Автором Xin li xiao huo («Разъяснения озадаченным о новом календаре») является Тан Жован — так по-китайски звали Иоганна Адама Шаля фон Белла (около 1592–1666 гг.), немецкого миссионера-иезуита и астронома, ставшего важным советником первого императора династии Цин.

Предсказав точное время солнечного затмения, которое произошло 21 июня 1629 года, Шаль поразил китайцев преимуществами западной астрономии и благодаря этому получил важную официальную должность переводчика западных книг по астрономии на китайский язык, реформатора китайского календаря, а также стал руководителем императорского совета по астрономии. Измененный Шалем календарь обеспечивал более точные предсказания солнечных и лунных затмений по сравнению с традиционными китайскими календарями. В 1645 году Шаль получил заказ на составление нового календаря.

Шаль написал эту работу в виде ответов на вопросы о новом календаре, поясняя отличия между ним и старыми китайскими календарными расчетами. Книга составлена в виде шести вопросов и ответов. К примеру, почему в новом календаре изменены положения zi (Клюва Черепахи) и shen (Трех Звезд) — двух из 28 лунных домов китайских созвездий. Или почему для отметки времени суток в новом календаре используется система из 96 ke в сутки (1 ke = 15 минут) вместо 100 ke в сутки, как в прежней системе?

Чтобы упрочить свои позиции и избежать столкновений с консервативными китайскими чиновниками, Шаль проявлял терпимое отношение к китайским традициям, и его календарь сохранил некоторую связь с традиционным каждодневным гаданием. Вследствие этого несколько миссионеров под руководством Габриэля де Магалхеса опубликовали документы, критикующие Шаля, во-первых, за принятие официального поста, что было воспринято как действие, противоречащее его клятве Обществу Иисуса, а во-вторых — за то, что календарь содержит элементы суеверий.

Шаль выступил в свою защиту в другой работе, Min li pu zhu jie huo («Подробные замечания к календарю для разъяснения сомнений»), которая быта опубликована в 1662 году. После более десяти лет споров и дискуссий католическая церковь постановила, что использование понятий инь и ян в календаре Шаля действительно представляет собой суеверие, но это позволительно, поскольку занимаемая Шалем должность директора отдела астрономии способствовала миссионерской работе.

Три указа Петра I: 1719 — о проведении первой переписи населения Российской империи; 1720 — о сооружении в Петербурге шлагбаумов; 1722 — о введении Табели о рангах.

1826 — по подозрению в причастности к делу декабристов арестован писатель Александр Грибоедов.

1881 — родился Климент Ворошилов, нарком обороны, маршал СССР.

1836 — родился критик Николай Добролюбов.

1901 — в Москве открыт магазин Г. Г. Елисеева и погреб русских и иностранных вин.

1971 — начались расчеты индекса NASDAQ.

Международный день бармена. Отмечается в день памяти святого Аманда, покровителя виноделия и пивоварения.

1929 — родился фармацевт Колин Мердок, изобретатель одноразового пластикового шприца.

1958 — в аэропорту Мюнхена после третьей попытки взлета разбился самолет с футбольной командой «Манчестер Юнайтед» на борту.

1587 — обезглавлена королева Мария Стюарт.

1837 — последняя дуэль А. С. Пушкина.

1928 — арестован студент Петроградского университета, будущий академик Дмитрий Лихачев. До ноября 1931 года — политзаключенный в Соловецком лагере особого назначения. Во время отбывания наказания опубликовал в местной газете свою первую научную работу «Картежные игры уголовников».

Международный день стоматолога. Отмечается в день мученицы Аполлонии Александрийской.

249 — Аполлония Александрийская добровольно шагнула в костер. «Дивная старушка-девственница, которую били по челюстям и выбили все зубы» (Евсевий Памфил «Церковная история»).

1874 — родился Всеволод Мейерхольд, советский режиссер, теоретик и практик театрального гротеска.

1810 — Александр I отказался выдать великую княжну Анну Павловну замуж за Наполеона.

1890 — родился Борис Пастернак.

1962 — в Берлине на мосту Глинике пилот Фрэнсис Гэри Пауэрс был обменян на советского разведчика Вильяма Фишера (Рудольф Абель).

1720 — плотник Ефим Никонов по указу Петра I начинает строить потаенное судно. 1829 — в Тегеране во время погрома в русской дипмиссии убит писатель, композитор и дипломат Александр Грибоедов. 1902 — родилась актриса Любовь Орлова.

1809 — родился Чарльз Дарвин.

1865 — Дмитрий Менделеев защитил диссертацию «О соединении спирта с водою».

1941 — первые инъекции пенициллина человеку. Сделаны полицейскому из Лондона, который при бритье случайно порезался бритвой.

1934 — раздавлен льдами советский пароход «Челюскин».

1940 — Михаил Булгаков последний раз диктует поправки к роману «Мастер и Маргарита».

1945 — первые бомбардировки Дрездена.

День Святого Валентина, или День всех влюбленных.

1918 — Советская Россия перешла на новый стиль. После 31 января по старому наступило не 1, а сразу 14 февраля (см. стр. 4–5).

1956 — в Москве открылся XX съезд КПСС.

1862 — родился Савва Морозов, промышленник и меценат.

1903 — в США в продажу поступили первые плюшевые мишки Тедди, названные в честь президента Теодора Рузвельта.

1994 — указом Бориса Ельцина учрежден Штандарт Президента РФ.

1822 — родился Фрэнсис Гальтон, двоюродный брат Чарльза Дарвина, доказавший, что отпечатки пальцев абсолютно точно идентифицируют личность.

1923 — Говард Картер вскрыл гробницу фараона Тутанхамона.

1957 — в СССР учреждена медаль «За спасение утопающих».

Международный День спонтанного проявления доброты, создан по инициативе ряда международных благотворительных организаций.

1781 — родился Рене Теофиль Гиацинт Лаэннек, изобретатель стетоскопа.

1988 — выпал из окна поэт, автор и исполнитель песен Александр Башлачев. Причины смерти остались невыясненными.

1762 — Петр III издает Манифест о вольности дворянства.

1932 — родился Милош Форман, чешский и американский кинорежиссер и сценарист.

1937 — умер Серго Орджоникидзе. Официальная причина смерти — инфаркт.

1199 — Папа Римский Иннокентий III утвердил одеяние рыцарей Тевтонского ордена: белая туника с черным крестом.

1899 — родился Юрий Олеша.

1986 — выведена на орбиту советская орбитальная станция «Мир».

1872 — в Нью-Йорке открылся Метрополитен-музей.

1940 — впервые на экранах появилась знаменитая парочка — мышонок Джерри и кот Том.

1967 — родился Курт Кобейн, рок-музыкант, лидер группы Nirvana.

1848 — Карл Маркс и Фридрих Энгельс опубликовали «Манифест коммунистической партии».

1904 — Родился Алексей Косыгин.

1935 — в Москве открылся первый в СССР международный кинофестиваль.

День защитника Отечества 1944 — в городе Джезказган родился Олег Янковский.

1944 — начало операции «Чечевица»: принудительная депортация чеченцев и ингушей с территории Чечено-Ингушской АССР в Среднюю Азию и Казахстан.

1466 — в Брюгге состоялась первая из известных лотерей. Организатор — вдова фламандского живописца Яна ван Эйка.

1786 — родился Вильгельм Гримм, брат Якоба.

1935 — Сталин пишет резолюцию на письме Лили Брик. Маяковского, по выражению Бориса Пастернака, начинают «насаждать, как картошку при Екатерине».

1945 — на Ямайке родился легендарный регги-музыкант Боб Марли.

1712 — указом Петра I основан Тульский оружейный завод.

1858 — родился Владимир Сербский, психиатр и общественный деятель.

1994 — из тюрьмы Лефортово освобождены амнистированные члены ГКЧП.

1832 — Оноре де Бальзак получает первое письмо от Эвелины Ганской.

1922 — родился Юрий Лотман.

1986 — убит премьер-министр Швеции Улоф Пальме.

1288 — обеспокоенные увеличением количества старых дев, шотландские лорды приняли закон, согласно которому женщины теперь могли сами предлагать мужчинам брак. Но только раз в четыре года — 29 февраля. Если избранник отказывался, он должен был заплатить приличный штраф.

1792 — родился композитор Джоаккино Россини.

Соловьев. Начались казни: несколько вельмож было умерщвлено, с других взято обязательство не отъезжать. Враги Москвы хотели воспользоваться этою враждою царя к вельможам своим, и знатнейшим из этих вельмож вручены были грамоты от короля польского с приглашением перейти на его сторону. Дело это открылось и подало повод к новым казням.

Костомаров. Царь завел у себя в Александровской слободе подобие монастыря, отобрал 300 опричников, надел на них черные рясы поверх вышитых золотом кафтанов… Сам царь так усердно клал земные поклоны, что у него на лбу образовались шишки.

Соловьев. Страшный огонь жег внутренность Иоанна.

Костомаров. Нередко после обеда царь Иван ездил пытать и мучить опальных; в них никогда не было недостатка. Их приводили целыми сотнями и многих из них замучивали до смерти. То было любимое развлечение Ивана: после кровавых сцен он казался особенно веселым. Современники говорят, что он постоянно дико смеялся, когда смотрел на мучения своих жертв.

Карамзин. Опричник или кромешник — так стали называть их, как бы извергов тьмы кромешной — мог безопасно теснить, грабить соседа, и в случае жалобы брал с него пеню за бесчестье. Чем более Государство ненавидело опричных, тем более Государь имел к ним доверенности: сия общая ненависть служила ему залогом их верности.

Костомаров. По приказанию царя опричники хватали жен опальных людей, насиловали их, некоторых приводили к царю, врывались в вотчины, жгли дома, мучили, убивали крестьян, раздевали донага девушек и в поругание заставляли их ловить кур, а потом стреляли в них. Тогда многие женщины от стыда сами лишали себя жизни.

Ключевский. Быстро перегорая, такие люди со временем, когда в них слабеет возбуждаемость, прибегают обыкновенно к искусственному средству, вину, и Иван в годы опричнины, кажется, не чуждался этого средства. Такой нравственной неровностью, чередованием высоких подъемов духа с самыми постыдными падениями объясняется и государственная деятельность Ивана. Царь совершил или задумывал много хорошего, умного, даже великого, и рядом с этим наделал еще больше поступков, которые сделали его предметом ужаса и отвращения для современников и последующих поколений.

ВЫСШАЯ СТЕПЕНЬ БЕЗУМНОГО ТИРАНСТВА

Костомаров. В сентябре 1569 года умерла вторая жена его, Мария Темрюковна, никем не любимая. Ивану казалось, что и она, подобно Анастасии, отравлена лихими людьми. Постоянный ужас, каждоминутная боязнь за свою жизнь все более и более овладевали царем. Он готов был то истреблять повально чуть не весь русский народ, то бежать от него в другие края. Уже и своим опричникам он не верил.

Ключевский. По природе или воспитанию он был лишен устойчивого нравственного равновесия и, при малейшем житейском затруднении, охотнее склонялся в дурную сторону. От него ежеминутно можно было ожидать грубой выходки; он не умел сладить с малейшим неприятным случаем.

Карамзин. Иногда тиран сластолюбивый, забывая голод и жажду, вдруг отвергал яства и питие, оставлял пир, громким кликом сзывал дружину, садился на коня и скакал плавать в крови. Так он из-за роскошного обеда устремился растерзать литовских пленников, сидевших в московской темнице. Умертвив более ста человек, тиран при обыкновенных восклицаниях дружины «Гойда! Гойда!» с торжеством возвратился в свои палаты и снова сел за трапезу.

Таков был Царь; таковы были подданные! Ему ли, им ли должны мы наиболее удивляться? Если он не всех превзошел в мучительстве, то они превзошли всех в терпении, ибо считали власть Государеву властию Божественною и всякое сопротивление беззаконием.

Костомаров. (В январе 1570 года в Новгороде. — Ред.) Иван приказал привести к себе в Городище тех новгородцев, которые были взяты под стражу. Собравши всю эту толпу пред собой, Иван приказал своим детям боярским раздевать их и терзать «неисповедимыми», как говорит современник, муками, между прочим, прожигать их каким-то изобретенным им составом. Потом он велел измученных, опаленных привязывать сзади к саням, шибко везти вслед за собой в Новгород, волоча по замерзшей земле, и метать в Волхов с моста. За ними везли их жен и детей; женщинам связывали назад руки с ногами, привязывали к ним младенцев и в таком виде бросали в Волхов; по реке ездили царские слуги с баграми и топорами и добивали тех, которые всплывали.

Карамзин. Довершим картину ужасов сего времени: голод и мор помогали тирану опустошать Россию. Не было явного возмущения, но были страшные злодейства: голодные тайно убивали и ели друг друга! От изнурения сил, от пищи неестественной родилась прилипчивая смертоносная болезнь в разных местах. Сие бедствие продолжалось до 1572 года.

Соловьев. Что Иоанн действительно считал себя и детей своих непрочными на престоле московском, доказательством служит завещание его, написанное в 1572 году. Здесь, обращаясь к сыновьям своим, Ивану и Феодору, царь говорит, что он изгнан от бояр ради их самовольства и скитается по странам; уговаривает сыновей, чтоб они не разделялись до тех пор, пока старший, Иван, не сломит всех крамол и не утвердится на престоле; просит сыновей поминать его, если даже в гонении и изгнании будут.

СМЕРТЬ ТИРАНА

Карамзин. В старшем, любимом сыне своем, Иоанне, Царь готовил России второго себя: вместе с ним занимаясь делами важными… вместе с ним и сластолюбствовал, и губил людей как бы для того, чтобы сын не мог стыдить отца и Россия не могла ждать ничего лучшего от наследника. Во время переговоров о мире. Царевич исполнился ревности благородной, пришел к отцу и требовал, чтобы он послал его с войском изгнать неприятеля. Иоанн в волнении гнева закричал: «Мятежник! Ты вместе с боярами хочешь свергнуть меня с престола!» — и поднял руку. Борис Годунов хотел удержать ее: Царь дал ему несколько ран острым жезлом своим и сильно ударил им Царевича в голову. Сей несчастный упал, обливаясь кровию. Тут исчезла ярость Иоаннова. Побледнев от ужаса, в трепете, в исступлении он воскликнул: «Я убил сына!»

Костомаров. Царь застал свою невестку, жену (сына) Ивана, лежащей на скамье в одной только исподней одежде, ударил ее по щеке и начал колотить железом. Она была беременна и в следующую ночь выкинула. Царевич стал укорять за то отца. Иван за эти слова ударил сына изо всех сил жезлом в голову. Царевич упал без чувств, заливаясь кровью. Царь опомнился, кричал, рвал на себе волосы, вопил о помощи, звал медиков.

Карамзин. Крепкий сложением, Иоанн надеялся на долголетие; но какая телесная крепость может устоять против свирепого волнения страстей, обуревающих мрачную жизнь тирана?.. Он чувствовал иногда болезненную томность, предтечу удара и разрушения, но боролся с нею и не слабел заметно до зимы 1584 года.

В сие время явилась комета с крестообразным небесным знамением между церковию Иоанна Великого и Благовещения: любопытный Царь вышел на Красное крыльцо, смотрел долго, изменился в лице и сказал окружающим: «Вот знамение моей смерти!». Тревожимый сиею мыслию… он скоро занемог опасно: вся внутренность его начала гнить, а тело пухнуть.

Уже силы недужного исчезали; мысли омрачались; лежа на одре в беспамятстве, Иоанн громко звал к себе убитого сына, видел его в воображении, говорил с ним ласково. 17 марта ему стало лучше от действия теплой ванны… и на другой день (если верить Горсею) сказал Бельскому: «Объяви казнь лжецам астрологам: ныне, по их басням, мне должно умереть, а я чувствую себя гораздо бодрее». Но день еще не миновал, ответствовали ему астрологи. Для больного снова изготовили ванну: он пробыл в ней около трех часов, лег на кровать, встал, спросил шахматную доску и, сидя в халате на постели, сам расставил шашки; хотел играть с Бельским. вдруг упал и закрыл глаза навеки.

Народ в течение веков видел Казань, Астрахань, Сибирь как живые монументы царя-завоевателя; отвергнул или забыл название Мучителя, данное ему современниками, и по темным слухам о жестокости Иоанновой доныне именует его только Грозным. История злопамятнее народа!

Ключевский. Положительное значение царя Ивана в истории нашего государства далеко не так велико, как можно было бы думать, судя по его замыслам и начинаниям, по шуму, какой производила его деятельность. Грозный царь больше задумывал, чем сделал, сильнее подействовал на воображение и нервы своих современников, чем на современный ему государственный порядок.

Подготовила Елена Шахова

Подготовила Елена Шахова

Усилия Короля Франции Генриха IV по укреплению его власти сразу же натолкнулись на сопротивление вельмож, в том числе и тех, которые сражались на его стороне против католической лиги. К числу недовольных принадлежал герцог Бирон. Это заметили даже при иностранных дворах. Когда маршал Бирон в качестве посла Генриха посетил Елизавету Английскую, она указала ему на сотни отрубленных голов, служивших мрачным украшением Лондонского моста, и заметила, что так поступают в Англии со всеми изменниками.

Бирон не принял это предостережение к сведению и вступил в соглашение с врагами Генриха — герцогом Савойским и, конечно, с Мадридом. Он и его сообщники договорились разделить Францию на ряд полунезависимых владений под протекторатом Испании. Заговорщики намеревались использовать в своих интересах всех недовольных — и католиков, и протестантов.

Заговор был раскрыт, вероятно, не столько усилиями королевской разведки, сколько благодаря тому, что один из заговорщиков, Лаффен, счел за благо перейти на сторону Генриха IV. Лаффен учел нерешительный и ненадежный характер Бирона, его детскую веру в астрологию и черную магию; он знал, что этот не раз проявлявший мужество старый солдат часто терялся и совершал нелепые поступки, продиктованные глупостью, тщеславием и корыстолюбием. И Лаффен, служивший курьером для связи заговорщиков с Савойей, решил тайно доносить королю обо всех планах Бирона. Нужны были доказательства, чтобы оправдать арест герцога, и Лаффен добыл их. Однажды вечером Бирон в присутствии Лаффена составил письмо с изложением целей заговора. Лаффен заявил, что это слишком опасный документ, чтобы хранить его в оригинале. Королевский шпион сам предложил скопировать письмо и потом его уничтожить. Бирон согласился. Лаффен быстро снял копию и бросил оригинал в пылающий камин. Конечно, Бирону при этом не удалось заметить, что роковое письмо попало не в огонь, а в щель между задней стенкой печки и каменной стеной. Лаффен попросил Бирона написать ему приказ сжечь все бумаги маршала. Вскоре оба документа были в руках короля. Летом 1602 года Бирон был вызван ко двору. После некоторого колебания он приехал, так как не подозревал о предательстве Лаффена. Бирона арестовали и казнили по приговору парижского парламента. До последней минуты чванливый герцог считал, что смертный приговор — только комедия и что он попался из-за козней дьявола, с которым был связан Лаффен.

После казни Бирона оставаться в Париже Лаффену стало невозможно: многие влиятельные сообщники маршала поклялись отомстить предателю. Лаффен скрывался в провинции под охраной королевских солдат. Лишь через несколько лет он решился вернуться в столицу, понадеявшись на короткую память своих врагов. Расчет оказался неверным: на мосту Нотр-Дам к Лаффену бросилась группа вооруженных людей, стащила с лошади и покончила с ним несколькими пистолетными выстрелами в упор.

Правление Ришелье сыграло не меньшую роль в истории тайной войны, чем в истории Франции и всей Западной Европы.

В течение почти 20 лет кардинал Ришелье был главой правительства при Людовике XIII. Чтобы не быть отправленным в отставку (это в лучшем случае), Ришелье пришлось не только научиться играть на слабостях и капризах короля, но и быть в курсе непрекращавшихся дворцовых интриг. В них принимали активное участие мать, жена и брат Людовика, а также другие принцы крови, не говоря уж о влиятельных вельможах.

Ришелье предпочел придать разведывательной службе частный характер, оплачивая услуги лазутчиков из собственного кармана, который, впрочем, после этого быстро пополнялся за счет казны. Он не верил даже своим личным секретарям. Когда они переписывали важные бумаги, кардинал сам смотрел за их работой: он хотел убедиться, что при этом с секретных документов не будут сняты дополнительные копии. В числе тех немногих, кто неизменно пользовался неограниченным доверием Ришелье, был глава его секретной службы монах капуцинского ордена Жозеф дю Трембле (серый кардинал, как его иронически именовали враги).

По утрам Ришелье приносили перехваченную корреспонденцию, докладывали о происшествиях при дворе, о разговорах заключенных, подслушанных тюремщиками. Каждый день Ришелье с отцом Жозефом обсуждали полученную шпионскую информацию. Отец Жозеф завербовал много монахов своего ордена. Несколько шпионов капуцинов обосновались в Лондоне, формально находясь в свите жены короля Карла I Генриетты Марии, француженки по рождению.

На службе у кардинала состоял Антуан Россиньоль, которого считают основателем современной криптографии. Еще в молодости он обратил на себя внимание тем, что сумел прочесть зашифрованное письмо гугенотов города Бельмона, стойко выдерживавших осаду королевской армии. В этой перехваченной депеше осажденные уведомляли, что у них нет амуниции и, если не прибудет подмога, они должны будут вскоре сдаться. Командующий королевскими войсками вернул горожанам расшифрованное письмо, и те, убедившись, что оно прочитано, 30 апреля 1628 года сложили оружие.

Ришелье приблизил Россиньоля к себе. При осаде гугенотской твердыни — гавани Ла Рошель — Россиньолю удалось расшифровать депешу о том, что жители голодают и, если не получат помощи от англичан, не смогут продолжать сопротивление. Шифровальщика, поселившегося под Парижем, в местечке Жювизи, удостаивал своими посещениями сам Людовик XIII. Россиньоль не только раскрывал шифры, но и составлял ложные депеши, побуждавшие неприятельские крепости к сдаче.

Еще в первые годы правления Ришелье против кардинала был составлен заговор во главе с братом короля Гастоном Орлеанским. В заговоре участвовали жена Людовика Анна Австрийская, побочные братья короля принцы Вандом, маршал Орнана и граф Шале. Заговорщики хотели похитить Людовика XIII и Ришелье, а в случае неудачи поднять вооруженное восстание.

В раскрытии заговора большую роль сыграл один из лучших разведчиков отца Жозефа, Рошфор. Он многим известен по роману «Три мушкетера» Александра Дюма. Свои знания о Рошфоре Дюма почерпнул из его любопытных «Воспоминаний», но они в действительности были написаны писателем Сандра де Куртилем (который являлся также автором «Мемуаров» д'Артаньяна) и полны выдумок. Рошфор был пажом в доме Ришелье. Его сначала долго испытывали, а потом с целью проверки послали с шифрованным письмом в Англию. Там Рошфора арестовали, но он успел спрятать письмо в седле, и оно не было обнаружено. После этого он стал одним из наиболее доверенных агентов кардинала.

Нарядившись капуцином и получив от отца Жозефа подробные инструкции, как подобает вести себя монаху этого ордена, Рошфор отправился в Брюссель. Чтобы сбить со следа шпионов враждебной партии, Рошфор говорил по-французски с сильным валлонским акцентом и при случае не забывал упоминать о своей ненависти к Франции. В Брюсселе мнимый монах сумел вкрасться в доверие к маркизу Лекю, любовнику одной из заговорщиц, герцогини де Шеврез (она тоже фигурирует в «Трех мушкетерах» как таинственная белошвейка, приятельница Арамиса).

Вскоре Лекю уже передал услужливому монаху несколько писем для пересылки в Париж. На полдороге Рошфора встретил курьер отца Жозефа, который быстро доставил письма в Париж. Депеши оказались зашифрованными, но код был скоро раскрыт, и Ришелье смог познакомиться с планами заговорщиков.

Опасная родня

Вождь франков Хлодвиг (конец V — начало VI века н. э.) истребил всех своих родственников, чтобы не было претендентов на его престол. «Много и других королей убил Хлодвиг, — повествует в своей хронике Григорий Турский, — даже ближайших своих родных, опасаясь, чтобы они не отняли у него королевства, и таким образом распространил свое владычество на всю Галлию. Но однажды, когда его люди собрались к нему, он, как рассказывают, стал говорить им: „Горе мне, я теперь как странник между чужими, и нет у меня родственника, который помог бы мне, случись со мной беда“». Однако, добавляет летописец, Хлодвиг говорил так вовсе не потому, что жалел погибших. Просто он хотел узнать, не уцелел ли случайно кто-либо из родни, чтобы тут же его прикончить.

Черные кабинеты

«Черный кабинет» — тайная комната на почте, отведенная для перлюстрации и дешифровки корреспонденции; так же назывались и соответствующие органы тайных служб.

XVIII век был временем расцвета черных кабинетов, начало которым было положено еще в первое десятилетие XVI века германским императором Максимилианом. Австрийский канцлер Кауниц (служил в этой должности с 1753 по 1794 год) учредил черные кабинеты в разных городах — Франкфурте, Нюрнберге, Аугсбурге, Майнце, Эйзенахе и многих других. Он широко использовал также подкуп иностранных дипломатических курьеров. Так, его люди выплачивали жалованье почти всем (за исключением двоих) прусским курьерам.

На австрийской границе эти курьеры передавали свои депеши чиновникам канцлера на время, необходимое для снятия с них копий. Копии отсылались в Вену, где производилась дешифровка полученных материалов.

Английский посол в Вене Кейт как-то пожаловался Кауницу, что порой венская почта доставляет ему не подлинники депеш, посланных из Лондона, а снятые с них копии. В ответ Кауниц лишь попытался отшутиться: «Такой уж это неуклюжий народ!»

Д'Артаньян на службе Мазарини

Кардинал Мазарини имел разветвленную секретную службу. Одним из его агентов был Шарль д'Артаньян, прототип знаменитого героя романов А. Дюма. Для того чтобы войти в доверие к восставшим в Бордо, мушкетер облачился в одежду монаха-схимника и отрастил длинную бороду. В таком виде Д'Артаньян не вызвал подозрений, стал одним из исповедников и даже военным советником бордоссцев. В конце концов один из предводителей повстанцев все же заподозрил неладное и приказал лжемонаху сбрить бороду. Опасаясь разоблачения, д'Артаньян поспешил исчезнуть из города.

Все это происходило во время пятилетней гражданской войны (1648–1653), так называемой Фронды, которая была наиболее серьезным испытанием как для разведки, так и вообще для политики Мазарини.

Подвески королевы

Примерно к этому времени относится и знаменитый эпизод с бриллиантовыми подвесками королевы Анны Австрийской, составляющий стержень интриги в романе «Три мушкетера». Впервые об этом случае рассказал современник событий, французский писатель Ларошфуко. В Анну Австрийскую был влюблен герцог Бекингем — фаворит двух английских королей, Якова I и Карла I, и всесильный первый министр Англии. Если верить рассказу Ларошфуко, Анна Австрийская подарила на память герцогу Бекингему бриллиантовое ожерелье, которое было незадолго до того преподнесено ей королем. Кардинал, узнав об этом от своих шпионов, решил воспользоваться случаем, чтобы нанести удар опасному врагу — королеве.

В отличие от романа Дюма, роль леди Винтер сыграла супруга английского посла в Париже графиня Люси Карлейль, любовница Бекингема, если только весь этот эпизод не является лишь передачей Ларошфуко слуха, который ходил при дворе.

Разведка Ришелье неустанно следила за каждым движением королевы. После осады Корби шпионы кардинала сумели раздобыть целый ворох писем, собственноручно написанных Анной Австрийской и адресованных ее подруге, уже знакомой нам герцогине де Шеврез, продолжавшей играть видную роль в заговорах против Ришелье. Королеву подвергли строгому допросу, и она должна была дать клятву не переписываться с врагами Франции.

Роза, эмблема разведки…

В Англии вторая половина XV века прошла под знаком Войны Алой и Белой розы (1455–1485) — борьбы за королевский престол между двумя ветвями королевского дома, Ланкастерами и Йорками. В этой кровавой междоусобной борьбе были совершены все мыслимые преступления, часть старой феодальной знати была истреблена.

Секретная служба в годы этой войны получила невиданное прежде развитие. Владевший с 1485 года короной дальний родственник Ланкастеров Генрих VII Тюдор долгое время чувствовал себя на престоле очень непрочно. Чтобы иметь исчерпывающую информацию обо всех своих врагах, он создал крупную разведывательную организацию.

Судя по свидетельствам иностранных послов, люди, состоявшие на секретной службе Генриха VII, делились на четыре группы. Первая группа — секретные агенты, которыми обычно были резиденты (английские дипломаты или купцы), занимавшие сравнительно высокое положение в той стране или области, где они проживали. Ко второй группе принадлежали информаторы — обычно люди из низших слоев общества, нанимаемые для добывания сведений. Третью группу составляли профессиональные разведчики, которым поручалось систематически следить за определенными людьми, выявлять их связи, если нужно — организовывать их похищение. К четвертой группе относились профессиональные шпионы, обычно прикрывавшиеся какой либо респектабельной профессией — священника, лекаря, писаря или другой, дававшей предлог для переезда с места на место и обеспечивавшей им доступ в круги, которые обладали нужными сведениями.

Дело Волынского

В самом конце царствования императрицы Анны Иоанновны при российском дворе разыгралась странная, грязная, кровавая драма. Весной 1740 года фаворит императрицы Бирон впервые сильно повздорил со своим выдвиженцем — кабинет-министром Артемием Волынским. Предмет спора был денежный: платить Польше за постой русской армии на ее территории или не платить. Бирон считал, что заплатить нужно, просто неприлично не заплатить. Волынский был согласен, что неприлично, да чем платить?! От казны-то один пшик остался, к сотворению коего и конфиденты его герцогской светлости руки приложили. На такое обвинение Бирон рявкнул Волынскому, что тот, мол, со своими конфидентами и сам хорош казну объедать.

И тогда Волынского, что называется, дернуло за язык, и он прилюдно обвинил Бирона, что тот служит Польше в ущерб матушке-императрице.

«Который из вас больше украл, сама разберу!» — в сердцах бросила Анна. Она болела, хотелось покоя. Бирон, зная Анну, поспешил ее заверить, что конфликт уже улажен, а сам решил действовать.

Отсчет дела Волынского надо вести от 12 апреля 1740 года, когда в Тайную канцелярию свезли его дворецкого по ложному обвинению в краже. Тот под пыткой много наболтал, из чего и было составлено аж 14 пунктов обвинения против его господина. Была создана комиссия из семи человек, дабы судить Волынского сотоварищи не просто за воровство и мздоимство, а за дела уже политические. И хотя большое воровство — всегда дело политическое, ни заговора, ни какого-то реального дела комиссия не нашла.

Дыба в ту весну 1740 года работала без продыху. Корчились и визжали на ней первые вельможи российские: Новосильцев, Черкасский, Хрущов. Валялся в ногах, скулил о пощаде и сам Волынский. Всплыли и его собственные жестокости: например, одного купца за то, что тот взятки не дал, Артемий Петрович приказал обвязать всего кусками сырого мяса и голодных собак спустить.

Гнусно и грязно все это делалось: слуги клеветали на господ, сыновья на отцов. Среди этого маленького придворного потрясения произошла и большая трагедия — с дыбы на эшафот прямая уведет Петра Еропкина, автора генерального плана застройки Петербурга.

Существует симпатичная легенда о том, что перед казнью Волынскому отрезали язык, чтоб на эшафоте не заговорил публично о всяких российских несуразностях. Интересно, к кому бы он стал обращаться? К послам, из которых если кто по-русски и понимал, то к эшафоту близко бы уж точно не полез? К народу? Совсем смешно! Стал бы обращаться вельможа к тому народу, в который около года назад приказывал из пушки со своей яхты палить потехи ради?!

Неверна и другая легенда. Якобы в ночь перед казнью, с 26 на 27 июня 1740 года, начальник канцелярии тайных розыскных дел генерал Ушаков жестоко мучил приговоренных исключительно из-за собственных садистских наклонностей. Да нет же, мучил он по старинной традиции — вытрясти из смертников напоследок что-нибудь еще. Пыточный опыт тысячелетний. И так бывало: под пытками все врет человек, а перед смертью вдруг правду и скажет.

Но саму казнь Анна смягчила: Волынскому вместо посажения на кол — четвертование; Еропкину вместо четвертования — отрубание головы… Соймонову и вовсе жизнь сохранила — выслала в Сибирь. И на том спасибо. Много еще чего успеет сделать для России Федор Иванович Соймонов, навигатор, гидрограф, изобретатель, сибирский губернатор, сумевший оставить по себе и в те жестокие времена добрую память.

Подготовила Елена Шмакова

Шпион или Шекспир?

Предполагают, что под именем Шекспира мог скрываться Кристофер Марло — действительно драматург, и притом гениальный. Марло, который был всего на восемь недель старше Шекспира, к 1593 году достиг известности. Он был автором привлекших внимание пьес «Тамерлан», «Фауст» и др. Правда, Марло погиб 29 лет от роду, в 1593 году, когда подавляющая часть произведений Шекспира еще не была написана. Но это препятствие не смущает сторонников кандидатуры Марло.

Еще во время учебы в Кембридже Марло поступил на службу к министру и начальнику разведки королевы Елизаветы Уолсингему. Агентами секретной службы были и некоторые другие деятели тогдашнего литературного и театрального мира.

С февраля по июнь 1587 года молодой Марло исчез из Кембриджа. Когда же университетские власти вздумали было допросить студента о причинах его отлучки, им из столицы намекнули на неуместность подобного любопытства.

Доподлинно известно, что в качестве тайного агента Марло посетил различные страны континентальной Европы. В частности, в Реймсе он собирал данные о планах католического подполья в Англии. Впрочем, некоторые считают, что это задание было только прикрытием еще более важной миссии.

Однако позднее отношения Марло с правительством испортились. Он примкнул к вольнодумному кружку мореплавателя и ученого Уолтера Ралея. Через три века часть исследователей объявит, будто кружок занимался «коллективным написанием» пьес актера Уильяма Шекспира.

Марло обвинили в атеизме. Однако суд по его делу был отложен, а через несколько дней писатель был убит в драке. Путаница с датами смерти и тем более с именем убийцы позволила сделать предположение, что все это не более чем инсценировка, а Марло переждал опасное время в имении Уолсингема, потом уехал на континент и в течение долгих лет посылал в Англию пьесы, которые ставились под именем Шекспира.

Согласно протоколу, рана Марло не могла быть смертельной. Еще более странной кажется судьба убийцы — Фризера. Его посадили в тюрьму, но уже через месяц он был помилован Елизаветой. Томас Уолсингем, слывший другом и покровителем Марло, немедленно принял Фризера к себе на службу, на которой тот оставался 20 лет.

В 1953 году в колледже «Корпус Кристи» в Кембридже, в котором обучался Марло, производился ремонт комнаты, почти не переделывавшейся с XVI века. Под толстым слоем штукатурки была найдена раскрашенная доска. Тщательное изучение показало, что на ней изображен какой-то молодой человек. Некоторые исследователи уверяют, что это портрет Марло, и вдобавок вполне схожий с портретом Шекспира, приложенным к первому изданию его сочинений.

Правда, Дефо тогда вообще не существовало, а была торговая лондонская семья по фамилии Фо: мама англичанка, папа голландец, мясник, трезвенник, сын осевшего в Лондоне ткача-эмигранта, уехавшего в Англию по религиозным соображениям. Семья набожная, пресвитерианская. Пуританам тогда в Лондоне жилось не лучше, чем католикам, но все же лучше, чем где бы то ни было. В Кембридж и Оксфорд Даниэлю как пресвитерианцу дорога была закрыта, но мальчику дали хорошее образование — его готовили в пасторы, и он много часов проводил в религиозных дискуссиях. Библия и беседы с пуританским священником — школьным учителем (это был прекрасный ритор, веривший, однако, в то, что аисты проводят зиму на Луне) наложили отпечаток на все его будущее литературное творчество. Заложенная в детстве вера в своевременное и непременное вмешательство божественного провидения проходит красной нитью как через литературные произведения Дефо, так и через всю его жизнь. Но не судьба, а он сам в данном случае сделал свой выбор.

От сумы и тюрьмы…

Даниэль пошел по торговой части и… добавил к своей фамилии намек на дворянство — этакое «зовите меня де Фо, но я ни на чем не настаиваю». Рискну, однако, предположить, что именно этот незначительный эпизод дает ключ к его судьбе. Было ли изменение фамилии продиктовано интересами бизнеса, который, впрочем, оказался убыточным, или удобством общения во время путешествий по католическим странам Европы, куда Дефо вскоре направился, или просто проявлением авантюризма — но именно эта ранняя попытка создания альтер эго дает ключ к его дальнейшей судьбе, к его перевоплощениям и его шпионской деятельности, к его произведениям, авторство которых оставалось загадкой для читателей не только тогда, но и, в некоторых случаях, сегодня.

Впрочем, до этого еще было далеко. Экономика и дальние страны были увлечением Дефо. Он писал эссе на экономические темы и торговал как брокер чулками, табаком, вином, устрицами, а позже открыл кирпичный бизнес. Он объехал всю Европу, наделал долгов, женился на девушке из купеческой семьи и получил серьезное приданное (почти 4 тысячи фунтов в те времена, когда сельский учитель получал шесть фунтов в год, были состоянием), потратил это приданное (несмотря на это брак длился 47 лет), наделал шестерых детей (которые никогда не стали ему близкими) и снова долгов, был судим не менее 8 раз… Возможно, если бы он следовал тем мудрым советам, которые давал в своих экономических эссе, он был бы удачливее и не дошел бы того, чтобы его собственная теща потеряла 400 фунтов в одной из его торговых сделок, а долги не отпускали его до конца дней. Но это была бы совсем иная судьба, и кто знает, какую сторону заняло бы провидение в этом случае. В сущности, самое меньшее, что мы можем потерять в жизни, — это наши собственные деньги.

Были и оправдывающие обстоятельства: политическая нестабильность, обилие литературной работы… В 1692 году Дефо грозило банкротство: во время военных действий с Францией на море сгинули его корабли с товаром. Чтобы избежать позора долговой тюрьмы Дефо под чужим именем уехал из Лондона, добился пересмотра условий выплат по долгам, но, увы, в течение следующих десяти лет вынужден был по процентам отдать почти все, что имел.

Впрочем, не считаясь с обстоятельствами, долгами, банкротствами и постоянным отсутствием дома, Дефо всегда считал себя добропорядочным, солидным, семейным мужчиной из среднего класса и писал эссе на темы, какой должна быть семейная жизнь.

…До службы королю и Отечеству

Главной страстью его жизни были, видимо, политика и литература. Всего через год после свадьбы Даниэль Дефо уже принимал участие в военных действиях против католиков. Восстание было разгромлено, четверо его одноклассников были отправлены на галеры, но он — да здравствует всемогущее провидение! — избежал этой участи и участвовал в торжественной встрече нового короля Англии, голландского протестанта Вильгельма Оранского.

«Свой» человек на троне — обстоятельство немаловажное. В лице короля Вильгельма он получил покровителя и ценителя таланта. Говорят, что именно Оранский помог Даниэлю Дефо избежать позора банкротства. Несомненно, что именно король дал ему государственные должности — начальника по сбору налогов на стекло, а затем распорядителя доходов от лотереи. У Дефо выросли крылья за спиной — ныне он тайный советник короля и его ведущий памфлетист.

Короли в то время не правили долго. Короля-заступника уже не было на белом свете, когда Дефо написал ироничный памфлет на тему церкви и веры. Пуритане не поняли юмора и решили, что Дефо говорит всерьез, тори поняли юмор — и обиделись. Дефо бежал, но был предан осведомителем. Автора судили, приговорили к трем дням у позорного столба (говорят, почитатели его таланта приносили ему к месту наказания цветы). Последовавшее за этим тюремное заключение было прервано вмешательством новой королевы Анны, которой потребовались «почетные, но секретные услуги», которые ей мог бы оказать Даниэль Дефо.

Высочайшее вмешательство было осуществлено деликатно. Королева простила Дефо, а поскольку за это время его кирпичный бизнес в очередной раз потерпел убытки и горе-предпринимателю снова грозила долговая тюрьма, то поручителем стал Роберт Харли, граф Оксфордский, бывший виг, а затем тори и вскоре главный министр королевы Анны (термина «премьер-министр» тогда еще не существовало). Он заплатил залог в тысячу фунтов, и Дефо обрел свободу и призвание. Теперь его задачей было путешествовать по стране и измерять накал политических страстей в регионах. Одновременно он начал издавать умеренную газету «Ревью» — туда только за первый год ее существования Дефо написал полмиллиона слов (как было подсчитано его биографом Уэллсом).

Каждый день рушились политические карьеры, создавались или испарялись невероятные состояния, а человеческая жизнь стала еще короче и не так много стоила

Реакционные семидесятые — лихие девяностые

Несколько слов об Англии XVII века, в которой жил Дефо. Юные годы его прошли в атмосфере расцвета наук, создания обсерваторий и составления реестров деревьев, но те же 70-е были не только временем научного развития, но и эпохой политической реакции, когда по специальному парламентскому акту любая политическая критика признавалась нарушением священной присяги на верность королю, религиозные противники были ущемлены в гражданских правах, а кофейные дома — главное место встреч и разговоров — находились под угрозой закрытия. Существовавший с 1662 года закон о лицензировании газет говорил об ответственности за согласование текстов с нормами добропорядочной жизни, количество мастеров-печатников в стране было ограничено до 20 человек, а специальные чиновники имели право захватить и уничтожить тираж. Ничто не могло выйти из печати без специального лицензирования.

Однако на смену реакционным 70-м пришли бурные 90-е. Процветает Ост-Индская компания, открылся Банк Англии. Англию опьяняет свобода слова: в 1695 году были отменены лицензирование и цензура. Кафе и трактиры наполнены слухами и призывами — как сегодняшние социальные сети. Во многих кафе, если клиент покупал чашку кофе за пенни, то ему давали почитать свежие газеты и листки, полные политических слухов и сплетен. Памфлеты Дефо в кафе были популярны, как блоги Другого, печатались с удивительной скоростью и большим тиражом, становились предметом обсуждения в тех же кафе.

Когда в Англии бушевали 90-е XVII века, каждый день рушились политические карьеры, создавались или испарялись невероятные состояния, а человеческая жизнь стала еще короче и не так много стоила. По исследованиям статистика Грегори Кинга, современника Дефо, в этот период значительно выросла разница между богатыми и бедными, и 63 процента населения жили за чертой бедности.

На севере, в Шотландии, было неспокойно. Горцы не поддерживали новую династию на троне, и, как говорят, сам король отдал указание примерно наказать один из кланов: в далеком горном ущелье Гленко все члены клана Макдональдсов младше 70 лет были убиты находившимися на королевской службе солдатами из клана Кэмпбеллов. Впрочем, это так и осталось недоказанным. Когда же шотландская экспедиция, направившись в Америку, чтобы прорыть канал в Панаме, попала в беду (началась эпидемия малярии), то по высочайшему распоряжению английские переселенцы не оказывали помощи вновь прибывшим.

Шотландия, которая на протяжении веков существовала как отдельное государство, уже почти 100 лет была объединена с Англией единой королевской властью — с того времени, как шотландский король Яков VI, сын Марии Стюарт, взошел после смерти королевы Елизаветы I на престол в Лондоне. Но, несмотря на объединенную монархию, в Шотландии правил свой парламент, и единого государства на острове не существовало. Игра против шотландцев шла рука об руку с мечтой об объединении территорий. Именно Дефо предстояло осуществить великую миссию — создать Великобританию (не путать с Соединенным Королевством Великобритании и Ирландии, которое появилось позднее).

При всей секретности миссий Дефо мы знаем о них не так мало… Мы знаем, куда ездил Дефо, с кем встречался, какими методами действовал и какие суммы за это получал

Глава разведки, которой не существовало

О Дефо часто пишут, что он, дескать, был главой британской разведки того времени. Но официально МИ-6 появилась в Британии в 1909 году. А тогда, в XVII веке, были просто личные секретные поручения от имени королевского дома для обеспечения безопасности государства. И головная боль — ведь эту деятельность надо было финансировать, а значит, сообщить о ней парламенту и тем самым сделать тайное явным. Можно было оплатить какие-то расходы из доходов от частной коммерческой деятельности королевского дома. Можно было попытаться замаскировать подобные расходы и провести их через парламент как необходимые бюджетные траты. Однако дать официальный титул начальника того, что на бумаге не существует, увы, невозможно.

Это не умаляет, однако, исторической роли Дефо. Его донесения поступали на самый высокий уровень власти и содержали важные политические и экономические данные и выводы. И оплата его труда на благо Отечества, как свидетельствуют сохранившиеся записи, была выше, чем заработки Джонатана Свифта, также привлеченного к секретной деятельности.

Кстати, о свидетельствах. При всей секретности миссий Дефо мы знаем о них не так мало. Во-первых, благодаря тому, что многое отразилось впоследствии в его литературных произведениях, а во-вторых (или, может быть, все же во-первых), благодаря тому, что шеф Дефо, Роберт Харли был страшным педантом и имел обыкновение хранить все бумаги, которые попадали ему в руки. Так, из 251 документа в опубликованном эпистолярном наследии Дефо 193 письма были взяты из архива Харли, хранящегося в Британской библиотеке. Мы знаем, куда ездил Дефо, с кем встречался, какими методами действовал и какие суммы за это получал.

Однако остается один вопрос: чем была разведывательная деятельность для будущего автора «Робинзона» — зовом сердца и стремлением реализовать политические устремления или же он просто отрабатывал свои многочисленные долги, получая деньги за то, что ему поручали? У обеих точек зрения есть сторонники. Одни говорят, что Дефо не случайно привлек внимание Харли, что писал ему предложения о том, как можно организовать разведывательную службу с разветвленной агентурой, с досье на дворян и простолюдинов, подрывной деятельностью газет и подметных листов. Отсюда — портрет человека с определенным политическим видением и твердыми принципами. Другие источники — например переписка Дефо по поводу пенсии и оплаты за труды — рисуют человека, достаточно униженно просящего не забыть о его насущных нуждах. А может быть, есть и третья позиция: он просто был авантюристом, чувствующим себя на коне от того, что вершил судьбу страны. Когда б мы знали из какого сора… вырастают такие явления, как Великобритания.

Чем была разведывательная деятельность для будущего автора «Робинзона» — зовом сердца и стремлением реализовать политические устремления или же он просто отрабатывал свои многочисленные долги?

Свой среди чужих

Самое известное и важное из всех заданий Дефо — разведать, как отреагируют шотландцы, если корона объявит о ликвидации шотландского парламента и переходе территории в правление Вестминстера. Взбунтуются они или нет? И если есть шанс бунта, то можно ли его минимизировать?

Шотландия встретила Дефо шумом и гамом средневекового Эдинбурга, гневом местных газет, оплакивающих недавние жертвы шотландцев на севере и в Америках. Англию проклинали и ненавидели. Маленькая кучка юнионистов — сторонников объединения с Англией — была непопулярна. Юнионисты считали, что объединение сделает Британию сильнее перед лицом континентальной угрозы, альтернативой же может стать кровопролитная война.

Пуританин, журналист, пострадавший в Англии, Дефо был не только по-доброму принят в пресвитерианской Шотландии — он немедленно стал советником в Верховном собрании шотландской церкви, а кроме этого, советником комитетов шотландского парламента. «Он был шпион среди нас», — писал один из юнионистов, признавая при этом, что никто не мог этого заподозрить.

Деятельность Дефо была многосторонней. Пользуясь своим положением советника, он писал записки и трактовал предложения англичан, забывая о важных, но «неудобных» аспектах, формировал пакеты документов для обсуждения и разделял связанные друг с другом вопросы, чтобы их уязвимость не была очевидна. В качестве журналиста он выступал в газетах как под своим именем, аргументируя умеренную позицию, так и под чужими именами, сталкивая возможных союзников. Историки до сих пор иногда цитируют выступления, написанные Дефо от имени шотландцев, считая эти публикации народным мнением той эпохи. Как он сам писал в донесениях, «я с каждым нахожу общий язык»: он говорил с учеными об истории англо-шотландских отношений, о переводах Библии — со священниками, о новых сельскохозяйственных методах в Англии — с помещиками и о передовых конструкциях кораблей — с моряками.

После активного отказа от идеи союза с Англией к 1706 году в Шотландии началось серьезное обсуждение этой перспективы. Союз был провозглашен в 1707 году. Бунта не последовало. В 1709 году Дефо написал книгу «История объединения Великобритании», в которой вновь использовал подлинные документы, перемежая их с фальсификациями. Книга, кстати, считалась долгое время абсолютно достоверной и повлияла на исследования поколений историков.

Добившись объединения, Дефо не спешил уезжать и пользовался контактами, установленными в первые годы, уже для иных целей. Он еще шесть лет прожил в Эдинбурге: ввозил в Шотландию эль и вино, участвовал в общественных дружинах и патрулировал улицы, где еще недавно бушевала толпа, даже заказал у местных ткачей скатерть, на которой был выткан флаг объединенной Британии.

Говорят, что свою деятельность секретного агента Дефо не оставлял еще многие годы. Но, казалось, главная задача его жизни выполнена.

Писатель в отставке?

Ему было почти 60, когда он произвел на свет свое главное дитя — книгу о приключениях Робинзона Крузо. Прототип главного героя — шотландский паренек из рыбацкой деревни Лоу Ларго, где в шторм волны заливают кусты лаванды у маленьких домиков. Эта книга принесла Дефо известность, которой не принесла ему служба разведчика. Впрочем, вспомним Яна Флеминга или Джона Ле Карре…

Дефо ввел в журналистику жанр интервью и считается одним из родоначальников романистики в английской литературе. Ушедший в отставку разведчик продолжал писать на досуге. Из многих и часто неизвестных широкому читателю произведений мы узнаем о Дефо из сохранившихся документов. Герои произведений Дефо переживают многие обстоятельства его жизни. Они теряют и приобретают состояния, счастливо избегают смерти во время стихийных бедствий.

Не связанный ни с одной партией или политическим кругом, Даниэль Дефо, казалось бы, был свободен в выборе, на чью сторону встать в спорных вопросах того времени. И, наверное, он был бы честным человеком, но, как говорится, обстоятельства не позволяли это постоянно демонстрировать. В Англии он публично агитировал за то, что «глас народа — это глас Божий», а в Шотландии боролся именно с проявлениями этого голоса — активными протестами простых шотландцев против объединения. Вальтер Скотт восхищался тем, что Дефо умел воссоздать видимость реальности, но писатель часто делал это в журналистике с помощью мистификаций и подтасовок. Гуманист, он не выступал против рабства, а наоборот, создал, по словам Джойса, «образ британского колониалиста» в виде работорговца Крузо. Любимый герой английского агента Дефо, капитан Джек из одноименного романа, принимает сторону шотландцев, борющихся против Англии. «Роксана» и «Молл Фландерс», истории женщин-авантюристок разного социального происхождения, но ведущих далеко не праведную жизнь, написаны так, что вызывают симпатию к героиням. Однако сам Дефо одобрял закон Шотландии о казни через повешение женщин, замешанных в адюльтере.

Дефо, писатель, шпион, авантюрист, был, я думаю, человеком принципа — но эти принципы, как, увы, бывает у людей определенной профессии, постоянно менялись.

Но при этом уж больно он суетится, ибо хочет стать первым среди равных. Официально быть признанным великим. И, увы, он тоже, как и Сталин, «за ценой не постоит». Только цена его другая. Сталин действует по горизонтали, в земном пространстве, превращая все вокруг в гекатомбы, мышление же Эйзенштейна глубоко вертикально — он ведет свой внутренний диалог с Богом. Не забывая отдавать должное и дьяволу. Ибо в мире земном, где режиссер решил стать первым, правит исключительно дьявол. Сотрудничество с дьяволом уже приводит его к полному житейскому проигрышу и ко все более противленческому сознанию. Он все более сближается с людьми, которые вскоре пачками отправляются куда надо, а НКВД ломится от доносов, поступающих на режиссера. Разумеется, и в протоколах допросов заключенных Эйзенштейн предстает как одна из самых опасных фигур в государстве. Но пока он на свободе — вождь еще не дал последнюю команду.

Большого художника можно приручить и заставить служить своим целям — ведь служил он им когда-то, и с успехом, а теперь вот от рук отбился. В качестве пробного камня Эйзенштейну заказывается первая идеологическая мистерия, «Александр Невский», а в 1939-м, после пакта с Германией, вторая — опера «Валькирия», прославляющая немецкий дух. Эйзенштейн четко исполняет то, что от него требуют: создает выразительно-плакатные и абсолютно пустые по содержанию полуоперы, полуфеерии. И тут, заново достигший успеха и реабилитированный властью, Эйзенштейн решается предложить ей собственные замыслы. Он говорит, что хочет поставить фильм или о борьбе с чумой, или о деле Бейлиса. «Эта тематика не представляет интереса», — ответил ему Жданов, разумеется, озвучив решение Понятно Кого. Я думаю, что даже если бы Эйзенштейн предложил сделать фильм о Сталине, ему все равно ответили бы отказом. А вот навязать режиссеру свою волю, а потом держать исполнение заказа под строгим контролем — это еще, пожалуй, можно. Но непременное условие: заказ должен исходить от Вождя, но ни в коем случае — от самого режиссера.

— Поставь мне фильм об Учителе! — говорит Сталин.

Эйзенштейн соглашается.

Итак, «Иван Грозный». Эйзенштейн пишет сценарий (наверняка это было что-то вполне торжественно-соцреалистическое, в стиле «Александра Невского»), и он проходит, ура, без всяких поправок. И тут начинается война. Но неважно, все равно на исполнение Главного Государственного Заказа сил и средств никто не пожалеет. Эйзенштейн вместе с группой едет в Алма-Ату и приступает к съемкам.

Съемки почему-то не ладятся. Материал не идет. Каждая сцена снимается по несколько раз и все равно не устраивает мастера. Эйзенштейн злится, взбрыкивает, хамит — что, в общем, ему несвойственно. Что ж такое? Потерял форму? Или, может быть, ему по каким-то причинам тошно это снимать?

Скорее второе. Ибо он, написавший вполне верноподданнический сценарий, вынужден вступать дважды в ту реку, вода которой мутна. В реку, в которой он не чувствовал себя самим собой, — в реку «Александра Невского». Это пока он еще дойдет до второй серии, где уже задумал не просто что-то высказать, а, по его собственному признанию, «совершить самоубийство фильмом»… Но сейчас снимается первая — абсолютно грубая, абсолютно однозначная и примитивная. Впрочем, весь примитив сосредоточен в области сюжета — как художник, Эйзенштейн снимает фильм в уже забытой в 30-е годы стилистике экспрессионизма, более того, стилистике открыто театральной и гротесковой.

Эта стилистика здесь — последняя индульгенция, последнее спасение от пустоты. Пластический же образ фильма он выстраивает как некий нарочито театральный миракль с тенями, избыточно неестественными, но подчеркивающими образ сцены или персонажа позами и жестами, с маскоподобными взглядами. И с бесконечным выкатыванием глаз. Честно скажем, с выкатываниями этими он явно переборщил — выпученные зенки в фильме постепенно начинают раздражать. Они как бы подчеркивают предельную неестественность и условность происходящего. Театр и кинематограф начинают вести в фильме внутреннюю войну, и пока, в первой серии, условный театр явно побеждает.

Все по знакомым канонам. Есть очень хороший царь, а ему противостоят мерзкие бояре. Чего они хотят и какие у них цели, абсолютно неясно: в соцреализме у зла нет своей позиции и своей правды, оно просто совершает всякие гадости и строит козни. Так и здесь, бояре во главе с Ефросиньей Старицкой пытаются помешать Грозному во всех его деяниях, говорят мерзкими голосами, строят тайные заговоры, подговаривают всех вокруг на злодеяния, входят в сговор со столь же мерзкими иностранцами (а уж это самое страшное преступление — хуже иностранца зверя нет) и в итоге травят жену Грозного Анастасию. Зачем — неясно (уж лучше б его самого).

Отравление происходит очень смешно. Гадина Ефросинья, пока Анастасия болеет, ничтоже сумняше-ся заходит в спальню и сидит в ней (что весьма странно, ведь она тут главный Грозному враг). В спальню заходят Иван с Малютой, ведут тайный разговор о важных государственных делах, а Ефросинья не просто все это прекрасно слышит, но еще и запросто так, при них же, в чашу яд наливает и Анастасии преподносит.

Сцена смотрится как стопроцентная пародия. Поскольку все это играется в избыточно театральной манере, то начинает отдавать неким скетчем откуда-то из «Большой разницы». Потом бояре начинают готовить еще одну гадость — хотят отдать Казань крымскому хану. Опять-таки неясно, зачем, но ясно, что это плохо, что это предательство интересов Руси, и Грозный борется из последних сил. В итоге Казань берет сам. В общем, бояре — гады, Грозный — молодец. Ну и народ, конечно, с ним заодно.

Стилистически Эйзенштейн с этим примитивизмом борется, но, как показывает практика, ничего кардинально иного гротесковый стиль здесь не добавляет. Пока в режиссуру не привнесена третья составляющая — парадокс. И тут фильм сразу же начинает заметно улучшаться.

Точка перелома — один из финальных кадров первой серии. По сюжету Грозный (опять-таки абсолютно непонятно, зачем) решает уединиться в Александровской слободе, чтобы народ пришел к нему с поклоном и просьбой вернуться назад на царство и спасти от ненавистных бояр. Народ приходит. И вот знаменитый, врезающийся в память кадр: острый мефистофельский профиль Грозного возвышается над толпой народа. И это очень выразительно. Но в искусстве ничего не может быть выразительно само по себе — подлинная выразительность всегда несет с собой чувство, эмоцию, состояние, а они побуждают к мысли. Выразительность «Броненосца» побуждала зрителей (особенно в Европе) идти громить лавки богатеев (что они и делали). Здесь же выразительность иная, не на крови и борьбе настоянная, а затаенно-психологическая, и более того, врывающаяся неким статическим аттракционом, аттракционом мысли. И кадр вырастает в образ: ничего хорошего сей мрачный профиль народу не сулит, это ворон, склонившийся над муравьями.

Во второй серии эстетика парадоксальности будет уже превалировать. Постепенно возникнет главное качество фильма — мы перестанем до конца понимать, кто тут прав, кто виноват, и на многие вещи не будем знать, как реагировать. Нет, особой психологической глубины мы не дождемся, но плоские образы постепенно будут обрастать несвойственными им обертонами. И все — по принципу парадокса.

Когда Эйзенштейн начал работу над фильмом, он сказал, что ему нужны максимально сильные актеры, актеры экстра-класса. «С посредственностями я не работаю», — четко произнес он. Ха! Работал-работал, а теперь вдруг перестал! На первых-то порах он не просто с посредственностями работал, а, можно сказать, с бездарями — с типажами. И даже там, где нужно было взять на роль актера, брал ничтожный типаж, как, например, в случае с Лениным, которого зачем-то сыграл не имеющий актерских способностей рабочий Никандров с лицом, на котором отнюдь не лежала печать интеллекта. Не нужны были тогда Эйзенштейну таланты — актеры поневоле тянули бы его к Свету, к чему-то высшему, отчасти божественному. Какой уж тут Свет, зачем он здесь? Здесь нужны те самые муравьи, покорные исполнители твоей воли, ничего индивидуального, личностного принести не могущие.

Но постепенно концепция меняется, и теперь ему нужны большие актеры. Те, в которых Бог живет изначально — за счет таланта, дающего им возможность создать объемные, сложные образы. Но именно этих больших актеров Эйзенштейн на первой стадии загоняет в нарочито плоские, почти буффонные формы. Естественно, они из этих форм поневоле вылезают, выпрастываются, формы мешают им — ведь не комедию же они играют. Эйзенштейна это раздражает, но еще больше раздражает актеров: они не понимают, чего режиссер от них хочет. Названов, сыгравший Курбского, бесится, он уже почти ненавидит Эйзенштейна, выливая свою боль в письмах к жене; Черкасов и вовсе один раз впадет в такую истерику, что упадет на пол и начнет по нему кататься, и этот единственный в его жизни нервный срыв обернется тяжелой депрессией, из-за которой группа будет неделю находиться в простое.

Съемки затянутся на год, на два, и члены съемочной группы уже будут чувствовать себя рабами на галерах, привязанными к этому фильму на всю оставшуюся жизнь. Одна отрада — денег на простои, срывы никто не жалеет, все получают хорошую зарплату, а вождь терпеливо ждет исполнения заказа. Тем более что ему есть чем заняться — кругом идет война. Не было б ее, думается, Эйзенштейна бы поторопили. А пока образовалось государство в государстве под названием «Иван Грозный». Отдельная планета. Названов, потерявший счет времени, с удивлением продолжает писать жене, что, ему кажется, так вся жизнь пройдет, и, с одной стороны, подобное существование, конечно, лучше, чем в лагере сидеть (а до съемок в «Иване Грозном» он там и находился), а с другой — он не может выйти из состояния жестокой подавленности, да еще тиф кругом бушует, люди мрут (отметим, что всем членам съемочной группы «Ивана Грозного» заблаговременно были сделаны прививки, и они спаслись, а в других группах немало актеров умерло, в том числе таких известных, как Блинов или Магарилл). Но, как уже было сказано, выход из этого морока был найден. И имя ему — парадокс.

Это состояние в фильме начинается с момента, когда там появляется митрополит Филипп. Он — в стане гнусных врагов Ивана Грозного, и играет его Абрикосов резко «отрицательно», но вот загвоздка: объективно у Филиппа есть своя позиция и своя правда, вполне здравая, вполне объяснимая и вполне понятная. Тут мы впервые начинаем замечать, что и Черкасов-то играет своего героя отнюдь не «положительно», а точно так же. Более того, наконец-то срабатывает и стилистика театральной гротесковости, ибо благодаря ей мы видим, что все здесь в той или иной степени уроды, все полукарикатурны, все неестественны. Они таковы, ибо являются персонажами дьявольского балагана тотального Зла.

Постепенно хитрая игра Эйзенштейна все более начинает набирать силу. Вот еще один, новый психологический аттракцион — мерзкая монстрообразная и мужеподобная заговорщица и сволочь Ефросинья вдруг оказывается любящей матерью: с одной стороны, она плетет новую интригу против Грозного, мечтая его убить, а с другой — в этой же сцене ласково и трогательно убаюкивает своего сына, поет ему странную песню про бобра.

Песня нарочито путаная, слегка абсурдистская. Содержание такое: купался бобер в Москве-реке, но искупаться не смог, весь в грязи вывалялся (что бы это значило? Уже какая-то загадка), потом он спешит в лес, но всюду собрались охотники, хотят бобра убить (нам, естественно, становится его жалко, ибо он герой песни), но не просто убить, а пустить Владимиру (слабоумному сыну Ефросиньи) на будущий царский воротник (то есть песня опять переворачивается с ног на голову, и получается, что нашего героя-бобра убить как раз и нужно).

Искомое состояние морока обретено, и тут уже начинается торжество Эйзенштейна — торжество и месть. Он сам создает огромную мышеловку, в которую и должен попасться Верховный Зритель. Другое дело, что если он туда попадется, то и творцу мышеловки несдобровать — он сам мгновенно превратится в мышь. Но уже нет пути назад, и если миссия не состоялась, состоится Игра. Игра с дьяволом, игра со смертью.

А может, и пронесет? Ведь пронесло же один раз, когда еще в сценарии Эйзенштейн позволил себе некий финт ушами. Там в списке казненных бояр фигурируют в зашифрованном виде некоторые культурные и политические деятели эпохи, ликвидированные Сталиным: то боярин Сергей Третьяк попадется (в нем угадывается Сергей Третьяков), то Всеволод Большое Гнездо (видимо, Мейерхольд), а вот какой-то Максим Литвин (явный намек на только что уволенного, но еще не убитого Максима Литвинова). Ну не мог Эйзенштейн не подпустить пилюлю, не подразниться. Или, как он говорил, «подкрасться незаметно к власти, ублажить, а потом отхватить кусок от задницы и убежать».

В «Иване Грозном» он к этой «заднице» и подкрадывается. Вот сцена с пещным действом. Когда в палату входит Грозный, вступая в конфликт с Филиппом, ребенок кричит: «Это грозный царь языческий?», показывает пальцем на Ивана и смеется (обратим внимание, что это единственный в фильме естественный, ненатужный смех — все остальные тут не столько смеются, сколько дьявольски гогочут или делают вид, что им смешно). Ребенок здесь главный зритель и отчасти альтер эго всех зрителей — ведь это для него поясняли смысл действа, а на самом-то деле для нас, сидящих в зале.

В последних эпизодах царит Маска. В женской маске пляшет Басманов (намеки на его любовные отношения с Грозным будут с видимым авторским удовольствием рассыпаны по всему фильму: Иван без особой причины и на ковер с ним падает, где они будут слегка ползать друг по другу, и лапает Басманова беспрестанно, рот ему затыкая и прижимая к себе), и сам царь уже не показывает своего подлинного лица, как раньше: со Старицким он играет под наивного дурака, под стать самому Владимиру, с опричниками, схватившими несостоявшегося его убийцу Волынца, разговаривает нарочито вежливо, иронически-заискивающе, а Волынца и вовсе отпускает на свободу («Он царя не убивал, он шута убил»).

А стоит за этим нормальная истерика. Истерика человека, добившегося абсолютной власти и оставшегося в совершеннейшем одиночестве. Теперь у него один Вождь и Учитель — дьявол. Ему и нужно присягать, ему и надо служить. Больше некому.

Режиссер знает, чего хочет. Иван же до конца не знает, ибо плохо понимает (как и мы, зрители), кто против него, кто за — вокруг болото, хлябь. И ходы его не парадоксальны, а просто дики, бессмысленны, безумны. Великий Абсурд и Великая Кровь всегда идут рядом.

Вторая серия закончена. А будет еще и третья…

Третьей не будет. Сталин понял. Сталин пришел если не в гнев, то в страшное раздражение. Запретить эту гадость к чертовой матери!

Однако с запретом он не спешит. Он все-таки решает доиграть поединок до конца. Решает сломать, обуздать непокорного художника. И неожиданно, как Грозный с Волынцом, действует не кнутом, а пряником. Первая серия триумфально выходит на экран, получает Сталинскую премию, а приготовившийся к самому худшему Эйзенштейн неожиданно вызывается в Кремль на беседу. Вместе с Черкасовым. Сталин предельно уважителен, он мягко высказывает свои замечания по фильму и предлагает в третьей серии их исправить — столь же мягко, по-кошачьи. Скованный и зажатый, на беседе Эйзенштейн соглашается. Но с переделками не спешит. Тянет. Есть уважительная причина — ухудшилось здоровье, болит сердце. Эйзенштейн проходит курс лечения.

Меж тем происходит интересная вещь. Сталин назначает его в Еврейский антифашистский комитет — комитет будущих смертников. Эйзенштейн, никогда себя евреем не считавший, соглашается (попробуй не согласись!), но с видимым неудовольствием. Поскольку все члены комитета в 1947 году уже назначены на роль жертв в будущей антиеврейской кампании, очевидно, что среди них будет и Эйзенштейн (к слову, единственный кинематографист в этом комитете). Вообще-то киношников Сталин миловал, они ему были нужны. Но не Эйзенштейна. Он уже под прицелом и, если что, он будет расстрелян, так сказать, «официально», как враг народа. А пока посмотрим. Исправится, переделает фильм — мы его, конечно, помилуем. Хотя… там видно будет. Сильно он надоел. Но надо поединок с ним выиграть. Чтобы неповадно было никаким шутам бросать вызов Вождю.

Вмешалось провидение. Эйзенштейн умер. Может быть, для него и к счастью. Ибо переделывать свой фильм он не хотел, а если бы пришлось, можно было бы представить, какая это была бы для него мука. Это тупик. Эйзенштейн пришел к этому тупику, и смерть забрала его. Жизненная точка определилась. Самоубийство фильмом состоялось. И тем самым состоялось великое покаяние художника перед Богом.

В той кремлевской беседе с Эйзенштейном Сталин заметил: «Одна из ошибок Ивана Грозного состояла в том, что он не дорезал пять крупных феодальных семейств. Если он эти пять боярских семейств уничтожил бы, то вообще не было бы Смутного времени. А Иван Грозный кого-нибудь казнил и потом долго каялся и молился. Бог ему в этом деле мешал. Нужно было быть еще решительнее».

«Бог мешал». И слава богу, что мешал. Вот и здесь он «помешал». А потому и выиграл. Единственный раз за годы правления Сталина в схватке с дьяволом выиграл Бог.

Из выступления И. В. Сталина на заседании Оргбюро ЦК ВКП(б) по вопросу о кинофильме «Большая жизнь» 9 августа 1946 года

…Или другой фильм — «Иван Грозный» Эйзенштейна, вторая серия. Не знаю, видел ли кто его. Я смотрел — омерзительная штука! Человек совершенно отвлекся от истории. Изобразил опричников как последних паршивцев, дегенератов, что-то вроде американского ку-клукс-клана. Эйзенштейн не понял того, что войска опричнины были прогрессивными войсками, на которые опирался Иван Грозный, чтобы собрать Россию в одно централизованное государство, против феодальных князей, которые хотели раздробить и ослабить его. У Эйзенштейна старое отношение к опричнине. Отношение старых историков к опричнине было грубо отрицательным, потому что репрессии Грозного они расценивали так же, как репрессии Николая Второго, и совершенно отвлекались от исторической обстановки, в которой это происходило. В наше время — другой взгляд на опричнину. Россия, раздробленная на феодальные княжества, т. е. на несколько государств, должна была объединиться, если не хотела подпасть под татарское иго второй раз. Это ясно для всякого, и для Эйзенштейна должно было быть ясно. Эйзенштейн не может не знать этого, потому что есть соответствующая литература, а он изобразил каких-то дегенератов. Иван Грозный был человеком с волей, с характером, а у Эйзенштейна он какой-то безвольный Гамлет. Это уже формалистика. Какое нам дело до формализма, вы нам дайте историческую правду.

Гамлет и неврастеник Избранные места беседы Сталина с Сергеем Эйзенштейном и Николаем Черкасовым 26 февраля 1947 года

Мы (С. М. Эйзенштейн и Н. К. Черкасов. — Ред.) были вызваны в Кремль к 11 часам. В10 часов 50 минут пришли в приемную. Ровно в 11 часов вышел Поскребышев проводить нас в кабинет. В глубине кабинета — Сталин, Молотов, Жданов. Входим, здороваемся, садимся за стол…

Сталин. Вы историю изучали? Эйзенштейн. Более или менее…

Сталин. Более или менее?.. Я тоже немножко знаком с историей. У вас неправильно показана опричнина. Опричнина — это королевское войско. В отличие от феодальной армии, которая могла в любой момент сворачивать свои знамена и уходить с войны, образовалась регулярная армия, прогрессивная армия. У вас опричники показаны, как ку-клукс-клан.

Эйзенштейн сказал, что они одеты в белые колпаки, а у нас — в черные.

Молотов. Это принципиальной разницы не составляет.

Сталин. Царь у вас получился нерешительный, похожий на Гамлета. Все ему подсказывают, что надо делать, а не он сам принимает решения… Царь Иван был великим и мудрым правителем, и если его сравнить с Людовиком XI (вы читали о Людовике XI, который готовил абсолютизм для Людовика XIV?), то Иван Грозный по отношению к Людовику на десятом небе. Мудрость Ивана Грозного состояла в том, что он стоял на национальной точке зрения и иностранцев в свою страну не пускал, ограждая страну от проникновения иностранного влияния. В показе Ивана Грозного в таком направлении были допущены отклонения и неправильности. Петр I — тоже великий государь, но он слишком либерально относился к иностранцам, слишком раскрыл ворота и допустил иностранное влияние в страну, допустил онемечивание России. Еще больше допустила его Екатерина. И дальше. Разве двор Александра I быыл русским двором? Разве двор Николая I был русским двором? Нет. Это были немецкие дворы.

Замечательным мероприятием Ивана Грозного было то, что он первый ввел государственную монополию внешней торговли. Иван Грозный был первый, кто ее ввел, Ленин — второй.

Жданов. Эйзенштейновский Иван Грозный получился неврастеником.

Молотов. Вообще сделан упор на психологизм, чрезмерно подчеркиваются внутренние психологические противоречия и личные переживания.

Сталин. Нужно показывать исторические фигуры правильно по стилю. Так, например, в первой серии неверно, что Иван Грозный так долго целуется с женой. В те времена это не допускалось.

Жданов. Картина сделана с византийским уклоном, и там тоже это не практиковалось.

Молотов. Вторая серия очень зажата сводами, подвалами, нет свежего воздуха, нет шири Москвы, не показан народ. Можно показывать разговоры, можно показывать репрессии, но не только это.

Сталин. Иван Грозный был очень жестоким. Показывать, что он был жестоким, можно, но нужно показать, почему необходимо быть жестоким.

Одна из ошибок Ивана Грозного состояла в том, что он не дорезал пять крупных феодальных семейств. Если бы он эти пять боярских семейств уничтожил, то вообще не было бы Смутного времени. А Иван Грозный кого-нибудь казнил и потом долго каялся и молился. Бог ему в этом деле мешал. Нужно было быть еще решительнее.

Молотов. Исторические события надо показывать в правильном осмыслении. Вот, например, быыл случай с пьесой Демьяна Бедного «Богатыри». Демьян Бедный там издевался над крещением Руси, а дело в том, что принятие христианства на своем историческом этапе было явлением прогрессивным.

Сталин. Конечно, мы не очень хорошие христиане, но отрицать прогрессивную роль христианства на определенном этапе нельзя. Это событие имело очень крупное значение, потому что это был поворот русского государства на смыкание с Западом, а не ориентация на Восток…

Демьян Бедный представлял себе исторические перспективы неправильно. Когда мы передвигали памятник Минину и Пожарскому ближе к храму Василия Блаженного, Демьян Бедный протестовал и писал о том, что памятник надо вообще выбросить и вообще надо забыть о Минине и Пожарском. В ответ на это письмо я назвал его «Иваном, не помнящим своего родства». Историю мы выбрасывать не можем.

Дальше Сталин делает ряд замечаний по поводу трактовки образа Ивана Грозного и говорит о том, что Малюта Скуратов был крупным военачальником и героически погиб в войну с Ливонией.

Черкасов в ответ на то, что критика помогает и что Пудовкин после критики сделал хороший фильм «Адмирал Нахимов», сказал: «Мы уверены в том, что мы сделаем не хуже, ибо я работаю над образом Ивана Грозного не только в кино, но и в театре, полюбил этот образ и считаю, что наша переделка сценария может оказаться правильной и правдивой».

На что Сталин ответил (обращаясь к Молотову и Жданову): «Ну что ж, попробуем».

Черкасов. Я уверен в том, что переделка удастся.

Сталин. Дай вам бог, каждый день — новый год. (Смеется.)

Эйзенштейн. Мы говорим, что в первой серии удался ряд моментов, и это нам дает уверенность в том, что мы сделаем и вторую серию.

Сталин. Что удалось и хорошо, мы сейчас не говорим, мы говорим сейчас только о недостатках.

Эйзенштейн спрашивает о том, не будет ли еще каких-либо специальных указаний в отношении картины.

Сталин. Я даю вам не указания, а высказываю замечания зрителя. Нужно исторические образы правдиво отображать. Ну, что нам показали Глинку? Какой это Глинка? Это же Максим, а не Глинка. Артист Чирков не может перевоплощаться, а для актера самое главное качество — уметь перевоплощаться. (Обращаясь к Черкасову.) Вот вы перевоплощаться умеете.

На что Жданов говорит, что Черкасову не повезло с Иваном Грозным. Тут была еще паника с «Весной», и он стал играть дворников — в картине «Во имя жизни» он играет дворника.

Черкасов говорит, что он играл по большей части царей и играл даже Петра Первого и Алексея.

Жданов. По наследственной линии. По наследственной переходили.

Сталин. Нужно правильно и сильно показывать исторические фигуры. (К Эйзенштейну.) Вот «Александра Невского» Вы компоновали? Прекрасно получилось. Самое важное — соблюдать стиль исторической эпохи. Режиссер может отступать от истории; неправильно, если он будет просто списывать детали из исторического материала, он должен работать своим воображением, но оставаться в пределах стиля. Режиссер может варьировать в пределах стиля исторической эпохи.

Жданов говорит, что Эйзенштейн увлекается тенями (что отвлекает зрителя от действия) и бородой Грозного, что Грозный слишком часто поднимает голову, чтобы было видно его бороду.

Эйзенштейн обещает в будущем бороду Грозного укоротить.

Сталин (вспоминая отдельных исполнителей первой серии «Ивана Грозного»). Курбский — великолепен. Очень хорош Старицкий (артист Кадочников). Он очень хорошо ловит мух. Тоже: будущий царь, а ловит руками мух! Такие детали нужно давать. Они вскрывают сущность человека.

Сталин указывает Черкасову, что он умеет перевоплощаться и что, пожалуй, у нас еще умел перевоплощаться артист Хмелев.

Черкасов сказал, что он многому научился, работая статистом в Мариинском театре в Ленинграде в то время, когда там играл и выступал Шаляпин, великий мастер перевоплощения.

Сталин. Это был великий актер.

Жданов задал вопрос: как снимается «Весна»?

Черкасов. Скоро заканчиваем. К весне «Весну» выпустим.

Жданов говорит, что ему материал «Весны» очень понравился. Очень хорошо играет артистка Орлова.

Черкасов. Очень хорошо играет артист Плятт.

Жданов. А как играет Раневская! (И замахал руками.)

…Сталин интересуется, как играет артистка Орлова. Он одобрительно отзывается о ней как об актрисе.

Черкасов говорит, что это актриса большой работоспособности и таланта.

Жданов. Орлова играет хорошо.

И все вспоминают «Волгу-Волгу» и роль почтальона Стрелки в исполнении Орловой.

Черкасов. Вы смотрели «Во имя жизни»?

Сталин. Нет, не смотрел, но мы имеем хороший отзыв от Климента Ефремовича. Ворошилову картина понравилась.

Ну что же, тогда, значит, вопрос решен. Как вы считаете, товарищи (обращается к Молотову и Жданову), дать возможность доделать фильм товарищам Черкасову и Эйзенштейну? Передайте об этом товарищу Большакову.

Черкасов спрашивает о некоторых частностях картины и о внешнем облике Ивана Грозного.

Сталин. Облик правильный, его менять не нужно. Хороший внешний облик Ивана Грозного.

Черкасов. Сцену убийства Старицкого можно оставить в сценарии? Сталин. Можно оставить. Убийства бывали.

Черкасов. У нас в сценарии есть сцена, где Малюта Скуратов душит митрополита Филиппа.

Жданов. Это было в Тверском Отроч-монастыре? Черкасов. Да. Нужно ли оставить эту сцену?

Сталин сказал, что эту сцену оставить нужно, что это будет исторически правильно.

Молотов говорит, что репрессии вообще показывать можно и нужно, но надо показать, почему они делались, во имя чего. Для этого нужно шире показать государственную деятельность, не замыкаться только сценами в подвалах и закрытых помещениях, а показать широкую государственную деятельность.

Черкасов высказывает свои соображения по поводу будущего переделанного сценария, будущей второй серии.

Сталин. Чем будет кончаться картина? Как лучше сделать еще две картины, то есть 2-ю и 3-ю серии? Как мы это думаем вообще сделать?

Эйзенштейн говорит, что лучше соединить снятый материал второй серии с тем, что осталось в сценарии, в одну большую картину. Все с этим соглашаются.

Сталин. Чем будет у нас кончаться фильм?

Черкасов говорит, что фильм будет кончаться разгромом Ливонии, трагической смертью Малюты Скуратова, походом к морю, где Иван Грозный стоит у моря в окружении войска и говорит: «На морях стоим и стоять будем!»

Сталин. Так оно и получилось, и даже немножко больше.

Черкасов спрашивает, нужно ли наметку будущего сценария фильма показывать для утверждения Политбюро?

Сталин. Сценарий представлять не нужно, разберитесь сами. Вообще по сценарию судить трудно, легче говорить о готовом произведении. (К Молотову.) Вы, вероятно, очень хотите прочесть сценарий?

Молотов. Нет, я работаю несколько по другой специальности. Пускай читает Большаков.

Эйзенштейн говорит о том, что было бы хорошо, если бы с постановкой этой картины не торопили.

Это замечание находит оживленный отклик у всех.

Сталин. Ни в каком случае не торопитесь, и вообще поспешные картины будем закрывать и не выпускать. Репин работал над «Запорожцами» 11 лет.

Молотов. 13 лет.

Сталин (настойчиво). 11 лет.

Все приходят к заключению, что только длительной работой можно действительно выполнить хорошие картины.

По поводу фильма «Иван Грозный» Сталин говорил, что если нужно полтора-два года, даже три года для постановки фильма, то делайте в такой срок, но чтобы картина быга сделана хорошо, чтобы она быыла сделана скульптурно. Вообще мы сейчас должны поднимать качество. Пусть будет меньше картин, но более высокого качества. Зритель наш вырос, и мы должны показывать ему хорошую продукцию.

Говорили, что Целиковская хороша в других ролях. Она хорошо играет, но она балерина.

Мы отвечаем, что в Алма-Ату нельзя было вызвать другую артистку.

Сталин говорит, что режиссер должен быть непреклонным и требовать то, что ему нужно, а наши режиссеры слишком легко уступают в своих требованиях. Иногда бывает, что нужен большой актер, но играет не подходящий на ту или иную роль, потому что он требует, и ему дают эту роль играть, а режиссер соглашается.

Эйзенштейн. Артистку Гошеву не могли отпустить из Художественного театра в Алма-Ату для съемок. Анастасию мы искали два года.

Сталин. Артист Жаров неправильно, несерьезно отнесся к своей роли в фильме «Иван Грозный». Это несерьезный военачальник.

Жданов. Это не Малюта Скуратов, а какой-то «шапокляк»!

Сталин. Иван Грозный был более национальным царем, более предусмотрительным, он не впускал иностранное влияние в Россию, а вот Петр открыл ворота в Европу и напустил слишком много иностранцев.

Черкасов говорит о том, что, к сожалению и к своему стыду, он не видел второй серии картины «Иван Грозный». Когда картина быга смонтирована и показана, он в то время находился в Ленинграде.

Эйзенштейн добавляет, что он тоже в окончательном виде картину не видел, так как сразу после ее окончания заболел.

Это вызывает большое удивление и оживление.

Разговор кончается тем, что Сталин желает успеха и говорит: «Помогай бог!» Пожимаем друг другу руки и уходим. В 0.10 беседа заканчивается.

Записано Б. Н. Агаповым со слов С. М. Эйзенштейна и Н. К. Черкасова

Добавление к записи Б. Н. Агапова, сделанное С. М. Эйзенштейном и Н. К. Черкасовым

Жданов сказал еще, что «в фильме имеется слишком большое злоупотребление религиозными обрядами».

Молотов сказал, что это «дает налет мистики, которую не нужно так сильно подчеркивать».

Жданов говорит, что «сцена в соборе, где происходит пещное действо, слишком широко показана и отвлекает внимание».

Сталин говорит, что опричники во время пляски похожи на каннибалов и напоминают каких-то финикийцев и каких-то вавилонцев.

Когда Черкасов говорил, что он уже давно работает над образом Ивана Грозного и в кино и театре, Жданов сказал: «Шестой уж год я царствую спокойно».

Прощаясь, Сталин поинтересовался здоровьем Эйзенштейна.

Печатается с сокращениями

Из постановления Оргбюро ЦК ВКП(б) «О кинофильме „Большая жизнь“», 4 сентября 1946 года

ЦК ВКП(б) устанавливает, что Министерство кинематографии (т. Большаков) за последнее время подготовило, кроме порочной картины «Большая жизнь», ряд других неудачных и ошибочных фильмов: вторая серия фильма «Иван Грозный» (режиссер С. Эйзенштейн), «Адмирал Нахимов» (режиссер В. Пудовкин), «Простые люди» (режиссеры Г. Козинцев и Л. Трауберг).

Чем объясняются столь частые случаи производства фальшивых и ошибочных фильмов? Почему потерпели неудачу известные советские режиссеры тт. Луков, Эйзенштейн, Пудовкин, Козинцев и Трауберг, создавшие в прошлом высокохудожественные картины?

Режиссер С. Эйзенштейн во второй серии фильма «Иван Грозный» обнаружил невежество в изображении исторических фактов, представив прогрессивное войско опричников Ивана Грозного в виде шайки дегенератов, наподобие американского ку-клукс-клана, а Ивана Грозного, человека с сильной волей и характером, — слабохарактерным и безвольным, кем-то вроде Гамлета.

В незнании предмета, в легкомысленном отношении сценаристов и режиссеров к своему делу заключается одна из основных причин выпуска негодных фильмов.

В отечественном кинематографе роль Ивана Грозного исполняли:

Федор Шаляпин («Царь Иван Васильевич Грозный», 1915 г.);

Леонид Леонидов («Крыылья холопа», 1924 г.);

Павел Шпрингфельд («Первопечатник Иван Федоров», 1941 г.);

Николай Черкасов («Иван Грозный», 1944 г.);

Петр Глебов («Царская невеста», 1965 г.);

Юрий Яковлев («Иван Васильевич меняет профессию», 1973 г.);

Кахи Кавсадзе («Царь Иван Грозный», 1991 г.);

Алексей Жарков («Кремлевские тайны XVI века», 1991 г.);

Иннокентий Смоктуновский («Откровение Иоанна

Первопечатника», 1991 г.);

Олег Борисов («Гроза над Русью», 1992 г.);

Евгений Евстигнеев («Ермак», 1996 г.);

Иван Гордиенко («Чудеса в Решетове», 2004 г.);

Петр Мамонов («Царь», 2009 г.);

Александр Демидов («Иван Грозный», телесериал, 2009 г.).

Вы предполагали, что ситуация в стране будет развиваться именно таким образом?

Виктор Суворов:

— Сталин был одновременно верным ленинцем и самым ярым антиленинцем. Каждый новый вождь должен убрать всю старую команду и набрать себе новую. Тот же Сталин, придя к власти, уничтожил ленинскую команду — и Центральный комитет, и Политбюро. Иначе быть не могло. Если бы пришел Троцкий, он бы сделал то же самое.

Ленинские кадры были совершенно другими. Если бы он остался — не просто как тело, не в качестве иконы, а именно у власти, — то осталась бы и вся верхушка: Тухачевский, Егоров… И история пошла бы в совершенно другую сторону.

Государство победившего пролетариата с самого начала собиралось проливать много крови, Ленин в 1919 году показал, каким оно будет в 1937-м.

Сергей Мироненко:

— Ленин был блестящим публицистом, у него есть замечательная работа «Выборы в Учредительное собрание и топор пролетариата». Как известно, большевики проиграли выборы, а выиграли их эсеры. И Ленин сказал: этим мы власть никогда не отдадим после буржуазных выборов. Мы же знаем, что мы самые хорошие и открываем новую эру в истории человечества.

Вот и Сталин такой же человек. Когда говорят о его всемогуществе, порой забывают, что он до войны пребывал в постоянной борьбе. Сначала с Каменевым и Зиновьевым против Троцкого, потом с Бухариным и Рыковым против первых двух, а с новыми членами политбюро уничтожил Бухарина и Рыкова. Это логика постоянной борьбы за власть. Страшно говорить, но, например, я уверен, что никакого заговора военных не было. Но было недовольство. Михаилу Тухачевскому не нравились конармейцы, они ему по психотипу были отвратительны. Ну что это за люди? Ворошилов, Буденный — интеллектуальные ничтожества. В современном ведении войны вообще ничего не понимают. Безусловно, он и Иосифа Виссарионовича в каких-то беседах прикладывал. Это был не заговор, но оппозиция. Сталин, как верный ученик Ленина, все время говорил о единстве партии: мы, большевики, сильны тем, что у нас нет фракций, мы едины, и тот, кто высказывает другое мнение, не может быть в наших рядах. Это зафиксировано еще в первом пункте устава партии, когда Ленин разошелся с Мартовым. Ленин это понимал однозначно, поскольку был фанатом Власти. И Сталин был фанатом Власти. Помните все эти ленинские призывы: проституток поймать и провести их так, чтобы в них стреляли. А попам хотел устроить провокацию в селах, где были белые: несколько крестьян повесить, а потом всех, кого нужно, расстрелять. Но он это все говорил как публицист, а Сталин был практиком, он это претворил в жизнь.

Виктор Суворов:

— Главная идея Ленина — мировая революция. Отсюда все его попытки развязать новую мировую войну. Первый раз — 13 ноября 1918 года, то есть через два дня после окончания ужасной Первой мировой! Ленин двинул войска в Эстонию и Литву с прицелом на прорыв в Германию, в Восточную Пруссию.

Посмотрите географию нашего участия в конфликтах: Чили, Афганистан, Индонезия, Алжир, Вьетнам, Лаос. Куда мы только не лезли. Что это за национальные интересы? Какие интересы в Чили, если мы роддома не можем обеспечить горячей водой, а школы — теплыми сортирами? Какие национальные интересы в Анголе? Эти люди понимали, что Советский Союз не может сосуществовать с НОРМАЛЬНЫМ ОБЩЕСТВОМ.

Нормальное общество является для нас заразой, примером того, как люди могут жить в нормальной стране. Это как раковая опухоль: или она убьет организм, или организм убьет ее. Сталин продолжал ту же внешнюю политику, что завещал ему Ленин. Иногда были временные отступления, однако генеральная линия была направлена на свержение капитализма. Ради этого СССР устраивал Берлинский кризис 1961 года, строил стену, Карибский кризис, который чуть не уничтожил весь мир. А какие у нас интересы на Кубе?

Ленин отчасти писал о том, о чем мечтал, но не мог осуществить: ему не хватило «нужных людей». И в этой слабости кроется главная развилка истории.

Сергей Мироненко:

— Вспомните громкий процесс над правыми меньшевиками. Без этого невозможно понять большой террор, понять, почему Сталин — верный ученик Ленина. Процессы шли постоянно. Большевики боролись со своими врагами. Внутри партии они тоже не уживались между собой. Тому пример — мятеж левых эсеров и разгон Учредительного собрания. Первый массовый уличный расстрел состоялся 5 января 1918 года — расстрел рабочих, мирной демонстрации в поддержку Учредительного собрания. Ясно, что это не могло происходить без одобрения Ильича. Что он завещал, мы, к счастью, знаем: он, простите за выражение, облапошил всех своих ближайших соратников, среди которых, как он считал, не было достойных. Вспомните образ злого гения, созданный Александром Сокуровым в «Молохе». Вождь злится, что власть ускользает из его рук, что он теряет память и речь. Там Ленин совсем не похож на сусального дедушку.

В Советском Союзе, согласно идеологическим установкам, Ленин был назначен добрым волшебником: помните, он встретил лису и… не выстрелил.

А вот Надежда Константиновна вспоминала, как Ильич зайцев «спасал». Немного иначе, чем дед Мазай. Поехал Ильич поохотиться, увидел остров, на котором сидели эти зайчатки, ну и веслами всех этих зайчаток перебил. Нагрузил тушками лодку так, что она чуть не перевернулась. И потом, пишет Надежда Константиновна, все ссыльные в Шушенском ели эту свежую зайчатину.

Но это забыли, и десятилетиями создавался тошнотворный образ вождя. «Ленин в октябре», «Ленин в 18-м году» — такие фильмы не проходят бесследно. Тем более такие сцены, где Ленин, беседуя с Охлопковым, не уследил за убежавшим молоком.

Образ Сталина иной. Он великий вождь. И свой культ личности он строил на возвышении Ленина. Интересно ответить на вопрос: а кому пришла в голову мысль сохранить Ленина в Мавзолее? Понятно, что Сталин с самого начала собирался стать первым и был готов к борьбе. Пока интеллектуалы воротили морды, он создал кадровый аппарат ЦК и всех объехал на кривой козе. В свое время и Ленин с перевязанной щекой сбежал с конспиративной квартиры на второй съезд партии. Они осязали власть, но даже спустя десятилетия вели себя так, будто находятся в подполье. Эту психологию, безусловно, надо учитывать.

Виктор Суворов:

— Тухачевский был пародией на военного человека. У него были совершенно дикие, чудовищные предложения по устройству армии. Например: производить 100 тысяч танков. Советский Союз, имея 70 тысяч танков, рухнул и развалился, а Тухачевский предлагал в мирное время производить 100 тысяч в год. Если 300 танков — одна дивизия, то Тухачевский предлагал сформировать 300 танковых дивизий!

Сколько нужно авиационных дивизий, чтобы поддержать такое количество танковых соединений? А пехотных сколько? Он был безумцем. Предлагал превращать тракторы в танки. У нас были трактора «Фордсон» — 22 лошадиные силы, на железных колесах. Вот как их превращать в танки? А на автомобили вешать котловое железо? Сталин, убрав Тухачевского, спас страну от многих дурных вещей.

Или ленинский командир Павел Дыбенко. Когда его арестовали и сказали, что он американский шпион, он отвечал: «Я не могу быть американским шпионом, потому что американским языком не владею». Вот такой уровень. И самое смешное, что Ленин его бы не уволил. 23 февраля 1918 года (сегодня мы празднуем этот день) Дыбенко якобы одержал победу под Нарвой. Я документально доказал, что Дыбенко бежал в Москву, но и там не задержался и побежал дальше. В Самаре его поймали. И Ленин его простил. Ленин его поднимал вверх. Если бы Ленин стоял у власти еще 20 лет, то разгром был бы совершенно чудовищный, потому что как лидер Ленин был очень слабым. Самое главное — это подбор и расстановка кадров. Кадры решают все. Это принцип товарища Сталина. Так он сказал, и правильно сказал.

Мнения

Владислав Аксенов:

— Задавать профессиональному историку вопрос, что быыло бы, если бы Ленин еще 20 лет руководил страной, сродни провокации. Раз так, то не имеет ли и историк право свой ответ сформулировать провокационно? Ответить вопросом на вопрос: а что было бы, если бы император в августе 1915 года принял предложение Прогрессивного блока о создании «кабинета доверия»? Знали бы мы тогда о Ленине, Сталине?

Разговоры о роли личности в истории очень удобны тем, что позволяют возложить персональную ответственность на конкретных персонажей, определить виновного. В итоге происходит идеализация одних и демонизация других. В действительности многие из тех принципов управления, построения Советской империи, которые позволяли Сталину укреплять свою авторитарную власть, были заложены еще при жизни Ленина. Именно последний, возмутившись решением II съезда Советов отменить смертную казнь, неоднократно с тех пор повторял: «Если мы не умеем расстрелять саботажника-белогвардейца, то какая же это великая революция?» В ленинской концепции власти насилию отводилась центральная роль, вследствие чего только за 1918 год по решениям ВЧК было расстреляно более 6 тысяч, а посажено в тюрьмы и отправлено в лагеря — более 20 тысяч человек.

Оппозиция «хороший Ленин — плохой Сталин» во многом возникла благодаря тому, что на смену умершему в период относительной либерализации и НЭПа Ленину пришел автор радикальной индустриализации и большого террора Сталин. Хотя собственно НЭП Ленин рассматривал не иначе как временную меру, да и сталинский НКВД выступал «достойным» наследником ленинской ВЧК.

Владимир Булдаков:

— Ленин и Сталин — своеобразные функциональные величины русской революции. Ленин сделал свое дело и уступил место Сталину. Сталин всегда был уверен, что он является верным учеником Ленина. На самом деле все было наоборот. Если Ленин вел за собой массы, то Сталин тянулся за мнением масс, которые хотели не революции, а спокойствия. Эти самые массы, как это ни странно звучит, вытянули Сталина на вершину и сделали из него Вождя. Я имею в виду не большевиков, не членов партии, не номенклатуру, а самых что ни на есть простых людей, обывателей. Это не политическая борьба. Настоящей политической борьбы в России не было и до сих пор нет! Это нечто другое. У нас власть занимается самообслуживанием, и в то же время масса населения пребывает в уверенности, что власть заботится о них, потому что у нас народ несамостоятельный. Власть лишила его таких возможностей. И в результате мы до сих пор пребываем во взаимных иллюзиях: власть и народ обольщаются насчет друг друга.

Рудольф Пихоя:

— Что объединяет Ленина и Сталина? Они были реальными политиками. И для них догматическая составляющая вероучения под названием «коммунизм» никогда не была решающей. Когда Ленину потребовалось, он отказался от идеи мировой революции, хотя эта идея была долгие годы доминирующей.

Провозглашая определенные принципы, в частности советы как высшую форму демократии, на практике Ленин стремился сохранить управляемость страны. И ревкомы, и режим чрезвычайщины, сложившийся при Ленине, был более эффективным, чем советы, тем более, что советы обладали одной «неприятной» особенностью — с ними были связаны выборы. Провозглашая принципы демократизма и воюя долгие годы с самодержавием, обвиняя его в отсутствии демократизма, Ленин немедленно отказался от всех признаков демократии: разогнал Учредительное собрание, в верности которому в какой-то момент сам клялся. И в этом смысле Иосиф Виссарионович был не лучше и не хуже Владимира Ильича. Он точно так же пересматривал курс партии. Когда надо, он поддерживал НЭП, когда счел целесообразным, разогнал НЭП. В 20-е годы он боролся с великодержавным шовинизмом, сделав это основой своей идеологической политики, а с начала 30-х годов идея русского патриотизма, которая раньше называлась великодержавным шовинизмом, стала одним из основных направлений политики Сталина. Сталин был чрезвычайно прагматичен. Как и Ленин. И оба они были во многом непредсказуемы в своем политическом развитии, потому что их деятельность была, прежде всего, реакцией на сиюминутную ситуацию.

Что для Ленина было в большей степени свойственно, так это, может быть, сохранение некоторых традиций европейской социал-демократии, к которой он тоже относился прохладно, но все же ценил. Для Сталина они уже никакой роли не играли. Для Ленина III Интернационал был своего рода руководящим принципом. Почему надо было создавать Советский Союз и дать всем республикам полную государственность с правом выхода? Для того чтобы показать пример странам Азии и, прежде всего, Индии. Это была своеобразная форма политической декларации, демонстрация антиколониальной политики в расчете на мировую революцию. А Сталин понимал опасность этих вещей и, вынужденно соглашаясь с Лениным, это дело так завязал номенклатурой, что никаких разговоров о выходе из СССР даже быть не могло. Связал такими прутьями и болтами, что продержалось это довольно долго. Но одно их объединяло: и тот, и другой не считали людей, для обоих человеческая жизнь не имела значения. В истории XX века нет более чудовищного лозунга, чем придумал Ленин: «Превратить войну мировую в войну гражданскую». По сравнению с этим сталинские репрессии даже меркнут. Так что одно гармонично перетекало в другое.

В опросе принял участие один коммунист, но он попросил его не упоминать. Этот крайне осведомленный человек считает, что каждая публикация такого рода неизбежно вызывает жаркие споры. Он же не готов в них участвовать по одной простой причине: будучи человеком, вхожим в самый узкий круг верхушки КПСС, работал на даче Сталина и видел там толстые тома ленинских трудов. Каждая страница, каждое слово сопровождались пометами и комментариями Сталина. Это, на мой взгляд, лучшая иллюстрация к ответу на вопрос, что делал бы Ленин, доживи он до 21 января 1944 года.

Сергей Шаргунов:

— Я отношусь к русской истории, страшной, славной и разной, с пониманием того, что все мы ее наследники и где-то заложники, то есть почти у всех деды и прадеды были участниками кровавых событий и несли часть ответственности за происходившее. Поэтому упрощать понимание истории невозможно. Да и в советском проекте было немало симпатичного, особенно в бескровный период.

И все же, в отличие, например, от Дмитрия Быкова, я не назвал бы Ленина своим героем, хотя прочитал почти все его сочинения и отдаю дань личности. Мое отношение к Октябрьской революции не самое веселое. Я понимаю, что перемены были выстраданы и перезрели, отдаю дань продвижению в сторону социальной справедливости, но размах террора оказался ужасен, так же, как и ужасно насаждение единомыслия. И это началось сразу.

Отказались бы большевики в дальнейшем от террора? Едва ли. Ведь главным был тезис: «Железной рукой загоним человечество в счастье». Наверное, ленинское правление могло быть более вегетарианским, чем последующее, но все же в усилении репрессий 1937 года присутствовала очевидная логика Термидора. В 1937 году в письме Сталину «любимец партии» Бухарин рассуждал: «Эта чистка захватывает: а) виновных, b) подозрительных и с) потенциально подозрительных», — и, в сущности, соглашался с таким подходом.

Мне кажется, что идея «перманентной революции» и идея «строительства социализма в отдельной стране» не находились в прямом конфликте. В конфликте были люди. И любой правитель-большевик действовал бы примерно одинаково. Расширение числа истребляемых произошло бы при любом раскладе. Но, может быть, погибло бы чуть меньше.

Необходимо понимать, что когда лошади попадают в армию, их надо тренировать особым образом. И такая тренировка на самом деле занимает гораздо больше времени, чем мы это можем показать в нашем фильме. Зрителю нужно осознать, что дрессуры в реальности гораздо больше, чем проходит перед его глазами. Я хотел показать учебную кавалерийскую атаку как главный финал такой военной тренировки коней. И еще я хотел показать, как Джоуи (конь Николса) и Топторн (конь Стюарта) становятся соперниками. Соперниками в том же самом смысле, как соперничают Николс и Стюарт: чей конь быстрее доскачет до цели в результате атаки. В этом отношении это одна из самых важных сцен в фильме, потому что она демонстрирует не столько соперничество Николса и Стюарта — более важно для меня в ней то, что здесь как соперники сходятся кони, Топторн и Джоуи.

В фильме есть эпизод, когда на гору затаскивают пушку. Насколько сложными были съемки?

Сложно было, прежде всего, найти место, где снять эпизод, как лошади с Джоуи во главе затаскивают на вершину холма немецкую гаубицу. Но Рик Картер, художник-постановщик фильма, сумел найти совершенно изумительное место. Это была безжизненная земля, почти без растительности — огромное пространство голой земли, окруженное густым темным лесом. Как будто бы с этого куска земли все покровы были сорваны войной. И Рик выбрал это место для сцены буксировки огромной пушки на холм. А для нас этот эпизод стал одним из самых изнурительных за время съемок.

Тащить пушку на гору было тяжело для лошадей, хотя у нас и было механическое приспособление, которое частично облегчало их работу. Мы изготовили бутафорское орудие, и оно не было таким же тяжелым, как настоящая гаубица. Но оно все равно было очень тяжелым, поэтому лошадям нужно было реально помочь затащить пушку наверх. В кадре помогали «немцы», которые подталкивали и крутили колеса лафета. Но для меня лично эти съемки были самыми изматывающими по той причине, что каждый раз, когда мы добирались до вершины холма, надо было спускать пушку вниз и делать новый дубль или снимать под другим углом.

Как снимались эпизоды на нейтральной полосе?

Рик Картер нашел заброшенный аэродром к северу от Лондона. Строения аэропорта и ангары были давно снесены, но взлетная полоса еще сохранилась. Рик получил разрешение на съемку в этом месте. Ответственные лица сказали: «Ладно, давайте, делайте тут что хотите». И Рик сделал свою самую выдающуюся работу из всего того, что он делал в фильме «Боевой конь». Он взял это ничем не примечательное аэродромное поле и превратил его в натуральную нейтральную полосу между воюющими фронтами 1917 года.

Съемка там была сплошным купанием в грязи. Не только потому, что мы сами там специально разводили грязь для съемок, но и потому, что постоянно шли дожди. Мы все время там поскальзывались, катались по грязи — снимать было тяжело. И еще было холодно. Там реально было холодно, когда мы снимали. И вот как-то в один из дней я шел по дну окопа после сильного дождя. Вода на дне траншей стояла в высоту до полуметра, и я с трудом брел по ней в своих болотных сапогах. И вдруг я провалился в яму более двух метров глубиной. Я полностью ушел под воду — меня оттуда уже вытаскивали члены съемочной группы.

Легко ли перекладывалась книжная история в экранную версию?

Первое, что я вынес из книги, — и в определенной степени я проникся именно этим, когда посмотрел пьесу, — это была идея, что фермерская семья, находившаяся под пятой очень строгого и требовательного землевладельца, выбивалась из сил, чтобы как-то поддержать свое хозяйство. И вот бедный фермер, напившись в очередной раз, покупает лошадь, чтобы на ней можно было вспахать землю и спасти ферму от разорения. Но породистый скакун, которого он купил и назвал Джоуи, был совершенно не предназначен для пахотных работ. Он не из тех коней, которые предназначены для тяжелой работы, так сказать.

Тем не менее именно несокрушимая вера друг в друга сына фермера Альберта и его коня Джоуи создали тесную связь между ними. Они вместе хотя бы попытались вспахать каменистое, бесплодное поле и спасти ферму. Именно этот тяжелый совместный труд духовно породнил мальчика и коня, и когда они вынуждены были расстаться из-за войны, и друг мальчика отправляется в войска как вьючное животное, фактически на убой, зрители проникаются убеждением, что их встреча в будущем непременно состоится, потому что она предопределена судьбой. И когда они наконец встречаются, этот момент наполняется сакральным смыслом, становится магической формулой фильма.

DreamWorks Pictures — специально для «Дилетанта»

Лошади на Первой мировой

С рыцарских времен кавалерийские атаки были важнейшим элементом войны, но Первая мировая положила этому конец: колючая проволока и пулеметы выкашивали конницу безжалостно. В 1914 году кавалерия составляла примерно 10 % британской армии, но к 1917 году ее доля сократилась до 2 %. Вместе с британскими войсками на фронты Первой мировой отправилось не меньше миллиона лошадей, а вернулось всего 62 тысячи.

В Первой мировой войне участвовали миллионы животных. Они жили и умирали рядом с солдатами. Собаки и птицы передавали донесения, верблюды и мулы переносили грузы, и даже кошки трудились на благо победы, воюя с крысами в окопах. И все-таки самые тяжелые потери понесли лошади: с обеих сторон их полегло от 4 до 8 миллионов. На войне служили лошади самых разных пород, от тяжеловозов до породистых скакунов. Кавалерия предпочитала последних, но со временем стали призывать всех без разбора. Условия для лошадей были крайне тяжелыми. Они, как и люди, страдали и гибли от пулеметов, отравляющих газов, морозов, эпидемий, голода и переутомления. В какой-то период войны из Британии прибывало до тысячи лошадей в день на замену погибшим (американские лошади тоже служили на войне: примерно 182 тысячи были переправлены за море, из них 60 тысяч погибли).

Только в 1943 году Британия учредила медаль Дикина, которой награждают животных, проявивших «выдающуюся отвагу или преданность долгу на поле боя».

Сегодня очень немногие страны используют лошадей в бою, зато во многих городах мира сохранилась конная полиция, а в 2004 году в лондонском Гайд-парке был открыт мемориал, посвященный животным на войне: бронзовый скакун горделиво смотрит вдаль.

Без финансирования

Есть один момент, который делает существование российского телевидения в определенном смысле парадоксальным. Оно, за небольшим исключением, не получает денег из федерального бюджета. При этом значение телевидения для государства в последние сорок лет ничуть не меньше, чем наличие войск стратегического назначения. Представьте себе, что наша армия была бы переведена на хозрасчет и жила бы за счет потенциальных противников.

Ситуация на телевидении в чем-то схожа: оно оплачивается за счет рекламы, для которой важно только одно — должно быть включено как можно больше «ящиков». Сделать это дешевле и эффективнее можно одним способом — через трансляцию страхов, слухов, катастроф, необъяснимого и смешного.

Без сознания

Современная цивилизация дает миллионам людей возможность заменить социальные связи виртуальным общением. Включил телевизор — и ты находишься в информационных, мифологических, психологических и прочих сетях. Исследования показали, что сегодня телевидение уступает по востребованности только электричеству. Когда человек входит в дом, он включает свет — действие номер один, а затем телевизор — действие номер два. Таким образом он подключается к социуму, а подсознательно — и к самой жизни. Для более молодого поколения эту функцию выполняет Интернет, но пока еще телевидение по охвату аудитории и затратам времени намного его опережает.

Трансляция культуры становится тотально домашней. Она позволяет человеку, сидя на диванчике, переживать все, что переживает Джеймс Бонд или Барак Обама, завсегдатай парижского кафе или путешественник в тропическом лесу. Именно телевидение, 51 процент на котором занимает кинопродукция, доставляет человеку идеи и переживания прямо в подсознание, в мозжечок.

Так же и с исторической темой на телевидении. Человек получает не просто информацию о жизни Столыпина, Бухарина или маршала Жукова. Он переживает их судьбы, получает факт всегда вместе с его интерпретацией, а заодно и эмоцией.

Без объективности

Одна из наиболее эмоционально воздействующих на массового зрителя передач — «Исторический процесс», дискуссия между Николаем Сванидзе и Сергеем Кургиняном («Россия-1»). Она очень точно представляет сложившуюся на российском телевидении ситуацию. В ней, с одной стороны, дается альтернативный взгляд на события XX века, а с другой — отражены обязательно полярные точки зрения.

Сванидзе защищает либеральные позиции, связанные с конституционными основаниями российской жизни: многопартийная система, демократическое общество, выборы, рыночная система хозяйствования, свобода передвижения, информации, взглядов, действий. Кургинян — сторонник консервативно-охранительных основ: мы особая цивилизация, уникальная система жизни; Россия — великая империя, у которой есть частные, навязанные извне недостатки. Люди здесь устроены таким образом, что каждый готов пожертвовать своей жизнью ради процветания государства. Оно более эффективно управляет, хозяйствует, чем частник. Здесь каждый человек верен государству, а следовательно, и властям, им управляющим. Государство и власть неразделимы.

В передаче, таким образом, транслируются мощные смысловые конструкции. И совсем не случайно позиция Кургиняна неизменно побеждает, хотя и путем нерепрезентативного телефонного голосования, но именно его, телефонный опрос, телевидение часто использует, объявляет «обратной связью», а вовсе не социологические исследования. Телефонное голосование проводилось и в ходе, например, такой важной исторической программы, как «Имя России».

«Имя» — известный мировой проект, во время которого жители разных стран выбирали своих национальных кумиров. В России почему-то победил Александр Невский, а среди первых имен оказались Иван Грозный, Пушкин и Сталин. Эксперты считают, что сразу же победил Сталин, но телеканалу было неудобно за выбор голосующими соотечественниками тирана или за какие-то группы, которые специально так голосовали.

Возьмем актуальную тему падения СССР. Это событие трактуется как страшная геополитическая катастрофа. Я ни разу не слышал даже отзвука идеи о том, что великий российский народ отпустил в свободное плавание бывшие окраины, колонии. Нет речи и о том, что в бывших советских республиках (кроме Белоруссии) не было никаких движений, чтобы остаться: все проголосовали за независимость.

Но идеологическая историческая телемашина раскручивает исключительно тезис о том, что распад СССР — страшная трагедия советского народа. Почему? Да потому, что, хотя население РСФСР составляло чуть больше половины населения СССР, в нашей исторической традиции живет имперское сознание, связанное с необъятной территорией, с огромными войсками, использованием одного языка, с философией и практикой титульной нации. Именно эти представления советского образца телевидение транслирует все двадцать лет. Солдаты должны жертвовать, обычные люди могут терпеть лишения, а олигархи, высшие чиновники и банкиры должны управлять.

И никто не будет обращать внимание страны на то, что в 1941 году попавших в плен было на полмиллиона человек больше, чем численность всех немецких войск: взято в плен 4 миллиона человек, а вся группировка немецких войск против СССР составляла тогда 3,5 миллиона.

Без порядка в головах

Программы, подобные «Историческому процессу», конечно же, есть и на других каналах. Например, на «Культуре» Феликс Разумовский много лет ведет передачу «Кто мы?», транслирующую те же идеи. Происходит это в более мягкой форме, но и аудитория у передачи много меньше. Это тоже не случайно. На «Первом» вообще нет исторических передач — там только развлечения и замечательный послерейтинговый эфир для «Ночной России». Впрочем, немало исторических сюжетов представлено в других программах, которые могут напрямую и не касаться истории, например биографических — о великих артистах, генералах, государственных деятелях.

Историческая подоплека проскальзывает и в повседневном потоке — в сериалах, ток-шоу, в речах и оговорках ньюсмейкеров. Например, половина передачи «Судите сами» Максима Шевченко посвящена борьбе с американцами; в ней также идет презентация того, что существуют многочисленные заговоры против России. Многие будут удивлены, если им сказать, что все это рудименты феодального сознания. Оно воспроизводится благодаря мифу о всемирном заговоре против России, о том, что все жаждут нашей территории, ископаемых, хотят подчинить англосаксонской великую российскую культуру, атаковать наш язык — эта проблематика обычно упаковывается в ловкие публицистические дискуссии с «открытым финалом».

Еще одна мощная идеологема — идея «лихих 90-х». Нет ни одной страны мира, где время революций, формирования действующей Конституции было бы объявлено не только не героическим, но и морально опустошенным. Это своего рода зашифрованная смысловая трагедия внутри самой этой идеологемы. Или отменяйте Конституцию, или говорите, что, несмотря на трудности, 90-е годы привели нас к достаточно комфортной (при всех ограничениях), бездефицитной, более свободной, куда более гуманной жизни по сравнению с советской эрой.

Так наше телевидение выстраивает в головах миллионов заведомо противоречивые точки зрения, а в результате оказывается, что люди не готовы к современной жизни. У них нет содержательной консолидации по поводу фундаментальных вопросов: что такое частная собственность, миссия государства, умение власти управлять экономикой, общественный контроль, нет модели развития страны, самой системы жизни. Нет понимания природы коррупции, которая разлагает весь социум и стала сегодня не просто преступлением, а составным элементом хозяйствования, важнейшей частью экономики по-русски.

Без огласки

Напрямую к историческим воззрениям населения относится и тот факт, что на телевидении создается только видимость обсуждения, скажем, политического устройства нашей страны. Есть исторические сериалы, но нет политических или острых социальных. О прошлом — это в основном о крушении империи. А вот, например, об устройстве отношений в президентской администрации, о взаимоотношениях между партиями или об интригах в правительстве вы никогда ничего на ТВ не найдете. Ни в каком контексте, кроме обличительной «заказухи» на НТВ. Нет серьезных драматических сюжетов о коррупции, рейдерстве, чиновничестве. Есть у нас, конечно, «отдельные» негодяи. Злоумышленники. Но главные герои — капитан Глухарев или менты — все это преодолевают.

Не создается, а следовательно, не накапливается в обществе позитивный опыт.

Простые рецепты для подрастающего поколения

Наше телевидение воспроизводит рудименты разных идеологических систем, создает своего рода помойку в представлениях людей об истории, а значит, и об устройстве жизни. О том, что важно, а что нет, как оценивать прошлое, с какой точки зрения. Поэтому, уверяют многие телеформаты, пользуйтесь чужими стереотипами. Вам же говорят: лихие 90-е. Вы ведь не помните, вы были ребенком. Поэтому и считайте, что они были «лихие». Не думайте о том, что Россия оказалась редкой страной, которая перешла к принципиально иной системе существования практически без массовых жертв.

Исторические воззрения и в телеубеждении молодежи: копите деньги, любым способом много зарабатывайте — чтобы отдыхать на Майорке, встречать Рождество в Париже, покупать квартиру в Болгарии. Разбирайтесь в марках автомашин, в моде, еде, ресторанах. Учите языки, становитесь качественным (лучше — аморальным) офисным планктоном. И покупайте. Вы даже можете рассказывать анекдоты о власти, иронизировать, но главное — ничего не меняйте. В первую очередь свои взгляды на историю, на нынешнее устройство нашей жизни. Занимайтесь всем, что будет сулить вам разного рода удовольствия. Главное — не думайте о том, о чем мы, российское телевидение, вам не рассказываем. Взгляд на историю — также предмет ручного управления.

Десять способов сохранения в национальной памяти имени Сталина

Телевидение проводит огромную работу по сохранению уважения к Иосифу Виссарионовичу. Социологи утверждают, что ровно 20 лет назад, в конце 1991 года, примерно 12 процентов наших граждан считали историческую роль Сталина более или менее положительной. А вот в последние два года, по разным опросам, этот показатель вырос до 40–57 процентов. В четыре раза.

Могу обозначить десять техник, которыми пользуется телевидение для сохранения образа «вождя народов».

1 В общем-то, все понимают, что именно Сталин в XX веке — главный российский герой мирового значения. Только он по известности сопоставим с крупнейшими звездами во всех сферах человеческого существования. Именно Сталин воплощает идеалы социализма, империи, советского государства, нового человека и образа жизни, философии, мышления, политики, культуры. В некотором смысле он — суперстар. И телевидение транслирует именно этот масштаб. И дело тут не только в 84 сериях показанного на НТВ проекта «Сталин LIVE». С приближением дня рождения или смерти тирана на каждом канале страны идет не менее 4–5 таких передач в день. Причем неважно, в каком контексте, негативном или позитивном. Сталин, пусть и предельно странный, чудовищный, но выразитель коллективного российского «Я».

2 Дается как можно больше информации об Иосифе Виссарионовиче. В советское время мало кто знал о его детях, самоубийстве жены, о его частном и конкретном поведении, мелких чертах характера. Был образ гения в Кремле, не спящего по ночам, все знающего, принимающего все решения и т. д. Сегодня телевидение этот образ сохраняет и передает новым миллионам знания об этом демиурге отечественной жизни. То, что раньше было дефицитным, сейчас предлагается всем — широкий выбор любой информации о самом страшном и знаменитом злодее.

3 Кажущаяся объективность. Можно рассказывать все и обо всем. Как наказывал детей врагов народа, как в 1937–1938 годах за 14 месяцев были арестованы полтора миллиона человек и почти 600 тысяч расстреляны — все теперь можно обсуждать. От его сверхжестокости до прозорливости и мудрости. В небольшой пропорции обязательно сказать о жестокости великого правителя — это не мешает гордиться масштабом его личности. Важный прием современного телевидения — объективность в кавычках. Она подсознательно усиливает масштаб переживаний за эту личность.

4 Негатив все же не должен быть подавляющим — непременно меньше, чем разные формы позитивности. «Под управлением Сталина наш народ выиграл Великую Отечественную войну» и «совершил гигантский скачок в индустриализации страны». Критика должна быть «сложной», переплетена с другими оценками — это обязательное условие.

5 Пятое: дискуссионность. Нужно обязательно оставлять зрителям ощущение, что разговор еще не закончен. Дискутируйте, приводите свои доводы, обсуждайте с другими. Давайте поспорим, «пусть говорят», оценка всегда открыта — это также важный элемент сохранения интереса к Сталину.

6 Российскому телевидению очень важно вывести этот образ за пределы общепринятых моральных оценок. Подчеркнуть, что Сталин — это прагматика в интересах страны: использовать секретный договор с Гитлером, чтобы подготовиться к войне; «дожать» в Тегеране и в Ялте Рузвельта и Черчилля, чтобы обеспечить имперские интересы СССР. В этом случае не так важно, был ли он маньяком, убивал ли детей. Все ведь было подчинено «великой цели».

7 Сталин сейчас всегда рядом с нами. Телевидение, радио, газеты, как говорится, «Спасибо, что живой». У миллионов такое ощущение, что он здесь, всегда рядом. Он вот-вот постучит в вашу дверь.

8 Он, конечно же, харизматик, внушающий силу, гордость, даже благоговение. Главный герой российского культурного мифа. Важно, что когда идет телепередача или кинофильм о Сталине, ее зрители будут обязательно смотреть, а значит, ожидается огромный рейтинг и деньги для ТВ. Он лучший рекламный агент страны. О Сталине рассказывать так же важно, как ставить сериал о бандитах. Сталин — универсальный герой денег и смерти.

9 Телевидение утверждает: хоть он и тиран, но преодолевал хаос российской невнятицы. России никак нельзя без такого жесткого государя.

10 Дискутировать о Сталине — значит продолжать исповедовать основные принципы современной (вечной?) системы жизнеустройства: воровство, коррупцию, ручное управление, огромное значение личности правителя. Телевидение через интерес к Сталину сохраняет старые модели, развивает их и адаптирует к нынешним условиям. Они чудесным образом живы, воспроизводятся. Они — актуальны.

…Все мои рассуждения на тему мебели и обстановки связаны с желанием ощутить некий оптимизм по поводу моего недельного заточения. В комнате светло и все здесь мне по душе. Доходы мои скромны, но я умею быть экономным и получать допустимый максимум комфорта от имеющихся в моем распоряжении средств; под конец года у меня имеется несколько фунтов, и я готов их использовать для помощи какому-нибудь бедолаге, еще менее удачливому, чем я. Я позволяю себе одну маленькую причуду — всего одну. Полки четырех приземистых шкафов из дуба плотно уставлены томами в кожаных переплетах с золотым тиснением. Эти книги я собираю всю жизнь. Не угодно ли взглянуть: Петрарка, Расин, Босуэлл, Гете, Тургенев, Рихтер, Эмерсон, Гейне, Дарвин, Уинвуд Рид, Тертуллиан, Бальзак — величественная и космополитическая компания.

По моему мнению, должно существовать Общество по защите книг от жестокого обращения. Меня возмущает вид потрепанных, испорченных книг, ведь каждая из них — это забальзамированная душа, с той лишь разницей, что вместо савана и мазей используется кожаный переплет и типографская краска. Книга — это сконцентрированная человеческая сущность. Бедный Гораций Флакк так давно обратился в прах, но дух его, подобно насекомому, навеки застывшему в капле янтаря, здесь, на страницах этого тома в коричневом переплете. Вид полок с книгами должен вызывать в человеке благоговейный трепет. Если кто-то не в состоянии самостоятельно научиться должному обращению с печатным изданием, значит, следует этому обучить в принудительном порядке.

Если бы библиофилы из палаты общин приняли «Билль об улучшении сохранности книжной продукции», то в газетах, скажем, 2000 года, в разделе «Полицейская хроника» могли бы встретиться материалы следующего характера: «Полицейский участок Марилебон. Грубое насилие над эльзевировским Вергилием. Джеймс Браун, пожилой человек свирепой наружности, был обвинен по факту коварного нападения на экземпляр поэм Вергилия в издании „Эльзевир“. По свидетельству констебля Джонса, примерно в семь часов во вторник соседи пожаловались ему на поведение арестованного. Он был замечен сидящим у открытого окна с книгой, в которой делал пометки, загибал уголки страниц и совершал прочие недопустимые по отношению к книге вольности. Задержанный выразил сильнейшее изумление по поводу своего ареста. Джон Робинсон, библиотекарь из отдела повреждений Британского музея, засвидетельствовал факт очевидного насилия над книгой. Тридцать две страницы были загнуты, страница сорок шесть разорвана (длина разрыва — четыре дюйма), по всей книге — карандашные пометки и следы пальцев. На вопрос: „Что вы можете сказать в свое оправдание?“ — задержанный заявил, что книга принадлежит ему, и он волен делать с ней все, что угодно. Судья на это отреагировал следующим образом: „Ничего подобного, сэр! Ваша жена и дети также принадлежат вам, но закон не позволяет дурного обращения с ними! Вы приговорены к неделе принудительных работ, а означенный Вергилий подлежит юридическому отторжению“. Невзирая на протесты задержанного, его увели. В настоящее время книга находится в удовлетворительном состоянии и вскоре сможет покинуть пределы музея».

Это поистине чудесно, хотя мы все и успели к этому привыкнуть — я имею в виду возможность в любой момент пообщаться с этими давно усопшими мыслителями, ведь достаточно просто снять книгу с полки. Если я настроен на философию, то вот тома Аристотеля, Платона, Бэкона, Канта и Декарта, каждый из них готов поделиться со мной своими сокровенными идеями. А если мне хочется помечтать — пожалуйста, к моим услугам исполненная гармонии поэзия Гете, Шелли, Гейне, Китса, они ждут меня. А может быть, мне просто хочется развлечься долгим зимним вечером. Тогда я включаю настольную лампу и отдаюсь во власть какого-либо великого рассказчика. Лампа настольная, словно волшебная лампа Аладдина, так помогает общению с ним.

Автор определил книгу как «романическую быль». Быль — потому что события этой книги реально происходили в конце XVIII — начале XIX века и были описаны знаменитым мореплавателем капитан-командором В. М. Головниным, а также многочисленными очевидцами — моряками, священнослужителями, учеными, гражданскими и военными чинами. Историческая картина переносит читателя в трагический, преступный и вместе с тем героический период российской колонизации северо-запада Америки, когда несколько сотен русских мужиков пытались удержаться на тысяче верст первобытного побережья, заселенного воинственными племенами индейцев. А «романическая» — потому что в книге, естественно, широко использован авторский вымысел, без которого невозможно художественное произведение. Но все движения человеческой души в романе — любовь и ненависть, алчность и бескорыстие, трусость и мужество — никак не могут быть отнесены к чистому вымыслу, ибо без них оказалась бы вымыслом самая жизнь.

Книга сопровождается обширными примечаниями, основанными на исторических документах.

Еще одна книга из замечательной серии «Живая история. Повседневная жизнь». На этот раз речь пойдет о масонах.

Тайное общество, о котором знали все; замкнутая община, в которую мог вступить любой желающий; орден, провозгласивший себя вне политики и принимавший деятельное участие во всех придворных интригах, революциях и переворотах, — братство вольных каменщиков стало зеркалом противоречивой эпохи, в которой просвещение сочеталось с невежеством, научный прогресс — с шарлатанством, либерализм — с косностью, идеи равенства — с сословными предрассудками, а стремление к свободе — с рабовладением. Проследив за становлением масонства в Европе и Америке XVIII века, автор воссоздает на политическом и социальном фоне картину повседневной жизни членов братства: от обрядов посвящения, занятий и ритуальных трапез до преследований со стороны властей, рассказывает о наиболее выдающихся представителях масонского сообщества и том вкладе, который они внесли в материальную и духовную жизнь своего времени.

«Протопоп Аввакум: Жизнь за веру» Кирилл Кожурин

Протопоп Аввакум Петров (или Аввакум Петрович, 1620–1682 гг.) принадлежит к числу наиболее ярких фигур русской истории. С необыкновенной мощью явил он миру те качества, в которых отразился русский человек во всем многообразии его характера: несокрушимую волю, силу духа, страстность, готовность к самопожертвованию во имя великой идеи. Помимо прочего, Аввакум, несомненно, гениальный писатель, на столетия опередивший свое время. Написанное им в пустозерском заточении автобиографическое «Житие» — жанр, прежде немыслимый в отечественной литературе! — одно из самых сильных произведений не только русской, но и мировой словесности. Эта книга необычна прежде всего тем, что она принадлежит перу старообрядческого историка и дает именно старообрядческий, во многом непривычный и неожиданный для неподготовленного читателя взгляд на биографию «огнепального» протопопа, и на церковный раскол второй половины XVII века, и на всю русскую историю.

«Ким Филби» Николай Долгополов

Западные специалисты считают Кима Филби (1912–1988 гг.) наиболее известным из советских разведчиков. Британский аристократ, выпускник Кембриджа, он в 1934 году связал свою судьбу с советской разведкой, по ее заданию поступил на службу в СИС — разведку Великобритании. Карьера, которую сделал советский разведчик в рядах этой спецслужбы, поражает: в 1944 году он руководил отделом, занимавшимся борьбой с советской разведкой на английской территории, в 1949–1951 годах возглавлял в Вашингтоне миссию по связи СИС и ЦРУ. В итоге, по свидетельству одного из ветеранов американской разведки, «все чрезвычайно обширные усилия западных разведок в период с 1944 по 1951 год были безрезультатными. Было бы лучше, если бы мы вообще ничего не делали». В исследовании историка разведки Николая Долгополова, известного читателям по книге серии «ЖЗЛ» «Абель — Фишер», не только раскрывается ряд малоизвестных страниц жизни самого легендарного разведчика после его бегства в 1963 году из Бейрута в Москву, но и подробно рассказывается обо всей «Кембриджской пятерке», в состав которой входил Ким Филби.

«Яеонардо да Винчи» Софи Шово

Один из величайших гениев в истории человечества, Леонардо да Винчи (1452–1519 гг.) во многом остается человеком-загадкой. Он не был в полном смысле слова ни профессиональным художником, ни профессиональным ученым, но создал шедевры, равных которым история не знает до сих пор. Само его имя стало символом гармонии и красоты, совершенства и безграничности человеческого разума. Однако мифов и белых пятен в его биографии куда больше, нежели установленных фактов. Свой, во многом неожиданный взгляд на жизнь и творчество самого знаменитого представителя эпохи Возрождения предлагает французская писательница Софи Шово.

Трехчасовая зимняя программа, предназначенная для российских и иностранных туристов.

В сопровождении костюмированного гида гостям предстоит:

• знакомство с территорией бывшей царской загородной резиденции, памятниками архитектуры и красотами зимней русской природы;

• осмотр выставки «Вехи истории „Коломенского“», расположенной в комплексе Передних ворот;

• катание на русских тройках (45 мин.);

• фольклорная программа «Зима в „Коломенском“» в помещении XVII века, включающая чаепитие с блинами.

Возможен дополнительный заказ обеда по желанию заказчика.

Масленица в «Коломенском»

Праздничная сезонная программа «Масленица» продолжительностью полтора часа предлагается для всех категорий посетителей. В программе — экскурсия-прогулка по «Коломенскому», а также знакомство с обычаями проводов зимы и встречи весны, празднования Масленицы. Гости в сопровождении костюмированного экскурсовода:

• познакомятся с богатой историей бывшей царской загородной резиденции, с уникальными памятниками древнерусской архитектуры;

• в экспозиции Сытного двора осмотрят предметы прикладного искусства, связанные с празднованием Масленицы;

• вместе с участниками фольклорного коллектива поучаствуют в традиционных масленичных играх и забавах, которые пройдут в историческом помещении XVII века;

• отведают традиционные масленичные блины и чай.

Государственный музей Л. Н. Толстого

Москва, ул. Пречистенка, 11/8, тел. (495) 637-74-10

Музей великого русского писателя приглашает школьников поучаствовать в работе интерактивного литературного театра «Открытая книга». Здесь каждому ребенку помогут полюбить книги и познакомиться с лучшими произведениями мировой классики. Во время занятий дети совершат увлекательные путешествия по разным временам и странам, побывают в Древней Греции и Риме, в эпохах Средневековья, Возрождения и, конечно, в России XIX века. Занятия основаны на главной идее толстовской педагогики: «Творим вместе».

Прикоснувшись к образам литературных героев, ребята на короткое время станут участниками тех событий, о которых рассказывают книги, увидят отрывки из лучших экранизаций произведений русской и зарубежной литературы.

Музей истории водки

Москва, Измайловское шоссе, 73ж, тел. (499) 166-50-97

Сюда, наверное, лучше пойти без детей. Скажем, 8 февраля, в день рождения Дмитрия Менделеева, который, кроме периодической таблицы, имеет непосредственное отношение к самому русскому напитку. Впрочем, в музей можно прийти и в любой другой день, тем более, что работает он без выходных с 10.00 до 20.00 в Измайловском кремле. Экскурсии могут быть трех видов: просто экскурсия, дегустация с легкими закусками и дегустация с ужином.

За неполных два года под арестом (все время в одиночке в Алексеевском равелине) Чернышевский написал впятеро больше по объему, чем «Что делать?» — роман имел несколько черновых редакций, так что полное его научное издание со всеми вариантами и развернутым комментарием составило бы не меньше трех томов. 19 мая 1864 года состоялась гражданская казнь Чернышевского на Мытнинской площади (к слову сказать, это весьма редкая в России карательная мера, после декабристов ей были подвергнуты всего трое: поэт и переводчик Михаил Михайлов, Николай Чернышевский и основатель «Общества свободной Сибири» Григорий Потанин). С 1864 по 1871 год Чернышевский пробыл на каторге (первоначально ему дали 14 лет, потом, как в 1849 году Достоевскому, скостили вдвое), с 1871-го по 1883-й — на поселении. Когда ему в Вилюйске (Якутия) предложили подать прошение о помиловании, он ответил: «Сколько мне известно, я сослан за то, что моя голова и голова шефа жандармов графа Шувалова имеют разное устройство, — какое же тут может быть помилование?» В 1883 году ему разрешено переехать в Астрахань, а весной 1889-го — в Саратов, где он и умирает полгода спустя от кровоизлияния в мозг. Делались попытки освободить Чернышевского из Сибири — почти никто из великих русских каторжников не может похвастаться таким вниманием, но всякий раз ничего не выходило: русские революционеры шестидесятых и даже семидесятых были чересчур романтичны, эра террора и прагматизма началась в восьмидесятых, появились ребята типа Степняка-Кравчинского, но Чернышевскому они помочь уже ничем не могли.

Вот и гадай: почему он, «для чего ему такая почесть», откуда этот дикий перебор — всего-то за несколько статей, недоказанную прокламацию (где мужиков отговаривают от напрасного бунта) да за роман, номера с которым были немедленно конфискованы и существовали в ничтожном числе экземпляров? Да, «Что делать?» был абсолютным чемпионом среди подпольной литературы в смысле тиражей, похвал, восторженных откликов, но в чем опасность этой книги, далеко не самой читабельной?

Первое объяснение, самое поверхностное, хотя и верное: правительство в России борется не с реальной опасностью, а с ее призраком. Действует оно — особенно силовая, репрессивная его часть — чаще всего превентивно (как в случае с Ходорковским, якобы собиравшимся устроить государственный переворот, или с Тухачевским, будто бы собиравшим заговор военных). Герцен откровенно признался в письме к Огареву, что никакой «Земли и воли» нет, что организация — плод их пиаровских, по-нынешнему говоря, усилий и что о собственной революционизации Россия узнает из «Колокола» (естественно: раз за границей пишут, значит, так оно и есть). Тем не менее в «Землю и волю» верили все, и больше всех правительство. В этом смысле тоже ничего не изменилось: русской общественной жизнью по-прежнему управляет интеллектуальный центр из Лондона, где разместилась вся свободная Россия. Чернышевский в «Что делать?» опять-таки прямо говорит, что «новых людей» еще нет, но они будут, и вот он показывает, какими, с его точки зрения, им надлежит быть. Боролись не с реальностью — с ней-то бороться надо умеючи, требуются навыки, стратегия, умение считать на два хода вперед — а со словесностью, с отражениями и надеждами, сожалениями и намерениями. Происходит так потому, что российские чиновники, и прежде всего силовики, очень непрофессиональны, а имитировать деятельность им надо, вот и сражаются в основном с журналами и мечтателями.

На этом пути они бывают жутко изобретательны. Вот, скажем, пример из сегодняшнего дня: Борис Березовский, лондонский изгнанник, заявляет, что намерен вернуться в Россию в марте 2012 года. Все забегали: значит, революция (или переворот) будет в марте! Бред, казалось бы, какое дело мирозданию до планов Березовского, он каждую осень провозглашает конец противного режима. Но вот, допустим, последняя страница романа «Что делать?». «В Пассаж! — сказала дама в трауре, только теперь она была уже не в трауре», — и т. д. Все хорошо, но действие происходит в 1865 году. Значит, в 1865 году будет революция: «Надеюсь дождаться этого довольно скоро», — заканчивает автор, и дата, дата стоит в конце! 4 апреля! Что это значит?! Что революция намечена на 4 апреля 1865 года! Вот такую конспирологию они оттуда вычитывали, и думаю, что Чернышевский вполне мог послать читателю подобную шифровку — а может, заранее забавлялся, предвкушая, как полиция будет изучать с лупой каждую буковку его творения. Факт тот, что литература считается в России бомбой главным образом потому, что бороться с реальными угрозами тут умеют куда хуже.

Вторая версия сложней: Чернышевский в самом деле представлял опасность для русского самодержавия. Не потому, конечно, что был убежденным революционером, — его убеждения были весьма своеобразны, как у всех самоучек, а потому, что обладал железным характером, несгибаемой волей, фантастической трудоспособностью и выносливостью: из всех русских публицистов бурной эпохи Александра II он один мог рассматриваться в качестве серьезного организатора, а пожалуй, что и единственного кандидата на роль шефа всего подполья. Достоевский приписывал ему именно такие масштабы, а уж в людях он понимал. Чернышевский, может, и не был, но один из всех МОГ быть координатором гигантского заговора «нигилистов» — и потому, что был отличным конспиратором, и потому еще, что характерец у него был действительно дай бог каждому. В его публицистике больше всего поражает не сосредоточенная злоба, которой столько было, скажем, у Писарева или Благосветлова, но именно что ледяное презрение. Злобы-то особой и нет, прямо говоря. Просто его оппоненты — тупые жандармы, цензура, попы, либеральные болтуны, сам адресат «Писем без адреса», в котором угадывается император, — для него не люди, только и всего. Иной биологический вид. Позиция высокомерная, не особенно гуманная, и потому вызывающая такую животную злобу у этих самых оппонентов: перед ними существо другой породы.

Чернышевского не только боготворили, как мало кого — его еще и ненавидели так же исключительно, ни на что не похоже. Почему он вызывал такую несообразно интенсивную ненависть у Толстого, почему Тургенев (у которого с Толстым тоже были далеко не идиллические отношения) только что не выл от злобы при виде Чернышевского, почему его диссертация вызывала такую сосредоточенную ярость у представителей чистого искусства, хотя там написаны обычные глупости, — да, просто глупости, нормальная нигилистическая ерунда о том, что здоровое прекрасно, а увядающее безобразно? Что такого-то?

Но Чернышевского боялись и ненавидели именно потому, что он был ДРУГОЙ — и он действительно был другим: во-первых, самоучка, сам себя сделавший, взявшийся ниоткуда. Во-вторых, бесповоротно порвавший не только с религией, в лоне которой был воспитан, но и с гуманистической традицией, потому что выше гуманизма он поставил здравый смысл. Собственно, он потому и заинтересовал Набокова, что всю жизнь действовал вопреки этому здравому смыслу, против того разумного эгоизма, согласно которому нет никакой чести, а есть прагматика. Эта теория так бесила Достоевского, что он не уставал с ней полемизировать уже после ареста и даже гражданской казни Чернышевского: Лужин в «Преступлении и наказании» рассказывает все то же самое. Это как надо было разозлить Достоевского, чтобы он, сам каторжник, не постыдился выступить против уже арестованного Чернышевского, опубликовав в 1865 году злейшую карикатуру на него — «Крокодил. Необыкновенное событие, или Пассаж в пассаже» (с явной, конечно, отсылкой к финальному Пассажу из «Что делать?»)! Тут уж заговорила вся общественность: нехорошо, мол, — и продолжения не последовало, а скоро и журнал Достоевского «Эпоха» закрыли все за ту же неблагонадежность: для российской власти талантливый союзник, пожалуй, еще опасней, чем оппонент…

Чернышевский эту ненависть заслужил, честно заработал, поскольку он и впрямь существо иной породы, и именно сверхчеловеков этого типа он инициировал, будил, растил своим романом; Чернышевский мечтает не о социальной, а об антропологической революции — как Горький впоследствии. Немудрено, что его так полюбил Ленин: он первым увидел в «Что делать?» портрет новой человеческой особи, задатки которой он в себе ощущал. Задатки эти — исключительный ум, целеустремленность, сила характера — и полное отсутствие сентиментальности, а точней, того, что мы называем совестью. Что разумно, то и нравственно; что полезно, то и прекрасно. Чернышевского отличает изумительная, никогда в русской литературе не встречавшаяся глухота — не столько к чувствам, к эстетике, сколько вообще к иррациональному устройству мира. Он совершенно убежден, что человек управляется материальными стимулами; что стоит ему создать нормальные условия, и он будет хорош; что условности надо отбросить, потому что от них один вред и лишнее мученье. А условности — это у нас как раз брак («Прежде я тебя любил, а теперь уважаю», — говорит муж изменившей жене), честь (сословный предрассудок, не заслуживающий внимания), деликатность (форма лжи, трусости, уклонения от правды)… Между тем человек как раз и есть условность, конвенция, только это отличает его от зверя, и сам Чернышевский в быту только и делает, что соблюдает эти конвенции, отстаивает собственную честь и честь единомышленников, проявляет сострадание, а то и сентиментальность… Эстетическая глухота не означает нравственной, хоть и связана с нею; до конца вытравить из себя человека не удается никому — даже Ленин, слушая «Аппассионату», испытывает иррациональные порывы сострадания к своим бывшим и будущим жертвам; но в смысле стремления к полному расчеловечиванию Ленин, безусловно, человек Чернышевского и в огромной степени последователь этого русского Ницше.

Глупо было бы делать из Чернышевского предшественника террористов. Как Радищев, сугубый теоретик, казался Екатерине «бунтовщиком хуже Пугачева», так и Чернышевский, идейный, антропологический террорист, явно хуже и уж точно соблазнительней всякого Кибальчича с Желябовым. Штука в том, что Чернышевский не призывает ни к каким бунтам, он даже считает их лишними, кровавыми; революции, перевороты — все это не для России, поскольку она к ним не готова, достаточно массовыми они не станут, а талантливых и «полезных» людей убьют много. («Полезный» — его любимая похвала, высочайшая во всем его лексиконе. «Я тоже полезный человек, но лучше бы умер я, чем он», — сказано о Добролюбове. И Ленин так же отзывался о соратниках, заботясь о них не больше, чем смазчик о шестеренках.) Роль личности в России ничтожна, человек задавлен государством, и хотя социальные условия прежде всего, но для перемены этих социальных условий нужна сначала прослойка, готовая на многое. Тут он прав. И черты этой прослойки, как они изображены в «Что делать?», не могут не вызывать ужаса, да, — но и подспудной симпатии. Симпатия, точней, им не нужна — речь о восхищении.

Рахметов не единственный «новый человек», рассказам о которых посвящена вся книжка. Рахметов как раз не самый обаятельный герой — он узковат, суховат, нечувствителен к прекрасному (а Чернышевский был очень чувствителен, только представления о прекрасном были у него медицинские: что здорово, свежо, вкусно, то и отлично). И Лопухов, и Кирсанов, и Верочка — прекрасные, физически совершенные, сильные, чувственные, здоровые животные: с совестью всегда могут договориться, условностей не блюдут, мужская половина любит подраться, женская — предаться свободной любви или вкусно покушать… Нельзя особенно любоваться этими людьми, ибо страшно представить их рядом с собой, но нельзя, простите, не почувствовать абсолютной справедливости главного ответа на главный вопрос. Что делать в безвременье, что вообще делать, когда делать нечего? Ответ элементарен, в нем четыре буквы: СЕБЯ.

К этой и только к этой революции призывает Чернышевский. Ничего не изменишь социальным переворотом — зато если все постепенно обработают себя в духе Рахметова, научившись читать умные книжки и в случае необходимости спать на гвоздях, общественный строй переменится сам собой. Ведь он держится не на силе государственной машины, а на слабости подавляемых; не на мощи власти, а на трусости подданных. Стоит стать людьми, и жизнь станет человеческой — этот закон предложил бы я назвать законом Чернышевского или, если кому уж очень не нравится Чернышевский, законом социальной индукции.

Неважно, кого вы будете из себя воспитывать: Рахметова, Кирсанова или даже Рас-кольникова (Раскольников-то как раз в самовоспитании не нуждается, в нем слишком много человеческого и он мало склонен к работе над собой). Важно, что в процессе этой работы вы действительно станете человеком, и тогда вам не нужно будет убивать старуху, дабы убедиться в своей «особости». Читайте, таскайте баржу, медитируйте, левитируйте, изучайте любой вопрос, занимайтесь благотворительностью, сосредоточенно качайтесь — и вы станете тем, кто виделся Чернышевскому в роли сверхчеловека: самостоятельно мыслящей, сильной, умной личностью, которую нельзя нагнуть. Тот, кто работает, — и прежде всего тот, кто обрабатывает самый трудный материал, а именно собственную душу и плоть — обязательно будет приличным человеком, это главный закон бытия. Чернышевский так воспитал себя — и получился, как видим, не нигилист, а герой, мученик и неплохой писатель.

Этот его ответ нам сегодня очень хорошо бы помнить. Помню студенческую шутку времен моей юности: второй том романа Чернышевского «Что делать?» — «Заголя жопу бегать» — не был напечатан в России по цензурным соображениям. Но сейчас я думаю, что в этой шутке была, как обычно, доля истины. Если очень долго и целенаправленно заголя жопу бегать, обязательно куда-нибудь прибежишь.

5

Циклический характер русской истории замечен не мной, однако я люблю об этом поговорить больше других, поскольку набрел, кажется, на любопытные закономерности. Поскольку русская пьеса играется в разных декорациях, но с одним и тем же набором персонажей, очень любопытно бывает проанализировать персонажей именно с точки зрения этой типизации. Ну, например: какой русский писатель болезненно интересовался славянским и еврейским вопросом, отсидел и написал об этом одну из главных своих книг, был открыт певцом горя народного, поэтом-гражданином, издававшим самый прогрессивный журнал своего времени? Правильно, Солженицын и есть инкарнация Достоевского, и напрасно мы ищем в его текстах то, чего там нет: он не указатель путей, не вождь, не проповедник — он создатель полемических текстов, полифонических романов, где никто не прав до конца. Или еще поиграем: вот есть у нас Вышинский, полуполяк — то есть наполовину принадлежит к нации, которая долго и упорно враждовала с русскими. Он пес режима, поскольку замаливает грех меньшевизма. Он франт, циник, с особой жестокостью преследующий тех, кто сделал для советской власти куда больше, чем он. Он теоретик, в некотором смысле даже идеолог. Кто это у нас сегодня? Ну, ну, ну, горячо…

Так вот, сыграем еще раз в эту игру, которую так любят мои школьники и студенты. Кто у нас, подобно Чернышевскому, начинал с публикаций в критическом отделе самого прогрессивного журнала? Кто болезненно любил отца, кто женился на легкомысленной красавице, по которой все его друзья с ума сходили? Кто особенно интересовался проблемами эстетики? Печатался за границей и за это в разгар оттепели, как и Чернышевский, получил семь лет каторги? Кто был сдержан, тих, носил очки — но имел репутацию храбреца и циника? Кто всю жизнь вызывал иррациональную, непостижимую ненависть врагов — и обожание немногочисленных, но верных друзей? Кто был духовным вождем русского диссидентства и личным врагом большей части диссидентов? Кто написал автобиографический роман — только роман Чернышевского называется «Пролог», а книга, завершающая русское инакомыслие, называется «Спокойной ночи»?

Да Синявский, конечно. Чернышевский нашего времени, создатель нового типа человека — героя, который больше всего озабочен не этикой, а эстетикой. Тем, как человек думает, пишет и выглядит. Этого ему и не могут простить.

Я знаю, что Синявский был циником и, пожалуй, снобом. Но знаю и то, что он был героем, первым нераскаявшимся политическим заключенным, автором гениальной, небывалой прозы и пророческих статей. И я знаю, что если вести себя, говорить и думать, как Синявский, шанс сохранить достоинство и победить идиотов гораздо выше, чем если ты ходишь в стаде несогласных. Синявский сделал себя, как Чернышевский, — и победил, потому что главной его работой была работа над собой.

Вот интересно: доживи Чернышевский до января 1918 года, подписал бы он протест против разгона Учредительного собрания?

Наверняка подписал бы. Вместе с заклятым врагом Достоевским, доживи и он до того дня.