Готовясь к дальнему пути, вы можете заранее заказать билеты, и в этом случае сидячее место вам гарантировано. Однако большое неудобство состоит в том, что вы лишаетесь возможности выбора попутчиков.

Места 127 и 128, зарезервированные государственной железнодорожной компанией за Фелиси, моей достопочтенной матушкой, были взяты под надежную охрану кюре, уже дошедшим до 95 страницы своего требника, каким-то озабоченным господином, преклонных лет дамой с карликовым пуделем и высыпавшей экземой (что все-таки лучше, чем извержение вулкана), и, наконец, мамашей с маленьким сыном, который собирался затеять в купе игру в ковбоев.

Сами понимаете, что в этой прелестной компании путь от Парижа до Ниццы должен был показаться мне совсем недолгим.

Фелиси — сама любезность в образе женщины — почтительно поздоровалась с кюре, улыбнулась мамаше, приласкала собаку и принялась копаться в своей необъятной сумке, пытаясь отыскать там конфету для юного Буффало-Билла[1]. Сумка Фелиси — это целая поэма. В ней есть все, что угодно: щетки для платья, ручки для перьев, ручки без чернил, перья без ручек, куски сахара, флаконы «Суар де Пари» (с буковкой «Ж», как на «Ж'амбом»), пилюли от болезней печени, желчного пузыря, почек, тонких кишок и даже изображение толстяка Колумба, который родился в Италии, в Генуе, уже не помню в каком году, и прославился изобретением метода ставить яйца на попа. В ней можно найти и черствые сэндвичи, молитвенник, сберегательную книжку, билет метро и потертый томик с поучительным жизнеописанием блаженной Лентюрлю — монахини, которой в течение одной ночи Господь открыл лекарство от геморроя и рецепт приготовления теленка маренго.

Пока матушка производила раскопки в своей сумке, я погрузился в журнальную статью, посвященную английской королеве. Болтливый журналист сообщал о ней буквально все. Статья называлась «Елизавета, как если бы вы были Филиппом», так что можете представить сами!

Я уже дошел до главы, где описывался королевский завтрак, а состав неторопливо содрогнулся, когда из вокзальных громкоговорителей донеслось:

— Комиссара Сан-Антонио просят немедленно явиться в кабинет начальника вокзала!

Душа моя съежилась, как папиросная бумага в руке эпилептика. Фелиси побледнела.

— Что-то случилось! — пролепетала она.

Я пожал своими широкими плечами, которым обязан симпатией дам и уважением мужчин.

— Что может случиться?! Я нужен Старику, вот и все.

— Он знал, на каком поезде ты едешь?

— Он знает все! Я заказывал билеты через телефонистку нашей конторы, и поэтому ему ничего не стоило это узнать.

— И что ты будешь делать?

Я покосился на свои часы. Они сказали мне, что поезд отходит через десять минут.

— Подожди, мама. Я узнаю, что произошло, и вернусь…

Под заинтересованными взглядами аудитории я выскочил из вагона и, расталкивая толпу локтями, помчался к начальнику вокзала. Из громкоговорителей вновь донеслось мое имя. В царившей вокруг суматохе это показалось мне даже забавным.

Через две минуты я уже был в нужном кабинете и громко объявил:

— Комиссар Сан-Антонио!

Начальник вокзала почтительно приветствовал меня и указал на телефонный аппарат со снятой трубкой.

— Ваш корреспондент на линии, господин комиссар!

Я схватил эбонитовый источник своих неприятностей и проревел в микрофон:

— Алло!

Это действительно был Старик. В его обычно ледяном голосе на этот раз слышались живые нотки:

— Слава Богу! — воскликнул он.

— Он помог мне заказать билеты, — нашелся я.

Его тон вновь стал холодным, как лед:

— Отмените отпуск, Сан-Антонио, вы мне нужны!

Все как обычно, не правда ли? Когда мой шеф переходит на подобный язык, протестовать, как это сделал бы любой француз, бесполезно. Как правило, я встаю по стойке смирно и отвечаю: «Есть!». Однако атмосфера вокзала и мысль о моей старушке Фелиси, сидящей в окружении наших чемоданов, кюре, карликового пуделя, ковбоя и застарелой экземы, которой накануне стукнуло шестьдесят, побудили меня к мятежу:

— Послушайте, шеф, я уже был в поезде…

— Мне это известно!

Короткая пауза. Затем он добавил:

— Это серьезно, Сан-Антонио. Это очень серьезно…

Признав себя побежденным, я издал один из тех вздохов, при помощи которых фрицы незадолго до войны надували свой дирижабль «Граф Цеппелин»:

— Я скоро буду, шеф!

Я кивнул начальнику вокзала (этот болван вполне мог бы звонить своей милашке, когда шеф набирал его номер) и, как будто соревнуясь с Затопеком[2], помчался к семнадцатому пути, где мой скорый уже бил копытом от нетерпения. Фелиси подошла к двери купе:

— Итак?

— Не повезло, мама. Мне нужно остаться. Поезжай, а я присоединюсь к тебе, как только смогу. Держи твой билет и передай мне чемодан…

Бедняжка, у нее в глазах стояли слезы. Я еле сдерживал досаду.

— Что ни говори, Антуан, твою профессию нельзя назвать христианской, — вздохнула она, отдавая мне вещи.

— Да, матушка, ее нельзя назвать даже просто профессией. Но не огорчайся и хорошенько погрейся на солнышке. Думаю, что к Пасхе я освобожусь! Ты купишь мне шоколадное яйцо. Только не устраивай мне нагоняй, в моей жизни их и без того достаточно…

Она грустно улыбнулась. Машинист, наконец, сообразил, что пора отправляться. Фонтан пара… Лязг железа, белый платок в постаревшей руке… И на перроне остался лишь бедняга Сан-Антонио…

Я встряхнулся и побежал сдавать билет. Потом схватил такси и отправился в нашу контору.

Я столкнулся с Берюрье, когда он выходил из кафе напротив. От его шлепка по спине мои легкие едва не выскочили наружу.

— Ну что, прощай отпуск?

Я с удовольствием придушил бы его.

— Отложил до тех пор, когда на твоей шкуре появятся складки, толстяк!

Не выказывая признаков раздражения, Берюрье стащил с головы кусок заплесневелого фетра, заменявший ему шляпу. Только теперь я заметил, что он острижен наголо. Это придало ему сходство с самым нефотогеничным из всех поросят.

— Ты выкорчевал лес на макушке, Берю?

— Это штучки нашего приятеля парикмахера…

— Любовника твоей жены?

— Да. Я имел несчастье пойти стричься первого апреля… Ему захотелось пошутить!

— До чего мы дойдем, если все цирюльники будут позволять себе первоапрельские шутки! — вздохнул я.

Болтая, мы переступили порог нашей конторы.

— Заметь, — пробурчал толстяк, вероятно, чтобы утешиться, — это способствует росту волос.

— С этой стороны тебе нечего бояться: никто еще не видел лысого быка!

— К тому же, говорят, что это модно… Сейчас все стригутся под Жюля Брюмера…

— Под Юла Бриннера[3], толстяк!

— Прости, я так и не научился болтать по-английски.

Мы расстались перед кабинетом шефа. Я оставил свой чемодан в приемной и вошел к Старику.

Великий босс ожидал меня, сложив руки за спиной. Он явно потерял самообладание, и его лоб цвета слоновой кости был в морщинах, наводя на мысль о мехах аккордеона.

Он встретил меня гримасой, которая могла показаться улыбкой только тому, кто видел ее в кривом зеркале.

— Очень мило с вашей стороны, Сан-Антонио…

Я сделал подобающий случаю курбет и ждал.

— Садитесь!

Я водрузил на стул предназначенную для этого часть тела, скрестив ноги, руки и пальцы под взглядом Старика.

— Сан-Антонио! Я вызвал вас потому, что произошло нечто сногсшибательное. Дело, которое я вам поручаю, не имеет аналогов в анналах наших служб! Говоря это, поверьте, я взвешиваю свои слова!

Я знал, что речь шефа изобилует превосходными степенями, однако чрезмерность эпитета пробудила мое любопытство.

— Вы знакомы с Жаном Ларье?

Я прикрыл глаза и под опущенными шторами ресниц представил физиономию этого парня. Перед моим мысленным взором предстал высокий блондин с резкими чертами лица и ясными глазами.

— Конечно, шеф… Это один из ваших агентов в Восточной Германии?

— Именно. И очень хороший…

— Я много слышал о нем. Кажется, это действительно стоящий парень.

— С ним произошло нечто необычайное… Страшная история.

Прекрасно. Он, наконец, начал рассказ, и я ждал продолжения.

— Ларье стало известно, что в какой-то лаборатории в районе Бреслау ведутся работы над биологическим оружием устрашающей силы. Как только он сообщил мне об этом, я, согласовав дело с Интелидженс сервис, приказал ему любой ценой достать подробную информацию об этом оружии и лаборатории, где оно разрабатывается.

Он взялся за это дело со всем рвением, на какое был способен. Ему удалось не только установить, где находится лаборатория, но и проникнуть в нее… Это была работа высокого класса… Ларье завладел ампулой с образцом яда, изготавливаемого в этом таинственном здании. К несчастью, когда — он прыгал со стены, ампула, которую он положил в карман рубашки, разбилась, и стекло слегка порезало ему грудь. Зеленая жидкость, которая была в ней, разлилась… Ларье смог доставить мне для анализа только свою рубашку…

Старик остановился, чтобы перевести дыхание и смахнуть рукой пот со лба.

— И что же? — настаивал я, умирая от любопытства.

— С этого момента, Сан-Антонио, мы переходим в область фантастики… Все, кто коснулся этой рубашки или приблизился к Ларье, умерли!

Он снова замолчал. Впрочем, он мог позволить себе минуту молчания. Он мог бы даже начать решать кроссворд, если бы ему этого хотелось: я был изумлен.

Я не мог встать со стула, как впавший в прострацию пьянчуга.

— Они умерли! — повторил я, как будто пытаясь проникнуть в глубинный смысл этого слова.

— Вот именно. Рубашку передали в биологическую лабораторию. Врач, приступивший к анализу, два его ассистента и служитель, который распаковал пакет, умерли в течение восьми часов после того, как прикоснулись к испачканной рубашке.

— Это невозможно!

— К несчастью, это именно так. Более того, четырнадцать человек, приближавшихся к Ларье, умерли при подобных же обстоятельствах и в эти же сроки… Четырнадцать! Если к ним прибавить четырех из лаборатории, число жертв составляет восемнадцать…

— Он заразен?

— И еще как!

— А как он себя чувствует?

— Он? Неплохо, хотя в это и трудно поверить… Он лишь носит в себе смертельные бациллы, о природе которых теряются в догадках наши лучшие ученые. Я привлек к этому делу светил из Америки, Англии, Швеции… Никто из них так и не смог объяснить происходящее… Выяснилось лишь, что умирают те, кто приближается к Ларье ближе, чем на десять метров. Непосредственной причиной смерти является удушье. Зараженные начинают обильно потеть, дрожать, стучать зубами и через короткое время впадают в кому. Первые симптомы заболевания проявляются приблизительно через два часа после проникновения в опасную зону…

От этой устрашающей новости по всему моему телу пробежал холод. Я встал со стула:

— Это и вправду чудовищно! И сколько времени все это продолжается?

— Уже три дня!

— Только?! Восемнадцать жертв за три дня!

— Их было бы больше, если бы врач, который осматривал Ларье и умер от этого, сразу же не поместил его в карантин. Он находится в изолированной палате одной из парижских больниц. С ним общаются по телефону, а еду передают через окно. Ларье говорит, что собирается покончить с жизнью….

— Я его хорошо понимаю.

Старик задумался.

— Когда я говорю о восемнадцати жертвах, то не учитываю тех, кого он неизбежно должен был заразить, возвращаясь из Германии…

— Нужно немедленно действовать, — сказал я.

— Да, необходимо…

Присев на край стола, Старик положил руку мне на плечо.

— Сан-Антонио! Я намерен возложить на вас самую опасную, я бы сказал, самую драматическую миссию из всех, которые вам когда-либо поручались!

Я почувствовал, что мое дыхание пресеклось.

— Да?

Вы должны придумать способ отправиться в Восточную Германию вместе с Ларье!

В моей душе шевельнулся страх.

— Вме… вместе… вместе с Ларье!

— Вы полетите на самолете… Во время полета он будет изолирован. Вас выбросят на парашютах в районе лаборатории. Только Ларье может показать вам, где она находится, и помочь в неё проникнуть. Фокус в том, чтобы не подходить к вашему попутчику ближе, чем на десять метров!

Я не смог удержаться от иронии:

— Вы называете это фокусом, шеф?

Он отмел возражение взмахом руки, как старательная консьержка сметает с тротуара оставленную собакой кучку.

— Пробравшись в лабораторию, вы ее взорвете, — продолжал Старик. — Вас снабдят особой взрывчаткой, обладающее необычайной силой. Впрочем, вам уже приходилось пользоваться ею.

Я недоверчиво посмотрел на своего начальника. Сказать по правде, ребята, обычно я прочно стою на земле и не путаю сон с явью. Однако то, что он мне рассказал и поручил, очевидно, находилось за пределами возможного.

— И еще одно, — продолжал Старик. — Ларье… он не должен вернуться из этой экспедиции. Вы понимаете меня?

Это было слишком! Мне захотелось бросить ему на стол прошение об отставке, и лишь то, что он может принять это за свидетельство трусости, удержало меня.

— Вы правы, шеф, это самая деликатная миссия, которая когда-либо возлагалась на меня.

— Сан-Антонио, я знаю, как она опасна, однако нужно использовать все средства, чтобы добиться успеха. Добейтесь его, и вы станете благодетелем всего человечества. Из надежных источников мне стало известно, что разработка этого бактериологического оружия еще находится в стадии эксперимента. Гадину нужно раздавить, пока она не вышла из яйца!

Я покачал головой. Шеф уже сел на своего любимого патриотического конька. Если его не остановить, он закажет «Марсельезу» в исполнении оркестра Национальной гвардии.

— Я полагаю, нужно действовать быстро?

— Как можно быстрее… Со всех точек зрения. Ларье впал в депрессию, которая заставляет меня бояться худшего. Если он покончит с собой, все пропало!

— Где он находится?

— В Божоне, в отдельном корпусе. Я полагаю, что на подготовительной стадии ваш командный пункт должен быть именно там. Я уже связался с министром авиации. В ваше распоряжение будет предоставлен самолет. Я даю вам полную свободу действий. Прошу лишь об одном: не забывайте, что Ларье — это Живая опасность. Причем опасность смертельная! И для вас, и для всех, кто к нему приблизится. Мы не должны рисковать жизнью людей. Действовать нужно, исходя из этого. Дорогой друг, мы даем вам карт-бланш. Ни в деньгах, ни в помощи отказа не будет. Ваши приказы будут выполняться беспрекословно… Помните, однако, когда вы будете «работать» в Германии, что Франция не должна быть замешана в это дело, не так ли? Если попадете в серьезную переделку, не забывайте об этом!

— Не беспокойтесь, шеф!

Мы обменялись долгим рукопожатием, как два государственных деятеля перед телекамерами, пытающиеся внушить этой дурацкой публике, что обожают друг друга.

Я ушел от него, опустив голову, с тягостным ощущением огромного груза, который лег на нее.

Вернувшись в свой кабинет, я посмотрел на чемодан с такой грустью, что даже Франсуаза Саган[4] не смогла бы сказать ей «Здравствуй!»

Берюрье увлеченно рассматривал в зеркальце свою башку. Чем дольше он занимался этим, тем больше мне казалось, что она похожа на вареную телячью голову. Ее серо-желтый цвет еще более увеличивал сходство.

— Ну что, приятель? — спросил он. — Новая работенка?

— Совсем новая, толстяк… Настолько новая, что я едва осмеливаюсь притронуться к ней.

Я снял трубку и сказал телефонисту, чтобы для меня приготовили машину с шофером. Я чувствовал себя усталым, слабым, нерешительным и больше всего на свете хотел покоя.

В наше время жизнь похожа на физиономию Берюрье. Бывают дни, когда задаешься вопросом, для чего она нужна. Наверное, к ней когда-то была приложена инструкция по применению, которая затерялась в ходе доставки.

Толстяк продолжал созерцать свое отражение в зеркале и, если судить по блаженному выражению его лица, был доволен результатами осмотра. Тем лучше. Утешительно, что есть люди, способные отважно взвалить на себя бремя подобной физиономии. В самом деле, Берю уродлив, одет всегда неряшливо и к тому же рогоносец. Тем не менее жизнь представляется ему прекрасным приключением. Он с удовольствием несет свой крест. Он неподвластен мысли о непрочности нашего существования, которая подтачивает умы, склонные к меланхолии, как это свойственно мне.

Прибыв в больницу Божон, я отыскал директора. Предупрежденный Стариком о моем посещении, он ожидал меня с лихорадочным нетерпением. Мысль о загадочном больном повергала его в уныние. Было видно, что со времени прибытия Ларье в его хозяйство он не сомкнул глаз.

— Господин комиссар! — воскликнул он. — Умоляю вас, избавьте меня от этого клиента! Вы понимаете, какую опасность он представляет? Вообразите на минуту, что, поддавшись нервной депрессии, он позабудет об осторожности и начнет бродить по всей больнице!

— Не беспокойтесь, — ободрил я его. — С этого момента я беру дело в свои руки. Вы можете выделить мне комнату, окно которой выходит на окно Ларье?

— Конечно! Вас проведут в одну из палат корпуса «Е». От больного вас будут отделять всего тридцать метров.

— Там есть внутренний телефон, по которому я мог бы поговорить с ним?

— Да.

— Отлично! Я был бы вам признателен, если бы вы послали кого-нибудь за биноклем. Больше ничего не надо.

Директор дал необходимые указания и сам проводил меня в палату. Ее обстановку составляли кровать, стул и небольшой стол. В воздухе носился запас казенной пошлости и болезни. Я чувствовал себя все более подавленным.

Директор распахнул раму и указал мне на окно напротив.

— Вы видите? Четвертое слева. Он занимает палату 87. Вы назовете номер телефонистке, и вас соединят… Что-нибудь еще, господин комиссар?

— Благодарю вас, все отлично!

— Я в вашем распоряжении.

Директор ушел, оставив меня наедине с биноклем и телефоном.

Минуту я смотрел на указанное мне окно. Матовые стекла не позволяли взгляду проникнуть внутрь. Окно было самым обыкновенным. Можно ли было догадаться, глядя на него, что за ним скрывается одна из самых волнующих тайн современной науки?

— Ну и негодяи! — проворчал я.

Я имел в виду людей. Всех людей, гнусных двуногих, которые думают только о том, что бы еще изобрести для своего уничтожения. Господь дал им самое прекрасное из всех благ: жизнь! Они же в благодарность за это изо всех сил стараются посеять самое ужасное из всех зол: смерть!

Вздохнув, я снял телефонную трубку. «Алло!» — произнес любезный женский голос, и я попросил соединить меня с палатой 87. Я не мог видеть лицо этой женщины, но по тому, как она повторила номер палаты, почувствовал, что она сделала гримасу.

После короткой паузы Ларье поднял трубку и без всякого выражения произнес:

— Да?

— Ларье?

— Да.

— Говорит Сан-Антонио.

— Здравствуйте.

Казалось, он утратил остатки воли. Если бы я заявил, что с ним говорит маршал Броз Тито, он остался бы столь же холоден. Моя миссия началась. Прежде всего следовало поднять его дух, в этом он нуждался больше всего.

— Послушайте, Ларье. Я только что получил задание заняться вашим делом…

— Тогда будьте добры, пришлите пистолет, чтобы я мог пустить себе пулю в лоб.

Его слова привели меня в нужное настроение.

— Это самое простое решение, старина. И сделать это никогда не поздно… Но я хочу предложить вам нечто другое…

Снова пауза.

— Вы слушаете меня, Ларье?

— Да.

— Тогда прежде всего откройте окно, чтобы я смог на вас немного полюбоваться.

— Где вы находитесь?

— В здании как раз напротив вас. У меня есть морской бинокль…

Окно открылось. Я навел бинокль. Черты лица моего собеседника были искажены. К тому же он три дня не брился, и густая щетина придавала ему вид пещерного человека, не слишком заботящегося о своей внешности.

— Вижу вас хорошо, старина… Мне кажется, у вас немного угнетенный вид.

— Он соответствует моим обстоятельствам, Сан-Антонио. То, что со мной произошло…

— Послушайте, я подозреваю, что за три дня вы как следует обмозговали это, и поэтому, если позволите, оставим прошлое, а также настоящее и обратимся к будущему!

— У человека в моем положении нет будущего.

— Кончайте ныть! Мне говорили, что в своем деле вы ас.

Я не отрывался от бинокля. Ларье опустил голову, и по его щетине поползли слезы.

— Я догадываюсь, что творится у вас в голове, дружище, Однако пришло время действовать!

— Действовать!

Он поднял голову. Наш диалог на расстоянии со стороны, вероятно, мог показаться даже забавным.

— Как я могу действовать?

— В точности выполняя то, что я скажу вам, Ларье! Мы с вами отправляемся в Германию!

— Но…

— Ради Бога, дайте мне договорить!

Вы хуже Жана Ноэна[5]! Программа представляется мне следующей: во дворе будет стоять машина. Округу очистят от народа, вы выйдете из палаты и сядете за руль. Затем поедете на аэродром, который вам назовут. Вам нужно будет всего-навсего следовать за моим автомобилем на расстоянии… Вы остановитесь на открытом участке и подожжете свою машину. Для этого в нее положат канистры с бензином. После этого вы перейдете в указанный вам самолет, где для вас будет подготовлена специальная кабина со свинцовой обшивкой. В этот же самолет сяду и я, так что мы будем переговариваться по внутренней связи. Пилот доставит нас в район Бреслау ночью и выбросит на парашютах где-нибудь над полями… Вы когда-нибудь прыгали с парашютом?

— Да.

— А я еще нет. Вы не дадите мне несколько советов?

Тон его изменился. Я почувствовал в нем слабую надежду. Знайте, бродяги, что надежда живет в сердце даже у того, для кого, казалось бы, все кончено. Моя болтовня помогла ему обуздать пессимизм.

— А потом, Сан-Антонио?

— А потом, Ларье, мы войдем в эту дурацкую лабораторию и попробуем найти противоядие от их мерзости.

— Если оно только существует!

— Наверняка существует, потому что в противном случае все химики, работающие там, давно бы сыграли в ящик!

— Но ведь это настоящая крепость… Мне удалось проникнуть туда чудом!

— Я тоже специалист по чудесам. Как бы то ни было, дружище, прекратите возражения и поймите, что нам ничего другого не остается!

— Да, это так.

— Даже если мы потерпим неудачу, то сможем все там разнести, не так ли? Это будет уже кое-что!

— Да, Сан-Антонио, — повторил Ларье грозно, — это будет кое-что, и ради этого стоит потрудиться!

— Так вы согласны?

— Действуйте, как считаете нужным. Я сделаю все, что вы скажете.

— Спасибо, малыш, Не волнуйтесь. У меня предчувствие, что все будет хорошо.

— Если бы это было так!

Перед тем, как повесить трубку, я спросил:

— Принести вам что-нибудь почитать?

Он горько усмехнулся:

— Не стоит, ведь истории более пикантной, чем моя собственная, быть не может. Когда мы отправляемся?

— Я попробую все устроить к следующей ночи… Много времени займет переоборудование самолета.

— Я буду ждать!

— О'кей! Тогда закройте окно.

Ларье повесил трубку, и, пока я делал то же самое, створка его окна захлопнулась.

Внезапно ваш прекрасный Сан-Антонио почувствовал, что совсем выдохся. Я растянулся на жестких простынях и задумался о драме этого человека. Практически он был мертв. Его агония не вызывала сомнений. Он медленно покидал наш мир. Мне не давало покоя, что я вынужден был пообещать ему выздоровление. Ведь если нам даже удастся проникнуть в лабораторию, мне будет чем заняться кроме поиска для него успокоительной микстуры.

После нескольких минут отдыха я вернулся к своей машине. Шофер ожидал меня, почитывая в журнале статейку о тайной жизни Мартины Кароль[6].

— В министерство авиации, — сказал я.

Шофер забросил Мартину на заднее сидение и взялся за руль.

Пока мы ехали, я думал о Фелиси, сидящей в своем купе между кюре и старухой с экземой. Счастливица, через несколько часов она уже будет дышать морским воздухом.

Однако затем мои мысли вернулись к Жану Ларье.

— Вы приезжали к больному, господин комиссар? — поинтересовался шофер.

Я кивнул.

— Да, к больному.

Что с ним случилось?

— Что-то вроде свинки, причем в тяжелой форме…

— У взрослых это довольно серьезно, — уточнил шофер. — Кажется, это может сказаться на сексуальных способностях!

Была прекрасная ночь. Ослепительно сияла луна. Вероятно, Господь Бог приказал протереть фонари, заменить лампы и направить прожекторы на землю. Да, это была праздничная ночь.

Я отдал бы что угодно и все остальное впридачу, чтобы оказаться с какой-нибудь предсказательницей судьбы на Ривьере, а не топтаться по больничному двору в ожидании часа «О».

Скосив глаз на ласковое небо, я думал о тех не менее ласковых штучках, которые мог бы сейчас проделывать с девушкой моей мечты. Поскольку мечты мои были весьма непостоянны, она представлялась мне то брюнеткой, как все испанки, то блондинкой, способной затмить фею Маржолену[7].

Тем не менее все эти блондинки и брюнетки имели некоторые общие черты: у каждой из них был «Феррари», и, когда они позволяли поцеловать себя, термометры от перегрева начинали лопаться один за другим, хлопая, как пробки от шампанского на банкете ветеранов войны.

Мои часы показывали десять. Я посмотрел на маленький корпус, в котором находился Ларье. Свет горел только в его окне. На освещенном матовом прямоугольнике была видна его быстро двигавшаяся тень, которая то увеличивалась, то уменьшалась. Парень чертовки нервничал. Еще сильнее, чем я сам, пари держу!

Я четко изложил ему инструкции, и, судя по его голосу, он был готов следовать им.

Здание было окружено полицейскими, которые били баклуши при свете луны и мечтали о красотках, ожидавших их в теплых постельках.

Оставалось убить четверть часа, если воспользоваться этой дерзкой метафорой. Я поднялся в свою комнату и снял телефонную трубку. Телефонистка была в курсе происходившего, так что мне не пришлось даже открывать рот, чтобы она соединила меня с берлогой моего бедного коллеги. На другом конце двора тень отдалилась от окна. Голос Ларье звучал ясно. К нему вернулась былая энергия.

— Ларье?

— Да.

— Я забыл сверить наши часы. На моих десять ноль четыре.

— О'кей!

— Как вы себя чувствуете?

— Неплохо.

— Беспрекословно повинуйтесь мне, и все будет хорошо. У меня есть мегафон на случай изменения программы.

— Договорились.

— Еще одно. Если по той или иной причине по дороге в аэропорт мы будем вынуждены остановиться, я дам вам сигнал карманным фонариком. Не надо слишком приближаться к нам.

— Не беспокойтесь.

— Окна в вашей машине должны быть закрыты.

— Ладно.

— Тогда до скорого. Ваш выход в десять десять.

— Я знаю.

Я повесил трубку. Итак, жребий брошен. Как только я вышел во двор, туда же въехали мотоциклисты, выделенные по моей просьбе дорожной полицией. Их было четверо. Я дал им знак подъехать к старой колымаге, предназначенной для Ларье.

— Двое из вас поедут перед моей машиной, чтобы очищать дорогу от автомобилей, которые могут встретиться. За нами тронется эта машина, и в ней будет только один человек. Два мотоциклиста будут замыкать колонну. Предупреждаю их, чтобы они не приближались к этой машине. Не пытайтесь понять приказ, знайте только, что это будет опасно для вас самих. Если вдруг водитель этой телеги попытается улизнуть — нужно быть готовым ко всему — вам следует убить его. Однако не приближайтесь к нему даже мертвому. Все ясно?

Им было ясно. Я был признателен им за то, что они не задавали вопросов. Они сумели сдержать себя, несмотря на изумление, вызванное моими словами.

Я проверил снаряжение. Поверх обычного костюма на мне был комбинезон механика, в карманах которого находился полный набор искателя приключений: отличный револьвер с тремя комплектами патронов, две ручные гранаты, два заряда взрывчатки, нейлоновая веревка со складной кошкой, бутылка шотландского виски и пачка немецких марок, вложенная в бельгийский паспорт на вымышленное имя. В одной руке я держал мегафон, в другой фонарик.

В комнате Ларье погас свет.

— Внимание! — прокричал я через мегафон олухам, окружившим здание.

Им были даны точные инструкции. Они знали, что любой ценой следовало помешать Ларье приближаться к ним. Заметьте, что я доверял своему несчастному коллеге. Однако человек слаб. В его положении было от чего потерять голову… Вот почему следовало все предусмотреть.

В двери корпуса «Е» показался высокий силуэт. Не скрою, ребята, он показался мне воплощением смерти. Да, это была сама смерть под маской Ларье.

На нем был плащ и спортивная шапочка. Нижнюю половину лица закрывал шарф.

Пилот нашего самолета объяснял:

— Вы медленно досчитаете до шести, а потом дернете за кольцо парашюта.

Однако, наслаждаясь состоянием человека-птицы, я совершенно утратил способности к счету. Внезапно в голову мне пришла мысль, что, если не выпустить парашют, то недолго что-нибудь вывихнуть себе при приземлении. Я дернул за кольцо, которое должно было обеспечить мне радости планирующего полета. При этом не произошло решительно ничего, и я продолжал лететь вниз с легкостью булыжника. У меня потемнело в глазах! На мгновение я представил момент приземления. Ребята, в этом не было ничего смешного! Ведь в тот момент я находился не на земной, а на небесной дороге!

— Да, — подумал я, — кажется, я знаю парня, который сейчас отправится к воротам, где стоит святой Петр.

— Тук-тук!

— Кто там? — спросит его бородач.

И я пропою ему под аккомпанемент арфы:

— Это прелестный амур Сан-Антонио! Ему только что дали пару крыльев и лютню!

Лунный свет заливал землю. Вращаясь, она приближалась медленно и, как мне казалось, величественно.

Справа внизу я заметил большой белый гриб, неторопливо относимый ветром. Это мешок с микробами по имени Ларье болтался на веревках своего зонтика. Попробовали бы вы оценить иронию вещей! Вот парень, заразный, как никто другой. Его жизнь держится даже не на стропах парашюта — на ниточке. Можно сказать, что одной ногой он стоит в могиле, а другой — в банке с вазелином. Мне поручено достать для него хорошую порцию успокоительной микстуры — и вот его зонтик прекрасно сработал, тогда как мой бездействует.

Я засуетился, как королева красоты перед источающим либидо жюри. Я потянул за все веревки, покрутил все желёзки, потрогал все, что можно было потрогать. Внезапно что-то рвануло меня за плечи. Где-то наверху послышался хлопок… Мое падение замедлилось. Я поднял голову и с восторгом увидел над собой большой белый купол, закрывавший луну. Однако я решил не предъявлять к нему претензий за это. Ведь луна не помогает преодолевать неудобства, вызываемые силой тяжести, земным притяжением! Иначе она могла бы стать гвоздем программы в «Олимпии»[8], притягивая туда зрителей! Интересно, почему Кокатрис Бруно[9] не подумал об этом?

По моему телу пробежала дрожь, как бывает всегда, когда вдруг неизвестно почему возникает непреодолимое желание — удалиться в тихую глухую деревню.

Мягко покачиваясь на стропах, я переводил дух… За меня работал мой зонтик. Он так меня тряхнул, что помутилось в голове. И все же, если бы мне не посчастливилось раскрыть запасной парашют, сейчас я уже присматривал бы за тем, чтобы Млечный путь, наша любимая туманность, сиял поярче. Свои, истории я посылал бы читателям с Сатурна. Они могли бы называться, например, «Сплетни кометы». Я сложил бы межзвездный гимн на мотив «Мы марсиане»…

Способность восстанавливать силы у некоторых существ — например, меня, — можно сравнить только с толстокожестью других существ — например, вас! За несколько секунд я вновь привык к жизни… Забыв о превратностях судьбы, я с любопытством смотрел вокруг. Меня окружала странная, даже пугающая тишина. Шум самолета стих в облаках. Я слышал лишь, легкое посвистывание ветра в куполе парашюта… Я немного повернул голову и увидел в нескольких метрах от себя Ларье. По случайному стечению обстоятельств во время своего свободного падения я оказался в его квадрате… Ветер прибил нас друг к другу.

И тут я подумал, что, когда к этому парню подходят слишком близко, он становится опасен. Я принялся болтать ногами в воздухе, как если бы собирался убежать с его орбиты, однако таинственная сила влекла меня прямо к нему.

Я вспомнил, что движением парашюта можно управлять, если потянуть за стропы. Я уцепился за две веревки и дернул изо всех сил. Результаты не замедлили сказаться. Я стал быстро удаляться от Ларье. К тому же я уже приближался к земле. Я был на уровне высоких деревьев, линий высокого и низкого напряжения, колокольных шпилей, флюгеров и тому подобного.

Я весь подобрался… Лишь теперь, на подходе к земле, я понял, с какой скоростью лечу. Раньше мне казалось, что я плавно парю, в действительности же я спускался в хорошем темпе… Я сильно стукнулся ногами о землю и стал падать назад. Мне показалось, что ноги вошли мне в живот, как это происходит с фотографическим штативом, когда его складывают. К тому же дурацкий парашют, надутый ветром, тащил меня по земле… Я ничего не мог с ним поделать, он продолжал волочить меня задом по кочкам. Я подумал о взрывчатке, которой меня нагрузили, и почувствовал, как страх перехватил мне горло. Один неудачный удар — и начнется фейерверк. Я поднимусь к небу в разобранном виде, и святым придется поломать голову, чтобы снова собрать меня.

Я вновь стал дергать за стропы. Купол парашюта ослаб, съежился и забился по земле. Конечная станция! Я расстегнул сковывавшие меня ремни и принял вертикальное положение… Удалось это только после нескольких попыток. У меня было ощущение, что я только что вернулся из отпуска, проведенного в камнедробилке. Меня разбили и перемололи. Ноги мои дрожали, как смородиновое желе. Позвоночник, казалось, завязался узлом, и я готов был поставить похороны в дождливый день против уикенда, что шея моя перекрутилась, и лицо обращено в ту же сторону, что и ягодицы.

Сделав несколько гимнастических упражнений, я почувствовал себя немного лучше. Затем я скатал парашют и засунул его в кусты. Тому парню, который его откопает, будет из чего сшить себе дюжину рубашек.

Отдав дань осторожности, я отправился на поиски Ларье. Однако я напрасно озирался, приставив руку щитком к глазам. Его нигде не было видно.

Кругом было пустынно. Сколько хватало глаз, вокруг простирались поля, иногда прерывавшиеся небольшими рощицами. Как я ни таращился, ни в небе, ни на земле моего ведомого не было. И все же он наверняка добрался до места назначения. Я был слишком поглощен собственным приземлением, чтобы следить за его эволюциями. Может быть, коварный порыв ветра отнес его дальше?

Присев на корточки, я взялся за рацию, вытащил антенну и закричал в микрофон:

— Алло! Алло! Ларье! Вы меня слышите?

Я подождал немного. Рация оставалась нема, как водосточная труба. Я повторил свой призыв:

— Алло! Алло! Ларье! Вы меня слышите? Ответьте мне!

Полная тишина. Может быть, Ларье разбил свою рацию во время приземления? Не исключено, что он разбил и собственную голову…

Я задумался. По моим расчетам, он должен был находиться много левее, чем я. Примерно в километре в этом направлении был виден лес. Мой торговец микробами вполне мог приземлиться там. Это было даже вероятно, ведь если бы он оказался на открытом месте, я заметил бы белое пятно его парашюта.

Я пошел по направлению к лесу. Достигнув его через несколько минут, я возобновил поиски… Любопытно, что, от всей души желая обнаружить своего приятеля, я не хотел, чтобы это произошло слишком внезапно. Представляете, что было бы, если бы я столкнулся с ним нос к носу? Судьба могла сыграть со мной злую шутку, не так ли? Явиться сюда, чтобы заполучить хорошую дозу вируса! Спасибо, не надо!

Я медленно продвигался вперед, внимательно смотря себе под ноги. Я предпочёл бы наткнуться на клубок гремучих змей, чем на Ларье. Время от времени я тихонько свистел сквозь зубы. Однако тишина окружала меня слоем толстым, как остроты парикмахера. Я различал лишь потрескивание веток, колеблемых ветром, и таинственный шелест крыльев ночных птиц, летавших под кронами деревьев. Боже милостивый, только бы он не сломал себе шею! И так близко к цели! Было бы от чего прийти в бешенство!

Я все больше углублялся в лес. Пахло сырой землей и прелой листвой. Тяжелый запах леса всегда вызывал у меня непередаваемую грусть.

Я принялся кричать:

— Ларье! Ларье! Где вы?

Потеряв осторожность, я побежал через заросли кустарника, оставляя на колючках клочки комбинезона.

— Ла-а-рье-е!

Ну и дела! Должно быть, этот старый гриб приземлился в Польше! Впрочем, едва ли… Я несся через лес, пыхтя, как паровоз, Внезапно, выбежав на просеку, я услышал что-то вроде стона. Я остановился, пытаясь унять дыхание, чтобы лучше слышать.

— Ларье! Это вы?

Ответом мне был новый стон, на этот раз более сильный. Я помчался в его направлении. Потом снова остановился. На этот раз я двигался правильным курсом. Пройдя еще сто метров, я увидел парашют, повисший на ветвях векового дуба. На вершине дерева болтался Ларье.

— Вы ранены? — крикнул я ему.

— Нет, но я запутался в стропах и не могу освободиться, — ответил он приглушенным голосом.

Я вскарабкался на соседнее дерево, чтобы оценить положение с такого близкого расстояния, с какого это было возможно, и не смог удержаться от гримасы. Дело было плохо! Как я уже говорил, купол парашюта покрывал дерево сверху. Стащить его вниз нельзя было никакими силами. Ларье висел несколькими метрами ниже, прикрученный стропами к ветке.

— Попробуйте дернуть за веревки!

— Последние пятнадцать минут я только это и делаю, но без всякого результата. Падая, я хотел схватиться за ветку, но руки завернулись за спину. Теперь я совсем зажат: одна из строп мертвой петлей охватила мне грудь, и чем сильнее я дергаю, тем крепче меня затягивает!

Я! выдохнул порцию ругательств, однако хорошее воспитание — как мое собственное, так и моего издателя — не позволяет воспроизвести их здесь. Согласитесь, это было крупное невезение! Если бы речь шла об обычном человеке, мне понадобилось бы пять минут, чтобы его освободить. Но чтобы освободить Ларье, до него нужно было добраться. Если бы я сделал это и помог ему выбраться из передряги, то подхватил бы вирус, а от этих козявок, поверьте, не вылечишься какой-нибудь мазью!

Я спустился со своего насеста и двумя руками схватился за голову. Что я мог предпринять, чтобы вытащить Ларье? Напрасно я взывал к святому Людовику, который считается специалистом по дубам[10]. Мои батареи решительно отказывались работать. Положение было настолько критическим, что я почувствовал горечь в том мешке, куда обычно засовываю устриц. Черт побери, но не мог же я удрать, оставив беднягу Ларье висеть на дереве!

Он шумел, как торговка рыбой. Казалось, говорит само дерево. Я же, как дурак, сидел неподалеку. В этом глухом уголке Восточной Германии я исследовал свое серое вещество, пытаясь обнаружить там какую-нибудь гениальную идею. Поистине, мне было стыдно за себя. Я напоминал себе курицу, высидевшую утят и с удивлением смотрящую, как они удирают к луже…

Иногда я думал, что, если бы не блестящие подвиги парня, который сейчас подвешен наверху и при свете луны изображает из себя кокон, я мог бы быть в пансионе на Лазурном Берегу! Фелиси бы спала, а в соседней комнате какая-нибудь достойная дама давала бы мне частные уроки!

Я слышал, как от усилий Ларье потрескивают ветки.

— Дело продвигается? — вяло спросил я. Мой тон едва ли мог уменьшить его раздражение.

— Увы, нет! Что мы будем делать, Сан-Антонио?

— Не торопитесь… Подождите!

— Чего же ждать?

— Дня!

— И что изменится?

— Будет светло!

Он не стал настаивать дальше. Чтобы немного приободрить его, я добавил:

— К тому же ждать осталось совсем недолго. Скоро будет четыре. Вам не холодно?

— Напротив! Я так крутился, что весь в мыле!

— Продолжайте двигаться, старина. Не хватало только подхватить грипп.

В ответ он хохотнул надтреснутым голосом:

— Знаете, в моем положении…

Мне пришел в голову вопрос, который я еще ему не задавал:

— Вы женаты?

— Нет! И это даже хорошо, правда? Я не оставлю ни вдовы, ни сирот…

— Ваши родители живы?

— Только мать…

Меня охватило странное чувство нежности. Впечатление было такое, как будто в грудь мне засунули что-то горячее.

— Как и я, — пробормотал бедняга Сан-Антонио. — Как и я!;

В лесу рассветает значительно позже. Часы текли с обескураживающей медлительностью.

Я уселся на кучу валежника у подножия дерева и пытался сохранить боевой дух своей армии, рассказывая Ларье байки.

— Вы похожи на летучую мышь, — заявил я ему, — разве что висите не на руках… Маленький ангелочек, сброшенный с неба. Если здесь появится какая-нибудь шпана, она примет вас за марсианина, разыскивающего свою летающую тарелку!

Он вяло отвечал. По его словам выходило, что веревки так сдавили кладбище жареных цыплят, служащее ему телом, что это помешало бы ему выиграть партию в настольный теннис. Смутное беспокойство, однако, не покидало меня. Сказать по правде, друзья, мне не хотелось сыграть в ящик от вируса моего приятеля. Я сомневался в том, что микробы рассеиваются лишь в радиусе десяти метров от него. Это не было известно наверняка, ведь не было ни времени, ни возможности наблюдать его достаточно долго, чтобы неопровержимо доказать это. Кто знает, может быть, сидя недалеко от него, я готовлю груз для похоронных дрог? К тому же его болезнь могла передаваться различными путями. Например, меня не удивило бы, если бы она переносилась какими-нибудь мошками. Да, такой видавший виды парень, как я, боялся мошек! Я, который никогда ничего не боялся, даже мух! Можно было лопнуть со смеху!

— Вы еще здесь? — беспокойно спросил Ларье.

— И немного там, — попытался шутить я.

Он вздохнул.

— Сан-Антонио…

— Да?

— В сущности, наша экспедиция — это идиотская затея. Было бы лучше, если бы мне дали умереть… Стать над могилой и пустить себе пулю в висок. Оставалось бы только закопать меня!

— Я полагал, вы уже прекратили думать о подобных глупостях!

— Знали бы вы, что чувствуешь, когда тебе говорят, что ты уже не человек, а оружие! Теперь я понимаю, что собственная смерть — ничто по сравнению с убийством других!

— Послушайте, Ларье! Перестаньте философствовать, а то у меня начинает кружиться голова. Вы действительно не человек, вы дубина! Как только вы слезете с этого дуба, мы впряжемся в серьезную работенку!

— Да, только слезу ли я с него?

— Посмотрим! Как говорил один из моих венецианских друзей, эту лагуну еще надо засыпать!

Снова наступила тишина. Бесполезно уходило время… Темнота подлеска начала постепенно заменяться сероватым светом, пробивавшимся сквозь кроны деревьев и бесконечно медленно доходившим до меня.

— Вот и день! — возвестил Ларье.

— Так считаете вы, но не я!

— Скажите, Сан-Антонио, вам будет неприятно, если мы перейдем на ты?

— Знаешь, совсем наоборот.

— Мне так будет лучше, — добавил он хриплым голосом.

Поднявшись, я почувствовал, что от сырости и бездействия совсем окоченел. Я сделал короткую зарядку и зажег сигарету. Дневное светило, как его называют в классических текстах, освещало кроны деревьев теплыми лучами. Я подумал, что для нашего дела уже достаточно светло.

Я ощущал поистине каннибальский голод. Мы захватили с собой кучу разных вещей, кроме еды, и мой желудок заявлял решительный протест. «Когда мой приятель спустится вниз, мне нужно будет раздобыть чего-нибудь мясного, — подумал я. — В этой области немцам нет равных. У пушек, свиней и фильтрующихся вирусов нет для них секретов».

Вы даете им старые канделябры, и они делают из них тяжелый пулемет. Вы посылаете к ним на каникулы вашего друга Исаака, и они превращают его в крем для бритья. Специалисты, что ни говори! Хорошо же мы выглядим в сравнении с ними с нашими духами, кухней и остроумием! Ведь когда приходит война, побеждают отнюдь не при помощи каламбуров. К тому же наши солдаты не умеют ходить в ногу! Но с нами Бог, и это всем известно!

Мы любимчики этого бородача. Только вот Он начинает стареть! Становится туговат на ухо и, кто знает, может быть, однажды, когда мы позовем на помощь, Он попросту не услышит!

Хорошенькое дельце, ребята! Лучше об этом не думать. Лучше повторять, что так будет всегда. Привычка — это всегда надолго. Кто-то сказал, что чудеса случаются только раз. Ну уж дудки! Где бы мы тогда были! Во Франции производство чудес стало чуть ли не отраслью промышленности. Мы не экспортируем их только потому, что они нужны нам для внутреннего потребления, но работа идет вовсю!

Некоторые люди питают иллюзии, воображая, что это производство сосредоточено в Лурде[11]. Глубокое заблуждение! Лурд — это лишь мелкое агентство, предназначенное для единичных случаев. Национальные чудеса производятся исключительно в Бурбонском дворце[12].

Я положил на землю рацию, гранаты и взрывчатку, после чего полез на дерево, пока не оказался на одном уровне с Ларье, но на безопасном расстоянии от него.

— Что ты собираешься делать? — с беспокойством спросил Ларье.

— Перерезать твои бечевки, сосиска!

— Как?

— При помощи моей пушки… У меня в столовой висит красивая леденцовая медаль, на которой написано: «Первый приз за стрельбу из пистолета»… Понимаешь?

Я зажал револьвер в руке, уселся верхом на сук и вгляделся в натянутые стропы. Их был целый пук. Чтобы перерезать этот клубок, понадобится не меньше двух полных барабанов.

— Ты готов?

— Да.

— Старайся не шевелиться. Когда почувствуешь себя свободным, ухватись за ветки, хорошо?

— Начинай!

Я согнул левую руку в локте на высоте лица, положил ствол револьвера на рукав и тщательно прицелился в первую стропу. Когда вы стреляете, нужно помнить, что не следует делать движения указательным пальцем. Нужно, чтобы ваш палец наползал на спусковой крючок, и тогда выстрел произойдет как бы сам по себе.

Револьвер подпрыгнул в моей руке. Я увидел, что веревка перерезана надвое. Я выстрелил еще раз, еще… При каждом выстреле разлеталась новая веревка… Клянусь вам, по сравнению со мной Буффало-Билл — просто растяпа! В четвертую стропу я попал, но не перерезал ее. Пришлось повторить выстрел! Оставались всего две веревки… Два выстрела — все было кончено!

У Ларье вырвался крик. Он не успел выпрямить руки, затекшие за долгие часы вынужденной неподвижности. Ему не удалось замедлить свое падение, и он скатился вниз, как мешок с песком, ломая ветки на своем пути.

Я услышал тяжелый удар — и ничего больше.

Включив четвертую скорость, я кубарем скатился со своего насеста. Я боялся, что он уже мертв.

Едва коснувшись ногой земли, я крикнул:

— Ларье!

— Я здесь… — застонал он в ответ.

Не приближаясь, я рассмотрел его. Он сидел на земле, и его левая нога была повернута под странным углом. По ее положению я понял, что он сломал бедро. Дело было дрянь!

Ларье жестоко страдал. Он позеленел и стиснул зубы, чтобы не закричать от боли. Если бы он не мог меня слышать, я бы заревел от ярости. Поймите, ребята, ведь я ничего не мог для него сделать!

В довершение всех бед на него напала икота.

— У меня сломана нога, — проговорил он. — Как же больно, Сан-Антонио! Неужели я заслужил столько несчастий!

Я вытащил бутылку виски и ловко переправил ему.

— Начни с этого… Потом подумаем, что делать…

Он подчинился, и алкоголь вернул его лицу прежний цвет.

Я вытащил из кармана мой складной ятаган, срезал две большие раздвоенные ветки, очистил их от сучков… Получилось нечто, отдаленно напоминающее костыли.

Внимание! Держи!

Он прикрыл голову руками, и я бросил ему костыли.

Мне кажется, что, если ты покрепче стиснешь зубы, то сможешь идти, опираясь на них!

— Я не могу встать…

— Подожди, я помогу тебе!

Я развернул нейлоновую веревку, которую предусмотрительно захватил с собой. В ней было около двадцати метров. К одному из концов я привязал деревяшку, чтобы он мог за нее уцепиться, и перекинул ему так же ловко, как и костыли.

— Теперь поставь твои подпорки, чтобы ты мог их взять, когда встанешь!

Весь сморщившись, он подчинился… Его зубы стучали в такт движениям. Их звук был слышен на расстоянии двадцати метров.

— Ухватись за деревяшку! Я буду тянуть, а ты попробуй выпрямиться!

В свои слова я вложил такую силу убеждения, что он согласился и со стоном встал. Его бедная нога висела, как сабельные ножны.

— Теперь возьми костыли под мышки, малыш, и попытайся идти…

Он прилагал невероятные усилия, пытаясь сделать то, что я сказал. Сначала он поставил вперед здоровую ногу, затем передвинул свои подпорки, но потерял равновесие и упал бы, если бы на счастье рядом не было дерева, за которое он уцепился.

— Я не могу сделать этого, Сан-Антонио! Я не могу! С меня довольно! Засади мне пулю в голову и сматывай удочки!

По его изможденному лицу ручьем текли слезы. Я почувствовал, что мне сдавило грудь. Слова застревали в горле.

— У тебя ничего не получается потому, что тебе больно… Я дам тебе пару порошков, они тебя немного вдохновят. Ты видишь, я все предусмотрел.

Я кинул Ларье квадратную коробочку с сильнейшим допингом.

— Возьми два порошка и спрячь остальные!

Он стал совсем покорным, бедняга Ларье! Он сделал то, что я ему сказал, и остановился в ожидании, прислонившись к поросшему мхом дереву. Лес уже совсем пробудился. Во все горло распевали пичуги. Солнечные пятна легли на покрытую мхом землю…

— Сан-Антонио! — пробормотал мой товарищ! — Я никогда не смогу вправить этот перелом! Ты слышишь? Никогда!

— Отчего же? Когда ты будешь здоров…

— Здоров! Не надо рассказывать сказки. Кто сказал тебе, что у них есть лекарство от этой пакости?!

— Логика!

— Не думаю, что логика поможет мне выпутаться!

Положение было безнадежным. Мы были обречены на неподвижность. Да, дело было дрянь… Еще недавно я рассуждал о чудесах, но теперь готов был взять свои слова обратно. Подумать только, мы оказались в Восточной Германии, в каком-то лесу, без всякой помощи, не имея возможности даже попросить о ней!

— Ну как, лучше?

— Да, нога сразу перестала болеть.

— Тогда идем! Нужно идти, Ларье! Ты сам знаешь! Иди!

— Именно это когда-то сказали Лазарю!

— И он пошел, старина! Ты же не позволишь утереть себе нос парню, который даже не был французом!

На его лице появилась слабая улыбка. Потом он смело взялся за костыли и принялся потихоньку скакать. Так он прошел метр, еще один…

— Ты же видишь, что можешь идти!

— Да, понемногу…

— Хорошо! Я дам тебе карту. Место, где мы находимся, обозначено красным карандашом. Отметь дорогу в лабораторию и подробно опиши мне ее!

Я обернул картой булыжник и перебросил его Ларье.

Он развернул лист и внимательно его изучил. Я слепо доверял его суждению. Не забывайте, сборище хлюпиков, что в своем деле этот человек был асом. У меня были основания рассматривать его как скорую добычу гробовщиков, но все же он считался одним из лучших секретных агентов Старика.

Наступила длинная пауза.

— Что ж, — начал Ларье, — по моим расчетам, мы находимся в пяти или шести километрах от лаборатории. Чтобы добраться до нее, нам нужно идти строго на восток. Мы увидим холм с разрушенной башней наверху и пройдем рядом с ним… Затем начнется болотистая местность, которую пересекает узкая дорога. Она перекрывается чем-то наподобие пограничного шлагбаума. Рядом находится сторожевой пост. Путь в лабораторию ведет через него. В противном случае придется лезть через болото, а это очень рискованно.

— Как ты прошел через пост в первый раз?

— Я переоделся солдатом. По-немецки я говорю без акцента, и ночью это не составило мне труда. Но сегодня…

Я поскреб в затылке.

— Разберемся на месте. Что дальше?

— Дальше нужно идти по этой дороге, и через пятьсот метров подходишь к бетонному острову, на котором и стоит лаборатория. Ее окружает двухметровая стена, по верху которой идут провода под напряжением.

— Тот же вопрос: как тебе удалось перелезть через нее?

— Я вошел через главные ворота. Я не только переоделся, но и запасся пропуском не хуже подлинного…

— Старик сказал, что ты разбил ампулу, когда прыгал со стены!

— Не со стены, а из окна лаборатории. Туда кто-то вошел, и мне нужно было срочно смываться…

Я вскочил с земли так, как другой на моем месте выпил бы стаканчик спиртного для храбрости.

— Ты видел кого-нибудь, когда выходил?

— Конечно, и когда входил тоже…

— Тогда скажи…

— Что?

Я не осмелился произнести вслух то, что думал. Однако Ларье был умен и понял мою мысль.

— Да, все они должны были загнуться… Если только перед тем, как я стал заразен, не должен был пройти инкубационный период.

— Вот видишь, у них наверняка есть противоядие, — заметил я. — Они не могут подвергать себя опасности из-за какой нибудь случайности! Они тоже могут разбить ампулу, и это может привести к цепной реакции смертей.

— Да, ты прав…

— Тогда в дорогу!

Наше передвижение было совсем медленным. Ларье орудовал своими костылями. При этом он охал, вздыхал, ворчал и ругался самыми последними словами, такими как дрянь, верблюд, депутат и сборщик налогов. Я же взвалил на себя всю амуницию и терзался вопросом, что я буду делать с этим калекой, когда мы полезем через болото. Еще я раздумывал, где бы раздобыть съестное, потому что мои ноги начинали подгибаться от голода. Это могло показаться пустяком, но на самом деле вопрос был одним из самых важных. Когда человек голоден, он начинает понемногу терять чувство реальности. Он думает лишь о пустом желудке, решительно заявляющем о своем существовании.

Так мы доковыляли до опушки леса, и тут я в недоумении остановился. Передо мной внезапно вырос мужик, огромный, как чемпион мира по поднятию тяжестей. Выглядел он лет на пятьдесят и при этом был лыс, как драгоценный камень. На нем был бархатный костюм, на плече лежал топор. У мужика не было ни ресниц, ни бровей, безбородые щеки лоснились — короче, его нельзя было назвать развалиной!

Его маленькие светлые глаза были наведены на нас, как пистолетные стволы. Мы наверняка показались ему подозрительными, и я готов был поставить кремень для зажигалок против могильного камня, что первым делом он собирается предупредить местных полицейских, а отнюдь не спеть нам приветственную песенку. К тому же я говорил по-немецки не лучше глухонемого камбоджийца, и все, что я мог сделать в этой ситуации — это показать ему не без некоторой гордости свою пушку.

Он наверняка спросил себя, не собираюсь ли я ее ему продать, однако заметил, что дуло направлено в его сторону, и немного занервничал.

— Поговори с ним! — крикнул я Ларье. — Спроси, где он обитает, и предупреди, чтобы не подходил к тебе!

Мой приятель залопотал на языке, составившем славу Гете. Старый хрыч слушал его, наморщив то место, где у других растут брови.

Слова явно доходили до него с трудом. Должен вам доложить, что он отнюдь не походил на интеллектуала. Читать он, должно быть, научился на факультете земляных груш в своей деревне. Стоило рассмотреть его получше — и отпадали последние сомнения в том, что человек произошел от обезьяны. Наконец, он произнес несколько горловых звуков.

— Чего ему надо? — спросил я у Ларье.

— Это лесник. Он живет недалеко отсюда. Он спрашивает, кто мы такие.

— Что ты ему ответил?

— Я сказал, что мы бельгийские летчики, летели в Москву. Наша этажерка почувствовала себя неважно, и единственное, что нам оставалось — спрыгнуть с парашютами.

— Он поверил?

— Знать бы, о чем он думает! Ты же видишь его физиономию!

— Да, он кошмарен, как почечные колики…

— Мы идем к нему. Я страшно голоден и должен срочно набить желудок, иначе попросту рухну на траву… Как объяснить ему мой… мой случай?

— Скажи, что ты болен и летел в Россию на лечение… Ты заразен… Если он не захочет понять, я объясню ему все при помощи пушки.

Приятели снова зачесали языками. Затем человек с топором кивнул головой, немного поколебался и повернулся кругом.

— Ну и что? — осведомился я.

— Он согласился провести нас к себе.

— Прекрасно.

Мы пошли вслед за фрицем. Он двигался слишком быстро для бедняги Ларье. Я подошел к нашему проводнику и жестами объяснил, в чем дело. Он замедлил ход.

Если бы я мог помочь своему коллеге! Но делать было нечего. Я был вынужден предоставить ему самому тащиться через поля. Ларье стойко нес свой крест. Я подумывал, что, когда он явится к святому Петру, тот не сможет отказать ему в аусвайсе!

Однако о том, что предстояло мне, я не решался думать. Допустим, я проберусь в лабораторию. Смогу ли я найти противоядие? Я даже не говорю по-немецки, чтобы попросить его у этих господ. Нет, придется отправить лабораторию к чертям вместе со всей ее пакостной биологической начинкой… Затем начнется самая трагичная часть моей миссии. Ларье не должен вернуться. Таков приказ Старика. Он и не мог приказать ничего иного. Нельзя терпеть жизнь существа, само присутствие которого сеет смерть. Общее благо выше жалости!

Я оглянулся на Ларье.

— Ты еще можешь идти?

Он был на последнем дыхании. За несколько минут он потерял по меньшей мере два килограмма.

— Нет, Сан-Антонио, это конец…

— Отдохни немного!

— Бесполезно, мне конец!

— Тебе больно?

— Более того… Мне кажется, что меня больше нет, ты понимаешь? У меня уже нет сил ни на что, в том числе на ходьбу… Будь милым, Сан-Антонио, брось мне свою пушку, с остальным я справлюсь сам!

— Никогда!

— Прошу тебя!

И тут я начал вопить:

— Иди к черту, балда! Сейчас ты растянешься на земле и подождешь меня. У этого болвана с яйцом вместо черепа я отыщу какую-нибудь телегу, вернусь с ней и поволоку тебя на веревке. У него я устрою тебя в каком-нибудь спокойном уголке, где ты будешь ждать, пока я принесу тебе лекарство…

Он не ответил. Глаза его закрылись, и он рухнул на землю! Наш лысый проводник с похвальным усердием попытался помочь ему, но я удержал его за руку:

— Наин, мейнхер… Оставь его в покое! Пойдем дальше!

Хижина нашего друга парикмахеров оказалась неподалеку! от места, где он наткнулся на нас. Обогнув угол леса и выйдя на поляну, мы увидели ее, зажатую между двумя огромными немецкими коровами.

У нее были крутая крыша и покрытый лаком деревянный балкон.

Рядом с кучей навоза были расположены небольшой хлев и навес, который мог сойти за ригу. Я сказал себе, что рига станет временной клиникой для моего несчастного коллеги. Я отправился прямо туда и нашел трехколесную телегу, на которой наш волосатый Клодион[13], должно быть, перевозил картошку. Переднее колесо — самое маленькое — было ведущим. Повозка вполне подходила для моих планов.

Наш бритый великан сделал мне знак войти, и я последовал за ним в дом.

Там я увидел парня двухметрового роста, увенчанного прекрасной рыжей шевелюрой, и крепкую белокурую девушку. Она была, что называется, в теле, и щеки ее напоминали яблоки.

Оба были похожи на хозяина дома. Парень казался не в себе. В его глазах содержалось столько тупости, сколько можно обнаружить у целого полка пеших жандармов, а необыкновенно глупая усмешка на лице, казалось, была высечена долотом, причем холодным способом. Что касается девушки, то, хотя, у вас и не возникло бы иллюзий относительно возможности изобретения ею атомного реактора, она, очевидно, стояла на более высоком интеллектуальном уровне.

Мое появление повергло этих славных деток в состояние ступора. Они таращились на меня, как будто я был призраком Бисмарка в купальном костюме. Я улыбнулся.

— Здесь кто-нибудь говорит по-французски? — спросил я на всякий случай.

— Я немного говорю, — сказала девушка с акцентом, напомнившим мне о свинине и кислой капусте.

— Это невозможно!

— Я была служанкой за все во французской семье в Констанце.

Я был очарован.

— Дитя мое, само небо послало вас мне!

— Что такое?

— Я говорю, что очень доволен.

— Вы француз?

— Нет, бельгиец.

Она кивнула, что означало: «Это одно и то же».

Я рассказал ей байку о добрых дядях, везущих больного в Москву на лечение. Она легко проглотила крючок, потом спросила, где упал наш самолет. Я ответил, что мне это неизвестно, но, должно быть недалеко. Еще я добавил, что хотел бы что нибудь пожевать, и, чтобы показать, что не собираюсь быть нахлебником, продемонстрировал толстую пачку денег.

Вид марок произвел впечатление на всех троих. Я отделил от пачки одну банкноту и положил ее на стол, сказав при этом:

— Есть! Ням-ням!

Девушка кивнула, вопросительно посмотрела на отца, который сделал утвердительный жест, и принесла тарелку со свининой, при виде которой у меня едва не навернулись слезы на глаза. Я отрезал кусок сала, широкий, как Елисейские поля, и впился в него зубами. Для них это было развлечением. Они смотрели, как я завтракаю, с таким интересом, что можно было вообразить, что я стою на сцене «Бобино»[14] с завязанными глазами, готовясь совершить опасное сальто в пять оборотов с приземлением на левый мизинец.

Затем я сказал девице, что позаимствую повозку, чтобы съездить за своим приятелем. Она перевела это отцу. Нельзя сказать, что он пришел в восторг! Чтобы заставить его решиться, я применил магическое средство. Я дал ему десятимарковую купюру, произнеся сакраментальные слова, и он согласился с такой охотой, как будто его попросили об этом господа из гестапо.

Я привязал к колымаге веревку для сена и через свою пышную переводчицу попросил мужчин пойти со мной.

— Вы были бы очень любезны, если бы отнесли в ригу матрас и одеяло, — сказал я своей Гретхен.

— Почему в ригу? У нас есть комната.

— Мой товарищ болен… заразен… Не нужно к нему приближаться:

Она пообещала приготовить все, о чем я попросил, и мы отправились за Ларье.

Он спал, лежа в траве. Успокоительное, которое я заставил его принять, оказало на него усыпляющее действие. Мне пришлось долго кричать, чтобы разбудить его. Наконец, он приподнялся на локте и вскрикнул от боли.

— Тебе плохо?

— Ужасно! Боль снова вернулась.

— Прими третий порошок. Мы немного опустим телегу. Постарайся на нее залезть. Мы отвезем тебя в спокойное место, где ты сможешь дрыхнуть, сколько влезет.

Маневр оказался сложным, но в конце концов удалось подвести колымагу к больному, и он залез в нее.

— Ты будешь править передним колесом!

— Хорошо, только побыстрее! Я слаб, как слизняк!

Быстро так быстро! Рыжий парень обладал силой бульдозера. Он помчал телегу со скоростью, которой могла бы позавидовать любая лошадь. Луг шел под уклон, и я опасался, как бы телега не разогналась и не догнала бы тех, кто ее тащил.

— Потише! — крикнул я этим сыновьям пемзы. — Полегче, фрицы!

К счастью, Ларье притормозил костылем.

Мы въехали во двор фермы и остановились около риги, где девица уже постелила матрас.

— Слезай и ложись, — сказал я Ларье. — Сейчас я принесу тебе чего-нибудь пожевать.

— Если бы ты знал, как я хочу есть!

— Тебе нужно восстановить силы. Но не налегай особенно на жратву, а то тебе станет плохо.

— Я хочу пить.

— Получишь и это. Возьми конец веревки и привяжи к рукоятке вил. Я пропущу веревку через ручку корзины, и она доедет по ней до тебя. Хорошо?

— Договорились. Тебе со мной немало хлопот, Сан-Антонио!

— Замолчи!

Я вернулся в кухню, чтобы приготовить провизию для раненого. Он заслужил маленькую семейную посылку. Нечто вроде новогоднего подарка. Сало, хлеб, печенье… Бутылка пива, несколько черешен… Все это я переправил Ларье.

— Подкрепись, старина, и постарайся отдохнуть. Я начну разрабатывать план действий. Как только мне в голову придет что-нибудь стоящее, я тебе сообщу. Твоя рация все еще при тебе?

— Конечно!

— О'кей!

Вернувшись в комнату, я увидел, что старикан напяливает свой выходной костюм и прикрывает свою голову, похожую на сахарную, украшенной маленьким пером фетровой шляпой.

— Куда он идет? — спросил я у девицы, ощутив внезапное беспокойство.

— Сообщить властям…

— Это не к спеху. Скажите ему, что он пойдет попозже.

Она перевела. Папаша состроил гримасу, означающую самое энергичное неодобрение, какое только возможно в Восточной Германии. Он подкрепил ее злой тирадой. Девица перевела:

— Отец говорит, что вы кажетесь ему подозрительными, он говорит, что вы вооружены.

Я вытащил револьвер.

— Это правда. Пусть он снимет свою мушкетерскую шляпу, а то мне придется позаботиться, чтобы он не дожил до шестидесяти!

Из моей речи она поняла главное. Старик ничего не сказал! Он пожал плечами и направился к камину, где уселся в деревянное кресло. Ну, что ж, он поступил разумно…

Однако мне пришлось оставить этот комплимент при себе. Едва я отвернулся, рыжий идиот — впрочем, не совсем идиот — набросился на меня, ухватившись мне за ноги. Если этот кретин и не играл в регби сам, то наверняка смотрел по телевизору матч Франция — Шотландия.

Не могу сказать, однако, что мне это было приятно. Я растянулся во весь рост, и тут опять возник этот идиот с топором. Сталь блестела на солнце. Он поднял свое страшное оружие.

— Найн! Найн! — завопила девица, набрасываясь на папашу. Это было весьма кстати, поскольку иначе он наверняка снес бы мне пол черепа, и я сразу же потерял бы все сто процентов своей сексуальной привлекательности.

Просвистев в воздухе, тяжелое лезвие вонзилось в паркет в десяти сантиметрах от моей щеки. Однако здесь приняты странноватые ласки! Не теряя ни секунды, я вскочил на ноги и головой вперед бросился на лысого. Он получил добрый удар в брюхо. Перекатившись через стул, он разложил свои двести фунтов скоропортящегося товара прямо на полу.

Это дало мне возможность заняться Рыжиком. Не могу сказать, что этот субъект мне нравился. Я люблю малышей идиотского вида, но при условии, что они вежливы. Однако его действия в отношении меня нельзя было назвать такими.

Он вновь набросился на меня, поэтому я хорошенько поддал ему коленом между ног. Он широко раскрыл рот и завопил по-немецки, потому что это был его родной язык, и другого он не знал. Впрочем, немецкий и создан, чтобы на нем вопить, как итальянский — чтобы на нем петь. Пока он массировал себе простату, я треснул его по рубильнику, и оттуда сразу же хлынул ручей. Его кровь оказалась почти такой же красной, как и его волосы.

Повизгивая, он отступил. Его сестрица не принимала участия в боевых действиях, внимательно следя за ходом операций. Поверьте мне, у этой пышки был удивительный самоконтроль. Ее папаша отрубился, братишка «поплыл», а она бровью не повела.

Я повернулся к ней.

— Я не хочу зла ни вам, ни им. Я прошу лишь, чтобы не сообщали в полицию… Я хорошо заплачу вам, как я уже начал…

Она что-то сказала отцу. Этот дровосек поглаживал свой желудок, качая головой. Он показался мне столь же достойным доверия, как предвыборные обещания. Что ж, если он еще раз подойдет ко мне со своими штучками насчет отрубания головы, я выверну ему шкуру наизнанку!

— У вас нет погреба, который закрывался бы на замок? — спросил я у милой крошки.

— Йа!

— Тогда скажите вашему родителю, чтобы он шел за мной. И чтобы ваш братец перестал выламываться, а не то я подпалю хату. Понятно?

Я сделал знак своей машинкой, легко превращающей свидетельства о рождении в простые бумажки, и старый хрыч поплелся за мной.

Мы спустились в погреб. Его отдушина была слишком узкой, чтобы через нее мог пролезть мужчина, а дверь действительно закрывалась на замок. Она была массивной, с огромными петлями и напоминала дверь тюрьмы.

— Входите, дорогой!

Я втолкнул его в темное помещение и захлопнул дверь, не забыв повернуть в ней ключ.

Затем я вернулся в кухню. Рыжик продолжал реветь, как теленок, лишившийся матери. Я дал ему понять, что в случае рецидива он получит от меня хорошее слабительное, и уселся перед входной дверью.

— Ларье! Ты меня слышишь?

— Да! Что случилось?

— Эти господа спутали меня с поленом. Они хотели сделать мне перманент топором.

— Ты справился?

— Да. Папаша беседует в погребе с бочками, это научит его, как встревать в наши дела. Как ты себя чувствуешь?

— В голове немного шумит от третьего порошка… Но боли я не ощущаю.

— О'кей. Постарайся немного поспать. Ты поел?

— Съел несколько фруктов…

— Хорошо. Если я тебе понадоблюсь, вызывай меня по рации!

Я чувствовал себя страшно усталым. Мне казалось, что, если я не подремлю пару часов, то сам грохнусь в обморок.

— Спать! — сказал я малышке. — Вы можете найти для меня кровать?

— Да. Моя кровать.

Спасибо.

Она показала мне свою комнату. Я схватил Рыжика за руку и потащил его за собой. В комнате я приказал ему лечь на пол и связал его остатками нейлоновой веревки. Затем я затолкал его под кровать, а сам улегся на нее.

— Главное, не нужно звать полицию, фрейлейн, — обратился я к своей Гретхен, — а то здоровье вашего братца может пострадать. Вы только что спасли мне жизнь. Я благодарю вас от всей души.

Я пустил в ход свои усы, и она сразу же обмякла. Так близко и такая податливая! Мои чары действовали безотказно, ребята! Но не надо шума… Она остановилась в нерешительности, опустила ресницы и улыбнулась мне. Небрежно я положил ей лапу на грудь. Она была твердой, как шина автомобиля! Я расстегнул ее кофточку, и показалась белая грудь…

Что ж, я был готов к франко-немецкому сближению!

Я толкнул ее на кровать. Она что-то протестующе лепетала; тоном, который поощрил меня к дальнейшим действиям.

Несколько магнетических ласк, способных кого угодно заставить забыть, какой масти была белая лошадь Генриха IV, затем мастерский поцелуй в духе Великого Герцога Оно… Это! было здорово! Она передала все дело в мои руки, и я не замедлил этим воспользоваться…

Забыв о братце, который возился под кроватью щекой к щеке с ночным горшком, я продемонстрировал ей всю коллекцию, которую обычно приберегаю для весенней поры.

Со свойственным мне блеском я провел серию мягких поглаживаний, за которую в свое время получил Кубок твида в Казанова-Сити. Увидев, что она с удовольствием отвечает на мои вольности, я более не колебался и без остановки показал ей все номера программы. Сначала я сыграл «Тук-тук, вот и я» — мотив, сочиненный в свое время Маргаритой Бургундской и подходящий как для городских, так и для сельских условий; потом! «Повернись спиной, дружок, дам тебе я пирожок» — опасное упражнение, которое лишь немногие выполняют без страховки, и, наконец, апофеоз, огненное колесо, венец моей карьеры «Сядь на краник» или «Повтори еще раз», за который я был удостоен Большого приза Парижа.

Сказать, что моя партнерша оказалась вулканом страсти, было бы преувеличением; главное, что она не вела себя, как весталка. Я люблю в девушках усердие, оно является лучшей гарантией сохранения человеческого рода. Когда после часа работы я покинул поле битвы, глазки дочери дровосека расширились до размеров средней вафли. Ее братцу не было нужды бегать в киношку, чтобы расширить свое образование. Он получил убедительное доказательство того, что самое прелестное существо, прирученное человеком, — это не лошадь, а женщина!

Обняв теплую грудь моей любезной хозяйки, я заснул.

Я проспал дольше, чем собирался. Меня разбудило мычание германской коровы в хлеву. Я открыл глаза, и первой, кого я увидел, была моя Гретхен… Она с обожанием смотрела, как я сплю. Я улыбнулся ей и отпустил поцелуй Помпадур, фирменное блюдо Людовика XV, изобретенное Антуанеттой Пуассон. Ей это понравилось. Моя немочка быстро вошла во вкус. Она потребовала, чтобы я опять накрыл стол. Я же, чувствуя себя в прекрасной форме, выбрал из своего репертуара еще одну поучительную пьеску, «Попробуйте догадаться, чем я вас поражу» — произведение высокого класса на историческую тему.

В то время, как мы предавались этим затеям (и крестьянки любить умеют!), из-под кровати неожиданно раздался вопль братца. Я пошел на разведку и увидел, что матрасная пружина попала ему прямо в глаз. Настало время выпустить его на свободу. Я развязал его узы, и он поднялся на ноги, пялясь на свою сестрицу, которая успела лишь прикрыть свои формы простыней.

Рыжик явно был недоволен. Наверное, постоялец показался ему немного бесцеремонным. Он что-то пролопотал, обращаясь к сестре. Не иначе, он осуждал ее поведение и напоминал о чести семьи, по которой только что был нанесен ощутимый удар.

— Что он говорит? — осведомился я.

— Он ругает меня за то, что я не отнесла поесть корове!

Я принялся хохотать как сумасшедший, похлопывая рыжего верзилу по спине.

— Старый паяльник! — обратился я к нему. — Я прихожу в смятение при одной мысли о той цепи случайностей, которая была нужна, чтобы твоя мамаша произвела на свет такого пентюха!

— Вас? — спросил тот у сестры.

Та пожала плечами.

— Брат может пойти в хлев?

— Пусть идет, но при этом остерегается подложить мне свинью!

Балбес взял себя за ручку и вывел на прогулку. Едва он Вышел, я посмотрел на часы. Они показывали восемь…

Мы проспали с малышкой целый день! Я снова ощущал чертовский голод.

Пока она приводила в порядок свой туалет, как выражались писатели начала века, полагавшие, что они открывают. Америку, я навалился на свинину. Честное слово, можно было подумать, что мы находимся в Лионе! Это было настоящее пиршество!

Я еще не успел заморить червячка, как снаружи раздались крики. Мне показалось, что я узнаю голос Ларье. Как сумасшедший, я выскочил из комнаты и побежал к сараю. От увиденного волосы мои встали дыбом. Вместо того, чтобы возиться с коровой, рыжий олух предпочел приняться за моего коллегу! Возможно, он хотел позаимствовать у него немного денег или надеялся раздобыть пушку. Как бы то ни было, они сцепились. Меня прошиб холодный пот. Теперь уже Рыжику не отвертеться! Он получит свой вирус, и через несколько часов станет спокойным, как английский тамбурмажор. Хуже всего, что он может заразить и нас.

Я завопил, заглушая мычание коровы.

— Хальт!

Рыжий олух отскочил от Ларье. Он обернулся, увидел направленный на него револьвер и поднял руки. Он знал, чем заканчиваются подобные штучки.

Настала тишина. Мой бедный приятель скрипел зубами от боли.

— Негодяй, — простонал он. — Он стукнул меня сапогом по черепу… По счастью, он задел ногой за матрас, иначе я просто бы не проснулся…

Он умолк, осознав новый поворот событий.

— Скажи, Сан-Антонио, ведь он…

Я кивнул.

— Да, дело дрянь… Придется его пристукнуть, иначе он перезаразит всех кругом.

Я стал свидетелем неожиданной и очень грустной сцены. Жертва оплакивала судьбу своего обидчика.

Крупные слезы упали на грудь Ларье.

— Это ужасно, — произнес он. — Ужасно… Я хотел бы убивать врагов, но не таким способом! Нет, это слишком страшно! Пристрелить его, как больное животное… Это невозможно, Сан-Антонио!

— Что я могу еще сделать?

— Я не знаю… Конечно, ты прав… Это моя вина! Умоляю тебя, Сан-Антонио, дай мне сдохнуть! Я больше не могу сеять смерть на своем пути…

— Виноват не ты, а эти негодяи! Я еще поговорю с ними!

Они мне за все заплатят, будь уверен!

Рыжик все еще стоял с поднятыми руками, как марионетка. Он ждал, как может ждать только немец. Он оставался храбрым до конца. Он знал, что жизнь его висит на волоске, но все равно не скулил. Может быть, он полагал, что Ларье плачет от боли? Свое достоинство он хотел противопоставить нашей слабости.

В голову мне пришла идея.

— Ларье, мы его используем.

— Для чего?

— Чтобы ухаживать за тобой… Пусть он положит твою ногу между двумя дощечками и хорошенько перевяжет… Ты говоришь по-немецки, объясни ему, что нужно делать!

— А! Ну раз такое дело…, — пробормотал Ларье.

— Почему бы и нет! Нужно воспользоваться представившимся случаем… Ну, за работу!

Ларье принялся объяснять Рыжику, как сделать шину из подручных материалов. Тот все понял и принялся за дело. В одно мгновение он спеленал ногу Ларье.

— Вот увидишь, — сказал я ему, — так будет лучше.

Он вздохнул.

— Лучше! Если бы я мог надеяться на выздоровление!

— Ты мне осточертел своим хныканьем! Мы все там будем рано или поздно. Когда придет твой час, из твоего брюха вырастет маленький садик. Пока же ты дышишь, видишь, ощущаешь тепло. Свет, тепло — это все первосортные вещи, малыш. Ты понимаешь меня?

— Еще раз спасибо, Сан-Антонио! Ты всегда находишь слова, которые поднимают дух!

Рыжик ждал. Я посмотрел на него. Он явно считал, что все его трудности остались позади. Я не стал его разубеждать.

— Скажи ему, чтобы он показал мне дорогу в деревню. Я отведу его подальше, чтобы прикончить…

Ларье перевел, и парень двинулся вперед. Я поторопился отступить, чтобы оставаться на безопасном расстоянии от него. Он повернулся спиной к дому и пошел по дороге, ведущей по оврагу в долину.

— Если его сестрица будет спрашивать, скажи, что ее брат отправился со мной в деревню.

— Ладно!

Рыжик двигался по-военному быстро. Чтобы не отстать от Него, я вынужден был ускорить шаг.

Мы дошли до поворота, и я потерял его из виду. Я не мог слишком спешить, потому что не был уверен, что он не затаился в чаще и не собирается на меня напасть. Представляете, что было бы, если бы он вдруг захотел обнять меня?

Однако, когда я вышел за поворот, то увидел, что мой зайчик припустил, как будто он и вправду был зайцем. Этот шалун опередил меня на двести метров… Я должен был его остановить, иначе он поднял бы на ноги всех вокруг!

Я вздохнул так глубоко, как только позволяли мои легкие, и рванул с места так, что это сделало бы честь самому Мимуну[15].

Однако у этой длинной сосиски к ногам наверняка был подключен двухтактный двигатель. Мне казалось, что я топчусь на месте… И тогда я решил пойти с главного козыря. Я остановился и взял его на мушку. Было бы чудом, если бы я попал в него на таком расстоянии… Я нажал на спуск раз, другой… Он продолжал бежать. Я прекратил стрельбу и снова бросился за ним. И тут я увидел, что эту дубину заносит в сторону. Он споткнулся, замедлил бег и рухнул на землю.

Что все это значило?

Я осторожно подошел, остановившись в двадцати метрах от парня. Он слабо пошевелился. На его спине проступило большое красное пятно. Я все же достал его! Он уцепился ногтями за землю, и его бедная глупая голова, как будто измазанная в красной краске, немного приподнялась. Я решил, что должен прекратить неизбежную агонию. Из ствола моего револьвера вылетела пуля. Она попала парню в голову, и он отдал Богу свою бедную душу.

Я отер лоб. Сказать по правде, сейчас я гордился собой меньше, чем в тот день, когда закончил третий класс. Если вдуматься, подстрелить такого теленка — это ужасно! Я почувствовал дрожь в коленях… Что ж, я не мог поступить по-другому!

Неподалеку от места, где он упал, была большая лужа. Я вытащил из изгороди длинную жердь и, орудуя ей как копьем, спихнул туда свою жертву. У лягушек будет необычный клиент!

Когда я вернулся к нашему лесному пристанищу, мои колени продолжали дрожать. Я застал уступчивую малышку в разгаре беседы с моим приятелем. К счастью, она находилась на безопасном расстоянии от него.

Я послал ей нежную улыбку.

— А мой брат? — спросило милое дитя с белоснежной грудью.

— Я отправил его в деревню, чтобы передать записку. Он должен будет дождаться ответа и вернется только утром, так что не беспокойтесь.

Я вынужден был лгать, чтобы развязать себе руки на ближайшее время.

Тихо спустился вечер. Все кругом окрасилось последними лучами заката. Природа весело пропела гимн солнцу, как бы говоря ему: «Поцелуй меня прежде, чем уйдешь!»

Я отправил пастушку заниматься коровой, которая продолжала издавать жалобные звуки. Когда она унеслась на своих красивых ногах, я прочел в глазах Ларье немой вопрос…

— Все кончено, — пробормотал я. — Теперь я должен переходить к следующему упражнению…

— К какому?

— Послушай, старина, мы явились сюда не для того, чтобы гадать на ромашке! Как говорит мой приятель Берюрье, нужно пойти посмотреть.

— Ты хочешь отправиться туда сегодня ночью?

— Вот именно. И не потому, что здесь мне скучно. Откровенно говоря, я считаю, что, чем быстрее мы провернем это дело, тем будет лучше для всех…

— Ну, хорошо. Пойдем.

Я поморщился.

— Как сказал бы все тот же Берю, множественное число я заменяю единственным. Я пойду один, Ларье… Со сломанной ногой ты не можешь пускаться в подобную экспедицию!

— Но я знаю местность!

— Да, и ты все мне подробно опишешь…

Он задумался.

— Сан-Антонио, я должен любой ценой подобраться к лаборатории поближе. Когда ты будешь на месте, тебе может понадобиться совет… Мы должны поддерживать связь… Если я останусь тут, расстояние для наших раций будет слишком велико. Я пойду с тобой до болота. Там я найду уголок, где спрятаться, пока ты будешь действовать…

— Ты сошел с ума! А если тебя схватят?

— Тогда я буду отомщен… Я потребую, чтобы меня отвели к какой-нибудь важной шишке… Понятно, что я ничего не скажу о моей болезни!

Он перевозбудился. Глаза его лихорадочно блестели… Я понял, что у него поднялась температура. Да, его нужно было увести… Если бы его жар усилился, и началась горячка, он мог сделать какую-нибудь глупость!

Ну хорошо. Пойдем. По дороге ты расскажешь о расположении зданий.

Пока Ларье пытался встать, я отправился в хлев к покоренным туземцам. Малышка занималась доением своего парнокопытного, чтобы набить руку. Я поцеловал ее и объявил, что скоро вернусь, как только уведу раненого. Девчонка оказалась наивнее младенца. Она спокойно приняла мои объяснения. Наверняка она полагала, что потом я увезу ее с собой, и представляла, как в Брюсселе она будет продавать туристам дешевые сувениры…

Я следовал за беднягой Ларье в пятнадцати шагах. После того, как на ногу ему наложили шину, он двигался с большей ловкостью.

К тому же ему сильно помогали костыли, а от жара у него как будто выросли крылья.

Мы перешли через луг, освещенный луной, и подошли к холму, на котором виднелись развалины башни.

Ларье на мгновение остановился и показал мне на белую ленту дороги.

— Это дорога в лабораторию… Ты видишь огни? Это пост, о котором я тебе говорил.

— Да, вижу. Это рядом с купой деревьев…

— Полезем через болото…

— Мы там завязнем!

— Ты полагаешь? Нам нужно только обойти пост, а потом ты вернешься на дорогу, а я буду тебя ждать…

Спорить не приходилось…

— Будем поддерживать связь по рации. Ночью голоса слышны слишком далеко.

Мы остановились, чтобы вытащить антенны и немного передохнуть.

— Алло! Ты слышишь меня?

— Да.

— Хорошо. Ты говорил, что здания окружены стеной, по которой идут провода под напряжением. А что представляет собой дверь?

— Это большие железные ворота. Сразу же за ними расположен второй пост охраны.

— Много там народу?

— Сколько я мог судить, не больше десяти человек.

— Не больше?

— А зачем? Двери оборудованы сигнальными устройствами, окна тоже.

— Так что, если пролезть через них, завоют сирены?

— Да.

— Как же это удалось тебе?

— Днем сигнализация отключается.

— Понятно. Значит, мне лучше действовать днем?

— В каком-то смысле да. Но в этом случае тебе нужно говорить по-немецки, быть одетым в форму и иметь пропуск…

— Тогда не будем говорить об этом.

Я погрузился в размышления.

— Ученые живут внутри?

— Да, для отдыха у них есть особняк. Это современный дом, выкрашенный белой краской, с фигурными ставнями.

— Далеко от входа лаборатория, где ты взял ампулу?

Он задумался.

— Прямо от ворот идет главная аллея. Следуй по ней. Тебе нужно второе здание слева. Комната с ампулами вторая слева в этом здании.

— Легко запомнить!

— Запомнить да, но войти туда непросто, Сан-Антонио!

— Хорошо, там будет видно… Пойдем дальше?

— Пойдем!

— Думаю, тебе нужно остаться. Я уверен, что на таком расстоянии наши рации будут действовать.

— Нет, я сказал, что пойду до болота…

— Это безумие. Когда дело будет сделано, нам придется сматываться на всех парах. Как ты будешь бежать со своей ногой?

Он сдался.

— Хорошо. Тогда я буду ждать тебя здесь. Но будь осторожен, Сан-Антонио!

— Я буду осторожен!

Он уселся под деревом. Эта простая операция заняла у него бесконечно долгое время. Видно было, что его силы совсем иссякли. Это была лишь тень человека, что-то вроде призрака, принявшего человеческий облик… Совсем выдохся! Именно так лучше всего можно было определить состояние Ларье… Страдания его были ужасны. Если бы не его исключительная стойкость, он давно был бы на том свете!

Я изо всех сил сдерживал волнение. Как только он устроился под деревом, я сделал ему знак.

Будь умницей, я вернусь до утра с твоим противоядием. Ты увидишь еще свой дом, старина.

Конец переговоров. Я опустил свою антенну. Мне очень хотелось спрятать свою рацию, она меня стесняла, но я решил сохранить ее хоть до стен лаборатории, чтобы время от времени говорить Ларье что-нибудь в утешение…

Засунув руки в карманы, я направился к болоту. Иногда я оборачивался, чтобы помахать моему товарищу, но уже почти не различал его скорчившуюся фигуру. Видел ли он меня?

Я был почти в километре от него, когда услышал его крик. Что еще случилось с ним? Как ни смешно, но я покидал его с тревогой в сердце. Что-то говорило мне, что ему угрожает новая опасность!

Я повернулся кругом и побежал к нему. Приближаясь, я понял, что произошло. Теперь на него набросилась собака. Сволочной пес, конечно, немецкая овчарка, охраняющая посты. Она обнюхала Ларье и собиралась им закусить! Эта мерзкая шавка не лаяла. Она яростно ворчала и злилась на моего друга, потому что он не хотел дать себя разорвать. Моим первым побуждением было застрелить ее, но я во-время удержался. Если я выстрелю, то звук привлечет внимание охраны, и все будет кончено, включая нас!

Я вспомнил о своем ноже. Новое препятствие — ведь нельзя приближаться. Я никогда не метал ножа, подобно Киду Динамиту[16] и другим подобным психам, одетым ковбоями. Я вытащил свой ятаган, ухватил его за лезвие так, как видел это в голливудских супер-вестернах, и бросил. Только ручка ножа задела собаку. Она гавкнула и продолжала бросаться на Ларье.

Что делать? Только негодяй может допустить, чтобы человека разорвали на его глазах.

Дальше все происходило вопреки моей воле. Несокрушимая сила бросила меня вперед. Забыв всякое благоразумие, отказавшись от своей строгой системы предосторожностей, я рванулся к своему товарищу. Он заметил меня и, отражая новое нападение собаки, закричал мне:

— Нет, Сан-Антонио! Нет! Не двигайся, схватишь смертельную заразу! Стой! Стой, Бога ради!

Я не слушал его. И вот я рядом с ним. Я схватил пса за ошейник, к счастью, оказавшийся на нем. Это была просто стальная цепочка. Я потянул за нее и оттащил собаку от Ларье. Она отбивалась. Я просто ослеп от бешенства. Я знал, что жертвую жизнью, и это гнусное четвероногое должно было дорого заплатить за это. Оно извивалось, крутилось, а я чувствовал в себе непобедимую силу. Холодная ярость превозмогала мою слабость. Я скручивал и скручивал ошейник, все увеличивая давление. Скоро собака перестала двигаться. Я продолжал держать еще не менее пяти минут. Когда я отнял руку, то не мог разжать пальцы, а собака была мертва!

Ларье молча смотрел на меня. Я в первый раз видел его так близко. Удивительно, как меняется лицо, если смотришь на него сперва с расстояния в десять метров, а потом с десяти сантиметров. Вблизи его лицо было очень благородным. Черты разорившегося аристократа, большие глаза, нежные, невзирая на лихорадочный блеск…

— Грязная шавка, — вздохнул я, чтобы прервать молчание. — Она искусала тебя?

Нет, не очень… Она хотела добраться до горла. Я смог удержать ее до твоего прихода…

Потом он снова замолчал, а я принялся ломать себе голову и не мог проронить ни слова. Я думал о том, что мне приходит конец. Через несколько часов я отправлюсь в тот темный край, где из героев и из трусов одинаково растет трава. Прощай, чудесная жизнь во Франции, с заботливой старушкой Фелиси, с Парижем и его ароматом женщин и весны… Прекрасные образы теснились в моем уме… Я вновь увидел каштаны, только что расцветшие, сбросив с себя зимний убор… Я видел девушек, слышал их смех, их вздохи… А кружка пенистого пива на мраморном столике…

— Сан-Антонио…

Робкий голос. Я нахмурил брови. Кто же это? Ах, да, конечно, Ларье.

— Сан-Антонио, ты самый мужественный человек на свете.

Я встал.

— Ты думаешь? Ты никогда не слышал о поцелуе прокаженного!

Он протянул мне руку. Я одно мгновение смотрел на эти пять тонких пальцев, дрожащих как в лихорадке.

— Пожми мне руку, друг мой, — пробормотал он. — Я не надеялся более испытать этот такой обычный и столь прекрасный жест.

Никогда рукопожатие не было таким крепким. Потом я вскочил, как ошпаренный.

— На этот раз я ухожу… Держи нож — на случай, если Другая собака подбежит близко, чтобы обнюхать тебя!

И я побежал к болоту! Я достиг края камышей и остановился, прислушиваясь. Ночь была свежая и ясная. Я слышал, как смеются парни на посту, справа от меня. Кажется, они намеревались немного погулять. В таком месте они должны были подыхать со скуки, как и их начальники. По вечерам они отдавали дань шнапсу, чтобы прогнать черные мысли. Я различал даже звуки аккордеона.

Танцуйте, танцуйте, ребята…

Я продирался через болотные заросли. Под туфлями хлюпало. Я погружался в грязь до лодыжек. Чтобы вытащить одну ногу, я опирался на другую, а она опускалась на добрых десять сантиметров. Потом все начиналось сначала… Чем дальше я двигался, тем более критическим становилось мое положение. Я скоро понял, что если буду упрямо идти через болото, то просто оставлю там свой протухший скелет! Пропадать так пропадать, но сперва надо выполнить свою задачу! Я выбрался из болота, но это заняло у меня почти час…

Большие облака на небе время от времени заслоняли луну… Ах, если бы стало совсем темно! Заметьте, что темнота обманывает только людей. Чутье псов становится еще острее. Их я боялся больше всего. Они мчатся бесшумно и прыгают вам на спину, когда вы этого совсем не ждете. Противная выдумка, правда? Я всегда хотел, чтобы люди не впутывали животных в свои грязные делишки.

Я шел в направлении поста, надеясь, что у охраны только одна собака. Этого вполне достаточно, тем более, что эту дорогу легко охранять. Вприпрыжку я достиг поста. В маленьком домике у ограды бесновался аккордеон. Тевтонские голоса распевали военную песню. Однако, служба, служба!

Снаружи я заметил часового в бетонной будке. Он зевал как лев на заставке кинокомпании «Метро Голдвин Майер» и явно жалел, что не участвует в веселье.

Я одним взглядом оценил ситуацию. Если мне удастся пересечь дорогу, я, может быть, смогу проскочить между будкой часового и домиком охраны. Это был шанс — очень ненадежный, но когда все равно пропал, остальное не имеет значения. Лучше подохнуть от автоматной очереди, чем в течение часов корчиться от удушья!

Спрятавшись в канаве, я ждал, когда облака снова окажутся между луной и мной. Никогда я так ясно не сознавал, как верно выражение «эта чертова луна». Она казалась мне действительно дурацкой, эта немецкая луна, со своей круглой рожей, немного ободранной по сторонам! Она была молочного цвета, холодная, бесчувственная. У нее не было даже той иронической усмешки, какая бывает у французской луны.

Я с нетерпением считал минуты. Там, наверху, куча серых облаков мрачно двигалась к западу. Они не торопились; но вдруг как будто поглотили луну… Она нырнула в эту кучу и исчезла. Наш уголок вселенной превратился в черную дыру. Я вскочил, чтобы перебраться на другую сторону дороги. Камень покатился под моей ногой, я думал, что это конец, но нет — аккордеонист только что развернулся во всю к величайшему удовольствию часового, и тот меня не услышал.

Если тут есть еще одна сторожевая псина, она скоро даст мне о себе знать. Я осторожно выглянул из зарослей травы. Казалось, все спокойно… Я перекинул рацию за спину и по-пластунски двинулся к опасной зоне. Только бы часовому не пришло в голову поразмяться! Только бы кому-нибудь из его товарищей не захотелось оросить насыпь рядом со мной. Но лучше было не думать о таких вариантах!

Расстояние, отделяющее меня от решающей точки, уменьшалось. Я был уже возле будки часового. Он во все горло подпевал остальным.

Это было неплохо, ей-богу, если любить хоровое пение. Истый мужчина, гордый, грохочущий в свое удовольствие… Так распевать хорошо, когда шатаешься по Елисейским полям, верно?

Я продолжал ползти. Звуки музыки указывали мне, что я миновал пост. Я спрятался под откосом — можете мне поверить, с большим удовольствием. Как только я оказался достаточно далеко, я рискнул приподняться над дорогой. Белая будка была в двухстах метрах позади меня. Я прополз еще сто с лишним метров, потом, надеясь, что не виден во тьме, встал и на цыпочках пошел дальше. Скоро стали видны стены, описанные Ларье. Перелезть было невозможно из-за проволоки под напряжением… Это ставило передо мной поистине неразрешимую задачу! Как преодолеть эту преграду!

Все было спокойно. Вокруг зданий горели фонари. Эта крепость в болотах была окружена столетними деревьями. Я решил влезть на одно из них, чтобы посмотреть на стену сверху. Упражнение это я выполнил с редким искусством. Чтобы оказаться наверху, мне понадобилось меньше времени, чем нужно полицейскому, чтоб тебя оштрафовать. Я осмотрел местность.

Фонари были расставлены через равные промежутки по всей территории, и я видел бетонные дорожки между зданиями. Огни в них были погашены, за исключением особняка, где, по словам Ларье, жили ученые.

Дело было за пустяками: нужно было пройти через главные ворота. А их нельзя было открыть, не попавшись! К тому же я не знал ни слова по-немецки. Замечательная мысль пришла в голову Старику — дать именно мне это поручение! Необыкновенно удачно!

Сидя верхом на ветке, я обливался потом. Ручейки струились у меня по лбу и по спине. Я с ужасом вспомнил, что первый симптом болезни — сильная потливость. Потом начнется Удушье… Никогда я не чувствовал себя таким одиноким, таким заброшенным. Ведь мужчины в сущности маленькие мальчики, какими они были когда-то. Мне хотелось поплакать в фартук Фелиси.

Мысль о долге, о необходимости достичь успеха немного поддерживала меня. Что говорить, я уже поставил на себе крест, но за это должно быть заплачено… А если забросить мою взрывчатку через стену — достаточно ли мощным будет взрыв? Взлетит ли лаборатория на воздух? Нет, едва ли… Я должен был проникнуть в этот город смерти. Любой ценой!

Рядом с собой я услышал шелест листьев. Ветра не было. Вглядевшись, я заметил гнездо совы. Птенцы пищали в дупле дерева. В голову мне пришла оригинальная мысль. Я схватил одного птенчика и внимательно рассмотрел. Он был уродлив до скрежета зубовного. Испуганный, он трепыхался в моей руке. Я чувствовал, как бьется под моими пальцами его сердце. Бедный птенчик!

Я спустился с моего наблюдательного пункта. Его родителей ждало горе. Вот что роднит людей и животных: материнская любовь!

Спрыгнув на землю и продолжая держать совенка в руке, я подошел к стене. Провода, по которым шел ток, были очень близко друг от друга. Я надеялся с помощью птички заставить заработать механизм защиты, то есть сделать так, чтобы сеть проволочного заграждения включила сигнал тревоги.

Я размахнулся, как дискобол, и изо всех сил швырнул птицу на провод. Сноп искр сейчас же прорезал темноту, и во дворе здания завыла сирена. Мгновенно! Вот это да!

Я услышал крики, звуки беготни, загорелся свет… Я успел только спрятаться в тени деревьев. Я ждал…

Охранники приближались, неся большие фонари. Они направляли их свет на верх стены. За ними шли другие с автоматами.

Они подходили, выкрикивая команды, и вдруг замерли, увидев убитого током совенка. Раздался громовой хохот. Они хлопали друг друга по спине, толкались локтями. Двое из них вошли за ограду, а остальные продолжали предаваться веселью.

Я подождал еще немного, потом отполз от них и остановился под углом стены. Я увидел, что эти двое возвращаются с лестницей. Они прислонили ее к стене и поднялись, чтоб отцепить убитую током птицу.

Теперь или никогда! У меня было лишь несколько минут, чтобы перелезть через стену; потом они включат напряжение, и я попаду прямо на электрический стул!

Я отмотал нейлоновую веревку на нужную длину, привязал к ней крюк и побежал к другой стороне ограды, воспользовавшись шумом, который производили охранники. Я бросил веревку, и тройник на ее конце зацепился за провод ограждения. Я стал взбираться на стену, придерживаясь за нее, потому что веревка была слишком тонка, чтобы подниматься, перехватываясь руками. Оказавшись наверху, я перескочил через провода, вытащил крюк и спрыгнул на другую сторону стены…

И вот я на месте! Мне трудно было дышать. Искры сыпались из глаз. Я прислонился к стене, чтобы перевести дух. Призрак смерти витал надо мной, и все равно я гордился своим успехом. Однако впереди меня еще ждали дела! Немало дел!

— Первым делом, Сан-Антонио, нужно обеспечить взрыв этой фабрики смерти!

Я упорно повторял себе эту фразу. Теперь, оказавшись на месте, я тем более не имел права потерпеть неудачу!

Я должен пристроить мою взрывчатку на место. Потом будет не так уж важно, что меня ждет.

Я пересек освещенную аллею и вошел в здание, указанное мне Ларье и являвшееся, по его словам, мозгом, главным центром этого ужасного места.

На другом конце аллеи я увидел охранников, возвращавшихся с лестницей. Ложная тревога привела их в хорошее настроение. Они весело обсуждали случившееся. Один из них позвонил по телефону, находившемуся слева от двери; я подумал, что он успокаивает ученых.

Я взглянул на стену и увидел, что на высоте человеческого роста в ней есть вентиляционные отверстия. Это было прекрасно — можно было только мечтать о столь удачном месте для взрывчатки. Я засунул туда один патрон и установил на нем время взрыва через час.

Затем я обошел здание с другого конца и пристроил таким же образом второй патрон. Теперь я мог воскликнуть: «Моя миссия выполнена!» Меня могли арестовать, четвертовать — это было просто смешно… Дело было сделано. Все должно было взлететь к облакам. Мои дорогие фрицы продолжат исследования своих вирусов там.

Я потел, как кочегар у топки. Пот тек по моему лицу, как вода в унитаз. Теперь я с трудом дышал. Мне казалось, что огромная железная рука сжимает мне грудь… Она впивалась мне в легкие… Все мои члены дрожали… Мне было тошно, и башка раскалывалась на части.

Мне нужно было обдумать свои дальнейшие действия. Попытаться удрать? А зачем? Чтоб утонуть в болоте, если попытка удастся? Нет, я предпочитал взлететь на воздух вместе с этой хибарой. По крайней мере, я мог бы из ложи наблюдать, хорош ли будет взрыв. В конце концов, разве не увлекательно погибнуть в артиллерийском огне, вызвав его на себя?

Прошло несколько минут. Неподвижность усиливала мое — болезненное состояние. Тогда я подумал об опрометчивом обещании, которое я дал Ларье. Я обещал в течение трех дней доставить ему лекарство! Господи, я ведь просто заговаривал ему зубы, но в сущности я просто олух! Лекарство-то здесь, под руками… Оно должно храниться рядом со смертью: одно бодрствует при другом!

Ах, это проклятое свойство людей надеяться! Отчаянное упорное желание жить, чего бы это не стоило!

Я выдвинул антенну рации: хоть сообщить Ларье новости. Если он, конечно, в состоянии говорить со мной. Я прошептал в микрофон:

— Алло! Алло! Алло!

Послышался его голос — жалкий, надтреснутый, больной.

— А! Наконец… Ну, что?

— Все в порядке, парень, я на месте…

Справа показался силуэт. Я выключил связь и прижался к стене. К счастью, охранник, делавший обход, не пошел по аллее, где я находился. Я закрыл глаза, чтобы не смотреть на него, зная, что взгляд привлекает внимание.

Спокойный звук его шагов исчез в тишине. Я снова вызвал Ларье: он был очень встревожен.

— Что случилось? — спросил он.

— Ложная тревога. Я вставил патроны с взрывчаткой в хорошие места. Теперь мы, по крайней мере, уверены, что лаборатория взлетит на воздух!

— Слава богу!

— Это еще не все. У меня есть двадцать пять минут, чтобы отыскать снадобье и выбраться отсюда. Сколько ученых в этой фабрике смерти?

— Четыре… плюс технический персонал.

— Все живут здесь?

— Нет, только директор. Остальные приезжают на машине, а живут в соседнем городе.

— А начальничек живет один?

— Не знаю.

— Спасибо… Попробую выпутаться из этой истории.

— Желаю успеха!

Я отключился и пристроил рацию у стены. Больше она мне не понадобится.

Над дверью горел электрический плафон. В домике директора был освещен и первый этаж и одно окно во втором. По-видимому, он жил не один. Я слышал звуки фортепиано. В доме играли. Если мои музыкальные познания меня не обманывали, это был Варшавский концерт или что-то на него похожее. Я посмотрел вокруг. Путь был свободен. Шаги охранника поглотило молчание ночи. Я вошел в освещенную зону и приблизился к двери. Она была заперта. Только бы не на засов! С замочной скважиной всегда сладишь, а засов — это другое дело!

Я вытащил свою незаменимую отмычку и приступил к исследованию замка. С бьющимся сердцем я пытался открыть его. Ура, дело пошло! Я толкнул дверь и вошел в скромно обставленный холл. Закрыв дверь, я подождал. В комнате направо, — вероятно, в гостиной, — продолжало звучать пианино. Я заглянул в замочную скважину. В комнате находился человек лет сорока, но с совершенно седыми волосами. У него был холодный и печальный вид; ясные глаза и волевой подбородок. Одетый в голубую домашнюю куртку, он, казалось, был весь поглощен музыкой. Да, таковы люди! Изготовляют штуки, способные уничтожить весь мир, но любят музыку больше, чем Моцарт! Им, видите ли, необходимо всегда держать пальцы на спусковом крючке или на клавиатуре!

Я вытащил оружие, проверил, на взводе ли оно, и спокойна открыл дверь.

Вы воображаете, что этот тип подскочил, увидев меня? Дудки! Он взял последний аккорд и обратил ко мне свой ледяной взгляд.

Так как я не начинал разговор, он обратился ко мне по-немецки.

— Очень сожалею, — сказал я. — Я говорю только по-французски.

— Что вам здесь надо? — спросил по-французски седой человек.

Я был очень доволен. Можно было, наконец, объясниться.

— Вам нужна моя жизнь?

— Совсем нет!

— Тогда зачем это оружие?

Вместо ответа я взглянул на часы. Оставалось не больше двадцати минут!

— Я пришел попросить у вас кое-что. И вы мне это дадите, если не хотите умереть.

— Что?

— Я знаю, что изготовляют в этой лаборатории. Наш секретный агент сумел заполучить одну из ваших ампул.

Тут он привстал.

— Ага, это вас заинтересовало?

— Ну, дальше? — прервал он.

— Но он разбил ее во время транспортировки.

— Нет!

Он, казалось, обезумел от тревоги.

— Что потом?

— Потом произошло то, что вам известно. Он убивает всех вокруг. Мы до предела ограничили его контакты, но мне необходимо уничтожить эффект вашей мерзости, понятно?

Злобная улыбка скользнула по его тонким губам.

— Сожалею, мсье, но противоядия, способного нейтрализовать действие моего яда, не существует.

Знаете ли вы, что такое разочарование? В горле у меня был комок. Я задыхался…

— Очень жаль, — сказал я. — Жаль вас, господин профессор.

Легкое беспокойство мелькнуло в его голубых глазах.

— Что?

— Дело в том, что и я заражен. А так как я рядом с вами, то и вы тоже!

Новая улыбка.

— Вы ошибаетесь. У меня иммунитет против этого снадобья.

У меня была большая охота врезать ему по физиономии.

— Если у вас иммунитет, значит вакцина существует. Давайте ее сюда и побыстрее!

— У меня ее нет!

— Это ерунда. Вы, ваши сотрудники и вы сами не можете быть отданы на волю случая. Мне нужны две дозы вакцины. Быстро!

Он покачал головой.

— Нет, мсье, вы сами должны отвечать за последствия вашего любопытства, вы и ваш… друг!

Ужасно было то, что ни мой крик, ни я сам не внушали ему страха. Смерть для него была охотно принимаемой возможностью.

Никакого средства его тронуть… Он неприступен. Я чувствовал, как бегут минуты, решающие мою судьбу и судьбу Ларье! Быть так близко к цели и не достичь ее. Это ужасно, согласитесь. А если вы с этим не согласны, катитесь куда подальше!

Пот все обильнее тек по моей бедной шее. Мне хотелось глубоко вздохнуть, не хватало кислорода, кружилась голова.

— Вам все равно, что человек погибает на ваших глазах, доктор?

— Это риск, свойственный вашему ремеслу, мсье. Вы не можете нас грабить и при этом требовать, чтобы мы вас жалели…

Он был прав, что и говорить! Его тон был безмятежным. Сильный акцент придавал особенную силу словам. Тогда мне пришла в голову другая идея, как попытаться преодолеть его невозмутимость. Я вытащил из своих огромных клоунских карманов гранату.

— Профессор, если вы не дадите мне противоядие, я взорву эту гранату посреди ваших построек!

Программа переменилась. Блеск его глаз погас. Он выпрямился во весь свой сто восьмидесяти сантиметровый рост.

— Граната может очень эффективно увенчать ваши усилия, господин профессор. Давайте махнемся: граната в обмен на две жизни. Эта граната — капитал, который вам нужнее, чем мне!

Он еще колебался. Я покосился на свои часы. Не больше семнадцати минут! Если их использовать с толком, в моем положении кое-что может измениться.

— Ну?

Он посмотрел на гранату. Этот металлический фрукт при свете лампы выглядел весьма впечатляюще.

— Даю вам минуту на размышление, — сказал я. — Потом будет поздно: я умру, но и вы погибнете посреди мерзких вирусов.

Он встал и прошелся по комнате. Потом подошел к столу и взял стул, чтобы сесть. Его действия и жесты целиком меня поглощали. Я чувствовал, что что-то упускаю… Ах, вот что, Господи Боже! Я вдруг понял. Под столом была кнопка звонка для вызова слуг.

Я улыбнулся.

— Хорошая игра, док! Но разыграна не совсем ловко!

Я ждал, продолжая угрожать револьвером. Время бежало. Оставалось четырнадцать минут… Я услышал шаги на лестнице. Дверь открылась, и тихо вошел мужчина, стриженный бобриком. Он был в лакейской ливрее. Господин продавец смерти себе решительно ни в чем не отказывал! Увидев меня, пришедший вытаращил глаза. Он был крайне удивлен, увидев посреди своей чистенькой гостиной перепачканного грязью господина, размахивавшего гранатой. Я прыгнул на него, и прежде, чем он пришел в себя, ударил его рукояткой моей девяти-миллиметровой пушки по виску. Башка его треснула, и слуга растянулся на полу. Я обернулся. Док был теперь у шкафа.

— Руки вверх, быстро! — рявкнул я.

Он повиновался.

— Хорошо, теперь давайте вакцину! В темпе и без всяких штучек!

Он вздохнул.

— Вы очень упрямы, мсье. И очень ловки.

— Благодарю за комплименты. Действуйте!

— Пойдемте!

Он направился к выходу. Прежде, чем мы переступили порог, я сказал ему:

— Не вздумайте снова шутить со мною, вы видите, что я готов на все. Вы не можете себе представить, на какие подвиги способен человек, знающий, что приговорен к смерти.

Мы шли нога в ногу по центральной аллее, той самой, что вела к зданию, куда я заложил первый заряд взрывчатки.

Луна отбрасывала на бетон наши непохожие тени. Я опасался, что откуда-нибудь может внезапно выскочить охранник. Конечно, я был готов в крайнем случае его пристукнуть. Но во мне теплилась бессмысленная, если вдуматься, надежда на лучший исход, и я опасался любого препятствия, которое могло возникнуть в последнюю секунду.

Я хотел жить! Жить! Взять верх над судьбой, победить небытие, которое просочилось в меня, как вода реки во время паводка вливается в дома.

Мы дошли до двери во второе здание. Седой человек вынул из кармана ключ и открыл дверь, потом включил свет.

Мы оказались в совершенно пустом зале, со всех сторон облицованном белым кафелем. Профессор пересек его и открыл вторую дверь. Там была главная лаборатория. Я не могу вам ее описать, потому что был поражен находившимися там инструментами. Настоящий кошмар из фантастического романа!

Профессор подошел к сейфу, вделанному в заднюю стену. На нем был нарисован белый круг с красным крестом. Эта эмблема означала исцеление! Она была прекрасна, благородна! Раньше я никогда не замечал этого.

— Пошевеливайтесь! — проворчал я.

Тиканье моих часов сверлило мне запястье. Скорее! Скорее! Оставалось еще двенадцать минут!

Дверь сейфа была закодирована. Мой хозяин открыл ее, и я увидел коробочки с ампулами. Он взял одну из них и маленьким пинцетом перенес ее на стол.

Я был так взволнован, что не в силах был говорить. Теперь я был в его воле. Он мог впрыснуть мне что угодно, утверждая, что это противоядие!

К счастью, такие люди не имеют вкуса к надувательству.

— Готовы? — спросил он.

Я стиснул зубы и вознес горячую молитву к небесам.

— Вы там, без фокусов… Наведите справки и узнаете, кто такой Сан-Антонио… Не вздумайте стать у меня на пути!

— Засучите рукав!

Я повиновался, не выпуская из рук ни гранату, ни револьвер. Он бросил излишек жидкости из шприца, придержал его пальцем и глубоко всадил мне в предплечье.

— Вот и все, — сказал он.

Я схватил его руку и тоже засучил рукав. След укола меня успокоил: он не блефовал.

— Прекрасно, теперь мне нужна еще одна доза.

Было бы неплохо вынести отсюда образец его открытий. Он сделал недовольную гримасу.

— Достаточно, мсье… Будьте довольны спасением вашей жизни; нужно уметь умерять свои желания!

Вместо ответа я снова взглянул на часы. Еще восемь минут, если взрыватель хорошо отрегулирован, в чем я не сомневался. Через восемь минут лаборатория отправится в вечность и господам вирусам придется спасаться, как им будет угодно.

— Ладно, — сказал я, — я не настаиваю. В общем я получил то, что мне нужно.

— Положите гранату на стол! — приказал господин фон Штукарь.

— Вот еще!

Он уставил на меня свои невероятно голубые глаза. Глаза умного ребенка!

Я положил мою железную грушу на указанное место. Этот человек обладал такой волей, что безоружный, мог приказывать другому!

Он, казалось, успокоился. Я повернулся и улыбнулся ему. Потом я сделал движение, которое должно было заставить его поверить, что я сматываюсь, но резко развернулся и нанес ему страшный удар в горло. Японский прием, ребята! Многовековой опыт! Приятно на Пасху вообразить себя Микадо.

Достойный доктор Поцелуй меня в зад, бесстрастный, как кусок льда, издал хрип, напоминающий звук воды в унитазе. Он пошатнулся, попытался удержаться, но тут же простился с честной компанией и поспешил растянуться на паркете. По всей видимости, ему потребовалось бы больше восьми минут, чтобы прийти в себя, а это означало, что он уже никогда не очнется.

Однако, поскольку я — парень рассудительный, я ударил его еще ботинком по голове, чтобы полностью отключить! Потом я бросился к сейфу в стене и взял ампулу из той коробки, откуда он доставал мою. Секунду поколебавшись, я схватил и другие, не такие, как эта. Я положил их в деревянный ящичек, лежавший рядом, внутренние перегородки в котором наводили на мысль, что он для этого и предназначен. Нагрузившись всем этим, я отправился к выходу, не забыв и гранату.

И вот я на главной аллее. Через пять минут мои малышки сработают. Надо же их опередить, ребята! Да побыстрее! Теперь, после прививки, мне было бы жаль получить булыжником по загривку, или собирать кусочки моего тела с тополя напротив.

Я быстро соображал. Если я появлюсь, как храбрец, у ограды, не имея при себе ничего, кроме моей хлопушки, чтобы испугать гангстеров, которые ее охраняют, у меня будет столько же шансов удрать, сколько их есть у каноника Кира на выигрыш в ближайшей велосипедной гонке Тур де Франс. Я должен схитрить и поскорее. Ну, не теряйся, Сан-Антонио! Пять минут — это очень мало для парня, спешащего на деловое свидание, но много для типа, у которого остались для спасения жизни только эти минуты.

Спокойно! Размышляй спокойно! Взвесь хорошенько ситуацию. Ага! Есть идея…

Я взял одну из моих гранат и великолепным броском перекинул ее через крышу. Она взорвалась с другой стороны, между зданием, откуда я только что вышел, и стеной ограды. Это произвело ужасающий шум. Хоть бы это сотрясение не ускорило действие моих зарядов! Сердце у меня готово было выскочить из груди. Оно стало плоским и сухим, как кошелек шотландца.

Большой переполох на посту! Подняли хай, матерь Господня! Стук сапог как в «Карабинерах» Оффенбаха! Я увидел, как целый взвод охранников мчится к месту взрыва.

Тогда я побежал к концу аллеи, завершавшейся полукруглым двориком, где был расположен пост охраны.

В обходных маневрах не было нужды. Двое, стоявшие у ворот, засунув руки в карманы, пытались рассмотреть, что произошло, и были увлечены беседой.

Я пошел прямо на них. Они сделали движение, чтобы пустить в ход свои машинки, плюющиеся свинцом, но я оказался расторопнее: одному я ногой двинул в брюхо, другого стукнул по башке рукояткой револьвера. Когда вы видите такое в кино, вы уверены, что это трюки. У них было другое мнение. Они свалились в разные стороны — один держась за брюхо, другой уже ни о чем не думая…

Я еще раз стукнул их на всякий случай. Видя, что они готовы, я помчался к большим железным воротам. Ключ был в замке; естественно — эта крепость ведь не тюрьма, опасность может появиться только снаружи. Я открыл створку ворот, она скрипнула… Я бросился бежать по открывшейся мне дороге. Теперь все решали секунды. Нужно было бежать изо всех сил. Все мое существо было проникнуто страхом. Любопытно, что теперь, когда я был уже за пределами лаборатории, я боялся по-настоящему. Я мчался как стрела, думая лишь о том, чтобы увеличить расстояние между мной и этим роковым местом. Каждый метр прибавлял шансов вашему любимому Сан-Антонио.

Вдруг, прежде, чем я понял, что произошло, меня оторвало от земли и бросило в зловонную воду болота. Меньше, чем через секунду, чтобы не сказать — в то же мгновение невероятный взрыв вывел из строя мои евстахиевы трубы! Я не мог двинуться. Мне показалось, что горячий воздух опалил мою кожу, и двенадцатиэтажный дом свалился мне на спину.

Последовал новый взрыв, еще сильнее первого. Со всех сторон разлетались куски камня. Падали сломанные ветви деревьев. Настоящий Апокалипсис!

Я пригнулся, очень надеясь, что не получу куском стены по башке. А потом все смолкло. За катаклизмом последовало молчание, которое смело можно было назвать могильным. Воздух был полон запаха обломков, мусора. Ночные животные все были убиты. Только луна невозмутимо наблюдала за малышом Сан-Антонио. Серебряная и печальная луна, которой в высшей степени наплевать на страсти людей.

Не подумайте, что я долго ликовал. В моей профессии минуты восторга всегда коротки.

Пробираясь по топкому болоту, я твердил себе: «Приятель Сан-Антонио, ты с успехом выполнил свое официальное поручение. Теперь тебе остается сделать две вещи: принести спасительное лекарство твоему товарищу и вернуться домой». Для этого надо было преодолеть, во-первых, цепь охраны, во-вторых, железные заграждения; эти два препятствия были доступны не всякому. Конечно, я и не всякий — не заставляйте меня краснеть, вы же знаете мою скромность! Уж если говорить прямо, то я — парень совершенно исключительный. Однако все происшедшее меня немного изнурило, и трудность предстоящей мне задачи меня очень волновала.

Предполагая, что гаврикам с дорожного поста все уже известно, я не стал вылезать из болота. Я находился ниже уровня дороги, в канаве, и обнаружить меня можно было лишь при систематических поисках. Сказать, что моя позиция удобна, было бы преувеличением. Я предпочел бы прохлаждаться в качалке на берегу Средиземного моря. Но безопасность была у меня на первом плане — как говорится, нужно примириться с неизбежностью. Я ждал. И не ошибся.

Через три минуты, меньше, чем нужно цыпленку, чтобы вылупиться из яйца, промчалась старая колымага, набитая людьми. Эти солдаты отправились сунуть туда нос. Нужно было, чтобы работа кипела, когда явится следственная комиссия. То-то крику будет, я вам это обещаю! И наверное кучу народа посадят. В этой части Европы со смертью не шутят.

Я колебался, размышляя, что теперь делать. Вот сейчас прибывшие поймут размеры бедствия. На это, по-моему, им много времени не потребуется. У них появится одна мысль: поднять тревогу! Тогда они скоро уедут; да, лучше было еще подождать.

Чтобы обмануть время, я начал думать о будущем: когда я выберусь из этой ловушки, то поеду к Фелиси, понравится это Старику, или нет! И тогда, обещаю вам, все кругленькие девчонки заговорят о Сан-Антонио! Аперитив и страсть — таков будет мой девиз!

Я оторвался от розовых мечтаний, чтобы навострить уши. Снова послышался шум мотора. Машина ехала в другую сторону. Это был подходящий момент! Я с трудом вылез из грязевой ванны. Болото покрыло меня липкой штукатуркой, утяжелявшей движения. Мои башмаки работали, как насосы. Чтобы производить меньше шума, я снял их, связал шнурки и перебросил башмаки через плечо. В носках я вступил на асфальт шоссе, и двинулся в сторону дорожного поста. Увидеть его было нетрудно: он был так освещен, что можно было вообразить, будто, там какой-то праздник. Было заметно оживление. Парни бегали, выкрикивали команды. На этот раз я не мог ползком преодолеть преграду!

Я двинулся вперед, насколько возможно, а потом мне пришлось вернуться под прикрытие болота, иначе я рисковал получить в пузо горсть свинцовых слив.

Я пробирался в камышах, но бесконечно медленно. Каждый мой шаг производил такой шум, будто шагает слон. Я продвинулся еще на пятьдесят метров, и это исчерпало мои силы. Теперь я был на расстоянии ружейного выстрела от поста. Нельзя было пожелать лучшего. Я выбрал местечко и устроился там, чтобы оглядеться.

Я безумно устал, однако заметил, что дышать становится легче. Вакцина герра Шнурка начала действовать. Из моего гнездышка я наблюдал деятельность на посту. Все солдаты вышли из здания, их было, вероятно, около пятнадцати. Они окружили командира, отдававшего им приказания. Потом четверо из них сели в приехавшую машину и направились к городу. Другие продолжали разглагольствовать посреди дороги.

У меня был выбор: либо отсидеться и ждать, либо попытаться прорваться любой ценой. Первый вариант был более благоразумен, но только, принимая его, я рисковал застрять здесь на неопределенное время. Явятся подкрепления. Весь район будет на осадном положении. А если я окопаюсь надолго, в конце концов обнаружат моего бедного Ларье.

А потом, вы знаете, неподвижность не соответствует моей активной натуре. Я не способен быть йогом, как хотите! Я должен двигаться! Мой стиль — это Аркольский мост.[17] В трудных случаях меня всегда спасало мое нахальство. И если завоеванными мною сердцами прекрасных дам можно доверху нагрузить тележку для свеклы, то этим я обязан своей решительности.

Конечно, есть субъекты, которые покоряют сестричек серенадами под балконом или вздохами. Есть другие, которые пишут им хромым александрийским стихом или же удивляют их, рассказывая, как они выиграли в одной тридцать второй финала кубка департамента по футболу! Все это глупости, господа!

Что нужно настоящей женщине, к кому стремится все ее существо — это какой-нибудь Жюль, который говорит ей то, что нужно, лаская ее там, где нужно.

Никаких излишеств, только главное. Искусство, это прежде всего умеренность. Писать короткими фразами, рисовать определенные черты, ласкать, как надо, чтобы обольщать! Как говорил Дантон, дважды переходивший на сторону врага; чтобы победить, не обязательно увозить Францию на подошвах своих башмаков!

Это верно, надо действовать! Я снова вылез из болота и пополз по краю дороги. Вот и конец освещенной зоны — значит, метров двадцать до этих ребят. У меня оставалась граната и шесть пуль в магазине моей железки. Этого достаточно, если случай вам благоприятствует; но маловато, чтоб покончить с одиннадцатью людьми, особенно если вы трусите.

К счастью, они стояли все вместе. Неожиданная удача! Мне тяжело было, конечно, прерывать таким образом их беседу, но бывают обстоятельства, которые мешают предаваться сантиментам. Я вырвал зубами чеку и бросил гранату в середину группы. На нашей маленькой бирже охраны произошел большой бум! Ребята повалились, как костяшки домино.

Жребий брошен, как говаривал Цицерон! Теперь я больше не колебался, выбор был сделан. Я бросился на дорогу. Повсюду была кровь. Еще вился дым от взрыва. Одни солдаты кричали, другие валялись на дороге. В пороховом дыму и суматохе мое присутствие должно было остаться незамеченным. Я не собирался использовать оставшееся у меня оружие. Я перешагнул через этих господ с какой-то кашей вместо голов и бросился бежать во все лопатки прямо, куда глаза глядят.

Что до пешего хождения этой необыкновенной ночью, у меня его было довольно. После такого режима я мог представляться Жану Буэну[18].

Задыхаясь, я остановился, чтобы прислушаться. В мире царило молчание! Как же мне найти Ларье?

Я очень приблизительно представлял себе, где я его оставил. Если бы у меня была хоть моя рация! Я мог бы с ним поговорить. Теперь же я мог двигаться только наугад. А время поджимало! Когда прибудут подкрепления и найдут охрану, раскиданную по шоссе, меня ожидают жестокие битвы.

Между нами, я задавал себе вопрос, как я смогу выпутаться из этой истории, имея при себе попутчика, который не может двигаться! Но у меня есть хороший принцип, который годится и деятельным людям и инвалидам: никогда не заглядывать слишком далеко! Учитывать только настоящее; да прекрасное настоящее, единственное благо для живых; теплое, реальное, неистовое настоящее.

Я дрожал с головы до ног, как желе под вибро-массажем. Усталость, нервное напряжение были так сильны, что я с трудом передвигал ноги. Однако нужно было делать дело. Большие облака, плававшие под луной, в конце концов закрыли ее совсем, теперь было черно, как в коварных замыслах садиста. Там и сям упало несколько капель дождя. В воздухе чувствовалось электричество. Чертовски заразная штука, скажу я вам! Ко мне можно было подвести напряжение 220 вольт, и я бы не перегорел. «Включите меня», — как сказал один парень, когда его сажали на электрический стул.

Я остановился на минуту, чтоб передохнуть. Но воздух, который я вдыхал, тут же испарялся. Едва мне удавалось наполнить им грудь, как он утекал из легких.

Я чуть-чуть высунулся, опершись о затекшие члены. Слева виднелись руины башни, торчавшие на вершине холма, справа — коварное болото, со своими цепкими растениями, запахом смерти и таинственной фауной. Ларье находился где-то посредине. Я оставил его под деревом. Он не мог уйти далеко со сломанной ногой. Я окликнул бы его, но опасался себя обнаружить. Я привлек бы внимание патруля и — «прощай, парень!», получил бы вливание свинцового сиропа!

Я еле тащился, в буквальном смысле слова. Ах, как мне все это надоело, не могу сказать! Я хотел бы добраться до деревенской кровати с простынями, пахнущими лавандой! А потом дрыхнуть, дрыхнуть до самых петухов!

Очень тихо, как будто говоря только себе, я позвал:

— Эй! Ларье! Лааарьеее!

Но никто не ответил на этот призыв, слышался только звук моего затрудненного дыхания. Я нашел труп задушенной мной собаки. Ларье нигде не было.

Тогда мной овладела мрачная злоба. Я готов был его убить. Я велел ему спрятаться. Но теперь-то, почему он не вылезает? Почему не отвечает своему дружку Сан-Антонио? Я понимал, что сам он спрятался в темноте, но меня-то видно, не правда ли? Такой экземпляр, как я, заметен издалека, даже ночью… Значит…

Я шепотом проклинал его.

— Ну, и олух! Почему ты прячешься? Ты же губишь себя ты, балда! Думаешь, сейчас время играть в прятки? Ты же слышал звук выстрела. Ты включил свою рацию и, когда я тебе не ответил, ты вообразил, что я разлетелся на куски вместе с пробирками. Ты почувствовал, что тебя бросили, ты…

Моя обвинительная речь разом прервалась. Я вдруг обнаружил Ларье. Увидев его, я понял, почему не нашел его раньше. Я искал кого-то, кто лежит, он же стоял. Да, стоял, опершись на ствол дерева. Но при этом его ноги не касались земли! Он повесился на веревке, которой была подвязана сломанная нога. Повесился! Видя, что я не отвечаю на его вызовы, и думая, что я погиб, он не вынес этого удара. Жизнь стала невыносима для него, и он решил уйти в страну вечной ночи.

Я поспешил перерезать веревку. Ларье упал на влажную траву. Я стал на колени и приложил руку к его сердцу. Полное молчание. Кончено, свободен, финиш!

Мной снова овладел гнев. Я ощупал свой карман, полный ампул. Я принес ему лекарство, спасение… Если бы он продержался еще час, он был бы спасен. Вот шутки случая! Мы забыли сверить время на часах наших судеб!

Я почувствовал слезы на ресницах. Все это было слишком глупо, идиотски чудовищно!

— Ларье! Ты слишком настрадался, бедняга… Это несправедливо! Кто оценит это теперь, скажи?

Безжизненное тело было еще теплым. Лицо было скрыто темнотой. Теперь-то он знал, бедный парень! Да, он знал все! И это помогало ему схватить суть ситуации. Он должен видеть вакцину у меня в кармане и оценить юмор случившегося.

Я постоял с минуту неподвижно, не зная, как поступить. Потом я сказал себе, что должен оставить труп моего приятеля там, где он есть. Его, конечно, найдут еще до рассвета. Если я буду достаточно ловок, то нашедшие поверят, что это он виновник покушения! Достаточно унести костыли и кусочки дерева, которые поддерживали его сломанную ногу.

Все подумают, что он сломал ногу, убегая, и повесился, что-бы избежать поимки.

Да, черт бы меня подрал! А в это время драгоценный Сан-Антонио возьмет ноги в руки и прогуляется в сторону Запада!

Я собрал все деревяшки, помогавшие несчастному, и пошел, держа их под мышкой как фагот. Потом я, поразмыслив, пришел к заключению, что рация докажет следователям, что Ларье был не один, и вернулся за ней. Нагруженный всем этим, я направился к охотничьему домику. Но что-то не давало мне покоя. У меня как бы испортилось зажигание, а, может, это барахлила свеча в моторе?

Я сказал себе, что труп Ларье опознают. Поймут, что это французский секретный агент, и предпримут ответные действия. Нет! Я плохо все рассчитал. Нельзя, чтобы его нашли.

Я еще раз вернулся к телу. Теперь я должен был тащить этот груз на себе. Я схватил его за талию и закинул себе на плечо броском, который заставил бы побледнеть от зависти любого тяжелоатлета. От веса моего груза я пошатывался.

Где лучше всего схоронить моего товарища? Нечего размышлять: лучше болота кладбища не найти! Тогда в путь!

Мне потребовалось немало времени, чтобы достичь этих мокрых мест. От чудовищной усталости я стучал зубами. Я выбрал место, где водяные растения были особенно густы и пристроил покойника туда. Потом я положил сверху костыли, чтобы он не мог всплыть. Пройдет всего несколько дней, и уже никто не сможет его опознать. Тем более, что прежде, чем похоронить Ларье, я вытащил у него фальшивые документы, чтобы еще более усугубить тайну.

Я забросил рацию подальше и постоял с минуту над тинистой могилой, над которой вместо хризантем рос камыш.

В стороне дорожного поста движение становилось все интенсивнее. Итак, пришло время спустить шлюпки на воду, не занимаясь больше женщинами и детьми!

Я думал было пойти лесом, но это было бы неразумно. Преследователи должны были неминуемо обнаружить то, что осталось от Рыжика, и малышка Фрида (в немецких романах всех девчонок зовут именно так) наверняка заявила им, что, хотя я и чемпион по любви во всех весовых категориях, но в обращении со своим будущим родственником явно перешел всякие границы.

Нет, лучше поискать удачи в другом месте. Я перешел дорогу и обошел холм с другой стороны. Это шел не человек, а призрак! Если бы вы спросили меня, сколько будет дважды два, мне пришлось бы некоторое время искать приблизительный ответ. Я был вычерпан до дна. Изнеможение сделало меня просто бесчувственным. Плевал я на все! Я шел, потому что когда-то принял такое решение, и ему продолжали механически следовать мои мускулы.

Я не думал больше о Ларье. Точнее, если и думал, то в высшей степени равнодушно. В конце концов, ему хорошо там, где он теперь. Лучше уж кутить на том свете, чем заниматься подобным ремеслом.

Остатки злости вскипали время от времени в моей усталой душе. Удивительно, как зол человек. В одном углу рта у него всегда желчь, а в другом горечь. Человеку нужно зло. Это для него вроде главного органа. Может, оно и лучше? Может, зло вовсе не зло? Если бы мы были безупречны, мы не вынесли бы шаткости нашего положения. А когда питаешься пошлостью, безобразие нашего существования становится менее заметным. В сущности, мы таковы, какова наша жизнь. И потом, между нами, если бы все мы были святыми, то разве не сдохли бы от скуки? Мы ведь только играем в благочестие. За вашу святость, ребята!

Это как в армии: много званых, да мало избранных. Вот что нам подходит. Это развивает дух соревнования! Каждый может превзойти соседа. А мне нужен оливковый венок. Если это и не принесет мира моей душе, то даст хоть несколько капель оливкового масла.

На горизонте занималась заря. Я разглядел куст лесного ореха. Я знал, что мне нельзя идти дальше. Не ища нового сражения, я отбежал в сторону и повалился в кусты. Едва я улегся, как моментально заснул.

Меня разбудил звук ломающихся веток. Прежде всего в глаза мне брызнул луч солнца. Потом уже я увидел силуэты людей на свету. Немецкие голоса что-то мне кричали. Одни и те же два слога:

— Штейт ауф!

Да, на слух было примерно так. Я встал. Очевидно, этого они и требовали, потому что сразу заткнулись. Ну, и рожи! Их было с полдюжины, все с автоматами. Один из них держал на поводке собаку. Это четвероногое унюхало меня и привело их но моему следу. Меня положили на обе лопатки!

Поистине надо быть болваном, чтобы так влопаться. Ветер явно сменил направление, теперь он дул не в мои паруса.

Я подумал об ампулах, которые стянул, и сказал себе, что их необходимо уничтожить. Как это сделать? Я поднял руки вверх, чтобы показать им, что не собираюсь сопротивляться. Деревянный ящичек был у меня в правом кармане. Надо было придумать какой-нибудь трюк. Необходимо! Я не мог отдать эти образчики смерти в их грязные лапы!

Они ткнули меня стволами автоматов в зад и заставили идти. Я не знал ни слова по-немецки, но все понимал. Есть одинаковые способы выражаться на всех языках.

Я сделал шаг, два… Потом нарочно споткнулся о земляной ком и свалился, все еще с поднятыми руками. Всем своим весом я упал на ящичек и почувствовал, как он треснул подо мной. Чтобы довершить дело, я сделал неудачную попытку вернуть себе равновесие и раздавил его окончательно. Вот теперь все в порядке. Они могут делать со мной, что угодно, дело кончено.

Ударом ноги меня заставили выпрямиться. Потом отправились в путь, до дороги, где стояла военная машина. Меня засунули туда. Я был зажат между двумя типами, истекавшими потом. На сиденье, напротив меня сидели еще два типа с собакой. Гнусный пес! Жаль, что у него не было насморка. Ведь именно благодаря его носу я попался.

Все молчали. Машина быстро ехала по дурной дороге. Шофер измывался над тормозами, будто в первый раз сел за баранку. Никто, однако, не реагировал. На фрицев напало великое молчание. Они почти не глядели на меня, но, когда я поймал взгляд одного из них, то прочел в нем такую же нежность, как в глазах голодного волка.

Отдых немного успокоил меня. И к счастью, потому что пришло время собрать мысли и сосредоточить их в моей черепной коробке! Нужно было шевелить мозгами, мои ягнятки!

Вот как обстояло дело: я был схвачен с поличным после покушения на безопасность немецкого государства. Я угробил кучу ребят и учреждение исключительной важности! Это обещало мне соответствующую кару, будьте уверены!

Подарочка они мне не сделают. При мне был очень необычный материал, два явно липовых бельгийских паспорта и заряженный револьвер.

Больше, чем надо, чтоб заполучить особый режим — вы это хорошо понимаете, несмотря на ваш спокойный вид и опущенные глаза. Колымага еще некоторое время продолжала отплясывать по проселочной дороге, потом мы выехали на магистраль. Мы приближались к большому городу. Движение тут было интенсивным. Я чувствовал себя разбитым. С рождения терпеть не могу, когда меня внезапно будят. Я тогда никуда не гожусь все утро.

Мы проехали через многолюдные предместья. Потом въехали во двор огромной казармы, где копошились какие-то чудики в рабочей одежде. Машина пересекла прямоугольник двора из конца в конец и остановилась перед зарешеченной дверью. Мне велели выйти. Ударами сапог меня протолкнули по мрачным коридорам. Я поднялся по лестнице. И вот я, наконец, в большом канцелярского вида кабинете. Чувствовалась такая же затхлость, как во французских министерствах. Пресный запах заплесневелой бумаги и теплой пыли.

У выбеленной стены стояла короткая лакированная скамейка. Мои стражи сделали мне знак сесть. Это было очень любезно с их стороны.

Я уселся и стал ждать развития событий. Я был весь из нервов, как бифштекс в дешевом ресторане, и однако, в глубине моей души был покой. Тот покой, который приносит хорошо сделанное дело. Человек приходит на землю, чтобы вкалывать, это уж точно. Это повседневная истина. Если же вы находите что я слишком философствую, возьмите «Мысли» Паскаля, и научитесь соображать.

Мои палачи (это слово как будто переведено с немецкого) смотрели на меня очень внимательно. Они продолжали держать в руках автоматы, как будто это были перчатки. Поистине, даже при самом благоприятном стечении обстоятельств мне не на что было надеяться. Одно мое движение и они наделают во мне дырок.

Подождем!

Прошло минут двадцать, и появился тип, которого приветствовали общим стуком каблуков. Это был молодой человек. Лет тридцать, самое большое. Высокий, худой, с лицом, как у щуки, и большими глазами. Очки в золотой оправе с очень выпуклыми стеклами увеличивали его глаза.

Он подошел ко мне, рассмотрел меня, как будто я был необыкновенным золотым самородком, и заговорил с одним из солдат. Потом он обратился ко мне по-немецки.

Я пожал плечами и похлопал себя по локаторам, чтобы показать, что он с тем же успехом мог обратиться ко мне по-малагасийски.

Щучья голова отдал приказ, и двое молодцов принялись меня обыскивать.

Вытащили все мои богатства, разложили их на столе, где вновь прибывший с ними ознакомился. Особенно он заинтересовался паспортами. Посчитав их настоящими, он улыбнулся мне.

— Бельгиец, не правда ли? — спросил он по-французски. Акцент был заметен, но он без труда говорил на нашем языке, я это понял сразу.

— Да, — ответил я.

— На кого вы работаете?

— На себя. Я кустарь-одиночка!

— Я думаю, что у нас есть еще дела, кроме шуток?

— У вас — может быть! Что касается меня, то моя задача выполнена, и я могу себе это позволить.

— Ваше имя Ван Ден Брук?

— Это написано в моих бумагах.

— Фальшивых, конечно?

— Кто знает!

— А что, шутки — это ваш способ защиты?

— Я не защищаюсь!

— Однако, вам это нужно!

— Это излишне! Мое дело не нуждается в защите.

— Но вы понимаете, что вы совершили?

Он поднял руку и влепил мне затрещину так, что в моих глазах промелькнула великолепная комета, потерянная астрономами из виду в 1889 году.

Моя башка тряслась, как гитарная струна.

— Я так понимаю, что вы измените свое поведение! — рявкнула щука.

— Если вы подобным образом отобьете мне уши, я скоро вообще ничего не услышу!

— Кто заплатил вам за этот взрыв?

— Я работаю даром… Меня кормят, и это все!

— Ну, вы у меня заговорите!

— А что я делаю теперь?

Гнусная улыбка. Улыбка человека, который собирается плеснуть вам горячий кофе в лицо.

— Вы заговорите о том, что меня интересует…

Я пожал плечами.

— Мой дружок, в ваших интересах немедленно меня расстрелять.

— О, торопиться некуда… У нас есть еще масса дел. Последний раз спрашиваю, вы отказываетесь отвечать на мои вопросы?

— Решительно!

— Предупреждаю вас, что вы скоро об этом пожалеете.

— Тем хуже.

— У нас есть средства заставить человека разговориться.

— Ну, что ж, попробуйте!

Говоря это, я чувствовал себя очень плохо. Он явно готовил мне неприятности в будущем.

Щука пролаяла своим солдатам что-то еще, и меня потащили на другой этаж. Там какой-то тип в белом халате занялся мною, когда я предстал перед ним в чем мама родила. Он взвесил меня, сфотографировал, измерил, снял отпечатки пальцев.

Когда кончились эти многочисленные операции, меня заперли в камеру, немногим большую, чем кухонный буфет. Без окна, одно вентиляционное отверстие… Дверь была обшита металлом, так что я чувствовал себя как в банке для сардин.

Я томился в моей норе большую часть дня. Я надеялся, что около полудня — у меня не отняли часы — тюремщик принесет мне еду, но меня оставили наедине с голодом в точном смысле этого слова. Ни заплесневелой корки, ни самой тощей похлебки…

Ноль и бесконечность! Они, несомненно, желали подержать меня на диете, чтоб сделать более уязвимым. Эти негодяи знают, что изголодавшийся человек теряет самоконтроль.

Не имея чего пожевать, я сдерживал нетерпение. Подождем! Они явятся с минуты на минуту. Но часы текли, а я оставался в своем тесном закутке. Ни света, ни шума. Будто меня похоронили заживо!

Сидя на земле в углу камеры (а в ней и были только углы), я думал, что, по всей вероятности, на этот раз я влип так, что заплачу по всем счетам. Я был весь в мыле! Загнуться в моем возрасте печально. Как и в любом другом, заметьте! Но только люди склонны верить, что вылезут из петли. Каждый спрашивает себя, не собрался ли Бородач открыть новую мастерскую по изготовлению бессмертных. Не тех «бессмертных» академиков, которых из принципа и духа противоречия объявляют чуть ли не святыми в момент, когда плотник готовит им прекрасную одежду из крепкого дуба с серебряными ручками для удобства транспортировки; нет, настоящих бессмертных, тех, которые никогда не выходят из игры!

Я думал о лучших минутах моей жизни: вкусных кушаньях и нежности Фелиси; конечно, о девушках… о подвигах, совершенных мной для родины… Настоящий карманный калейдоскоп! Блики солнца на воде; цветное кино…

Что ж, когда-нибудь надо прикрыть лавочку! Как говорил один недотепа, друг Берюрье: «Нельзя есть травку и одновременно сосать молоко!»

Я пытался сбросить с себя меланхолию. Я даже хотел заставить себя подремать, но спазмы в желудке мешали мне предаться этому занятию надолго. Время от времени я чиркал спичкой, чтобы посмотреть, который час. В четыре часа я встрепенулся от шума шагов в коридоре. Звук замолк на некотором расстоянии от моей двери. Однако я слышал, что возле нее будто кто-то царапается. Казалось, что дверную коробку трут палкой. Что бы это значило?

Эти необычные проделки продолжались некоторое время. Я слышал, как скрипнул засов, потом глухой голос (но отнюдь не Щуки) позвал по-французски:

— Толкните дверь, господин Сан-Антонио!

По спине у меня пробежала дрожь. Они быстро установили, кто я, располагая лишь моей фотографией. За этим неприятным сюрпризом последовал другой, еще более волнующий: почему меня просят, чтобы я сам открыл дверь? Может, это ловушка?

Чтобы проверить это, я толкнул дверь негой. Створка отлетела к стене. Я высунул голову и увидел на земле длинный шест. У другого конца этого места стоял солдат в маске.

За ним в большом отдалении стояла группа людей, которых я еще не видел.

Один из них рявкнул:

— Вперед, Сан-Антонио! Идите по первому коридору налево. Ни одного необдуманного движения или мы откроем огонь!

Я остановился в рамке дверей.

— Что означает этот маскарад?

— Он означает, что вы заразны. Все, кто приближался к вам с этого утра, мертвы или умирают!

— Я зашатался.

— Что?!

— То, что вы слышали. Повинуйтесь!

— Повиноваться! Это еще вопрос! Только что сделанное этим типом открытие меня буквально убило. Заразен! Невыносимое слово! Я заразен! Эта мразь, господин Кретин, впрыснул мне не ту дрянь. Я ношу в себе смерть, как носил ее Ларье. Я принял его факел смерти. Лекарство начальника лаборатории, вероятно, спасло меня от смерти, но оно дало во мне добрые всходы, благодаря которым я могу раздавать разрешения на похороны!

— Вперед!

Я колебался. Темная нора, в которой я находился, вдруг показалась мне убежищем милосердия. Это был островок безопасности, где я был недостижим.

— Попробуйте меня вытащить! — возразил я. — У меня в запасе есть еще вирус для друзей!

Я не мог сдержать рыдание, похожее на ржание коня. Теперь я знал, что должен был чувствовать Ларье. Я понял, почему он предпочел этому ад.

Я сел в своей камере. Все кончено. Теперь я только сеятель смерти.

— Выходите немедленно!

— А я говорю вам — придите за мной!

Смех вырвался у меня непроизвольно. Он был похож на вой. Я скрипел, как плохо смазанный флюгер.

— Что же вы не идете? Я думал, что немцы — храбрецы!

Ответом было молчание. Я чувствовал, что оно полно угрожающих решений. Прошло немного времени. Я продолжал валяться в моей дыре. Потом что-то взорвалось перед моей дверью, как будто мешок с горящей бумагой. Облако серого дыма, плотное и едкое, вырвалось оттуда и распространилось вокруг. Вскоре я перестал что-либо видеть. Я задыхался и плакал, как на похоронах.

О'кей, война так война, они выкуривают меня дымовыми шашками. Так поступают с хорьками.!.

Я признал, что всякое сопротивление невозможно, и вышел, подняв руки.

Глухой голос прорезал тишину. В том состоянии, в каком я находился, я едва различал его.

— Поверните налево… Не приближайтесь к нам, или мы выстрелим!

Я шел, плохо понимая, куда. Невидимый из-за дымовой завесы голос продолжал давать мне указания, которые я выполнял.

— Идите прямо!

Я шел.

— Видите открытую дверь? Войдите туда! Закройте за собой дверь!

Я вошел и закрыл дверь. Это была маленькая комната. Дальняя стена была из очень толстого стекла, через которое я увидел другой, более обширный зал, обставленный стульями. Точнее сказать, это был большой зал, разделенный стеклом на две части. В моей стоял стол с микрофоном и стул.

Через минуту я увидел, что в другую часть, за стеклом, вошел верзила, так хорошо говоривший по-французски. При взгляде на него даже у тигрицы мог бы случиться выкидыш. У него была маленькая физиономия, поросшая щетиной, из которой можно было бы изготовить зубную щетку для собаки, и мало обещающий взгляд. Он уселся, поднял с пола микрофон и поднес его ко рту.

— Вы меня слышите, Сан-Антонио?

— Прекрасно слышу.

— Вы только что прибавили дюжину жертв к списку предыдущих.

Я посмотрел на него насмешливо.

— В следующий раз я постараюсь сделать это еще лучше!

Странным был этот допрос через стекло. Возле того, кто вел операцию, стояли двое в солдатской форме. Каждый из этих двух господ аккуратно держал в руках автомат, направленный в мою сторону.

Прошла минута, в течение которой верзила делал заметки в блокноте, скрепленном проволочной спиралью.

— Вы — комиссар французской секретной службы, — объявил он, не глядя на меня. — Я полагаю, что с этим поручением вас послало сюда ваше руководство?

— Нет!

— Кто же тогда?

— Наша молочница, которая живет за углом!

Он не моргнул глазом, но обескураживающий проблеск мелькнул в его взгляде. Я поздравил себя с тем, что нахожусь за этой стеклянной преградой. Не будь ее, я, возможно, сразу получил бы порцию свинца.

— Мы хотим знать, каким образом ваше руководство узнало о существовании поисковой лаборатории!

— Вы называете эту лабораторию поисковой? Это скорее лаборатория находок!

Тип скрестил пальцы и хрустнул суставами.

— Мы знаем, что у французов блестящий ум, господин комиссар. Но у меня нет времени, чтобы оценить ваше остроумие.

— Я так и думал.

Он закусил губу, и краска бросилась ему в лицо.

— Мой коллега, допрашивавший вас сегодня утром, а теперь умерший, сожалел о вашем отказе отвечать на вопросы. Он обещал применить к вам более сильные средства.

Он провел языком по своим тонким губам.

— Я могу это сделать, невзирая на опасность приближения к вам.

— Валяйте, я составил уже неплохую коллекцию, с удовольствием пополню ее, если возможно!

— Ладно.

Он повернулся к одному из своих стражников и прошептал ему что-то на ухо. Тот кивнул и исчез.

Я с любопытством спрашивал себя, что он затевает. Этот дылда казался столь уверенным в себе, что меня это тревожило.

Теперь я уже не заговаривал себе зубы. Зачем стараться видеть мир в розовом свете, когда все черно, как в аду? Я знал, что влип, и был готов к своей Голгофе. Я настолько был уверен в этом, что предпочитал, чтобы все кончилось побыстрее. Раз судьба моя решена, то вперед! Чем скорее, тем лучше!

Верзила поджал губы, что с его стороны было благоразумнее, чем пытаться приподнять юбку дамы, и покусывал своими крысиными зубами колпачок авторучки.

А я ждал, терпеливый, как Иона (моя вошедшая в пословицу откровенность заставляет меня, однако, отметить, что я никогда не был знаком с этим господином).

Я знал, что нечто произойдет, но не догадывался, что именно. Можно ли сомневаться, что подобные гангстеры найдут подходящее местечко, чтоб засунуть туда парня, пытающегося навешать им лапшу на уши! Трудность состояла в том, что им нельзя было ко мне приближаться. Конечно, они могли устроить мне пытку по телефону, рассказывая разные страхи, но не видел, что они могут сделать еще.

Урод напротив продолжал наигрывать на зубах кавалерийский марш. Мне редко случалось видеть такое антипатичное лицо. Я спрашивал себя, о чем думала его матушка, когда его зачинала; это было просто непостижимо.

Вдруг я услышал где-то наверху легкий шум. Я поднял голову и увидел в потолке маленькую дырку. Из этого отверстия и шел свистящий звук. Теперь меня поймали! Эти молодцы задушат меня веселящим газом! Они прекрасно знают, как обращаться с газами. Доза, которую они мне отпустят, проверена в лагерях! Газ шел вовсю, и нужно было немного времени, чтобы он вытеснил весь кислород из камеры.

Главный мерзавец снова обратился ко мне.

— Вы поняли, господин Сан-Антонио?

— Превосходно. Вы хотите надуть меня, как воздушный шар?

Я чувствовал, что моя камера заполняется газом. Он пах горьким миндалем, и при каждом вдохе острая боль раздирала мне грудь. Боль росла и становилась невыносимой. Мне казалось, что в легких у меня язвы.

— Если вы заговорите, — продолжал мой собеседник, — мы сможем немедленно выпустить газ при помощи очень остроумной системы вентиляции.

— Мозги ваши надо провентилировать, — вскричал я.

Внутри у меня произошло что-то вроде короткого замыкания. Мне казалось, что машина вот-вот перестанет работать и нуждается в срочном ремонте.

Он пожал плечами. Усек ли он, что я ему говорю? Я свалился на мой стол. Думаю, что я никогда так не страдал. Все внутри меня было обожжено. Я был как живой факел. Я пытался не дышать, но, если вы привыкли делать это с самого рождения, прекратить не так-то легко.

Шатаясь, я пошел к двери.

— Бесполезно! — обратился ко мне металлический голос моего палача. — Совершенно бесполезно. Она блокирована железной балкой, подвешенной к потолку.

Он говорил правду. Я толкнул дверь, но она не сдвинулась ни на миллиметр.

— Ну, что? — настаивал голос.

Мне хотелось швырнуть ему в лицо свое презрение, сказать ему, что ни смерть, ни муки не заставят меня говорить… Но мне было слишком плохо, чтобы я мог выразить свои мысли.

Говорить! Что ему сказать? Я ведь ничего не знаю о сети, созданной здесь покойным Ларье!

— Если вы будете упрямиться, господин комиссар, — продолжало чудовище, — то через пять минут умрете.

Я оперся на стол с микрофоном. Мой блуждающий взгляд сквозь стекло уперся в противную рожу этого господина. Его надменная улыбка вызывала у меня такое же бешенство, как мерзости, которые он мне говорил.

Я подскочил от гнева и вдруг понял, что нас разделяет только стекло. Просто стеклянный лист толщиной в несколько сантиметров. Я понял и другое: моя табуретка была железная.

Я сделал вид, что падаю. Это скрывало меня от глаз тех, кто был напротив, так как стекло было закреплено в раме шириной примерно пятьдесят сантиметров.

Я приподнял табурет ногой и напряг мускулы. Моя воля: была так сильна, что я на несколько секунд забыл свои страдания. Ко мне вернулась моя сила. Я выпрямился и изо всех сил: швырнул табурет в стекло. Я метил в центр, считая его более уязвимым. Но эта штука отскочила, не разбив стекло. Тип по другую сторону расхохотался мне в лицо.

— Вы полагаете, что имеете дело с окном гостиной, господин Сан-Антонио?

Охваченный яростью взбесившегося слона, я схватил табурет и снова бросился к стеклу. Оно было рассчитано на то, чтобы устоять под ударом человека — но не бульдозера. А я теперь скорее был бульдозером, чем человеком.

Мой второй удар произвел звук, похожий на взрыв. Стекло разлетелось на мелкие кусочки. Перемена программы для моих визави, потерявших самообладание — и из-за газа, проникшего к ним, и из-за моего физического присутствия.

Они побежали к двери. Человек с автоматом попытался выстрелить в меня, но второпях промахнулся и попал в потолок.

Я проскочил через раму и погнал их вперед. Нельзя было дать им запереть дверь. Но они об этом и не думали. Тут было классическое «спасайся, кто может», в стиле Сталинграда!

Я выскочил в коридор, и свежий воздух меня одурманил. В висках у меня стучало, как будто я пробивался сквозь стену. Действительно, я только что пробился сквозь стену смерти…

Я начал приходить в себя. Огонь в моих внутренностях постепенно гас. Но не было времени разыгрывать из себя возбужденную девицу.

Это забавно — играть в убийцу. Когда я был маленьким, то каждый вечер ходил в киношку в нашем квартале и пугался до смерти. Там была кошмарная обезьяна, невероятно большая, чудовищно сильная, от которой все удирали на четвертой скорости!

Теперь был мой черед разыгрывать из себя Кинг-Конга. Удирайте, вы все! Сперва женщины и дети, капитан впереди! Мое приближение сеяло панику…

Я побежал по коридору. Беглецы повернули налево, вероятно к выходу. Я бежал по пятам. Заметьте, что если бы они обернулись, чтобы выстрелить в меня, я упал бы как подкошенный, попасть в меня было так же просто, как застукать полицейского в комнате прислуги. Но они были слишком испуганы.

В конце коридора находился круглый зал, как бывает в тюрьмах. Парней, которые там были, вытеснили вновь прибывшие, и большая часть бросилась во двор. Кроме двух, самых прытких, которые хотели непременно получить медаль за храбрость и скачками приближались ко мне, держа свои аркебузы.

Я бросился к ближайшему. Твое здоровье, сынок! Моя черепная коробка врезалась ему в брюхо. Ничто не может научить дурака самоконтролю лучше, чем хороший удар по тому месту, которое он использует как кладбище для жареных цыплят. Он грохнулся, бросив свою игрушку. Второй тотчас же поднял свою. Я упал плашмя, и весь свинцовый товар, предназначавшийся мне, попал в живот его же товарищу. Да, тому уже не было смысла разговляться на Пасху, ведь теперь его желудок явно не был пустым. Я схватил валявшийся на полу автомат и быстро проделал в молодце, бывшем не в ладах со стрельбой, дюжину дырок. Тому ничего не оставалось, как с идиотским видом разглядывать кровь, хлеставшую из него как вино из дырявой бочки.

Я простился с ним и бросился к главному входу. Его загораживал какой-то придурок. Нечего делать, я взял правее. В конце коридора был виден свет… Я выбежал в большой двор, через который меня везли по прибытии. Там тоже была суматоха. Все суетились и кричали, разбегаясь. Я остановился, чтобы оценить ситуацию. В углу двора была сторожевая вышка, и засевший на ней солдат целился в меня из пулемета.

Пулемет — это вообще-то вредно для здоровья. Он разрезает человека пополам с той же легкостью, с какой вы отделяете друг от друга два листка туалетной бумаги.

У меня не было времени убежать. Он принялся палить во все стороны. Пули ударялись в фасад здания и отскакивали рикошетом. Спрятавшись за дверью, я ждал конца бури: пулемет надо перезаряжать, это неизбежно. Когда стрелок прикончит одну ленту, он должен вставить новую. Это должно было дать мне минуту передышки. Минуту, за которую я был обязан кое-что сделать. Я рисковал всем! Потому что, если пулеметчик предусмотрителен, он всегда оставит несколько свинцовых слив про запас, чтобы его не перехитрили.

Я сделал шаг наружу и увидел, что этот болван спешит вставить новую ленту. Мозги у парня вряд ли были больше, чем кнопка от ботинок. Я побежал по двору, не думая ни о погоде, ни о времени. У меня была одна лишь цель — большие ворота, распахнутые как рты зрителей, зевающих на пьесах Клоделя[19].

Дистанция между мною и этим типом росла. Мчась сломя голову, я твердил себе, что если бы они догадались стрелять в меня из окон, то пристрелили бы, как зайца в поле. А пока я несся, как кролик. Еще десять метров… Еще восемь… Я еле дышал, но ноги мои двигались. Когда я достиг ворот, снова послышался звук пулемета. Однако парень должен был сделать то, что на языке кино называется филаж, то есть описать своей игрушкой круг в воздухе. Второпях он слишком опустил ствол и пули легли в метре от моих ног. Когда же он поправил прицел, Сан-Антонио был уже далеко. Я выбежал из этой тюрьмы — казармы.

Передо мной расстилалась дорога, обсаженная деревьями. У края ее я заметил велосипед. Вероятно, он принадлежал солдату. Я вскочил на него и нажал на педали. Мой темп удивил бы самого Ван Стинбергена[20]. Я проехал двести метров за меньшее время, чем нужно шлюхе, чтобы раздеться. Я обернулся. Никого не было видно. Тогда я поехал направо, потом налево, так, как открывались передо мной новые дороги. Я был пьян от свободы… Пьян от радости…

Мне нужно было добраться до города. Там я надеялся затеряться, потому что в окружающих деревнях меня живо обнаружили бы проклятые немецкие собаки!

Я нажимал на педали. Я старался. Велосипед был слишком мал для моего роста, но это неважно. Я спасся бы на самокате, если бы это было нужно! Лишь бы он катился, вез меня! Педаль немного скрипела. Скрип звучал в моих помертвевших ушах как музыка.

Я ехал, разинув рот, как старая водосточная труба. Грудь моя дышала. Бобе в Золингене[21], поверьте мне, барахло по сравнению со мной. Даже в заведении мадам Артур работают ногами не так энергично!

По мере того, как я продвигался по городу, наступала ночь. В высоких домах начали зажигаться первые огоньки, усиливавшие, а не рассеивавшие окружающий мрак. Я находился В городе, и многие вокруг меня тоже ехали на велосипедах. Никто не обращал на меня внимания, и это успокаивало. Все это были Добропорядочные люди, спешившие с одной целью: вернуться домой, поесть сосисок с капустой, оказать внимание своей даме и захрапеть.

Я проехал еще немного, потом остановился передохнуть и обдумать свои действия. Положение мое было не из блестящих. Несомненно будут предприняты огромные усилия, чтобы поймать меня. Чтобы выбраться из передряги, я нуждался в помощи своего ангела-хранителя. Впрочем, он работает сверхурочно и без двойной оплаты, можете мне поверить.

Я поставил свой велик в темный уголок и начал усердно обшаривать карманы в надежде извлечь оттуда что-нибудь съедобное. Эти скоты выцарапали все, что у меня было, и я чувствовал, что без гроша в этой дыре я скоро растаю, как свечка в заду факира.

Я хорошенько обшарил карманы, но ничего не нашел. У меня были только часы, причем в стальном корпусе. Это делала мое положение как нельзя более шатким.

Я умирал от голода и усталости. Каждую минуту я ожидал нападения солдат, которые прикончат меня без рассуждений; ведь теперь я существо, опасное для людей. А таких убивают немедленно и без всяких церемоний…

Но я напрасно предавался размышлениям. Я не нашел никакого решения, подходящего к моему случаю. На что может надеяться человек, сеющий смерть вокруг себя? Занятый своим побегом, я и не подумал поставить перед собой этот вопрос. Действия заслонили от меня эту ужасную истину.

В конце улицы, на которой я находился, раздались звуки сирен. Люди стали разбегаться, и я увидел мотоциклистов в касках, и с автоматами на груди. Их было четверо, и они ехали медленно, внимательно рассматривая прохожих. Я понял, что через тридцать секунд они будут здесь. Если я побегу, ОНИ откроют огонь. Если я останусь здесь, они заметят меня и убьют.

Рядом с собой я увидел невысокую женщину в черном. Ей могло быть около сорока. Она была пухленькая и недурна на вид. Я бросился на нее, обхватил руками и, чтобы она не закричала, впился поцелуем в ее губы. По правде говоря, она ничего не поняла, эта малютка. Мое поведение ее поразило. Она наверное подумала, что у меня не все дома, но в конце концов подобные шалости не были ей неприятны, и она не особенно сопротивлялась.

Целуя, я ее убивал. Но в этот вечер человечество представлялось мне гигантским некрополем, и прикончить эту серую мышку для меня было все равно, что раздавить домашней туфлей клопа в деревенской гостинице.

Вообще говоря, не так часто случается убивать таким приятным способом. Китайский метод, ребята! Страсть, освещающая мир красным фонарем бардака!

Я слышал, как проехали мотоциклисты. Парни не обратили внимания на целующуюся парочку. Они охотились за другими котами, если позволить себе такое сравнение. Их треск исчез вдали. Я выпустил свою даму, смотревшую на меня с изумлением.

Откровенно говоря, я не представлял, как вести себя дальше. Я сделал уже слишком много, но не все. Если бы мы, по крайней мере, могли разговаривать. Но языки могли служить нашему взаимопониманию только при поцелуе.

Пытаясь сделать мою физиономию более выразительной, чем железнодорожное расписание, я послал ей волнующую улыбку. Потом небрежно спросил:

— Вы говорите по-французски?

Она отрицательно покачала головой. Тогда я вынужден был прибегнуть к мимике. Использовав на всю катушку искусство Марселя Марсо[22], я объяснил ей, что я — заблудившийся французик, который принял ее за знакомую девушку, и прошу извинить меня за такой способ действий. Она, наконец, улыбнулась.

Я не могу перевести вам все наши ужимки, это всегда трудно потом, но я понял, что познакомился с дамой, муж которой погиб на войне. Она жила в хорошеньком домике со своей старой мамашей, совсем выжившей из ума. Свои последние дни та проводила в кресле, что-то бормоча себе под нос. Славное общество, ничего не скажешь!

Вы, наверное, слышали от знающих людей, что немки очень радушны. Это правда. И особенно если ты француз. Хотим мы или не хотим, у людей за Рейном существует благоприятное мнение о нас! Тамошние пастушки склонны верить, что мы обладаем неизвестным другим народам даром превращать пальцы на ногах в букет фиалок. Как ни поразительно, но это правда.

Придя домой, фрицева вдова пригласила меня пообедать. Не нужно говорить вам, что я не упирался и сразу согласился. Пришлось предложить кофе с молоком и старой чокнутой, чтоб избавиться от нее, и я докатил ее до ее комнаты.

Пока вдовушка обихаживала мамашу, я пошел в столовую налить себе стаканчик шнапса. Я был теперь на завоеванной территории. Тихонько играло радио. Было тепло. Если бы у меня в руках была свечка, я зажег бы ее в честь своего святого! Скажите, разве мое приключение не чудо? Еще пятнадцать секунд, и меня бы прикончили… И вот как все великолепно устраивается.

Прежде чем отпить из стакана, я подошел к приемнику и выключил его. Если моя милая дама услышит последние известия, она может изменить свое отношение ко мне.

Для большей предосторожности я оборвал три или четыре проволочки в приемнике, чтобы быть уверенным в его абсолютной скромности. Потом, я уселся в мягкое кресло и стал ждать мою хозяйку.

Она не замедлила явиться. Очаровательная особа освободилась от своей старушки и предпочла посвятить себя исключительно мне. Она нашла время сменить противный черный костюм на плохо сшитое платье, которое делало ее похожей на ярмарочную куклу. Сверх того, стремясь сделать себя более привлекательной, она размазала по лицу три с половиной фунта разной косметики. Чтобы ее снять, теперь нужен был мастерок. Если я ее поцелую, то, конечно, буду похож на Дырку-в-глотке, знаменитого индейского вождя из племени Моя твоя не понимай.

Она извинилась за старушку и объяснила, что достойная дама была контужена во время бомбардировки. Бомба упала ей на чайник ночью, когда она спала в своей комнате на четвертом этаже. Проснувшись, старуха обнаружила, что переехала на первый, а одеялом ей служат остатки дома.

Объяснив все это жестами и мимикой, вдовушка принялась подавать обед. Мое завоевание казалось мне столь же способным к кулинарии, как я к обнаружению месторождений швейцарского сыра. Я сказал себе, что ее благоверный сделал правильный выбор, предпочтя пасть на поле битвы. Лучше умереть от разрыва снаряда, чем от печеночной колики.

Назвать вам уникальное кушанье, которое она подала, было бы для меня непосильным подвигом. Думаю, что ему никогда не давали названия. Оно состояло из рубленого мяса, отварной капусты, взбитых сливок и слоя сала, более толстого, чем сестрички Питер. Но я был так голоден, что все это съел.

Когда кончился прием пищи (для обозначения того, что ЯР делал нет другого термина), дама пожелала узнать, чем я занимаюсь у себя дома. Я заговорил ей зубы не хуже служащего компании «Мессажери Маритим», сказав, что работаю в авиации, и все в таком роде… Мои невразумительные объяснения кончились тем, что она поверила, будто не может меня понять, и отцепилась.

Лучшее средство заставить даму молчать, поверьте мне — это ее поцеловать. Как правило, они вежливы и знают, что с полным ртом не говорят…

Не могу сказать, чтобы эта толстушка меня привлекала; о, нет! Но ее милое отношение не только ко мне самому, но и к моему желудку, заставляло вознаградить ее, как я это умею делать. Забыв, что она весила на тридцать кило больше, чем следовало бы, и при этом косила, я повел себя так, будто имею дело с чем-то средним между Мерилин Монро и Мартиной Кароль.

Потертая, но гостеприимная софа приняла нас в свои объятия. Наигрывая на подвязках дамы мелодию для балалайки, я напевал «Вальс конькобежцев». Вдовушка (ее звали Хилдегард) была на верху блаженства. Чтобы доказать мне, что я имею дело не с невеждой, она продемонстрировал неизвестные мне дотоле восточные фокусы, такие как «Волшебный трубопровод», «Веселый турок», а также весьма привлекательный номер под названием «Дым меня не беспокоит».

В знак благодарности я научил ее приему «Встань пораньше» и «Муниципальной метельщице» — старому трюку, который в наше время почему-то совсем забыт.

Обменявшись любезностями, мы заснули на диване, как два голубка.

Я проснулся рано утром с ватными ногами и с противным вкусом со рту. Свет пробивался через окно. Я зевнул и, уставив глаза в побеленный потолок, подумал, что моя вчерашняя: партнерша должна быть к этому времени мертвой. Она лежала неподвижно рядом со мной, не подавая признаков жизни. Волосы встали у меня дыбом при этой мысли. Она умерла во сне, а я, полностью выключившись, даже не заметил ее агонии!

Я думал, что дошел до предела ужаса. Вы отдаете себе отчет в этом, вы, пустые чердаки? Я принес смерть (и любовь, согласен) этой милой женщине; а потом храпел рядом с ней, оставив ее подыхать без всякой помощи! Это было отвратительно! К тому же она — не единственная моя жертва. Старая перечница в соседней комнате должна была тоже загнуться. И люди, с которыми я сталкивался вчера на улице! Я — социально опасное явление! Язва! Если я еще человек (я думаю, что доказал это мадам Тушеной Капусте), мне надлежит самому покончить с собой, чтобы спасти своих современников.

Я вскочил с кровати. Я был холоден, как нос эскимосской собаки. Да, со мной все кончено. Я напишу письмо Старику, пару слов Фелиси, а потом… Потом, надеюсь, в квартирах этого города есть газ.

Шум заставил меня подскочить. Я отважился на то, чего не хотел до сих пор делать: бросил взгляд на диван. Что же я увидел? Малютку Хильдегард, нежно мне улыбавшуюся.

Я пошатнулся. Что это означает? Она все еще жива? Я подбежал к ней и погладил ее по лбу. Ни малейшего пота, никакой лихорадки. Она нормально дышала и казалась счастливейшим на свете существом.

Как?! Значит, я более не заразен? Я должен это знать! Надо проверить!

Я бросился в комнату к старушке. Эта почтенная дама еще спала. Звуки, которые она издавала, храпя, мог бы производить турбореактивный самолет. Она чувствовала себя хорошо. Вы можете возразить, что если остаются в живых после взрыва бомбы весом в тонну и свалившегося дома в шесть этажей, то какой-то вирус уже не может быть опасен — но все-таки!

Я танцевал дьявольскую жигу! Это не мое выражение, но приятно употреблять штампы, если они точно подходят к ситуации.

Я прыгал по квартире под ангельским и пылким взглядом моей красавицы. Что было особенно прекрасно у этой малютки, это то, что она и не пыталась понять, в чем дело. Я предавался с ней необыкновенно эксцентричным играм, а она и не моргнула глазом. Это было тем более неправдоподобно, что большинство цыпочек всегда хочет знать больше, чем вы знаете сами — ведь так? Это еще один их недостаток.

Нет такой девчонки, которую вы превзойдете в искусстве задавать вопросы! Совать нос, куда не надо — это их специальность. Чтобы расколоть вас, у них особые методы.

Немного успокоившись, я стал рассматривать вопрос научно. Почему я не заразен? Ларье оставался болен до самой своей смерти! Вчера утром я умертвил тех, кто меня арестовал, а вечером того же дня смерть покинула меня!

Я сел, чтобы выпить кофе с молоком, предложенный мне Хильдегард. Я начал мысленно перебирать вчерашние события. И вдруг я увидел себя, только что арестованного, катавшегося по земле, чтобы раздавить ампулы! Черт возьми, вот в чем дело! Это не я поразил насмерть моих палачей, а жидкость, к которой они прикоснулись, обыскивая меня! Они нашли свою смерть в моих карманах, идиоты! С таким же успехом они могли попытаться подмести тротуар своим задом!

Я пил кофе маленькими глотками, с наслаждением. Я был чист, дети мои! В новорожденном младенце больше микробов, чем во мне!

Жизнь была прекрасна!

Я больше не боялся мошек!

На моих часах было без четверти девять, когда Хильдегард ушла. Моя прелестная хозяйка работала в магазине, если я правильно ее понял. Что она продавала, напротив, было не очень ясно. Для объяснения она пользовалась такими неясными жестами с вилкой, из которых можно было вывести, что она сбывает то ли столовые приборы, то ли монтировки для автомобильных колес.

Затянувшись в черный костюм, раскрасив лицо, натянув на толстые икры хорошенькие хлопчатобумажные чулки, водрузив на голову большой берет, украшенный жемчужиной, пером и пластмассовым корабликом, она отпустила мне последний утренний поцелуй, поручив моему попечению свою добрую старую матушку.

Успокоив ее, я наблюдал за ее отбытием. Спрятавшись за створкой окна, я видел, как она вскочила в трамвай. Теперь начиналась моя партия. Вдовушка, конечно, купит газету или поговорит с подружками. Очень скоро она узнает, кого приютила у себя на ночь, и мое положение станет критическим.

Я должен был немедленно убраться отсюда, но вставала все та же проблема: человеку, преследуемому этими подонками, без документов и без деньжат, это трудно было осуществить.

Я прошелся по квартире в поисках вдохновения. И в мамашином углу я его обнаружил. Платье дамы висело на спинке стула. Я понял, что оно длинное и широкое, поскольку его владелица высокая и толстая! Бывало, мы с ребятами играли роли травести. Я одевался Кармен, и никто не хотел верить, что это мужчина. Почему не попытаться на время принять женский облик? Я открыл шкаф, где был огромный выбор. Я предпочел черный костюм. Многие женщины здесь одевались топорно. Мужской стиль был в моде.

Я разделся, надел белый корсаж (он немного отвисал спереди, но это не важно) и натянул костюм. Он треснул на плечах. Нельзя было делать резких движений, иначе он лопнул бы, как спелый плод. Держаться поэтому следовало очень чопорно.

Я нашел серые чулки, надел их и прикрепил при помощи кусков резинки, спешно превращенных в подвязки. В этой одежде я чувствовал себя очень глупо. Я осмелился взглянуть на себя в зеркало. Глядя на меня, хотелось сказать: «Добрый вечер, мадам», и бесплатно провезти в фиакре.

Я продолжал рыться в ящиках комода, потом шкафа. В конце концов я нашел коробку из ракушек с деньгами. Там было две тысячи марок — я думаю, матушкины сбережения. Я колебался — было свинством отнимать у нее деньги, но что делать: речь шла о спасении жизни. Я дал себе слово когда-нибудь их ей вернуть. Я обильно накрасился: красные губы, щеки, черные брови. Потом я стащил старое удостоверение (или что-то похожее на него). И, наконец, я сложил мое тряпье в старый чемодан и отправился, гордый как владелец питейного заведения!

Я вышла из дома, держась очень прямо (я употребляю женский род, говоря о себе в тот момент; надеюсь, что это не приведет меня на дурной путь). Не успела я пройти десять шагов, как мурашки побежали у меня по спине!

Представьте себе, мою малютку Хильдегард в сопровождении трех мужчин, гражданская одежда которых не могла скрыть их профессию. Лицо у нее было безумное, как у мадам Мари Белл[23] в роли Федры! Я понял, что мое переодевание было продиктовано вдохновением. Им же была продиктована быстрота, с которой я смоталась. Она не теряла времени, моя королева! Увидев газетные заголовки, напечатанные крупными буквами, она немедленно направилась в соответствующую контору! Все было забыто: прекрасные страницы любви, опасные упражнения, восхитительные трюки! И вот она уже возвращается, ведя за собой охотников для поимки своего парня. У нее на губах еще вкус моих поцелуев, а она посылает меня в тюрягу. В этом все женщины. Донос уже готов в них, когда они занимаются любовью. Просмотрите всю историю преступлений — из-за баб попадались главари шаек, Диллинджер[24] и прочие! Вот они, подружки, которым вы хотите добра! Когда они получили свое, они выкидывают вас на помойку! Ни совести, ни сердца!

Хотя я считала себя неузнаваемой, я уставилась в витрину, чтобы пропустить кортеж. Потом я поспешила к вокзалу. Возможно, это было рискованно, но я думала, что, выдавая себя за глухонемую, я смогу купить билет в Лейпциг. В этом городе у меня был приятель, работавший на нас. Он должен был помочь мне вернуться в Париж.

Не имея возможности спрашивать дорогу, я шла к вокзалу наугад, и так как мне везло, нашла его сразу. По-видимому, моя мимика была очень выразительна, ибо я объяснялась исключительно жестами.

В тот же вечер, после путешествия без всяких приключений, я открыла дверь магазина грампластинок, который держал мой коллега в Лейпциге. Это был высокий задумчивый мужик, совершенно лысый. Волос у него не больше, чем у перламутровой бонбоньерки.

Он подошел с серьезным видом и обратился ко мне по-немецки.

Я прервала его:

— Вы говорите по-французски?

Удивленный, он пробормотал:

— Да, мадам. Что вы желаете?

— Костюм и стакан водки, я валюсь с ног от усталости!

Приподняв угол юбки, я показал ему свои волосатые ноги, чтобы он догадался, что я не та, за кого он меня принимает.

Средиземное море сверкало, уходя в бесконечность. Камушки, устилавшие огромный пляж, сверкали тем же огнем. Светило солнце и воздух благоухал мимозой.

Я шел вдоль длинного ряда шезлонгов, ища Фелиси. В отеле мне сказали, что она на пляже. Я чувствовал сумасшедшую радость от того, что живу и могу наслаждаться этим изумительным солнцем. С бьющимся сердцем я искал матушку среди толпы. Она состояла из старых англичанок, типов с хорошим доходом и куколок, привезенных любовниками или мужьями. Наконец я узнал лиловый купальник и подошел поближе.

Да, это была Фелиси, моя милая матушка. Вскрикнув, она вскочила:

— Господи! Вот и ты!

Я прижал ее к себе. Я вдыхал печальный запах ее седых волос. Как при каждой нашей встрече, что-то сжимало мне горло.

— Да, мама, вот и я!

— Хорошо, что тебя не было недолго! Это было пустяковое поручение, не так ли?

— Да, совсем небольшое, чисто административное…

Она высвободилась из моих рук и смущенно пролепетала:

— Хочу тебе представить мадемуазель Полетт. Мы подружились в пансионе. Может быть, потому что обе были одни.

Она прошептала мне на ухо:

— Очень подходящая молодая девушка.

Я покосился на соседний шезлонг, ожидая найти там что-то безобразное. Но разинул рот, увидев прелестную маленькую блондинку, смуглую как на рекламе мази для загара.

— Позвольте представить вам моего сына, о котором я вам говорила, — сказала Фелиси.

Фелиси должна была хорошо разрекламировать свое сокровище, потому что птичка бросила на меня взгляд, блистающий вожделением.

Я светски поклонился «подходящей девушке». Так и есть, ребята; грудь у нее была как раз такая, как я люблю.