но среди них были клочья кожи.

Сумев наконец разжечь достаточно сильный огонь, я предал ему мешки и тряпки, с помощью которых убирал кровь. Умывая руки, оттирая их, я увидел на коже, нет, в коже, впившиеся блестки, зеленые осколки разбитого плафона. Я порезался во время уборки. Моя собственная кровь смешалась с той, которая была в мешках. Минута, пять, может быть, и пятнадцать прошло, прежде чем я отвернулся от стока и уставился на огонь. Признаюсь, в тот миг я подумал о том, что хотел бы, чтобы он охватил весь этот дом, истребил его, как шедуэллские доки. Сам не знаю, бежал бы я от этого пожара или лег бы на кровать, чтобы превратить ее в погребальный костер.

Сейчас все. Больше не могу.

8 сентября, Эли-плейс, Дублин[193]

Это точно была та, в пальто. Та, которую я видел в ночь шедуэллского пожара.

Миссис Мэри Энн Николс, вот как ее звали. Да упокоится ее душа с миром, она достойна этого. И смогу ли я хоть когда-нибудь забыть о том, как она исчезает в смеющейся тьме?

Полиция большого Лондона

Отделение «J»

6 сентября 1888 года

Тема: Убийство М. Э. Николс, совершенное в Уайтчепеле 31.8.88

Полицейский констебль № 97 участка «J» Дж. Нил докладывает, что в 3 часа 45 минут 31 августа во дворе на Бакс-роу, Уайтчепел, им был обнаружен труп женщины, лежавшей на спине, с юбкой, задранной чуть выше колен. Судя по всему, убийство было совершено там, где найдено тело жертвы.

Констебль Нил получил помощь констебля № 55 участка «Н» Смайзена и констебля № 96 участка «J» Тэйна, причем последний был немедленно отправлен с места происшествия за доктором Ллуэллином, Уайтчепел-роуд, 152, который, прибыв без промедления, констатировал недавнюю смерть. По его указанию тело было отправлено в морг для дальнейшего, более тщательного осмотра.

В ходе упомянутого осмотра доктор установил, что горло жертвы было перерезано слева направо, с рассечением трахеи и спинного мозга. Брюшная полость разрезана от центра к нижним ребрам с правой стороны, а затем ниже таза к левой стороне живота, где рана зазубрена. Кроме того, на животе имеются еще несколько разрезов, нанесенных, как и две колотые раны в области половых органов, явно очень острым клинком. Небольшое количество крови на месте происшествия пока не находит объяснения.[195]

Описание покойной: возраст около 45 лет, рост 5 футов 2 дюйма, волосы темно-каштановые (тронуты сединой), глаза карие, небольшая рваная рана на языке, отсутствует один верхний зуб и два нижних левых.

Одета: длинное свободное коричневое пальто с семью большими латунными пуговицами (с изображением едущей на лошади женщины и идущего следом мужчины),[196] коричневое полушерстяное платье поверх серой шерстяной нижней юбки, белый фланелевый лифчик, сорочка в пятнах крови, черные рифленые шерстяные чулки, мужские башмаки с боковой шнуровкой, черная соломенная шляпка с отделкой из черного бархата. Позднее на сорочке были обнаружены метки работного дома Ламбета, а покойная опознана как Мэри Энн Николс, ранее содержавшаяся в названном заведении.

Ее муж Уильям Николс, в настоящее время проживающий в доме № 37 по Кобург-роу, Олд-Кент-роуд, работает печатником в фирме «Пуркисс, Бэкон и К°» на Уайтфрайерз-стрит. Они расстались девять лет назад по причине ее пристрастия к спиртному. Некоторое время он выплачивал ей содержание (5 шиллингов в неделю), но в 1882 году ему стало известно, что она зарабатывает себе на жизнь проституцией, и он прекратил выплаты, вследствие чего по ее жалобе в приходской совет Ламбета он был вызван для объяснений. Факт ведения распутной жизни был доказан, и ее жалоба отклонена. С тех пор муж о ней ничего не слышал, и никаких оснований подозревать его в содеянном не имеется.

С 1882 года покойная в различные периоды времени обреталась в Эдмонтонском, Лондонском городском, Холборнском и Ламбетском работных домах. Покинув последнее учреждение 12 мая, она устроилась в Инглсайде, Роуз-Хилл-роуд, Уэндсворт, но 12 июля скрылась оттуда, украв выданную ей одежду. Несколько дней спустя она обосновалась в ночлежке, в доме № 18 по Трол-стрит, Спиталфилдз, и с тех пор жила то там, то неподалеку, в доме № 55 на углу Флауэр и Дин-стрит, вместе с другими представительницами своей профессии, пока ее не нашли мертвой 31 августа. Покойную видели в 11 вечера 30-го прогуливающейся по Уайтчепел-роуд, а в 00.30 31-го выходящей из паба «Сковородка», в Спиталфилдзе. В 1 час 20 минут 31-го она находилась по месту проживания, в доме № 18 по Трол-стрит, но уже в 2 часа 30 минут ее снова видели на углу Осборн-стрит и Уайтчепел-роуд. В обоих случаях она была одна.[197]

Постояльцы ночлежки на Трол-стрит показывают, что миссис Николс покинула дом приблизительно в 1 час 40 минут на поиски денег для оплаты проживания (что делает маловероятным такой мотив убийства, как ограбление.) В 3.45 утра 31-го она была обнаружена мертвой, и до настоящего времени не найдено никого, кто видел бы ее позже 2.30 того же числа.

Был произведен опрос местных жителей, ночных сторожей близлежащих зданий и констеблей, несших дежурство на прилегающей территории, от которых можно было бы получить сколь бы то ни было значимую информацию.

Тем не менее к настоящему моменту не удалось раздобыть даже мельчайшей улики, способной указать на причастность к преступлению определенного лица.

Воскресенье, 9 сентября 1888 года, 10 часов вечера

На борту парохода «Магия», следующего из Белфаста в Ливерпуль

— Ты просто подвергаешь испытанию мое рациональное мышление, брат, — сказал Торнли прошлым вечером. — И признаюсь тебе, будь это не ты, я бы отмел напрочь все сказанное как вздор и бессмыслицу. Официальный диагноз был бы, несомненно, dementia ргаесох[198] или что-то в этом роде, и в связи с этим мне стоило бы поместить тебя в психиатрическую клинику под присмотр. Но, увы и ах, это ты. Проклятье! Куда легче было бы не поверить.

Дрожащей рукой Торнли поднес к усам бокал шерри. Мы сидели в библиотеке, уединившись. Это было в конце долгой и плохо кончившейся недели.

— И кроме того, — сказал он, — я прекрасно усвоил, что мы не можем предвосхитить того, что преподносит нам жизнь. Разве то, о чем ты рассказываешь, более таинственно, чем… чем…

Мой опечаленный брат так и не закончил вопроса, хотя и выразительно указал подбородком в сторону отдаленной столовой, чтобы я соотнес его слова с унижением, перенесенным им там менее двух часов назад.

За обедом собралось восемь человек: Торнли, я, Флоренс, Ноэль и две супружеские четы, коллеги Торнли по медицинскому цеху с женами. Один из них, удостоенный рыцарского звания титулованный землевладелец, очень мне не понравился, особенно после того, как Торнли усадил его во главе стола и целая миля красного дерева, уставленного севрским фарфором и столовым серебром с монограммами, отделила этого почетного гостя от простых смертных. Мне выпало сидеть справа от жены второго хирурга, от которой я все время отворачивался, пытаясь, по большей части безуспешно, вовлечь в разговор собственного сына.

Куда больше Ноэля занимало мятное желе, недавно положенное служанкой в его тарелку: он морщился, не считая его подходящей приправой к ожидавшейся баранине. Наконец Флоренс распорядилась заменить мальчику тарелку, и он поблагодарил ее, буркнув merci. Я мог лишь сокрушаться, что расстояние между нами столь же огромно, как море, отделяющее мою жену и сына от их обожаемой Франции.

Обед, однако, продолжался. Я, как мог, старался поддерживать разговор, но получалось плохо: слишком свежи были в моей памяти воспоминания о недавно увиденном. А именно о мешках с кровью, свисающих с люстры нашей столовой, которая была такой же, как у Торнли, только попроще. («У нас все проще», — напоминает мне Флоренс.) Я не мог забыть и прочитанного позже о подробностях смерти миссис Николс в газетах, прибывших с утренней почтой, той же, которая доставила еще три письма от Генри, доведя их общее количество за неделю до десяти.

Это случилось, когда нам подали ванильный пудинг, слишком напоминающий своим видом плоть, чтобы соответствовать моим нынешним вкусам. Дверь в столовую вдруг резко распахнулась, и в проеме предстала миссис Эмили Торнли Стокер, совершенно нагая. Бедный Торнли увидел это зрелище последним, лишь после того, как обратил внимание на наши отвисшие челюсти, а его жена во всеуслышание визгливо заявила:

— Я тоже люблю умную застольную беседу.

Сказав это, она, спасаясь от двух бегущих к ней слуг, ворвалась в комнату и забегала вокруг стола. Ее настигли и прикрыли наготу скатертью. Когда слугам удалось утихомирить хозяйку дома, все трое в молчании удалились. Нет нужды говорить, что обед был испорчен. Мой брат попросил прощения у гостей, которые постарались сделать вид, будто ничего не произошло.

Да, неделя завершилась весьма постыдно. Рано утром в субботу, 1 сентября, я явился в Эли-плейс, чтобы повидать Флоренс и Ноэля, уже некоторое время занимавших две из множества великолепных комнат Торнли. Вся неделя прошла впустую, в развлечениях, хотя, стыдно вспомнить, моя телеграмма содержала слово «важно». Беда, однако, была в том, что, когда мне удавалось застать брата в одиночестве, моя решимость покидала меня. По правде говоря, я боялся того самого диагноза — «слабоумие», какой он позднее и назвал. Но в последний вечер перед моим отъездом пришло время поговорить начистоту.

Мы с Торнли договорились, что после того, как я уложу Ноэля, мы встретимся в библиотеке, за более чем заслуженным шерри.

Я с нетерпением ждал этого, ибо раньше, в тот же вечер, увидев Эмили, мой ошеломленный сын спросил меня, что такое безумие.

Смутившись, я долго сидел у его постели, прежде чем решился спросить, нельзя ли мне ответить на этот вопрос в другой раз.

— Может быть, к тому времени я это узнаю, — сказал я, целуя его в лобик и желая, чтобы его сны не походили на мои.

Потом я выключил свет и ушел.

Наконец, когда все домашние разошлись, я присоединился к Торнли. Разговор о бедной, безумной Эмили был коротким.[199] Это ранило его, но вскоре возникла еще и тема Тамблти, ибо я излил на него всю эту историю с ее дьявольскими подробностями. Что бы ни было тому причиной — меланхолия моего брата, то, что он воспринимал услышанное и делал выводы профессионально, или что-то еще, но я поведал ему столько, что после этого Сперанца могла бы причислить и его к Чадам Света.

Правда, хотя про «Золотую Зарю» Торнли слышал, но знал об ордене очень мало, а о демонологии и одержимости и того меньше. Зато мой брат много, очень много знал о безумцах и убийцах. Ну а поскольку среди множества его достижений числились и первые опыты по переливанию крови, я, может быть, слишком подчеркнуто осведомился у него, может ли то количество крови, которое я обнаружил в мешках, быть получено из одного тела? Этот вопрос не давал мне покоя с того момента, как кровь утекла в слив.

— Да, — ответил он, — в женском теле стандартных параметров содержится от шести и более пинт до галлона. — Правда, он тут же добавил, что, если нужно собрать такое количество крови, это потребует немало времени. — Особенно если, как ты говоришь… сливать ее в мешки, да?

Я кивнул, после чего Торнли уточнил свои слова, пояснив, что скорость вытекания крови зависит еще от способа, каким она отворена.

— А требует ли такое полное кровопускание хирургических навыков?

— Не обязательно, — последовал ответ. — Хватило бы умения мясника.

Он отпил пару глоточков шерри и добавил:

— Но и у вампира тоже, думаю, получилось бы прекрасно.

— Торнли, ты что, надо мной насмехаешься?

С минуту он смотрел на меня в раздумье, а потом кивнул:

— Полагаю, да. Извини, Брэм. Я больше не буду.

Конечно, он больше не будет. Бедный Торнли, живое воплощение преданности и Эмили, все глубже впадающей в свои болезненные фантазии, и мне, барахтающемуся на собственном мелководье. И боюсь, у меня будет еще причина воззвать к его преданности, познаниям и рациональному уму, который был продемонстрирован этим утром, когда он увел меня с террасы, где мы все завтракали, попросив выйти на пару слов.

— Что это значит, Торнли? — Ради сохранения приватности мы делали вид, будто играем в крокет. — Ты приберег для меня палату для буйных в Ричмонде?[200]

— Нет-нет, — запротестовал Торнли. — Даже если дойдет до этого, брат, будь уверен, — он кивнул в сторону дальнего крыла особняка, где находились покои его жены, — тебя тоже примут и устроят с комфортом.

Весь этот разговор о приютах скорби, беспечный с моей стороны, уклончивый с его, напомнил мне о визите в Степни-Лэтч, по окончании которого я обещал передать Торнли наилучшие пожелания от доктора Стюарта. Что я и сделал, после чего он, с удовольствием меня выслушав, сказал:

— О да, славный малый этот доктор Стюарт. Но вот что мне хотелось бы знать, Брэм…

— Что же? — спросил я, с силой направив раскрашенный яркими полосами мяч к дальней вешке.

— Поправь, меня, брат, если я в чем-то ошибусь. Этот Эбберлайн, о котором ты отзываешься, мягко говоря, без восторга. Правильно ли я понял, что у него были основания поговорить с тобой еще раньше? Я имею в виду, до того, как он увидел тебя в горящих доках?

— Да.

Я напомнил Торнли об ужасном инциденте с собаками и рассказал также, что Эбберлайн раскрыл нашу с Кейном маскировку в Уайтчепеле и потом, в ту же ночь, видел, как я лишился чувств на улице.

— Итак, у него есть основания полагать, что в ночь пожара ты был в Уайтчепеле?

— Да.

— Ночь пожара была также ночью второго убийства, не так ли?

— Да, ну и что?

Я нетерпеливо махнул крокетным молотком, побуждая брата перейти к сути дела. Что он и сделал:

— А тебе не кажется, Брэм, что, уехав сейчас из Лондона, ты поступил не очень мудро? Слишком уж тесно ты связан со всей этой историей и так просто от этого не отделаешься. Полагаю, твое отсутствие не останется незамеченным Эбберлайном, и я вовсе не удивлюсь, если после твоего возвращения в Лондон окажется, что он предпринял расследование.

— Насчет моего местопребывания?

Он кивнул с очень серьезным видом.

— Но я ведь был здесь с тобой, Торнли. Меня видели десятки людей. И вообще, разве человек не может уехать по своим делам, когда и куда ему угодно?

— Может, кто бы спорил, но тебе, раз уж ты оказался в такой близости от всего, связанного с недавними убийствами, лучше иметь наготове алиби. И пойми, Брэм, вопрос не в том, что ты покинул Лондон, а в том, почему ты это сделал. Эбберлайн — инспектор полиции, человек из Скотленд-Ярда, известный сыщик. Не думаю, чтобы он счел твой отъезд случайностью. Он поинтересуется, почему ты уехал, и, повторяю, у тебя должен быть наготове ответ. И еще: отправляйся немедленно. Чем скорее ты вернешься в Лондон, тем лучше.

Разумеется, Торнли прав. Если я сам собираюсь примерить на себя роль инспектора, мне действительно нужно попытаться взглянуть на происходящее глазами Эбберлайна. Да, но могу ли я и вправду оказаться подозреваемым? Бред! Нет, скорее я нужен Эбберлайну, чтобы найти Тамблти, который оставил своих собак неоплаканными и исчез в день их смерти…

О боже, боже! Если бы Эбберлайн знал хотя бы половину!

(На заметку. Он не должен узнать, не сейчас, по крайней мере, ибо мы уже слишком далеко зашли в своей маскировке, чтобы уберечь Кейна.)

Попрощавшись с женой и сыном, я отбыл в Белфаст поездом, чтобы там сесть на быстрый пароход. Флоренс с готовностью согласилась остаться на неопределенное время, благо дом Торнли хорош всем, и в нем недоставало только хозяйки, роль которой Флоренс играет так, что лучше не справилась бы и Эллен Терри. Ноэлю, конечно, потом будет трудно избавиться от подхваченного там грубого ирландского говора, но тут уж ничего не поделаешь. Я знаю, что в Дублине с Торнли моя жена и сын в безопасности. А вот насчет Лондона этого сказать не могу.

Лондон. К чему я возвращаюсь? Впрочем, сейчас не до того, чтобы задаваться этим вопросом. Мне нужно просто проспать до Ливерпуля под колыбельную волн, а оттуда поспешить в Лондон навстречу неизвестности.

Полиция большого Лондона

Отделение «Н»

8 сентября 1888 года

Докладываю, что в 6.10 утра 8-го сего месяца сего года, при несении дежурства на Коммершиал-стрит, Спиталфилдз, я получил информацию об убийстве женщины. Немедленно проследовав к дому № 29 по Хэнбери-стрит, я обнаружил на заднем дворе названного дома труп женщины, лежавшей на спине. На место происшествия мною были вызваны штатный хирург подразделения доктор Филлипс, полицейская карета «скорой помощи» и вспомогательный наряд полиции. По словам доктора, смерть наступила по меньшей мере два часа назад. При осмотре на горле жертвы обнаружен глубокий разрез с неровными краями. Были удалены, но приложены к телу и помещены над правым плечом следующие органы: часть стенки желудка, целиком — тонкая кишка с прилегающими органами. Еще два фрагмента желудочной стенки и вырезанная промежность помещены над левым плечом, в большой луже крови. Отсутствуют: часть стенки живота, включая пупок, матка, верхняя часть вагины и большая часть мочевого пузыря.[206] Доктор высказал предположение, что убийца, судя по способу удаления внутренних органов, обладает определенными познаниями в анатомии, а используемое им орудие являлось не обычным ножом, а предметом, похожим на хирургический скальпель: узкий, очень острый, имеющий от шести до восьми дюймов в длину.[207] После первичного осмотра тело было погружено в полицейскую карету «скорой помощи» и доставлено в уайтчепелский морг.

Позднее женщина была опознана Тимоти Донованом, управляющим ночлежного дома Кроссингэм: Дорсет-стрит, 35, Спиталфилдз. Он показал, что знал покойную 16 месяцев. По роду занятий она была проституткой, последние четыре месяца проживала в вышеназванном доме и 8-го числа сего месяца, в 1 час 45 минут, очень пьяная сидела на кухне и ела картофель. Вышеназванный Донован потребовал с нее деньги за проживание, на что она ответила, что их у нее нет, и просила повременить с оплатой, а получив отказ, сказала, что ненадолго отлучится и принесет деньги. Он обещал сохранить за ней койку. Мужчины, по его словам, с ней не было.

Описание: Энни Чепмен, 45 лет, рост 5 футов, хорошо сложена, цвет лица — светлый, волосы вьющиеся, темно-каштановые, глаза голубые, отсутствуют два нижних зуба, нос крупный, мясистый. Одета: платье, черный ажурный жакет, коричневый корсаж, черная нижняя юбка, шнурованные ботинки. Все поношенное и грязное.

Покойная была вдовой кучера по фамилии Чепмен, скончавшегося в Виндзоре полтора года назад, и, хотя за несколько лет до этого она рассталась с супругом из-за ее пристрастия к пьянству, он до самой своей смерти продолжал выплачивать ей пособие — 10 шиллингов в неделю. На протяжении нескольких лет Энни обитала в разных ночлежках Спиталфилдза и лишь недавно перебралась в Кроссингэм, где ее в последний раз видели живой в два часа ночи, перед убийством. С этого момента и до того, как ее тело было обнаружено на Хэнбери-стрит, никаких достоверных сведений о ее передвижениях не имеется. Описание жертвы разослано телеграфом по всем полицейским участкам.

Особый запрос направлен в окрестные ночлежные дома: не появлялся ли там 8 сентября после 2.00 мужчина подозрительного вида со следами крови на одежде.

Будут приняты дополнительные меры для розыска убийцы и сделано все возможное, чтобы пролить свет на эту тайну. Несколько подозреваемых в настоящее время уже задержаны и доставлены в различные полицейские участки, сейчас тщательно проверяются все их возможные передвижения. После обнаружения покойной последовали многочисленные заявления, начали поступать письма, но пока никакого результата получено не было. Осмелюсь предложить, чтобы расследование было поручено хорошо знакомому с местными условиями инспектору Эбберлайну, как, полагаю, уже сделано в отношении убийств на Джордж-Ярд и Бакс-роу, которые, очевидно, совершены тем же преступником, что и последнее, на Хэнбери-стрит.

10 сентября 1888 года

Сердце на месте. Но это все-таки он. Торнли осведомлен. Кейн приезжает.

10 сентября [1888 года]

Дружище Кейн!

Ты должен всерьез подумать о том, чтобы приехать в Лондон. Прости, но кровавые события, уже третье по счету убийство — на этот раз миссис Чэпмен, — делают твое присутствие необходимым.

На этот раз сердце удалено не было, хотя тело вскрыто. А вот матка отсутствует. Он что, начал их снова коллекционировать, как в старые времена? Едва ли: скорее что-то помешало ему добраться до сердца, и он забрал, что смог. Возможно, он не контролирует себя в буквальном смысле слова. Как еще объяснить всю эту бессмыслицу, весь этот ужас? Но его возможности возрастают. Сейчас пишут о наличии у него «анатомических познаний», о том, что он намеренно носит с собой клинок, и создается впечатление, будто он все больше свыкается со своей двойственной природой. Это предвещает еще много плохого, Кейн. И сейчас наша единственная надежда, помимо наших собственных действий, в том, что его адская работа будет прервана. Предположим, ему не удастся полностью и успешно маскироваться, и, значит, его можно будет увидеть и поймать. Эбберлайн, кажется, пытается выйти на след Тамблти главным образом через меня, но я ничего ему не говорю. А может быть, должен сказать? Таких вопросов накопилось много, их необходимо обсудить. Надеюсь, Кейн, что это случится скоро. Приезжай!

Торнли обо всем знает и консультирует меня из Дублина. Если позову, приедет. Разумеется, я должен был рассказать ему все, но не бойся: он воплощение доверия. Сейчас Флоренс и Ноэль на его попечении. Предлагаю укрыть Мэри и Ральфа в замке. Еще раз повторяю: не бойся. Я — вот кто ему нужен. В этом у меня нет сомнений. Я был не до конца откровенен с тобой, Кейн, не желая понапрасну тебя тревожить, но теперь буду рассказывать все без утайки и начну с того, что в утро убийства миссис Николс он явился в дом № 17 и оставил послание: он, вернее, они желают совершить ритуал взвешивания. Вот для чего он охотится за сердцами. Сперанца уверена, что еще не одна жизнь будет потеряна, если мы не станем потакать ему — но как?

Завтрашний ливерпульский поезд отходит в 9.45 утра. Если не сможешь приехать, телеграфируй. В противном случае ищи меня на платформе, откуда мы поспешим на Парк-стрит.

Среда, 12 сентября

Вчера днем мы собрались втроем на Парк-стрит.

— «Omnia Romae venalia sunt», — изрекла Сперанца.

— Ювенал, откликнулся Кейн. — «Сатиры». «В Риме все на продажу». Но попрошу вас, леди Уайльд, объяснитесь.

Мы уже некоторое время сидели в салоне Сперанцы, обсуждая преимущества и недостатки тактики наблюдения и выжидания. Кейн предлагал действовать так и впредь, мы со Сперанцей были против этого.

— Мистер Кейн, то, что я имею в виду, так просто. Все, как действие, так и бездействие, имеет свою цену. И мне кажется, цена последнего становится слишком очевидной и слишком высокой.

— Но, Сперанца, конечно…

— Конечно, мистер Кейн, конечно, ценой ожидания может оказаться жизнь четвертой женщины. Вы желаете рискнуть ею, мистер Кейн?

— Леди Уайльд, вы оскорбляете меня своим вопросом.

— Ничего подобного, мистер Кейн, я не делаю. Я просто указываю, хоть и так ясно, что…

Пришла моя очередь вмешаться.

— Пожалуйста, с нажимом произнес я. — Пожалуйста.

Мой призыв к спокойствию был услышан, и я вновь заговорил:

— Боюсь, Кейн, леди Уайльд права. Дальнейшее ожидание и бездействие чревато риском, что прольется еще больше крови.

Я должен был рассказать ему о послании, оставленном мне после убийства миссис Николс, но пока поведал лишь об утрате моего кукри (вопрос: это орудие убийства?) и о том, в какое положение это ставит меня и всех нас.

— Мы должны действовать, Томми. Ты согласен?

Слишком напуганный, чтобы ответить, он ограничился кивком.

Но если он интересовался тем, как следует действовать, что делать и когда именно, то и меня это интересовало не меньше. Ответ пришел от леди Уайльд:

— Мы должны обратиться к его демону.

Кейн вскочил со стула.

— Вот как! Сделать так — значит поступиться остатками здравого смысла! Может, Сперанца, устроим на приеме в следующую субботу спиритический сеанс? На него можно будет пригласить всех наших друзей: земных и небесных, инфернальных и астральных.

— Кейн, послушай, — попытался я вновь успокоить его, но не смог.

А тут еще Сперанца подлила масла в огонь:

— Надо же, мистер Кейн, а у вас, оказывается, есть чувство юмора. Удивительно. Прочитав вашу последнюю книгу, я не заметила у вас таких способностей.

Это, конечно, не могло не задеть его за живое.

— Не заметили способностей, надо же! Но позвольте напомнить вам, что моя последняя книга издана в трехстах тысячах экземпляров только за последние полгода, а сейчас выходит в финском переводе.

— В самом деле? Может быть, сэр, вы хотели сказать — в финальном переводе? Мне кажется, мир не нуждается в подобном избытке творений Кейна.

— В чем же тогда нуждается мир? В еще большем количестве прирученных уайльдовских слов?

— Мои слова, мистер Кейн, еще никто не называл «прирученными». Если же вы говорите о творчестве моего Ас-кара, тогда…

— Леди Уайльд, я вообще никогда не говорю о творчестве вашего Ас-кара, ни публично, ни приватно.

При этих словах Сперанца медленно встала и двинулась к нему.

Он пошел ей навстречу. Так они и стояли посреди ее салона, нос к… пупку.

— Да успокойтесь вы! Это нелепо! Умоляю вас обоих прекратить ссориться и вспомнить, зачем мы собрались. Да посмотрите же на себя!

Не сразу, но они оба сели на прежние места, Кейн быстрее, а Сперанца так, словно двигалась сквозь воду.

Вернувшись в свой угол, Кейн хлопнул себя ладонью по губам. Я видел, действительно видел, что он сам дивился тому, как с них сорвались эти слова.

— Леди Уайльд, — с придыханием произнес мой друг, — сможете ли вы простить меня?

— Полагаю, что смогу, мистер Кейн, — заявила Сперанца. — Но думаю, воздержусь… еще несколько минут. В конце концов, я предлагаю быть любезными друг с другом, всего лишь любезными.

И, видимо решив подкрепить свои слова действиями, она позвонила в колокольчик и вызвала Бетти, которая, по прошествии времени, принесла ужасающий чай, подавать который вдобавок ей мешала зажатая в левой руке лилия на длинном стебле. Кроме того, от нее попахивало одеколоном. Значит, мы вновь прибыли на Парк-стрит, слегка разминувшись с Оскаром Уайльдом.

Пока Бетти столь странным манером разливала чай, Кейн повернулся ко мне и шепнул:

— Я разбит. Разбит, Брэм… мои нервы… мои страхи. Я не владею собой!

Да уж, о мешках с кровью ему лучше не рассказывать.

Наконец, после того как надушенная служанка, подав холодный чай и черствые кексы, удалилась, Кейн обратился к нашей хозяйке со словами:

— Сперанца, я прошу прощения, от всей души прошу прощения. И конечно, вы оба правы. Мы должны действовать… Говорите, пожалуйста.

Некоторое время Сперанца орлиным взором смотрела на нас поверх сколотого края своей чашки, продолжая маленькими глоточками потягивать чай. Потом медленно, очень медленно поставила чашку на блюдце и произнесла:

— Я лишь хочу сказать, господа, раз уж мы лишены удовольствия пообщаться с Тамблти — мы ведь не можем даже его найти, — не стоит ли нам подумать о возможности связаться с тем, кем он одержим? Может быть, он откликнется? Ведь американец — лишь инструмент этого… Как там его зовут, мистер Стокер?

— Сет, — машинально ответил я, хотя идея от меня ускользала.

— Вот-вот, — кивнула Сперанца — Думаю, следует признать: даже если нам удастся найти Тамблти, нам… хм… Я очень сомневаюсь, чтобы нам удалось его урезонить, отвратить от злодеяний. У него, в конце-то концов, не навязчивее пристрастие к картам или скачкам, a мания убийства! Он одержим демоном. И эта одержимость выглядит полной, да?

Мы с Кейном согласились, поскольку никаких признаков ее неполноты не видели.

— А раз так, я предлагаю следующее: давайте призовем самого демона, обратимся к Сету и, таким образом, посеем семена раздора.

— Ага, то есть такой раздор сделает одержимость неполной, — неожиданно догадался я.

— Вот именно, — удовлетворенно произнесла Сперанца.

— А потом, наверно, надо будет передать их обоих в руки священника? — с надеждой предположил Кейн.

— Боюсь, что на это рассчитывать не приходится — момент упущен. Даже мой католический патер не сможет провести ритуал изгнания демона из Тамблти, а любой другой просто сообщит обо всем властям.

— Вот кого нам не надо, так это властей, — буркнул Кейн, хотя это было излишне.

И тогда Сперанца заявила, что для посрамления одержимости мы должны сами проложить проход, своего рода Дорогу Действий.

— Однако, если они, человек и демон, соединены, как сейчас, боюсь, ни один план не принесет пользы. С другой стороны, если мы сумеем сделать эту связь неполной, возможно…

— В любом случае попытаться стоит, — с восторгом заявил я, хотя тут же, поумерив свой пыл, добавил: — Но как?

— Я скажу вам как, — сказала Сперанца, взяв со стола книгу.

Она уже собралась читать вслух, когда Кейн спросил, что у нее за источник.

— Моим источником, мистер Кейн, являюсь я сама.

Так оно и было, ибо она держала в руках «Легенды, предания и суеверия».

— Хотя тиражи у меня, может быть, и поменьше, чем у вас, но читатели имеются, такие же внимательные и преданные.

— Ничуть в этом не сомневаюсь, Сперанца. И еще раз прошу прощения за…

— И такие читатели…

Она открыла книгу, но, пошарив на груди и в высокой прическе, так и не нашла очков, а потому была вынуждена положиться на память.

— …такие читатели обнаружат, что я соединила восточные изыскания сэра Уильяма с моими собственными, ирландскими, и пришла к определенным выводам. В частности, к заключению, что ирландский распевный плач «У-лю-лю», несомненно, происходит от древнеегипетского «Хай-лу-лу».

После чего она произвела практическое сравнение двух распевов, столь долгое и громкое, что даже глуховатая Бетти всполошилась и просунула в дверь голову.

— Мэм, вы никак колокольчик уронили.

— Прости меня, дорогая. Я призывала богов, а не тебя.

Этого объяснения оказалось достаточно, чтобы Бетти без лишних слов удалилась, однако меня вокальные опыты Сперанцы заинтересовали куда больше, чем служанку.

— Ведь это погребальное ирландское песнопение?

— Точно. Так же как и египетское.

— Но мы то не бога собираемся призывать, — сказал Кейн, — а демона.

— Поэтому, — пояснила Сперанца, — нам следует исполнить обряд запретным способом. Объясню поподробнее: с незапамятных времен известно, что погребальные песнопения — плачи, как называем их мы, ирландцы, — ни в коем случае нельзя исполнять сразу после погребения, ибо они смущают богов и делают их глухими к призывам отошедшей души.

— Вот как… Продолжайте, пожалуйста.

Мне очень хотелось понять, к чему Сперанца клонит.

— Делать так, — сказала она, — значит рисковать призвать демона вместо бога.

— Вы хотите сказать, — проворчал Кейн, — что это ваше «хай-лу-лу» позволит вызвать Сета?

— Я хочу сказать, мистер Кейн, что нам следует попытаться предпринять хоть что-нибудь, пока ваш американец не умудрился вырвать сердце еще у одной женщины из Уайтчепела, что он, несомненно, сделает, и не принес его сюда, мистеру Стокеру для взвешивания.

Да уж, лучше это предотвратить.

— Попробуем, — согласился Кейн.

И мы выслушали тезисы плана Сперанцы.

Взяв верхнюю газету из стопки у ее ног, Сперанца покосилась на дату и сказала:

— Сегодня у нас одиннадцатое. Миссис Чепмен похоронят на кладбище Манор-Парк в эту пятницу, четырнадцатого числа. Предлагаю присутствовать. А после того как все разойдутся, я призову Сета.

— И что именно, — осведомился Кейн, — вы ему скажете, если он появится?

— А вот это, джентльмены, вопрос, на обдумывание которого у нас есть четыре дня. Поразмыслим.

Так мы и сделали.

Пятница, 14 сентября

Пока я еще в театре, краду пару минут, чтобы сделать записи, ибо скоро я спущусь вниз, встречусь с Кейном и на самом быстром кебе отправлюсь домой. Время идет, близится полночь, а завтрашний день обещает быть нелегким.

Мне было над чем поразмыслить. Что, например, ответить Генри Ирвингу, если он спросит — а он непременно спросит, — почему я чувствую себя более обязанным какой-то покойной шлюхе, чем ему? Ведь мое место здесь, в «Лицеуме», где идут репетиции «Джекила и Хайда», а никак не среди тех, кто провожает в последний путь убиенную миссис Чепмен.

Нужный ответ я подготовил заблаговременно, упросив Стивенсона прийти в театр сегодня, ибо Г. И. по сути своей — игривый щенок, и чтобы он забыл обо мне, ему нужно дать мячик больше и поярче.

Занятый обхаживанием знаменитого писателя (на заметку: послать Стивенсону бутылку хорошего выдержанного виски), Генри и думать обо мне забыл. Таким образом, я получил возможность ускользнуть, чтобы, как было задумано, отправиться со Сперанцей и Кейном на похороны миссис Чепмен. Правда, наша встреча произошла позднее запланированного времени, поскольку накануне вечером один знакомый газетчик проинформировал Кейна о том, что погребение состоится позже назначенных десяти утра, ближе к полудню, чтобы дать возможность сфотографировать глазные яблоки покойной.[209]

Я послал весточку об этом изменении Сперанце, зная, что перенос встречи на более позднее время ее только порадует.

Но она все равно встретила нас в то утро на Стрэнде, ворча, что, мол, вообще не надо было утруждать себя и ложиться спать. Она прикрывала глаза рукой от солнца, которое, прямо скажем, светило весьма скудно, при том что на ее лице и без того была черная траурная вуаль.

— Этот дневной свет для меня — сущая мука. Я плохо его переношу, совсем плохо. Давайте займемся нашим делом, джентльмены.

И мы тронулись в путь. Сперанца при этом двигалась как сомнамбула, а Кейн то и дело подкреплял себя, прикладываясь к фляжке.

Если из похорон миссис Николс устроили настоящую показуху, то на этот раз все было гораздо скромнее из-за принятых мер безопасности. Обошлось без впечатляющей траурной процессии с запрудившими улицы каретами: родные и близкие миссис Чепмен условились встретиться прямо на кладбище Манор-Парк. Газеты опубликовали неверные сведения о времени и месте церемонии. Способствовала конспирации и скверная погода. Низкое небо было затянуто тучами, моросил мелкий дождь. Мы проскользнули на кладбище и пристроились позади двадцати — тридцати участников погребальной церемонии. После ее завершения, когда все, включая могильщиков, удалились, Сперанца сказала, что настало наше время.

Она решила, что должна воззвать к демону не позже чем через три часа после того, как миссис Чепмен будет предана освященной земле. Так она и сделала. Сначала робко, тихонько, но когда отклика не последовало — мы, конечно, понятия не имели, каким он должен быть, но уверили себя, что, получив его, непременно поймем, — Сперанца сорвалась на крик — из-за этих пронзительных воплей все мы почувствовали себя глупо.

Но ничего не последовало. Ничего, кроме усилившегося дождя да нечаянного возгласа Кейна, которому показалось, будто ближняя тень стала вдруг слишком темной. Это заставило его нервно нащупать в кармане фляжку, но, поняв, что она уже пуста, он спросил, не пора ли нам убраться отсюда, причем немедленно.

Мы так и сделали. Какой смысл был оставаться? Мы взывали к демону, но он не явился. Наша затея, казавшаяся столь многообещающей, обернулась ничем.

За кладбищенскими воротами мы некоторое время молча ждали, пока подойдет омнибус, помогли вскарабкаться леди Уайльд, после чего сели сами. Сошли мы у Трафальгарской площади. Леди Уайльд, как никогда раздосадованная, отправилась домой в кебе, а мы с Кейном пошли пешком в театр, где и находились весь остаток дня и вечер. Из-за того что Генри сменил программу, дел было много, и я ушел в них с головой.

Разочарование мое было на удивление глубоким. Я хотел вызвать демона, плохо представляя себе, что мы будем говорить и делать, если он явится. Пусть все мы и писатели, но никто из нас не знал сценария, подходящего для общения с нечистой силой. Кроме того, мне едва ли хотелось злить Тамблти: я желал лишь разделить его и Сета, сделать одержимость Тамблти неполной, что могло бы позволить нам устроить ему ловушку.

Увы. Ничего. И сейчас я заканчиваю, гадая: что же дальше?

Суббота, 15 сентября, 5.30 утра

Боже, боже правый, какой ужас!

Я сижу здесь, на своей кровати. Близится рассвет, но я не осмеливаюсь спуститься. Удастся ли мне успокоиться с помощью пера и чернил, делая эти записи?

Кейн, напичканный успокоительным, спит. Скоро мы увидимся со Сперанцей. Воодушевится ли она, узнав, что он услышал ее зов? Только в том случае, если я умолчу о трупе, чего, разумеется, не будет: наш пакт основан на правде.

Именно правду я вверяю сейчас этим страницам, которые, возможно, передам ей для ознакомления, ибо пересказывать это означает пачкать язык и подвергать рассудок лишнему испытанию.

Мы вернулись домой вскоре после полуночи. Впрочем, это место больше не похоже на дом: изверг вновь осквернил его… Где мне найти слова для этого, всего этого?

Труп обнаружил Кейн, и это его крик призвал меня в столовую. Мне следовало бы знать, что искать нужно там, и остается только гадать, почему я не начал осмотр дома оттуда. Диктовалось ли это желанием вовлечь Кейна глубже в этот кровавый кошмар, дав ему возможность увидеть все собственными глазами? Или я просто боялся больше, чем он? Мне очень стыдно, однако повторюсь: честность превыше всего, а потому я обязан задаваться такими вопросами и отвечать на них правдиво. Знание правды — основа душевного здоровья. Именно заставив мучиться неизвестностью, Тамблти довел меня почти до безумия и, как я опасался, Кейна тоже. Одна Сперанца была спокойна. Но она не видела того, что видели мы. И молю Бога, чтобы не увидела никогда.

Крик Кейна был даже не криком, а горестным, неумолчным воем, нараставшим, как звук свистка кипящего чайника. Сначала я проверял порог, лестницу и, задержавшись в буфетной, просто не связал этот звук с Кейном. Принял его за тоскливый вой ветра в дымоходе или протяжный, унылый гудок груженного углем парохода, ползущего по Темзе. Но потом звук раскололся, я услышал настойчиво повторяющиеся выкрики: «Брэм… Брэм…», которые вначале ошибочно принял за зов Тамблти. Но нет, он всегда звал меня одинаково: «Сто-кер, Сто-кер». Значит, это Кейн. Никто, кроме Кейна! Осознав это, я опрометью ринулся в столовую, где увидел такое…

Представшая передо мной картина превосходила все виденное мною ранее, и в тот же миг я понял: это послание, но какого оно рода, дошло до меня не сразу. Первое впечатление: на сиденье моего кресла вертикально поставлено бревно, а не обрубок обезглавленного человеческого тела, как это было в действительности. Эта иллюзия была развеяна Кейном. Он замер с отвисшей челюстью, вытаращив глаза и дрожа так, что, казалось, вот-вот уронит лампу на ковер. Я бросился к нему, чтобы забрать светильник, и тут-то разглядел все как следует.

Первым моим побуждением было отослать Кейна в буфетную или просто хоть куда-нибудь. Он не ушел. Торчал рядом со мной, уставившись на торс — назвать это телом не поворачивается язык. Туловище без ног, левой руки и головы, с зияющей впадиной поверх и между отвислых грудей и… с вырванным сердцем. Оно сидело в моем кресле. Или следует сказать: она сидела? Но нет, оно — я просто не мог допустить, что этот обрубок еще недавно был живой женщиной. Итак, оно сидело в моем кресле, том самом, в котором я проводил долгие часы с пером в руке, и тот, кто усадил его туда, не преминул вытянуть окоченевшую правую руку и положить на мой стол так, что она прижимала к столешнице записку.

Потом мое внимание снова привлек Кейн. Вопреки опасениям насчет того, что он может впасть в нервный коллапс, ужас, кажется, каким-то образом привел его в чувство. Я был ошеломлен, услышав, как он спрашивает не «Кто?», «Что?» или «Почему?», но «Как?». Как нам избавиться от этого последнего… послания? Будучи писателем, он, подобно всем нам, привык глядеть несколько издалека на проходящую рядом жизнь, словно сторонний наблюдатель, описывающий очередной эпизод, и задаваться при этом лишь одним вопросом: что будет дальше? Так было и с Кейном. Что до коллапса, то он придет позднее.

Я тоже смог пережить это зрелище только благодаря тому, что начал действовать. Улики! Здесь должны остаться следы, говорящие о многом. Конечно, мы знали, чьих рук это дело, но остальное…

Плоть была еще свежей: жертву убили совсем недавно. Отсечение конечностей производилось грубо и указывало на руку скорее жестокого дикаря, чем жреца науки. Кровь пропитала обивку кресла и протекла на ковер. На столе крови было немного, специально, чтобы усилить впечатление, ее не разбрызгивали. При свете лампы я проследил кровавые пятна до подоконника, где, как и полагал, обнаружил грязь и прочие признаки вторжения. Распахнув оконную раму, я направил свет лампы вниз, во двор — ничего.

Потом я поглядел, нет ли крови на листьях кустов: тоже ничего. Похоже, он распаковал торс только у меня дома. Я почувствовал некоторое облегчение. Безусловно, утешение слабое, но, поскольку кровавый след не вел к моему дому, он не мог привести сюда ищеек Эбберлайна или самого инспектора. Из этого я понял: Тамблти искал не возможности повесить на меня свои преступления — скорее он добивался моей сопричастности, моего содействия в выполнении своего плана. Все это подтверждало его способность планировать. Как мы и предполагали, чего со страхом ждали.

Спустя некоторое время — около четырех часов тому назад — Кейн побудил меня к дальнейшим действиям. Скоро мы выскользнули из дома № 17, чтобы осуществить задуманное. В спущенной с чердака старой детской коляске Ноэля мы отвезли торс к Темзе и сбросили в реку.

— Я отомщу, — сказал Кейн, отправив останки несчастной женщины в воду.

Он имел в виду, что отомстит тому, кто это сделал.

(Вопрос. Почему, почему мы не привязали груз к трупу, чтобы никто больше не видел этого ужасного зрелища?)

На обратном пути мы хранили молчание. Я прислушивался, ожидая зова, но его не последовало.

Мы выскребли и отмыли столовую, как смогли, но результат все равно был далеко не удовлетворительный. Чтобы не осталось никаких следов, нужно было заменить ковры и прочее убранство, о чем собрался позаботиться вновь обретший решительность Кейн. (На заметку. Надо будет написать Флоренс, что ее ожидает сюрприз, поэтому их с Ноэлем приезд придется немного отложить.) Сегодня мы оповестим о случившемся Сперанцу, хотя оба полагаем, что она предложит снова вызвать Сета, снова разозлить Тамблти в надежде поймать его в ловушку. Таков, конечно, будет наш план. Это будет наше искупление.

Сейчас я закончил записи и встал из-за стола, чтобы последовать примеру Кейна и прилечь ненадолго.[210]

Понедельник, 17 сентября 1888 года

Конфиденциально

Дражайший брат!

Первым делом прошу тебя не рассказывать Флоренс о том, что я тебе написал. Хочу дать тебе знать о положении дел здесь, и, когда ты прочтешь это письмо, ты, несомненно, отнесешься к моей просьбе с пониманием и одобрением. Никто, кроме К., Си. и меня самого, не знает, что я доверился тебе, Торнли, ибо считаю тебя четвертым членом нашего нерушимого сообщества. Никто и не должен об этом знать.

Однако весточку о Ноэле мне пришли, да и об Эмили тоже. Но будь готов к тому, чтобы рассказать мне все при встрече. Правда, Торнли, собирай чемодан и держи его наготове: скоро ты можешь понадобиться здесь, где все оборачивается настоящим адом.

Ты, наверно, помнишь того одержимого американца, Тамблти. Так вот, Фрэнсис Дж. Тамблти проявил себя снова. Он продемонстрировал свою адскую работу, учинив кровавый кошмар прямо в нашем доме. В прошлую пятницу он притащил в дом № 17 тело женщины (надежно упакованное), хотя после всех совершенных им зверств это трудно назвать телом. Я говорил тебе в Дублине, что он делал это и раньше, но теперь обзавелся привычкой еще и оставлять мне послания. Он уже написал мне две весьма странные записки, суть которых в том, что мы, в особенности я (ибо я присутствовал при обряде, когда восстал демон, которым он одержим), нужны ему для исполнения другого древнеегипетского обряда. Чтобы ты понял, о чем речь, я могу лишь сослаться на папирус Ани, а точнее, на те его фрагменты, где речь идет о взвешивании сердец. (Подробнее я расскажу об этом при встрече, Торнли.) Достаточно сказать, что необходимой принадлежностью этого ритуала являются сердца, человеческие сердца, и это не имеет отношения к ужасам Уайтчепела, о которых ты, как и весь мир, недавно услышал.

Не заблуждайся, Торнли. Это жестокое дело, страшное и кровавое, причем кровь, как я опасаюсь, проливается с помощью моего собственного клинка. (И снова: подробнее объясню потом.) Торнли, брат мой, помнишь ли ты, как ребенком я не выносил вида крови? Так вот, оказывается, это чувство никуда не делось, хотя нынче я разве что не купаюсь в ней. Не знаю, как ты и другой братец Стокер делаете операции, право же, не знаю.[213] Ты наверняка помнишь, как я вопил и завывал, как дух, предвещающий смерть, когда болел, а дядюшка Уилли подходил к моей постели с ланцетом и пиявками, чтобы пустить кровь.[214] Это было так ужасно, что ночные кошмары посещают меня до сих пор. Впрочем, сейчас кошмары железной пятой попрали мои дни, не говоря уже о ночах, ибо я не могу спать, совсем не могу, по крайней мере без помощи тех вызывающих привыкание средств, насчет которых ты меня давно предостерегал.

Я стараюсь держаться, брат, делаю все, что в моих силах.

Увы, похоже, что ужасы пятницы стали следствием плана леди Уайльд, который мы поначалу сочли безрезультатным. Кратко: Сперанца нашла способ вызвать демона, и мы его вызвали. Вернее, следует сказать, их — сдвоенную сущность.

Мы надеялись, что сможем отделить одержимого от его обладателя и принудить их к борьбе, чтобы вмешаться в нее тем или иным способом и добиться прекращения зверств. Ты, конечно, можешь считать, будто мы слишком много о себе возомнили, но позволь заметить, мы на самом деле сумели вызвать демона (вот уж действительно безумие!). Впрочем, сделав это, мы разъярили Тамблти, и последствия были ужасны: он притащил в мой дом торс убитой им женщины.

Сперанца до сих пор убеждена, что нам нужно проделать то же самое снова. Она считает: если мы побудим изверга к действию, то, возможно, сумеем предсказать его реакцию. Наша единственная цель — прекратить кровопролитие, хотя Кейн теперь настаивает, чтобы мы каким-то образом навели на след Тамблти инспектора Эбберлайна из Скотленд-Ярда.

Послушать Кейна, так это необходимо сделать, даже ценой того, что на свет выплывут эти губительные для него письма. Он храбрится изо всех сил, наш Кейн, но я боюсь за него, Торнли, на самом деле боюсь. Я имею в виду не только его доброе имя, но и здоровье — еще одна причина, по которой я хотел бы видеть тебя рядом.

Далее: Эбберлайн упорствует и недавно стучался в дом № 17, когда столовая была еще в полнейшем беспорядке и окровавленный ковер лежал, скатанный, в углу. Слава богу, Кейн объяснил ему, что я затеял переделку в столовой, чтобы сделать приятный сюрприз моей жене. К слову сказать, это переустройство не только служит для Кейна прекрасным способом отвлечься, но и позволяет объяснить как затянувшееся отсутствие Флоренс, так и мою дублинскую неделю, насчет которой, как ты и предполагал, инспектор весьма любопытствует…

Да, значит, об Эбберлайне. Единственный способ отвадить его от дверей моего дома — остановить Тамблти. Но нам еще нужно выяснить местоположение двери, как в метафорическом смысле, так и реальной двери — на Бэтти-стрит или где он там прячется.

Что еще можем мы сделать, кроме как снова призвать Сета и надеяться, что Тамблти объявится? Если ты, Торнли, считаешь это ошибкой, если наши выводы кажутся тебе неверными, немедленно телеграфируй. Я отнюдь не уверен в ясности нашего мышления: у Кейна она точно отсутствует, а насчет Сперанцы и себя самого имею сильные подозрения.

P. S. Письмо для Фло напишу особо и вложу в отдельный конверт. Сообщу ей об изменении убранства столовой — следствии нашего с Кейном тайного сговора, — из-за чего ей придется на некоторое время задержаться в Эли-плейс. Если тебя это не устроит, телеграфируй немедленно, но будь благословен, брат, если ты не возражаешь. Б.

P. P. S. Пожалуйста, сохрани и верни это письмо. Потом объясню.

Среда, 19 сентября

Кейн по-настоящему сходит с ума, на сей раз по поводу каталогов, заказанных в разных мастерских по интерьерам. Он сообщил мне, что в скором времени мы, Стокеры, будем обедать в помещении, нижняя часть стен которого будет выкрашена в цвет café-au-lait — кофе с молоком, а новый малиновый ковер от Питера Робинсона по-прежнему не вышел из моды «вопреки мнению миссис Пэнтон», кем бы ни была эта особа. (Зеленого, и только зеленого, — вот чего следует избегать, утверждает Кейн.) Похоже, в ходе переустройства столовой будет сделано резное украшение над камином, а зеркало станет больше. Моя роль, не считая того, что с меня, словно для пошива костюма, снял мерку человек от «Мейплз» с Тотнем-Корт-роуд, откуда должны доставить выполненную на заказ конторку, поскольку Кейн исполнен решимости покончить с моей манерой писать на обеденном столе — привычка, которой я готов поступиться, — так вот, моя роль во всей этой эпопее сводится к выбору столового фарфора, который понравится Флоренс. Разумеется, этот сервиз на двадцать персон тоже будет заказан и оплачен лично мистером Холлом Кейном. Это означает, что я действительно могу выбрать фарфор, способный угодить вкусу моей жены. Кроме того, она получит несомненное удовольствие от возможности говорить гостям, что эти чудные papier peint — крашеные обои на стенах — изготовлены по образцам и присланы по договоренности с Кейном самим мистером Уильямом Моррисом. (Вопрос. Люди стараются угодить Кейну потому, что он писатель, или потому, что он на этом разбогател? Признаюсь, я в неведении.)

Судя по всему, мы будем заняты домом № 17 еще довольно долго, хотя я не уверен, мудро ли со стороны Кейна уделять сейчас этому так много внимания. Может, стоило бы подождать… но чего? Так или иначе, Кейн сказал «нет». Он заявил, что ждать не может. Он чувствует потребность занять себя чем-нибудь, не имеющим отношения к кровавому делу Тамблти, и совершенно не беспокоится по поводу того, во что это обойдется. С этим я согласен. Полагаю, однако, что выбор малинового ковра в сложившихся обстоятельствах свидетельствует как о мудрости, так и о вкусе. А это утро я провел, изучая и сравнивая образцы фарфора. И только когда понял, что прошла четверть часа, а я ни разу не вспомнил об Уайтчепеле и иже с ним… Да, только тогда я по-настоящему осознал и оценил мотивы поступков моего дорогого Хомми-Бега. Он прав. Возможность отвлечься, неважно на что, благословенна.

Воскресенье, 23 сентября 1888 года

Неделя проходит тихо, спокойно, без каких-либо зовов и трупов. Мы были намерены устроить совещание после субботнего приема у Сперанцы: она их возобновила, чтобы, по ее словам, сохранить себя и свое имя.

Вчера мы с Кейном пришли поздно, причем намеренно: нам было сейчас не до светского общения. Впрочем, можно было бы задержаться и подольше, ибо сразу по прибытии мы наткнулись на инспектора Эбберлайна, который как раз собирался уйти.

— Инспектор, — не без удивления произнес я, когда мы встретились с ним на пороге дома на Парк-стрит.

— Мистер Стокер, — откликнулся он. — Мистер Кейн… Надо же, я как раз думал, что, возможно, повстречаю вас здесь.

— А мы как раз не думали, что встретим вас здесь, — отозвался Кейн. — Вы бывали прежде у леди Уайльд?

— Нет, не имел удовольствия.

— А чему мы обязаны удовольствием видеть вас ныне? — осведомился Кейн.

Это прозвучало довольно двусмысленно. Инспектор понял это и ответил прямо, без обиняков:

Плащу, мистер Кейн… Рваному, окровавленному плащу, найденному недавно в окрестностях Вестминстера, неподалеку от Парламент-стрит и Сент-Стивенз Клаб.

Мы с Кейном обменялись взглядами, но вопрос озвучил я:

— Уж не рядом ли это с?..

— Совершенно верно, — подтвердил инспектор. — Совсем рядом с новой штаб-квартирой столичной полиции.

Мы с Кейном переглянулись снова.

Инспектор, — сказал на этот раз Кейн, — я полагаю, вы согласитесь со мной, что в Лондоне можно найти уйму… окровавленных плащей.

— Не совсем так, мистер Кейн. Не совсем. Не стоит смешивать ваши литературные вымыслы с реальным миром.

Я встрял прежде, чем Кейн успел отреагировать на этот укол:

— Неважно, инспектор. Суть в другом: какое отношение этот плащ может иметь к нам? Ибо, если не ошибаюсь, вы прибыли именно затем, чтобы поделиться с нами этой новостью.

— Новость, которой я хотел поделиться с вами, состоит не в том, что где-то нашли какой-то плащ, а в том, что к подкладке этого плаща пришит ярлык с надписью: «Собственность театра „Лицеум“».

— Вы… вы уверены, инспектор?

Вопрос вырвался у Кейна. Я ошеломленно молчал.

Перед тем как ответить, Эбберлайн вздохнул и иронически хмыкнул.

— Как это по-писательски, мистер Кейн, сформулировать вопрос так ясно, четко и умно — уверен ли инспектор? Да, мистер Кейн, я уверен.

Он повернулся ко мне и продолжил:

— Однако, мистер Стокер, я вовсе не так уверен в том, будто вы можете знать что-то об этом предмете гардероба.

— Это мужской плащ?

Уж не потерял ли Кейн плащ из «Купца» с нашивкой «Джессика», который надел в ту ночь, когда я был в таком смятении чувств?

Эбберлайн, однако, опроверг это предположение:

— Да, мужской. Черный, из шерстяной материи.

И как-то ехидно добавил:

— С шелковой отделкой по рукавам и вороту.

Неужели Генри? Похоже на его запачканный слюной плащ Шейлока. Уж не тот ли самый, в котором он был, когда я впервые встретил Тамблти на Бэтти-стрит?

— Я… Мне нужно будет узнать у Генри. Он порой имеет обыкновение прогуливаться в нарядах из нашей костюмерной, которые, разумеется, берет когда ему заблагорассудится.

— Да уж, разузнайте у мистера Ирвинга, будьте любезны, — сказал инспектор. — Буду с нетерпением ждать от вас известий.

— И непременно их дождетесь, — заверил я его и, уже когда Эбберлайн ступил на боковую дорожку, окликнул: — Инспектор… А пресса? Мне кажется, нет никакой необходимости…

— Ни малейшей, мистер Стокер. Ищейки — вот кто они. Ищейки без чутья.

— Как это верно, — подтвердил я с вымученной улыбкой, но едва открыл дверь на Парк-стрит, как услышал позади оклик:

— Мистер Стокер, и еще…

— Сэр? — промолвил я, оборачиваясь.

— Поскольку это касается ищеек внутри самого «Лицеума», — тут он понизил голос, словно мы оба были заговорщиками, — то не поднимался ли в этой связи вопрос об исчезновении примерно в это же время каких-либо предметов из вашей обширной костюмерной?

Ответ он, разумеется, прекрасно знал заранее.

— К величайшему сожалению, сэр, наша костюмерная действительно столь велика, что ее хранительница не смогла бы ответить на этот вопрос определенно.

— Понимаю, — отозвался он, и я со страхом подумал, что он действительно все понимает. — И вы, насколько я могу судить, не имеете никаких вестей от мистера Тамблти?

Я покачал головой. Кейн тоже.

— Странно это, — сказал Эбберлайн, — очень странно. Не припомню случая, чтобы состоятельный человек исчезал… вот так.

И он щелкнул пальцами, перед тем как поднести их к полям своего котелка и раскланяться.

— Ну и что нам делать с этими последними? — спросила Сперанца примерно полчаса спустя, когда ее салон практически опустел, если не считать пары льстивых французов, мечтавших повидать ее второго, отсутствующего сына.

— Понятия не имею, — ответил я, что соответствовало действительности. — Разве что…

— Пожалуйста, подождите, мистер Стокер.

Сперанца жестом подманила французов поближе и переговорила с ними на их языке. После этого они удалились, причем вид у них был не слишком радостный.

— Если они надеялись увидеть Ас-кара, — усмехнулась Сперанца, — то лучше бы поискали его в своей собственной столице. Я ведь всего лишь его мать и в качестве таковой утратила всякую надежду на проявление сыновних чувств. Неужели я не вправе рассчитывать хотя бы на пару-тройку слов в телеграмме? Полагаю, мистер Стокер, это не так уж и много?

Я кивнул головой в знак сочувствия и солидарности.

— Продолжайте, мистер Стокер, — произнесла со вздохом Сперанца. — Насчет плаща, пожалуйста.

— Как я и заявил инспектору, я ничего об этом не знаю, действительно ничего. Ну разве что… Вполне возможно, Генри просто потерял его, обронил где-то на улицах Уайтчепела.

— Но он вполне мог его украсть!

Кейн, разумеется, имел в виду Тамблти, но так давно перестал называть его Фрэнсисом, что теперь вообще не был способен как-то его именовать.

— Мне надо будет проверить это. Я расспрошу Генри и миссис Шпильку, — сказал я и, чувствуя себя прямо-таки каббалистом, добавил: — Если плащ не в «Лицеуме» и если Генри не сможет вспомнить, что терял его, я просто наведу его на нужную мысль, ибо в подобных случаях я и есть его память, разве не так? И тогда инспектор Эбберлайн получит заявление, подписанное Генри Ирвингом.

— Хорошая мысль, мистер Стокер, — сказала Сперанца, — очень хорошая. Но мне лично этот Эбберлайн не нравится, и я очень надеюсь, что никто из моих сегодняшних гостей не знает, что он из Скотленд-Ярда.

— Да хоть бы и знали, — сказал Кейн, — никто ведь не подумает, что он мог прийти к вам по официальному поводу.

— Вы не уловили сути моего высказывания, — сказала Сперанца и заговорила проще: — Если станет известно, что в моем салоне бывает полиция, преступники сюда носа не сунут. И с кем бы тогда вы, мистер Кейн, общались в субботу?

Я предложил вернуться к более важным вопросам, и Сперанца тут же, как и следовало ожидать, заговорила о том, что нужно призвать Сета, чтобы таким образом побудить ставшего его орудием Тамблти к действию.

— Но когда он начинает действовать, проливается кровь, — сказал я.

— Это правда, — согласилась Сперанца, — доказательств на сей счет у нас хоть отбавляй. — Но мне кажется, снова мы с этим не столкнемся.

— Как вы можете быть в этом уверены? — спросил я.

— Ну, уверенности тут, разумеется, быть не может. А допустить ошибку — значит обречь на смерть еще кого-то из этих несчастных женщин. Это я понимаю очень хорошо. Но прошу вас, давайте рассуждать. Первое: вам, мистер Стокер, он не навредит, ибо вы ему нужны. Точнее, он верит, будто вы ему нужны.

— А как насчет меня? — спросил Кейн.

— В вашей безопасности, мистер Кейн, я так не уверена. Второе: если он полагает, что ему нужны вы, Брэм, то считает ли он, что вы нужны ему сейчас? Человеческое сердце у него уже есть, не так ли? Сердце, извлеченное из трупа, который он усадил за ваш обеденный стол.

— Мы можем предположить, что так оно и есть.

— Вот именно, — сказала Сперанца. — И нам нужно сейчас лишь подтолкнуть того, кем он одержим, к действию в то время и в том месте, которые лучше всего соответствуют нашим целям.

— А каковы же наши цели? — спросил я. — Мы собираемся каким-то образом его схватить? Взять на прицел?

Сперанца призналась, что не знает.

А вот Кейн, напротив, считал, будто бы он это знает.

— Все ясно. Мы сдадим его Эбберлайну. Меня больше не заботит, во что это может обойтись мне. Что бы ни выпало на мою долю, это ничто в сравнении… с тем, что пришлось пережить той несчастной, чей торс мы недавно предали Темзе. И женщинам, убитым до нее. И другим, после нее, если мы не… Страшно даже подумать, что может случиться, если мы потерпим неудачу.

— Вы храбрый человек, мистер Кейн, — заметила Сперанца. — Но поймите, я пошутила насчет пользы скандала, тем более когда речь идет о таком человеке, как вы… Если не тратить лишних слов, ваши шансы на выживание в каторжной тюрьме не слишком велики.

— Согласен, — сказал я. — Никакого Эбберлайна, по крайней мере до тех пор, пока мы не проясним ситуацию с Тамблти… Возможно, у него нет писем. Возможно, они у него есть и он отдаст их нам в обмен на исполнение этого его ритуала.

— Вы так добры, друзья мои. Слишком добры.

Кейн огорченно повесил голову.

Я боялся, что у него потекут слезы, но он лишь выдохнул:

— То, о чем мы тут с вами толкуем: вызывание демонов, встреча с убийцей-потрошителем, — все это сущее безумие…

— Мистер Кейн, — перебила его Сперанца, — сущее безумие — это то, в чем мы сейчас живем, а единственный способ спастись — в том, чтобы из этого вырваться. Согласны?

Судя по последовавшему молчанию, возражений не было.

— В таком случае перед нами следующие препятствия, — сказала Сперанца. — Сможем ли мы призвать Сета во второй раз, если будем причитать по покойнику, не имеющему к нему никакого отношения? Поможет ли нам безымянный мертвец?

Я сильно сомневался в том, что от безымянного мертвеца может быть какой-нибудь толк, однако был согласен с предложением Сперанцы вернуться на кладбище Манор-Парк и убедил в этом Кейна. Но прежде чем мы покинули ее салон, Сперанца перемолвилась со мной наедине, отослав Кейна в ее кабинет, чтобы он подписал ей экземпляр «Судьи с острова Мэн». На самом деле это был мой экземпляр, недавно ею позаимствованный, но не важно. Как только мы остались вдвоем, она, не теряя времени, прошептала:

— Соберитесь с духом, Брэм… И вооружитесь, ибо я напоминаю вам, что в редчайших случаях, но сейчас именно такой, мой римлянин рекомендует убийство. И не думаю, что это должен сделать Холл Кейн.

— Сперанца, — вырвалось у меня, — я не могу.

— Не можете, — сказала она, — однако, скорее всего, будете вынуждены, и тогда вы это сделаете…

И если так — упаси меня Всевышний! — чтобы набраться сил, мне придется вспомнить слова Бертона.

«В диких краях жизнь любого человека подвергается опасности днем и ночью, и он должен быть постоянно готов к самым решительным действиям. В противном случае ему лучше воздержаться от подобных авантюр».

Пятница, 21 сентября 1888 года

Брэм, мой дорогой брат!

Спешу заверить, что задержка с ответом на твое письмо от 17-го числа вызвана лишь тем, что здесь, в Дублине, у меня было много хлопот с Эмили, которой стало хуже. Твоя Флоренс, должен сказать, для нас настоящий бальзам, а Ноэль — сущее благословение. Уверяю тебя: я буду только рад, если они пробудут здесь, в Эли-плейс, столько, сколько потребуют твои обстоятельства. Их общество приятно и мне, и моей бедной жене. Но прости, я краду твое время: твои заботы сейчас гораздо важнее моих.

На твоем месте я бы беспокоился и по поводу американца, и по поводу Эбберлайна — именно в таком порядке. Не хочу утверждать очевидное, Брэм, а просто предупреждаю. Не стоит недооценивать инспектора! Разумеется, Эбберлайн наблюдает за вами. Он знает многое, раз нашел вас у леди Уайльд, расследуя дело об окровавленном плаще. Но ведь вы предполагаете, что за этим стоит Тамблти? Если это так — берегитесь! Вполне возможно, с помощью этого краденого предмета одежды он хотел пустить инспектора по вашему следу. Впрочем, ладно — вы ведь все равно больше об этом плаще не слышали.

Что касается ваших предстоящих действий — вызывайте демона с крайней осторожностью. Я бы не сказал, что полностью согласен с предложением леди Уайльд, но это мое личное, а никак не профессиональное мнение. Я хорошо знаю безумцев и встречал среди них немало убийц, но с такой степенью одержимости не имел дела никогда! Должен признать, что для меня этот вид озверения столь же нов, как и для тебя. Короче говоря, это нечто потустороннее, и попытка извлечь демона на свет из преисподней, как и указывает Сперанца, чревата риском, огромным риском. Результатом может стать как желаемый «диалог» — но можно ли урезонить одержимого? — так и новое кровопролитие.

И разумеется, я приеду, если вам потребуется моя помощь. Просто скажу Флоренс, что меня вызывают на консультацию, и попрошу ее заняться моим домом и женой. Она, между прочим, восприняла твое письмо с пониманием, согласна остаться в Дублине, пока переделка столовой не будет закончена, и очень интересуется тем, что получится в итоге у оформителей Кейна. Так что тебе, Брэм, придется действительно переустроить столовую, отделать настолько шикарно, насколько позволят деньги Кейна. Вы выиграете время, а заодно ты избавишься от ужасных воспоминаний.

Ну а пока ты не вызовешь меня, держи в курсе событий всеми возможными способами.

И пусть это будет всего лишь весточка из нескольких слов, молю, чтобы это были слова: «Все хорошо». Каким-то образом все непременно закончится хорошо, но знать бы каким! О, если бы я мог дать тебе более полезный совет, чем «будь осторожен»! И если бы вы, Чада Света, смогли использовать свои перья как оружие против этого Тамблти, преследуемый вами троими, он не смог бы улизнуть. Но, увы, Тамблти не плод писательского вымысла, он реален, хотя такая действительность причудливее любой фантазии.

С благословением и братской любовью.

Понедельник, 24 сентября, полночь

Как посмели мы затевать игру, зная, что ставками в ней могут стать и другие жизни, кроме наших собственных? Как искупить свою вину и очиститься? Ибо мы призвали его и он откликнулся обещанием убивать снова.

Вчера мы, трое глупцов, повторили путь, пройденный нами в пятницу 14-го, к месту захоронения миссис Чэпмен на кладбище Манор-Парк, ибо полагали, что воскресенье — день усопших. Было сумрачно, моросил дождь. Сперанца в этот день поднялась пораньше и облачилась в траурный наряд, а мы с Кейном, хотя, понятное дело, вуалей не имели, тоже постарались принять скорбный вид, чтобы не бросаться в глаза.

Мы шли в Манор-Парк долгим обходным путем, высматривая людей из Скотленд-Ярда, но ни одного не заметили — ни по дороге на кладбище, ни на месте. На кладбище мы оказались к полудню.

Нам пришлось подождать, пока завершатся похороны. Тем временем Сперанца должна была оплакивать чью-нибудь анонимную душу, надеясь, что это прозвучит как зов, подобно тому, что произошло в случае с миссис Чепмен. И тогда, если предположить, что Сет откликнется на зов и пошлет Тамблти к нам, я соглашусь на взвешивание, какую бы форму это ни приняло, с тем условием, чтобы он, Тамблти, прекратил убийства. И если внутренняя борьба пробудит в нем разумное начало, мы отыщем нужные слова, будем урезонивать его и дальше, может быть, даже потребуем сохранения в тайне писем Кейна или их ликвидации в обмен на «сами-не-знаем-что». Только после того, как мы получим гарантии, что имя Кейна не будет запятнано, мы двинемся дальше. Если появится такая возможность, мы заманим Тамблти поближе к инспектору Эбберлайну. Мы поставим демона-пожирателя в безвыходное положение, так что его можно будет схватить и уничтожить. Теперь-то ясно, что это был самонадеянный и совершенно неосуществимый план.

Мы выяснили, что в полдень там похоронили ирландца, и, увы, леди Уайльд сочла это удачей. Она заявила, что никто ни в чем не заподозрит вдову, оплакивающую своего незабвенного Пэдди. И выглядела она именно так, как надо: вдова в трауре, медленно опускающаяся на колени перед свежей могилой. Кейн и я наблюдали за ней, стоя в отдалении. Наконец траурная песнь Сперанцы была спета, дело сделано. Некоторое время она приводила себя в порядок, а потом с колыхающейся на легком ветерке черной вуалью поплыла обратно к нам, словно пиратский корабль по спокойному морю.

Мы еще долго оставались на кладбище, сами не зная зачем. Может быть, мы думали, что Тамблти неожиданно проявит себя? Или что из сгустившихся туч громом прозвучит голос Сета? Я стыжусь того, что мы тогда думали, а потому отмечу лишь то, что мы ждали, ждали и ждали, еще и еще, пока наконец мне не стало страшно возвращаться домой. Мне казалось очевидным, что если он услышал наши призывы, то снова даст о себе знать, и я содрогался при мысли о том, как именно это случится.

И он услышал. И дал о себе знать. Хотя на сей раз это были только слова, но как ужасны они были, эти слова! Впрочем, не были, а есть, ибо это письмо прибыло с сегодняшней почтой.[215]

— Фрэнсис Дж. Тамблти, да, так оно и есть, — сказал Кейн. — Джон, кажется, или Джеймс. Ну и что из того, Брэм?

— Да, — повторила Сперанца, прибывшая в кебе по моему зову. — Что из того? Средний инициал отправителя не выглядит особенно важным в такого рода переписке.

Может, и так, но у меня появилась идея.

— Эта буква таит в себе угрозу двум женщинам, не так ли? Жизни которых могут быть отняты в следующую субботу, через пять дней.

С этим все согласились, угроза была очевидной.

— И что тогда нам делать, если…

— Да, — встрял Кейн, — что мы должны делать? Просто следить и ждать толку мало.

— И посмотрите, к чему приводят наши действия! — сказала Сперанца. — О боже… Боже…

Мы едва успели подставить стул, чтобы не дать ей упасть в обморок.

— У нас у всех есть основания винить себя, Сперанца, — сказал я, — но предлагаю от этого воздержаться. Вместо этого давайте укрепимся сердцем… Нет, совершенно неудачное выражение. — Я хотел сказать, нам нужно не падать духом, ведь на первый раз мы предупреждены. У нас есть еще пять дней, пять дней на то, чтобы действовать.

— Каким образом? — спросил Кейн.

— Чтобы спасти две жизни, — ответил я.

— Но как, мистер Стокер? Умоляю, скажите нам.

— Нужно делать то, что мы умеем лучше всего, — писать.

Воцарилось молчание, которое длилось, пока его не нарушила Сперанца:

— Вы что, предлагаете нам рыскать по Уайтчепелу и окрестностям, чтобы, выследив убийцу, треснуть его по черепу толстенным томом с именем нашего мистера Кейна на обложке?

Кейн охотно включился в игру:

— Ага, можно еще попытаться довести его до эмоционального паралича, цитируя стихи леди Уайльд.

— Хорошо, хорошо, друзья мои! Что вы предлагаете? Ты, Кейн, часом, не собираешься ли поджать хвост и убраться в свой замок? А вы, леди Уайльд? Вы намерены и дальше погружаться в сверхъестественное в поисках иных, лучших способов довести изверга до исступления?

— Ладно, — пробормотала леди Уайльд, видя, как я раскипятился. — Писать… надо же! Допустим, это действительно единственное, что мы все трое умеем делать хорошо, но… Объясните, пожалуйста, мистер Стокер.

— Вообще-то, идею подал мне Торнли. В последнем письме он выразил сожаление по поводу того, что мы трое не в состоянии использовать против убийцы оружие, которым владеем лучше всего, — наши перья. «Тогда, — заметил он, — от вас не ускользнул бы ни один преступник». И тут меня осенило. Почему бы нам не написать?

— О чем? — спросила Сперанца.

— Кому? — спросил Кейн.

— Да! Кому — вот в чем вопрос? И ответ один — Эбберлайну, чтобы Скотленд-Ярд об этом позаботился.

Свое предложение я обосновал следующим образом.

В нашем распоряжении пять дней, по прошествии которых он намеревается совершить два убийства, и мы все знаем, что эти убийства произойдут. Произойдут в том случае, если в течение этих пяти дней мы не сумеем переключить внимание Эбберлайна с нас на Тамблти: ведь пока мы ограничены в своих действиях, наш враг свободен. Женщинам из Уайтчепела требуется прямо противоположное: мы свободны, а он обложен со всех сторон. Выходит, нам следует написать Эбберлайну, чтобы заставить его поднять на ноги весь Ярд. Они должны быть начеку в субботу, да и в предшествующие дни тоже.

— Но ведь мы все время твердили инспектору, что знать ничего не знаем о Тамблти, — сказал Кейн. — Что ж нам теперь — отказаться от своих слов?

— Дело в том, что Эбберлайну напишем не мы, — пояснил я. — Ему напишет… Тамблти.

— Ты хочешь сказать, мы — от его имени? — уточнил Кейн, и я кивнул, помахав последним письмом злодея.

— Да, — задумчиво произнесла Сперанца, — это идея. И если в следующую субботу весь Уайтчепел будет наводнен представителями власти…

— А он не может затаиться? — перебил Кейн. — Отложить удар на более позднее время?

— Нет, — ответили мы со Сперанцей одновременно.

Она пояснила:

— Помните, мистер Кейн, наш враг одержим демоном, а демон не спасует перед человеком. Разве Люцифер не есть воплощенное высокомерие? И Тамблти будет действовать именно так: самонадеянно. Но самонадеянность присуща многим убийцам, она-то их и выдает.

— А что, если он успеет совершить убийство раньше? — спросил Кейн. — Что тогда?

Но размышлять над этим никто не стал. Вместо этого Сперанца предложила: «Приступим», — и тут же спросила, есть ли у меня красные чернила.

— Вы имеете в виду, красные, как кровь? Блестящая мысль! Да, да, есть. Генри требует, чтобы я обозначал дебет именно ими.

— Принесите их, мистер Стокер. И выберите перо по своему усмотрению. Мне кажется, писать лучше вам, ибо у мистера Кейна дрожат руки, а мои каракули ужасны даже по меркам сумасшедших преступников. Короче говоря, мистер Стокер, по-моему, это лучше сделать вам.

Так оно и получилось.

Я устроился за недавно доставленной конторкой, раз уж представился случай обновить ее, а друзья маячили у меня за спиной, комментируя каждое движение моего пера. «Слишком коряво». «Слишком сильный наклон влево». Сперанца также указала мне на необходимость соблюдать определенный стиль.

— Помните, Брэм, вы сумасшедший.

— Еще бы не помнить, когда так оно и есть, — буркнул я.

И мы погрузились в сочинительство.

Обращение предложил Кейн.

— Почтеннейший босс, — произнес он, и я с готовностью это написал, ибо именно так Тамблти называл Эбберлайна.

— Не забывайте, он американец, — напомнила Сперанца.

— Буду иметь в виду, не знаю только, как донести этот факт до понимания инспектора. С помощью американизмов? И вот еще: может быть, стоит использовать анатомические термины, которые в ходу у докторов?

— Я думаю, да, — сказала Сперанца, — В конце концов, они ведь должны искать именно Тамблти.

— Правильно, — подтвердил Кейн. — И мы должны намекнуть, более чем намекнуть, на его безумие.

— Но никакого упоминания о демоне, — сказала Сперанца. — Это чересчур для людей из Скотленд-Ярда. Просто сумасшедший, просто убийца — вот то, что им надо.

— Все это замечательно, — сказал я. Мои соавторы тесно обступили меня, глядя на перо с вожделением, словно собаки на кость. — Но сейчас нужны конкретные слова.

Я указал на все еще чистый лист:

— Слова, пожалуйста.

Кейн начал расхаживать взад и вперед, видимо подбирая эти самые слова. Леди Уайльд медленно опустилась на новый малиновый ковер, наверно, надеясь, что в этом положении словам не будет так тесно, как ее бывшей талии в корсете. Беспокоилась она напрасно, ибо, когда Сперанца предложила первую строчку, она тут же была одобрена. Речь здесь шла о многочисленных подозреваемых в жестоких убийствах, задержанных полицией:

«Я слышал, будто бы полиция меня поймала, хотя они меня еще даже не нашли».

— О да, — одобрил Кейн, — Замечательно, особенно «еще даже не нашли». Не забыть бы намекнуть на еврея, который у них в руках, или они его уже отпустили?

— Ты имеешь в виду Кожаный Фартук?[216]

И я расправил пальцы, чтобы рука напряглась и мой почерк мог показаться… каким? Нормальным?

— Да, Кожаный Фартук, — сказал Кейн. — Как насчет такой фразы: «Я покатывался со смеху, видя, как они воображают себя умниками и думают, будто напали на верный след»?

Я подчеркнул красным слово «верный», как Тамблти свои «ха-ха».

«От этой шутки насчет Кожаного Фартука я чуть вусмерть не ухохотался».

— Хорошо, — подала голос с пола Сперанца. — А вы, мистер Стокер, часом нигде не учились писать по-простонародному?

— Да как-то не пробовал.

— Давай дальше, но только без излишеств, — сказал Кейн. — Немного ловкости, и дело будет сделано. Нам сейчас нужно что-то американское? Что-то… хвастливое и пахнущее кровью. А, Брэм?

И я написал следующую строку:

«Терпеть ненавижу потаскух и не перестану потрошить их, покуда меня не остановят».

Оборот «терпеть ненавижу» предложила Сперанца: кажется, очень уместно.

Дело пошло, мы сочиняли письмо в неведомой нам прежде гармонии. Появились следующие строки:

«В последний раз работа была сделана великолепно. Я не дал ей времени заорать. Как могут они меня поймать? Моя работа нравится мне, я хочу взяться за нее снова, и скоро вы опять услышите о моих маленьких веселых проделках. Я сохранил чуток крови в бутылочке из-под имбирного пива, чтобы написать это как следует, да только вот незадача: все загустело, как клей, и для пера не годится. Ладно, сойдут и красные чернила. Ха-ха».

Эта последняя строчка была обязана своим появлением моему наблюдению, что высохшие красные чернила с кровью никак не спутаешь. Во всяком случае, если это понятно мне, то и полиции тоже.

Я продолжил:

«В следующий раз я откромсаю у женщин уши и пошлю вашей полицейской братии. Просто для хохмы, правда ведь забавно?»

Кейн сказал, что слово «откромсать» в данном контексте не самое удачное, поскольку звучит не совсем по-американски. Я не согласился, и мы призвали в третейские судьи Сперанцу, которая встала на мою сторону. После чего мы продолжили, согласившись на том, что письмо должно быть написано и отправлено с таким расчетом, чтобы в следующую пятницу его прочел Эбберлайн.

«Попридержите это письмо, вы попомните меня, когда я поработаю еще. Мой ножичек такой хороший, такой острый и мне так нравится моя работенка, что я стараюсь выполнять ее при всякой возможности. Желаю удачи!»

И хотя я был против упоминания о ноже, ибо не хотел привлекать внимание к моему кукри, оставшись в меньшинстве, я вынужден был сохранить эту строчку. Теперь нужно было подписать письмо, что я и сделал, написав сначала машинально «искренне ваш», а уж потом, по наитию, быстро дописав: «Джек Потрошитель».

— Отлично! — заметил Кейн. — Джек, это из-за «Дж.» — одного из инициалов Тамблти?

Я пожал плечами:

— Да, наверно.

— Но мы нигде не указали на его знакомство с медициной, — заметил Кейн, всматриваясь через мое плечо во вторую страницу, после чего добавил: — К тому же письмо слишком аккуратно написано для психа. Ты бы его чуток подпортил, а, Брэм.

Так я и сделал, размазав кое-где чернила, насажав красных клякс и приписав:

«…было бы не слишком умно отправлять его до того, как я смою с рук эти проклятые красные чернила. А еще толкуют, будто я доктор, — ха-ха».

На этом я закончил, с облегчением избавившись и от пера, и от чужой личины.

— Ну, теперь все готово? — спросила Сперанца. Это заставило нас с Кейном поднять ее с ковра. — В пятницу оно будет отправлено Эбберлайну?

— Даже не знаю, — пробормотал я, переосмысливая свою первоначальную идею. — Вы не находите, что посылать его Эбберлайну — это как-то… слишком нарочито, слишком предсказуемо?

— Тогда кому же? — спросил Кейн.

Я ответил не задумываясь: не зря ведь моими стараниями четыре сотни журналистов получили анонс нашего нового сезона, открывавшегося «Джекилом и Хайдом».

— Мы отправим его в Центральное агентство новостей.

Для публикации? — уточнил Кейн. — Я не думаю, что…

Вовсе нет. Оно попадет к Эбберлайну через Центральное агентство новостей.

Да, согласилась Сперанца, — мне кажется, сумасшедший убийца мог бы предпринять что-нибудь в таком роде, это будет выглядеть правдоподобно. Иметь дело со Скотленд-Ярдом напрямую было бы довольно рискованно. Но что, если, упаси господи, газетчики его опубликуют?

Они не станут этого делать, — заявил я. — Я знаю газетчиков и могу сказать: в большинстве своем они так же честны, как и люди других профессий. Если это письмо предназначено или, скорее, кажется предназначенным инспектору Эбберлайну — а на конверте будет пометка: «Лично для босса», — они позаботятся о том, чтобы он его получил. Ясно же, поскольку дело касается кошмара в Уайтчепеле, кого еще могут называть боссом? Конечно, Эбберлайна, больше некого.

— Брэм, — промолвил со вздохом Кейн, — я сам причастен к работе прессы и отнюдь не разделяю твоего высокого мнения о журналистской братии. Однако, судя по тому, как леди Уайльд покачивает головой, она на твоей стороне. Стало быть, я остался в меньшинстве и потому уступаю… Пошлем письмо в Центральное агентство новостей в пятницу утром. Пошлем и будем надеяться на небеса, на все силы небес и ада, на то, что оно будет прочитано вовремя, и что вся полиция будет поднята по тревоге в следующую субботу, и что он, Тамблти, будет арестован прежде, чем заметит угрозу.

О состоянии дел в настоящее время: письмо написано и готово к отправке.[217]

25 сентября 1888 года[218]

Дорогой Торнли!

Огромное спасибо Ноэлю за его записочку на прошлой неделе.

Я, конечно, просил его об этом в своем письме, но подзатыльник от дядюшки Торнли вместе с несколькими словами о том, как много эти каракули значат для «старого папочки», уверен, повлияли на мальчика куда больше. А Флоренс? Мне так их не хватает, но им нужно оставаться в Дублине, и, пока дело не будет сделано, придется довольствоваться письмами.

Письма. С письмами, не теми, что от любимых и близких, я в последнее время имел более чем достаточно дел. Не могу объяснить всего на этой странице, но сделаю это сразу же при нашей встрече. Сейчас сообщаю только, что твое последнее письмо привело план в действие, и мы трое действительно взялись за перья. Следи за прессой, и скоро увидишь результаты.

P. S. Торнли, я молю Бога о том, чтобы наше письмо попало по назначению. О том, чтобы оно возымело действие. Ибо, если его не остановят, в следующую субботу мы увидим еще две жертвы.

29 сентября 1888 года

Новости из Ярда. Письмо прибыло на день позже, чем нужно. Они думают, это розыгрыш. Ожидается ночной кошмар. Мы с К., как стемнеет, отправимся в Уайтчепел. Когда будут новости — сообщим.

29 сентября 1888 года

Дурачье! Ничего не понимают! Считают, что и вправду — розыгрыш! Мы с Кейном взываем снова и снова: ОБРАТИТЕ ВНИМАНИЕ! Остается лишь молиться, чтобы они наконец так и сделали. Взять открытку — и скорее на почту![219]

30 сентября, 5 часов утра

Он забрал нас в ад.

Сегодня (в воскресенье), примерно в 1.35, следы убийства, заставляющие вспомнить о недавних отвратительных злодеяниях в Уайтчепеле, были обнаружены дежурным полисменом лондонской полиции на Митра-сквер, Олдгейт, у пересечения улиц Леденхолл и Фенчерч. Женщина, с виду лет тридцати пяти — сорока, была найдена лежащей в правом (юго-восточном) углу площади, полностью выпотрошенная. Одежда была задрана на голову, что открывало взгляду глубокий разрез, идущий по правой части ее тела до самой груди. На обеих щеках — резаные раны, а нос погибшей отрезан полностью.

Женщина прилично одета, имеет хорошее телосложение. Звук полицейского свистка привлек внимание прохожих, и первые прибежавшие на площадь были отправлены за медицинской и прочей помощью. Их глазам предстало ужасное зрелище. Оказалось, что внутренние органы убитой, включая сердце и легкие, вырваны из тела и самым отвратительным образом демонстративно разложены вокруг головы и шеи, рядом на мостовой. Полиция и детективы быстро организовали оцепление и перекрыли все пути, ведущие к месту ужасающего происшествия, вокруг которого собрался возбужденный народ.

Между двенадцатью и часом того же воскресного дня еще одна женщина была найдена с перерезанным горлом на заднем дворе дома № 40 по Бернер-стрит, угол Коммершиал-роуд-ист, в нескольких минутах ходьбы от Хэнбери-стрит. Участок принадлежит Международному рабочему клубу. Мистер Демшип, управляющий клубом, обнаружил женщину в углу двора. Он немедленно связался с полицией, и на место, где был обнаружен труп, прибыл наряд из полицейского участка с Леман-стрит, сопровождаемый санитарной каретой. Послали за доктором Филлипсом, который, воспользовавшись кебом, прибыл на место происшествия в 1.30 пополудни. Впоследствии подъехали и другие медики. В сравнении с ужасным расчленением на Митра-сквер, здесь, можно сказать, произошло «обычное убийство», однако высказывается предположение, что убийцу что-то спугнуло и помешало осуществить его гнусное намерение.

В связи с проведением следственных действий в полицейском участке Шордич сегодня, в одиннадцать часов воскресенья, мы получили сведения о том, что полиция до настоящего времени не располагает никакими данными, позволяющими приблизиться к разгадке тайны. Существует лишь крепнущая убежденность в том, что оба преступления совершены одним и тем же человеком, поскольку два тела были найдены на расстоянии одно от другого, которое легко можно преодолеть за десять минут, одно — вскоре после половины первого, а другое — час спустя.

2 октября 1888 года

Торнли!

Новости до тебя наверняка дошли.

Наши дела плохи. Не знаем, что делать. Кейн пребывает в прострации, постоянно принимает настойку опия и спит с револьвером под подушкой.

Леди Уайльд еще пытается острить и повторяет до одури девиз Парижа.[220]

Все это время я стараюсь отвлечься и сохранить рассудок, отдаваясь хлопотам, связанным с новым театральным сезоном. Эти кровожадные лондонцы валом валят на нашего «Джекила».

3 октября, 8 часов утра

Я сижу дома в ожидании Эбберлайна, ибо, судя по последним новостям из Вестминстера, он, несомненно, придет.

Первым делом, однако, отмечу, что мы с Кейном в прошлую субботу были там, в Уайтчепеле, но ничего не видели. Зов «Сто-кер, Стокер» не прозвучал, и мы были беспомощны. Полиции там оказалось не больше, чем обычно. Когда с места происшествия на Митра-сквер послышались резкие свистки констеблей, мы поспешили домой, действительно беспомощные, думая только о том, как бы ни Эбберлайн, ни кто другой не проследил, где мы были.

Мы вызвали Сперанцу в дом № 17 и, сидя в молчании в предрассветные часы, ждали новостей, а именно газет. Когда наконец они были получены, мы пожалели о том, что покинули Уайтчепел. Возможно, останься мы там, нам удалось бы спасти жизнь второй жертве, миссис Эддоуз.

Так или иначе, в эти последние дни нам не остается ничего другого, кроме как следить за прессой и ждать известий из Ярда или от самого Врага. Или от Эбберлайна, которому, как мы решили (о наивность и неведение!), предстоит разбираться с находкой из Вестминстера.[221]

Как я и обещал Эбберлайну, когда мы встретились у дома Сперанцы, я послал ему сообщение: Генри не может с полной уверенностью утверждать, что он никогда, нигде не терял плаща, и таким образом…

Ага, стучат в дверь. Наверное, он.

Понедельник, 8 октября 1888 года, около полуночи

Уверен, нужен другой язык, чтобы описать свидание с самим дьяволом, но из нас двоих только Тамблти посещал Шоломанче, где учат таким вещам.[223]

Однако я знаю только английский, так что придется обойтись им.

Сегодня мы втроем идем на похороны Кэтрин Эддоуз, как два дня назад ходили на похороны миссис Страйд, Элизабет Страйд. Конечно, не для того, чтобы Сперанца причитала по покойной. Этот урок мы усвоили. Нет, мы собрались оплакать две жизни, нелегкие и ужасно оборвавшиеся из-за нашей…

Нет, не стану продолжать. Я просто веду хронику.

Миссис Страйд упокоилась на кладбище для бедняков Восточного Лондона в прошлую субботу, 6-го числа. Миссис Эддоуз отправлялась в последний путь сегодня, и это, казалось, стало событием государственного значения. Да так оно в известном смысле и было: когда Кейн осторожно поинтересовался, не может ли он оказать посильную материальную помощь, ему объяснили, что все расходы по похоронам взяли на себя некие церковные и городские власти. Это можно понять: ведь ВЕСЬ МИР говорит о Джеке Потрошителе.

В 1.30 пополудни, точно, как и было объявлено, кортеж выехал из морга на Голден-лейн. За открытым катафалком вплотную следовала траурная карета с близкими покойной, так аккуратно одетыми, что создавалось впечатление, будто они экипированы «Черным Питером Робинсоном».[224]

Замыкал кортеж экипаж с представителями национальной и интернациональной прессы.

Но в то время как состоятельные жители Лондона использовали эту самую прессу, чтобы продемонстрировать свое сострадание, заваливая редакции письмами, призывавшими к действиям, начиная от скромных социальных реформ и вплоть до полного уничтожения этого вороньего гнезда под названием Уайтчепел, простые горожане явились почтить память миссис Эддоуз лично. Стайки замарашек, в иных из которых угадывались «вороны» из упомянутого выше «гнезда», шли позади кортежа, держа на руках младенцев, а дети постарше шли рядом, цепляясь за их юбки, метущие мостовые.

Вдоль Голден-лейн люди выстроились в пять рядов, не было ни одного окна, за которым не виднелось бы лицо. Некоторые взбирались на крыши, чтобы увидеть все сверху, но даже они сняли шляпы при прохождении траурной процессии по Олд-стрит, Грейт-Истерн-стрит и Коммершиал-стрит. Когда она свернула на Уайтчепел-Хай-стрит, там уже поджидала новая толпа. Демонстрация сочувствия перед церковью Святой Марии выглядела еще более искренней: даже самые грубые с виду простолюдины при виде гроба снимали головные уборы и склоняли головы.

Миссис Эддоуз добралась до места своего упокоения на лондонском городском кладбище в Илфорде не ранее 3.30. Мы прибыли туда с небольшим опозданием, ибо леди Уайльд передвигается немного медленнее локомотива, а однажды, когда она споткнулась, натолкнувшись на какое-то препятствие, руку ей предложил не кто иной, как человек из Ярда. Они шли буквально по пятам за нами, а узнать их было нетрудно по котелкам и башмакам на толстой подошве. И все это время, пока сыщики следили за нами, мы, в свою очередь, высматривали Тамблти.

В надлежащее время мы присоединились ко многим скорбевшим у края могилы, попрощавшись с миссис Эддоуз и принеся ей наши извинения.

Прежде чем отбыть с кладбища поодиночке, стряхнув таким образом с хвоста соглядатаев из Ярда, мы договорились встретиться втроем в Ковент-Гардене, а оттуда, убедившись, что избавились от слежки, отправиться в «Скунс и Трубу», заведение, пахнущее, вопреки названию, вовсе не дурно. На все про все у нас ушла пара часов. Мне пришлось стряхнуть два хвоста, Кейну — один, Сперанце — ни одного, но в конце концов мы воссоединились.

В углу «Скунса», сидя посреди папоротников, низко висящих ламп и панелей из матового стекла — всего сулившего если не приватность как таковую, то обещание приватности, — мы говорили шепотом: «Что же делать дальше?» Нужно ли сейчас, чтобы Торнли приехал в Лондон? Ибо мы, все трое, согласились на том, что впали в какое-то нервное оцепенение, в результате чего наш Джек, наш Наглый Джеки, этот выскочка, заполучил все козырные карты в руки. Может быть, Торнли, четвертый из Чад Света, мог бы…

Они пришли одновременно: я услышал его зов «Сто-кер, Сто-кер» в тот же самый миг, когда возле нашего стола появился краснощекий мальчуган не старше Ноэля.

— В чем дело, дитя? — спросила леди Уайльд, встревоженная тем, как изменилось выражение моего лица. — Говори!

Мальчик, однако, говорил с трудом, запинаясь:

— Там, этот… мужчина… Он…

Кейн усадил мальчика и успокоил его с помощью монетки, хотя, возможно, дрожь и волнение были разыграны, чтобы ее выманить. Тем не менее разговор состоялся.

— Я… вообще-то не поклялся бы, что это точно был мужчина. Но он стоял там…

Когда мальчонка указал грязным пальцем на ближайшее окно, Кейн, подскочив, расплескал мое пиво, однако никаких признаков Тамблти на улице, где уже сгущались сумерки, не обнаружилось.

— Когда я, стало быть, проходил мимо него, — продолжил мальчик, — он окликнул меня шепотом, ну, таким голосом, будто два камня трутся один о другой. «Смотри туда» — это, стало быть, чтобы я на вас посмотрел. «Ступай к ним и скажи, чтобы мужчина тот, высокий, — встретился со мной в Сент-Джеймсе».

— Во дворце? — спросил Кейн.

— В парке, сэр, — ответил мальчишка. — По правде, так у меня насчет него все в голове путается, но это я точно запомнил — Сент-Джеймс-парк.

— Когда? — спросила леди Уайльд.

— Он сказал, это неважно, мэм, — ответил парнишка. — Он, это… велел передать, что, стало быть, за всем наблюдает и будет знать, когда вы покажетесь… Ох, и нагнал же он на меня страху, жуть, да и только!

— А как он выглядел, сынок? — не мог не спросить я. — Помнишь?

— Оно, конечно, чудно, сэр, но нет, не помню. — Хоть и видел его пару минут назад.

— Ничего, сынок, все в порядке, — сказал я, и, встав, потрепал его по шапчонке.

И еще, сэр, добавил мальчуган, — он сказал: «Передай ему, чтобы держался деревьев».

Мы вмиг очутились на улице, но, куда бы ни смотрели, Тамблти и след простыл. Не слышно было и зова. Зато, заглянув в окно, я увидел мальчика, сидевшего за нашим столом и допивавшего то, что осталось после нас.

Тамблти призвал меня, и только меня. Я понимал, хотя и был испуган, что это к лучшему. Кейн идти не мог, просто не мог, несмотря на все уверения в противоположном, ибо сейчас он был взведен туже, чем пружина часов с недельным заводом. Не могла, разумеется, и Сперанца. Поэтому я настоял, чтобы Кейн сопроводил леди Уайльд домой в коляске, таким образом отпустив моего друга и одновременно пристроив его к делу. Мы договорились, что, если я не свяжусь ни с кем из них до полуночи, они поспешат к Эбберлайну и все ему выложат. Когда мы прощались, Кейн сунул свой револьвер с перламутровой рукояткой мне в карман.

Фонарщики уже взялись за свою работу. Надеясь встретиться с Тамблти, пока совсем не стемнело, я нанял экипаж и велел ехать в Сент-Джеймс-парк. У Букингемского дворца я соскочил с коляски, бросил вознице плату и поспешил на восток, в парк.

Как и было указано, я старался держаться в тени платанов, тянувшихся параллельно Бердкейдж-уок. Гуляющих в парке почти не наблюдалось,[225] но он был здесь.

«Сто-кер. Сто-кер».

Каждое дерево, к которому я приближался, было испытанием, каждое дерево, мимо которого прошел, — триумфом. Тени, казавшиеся живыми, заставляли меня желать тьмы, абсолютной тьмы.

«Сто-кер, Сто-кер».

И тут я ощутил запах фиалок. Он был близко, но я знал, что выискивать его бесполезно. Следовало ждать, пока он покажется сам. Идти, идти, идти… и ждать. Вдруг послышался испуганный птичий крик, с силой налетел ветер, и… Я напряг все свои чувства и свернул в сторону. Вот оно, это дерево. Здесь. Я подошел ближе и, чтобы удержаться на ногах, ухватился за ствол. Но… ничего не произошло.

Ничего, кроме того, что лунный свет пробился сквозь оставшуюся листву и высветил слоистую, шершавую кору. Но потом пятнышки света начали ползать по стволу, и я уставился на них, ибо то были скорпионы. Кусок коры отпал, и… Но нет, это была не кора, а капюшон, который откинулся, открыв левый глаз Тамблти с закатившимся зрачком.

— Сто-кер, — произнес он так, что я слышал одновременно и слово, и его эхо. — Сто-кер.

Я слабел. Все пять моих чувств слились в одно. Я понял, что, стараясь не упасть, я еще крепче вцепился в то самое дерево, за которым он стоял. Расстояние между нами было так мало, что я чувствовал его речь на вкус, ощущал на языке вкус фиалок. И мальчик был прав: его голос действительно наводил на мысль о двух трущихся друг о друга камнях, ибо состоял из двух голосов.

— Сто-кер! — пропел один голос. — Я желаю взвешивания, — произнес другой. А затем два голоса слились воедино: Мы желаем взвешивания. Мы готовы.

Я увидел, как его лицо напряглось, кожа натянулась, шрам разошелся, выпустив наружу испачкавшую усы черную жидкость. Слюна, появившаяся на губах, тоже была черной. Лицо искривилось в ужасном подобии улыбки, когда он, нет, они произнесли снова:

— Мы желаем взвешивания. Мы готовы.

— Скажите… скажите, какова моя роль?

Послышался смех, но рот не шевельнулся, пока не зазвучали слова:

— Ты знаешь. Ты пробудил нас, свел воедино.

— Это какая-то ошибка! — воскликнул я.

Снова смех.

— Взвешивание! Мы желаем взвешивания!

— Но у вас… есть сердца?

— Мы желаем взвешивания. На весах Анубиса.

— Я… я сделаю это. При том условии, что…

Но договорить я не успел: их левая рука взметнулась к моему горлу. Теперь они выступили вперед, давая увидеть их лицо целиком и притягивая меня ближе — настолько близко, что я мог обонять их периодически повторяющееся «желаем взвешивания».

Впрочем, когда пальцы на моем горле разжались, я широко открыл рот, ловя воздух, и глубоко втянул их запах, фиалковый, но с сильной примесью разрытой земли, пустоты и затхлости немытой кожи. Я сложился пополам, и меня вырвало. Это вызвало у них смех.

Две влюбленные парочки прошли мимо, не увидев Тамблти и не обратив на меня ни малейшего внимания.

Хорошо, хорошо, — прохрипел я. — Будет вам взвешивание.

— Оно будет.

— Когда? Где?

— Ты узнаешь. Мы покажем.

О этот смех, этот адский смех! Умолкнут ли его раскаты? Наверно, нет, ибо они смеялись даже тогда, когда, крепко удерживая мои чувства, раня их и скручивая все пять чувств воедино, повалили меня на землю. Последним, что мне запомнилось, был свист ветра в ветвях, напоминающий скрежет алмаза, режущего стекло, и пробивающийся сквозь листву лунный свет, льющийся в сопровождении тихой, едва слышной мелодии. А потом моя голова сильно ударилась об утоптанный грунт дорожки.

Прошло, наверно, четверть часа, прежде чем я, грязный, ошеломленный, пришел в себя. Что случилось? Превозмогая боль и головокружение, я вспомнил каждое его слово и поднялся из-под того самого дерева, вернее, пытался подняться, но почувствовал: что-то мне мешает. Оказалось, он приколол мое пальто к земле моим же ножом, моим кукри. Я высвободился, взял нож, а когда поднял его, чтобы разглядеть в лунном свете, увидел, что клинок потемнел от запекшейся крови. Я лихорадочно ощупал себя, но, конечно же, это была не моя кровь. Их. Кровь расчлененных женщин из Уайтчепела и других, неизвестных.

Я быстро сунул кукри в карман и двинулся к Утиному пруду, собираясь выбросить нож в воду, но ясная луна над прудом заставила меня замешкаться. Вдруг кто-то увидит, как я забрасываю его на самую середину, где глубоко? Как же мне избавиться от ножа? Некоторое время я стоял, размышляя, а потом решил оставить кукри у себя.

Я вымыл ботинок в пруду и снова спрятал в карман. Изверг прав: он удобен и прекрасно ложится в руку.

Придя домой, я обнаружил Кейна, забившегося в угол темной гостиной. Мое благополучное возвращение воодушевило его, и он взял себя в руки настолько, что послал весточку Сперанце: «Он дома». И я тоже почувствовал себя сильнее, целеустремленнее, ибо теперь у меня есть оружие и мне осталось только поставить капкан.

11 октября 1888 года

Дорогой Торнли!

Есть многое, что необходимо сообщить тебе лично, и я наконец говорю: «Приезжай!» Приезжай при первой же возможности и привози с собой моих дорогих Стокеров, с которыми я так давно пребываю в разлуке. Я имею основания полагать, что Лондон безопасен, во всяком случае для нас. Почему, объясню при встрече.

Эбберлайн? Не появляется, хотя его люди не слезают у нас с хвоста. Кажется, мы озадачили инспектора своим посланием. Как говорит леди Уайльд: «Все вымыслы мира подвластны письму».[226] Сообщи о своем предстоящем приезде.

13 октября 1888 года

Все четверо прибываем во вторник, 16-го числа. Торн.[227]

Полиция большого Лондона

Отдел криминальных расследований

Скотленд-Ярд

19 октября 1888 года

Тема: Убийство Элизабет Страйд

23 октября 1888 года

Я пытался не погружаться с головой во всю эту суматоху: письма, награды, да еще и ищейки.[237]

Но теперь мне сообщили из Ярда о письме, адресованном Ласку.[238] Почка, скорее всего, была настоящая, то есть человеческая. В таком случае она почти наверняка была послана Тамблти, поскольку состояние органа и способ его удаления соответствовали характеру увечий, нанесенных телу несчастной миссис Страйд.

Насмехался ли он над нами в этом послании? Хотел ли намекнуть, что знает о наших письмах?

Это письмо, в силу особенностей стиля, побудило полицию (вот ведь дурачье!) перенести подозрение с евреев на ирландцев, что, несомненно, и входило в намерения Тамблти: расшевелить варево в котле. В том, что это Тамблти, у меня сомнений не было: иначе зачем ему понадобилось бы упоминать о ноже столь… нарочито? Он хотел напомнить мне, что свои последние убийства совершал с помощью кукри, и также давал мне понять, что при желании может забрать этот нож обратно. «Могу послать вам и окровавленный нож…»

Это что, угроза? Я так не думаю, но Ч. С.[239] не столь в этом уверены, хоть я и напомнил им, что я ему нужен: ведь он сам говорил мне об этом. Другое дело — насколько можно полагаться на слово убийцы?

Но так или иначе, пока мы благополучно сидим в доме № 17. Флоренс рада возможности принять друзей за обедом в своей новой гостиной, тем более что мы слишком много времени проводим в «Лицеуме». Присутствуют Ноэль, Кейн, Торнли, которому пришлось оставить свою бедную Эмили на попечение сиделок, и даже леди Уайльд. Она соблаговолила подняться наверх в сопровождении француженки и наших горничных, ибо Мэри и Ада были снова призваны на службу. Мы также установили дежурство. Кейн, Торнли и я делим эти обязанности, ссылаясь на бессонницу, ночное общение с музами, работу над рукописями и так далее.

Флоренс и другим мы дали понять, будто совместно работаем над пьесой, которой якобы надеемся удивить Генри.

— Но какое отношение к написанию пьесы имеет Торнли? — удивилась Флоренс, которая порой демонстрирует необычайное здравомыслие и проницательность.

— Он помогает нам в создании образа врача, дорогая, — пояснил я, — своими знаниями, точно так же как леди Уайльд — своим остроумием.

На том дело и кончилось. Итак, Фло не подозревает, что в гостиной плетется заговор, а между тем это именно так, и я не осмеливаюсь доверить подробности бумаге. Тайна — вот что в первую очередь необходимо для успеха нашей пьесы. Нашей самой рискованной пьесы, над которой мы работаем.

Четверг, 25 октября 1888 года, 4 часа утра

Никакого зова, никаких признаков того, что он где-то рядом. Мы по очереди продолжаем нести караул. Сейчас мое дежурство, и я пишу эти строки.

Торнли ознакомился со всеми подробностями и завтра возвращается на несколько дней в Дублин, что продиктовано его врачебными обязанностями. Теперь Кейну предстоит играть его роль.

— Ох, был бы здесь Оскар, — говорит он, хотя вовсе не это имеет в виду. — В таком грязном дельце он наверняка сумел бы помочь.

Хорошо, что леди Уайльд уже удалилась. (Вопрос. Что она знает о распутной жизни своего Ас-кара?)

Завтра я появлюсь на сцене, чтобы представить Генри календарный план постановки «Макбета». Нужно, чтобы он одобрил поездку труппы в Эдинбург во вторую неделю ноября, не позже. Поскольку Мэнсфилд весьма успешно играет в «Джекиле и Хайде» и в сундуках «Лицеума» весело позвякивают монеты, надеюсь, Генри одобрит мой график. Кроме того, Пек подготовит для нас замок.[240]

Вторник, 30 октября

Слежу за прессой, с радостью отмечая отсутствие новостей о кровопролитии, ибо мы пребываем в беспокойстве относительно его терпения. Будет ли он ждать? Решится ли?

Об Уайтчепеле не может быть и речи. Чада Света запретили мне туда соваться. Вот я и гадаю: откуда он следит за мной?

Завтра Торнли возвращается из Дублина через Парфлит с последним персонажем нашей драмы. Скоро все будет готово. Наша пьеса. Наш план.

Наш обман.[241]

Пятница, 2 ноября, вторая половина дня, после спектакля

Он определенно кажется нормальным, этот П. Никто, встретившись с ним при обычных обстоятельствах, ничего бы не заподозрил. Тем не менее Торнли остается с ним в гостинице «Карфакс армз»[242] близ вокзала на Фенчерч-стрит, чтобы Эбберлайн не выследил его раньше времени. Торнли докладывает, что П. относится к нашей затее с полным сочувствием и покинул Степни-Лэтч как «мятежник», счастливый в своем несчастье. Он согласен на наши условия: будет принимать успокаивающие средства, готов находиться в изоляции и под надзором. Достаточно скоро он обретет свое время, свою жизнь и будет волен делать все, что пожелает. И не позже чем через три дня.

В понедельник на рассвете мы тайком проведем П. в темные недра «Лицеума» и с помощью своих театральных ухищрений превратим его в самого настоящего Тамблти.

Кейн хочет к концу недели найти и обработать наших сообщников-мальчиков, поэтому уже сейчас занимается этим делом. Они должны быть готовы ко вторнику, к шестому числу, ибо седьмого наш фальшивый Тамблти предстанет перед Эбберлайном.

Весть о том, что в воскресенье, 11-го числа, все мы в связи с подготовкой «Макбета» отбудем в Эдинбург на давно задуманную Генри шекспировскую встречу, распространилась так широко, что уже наверняка достигла ушей Тамблти. Сбор назначен на вокзале Кингз-Кросс, поезд отбывает в 11.15, и горе тому, кто опоздает. Сейчас нам не до шуток, ибо речь идет о жизни и смерти. Если бы все причастные могли знать это: но нет, нет и нет!

(На заметку. Направить запрос Констанции на Тайт-стрит. Мы хотим получить, нет, нам позарез нужны произведения искусства из храма. И она их нам даст, если никто ни о чем не будет ее расспрашивать и никто ей ничего не будет рассказывать. По словам Сперанцы, «в настоящее время она предпочитает ничего не знать». Ну а если она откажется, Харкеру и Хэйвзу Крейвену придется создать похожие холсты на месте. Правда, встает вопрос, как обосновать египетскую тематику? Они ведь художники, вовсе не склонные к бездумному исполнению указаний. Простое «так надо» для них не годится. Никогда мне еще не приходилось так лицемерить! Но никогда раньше столь многое не зависело от каждого моего поступка.)

5 ноября 1888 года

Сегодня в полдень мистер Терренс М. Пенфолд восстал из чрева театра «Лицеум» в образе Фрэнсиса Дж. Тамблти. Мы с Кейном были творцами этого преображения. Кейн хорошо знал Тамблти, да и я после возвращения в Лондон видел его достаточно часто. По физическим данным П. вполне подходит: возраст, стать, телосложение и т. д. Все, что требовалось для маскировки, — это щетинистые усы, рыжая краска для волос да некоторые наставления, мои и Кейна, по части произношения, с помощью которых мы — хочется верить, что нам это удалось, — превратили англичанина в американца.

Но хотя мы постарались придать П., насколько это было возможно, сходство с Тамблти, скопировать его манеры и т. д., но не стали рассказывать ему о нем всего. Некая толика неведения поможет ему держаться естественнее, отвечая на вопросы, и вернее ввести Эбберлайна в заблуждение. (На заметку. Напомнить П., что, изображая Т., он должен говорить, будто знает лишь о пропаже своих собак, но не об их ужасной участи. Поскольку Генри Ирвинг его обидел (как?), он долго не появлялся в «Лицеуме». И пусть П. в роли Т. отказывается говорить, где находился все это время, чтобы у него не было алиби.) И хотя мы не скрыли, что Т. разыскивают для допроса в связи с уайтчепелским кошмаром, Кейн, как бы между делом, сказал, будто бы его ищут «наряду с сотней других». Поскольку у П. возникли вопросы, я оставил Кейна растолковывать ему, что к чему, а сам занялся костюмами и реквизитом. (На заметку. Не забыть срезать отовсюду ярлыки «Собственность „Лицеума“».)

Затем мистер Пенфолд с Торнли вернулись в «Карфакс армз». Там им предстояло отрепетировать в исполнении П. строки из «Макбета», дабы мы могли оправдать его присутствие в Эдинбурге желанием этого знакомого Кейна, выступавшего под именем Годалминг,[243] исполнить роль тана Росса (и, конечно, привратника) на нашей читке. Джентльмену требовалось всего лишь снисхождение, ничего больше, однако, чтобы получить согласие Генри, нашему Годалмингу пришлось пожертвовать «Лицеуму» сумму, достаточную для оформления фойе. Деньги, разумеется, принадлежали Кейну, который охотно их выделил. Внести вклад куда проще, чем сделать то, что было сделано в конце прошлой недели, а именно найти сообщников, подходящих для нашего плана, одновременно продажных и сговорчивых. Но и это было успешно выполнено, наши ганимеды найдены, и теперь все вспомогательные роли в задуманной постановке распределены. Мы начинаем завтра! С помощью Т. и его мальчиков мы заманим инспектора Эбберлайна на сцену, и, когда опустится занавес, он получит своего Тамблти. Точнее, нашего.

Во всем плане заслуживало сожаления лишь то, что Пенфолду предстояло отсидеть несколько дней в тюрьме.

— Я ничего не имею против этого, джентльмены, — заявил он, — но не верьте, будто тюремное заключение формирует характер, оно лишь огрубляет его.

Довольно здравое суждение, особенно со стороны человека, столь приверженного идее собственной смерти.

7 ноября 1888 года, 8 часов вечера

Глубоко роет ищейка Эбберлайн, преследуя лиса, да только лезет он не за тем лисом, а за фальшивым Тамблти! Дела, о которых пойдет речь дальше, дурно пахнут, однако записано должно быть все. Итак.

По прошествии нескольких дней Кейн, разумеется не под своим именем, вступил в контакт с мистером Хэммондом, ныне проживающим в доме № 19 по Кливленд-стрит, ничем не примечательной улице, расположенной между Риджентс-парком и Оксфорд-стрит. Дом мистера Хэммонда один из тех, куда «уранисты»[244] отправляются на поиски уличных мальчишек, готовых на… что угодно за четыре шиллинга. Сегодня с утра Кейн заплатил четверым мальчишкам за их согласие участвовать в нашей инсценировке, предварительно удостоверившись, что они известны полиции и потому очередная встреча с ней не причинит им большого вреда. Этот вопрос решен. Теперь осталось лишь создать дионисийскую живую картину с нашим фальшивым Тамблти и его новообретенными «друзьями». Пока Кейн с Пенфолдом занимались этим, я, как и было обещано, послал весточку лично инспектору Эбберлайну:

«Американец появился, его можно будет схватить сегодня в 4 часа дня в пределах Кливленд-стрит, вероятнее всего, возле дома № 19.

Он использует имя Фрэнк Таунсенд».

Итак, в настоящий момент мистер Пенфолд, он же Фрэнк Таунсенд, он же Фрэнсис Тамблти, сидит под замком в здании полицейского суда на Мальборо-стрит по обвинению в злостном нарушении благопристойности из четырех пунктов, по одному на партнера по инсценировке.[245] Из-за незначительности правонарушения Эбберлайн должен будет в течение одного дня допросить Т., после чего или его вернуть в заточение по подозрению в причастности или соучастии в уайтчепелских убийствах, или отпустить под залог на семь дней и попытаться собрать против него больше улик, после чего… Ну что ж, будем действовать исходя из обстановки.

В настоящее же время мы нервничаем, сидя в номере «Карфакса»: это дельце слишком горячее, чтобы заниматься им дома. Кейн считает и пересчитывает деньги, предназначенные для залога. Сперанца сидит со своим Эсхилом, довольная тем, что получила от Констанции реквизит, необходимый для нашего последнего акта. Торнли со своей стороны передал нам свою веру в мистера Пенфолда, от которого зависят все наши планы. Он выполняет все наши пожелания лишь потому, что мы вызволили его из Степни-Лэтч. Только что доставили телеграмму: Пек сообщает из Эдинбурга, что все готово.

Эдинбург! Между ним и нами, между страхами этой пятницы и нашим отъездом, назначенным на воскресенье, всего лишь 51 час. Остается только молиться, чтобы все прошло по сценарию.

9 ноября 1888 года

Успех! Торнли и Кейн только что покинули гостиницу и направились на Мальборо-стрит с залогом на руках. Его предстоит передать двум особам, которых еще предстоит выбрать, тем, кого не знает Эбберлайн и которые согласятся внести деньги от своего имени. Сумма залога определена в триста фунтов. Что может означать столь внушительная сумма? Лишь одно: Эбберлайн предпочитает держать Т. под рукой. А это хорошо, ибо впоследствии, когда придет время, он по-прежнему, как мы и рассчитываем, будет подозревать и преследовать именно Т.

Разумеется, Тамблти знает, что мы сделали: ведь новость о его собственном аресте появилась в сегодняшних газетах, а он поклялся следить за нами… лучше не знать откуда. Может статься — из самого ада. Боюсь, однако, вид своего имени в газетах его не воодушевит. И что он намерен делать? Молю бога, чтобы он, уложив уже добытые сердца, отправился за нами в Эдинбург. Молю, молю, молю, чтобы все ограничилось только этим.

Между тем мистер Пенфолд создает больше вопросов, чем дает ответов, тем более что ему пришлось провести два нелегких дня, вернувшись в заточение. Но похоже, роль удалась ему хорошо. Он будет оставаться под залогом в течение семи дней, за которые Эбберлайн и его люди постараются найти повод для предъявления обвинения. Семь дней начиная с сегодняшнего. Как изменится ситуация за семь долгих дней?

Неужели наше высокомерие беспредельно? При одном воспоминании о том, что мы относились прежде ко всему этому как к игре, меня мутит, и мистер Пенфолд с его манией самоубийства кажется мне самым здравомыслящим из всех нас.

Когда я услышал разносившийся по улице крик мальчишки-газетчика, у меня едва не подогнулись колени. Расслышав всего одно слово — «Уайтчепел», я шлепнулся на первую попавшуюся скамейку. Поскольку мне было ближе до «Лицеума», чем до дома, я направился именно туда, но по дороге зашел на почту, чтобы дать телеграмму Сперанце в Сент-Леонардс и остальным в «Карфакс армз». В «Лицеуме» я без лишних слов прошел в свой служебный кабинет и послал за Харкером, которого отрядил в Миллерз-Корт с указанием пробраться как можно ближе к месту происшествия и вернуться со всеми возможными подробностями, которых недостает в газетах. Затем я запер дверь, свернулся калачиком на кушетке и рыдал, как дитя, дожидаясь, пока Харкер вернется с новостями.

Новости он принес такие, что сначала и изложить толком не мог. Вместо этого мы распили бутылку из запасов Генри: Харкер хотел поскорей забыть только что увиденное, а я то, что мы сделали. Точнее, хотели сделать, но не сумели.

— Зачем? — недоумевал Харкер.

Зачем я послал его на эту скотобойню? Мне, конечно, это и в голову бы не пришло, если б я знал, что устроил Тамблти в Миллерз-Корт.

Я извинился, заключил Харкера в объятия, а потом доверился ему настолько, насколько смог, хотя воздержался от каких-либо упоминаний о сверхъестественном. Я дал ему понять, что мы противостоим обычному убийце. И хотя Сперанца станет укорять меня за то, что я обратил в нашу веру уже пятое по счету Чадо Света, мы теперь заручились поддержкой Харкера, а это может оказаться нам полезным хотя бы потому, что он хорошо знает Эдинбург.

Затем Харкер, успокоившись, сообщил подробности. Весь Уайтчепел буквально обезумел.

Ох, ну почему бы нам не оставить Пенфолда еще на денек в тюрьме? Тогда наш ложный Тамблти был бы избавлен от всех подозрений, а мы отделались бы от Эбберлайна раз и навсегда. Но нет, изверг не позволил бы этому случиться. И правильно говорит Сперанца:

— Мы были так же самонадеянны, как и он, но нынче все слова сказаны, все приготовления закончены. Дьявол должен умереть.

И он умрет. Я позабочусь об этом, даже если это будет стоить жизни мне самому.

Предварительный отчет доктора Бонда

Результаты посмертного осмотра тела женщины, которая была найдена убитой и расчлененной по адресу: Дорсет-стрит, Миллерз-Корт, сегодня, 10.11.88, следующие.

Положение тела при обнаружении

Покойная лежит плашмя на кровати, обнаженная, ближе к левому краю постели, левой стороной лица вниз. Девая рука, плотно прижатая к телу, согнута в локте под прямым углом, предплечье и кисть лежат на животе. Правая рука лежит на матраце, чуть отведена от тела, согнута в локте, ладонью вверх, со сжатыми пальцами. Ноги широко раздвинуты: левое бедро образует прямой угол с туловищем, правое — тупой угол с лобком.

Все поверхностные ткани с живота и бедер срезаны, содержимое брюшной полости извлечено. Груди отрезаны. На руках многочисленные рваные раны. Лицо изрезано до неузнаваемости, ткани шеи рассечены до шейных позвонков.

Внутренние органы обнаружены в разных местах: матка и почки вместе с одной грудью — под головой, вторая грудь — у правой ноги, печень — между ног, кишки справа, а селезенка слева от тела.

Пласты кожи, срезанные с брюшной полости и бедер, лежат рядом на столе.

Постельные принадлежности пропитаны кровью, на полу лужа крови примерно в два квадратных фута. Стена справа от кровати на уровне шеи сильно забрызгана кровью.

13 декабря 1888 года

Прошел месяц с тех пор, как я последний раз брался за свои записи. И вот я возвращаюсь к ним, чтобы поведать обо всем произошедшем за это время.

На следующий день после обнаружения изуродованного трупа Мэри Келли министерство внутренних дел объявило о полном снятии обвинений с ранее подозреваемых. Подавленное состояние нашего бедного Кейна усугубилось настолько, что он исполнился желания отправиться к Эбберлайну и все ему выложить. Пришлось его удерживать едва ли не силой, а потом давать снотворное. Сейчас даже кажется, будто это Кейн, а не я «объелся белены».[251]

По правде говоря, состояние Кейна внушало опасение: сможет ли он отправиться с нами в Эдинбург на следующий день, в воскресенье, 11 ноября, как было задумано? Торнли, надо сказать, советовал иное, однако два фактора оказались против профессионального мнения моего брата и перевесили. Во-первых, Кейн решительно отказался остаться в Лондоне, а во-вторых, если бы мы все-таки настояли на этом, за ним некому было бы присматривать, а если потребуется, удержать от признания. В конце концов Кейн отправился с нами из «Карфакс армз» на Кингз-Кросс, где все мы сели на поезд и покатили на север, в направлении столицы Шотландии.

Нас было десять человек. К нам, Чадам Света, относились, разумеется, я сам, Холл Кейн, леди Уайльд, Торнли, Джозеф Харкер и мистер Пенфолд с тремя псевдонимами — Годалминг, Тамблти и Таунсенд. Он выехал в Эдинбург еще прошлым вечером вместе с Торнли, соблюдая величайшую осторожность, чтобы никто из Ярда не смог их выследить. Остальную часть нашей компании составляли Генри Ирвинг и Эллен Терри, взявшие с собой двух помощников — актеров для читки ролей Банко и Макдуфа. Все второстепенные роли были отданы нам — любителям. Генри определил целью поездки преимущественно изучение обстановки, а не актерское исполнение как таковое. Поскольку эти актеры не сыграли никакой роли в последующих событиях, я позволю себе не называть в этой обобщающей записи их имена. Не волен я назвать по именам и тех, кто выехал раньше нас — по предложению, нет, по настоянию Сперанцы — для того, чтобы вместе с мистером Пеком проследить за приготовлениями в замке, подготовкой «храма» и всего необходимого для проведения намеченного псевдообряда и осуществления кровавого замысла.[252]

Подлинная ирония заключалась в том, что мы, Чада Света, в наибольшей степени проявляли себя как артисты, пока имели дело с Генри Ирвингом и Эллен Терри, но при этом хорошо маскировались, следуя цитате из Барда: «…чтоб обмануть людей, будь сам как все».[253] Итак, в поезде мы все оживленно беседовали, кроме Кейна, который еще не отошел от действия снотворного и по прибытии тут же отправился бы в гостиницу под предлогом недомогания, если бы мы ему позволили. Но он нуждался в присмотре.

Сперанца была как никогда сдержанна. Она даже не боролась за первенство во время ланча, легко уступив его Генри, который произнес тост из «Макбета» «за процветание всего стола», после чего завел речь о том, как воплотить на сцене образ призрака Банко, и тому подобных делах. Торнли и Годалминг больше отмалчивались: у обоих была на то причина — недостаточное знание предмета разговора, они были, как сказал бы Генри, всего лишь дилетантами. Я же, как всегда, был озабочен: и предстоящей читкой, и задуманным Генри изучением обстановки, и всем тем, что являлось истинной причиной нашего пребывания в Эдинбурге. Пару раз я ускользал из-за стола, чтобы лично услышать от мистера Пека заверения, что в выбранном им уголке замка все приведено в состояние готовности.

По настоянию Генри, желавшего, чтобы все наши дела в Эдинбурге были завершены в течение дня, мы сразу же после ланча провели короткую пресс-конференцию. Она была устроена, чтобы ублажить Генри, но заодно и обеспечивала нам алиби. Газеты должны были подтвердить, что все мы находились за пределами Лондона и не могли иметь никакого отношения к исчезновению освобожденного под залог ложного Тамблти. Завершив общение с газетчиками, мы отправились в отель немного отдохнуть, и там Чада Света, за исключением Харкера, собрались в номере Кейна, чтобы обсудить последние детали. Было уже далеко за полдень, когда я представил нашей группе мистера Пека, который и повел нас вверх по склону Королевской Мили к Эдинбургскому замку.

Бледный от волнения Харкер то и дело останавливался, чтобы сделать очередную зарисовку, следуя указаниям Генри: замысел нашего Губернатора заключался в том, чтобы воссоздать на сцене «Лицеума» атмосферу замка и впечатлить этим публику, когда через несколько недель, в конце года, состоится наконец премьера «Макбета».[254] Беспрестанно указывая Харкеру на зубчатые стены, бойницы, всевозможные оттенки бежевого цвета камня и прочие крепостные атрибуты, Генри по ходу дела давал, мне на заметку, отрывочные пояснения:

— Макбет должен был увидеть Бирнамский лес утром сквозь такую амбразуру, как эта… Мы должны быть уверены, что друммондов свет не будет отражаться от платья Эллен с крылышками жуков так, чтобы ее серебряный кинжал казался бронзовым… Больше багряного цвета, чем голубого в свете заката…

Ит. д., и я все это записывал, в то же время прислушиваясь к зову. Когда же он наконец прозвучал — «Сто-кер, Сто-кер», — мой неожиданный вздох заставил Генри повернуться ко мне и спросить, все ли со мной в порядке. Увы, это было не так. Тамблти явился. Тамблти находился в замке. И несомненно, он имел при себе сердце мисс Мэри Келли.

— Да, да, Генри, — сказал я, — со мной все в порядке. Просто мы здесь слишком близко к замку, ты не находишь?

И я обратил свои сетования в славословия, чтобы успокоить Генри и положить конец его вопросам.

— Разве ты не чувствуешь этого, Генри? Кажется, здесь сам воздух полон дыхания Барда: вот бы запечатать его в бутылку и доставить в театр! О Генри, как же ты был прав, решив, что нам необходимо здесь побывать! Какая прозорливость!

Он самодовольно улыбнулся и некоторое благословенное время молчал, в то время как я снова внимал зову.

«Сто-кер. Сто-кер».

Светя факелом, Пек провел нас в подготовленный им зал. Точнее, в один из залов замка. И там, где витали духи целого сонма шотландцев, мы собрались в круг и прочли историю узурпировавших власть, обезумевших короля и королевы. Однако, поскольку ни Генри, ни Эллен не соизволили на сей раз исполнить свои роли, во всяком случае полностью, мы сосредоточились преимущественно на групповых сценах, в которых на удивление хорошо проявил себя мистер Пенфолд. Меня позабавило, как Торнли читал роль Ленокса, хотя забавляться мне пришлось недолго. Даже сквозь наше чтение пробивался настойчивый зов — «Сто-кер, Сто-кер», — и порой, где-то на грани восприятия, возникал запах и общее ощущение его присутствия. Я знал, что он близко и продолжает приближаться.

Было уже далеко за полночь, когда наш круг распался, однако, заклиная владельца ресторана именами Ирвинга, Терри и Кейна, я убедил его не закрывать заведение до утра, так что именно там, под сенью замка, мы отужинали.

Сейчас его зов звучал с такой настойчивостью, что я поспешил как можно скорее закончить ужин, хотя вдоволь хлебнувший эля Генри явно полагал, что сейчас лучшее время для монологов. В конечном счете все мы отправились в нашу гостиницу, где, пройдя полпути от замка вниз по Миле, пожелали друг другу доброй ночи и разошлись по номерам спать. Так, во всяком случае, это должно было выглядеть со стороны.

Через полчаса мы, Чада Света, вновь собрались в комнате Кейна, откуда выскользнули в эдинбургскую ночь и при свете луны двинулись следом за Пеком назад к замку. «Чуть мелькнете, скройтесь с глаз!»[255] Таков был наш план. Таковы были наши надежды.

«Сто-кер. Сто-кер».

Казалось, он мог выскользнуть из каждого проулка, из каждой щели по пути нашего восхождения. Или же я ощущал присутствие не обретших упокоения мертвецов? Ибо Эдинбург — это город гробниц, и в Средние века его дома вырастали до четырнадцати этажей, поэтому люди, жившие на уровне улицы, никогда не видели света. Шли века, и то ли дома проседали, то ли уровень мостовых поднимался, но нижние этажи оказывались подземными склепами. Настоящими гробницами, ибо внизу лежали кости неупокоенных мертвецов. Некогда, испугавшись распространения чумы, отцы города повелели изолировать целый квартал Мэри Кингз Клоуз, наглухо перекрыв все выходы, и тем самым обрекли на гибель его жителей. Где-то здесь уже в этом столетии охотники за телами Берк и Хэар развернули в заброшенных подвалах подземного города свой мрачный промысел, убивая ради денег, которые выплачивал медицинский колледж за свежие трупы. Ох, право же, когда ступаешь по улицам Эдинбурга, всегда есть опасение потревожить его мертвецов.

Город не просто так носил прозвище Старый Дымокур, в нем ощущается много запахов, не всегда приятных, однако мы в ночь нашего тайного восхождения чувствовали преимущественно запахи морской соли и серы, приносимые ветром со стороны залива Ферт-оф-Форт. Для меня было облегчением обонять эти запахи, просто обонять их: я был рад, что не испытываю расстройства ощущений в эту ночь.

Мы продолжали подниматься к замку, уже тысячу лет как угнездившемуся высоко на скалах. Нашей целью были казематы, а точнее, тайные комнаты, устроенные глубоко под Батареей Полумесяца, в руинах бывшей десятиэтажной башни Давида, разрушенной в шестнадцатом веке, когда Керкалди не смог удержать твердыню именем королевы Марии, которая вынашивала за этими стенами будущего Якова VI Шотландского. Унаследовав трон Елизаветы, он стал английским королем Яковом I. Впоследствии при восстановлении замка в нем были устроены тайные помещения, в которых король мог бы укрыться в случае новой осады. Пол перед его дверью представлял собой ложный настил, ловушку: стоило убрать подпиравшие его снизу жерди, и он провалился бы под весом любого врага, попытавшегося подобраться к королю. Неприятели очутились бы в логове свирепого льва, и ждать своего конца им пришлось бы недолго. Пек уверял, что все это сущая правда. Именно в это львиное логово мы и спустились по лестнице.

«Сто-кер. Сто-кер».

Он приближался. Он скоро покажется. Кивком я сообщил это остальным, вслух же сказал, что нам лучше поспешить.

Пек и, к счастью, не задававший вопросов Харкер сделали свое дело как следует: закругленные стены камеры были украшены восстановленными холстами, предоставленными Констанцией, точно такими же, какие я видел в храме Исиды-Урании, а на возвышении три сиденья или трона стояли перед столом-алтарем с установленными на нем ритуальными предметами. Главным из них были золотые весы, каждая чаша которых была выполнена в виде двух сложенных ладоней. Те самые весы, которые я столько раз видел на сцене «Лицеума» в эпизоде с Шейлоком, настаивающим на получении своего фунта плоти ненавистного Антонио.

Вскоре все было готово. Нам оставалось лишь надеть балахоны и капюшоны и исполнить назначенные роли.

Последние события до крайности утомили леди Уайльд, а спуск по лестнице в каземат чуть не доконал ее, но именно ей предстояло облачиться императрицей и занять место в центре возвышения. Слева от нее сел Кейн, изображавший Канцлера, а справа Торнли, проделавший за день своей актерской карьеры путь от Ленокса до Премонстратора. Остальные, то есть Пек, Пенфолд, Харкер, два безымянных актера и я, дополнили церемониальный порядок. До полного состава ордена не хватало одного человека, но представлялось сомнительным, что Тамблти или его демон обратят на это внимание.

Пек в облачении Гегемона стоял к востоку от алтаря. Пенфолд, изображая Керикса, находился с юго-западной стороны. Он был так непоколебим или ошеломлен, что свет его красной лампы совершенно не дрожал.

Харкер, наш дорогой Харкер, стоял на севере, исполняя роль столиста, один из безымянных актеров на юге изображал Дадуш, второй с оком Гора на капюшоне стоял на юго-западе рядом с Кериксом.

Я находился в самом центре в белом балахоне и капюшоне Иерофанта.

Теперь нам не оставалось ничего другого, кроме как ждать, что мы и делали в полном молчании, застыв в напряженном ожидании, словно вот-вот должен был ударить некий ужасный, могучий колокол. Все взоры были обращены ко мне, а я, в свою очередь, не отрывал глаз от лестницы и прислушивался.

«Сто-кер. Сто-кер».

В лестничном проеме появился свет факела.

Он спускался вниз медленно, спиной вперед. Его босые ноги, грязные, в ссадинах и струпьях, виднелись из-под плаща цвета ночи. По мере того как он спускался со ступеньки на ступеньку, становилось все виднее, как искривлено его тело, пальцы рук — в левой он держал мешок с сердцем — походили на когти. Но, добравшись до середины лестницы, он вдруг спрыгнул на пол, приземлившись на корточки, и по-кошачьи метнулся к холсту, изображавшему Осириса.

Его низко надвинутый капюшон скрывал лицо, но, когда я шагнул по направлению к алтарю и призвал его подойти ближе, он приблизился. Он двигался медленно, очень медленно, наверно, для того, чтобы дать своему запаху овладеть нами. Это был приторный аромат фиалок, смешанный с запахом взрыхленной земли и искромсанной, кровавой плоти. И хотя я раньше говорил всем присутствующим, на кого он похож и как может меняться его обличье в зависимости от того, какая из двух сущностей преобладает в данный момент внутри него, и о двух его голосах, все равно все сдавленно охнули, когда Тамблти отбросил назад свой капюшон и произнес (хотя мне показалось, что слов я не слышал): «Взвесь его!», вытащив из своего мешка недавно добытое сердце Мэри Келли. Несчастной Мэри Келли.

В свете лампы ее сердце казалось горящим, и его запах, когда он, словно торговец фруктами, подающий яблоко, поднял сердце и протянул его мне, настиг меня, сковав мой язык словно железом.

— Взвесь его! — безгласно произнес он, в то время как другим голосом, слышимым всеми, проговорил: — Ритуал. Нужен ритуал.

Теперь Тамблти держал сердце в дрожащих руках, и, казалось, оно вот-вот упадет на одну из чаш весов, в одну из сложенных горстью ладоней.

Но что потом? Что мне использовать как противовес сердцу Мэри Келли? И может ли Сет видеть это, каким-то образом переместив себя, свою сущность, свое метафорическое «я» к этим весам Анубиса? Может ли он сделать так, чтобы на них упало перо Маат? И не может ли Тамблти извлечь из своего кровавого мешка еще сколько-то никчемных, собранных им сердец?

Я не знал. Я знал лишь, что должен действовать, а потому приказал:

— На колени! На колени!

Он повиновался, держа сердце, а мешок, слава богу пустой, упал на пол. Я видел, как его длинные, с грязной каймой ногти впились в мертвую красную плоть сердца. Сейчас он был на расстоянии протянутой руки от стола-алтаря, на котором находились весы и нечто еще, необходимое для нашего представления.

Что делать? Что делать? Я думал, он даст нам провести ритуал, но нет — Тамблти жаждал взвешивания сейчас, сию же минуту! Что делать? Я не знал. Глядел сквозь отверстия в своем капюшоне на Тамблти, и лишь он один стоял сейчас передо мной на коленях. По обмякшей коже его лица я знал, что Сет выжидает.

Сперанца заговорила, как по наитию, читая тот бессмысленный ритуальный текст, который мы записали, и Тамблти, которым вновь овладел Сет, отпрянул при звуках ее голоса. Он зарычал, словно пес, его лицо неожиданно напряглось так, что багровый шрам на щеке разошелся. Густая, как патока, черная кровь потекла по его усам на губы, с которых он слизывал ее раздувшимся языком.

Два сияющих скорпиона сползли по его голой икре на потрескавшуюся, заскорузлую, ороговевшую пятку. Еще два пробежали по его предплечью к сердцу, которое он держал в руке. И тут раздался голос Сета, повелительно вопросивший:

— Кто возглашает сие? Ты ли это, Уатчет, Владычица Пламени, пребывающего во зраке Ра?

На это мог быть лишь один верный ответ.

— Это она, — возгласил я. — Воззри на Владычицу Пламени.

Лицо Тамблти расслабилось. Сет снова отступил.

— Взвесь его! — Он снова протянул сердце. — Взвесь его!

И тут я вдруг осознал, что сердце Мэри Келли в моих руках. Как только леди Уайльд поняла, что время пришло, она принялась нараспев читать текст из книги, которую передала ей актриса.

Различим был и дрожащий голос Кейна, так же как и голос Торнли. Все остальные намеренно гундосили вразнобой. Мы надеялись, что этот ужасающий диссонанс поможет сбить изверга с толку, и это, кажется, сработало. Во всяком случае, когда я отвернулся от еще качающихся весов, на которые положил сердце, и взял лежавший рядом с ними кукри, Тамблти все еще стоял на коленях, словно молился. Он не шелохнулся, когда я обошел его сзади и, наклонившись, шепнул: «Кровь смывают кровью», после чего поднял руку и вонзил нож в его горло с левой стороны, а потом изо всех сил потянул его вправо. О, как она хлынула, как брызнула на белые одеяния находившихся на возвышении!

Кейн отпрянул.

Сперанца поднялась и бросилась к актрисе, у которой не выдержали нервы и подогнулись колени. Торнли, однако, сохранил хладнокровие. Пенфолд с Харкером тоже не потеряли самообладания, когда я вырвал кукри и, снова обойдя Тамблти, вонзил нож в его сердце. О… то была работа мясника! «Самому б забыться, чтоб происшедшего не вспоминать!»[256]

И сейчас, по прошествии не одной недели, когда я пишу эти строки, рука моя дрожит. Даже теперь я продолжаю ощущать, как сталь проникает в тело, слышу ужасающий, мерзкий звук разрываемой плоти, вижу нанесенную мной смертельную кровавую рану. Да, до того случая мне многократно приходилось наносить на сцене удары ножом с убирающимся в рукоять клинком. Да, я упорно внушал себе, убеждал себя в том, что нынче, с моим кукри, сделал то же самое, но нет, это было совсем не так.

Сила удара не отдалась назад в мою руку, как это бывало на сцене, но, напротив, вся ушла вперед, в сердце Тамблти, и я ощутил, как разорвалась плоть, пронзенное сталью сердце медленно перестало биться и через мою руку, через собственное сердце в мой мозг перетекло осознание состоявшейся, вызванной мною смерти. Я преуспел.

Моя одежда была красной и мокрой, так же как и мои ладони, скользившие по рукояти кукри, который я в конце концов выпустил из рук. Темная кровь стекала по клинку, глубоко вошедшему в тело Тамблти. Его руки, сжатые в кулаки, вцепились в рукоять. Он содрогнулся и замер.

Я стоял, в то время как изверг клонился вперед к алтарю. И наконец, упав, навалился на него всей тяжестью, вдавливая кукри еще глубже. Тамблти был мертв, безоговорочно мертв. Но что теперь с его демоном, с Сетом, лишившимся таким образом пристанища?

Последовала тишина, столь же глубокая, сколь недолгая.

И тут одно из полотен с треском разорвалось, распалось на части — на нем была изображена ложная дверь, которая теперь распахнулась по одному из швов. Но Сет не мог уйти так легко, и все остальные полотна постигла та же участь.

Казалось, будто перед ними внезапно появились какие-то невидимки, суматошно, беспорядочно размахивающие ножами, а рев был такой, словно призрачный лев вновь объявился в своем логове. Вскоре все холсты были изрезана на цветные ленты, и когда я перевернул Тамблти на спину — «Сюда, проклятый пес!»[257] — чтобы увидеть его лицо, то было его лицо, хотя из его широко открытого рта появились, рассеивая полумрак, светящиеся скорпионы… но тут огонь наших ламп померк, и на пол упали странные, тяжелые тени, похожие на тысячу, нет, миллион змей. И со смерчем, закрутившимся по каменному склепу, распространяя запах фиалок, сошел в преисподнюю неискупленный Сет, а у моих ног остался лежать справедливо умерщвленный Фрэнсис Тамблти.

Итак, с этим было покончено: «Лей кровь, играй людьми…»[258] Оставался лишь один вопрос: как дать знать миру, что Джека Потрошителя больше нет?

Впрочем, и еще один: что делать с трупом?

Но это была проблема, с которой мы рассчитывали, даже надеялись столкнуться, и поэтому Торнли прихватил с собой два больших шприца, наполненных бог весть чем, каким-то раствором, который, насколько я знаю, должен был ускорить разложение останков Тамблти. Даже если они и будут найдены, завернутые в мешковину, глубоко в львином логове, среди развалин башни Давида под Батареей Полумесяца Эдинбургского замка, они предстанут перед нашедшими их всего лишь неопознанными костями. Если и есть место, способное сокрыть не только телесные останки, но и душу, столь порочную, как у Тамблти, то, конечно же, оно здесь, в этом городе. Во всяком случае, молюсь, чтобы это было так.

Потом мы все поднялись наверх. Пек взобрался последним и втянул за собой лестницу. С помощью Харкера он собрал весь наш реквизит и поставил на место дверь, ведущую в логово, а я замыл все водой из бурдюка, предусмотрительно прихваченного Пеком. Свои балахоны и капюшоны мы отдали Пеку, которому предстояло обратить их в пепел этой же ночью вместе с разорванными холстами. Кейн замыкал процессию, стирая пучком камышей следы наших ног.

Затем Пек, светя факелом, вывел нас наружу — молчаливых, согбенных и все еще дрожавших после того, что было увидено и сделано. Ну и от холода, конечно, поскольку мы уходили из замка по длинному низкому подземному ходу, который вел все дальше вглубь, пока наконец не вывел нас на улицу значительно ниже Батареи Полумесяца. Одинокий фонарщик занимался своим делом. Брезжил рассвет. Мы вышли к свету.

В Лондон мы прибыли поездом в понедельник к полудню. Никто из Чад Света не сомкнул глаз в поезде, ибо все мы, несомненно, боялись того, что могло бы присниться. На вокзале в Эдинбурге продавались газеты, из которых мои спутники узнали об убийстве Мэри Келли. Я от газет отказался, сидел себе да смотрел в окно, скорбя по убитой женщине, чье сердце держал в руках менее восьми часов назад.

Миддлсекс. К сведению

Показания свидетелей, касающиеся кончины Мэри Джанет Келли, собранные и подтвержденные именем королевы, получены в ратуше прихода Шордич графства Миддлсекс ноября двенадцатого дня в лето Господне одна тысяча восемьсот восемьдесят восьмое, в присутствии РОДЕРИКА МАКДОНАЛЬДА, эсквайра, одного из коронеров Ее Величества в указанном графстве, проводившего коронерское дознание в связи с обнаружением мертвого тела вышепоименованной Мэри Дж. Келли.

Джозеф Барнетт, приведенный к присяге в указанные выше день и час и в означенном выше месте, показал нижеследующее:

После возвращения в Лондон мы расстались. Кейн воссоединился с Мэри и Ральфом в замке Гриба. Сперанца вернулась на Парк-стрит. Торнли и мистер Пенфолд провели ночь в комнатах, которые мы сняли в «Карфакс армз», а оттуда отправились в Дублин, где им обоим предстояло оставаться до осуществления следующей части нашего замысла. Вопреки желанию Генри я поехал не прямиком в «Лицеум», а домой. Моя попытка убедить его в том, что Харкер тоже заслужил отдых, оказалась безуспешной. Генри настоял на том, чтобы наш художник-декоратор, еще не оправившись от потрясения, занял вместе с остальными место в одном из нанятых на Кингз-кросс кебов, которые направились в театр. Бедный Джозеф Харкер. Я так ему обязан.

Флоренс и Ноэль стали для меня сущим бальзамом, и теперь, когда удалось избавиться от Тамблти, я находил дом № 17 по Сент-Леонардс-террас куда более приемлемым для жизни, чем казалось мне раньше. Однако в воскресенье после полудня я был вырван из своего блаженного сна без сновидений не кем иным, как инспектором Эбберлайном собственной персоной. Он явился узнать, кто были те два человека, что внесли залог за Тамблти только для того, чтобы дать ему возможность исчезнуть. Хотя по закону Тамблти не обязан был появляться в полицейском суде до 16 ноября, инспектор очень хотел знать, где он находится в настоящее время.

— К сожалению, ничем не могу вам помочь, инспектор, — сказал я, пожав плечами, и это, как ни странно, была сущая правда.

Ну как бы я мог ему помочь? Сказать: «Знаете, сэр, настоящего Тамблти я тут недавно прикончил, так что вы ищете ложного… что же касается трупа, то его вы можете, если вам угодно, вытащить из каменного склепа, который находится ярусах в семи под Эдинбургским замком»? А затем пожелать инспектору всего доброго и попрощаться? Маловероятно.

Я должен был тянуть время и притворяться еще несколько дней, пока мы не сможем снова подсунуть ему нашего фальшивого Тамблти.

Надо полагать, инспектору едва хватило терпения переждать 16 ноября, поскольку 17-го числа с утра пораньше он явился ко мне, обидев Флоренс отказом от чая.

— Кто этот человек? — спросила она. — Больно уж он холодный.

Полностью согласившись с ее мнением, я лишь пояснил, что он из Скотленд-Ярда и что пусть уж он лучше займется уайтчепелским делом, по крайней мере, ему будет недосуг привлекать «Лицеум и К°» к судебной ответственности за очереди на «Джекила и Хайда», которые, по его словам, затрудняют по вечерам движение транспорта в окрестностях Веллингтон-стрит. А ведь он так и сделал: принес мне повестку в суд!

— В самом деле? — спросила Флоренс и больше не вспоминала об Эбберлайне.

В то утро 17-го числа, кстати накануне явки в суд, я сказал Эбберлайну, что не слышал ничего о Тамблти, так же как и мистер Кейн, и заверил его, что, если хотя бы один из нас что-то услышит об этом человеке, он, мистер Эбберлайн, будет немедленно поставлен в известность. Это обещание, разумеется, оставалось невыполненным еще несколько дней, поскольку Торнли улаживал печальные дела, связанные с Эмили и ее докторами, и телеграфировал, что не сможет сопровождать мистера Пенфолда во Францию раньше 23-го числа. Поэтому 24-го я отправил инспектору Эбберлайну телеграмму следующего содержания:

«Есть новости об интересующем вас человеке. Немедленно приходите в „Лицеум“. Стокер».

Свою ошибку я понял лишь тогда, когда инспектор заявился в театр в сопровождении еще семерых человек из Ярда и мне пришлось объясняться как с ним, так и с Генри.

— Что им еще нужно? — спросил Губернатор. — Опять по поводу этих проклятых собак?

— Так оно и есть, Генри, — ответил я, клоня к тому, чтобы он предоставил разбираться с этим мне, своему Стокеру.

Он так и сделал. Это дало мне возможность переключить все внимание на Эбберлайна. Я отделил его от остальных и отвел в гримерку Э. Т., сейчас свободную, ибо она отказалась играть в «Джекиле и Хайде».

— Сэр, — сказал я.

— Сэр, — ответил он, на чем обмен любезностями закончился.

— Мистер Кейн получил от своего знакомого известие о том, что американец направляется домой.

— Не так быстро, — сказал Эбберлайн. — Что вам еще известно, мистер Стокер? И что это за знакомый мистера Кейна?

— Боюсь, этого я не могу вам сказать, инспектор, поскольку…

— Тамблти! — воскликнул он, багровея. — Где Тамблти сейчас?

— Сегодня он отплыл из Гавра на трансатлантическом лайнере. Название судна — «La Bretagne».

— Се… сегодня? Проклятие! Пункт назначения, Стокер? Куда он направился?

— В Нью-Йорк, как мне кажется.

Я не успел закончить фразу, как Эбберлайн вылетел из комнаты, так хлопнув дверью, что звезда Эллен свалилась на пол. Я выскочил за ним в коридор, намереваясь прокричать вдогонку, что Тамблти отплыл под именем Таунсенда, однако Эбберлайн уже исчез. Ну что ж, так тому и быть. Возможно, будет даже лучше, если он выяснит все сам.

Спустя два дня Торнли, вернувшись в Дублин, написал, что все было сделано как надо: по его мнению, мистер Пенфолд выполнит свою часть нашей сделки. Он не станет бросаться в море, хотя и впервые окажется предоставлен самому себе и свободен. Столь свободен он давно уже не был, поскольку Торнли договорился с доктором Стюартом о переводе пациента в Ричмондский госпиталь в Дублине, где он пройдет обследование как потенциальный самоубийца. Разумеется, по убеждению Торнли, мистер Пенфолд отнюдь не безумен, скорее он просто хочет умереть. И у меня теперь есть основания предположить, что он действительно собирается это сделать: ведь я располагаю свежими экземплярами «Нью-Йорк уорлд» от 4 и 6 декабря, из которых, с огромным облегчением, узнал, что наш план близится к завершению.

Крупный английский детектив не спускает с него глаз. Толпа зевак осаждает дом, где он поселился. Ищейки инспектора Бирнса следуют за ним по пятам с момента приезда.

Фрэнсис Тумблти или Тамблти, разыскиваемый в Лондоне по подозрению в причастности к уайтчепелским преступлениям и обвиняемый в других противозаконных действиях, прибыл в город в воскресенье и остановился на Восточной 10-й улице. За ним наблюдают двое сотрудников инспектора Бирнса и английский детектив, уже ставший посмешищем всей округи.

Когда в воскресенье в час тридцать пополудни, «La Bretagne», французский пароход из Гавра, пришвартовался у пристани, двое озабоченного вида мужчин протолкались сквозь толпу и встали по обе стороны трапа, внимательно присматриваясь к сходившим на берег пассажирам, пока не появился импозантного вида широкоплечий мужчина с яростно топорщившимися, нафабренными на кончиках усами. Он был бледен, выглядел озабоченным и явно спешил. Одетый в длинное, просторное темно-синее пальто с поясом, он держал под мышкой две трости и зонтик, связанные вместе.

На борту «La Bretagne» этот господин, должно быть, вел себя очень тихо, ибо многие пассажиры, которых потом расспрашивали, не могли припомнить никого, кто соответствовал бы его описанию. Следует помнить, что он перебрался из Лондона в Париж, чтобы избежать преследования по недавно принятому законодательному акту.

Он торопливо нанял кеб, низким голосом отдал распоряжения и отбыл. Двое озабоченного вида мужчин тут же вскочили в другой кеб и последовали за ним. Ухоженный мужчина был не кто иной, как пользующийся дурной славой доктор Фрэнсис Тумблти или Тамблти, а его преследователи — Кроули и Хики, лучшие сотрудники инспектора Бирнса.

Кеб доктора Тумблти остановился на углу 4-й авеню и 10-й улицы, где он вышел, расплатился с водителем и поднялся по ступеням дома № 75 по 10-й улице, известного как «Арнольд Хаус». Он позвонил в колокольчик, но отклика не последовало. С нарастающим нетерпением доктор двинулся дальше, к дому № 81, где повторил попытку. Там на его звонки тоже не спешили откликнуться, ждать он не стал и попытал счастья в следующем доме, № 79. На сей раз ему открыли незамедлительно, и он вошел. В 2.20 дверь за доктором Тумблети закрылась, и больше его никто не видел.

Вчера очень многие искали доктора, и дверной звонок дома № 79 не умолкал весь день. Дом принадлежит миссис Макнамара, пожилой даме, которая сдает комнаты внаем. Это полная, добродушная женщина. Сначала она подтвердила, что доктор остановился у нее, провел ночь у себя в комнате, а утром уехал за своим багажом. Он вернется часа в два. Потом она заявила, что слышала о нем всякие страшные россказни, но это какая-то ошибка: ее постоялец и мухи не обидит. Последний исправленный вариант ее истории, на котором твердо стояла миссис Макнамара, сводился к тому, что она ничего о нем не знает, знать не хочет и никак в толк не возьмет, почему все к ней с этим цепляются. Но в округе, похоже, о прибытии доктора Тумблети слышали все и повсюду толковали о нем с отвращением и презрением.

Как раз когда эта история готовилась для печати, на сцене появился новый персонаж, который очень скоро приковал к себе всеобщее внимание.

Это был господин небольшого роста с огромными рыжими бакенбардами и гладко выбритым подбородком, носивший английский твидовый костюм и огромные башмаки с подметками в целый дюйм толщиной. Ошибиться насчет него было невозможно, ибо все в нем выдавало его профессию. Это был английский детектив, настолько типичный, что предстань он на сцене в том виде, в каком дефилировал вчера между 4-й авеню и 10-й улицей, этот образ сочли бы карикатурным. Первым делом он попытался придать себе облик отпетого громилы, потом надвинул шляпу на глаза и принялся расхаживать взад-вперед перед домом № 79, всматриваясь в окна к вящему раздражению миссис Макнамара, которая наблюдала за ним из-за занавески со все возрастающим беспокойством. Затем его поведение изменилось: он залихватски сдвинул шляпу на затылок и направился к дому № 79, весело посвистывая, с крайне самодовольным видом, очевидно убежденный в том, что при столь совершенной маскировке его решительно никто не узнает.

С приходом ночи английский детектив обретал все большую предприимчивость. Сначала он, подняв воротник и надвинув на глаза шляпу, занимал минут на пятнадцать позицию на углу под фонарным столбом, откуда таращился на дом № 79, а потом менял дислокацию, устраивая наблюдательный пункт на крыльце дома № 81, с которого пристально всматривался в лица всех прохожих. Когда кто-то зашел в подвал дома № 79, с ним едва не случились судороги от возбуждения, но стоило из дома № 81 выйти хромой служанке, как он проследовал за девицей целый квартал, сочтя ее еще более подозрительной.

Штаб-квартирой ему служило питейное заведение на углу. Там он вел с барменом долгие, таинственные разговоры, которые неизменно заканчивались тем, что они оба опрокидывали по рюмочке. Содержание их бесед бармен излагал в следующих словах:

— Он, это, хотел разузнать побольше про малого, которого вроде как кличут Тамблти, а я ему только и талдычил, что я насчет этого хмыря без понятия. А этот парень, стало быть, заливал мне насчет того, будто он английский сыщик, плел про всякие зверства в Уайтчепеле и говорил, что приехал сцапать того фрукта, который все это натворил.

— Вы действительно думаете, что речь идет о Джеке Потрошителе? — спросили инспектора Бирнса.

— Плевать, если мои слова появятся где-то в газете, но я на сей счет не имею ни малейшего понятия. Чего я хотел, так это просто прицепить к нему ярлык на тот случай, если парни из Лондона сочтут его виновным и пожелают заполучить. Тогда наши люди будут иметь представление, где можно найти этого человека. Разумеется, об аресте доктора не может быть и речи, поскольку никаких доказательств его причастности к убийствам в Уайтчепеле нет, что же до того преступления в Лондоне, с которым также связывают его имя, то по таким делам выдача не предусмотрена.[260]

Он ускользнул из-под наблюдения и, по всей видимости, покинул город.

Сейчас можно с уверенностью сказать, что доктор Томас Ф. Тамблти, пресловутый подозреваемый по уайтчепелскому делу, с полудня прошлого воскресенья обитавший по адресу: Восточная 10-я улица, дом № 79, более в этом доме не живет. Как и когда ухитрился доктор ускользнуть от своих соглядатаев, точно не известно, но рабочий по имени Джас. Раш, живущий как раз напротив дома № 79, утверждает, что вчера рано утром видел на крыльце указанного дома человека, по описанию похожего на доктора, который, по-видимому, нервничал и беспрестанно озирался. В конце концов он направился в сторону 4-й авеню, сел в кеб и укатил из центра города.

Прошлым вечером репортеру из «Уорлд» удалось обмануть бдительность домовладелицы миссис Макналли и нанести визит в комнату, которую ранее занимал доктор. На неоднократный стук не последовало никакого ответа, дверь оказалась не заперта, а комната пуста. Кровать была нетронута, и нигде не было никаких признаков того, что кто-то заходил сюда с утра. Приоткрытый чемодан на стуле возле окна да пара больших сапог английского кавалерийского образца — вот и все, что осталось, дабы поведать историю бегства доктора Тамблти. Люди, давно его знающие, поговаривают, будто он покинул Нью-Йорк и удалился в какой-нибудь захолустный городишко, чтобы там в тишине переждать, пока уляжется вся эта суматоха.

Молюсь в надежде, что мистеру Пенфолду удастся уйти из жизни с той же легкостью, с какой ему удалось ускользнуть от американских и английских детективов. Теперь я верю, что у него есть на это право.

А еще я молюсь о том, чтобы эта «суматоха» поскорее улеглась, а вся история с Потрошителем была предана забвению на вечные времена.

Итак, свершилось. Дело сделано, и пусть я пока не сумел запечатлеть в письме моей жизни имя Господа, мне, по крайней мере, удалось вымарать из него имя дьявола.

Суббота, 25 мая 1895 года

Семь лет назад нам всем довелось пройти сквозь огонь, и, думаю, если некоторые из нас обрели впоследствии счастье, то оно вполне оправдано болью, которую пришлось для этого вынести. Однако судьба иных из нас сложилась далеко не столь благополучно. Контраст этот к настоящему времени стал настолько разителен, что это возвращает меня к «Досье», давно сокрытому и забытому, ибо едва ли я смог бы, даже при всем желании, просить кого бы то ни было принять эти страницы в качестве доказательства правдивости такой невероятной, немыслимой истории.

На самом деле лишь благодаря Кейну я не уничтожил «Досье», а предпочел спрятать, что и дало мне возможность добавить к нему сейчас отчет о последних событиях.

Вчера во второй половине дня я получил телеграмму от Генри Ирвинга, гласившую: «Загляни в четверть шестого. Нечто важное».

Я застал Губернатора сидящим в своих покоях и с довольным видом рассматривающим попеременно два полученных им письма. Первое было от премьер-министра графа Роузберри, в котором актеру сообщалось, что королева в знак признания его заслуг перед искусством жалует ему рыцарское звание.

Во втором письме, от принца Уэльского, содержалось поздравление в связи с изложенным выше. Генри, разумеется, был рад безмерно, поскольку доселе ни один актер не удостаивался подобной чести. Он попросил меня сопроводить его в дом Эллен Терри на Лонгридж-роуд, дабы он мог лично сообщить это известие леди «Лицеума».[261] Что мы с радостью и проделали.

Вернувшись поздним вечером в «Лицеум», я обнаружил, что новость уже распространилась: поздравительные телеграммы поступали со всех концов света. Однако из всего этого множества самой радостной для меня оказалась одна телеграмма, в которой я обнаружил дорогое мне имя моего брата Торнли Стокера, доктора медицины, в одном с Ирвингом списке удостоенного рыцарского звания.[262] 18 июля обоим, Генри и Торнли, предстоит пройти в стенах Виндзорского замка церемонию посвящения в рыцарское достоинство, и надеюсь, что это событие умерит мою нынешнюю печаль. Мне так нужны новости иного сорта, нежели известия, полученные из Олд Бейли, где был вынесен жестокий приговор Оскару Уайльду.

Он был признан виновным в тяжком преступлении против нравственности и приговорен к двум годам исправительных работ. Недоброжелатели сделали свое дело: его имя на афишах театров, ставивших «Идеального мужа» и «Как важно быть серьезным», было замарано черным. Боюсь, Оскар не переживет столь сурового, несправедливо сурового приговора,[263] а уж его матушка тем паче.[264]

Ну и наконец, последнее из Чад Света — Томас Генри Холл Кейн благоденствует у себя в замке Гриба, в обществе своей Мэри и их сыновей, Ральфа и Деруэнта. Мэри в своих альбомах для наклеивания вырезок ведет учет продолжающихся успехов мужа, ибо мир по-прежнему внимает каждому его слову.[265]

Ну а я? Я продолжаю работать на Генри Ирвинга.[266]

У Флоренс и Ноэля все хорошо.[267]

Я пишу.[268] Мое лучшее произведение мне еще предстоит написать, однако основная идея, «зацепка», как сказал бы Кейн, у меня уже имеется, и я горю желанием воплотить ее в жизнь. Это история о человеке, который, не будучи по природе героем, переживает обстоятельства, а точнее, выживает в обстоятельствах, требующих героизма. Что из этого получится, сказать пока, конечно же, трудно, но, повторяю, у меня есть идея.[269]