Настал холодный предрассветный час. Улицы Города Прошлого проплывали, точно карта под гондолой пассажирского дирижабля корпорации «Баксоленд». Вначале почти или вовсе ничего нельзя было разобрать сквозь туманный сумрак раннего утра — только ровные ряды серого шифера лондонских крыш, утыканных кирпично-желтыми трубами, да клубы дыма из искусно состаренных дымовых колпаков. Под навесом каждой крыши аккуратными, дремотными шеренгами примостились стаи механических голубей. В столь ранний час не слышалось почти ни звука, лишь гудели винты дирижабля, да уныло ныли туманные горны, как будто корабли искали друг друга на серебристой, извилистой ленте реки. А вдалеке, в глубокой сонной темноте, из центра города плыл тусклый звон одинокого церковного колокола.

И почти ни души…

Гораздо ближе к городскому центру, в самой гуще событий, зоркий пассажир сумел бы разглядеть зловещую одинокую фигуру, торопливо двигающуюся по запутанным улицам и переулкам. То был вирус этого места, поразивший городские вены и артерии. Никаких подробностей было не разглядеть, все скрывалось за развевающимися фалдами длинного черного плаща, под черным цилиндром.

Таинственный человек часто озирался, оборачивался назад, и уличные фонари сверкали в очках из простого стекла (зрение у незнакомца было более чем совершенно). Нижнюю половину лица скрывала полоса темного шелка — то ли шарф, то ли фуляр вместо маски. На плечах неизвестный нес что-то громоздкое, надежно спрятанное в складках плаща.

Впереди еще одна фигурка — всего лишь часть городских теней — вдруг отделилась от своего укрытия в виде каменного портала и метнулась вперед, преградив дорогу. Человек в маске быстро опознал юнца по силуэту: длинные тощие ноги в потрепанных брюках, поношенные ботинки — по сути, типичные ноги сорванца, задиры или воришки-карманника. Кожа у мальчишки в предрассветном свете была серая, точно камень окрестных зданий, черты лица высечены столь же резко. Обыкновенный бойкий пройдоха лет семнадцати, в нахлобученной до самых глаз кепке. Козырек, весь в заломах и потертостях от долгой носки, отбрасывал глубокую тень на лицо своего владельца.

— Поделитесь медяком, ми… — привычно и нагло затянул попрошайка, но поперхнулся и затих, разглядев, кто перед ним.

— Сегодня нет, прошу прощения, — ответил человек в плаще как будто машинально, но с оттенком сомнения в голосе. Было в этом мальчишке что-то такое… знакомое. Череда воспоминаний и вереница других сорванцов, многочисленных и так похожих вот на этого, замелькала у него в голове, но среди них — ни одного точно такого же, лишь смутный образ старой черной книги. Незнакомец отмахнулся, качнул головой и поспешил дальше.

Мальчишка застыл недвижимо, затаил дыхание и лишь через секунду резко выдохнул от облегчения. Проследил, как фигура в плаще растворилась в тумане. Потом встряхнулся и коротко хмыкнул. «Надо же, промахнулся! — подумал он. — Вблизи меня увидел и все равно не узнал!»

Невысоко над городом проплыл первый за сегодняшнее утро пассажирский дирижабль корпорации «Баксоленд»; по мостовой скользнул свет фонарей гондолы. Мальчишка проводил дирижабль взглядом по направлению к доку и со всех ног бросился прочь. Металлические набойки его ботинок звонко цококали по мостовой.

Он бежал, а вокруг клубились завитки тумана. Иафет Маккредди, из-за своего библейского имени прозванный Псалтырем, считал туман живым существом — своим другом, своим «хранителем», преданным зверем, который крался рядом с хозяином день-деньской, сопровождал мальчишку в его шатаниях по всему городу, укрывал и его, и всех остальных воришек (и кого похуже), благоденствующих в тенях «Парка Прошлого». Туман затопил весь центр города и с готовностью проглатывал все вокруг себя, сохранял и выдумывал секреты, скрывал правду.

Впереди, не дальше сотни ярдов от мальчишки, туман густел, вздымаясь неведомо для обитателей города из решетчатых стоков подземной системы труб и туннелей. Мглистая дымка парила отчетливой, какой-то механической и строго ровной линией, там, сразу за мостом. Туман льнул, как будто живой, к ограде и железным фонарным столбам: казалось, нельзя ни заглянуть назад, откуда шел Псалтырь, ни вперед, куда он направлялся, и воришку это полностью устраивало. В данную минуту время и место растворились где-то там, не здесь, а здесь остался лишь удачливый мальчишка, укрывшийся в тумане.

Незнакомец в плаще и цилиндре торопился. Улицы сделались шире, газовые фонари все чаще проливали яркие лужицы света. Судя по стремительной, порывистой походке, неизвестный был молод и энергичен. Громоздкая ноша на плечах, похоже, нисколько его не тяготила. Он направлялся вверх по улице, к временному ограждению вокруг вздымающейся башни.

Человек в маске только что оставил на видном месте безжалостно убитое и выпотрошенное тело без головы. Расчлененные обрубки он небрежно разложил в виде Витрувианского человека по всей части города, известной как Шордич, — напоминая своим преследователям и предупреждая всех остальных о том, как безжалостно он расправится с любой попыткой предательства. Кроме того, это составляло также и часть другого послания, искусно продуманное сообщение: он возвратился из темной пустоты и теперь решительно возвращается к привычному для себя занятию, которое вскоре продемонстрирует и инспектору, и всем остальным охотящимся за ним идиотам.

Человек в плаще остановился у простой деревянной двери в дощатом ограждении.

На сотнях одинаковых плакатов, заклеивших все стены временного ограждения, чернели огромные жирные буквы. Вход освещал одинокий фонарь. Таинственный незнакомец оглянулся по сторонам, чуть помедлил и украдкой толкнул дверь. Оказавшись внутри, он прикрыл дверь за собой, прокрался по пустырю за забором и, проникнув в само здание, взбежал по широкой каменной лестнице. Ступени, когда-то ярко освещенные, теперь почти тонули в темноте, но неизвестного это не остановило. Он стремился все выше, и фалды плаща шелестели и развевались у него за спиной. Этот шорох отражался ото всех поверхностей, от облицованных мрамором стен и металлических перил. Человек преодолел один пролет и побежал еще выше. В самом верху показалась служебная приставная лесенка, деревянная, без всяких ограждений. Бегуну в плаще не было нужды останавливаться, ему не требовалось перевести дух. Он поднялся еще на один пролет, потом еще, еще, все выше и выше.

Наконец он достиг узкого коридора, остановился, выудил из-под плаща тяжелый фонарь полицейского образца и посветил на стены и на потолок над головой. Луч света скользнул по белой рубашке, запятнанной алым.

Все вокруг свидетельствовало о подготовке к сносу. На полу валялись куски обвалившегося потолка, обрезы алюминиевых трубок, остатки обмотки бесполезных, давно отключенных проводов. Последнее из «современных зданий» периода двадцатого века и ныне самая высокая постройка в городе; от прежней горделивой современности — лишь хлопья раскрошившейся штукатурки.

Человек в плаще благоденствовал в таких заброшенных и тайных местах — где-нибудь очень высоко или же глубоко под землей. В темноте и мраке, в хаосе недоделанных или наспех покинутых помещений, в нежданно отрезанных проходах, в сырых тоннелях и на опасно высоких крышах.

Пылинки танцевали в луче света. Человек вспугнул угнездившихся голубей (настоящих, кстати, а не механических птичек из «Баксоленда»). Голуби испуганно взметнулись вверх, забились о потолок. От трепета крыльев снова посыпалась штукатурка. Откуда-то выскочила большая, коричневая лоснящаяся крыса, замерла перед незваным гостем, словно преграждая дорогу. Зверек поднял голову; сверкнул красными глазками, открыл пасть в запрограммированной гримасе, оскалился двумя рядами ровных, остреньких зубов и проговорил механическим голосом: «Не входить. Закрытая территория. Закрытая территория».

Меня зовут Ева. Я не помню своей матери, и настоящего отца у меня тоже нет, если не считать Джека. Детства своего я вообще почти совсем не помню. Сейчас мой рост пять футов семь дюймов, а возраст, насколько мне известно, семнадцать лет.

Я постараюсь описывать все интересное, что со мной происходит, не спеша и очень аккуратно. Чувствую, что должна записать свою историю. Может быть, другие прочитают. Мне, конечно, неизвестно, кто именно.

Сейчас раннее утро; в зимнем небе кувыркаются рваные белые облака. Я разглядываю, как облака играют друг с дружкой в догонялки и от этого зрелища буквально переполняюсь любовью ко всем созданиям Природы. Невыносимо думать, что однажды настанет день, когда я больше ничего этого не увижу.

С самых, первых дней, которые я помню, у меня всегда был Джек. Сначала я, кажется, считала его своим отцом, но потом, конечно, узнала, что это не так. Джек объяснил мне, что он — мой опекун и что я сирота. Вообразите потрепанного, пухленького человечка в очках с толстыми стеклами. У Джека ужасное зрение, он почти совсем слепой… А со мной он всегда такой добрый! Иногда похож на старого игрушечного мишутку, который ворчит, если перевернуть.

Он так боится большого города, что лежит за нашими окнами. Я очень смутно помню, чтобы вообще куда-то отсюда выходила… хотя недавно со мной приключилось нечто вроде вернувшегося воспоминания или ощущения. Какой-то неприятный запах дыма… и я сама прыгаю через искры костра. Так странно, но видение показалась очень правдоподобным. Несмотря на то, что собственное прошлое мне видится как серый шифер, я каким-то образом умею понимать почти весь мир вокруг. Может, это просто Джек так много мне рассказывал, так хорошо по-своему учил, что мне частенько кажется, будто все мое детство полностью прошло вот в этих проговоренных воспоминаниях, в наших общих беседах.

Наблюдательный зал 1

Центр связи корпорации «Баксоленд», 06:40

Фантом покосился на крысу.

— Что ж, теперь они наверняка узнали, что я здесь, — заявил он, посветив фонарем сквозь щели в потолке. Луч выхватил лестницу. Фантом попробовал, выдержит ли, и быстро вскарабкался наверх. Подтянулся и выбрался на полуразрушенную крышу, в холодную темноту. Голуби рванулись за ним сквозь зияющие меж балок отверстия к внезапной свободе и воздуху.

Он карабкался все выше, пробирался по обломкам балок, протискивался мимо мощных прутьев металлической арматуры и, наконец, выбрался на хлипкий деревянный помост, раскачивающийся и шатающийся под его весом.

Фантом остановился на самой верхушке башни и посмотрел вниз. На мгновение замер в нерешительности, на кромке круто обрывающейся вниз стены. Откуда-то снизу, от реки, опять поплыл печальный всхлип туманных горнов. Рассветный ветер подхватил фалду плаща, гулко захлопал тканью. Человек снял свою ношу с плеча, уложил сумку возле ног, потом достал из жилетного кармана золотые часы на цепочке и проверил время. Постоял, наблюдая за секундной стрелкой, выжидая, когда искусственное солнце выйдет из облаков.

Далеко-далеко внизу, под камнями мостовых, под паутиной улиц, в городе сработало реле: секретное оборудование переключилось в дневной режим и, как по волшебству, в небе вспыхнуло солнце.

Ровно в нужный момент человек вытащил что-то из сумки у своих ног и выпрямился во весь рост. Старательно подержал предмет на весу, чтобы все желающие успели рассмотреть (ведь теперь-то за ним обязательно наблюдали), а потом выложил отрубленную голову на балку у себя над головой, окровавленным оскалом прямо к городу. Фантом снова вскинул сумку на плечо и в призрачном утреннем свете осторожно взобрался на самый шпиль башни, где замер, поневоле любуясь красотой идеального рассвета. Посмотрел вперед, на парящих в небе птиц, на городскую панораму за рекой. Ярко-синие колючие глаза под маской впитывали вид на город. Затем незнакомец широко вскинул руки и отчетливо произнес:

— Прощай, бедный Йорик!

И громко засмеялся, сам тем временем считая про себя тщательно выверенные секунды: «Раз, одна тысяча, два, одна тысяча, три, одна тысяча», как его когда-то научили. На счет десять высокая фигура, резко очерченная яркими лучами электрического рассвета, шагнула с остова крыши и рухнула вниз, сквозь холодный утренний воздух…

Цирковая повозка отъехала с многолюдной рыночной площади и свернула на большую дорогу. Грязный бродяга, кажется, больной туберкулезом, длинношеий и костлявый, с трудом поднялся в мокрой, зябкой, снежной слякоти. А награда ведь была так близко, просто рукой подать! Нищий поплелся прочь, точно запачканное грязью, промоченное дождем огородное пугало, сквозь толпу тепло укутанных и большей частью равнодушных Зевак. Над ним потешались. Кто-то даже попытался сунуть ему деньги в благодарность за потеху, за то, что так правдоподобно подыграл площадному фокуснику.

Бродяга не хотел окончить свою жизнь, изрубленный на мелкие кусочки, выпотрошенный, как многие до него. Ему предстояло принять непростое решение. Сразу сообщить, что видел ее, и ждать, пока сообщение дойдет по цепочке на самый верх? Или вернуться туда, где заметил ее впервые? Ведь там, быть может, сыщется второй приз — ее опекун.

День выдался морозный; нищий брел, вздрагивая под тяжестью мокрых обносков. Повезло, что хоть ботинки еще держатся, не хлюпают. Если б только повстречать опекуна… тогда награда обеспечена! Не первый приз, но кое-что существенное. Она ведь шла по городу совсем одна, а это значит, опекун сейчас пытается ее найти, по крайней мере поднял какую-то тревогу. Или еще лучше, вот бы она вернулась! Тогда удастся взять обоих разом, здесь и сейчас. Все просто.

Лоток пирожника недалеко от красного почтового ящика… там он ее заметил в первый раз. Туда и нужно вернуться. Как обидно, что ее отняли, ну, что за грязный трюк! А ведь она была так близко… Уж фокусника он запомнил накрепко, все, теперь тому не жить! Наконец оборванец добрел до почтового ящика, до половины засыпанного свежим снегом.

Напротив — темные витрины магазинов; некоторые забраны ставнями, но все — с красивейшими вывесками: золотые буквы, завитушки, украшения. Здесь продавали все и вся, от бакалеи и скобяных товаров до дамских шляпок. Над магазинами располагались жилые помещения и скромные пансионы. Из-под снега тут и там выглядывали четырехскатные крыши и красные кирпичные дымоходы: не улица, а рождественская открытка! Впрочем, именно так и было задумано. Нищий уселся и приготовился ждать. Он сидел недвижимо и только дрожал от холода. Ждать ему пришлось недолго.

На верхних ступеньках лестнички, ведущей на второй этаж от бакалеи, вскоре появился беспокойный толстяк в очках и с белой тросточкой. Старик был неопрятен, без пальто, лишь в твидовом пиджаке и шерстяном шарфе, намотанном вокруг шеи. Он стал неловко спускаться по заледенелым ступенькам, одной рукой крепко вцепившись в перила и нащупывая себе путь белой тростью. Голова его дергалась вправо и влево — старик кого-то высматривал на все еще многолюдной, несмотря на поздний час, улице. Оборванец подождал, пока неряшливый человечек отошел чуть подальше от дома, а потом и сам отклеился от почтового ящика и двинулся следом, шаркая по свежему снегу на безопасном расстоянии от подслеповатого недотепы и примечая, как тот останавливал прохожих, о чем-то их спрашивал и брел дальше. В конце концов старик добрался до паба на углу, «Герба Баксоленда», и вошел внутрь.

Из-за плотно закрытой двери паба тянуло кисловатыми парами пива и особым зимним пуншем «Баксоленд». Дверное стекло, сплошь украшенное выгравированными и вытравленными узорами, укрывало Зевак от посторонних глаз. В узор вплетались островки и листочки прозрачного стекла, оставляя небольшие просветы в изящном рисунке. Оборванец приник к стеклу и заглянул в просвет красным, слезящимся глазом. Бар был полон Зевак: кто в котелках и твидовых пиджаках в клетку, кто в кепи и белых кашне. Рядом с мужчинами за столами с мраморными столешницами сидели хохочущие женщины, разрумянившиеся, оживленные, в теплых янтарных отблесках света. Оборванец поежился и поплотнее обмотал грязный шарф вокруг шеи. Подслеповатый старик переходил от столика к столику, от одного посетителя к другому, пока не добрался до дальнего конца бара, и даже окликнул кого-то по ту сторону вращающихся окошек, примыкающих к другому пабу. Похоже, спрашивал старикан одно и то же, но люди только качали головами. Наконец он развернулся, как будто к выходу. Нищий отпрянул в сторону, подальше от тяжелых дверей, и отбежал на середину улицы, с растущим возбуждением предвкушая, что старик непременно заговорит с ним. Двери бара распахнулись, выпуская старика обратно, и вместе с ним на улицу дохнуло теплым воздухом, взвихрилось облачко опилок с пола.

Старик выставил перед собой белую тросточку и, нащупывая дорогу в предательском снегу, заковылял к нищему.

— Прошу прощения, добрый человек, — начал он, — я ищу девушку.

— Все так говорят! — Нищий глумливо хмыкнул и осклабился желтыми зубами.

— Нет-нет, я серьезно! У вас такое хорошее зрение, сэр, я в этом уверен! Ну, пожалуйста, постарайтесь мне помочь! Понимаете ли, ведь она — моя единственная дочь, глупышка, убежала и потерялась! Ей только семнадцать, такая тоненькая, ясноглазая! Быть может, вы ее заметили?

— Да уж, если бы! — ответил оборванец. Нагловатая насмешливость кокни уступила место смутной угрозе в его голосе.

Нищий чуть придвинулся; старик и попрошайка застыли друг напротив друга, посреди все еще многолюдной улицы.

— Ну-ка дайте мне монетку, — потребовал оборванец. — А уж я вам помогу ее сыскать.

Старик близоруко прищурился и свободной рукой попытался нащупать локоть попрошайки. Он нашарил какие-то лохмотья, ощутил грубую текстуру засаленного, изношенного тряпья. Потом принюхался и, даже несмотря на свежесть морозного воздуха, различил застоявшийся запах немытого тела.

— Ох, — пробормотал старик, — так вы — один из них…

И в страхе отпрянул, едва не поскользнувшись на заледеневшей мостовой.

— У меня сегодня нет мелочи, — сухо бросил он. — Боюсь, что ничего не дам вам.

— Ты такой же скряга, как и все, — злобно выплюнул оборванец. — Тебе же лучше, если ты найдешь девчонку.

— Лишь бы только ты ее не нашел, — прошептал полуслепой старик себе под нос.

Яго приоткрыл холщовый полог цирковой повозки и придержал для меня. Я оказалась внутри, среди пыльного реквизита.

— Спокойной ночи, — пожелал мне Яго. — Спокойной ночи, Ева.

— Спокойной ночи, Яго, — ответила я. — Спасибо, что спас!

Я забралась под пыльное мягкое покрывало и свернулась клубочком. Лежала и вслушивалась в шум ветра в кронах деревьев и невольно думала о бедном Джеке, который остался где-то там, далеко, и теперь уж наверняка обнаружил, что я пропала.

Наконец я задремала, хотя и так уже чувствовала себя как во сне — одинокая, отрезанная от всего, что знала. Дирижабли проплывали над парком через одинаковые промежутки времени, и в конце концов знакомый гул их двигателей усыпил меня по-настоящему.

Фантом сдвинул тряпье, занавешивающее низкий дверной проем, пригнулся и вошел в затхлую комнату. Посветил по углам полицейским фонарем. Тени заплясали по стенам в бешеном танце. Он стянул с лица черную шелковую маску, и за прозрачными стеклами очков ярко сверкнули глаза.

— Боже, — фыркнул он, — что за вонь! Я получил сообщение, срочное сообщение. Ну же, выкладывайте! Я рискую всем уже одним своим присутствием в этой комнате.

— Я ее видел, — проговорил один из оборванцев и сделал шаг вперед с изрядной долей уверенности. Он вышел прямо на свет от яркого луча фонаря, а тени за его спиной ворчали и ерзали, беспокойно переминаясь с ноги на ногу. — Я уверен, что это была она. На сто процентов уверен, что она, — добавил нищий. — Совсем как вы ее описывали. Не смог сразу сообщить вам и, в любом случае, хотелось наверняка убедиться. А знаете, она ведь подала мне монетку… Я на нее посмотрел, а она мне улыбнулась очень по-доброму. А потом я разглядел ее глаза — те самые! Увидел глаза и догадался, что это она, потому что глаза были точно как вы описывали, точно как…

— Продолжай, — сказал Фантом и неторопливо опустил свой фонарь на грязный стол в дальнем конце комнаты, специально направив луч света в лицо оборванцу.

— Ничего. Я пошел за ней. Она отправилась на большой рынок возле моего обычного места. Мне удалось ее схватить, схватить по-настоящему! — С этими словами оборванец стянул с себя куртку, повернулся и выставил голое плечо под свет фонаря. — Прямо здесь, за нежное плечико.

Он замолчал и уставился в пол.

— Продолжай, — сказал Фантом. — И что потом?

— А потом, боюсь, ее украли, — ответил нищий. — Фокусник из цирка, темнокожий, индиец какой-то. Ее увезли. При помощи какого-то странного трюка, который я до сих пор не могу объяснить. А потом я их потерял.

— Как? — Голос Фантома, тихий и сдержанный, кипел изнутри жестокой яростью, готовый взорваться в нужный момент.

— Я упал. — Бродяга умолк. Тени за его спиной рассмеялись, но тут же замолчали. Фантом обратил свой взор к ним и в эту секунду вдруг показался им сверхъестественным существом, под стать собственной репутации.

— Где они сейчас, какие именно артисты? В этом проклятом месте промышляют целые шайки артистов… — проговорил Фантом все так же тихо, но чувствовалось, что голос вот-вот сорвется на крик или визг. Напряжение теперь ощущалось как свист пара в закипающем чайнике.

— Не знаю, я этого не запомнил. Ничего не замечал, только ее саму и глаза. — Оборванец неожиданно собрался, подбоченился и с внезапной уверенностью добавил: — Но это еще не все!

— Не все? — деланно удивился Фантом. Он играл с оборванцем, точно кошка с мышкой.

Нищий заговорил с улыбкой, отчетливо различимой и в тоне голоса, и во взгляде. Теперь он сам стал кошкой.

— Я видел и того, кто, вы сказали, ее стережет.

— Почти слепой, с ожоговыми шрамами на руках?

— Да.

— Хорошо, дальше.

— Я вернулся туда, где впервые ее встретил. Там, где она мне подала монету, шестипенсовик.

— Шестипенсовик, какая щедрая девушка! Продолжай.

— Она на миг коснулась меня пальцами, и они были теплые, она недолго пробыла на холоде.

— Логично. Продолжай, — сказал Фантом.

— В общем, он ее искал. Был просто в отчаянии, я сразу понял. Всех подряд расспрашивал.

— И?..

— Потом он ушел, а я остался ждать. Ждал на морозе, а вдруг бы она вернулась? Через какое-то время он снова вышел, отправить письмо.

— Письмо?

— Письмо! — подтвердил оборванец и, еле сдерживая ликование, выхватил письмо старика из кармана.

— Видите, я не стал открывать. Сохранил для вас. И с тех пор жду вас здесь, — выпалил он.

Фантом на миг прикрыл глаза. Протянул руки, осторожно принял письмо и, по-прежнему не открывая глаз, поднес конверт к лицу. В комнате сделалось совсем тихо, лишь где-то тоненько посвистывал и кипятился чайник.

Фантом распахнул глаза и посмотрел на адрес. Конверт был надписан крупными буквами, корявым, как будто детским почерком.

— Как любопытно, — произнес Фантом и медленно прочитал вслух:

Он дочитал и взвыл от радости. Оборванец с ухмылкой обернулся к теням, как будто хвастаясь: «Смотрите, я отныне в безопасности».

— Ты его не вскрывал, и мне бы не следовало, — высказался Фантом. — Письма должен открывать лишь адресат.

Он шагнул к плите и подержал конверт над паром кипящего чайника. Когда печать слегка расплавилась, он легко вскрыл конверт и развернул оказавшееся внутри письмо. Всего один листок, а на листке — единственное слово, нацарапанное теми же крупными, неуклюжими буквами:

Фантом и это прочитал вслух. Повторил еще раз; зачел по слогам для всех, кто скрывался в тенях. В комнате повисла тишина. Фантом уставился на письмо, потом на конверт и тихо рассмеялся. Он аккуратно сложил лист бумаги, вложил в конверт и, подойдя к столу, взмахом руки смахнул на пол чашки, блюдца и стаканы. Осколки засверкали в свете фонаря. Фантом сел к столу, тщательно заклеил конверт и обернулся к своему вассалу в лохмотьях.

— Ты справился отлично, вот, возьми. — Он протянул запечатанный конверт оборванцу. — Опусти в тот же самый почтовый ящик, а потом смотри и жди. Теперь он явится. Придет на помощь, станет ее искать; он должен забрать ее, но мы отыщем их раньше. О да, наш полуслепой Джек выведет нас прямо на него, а после мы найдем и ее тоже. Начинается. Теперь у нас есть ключ. Рассказывай мне все, сообщай непосредственно мне и как угодно разыщи тот цирк, или что это там было.

Он поднял фонарь и осветил низкую комнату, рассматривая каждое грубое лицо в тенях.

— О, — добавил он, — как же это я? Чуть не забыл, принес вам кое-что к ужину. Смотрите, не передержите, оно совсем свежее, нужно лишь чуть-чуть обжарить в масле и немножко посолить.

Он вытащил из-под плаща сверток в окровавленной бумаге, как из лавки мясника, выложил на одну из немногих оставшихся на столе тарелок и посветил мерцающим фонарем. Аккуратно разорвав промокшую бумагу, Фантом отогнул ее со всех сторон. В промокшем свертке оказалось человеческое сердце.

— Только посмотрите, — тихо произнес он. — Как будто все еще бьется. И не жалуйтесь, будто я о вас забыл.

Калеб Браун, худощавый молодой человек семнадцати лет, темноволосый и синеглазый, укрылся в тени от уличного солнца, под нарядным навесом в викторианском стиле, с полосами фирменных цветов корпорации «Баксоленд». Рядом с юношей стоял его отец, Люций. Оба терпеливо ждали своей очереди на посадку в пассажирский дирижабль корпорации «Баксоленд».

Наконец-то объявили их посадочные номера. Все пошли на посадку, через строй инспекторов по аутентичности костюмов, чья работа заключалась в обязательном досмотре каждого путешественника, отправляющегося в «Парк Прошлого». Один инспектор в униформе сделал шаг вперед, вежливо кивнул и быстрым взмахом руки пригласил Калеба и Люция пройти в зону досмотра, разграниченную на тесные отсеки при помощи той же самой веселенькой ткани в полоску, из которой были сделаны навес от солнца и флаги у входа.

— Доброе утро, джентльмены, приветствую вас от имени корпорации «Баксоленд», — сказал инспектор. — По правилам мы проводим проверку вылетающих путешественников на аутентичность одежды и других предметов. Прошу прощения, если вас сегодня уже досматривали, но у нас в «Баксоленде» стараются все делать тщательно и аккуратно.

Он принялся осматривать их обоих с головы до ног, что-то бормоча себе под нос и кивая головой, как будто проверял определенные параметры по мысленному списку. У Калеба отогнул борт длинного сюртука, осмотрел галстук, булавку, пощупал жилет. Но тут отец Калеба придержал инспектора за руку, достал из своего жилетного кармана карточку и протянул документ проверяющему. Инспектор по аутентичности костюмов посмотрел на карточку, быстро прочитал, слегка поклонился и тут же вернул визитку владельцу. Затем он выпрямился, торжественно отдал честь и откинул занавеску отсека в сторону.

— Больше никаких проверок не понадобится, сэр! — Он любезно улыбнулся и кивнул обоим путешественникам. — Спасибо, что летите нашим дирижаблем! Большая честь для нас!

— Точно такую же проверку я проходил около месяца назад, — сообщил ему Люций, — когда летал в прошлый раз. Вы все заслуживаете похвалы за вашу внимательность. Уверяю вас, мы это очень ценим.

Инспектор снова отсалютовал.

— Видел? — заметил отец Калебу, когда они пошли дальше. — Стоит лишь взмахнуть этой карточкой, и все, больше никакой суеты! Может, твой несчастный старый папаша еще на что-то сгодится?

— Да. — Калеб слегка улыбнулся, плюхнул тяжеленный кофр на землю и мимолетно взглянул наверх, на массивные очертания дирижабля. По всему набухшему, мягкому борту красовалась надпись «Баксоленд». Юноша горестно скорчил недовольную гримаску. «„Баксоленд“, — подумал он, — вечно это слово нас преследует!»

Отец ничего не заметил, он смотрел только на огромную, нависшую над ними громаду воздушного судна.

— Ты же знаешь, это я придумал дирижабли, — пробормотал он, кивая сам себе.

Путешественники поднялись по ступенькам вместе с группой взволнованных пассажиров, так же, как и они сами, наряженных в парадные костюмы в викторианском стиле. Отъезжающие махали на прощание шарфиками и яркими зонтиками, а вокруг, как и при каждом отправлении дирижабля, собралась толпа любопытных. Люди толпились где-то внизу, у забора, опоясывающего воздушный причал. Калеб засмотрелся на багажную тележку, которую разгружали у прицепной гондолы. Тут были пароходные кофры и громоздкие сундуки с медными уголками, комплекты винтажных кожаных чемоданов и сумок из крокодильей кожи, и все это аккуратно выгружали с тележки и размешали ровными рядами в багажном отсеке. Калебу на секунду представилось, как весь багаж вдруг разом рухнет вниз. Быть может, даже где-то над самим «Парком», чемоданы полетят с небес, а все их дорогое и «аутентичное» содержимое рассыплется по грязным крышам и чадящим трубам «Прошлого».

Калеб высадился и стал ждать багаж. У них был кофр с пошитой на заказ аутентичной одеждой; в личных сумках — непривычные туалетные принадлежности: коробочки помады для волос, флаконы бальзама после бритья, с печатными бумажными этикетками, мягкие помазки, сделанные из настоящей барсучьей шерсти, зубные щетки с ручками слоновой кости, круглые жестянки с грубым зубным порошком, расчески с серебряной инкрустацией, бритвенные лезвия для отца (сам Калеб пока что брился не так часто). Калебу тогда было невдомек, что отец везет еще одно багажное место, казавшееся ему тяжелее любого кофра с одеждой, — простой белый конверт, спрятанный во внутреннем кармане. В письме содержалось одно-единственное слово, нацарапанное на сложенном листке бумаги. Слово, несущее с собой груз страха, вины и опасного знания.

Вскоре они уже получали багаж у стойки, система выдачи работала весьма эффективно. Улыбающийся носильщик в фуражке и ярком полосатом жилете выкатил их кофр вслед за ними на тележке, тогда как сами они понесли не такие громоздкие кожаные саквояжи с личными вещами. Они заняли место в очереди в небольшой крытой галерее в дальней части зала прилетов «Парка Прошлого».

было напечатано старинным шрифтом на большом полотнище над лестницей, ведущей к выходу. Когда настал их черед подниматься по искусно отделанным железным ступеням, в очередь к экипажам, носильщик самолично распахнул для них массивные главные двери, выкованные из толстого бронзового листа и украшенные барельефными изображениями дирижаблей. Когда створки приоткрылись, снаружи донесся неожиданный шум. Таинственные, древние, чужеродные звуки: торопливо двигались конные повозки, вдалеке гудели паровозы, пыхтели паровые двигатели, а вблизи что-то кричали люди и шумели запруженные улицы. Их тут же окружили не только звуки и гам, но и крепкие звериные запахи и машинная вонь. Прямо перед ними распростерлась самая настоящая, грязная и шумная городская жизнь.

Носильщик сгрузил кофр на уличный тротуар — влажный, грубый и неровный, по контрасту с безупречным полом в терминале. Калеб впервые почувствовал, насколько же далеко они оказались за время короткого перелета.

— Мы совершили настоящий переход, — заметил его отец.

Пока ждали в очереди, путешественники тренировались друг на друге в применении новых правил вежливости. Приподнимая шляпы, мужчины кланялись своим спутницам, а те приседали в ответных реверансах и от непривычки хихикали. К Люцию и Калебу с грохотом и лязгом подкатил их экипаж. Серый в яблоках конь ткнулся влажной мордой прямо в Калеба. Носильщик принялся загружать кофр и саквояжи; какой-то тип в лохмотьях, болтавшийся возле повозок, тут же сунулся помогать. Носильщик замахнулся кулаком, и оборванец отступил. Люций нервно обернулся на попрошайку, а тот уставился в ответ из-под мешковатого капюшона. Носильщик сам погрузил весь багаж и приподнял шляпу. Люций скромно поблагодарил его одной из мелких монеток, позвякивающих у него в карманах, и забрался в двуколку вместе с Калебом. Все внутренности повозки содрогнулись на рессорах, когда пассажиры устраивались на стеганых сиденьях из конского волоса.

По пути из терминала на квартиру Калеб сделался, по выражению местных жителей «Парка Прошлого», настоящим Зевакой — то есть обалдевшим от впечатлений туристом, зрителем, простодушным разиней. Впрочем, здесь было на что поглазеть.

Для начала, погода. Калеб еще не видывал такой пасмурной мглы; дома все было иначе. В то утро низкие тучи катились по небу, стелилась легкая искусственная дымка, и моросил холодный, мелкий дождь. Все расплывалось и туманилось. Смутно виднелись очертания домов и силуэты людей. Резко пахло углем и горячей копотью, едкой гарью и раскаленным маслом, и работающими паровыми двигателями, и, над всем и поверх всего этого, конским навозом и мочой, да так, что у Калеба от неожиданности запершило в горле.

И не важно, сколько он пересмотрел фотографических изображений старого Лондона и его жителей, это все равно не подготовило его к тому, чтоб испытать Прошлое на себе.

Он внезапно окунулся в живой и красочный мир прошлых лет.

Прежде он видел главным образом монохромные изображения этого места, старые фотографии викторианской или эдвардианской эпохи: снимки, как будто изъеденные табачным дымом; выцветшие, пожелтевшие картины цвета сепии. В «Парк Прошлого» было запрещено провозить современные фотокамеры, и ничто не могло бы подготовить путешественника к здешним краскам и буйной суете. Яркие наряды женщин, украшенные цветочными узорами или из гладких шелков и бархата чистых оттенков лилового, желтого и красного, резко контрастировали со скучными тонами мужской одежды, главным образом строгих черных костюмов, среди которых на местных модниках попадались клетчатые твидовые пиджаки и жилеты с золоченой канителью. Все были в головных уборах. Некоторые дамы носили на голове огромные произведения шляпного искусства, пышно изукрашенные перьями. Мужчины щеголяли в сверкающих цилиндрах или темных фетровых шляпах и хомбургах. Попадались патрульные корпорации «Баксоленд» в красной униформе и лондонские полицейские — копы — в темно-синих мундирах и высоких шлемах.

В то утро, во время своего первого погружения в город, Калеб таращился на все вокруг. Столько всего непонятного! Суета и спешка, постоянный шум и интенсивное дорожное движение. Перестук и цоканье копыт, металлическое позвякивание лошадиной упряжи. Испарения зловонных куч навоза на дорогах, а в канавах — бесконечный ток мочи. Прямо-таки с содроганием чувствуешь, как зарождаются микробы в испражнениях, заполоняют все вокруг, колонии бактерий извиваются и наползают с мостовых на ботинки, с ботинок на одежду, с одежды на плоть…

Калеб рассматривал несметные толпы бедноты, мимо которых в экипажах разъезжали элегантно одетые Зеваки и местные жители. Удивительно, сколько на улицах было шума и грубости, сколько людей, сколько цветов и оттенков кожи, как быстро все двигались и с какой уверенностью лавировали по улицам. Все толкались и пихались так, что «Прошлое» уже казалось довольно опасным местом. А для кого-то и просто жутким. Для худощавого семнадцатилетнего мальчишки из унылого богатого города-сада в воздухе витали явственные ароматы беззакония и приключений. Калебу казалось, что здесь могло бы и готово — или даже должно будет! — случиться все, что угодно.

Экипаж остановился у высокого дома в георгианском стиле на Клаудсли-сквер в Ислингтоне, к северу от центра старого города. Отец нервничал, и это сделалось особенно заметно, когда путешественники подъехали к дому. Очередной оборванец возник перед ними из тумана и помог вознице вытащить тяжелый кофр. Затем попрошайка поволок багаж ко входу, затащил на несколько ступенек и принялся крутить пальцами, ожидая чаевых, равно как и водитель кэба. Отец осмотрел нищего с головы до ног, примечая потрепанное пальто и прохудившиеся ботинки. Протянул монетку. Оборванец взглянул на деньги, снова на мистера Брауна, подступил поближе к нему и вперился прямо в глаза Люцию.

— Тяжелый чемодан у вас, очень тяжелый, — тихо и угрюмо пробурчал нищий. Затем сунул монету в карман, сплюнул и, ворча себе под нос, с шарканьем скрылся в тумане.

— Неофициальный он, папаша, это точно, — заметил возница, одной рукой пряча в карман плату за проезд и собственные щедрые чаевые, а другой приподнимая шляпу. — Осторожней с этими, когда пойдете в Сити, — добавил он и тронулся с места, щелкнув кнутом.

— Неофициальный… — Люций прикрыл глаза рукой и на мгновение застыл на месте, как вкопанный. Калеб заметил, что рука отца дрожит от волнения, как бывает от страха перед сценой. Затем Люций справился с собой, сделал шаг к дверям и постучался в дом.

— Миссис Буллок? — Отец кивком поздоровался с хозяйкой и слегка приподнял шляпу.

— Да-да, а это мистер Браун с сыном, верно? — любезно отозвалась пожилая женщина в длинном коричневом платье, которая открыла им дверь. Она посторонилась и жестами пригласила гостей внутрь. Люций представил Калеба, и тот тоже попытался изобразить легкий кивок и неловко улыбнулся.

— Ну надо же! — воскликнула миссис Буллок. — Какой прекрасный молодой человек! Берегитесь юных дам, когда отправитесь гулять с ним, мистер Браун, я вам так скажу.

Калеб покраснел и стал разглядывать обильно украшенную прихожую. Стены здесь были оклеены темными обоями с цветочным узором. Картины в тяжелых рамах висели на золотых цепях на специальных креплениях. Белый мраморный бюст королевы Виктории возвышался на облицованном мрамором постаменте рядом с изящной стойкой для зонтиков. А еще в передней витали запахи: аромат лаванды вперемешку с вареными овощами.

Миссис Буллок взяла со столика пару больших бежевых конвертов весьма официального вида.

— Их доставили сюда к вашему приезду, — сообщила она. — А еще прислали две коробки от Картера Паттерсона. А на конвертах настоящие печати Корпорации, видите, из красного сургуча! Вы, видно, очень важные персоны, мистер Браун и юный господин Браун.

— Может быть, когда-то были… — Люций покачал головой.

Хозяйка почтительно кивнула и изобразила нечто вроде реверанса.

— Не каждый день в моем жилище останавливаются достопочтенные служащие корпорации «Баксоленд»!

Пожилая женщина отвернулась и стала метелочкой из перьев обмахивать пыль с изукрашенной стойки для зонтиков.

— Благодарю вас, что так замечательно за всем присматриваете, миссис Буллок, — похвалил ее Люций. — А теперь прошу нас извинить, дорога оказалась утомительной.

— Ах, я совсем забыла о хороших манерах! — воскликнула она. — Ваши комнаты на втором этаже, окнами на улицу, сразу по лестнице. Я разожгла для вас огонь и припасла горячей воды. Вас никто не побеспокоит.

В тот же день Калеб стоял наверху, у окна в гостиной. Новенький, точно по мерке сшитый костюм плотно облегал худощавую мальчишескую фигуру. Калеб выглядел весьма элегантно, совсем как молодой человек из хорошего общества или, по-здешнему, «модник». Юноша стоял неподвижно, точно фарфоровая фигурка, вроде тех, что выстроились на камине, и ждал, пока отец возился со своим нарядом в примыкающей к гостиной туалетной комнате.

— Все, я готов, — объявил Люций, решительно входя в гостиную. — Ну-ка, Калеб, покажись со всех сторон.

Калеб отвернулся от окна, и отец изумленно выдохнул, как будто вдруг увидел и узнал самое настоящее привидение. В строгом черном сюртуке с высоким белоснежным воротничком, с горящими синими глазами Калеб показался ему совсем другим человеком.

— Ты что? — испугался сын. — Что такое?

— Ничего, сынок, ничего особенного, — отозвался отец. — Прости, ты просто вдруг напомнил мне кого-то, вот и все.

С улицы громко постучали в дверь, и через минуту миссис Буллок выкрикнула с лестницы:

— Ваш экипаж приехал, мистер Браун!

— Спасибо, — крикнул ей Люций и обратился к сыну: — Калеб, поторапливайся! Мы поедем на паровозе, тебе наверняка понравится.

Мистер Браун потер руки жестом радостного предвкушения, но Калеб заметил в отцовском взгляде отблеск испуганного беспокойства.

На улице, по дороге к местной железнодорожной станции на Хайбери-корнер, Калеб с близкого расстояния повидал, как живет город, все движение в котором обеспечивается лошадиной тягой. У станции выстроились повозки и лошади. Калеб, кажется, еще никогда в жизни не видел живую лошадь, а тут их было несколько десятков! Животные выдыхали пар, били копытами, качали мордами, разбрызгивали липкую слюну. Они испражнялись там же, где стояли, или прямо на ходу. Они шевелили губами и скалили крупные зубы. Лошади все время двигались, дергались вперед или перебирали копытами по мостовой. Даже приблизиться к ним казалось довольно рискованно.

Люций Браун утверждал, что обладает природным чувством направления, внутренним чутьем, подсказывающим ему, куда идти, но Калебу вскоре сделалось ясно, что отец очень слабо представляет себе, куда им следовало двигаться. Покинув станцию, отец повернулся в ту сторону, которую уверенно обозначил «туда!». Они пошли; Калеб тащился чуть позади отца. Путешественники держали путь по длинной и непривычно безлюдной дороге — странный выбор. Калеб забеспокоился. Улица выглядела неприятно. Освещения не хватало, газовые фонари были расположены слишком далеко друг от друга. Здесь как будто и не предполагалось никаких прохожих, сюда ходить было незачем.

Юноша ощутимо нервничал вдали от шумной людской толпы, оказавшись вдвоем с отцом средь промозглых сумрачных теней, и сам не понимал отчего: то ли от заброшенности этой улицы, то ли из-за темноты, а может быть, из-за Хэллоуина или сгущавшихся вокруг них клочков и обрывков тумана.

— Хэллоуин — праздник не местный. — Отец внезапно обернулся к Калебу. — Тут, на мой взгляд, он не к месту; это американская традиция, привитая к здешнему прошлому. Порой Корпорация поступает в корне неправильно, хотя они и кичатся аутентичностью. Однажды я написал докладную записку на эту тему на имя мистера Баксоленда, изложил все, что думаю. Достаточно ночи Гая Фокса, сказал я. Иногда даже сомневаюсь, читал ли хоть кто-то мои докладные. — Он снова пошел вперед. — На старых улицах, вроде этой, я чувствую сущность или саму память о прошлом. Хаос и боль прошлых жизней, которые с течением времени проникли, впитались тут в самые камни и кирпичи. — Он остановился и побарабанил пальцами по влажной стене. — Мне кажется, в этом — одна из главных причин успеха «Парка Прошлого», всего этого места, самой идеи сохранения прошлых призраков.

Теперь они шли бок о бок, Калеб как-то незаметно догнал отца. Интересно, неужели папа сам не чувствует разлитую в тенях и сумраке вокруг угрозу? Люций остановился, придержал Калеба за локоть и проговорил почти шепотом:

— Я точно знаю, я сам видел сложные машины… Они такие изощренные, что практически наверняка обладают собственной душой и существуют не просто так!

Калеб нахмурился; отец говорил что-то странное.

— Где-то глубоко под нами раскинулся совершенно другой город, ничуть не похожий на этот, сплошь механизмы и системы управления туманами и все такое, — продолжал Люций.

Отец, очевидно, думал о чем-то своем; не удивительно, что он вел их по такому странному маршруту.

— Ты точно знаешь, нам сюда? Улица такая темная и пустая… — проговорил Калеб.

— Потерпи немного, Калеб. У меня имеются свои причины для такой прогулки, — ответил отец.

Зловещая дорога теперь извивалась вдоль арочных сводов и нависающих над железнодорожными путями насыпей. С этого ракурса стены станции казались только что откопанными старинными руинами. Там виднелись недавно вскрытые археологические слои другого города и цивилизации еще более древней и унылой. Стены беспорядочно облеплены афишами и плакатами с подробным текстом. На одном красовалась реклама портера, другие призывали прохожих пользоваться только помеченными маршрутами. Люций как будто нарочно игнорировал их предостережения.

Они прошли мимо указательного столба в виде руки с вытянутым пальцем. Палец указывал на старый мост в Баттерси, назад, в обратную сторону по этой самой длинной, унылой, безлюдной дороге, в сторону, противоположную той, откуда они только что пришли.

— Тут написано, что старый мост в Баттерси остался сзади.

— Калеб, я знаю, что делаю!

Калеб недовольно обернулся и вдруг заметил одинокую фигуру в драных лохмотьях, двигающуюся чуть позади них и наполовину скрытую туманом.

Путники поднялись вверх по холму, прошли по узкому тротуару и свернули на более широкую улицу, где тут же оказались в плотном потоке людей, двигающихся в противоположном направлении. Толпы съежившихся и промокших обитателей «Прошлого» стремились домой после закрытия фабрик, заводов и контор, направлялись вниз с холма по направлению к железнодорожной станции. Калебу все они казались измученными военнопленными. Некоторые дети протягивали к ним миски для подаяний. А еще Калеба и его отца пихали какие-то оборванные хулиганы, некоторые из которых имели вид почти официальный, зато иные выглядели, по мнению юноши, гораздо реальнее и, определенно, опаснее.

Отец замешкался и растерянно остановился. С отчаянием огляделся, затем вытащил карту города и как будто принялся ее изучать, однако Калебу почудилось, что отец просто ждал и высматривал нечто совсем другое, то, что на картах не показывают.

Они подождали на перекрестке, пока путь через проезжую часть немного расчистится. Толпы людей устремились мимо них на противоположную сторону улицы. И в этот миг из-за зашторенного экипажа вдруг выскочил тот самый оборванец, который совсем недавно тащился за ними по пустынной улице. Калеб хотел было сказать отцу, что за ними следят, но не успел, потому что Люций уже перешел дорогу и решительно направился выше по улице. Калеб последовал за ним, но заметил с растущим испугом, что оборванец теперь двигался гораздо ближе к ним.

Откуда-то сзади послышались шутливые возгласы:

— Кошелек или жизнь!

Путешественники прошли мимо лавки зеленщика; Калебу в глаза бросились землистые клубни свеклы, тыквы с вырезанными в них скалящимися физиономиями, круглые желтые патиссоны и другие овощи, беспорядочно наваленные в деревянные ящики возле лавки.

Впереди прошли две маленькие девочки с матерью. Хихикающие девчонки были наряжены в маски для Хэллоуина и поношенные черные костюмчики ведьмочек, а в руках они держали мешочки для сладостей. Мать тревожно придерживала их обеих за плечи и направляла в многолюдной толпе. Калебу вдруг вздумалось похулиганить; он выудил из кармана маску черепа и натянул на голову. Одна из девчонок заметила его, с радостным воплем толкнула в бок вторую, и обе с хохотом бросились вверх по холму, то и дело оглядываясь на Калеба. Нищий оборванец так и держался чуть поодаль, не отставая. Калеб нервничал все сильнее; оборванец явно не выпускал их из виду. Наконец Калеб, так и не сняв с лица маску, тронул отца за плечо.

— Нас кто-то преследует, — прошептал он сквозь маску и показал назад. — Посмотри.

Отец обернулся и быстро осмотрел волнующуюся толпу. Едва взглянул на оборванца, прикрыл глаза рукой и простонал:

— Ох, нет, нет, нет!

Но потом опять встряхнул свою карту, снова справился по ней, куда идти, как будто даже не понял, о чем Калеб только что ему говорил.

Они прошли еще несколько ярдов, и тут отец вдруг сказал:

— Калеб, у меня важное дело, я на минуту отойду. Поговорю кое с кем и сразу вернусь. Это очень важно, но только для меня одного, ты не волнуйся. Жди меня здесь, постой под навесом. Я недолго, обещаю.

Отец направился еще выше по холму и вскоре скрылся из вида в толпе и тумане.

Калеб в растерянности укрылся под навесом у магазинной витрины. Он являл собой странное зрелище, этот молодой человек с черепом вместо головы, одиноко застывший среди теней. Он рассматривал прохожих, кутавшихся в воротники пальто и ежившихся под зонтами. Отец вел себя очень странно, так, как было ему абсолютно не свойственно; происходило нечто непонятное. Отца что-то тревожило. Быть может, загадочное письмо? «Хватит ждать», — решил Калеб и отправился вслед за отцом.

Он поднялся на холм и оказался в более плотном сгустке тумана. Впереди, за пеленой дождя, на перекрестке показались двое. Широкоплечий молодой мужчина частично скрывал лицо под старым, потрепанным зонтиком; его спутник — пожилой, в неряшливой одежде, с тростью и в очках с толстыми стеклами, быть может, не нищий, но уже близко к тому. Тут Калеб разглядел, что пожилой слеп или практически ничего не видит, а молодой слегка придерживает его за рукав. Подойдя ближе, Калеб заметил, что старик кажется очень взволнованным. Молодой на минуту приподнял зонтик и открыл лицо — хищное и опасное. Уголки рта были опущены вниз, брови сердито хмурились. Это наверняка был один из тех самых незаконных, неаккредитованных попрошаек, о которых их всех предостерегали на вводном курсе к «Прошлому». Молодой заметил пристальный взгляд, дернул подбородком и потребовал:

— Монеты есть, ты, мелкий с черепом? Бабки, деньги, ну, давай, не жадничай!

И требовательно вытянул руку в дырявой перчатке. Калеб принялся лихорадочно вспоминать свой вводный курс, а сам, не в силах даже здесь, в туманах прошлого, повести себя невежливо, остановился и обернулся к человеку.

— Прошу прощения… — Он сбивчиво припомнил, как учили отвечать. — Но я сегодня уже раздал рекомендованную сумму на содержание нищих.

Слепой вперился невидящими бледными глазами в направлении Калеба и неуверенно придвинулся ближе, а молодой тут же отпустил его рукав и хрипло обругал Калеба:

— Чертов Зевака, жадюга с черепом!

Потом чуть отступил назад, но не слишком далеко, и стал наблюдать из теней под навесом.

— Помогите, — тихим, задыхающимся голосом взмолился слепец. — Тогда помогите мне!

— Простите, я, наверное, не сумею, — ответил Калеб.

Слепец торопливо перебил его.

— Вы могли бы помочь! — прошептал он. — Понимаете, я должен встретиться с одним важным человеком, это срочно, в самом деле, срочно, речь идет о жизни и смерти! Может, вы смогли бы проводить меня… Хотя бы уведите меня отсюда; мне здесь нельзя! Вы же способны видеть, а я едва тащусь, я уже почти совсем ничего не вижу. Ну помогите мне, ради христианского милосердия! Здесь совсем недалеко.

— Простите, — отозвался Калеб. — Боюсь, я совсем не знаю этот район.

— Уведите меня отсюда, ну пожалуйста! Ведь у вас хорошее зрение, правда?

— Да, — сказал Калеб. — Хорошее, но я понятия не имею, где мы сейчас находимся. Если бы я только мог помочь…

Он заметил, что кожа на тыльной стороне ладони и запястья старика покрыта шрамами и огрубела, как будто после сильного ожога.

Вдруг из тумана появился отец Калеба, запыхавшийся от быстрого бега.

— Вот вы где! Я разминулся с вами в этом чертовом тумане! — воскликнул он, обращаясь к слепому старику, но осекся, как только увидел, кто именно перед ним стоит.

— Ох, это ты, Калеб… — проговорил он, а сам ухватил слепого старика за руку.

Слепец закатил бледные зрачки.

— Ну-ка, ну-ка, — проворчал он. — Неужто наконец знакомый голос, а? Нам нужно поговорить.

— Оставь нас на минутку, Калеб, — потребовал отец, кидая быстрый взгляд на молодого мужчину под навесом.

Калеб ничего не мог понять.

— Ладно, уже, наверное, седьмой час. — Слепой старик понизил голос. — Идем!

Отец спокойно ответил:

— Я знаю, что вам нужно, — сказал он. — Но куда вы собрались?

— Нас ждут с весточкой от Евы, — хрипло проскрежетал старик, уставившись прямо перед собой. — Скорее, или он меня настигнет! Вспорет мне горло и бросит гнить в канаве, и даже еще хуже, вы просто не представляете.

— Ева, — тихо повторил отец Калеба.

— Да, Ева, и дважды да, Ева, красавица Ева… Она исчезла, сбежала — разве стал бы я иначе рисковать, писать вам? Она где-то там, на улицах города!

Калеб наблюдал за всем этим с расстояния в несколько шагов, неподалеку от хищного попрошайки.

— Теперь за мной охотятся, все ближе, их все больше, он их шлет за мной из ада!

Тут слепой старик откинул крышку заржавелых карманных часов, которые болтались на грязном шнурке у него на шее. Циферблат у них был открытый, даже без стекла; слепец нащупал стрелки дрожащими пальцами и запаниковал как будто еще больше.

— Уже половина! Она, наверное, с шести часов меня ждала! Вам и невдомек, насколько это опасно! Она не будет ждать бесконечно. Скорей, скорей, ведь это же и ваш шанс тоже! Я должен получить сообщение. А вы должны спасти Еву! — прошамкал слепой старик и отвернулся.

Тут Калеб заметил еще одного попрошайку — того, который шел за ними от самой станции. Оборванец стоял на противоположной стороне улицы и наблюдал, затем пронзительно свистнул кому-то в толпе. Хищный молодой человек с зонтиком отлепился от витрины.

— Ну хорошо, возьмите меня под руку, — сказал Люций. — И пожалуйста, внимательней, когда будем переходить дорогу. Давайте-ка мой сын возьмет вас под другую руку, и мы вас отведем туда, где ждет эта женщина.

Они втроем немного постояли у кромки тротуара, а мимо громыхали экипажи. Калеб поежился. Что-то просвистело рядом с ним на уровне глаз, какая-то металлическая штука, вроде насекомого или тонкой серебристой иголочки, на секунду зависло над его головой. Юноша всмотрелся пристальней, но таинственное нечто исчезло из виду и скрылось в клубах тумана.

Второй оборванец стал переходить дорогу, направляясь прямо к ним. Он стремительно уворачивался от повозок и нырял между экипажами. Но более молодой попрошайка успел раньше и уже схватил слепца за локоть.

— Это вы меня схватили? — всполошился старик. — Что такое?

Рядом вдруг появились еще трое или четверо нищих, словно стая злобных псов. Отец дернулся к Калебу, повернулся, распахнул рот как бы в беззвучном крике. Слепого старика ударило что-то яркое, серебристое, и он осел на месте, как-то скомкался вместе с пальто, подобно внезапно рухнувшему зданию. Нищий, который до этого преследовал их с отцом, швырнул что-то в Калеба. Калеб машинально поймал. Ладоням сделалось тепло и липко. Юноша опустил взгляд и увидел, что руки у него все в красном, а в руках — лезвие, запятнанное кровью. Он выронил нож на землю. Слепой старик осел на мокрую мостовую, под гремящие колеса проезжающих экипажей; и все это без единого звука. Калеб инстинктивно дернулся к нему и окровавленными пальцами вцепился в карманные часы, которые соскользнули с развязавшегося на старческой шее шнурка.

Кто-то крепко ухватил Калеба сзади. Кто-то хрипло выкрикнул:

— Убийство! Смотрите, что он натворил!

Калеб попытался вырваться; кто-то сорвал с его головы маску. Все это было невероятно, как во сне. Отца тоже ударили, и он упал на мостовую в грязь и слякоть.

Из глаз Калеба потекли холодные ручьи слез. Он растерянно забился, пытаясь освободиться от чужой хватки, не зная, что предпринять. Кто-то закричал. Внизу, у ног Калеба, сверкнул серебристый клинок. Слепой старик истекал кровью на земле, кровь мешалась с дождевой водой. Отец, в своем жалком костюме с нарисованными костями, распростерся прямо в луже. Оборванец нагнулся и вздернул его за волосы. Потом обличительно ткнул пальцем в Калеба.

— Доигрались в Хэллоуин! Этот малолетний негодяй прикончил обоих! — завопил он, обращаясь к прохожим.

Калеб оказался в ловушке.

Остановился экипаж, потом другой. Послышались растерянные возгласы:

— Кровь! Смотрите, тут кому-то плохо!

Калеб еще сильнее забился в чужих руках, яростно замотал головой, взглядом умоляя столпившихся вокруг людей о поддержке.

— Беги! — крикнул ему отец и получил кулаком по лицу. Он снова поднял голову к Калебу и прохрипел: — Беги, сынок, беги, пока не поздно…

Широкоплечий молодой оборванец с зонтиком опять ударил отца, еще сильнее. И в этот миг Калеб решился. Он резко пнул ногой назад, попал по какой-то призрачной фигуре, обхватившей его сзади. Незнакомец взвыл, чуть ослабил хватку, но даже этого оказалось достаточно. Калеб не упустил свой шанс. Он вырвался, стремительно бросился вперед, прямо на дорогу, и запетлял между несущимися повозками, уворачиваясь от колес и лошадей и глядя только перед собой.

Наблюдательный зал 1

Центр связи корпорации «Баксоленд», 22:37

— Ты никогда не слышала про Фантома? — спросил меня Яго.

— Кажется, нет… — Внутри шевельнулась странное воспоминание: Джек бормочет слово «фантом», низко-низко склонившись над газетой.

— Фантом появляется и исчезает, словно тень, — начал рассказывать Яго. — Он наш местный призрак «Прошлого», он внушает настоящий ужас. Он то перемещается поверху, среди крыш и труб, а то каким-то образом передвигается под землей, там, где никто не видит. Это странный персонаж, давнишний, дерзкий и любящий рисовку мастер преступлений. Он носит, маску, и к тому же быстрый, точно кошка. Нынче он головорез, потрошитель, рубит головы, да еще и вырезает сердца. Говорят, он контролирует всех неофициальных нищих и гораздо более жуткие вещи в этом городе. Он, как сказали бы французы, Roi des pauvres, король нищих, повелитель оборванцев и всех низших преступных слоев общества. Он слишком умен, чтобы попасться, ему нет равных в том, что он делает. О нем слагают баллады и продают их тексты на рынках.

Я с ужасом слушала рассказ Яго и представляла, как кто-то вырезает сердце, человеческое сердце!

Яго пришпорил лошадь, и мы поехали дальше.

— За его поимку назначались огромные награды, но ими никто не соблазнился. Фантома ни разу не пытались сдать в полицию, настолько он неуловим. Нищие его странным образом чтят. Они окутали его таинственным и легендарным ореолом, а теперь еще и наделили сверхъестественными способностями. Он прыгает с высоких крыш. Делает то, что в прошлом веке назвали бы «бейсджампингом», экстремальными прыжками с высоты. Однажды, убегая от погони по крышам, он упал и спланировал на землю на алом парашюте.

Мы проезжали вдоль реки, мимо складов и причалов, топорщившихся по обе стороны от нас, точно кривые зубы. Яго придержал лошадь, и повозка остановилась.

— Завтра встретимся с остальной семьей, — сообщил мне Яго.

— Семьей… — Я попробовала слово на вкус. Прежде мне почти не доводилось его использовать. По крайней мере оно ощущалось как что-то непривычное.

— Мы зовем их своей семьей. На самом деле, это племя всякой шушеры и швали. Уличные артисты, вроде нас самих, и так еще, кто попало — цыгане, юные беглецы и все прочие… у нас ведь большая семья, мы не задаем вопросов и принимаем всех.

— Беглецы, как я?

— Беглецы, точно как ты, — подтвердил он. — Ты можешь остаться с нами, Ева. Мы дадим защиту, если тебе это нужно… Мне почему-то кажется, что нужно.

Он внимательно оглядел меня, как будто рассмотрел впервые. Я всем телом чувствовала его взгляд.

— Знаешь, из тебя можно что-то сделать. Если захочешь, конечно. У тебя тело танцовщицы… уже польза. Если тебя обучить, ты стала бы зарабатывать сама, пока живешь с нами, — предложил Яго. — А хочешь, я отвезу тебя обратно, как скажешь…

Он потрепал меня по запястью. Тонкие пальцы казались холодными, но очень сильными.

— Я никогда-никогда не танцевала, — произнесла я, а потом вдруг добавила, хоть сама от себя и не ожидала: — Но мне бы так хотелось! Я никогда в жизни не ходила по канату, но ужасно хотела бы попробовать!

— Ну, значит, попробуешь! — Яго улыбнулся и снова тронул поводья, приводя лошадь в движение.

Я сидела рядом с Яго и рассматривала проплывающие мимо дома. Все было обветшалое, даже какое-то полуразрушенное. Фонари почти не горели, ничего нигде не шевелилось.

— Как темно, — сказала я.

— Мы съехали с выделенных маршрутов, эти улицы неучтенные и неприсмотренные. Очередная трещина на безупречном фасаде, из тех, сквозь которые мы любим ускользать на волю. Эту местность ожидает перестройка, или реконструкция, или как там это называется в Корпорации. Выглядит уныло, правда? Но ты не бойся, мы в безопасности. Я, может, худой, зато сильный и крепкий, и к тому же хорошо вооружен.

Он похлопал по сиденью, и я решила, что там спрятано какое-то оружие.

— Джек, мой опекун, никогда не рассказывал мне о том, что такое это место на самом деле, — произнесла я. — Старался держать меня взаперти, и на улицу мы всегда выходили только вместе. Я все это время считала, что живу в Лондоне в правление королевы Виктории.

Яго улыбнулся.

— Остались и другие неучтенные места, дикие полесья и лесные чащи неподалеку от города; иногда мы уезжаем туда — отдохнуть под настоящими деревьями, на настоящем свежем воздухе.

Это никак не объясняло, отчего Джек ни словом не обмолвился обо всем этом, пока мы жили с ним вдвоем в тишине наших мансардных комнат. Я принимала мир, в котором обитала, как единственную реальность, которой он для меня, разумеется, и являлся. Но зачем Джек меня прятал? Яго не знал ответов на эти вопросы. Ему Джек казался чудаковатым и, быть может, даже слегка безумным человеком. Зачем запирать юную девушку на чердаке и держать ее в неведении относительно мира, в котором она жила?

Тело слепого старика неуклюже распростерлось в сточной канаве, голова поникла на тротуаре. Труп охранял какой-то вооруженный оборванец, а кровь, мешаясь с дождевой водой, текла в ближайший водосток. Вокруг столпились зеваки, похожие на привидения. Люди ежились под зонтиками или прикрывали головы вечерними газетами. Кто-то просто мок без ничего. Вскоре появился полисмен в дождевике. Он расчищал себе путь, выставив перед собой дубинку, отпихивая и раздвигая людей в стороны. Оборванец повернулся к полицейскому. Тот посветил на тело фонарем.

— Ну? — грозно начал он.

— Парнишка его пырнул, молодой паренек в черном костюме, в маске вроде черепа, всю голову закрыл ею, волосы черные, сам тощий, сбежал он…

Полицейский развернулся к толпе Зевак.

— Нечего тут смотреть, расходитесь, не нарушайте порядок!

Он принялся разгонять их жезлом. Зрители, ворча и возмущаясь, разбрелись с места происшествия и растаяли во влажном тумане.

— Надо полагать, ты мне сейчас расскажешь, что труп «пригодится», — тихо произнес полисмен.

— Очень пригодится, — подтвердил оборванец и выудил небольшую пачку белых банкнот, перевязанных красным шнурком.

— Аж настолько? — уточнил полицейский.

— Аж настолько, — согласился оборванец.

Полисмен взял банкноты.

— В таком случае я сообщу в рапорте, что к моему приходу тело исчезло. Мы отпечатаем описание преступника на плакатах «Разыскивается» и немедленно организуем их расклейку.

— Так будет лучше всего, — согласился оборванец. — Вам следует ловить этих юных головорезов. Они понимают только одно наказание.

Он провел рукой в перчатке по горлу и закатил глаза. Полисмен кивнул, поправил фуражку, запрятал рулончик банкнот во внутренний карман и пошел прочь от тела, под горку.

Через несколько секунд после его ухода буквально из ниоткуда возникли остальные нищие. Все вместе они приподняли вымокший труп слепого старика из канавы. Из какого-то темного прохода выкатили старые больничные носилки и тяжело плюхнули тело на потертую деревянную поверхность. Один из оборванцев набросил на труп кусок дерюги, натянул поверх своих обносков опрятный больничный халат и покатил носилки по узкой боковой улочке, а остальные тем временем разбрелись восвояси.

Калеб перебежал через дорогу и врезался в скопление людей на той стороне улицы. Оборванец кричал за его спиной:

— Задержите, он убийца! У него на руках кровь!

Юноша обернулся, заметил, что за ним бежит еще какой-то нищий, но помчался дальше, не останавливаясь.

Калеба обвинили в убийстве, а ведь это конечно же здесь карается смертной казнью. Его могли бы повесить, а если нет — то нищие за ним бы все равно охотились, а когда поймали, то в конце концов заткнули бы навсегда. Он буквально чувствовал веревку на шее, нож в сердце и побежал быстрее, протискиваясь сквозь волнующиеся скопления пешеходов. Бежал под дождем, вниз с холма. Бежал обратно, к пустым и длинным извивающимся улицам, туда, где были котлованы, черные пустоты, арки в железнодорожной насыпи. Он быстро посмотрел назад; преследователи еще не показались из-за угла.

Калеб вдруг поскользнулся на влажном тротуаре, едва не упал и чудом ухитрился втиснуться под темный и глубокий арочный свод. Перевел дух. Вскоре на дороге появились три оборванных бандита. Беглец наблюдал, затаив дыхание, упершись ладонями о колени. Двое пробежали мимо его укрытия, даже не взглянув туда, где он скрючился. Третий, чуть поотстав, остановился и сунул голову под темный свод, пригнулся и пролез во влажную темноту. Его силуэт на секунду нарисовался в тусклом свете, на фоне прохода, а потом фигура двинулась сквозь сумрак прямо туда, где, чуть дыша и стискивая кулаки, застыл Калеб. Юноша сделал несколько шагов назад, очень осторожно поднимая ноги, переставляя их как можно тише по влажным камням мостовой. Позади него открылось нечто вроде туннеля, с низким сводчатым потолком из замшелого влажного кирпича. Калеб нащупал скользкую стену и стал бесшумно пробираться назад. Он пригнул голову и углубился еще дальше в темноту. Потом нащупал какую-то тесную нишу в стене, пробрался в нее, скрючился на корточках и стал ждать.

Сердце гулко билось. Он зажмурился и постарался собраться с мыслями. Принялся считать про себя, потом начал заново. Кто-то искал его под гулкими сводами, ворчал и шумно топал. Шаркал и бил по стенам.

— Выходи, засранец в черепе! Лучше покажись сейчас же! Не вынуждай меня искать.

Судя по голосу, это был широкоплечий молодчик с зонтом.

Калеб теперь дышал ровнее. Он прислушался: с низких арочных сводов капало. Глаз беглец не открывал; боялся, что стоит только открыть — и он увидит молодчика прямо перед собой, терпеливо выжидающего под потрепанным зонтиком, точно кошка, охотящаяся за мышонком, выбирающая, когда же убить. А если крепко зажмуриться — его не заметят и не найдут. Мысль была дикая, неразумная, но юноша вцепился в нее так же крепко и безрассудно, как его несчастный отец цеплялся за уверенность в том, что всегда отыщет верную дорогу с помощью своего внутреннего компаса. Послышалось какое-то царапанье… кажется, незнакомец зонтиком тыкал в стену совсем рядом с ним. Резкий металлический скрежет, короткие и сильные удары по кирпичной стене возле головы. Беглеца спасло только то, что он забился в щель. Шаги зашаркали по камням прочь. Наступила тишина.

Калеб еще долго сидел, скорчившись у влажной кирпичной стены. Теперь ему некуда было идти, не к чему стремиться. Во всем этом огромном, мрачном, душном, многолюдном, насквозь фальшивом городе у него не было друзей, не к кому обратиться. Калеб с ужасом понял, что даже не знает адреса того места, где праздновали Хэллоуин. Он не запомнил, что там было написано на приглашении, чем именно хвастался его отец перед миссис Буллок. Дом, где они остановились, располагался во многих милях отсюда, в Ислингтоне. Юноша смутно представлял, как туда вернуться; для этого предстояло ехать на поезде. Станция находилась не так уж и далеко, но оборванные бандиты наверняка стерегут его возле входа — это ведь самое очевидное место, так что туда идти не стоит.

Калеб встал и потянулся. Мысли и чувства путались. Он подумал о преступниках, таких как Фантом. «Парк Прошлого» печально славился уличными головорезами. Даже отец, некогда высокопоставленный сотрудник корпорации «Баксоленд», так называемый «идеолог и вдохновитель», не сумел себя защитить и теперь пополнит жестокую статистику преступлений «Прошлого». Скорее всего, отец погиб, и его обобранный до нитки труп валяется где-то в придорожной канаве.

Ни один человек в этом мире не знал, где сейчас Калеб. Юноша вдруг ощутил безумную, жестокую свободу, как будто кто-то снял с него тяжелый груз.

Он шумно выдохнул, словно выпуская разом все вдохи и чувства, сдерживаемые за последний час. Прислонился к кирпичной стене. Он был свободен, мог сбежать от самого себя, если бы только захотел! Он наконец-то в самом деле вырвался из своей чересчур распланированной, слишком безопасной и упорядоченной современной жизни. Он мог бы поселиться здесь, затеряться во всем этом сумрачном, туманном беспорядке, сбежать, как многие, по слухам, убегали в «Прошлое» до него. Он мог бы сделаться кем угодно, стать не просто обычным мальчишкой из чистого пригорода, а превратиться в искателя приключений, солдата, вора, тайного убийцу, жаждущего мести. Эти мысли, возбуждающие, поразительные, стремительно проносились где-то глубоко в мозгу, голова кружилась, идеи роились на уровне подсознания, затмевая пережитые ужас и потрясение.

Все, что осталось ему в данной версии действительности — только тот наряд, который был на нем, пригоршня тяжелых монет в кармане, да заржавленные карманные часы слепого старика, которые по-прежнему болтались на обрывке грязного шнурка. Оказывается, Калеб так и не выпустил их из крепкой хватки. Он подошел поближе к выходу, туда, где было чуть светлее, и внимательно взглянул на часы. Слепец снял стеклянную крышку с циферблата, чтобы время можно было определять по стрелкам, на ощупь. Калеб поднес часы к свету и прислушался: все еще тикают. Затем перевернул и посмотрел на оборот. На корпусе была выгравирована какая-то надпись. Калеб попытался различить слова в тусклом свете. Послюнявил кончик пальца и провел по серебристому металлу, стирая грязь. Надпись, выбитая изящными каллиграфическими буквами, гласила:

Часы некогда принадлежали его отцу.

Фантом рассматривал труп, уложенный на круглом эмалированном столе. Тело наспех раздели и не слишком тщательно обмыли каким-то дезинфицирующим средством. Руки и ноги развели в стороны так, как он и требовал, — в виде Витрувианского человека со знаменитого рисунка Леонардо да Винчи. Фантом приблизился к столу с некоторой опаской, как будто боялся, что Джек, так хорошо ему знакомый Джек, вдруг сядет на столе и что-то скажет, может быть, потребует опять рассказывать давно заученный урок.

— Это и впрямь ты, Джек, — тихо проговорил Фантом, обошел тело и встал прямо над ним, около головы. — Что ж ты так себя запустил? Плохо видел, говорят, в последнее время? — Немного помолчал, как будто труп и вправду мог ответить знакомым одышливым голосом. — Что, хочешь поболтать?

Он взглянул на щетинистый подбородок мертвеца, быстро вытащил опасную бритву и полоснул по горлу, почти отрезав голову от тела. Показалось несколько капель крови.

Больше никаких разговоров быть не могло.

Фантом отложил бритву в сторону. Саквояж с инструментами стоял на приставном столике; яркая масляная лампа, подвешенная на крюк, ясно, будто луна, светила на бледную, мертвую плоть. На предплечьях, на тыльной стороне ладоней, по всему обрюзгшему туловищу трупа виднелись следы ожогов. Кожа потемнела и задубела, словно корочка на пережаренном ягненке.

— Ай-ай-ай! — Фантом поцокал языком. — Нельзя играть с огнем! Джек, мой старый друг, я скоро, обещаю… Только посмотрю по-быстрому, ты этого заслуживаешь. Вообще-то, видишь ли, мне только сердце требуется, но надо же убедиться… Хотя ты-то ничего и не видишь! — Он хмыкнул и чуть закашлялся.

Затем при помощи хирургического скальпеля проделал надрез в виде буквы «У» от плеч вниз, к лобку. Вскоре обнажились ребра; труп теперь напоминал нечто из мясной палатки с рынка. Фантом посмотрел на унылое, расплывшееся лицо, на застывшие зрачки.

— Чего уж теперь глаза закрывать, правда, Джек? — заметил он.

Наконец он вырезал у Джека сердце и взвесил на мясницких весах.

— Вот сколько весит человеческое сердце — тринадцать унций, — сообщил он. — Тяжеленькое… и тяжесть на сердце ты прямо-таки заслуживаешь, после того что ты сделал со мной, то есть, прости, попытался сделать со мной, с нами!

Фантом приподнял скользкое сердце и отложил на край оцинкованного стола.

Потом как смог зашил разрезы после вскрытия — стежки получились неаккуратные, но и так сгодится. Он поправил тело на столе и вдруг с внезапным, не свойственным ему порывом сочувствия или, быть может, какого-то нежданного сострадания закрыл бледные, застывшие глаза Джека, аккуратно опустив ему веки пальцами.

Фантом вышел в мрачный, длинный, облицованный кафелем коридор. Под масляной лампой, свисающей с потолка, стоял на страже вооруженный оборванец. Пустые больничные носилки на колесиках притулились у стены, накрытые окровавленной холстиной. Фантом достал из кармана сложенный лист бумаги и протянул оборванцу.

— Это объявление появится в утреннем выпуске «Лондон меркьюри». Все устроено, оплачено, вот адрес, отнеси. Только одень его, как мы договаривались, а потом иди.

Они вернулись в комнату; оборванец перевалил тело на носилки, выкатил в длинный коридор и покатил куда-то вдаль.

Фантом подошел поближе к свету и долго, пристально рассматривал сердце, так и оставшееся лежать под слепящими лучами масляной лампы.

Вода стекала с кирпичей и хлюпающими лужицами собиралась у ног Калеба. Юноша так долго молчал, что теперь едва мог раскрыть рот.

— Меня убьют, если отыщут, — тихо произнес он.

Никто не ответил.

Нужно было уходить, немедленно. Он сделал несколько шагов вперед и выглянул из-под темного свода на тусклый уличный свет. Никого из оборванцев не было видно. Через дорогу, на той стороне улицы стояли какие-то уличные торговцы. Юноша шагнул обратно в тень, прикрыл глаза и стал ждать. Неподалеку послышались шаги. Беглец застыл на месте и постоял так, зажмурившись. Считал про себя, стараясь попадать в секунды: «Раз, одна тысяча, два одна тысяча…» Слышал когда-то давно, что именно так можно точно отмерить одну секунду. От отца конечно же, от человека очень точного. Снова вспомнился отец, удар в лицо… «Три, одна тысяча, четыре, одна тысяча…» Калеб успокоился, открыл глаза и решительно вышел из-под сырой арки на улицу.

Если судить по наружности, Псалтырь, щипач, был весьма уважаемой персоной. Он служил личным помощником мистера Уильяма Лейтона, эстета, торговца и коллекционера, проживающего в историческом доме на Фурнье-стрит, в Спиталфилдсе. На самом же деле Псалтырь был еще и закоренелым воришкой, обыкновенным карманником. Его волшебные руки с виртуозными пальцами умели ловко вытащить бумажник или кошелек с монетами так, что жертва обнаруживала пропажу слишком поздно. Добрую половину своих восемнадцати лет он прожил на улицах «Парка Прошлого». Впрочем, в душе у него сохранилось, по крайней мере, зернышко сострадания. Также имелись признаки доброго, даже чувствительного сердца, а сверх того — чувство юмора и море обаяния. Он резко отличался от приятелей своей уличной юности — бестрепетных, беспощадных, готовых в любой момент пнуть или ударить, или даже пырнуть ножом; вырастая, такие мальчишки превращались в идеальных новобранцев для армии нищих Фантома. Псалтырь же обладал своеобразной мягкосердечностью, умел замечать тех, кто попал в настоящую беду; умел различать страдания и действовать соответственно. Бывало, он отводил случайных беспризорников и малолетних потеряшек в дом на Фурнье-стрит, где их кормили, давали немного денег и помогали в жизни.

Псалтырь угрожал заряженными револьверами кассирам в банках во время ограблений. Стрелял в оборванцев Фантома высоко на крышах и в лабиринтах подземных туннелей. За ним неоднократно гонялись полицейские и патрульные «Баксоленда». За его поимку назначали награду, он бывал героем плакатов и воззваний, но до сих пор еще ни разу никого не убил и никогда не попадался. Попасться в «Парке Прошлого» — это ведь не шуточки, в конце концов.

В ночь на Хэллоуин Псалтырь целенаправленно двигался в толпе припозднившихся гуляк и празднующих. В другие дни он частенько одевался щеголем и выглядел представительным молодым человеком из светского общества, сегодня же на нем была поношенная кепка и потрепанный наряд щипача-карманника, который парнишка не снимал уже пару дней. В самом деле, Псалтырь так и не переоделся после того, как Фантом едва не узнал его, столкнувшись с ним на улице нос к носу. Но пронесло, не прирезали… Такую удачу непременно нужно поскорее отпраздновать! А уж мистер Лейтон как узнает, что Фантом снова в городе… Ему это совсем не понравится.

Глава Скотленд-Ярда Лестрейд стянул с себя нелепый костюм и отправился в душ освежиться. Праздник, устроенный Корпорацией по случаю Хэллоуина, ему не понравился. Лестрейд умылся в личной ванной комнате в управлении и выбрил щеки с помощью свежевыправленной бритвы. Так лучше, чище как-то. Он рассматривал свое отражение в зеркале, пока мыльная вода стекала из раковины. Он устал, это было видно с первого взгляда. День выдался длинный. Теперь в полицейском управлении воцарилась тишина, так, как Лестрейду больше всего нравилось. Время позднее, уже никто не потревожит. На столе лежал коричневый конверт размером с листок писчей бумаги — конверт с надписью «Секретно», запечатанный воском и перевязанный бечевкой. Лестрейд присел за стол, сломал официальную печать и развязал бечевку. Внутри оказались страницы из какого-то досье, две-три крупноформатные фотографии, в основном переполошенных молодых мужчин и чумазых мальчишек, все как всегда — с грифельными досками и написанными мелом номерами.

— Блаженны нищие, — проворчал Лестрейд и стал вдумчиво просматривать фотографии, как и дюжины точно таких же снимков, которые видел чуть ли не каждый день. А вдруг все же наткнется на необычное, миловидное лицо пропавшей девушки, которую он видел только раз или два, но так до сих пор и не забыл.

Впрочем, фотографии его не увлекли. Главный инспектор Скотленд-Ярда сложил все обратно в конверт, заново перевязал бечевкой.

В дверь постучали.

— Входите, — пригласил он.

Псалтырь толкнул тяжелые двери «Лайонс» (панели с вытравленным по стеклу рисунком задребезжали) и вместе с Калебом оказался в мире тепла и сытных запахов: жареного бекона, сосисок, картошки, бараньих отбивных, пива, черного кофе и влажных шерстяных пальто. На новоприбывших обрушился целый шквал звуков: жир скворчит, тарелки звенят; гости, разнаряженные по случаю Хэллоуина, заказывают громко, разговаривают оживленно; оглушительно хохочут Зеваки и местные обитатели «Парка». Туда-сюда порхают проворные официантки в черных униформах с белыми чепцами и фартучками.

Едва Псалтырь и Калеб прошли вдоль вешалок из гнутого дерева, как путь им преградила официантка.

— Сюда нельзя, уходите!

Она осмотрела обоих мальчишек с ног до головы. Псалтырь тут же возразил:

— Все нормально, я вот с этим юным джентльменом. Он меня угощает, вы же видите, он — почтенный Зритель, это карнавальный костюм. Посмотрите-посмотрите, так и есть!

Официантка взглянула на Псалтыря в обносках, недоверчиво покачала головой и перевела взгляд на бледного и испуганного юношу с копной темных волос и ярко-синими глазами. Женщина оценила нарядное пальто и добротную обувь. Вдобавок Псалтырь показал ей несколько серебряных монет, и официантка неохотно отступила в сторону, но тут же возмутилась, едва гости попытались пройти мимо нее:

— Что за манеры, юноша! Головные уборы в помещении долой!

Она сорвала кепку с головы Псалтыря и с отвращением сунула ему в руки, словно какого-то дохлого зверька. Воришка добродушно улыбнулся, послушно вцепился в кепку обеими руками и пошел к столику у окна. Здесь он галантно отодвинул стул для своего бледного спутника, кивком пригласил того садиться, а сам с ухмылкой пробурчал:

— Корова старая.

Затем Псалтырь и сам уселся, вытянул ноги, покопался в карманах пальто и откуда-то из бездонных глубин вытащил недавно купленную сигару. Раскурил, выдохнул облачко душного, пряного дыма и чуть не поперхнулся. Откашлялся, осклабился и подмигнул Калебу.

— К роскоши не приучен!

Тот лишь молча смотрел на него. Лицо у Калеба было самое обыкновенное; ничего запоминающегося, если бы не глаза — сине-зеленые, как море. Совсем как… Как у кого? Но главное, что теперь, оказавшись в нежданном и суматошном тепле ресторана, этот растерянный мальчик выглядел так, как будто остро нуждался в помощи. А еще — как человек, с которым Псалтырь мог бы сдружиться.

Надо будет поскорее отвести его к мистеру Лейтону.

— Я с самого рассвета на ногах, вынюхивал тут кое-что, — сообщил Псалтырь. — Точнее, пытался вынюхивать для босса. — Он предпринял еще одну торжественную попытку выдохнуть облако дыма. — Практически не ел с утра… Да и ты, судя по всему, тоже.

К столу подошла молоденькая официантка, достала блокнот из кармашка фартука, вынула из-за уха огрызок карандаша и приготовилась записывать заказ.

— Что ж, мисс… — учтиво начал Псалтырь, наслаждаясь моментом и своей сигарой. — Я хотел бы заказать два специальных хэллоуинских предложения, двойную порцию мясной нарезки, одну большущую свиную отбивную, жареный бекон, колбаски, картофельное пюре с тыквой, грибочки покрупнее да получше, добавьте жареной картошки… две порции, и посолите хорошенько, и накладывайте доверху, пожалуйста, ведь я вам тут не Зевака, а местный!

Псалтырь довольно осклабился, а девушка подробно записала весь заказ в блокнот и с улыбкой повернулась к бледному молодому человеку.

— А! — вспомнил Псалтырь. — И еще большую кружку портера, да и ему тащите заодно!

— Благодарю вас. — Официантка кивнула Калебу и ушла, а тот смотрел как будто в пустоту.

— Знаешь, что? Я мог бы приударить за такой подавальщицей, только сейчас не стал. Кажется, ты ей нравишься. Может, тебе чего-нибудь и обломится, парень.

Карманник подождал реакции, но безуспешно.

Тогда Псалтырь снял свою кепку со спинки стула и принялся лениво крутить на пальце. В конце концов ему удалось выпустить изо рта дрожащее колечко дыма, которое повисло в воздухе над столом и постепенно растягивалось, пока совсем не развеялось в воздухе. Калеб молча наблюдал. Псалтырь улыбнулся и повесил кепку обратно на стул.

— Ладно, — объявил он. — Быка за рога, начнем сначала. Скажи хоть, как тебя зовут, приятель?

— Калеб… Калеб Браун.

— Все понятно, — отозвался Псалтырь. — Родился после финансового краха, родители до смерти перепуганы, назад к истокам, все в религию, новые пуритане… видишь, я все про это знаю, не зря же меня самого так зовут.

Калеб кивнул, не вслушиваясь в слова Псалтыря. Официантка принесла две пенящиеся кружки пива. Карманник пододвинул одну кружку по белой скатерти на противоположный конец стола.

— Пить хочешь? — спросил он.

Калеб взял кружку обеими руками. Ледяное стекло обожгло вдруг пальцы колючим холодом.

— Раз уж мы об именах, — продолжил его новый знакомец, — меня зовут Псалтырь, а также Иафет-щипач. — Он опустил кружку на стол и жестом изобразил, как вытягивает что-то из кармана, а сам машинально озирался по сторонам, как бы кто не заметил его пантомимы. — Ага, Псалтырь — это я, и я в своем деле лучший, — тихо заявил он. — Меня тут многие знают. Тебе уже свезло, что попросил меня о помощи, да и мясом накормишь, приятель. Я ж в этом городе — как дома и весь к твоим услугам. Я хорошего не забываю!

Он с открытой улыбкой потянулся через стол и пожал Калебу руку. Калеб нерешительно кивнул в ответ. Псалтырь довольно закивал, и юноши обменялись крепким рукопожатием.

Официантка принесла еду и заставила тарелками весь стол.

— Налетай! Голодный, небось? — спросил Псалтырь.

Калеб впервые робко улыбнулся своему новому знакомцу.

Тот осмотрелся в многолюдном ресторане и, убедившись, что шум все заглушит, тихонько произнес:

— Ну что, с тобой какая-то ужасная беда стряслась?

Калеб хотел уже было начать рассказывать, но Псалтырь, приметив полисмена, распахнувшего массивные двери и впустившего в помещение клочья тумана, приложил палец к губам своего собеседника и прошептал:

— Ш-ш-ш… У нас проблемы… Опусти голову и ешь, расскажешь все через минуту.

Псалтырь отпил еще пива. Калеб покосился на полицейского в синем мундире и высоком шлеме с гербом. Коп утирал красные щеки носовым платком и весело болтал с официанткой.

— Вот, попробуй. — Псалтырь подвинул Калебу тарелку с жареным картофелем и щедро плюхнул порцию коричневой подливки.

Калеб машинально наколол картофельную дольку на вилку и стал жевать.

— Вот, так-то лучше, правильно! — подбодрил его Псалтырь. — Я понял, что ты в бегах, так что можешь ничего не говорить, просто кивай. Тебе некуда идти? Нужно безопасное место?

Юноша кивнул.

— Понятно, — тихо произнес карманник. — Тогда, быть может, ты захочешь оказать мне честь сопроводить меня в мое особое убежище?

Калеб снова кивнул и внезапно поднялся со стула, как будто уходить следовало немедленно. Он отодвинул стул назад: ножки громко скрипнули по плиточному полу, как будто кто-то ногтем вел по грифельной доске. В ресторане повисла тишина. Полисмен взглянул на Калеба и нахмурился. Затем кто-то из посетителей засмеялся, и звон тарелок и гул разговоров тут же возобновились. Калеб снова сел.

Псалтырь ухмыльнулся.

— Я бы на твоем месте на них не рассчитывал. Им нельзя доверять… Господи, какой же ты бледный, приятель! Да что с тобой стряслось, ты точно привидение! Лучше рассказывай, и поживее.

Калеб сгорбился, загораживаясь от глаз полисмена локтями, и быстро заговорил:

— Ладно, сначала я увидел, как убили человека, пырнули ножом прямо у меня на глазах, посреди улицы, когда нас грабили. Они прикончили слепого старика, а свалили на меня, обвинили меня во всем, указали на меня толпе! Моего отца избили, ударили, а он упал… а я… Я убежал, — добавил он и съежился на стуле, не обращая внимания на уставленный тарелками стол, и горько расплакался, шмыгая носом и обливаясь горячими слезами.

— Дело серьезное, такое обвинение… — проговорил Псалтырь. — Их кто-нибудь еще слышал?

— Все слышали, — всхлипнул Калеб. — Вся улица.

Воришка тихо присвистнул.

— Да уж, ты влип. Если тебя заподозрят в убийстве, то знаешь, чем может кончиться? — Псалтырь схватил себя за горло и изобразил смерть через повешение.

— Я знаю, — тихо отозвался Калеб. — Знаю.

К столу подошла миловидная официантка, положила листок бумаги на стол и озабоченно воскликнула:

— Что это? С вашим другом плохо?

— Все в порядке, мисс. Напился вечером на Хэллоуине, вот и все, не страшно, — отмахнулся Псалтырь. — Говорил я ему, сначала поешь, но он же ни за что не станет слушать!

— Какая жалость, — огорчилась официантка. — Вы ему скажите, пусть еще приходит, если хочет, в другой раз, когда будет лучше себя чувствовать.

Калеб спрятал лицо в ладонях.

Полисмен допил свой напиток, жизнерадостно пожелал всем доброй ночи и вышел.

— Пора и нам. Ну, пошли, что ли, — объявил Псалтырь и рассчитался с официанткой. Ужин обошелся им в целый шиллинг и шесть пенсов настоящей звонкой монетой.

Они поднялись из-за стола, толкнули тяжелую дверь ресторанчика и вышли в холодную ночь.

Калеб и Псалтырь неслись куда-то, ныряя и уворачиваясь от громыхающих повозок. В какой-то миг их укрыла от взглядов громада омнибуса. Пронзительно взвизгнул свисток полицейского. Псалтырь, как будто повинуясь этому свистку, крикнул Калебу:

— Прыгай!

Мальчишки вскочили на подножку омнибуса и крепко вцепились в перила. Калеб, едва не потеряв равновесие, попытался отдышаться. Конка грохотала по булыжной мостовой, а полицейский все свистел, свистел и продирался сквозь толпу прохожих, высматривая исчезнувших беглецов.

На подножку выглянул кондуктор.

— Пожалуйста, держитесь крепче! — Он сразу заметил, что новые пассажиры — всего-навсего какие-то мальчишки, услышал свисток преследующего их полицейского и добавил, тише и вовсе не так приветливо: — Даю вам пять минут, потом слезайте. Прокатитесь на ступеньках и спрыгивайте, живо!

Первые утренние пассажиры ехали, кто стоя и кренясь друг на друга от рывков омнибуса, кто сидя на деревянных сиденьях. Псалтырь, улыбаясь во весь рот, стал протискиваться меж нетвердо стоящих пассажиров.

— Простите, сэр, — обратился он к краснощекому человеку в твидовом пальто. — Не найдется ли у вас пенни для бедного юноши?

— Ну надо же, опять они! — недовольно заворчали пассажиры.

Однако краснощекий мужчина запустил мясистые пальцы в карман и выудил целую горсть монет. Белозубо улыбнулся и с сильным американским акцентом заговорил с попрошайкой. Калеб тем временем опасливо озирался и все выглядывал в окно, нет ли погони.

— Так-так, сынок, которая из них пенни? Все никак не привыкну к тутошним вашим деньгам, — хохотнул краснощекий пассажир.

Псалтырь выбрал блестящую, новенькую пенсовую монетку из горсти медяков и показал мужчине.

— О'кей, вот это и есть пенни? Оставь себе, парень. Купи себе мыла, что ли.

— Да уж, запах так себе… — буркнула его соседка.

— В этом вся суть, — встрял другой пассажир. — Это аутентично!

И все засмеялись.

Мальчишки пролезли поглубже в салон. Псалтырь выпросил дань еще у двоих Зевак. Калеб уже хотел было развернуться и выйти на подножку, но тут кто-то схватил его за руку. Некто в черном костюме и белой рубашке с высоким воротничком.

— Эй, ты!

Калеб попытался вырываться, но хватка на его запястье лишь окрепла.

Псалтырь опознал копа в штатском, попятился и быстро укрылся за спинами остальных пассажиров.

Большое круглое, как луна, лицо приблизилось к Калебу, и коп заговорил, выдыхая тошнотворный сладковатый запах мяты:

— Я все видел! Я таких, как ты, уж повидал вволю! Может, и аккредитацию свою покажешь?

Омнибус замедлил ход, потом остановился.

— Фаррингдон-роуд! — объявил кондуктор и позвонил в звонок.

Мужчина в штатском решительно поднялся и поволок Калеба за собой к выходу. Кто-то из пассажиров зааплодировал.

— Я ничего не сделал! — воскликнул Калеб, но коп уже тащил его мимо кондуктора. Тот лишь отмахнулся и снова позвонил в звонок.

Мужчина вытащил Калеба на тротуар. Омнибус тронулся прочь. Псалтырь высунулся в окно, поднял руку, раскрыл ладонь и показал Калебу часы, отцовские часы! Воришка постучал по циферблату, кивнул Калебу и беззвучно прошептал:

— Жди!

А полицейский уже тащил Калеба прочь, в толпу.

Сержант Хватпол испытывал прилив воодушевления. Он вернулся в «Прошлое», на этот раз чтобы распутать загадку, исполнить настоящую миссию. Сержант покинул полицейское управление и направился по вечерним улицам к пансиону, в котором останавливался много раз прежде. Хозяйка обрадовалась и, несмотря на поздний час, принялась хлопотать над гостем: заварила ему чашку крепкого чая, сдобрила каплей виски на сон грядущий, развела жаркий огонь в камине.

У себя в комнатах сержант удобно устроился в кресле со стеганой спинкой и принялся читать полученное от инспектора досье. Его грела мысль о том, что чтение не будет прервано ни телефонными звонками, ни писком пейджера. Не придется срочно отвечать на письма в электронной почте, следить за мониторами… лишь потрескивал огонь, да шуршала настоящая бумага перелистываемых страниц досье.

Записи были сделаны подробно, аккуратно, по разлинованным строчкам:

Сержант Хватпол оторвался от страниц досье. В глубине папки он нащупал какой-то конверт, запечатанный воском и помеченный официальной надписью красными буквами: «Совершенно секретно». Внутри оказалась вырезка из какого-то напечатанного на машинке документа.

Инспектор Лестрейд прибыл в головной офис корпорации «Баксоленд». Здание, расположенное поблизости от восстановленного фруктово-овощного рынка в Ковент-Гарден, когда-то служило клубом актеров и юристов. Сейчас посетителя проводили в величественную комнату на втором этаже: в одном углу ее стоял письменный стол, а на нем возвышался старинный глобус. Всю середину просторного помещения целиком и полностью занимала гигантская масштабная модель Лондона Прошлого. Здесь было все, даже игрушечные дирижабли на проволоке парили над миниатюрными домами и улицами. Мистер Абель Баксоленд (в роскошном стеганом халате) поправил какую-то деталь на макете здания и с улыбкой обернулся к главе Скотленд-Ярда.

— У меня тут вся модель работает на тончайшей и продуманной системе паровых и часовых механизмов, — объяснил он. — Есть даже своя подземная железная дорога! Вот здесь, в разрезе, видно. Самый совершенный и миниатюрный часовой механизм, который только можно себе вообразить! Хочу со временем накрыть макет огромным куполом, как настоящий город, высотой под потолок. Будет круглосуточно работать, днем и ночью, и даже созвездия будут меняться в небе, как по-настоящему, в зависимости от времени года!

Лестрейд откашлялся.

— Я не просто в гости зашел, Абель. На крыше «Башни 42» обнаружили отрезанную голову, а Люция Брауна похитили. На него было совершено разбойное нападение, прямо на улице, по пути на празднование Хэллоуина в Корпорации. Мне нужно ваше разрешение незамедлительно нанести удар по оборванцам.

Абель Баксоленд отправил крошечный дирижабль в путешествие по проволоке, натянутой над городом.

— Значит, вот что вы предлагаете? Решение всех проблем? Прикончить оборванцев?

Инспектор с минуту понаблюдал за летающей над городом жужжащей машинкой, а потом сообщил:

— У меня есть кое-какие фотографии, на которые вам, по-моему, следует посмотреть.

Он приблизился к столу и вывалил пачку фотоснимков рядом с игрушечными фигурками и старинными безделушками.

Баксоленд уселся за стол. Надел очки и стал рассматривать фотографии. Выбрал один снимок из стопки.

— Надо полагать, снимали ваши жалкие «шпионы»? — поинтересовался он. — Будете просить финансирования, чтобы накупить еще целую тучу этих камер, уж я-то вас знаю!

— Нет, не буду, — возразил инспектор. — Посмотрите внимательнее.

Баксоленд стал перебирать фотографии. Помедлил, вгляделся в один снимок, затем в другой.

— Так-так, — наконец заговорил он, — значит, не только Люций, но еще и Джек.

— Вот именно, и он тоже. Его убили сразу же.

— Судя по лицу, он ослеп или почти ослеп из-за пожара. Отчего же он попросту не вернулся, не обратился к нам?

— Он охранял ее.

— Похоже, наш находчивый друг Джентльмен каким-то образом подстроил все заранее?

— По всей видимости, да.

— Что вы предпринимаете по этому поводу? — Побледневший Баксоленд взглянул на главного инспектора, выпустил фотографию из рук, и снимок плавно лег на стол.

— Есть у меня две идейки. Во-первых, отправил туда надежного человека, который пойдет по следу и станет докладывать мне обо всем, что обнаружит. Он ищет Люция Брауна и мальчика, сына Люция. А второе мое оружие — патрульный корпус, команда нападающих. Лишь дайте знак, мы вычистим всех оборванцев буквально за час.

— А вашему посланцу можно доверять? — поинтересовался Абель, оставив просьбу главы Скотленд-Ярда без внимания.

— Абсолютно! Сержант Хватпол — романтик, совсем как вы и, может быть, как я когда-то был. Уверяю вас, он на одной волне со здешними мечтами.

— Хорошо, хорошо. Нам следует поддерживать мечту любой ценой. Мечта — это самое важное… — Баксоленд рассеянно уставился на огромный работающий макет в центре комнаты, жужжащий механизмами и мигающий огоньками. — Найдите его, разыщите Джентльмена! Сколько можно?! Я бы спас его, если б только мог! И ее, конечно, тоже следует найти, эту девушку. Это даже не обсуждается, никогда еще не было так важно, — добавил он. — Мы устроим целый спектакль из «Грандиозного сноса»! Последнее из жалких современных зданий рухнет в прекрасном и полностью управляемом взрыве… А к тому моменту все должно быть кончено! Подходящее время применить ваше «решение» по поводу проблемы оборванцев. Конечно же используйте патруль, но Фантома оставьте, он — мой!

— Ну, это с самого начала виноваты мы, — ответил Лестрейд. — Если бы он только слушал…

— Мы сделали это в интересах науки, — перебил его Баксоленд, — исключительно ради исследований, и только. Нам не в чем себя упрекнуть. Я не чувствую вины, скорее гордость. Да, гордость!

Главный инспектор потянулся за фотографиями, но Баксоленд удержал его за руку.

— Нет, оставьте мне, — попросил он. — Вы знаете, что по прогнозам количество посетителей и заявок на постоянное жительство в «Парке» удвоится через пять лет? Придется открывать дополнительные ориентационные центры, заказывать целую флотилию дирижаблей. «Прошлое», с его всегдашней грубость и дикостью, со всей этой грязью и твердокаменной уверенностью в своей правоте, так много будет значить в будущем для стольких людей! — Он широким жестом обвел мерцающий макет. — Пожалуйста, найдите их, Лестрейд! Теперь мы с вами — единственные! — знаем всю правду. Найдите их и приложите все усилия, чтобы спасти обоих.

Хватпол околачивался на рынке Спиталфилдс, неподалеку от места сбора туристов, собирающихся в нелегальную «экскурсию на убийство». Очень удобно, и морг рядом. Атмосфера здесь царила праздничная. Под просторным портиком церкви Крайстчерч собралась стайка певцов рождественских гимнов, и Хватпол слушал, как они поют, а сверху тихо падал снег. Красиво… на невинный взгляд.

Возле беспокойного толстяка в полицейской форме столпилась небольшая очередь. Полисмен взмахнул жезлом, коротко свистнул в свисток и стал быстро и тихо втолковывать что-то собравшейся вокруг него толпе, сообщая им какую-то конфиденциальную информацию, передавая темные секреты. Хватпол находился слишком далеко и не сумел бы расслышать слова, но и сам знал, что возбужденные Зеваки собрались здесь, чтобы собственными глазами увидеть отвратительные подробности какого-нибудь ужасного убийства.

Хватпол заложил руку за спину и неспешно двинулся вперед; лицо у него сделалось серьезное и неподвижное. Лжеполисмен подозрительно покосился в его сторону. Хватпол быстро вытащил из кармана пальто пятифунтовую банкноту (значительно большая сумма, чем обычная цена нелегальной «экскурсии на убийство») и, сунув деньги констеблю, присоединился к группе. Полисмен-экскурсовод слегка коснулся шлема в знак благодарности.

— Добро пожаловать, сэр, — вполголоса сказал он, а потом уже громче прикрикнул на взволнованных Зевак: — Некогда болтать, нас ждет убийство! Все сюда!

Туристы попарно двинулись вслед за экскурсоводом, Хватпол держался в нескольких шагах от него. У паба на углу гид остановился и снова взмахнул своим жезлом.

— Сейчас мы все пройдем насквозь через общий бар и выйдем на задний двор. Сегодня утром обнаружен труп. Мне сказали, что жертва избита и обезображена — живот распорот, внутренние органы вырезаны. Вполне вероятно, что убийца — маньяк, но если дело похоже на те, с которыми мы сталкивались в последние годы, то негодяй обладает определенными медицинскими навыками. Несомненно, вы все читали о схожих убийствах и о преступнике, известном под именем Фантом. Вам встречались газетные заголовки, плакаты «Разыскивается», а может, даже фотографии его жертв? Разумеется, то, что ждет нас сегодня, нисколько не похоже на то, что вы видели. Приготовьтесь испытать ужас и отвращение. Трогать ничего нельзя, место преступления никоим образом не нарушать.

Экскурсовод провел туристов в шумный паб с низким потолком. Внутри было темно и душно. Посетители — большей частью мужчины в грязной рабочей одежде. На скамейках вдоль стен виднелось и несколько женщин, которые держали большущие кувшины с пивом и хихикали с окружающими их мужчинами.

Кто-то выкрикнул:

— Веселого Рождества!

Зеваки боязливо пересекли помещение и вышли в мрачный дворик, почти не тронутый праздничным снежком. Задняя стена паба и величественный шпиль соседней церкви едва пропускали сюда хоть немного света, и, хотя между зданиями виднелся клочок неба, ярко-синего, как в детской книжке, пробивающиеся в этот дворик лучи света по дороге серели и мрачнели.

Лжеконстебль выстроил группку Зевак в линию у дальней стены. От кирпичей несло застарелой мочой, запах которой остро чувствовался в морозной свежести утреннего воздуха.

У противоположной стены виднелась какая-то куча, прикрытая одеялом. Поскольку Хватпол заплатил больше всех, сейчас он стоял возле самого одеяла, рядом с экскурсоводом. Зеваки с надеждой затаили дыхание: именно этого им хотелось получить за свои деньги — самой настоящей, отвратительной аутентичности.

— Это тело, этот бедолага, — принялся рассказывать экскурсовод, — более чем вероятно, стал очередной жертвой знаменитого преступника, известного под именем Фантом.

Он размашисто откинул одеяло.

Зрители дружно выдохнули. Кто-то зажал рот руками, кто-то приглушено вскрикнул, кто-то отшатнулся, некоторые зажмурились. Экскурсовод присел на корточки, тронул голову трупа, повернутую к кирпичной стене, и приподнял за волосы вверх.

— Обратите внимание, — продолжил он, — насколько глубоко перерезали горло. Голова практически отделена от тела.

Зрители подались вперед, пытаясь рассмотреть получше, а Хватпол наблюдал за их лицами. Откровенно перепуганные «экскурсанты» тем не менее внимательно разглядывали труп. Сержант снова обратил внимание на экскурсовода. Тот держал отрезанную голову на весу, а пальцем в перчатке указывал на зияющую на горле рану, распахнутую, точно еще один рот, с запекшейся по краям кровью. Обычно жертвой, которую показывали во время подобных экскурсий, оказывался какой-нибудь несчастный нелегал, якобы заслуживающий подобной доли, либо так называемая «общедоступная» уличная проститутка. Экскурсовод осмотрел мрачный дворик — одного или двух особо брезгливых Зевак тошнило. Они забились по углам и таращились оттуда в ужасе, как загнанные звери. Гид довольно аккуратно уложил голову потерпевшего на булыжники и театральным жестом сдернул одеяло еще ниже, обнажая наспех зашитую брюшную полость. Зрители занервничали еще сильнее. Кто-то тоненько взвизгнул. Одновременно из паба раздался внезапный взрыв хохота.

Хватпол присел на корточки возле трупа и заметил липкую струйку густой коричнево-красной жидкости, сочившуюся из-под одеяла. Темная, маслянистая на вид жидкость имела отчетливый ржавый, металлический запах — запах крови, запах пропащей души. Тело попросту подбросили для экскурсии на место убийства, в качестве вызова или, скорее, демонстрации возможностей и безнаказанности Фантома. Зрители сзади напирали на Хватпола и экскурсовода, стремились подобраться поближе. Гид предостерегающе вскинул руку, жестами заставляя людей отодвинуться назад, к стене.

— Прошу вас, леди и джентльмены! Вы нарушаете целостность сцены преступления! Вы испортите улики, может, даже все затопчете! Пожалуйста, держитесь в стороне!

— А почему ему так близко можно? — возмутился один из Зевак, показывая на Хватпола.

— Он заплатил больше, — пояснил экскурсовод.

Хватпол рассматривал аккуратный разрез на горле слепого старика. Ему вдруг сделалось дурно и слишком жарко, несмотря на снегопад. За пределами «Парка Прошлого» редко кому доводилось наблюдать результаты подобной свирепости. К несчастью, жуткий труп был столь же реальным, как и отсеченная голова, подброшенная в полуразрушенную «Башню 42». Неожиданно поведение Хватпола стремительно поменялось, и он снова стал современным полицейским детективом, профессионалом своего дела. Отодвинув гида в сторону, сержант сунул ему под нос свое удостоверение.

— Уберите их, — тихо потребовал он. — Сцену преступления я опечатаю, ведите их отсюда вон, живее.

— Чертов коп… — пробормотал экскурсовод и громко объявил, обращаясь к туристам: — Леди и джентльмены, наша экскурсия отменяется!

Экскурсовод стал подталкивать недовольных Зевак в темный и шумный паб. Никто ничего не понимал. Кто-то предлагал доплатить еще денег, кто-то требовал, чтобы ему разрешили вернуться и еще раз взглянуть на тело. Гид утихомиривал своих клиентов, ссылаясь на «прискорбные обстоятельства… официальное вмешательство… требования полиции…», и Зеваки с ворчанием разбрелись восвояси.

Хватпол накрыл тело одеялом и прошел назад, через унылый паб. На улице он отыскал патрульного полисмена и показал ему свое удостоверение. Коп тут же отдал сержанту честь.

— Отправляйтесь за неотложкой, — попросил его Хватпол. — Скорее, пожалуйста.

Констебль исчез.

Хватполу не пришлось долго ждать. Через несколько минут приехала запряженная лошадьми карета «скорой помощи». Изнутри вылезли два человека в униформе, вытащили носилки и направились к пабу. Снаружи быстро собиралась толпа. Появились еще полицейские, споро очистили паб от посетителей, выстроились в линию, загородив проход. Сквозь строй, как ни в чем не бывало, прошел пирожник.

Хватпол отвернулся от Зевак. Да, подобного ужасного зрелища никому не пожелаешь. Даже думать противно, что кое-кто из Зевак приезжает в «Парк Прошлого» в первую очередь именно за этим. Сержант попытался не обращать внимания на бунтующий желудок. Из паба вынесли носилки с трупом — хорошо хоть тело чем-то прикрыли. Полиция расчистила проход среди толпившихся ротозеев. Там, где дети только что играли в снежки, теперь образовалось пустое место. Все смотрели на карету «скорой помощи», которая помчалась по площади, вздымая клубы снега.

Калеба втащили по ступенькам большого здания из красного кирпича и втолкнули под арочный свод. Внутри, у входа, стояли полисмен и патрульный в красной униформе. Патрульный придержал дверь, и оба отдали честь полисмену в штатском.

Кафельный пол огромного вестибюля был усыпан опилками, словно в мясной лавке. Над высокой конторкой свисала газовая люстра. Из глубин здания раздавалось чье-то натужное пение — пьянчужка выводил рулады под аккомпанемент самых разнообразных воплей и криков. Вдоль всей стены, отделанной плиткой, тянулась деревянная лавка, где чего-то дожидались какие-то скорченные типы. Напротив, за красным шнурком, натянутым между медными столбиками, сидели Зеваки, внимательно наблюдая за всем происходящим.

Бледный мужчина в штатском подтащил Калеба к высокой конторке. Полицейский клерк за нею выпрямился, одернул форменную куртку и приосанился.

— Доброе утро, инспектор Принсеп, — сказал он, а у самого ручка уже была наготове, словно клерк только и ждал этого момента. Он чуть наклонил голову и приготовился записывать.

Калеб смотрел во все глаза.

— Для начала задокументируем, как тебя зовут, раз уж никакого удостоверения личности у тебя нет, — заявил бледнолицый человек. — Просто сообщи ему свое имя.

— Меня зовут Калеб.

— Так-так, имя интересное, — заметил клерк и подсказал, достаточно дружелюбно: — А фамилия к нему имеется?

Калеб устало и безучастно прикрыл глаза.

— Браун, — ответил он.

Полицейский клерк царапал ручкой в журнале.

— Поэзия и проза в одном только имени! — прокомментировал он. Потом добавил: — Возраст? Сколько тебе лет?

— Семнадцать, — ответил Калеб.

— Пиши: примерно от четырнадцати до семнадцати, — нетерпеливо встрял инспектор Принсеп.

— Я совершенно точно знаю, сколько мне, — воспротивился Калеб.

Клерк все писал в своем журнале.

— Ты когда-нибудь посещал учебное заведение? Ходил ли ты или ходишь в настоящее время в школу или другое подобное учреждение? — спросил Принсеп.

— Разумеется, — ответил Калеб.

— Умеешь ли ты читать?

Полицейский клерк уставился на Калеба, с ручкой наготове.

— Да! — Калеб практически выплюнул ответ.

— Ты проходил официальную регистрацию в Корпорации? — спросил клерк.

Прежде чем Калеб успел ответить, Принсеп заявил:

— По-моему, нет. Этот типчик утверждает, будто бы он посетитель, Зевака, что у него якобы есть билеты, разрешения и аккредитация. Но ты взгляни на это!

Полисмен запустил руку в карман пальто Калеба, вытащил целую пригоршню добра — жемчужные ожерелья, монетки и украшения — и с грохотом свалил все на раскрытые страницы журнала.

Клерк присвистнул. Потом снова принялся писать, а сам тем временем рассказывал:

— Инспектор, сегодня утром поступил рапорт о серьезном преступлении — об убийстве прошлой ночью.

Клерк промокнул страницу промокашкой.

Калеб посмотрел на противоположную стену, где в застекленных рамах висела целая серия плакатов «Разыскивается». Прямо сейчас патрульный вешал рядом еще один плакат.

На плакате было изображено непримечательное лицо молодого человека, сверху красовалось слово: «Убийство». Лицо отдаленно напоминало физиономию самого Калеба, сходства было бы недостаточно для опознания, но юноша перепугался: за ним определенно охотились! Теперь не могло быть и речи о том, чтобы сдаться, раскрыть себя, обратиться за помощью к официальным властям.

Клерк поднял взгляд и коротко объявил:

— Так, теперь приметы… Рост?

Принсеп грубо потащил Калеба к дальней стенке и приставил к нарисованной на ней измерительной шкале; футы и дюймы были отмечены темно-зеленой краской.

— Пять футов десять дюймов, — определил Принсеп.

Клерк записал, скрипя пером.

— Цвет волос?

Принсеп озабоченно посмотрел на Калеба и выкрикнул:

— Темные!

— Глаза?

— Голубые, — сообщил полицейский, и клерк снова записал.

— Телосложение?

— Субтильное, — решил коп.

— Место рождения? — вопросил клерк.

Калеб уставился в пол.

— Пиши: неизвестно, район Лондона, — продиктовал Принсеп.

— Профессия или род занятий?

Снова ответил Принсеп:

— Попрошайка без лицензии или нелегал, точно — вор.

— Я не вор! — тихо, но твердо возразил Калеб.

— Я все видел. Ты орудовал на пару со вторым жуликом. Или, может, сам частенько жемчуг носишь?

— Бродяга-попрошайка и воришка, — протянул клерк, уставившись на юношу поверх очков. — Особые приметы?

— С виду никаких. — Коп осмотрел Калеба с головы до ног.

— Где проживает во время задержания?

— Без особого места жительства, — отозвался Принсеп.

Калеб смолчал; сначала он хотел было рассказать о съемной квартире в Ислингтоне, но что-то его остановило — непонятно откуда нахлынувший страх, что его могли бы связать с нападением на отца, с убийством из полицейских донесений. «Может, тогда уж лучше признаться в воровстве?» — подумал он.

— Причина задержания? — продолжал клерк.

— Карманная кража, с сообщником, — заявил Калеб.

— Ага, внезапное признание! — удивился Принсеп. — Добавь-ка попрошайничество без лицензии, а еще воровство и незаконное проникновение.

Клерк посмотрел на Принсепа, отложил ручку в сторону и аккуратно промокнул перо клочком ткани.

— Я могу вписать только одно официальное обвинение, сэр, — тихо произнес он. — Быть нелегалом в «Парке» плохо, но пока что не является настоящим преступлением.

Повисла пауза; Калеб переводил взгляд с одного на другого. Из тюремной камеры опять послышалось пение. Кто-то из Зевак рассмеялся. Калебу представились темные кирпичные клетушки с крысами, где-то внизу, глубоко в недрах зданиях.

— Так как же, сэр? — спросил клерк.

— Пиши пока что «карманные кражи». А ну, вытряхивай все из карманов, молодой человек.

Калеб опустошил глубокие карманы своего сюртука и выложил все на конторку.

— Так, составишь опись, — поручил Принсеп клерку.

Тот со вздохом обмакнул перо в медную чернильницу и не спеша продолжил писать.

— Место и время задержания?

— Фаррингдон-роуд, Лондон, Город Прошлого, первый район, восемь сорок пять утра, первого ноября сего года от Рождества Христова и т. д. и т. п., — продиктовал Принсеп.

Клерк подвинул полицейскому свой журнал, тот взял ручку и что-то вписал на страницу.

— Подписано и засвидетельствовано арестовавшим офицером в присутствии, и так далее… — зачитал клерк и промокнул подпись.

Принсеп окликнул патрульного в униформе, и они вдвоем повели Калеба в какую-то дверь позади конторки. Они шли по темному коридору, со всех сторон были двери. Пьяное пение отсюда слышалось громче, свет был тусклый. Кроме диких завываний раздавались и другие, тревожные звуки — тычки и удары. Патрульный постучал в дверь в самом конце коридора. Открыла женщина в накрахмаленном фартуке и белом чепчике.

— Заберите и сфотографируйте его, — приказал Принсеп.

— Будет сделано, инспектор, — откликнулась женщина.

Хватпол и владелица кошки отправились в восточную часть города, туда, где возле Алдерсгейта располагалась больница и морг. Здесь теснились кареты «скорой помощи», всюду мелькали озабоченные люди с носилками. У заднего входа санитар «скорой помощи» вытирал окровавленные руки о кожаный фартук. Женщина с кошкой отвернулась и стала смотреть на оживленную улицу.

— Дурдом с утра творится, — поделился санитар. — На поезде авария, в туннеле. — И осклабился коричневыми зубами. — Четыре трупа, остальным кому руки-ноги поотрывало, кому после отрежут… А еще поговаривают, это вроде специально устроили. Говорят, подлый террористический акт. Пытаются валить на Фантома. Врут, небось, этим на потеху. — И кивнул на группку чего-то выжидающих Зевак. — Ладно, они-то, в конце концов, за это платят, а если повезет, еще и парочку ампутаций посмотрят.

Хватпол вытащил из жилетного кармана пятифунтовую банкноту.

— Меня интересует совершенно другая жертва, — сообщил он. — Я говорю об убийстве. Сюда доставили труп зарезанного — настоящую, а не воображаемую жертву Фантома. Его, должно быть, с час назад привезли.

— А, да, — припомнил санитар, вперив взгляд в банкноту. — Как не привезти, привезли, настоящую жертву Фантома…

— Вот я его-то и имею в виду.

— Желаете взглянуть на покойного? — протянул санитар, как бы передразнивая торжественный тон владельца похоронного бюро. — Что, дама хочет лично посмотреть на знакомого?

— Вроде того, — подтвердил Хватпол, наметанным движением подсовывая банкноту.

Санитар схватил деньги двумя окровавленными пальцами и быстро спрятал под фартук.

— В таком случае, прошу за мной, — пригласил он и повел посетителей в больницу.

Внутри открылся мрачный коридор с блестящим мраморным полом, запятнанным кровью. Посетители прошли через приемный покой; здесь лежали на носилках жертвы железнодорожной катастрофы. У подножия лестницы толпились Зеваки, рассчитывающие попасть в хирургическое отделение и посмотреть операции. Зрителей удерживал целый строй полисменов. Мимо протиснулся доктор в белом халате, крикнул:

— Скорее со мной!

— Мне пора, — буркнул санитар Хватполу. — То, что вам нужно, найдете в подвале. Последняя дверь по коридору, идите на запах.

«Те, кто тебя ищут, ни за что не ожидают, что ты будешь танцевать и прыгать на канате перед толпами восхищенных зрителей, ни от кого не скрываясь. Мы спрячем тебя у всех на виду, как лист на дереве. Это старый фокус. Скажем, будто ты из России».

Из России так из России, я не возражала. «Блистательная Ева из далекой России!» — стал объявлять Яго под звуки горна.

Как-то раз Яго весь вечер работал в повозке, что-то пилил и сколачивал. Потом он показал мне, что получилось.

«Это запасной выход, фальшивый пол, наподобие тех приспособлений, которые мы используем для фокусов, — объяснил он. — В крайнем случае выскользнешь из повозки и убежишь. Никогда не угадаешь, когда такая штука может потребоваться тебе или кому-то из нас. Коли на тебя охотятся оборванцы, излишняя осторожность не помешает».

Во время каждого моего выступления, всякий раз, как я танцевала и подпрыгивала на канате в белом муслиновом платье, неизвестный юноша стоял внизу.

Он будто специально всякий раз оказывался в первом ряду зрителей. Я искала его взглядом и всегда находила, всегда знала, что это он и где именно в толпе он стоит. А еще я буквально чувствовала, как он провожает меня взглядом по канату. Почему-то именно его глаза всегда меня буравили.

«По-моему, тебя преследуют, Ева. Какой-то молодой человек снова и снова приходит смотреть на тебя, и я не знаю, стоит ли ему доверять», — говорил Яго.

Из всех людей, которые посещали мои выступления на канате, я по-настоящему замечала только его одного — веселого парня с широкой улыбкой и темными глазами.

Однажды юноша дождался конца выступления, подошел к нашей лошади, Пелау, и стал чесать ее за ухом, изображая равнодушие. Когда я вышла на ступеньки из повозки, он старательно отводил взгляд и даже не пытался со мной заговорить. Все равно я его заметила, а потом Яго его шуганул — индиец всегда меня оберегал.

«Не волнуйся, Яго, — сказала я. — Разреши нам в следующий раз поговорить».

Стену в каморке, напротив окна, забранного железной решеткой, занавешивало широкое белое полотнище. На фоне этой простыни стоял высокий табурет, с непонятным приспособлением в виде медной скобки. Рядом стоял полицейский с какой-то прямоугольной табличкой. Женщина продиктовала цифры:

— Один, девять, два, четыре, восемь. Полисмен стал царапать мелом на грифельной доске в деревянной раме; с обратной стороны к раме крепилась веревочная петля. Закончил и показал табличку.

Женщина прищурилась и кивнула. Полицейский нацепил грифельную табличку на шею Калебу, цифры оказались у него на груди. Чопорная служительница достала острую металлическую расческу и зачесала густые волосы юноши назад, убирая их со лба.

— По крайней мере вшей нет, — бесцеремонно прокомментировала она.

Прямо напротив Калеба обнаружилась старинная фотокамера — фотоаппарат в ящичном корпусе.

— Один момент! — воскликнул служитель в белом халате.

Калеба усадили на высокую табуретку. Зафиксировали голову у стены с помощью медной скобки, чтобы шеей нельзя было дернуть. Одна коленка у юноши нервно подрагивала. У дальней стены помещения тихо сидели несколько Зевак.

Грифельная табличка казалась ужасно тяжелой, веревка впивалась в шею. Служитель в белом халате засунул голову под черное покрывало на ящике фотоаппарата.

— Не двигайся, — потребовал полицейский. — Дайте свет!

Помещение внезапно озарилось ярким светом.

— И… раз, два, три… готово! — раздался голос из-под покрывала. Полисмен поместил большой медный диск перед глазком камеры. Что-то громко щелкнуло; освещение в комнате потускнело.

Калеб моргнул и поежился, попытался повернуть голову, но медная скобка прочно удерживала его на месте. Служительница ослабила зажим, сняла с несчастного табличку и стерла меловый номер.

— Следуй за мной, — приказала она и повела его по шумному и мрачному коридору в главный зал полицейского участка.

Теперь на лавке вдоль кафельной стены расселись нищие, случайные зрители, модники, Зеваки и… Кого тут только не было! Калебу велели сесть ближе к конторке. Он уткнулся взглядом в пол: везде опилки, под скамейкой целая куча. Местами — красные пятна крови. Юноша испугался, что вот-вот увидит в груде опилок чьи-то выбитые зубы. Он не хотел поднимать головы, чтобы не встречаться взглядом ни с Зеваками, ни с остальными зрителями на скамейке. Вспоминал о своем несчастном отце. Сейчас бы что угодно отдал, только бы услышать его голос, его занудные рассказы на любую тему! А ведь сам сбежал от него! Калеб засомневался, правильно ли поступил. Когда оборванные бандиты подбросили ему нож, когда полилась кровь… действительно ли отец крикнул «Беги!»? Или ему все почудилось от испуга и он побежал напрасно?

Вошел инспектор Принсеп, на ходу коснулся плеча Калеба.

— Ты смотри у меня, — пригрозил он. — 19248, так называемый Браун, Калеб. Я за тобой прослежу, не терплю воришек и карманников!

Калеб поднял голову, синие глаза его вспыхнули.

— Я не во… — начал было он, но вспомнил, что уже признался в этом, и торопливо опустил голову.

Принсеп стремительно вышел из помещения на улицу. Калеб сидел на скамейке; время шло. Юноша разглядывал пол, пытаясь сосчитать кровавые капли среди опилок. Тихо постукивали стрелки часов: «Тик-так, тик-так». Где-то в глубинах здания зазвенел звонок. Полицейский в униформе о чем-то переговаривался с клерком за конторкой.

Калеб сидел в одиночестве на длинной скамейке и ждал; центральный вестибюль освещался газовыми лампами. Долгие часы он рассматривал пустоту, терпел на себе пристальные взгляды Зевак на экскурсии, а потом ненадолго задремал…

Очнулся он от звука распахнувшейся двери.

Уильям Лейтон прятался у двери в гостиную в своем историческом доме в районе Спиталфилдс. Он притворил дверь так, чтобы осталась крошечная щелка, сквозь которую едва можно было разглядеть миссис Боултер, экономку. Она определенно что-то замышляла. За то время, что Лейтон сидел в своем кабинете на втором этаже, он заметил, что один и тот же оборванец дважды прошел мимо дома. В первый раз бродяга замедлил шаг и оглянулся на парадную дверь, затем последовал дальше. Вскоре на крыльце возникла миссис Боултер, осмотрела улицу и снова скрылась в доме. Примерно через минуту тот же самый оборванец прошел в обратную сторону, задержался ненадолго у двери и двинулся прочь.

Лейтон быстро и тихо спустился по лестнице на первый этаж, прокрался по коридору, обшитому зелеными панелями, мимо портретов лжепредков, проник в гостиную, свою пещеру, битком набитую всяческими сокровищами, и стал ждать. Разумеется, в коридоре появилась нервничающая миссис Боултер; она-то была уверена, что Лейтон наверху, у себя в зале для спиритических сеансов. Экономка распахнула дверь на улицу. Лейтон наблюдал. В этот миг в дом ворвался Псалтырь, схватил миссис Боултер и отшвырнул ее в сторону.

— Отпусти меня, гаденыш! — взвизгнула она.

— Не заводись, мамаша. Где его милость? — справился Псалтырь.

— Наверху, — заявила миссис Боултер, отряхивая передник и поправляя черное гагатовое ожерелье.

— Вообще-то внизу. — Лейтон высунул голову из гостиной.

Вздрогнув, миссис Боултер машинально метнула взгляд на распахнутую уличную дверь, решительно покачала головой и захлопнула створку. Жест предназначался для Лейтона, чтобы он подумал, будто экономка сердится на Псалтыря, но хозяин дома догадался, что его прислуга подала некий знак кому-то на улице.

— Сюда, мистер Маккредди, — пригласил он. — Скорее!

Оказавшись в гостиной, хозяин предостерегающе приложил палец к губам и выглянул в окно. И точно — по другой стороне улицы, по направлению к церкви прогуливался тот же самый оборванец.

— Она что-то задумала, — вполголоса объяснил Лейтон Псалтырю.

Парнишка смотрел озадаченно, как перепуганный кролик.

— Что вы имеете в виду?

— Не сейчас… и вообще, где ты пропадал и что раздобыл для меня?

Псалтырь выгрузил содержимое своих потайных карманов и вывалил на столик в гостиной.

— Еще много чего было, — объяснил он. — Осталось в карманах у другого парня, его Принсеп с омнибуса стащил.

— У какого еще парня? — переспросил Лейтон. — Подожди-ка, угадаю… очередной несчастный и заблудший?

— Можно и так сказать, — согласился Псалтырь. — Такой приличный парнишка, примерно мой ровесник, респектабельный Зевака. Его отца похитили. И еще одного типа пришили, а оборванцы обвинили этого мальчишку, и он сбежал. Я на него наткнулся, когда он бродил возле железнодорожной станции. Весь как не в себе.

— Похитили? — заинтересовался Лейтон. — Кого похитили?

— Его отца. Утащили оборванцы. Он наказал своему парню бежать.

— Когда мне говорят «похитили», я слышу «выкуп», слышу «вознаграждение от признательной Корпорации», — пробормотал Лейтон. — Где сейчас этот потеряшка?

— Да Принсеп куда-то его уволок, надо полагать, в полицейский участок на Фаррингдон-роуд.

— Пора его оттуда забирать. За что его упекли?

— Мы промышляли в омнибусе, толпу Зевак чистили, и Принсеп за это его схватил… но теперь-то уж они нашли добычу у него в карманах.

— Значит, за карманные кражи. Должно хватить письма и взятки.

Дом был похож на неумелый детский рисунок. Снаружи деревянные части были окрашены в темно-синий цвет: и оконные рамы, и ставни, и входная дверь. Четырехэтажное строение возвышалось мрачно и грузно, мансардные окошки темнели в рядок под самой крышей. Псалтырь нащупал ключ в кармане темно-синего камзола, отпер главный вход и пригласил Калеба в дом. В вестибюле, обшитом темно-зелеными деревянными панелями, слабо пахло растаявшим воском, ароматическими свечами и ванилью, пылью старинных тканей и подлинной историей.

Псалтырь запер дверь, быстро повернулся к своему спутнику и приложил палец к губам. Казалось, в подобном доме гостей должен встречать ливрейный лакей или дворецкий или хотя бы горничная, однако внутри выжидающе тикала, позвякивала и чуть слышно гудела гулкая тишина. Повсюду чувствовалась роскошь и ухоженность. Старинные на вид картины — портреты маслом и гравюры с видами Лондона — глядели со стен. На первый взгляд типам вроде Псалтыря в этом доме находиться не следовало, не говоря уж о том, чтобы иметь ключ от входных дверей.

Псалтырь повел своего гостя наверх.

Они вошли в гостиную на втором этаже. Здесь было лишь немногим больше света, чем в прихожей. В подсвечнике над камином горела одинокая свеча. Подобные интерьеры Калебу прежде доводилось видеть только в музеях. Здесь, как и во всем доме, царили в изобилии очень ценные даже на вид вещи. Широкие половицы, натертые воском, устилали яркие ковры с восточным орнаментом. В центре комнаты расположился полированный овальный столик в окружении изящных стульев; еще несколько старинных кресел беспорядочно выстроились у стены. В одном углу пристроился черный портшез. Псалтырь уселся на низкую кушетку у окна с захлопнутыми ставнями.

— Не стесняйся! Садись сюда, вот так. Что за дом, а? — прошептал он. — Что называется, достойный дом, аутентичный, подлинный насквозь. Нам тут хорошо живется! — Он тихо хмыкнул и покачал головой. — Владелец этого разврата в общем-то безобидный тип… — Псалтырь ненадолго задумался. — Коллекционер, вот как это называется! С ума сходит по всякому такому старью и по старым домам тоже, называет их своими «трофеями», своими «сокровищами». У него есть антикварный магазин, возле Холборна, а сам он проживает в этом древнем доме, чрезвычайно респектабельный джентльмен. Я выполняю для него всякие поручения. Помогаю находить особенные вещицы, понимаешь? И что может быть лучшего для твоего покорного слуги Псалтыря-карманника, чего ему еще желать от жизни?

Он встал и отошел к стене, к одной из витрин с антиквариатом. Распахнул дверцу и достал графин, наполнил бокалы, протянул один Калебу.

— Залпом, — посоветовал он. — Только тихо.

Калеб осушил протянутый бокал. Горло моментально обожгло одновременно и жаром, и холодом — ужасное ощущение. Юноша едва не поперхнулся и закашлялся.

— Я же просил тихо! — Псалтырь забрал стакан у приятеля. — Это его лучший бренди.

Сверху послышался какой-то шум, шарканье шагов над головой.

— Ну вот, мы его всполошили.

После бренди все тело Калеба обдало жаром.

— Кого? — спросил он.

— Да коллекционера же, моего босса, — объяснил Псалтырь, кивая на потолок.

Буквально через минуту дверь распахнулась, и в гостиную вошел Уильям Лейтон.

— Так-так, мистер Маккредди, что ж это вы шумите? Известно ли вам, который час?

Псалтырь встал и расплылся в своей фирменной обаятельной улыбке.

— Простите, я же только что вернулся из полицейского участка! Вот, привел нашего беднягу, мистер Лейтон.

Лейтон прошел в середину комнаты. На нем был темный жилет и белая рубашка с пышными рукавами, высокий воротничок и широкий белый галстук. Некогда темные волосы припорошила седина; хозяин дома предпочитал носить длинные баки. Он уставился на Калеба сквозь очки в золотой оправе.

— Отчего, задаю я себе вопрос, отчего этому относительно респектабельному молодому человеку понадобилась помощь таких бездельников, как мы с тобой, Иафет? — добродушно промолвил он, подходя к газовой лампе и чиркая спичкой. Комната осветилась мягким зеленоватым светом. — Смотрю, вы приобщились к бренди, — продолжал Лейтон, кивая на графин на полочке.

— Простите, мистер Уильям, я боялся, он лишится чувств, — объяснил Псалтырь.

— Расскажите мне, что с вами случилось, — негромко предложил мистер Уильям.

И Калеб рассказал.

В пересказе все события звучали до ужаса достоверно, и правдивость этой реальности внезапно снова потрясла юношу, как будто удар молотком в живот. Калеб бессильно откинулся на софу.

— Налейте ему еще, мистер Маккредди.

После одного-двух глотков бренди Калеб сел прямее.

— Меня обвинили в убийстве те, кто его убил! Теперь везде висят плакаты «Разыскивается» с описанием, достаточно похожим на меня.

— Точно, — подтвердил Псалтырь. — Я видал один в участке в Фаррингдоне.

— Обвинение в убийстве — дело серьезное в этом городе, дело, я хочу сказать, дорогостоящее. Пока что лучше вам побыть здесь, с нами. Интересно, все это очень интересно… — пробормотал Лейтон.

— Спасибо, что спасли меня, — поблагодарил Калеб.

— Я могу на кое-кого надавить, если нужно, — отозвался Лейтон. — Могу кое-кого подмазать, если что. Псалтырь мне рассказал о твоих обстоятельствах, и у нас родился планчик. Я вполне понимаю, что это значит — потерять друзей, оказаться в одиночестве в этом городе и какой это, должно быть, ужас для тебя…

Инспектор Лестрейд в сопровождении двух патрульных Корпорации взбирался по ступенькам штаб-квартиры «Баксоленда». Ночной портье выпрямился по струнке и, едва завидев гостя, с напускной искренностью отдал честь. Инспектор стремительно преодолел центральную лестницу и направился прямиком в кабинет Абеля Баксоленда. Патрульным он жестом велел подождать снаружи, а сам распахнул двустворчатую дверь и вошел.

Мистер Баксоленд пристроился на верхушке крутой стремянки и осматривал свой миниатюрный город. В помещении было почти совсем темно, не считая крошечных лампочек и огоньков, мигавших в недрах распростершейся на полу модели.

Двери отворились и со стуком захлопнулись; хозяин обернулся ко входу.

— Ну что? — вопросил он.

— Добрый вечер, Абель, — произнес Лестрейд. — Докладываю: мы были правы. Труп оказался телом доктора Малхерна. Мой человек подтвердил. Он водил на опознание личную знакомую Джека.

Баксоленд, сидя на стремянке, разглядывал с высоты свой город: крошечные дирижабли, мерцающие над улицами, модельки паровозов, с пыхтением двигающиеся по железнодорожным путям.

— Боюсь, что местная полиция опередила вашего человека, — грустно отозвался Баксоленд. — Посмотрите у меня на столе.

Лестрейд обогнул огромную модель города и оказался возле стола хозяина кабинета. Здесь горела масляная лампа, освещая стопку корреспонденции. На самом верху лежал вскрытый коричневый конверт.

— Внутри смотрите, — объяснил Баксоленд.

Внутри обнаружилась официальная фотография арестованного, сделанная в полицейском участке, и рапорт.

— Внимательно смотрите, — велел Баксоленд.

— «Номер 19248, — инспектор зачитал вслух. — Вор-карманник, признался, задержан в омнибусе при попытке ограбления».

— Он назвался дежурному клерку.

— Понятно, понятно, тут все написано… Ах, вот оно что! «Фамилия: Браун; имя: Калеб».

— Фамилия Браун; имя Калеб. Да-да, тот самый. Ваш человек пытается отыскать мальчишку и отца, а тут, смотрите-ка, местные изловили одного из них и усадили перед фотокамерой в полицейском участке. Забавно, вам не кажется?

— Прошу прощения, Абель, я предполагал…

— Напрасно. Этот юноша — сын Люция Брауна, некогда моего партнера, основателя и здешнего первопроходца. Стоит ли еще что-то говорить? Калеб Браун оказался в страшной опасности, так же, как и мой драгоценный Джентльмен… я должен его спасти, а чтобы спасти, его следует отыскать! Нам выпал шанс, наконец-то настоящий шанс! Вот только в силу своей тупоголовой некомпетентности местный дежурный отпустил юного Калеба Брауна… Куда бы вы думали? К этому жулику Уильяму Лейтону, представляете? По поддельным документам! За «скромную компенсацию» в двадцать фунтов! Тут все написано, черным по белому, печатными буквами: время задержания, так называемый залог, адрес, все. А теперь передайте эту информацию вашему человеку, немедленно.

— Конечно, сразу же, прошу прощения…

— Позвольте перебить вас, Лестрейд. Никакой болтовни, никаких извинений! Кстати, прежде чем уйдете, взгляните на самую верхушку старой «Башни 42», вот здесь, на городской модели.

Инспектор всмотрелся в миниатюрную копию приговоренного к сносу здания, последнего в своем роде, увешанного крошечными предостерегающими табличками. На самой вершине стояла миниатюрная фигурка в плаще и маске, с высоко воздетыми руками. В руках фигурка держала крошечную окровавленную, отрезанную голову.

— Фантом, — произнес Баксоленд. — Молитесь, чтобы он готовился притащить наверх не вашу голову и не мою.

На следующее утро Калеб проснулся очень рано, от звука шагов в комнате. Вначале, пока сознание еще туманилось в полусне, юноше почудилось, будто бы он дома, будто бы к нему вошел отец… Калеб быстро сел в постели. Нет, это не отец; отца ему уж больше не увидеть! В комнату вошла женщина с землистого цвета лицом, в пыльном темном платье. Волосы у нее были болезненно-туго зачесаны назад и собраны в тугой пучок; на горле незнакомки поблескивали черные гагатовые бусины.

Она подошла к окну и грубо отдернула занавеску; серый утренний свет просочился в комнату. Женщина обернулась, уставилась на Калеба и недовольно буркнула:

— Так, новенький, значит? Как тебя зовут и где тебя нашли?

— Калеб, Калеб Браун, — испуганно ответил он.

— Доброе утро, Калеб Браун, если тебя и впрямь так величают.

— Да Калеб я, Калеб! — Юноша отбросил одеяло.

— А я миссис Боултер, веду здесь хозяйство, — сообщила она.

Глаза у нее были темные и сердитые, лицо равнодушное, строгое, неприветливое. Ни капли тепла, ни намека на приветливость, никакого выражения, кроме злобы.

— Ладно, живо приводи себя в порядок и спускайся в кухню, может, завтраком тебя покормлю. Нечего мямлить, я женщина занятая…

Через непродолжительное время к Калебу вошел Псалтырь.

— Доброе утро! — жизнерадостно воскликнул он, развешивая какую-то одежду на каминной решетке. — Вот, примерь-ка, малый, это наша форма. Одевайся и спускайся вниз.

Калеб надел предложенную одежду и поймал свое отражение в зеркале над умывальником. Волосы у него примялись, повисли надо лбом темными завитушками. В белой рубашке и темном жилете юноша стал казаться старше.

Над умывальником, прямо на зеркале была прилеплена украшенная мишурой картинка с надписью: «Господь есть Любовь». Ох, если бы только в это верилось!

Калеб сбежал по узкой лестничке в полуподвальную кухню. Свет проникал сюда сквозь мутные квадратные окошки на уровне мостовой. Миссис Боултер вручила юноше фарфоровую миску с кашей.

Калеб устроился у кухонного стола и начал есть, а экономка суетилась возле раковины.

— Он тебе уже назначил обязанности? — поинтересовалась она.

— Никто мне об обязанностях ничего не говорил… Я здесь надолго не задержусь.

Экономка отвлеклась от раковины и быстро оглядела Калеба с головы до ног.

— Ты похож на воришку, как и тот, второй. Ничем не лучше. В этом доме советую тебе держать свое мнение при себе, пока наверху не спросят.

В кухню ворвался Псалтырь.

— Доброе утро, мамаша! — Он налил себе чаю из чайника, который стоял на столе, и весело продолжил: — Мистер Лейтон просит юного мистера Калеба пожаловать в утреннюю гостиную, с завтраком на подносе.

Ровно в час дня, усердно вычистив еще несколько пар сапог и ботинок, Калеб нехотя поплелся из мрачной кухни в утреннюю гостиную. Он с трудом тащил по крутой лесенке тяжелый и неудобный поднос с обедом: тарелка горячего супа, хлеб с маслом и какой-то вонючий плесневелый сыр в затхлой тряпице. Наверху Лейтон уже сидел за столом, а Псалтырь пристроился на подоконнике и разглядывал улицу.

— Присядь-ка на минуту, Калеб.

Псалтырь поднялся со своего насеста и закрыл дверь в гостиную изнутри.

— Дело в том, — начал Лейтон, — что мы здесь существуем вне закона, а теперь и ты стал таким же. Местные власти нас не очень-то жалуют. Тебя объявили в розыск, плакаты уже наверняка повсюду развесили. Псалтырь, сводите-ка юного мистера Брауна наверх и покажите ему нашу комнату. Держи. — И кинул юноше ключ.

Псалтырь кивнул и повел Калеба наверх. Отпер одну из дверей в коридоре.

— У нас тут настоящая коллекция имеется, полные витрины! Я тебе покажу, если пообещаешь ничего трогать… хотя бы вначале?

— Обещаю, — отозвался Калеб.

За дверью обнаружилась небольшая, скудно обставленная комната, простая и невзрачная по сравнению с прихожей, но еще больше — по сравнению с остальными, битком набитыми и заставленными мебелью помещениями этого странного дома. Единственное окно было скрыто темно-зеленой шторой. На стене, над простым очагом тикали самые обычные часы. Псалтырь зажег газовую лампу на столике. Со стен метнулись тысячи отблесков, засверкали высоченные дубовые витрины за стеклом. Внутри на крючках и подставках расположилось огнестрельное оружие всех мастей. Маузеры, кольты, беретты, «смит-вессоны», кремниевые дуэльные пистолеты, винчестеры и самые разнообразные револьверы и винтовки из старинного военного арсенала — целые шеренги ружей тускло поблескивали по всей комнате.

Псалтырь отпер одну из витрин и вытащил тяжелый револьвер с деревянной рукоятью.

— «Ремингтон» 1858 года, — сообщил он. — Времен Гражданской войны в Америке. Я как-то раз прострелил из него колено бандиту из оборванцев, прямо на глазах у самого Фантома! Он меня знает. Угрожал мне лично и мистеру Лейтону. Еще у нас есть револьвер армейского образца, новая модель того же года, и «Спиллер энд Берр», и «Паттерсон» 1836 года…

Он взвесил оружие на ладони и принялся показывать Калебу, где какие детали.

— Патроны заряжать вот сюда, в это углубление, видишь, вот цилиндрик? Можно сделать шесть выстрелов. Он вращается: бах, бах!

Псалтырь крутанул барабан, и хорошо смазанный механизм несколько раз щелкнул. Воришка спустил курок; внутри гулко стукнуло — это боек ударил по пустому барабану.

— Зачем ему столько? — удивился Калеб.

— Ну, во-первых, они ему просто нравятся, сами по себе; он их коллекционирует. Потом есть момент так называемого профессионального использования; у него есть и другая жизнь за пределами этого дома и спиритических опытов. Он грабит банки и все такое, впрочем, уже давно ничего не делал, из-за Фантома. Фантом пригрозил, что зарежет мистера Лейтона, если тот не бросит грабежи — видишь ли, грабили банки мы весьма успешно. Да и я был не прочь иногда воспользоваться этими штуками… — добавил Псалтырь и снова крутанул барабан. — Между прочим, никогда не наводи пушку на человека, если не собираешься в него стрелять. Это тебе не шутки шутить, — предупредил он. — Вот у нас с мистером Лейтоном всерьез несколько раз случилось. Если б ты видел, что началось, когда я взял на мушку одного из оборванцев Фантома! Прямо в лоб ему прицелился!

Псалтырь расхохотался.

— Вот, — предложил он, — попробуй, возьми в руки. Давай же, не укусит! Может, и тебе когда-нибудь придется привыкать…

Карманник протянул оружие Калебу.

Юноша осторожно взял пистолет и внезапно ощутил прилив уверенности, непривычное возбуждение. То, что нужно! Оружие, защита против оборванных бандитов! Тяжелый пистолет пах смазкой. Калеб взялся за деревянную рукоятку, вытянул руку, прицелился в самый центр окна и нажал на спусковой крючок. Боек упал с тем же самым резким стуком, пистолет слегка подпрыгнул в руке.

— Мы тебе как-нибудь устроим настоящую тренировку, — пообещал Псалтырь и выдвинул ящик под витриной. В ящике оказалось полным-полно патронов, в коробках и россыпью. — Для этого револьвера…

Он сгреб пригоршню медных и латунных гильз. Зарядил один патрон и быстро крутанул барабан. Немного подождал, наблюдая за щелкающим вращением цилиндра, затем остановил одним движением руки. Ухмыльнулся, с застывшим лицом поднял револьвер и приставил дуло себе к виску.

— Никогда и ни в кого не целься, никогда, — повторил он.

Калеб кивнул.

— И кстати, Калеб, вот так тоже никогда не делай… — И медленно нажал курок.

Калеб инстинктивно дернулся, испугавшись, что сейчас раздастся выстрел и голова приятеля разлетится на куски в облаке красных брызг.

Вместо этого опять гулко стукнуло.

— Прости, Калеб, это всего-навсего ловкость рук, — произнес Псалтырь и разжал спрятанный за спину кулак. На ладони тускло блеснула пуля.

— Обычно мы надеваем две кобуры через плечо. — Он жестами показал, как выхватывает с пояса два ствола и целится с двух рук, сопровождая пантомиму реалистичными звуками выстрелов. — Может быть, однажды тебе тоже придется заряжать по-быстрому, если нас когда-нибудь загонят в угол и прижмут к стенке. Может, ты и оглянуться не успеешь, как уже сам все попробуешь. Понимаешь, это все против Фантома. Фантом — худший враг мистера Лейтона, худший его кошмар… да и мой тоже. Мистер Уильям на что угодно пойдет, лишь бы только отделаться от Фантома. Так что тебе, пожалуй, лучше всего оставаться здесь, будешь нам помогать, пока мы тоже тебе помогаем. Фантом управляет всеми здешними бандитами-оборванцами. Бандиты похитили твоего отца. И чтобы его отыскать, по-моему, тебе лучше всего держаться с нами, выследить, где их логово.

Он снова запер оружейную витрину и загасил лампу.

Калеб смотрел в улыбчивые глаза приятеля. Можно ли ему доверять? Он вел себя достаточно приветливо, и Калебу рядом с ним становилось немного легче. Но можно ли по-настоящему доверять такому вот фокуснику, мастеру воровать и отводить глаза? Может, Псалтырь специально все это подстроил? На каждой улице несчастного путешественника в «Прошлое» подстерегали страх и смерть, оборванные бандиты искали его в каждом темном углу. Он вскинул руку, точно белый флаг. Псалтырь схватил ее и затряс, сверкнул на Калеба волчьей ухмылкой и рассмеялся.

— Вот это правильно, вот это лучший твой поступок с тех пор, как угостил меня жареной картошкой!

Псалтыря, вырядившегося в нарядную ливрею лакея, отправили с поручением. Поверх камзола он все же нацепил свое пальто карманника, а в руках нес пакет, который мистер Уильям приказал доставить по нужному адресу.

Воришка пробирался по многолюдным улицам, ныряя в толпе Зевак. По пути умудрился даже кое-что стянуть, по мелочи: горсть монет, шелковый платок. Никто ничего не заметил. Посылку следовало доставить в некий дом, расположенный в одном из самых престижных районов города. Дворецкий принял пакет с парадного входа; взамен посыльному был передан конверт для мистера Лейтона. Все было проделано очень ловко, внутри дома, подальше от посторонних взглядов.

Псалтырь аккуратно припрятал конверт во внутренний карман и снова вышел на улицу. Теперь — ненадолго свободен!

— Скорей, — пробормотал он, скрестив руки на груди. — Скорее к ней! Я, кажется, сто лет ее не видел…

Настроение вдруг резко улучшилось. Он сбежал по ступеням лестницы и уверенно двинулся в лабиринт улиц. Утро было такое ясное, как будто в комнате, обычно сумрачной и тусклой, вдруг включили все лампы. Здания отбрасывали друг на друга четкие и резкие тени. Сырые тротуары и мощеные улицы непривычно сверкали, подобно ручьям, залитым солнцем. Псалтырь спешил по направлению к Холборну; вскоре послышались бой барабана и нестройные, громкие звуки горна. Воришка прибавил шагу и вскоре вылетел на Линкольнз-Инн-Филдс.

Толпа оживленных Зевак ломилась в скромную палатку, вывеска на входе в которую гласила: «ЗНАМЕНИТЫЙ ПАНДЕМОНИУМ ЯГО». Псалтырь протиснулся в самое начало очереди и заплатил несколько пенсов за вход.

Внутри было тепло. Какие-то Зеваки ели печеные каштаны, купленные у торговца на площади; люди шумно гомонили, предвкушая развлечение. Худощавый актер в акробатическом трико наигрывал какой-то мотивчик на трубе, еще один громко бил в барабан. Затем из-за кулисы появился сам Яго и под взрыв аплодисментов поклонился зрителям. Артист воздел руки вверх, и все затихло.

— Привет, Яго! — одними губами прошептал Псалтырь и осклабился.

— Дамы и господа, добро пожаловать в наш знаменитый Пандемониум Яго! Яго — это я! И я хочу без промедления представить нашу знаменитость, прибывшую к нам издалека, из далекой заснеженной России, восхитительную Еву!

Когда девушка танцевала на тонком канате, она делалась совершенно другой, раскачиваясь и кружась высоко над головами зрителей! Чем дольше Псалтырь смотрел, тем острее чувствовал в ней какую-то совершенно особую таинственность. Девушка замирала на канате, балансируя зонтиком, и вдруг подпрыгивала, да так, что вся толпа вздыхала от восторженного ужаса. Она делала сальто в воздухе (и, как обычно, Псалтырь думал, что это просто невозможно), а после опускалась на канат безупречно и четко, ни разу не запнувшись, и застывала неподвижно, с высоко поднятой головой. Она двигалась так уверенно и грациозно! Толпа ревела в восхищении и дико хлопала. Люди сидели практически вплотную, близко подавшись вперед, стараясь получше разглядеть восхитительную Еву. В завершение своего выступления артистка подхватила Яго — взрослого, хоть и худощавого мужчину — на руки и прошлась по канату, держа его на весу, балансируя, словно при помощи обычного шеста. Наконец-то она спустилась с каната вниз, на крошечную сцену, будто спланировала вниз, хоть это и было едва ли возможно, в замедленном падении. Она раскрыла солнечный зонтик и проплыла над толпой. У людей на миг перехватило дух, как будто при виде настоящего чуда. Артистка казалась неподвластной обычным законам физики. Псалтырь безуспешно высматривал проволоку, хоть какую-то поддержку, которая могла бы замедлить падение девушки с высоты, но ничего не было видно. «Что за трюк — непонятно, — размышлял он, — но очень ловко».

Ева легко приземлилась на постамент, присела в реверансе, а после вскинула головку, ослепительно сверкнула ясными глазами и одарила публику замечательной белозубой улыбкой. Настоящая красавица: идеальная нежная кожа, тонкие черты лица, узкий подбородок, задорно вздернутый носик и, самое главное, сияющие, изумрудно-синие глаза.

После того как представление закончилось, Псалтырь протиснулся сквозь толпу и нырнул под заграждение, которое отделяло Зевак от цирковых повозок.

Лошадь тихонько жевала солому, не обращая внимания на шум и гам. Псалтырь погладил животное, прижался щекой к теплому боку.

— Хорошая, — похвалил он, как будто рассчитывая на ответ. Лошадь покачала головой и одобрительно фыркнула.

Яго сидел на верхней ступеньке повозки, утирая лицо и затылок полотенцем. Он встал и посмотрел на гостя.

— Привет-привет! — произнес он. — Как поживает таинственный мистер Лейтон? Ты поосторожнее, а то однажды все закончится слезами. — Он добродушно ухмыльнулся. — Пристроить бы тебя на честную работу в цирке… Еву хочешь повидать? Конечно, представление смотрел?

— Конечно, — отозвался Псалтырь. — Она сегодня выступила лучше обычного!

— Она с каждым разом все лучше, — согласился Яго и громко постучал по ступеньке.

Ева показалась в проходе, легко спрыгнула из повозки на землю и вскинула изящную головку навстречу Псалтырю.

— К тебе пришли, — проговорил Яго.

Девушка протянула гостю руку, а Псалтырь, вовремя вспомнив о хороших манерах, слегка поклонился и неловко пожал протянутую ладошку. Прекрасные глаза цвета морской воды смотрели на него близко-близко; нежная кожа светилась безупречной свежестью.

Оба смущенно помолчали.

— Я видела, как ты погладил лошадь, — сказала Ева.

— Хорошая лошадь! — подхватил Псалтырь и, осклабившись, добавил: — Я вот все пытаюсь разгадать твой трюк в финале.

— Это никакой не трюк. — Она посмотрела на него, не мигая.

— У тебя такие глаза… — пробормотал карманник. — Забавно… я как раз на днях спас тут одного парня на улице, он из Зевак… Так вот, у него глаза ровно такого же цвета, как твои!

— Ты часто спасаешь людей на улицах?

— Так, иногда… Просто он попал в беду, а я его выручил.

— Ты по-доброму относишься к нашей лошади, по-доброму отнесся к этому юноше…

— Калебу.

— Калебу. Так вот, ты ему помог, значит, ты хороший! Я так и знала, что хороший! Придешь еще на наше представление?

— Конечно! — заверил Псалтырь. — И очень скоро. А может, и Калеба с собой возьму. Ты еще здесь будешь?

Ева обернулась к Яго.

— Мы еще немножко тут повыступаем?

— Зеваки придут, так выступим, если только никуда не уедем.

— Мне нужно вернуться домой, но очень скоро я опять приду! — пообещал воришка.

— Да-да, и снова непременно навести нас! — отозвалась девушка с ослепительной улыбкой.

Весь обратный путь до Фурнье-стрит Псалтыря преследовал мстительный туман. Карманник думал о Еве. У него было полным-полно знакомых девушек, но ни одной такой же, как она. Особенная! Он познакомился с красавицей, и к тому же она сочла его хорошим, добрым. Он испытывал к ней какую-то неведомую ранее близость, а ведь совсем ее не знал. Как же так? Псалтырем овладело головокружительное безумие.

Хмурым ноябрьским вечером в парадной гостиной мистера Уильяма Лейтона горело лишь несколько ламп. За последние полчаса в комнате постепенно собралась странная компания, состоявшая из зажиточных местных жителей и Зевак. В полумраке все расселись вокруг стола. Калеб собрал у гостей промокшие пальто, плащи, шляпы и шарфы и, как велено, развесил неподалеку от гостиной. Псалтырь взимал плату за вход — сплошь крупные банкноты. Стопка на серебряном подносе быстро росла.

Мужчины были одеты в темные фраки, сорочки с высокими белыми воротничками и парчовые жилеты, украшенные золотыми цепочками от часов. Дамы в строгих платьях из тусклого бархата темных оттенков зябко кутались в узорчатые шали.

Пришла пора начинать. Калеб затворил двойные двери, задернул изнутри тяжелые плотные портьеры. С большой помпой появился мистер Лейтон. Присутствующие выпрямились на стульях, точно школьники при внезапном явлении директора. Все с готовностью чего-то ждали. Калебу было велено стоять у стеночки, пока не понадобится.

Псалтыря нигде не было видно.

Лейтон занял свое место, ухватился за стол ладонями с растопыренными пальцами и заговорил.

— О, духи, благословите наши начинания! — воскликнул он. — Вдохните жизнь в науку! Науку, направленную лишь на то, чтобы раскрыть истину, чтобы помочь нам, всем нам, собравшимся здесь сегодня, осознать тайны жизни и утраты смерти, и те пограничные области, что лежат меж двумя этими мирами — миром живых и миром мертвых!

В комнате сделалось очень тихо, только шипели, трепеща, огоньки в газовых светильниках. Запахло чем-то сладким и душным, как будто где-то рядом распустился гиацинтовый бутон.

— Давайте все возложим ладони на стол и соединим наши руки…

Гости переплели пальцы, смыкая круг. Тишина сгустилась; все сосредоточенно склонили головы, затаили дыхание. Через миг раздался голос Лейтона:

— Ты здесь?

Долгая тишина.

Лейтон заговорил опять.

— Ты здесь? Если ты сегодня с нами, подай нам знак, какой угодно! Стукни по столу, сделай что-нибудь, яви свое присутствие собравшимся сегодня в этой комнате!

В следующую секунду раздалось покашливание (Калебу даже почудилось сдавленное хихиканье, идущее непонятно откуда) и резкий стук по столу. Одна из женщин изумленно взвизгнула, но тут же извинилась.

— Не размыкайте круг! Иначе придется начать все сначала! — воскликнул Лейтон. — О, если ты здесь, стукни один раз!

По столу громко стукнуло.

— Кто это? Юная мисс Берджесс? Стукни один раз, если да, два — если нет.

Тук.

— Добрый вечер, мисс Берджесс, и добро пожаловать!

Сидящие за столом притихли, опустив головы. В гостиной явственно похолодало.

— Вы сегодня материализуетесь?

Тук-тук.

— Будете ли вы с нами говорить?

Тук.

Снова тишина, которая теперь продлилась около минуты, а затем раздался юный детский голос. Калеб никак не мог понять, откуда идет звук, плывущий по комнате… Голос звучал приглушенно, как будто издалека, на фоне чуть слышимых, не поддающихся определению шумов.

— Помогите! Кто-нибудь! Помогите мне, помогите!

Гости заволновались, заворочались, оглядываясь в поисках источника прерывистого шепота.

— Не размыкайте круг! — предупредил Лейтон. — Как помочь вам, мисс Берджесс?

Снова тот же странный гул, снова голос:

— Помогите, помогите!

Гости заерзали, одна из женщин тихонько всхлипнула. Другая, в платье темно-лилового бархата, пробормотала, сдерживая слезы:

— Это моя Анни!

Сосед по столу подал ей платок.

— Не размыкайте круг! — воскликнул Лейтон. — Нам явлен голос, это чудо, подлинное чудо!

— Мама, где ты? — отчетливо произнес голос.

Дама в лиловом бархате вырвала руку, а потом вдруг спрятала лицо в ладонях и зарыдала.

Лейтон заговорил, четко и медленно, с некоторым раздражением в голосе, как будто ситуация повторялась уже не в первый раз.

— Мистер Браун, не могли бы вы прибавить свет? Эксперимент необходимо завершить немедленно.

Калеб очнулся от забытья и подкрутил газовые выключатели. Комната озарилась неярким светом. Гости заерзали на стульях, шумно выражая свое недовольство.

— Пожалуй, сейчас нам следует немного подкрепиться, а затем мы предпримем еще одну попытку контакта. Быть может, юная мисс Берджесс сможет материализоваться, — объявил Лейтон.

Зеваки терпеливо ждали, пока хозяин у приставного столика разливал по рюмкам шерри. Расстроенная дама в лиловом бархате стояла отдельно от остальных; Лейтон попросил Калеба проводить ее к выходу.

В коридоре Калеб подал даме плащ, та с трудом накинула его и обернулась к юноше.

— Все это глупые фокусы, правда же? — проговорила она и высоко вскинула голову. — Злые, жестокие фокусы!

Дама вышла на улицу, и Калеб захлопнул за ней входную дверь.

Наверху Зеваки снова разместились вокруг стола. Лейтон попросил Калеба притушить свет. Юноша прикрутил газовые рожки, и в комнате воцарилась прежняя мгла. Все еще раз взялись за руки; Лейтон откашлялся и заговорил:

— Вы все еще с нами, мисс Берджесс?

— Я здесь, — ответил срывающийся голосок.

Калеб стоял возле выключателя и ждал.

— Вы материализуетесь? — спросил мистер Уильям у темноты.

По столешнице громко стукнуло.

В дверях появилось молочно-белое свечение, померцало несколько секунд и сгустилось в неровный белый свет, немного ярче уличных туманов. В центре свечения возник едва различимый силуэт. За столом дружно ахнули, зрители затаили дыхание. Калеб сразу догадался, что все это какая-то иллюзия, вроде тех, которыми вечно хвастал его отец. То самое нечто, которое он якобы придумал и создал в самом начале существования «Парка Прошлого», когда он только начинал разрабатывать призраков и все такое прочее.

— Не размыкайте круг! — напомнил Лейтон. — Сосредоточьтесь на видении. Вы с нами, мисс Берджесс?

В комнате похолодало. В воздухе отчетливо виделся выдыхаемый пар; фигура в свечении широко раскинула руки.

— Помогите мне! Где мамочка?! — всхлипывал детский голосок, но на этот раз звук доносился немного иначе, словно откуда-то издалека. Силуэт в центре свечения был как будто девичий, в длинной белой ночной сорочке.

— Мисс Берджесс, спасибо, что явились к нам! Мы вас отчетливо видим. Не хотите ли сказать кому-то из присутствующих несколько слов утешения?

— Я хочу коснуться бедной мамочки, снова дотронуться до ее нежной руки…

За этим последовала тишина, и в комнате сделалось еще холоднее. Калеб ни секунды не сомневался, что все происходящее здесь подстроено. Наверное, какой-то голографический проектор… Сделано добротно, но призрак уж точно не настоящий! Однако люди за столом, кажется, все принимали на веру. Их эмоции буквально затопили комнату, и Калеб поежился… не только от холода. Ведь отец совсем недавно, когда они вместе шли от железнодорожной станции, говорил что-то о привидениях и иллюзиях, о специальных машинах и приспособлениях…

— Боюсь, что вашей матушки здесь нет, — проговорил Лейтон.

— Тогда я хочу дотронуться до любой руки! Хочу коснуться человека из вашего мира, который пережил горькую потерю. Хочу еще раз дать кому-нибудь утешение, прежде чем навечно отправлюсь во тьму!

За столом послышались вздохи и всхлипы. Теперь Калеб опознал голос: говорил Псалтырь — то ли с помощью какого-то специального искажающего устройства, то ли ловко имитируя девчачьи интонации. От этой догадки напряжение Калеба улетучилось, и впервые за несколько дней юноше захотелось расхохотаться во весь голос; впрочем, он удержался.

— Сейчас кто-нибудь коснется вашей руки, мисс Берджесс! — провозгласил Лейтон. — Мистер Браун, я знаю вашу печальную историю! Не могли бы вы подойти и принять утешение от нашей гостьи с того света, от нашей заблудшей души? Ведь вы и сами, как мне кажется, скорбите?

Калеб взглянул на Лейтона. Что за глупые шутки?

Мистер Лейтон жестом велел ему выйти вперед. Калеб нерешительно одернул форменную куртку.

— Все верно… но я не… — смущенно и нерешительно начал он.

— Пожалуйста, шагните вперед, приблизьтесь к ней. Ничего плохого не случится. Возьмите ее за руку, примите утешение от бедной, заблудшей малютки!

Калеб не двинулся с места.

— Я могу! — Какая-то дама встала из-за стола, протиснулась между стульев и, боязливо приблизившись к свету, с опаской потянулась к белой призрачной руке.

Вдруг снаружи громко стукнуло и вспыхнуло: яркий белый луч очертил периметр запертой двери, молнией полыхнул в сумраке гостиной. За столом кто-то вскрикнул, начался переполох. Видение замерцало, в комнате сгустилась мгла, откуда-то снизу повеяло холодом.

— Свет, свет, Калеб! — выкрикнул мистер Лейтон.

Калеб слишком быстро и слишком резко крутанул выключатели, и комнату озарило зеленоватым светом. Зеваки замерли в неловких позах, испуганно мигая и прикрываясь от возможных вспышек молний.

Дверь резко распахнулась, и в комнату влетел Псалтырь. Калеб заметил, что одна рука у приятеля затянута в белый рукав и белую перчатку. Какой-то оборванец с лицом, практически полностью замотанным в драный шарф, держал Псалтыря за горло, приставив пистолет к затылку. Еще один оборванец развязно вышел прямо в центр комнаты, решительно вытянул руку и в упор наставил пистолет в лицо мистеру Лейтону.

Оборванец застыл в центре комнаты, выставив перед собой револьвер.

— Не двигаться! Всем оставаться на местах! Теперь очень медленно поднимаем руки вверх, чтобы я всех видел.

Зеваки подняли руки, то же самое проделали и Калеб с Лейтоном.

Налетчик вытолкнул Псалтыря вперед, и тот, споткнувшись, растянулся на полу. В комнату вошел еще один оборванец с огромным мешком в руках. Первый, с револьвером, скомандовал:

— Все ценности — сюда! Наличные, часы, драгоценности, все, что есть, — в сумку! И медленно, медленно! Лейтон, выкладывай деньги, которые собрал за вход.

— Их здесь нет. Сейчас мой слуга за ними сходит…

— Пускай несет!

— Не могли бы вы, молодой человек, подняться наверх и снести сюда шкатулку с деньгами? Ключи у мистера Иафета.

Псалтырь стоял неподвижно, воздев руки вверх. Калеб стал нащупывать ключ от шкатулки в жилетном кармане приятеля, и воришка чуть заметно кивнул юноше.

— Живее! — приказал налетчик.

Калеб отправился к лестнице. Еще один вооруженный оборванец стоял на страже в дверях; под пристальным взглядом охранника юноша поднялся на второй этаж, отпер комнату и оказался в оружейной. Шкатулка с деньгами стояла на столе. Калеб обежал глазами витрины с целыми рядами тускло поблескивающих стволов, быстро приоткрыл дверцу и вытащил «Ремингтон». Уже заряжен. «Что я делаю?» — подумал он, но от испуга плохо отдавал себе отчет в собственных действиях. Он заткнул револьвер за пояс и одернул красноречиво встопорщившийся жилет. Взяв шкатулку с деньгами, Калеб запер за собой дверь и снова спустился в гостиную для спиритических сеансов.

Оборванный налетчик вывалил содержимое шкатулки в сумку, уже и без того набитую деньгами и драгоценностями, и обратился к собравшимся Зевакам:

— Дамы и господа, Зеваки и воришки, вы только что внесли свой вклад в дело великого Фантома и можете не сомневаться, что средства эти будут использованы по назначению!

Зеваки нестройно забормотали.

— Твой наниматель дорого за это заплатит! — заявил мистер Лейтон.

— Сомневаюсь, приятель, — отозвался налетчик. — Сначала тебе придется его отыскать, потому что теперь он и впрямь сверхъестественный. Он приходит из ниоткуда и уходит в никуда.

Налетчик подхватил сумку и попятился к двери. Потом взглянул на Калеба, протянул руку и вытащил спрятанный за поясом револьвер.

— Неплохая попытка, — заметил он. — Смелый парнишка.

Оборванец засунул револьвер к себе в карман, попятился к выходу, захлопнул за собой дверь и запер ее на ключ.

Даже после того, как дверь захлопнулась, мистер Лейтон так и не опустил рук вниз.

— Оставайтесь на местах, — посоветовал он перепуганным гостям. — Не двигайтесь, не торопитесь. Я им не доверяю…

Внизу грохнула дверь, послышался стук копыт и колес по мостовой.

— Уехали… — пробормотал Лейтон, опуская руки.

Тут же его окружили раздраженные Зеваки, наперебой требуя вызвать полицию. Все негодовали, всем было стыдно, что так легко дали себя ограбить. Озлобленные и разочарованные гости, дрожа от страха, суетились вокруг хозяина дома; дамы истерически рыдали.

Псалтырь стянул с себя белый нарукавник и перчатку и спрятал под столом.

— Вас хотели запугать, — объяснял Лейтон. — Я позабочусь о финансовой компенсации. Калеб, подай гостям пальто и проводи из дома. Я тоже в расстройстве; аура моя повреждена… Оставьте меня до следующего раза, друзья, когда все наладится.

Растерянные и рассерженные Зеваки наконец разошлись, и Лейтон бросился наверх, в оружейную.

— Ключ! — рявкнул он.

Он отпер комнату, зажег лампу и втянул Калеба и Псалтыря внутрь.

— Я вас не виню, вы тут ни при чем. Мне надо было раньше рассказать вам про Фантома и про меня, и про опасность, которая угрожает лично мне! Калеб, ты молодец, что достал револьвер. Может, удалось бы хоть одну сволочь достать или на выходе пристрелить… Жаль, времени не хватило!

Он осмотрел свою драгоценную коллекцию оружия.

— Хорошо, что ты не выстрелил. Они бы тебя на раз прикончили. — Лейтон выразительно щелкнул пальцами. — Ладно, вскоре он за все заплатит! На этот раз провокация удалась… Но в один прекрасный день, уже скоро, мы возьмемся за оружие, отыщем Фантома и разберемся с ним раз и навсегда!

Фантом быстро шел по темному, облицованному кирпичом туннелю. Тусклый свет ему ничуть не мешал; он превосходно видел при любом освещении, а ноги сами нащупывали путь вдоль рельсов. Навстречу прыснула крыса — не настоящая (хотя и они здесь водились), а механическая. Как ее сюда занесло? Крыса преградила путь вперед и взглянула на Фантома — глаза вспыхнули красным. Зверек поднял голову, запрограммировано оскалил ровные острые зубы и механически произнес:

— Не входить. Охраняемая территория. Охраняемая.

Фантом посмотрел на жесткие клочья вздыбленной крысиной шерсти.

— Здорово, братец крыса, — проговорил он, как будто даже с некоторым сочувствием в голосе. А потом высоко занес ногу в сверкающем черном ботинке и с силой опустил на спину грызуна. Разрушенный механизм печально и пронзительно скрипнул под подошвой. Фантом присел на корточки и с любопытством уставился на крысу: разбитые глазки мигнули красным и потускнели. «Теперь они насторожатся, — подумал Фантом, — но здесь слишком глубоко, сигнал из-под земли не пройдет».

Взмахнув плащом, Фантом преодолел последний изгиб туннеля. Еще несколько сотен ярдов по прямой — и показалась заброшенная станция. Масляные лампы, болтающиеся над платформой, освещали обрывки старых рекламных плакатов, развешанных по стенам: сверкали белоснежные улыбки, блестели в полумраке напомаженные кудри, восторженные лица склонялись над молчаливыми рельсами.

У края платформы сидел на страже один из оборванцев с винтовкой на коленях. Когда Фантом явился из глубины туннеля, охранник подпрыгнул от неожиданности.

— Опять заснули, мистер Джеймс? — уточнил Фантом.

— Нет, сэр! — Оборванец выпрямился и застыл по стойке смирно. — А остальные с вами?

— Нет. Где-то околачиваются. Зевак обирают. Вскоре объявятся.

Фантом запрыгнул на платформу и поспешил в вестибюль станции, прямо к лестнице. Над ступеньками эскалатора на ржавых металлических креплениях покачивались масляные лампы. Откуда-то сзади донесся шум, отдающийся эхом смех и гиканье оборванцев, спешащих из глубины туннеля.

Фантом вышел из дверей и оказался в древнем зале с билетными кассами, освещенном огромным количеством масляных ламп. У стены на ветхой кушетке развалились оборванцы, а в центре зала на жестком стуле сидел Люций Браун, связанный по рукам и ногам. На полу, рядом со стулом, стоял поднос с едой и приборами.

Люций исподлобья наблюдал за Фантомом; тот пересек вестибюль и вышел в круг света. Стянув с себя цилиндр, Фантом швырнул его одному из оборванцев, который неловко подхватил хозяйский головной убор. Затем Фантом стащил с лица черную маску, снял очки в серебряной оправе. Лицо без маски было бледное, кожа гладкая, а глаза — изумрудно-синие, как море.

— Я так полагаю, мои люди прикончили нынче одно из твоих созданий, — произнес Фантом.

Люций заметно напрягся; веревки резко натянулись.

— Спокойно, Люций, это не то и не тот, кто ты думаешь. Пострадала твоя машинка для создания призраков и спектральных проекций, дешевка для спиритических сеансов. Говорят, иллюзия — твоих рук дело. Что ж, богатые Зеваки и местные ротозеи заплатили за видение сполна, удивительно, как люди на это покупаются.

— Наверное, гордишься собой? — бесстрастно отозвался Люций.

— Да что ты, это ведь тебе следует гордиться! — откликнулся Фантом. — Представляю, создать подобное, да еще и увидеть в деле! Просто магия какая-то, а ты тогда волшебником получаешься, не так ли? Что же, твоя машинка лихо Зевак дурила, пока мои ребята не ворвались и не прикрыли лавочку.

Фантом улыбнулся несвойственной ему улыбкой. Лицо его в этот момент можно было бы даже назвать приятным, если бы не слишком белозубый, какой-то волчий оскал.

— Устал, что ли? — поинтересовался он у Люция. — Смотрю, тебя тут угощают, а ты ничего не ешь. Не по вкусу пришлось? К сожалению, я так мало о тебе знаю. Что ты обычно ешь? Какое у тебя любимое блюдо?

— Я не голоден! Человек в моем положении не думает о еде… Где мой сын?

— О, хороший вопрос! Довольно смешной, кстати, учитывая обстоятельства. Понятия не имею, где мальчишка. Жаль, конечно, — ведь я твердо намерен с ним познакомиться. Вы бы с сыном были оба здесь, если бы мои дуралеи не напортачили. Я так давно хотел увидеть вас обоих. И конечно, остается только одна…

— А с Джеком что?

Фантом развел руками и пожал плечами.

— Боюсь, очередная жертва, пополнившая преступную статистику… Знаешь, я ведь его осмотрел после смерти. Воспользовался случаем и заглянул внутрь. Бедный старый доктор Джек, он бы в любом случае протянул не долго. Сердце слабое…

Зловещий молодой человек стоял напротив Люция, горделиво скрестив руки на груди.

— Прошу тебя, оставь моего сына в покое, — проговорил Браун. — Если найдешь… Он ко всему этому не причастен!

— Все причастны — по крайней мере, на мой взгляд. Посмотри на эти орды, на толпы людей, что стремятся сюда и отдают свои жалкие гроши мистеру Баксоленду и компании! Едят дешевую еду, курят дешевые сигары. «Эй, давай посмотрим, как кого-нибудь повесят! Ах, какое ужасное происшествие! Ой, Джордж, ты только взгляни, какая жестокость — арестовали малолетнего преступника! Ух ты, взаправдашняя ампутация! Какая грязная, совсем как настоящая, ржавая пила!» А ведь есть и другие, не так ли? Те, кто стремится сюда лишь затем, чтобы полюбоваться на мои особые таланты…

Во время этой гневной отповеди Фантом, не отрываясь, смотрел на своего пленника, и глаза у него сверкали ярче обычного.

— И это все, что ты здесь видишь? — тихо переспросил Люций. — Никаких достижений, только нищета, преступления и нажива?

Фантом решил сменить тему, глаза у него загорелись иначе.

— Она ведь сбежала от твоего старого друга, доктора Джека, ее опекуна, так? Он отправил тебе письмо, после того как она удрала? Умчалась в огромный мир, смелая девушка, красавица! Теперь она одна, в огромном городе, прибилась к каким-то бродячим циркачам. Все удивительно аутентично, это уж наверняка, но вы ведь вряд ли готовили ее для подобной судьбы, верно?

— Лично я ничего не могу сказать о том, к чему ее готовили. Это не я придумал.

— Я так и знал. Вряд ли ты хоть что-то можешь объяснить про любого из нас. А знаешь, это ведь большое дело — то, что я заполучил тебя к себе, что ты сидишь вот так, передо мной, беспомощный и привязанный настоящей аутентичной веревкой к настоящему аутентичному стулу. Интересно, ты когда-нибудь боялся этого? Прерывал ли ужас содеянного твой невинный сон в уютном домике на тихой Шелли-авеню? Лежал ли ты когда-нибудь в холодном поту на этой самой Шелли-авеню, вспоминал ли обо мне, представлял ли мое лицо, гадал ли, что я задумал, под сладкие трели механических птиц… или кто там живет в твоем чистеньком, миленьком садике? Ждал ли с ужасом вот этой самой минуты?

— Нет, не ждал. Ты для меня не настолько значим.

— Что-то не верится. По-моему, я имею огромное значение. Уверен, что меня сейчас буквально все разыскивают. Рыщут по следу, стараются, как могут — хотя могут мало чего. Снаружи меня бы нашли в два счета, но здесь все по-другому. Мне кажется, они даже и не хотели бы меня отыскать. Я ведь главная достопримечательность в этом вашем городе чудес, не так ли? Если бы задуманное получилось так, как вы планировали, я стал бы главным аттракционом здешних мест и твой любимый мистер Баксоленд был бы страшно доволен, это уж точно.

В дальнем конце вестибюля постепенно собралась небольшая группа оборванцев. Некоторое время они наблюдали за этим обменом любезностями между Фантомом и его таинственным узником, затем один из оборванцев выступил вперед, на свет. Фантом повернулся и смерил смельчака взглядом.

— Ты что, на спор ко мне так близко подошел? Что ж, боюсь, ты проиграл, я занят.

— Нет, сэр, я хочу вам кое-что сказать.

— Рискуешь… надеюсь, новости того стоят. — Фантом подступил вплотную к дрожащему оборванцу.

Оборванец обнажил в ухмылке кривые желтые зубы.

— Я разыскал стоянку «Пандемониума Яго»!

Главный инспектор Лестрейд явился в пансион и спросил сержанта Хватпола. Хозяйка проводила посетителя в уютную гостиную. Хватпол оторвался от чтения и поднял голову.

— Добрый вечер, сэр, — поздоровался он. — Что привело вас сюда в этот час?

— Добрый вечер, сержант Хватпол, — отозвался Лестрейд. — Мистер Баксоленд лично попросил меня доставить вам вот это, срочно. — Он протянул конверт. — В местном полицейском участке задержали некоего правонарушителя, того самого молодого человека, которого вы ищете в рамках своего расследования. К сожалению, его выпустили по поддельным документам якобы на поруки. Здесь все подробности и адрес поручителя.

— И вы принесли это мне в такой час?

— Да, прошу прощения за позднее время. В данном случае я — только посыльный, — пояснил Лестрейд.

— А что, Баксоленду регулярно доставляют полицейские донесения? — удивился Хватпол.

— У него целый штат работающих на него полицейских. Вы прочли досье?

— Разумеется, — ответил Хватпол. — Вы мне что-нибудь еще хотите рассказать?

— Простите, что не могу поделиться с вами всем, что знаю… но я отчитываюсь только перед Абелем Баксолендом. Остальное разглашению не подлежит. Со временем вы все выясните, в этом я не сомневаюсь. Скажу только, что наконец-то получил разрешение выступить против оборванных бандитов. А теперь прошу простить, меня ждет кэб. Доброй ночи!

— Доброй ночи, инспектор!

После ухода гостя Хватпол вскрыл конверт. Внутри обнаружилась смазанная фотокарточка из полицейского участка, изображающая испуганного молодого человека с копной черных волос. На груди у юноши виднелась табличка с порядковым номером арестованного: 19248.

На карточке были выписаны аккуратным каллиграфическим почерком сведения об арестованном. Калеб Браун. Точно он, беглец. Кроме того, в конверте обнаружилась записка с указанием адреса некоего мистера Уильяма Лейтона, проживающего в доме 31 на Фурнье-стрит, за подписью мистера Иафета Маккредди, проживающего по тому же самому адресу.

На следующий день Хватпол с самого утра был на ногах. Он вышел из дома, дошел по многолюдным улицам до Фурнье-стрит и постучал в дверь дома номер 31. Открыла какая-то женщина в переднике.

— Сержант Хватпол из Скотленд-Ярда, — с улыбкой представился полицейский. — Я хотел бы повидаться с мистером Лейтоном.

Миссис Боултер не ответила на улыбку.

— Прошу вас обождать здесь, сэр.

Хватпола ввели в пышно обставленную гостиную. Очевидно, мистер Лейтон — либо обеспеченный добропорядочный обыватель, наслаждающимся всеми налоговыми льготами, которые предоставлялись резидентам парка, либо… либо глава одной из воровских шаек. Стол в центре комнаты был завален оружием, кобурами и патронташами. Сержант вытащил из кучи револьвер — подлинный, армейского образца. Он как раз крутил оружие в руках, когда в комнату ворвался Уильям Лейтон в развевающейся белой рубахе.

— Мы ожидаем неприятностей, сержант! Надо полагать, какой-то идиот из моих вчерашних гостей заявил об ограблении?

Хватпол кивнул.

— Уильям Лейтон, — представился хозяин, холеной рукой крепко стискивая пальцы гостю.

Сержант решил подыграть, воспользовавшись возникшей путаницей.

— Итак, сэр, возвращаясь к прошлому вечеру…

— Я проводил научную демонстрацию, а потом на нас напали, в этом самом доме! Ворвались и ограбили, всех до единого!

— Похоже, много им унести не удалось, сэр… — Хватпол кивком обвел драгоценное убранство комнаты.

— Все случилось так быстро… Напавшие забрали только деньги и драгоценности, то, что было в карманах и на шеях моих гостей. Я ничего не мог поделать, несмотря на то что в доме есть оружие… Кстати, прежде чем вы что-нибудь скажете, у меня в обязательном порядке имеются все лицензии и разрешения!

— В этом я не сомневаюсь, сэр, но отчего вы сами не подняли тревогу? — удивился Хватпол.

— Я бы сообщил, но подумал: какой в этом смысл? Я знаю, кто это сделал, и намерен по-своему защитить и себя, и своих будущих клиентов. Я не собираюсь полагаться на этот ваш некомпетентный и коррумпированный Скотленд-Ярд… О, простите, не хотел вас обидеть.

— Я и не обижаюсь, сэр, — отозвался Хватпол с дружелюбной улыбкой. — Кто находился в доме во время происшествия, сэр? Я имею в виду кроме ваших гостей?

— Моя экономка миссис Боултер, которая открыла вам дверь, мой ассистент мистер Маккредди, и мой лакей, больше никого.

— Можно мне с ними поговорить?

— Сейчас их нет, отправлены с поручениями. Впрочем, они подтвердят то, что я и так вам рассказал.

— Все равно, пожалуй, я зайду попозже, побеседую с ними.

— Как угодно, сержант. Послушайте, я могу только добавить, что нападающих было трое или четверо… Все — прихвостни Фантома, их еще называют оборванцами! Преступники хорошо вооружены и очень опасны. Один наставил мне между глаз огромный револьвер, я едва разглядел остальных. Ограбили меня и моих гостей и тут же уехали на двуколке.

— Больше ничего? — уточнил Хватпол.

— Одна дама ушла пораньше, — неуверенно припомнил Лейтон. — Она очень расстроилась, переволновалась… В общем, типичная Зевака. Она покинула нас незадолго до налета. Мой лакей проводил ее к выходу, и все. А теперь, простите, мне пора. Я человек занятой и в самом деле спешу. Мне нечего более добавить к тому, что я уже рассказал.

— Значит, вы полагаете, эта дама, которая ушла пораньше, работала на оборванцев?

— У меня нет причин так считать. Странно, конечно, что оборванцы заранее знали точное время нашего собрания — эти встречи проводятся для самого узкого, избранного круга гостей, я устраиваю их без огласки, только для самых достойных клиентов. Впрочем, есть у меня одна теория…

— Хотите добавить что-нибудь еще?

Лейтон покачал головой и позвонил в колокольчик; вошла экономка.

— Этот джентльмен уходит, миссис Боултер. Будьте любезны, проводите его к выходу.

— Всенепременно, сэр, — отозвалась та.

Хватпол подчинился и позволил проводить себя к дверям.

Сегодня приходил Псалтырь, хотел повидаться со мной после представления… а потом случилось кое-что странное. Сразу несколько странностей, связанных между собой и в некотором роде необъяснимых. Во-первых, он пришел не один. Вдвоем, и оба гостя были одеты, как объяснил Псалтырь, в ливреи лакеев: длинные темно-синие камзолы с металлическими пуговицами, жилеты и белые рубашки. Псалтырь привел с собой Калеба, того юношу, которого он подобрал на улице.

Калеб протянул мне руку, и во время рукопожатия я впервые хорошенько рассмотрела его лицо. Я вдруг вздрогнула, дернула рукой вверх, а потом, когда наши пальцы разжались, меня как будто что-то ужалило. Я пристально вгляделась в незнакомца и спросила:

— Мы когда-нибудь встречались?

— Нет, я тебя сегодня в первый раз увидел, — ответил Калеб. — Уверен…

— Просто я вдруг что-то странное почувствовала… — объяснила я. — Когда я пожала твою руку, произошло что-то странное, я ощутила некую связь с тобой… У меня такое иногда бывает. И глаза у тебя совсем как мои!

Калеб замялся, как будто не знал, что сказать. Вот только интересно, что он сам ощутил? Мне показалось, что-то такое было…

— Так, вы двое, хватит болтать! Не то приревную! — возмутился Псалтырь. — Будете нести подобную чушь, так мистер Уильям и вас затащит на свои научные сеансы.

— Что-то не нравятся мне эти его сеансы… — проговорила я.

— Особенно вчера бы тебе не понравилось, верно, Калеб?

Калеб помотал головой.

— Что случилось? — спросила я, все еще пытаясь разгадать Калеба. Он точно что-то почувствовал!

— Прямо посреди сеанса в дом ворвалась банда вооруженных оборванцев. Они всех ограбили, забрали у Зевак драгоценности и плату за вход!

Я внезапно перепугалась, захотела обнять Псалтыря, прижать его к себе, укрыть от опасностей! Сердце забилось быстрее. Я похолодела, только представив, как кто-то держит Псалтыря под прицелом, испугалась, как за саму себя… Если уж напали на дом моего знакомого, может быть, они и ко мне подбираются? Хотя, конечно, связь между мною и домом мистера Лейтона довольно мала.

Я разволновалась от всех этих мыслей и от близости Калеба — юноши, глаза которого были так похожи на мои.

Тут к нам подошел Яго. Псалтырь, представив ему Калеба, начал рассказывать об ограблении.

— Мистер Лейтон пакует вещи, распихивает все по коробкам. Отправит все на склад. Рисковать он ни за что не станет. И еще он думает, что Калебу на пару дней придется где-то спрятаться…

— Я собираюсь уехать из «Парка», на день или два, — отозвался Яго. — Думал вообще на какое-то время покинуть город, пожить в лесу, без суеты.

В мыслях у меня внезапно заплясали желтые и красные листья, в памяти возник какай-то смутный запах гари. Лес. Я вспомнила лес… И изо всех сил захотела туда!

А Псалтырь тем временем говорил:

— А вы моего приятеля с собой не возьмете, мистер Яго? Мистер Лейтон считает, что Калебу безопасное местечко не помешало бы. А я останусь, помогу вывезти из дома вещи…

— Да уж, — согласился Яго, — воображаю, сколько там всего придется паковать! Слышал я о твоем мистере Лейтоне и его коллекциях. Однако стоит ли нам брать с собой твоего друга… Без обид, просто я его совсем не знаю. Ему можно доверять?

— Дело в том, — сказал Псалтырь, — что на него ордер выписали, он в розыске, уже плакаты напечатали и все такое. Понимаете, он всего лишь безобидный Зевака, а полиция решила, будто он пришил какого-то старика. А старика-то оборванцы кокнули! И свалили на него, при свидетелях обвинили, и только.

Я вмешалась в разговор:

— Мне кажется, ему можно доверять, Яго. Я это чувствую!

— Как это ты так уверена, Ева? — удивился Яго.

— Совершенно уверена!

Итак, меня и юного Калеба решено было увезти в лес. Псалтырь волновался из-за меня. Он смотрел на нас с Калебом, на то, как мы стоим вместе, и лоб его прорезала тревожная морщина, никогда прежде мною не виданная на всегда таком улыбчивом лице. В этот миг я испытала какое-то новое чувство к Псалтырю, настолько сильное, что я едва не бросилась к нему с объятиями и поцелуями.

Они ехали по ничейным землям. На пригородных улицах все дома стояли заброшенными, окна заколочены серыми панелями с отверстиями для вентиляции. Треснутые крыши поросли травой, из труб выглядывали молодые побеги. Это, объяснял беглянке Яго, мертвая зона, нежилая территория, протянувшаяся от границ «Парка Прошлого» до окружавших его непроходимых чащоб. Все улицы к северу от «Парка» пришли в запустение. Путешественники дождались темноты, а потом осторожно приблизились к шлагбауму у древнего строительного заграждения, которое пестрело выцветшими знаками и объявлениями: «НЕ ВХОДИТЬ», «ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА», «СТРОИТЕЛЬСТВО ВЕДЕТ КОРПОРАЦИЯ „БАКСОЛЕНД“». Яго спрыгнул с повозки и вручную поднял шлагбаум с помощью специальной лебедки. Сам шлагбаум был закамуфлирован тщательно уложенными поверх него ветками и колючками. Повозка проехала. Оказавшись по ту сторону забора, Яго снова спешился и опустил шлагбаум на место, затем аккуратно замаскировал проход сорняками.

— Секретный путь наружу, — объяснил Яго. — За ним не следят, но осторожность все равно не помешает.

Путешественники двинулись по унылой дороге и наконец подъехали к заграждению совершенно иного рода: стена из некогда глянцевитого серебристого металла возвышалась по меньшей мере на сотню футов. По мере приближения Яго забеспокоился.

— Место тут опасное. Нельзя угадать, когда они надумают, что эту часть периметра пора ремонтировать, или поймут, что камера видеонаблюдения сломана. — Он махнул на небольшую серебристую коробочку, закрепленную на столбе, и хмыкнул. — Улыбайтесь, может, нас уже сейчас снимают… А как будем проезжать ограждение, посмотрите вверх — там видно кусочек небесного купола.

Действительно, поверх стены можно было различить гигантский барьер из затемненного стекла, который тянулся на сотни футов вверх, и конца ему было не видно. Поверхность отражала небо, и чем выше, тем менее видимой она становилась, пока и вовсе не растаяла в вышине.

Яго направил повозку вниз по склону холма, и путешественники въехали в ремонтный туннель, освещаемый рядами люминесцентных ламп, которые источали тусклое голубоватое свечение. Ева, распахнув рот, с изумлением разглядывала светильники.

— В чем дело, Ева? — удивился Калеб. Может, там, на крыше туннеля, что-то поразительное, а он не замечает?

— Какой свет… — пролепетала Ева.

— А, лампочки? — уточнил Калеб, показывая наверх. — Похоже на энергосберегающие галогенки.

— Да-да, — отозвалась Ева. — Они такие красивые, правда?!

— Прежде чем ответить, мой юный друг Калеб, — шепнул ему Яго, — полезно держать в уме, что Ева ни разу в жизни не покидала пределов «Парка Прошлого». Кроме «Прошлого» она еще ничего не видела и не знает. — Обычным голосом он продолжил: — Тут полным-полно интересного, Ева! Вот подожди, скоро лес увидишь…

С некоторых пор у меня стали появляться странные ощущения, как будто память внезапно спотыкается и выскальзывает на свободу… Меня это пугает. Однажды я рассказала Яго, что у меня бывают непонятные, непрошеные видения. Прежде никому о них не говорила… Уверена, что бы ни случилось со мной перед тем, как я оказалась в мансарде у Джека, то загадочное нечто, которое вызвало у меня потерю памяти, теперь возвращается и преследует меня.

В нашу первую ночь в лесу я ночевала в повозке, а Яго с Калебом спали снаружи, под навесом. Я долго лежала и вслушивалась в ночные шорохи, думала о Псалтыре и Калебе. С Калебом я испытывала робость, но в то же время рядом с ним мне было уютно. Мы ночевали порознь, в лесу, среди полночных шорохов, под звездами в огромном небе.

Воздух пьянил ароматами прелой листвы, дымом тлеющего костра. Повозка шевельнулась, как будто кто-то встал на железную ступеньку у входа. Я приподнялась на постели. Сквозняк качнул парусиновый полог, взъерошил мне волосы. Передо мной, кутаясь в бархатный занавес, стоял дрожащий Калеб. Бледные плечи покрылись мурашками.

— Что с тобой, Калеб? — встревоженно спросила я.

— Прости, — отозвался он. — Мне надо было увидеть тебя.

Он приблизил свое дрожащее лицо к моему.

— Я понимаю, Калеб. Не извиняйся.

— У тебя сердце бьется, слышно.

— Ну тебя.

Я взяла его за руки и крепко прижала его ладони к своему горлу. Он не двигался, шее стала жарко от его тепла. Я закрыла глаза, откинула голову назад и застыла. Он тоже ждал.

— Крепче, — тихо попросила я.

Он разомкнул пальцы и отнял руки.

— Я не понимаю, — пробормотал он. — Разве тебе не больно?

— Я сама не понимаю, — ответила я. — Мне просто хочется, чтобы ты крепче сжал меня за шею. Как будто…

— Как будто хочется почувствовать боль, Ева? — переспросил Калеб.

Он заглянул мне в глаза.

— У тебя удивительно яркие глаза, Ева, — произнес он. — Мне часто говорят, что у меня такие же яркие…

— Это верно, у тебя глаза совсем как у меня, — признала я. — И в уголках морщинки-лучики, когда ты улыбаешься… но это редко.

— Мне нечему улыбаться, — ответил он.

Я осторожно погладила нежную кожу у него на висках, а потом, сама не знаю почему, схватила его за руки, прижала его ладони к своим губам…

— Нет! — внезапно выкрикнула я и оттолкнула его от себя.

Происходило что-то непонятное, и мне невольно хотелось приблизить это… нечто.

Он в испуге отшатнулся. Я и сама перепугалась. Калеб нахмурился; синие глаза уже не улыбались.

Он вытащил бархатную подушку и уселся посередине повозки.

— Посиди со мною, Ева. Я тебя не трону. Ты испугалась, что я хочу сделать тебе больно? Хочешь меня ударить?

— Нет, — прошептала я, — ты не хочешь меня обидеть. Сама не знаю, почему я так дернулась, Калеб. Сама не знаю почему…

Я бросилась на подушку рядом с ним, оказалась так близко к земле, к острому запаху листьев и травы… Я легла на спину и стала смотреть снизу вверх на Калеба, на его впалую грудь, на кожу, бледную почти до голубизны в темноте повозки.

— У тебя над головой луна нарисована. Ты похож на лунного человека из детских книжек у Джека, — заметила я. Он лег рядом со мной, а я обняла его голову обеими руками, посмотрела ему в глаза и сказала: — А знаешь, я испытываю к тебе такое странное чувство… но совсем не то, что к Псалтырю. Тебя мне целовать не хочется!

— Да, знаю, — отозвался он. — Я к тебе то же самое чувствую.

Калеб повернулся, посмотрел прямо на меня, и тогда я опять притянула его ладони, заставила обхватить себя за шею, с силой прижала его большие пальцы к собственному горлу.

— Вот так… — шепнула я.

Я закрыла глаза; а он не отнимал рук, только постепенно ослабил хватку. Потом он склонил голову мне на грудь и прислушался к бьющемуся сердцу. Он укрыл нас обоих теплой бархатной тканью, я пристроилась у него на плече, и так мы и лежали рядом, привыкая с этой странной новой дружбе в теплом лесном сумраке. Больше между нами ничего не произошло. Я почти задремала в его уютных объятиях, с мыслями о Псалтыре, о его беспечном смехе и улыбчивых глазах. И вдруг что-то вспомнила, так внезапно и отчетливо! Другой лес и костер, прелый запах листвы, ракеты и фейерверки, взрывающиеся над древесными кронами, а еще… какие-то люди стояли полукругом и наблюдали за мной, а я прыгала над искрами почти затухшего костра… Джек аплодировал, смеялся, радовался чему-то… но чему?

Хватпол с нетерпением прождал несколько дней впустую: новостей не было, ответа от Хадсона так и не пришло. Наконец с первой утренней почтой из центра связи доставили коричневый конверт форматом с обычный лист писчей бумаги.

У себя в комнате Хватпол присел к столу, плеснул в тяжелый стакан немного виски — односолодовый, многолетней выдержки… как раз то, что надо, — и вскрыл досье.

Хватпол оторвался от страниц досье. Он испытывал беспокойство, даже страх. Даже не сразу осознал прочитанное. Люди-гибриды, персонажи, созданные специально, чтобы разыгрывать зловещие живые картины. Здесь, в «Парке Прошлого», занимательные автоматы и механизмы использовались повсюду. Однако неунывающие носильщики, величавые дворецкие и живописные стаи голубей — это одно, здесь же затевалось нечто другое, явление, очевидно, совершенно иного порядка… разоблачающее невероятную жадность и цинизм такого человека, как Баксоленд, человека, которым Хватпол всегда восхищался за его дальновидность, за мечту, за гениальное возрождение великого города прошлого! Он наконец-то прочитал между строк, понял все подбрасываемые ему Лестрейдом намеки; внезапно все прояснилось. Лестрейд обронил только, будто Фантом — «сверхъестественный». Неудивительно! Этот Джентльмен — всего лишь порождение больных фантазий: гибрид, которому с самого начала было предназначено убивать и потрошить живых людей. Доктор Малхерн, полуслепой старик, на самом деле оказался биоинженером, который работал с Люцием Брауном над проектом по созданию для «Парка Прошлого» некоего аттракциона под кодовым названием «Прометей». Они одновременно почувствовали, что больше не могут поддерживать эту затею. Как бы начертили линию на песке, границу, которую не стали бы переходить… Они привязались к одному из своих созданий — к девушке Еве, известной как Номер 2. Номер 1 — это, очевидно, Джентльмен, теперь называемый Фантомом. Интересно, кто же его так прозвал? Может, он сам себе имя выбрал? Он предназначался на роль Потрошителя, знаменитого лондонского убийцы, а Еве суждено было стать его вечной жертвой. Казалось бы, все эти догадки притянуты за уши, такая извращенная, нелепая бессмыслица… Но все же… Пожар разрушил здание, в котором работали над проектом «Прометей», — предположительно, в огне погибли все хранившиеся там разработки. Джек считался убитым, а его создания исчезли — сгорели, сгинули так же, как их создатель. Вот только они не погибли, никто из троих. Джек, обгоревший, быть может, от собственноручно устроенного пожара, сбежал в «Парк Прошлого», прихватив с собой Еву — воспитывать и защищать. С Джентльменом же, слишком жестоким, слишком буйным в силу своей искусственной сущности, Джеку было не сладить. Должно быть, он вырвался на волю и сделался Фантомом, тем самым Фантомом, который до сих пор рыщет в поисках предназначенной для него идеальной жертвы. А еще он, кажется, искал своих создателей, Брауна и Малхерна. С несчастным доктором Малхерном он уже разделался, а теперь заполучил в свои лапы и второго творца. Но пуще всего он жаждал отыскать бедную девушку, Еву, где бы та ни находилась. Ей грозила серьезная опасность.

Вопреки совету Хадсона Хватпол не стал жечь досье. Он сложил листки бумаги с отпечатанным на них текстом обратно в конверт и тщательно запечатал клейкий край. После поднялся к себе в спальню, вытащил с верхней полки шкафа саквояж и достал из него револьвер полицейского образца. Проверил барабан, надел дополнительный патронташ, прикрыв ремни пелериной и убрал саквояж обратно в шкаф. Когда сержант спустился в гостиную, часы над камином показывали четверть девятого. Вскоре начнется великий праздник грандиозного сноса. С улицы уже доносились возбужденные возгласы. Сержант притушил и масляную лампу, и газовый фонарь, так что комната погрузилась в полумрак. Пора навестить Фурнье-стрит.

Он уже собрался уходить, как в дверь громко постучали.

Ева замечталась в полудреме, но теперь вдруг очнулась в испуге; снаружи повозки слышались низкие, грубые голоса.

— Они внутри?

— Вроде, да.

Девушка приподняла краешек полога и осторожно выглянула наружу. Повозку окружили какие-то оборванные головорезы. Ева зарылась поглубже в занавес. Похоже, загадочные преследователи наконец-то отыскали ее. Яго давно убедил ее, что в подобном случае она должна в первую очередь думать о своем спасении. Теперь девушка ползком пробралась к тайному выходу в днище повозки, тихонько сдвинула фальшивую планку и выскользнула на волю, точь-в-точь как учил ее Яго. Беглянка тихо и быстро откатилась в густые кусты и стала наблюдать.

Один из оборванцев, покачивая коротким обрезом свинцовой трубы, громко зачитал слова, написанные на раскрашенной боковине повозки:

— «ЗНАМЕНИТЫЙ ПАНДЕМОНИУМ ЯГО»! Ага, устрою я им пандемониум…

Другие оборванцы, один костлявый, другой широкоплечий, расхохотались.

— Гасите свет, — приказал первый, со свинцовой трубой.

Тощий загасил фитиль; зеленоватый свет фонаря растаял, уступив густой и туманной ночной темени «Прошлого».

Ева лежала, боясь шевельнуться под кучей веток и листвы. В одной из соседних повозок заплакал ребенок.

Оборванец лениво побарабанил по хлипкой ступеньке у входа. Изнутри послышалось какое-то движение; Яго шумно распахнул парусиновый полог. Увидел оборванцев, он попытался задернуть полотнище, но не успел. Бандиты вцепились в него, стащили на землю, зажали рот. Ева и сама зажала рот руками, чтобы не расплакаться… и вспомнила руки Калеба на своей шее.

Даже из укрытия в кустах было видно, что Яго сильно напуган.

— Где она? — воскликнул оборванец.

Яго помотал головой.

— Позови ее, немедленно! — Бандит кивком приказал своим людям освободить Яго рот. Один из бродяг грубо провел грязными пальцами по губам Яго.

— Ее здесь нет… — хрипло выдавил акробат.

Полог повозки легко распахнулся и в проеме нарисовался заспанный Псалтырь.

Ева испуганно разжала руки.

— Не троньте его! — зашептала она, но слышали только листья.

Оборванец повернулся к Псалтырю.

— Где она? — тихо прошипел бродяга; дыхание его участилось, на лбу выступили капли пота. Он обрушил тяжелый свинец на раму повозки. — Где, говори?!

— Где кто? — тихо, но твердо переспросил Псалтырь.

Ева с трудом удержала порыв выскочить из своего лиственного укрытия и сдаться.

— Ты отлично понимаешь кто. Твой черномазый приятель считает себя умным и смелым, пытается ее защитить… Зря это он!

Псалтырь, не мигая, уставился прямо на него.

Ева лихорадочно соображала, старалась разглядеть, сколько здесь незваных гостей, сколько шансов выстоять против них, если начнется драка. Двое держали Яго, третий стоял напротив Псалтыря, нависая над юношей черной тенью, темным пятном.

У Яго глаза расширились, белки серебристо отражали тусклый свет в полумраке.

Головорез, отвернувшись от Псалтыря, вдруг сделал нечто странное — очень аккуратно поцеловал Яго в лоб и улыбнулся ему, заглянул в глаза, как будто наслаждаясь моментом… и внезапно с силой ударил циркача в висок свинцовой трубой. Яго завалился назад, как будто тряпичная кукла без костей, голова его запрокинулась набок.

Хватит!

Ева выбралась из-под кучи листьев, присыпанных землей, выпрямилась во весь рост и шагнула к повозке.

Оборванец на миг опешил, уставился на нее и вдруг расхохотался, хищно залаял, но тут же прикрыл рот ладонью и принялся разглядывать приближающуюся девушку.

Она встала перед ними: в длинной ночной рубашке, спутанные волосы рассыпались по плечам. Бродяга сделал шаг вперед и вдруг запрыгнул к Псалтырю, на ступеньку повозки. Он нагнулся и ударил Псалтыря свинцом по голове; тот упал рядом с Яго.

— Нет! — всхлипнула Ева.

Оборванец явно получал удовольствие от достигнутого результата, от страха и боли, которые он причинил. Он обернулся к девушке, покачал головой и заявил:

— Знавал я Иафета в прежние деньки… Он сдулся!

Другой оборванец рывком сдернул полог повозки и помог своему напарнику затащить Яго и Псалтыря внутрь, швырнув безжизненные тела, будто старые мешки из-под картошки. Потом главарь отбросил свинцовую трубу, и та с глухим стуком ударилась о твердую землю. Бандит с отвращением отряхнул руки как будто от грязи и повернулся к Еве.

— Кое-кто ужасно хочет с вами познакомиться, мисс, — заявил он. — Он долго, долго ждал, а теперь имеет честь просить вас пожаловать к себе.

Оборванец страшно рассмеялся, словно залаял, и грубо дернул Еву за руку.

— Помнишь, он сказал, чтоб мы с ней аккуратно? — вмешался широкоплечий. — Поосторожнее!

Бандит отпустил руку Евы и склонился перед девушкой со словами:

— Вы позволите?

Еву подтолкнули вперед. Они прошли мимо повозки, в которой по-прежнему плакал ребенок. Главарь ненадолго задержался, наслаждаясь детским плачем, а потом они продолжили путь и, выйдя к самой границе парка, прошли сквозь распахнутые чугунные ворота. Ева в ночной рубашке ежилась и дрожала. Никто из прохожих Зевак не обращал на них никакого внимания. Девушку втолкнули в темный крытый экипаж. Она не могла ни о чем думать, все вспоминала безжизненные тела Псалтыря и бедного Яго в темной глубине цирковой повозки.

Экипаж проехал по Мургейт-стрит и остановился возле древнего входа в метро. Оборванцы вытолкнули Еву наружу и проворно увлекли за строительную ограду, через дверной проем, и вниз по лестнице, которая привела их в старинный вестибюль с кассами. Ева осмотрелась: все вокруг обветшало, плиточные стены сплошь увешаны древними рекламными плакатами. Девушка забилась в лапах захватчиков.

— Тихо, тихо, — буркнул один из бандитов. — Почти пришли, он столько ждал вашей встречи, еще пара минут.

— Отнюдь. Больше никакого ожидания, ибо я уже здесь! — провозгласил голос из темноты над их головами. — Я здесь, моя Ева.

По лестнице к ним спускалась какая-то фигура. Незнакомец, кажется, удивился тому, что увидел, резко остановился и склонил голову набок.

— Я не ожидал, что ты окажешься так удивительно красива. Я плохо тебя запомнил, но в моих воспоминаниях ты хуже, чем на самом деле. Ты меня помнишь, Ева?

Он замер перед ней на миг, и группа оборванцев подалась вперед из-за спины хозяина, пытаясь разглядеть эту легендарную девушку, о которой так часто слышали.

Ева смотрела на молодого человека в черном смокинге. У него была обаятельная улыбка. А еще — очень яркие глаза, так похожие на ее собственные. От испуга она не могла отчетливо вспомнить этого человека, однако нечто, некое притяжение пробивалось из глубин ее спрятанной памяти — какая-то странная склонность к незнакомцу, даже почти желание чего-то неведомого.

— Но где же мои манеры? Вы слышали, я часто говорил о юной Еве. — Фантом развернул ее за плечи лицом к оборванцам, выстроившимся вдоль древних плиточных стен.

Он с нежностью поцеловал Еву в обе щеки, затем приподнял ее голову вверх, за подбородок.

— Ах, Ева, моя Ева, это в самом деле ты. — Чуть заметная дрожь выдавала потаенную слабость Фантома. Ни один из оборванцев прежде не видел, чтобы хозяин дрожал. — Я узнал бы тебя где угодно, мой ангел, хоть ты и выросла, стала невероятной красавицей!

Незнакомец улыбнулся.

У него было красивое, точеное и бледное лицо, а глаза — пронзительные и улыбчивые, такого же синего цвета, как у Калеба.

— Надо же, как ты повзрослела! — заметил Фантом.

Он присел перед ней на корточки и стал рассматривать с ног до головы. Ева непроизвольно улыбнулась своей загадочной улыбкой. Она была словно околдована… Незнакомец вытянул руку и коснулся крошечной серебряной сережки в мочке правого уха Евы, затем кончиком пальца разгладил брови девушки.

— Я видел тебя, когда ты только появилась. Мне тебя однажды показали. Меня зовут Адам.

— Адам… — зачарованно отозвалась она, и в памяти сверкнуло мимолетное воспоминание о Номере первом. — Я кое-что помню… — проговорила Ева. — Вы были в белом… нет, не в белом, а скорей такой льняной цвет… а я вас как-то назвала…

— Назвала, совершенно верно. Ты назвала меня «Номером первым», — подтвердил Фантом.

— А потом мы вместе были под деревьями… ночью, — продолжала Ева. — Был праздник, и костер, и фейерверки, и еще Джек.

— Доктор Джек Малхерн, да, несчастный старина Джек, и он там был, и пил шампанское, так же как и Люций Браун, и другие, и все они хлопали друг друга по спине — из-за нас с тобой, Ева.

В эту минуту откуда-то снизу, из туннеля, раздался отдаленный гул, что-то зашумело.

Фантом не обратил на шум никакого внимания, зачаровано глядя в глаза Евы. И вдруг она взяла его за руку и подняла вверх, к своему горлу.

Оборванцы молчали, вслушиваясь в отдаленный гул, но не зная, как поступить, что предпринять в связи с этой странной сценой встречи, разворачивающейся у них на глазах.

Фантом не двигался. Он всматривался в яркие синие глаза, так похожие на его собственные, а пальцы его охватили шею девушки.

Потом он тихо обратился к своей банде.

— Судя по шуму, похоже, что нас обнаружили. Возможно, Лестрейд. День настал. Все это предначертано! Вы слышите то же, что и я. Теперь вы знаете, что делать, мы долго репетировали и обсуждали эту возможность. Идите все вместе, идите и разберитесь с ними. Оставьте нас… Мы побудем здесь, нас ждут дела и встречи с важными людьми.

Псалтырь мчался по туманным улицам, нырял в загадочную темноту переулков, спешил через нарядные площади и городские парки. Теперь повсюду были толпы народу, вверху по черному небу плыл нарядный дирижабль «Баксоленда». Утрата Евы, контуженая голова, контуженая гордость — все это приводило Псалтыря в состояние еле сдерживаемой ярости. Стискивая кулаки на бегу, подпитываясь собственной злостью, он мчался все дальше и дальше.

Адрес, указанный на визитной карточке, нашелся легко. Псалтырь, запыхавшийся от долгого бега, поднялся на крыльцо, и дверь распахнулась перед ним, словно от одного прикосновения. Взъерошенный и растрепанный воришка с трудом перевел дух и, чуть отдышавшись, протянул визитку мужчине, который стоял на пороге.

При виде своей карточки Хватпол без лишних слов пригласил юношу внутрь, в тускло освещенную прихожую.

— Прошу прощения за темень, я как раз собирался уходить. Где ты это взял? — спросил Хватпол.

— Мне ее дала женщина с кошкой, — объяснил Псалтырь. — Сказала, будто вы искали Еву.

— Еву? — переспросил Хватпол.

— Да, Еву, они ее похитили! Оборванцы, ее похитили оборванцы!

— Кто ты такой? — поинтересовался Хватпол.

— Иафет Маккредди, по прозвищу Псалтырь. Ева — моя… мой друг. Я работаю на мистера Лейтона, в Спиталфилдз.

— Да, мы с ним знакомы, я к нему заходил. Меня зовут сержант Хватпол, я из Скотленд-Ярда. — Псалтырь пожал протянутую руку. — Вас с лакеем как раз не было.

— Вы, наверное, про Калеба?

— Именно, — подтвердил Хватпол. — На самом деле я приходил к мистеру Лейтону в поисках Калеба. Его отец и твоя Ева каким-то странным образом связаны друг с другом. Сейчас нет времени объяснять. Пойдешь со мной? Дело очень важное. Но, должен предупредить, может оказаться весьма опасным.

— Именно ради этого я здесь! — воскликнул Псалтырь. — Я на все пойду ради Евы.

Вдвоем они вышли на улицу и затерялись в толпе под покровом тумана.

Мистер Лейтон сидел за большим столом в комнате для спиритических сеансов, а Калеб начищал кобуру и портупеи, высившиеся перед ним целой грудой. С улицы доносились звуки шарманки, возгласы людей.

Лейтон заряжал пистолеты и ружья, отобранные им из коллекции.

Миссис Боултер внесла поднос с едой.

— Поставьте вот туда, пожалуйста, миссис Боултер. Благодарю вас, — не глядя, попросил Лейтон.

Миссис Боултер удивленно покосилась на груду металла, поблескивающего на полированном столе.

— Да что ж это вы тут делаете? — воскликнула она. — А я-то думала, что вы отправитесь на праздник сноса, сэр.

— Я защищаю себя, свой дом и даже больше того, миссис Боултер, — невозмутимо ответил Лейтон и крутанул барабан «Ремингтона». — У меня нет времени на жалкие празднования сноса. В связи со вчерашним ограблением я намерен перейти к активным действиям. Чиновники «Баксоленда» бездельничают, а честные, обладающие всеми необходимыми лицензиями жители, вроде меня, подвергаются нападению каких-то беззаконных подонков, вроде Фантома с его так называемыми «оборванцами». Довольно, я отомщу самолично! Пора переходить в наступление.

Лейтон так вперился в экономку взглядом, что она отпрянула и попятилась прочь из комнаты, бормоча себе под нос и испуганно качая головой.

Когда шаги экономки затихли, Лейтон заявил:

— Поедим, мой юный Калеб. Нам с тобой надо о многом поговорить.

Они сели рядом и стали подкрепляться пирогом с бараниной, отварным картофелем и бобами с подливой.

— Я навел справки о твоем отце. — Лейтон взглянул на Калеба. — Он был и остается очень важным человеком в контексте истории всего этого места. Нападение на твоего отца совершено не случайно. Оборванцы специально похитили доктора Брауна. Я уверен, что его не убили. Его будут удерживать ради выкупа, и тебя бы тоже захватили, вот только ты сбежал. Очевидно, они считают, что Баксоленд дорого заплатит, лишь бы вернуть такого человека, как твой отец.

— Слепой старик знал отца… — припомнил Калеб. — И тоже говорил о девушке по имени Ева.

— Ева, — повторил мистер Лейтон. — Ева — именно так зовут странную циркачку мистера Маккредди. Зря ты мне раньше не сказал об этом! Ева тоже скрывается от оборванцев. Твоего отца похитили те же самые оборванцы, а ты даже не связал эти факты между собой?

— Нет, — признал Калеб. — Не связал… я был так напуган, не мог думать связно.

— Скажи мне, — произнес мистер Лейтон, — что ты думаешь насчет этой дружбы между нашим мистером Иафетом Маккредди и его циркачкой?

— Кажется, им вместе хорошо… — виновато проговорил Калеб (а сам тут же вспомнил девичье лицо, идеальное лицо с удивительно яркими глазами, вспомнил, как сжимал ей горло пальцами).

— Он однажды водил меня в цирк, показывал ее, — сообщил Лейтон. — Странная девушка, очень ловко ходит по канату… Такая красавица! Она мне показалась ни на что не похожей… хотя, с другой стороны, у меня не так уж много знакомых представителей здешнего молодого поколения. По-моему, она околдовала нашего мистера Маккреди, практически загипнотизировала. Как бы она подошла для моих научных собраний! К несчастью, она слишком успешно выступает на канате…

— Псалтырь говорит, что она — самая лучшая!

Хватпол и Псалтырь наконец добрались до Фурнье-стрит, стараясь не выделяться из возбужденной толпы Зевак. Псалтырь отпер дверь; в доме посреди беспорядочно наваленной мебели и коробок сидел мистер Лейтон, вооруженный до зубов, нацепивший на себя несколько патронташей и пистолетов в кобуре.

— Наконец-то, мистер Маккредди, вот и вы! — воскликнул он. — И сержанта Хватпола, смотрю, привели?

— Похоже, ждете неприятностей? Полагаю, на все оружие есть лицензии, сэр?

— Вы там, в Корпорации, ничего не делаете, на Фантома внимания не обращаете, — буркнул тот. — Так что приходится самому.

— Мы за этим и пришли, дружище, — возразил Хватпол. — Как раз за вами, именно для этой цели. Мы намерены немедленно отыскать Фантома.

— Он похитил Еву, — с отчаянием добавил Псалтырь.

— Неужели? — переспросил мистер Лейтон. — В таком случае атакуем по двум причинам. Игра началась! Я отправил юного Калеба на разведку, он выведет нас на логово Фантома.

— Мне известно, где он прячется, — возразил Хватпол. — По-моему, он скрывается в заброшенном туннеле подземки, на станции «Мургейт». Это недалеко. Некогда терять время!

— Подождите, — попросил Псалтырь, бросаясь наверх. Он отпер оружейную комнату и аккуратно выложил на стол дневник Евы. Если б только успеть прочитать! Юноша достал пару пистолетов из витрины, снова запер оружейную, помчался вниз, перепрыгивая через две ступеньки разом, и вскоре уже снова был в прихожей.

— Готовы? — уточнил Хватпол. — Идем!

Лейтон передал сержанту винтовку и гранату, и тот припрятал оружие под полой пальто.

— Берите, пригодится. А я останусь здесь, — заявил Лейтон. — Я не трушу, опасаюсь только, как бы они сюда не ворвались. Мне придется охранять сей прекрасный дом со всем его содержимым, которое для меня важнее жизни! И кстати, — добавил он с ухмылкой, — я рассчитываю на хорошенький кусок вознаграждения за помощь по крайней мере в спасении сына Люция Брауна.

— Получите вы свою долю, — ответил Хватпол. — Хотя сомневаюсь я, что награда вообще будет.

— С чего это вы так решили? — всполошился Лейтон.

— В другой раз объясню, — бросил Хватпол. — Ну что, идете, молодой человек?

Псалтырь и Хватпол исчезли в уличной темноте.

Абель Баксоленд сидел в той части штаб-квартиры «Баксоленда», куда строжайшим образом не допускался никто, кроме него самого и сотрудников его личной службы безопасности. Комната с высоким потолком располагалась на одном из верхних этажей здания. Одна стена светилась мониторами: на ней рядами расположились сотни экранов, показывающих в режиме реального времени изображения с многочисленных камер видеонаблюдения. Баксоленд заранее настроил камеру-«шпиона» на следование за сержантом Хватполом, и знал, что Хватпол уже давно передвигается по городу не один, а в сопровождении юного Иафета Маккредди, сообщника Уильяма Лейтона. Баксоленд вел свою камеру чуть поодаль от них. Они отыскали проход в строительном заборе, окружавшем древнюю станцию метро «Сент-Пол», и теперь, кажется, собирались вломиться внутрь самой станции. Внезапно один за другим они исчезли в темноте. Камера-«шпион» ненадолго задержалась над входом; мимо торопились Зеваки и дети с воздушными шариками, спешили на фейерверк и грандиозный снос. Баксоленд отключил изображение с камеры и повернулся к инспектору Принсепу.

— Возьмем мой личный дирижабль, Принсеп. Лестрейд занят другими делами, у него работа, он и слушать ничего не захотел. А мы с вами должны кое-кого спасти. Пора идти! Время — это главное!

— Мистер Баксоленд! — возразил было Принсеп. — Сэр, празднования начнутся через час!

— Ничего, эти идиоты подождут! — ответил Баксоленд, поднимаясь на ноги. — Тут речь о жизни и смерти! Мы должны это сделать.

В черном бархатном платье Ева поднималась по заржавленным ступенькам длинного эскалатора. Ее сопровождал Фантом. Наконец они оказались в просторном помещении, в центре которого к стулу был привязан какой-то мужчина; его стерег оборванец с винтовкой. При виде Фантома оборванец вскочил на ноги. Фигура на стуле резко дернулась, как от внезапного пробуждения.

— Только посмотрите, — протянул Фантом, — они тут задремали, им стало скучно! А может, я все это разом прекращу? Идем со мной, моя дорогая, познакомься — этот человек сыграл особенную роль в наших с тобой жизнях. Иди скорее, не стесняйся.

Ева и Фантом стояли перед Люцием Брауном; тот едва взглянул на них, но тут же прикрыл глаза и опустил голову.

— Я уже с ним встречалась! — удивилась Ева. — Я его знаю, я угощала его чаем у нас дома. Это наш «элегантный гость», старый друг Джека…

— Да, — откликнулся Фантом, — все верно, старый, давний друг Джека.

Люций покосился на Фантома:

— Можно мне с тобой поговорить наедине? Пожалуйста, одну минуту.

Фантом отпустил руку Евы, схватил Люция за рукав пальто и рванул ткань вверх; на внутренней стороне запястья оказался маленький аккуратный штрих-код.

— Видишь? — показал он Еве. — Каинова печать. У доктора Джека имелась такая же, понимаешь ли, в целях безопасности… А теперь он хочет переговорить со мной наедине. Прошу прощения, но я его послушаю. Извини, дорогая Ева.

Он жестом подозвал оборванца:

— Отведи ее туда и побудь с ней.

Когда Ева оказалась вне зоны слышимости, Фантом обратился к Люцию:

— Ну?

— Есть хоть какой-то способ пробудить в тебе добрые чувства? Чтобы ты просто позволил ей выйти отсюда и снова исчезнуть?

— Во мне — добрые чувства? — Фантом рассмеялся. — Какая ирония, именно ты, из всех людей на свете, ты, мой дизайнер, мой создатель, мой единственный настоящий отец, взываешь к моим «добрым чувствам»! Тебе ведь лучше всех известна моя натура. Это ты мне расскажи! Есть у меня добрые чувства?

— Может быть, и развились вполне естественным образом после твоего освобождения. Прошло ведь столько лет…

— В самом деле? А для меня все как вчера, когда вы с Джеком попытались заживо меня сжечь, вы, мои собственные любимые суррогатные родители… Я вам наскучил, оказался нехорош?

— Пожалуйста, не мучай бедную девочку! Ведь ты уже успел наиграться в убийства?

— Это ей хочется, чтобы я ее убил. Именно для этого она и создана. Я буду убивать ее снова и снова, к вящей славе нас обоих. Но, знаешь, что странно? Всякое убийство для меня отличается от предыдущих… Ощущения другие, и кроме того… очень сложно вспоминать… Нет, общую канву я помню, но только не тот самый главный, изысканный миг освобождения души. Говорят, этот миг похож на кульминацию в акте человеческой любви… но мне-то что об этом знать, верно?

— Любовь — вот верное слово! Любовь! — вскинулся Люций. — Прочувствуй это слово, это понятие! Ева, по сути, твоя сестра. Ты должен защищать ее, любить ее, а не уничтожать!

Ева издалека наблюдала за разговором двух мужчин, всматриваясь в движения губ, выговаривающих слова. Эхо шелестело неуловимыми шорохами и шепотами, отражалось от плиточных сводов древней подземной станции, но по движениям губ каждое слово читалось так же отчетливо, как если бы Ева смотрела в книгу.

Девушка похолодела; это какой-то дурной сон! Они обсуждали какую-то бессмыслицу, но отдельные слова постепенно складывались в невероятный смысл…

А потом этот сон наяву неожиданно прервался. Ева вспомнила о Псалтыре, увидела его улыбчивое лицо, морщинки от смеха, вокруг глаз… Кто-то только что сказал: «Любовь». Вот оно! Она полюбила Псалтыря. Теперь все понятно. Нужно выбираться и найти его!

— Но я ее люблю, очень люблю! — возразил Фантом. — Все эти годы я ее искал, искал и ждал, искал и ждал храбрую миниатюрную девушку, которую ты так умело создал для меня, отец.

— Я не создавал ее. Я только оживил, как оживил тебя. Я не создатель ни ей, ни тебе, Адам. Вас обоих создал Бог, как создал и меня. Где-то внутри у тебя есть душа, призрачный дух внутри механизма, я это знаю точно! В тебе есть хорошее, несмотря на то, что ты сделал, несмотря на то, что ты теперь замышляешь.

— Ах, отец, как это трогательно! Ты воображаешь, что внутри меня есть все же кое-что хорошее. — Фантом опустил ладонь на затылок Люция. — А что же твой другой сын, мой брат? Хотелось бы мне знать, где он теперь, когда весь город отмечает день рождения… Пошел ли он на праздник? Понравятся ли ему фейерверки? Было бы весьма занимательно познакомиться с ним, однако он меня избегает. А впрочем, лучшего подарка мне и не требуется сегодня, в день нашего юбилея — ведь я наконец отыскал ее, мою жертву, мою настоящую невесту в смерти, мою Еву!

— Не обязательно делать ее твоей жертвой! У тебя есть выбор, есть свобода воли…

— Неужели? Странно… отчего ж я чувствую, что предназначен доставлять ей удовольствие, а она желает, чтоб я стал ее убийцей? Вы с доктором Джеком наверняка об этом позаботились!

Ева следила за их губами. Затем покосилась на стерегущего ее оборванца. Теперь в голове у нее прояснилось, все виделось точно сквозь свежевымытое стекло. Девушка быстро подняла руку и локтем ударила оборванца в лицо. Оборванец пошатнулся и безмолвно опустился на пол. Мир вокруг застыл, замедлился, совсем как капельки дождя тогда, в лесу Фантом вскрикнул, но голос его прозвучал искаженно, низко и медленно, будто издалека. Ева бросилась бежать вниз по эскалатору, едва касаясь ржавых металлических ступеней. Фантому она казалась темной молнией, вспышкой, расплывчатым пятном.

— Что ты с ней сделал? — вскрикнул Фантом, сбитый с толку этой внезапной переменой, нежданным перерождением Евы из послушной жертвы… во что?

Он схватил Люция за горло. Лицо убийцы искривилось маской ярости, глаза загорелись холодной зеленоватой синевой.

— Какого черта вы с ней натворили? Зачем она сбежала?! — Он разжал пальцы и тихо добавил: — Прости, отец… Я не хочу причинять тебе боль. Как такое возможно?

— Наверное, Джек изменил ей программу, что-то добавил… Ведь они провели столько времени вместе. — Люций полузадушено закашлялся.

— Она плясала на канате! — выдохнул Фантом. — В цирке. На высоте тридцати футов над землей. Ни разу не упала! Уж явно кто-то что-то с нею сделал!

— Я не имею представления, что сделал Джек, — отозвался Люций. — А теперь уже слишком поздно, у него самого не спросишь — ты об этом позаботился.

Калеб очутился в тихом закоулке, у входа в древнюю станцию лондонской подземки. Оборванец, за которым он следил, исчез куда-то несколько секунд назад. Мимо торопились Зеваки, спешили на фейерверк.

Значит, это здесь… Юноша вытащил мобильный телефон из кармана, включил и набрал номер.

Какой-то Зевака остановился и уставился на юношу.

— Нет, вы посмотрите, мы столько денег отвалили за аутентичность, за погружение, а тут на улице какой-то щенок у всех на глазах звонит по мобильному?!

— Вы что, смеетесь?

— Какой тут смех? Смотрите, у всех на виду, не скрываясь! Ни стыда ни совести!

Калеб отчаянно вслушивался в сигналы; телефон звонил и звонил, но мистер Лейтон не отвечал.

К счастью, юноша вовремя заметил двух толстяков Зевак, которые направлялись к нему, собираясь произвести гражданский арест по подозрению в нарушении аутентичности. Надо уходить! Калеб нырнул в отверстие между неплотно подогнанными досками забора и, провалившись в темноту, кувыркнулся по ужасно твердым ступенькам. Наконец он ударился о каменный пол, в падении выронив телефон, перевернулся и застыл.

Погони не было.

Он сел и осмотрелся; глаза постепенно привыкали к темноте. По крайней мере пол горизонтальный, ровный… Откуда-то поблизости, из темноты, заквакала телефонная трубка. Он пошарил по полу и подобрал телефон.

— Алло?

— Калеб?

— Да.

— Ты где?

— Под землей, кажется, это станция метро.

— Видишь кого-нибудь?

— Нет… только лестницу.

Впереди виднелся неподвижный эскалатор. Откуда-то снизу брезжил тусклый свет. Калеб поднялся на ноги, приблизился к эскалатору и выглянул вниз. Металлические ступеньки круто обрывались и оканчивались где-то глубоко, на следующем этаже; тусклый свет шел именно оттуда.

— Я спущусь, — предложил он.

— Связь пропадет, — возразил Лейтон.

— Знаю, но ничего не поделаешь. Мне нужно вниз, — ответил Калеб и принялся аккуратно спускаться, свободной рукой вцепившись в пистолет — на всякий случай.

Ближе к концу лестницы телефон умер.

Теперь Калеб остался сам по себе.

Внизу свет разгорался ярче; впереди, в проеме арки, показалась еще одна лестница, теперь уже не эскалатор.

Он спустился еще на пролет и очутился на платформе, где совсем недавно произошло жестокое побоище — дымок до сих пор курился над фонарями, которые тянулись вдоль всей платформы и уходили в глубь туннеля. Облицовочные плитки были разбиты вдребезги пулями и гранатными осколками. На рельсах, у входа в туннель, валялись трупы оборванцев. Платформу запятнали лужи крови. Калеб с трудом выносил вид окровавленных, скрюченных на рельсах тел. Он присел на край платформы, вытащил пистолет из кобуры, изготовился и стал ждать. Внизу, под ногами, тихо скрипели и постанывали древние рельсы и шпалы; меж тел сновали крысы… на этот раз отнюдь не механические.

Калеб посидел минутку, пытаясь разобраться в том, что здесь произошло, прислушиваясь; в темноте раздавался только крысиный писк. Под платформой в обе стороны тянулись рельсы. Из туннеля справа от Калеба послышались голоса. Юноша встал, схватился за револьвер и, припоминая наставления Псалтыря, направил оружие обеими руками вперед. Палец лег на спусковой крючок. Калеб замер у края платформы, дожидаясь, кто покажется из туннеля.

Выбравшись на улицу, Калеб и Ева заметили Фантома уже вдалеке; тот тащил Люция сквозь толпу. Они поспешили за ними, вторая пара за первой, ныряя меж людей, вжимаясь в двери домов, то замирая, то снова устремляясь вперед.

Фантом торопливо бросился на круто уходящую наверх улицу, но тут же резко повернул в сторону; Ева едва успела заметить, как два неразделимых меж собой силуэта притулились у забора возле какой-то башни, окруженной строительным ограждением, сплошь обклеенным предупредительными надписями и афишами, обещающими «Грандиозный публичный снос». Фантом остановился. Ева придержала Калеба, потянула в тень, и брат с сестрой стали наблюдать: Фантом огляделся, подождал немного и резко дернул одну из досок в заборе.

Калеб покосился на свои пальцы, стиснувшие ладонь Евы. Непонятно отчего он чувствовал, что так правильно, что он защищает девушку, свою сестру, а она защищает его. Ева ответила на его взгляд, и они вдвоем посмотрели на верхушку башни.

Огромное здание нависало над городом. Железный остов чернел на фоне затуманенного неба. Под самой крышей были пришвартованы два дирижабля.

Ева и Калеб чуть подождали, а потом последовали за Фантомом через дыру в заборе и провал входа, оказались внутри и стали подниматься по широкой лестнице практически в полнейшей темноте. Темнота Еву не останавливала, наоборот, казалась родной и привычной, как естественная среда обитания. Девушка видела все с той же ясностью, как при свете дня, и крепко держала Калеба, помогая ему бежать на ощупь.

Сверху эхом доносились быстрые шаги: Фантом забирался все выше.

Сержант Чарльз Хватпол и Псалтырь пробирались по сырым туннелям к станции «Мургейт». Полицейский фонарь освещал им путь, а также местную живность: крыс, копающихся в отбросах, юрких мышей, даже пару диких котов, похоже, облюбовавших для себя эти гниющие, заброшенные пространства. Хватпол и Псалтырь двигались с оружием наизготовку.

— Я кое-что узнал об этом Фантоме, нечто довольно тревожное, — сказал сержант.

— Что? Что он закалывает людей и вырезает у них сердца? Я бы и сам вам это мог рассказать.

— Нет, нечто о его истинной природе. О самой его личности.

Из туннеля впереди грянул выстрел. Хватпол потушил фонарь и скатился вниз, в кучу отбросов на рельсах. Из глубины забрезжил неровный свет, какие-то отблески заметались по изогнутым сводам туннеля. Вскоре по сводчатым кирпичным стенам заплясали искаженные тени: приближались вооруженные люди, судя по всему, несколько.

— Оборванцы, — прошептал Хватпол. — Пригнись, лежи и не двигайся.

Из-за поворота показались трое оборванцев. Оказавшись на прямом участке туннеля, они замедлили шаг. Один из бандитов принялся светить вокруг фонарем. Луч тут же выхватил из темноты Псалтыря — парень так и стоял во весь рост, дерзко выставив перед собой два пистолета. Лампа дернулась, тут же снова качнулась, но Хватпол, опершись на рельсы, аккуратно прицелился и одним выстрелом винтовки загасил фонарь. Туннель опять погрузился во тьму. Псалтырь стал бешено палить с двух рук туда, где только что заметил оборванцев. Бродяги начали ответный огонь; пули рикошетили от стен, одна осой просвистела над ухом Хватпола. Трое оборванцев отступили в глубину туннеля. Хватпол открыл им вслед заградительный огонь из винтовки. Выстрелы гремели, отражались от стен оглушительным эхом. Казалось, тут залегла целая армия, особенно когда Хватпол поднялся на ноги и зашвырнул в туннель гранату, целясь наугад вслед улепетывающим оборванцам. Взрывной волной сержанта отшвырнуло на рельсы, вокруг посыпались осколки плит и кирпичей.

— Вот так, — произнес Хватпол. — Теперь Фантом знает, что мы на подходе. Поспешим. Ты как, цел, юноша?

— Все нормально, только оглох маленько.

Они направились дальше по туннелю, осторожно пробираясь через осколки шрапнели и перекрученные рельсы.

Никакого сопротивления им больше не встретилось; из глубины туннеля больше не выпрыгивали оборванцы. На смену выстрелам теперь пришла какая-то оглушительная и зловещая тишина, как будто заполнившая собою всю темноту вокруг.

А потом дохнуло теплым ветром, вдалеке загрохотало, заревело, словно приближался поезд метро. Впрочем, эти рельсы не использовались долгие годы, и клубы пыли под ногами разведчиков даже не шевелились.

Хватпол поспешил навстречу неизвестной приближающейся опасности — и вовремя: едва он оказался у соединения двух туннелей, как сбоку, из бокового ответвления по новеньким электрифицированным путям понесся ярко освещенный состав лондонской подземки.

Сержант вжался в стену туннеля, а поезд промчался мимо и загрохотал по боковому ответвлению, отходившему от перекрестка. Вагоны пролетели так близко, что Хватпол разглядел даже пассажиров поезда: служба безопасности «Баксоленда» и полицейские. Вооруженные люди набились в вагоны, как будто в час пик. Стены вагонов усеивали пулевые отверстия, в одном месте виднелись повреждения, как от взрыва гранаты; кое-кто из полицейских держал оружие наготове, некоторые истекали кровью — и все они были похожи на изнуренных солдат, возвращающихся с фронта.

Хватпол бросился назад, в темноту туннеля, к ждущему его Псалтырю.

— Что это? — спросил тот. — Я как будто слышал поезд…

— Именно так, — отозвался Хватпол. — И к тому же полностью электрифицированный. Кто-то добрался до него прежде нас, кто-то из официальной службы охраны. Идем.

Они пошли по заброшенному туннелю, мимо чистого и отремонтированного ответвления, уходившего куда-то вбок и теряющегося в темноте.

Вскоре путь им преградили покореженные рельсы и разбитая каменная кладка; дальше, на выходе из туннеля, повсюду валялись мертвые тела и ошметки тел оборванцев.

— Господи, — прошептал Хватпол, — это же бойня.

Псалтырь бродил меж окровавленных тел, не веря своим глазам.

— Кто это сделал? — спросил он, осматривая стены и омытую кровью платформу в тусклом свете ламп.

— Корпорация «Баксоленд», — с отвращением бросил Хватпол. — Я видел поезд метро, набитый полицией и патрульными. Похоже, была проведена организованная зачистка. Кто-то у власти распорядился убрать оборванцев.

— Смотрите, — воскликнул Псалтырь, — там мамаша Боултер, ей прострелили голову. Она-то что тут делала?

— Докладывала своему боссу Фантому, разумеется… — Из полумрака к ним вышел инспектор Лестрейд. — Надеюсь, у вас есть лицензия на ношение оружия? Прошу прощения, что вам пришлось заглянуть к нам, так сказать, «под юбки», сержант Хватпол, но нам пришлось принять решительные меры и вычистить это осиное гнездо. Не волнуйтесь, к утру все исчезнет, а оставшиеся засранцы поумнеют.

— Решительные меры? — переспросил Хватпол. — Это просто бойня, безнаказанное убийство мужчин и женщин! Неужели можно без суда и следствия?! Дикость какая-то, и ничего больше!

— Мне казалось, вы преданно служите Корпорации, Хватпол?

— Я полицейский, и вас, Лестрейд, считал полицейским, а не хладнокровным убийцей!

— Нам дали бой, так что выбора у нас не оставалось. Теперь бы еще и с головой змеиной разобраться… — Лестрейд указал куда-то вверх.

Ева и Калеб ждали на лестнице. Сверху доносились голоса. К Фантому и Люцию присоединился кто-то третий. Ева прижала палец к губам. Вскоре разговор наверху прервался.

Брат с сестрой преодолели последний лестничный марш и оказались в коридоре, где их попыталась остановить механическая крыса с красными глазками:

— Проход закрыт, закрыт, — твердила она.

Не обращая внимания на зверька, Ева и Калеб по приставной деревянной лестничке поднялись на крышу.

Калеб первым высунул голову в ветреную темноту. Снизу доносились возбужденные крики собравшейся толпы. Впереди, на пятачке посреди торчащих прутьев арматуры стояли трое: отец, Фантом и еще какой-то пожилой человек. Чуть поодаль были пришвартованы два дирижабля; их винты вращались вхолостую, в любой момент готовые к взлету.

Калеб повернулся к Еве и знаками показал, что можно подниматься. Девушка присоединилась к Калебу, незаметно пристроившемуся возле прутьев. Она стояла на ветру, выпрямившись в полный рост; черные волосы развевались вокруг идеального лица.

Затем Ева шагнула на узкую балку, ведущую к шаткому помосту, на котором стояли три человека.

Калеб попытался последовать за ней по стальной балке, балансируя при помощи револьвера в вытянутой руке, но в ужасе остановился, случайно взглянув на толпу в шести сотнях футов внизу! Юноша замер, словно пригвожденный к месту.

— О, замечательно, смотрите, кто к нам пришел! — воскликнул Фантом.

— Ева, — произнес Баксоленд, — наконец-то! Добро пожаловать! Меня зовут Абель Баксоленд, я генеральный директор корпорации «Баксоленд». Прошло так много времени с тех пор, как мы впервые встретились. Ты меня, наверное, не узнаешь. Ну и ну, да ты красавица, гораздо лучше, чем я тебя запомнил! Мы с тобой виделись только однажды, в тот самый раз, когда и Люций, и Джек, и все мы ездили праздновать твое… — он запнулся. — Твое… завершение. Да, пожалуй, это слово подойдет. У нас был праздник с фейерверками, совсем как тот, что предстоит нам нынче вечером. — Он воздел руки, словно пытаясь обхватить целиком все искусственное небо над их головами. — Сегодня у нас тоже праздник, снос последнего оставшегося здания — и как вовремя! Кажется, так и должно быть — ты нашлась как раз теперь, соединилась с Адамом! Теперь мы откроем новую эпоху невероятных аттракционов в «Парке Прошлого», а вы с Адамом будете блистать в самом сердце «Парка»!

Люций дернулся и скинул руку Фантома, зажимающую ему рот.

— Нет в этом ничего правильного, Баксоленд, и никогда не будет! — вскрикнул он.

Фантом снова зажал ему рот ладонью и взглянул на Калеба, который застрял на балке в нескольких ярдах от спасительного пятачка. Юноша пытался удержать равновесие, не в силах двинуться ни вперед, ни назад.

— Наш отец начинает меня утомлять, юный мастер Браун. Не сбросить ли его вниз? Слегка подтолкнуть — и он рухнет, как камень.

— Ну-ну, Адам, успокойся. Подержи-ка Люция еще немного, — приказал Баксоленд. Он поднял руку с каким-то сигнальным устройством, и, повинуясь знаку, пассажирский дирижабль отделился от края крыши, якорная оттяжка натянулась. Еще один сигнал — и второй небольшой дирижабль подплыл поближе.

— Вскоре можно начинать и фейерверк, — произнес Баксоленд, взмахивая сигнальным устройством. У гондолы пассажирского дирижабля распахнулась дверца, оттуда выпорхнули тысячи листков бумаги. Ветер разметал их в воздухе, подобно гигантским конфетти, и страницы стали медленно парить вниз, прямо в руки возбужденной толпе, собравшейся на представление внизу.

Начался обратный отсчет.

Хватпол и Псалтырь наконец выбрались со станции «Мургейт» и вылезли через отверстие в заборе.

Они только что обыскали логово Фантома, но не обнаружили ничего, кроме стула с обрывками веревок у билетных касс. Чуть дальше нашлись какие-то кладовки с едой, небольшой склад оружия и боеприпасов для осады, и все — ничего живого, не считая осмелевших крыс.

Куда идти дальше — непонятно; улицы заполонила масса людей. Даже пробираться через это столпотворение было нелегко, не говоря уж о том, чтобы заметить в такой суматохе Фантома. Люди вокруг умолкли в предвкушении… потом стали задирать головы к небу, возбуждено показывать куда-то пальцами. Из пришвартованного высоко над головами пассажирского дирижабля вниз посыпались тысячи листовок, запестрели в холодном ночном воздухе. Хватпол подхватил одну и зачитал вслух.

Хватпол отшвырнул листовку.

— «Башня 42». Фантом был на ней совсем недавно. Наши камеры наблюдения его засекли. Значит, это там.

Они подобрались сквозь толпу поближе к «Башне 42». Повсюду висели знаки, предупреждающие об опасности.

К счастью, копы по периметру заграждения отвлеклись на происходящее в небе — все разглядывали два пассажирских дирижабля, из чрева одного из которых сыпались листовки.

Хватпол и Псалтырь проникли за ограждение, протиснулись через дыру в заборе, перебежками пересекли пустошь и вбежали в здание.

Сержант двинулся по первому маршу лестницы, освещая путь позаимствованным у городского полицейского фонарем. Они лезли все выше, этаж за этажом и наконец оказались в длинном коридоре, забитом какими-то обломками и забытыми инструментами; повсюду аккуратно были разложены взрывчатые заряды.

Хватпол отшвырнул механическую крысу, та перекувыркнулась и ударилась о стену.

— Если ты сейчас нас видишь, привет тебе, дружище Хадсон, — заявил он.

Псалтырь целился в Фантома. Ствол оружия бликовал, отражая бесконечные фейерверки. Карманник шагнул вперед, а Фантом сделал шаг назад, ближе к краю, утягивая Еву за собой, еще на шаг ближе к пропасти.

— Ах, взгляни на чудеса «Парка Прошлого»! — заявил Фантом, окидывая взглядом городские крыши.

Пистолет в руке Псалтыря дрогнул.

Фантом вполголоса принялся напевать что-то себе под нос.

— Ты когда-нибудь прыгал с такой высоты? Хоть раз испытывал свободное падение?

— Нет, — выдавил Псалтырь, стиснув зубы. Его душила ярость — он вооружен, но беспомощен, не имеет ни единого шанса на прицельный выстрел.

— А я — много раз. В самом деле, буквально на днях я прыгал с этого самого здания. Тебе нужно попробовать, это нечто!

— Нет уж, спасибо.

— Давай так: либо спрыгнешь сейчас, либо оставайся — и тогда тебя сбросят мои оборванцы. Ну, парень, — подначивал Фантом, — прыгай с нами!

Со стороны лестницы послышались выстрелы.

— Вот и мое подкрепление подоспело, — ухмыльнулся Фантом.

— Всех твоих оборванцев этой ночью прикончили, — выкрикнул Хватпол. — Всех до единого! Лестрейд поработал.

Фантом помедлил долю секунды, оглянулся на город внизу и покрепче прижал к себе Еву.

В небе сверкнула ярчайшая белая вспышка; толпа Зевак внизу восторженно взревела.

Баксоленд звал из дирижабля:

— Это последнее предупреждение! Сейчас завоет сирена, и здание взорвется! Иди на борт, Адам, и Еву забери с собой!

Фантом сделал шаг к гондоле дирижабля, но в этот миг Псалтырь рванулся вперед и изо всех сил вцепился в соперника свободной рукой, ухватившись за развевающийся плащ Фантома.

— Отпусти ее! — завопил Псалтырь. — Я ее люблю!

Фантом обернулся, все так же прижимая Еву к себе одной рукой. Он взмахнул свободной рукой, и из рукояти слоновой кости выскочила острая бритва. Лезвие сверкнуло в темноте и стало опускаться на обнаженное горло девушки…

Псалтырь рванулся и одним движением подставил под удар свою шею!

— Адам, — выкрикнул из дирижабля Баксоленд, — скорей! Пора!

Воришка упал; из горла хлестала кровь.

Фантом вскинул руку; лезвие описало полукруг в воздухе, разбрызгивая капли крови. Ева, не отрываясь, смотрела на Фантома, как будто он тянул ее к себе магнитом. Боковым зрением она видела, что Псалтырь упал, раненный, быть может, смертельно.

В этот момент внутри нее что-то дрогнуло, высвободилось, и чары разбились. Она отчаянно закричала, забилась в руках Фантома и вырвалась. Бросившись к Псалтырю, она нежно обхватила его окровавленную голову.

Хватпол воспользовался открывшейся возможностью прицелиться и несколько раз выстрелил в Фантома.

Инспектор Принсеп швырнул из гондолы дирижабля оглушающую гранату. Воздух содрогнулся от взрыва. Хватпола сбило с ног. Толпа внизу заревела.

Фантом с какой-то спокойной решимостью шагнул прямо в воздух, даже не пытаясь забраться в раскрытое чрево гондолы. Впрочем, дирижабль отбросило от крыши взрывной волной.

Баксоленд что-то завизжал, но ветер заглушил слова.

Фантом падал.

Воздушный вихрь подхватил его, взметнул черный плащ. Фантом рванул какое-то кольцо на тросе, прикрепленное к груди, и резко дернулся в воздухе: в сером небе внезапно расцвел алый парашют. Падение замедлилось. На миг фигурка превратилась в куклу на веревочках и стала планировать в сторону толпы, медленно-медленно опускаясь вниз, снижаясь к Зевакам на мокрой мостовой.

Инспектор Лестрейд дождался, пока алый цветок опустился вниз, и сделал знак своей армии патрульных.

Ева с трудом поднялась на ноги, вздохнула и открыла глаза. Небольшой дирижабль Баксоленда уже тронулся с места и уплывал все дальше от здания. Ее напарник, ее неудавшийся убийца, ее Адам в черном плаще тоже исчез, словно испарился, шагнув с края крыши. Ее любовь, ее Псалтырь лежал у ее ног в расплывающейся луже крови.

— Здесь оставаться нельзя, — заявил ей мужчина с ружьем. — Я вам помогу, нам нужно вниз, в безопасность.

Ева опустилась на корточки перед Псалтырем и поцеловала юношу в лоб; кожа была теплая. Она поискала пульс. Жизнь прерывисто билась где-то внутри.

— Спасайтесь сами, сержант, — сказала она. — А я спасу Псалтыря.

— Здание взлетит на воздух в любую секунду, — настаивал Хватпол.

Опять взвыла сирена.

— Это последнее предупреждение, — объяснил он.

Ева обхватила Псалтыря руками и легко, как перышко, подняла юношу с крыши. Девушка шагнула к самому краю. Большой пассажирский дирижабль корпорации «Баксоленд» все еще парил в нескольких ярдах от здания. Туго натянутый трос чуть покачивался в воздухе, словно привычный цирковой канат.

— Ты что? — закричал ей Хватпол.

— Подождите, я вернусь за вами!

Она взглянула вперед, на дирижабль; на борту красовалось слово «Баксоленд». Псалтырь в руках девушки стал ее жизнью, ее балансиром. Ева шагнула над пропастью и встала на трос. Ноги уверенно ступали по натянутому тросу. Толпа внизу увидела, что происходит, и возбужденно закричала. Ева даже не запнулась. Она шла вперед, неся раненого Псалтыря, словно по широкой дороге, так, как учил ее Яго. Она двигалась быстро, а время для нее как будто замедлилось. Все движения были аккуратные и решительные, зрителям же девушка казалась черной молнией, стремительным, расплывчатым пятном.

Пилот, управляющий пассажирским дирижаблем, удивленно распахнул пассажирскую дверь гондолы, не веря собственным глазам. Ева уложила Псалтыря на диван и молнией метнулась по тросу за сержантом.

Хватпол рванул было к лестнице, но тут взвыла последняя сирена.

Ева протянула к сержанту руки. Времени для споров не осталось. Он безвольно упал в ее объятия. Девушка шагнула на трос, балансируя на вытянутых руках здоровенным сержантом полиции, и пронесла Хватпола к дирижаблю.

Пилот снялся с якоря, и дирижабль поплыл прочь от здания; ровно в этот миг первые взрывы пронизали ночь, и «Башня 42» содрогнулась до самого основания.

Толпа ликующе взревела.

Здание вздрогнуло и медленно осело, утопая в грандиозном облаке пыли и осколков.

Калеб наблюдал с безопасного расстояния внизу, на улице. Рухнувшее здание напомнило ему, как рухнул несчастный Джек, когда нож пронзил его сердце.

Позже, когда толпа немного рассеялась, а клубы пыли развеялись, отцу удалось остановить двуколку, и они поехали на Фурнье-стрит. Серые копыта лошади выбивали дробь по мокрой мостовой; Калеб думал о Еве.

— Я должен кое-что сказать тебе, Калеб. Ты — не такой, как они. Ты мой настоящий сын, сын своей покойной матери. А они… ну, они с тобою генетически связаны, и только. Их ДНК была создана на основе нашей… но, конечно, с изменениями.

— После, папа, не сейчас. Скажи мне только одно: ты действительно велел мне бежать, когда на нас напали в Хэллоуин?

— Конечно, Калеб. Я хотел, чтобы ты спасся. Как любой отец!

Калеб прикрыл глаза и облегченно склонил голову на спинку сиденья.

Такси подъехало к величественной церкви. Кэб не успел еще толком остановиться, как Калеб распахнул дверь и выпрыгнул наружу, приказав вознице подождать. Юноша рванул по скользкой мостовой куда-то вперед, жестами призывая отца следовать за ним. Калеб промчался по улице и своим ключом отпер дверь дома номер 31.

В прихожей, ощетинившись ружьями и пистолетами, стоял мистер Лейтон. Одну винтовку он держал наготове, целясь в дверь.

— А, это ты, Калеб, — вздохнул он, опуская оружие. — Слава богу, я уж думал, это Фантом наконец пришел за мной!

— Сомневаюсь, что он теперь явится, — отозвался Калеб. — А вот и мой отец, мы его нашли.

— Ну, раз вы снова вместе, я потребую хорошенькую награду от благодарной Корпорации! — заявил хозяин дома с довольной ухмылкой.

Листья снова зеленеют. Пришло лето, и я пишу дневник под своим любимым деревом — его ствол от самых корней покрыт толстым слоем мягкого мха. Сейчас так много цветов, белых, с желтой серединкой, они выглядывают из травы… Травинки, взъерошенные ветром, щекочут мне босые пятки. Яго обещает, что лето будет жаркое и длинное. Несколько дней назад меня навещал братишка Калеб. Его Яго привез. И вот я снова пишу в эту записную книжку, которую брат так любезно сохранил для меня.

Мне на ладонь только что опустилась красная бабочка-адмирал, и я перестала писать, подождала немного. Бабочка просто сидела и сушила крылышки. Теперь у меня полно времени. Никто не видел Фантома — моего безумного, несчастного брата Адама; он спрыгнул с крыши и как будто исчез. Патрульные пробовали выследить его экипаж, но он попросту испарился. Это не значит, что он исчез навсегда, но здесь я чувствую себя в безопасности. Кажется, теперь я смогу устоять перед ним. Когда я узнала, кто же я такая, все прояснилось. Мистер Браун рассказал мне, что Джек стер или запер мне память после пожара, и Джек же вложил в меня все мои удивительные способности, чтобы я могла себя защитить. А еще, оказывается, когда время для меня замедляется, это значит, что я двигаюсь слишком быстро. В каком-то смысле мне повезло. Можно сказать, что я — первая на новой ступеньке эволюции. Мне помогли появиться с помощью генной инженерии. Я стараюсь не злоупотреблять своими способностями, а сейчас вообще прячусь в лесу, вдали от всех и всего. Калеб говорил, что мистера Баксоленда арестовали по обвинению в нарушении Акта а надлежащем использовании генетической науки, и что Люций Браун выступит свидетелем на судебном разбирательстве по поводу проекта «Прометей». Главный инспектор Лестрейд вышел в отставку, а сержанта Хватпола повысили, и он занял место главы Скотленд-Ярда «Прошлого».

Сержант, то есть, прошу прощения, главный инспектор Хватпол составит официальный отчет о происшедшем, чтобы рассказать все как есть.

А мне еще долго нужно будет жить здесь, незаметно, среди прекрасных лесных деревьев, ну, по крайней мере до рождения малыша. Интересно, какой сынок или дочка у меня получится? Какие новые дары они получат?

Нужно будет придумать самое лучшее имя для этого благословения, для нашего ребенка, этого новенького и вдвойне желанного члена большой семьи Яго. У меня есть два любимых варианта, что для мальчика, что для девочки, а выбрать никак не получается. Пусть мой любимый выбирает, мой дорогой, самый веселый Псалтырь… Он сейчас уютно устроился в гамаке над моей головой, отдыхает… По его такому любимому лицу скользят пестрые тени листьев. Как он решит, так и назовем.

Я хотел бы поблагодарить своего агента, Хилари Деламер, за веру в меня и поддержку при написании этой истории. Валери Братвейт и Сара Одедина из издательства «Блумсбери чилдренз букс» с энтузиазмом выслушали мою первоначальную идею, а затем дожидались, когда книга будет закончена с не меньшим, практически непоколебимым терпением. Также хотел бы поблагодарить многочисленных друзей и родных, выслушивающих мои идеи или читавших и комментирующих различные черновики к этой книге, в особенности Дэвида Фиклинга, Джулиет Тревеллард и Лили Бек.

Всякая книга — творение не только ее автора, поэтому хочу особенно тепло поблагодарить моего чудесного редактора, Маргарет Миллер из «Блумсбери Ю-эс-эй», за множество предложений по улучшению и работе над моими бессвязными черновиками и идеями; любая похвала — это меньше, чем она заслуживает.

«Парк Прошлого» — выдуманная история, хотя я и позаимствовал, в целях ее написания, дом моего доброго друга Родни Арчера и втайне сдал его жуликоватому мистеру Уильяму Лейтону. Во всех фактических и географических ошибках, допущенных средь мрачных железнодорожных туннелей и полуразрушенных платформ метро, следует винить корпорацию «Баксоленд»; все претензии прошу направлять в их адрес.

Йен Бек

Архивный документ. Если иное не оговорено дополнительно, все стенографические записи и протоколы приводятся в оригинале и написаны от руки на старинной веленевой бумаге, коричневыми чернилами. — Примеч. авт.

Перевод М. Лорие. — Примеч. пер.