«Королева нефритов». Таинственное сокровище индейцев Южной Америки, о котором сложены легенды.
Гигантский синий нефрит, обладающий мистической силой.
Его веками безуспешно искали конкистадоры, авантюристы и ученые.
И теперь, когда тропический ураган, уничтоживший массивы гватемальских джунглей, открыл взору нефритовые копи древней индейской империи, в сердце давно исчезнувшей цивилизации отправляется новая экспедиция под руководством американки Лолы Санчес.
Отважная женщина намерена не только раскрыть тайну «Королевы нефритов», но и найти свою мать, бесследно исчезнувшую в джунглях…
Саре Прейслер
Откуда ремесленники ольмеков получали этот сказочный материал — полупрозрачный голубой нефрит? В поисках источника этого редкого камня научные экспедиции и охотники за сокровищами, неофициально именующие себя нефритистами, перерыли всю Центральную Америку — Гватемалу, Гондурас, Мексику и Коста-Рику… (После урагана «Митч») одна американская группа заявила, что нашла это легендарное месторождение — оно находится в центральной Гватемале, на участке размером со штат Род-Айленд, прилегающем к реке Мотагуа.
В начале нашего мира, когда новорожденная Земля была еще чиста и не запятнана человеческой глупостью, страной правил великий старый Король. Владел он долинами, морями, небом и всеми равнинами, властвовал над грязными городами и богатейшими провинциями, управлял скудными побережьями и величественными джунглями с их священным драконовым деревом, в коем обитал дух, заставлявший ствол и ветви, словно человека, истекать кровью при порезах. Но больше всех прочих своих владений Король ценил высокие голубые горы.
Горы эти сияли подобно самому небу, ибо в их недрах таился драгоценный нефрит, чистый, как вода, и прочный, как сердце женщины. Всего крупица камня могла стоить жизни тысяче шахтеров, так что состояние Короля было прочно обеспечено. Но все эти массы нефрита не могли, однако, сохранить его трон. Власть Короля охранял лишь один особый камень, за коим Король тщательно следил по совету своего придворного некроманта, горбатого Карлика, а ему о сей драгоценности поведали во сне боги.
Ибо речь идет не о простом кусочке нефрита. Нет, это был заколдованный, волшебный камень, прекрасный, как богиня, и стройный, как амазонка, своим великолепием возбуждавший людскую алчность — «Королева нефритов». Тот, кто владел ею (так сказали Карлику боги), мог не опасаться никаких врагов. Благодаря своему тайному оружию старый Король никогда не знал поражений; вырастив двух могучих сыновей, он собирался передать им трон в надежде на то, что они вместе будут справедливо править страной.
И так Король был счастлив до тех пор, пока не почувствовал, что к нему приближается злодей, которого не остановит даже волшебный камень.
Ибо этим злодеем была сама смерть.
— Настало время передать мой скипетр в надежные руки, — сказал Король принцам. — Вы будете править вместе.
— Но я хочу править один, — сказал Старший.
— А я не желаю делиться своей властью с этим негодяем! — заявил Младший.
Король и его сыновья начали спорить и спорили до тех пор, пока старик не понял, что словами тут не поможешь. Тогда он разделил свое королевство на две части и предложил сыновьям сделать выбор:
— Один из вас будет править пышными джунглями, где растет благословенное драконово дерево, а также роскошными городами и величественными голубыми горами, однако у него не будет нефрита, — сказал он. — Другой же будет править скудными побережьями и водоемами, пустынями и жалкими болотами, но талисман будет принадлежать ему.
— Тогда я возьму себе величественные голубые горы, а без камня уж как-нибудь обойдусь, — сказал Старший.
— А я возьму скудные побережья, водоемы и болота, зато талисман будет принадлежать мне, — сказал Младший.
Может показаться, что Младший проявил большую крепость духа, нежели его брат.
Но мы еще увидим, что это не так.
И вот Король умер.
Младший из его сыновей, прежде чем унаследовать трон, уже знал, что ни один хороший король не сможет править своей страной без прекрасной жены, и потому женился на круглолицей Колдунье, которая еще с юных лет была его любовницей.
Колдунья также любила младшего из братьев, с его пылающим взглядом и нежными руками. Страсть ее ничто не могло умерить — даже понимание того, что ее суженый слаб характером. Недостатком было излишнее любопытство; его внимание привлекало все странное, прекрасное и необычное — словно летящего на свет пламени мотылька.
Но поскольку у всех людей есть свои слабости, Колдунья благодарила богов за то, что ее любовник оказался всего лишь мечтателем — подобный недостаток не так страшен, как похоть, алчность, обжорство или глупость.
И вот они поженились, и Младший вместе со своей женой, слугами и своим призом — «Королевой нефритов» — удалился в пустыни, где они стали жить в мире и довольстве.
Но это продолжалось недолго.
Ибо вместо того, чтобы править своими владениями столь же искусно, как его отец, Младший брат поддался собственной слабости. Очарованный красотой и прелестью нефрита, он велел слугам принести камень в свои личные покои, дабы тайно им любоваться. «Какие тайны хранит талисман? — думал Младший. — Какой силой обладает?» День за днем правитель созерцал великолепие волшебного камня и вскоре уже не мог думать ни о чем, кроме его дивного совершенства, блеска, формы и чистоты. Он был настолько очарован, что забыл обо всем, включая еду. Словно пылкий любовник, Младший не покидал личных покоев и только и делал, что поклонялся камню.
И так он сидел в неподвижности, погруженный в созерцание и снедаемый чудовищной алчностью. Вскоре он сделался худым, как скелет, но отказывался есть и пить, все время поглаживая свое сокровище, а потом умер.
И осталась Колдунья одна, дабы править засушливыми пустынями и самой хранить сей нефрит. И много она печалилась освоем муже.
— Всех нас искушает то, что мы любим, и все мы рано или поздно уходим из этого мира, — говорила она, водрузив на голову корону и глядя, как оборванные подданные преклоняют колени. — Теперь, супруг мой, ты оставил меня одну — если не считать сокровища. Но зачем мне его защита? Не нужен мне был никто, кроме тебя, и все же, ради блага этих людей, я постараюсь не ударить лицом в грязь.
Тем временем старший из братьев продолжи свое пышное правление, владея нежными женами, толпами разодетых слуг, дворцами и библиотеками, легионами поэтов и солдат, величественными голубыми горами и роскошными джунглями с их удивительным драконовым деревом. И знал Старший, что нет на свете другого столь блестящего правителя.
И все же он не был счастлив.
Ибо, подобно своему Младшему брату, желал обладать нефритом. Подобно повелителю луж, пустынь и скудных побережий, лелеял он в своей душе образ сокровища. День ото дня желание его усиливалось — до тех пор, пока Старший не стал считать себя самым несчастным на свете человеком.
Тем не менее он не опустился бы до измены, напав на принадлежавшее брату королевство, если бы его не подстрекал к этому Карлик, служивший еще его отцу. Карлик лучше любого другого разумел все опасности, проистекавшие из наличия в одной стране двух правителей.
— Старый Король не ведал, что творит, когда делил страну, — сказал однажды Карлик Старшему брату, когда они вместе прогуливались в королевских садах, где порхали бабочки, шелестели ветви красного дерева, а в воздухе разливались ароматы мирта и календулы. — Я видел сон, предвещающий великие несчастья. Нынче ночью мне приснилась война между вашим королевством и страной, которой правит ваш брат; она обратит в руины наши города, в коих не уцелеют и малые дети.
— Нам сообщили, что мой брат умер, — заметил Старший.
— От идиотизма, государь.
— Однако его подданные продолжают владеть тем, чего не имеем мы.
— Это так. Они владеют камнем, и мы должны отобрать его у них, ваше величество.
— Но ведь это их наследство.
— И ваша смерть. Если мы отберем у них нефрит, ни один из этих голодранцев не сможет нам навредить. Представьте, как они будут нас бояться.
— Они будут дрожать и плакать от страха и никогда не посмеют поднять на нас оружие!
— Они будут беспомощными, как котята, и послушными, как женщины.
Посвятив вечер жертвоприношениям и молитвам, Старший согласился со своим советником.
— Проследи, чтобы армия забрала или отбила нефрит у родственников моего брата, — приказал он Карлику. — А если его не отдадут уговорами или за деньги, не стесняйтесь прибегнуть к более суровым методам.
— Каким?
— Заботиться следует лишь о том, чтобы нефрит остался целым и невредимым. Что же касается тех, кто будет тебе сопротивляться, можешь вырвать камень из их охладевших рук.
Так началась великая война.
С голубых гор, сквозь буйные, окутанные мраком джунгли, спустился легион солдат с золочеными копьями в руках, в нефритовых нагрудниках и серебряных шлемах в виде головы ягуара. И были эти воины страшны и свирепы.
Миновав пустыни и нищие побережья, войско сосредоточилось на белых прибрежных скалах. С алчностью глядя вниз, на королевство Младшего, воины ревели, как дикие звери, и потрясали копьями.
Сидевшая на деревянном троне Колдунья вздрогнула. Завидев в скалах врага, она бросилась в город, призывая к оружию самых сильных мужчин и самых крепких женщин.
Бой длился не один день, и, к своему крайнему изумлению, более сильный противник потерпел полное поражение. Одетые в лохмотья женщины-воины побережья простыми палками и яростным напором одолевали солдат Старшего с их золочеными копьями и нефритовыми щитами. Проявляя не меньшую доблесть, мужчины срывали с алебардщиков шлемы и голыми руками вцеплялись им в глотки или же обыкновенными косами отрубали им головы.
С боевых топоров воинов Старшего капала кровь, кровь обагряла их доспехи, кровь стояла у них в глазах.
То была их собственная кровь.
Благодаря нефриту захватчики не могли выиграть войну.
Но что мог сделать талисман перед лицом коварства и обмана?
На пятый день, когда победа войск Колдуньи была уже почти достигнута, троим лучшим воинам Старшего удалось разбить ее щит, и она устремилась во дворец. Пробежав через жалкие сады и скромные дворцовые залы, правительница вскоре достигла своих личных покоев, служивших хранилищем для нефрита.
И там увидела Старшего брата, поджидавшего ее в обществе Карлика и высокого худого Жреца с печальными глазами.
— Как я понимаю, ты осталась вдовой и теперь являешься законным владельцем камня, — сказал Старший. — Если будешь так любезна отдать мне сей пустяк, я сохраню тебе жизнь.
— Пока я владею этой драгоценностью, ни один враг не сможет меня победить, — возразила Колдунья. — А она принадлежит только мне.
Старший расхохотался.
— Думаю, — произнес он, — если мы поженимся, ты не сможешь называть меня врагом, а все, что принадлежит тебе, станет моим.
— Но я не хочу брать тебя в мужья! — закричала Колдунья.
— Придется, — сказал Карлик. — Ты забыла важную вещь — женщины ниже мужчин и потому не властны отказываться от предложения выйти замуж.
В полном соответствии с этой мудростью Старший приказал Жрецу немедленно исполнить соответствующий ритуал. И тогда тот усыпал дрожащую Колдунью цветами, прочитал над ее головой молитвы и заставил ее взять за руку Старшего.
— Теперь ты его супруга, — заключил он.
Но тут случилось нечто такое, чего не могли предвидеть ни Король, ни Карлик.
Когда худой, суровый и — следует это отметить — неженатый Жрец нагнулся над Колдуньей, дабы исполнить обряд, он заглянул в ее темные глаза и влюбился навеки.
Разумеется, его спутники ничего не заметили и, радуясь тому, что наконец-то завладели нефритом, с восторгом слушали предсмертные вопли воинов побережья, падавших под ударами золоченых копий.
Торжествующий Старший стоял посреди залитой кровью страны, рядом с ним пребывала в унынии его новая жена. Великолепный, сияющий синим светом камень наконец стал его собственностью. Талисман должен был обеспечить ему надежную защиту.
И он действительно защитит его от всего — но только не от самого себя.
Шли годы.
Со временем Старший брат стал очень похож на Младшего, — чары нефрита и его свели с ума.
Укрывшись в своем замке, стоявшем на самой высокой из величественных голубых гор, он смотрел и смотрел на «Королеву всех нефритов», теряя разум от алчности.
Вскоре Старший уже не мог смотреть ни на что, кроме своего сокровища, и тогда он приказал своим архитекторам построить в джунглях, в тени благословенного драконова дерева, великий город из сияющего голубого камня. А еще он приказал следующее:
— Спрячьте этот город в нефритовом лабиринте, что будет назван лабиринтом Обмана, — сказал он. — Ибо я владею сокровищем, которое наверняка привлечет внимание чужеземных воров и убийц. Вы должны сделать это, дабы сохранить меня, своего правителя, в безопасности.
И вот в тени истекавшего рубиновым соком великого драконова дерева был построен безумный Голубой город. Вход в него скрывался в колоссальном лабиринте, состоявшем из дьявольских нефритовых пассажей, запутанных так, что это невозможно выразить словами.
После этого Король перевел в находившийся внутри лабиринта город свой камень и своих людей. Он привел туда и свою супругу, но с повязкой на глазах.
Когда маска спала с ее глаз и Колдунья увидела свою клетку, она поняла, что никогда не сможет разгадать сей лабиринт, а значит, и не сможет бежать.
Прошло еще время, и по городу поползли слухи. Болтали, что на стенах лабиринта, где валяются трупы врагов Короля и мятежники замышляют измену, появились какие-то тени. Вообще болтали, что появилась тайная сила, которой королевские армии не смогут противостоять. Многие также утверждали, что Старший сын впал в слабоумие, не желая думать ни о чем, кроме заветного камня.
Карлик, ставший гораздо старше, понял, что даже тупой осел сумел бы дать правителю более разумный совет. Тем не менее он пытался спасти то, что осталось от королевства, и всячески подавлял все призывы к мятежу. Услышав о происходящем в лабиринте, Карлик в одну глухую ночь покинул королевский дворец и углубился в его загадочные хитросплетения.
Зная каждый поворот, хитрец скользил по лабиринту легко и быстро. Без страха проходил он мимо ловушек, обращенных и к Полярной звезде, и к морю, и к солнцу, и к пылающему югу, миновал подстерегавшие его гиблые топи, красноглазых ягуаров, ревущие потоки. Бежал он, ловко уклоняясь от грязи и камней, которые швыряли в него живущие на головокружительной высоте крикливые гоблины. Напрягая зрение и слух, он наконец заметил у стен лабиринта тени от чьих-то рук и ног. Слыша сладострастные вздохи и непристойные речи, Карлик осторожно продвигался вперед до тех пор, пока не достиг озаренного луной участка, где, сплетаясь, словно змеи, лежали Колдунья и Жрец.
— В лесу теперь много повстанцев, — страстно обнимая Жреца, выдохнула Колдунья. — Старший брат слишком слаб, чтобы оставаться на троне.
— Он многих восстановил против себя, — согласился Жрец.
— Он любит то, чем не имеет права владеть, — сказала она. — Мы поднимем против него армию и сотрем этот город в синюю пыль.
— Да! — простонал Жрец.
Вглядываясь, Карлик смог различить, что кожа у него землистая, а взгляд мутный.
— Через два рассвета наши силы осадят его замок и не оставят в живых ни одного моего врага.
— Да.
Укрытый тьмой, Карлик задрожал.
Назад во дворец он летел как на крыльях, озаряемый лунным светом, который постепенно становился все бледнее и бледнее, пока окончательно не исчез в лучах солнца. Ворвавшись в голубой дворец, Карлик промчался по коридорам, мимо стражей в нефритовых доспехах и влетел в тронный зал. Старший брат восседал, сгорбившись, на троне, сине-фиолетовая корона сбилась набок, пурпурный меч покоился в ножнах. Невидящим взглядом правитель окинул своих придворных, на коленях ожидавших его приказаний.
— Король, — сказал Карлик, — настало время подняться с трона!
Старший брат ничего не ответил, а лишь пристально посмотрел на своего советника.
— Измена! — крикнул Карлик. — Мятежники замыслили вас убить!
Король нахмурился, хотя было ясно, что ум у него по-прежнему детский.
— Вас замышляют убить по приказу Колдуньи, которая и сейчас оскверняет ваше ложе вместе со Жрецом.
— Я понял, — наконец отозвался Король, но с места так и не сдвинулся.
Целый час Карлик размышлял о том, что же делать, и когда небо озарилось лучами рассвета, пришел к выводу, что порядок придется наводить самому.
— Среди нас предатели, и мы должны взяться за оружие! — заявил он, снова явившись в тронный зал.
Придворные с готовностью согласились. Войско яростно заревело — как это было перед нападением на побережье — и ринулось на поиски Колдуньи и ее любовника.
Их обнаружили на королевском голубом ложе — обнаженные тела были тесно сплетены, губы распухли от поцелуев. И когда Король увидел свою жену в таком непотребном виде, то сразу сбросил с себя оцепенение, обнажил свой меч и обрушил его на головы любовников.
Но меч поразил только Жреца, ибо Колдунья успела ускользнуть.
Она помчалась по коридорам, призывая своих сторонников — до тех пор, пока из темных углов замка, а также из леса не появилась мятежная армия.
Началась вторая битва. В ней королевским войскам с самого начала сопутствовала удача. Ужасные клинки вздымались в воздух и обрушившись на головы повстанцев. Все еще сжимая в руках оружие, мужчины и женщины падали на землю и орошали ее своей кровью. Стоя над поверженными предателями, грозные алебардщики выкрикивали имя Короля. Но его неверная супруга была среди тех немногих, кого так и не достигла ярость королевских воинов. Пробившись вперед, она подобралась вплотную к мужу и занесла над ним свой меч.
Однако Старший оказался более проворным убийцей.
Выхватив нож, он поразил ее одним коротким ударом.
Чувствуя, что жизнь покидает ее, Колдунья обратила к мужу свое прекрасное лицо. Вспомнив темные глаза и медлительные нежные руки Младшего брата, она зарыдала.
— Проклинаю тебя! — сказала она Старшему. — Призываю те великие силы, что создали все низменное и все прекрасное, уничтожить этого Короля и все, чем он восхищается. Никто из твоих близких не спасется от моего проклятья, ангелы спалят твой город огнем, зальют его водой, а ты сам будешь гореть в аду. Любого, кто станет искать сей нефрит, постигнет та же участь. Каждый из смертных, соблазненных красотой камня, будет залит потопом, и буря станет трепать его до тех пор, пока он не очутится за воротами преисподней.
Она сделала еще один вдох.
— Но ты пострадаешь больше всех — мой муж, мой дьявол, хозяин моего ложа. Ибо я уничтожу тебя и все, что ты любишь. Ты мертв. Ты уже мертв. Мы оба мертвы.
И замолчала навеки.
Король похолодел от ужаса.
— Нефрит! — воскликнул он и ринулся во дворец, чтобы отыскать надежное место, куда мог бы поместить свое сокровище. Но не было во дворце такого безопасного места.
И тогда сей достойный собрат Дедала вспомнил о том, что совершил много лет назад. Приказав рабам забрать «Королеву нефритов», он бежал из своего безумного города. Проскочив мимо драконова дерева, изливавшего на землю реки крови, помчался дальше на восток и бежал долго-долго. И там укрылся в еще одном лабиринте, порожденном его собственным хитроумием, который он назвал лабиринтом Добродетели.
Что же представляла собой эта безумная головоломка?
Всего лишь загадку:
В этом потайном месте Старший и спрятал свое сокровище. Целыми днями он любовался его сверкающим великолепием и трясущимися руками гладил совершенные грани. С талисманом он разговаривал так, словно тот был живыми, и считал себя счастливейшим из смертных.
И тем не менее Король обманывался в своей вере.
Ибо боги услышали молитву Колдуньи и в их власти было разрушить ту защиту, которую давал камень своему владельцу.
И вот где-то высоко над землей, у самых врат Дымящегося зеркала, боги обратили свои взгляды на сие королевство, узрели убежище Старшего брата и пожелали, чтобы оно исчезло.
Слетел на землю гигантский ураган, обхватил своими могучими перстами и город, и его жителей, и его правителя, и нефрит. Под действием сокрушительной силы храмы рассыпались в прах, солдаты, тщетно вонзавшие мечи во враждебный воздух, улетели в небеса, словно попали в глотку богов. Кровь залила сады, и кости завалили дворцы, и вся эта буря нанесла страшный удар по человеческому тщеславию.
Король, сметаемый бушующим ураганом, холодеющими пальцами цеплялся за свое сокровище до тех пор, пока ветер не унес его прочь.
Вот так исчезли королевства Старшего и Младшего братьев. Тихо стало в лесах и горах. Ни одна птица, ни один дракон, ни один гоблин не нарушат покой потрескавшегося голубого дворца.
Прошли годы.
Поскольку Земля существует для того, чтобы служить людям, на ней снова возродилась жизнь, и зеленые чащи укрыли остатки голубого города, кровь и старые кости.
Были построены деревни, родились дети. Наши деды унесли с собой в могилу легенду о Короле и его коварстве. Вновь появилась и угроза. Ведь возродилась глупость, и теперь боги в своей великой мудрости снова смотрят на нас сверху и ждут, ждут…
Нельзя забывать собственных ошибок, дети мои. Надо помнить, что весь этот прекрасный мир покоится на костях ваших предков, кои умерли тяжкой смертью, поддавшись искушению.
Всегда помните о том, что где-то под сенью вашего города все еще лежит опасный камень, который некогда обольстил людей и погубил их.
Вся ваша жизнь протекает на могиле могущественного нефрита.
Так что извлеките урок из этой повести и всегда помните вот о чем:
Не ищите сей камень, не нарушайте его покой.
Тихий полумрак закрывающегося на ночь книжного магазина был внезапно нарушен появлением Хуаны Санчес, моей матери.
— Чудовище! — окликнула она, хлопнув створкой так, что колокольчики на двери жалобно застонали. — Ты здесь?
— Да! — откликнулась я.
— Лола, где ты?
— Сзади, ма. Подожди чуть-чуть.
— Ты мне нужна. Копии готовы? Меня ждет такси, — нетерпеливо сказала мама.
Длинные светлые волосы мерцали в полутьме, она нетерпеливо похлопывала спортивной сумкой, которую держала в руке. Притопывая по полу туристскими ботинками, мама расхаживала взад и вперед между книжными полками, пока я в подсобке заканчивала упаковывать третье издание «Таинственного острова» Жюля Верна.
Прижимая к себе драгоценные тома, я, Лола Санчес, наконец вышла в торговый зал своего магазина «Красный лев», что находится в городе Лонг-Бич, штат Калифорния. Мне тридцать лет, я худощавая, с черными глазами, люблю красные ботинки «Пэтси Клайн» и широкие, на западный манер, юбки. У меня большой рот с ямочкой на нижней губе, как после страстного поцелуя. Щеки широкие, и мне нравится думать, что я унаследовала их от благородных мексиканских семей; черные вьющиеся волосы лежат на голове, будто какой-то непослушный зверек. А вообще я всегда была чрезвычайно довольна своей внешностью, немного сожалея лишь о том, что нисколько не похожа на мать. Вот ее природа наградила орлиным носом, довольно плотным телосложением и слегка раскосыми глазами, которые в данный момент смотрели не на многочисленные произведения Конан Дойла, Райдера Хаггарда и Жюля Верна, а на ту скромную полочку, где стояли книги, которые я сама перевела и опубликовала в своем издательстве «Красный лев»: восьмисотстраничный испанский рыцарский роман «Приключения Эспландийца» и написанная в шестнадцатом веке на латыни научно-фантастическая эпопея сэра Томаса Мора под названием «Утопия». На этих потрясающих книгах красуется мой личный знак — красная кошка, которую я позаимствовала с герба Ричарда I (намек на то, что все, кто занимается книготорговлей, обладают, как этот король, львиным сердцем).
Время от времени книги воровали мои безработные покупатели.
Обнаружив, что на доходы переводчика не проживешь, я открыла магазин, специализирующийся на приключениях и фантастике — самых прекрасных из всех литературных жанров. С самого момента торжественного открытия, которое состоялось в 1993 году, я старалась сделать как можно больше для того, чтобы мои клиенты погрузились в восхитительную атмосферу приключений. По мере возможности я скупила лучшие личные библиотеки и оборудовала помещение мягкими кожаными креслами и изысканными книжными шкафами из орехового дерева. Подобная роскошь, разумеется, привела меня на грань банкротства, однако моя страсть ко всем этим авторам имела под собой весьма серьезное основание: мама лично принимала участие в потрясающих приключениях. Она преподавала археологию в Калифорнийском университете и являлась специалистом по нефриту. На протяжении последних тридцати лет мама регулярно совершала вылазки в гватемальские джунгли, кишащие ягуарами и древностями. Такая же неугомонная, как укротители львов и путешественники из романов Верна и Хаггарда, она сегодня вечером, то есть 22 октября 1998 года, вновь отправлялась в Гватемалу. Именно потому она и приехала сейчас в мой магазин — хотела забрать с собой репродукции некоторых карт и писем, а также одной древней «Легенды».
— Что ты там делаешь в темноте? — спросила я, выйдя в торговый зал.
Мама сразу начала поправлять мне волосы. Я была рада ее видеть; когда ее руки занялись моей шевелюрой, сердце издало веселый ясный звук, словно кто-то задел скрытый в душе колокольчик.
— Я как раз заканчивала кое-какую работу, — пояснила я.
— Покупателей было много? — Она стряхнула с моих плеч воображаемую пыль, жесткими пальцами расправила воротничок, после чего слегка клюнула меня в щеку.
— А сама как думаешь? — засмеялась я.
— Ну, не грусти. Все еще наладится. Хотя чем меньше времени ты уделяешь работе, тем больше времени у тебя остается на меня. Ты ведь не забыла, что я сегодня уезжаю? Готова спорить, что забыла. Вот что происходит, когда ты день и ночь сидишь в этом магазине и читаешь свои чертовы книги, вместо того, чтобы отправиться со мной в лес и увидеть своими глазами, на что действительно похож мир! Я тебе уже не раз говорила, Лола: пара дней в джунглях, и ты будешь твердо стоять на земле. Тебе это придаст уверенности в себе. Кстати, перестанешь тогда забывать, когда именно твоя мать уезжает из страны.
— Я и сейчас не забыла. И вообще не надо нервничать — я как раз собиралась сделать ксерокопии.
Мама многозначительно взглянула на меня.
— Знакомая история!
— И потом, я вовсе не предполагала, что приглашена в эту поездку.
— Ну, по правде говоря, в эту поездку ты как раз и не приглашена. — Своей железной рукой она обхватила меня за талию. — Я тут на скорую руку организовала себе небольшую, но утомительную прогулку. Собираюсь пройтись по следам старой доброй де ла Куэвы — она шла этим маршрутом, когда искала нефрит. Исключительно ради собственного удовольствия. — Мама откашлялась. — Только не подумай ничего такого — я говорю лишь в самом общем плане.
— Вчера вечером ты именно об этом и говорила — о том, что собираешься пройти по следам де ла Куэвы. И, кажется, де ла Росы. Я права?
Пожав плечами, мама отвернулась.
— Пожалуй. Только давай не будем говорить о Томасе. Это слишком печально — я имею в виду его гибель.
— Он умер от пневмонии.
— Так говорят. Хотя, кажется, никто не знает, где именно он похоронен.
— Я по крайней мере не слышала.
Мама нахмурилась.
— Думаю… твой отец немного опечален — хотя это и странно звучит. Возможно, я тоже. И потом, нам очень жаль Иоланду. Должно быть, она сильно скучает по своему папе.
Я кивнула.
— Мне тоже жаль ее. Мы не разговаривали с ней уже много лет, и…
— Ну да… Иоланда прожила с нами довольно долго, когда я заметила, что Томас — никудышный отец.
— Я знаю.
— Когда-то мы все дружили.
Я тронула ее за плечо:
— Мне очень жаль, ма.
— Давай лучше поговорим о де ла Куэве.
— Давай. — Я откашлялась. — Итак, старая добрая Беатрис…
— …первой из европейцев стала искать заветный камень.
— Я знаю эту историю лучше тебя.
— Сомневаюсь.
— Господи, там же еще была легенда о магическом нефрите…
— И проклятие…
— Потом путешествие в джунгли… Лабиринт Обмана и лабиринт Добродетели… лживый раб… несколько наивных испанцев…
Мама вскинула брови:
— И вот почему данную работу — если, конечно, я не ошибаюсь — можно отнести к разряду приключений. А значит, она должна быть у тебя на складе, и ты можешь снять для меня копию.
— Она где-то здесь, — кивнула я. — Через минуту сделаю тебе ксерокс.
— И с
— Письма я уже скопировала, — сказала я, расхаживая по залу в поисках нужного издания.
Через пятнадцать минут я все-таки нашла изданную в 1966 году книгу в коричневом переплете — написанное в 1541 году сочинение Беатрис де ла Куэвы «Легенда о „Королеве нефритов“, или Лживые и лицемерные россказни двуличных индейцев». Она стояла на верхней полке раздела «Великие злодеи времен колониальных захватов».
Мама подошла и стала держать меня за ноги.
— Осторожнее — ты ведь никогда не включаешь свет. А когда ты забираешься на эту стремянку, мне сразу начинает казаться, что ты вот-вот сломаешь себе шею.
— А еще хочешь, чтобы я отправилась в джунгли!
— Ну, в джунглях как раз вполне безопасно. А здесь всюду книги — прямо какой-то колодец смерти.
— Подожди, — сказала я. — Сейчас возьму ее.
Тут лестница вдруг покачнулась, мама вскрикнула, а я невольно схватилась рукой за книгу.
На миг я зависла в воздухе с «Легендой» вместо балласта. Мелькнула мысль, что эта сцена прекрасно символизирует все блага и опасности моей жизни — жизни книготорговца и одновременно дочери Хуаны Санчес. Затем книга выпала у меня из рук.
Спустившись к маме, которая посчитала случившееся еще одним поводом для того, чтобы обняться, я отнесла «Королеву нефритов» в подсобку, где стоял ксерокс.
— Немало людей умерли только потому, что прочитали эту книгу, — сказала я, устанавливая первую страницу на поверхность аппарата. Сухие и ломкие странички были испещрены многочисленными пометками, оставленными на полях кем-то из читателей.
— Положим, де ла Куэва пишет о нефрите очень убедительно, — возразила мама.
— «Волшебный камень, прекрасный, как богиня, и стройный, как амазонка, своим великолепием возбуждавший людскую алчность», — процитировала я. — Беатрис сама верила в эту историю. Иначе зачем тогда она все шла и шла через джунгли, в то время как ее люди умирали от истощения и дизентерии?
— Хотя бы из-за своего раба.
— Ты хочешь сказать — любовника.
— Того, кто привел ее туда.
Я кивнула.
— Того, кто ее предал.
Мы начали вместе вспоминать детали печально знаменитой мистификации, которая, собственно, и привела к публикации «Легенды». В 1540–1541 годах любовник губернатора Гватемалы Беатрис де ла Куэвы, слуга из племени майя по имени Баладж К’уаилл, который помогал ей переводить древнюю индейскую сказку о спрятанном в двух лабиринтах магическом нефрите, сумел убедить свою владычицу в том, что эти лабиринты находятся на другом берегу реки Саклук, в не нанесенном на карту лесном массиве Петен. Уверившись в этом, де ла Куэва вместе с ним отправилась в экспедицию, стоившую жизни десяткам рабов из племени майя и двадцати испанским солдатам. В своих письмах в Испанию де ла Куэва утверждала, что обнаружила лабиринт Обмана, то есть подпадавшее под это описание колоссальное беспорядочное сооружение, сложенное из зеленовато-синего нефрита. Возможно, она
— Голубой нефрит, — тихо сказала мама, вместе со мной заглядывая в книгу. — Неудивительно, что столько безумцев пытались его отыскать. Нефрит очень редко бывает голубым. Бирманский зеленый нефрит с ним не сравнится, китайский серпентин ему и в подметки не годится. А «Королева нефритов» (если, конечно, она когда-либо существовала в действительности) — это уже ценность редчайшая из редких. Ведь мы даже не знаем, где именно добывали этот камень. Собственно, за все время удалось обнаружить лишь несколько обработанных кусков голубого нефрита.
— Ну, ты же сама нашла несколько штук — ту маску в виде ягуара, кубки и кувшины.
Она кивнула.
— И разумеется, была еще стела. Которую в 1924 году нашел Тапиа.
— А еще те голубые обухи от топора, на которые наткнулся Эрик Гомара.
— Ты хочешь сказать — те, которые он у меня увел. Украл. Ведь это я должна была их найти — но он умчался в джунгли без меня.
— И где же это произошло? В Петене?
— Господи! Только не расстраивай меня разговорами об этом Гомаре!
— Ладно, ладно. Не надо так сердиться.
— Уже поздно. Впрочем… возвращаясь к теме Томаса — Томаса де ла Росы… Так вот, он все же сумел кое-что найти. Этот старый дурак думал, что «Королева» действительно там.
Замолчав, мама ущипнула меня за ухо.
— Я не хотела говорить, но ведь он повторил маршрут Беатрис. Прошел по следам сказки, как тот старый немец, Александр фон Гумбольдт. — Вздохнув, она стала такой задумчивой, что я не рискнула расспрашивать ее о загадочном немце. — Так-то вот. На моем пути еще встретится немало призраков.
Взяв книгу, она перевернула очередную страницу. Далее шел пассаж, в котором де ла Куэва описывает, как Старший брат провел Колдунью в королевство, охраняемое голубым лабиринтом Обмана, и запер ее:
«После этого Король перевел в находившийся внутри лабиринта город свой камень и своих людей. Он привел туда и свою супругу, но с повязкой на глазах.
Когда маска спала с ее глаз и Колдунья увидела свою клетку, она поняла, что никогда не сможет разгадать сей лабиринт, а значит, и не сможет бежать».
К этому абзацу я в свое время приписала:
«Относительно строчки „Колдунья поняла, что никогда не сможет разгадать сей лабиринт, а значит, и не сможет бежать“.
Употребленный здесь испанский глагол leer, в настоящее время буквально означающий „читать“, — производное от латинского legere, что означает не только „говорить“ или „рассказывать“, но также „собирать“ или „собираться“. От него также происходят среднеанглийское слово „legende“, то есть „легенда“ или „сказание“, и старофранцузское „legion“, что означает „собрание людей“. То, что де ла Куэва использует именно это слово, наводит на размышления. На одном уровне она указывает, что волшебница не может защитить себя от козней врагов (в смысле прочитать (или просчитать) ситуацию). На другом уровне это, возможно, игра слов, указывающая на неспособность Колдуньи собрать свои силы — то есть собрать вместе своих людей — в старофранцузском значении этого слова.
Данный пассаж заключает в себе интригующую загадку. Может быть, слово „читать“ следует перевести буквально?
Заслуживает дальнейшего изучения».
— Это еще что такое? — оторвавшись от моих записей, спросила мама.
Я бросила взгляд на страницу.
— А! Я подумывала о том, чтобы перевести эту работу для своего издательства. Тут была проблема с переводом.
— Сдаюсь! — рассмеялась она. — Тебе надо лечиться.
— Что?
— Пожалуй, я так и не смогу вытащить тебя из этого магазина.
— Мам!
— Лола! — Она устремила на меня свой сверкающий взгляд. — В твоем возрасте я убегала от тигров и попадала под обвалы. В твоем возрасте я жила настоящей жизнью. А ты под приключениями понимаешь чтение этимологического словаря!
— Ну да, а разве это не интересно? — отмахнулась я. — Так что ты об этом думаешь?
— Ну…
Хуана подперла подбородок рукой и несколько раз перечитала мои замечания.
— Ну и?.. — не унималась я.
— Да, да — ты права, — не глядя на меня, согласилась мама. — Действительно неясно, что имелось в виду.
После этого она вновь стала изучать этот пассаж — причем с таким вниманием, что, казалось, напрочь позабыла о моем присутствии. Вытащив из кармана карандаш, подчеркнула фрагмент текста, а затем начала напевать. Прошло несколько секунд, прежде чем я узнала тот грустный мотив, который она насвистывала в молодые годы, когда была чересчур увлечена какой-то работой. Уже много лет я не слышала, чтобы ма напевала.
— Так что ты думаешь? — снова спросила я. — Почему хмуришься?
Она покачала головой:
— Извини, Чудовище. Никак не могу сосредоточиться. — Протянула мне книгу. — Все мысли заняты предстоящей поездкой. — Она посмотрела на часы. — Видишь ли, у таксиста включен счетчик. И потом, я боюсь опоздать на самолет.
— Дело не в этом, — сказала я. Мама явно нервничала. — Тут что-то не так.
— Не глупи — все в порядке.
— Точно? Еще недавно ты упорно работала над статьей, а теперь вдруг срываешься и уезжаешь.
Она наморщила нос:
— С чего ты взяла, что я писала статью?
— Ты закрылась у себя в кабинете, обложившись картами, схемами и какими-то бумагами. И потом… я давно такой тебя не видела. — Я откашлялась. — Вчера вечером мы говорили по телефону с папой. Мы оба не можем понять, почему ты уезжаешь.
— Сейчас ты очень похожа на чересчур заботливую мать. Это ведь моя работа. И потом, я все тебе уже объяснила. Просто хочу отдохнуть.
— Но до сих пор ты никогда не брала отпуск.
— Разве? Ну, может, и так. Тем более я его заслужила — я ведь как будто сделала свою часть работы.
— Еще бы! — Я схватила ее за плечи. — Это же ты решила загадку стелы Флорес. Прежде всего…
— Ну, тысячу лет назад я и вправду перевела несколько бессмысленных надписей. Ерунда какая!
Мы говорили о самом поразительном, хотя и до сих пор недооцененном достижении, но даже воспоминание об этом триумфе не могло сейчас поднять ей настроение.
Мама поджала губы:
— Слушай, ну что ты беспокоишься? Я ведь только собираюсь немного погостить у твоего отца. Мануэлю это явно должно понравиться. А потом ради забавы несколько недель поброжу по старым маршрутам де ла Куэвы. Погуляю среди обезьян, а университетскими делами пусть пока займется младшее поколение.
— Ты же терпеть не можешь младшее поколение.
Она легонько боднула меня головой.
— Это точно. Разумеется, о присутствующих не говорю.
— Разумеется.
— Хотя после некоторого раздумья я готова признать, что этот Гомара…
— Эрик…
— Ну да. Что этот отвратительный бабник все же проделал в данной области некоторую работу, — она вновь указала на «Легенду», — которая может иметь отношение к твоим размышлениям над тем пассажем. Он тут кое-что нацарапал одневниках Гумбольдта — в них упоминаются лабиринты де ла Куэвы. В любом случае тебе стоит поискать это сочинение немца. «Путешествие в равноденственные области Нового Света» — так оно называется.
— «Путешествие»? — переспросила я, записывая на клочке бумаги название книги.
— Да. Он был в Гватемале в 1800-х годах, разыскивая королевский нефрит индейцев майя. Бедняга повторил маршрут де ла Куэвы — причем с очень похожими результатами. В университете есть хорошее издание его книги. Тебе стоит взглянуть, мне хотелось бы услышать твое мнение о ней. — Мама помолчала. — А твое наблюдение — ну, насчет записи, сделанной де ла Куэвой… я бы сказала, что оно совсем даже неплохое. Знаешь, ты очень умная девочка.
— Да неужели?
Мама похлопала меня по щеке, и я почувствовала, что она все больше и больше ощетинивается, словно еж, — так бывает всякий раз перед тем, как нам предстоит расстаться.
— Ну, не зазнавайся. И потом — может, ты все-таки кончишь копировать?
Завершив работу, я отдала ей пачку бумаг. Присев на корточки, мама тут же засунула ее в свою дорожную сумку, где уже лежали книги, кое-что из одежды и один из ее традиционных оранжево-розовых дневников.
Я взяла его в руки, но мама, не поднимаясь и не отрывая взгляда от сумки, ловко вырвала у меня дневник.
— Большое тебе спасибо, чудовище мое! — сказала она. — Будешь за мной шпионить — отшлепаю!
— Я просто изо всех сил стараюсь тебя задержать, — ответила я.
— Ну да. Конечно. Думаю, это так, — разогнувшись, согласилась она.
— Я тоже так думаю, — сказала я.
— Гм!
— Передавай привет папе.
— Само собой.
— Ты не собираешься… ну, заскочить к Иоланде? Чтобы выразить соболезнования?
— Боюсь, это было бы неудобно…
Я кивнула.
— Буду по тебе скучать, ма.
— Конечно, будешь! На кого я теперь буду кричать? И кто теперь станет выслушивать мои жалобы?
— Думаю, для этого ты кого-нибудь найдешь — раньше ведь находила. И потом, ты уезжаешь всего…
— На две недели. Если только погода не задержит. В общем-то совсем ненадолго.
— Две недели — это ерунда, — в том же стоическом духе отозвалась я.
Она посмотрела на меня:
— Чудовище…
И тут, поскольку мы обе весьма эмоциональны, наши глаза мгновенно покраснели, а носы начали подрагивать.
— Ох! — хором сказали мы и смахнули с глаз слезы, стараясь вести себя так, будто вовсе не плачем.
Поднявшись, она вновь обняла меня так крепко, что я испустила сдавленный крик. Ее светлые волосы разметались по моему лицу. Мама никогда не пользовалась духами, и сейчас от нее исходил абсолютно чистый запах мыла, смешанный с терпким ароматом твида.
— Ты мое милое чудное создание, — прошептала она. — Скоро увидимся. И все наверстаем.
В последний раз обняла меня, поцеловала, но когда она отворачивалась, в ее глазах я заметила какой-то макиавеллиевский блеск. Ма двинулась к двери, и я подумала, что мысленно она, наверное, уже в Гватемале и направляется в джунгли, чтобы побыстрее начать раскапывать свою любимую грязь.
Погружая сумки в багажник, таксист что-то недовольно бормотал. Стоя в дверях магазина, мама указывала, что делать.
— Пока, мое прекрасное чудовище! — крикнула она, отъезжая.
Должна сказать, что, когда она садилась в такси, я не испытывала ни дрожи, ни какого-либо трепета.
Никаких зловещих предчувствий не было и тогда, когда она помахала мне рукой и машина скрылась за углом.
Через четыре дня после того, как мама уехала, мой «пинто» заглох прямо на дороге, так что до Калифорнийского университета пришлось добираться на автобусе. Я собиралась встретиться с одним преподавателем английского языка, периодически сдававшим в «Красный лев» редкие книги. Просмотрев по дороге «Лос-Анджелес таймс» и уделив особое внимание статье под заголовком «Обильный сезон дождей принес облегчение опаленной зноем и опустошенной войной Центральной Америке», я вышла на своей остановке и по аллее, обсаженной пальмами, прошла в кабинет профессора, выразившего желание избавиться от своего собрания классических изданий Жюля Верна. Увы, наша встреча продлилась всего несколько минут и оказалась совершенно безрезультатной: меня уже опередил некий фанат Жюля Верна — миллионер из Уэльса.
Минут пятнадцать я таращилась на студентов-футболистов, а потом решила отправиться в научную библиотеку Калифорнийского университета, чтобы взглянуть на книгу, которую упоминала мама, — «Путешествие» Александра Гумбольдта. По контрасту со старинной архитектурой актового зала и библиотеки это здание было построено в строгой простоте модернизма стиля шестидесятых — бежевого цвета коробка с металлической лестницей.
Книги по археологии хранились на втором этаже. Беглый осмотр показал, что изданной в 1834 году книги Александра Гумбольдта «Путешествие в равноденственные области Нового Света» нет на месте. Зато удалось найти две монографии, написанные моими родителями в соавторстве с доктором Томасом де ла Росой: «Справочник по синтаксису языка майя» 1970 года издания и «Влияние трудов Кносорова на расшифровку языка майя» (1973 год). Здесь же был первый, уже слегка потрепанный, шедевр моих родителей: «Перевод надписей стелы Флорес: предпосылки к исследованиям бессмысленного текста майя» (1970 год, 1-е издание), а также новая, с иголочки, книга де ла Росы «Бессмысленное в иконографии майя: Прочитанные надписи стелы Флорес» («Оксфорд юниверсити пресс», 20-е издание, 1998 год).
Взяв книгу, написанную родителями, я задумалась над историей нашей семьи.
Мой отец, доктор Мануэль Альварес, родился в Мексике, а в данный момент возглавлял гватемальский Национальный археологический музей. Они с матерью впервые встретили Томаса де ла Росу — широколицего, в черной ковбойской шляпе — в 1967 году, на научном симпозиуме, посвященном знаменитой центральноамериканской реликвии, которая известна под названием стела Флорес. Великолепные фризы представляют собой панели (каждая высотой приблизительно в полтора метра) голубого нефрита, покрытые иероглифами майя; впервые их обнаружили в 1920-х годах в гватемальских джунглях в департаменте Петен.
Перевернув обложку «Перевода», я наткнулась на фотографию надписей стелы:
Мои родители расшифровали эти символы в шестидесятых годах, будучи аспирантами в Принстоне. Они использовали испанские тексты колониального периода, содержащие отрывочные сведения о системе письма майя (это мертвый язык, полностью расшифрованный лишь в 1980-х годах). Через два года изнурительной работы они, однако, обнаружили, что данный текст — если его можно так назвать — содержит полную бессмыслицу:
Рассказ нефрит некогда был я король нефрит жестокий король настоящий нефрит дорогой мой ты без потерял я тоже потерял я под величественный и нефрит знак нефрит обладал я змей пернатый
«Что же может означать подобная тарабарщина? — гадали они. — Что майя хотели этим сказать?» Прошел еще год, в течение которого они много раз проверяли и перепроверяли свой перевод, а потом моя мама погрузилась в чудовищную депрессию, считая все свои усилия никчемными, бесполезными.
Однако на самом дне колодца отчаяния ее вдруг осенила блестящая догадка:
В самый канун публикации злополучной статьи их опередил — на том самом симпозиуме 1967 года — радикал-марксист, революционер и одновременно гениальный гватемальский археолог доктор Томас де ла Роса, представивший в качестве доклада свой блокбастер «Бессмысленное в иконографии майя». Впоследствии доктор де ла Роса сделался чем-то вроде рок-звезды в области археологии.
Тем не менее мои родители не стали ему завидовать. Более того, трое ученых даже подружились, несмотря на активное участие доктора в гражданской войне между кровожадными военными и марксистскими повстанцами, вспыхнувшей в 60-х и продолжавшейся вплоть до подписания в 1996 году мирного соглашения. Дружеские отношения ученых выдержали все эксцентричные выходки де ла Росы — в конце 70-х годов он поставил под угрозу свою научную репутацию, организовав в гватемальских лесах поиски описанной Беатрис де ла Куэвой «Королевы нефритов». Пять лет подряд у нас даже жила его весьма капризная дочь Иоланда — после того, как де ла Росу обвинили во взрыве дома одного армейского полковника. Археолог, правда, отрицал, что именно он под видом нищей попрошайки проник в дом военного и взорвал там бомбу, которая убила молодого бухгалтера и серьезно ранила охранника-лейтенанта. Тем не менее, как должно быть ясно из приведенного выше короткого резюме, по причине крайнего национализма дружить с археологом было довольно сложно, и его союз с моими родителями долго продлиться не мог.
В 1977 году в ответ на уничтожение армией поголовно всех марксистов и многих крестьян партизаны убили двоих консервативно настроенных университетских друзей де ла Росы, что, кажется, довело того до нервного срыва. Ученый отошел от партизанского движения и с удвоенной энергией вновь взялся за науку; его патриотические взгляды проявлялись теперь в том, что он возражал против вывоза ценностей, найденных иностранными археологами в гватемальских джунглях, в заграничные музеи (включая музей Принстона). Протест иногда приобретал весьма причудливые и опасные формы: де ла Роса портил иностранцам запасы продуктов или даже заводил их далеко в джунгли, а затем бесследно исчезал среди зарослей. Выходки археолога достигли кульминации в 1982 году, когда мой отец-мексиканец едва не утонул в болоте. После этого мой дорогой папа стал испытывать такой страх перед джунглями, что чувствовал себя плохо, даже когда смотрел по телевизору какой-нибудь эпизод из «Тарзана».
С тех пор мои родители стали заклятыми врагами де ла Росы.
Первый признак того, что их ненависть к нему несколько поутихла, появился лишь две недели назад, когда мы узнали, что великий человек умер в джунглях от пневмонии; по неловкому молчанию отца и матери можно было догадаться, что они оба опечалены.
Увидев на корешке одной из книг выведенную золотом надпись «Де ла Роса», я вздрогнула — но не только из-за мысли о его недавней смерти. Я подумала о том, что дружба моих родителей с Томасом в свое время привела к моему знакомству с весьма своевольной Иоландой де ла Росой.
Иоланда была лучшим из всех моих врагов. Правда, мы не виделись уже восемнадцать лет.
Закрыв глаза, я представила себе, как размышляют — каждая о своем — книги на полках, и эта мысль представилась мне весьма умиротворяющей.
Затем снова открыла глаза.
Я все еще держала в руках написанный моими родителями «Перевод». Черные буквы на переплете уже начали выцветать, но меня это не смущало: мне нравилось, когда старые книги выглядят на свой возраст.
Вернув том на полку, я отправилась на поиски библиотекаря, который мог бы привести меня к фон Гумбольдту.
Библиотекаршу — без привычных очков, с длинной светлой косой и голубыми глазами — я нашла на первом этаже, возле стола справок.
— Как вы, должно быть, заметили, — любезно сообщила она, — у нас есть несколько книг, связанных с Гумбольдтом. Из них, пожалуй, особенно удачна работа Эме Бонплана… Что же касается «Путешествия» самого Гумбольдта… ну, должна сказать, что сейчас книга недоступна. Ее можно получить не раньше чем через несколько месяцев.
— Месяцев? — удивилась я. — А вы не могли бы сказать, за кем она числится? Может быть, этот читатель разрешит мне взять ее на пару часов?
— К несчастью, это строго запрещено нашими правилами. — Ее глаза, до этих пор рассеянно шарившие по экрану компьютера, внезапно уставились прямо на меня. — Впрочем, думаю, правила применимы лишь в том случае, когда данная персона заслуживает хотя бы некоторого доверия.
— Прошу прощения?
— Я сказала — заслуживает хотя бы некоторого доверия. Надо ли вести себя порядочно с непорядочными людьми?
— Простите, я все еще вас не понимаю.
Библиотекарша с явным осуждением что-то отстукала на клавиатуре и, подавшись вперед, с заговорщическим видом зашептала мне на ухо:
— Пожалуй, я назову вам имя того, кто просто-напросто украл отсюда Гумбольдта. Он у меня уже вот где. — И провела ладонью поперек шеи. — Если он ведет себя так, словно это его личное собрание, не принимая во внимание чувства тех, кто работает в этой библиотеке, — ну, тогда и я не обязана хранить в тайне его имя.
— Разумеется! — не моргнув глазом, согласилась я.
— Так вот, всему есть предел. Он держит эту книгу уже полтора года, хотя я посылала ему одно извещение за другим — а он на них даже не отвечает! Ни на одно! Это уж слишком.
— Конечно! — подтвердила я.
— Ну так вот — это Гомара, — скривив губы, выдавила она.
— Эрик Гомара? — заморгала я. Это имя мне приходилось слышать довольно часто. — Профессор археологии?
Бедная девушка слегка подалась назад и опустила подбородок.
— Вы с ним знакомы?
— Вовсе нет. То есть я его видела на разных приемах и тому подобных мероприятиях — моя мать работаете ним на одной кафедре. Она не раз упоминала о его ужасной репутации.
Девушка сразу успокоилась.
— Да уж! — с некоторым удовлетворением подтвердила она и, отвернувшись, принялась листать какие-то бумаги. — Теперь вы знаете.
И объяснила мне, как найти кабинет этого Казановы, должна признаться — пока я занималась его поисками, меня не отпускали мучительные мысли относительно ловеласов и поясов невинности.
Но едва я увидела профессора, все мои мечтания испарились. Мои эротические фантазии касаются в основном героических образов — вроде пожарных и полицейских — и совершенно не распространяются на болтливых преподавателей. Мужчина моей мечты должен быть задумчив, чрезвычайно мускулист и очень молчалив.
Этот тип не соответствовал идеалу по всем трем позициям.
— Здравствуйте, вы профессор Гомара? — Я поймала его, когда тот выходил из своего кабинета, квадратного оштукатуренного помещения, столь характерного для гуманитарных факультетов.
— Да, а что? — Гомаре было лет тридцать пять; отличаясь высоким ростом и плотным телосложением, он был безукоризненно одет — элегантные шерстяные брюки и белоснежная сорочка. Его большие, темные и очень проницательные глаза, вероятно, гипнотически воздействовали на студенток, но сейчас взгляд выражал явное раздражение. — Не называйте меня так, словно я старик. Здесь все зовут меня Эриком.
— Тогда здравствуйте, Эрик. Я тут разыскиваю одну книгу, и мне рекомендовали обратиться к вам. Кажется, вы ее задерживаете дольше положенного — я имею в виду «Путешествие» Гумбольдта.
— А, так вы говорили с Глорией!
— С Глорией?
— Ну, с одной из недовольных сотрудниц университета. Которая мечтает меня расстрелять. С библиотекаршей.
Я засмеялась.
— Ну да, с ней. Надеюсь, вы не…
Я собиралась сказать «Надеюсь, вы не возражаете», но Эрик уже проскользнул мимо меня со словами:
— Извините, но мой помощник сейчас работает с этой книгой — видите ли, я написал о ней статью, так что в ближайший месяц не смогу ее вернуть. До свидания.
— Но, профессор!
— Мне нужно идти.
— Профессор! Мы еще не закончили разговор.
Он снова повернулся ко мне, на сей раз проявив чуть больший интерес.
— Да?
— Моя мать рекомендовала мне посмотреть эту работу. Я собираюсь перевести кое-что из сочинений де ла Куэвы и считаю, что сочинение Гумбольдта будет для этого полезно. Собственно, вы ее знаете…
— Кого? Де ла Куэву? Давно уже не читал, но знаю, что она здорово повлияла на этого беднягу Гумбольдта.
— Да нет — вы знаете мою мать, Хуану Санчес.
Наступила пауза, после чего он сказал:
— Ах да! — И улыбнулся. — Значит, вы… вы ее дочь. Кажется, у вас… есть книжный магазин.
— Да.
— По-моему, я вас видел, когда вы околачивались на факультетских вечеринках.
— Я бы не стала это так называть! — огрызнулась я.
— Боже мой, да мы все только этим и занимаемся! Подобные мероприятия чересчур скучны, чтобы заниматься чем-то другим.
— Когда вы разрешите мне взглянуть на «Путешествие» Гумбольдта?
— Как я уже говорил… мисс… мисс… очевидно, Санчес.
— Лола Санчес.
— Ло-ла, — повторил он. — Значит, ваша мать интересуется фон Гумбольдтом?
Я еще раз объяснила, что Гумбольдтом интересуюсь я, а моя мать уехала в Гватемалу.
— Ах да, ведь я это знаю. Собственно говоря, даже просил ее взять меня с собой. Я ведь сам родом из Гватемалы. Жил там до поступления в аспирантуру. Но она сказала: «Нет, ни в коем случае». Увы, это прозвучало не слишком ободряюще. Надеюсь, вы знаете — иногда она делает вид, будто не относится к числу моих поклонниц. — Он немного помолчал. — И все-таки я, наверное, смогу вам помочь. Для настоящей дружбы семь лет оскорблений ничего не значат. — Он чуть улыбнулся и снова погрузился в раздумья.
— Профессор!
— Извините, я просто думаю. В данный момент я направляюсь в Хантингтонскую библиотеку, в коей являюсь читателем.
— Кем?
— Читателем. А там есть прекрасное собрание работ де ла Куэвы, изданных в восемнадцатом веке — если я не ошибаюсь, там есть и «Письма», и так далее.
— Я бы с удовольствием на них взглянула.
— У них также есть прекрасное издание «Путешествия» фон Гумбольдта. Если это вас интересует, можете проехать за мной в своей машине, и я проведу вас в читальный зал. Там вы можете взглянуть на эту книгу.
— К несчастью, мой «пинто» остался в гараже — сюда я приехала на автобусе.
— Ну что ж, в таком случае… могу вас подбросить, — предложил он.
— Вполне могу подождать до завтра, — возразила я.
— Подождать? Но если вы не спешите, к чему тогда весь этот разговор?
— Я не говорила, что куда-то спешу. Мне просто нужна эта книга.
— А я уже объяснил, что у меня ее нет. Так вы едете? — Он посмотрел на часы. — О Боже!
— Хорошо, еду.
— Ну и прекрасно.
Вот так, к своему удивлению, я оказалась его гостьей.
И вот старый «ягуар» Эрика Гомары, на крошечном заднем сиденье которого лежали кожаный портфель и несколько свертков (от одного исходил запах еды), погромыхивая, помчал нас в Пасадену.
— Вы уж извините за этот старый драндулет, — сказал он в самом конце путешествия, бросив в рот мятную пластинку, которую достал из кармана пиджака. — Увы, я просто не могу без него обходиться. Хотите мяты?
— Тут прямо перед вами машина, — невпопад ответила я.
— Так что же она делает в Гватемале? По-моему, там сейчас плохая погода.
— Что?
— Плохая погода.
— А, ну да — ливни с грозами. Но она же поехала туда просто в отпуск.
— Зачем?
— В отпуск.
— Да не может быть! Не могу себе представить, чтобы Санчес когда-либо ездила в отпуск.
— Ну, она поехала туда еще для того, чтобы повидаться с моим отцом — Мануэлем Альваресом.
— Альваресом? Куратором музея этнологии и антропологии?
— Верно.
Он покачал головой.
— Так он ваш отец?
— Да.
— Значит, они с вашей матерью… Но он такой маленький и робкий — как же он остался в живых?
— Что?
— Как — он — остался — в — живых?
— Она же не откусывает головы своим самцам. Только вам.
— Оп-ля! Поделом тебе, старый невежа. Но ведь они не живут вместе. В разводе?
— Они никогда и не были женаты. Моя мама не верит в брак.
Повернувшись, Гомара уставился на меня в упор.
— Так это он помогал ей с диссертацией? Я имею в виду ее работу по стеле Флорес — о том, что письмена не имеют смысла.
— Да-да, это он.
— Но потом де ла Роса побил их своей собственной статьей, верно?
— Вы и это знаете? Я бы предпочла сейчас поговорить о том, как вы придерживаете руль коленями.
— Извините, не буду настаивать, — секунду помолчав, сказал он. — Хотя мне хотелось бы на миг вернуться к другому вопросу…
— О моем папе?
— Нет, об отпуске вашей матери. Я в это не верю. Готов спорить, Хуана Санчес что-то ищет; отпуск
— Говорю вам серьезно — она взяла отпуск.
— Я просто хотел убедиться, что она не пытается меня обставить.
— Как в том случае с обухами от топоров?
— А, вы имеете в виду те нефритовые штучки! Да, это было просто великолепно. Лучшая находка в моей жизни. И все же послушайте: я тогда говорил ей, что и мне следует воздать должное — ведь именно я проделал всю работу! Но нет — ваша мать не захотела иметь со мной никаких дел. И уже потом, когда я вернулся, чтобы попытаться наладить отношения, и был весьма кроток и доверителен, и сказал ей, что она не просто служит для меня источником вдохновения, но и является образцом для подражания — как мать, или скорее, как отец, потому что она не слишком женственна, но…
— Вы в самом деле ей это сказали?
— …мне показалось, что сейчас она вот-вот обрушит мне на голову один из этих топоров.
— Что ж, возможно, она вас не любит.
— Да, конечно. Знаю, что она обо мне думает: что я здоровенный наглый сексист, который на факультетских сборищах пожирает все подряд, как и большую часть финансирования. Готов признать, что я именно такой и есть. Но это гораздо лучше, чем быть робким розовым кроликом, который писается от испуга каждый раз, когда она проходит мимо его кабинета. К тому же должен заметить, ей очень нравится орать на меня. «Профессор Гомара, вы большой самодовольный осел! Профессор Гомара, у вас этика аскарид». И так далее, и тому подобное. А я отвечаю: «Да, профессор Санчес, я большой самодовольный осел, у меня этика аскарид, но разве это не замечательно, что я получил медаль от Археологического общества?» Она начинает бушевать, но по глазам я вижу: ей это нравится. — Гомара фыркнул. — Думаю, что так.
Несколько секунд он молчал.
— Может, и мне стоит туда поехать? — наконец сказал он. — Взглянуть, что она там раскапывает — может, я тоже смог бы урвать пару-тройку интересных находок. Заодно полюбоваться, как у нее волосы встанут дыбом, когда она меня увидит…
— Похоже, вы по ней скучаете.
— Ну, что-то вроде этого. И еще хотелось бы узнать, что она задумала.
— Я бы вам этого не советовала.
— Боюсь, вы правы. Вероятно, дело того не стоит. — Он ударил по рулю обеими руками. — В любом случае, надеюсь, она получит удовольствие. Хотя кучи разбитых горшков и сломанных костей вряд ли стоят таких усилий. А если я туда поеду, вдовствующая королева наверняка заставит меня за это заплатить.
— Вдовствующая королева?
Эрик наконец сбавил скорость. Мы уже находились в зеленом раю Пасадены, всего в нескольких кварталах от библиотеки.
— Не обращайте внимания. Всего лишь ласковое прозвище…
— Ничего, — ухмыльнулась я. — Для вас у нее тоже есть несколько таких прозвищ.
Он мрачно усмехнулся:
— Готов поспорить, что да!
И наконец направил свой скрипучий ретромобиль на паркинг. Позади стоянки, сплошь уставленной новыми и новейшими моделями автомобилей, во всем своем величественном анахронизме возвышался великолепный Хантингтон. В лучах солнца сверкал белый георгианский фасад, обрамленный густыми, аккуратно подстриженными деревьями; яркие плакаты возвещали о проходящих сейчас выставках: «Уильям Моррис и книжный дизайн», «Образы современного Запада». В перестроенном поместье образца девятнадцатого века находились одно из самых дорогих в мире собраний старинных книг, чайный и книжный магазины, а также японский и шекспировский сады, сады роз и лекарственных растений. Поднявшись с низкого сиденья, я обнаружила, что Эрик открыл для меня дверцу. Выбравшись из тесных глубин «ягуара» и отдав профессору свой ноутбук, я последовала за ним в книжные закрома.
Я сидела в читальном зале Хантингтона за одним из обитых кожей столов. Рядом Эрик изучал рисунки из заранее заказанной старинной книги «Очерки путешествия в Центральную Америку». Сидя так близко, я ощущала аромат его одеколона. Хотя ему наверняка не исполнилось еще и тридцати семи, виски уже были тронуты сединой.
Я заглянула в лежавшую перед ним книгу. На каждом листе фолианта были оттиснуты изящные рисунки майя позднего классического периода. На странице 261 был изображен принц с затейливой прической, рот его был слегка приоткрыт, одежда образовывала причудливые складки. Принц стоял среди толпы, состоявшей из тщательно выгравированных змей, солдат, птиц, клыкастых чудовищ; все это походило на иероглифическую версию роденовских «Врат ада». Рисунки показались мне настолько прекрасными, что я затаила дыхание, ожидая, когда Эрик перевернет страницу.
Но продолжения я так и не увидела. Я уже говорила, Эрик в тот момент изучал «Очерки путешествия», но вместо того, чтобы перелистывать страницы, его руки были заняты тем, что извлекали из карманов запрещенную мяту (на стенах были развешаны предупреждения о том, что в читальный зал нельзя вносить еду и питье). Глаза же его вместо того, чтобы просматривать иллюстрации, казалось, были устремлены на совершенно другие объекты: сидевшую напротив аспирантку, помощницу библиотекаря и еще какую-то архивистку, которая, виляя бедрами, двигалась по залу. Пожалуй, это был какой-то отвратительный флирт вчетвером. Паря над изображением великого принца, Эрик одновременно отпускал по адресу всех трех женщин тихие, но страстные реплики: «Мне нравится твоя прическа, Саша»; «Вы снова читаете „Воспоминания“ Казановы?»; «Я был готов поклясться, что предельно сосредоточен, пока не почувствовал, как вы входите в помещение».
На меня эти фразы подействовали словно красная тряпка на быка. Как говорит моя мать, у меня имеется весьма скверная привычка доверять людям, а, несмотря на то что это, вероятно, свело бы ее с ума, я, пожалуй, уже начала находить кое-какие положительные качества даже в таком аморальном и амбициозном шовинисте и ловеласе, как профессор Гомара. Даже если бы его сексуальное поведение было настолько примитивным, что он опирался бы кулаками об пол, по той манере, в которой он расточал женщинам любезности и жевал мяту, все равно было видно, что это счастливый человек. А мне всегда нравились счастливые люди.
Словом, я всего лишь вытаращила глаза и с чувством прошептала, что он ведет себя отвратительно. Но тут поток профессорского красноречия внезапно прервала помощница библиотекаря:
— Мисс? Вот, пожалуйста! — И она подала мне пару книг.
Я положила их перед собой. Это было «Путешествие» фон Гумбольдта в зеленом переплете из телячьей кожи, а также «Письма» де ла Куэвы в красном переплете, куда более солидном по сравнению с хранившимся у меня простеньким изданием 1966 года.
Я приехала сюда читать фон Гумбольдта, но столь великолепное издание произвело на меня такое сильное впечатление, что я сразу открыла «Письма». Хотя я только что скопировала их для мамы, сама я не перечитывала эти письма уже несколько лет.
Напротив выходных данных была помещена иллюстрация, защищенная тонким слоем папиросной бумаги. Перевернув «вуаль», я увидела посмертный портрет Беатрис де ла Куэвы, которая после кончины своего предшественника и мужа, конкистадора Педро де Альварадо, стала правительницей Гватемалы. Заслужив репутацию деспота, де ла Куэва также прославилась неудачными поисками заветного нефрита. Ее амбициозность прекрасно передал автор портрета, художник Бронзино: зеленые глаза женщины смотрят на зрителя с вызовом, полные губы недовольно надуты, выражая как упрямство, так и скандально известную чувственность. Кроме простого покрывала из легкой полупрозрачной ткани, на правительнице черное бархатное платье с пышными рукавами, белым гофрированным воротником. Художник окружил даму книгами и розами, здесь же, подле локтя, кусок голубого нефрита и традиционный символ суетности всего земного — оскаленный череп.
Я просмотрела переписку де ла Куэвы за целое десятилетие. Кроме официальных посланий к Филиппу I и Карлу V здесь было знаменитое письмо к сестре, где содержалась информация о будто бы открытом ею лабиринте Обмана и описывалось, как она изучает иероглифы майя.
1 декабря 1540 года
Дражайшая Агата!
Мне чрезвычайно хочется шокировать тебя этим письмом. Знай, что в данный момент я нахожусь в знойных и душных джунглях, и когда я вожу пером по этой странице, совершенно обнажена, в то время как мои ноги растирает весьма статный мужчина, который учит меня понимать загадочное рисованное письмо дикарей. Ты поражена? Мне доставляет великое удовольствие сознавать, что ты НАВЕРНЯКА шокирована.
Смотри, дорогая Агата, — вот особый знак, которому любовник научил меня во время сегодняшнего роскошного урока.
— Этот символ означает нефрит, моя правительница, — сообщил мне Баладж К’уаилл (ибо таково его имя), взяв меня за руку и изобразив ею сей причудливый знак.
— Для женщины это плохое слово,[1] — ответила я.
— Тем лучше, любовь моя, — ибо ты и вправду худшая из женщин. Пусть это будет твоим знаком.
Сказав это, он начал целовать меня в разные необычные места, что мне весьма понравилось, и тогда пришлось согласиться, что я и вправду чрезвычайно испорченная дама.
Когда же я пришла в чувство и наш урок возобновился, мне пришло в голову, что символ, означающий нефритовый камень, и в самом деле весьма любопытен и красив. Возможно, подумала я, Баладж К’уаилл прав, и я должна принять иероглиф в качестве своего геральдического знака. Ибо я поверила, что он символизирует мое будущее.
Позволь объяснить почему.
Я уже рассказывала тебе об удивительной истории, которую мой мальчик помогает мне переводить: она повествует о Короле, жившем в городе, выстроенном из голубого нефрита, и о прекрасном огромном камне, обладатель которого становится непобедимым. Тем не менее никто из смертных так и не заявил на него свои права. И все потому, что столетия тому назад талисман был спрятан старым Королем где-то в джунглях, в двух лабиринтах: один из них называется лабиринтом Обмана, другой — лабиринтом Добродетели. Раньше я считала, что это всего лишь сказка, и собралась исследовать эти джунгли просто забавы ради…
Теперь же я знаю, что «Королева нефритов» действительно существует, а значит, и Король реален, как и прекрасная двуличная Колдунья — ибо вчера наш лагерь оказался у самых дверей первого лабиринта! Лабиринт Обмана — это весьма извилистое сооружение из прозрачного голубого камня — настоящее чудо, подобное Колизею или загадочному сфинксу. Строение чрезвычайно сложное, с множеством запутанных пассажей и тупиков. Я полагала, что сей любопытный лабиринт будет очень трудно пройти, но мой друг заверяет, что я его обязательно преодолею.
А потом — кто знает, что может случиться? Кто знает, какого рода власти я смогу достигнуть? И какого рода король будет на моей стороне?
Не считай меня безумной. Ты ведь знаешь, меня всегда привлекали мрачные тайны истории. Только подумай, какое путешествие я уже совершила! Выйдя из старого города Гватемала, мы миновали руины и прошли к северу, к древним лесам, которые прорезает небольшая речка Саклук.
Это освежающий, приятный ручей, который, как я понимаю, бывает разным, но в данный момент он представляет собой узкий поток кристально чистой воды, очень спокойный и тихий. Лабиринт Обмана находится у самого его устья.
Прилагаю карту первого этапа нашего путешествия:
Ну, разве это не потрясающе? Разве ты не переживаешь за меня?
Когда я вернусь, если Господь того пожелает, более могущественной, нежели сейчас, то обязательно обо всем тебе напишу. Да, если мне улыбнется удача и я разгадаю головоломку, а также пройду через лабиринт Добродетели, то смогу осыпать тебя богатствами, а возможно, и смуглыми красавчиками вроде моего Баладжа К’уаилла — как ты того заслуживаешь, моя дорогая Агата.
Твоя любящая сестра
— У вас тут есть какие-нибудь словари? — спросила я библиотекаря, прочитав примерно треть «Писем» де ла Куэвы.
— Любые, мэм.
Несколько месяцев назад, изучая перевод «Легенды», я нашла лингвистическую загадку в использовании слова «читать», а теперь обнаружила еще одну.
В своем письме Агате де ла Куэва так пишет о лабиринте: «Строение его чрезвычайно сложное, с множеством запутанных пассажей и тупиков. Я полагала, что сей любопытный лабиринт будет очень трудно пройти…»
В последней фразе де ла Куэва использовала термин
Откинувшись на спинку стула, я представила себе де ла Куэву, пробивающуюся через гватемальские джунгли, чтобы добраться до скрытого в лабиринте нефрита. Этот ли образ она пыталась передать? Я повертела в руках ручку, пытаясь представить, можно ли перевести это без длинного ряда примечаний, однако, поддавшись привычке откладывать дела в долгий ящик, вновь позволила себе расслабиться, отвлечься. Оказывается, пока я читала, в двух рядах от меня появилась какая-то женщина, увлеченно перелистывавшая книгу рисунков Рафаэля. Сидевший в трех рядах от меня Эрик теперь вел себя вполне прилично. Подперев рукой щеку, он с вновь проснувшимся интересом изучал свой фолиант с рисунками майя. «А ведь мне кое-что нужно сделать», — подумала я. В окнах читального зала виднелось быстро темнеющее небо, и я решила по электронной почте переслать возникшие вопросы на собственный компьютер в «Красный лев» — пока библиотека не закрылась.
Но когда я включила ноутбук и машина загрузилась, я вдруг обнаружила, что еще три дня назад мама прислала мне сообщение.
Привет, Ужасное Создание!
Думаю, ты будешь рада узнать, что эта поездка твоей старой матери против обыкновения не обернулась полным провалом. Должна, правда, сказать, что полет был настоящим мучением; никак не могу понять, почему авиакомпании считают себя вправе унижать пассажиров, подавая вместо еды какие-то несъедобные обезвоженные катышки. К счастью, я захватила с собой стручковый перец и свинину, которыми, разумеется, пришлось поделиться с соседями, рыдавшими над своими тарелочками с пластмассовым сыром и фальшивой рыбой. Они, однако, отплатили мне тем, что купили три порции достаточно неприятного алкогольного напитка (охлажденное каберне!), который, правда, с каждым разом казался все более приемлемым.
Когда мы приземлились в Гватемале, я сразу отправилась в Музей этнологии и археологии, где состоялась весьма приятная встреча с твоим папой — с пикником в Нефритовом зале. Мы вспоминали старую добрую стелу Флорес и старого Томаса де ла Росу, да так, что впали в игриво-романтическое настроение… впрочем, довольно об этом. Наше рандеву уже закончилось, а теперь я собираюсь отправиться в джунгли — именно поэтому я и пишу тебе сейчас.
Кое о чем я тебе не сообщила, но собираюсь сообщить теперь, перед уходом — просто ради собственного спокойствия.
Ты была права, моя милая, сюда я приехала не в отпуск. Я приехала в Гватемалу потому, что, как мне кажется, решила одну проблему, и, стало быть, могу открыть здесь нечто важное.
Думаю, я разгадала старую загадку.
Помнишь, я попросила тебя скопировать ту «Легенду» плюс переписку? Я тогда не сказала тебе, зачем мне это нужно. Так вот — послезавтра отправляюсь в лес Петен, чтобы найти там лабиринты Обмана и Добродетели, а также нефрит, который описывает де ла Куэва.
Это похоже на безумие, но я больше не считаю, что данный рассказ порожден лишь игрой воображения.
Почему я ничего тебе об этом не сказала? На то были свои причины. Отчасти я боялась: ты решишь, будто я схожу сума.
Однако я слишком тебя люблю, чтобы промолчать об этом сейчас. Хочу, чтобы ты знала, о чем я думаю, что делаю и что собираюсь сделать.
Имей в виду, больше никто ничего не знает — даже твой отец. И ты никому ничего не говори.
Сегодня вечером я покидаю город Гватемала и отправляюсь в Антигуа, чтобы провести тихую ночь наедине с собой. А потом поеду, где на машине, где автостопом, на север, в ту часть леса, где его разрезает река Саклук. Там поднимусь вверх по течению и попробую что-нибудь откопать.
Это не займет много времени. Две-три недели, как я уже говорила.
А потом вернусь домой, к тебе, моя Лола.
Возможно, я вернусь с чем-то действительно выдающимся. С доказательствами существования лабиринта Обмана? С фрагментом из затерянного голубого города? Или даже с нефритом?
Не думай, дорогая, что твоя старая мама совсем спятила; у всех нас, археологов, есть свои мечты и фантазии — иначе где бы мы были сегодня, если бы свихнувшийся сэр Артур Эванс не начал бы перекапывать Грецию? Представь себе, что мне действительно удастся открыть нечто выдающееся — с каким удовольствием я буду смотреть, как Гомара хнычет и плюется, и таращит глаза оттого, что Вдовствующая королева (прозвище, которым наградил меня этот простофиля) оказалась детективом получше его самого.
И потом, ты должна припомнить, что в прошлом мне уже удавались подобные вещи. Разве я не внесла свой вклад в археологию?
Тем не менее успех со стелой Флорес пришел ко мне очень, очень давно. И мне кажется, теперь представился еще один шанс на то, чтобы… В общем, еще один шанс, и точка.
Когда я пишу эти строки (сейчас я у твоего отца, отправляю тебе электронное письмо с его компьютера — до чего же это странные устройства!), дождь стучит в окна, время от времени налетают небольшие порывы ветра, и вообще природа суетится, словно обезглавленная курица. Возможно, это даже к лучшему — до нас с Мануэлем дошли слухи о том, что после оползней в центральном горном массиве были найдены голубые нефриты. Правда это или нет, не знаю. Разумеется, это меня только подстегивает. Я нисколько не боюсь промокнуть и запачкаться, особенно если учесть, что меня ждет. Плюс причины, по которым я собираюсь туда отправиться.
В любом случае, через несколько дней позвоню. У тебя ведь есть телефон твоего папы? Его мобильный: 502-255-5544.
Любящая тебя
P.S. Помнишь, ты спрашивала насчет «Королевы нефритов»? О том, как перевести тот пассаж?
Тогда ты натолкнулась на нечто.
Невидимые старинные часы пробили пять. Библиотекарши не спеша проплывали по читальному залу, говоря между собой, что до закрытия осталось совсем немного. Исследовательница Рафаэля уже ушла. Одну секцию осветительных ламп уже отключили, и задержавшиеся читатели оказались между светом и тьмой. Все эти последние полчаса я с некоторым содроганием вновь и вновь перечитывала мамино письмо.
— Она не сказала мне всей правды! — громко прошептала я.
— Что? — спросил Эрик. Он уже встал и прилаживал на плече свою сумку.
— Так, ничего. Разговариваю сама с собой. — Я закрыла компьютер, чтобы он не смог прочитать сообщение на мониторе.
— Ну, легкая шизофрения никому не повредит. Пора, однако, двигаться, Сивилла. Едемте, я отвезу вас домой.
— Нет, спасибо. Разве что… Возле университета есть автобусная остановка — подбросьте меня туда.
— Я не позволю вам ехать на автобусе до Лонг-Бич. А раз я вас везу, надо будет потом поужинать. Я думаю, вы уже ангажированы.
— Ну… — неуверенно протянула я.
— Что?
Взглянув на Эрика — его волосы с одной стороны немного растрепались, — я вдруг поняла, что мое решение относительно ужина не имеет никакого отношения к маминому письму, на которое я просто не знала, как реагировать.
— Послушайте, я сегодня не успела прочесть ни одной страницы из Гумбольдта, — пожав плечами, сказала я. — Если вы отвезете меня домой и немного расскажете о том, что его связывает с де ла Куэвой, я вас чем-нибудь накормлю. Как насчет кофе и бутербродов? Думаю, это все, что я могла бы предложить…
Смерив меня взглядом, Эрик весело ухмыльнулся:
— Это что, гнусное предложение?
— Ни в коем случае.
— Как недвусмысленно! — Он окинул взглядом мою юбку и ботинки. — А знаете что? Это правильно. Я и в самом деле не думаю, что мы с вами…
Я кивнула:
— Согласна. По правде говоря, мне нравятся пожарные и бравые полицейские.
— Пожарные? — переспросил он.
— Да. Пожарные — немногословные и мускулистые.
Эрик с его брюшком, волосами и бездонным карманом мяты под это описание явно не подходил.
И ничуть не сожалел об этом.
— Должен признаться, мне приходят на ум кое-какие весьма неприятные ассоциации — по Фрейду, — сказал он, изображая пальцами некоторые пожарные инструменты. Затем поднял мой компьютер, который я как раз подумывала взять. Другой рукой он подхватил свою спортивную сумку. — Тем не менее, — жизнерадостно сообщил он, — после того, как мы все выяснили, я также должен вам сказать, что просто не в силах отказаться, если мне предлагают пищу или аудиенцию. Даже без секса.
С этими словами мы тронулись в путь.
Часом позже Эрик сидел у меня на кухне, но когда я начала искать, из чего бы сделать бутерброд, он порылся в своем портфеле и вытащил оттуда длинный белый, пряно пахнущий цилиндр, завернутый в вощеную бумагу.
— Не надо ничего готовить, — сказал он. — Вот, захватил кое-что с собой. Вам тоже стоит попробовать — бесподобная вещь.
— И как же вас угораздило таскать в портфеле гигантский сандвич?
— Я люблю готовить. И поесть люблю. И люблю всегда быть ко всему готовым. Так что приготовьте кофе, возьмите нож и присаживайтесь.
С этими словами он начал разворачивать латинскую версию английского «охотничьего сандвича». Мягкая булка была начинена мясом, паштетом, маленькими маринованными помидорами и стручковым перцем.
Эрик потянул носом воздух.
— По-моему, здорово пахнет. Я горячий сторонник смешения разных тенденций — как в кулинарии, так и в других сферах.
— Что?
— Да так, ничего.
Я поставила на плиту кофейник и достала из буфета пару бокалов и маленькую бутылочку бренди, из которой моя мать любила наливать себе по воскресеньям. Затем отломила половину плитки темного шоколада, который Эрик целиком погрузил в кофе. Пока мы ели (сандвич был горячим, сочным и вкусным), он сидел развалившись и, размахивая руками, говорил о научных экспедициях девятнадцатого века на «дикие континенты», о том, как суровый евангелизм средневековых завоевателей, вторгшихся в Америку с желанием украсть побольше рабов, нефрита и золота, сменился восторженным дарвинизмом: исследователи викторианской эпохи устремились в дикие джунгли для того, чтобы буквально все осмотреть, проанализировать, препарировать и снабдить соответствующими наклейками. Кроме Гумбольдта, здесь также побывали известный любитель древностей и криптограф Оскар Анхель Тапиа, открывший в 1924 году стелу Флорес, и такие исследователи, как Льюис и Кларк, которые нанесли на карту реку Колумбия. Здесь же следует упомянуть и бесстрашного немца Иоганна Давида Шёпфа, который рыскал по Америке в поисках лекарственных растений, чтобы включить их в свою книгу.
— Но с Гумбольдтом не может сравниться ни один из них, — продолжал Эрик. Он слегка запачкал свою рубашку хлебными крошками и паштетом; правда, у меня самой на юбке уже собралась целая коллекция похожих пятен, и вообще подобные вещи меня нисколько не волнуют. — Он был другом Гёте, поклонником Руссо. На многие вещи смотрел не так, как мы смотрим на них сейчас. Для него все тогда было новым — очевидно, наше отношение к Мексике или Гватемале сформировалось под его влиянием. Он считал, что все можно понять. Объяснить с научной точки зрения! Методами Линнея, оперируя категориями рода и вида. Он читал все — Плиния, Коперника, Геродота, де ла Куэву… И провел собственные исследования водных путей, естественных водоемов, растительного мира.
Однако меня интересовали отнюдь не водные пути или растительный мир.
— Он что-нибудь писал о следах Беатрис де ла Куэвы? — спросила я. — И о нефрите… или о лабиринте?
— Да, он прошел по ее маршруту после того, как прочитал эту сказку — точно не помню, как там она называется.
— «Легенда о „Королеве нефритов“, или Лживые россказни двуличных индейцев».
— Да, именно так. Он считал нефрит своего рода магнитом. Вообще он был экспертом в этой области — я имею в виду магнетизм. Он думал, что «Королева» — то есть нефрит — представляет собой очень большой естественный магнит. И действительно обнаружил серпентин и реликты из голубого нефрита. Гумбольдт пытался отыскать его месторождение, но это ему не удалось. Он также описал некий лабиринт, точнее развалины. В такое трудно поверить — большинство современных ученых придерживается мнения, что он солгал либо выдал желаемое за действительное. Фон Гумбольдт говорил, что просто наткнулся на руины в джунглях. В своей книге я выдвигаю предположение о том, что он действительно нашел что-то важное. Этот тезис вызвал очень много шума и крика на разного рода конференциях и тому подобных мероприятиях. Но ведь другие его открытия нашли свое подтверждение: редкие виды растений, образцы геологических пород. Кстати, лабиринты находили и раньше.
— О них упоминает Геродот, — вставила я.
— Верно, верно! Потом, существует теория насчет холма в Гластонбери: в Англии есть старый разрушенный замок, связанный с мифом об Артуре, фундамент строения округлый. В Англии в сельской местности есть и торфяные лабиринты.
— И еще Кносс, — сказала я.
— Вот именно, Кносс. Греческий лабиринт, где обитал Минотавр — по крайней мере так утверждает легенда. Итак, точных доказательств не существует, как и других свидетельств о существовании лабиринтов в доколумбовой Америке. Но ничего невозможного в этом тоже нет.
Я зачарованно смотрела на руки Эрика — Гомара энергично жестикулировал. Он знал так много, что мне захотелось рассказать ему о письме, написанном моей мамой. Но за это она меня убила бы.
— Вы написали о нем книгу, — напомнила я. — О фон Гумбольдте.
— Небольшую монографию. Как уже сказано, немного не повезло с раскопками — я несколько лет обшаривал ту местность, где нашел топоры, но ничего больше не нашел. В общем, можно сказать, что я здорово разочарован. Я написал работу об Оскаре Тапиа и об открытии им стелы — чудак делал записи в дневнике шифром, как да Винчи. Вот почему он меня заинтересовал. Всякие шифры — это мое хобби, и…
— Афон Гумбольдт? — спросила я, стараясь вернуть профессора к теме.
— Именно Тапиа и привел меня к нему. Отсюда и мой интерес к колониальным ученым. Так вот, сначала я написал несколько глав для книги, посвященной этому немцу. Потом стал писать свою собственную книгу о его путешествии за нефритом, которую, между прочим, помогала редактировать ваша мать. Рукопись вернулась ко мне — буквально истекающая кровью от восклицательных знаков, сделанных красными чернилами. Здесь же красовались грубые замечания относительно моего литературного стиля, особенно в тех местах, где я заявлял, что фон Гумбольдт действительно мог обнаружить лабиринт Обмана… Ну, в любом случае он был значительной фигурой. Одним из первых осудил рабство. И он прошел значительную часть Гватемалы вместе со своим спутником Эме Бонпланом, с которым у него, возможно, был роман. Если у вас есть карта, могу указать места, где они побывали. Маршрут я выучил чуть ли не наизусть. Эта личность меня… интересует.
— Из-за нефрита?
— Не только. — Эрик откашлялся. — Я считаю его человеком, с которым хотел бы познакомиться.
— Почему?
— Ну, я как-то с ним сжился. Или… даже не знаю. Он был серьезным человеком. Он был предан науке. И своим друзьям.
— Преданным другом, — проговорила я, вновь подумав об Иоланде, — иногда быть довольно трудно.
— Вы правы.
Наступила пауза.
— Мне хотелось бы быть преданным другом, — добавила я. — Если до этого дойдет.
С чего бы я так разоткровенничалась?
Посмотрев на меня, Эрик сдвинул брови. На какой-то миг он вдруг стал другим человеком — более спокойным, более серьезным. Мне показалось, что сейчас он пересматривает свое отношение к нынешнему вечеру. Или даже ко мне.
— Мне тоже, — наконец отозвался он. — Хотя с моей стороны это потребовало бы определенных усилий.
Я улыбнулась.
— Вы говорите о бедной Глории?
— Что-то вроде! — засмеялся он, все еще не сводя с меня глаз. — Должен признаться, я не часто делаю подобные признания малознакомым людям. — Он помолчал еще несколько секунд; я готова была поклясться, что в тот момент Гомара выглядел робким, почти застенчивым. — Ну, пока я не начал вам плакаться и вспоминать о своем детстве, давайте вернемся к Гумбольдту.
— Да, давайте.
— Вы не принесете атлас? Я покажу вам его маршрут.
Я встала.
— Тогда пройдите в гостиную, пока я буду его искать. Там есть телевизор — черно-белый, так, ничего особенного. Если вы не против, послушайте погоду. Мама написала мне, что на юге ожидаются ливень и ураган. Если я услышу, что погода наладилась, мне станет как-то легче. А потом посмотрим маршрут.
— Нет проблем!
Я проводила его в гостиную и вернулась в свою комнату, где принялась шарить по книжным полкам. Среди сочинений Хаггарда и Конан Дойла, Жюля Верна и Мелвилла мне удалось найти приличную карту Гватемалы. Это была иллюстрация из энциклопедии «Британика» 1882 года издания, воспроизведенная в небольшом путеводителе «Занимательные люди и места Центральной Америки»; восемь лет назад я купила его на церковной благотворительной распродаже у каких-то очаровательных набожных старушек.
Из гостиной донесся звук работающего телевизора и послышались голоса репортеров. Раскрыв книгу, я двинулась туда. Находившаяся между двенадцатой и тринадцатой страницами карта Гватемалы отливала светло-коричневым и розовато-лиловым цветами. Здесь были нанесены реки, горы, джунгли и города, названия которых были напечатаны черной краской. Трудные для зрения и слуха названия — вроде Тотонлеапан или Тасиско — были выведены викторианским курсивом; скалистые горы художник изобразил изящными росчерками пера. Разные департаменты были раскрашены в различные цвета — розовато-лиловый, голубой, розовый и желтый. А в самом центре карты красовалась жирная надпись «Гватемала».
Нашу гостиную, где стоял маленький телевизор, украшали эдвардианская мебель, турецкие ковры и подсвеченный аквариум. Эрик устроился возле самого аквариума, в котором плавали разноцветные рыбы, и не сводил глаз с экрана. Там как раз показывали Гватемалу, и это изображение отнюдь не походило на аккуратную картинку из моего путеводителя. Под мощными порывами ветра стволы пальм сгибались почти до земли. Ураган сносил крыши с каких-то хибар, вздымая в воздух куски строительных конструкций. Улицы заполняла пенящаяся вода, которая разбивала витрины, унося с собой машины, деревья, людей и собак. После этого в программе новостей коротко показали тела погибших, безжизненно лежавшие на грязной земле. Желтые буквы обозначали места съемки — города Гватемала, Копан и Антигуа. С воздуха сняли джунгли, словно изжеванные какими-то гигантскими челюстями.
— Лола, — сказал Эрик, — там ураган.
— Боже мой!
— Не стоит паниковать. В Гватемале погибших не так много. Больше всего пострадал Гондурас. Вот там просто ужас. Я уверен, что с вашей матерью все в порядке.
— Посмотрите на эти тела!
— Эти люди просто не смогли найти никакого укрытия. А ваша мать разве еще не в городе?
Стиснув книгу, я продолжала тупо смотреть в экран на черно-белое изображение дрожащих пальм и разрушенных домов.
«Сегодня вечером я покидаю город Гватемала, — писала мне мама четыре дня назад. — А потом поеду, где на машине, где автостопом, на север, в ту часть леса, где его разрезает надвое река Саклук. Там поднимусь вверх по течению и попробую что-нибудь откопать».
— Не думаю, что она сейчас в городе, — наконец медленно сказала я. — Мама прислала мне электронное письмо, где было сказано, что она направляется на север…
— Я уверен, что с ней все в порядке.
— О Господи!
Десять минут спустя я решила позвонить.
— Ваш отец должен знать, где она, — говорил Эрик. — В такую погоду он ее далеко не отпустит. Готов спорить, сейчас оба сидят в подвале музея, пьют виски и с удовольствием спорят о происхождении какой-нибудь стелы или черепка.
— Надеюсь, что так. — Я подняла трубку старого черного телефона, стоявшего на мраморном столике рядом с китайской вазой, и набрала номер, значившийся в мамином электронном письме.
Эрик сидел на тахте, рассеянно уставившись на рыб.
— Ну что?
Гудок в трубке раздавался снова и снова, словно сигнал тревоги.
Я вздохнула:
— Пока ничего. Боюсь, она все же не с ним. Письмо было отправлено уже несколько дней назад.
— Да где же ей еще быть? По телевизору сказали, что дороги размыты. Она просто не могла никуда далеко уехать. Основной ущерб приходится на восточную часть страны, ну и отчасти пострадали северные леса. Куда она вряд ли могла попасть — вы ведь говорили, что профессор Санчес уехала в отпуск. Уверен, она вернулась в город, едва начался сильный дождь.
— Нет, вы были правы, — помявшись, признала я.
— Что вы имеете в виду?
— Она поехала не в отпуск.
Эрик открыл рот, потом снова закрыл.
— В том электронном письме, — продолжала я, — она говорила, что… что не сообщила мне всей правды относительно своей поездки. Она решила, что сможет найти лабиринт Обмана.
Гомара пристально посмотрел на меня:
— Что вы хотите сказать?
— Она выразилась не совсем ясно, но намекнула, что кое о чем догадалась. О том, что, кажется, знает, где он находится.
— Лабиринт Обмана? Развалины, о которых писал Гумбольдт?
— Да — если это те, о которых писала Беатрис де ла Куэва.
— Нет, не верю!
— Мама просто сказала, что такое возможно — что Гумбольдт нашел какие-то развалины.
— А она-то что нашла?
— Она не сказала. И даже ничего не сообщила моему отцу. А мне только написала, что направляется к Флорес, а потом в джунгли. Вдоль реки… кажется, Саклук.
— Да, Саклук. Я ее знаю. То есть знаю о ее существовании. Но профессор Санчес в любом случае не могла отправиться туда одна! Раскопки в массиве Петен — это большая работа.
Я покачала головой:
— Не имею представления о том, чем она сейчас занята, но она просила меня сделать ксерокопию «Легенды». А еще я скопировала для нее письма де ла Куэвы. Вы знаете эти тексты?
— Не очень… Я больше фанат Гумбольдта. Материалов де ла Куэвы не брал в руки уже много лет.
— Вы, кажется, говорили, что Гумбольдт и де ла Куэва прошли по одному и тому же маршруту?
— Насколько мне известно, это так.
— Так она тоже собиралась по нему пройти. В своем письме мама упоминала о дожде, поэтому не думаю, что с ней отправился еще кто-нибудь — всех испугала погода.
— Но не ее.
— И никогда бы не испугала.
Несколько секунд Гомара сидел неподвижно, поджав губы.
— А по телефону кто-нибудь отвечает?
Я приложила трубку к уху. В ней по-прежнему раздавались лишь монотонные гудки.
— Алло! — услышала я наконец голос своего отца.
Связь была плохая, в трубке что-то щелкало и гудело. Я посмотрела на Эрика, который по-прежнему сидел за столом, сжимая в руках кружку с чаем. Он пробыл здесь уже почти пять часов и как будто не собирался никуда уходить.
— Алло, папа!
— Лола, ты? — Голос отца казался очень далеким.
— Ты не дозвонился до мамы?.. Твоя мать тебе не звонила? — почти одновременно спросили мы друг друга по-испански.
— Папа, где мама?
В трубке послышалось неясное бормотание, затем на несколько секунд воцарилась полная тишина.
— …проблемы со связью, дорогая, — наконец произнес голос отца. — Я уже несколько дней пытаюсь до тебя дозвониться, но ничего не получается. У нас бог знает что творится.
Я вцепилась в трубку обеими руками. Моя мать, еще более консервативная, чем я сама, никогда не носила с собой ни мобильного телефона, ни пейджера, ни даже портативного компьютера — все эти блага цивилизации таскали за ней ее помощники из числа старшекурсников, от которых сейчас ждать было нечего, поскольку она ушла в джунгли одна.
— Я все равно не пошел бы с ней по причине… по причине моего стрессового состояния. Господи, да я просто боюсь туда идти, и есть причина. Я считал, что Хуана в Антигуа.
— Она так мне и написала. Собиралась отправиться туда, а затем дальше на север.
— Видимо, она вышла оттуда несколько дней назад. Я не смог ее найти, хотя искал. Думаю, Хуана ушла в лес еще до бури. — Голос был резким и скрипучим, отец явно дошел до точки. В трубке снова защелкало, наступила долгая пауза. — В полиции говорят, что она исчезла.
Меня мгновенно охватила паника.
— Что?
Он повторил еще раз.
— Все в порядке, папа. Уверена, что они ошибаются — мама не исчезла.
— …не все в порядке.
— Вероятно, остановилась где-нибудь и ведет раскопки. И слишком занята своей работой, чтобы позвонить нам.
— Когда
В следующую секунду я приняла решение, не задумываясь о возможных последствиях.
— Я выезжаю, — сказала я. — Сейчас же вылетаю…
— Да, конечно. Думаю, это неплохая идея.
— Сегодня вечером. Или завтра — в зависимости от расписания. Прямо туда.
— Куда?
— В Антигуа. Осмотрю все. Может быть, поеду во Флорес. Может, отправлюсь еще дальше на север. Если мама до этого не появится сама. Если получится. А самолеты летают?
— Не знаю, — сказал отец. — Дороги разрушены, армия занимается спасательными работами. Целые деревни смыло. Лично я не буду тебе особенно полезен. А все проводники сейчас в горах. Но я постараюсь найти кого-нибудь, кто пошел бы с тобой.
— Ты имеешь в виду…
— Иоланду? Возможно. Думаю, она еще в городе. Но лучше обратиться к кому-нибудь другому. Она… не очень хорошо себя чувствует.
— О проводниках мы можем поговорить потом. Я могу пойти с ней, могу с кем-нибудь другим. — Я посмотрела на Эрика, внимательно следившего за нашей беседой.
— Ладно, Лола.
— Ладно.
— Я люблю тебя, милая.
— Я тоже тебя люблю, папа.
Попрощавшись, я положила трубку на рычаг.
— Да, — выпалил Эрик, прежде чем я успела его о чем-то спросить.
— Что «да»?
— Да, я отправлюсь с вами на поиски вашей матери, — глядя на меня большими сияющими глазами, сказал он.
— А почему? — спросила я.
— А почему бы и нет? Гватемалу я знаю достаточно хорошо. К тому же… — Он смущенно закашлялся. — Самое меньшее, что я могу сделать для Вдовствующей королевы, — это помочь вам в поисках.
— А может, вы собираетесь искать лабиринт?
— Послушайте, я ведь пытаюсь вам помочь! — Вид у Гомары был чрезвычайно напряженный. — Такое предложение я делаю не каждому. — Он отвел глаза. — И потом, я ведь уже говорил вам, что у меня наступила полоса невезения. Что с того, если я по ходу дела осмотрю какие-то развалины?
— Насколько хорошо вы знаете Гватемалу? — стараясь говорить как можно спокойнее, спросила я.
— Я там родился.
— Возможно, мне придется отправиться в джунгли, — сказала я, чувствуя, как странно звучат мои слова, — насколько хорошо вы знаете их?
— Конечно, не так, как города. Но я бывал и в джунглях — вел там раскопки.
Я покачала головой.
— Я договорюсь, что меня подменят на занятиях, — продолжал он. — Готов вылететь вместе с вами. Я ведь слышал, что вы сказали отцу: вам нужен проводник. Кого еще вы возьмете?
— Могла бы пригласить одну свою подругу, которая там охотится…
— Но?
— Она в некотором роде… меня ненавидит.
— Ах вот оно что. И кто же это?
— Иоланда де ла Роса. Дочь Томаса.
— Что? Дочь этого чокнутого?
— Она жила здесь с нами. Пять лет, до 1980 года. Правда, с тех пор я ее не видела.
— Да уж, оказывается, ваши родители неплохо знают де ла Росу. То есть знали. Он ведь умер от менингита…
— Мне помнится, что от пневмонии.
— В любом случае, я слышал некрасивую историю про вашего отца и де ла Росу, кое-что о болотных топях.
— Ну, — сказала я, — последние десятилетия они и в самом деле не дружили.
— Этот… вообще ни с кем не дружил. Он был… одержим. Расставлял ловушки археологам — я имею в виду, иностранцам. И вообще вел себя очень странно — хотя, конечно, был своего рода героем. Во время войны. И великим теоретиком. А вот потом ему вдруг стало сильно не нравиться, когда такие, как вы, или даже такие, как я, рыскают по «его» джунглям. Янки, гоу хоум! То же самое относится и к его дочери. Насколько я о ней наслышан — это копия Томаса. Он же был просто сумасшедшим — я имею в виду не только ловушки на иностранцев, он ведь продолжал искать тот камень. Нефрит… Хотя, кажется, ваша мать теперь разделяет его идею. — Он немного помолчал. — В любом случае ясно, что вам больше некому помочь.
— Пожалуй, — согласилась я.
Он поправил галстук.
— Итак, желаете ли вы, чтобы вам помог неотразимый профессор Гомара? Или хотите просто побродить по джунглям?
Я окинула взглядом коренастую фигуру, взъерошенные волосы, красивый галстук и вспомнила о его репутации. А потом подумала о маме.
— Ладно.
— Значит, решено, — заключил он и улыбнулся.
В ближайшие два дня — пока не были восстановлены регулярные полеты между Лос-Анджелесом и столицей Гватемалы — Гомара договорился со своими сотрудницами, чтобы те подменили его на занятиях. Я же со своей стороны закрыла «Красный лев» и сделала себе копии текстов, которые снимала для мамы, включая «Письма» де ла Куэвы и «Легенду о „Королеве нефритов“».
А потом мы вместе с Эриком Гомарой сели в самолет.
На следующий день мы с Эриком прибыли в охваченный хаосом и все еще частично затопленный город Гватемала. Сжимая в руке путеводители, я прошла таможню и оказалась в здании аэропорта, маленьком и тесном, окрашенном в голубой, белый и желтый цвета. Вскоре вместе с остальными пассажирами мы вышли на улицу, где нас окружила толпа торговцев, в числе которых были скуластые дамы с пестрыми тканями на головах. Мужчины в аккуратных брюках и одноцветных хлопчатобумажных рубашках предлагали потенциальным покупателям изделия из зеленого нефрита — бусы, браслеты, миниатюрные изображения идолов, похожих на пернатых змеев или драконов. Здесь же были разложены пачки сигарет, пластмассовые мешочки с макадамией и орешками кешью, компакт-диски в сверкающих упаковках, разукрашенных стразами. Некоторые просто стояли на тротуаре, предлагая услуги такси. А вдоль по улице туда-сюда сновали белые и желтые таксомоторы.
— Идемте, — позвал Эрик.
Я подошла к таксистам и, пока меня спрашивали, куда надо ехать, принялась листать справочники. Здешняя пестрая реальность имела очень мало общего с упорядоченным миром путеводителя, с «хорошими» и «плохими» районами или «дорогими» и «дешевыми» гостиницами. До сих пор я несколько наивно верила, что мое двуязычие и тот факт, что в детстве я не раз побывала в Гватемале, сослужат мне определенную службу, однако иллюзии быстро рассеивались. Не желая попасть в полную зависимость от Эрика, я пыталась пробудить в себе присущие латиноамериканцам навигаторские инстинкты, но из этого пока ничего не получалось. Я то ли читала, то ли слышала, что в столице Гватемалы следует брать такси одного определенного цвета — не то желтого, не то белого; машины одного цвета — «пиратские» такси — водят потенциальные грабители, а вот такси другого цвета совершенно безопасны, водители их очень вежливы и за свои услуги берут по-божески.
— Садитесь, садитесь! — сказал Эрик, открывая дверцу белого такси; пожав плечами, я забралась в машину.
По затопленным улицам города мы устремились к музею, где нас ждал мой отец. Не знаю, правильный ли цвет мы выбрали, однако таксист, разумеется, оказался вполне нормальным, и уже через несколько минут я отчаянно ругала себя за то, что поддалась пропаганде и англоязычной паранойе. Тем не менее меня все же радовала возможность добраться к месту назначения целой и невредимой.
В неловком молчании мы промчались по «Реформе» — одной из самых больших улиц, проходящей по двадцати одному району столицы. Мимо пролетали рекламные щиты с бледными красотками, попадались разноцветные школьные автобусы, называемые здесь «цыплячьими» — раскрашенные во все цвета радуги и сверкающие надраенными хромированными деталями с эмблемой фирмы «Мерседес» или изображением Христа. Ураган повалил на мостовую немало деревьев, так что ехать было совсем не просто. Чрезвычайно затрудняя видимость, в лобовое стекло била струя воды; возле магазинов здесь и там стояли солдаты, державшие в руках короткие сверкающие винтовки.
— С вами все в порядке? — с тревогой заглянув мне в лицо, спросил Эрик.
— Да, — не сразу ответила я, и это была наглая ложь.
— Может быть, и так, только сейчас вы очень похожи на Чарльза Мэнсона.[2]
— В каком смысле?
— Я имею в виду цвет лица. Вам не помешало бы поесть… немного сосисок и шоколада.
— В самолете вы и так меня закормили. В горло ничего не лезет.
— Да бросьте! Еда — лучшее средство от истерики. Завтрак — именно то, что вам нужно.
Покопавшись в своем рюкзаке, Эрик извлек тост, жареное мясо, несколько сортов сыра и завернутые в фольгу куски шоколадного торта — всем этим он кормил меня в самолете, не забывая угощать наших соседей и проходящих мимо стюардесс.
— Нет, нет, нет! — сказала я.
— Не нет, а
Торт я все-таки проглотила, а пока расправлялась с орехами, Эрик по сотовому принялся звонить Мануэлю.
— Пока ничего не слышно? — спросил он в трубку. — Я-то надеялся, что она уже позвонила…
— Это о моей маме? — спросила я.
Он кивнул.
— Ну, а с ней-то как раз все в порядке. Сейчас она, как я понимаю, осматривается по сторонам… улицы залиты водой. Я знаю, что на севере еще хуже. Мы будем, наверно, через час, сеньор Альварес. Все зависит от… что вы сказали? — Эрик внезапно замолчал, глаза его широко раскрылись от удивления. — Что там нашли? Это только слухи? Или вы считаете…
— Кто и что нашел? — спросила я.
Не отвечая, Эрик закончил разговор и отключился.
— Так кто и что нашел? — повторила я. — Что происходит?
— Кажется, в горах обнаружили большие запасы голубого нефрита, — ответил он.
— А, моя мама что-то говорила об этом… В каких горах?
— В Сьеррас-де-лас-Минас.
— Да, точно.
— Ваш отец сказал, пока ничего точно не известно, и еще долго не будет известно. Там произошел своего рода обвал, и копи открылись. Вроде бы там вполне может быть старая шахта. Одна или две группы уже осматривают этот район. Они собираются начать раскопки, и если что-то найдут, резонанс будет огромный.
— Похоже на то. — Я посмотрела в окно.
— Открываются весьма интересные перспективы, — сложив на груди руки, сказал Гомара.
— Например, может обнаружиться источник богатства древних майя, — поддержала я.
— Угу. Из которого они брали камень для своих идолов и стелы. И может быть, удастся выяснить, почему они исчезли.
— А заодно выяснить, откуда пошли все эти истории…
— Ну да — сказки про голубой нефрит и про лабиринты.
— Именно.
— Если бы мы действительно это нашли, открытие можно было бы сопоставить… даже не знаю с чем — вроде того, когда Чарльз Макларен обнаружил развалины Трои. Был такой археолог-любитель…
— Я слышала о нем.
— Было бы очень похоже, правда?
Я снова глянула в окно на превратившееся в озеро шоссе и насквозь промокших продавцов макадамии. Мысленно представила себе карту страны. Гватемала состоит из южной возвышенности и расположенного на северном плато тропического леса или джунглей; горный хребет, известный под названием Сьеррас-де-лас-Минас, простирается с запада на восток в средне-восточной части страны. Однако все это лежит далеко в стороне от Антигуа, находящегося в возвышенной местности непосредственно к югу от города Гватемала, а также от северного Флореса и плато Петен.
— Я не собираюсь в горы, — заявила я. — Моя мать направлялась вовсе не туда.
— А я и не говорил, что хочу туда направиться, — возразил Эрик и с силой хлопнул себя по колену. — В конце концов, в горах уже и так рыщут люди из Гарварда. А вот в джунглях, кроме вашей матери, мы будем единственными. Только мы сможем изучить местность, и если она права насчет первого лабиринта…
— Все это возможно лишь после того, как мы найдем маму, — сказала я.
Он принялся пристально разглядывать собственные брюки.
— Именно это я и хотел сказать.
Снаружи по серому небу ползли темные тучи, а пролетавшие за окном нити проводов придавали небесному своду сходство с партитурой какой-нибудь симфонии.
Не знаю, видел ли все это Эрик, когда, тоже уставившись в окно, он грезил о том, как будет, не боясь никакого соперничества, обшаривать джунгли Петен в поисках гумбольдтовского лабиринта.
Хотя я пока ему этого не говорила, но уже решила: если придется отправиться в лес на поиски мамы, нужно будет уговорить Иоланду де ла Росу пойти вместе с нами. Кроме нее, я не знала никого, кто мог бы провести меня по этому лесу. Когда она была еще девочкой, отец научил Иоланду лесным тайнам, показал, где пролегает каждая тропинка, где находятся топи и болота, где — кладбища, логова тигров и гнездовья птиц. Если мама действительно там, Иоланда ее найдет.
Хотя я не видела ее с тех пор, как Иоланда покинула Лонг-Бич и вернулась в Гватемалу, я не сомневалась, что ее скверный характер ничуть не изменился, как и безграничная преданность Томасу. Даже если она до сих пор терпеть меня не может, ее наверняка заинтересует возможность побольше узнать о легендарных лабиринтах и нефрите, обо всем, чего так и не смог обнаружить ее горячо любимый отец.
Поэтому я расскажу ей о мамином письме, и, если у меня появятся хоть малейшие опасения насчет того, что Иоланда согласится с нами пойти, я намекну, что мама, дескать, сообщила мне кое-какую информацию о камне. В общем, скажу ей все, что потребуется. Увы, если я сумею убедить Иоланду, следует ожидать, что спровоцирую довольно-таки неприятное соперничество из-за профессора Гомары.
По правде говоря, я совсем не была уверена, что для нас с мамой это наилучшее решение.
Национальный музей археологии и этнологии расположен в самом центре Тринадцатого района, в белом дворце колониального стиля. В девятнадцатом веке испанские дамы в белых перчатках и с громадными шиньонами спасались от удушливой центральноамериканской жары в его прохладных залах и садах, среди прозрачных фонтанов, пальм и орхидей. На первый взгляд место казалось не слишком подходящим для хранения оскалившихся идолов и оружия доколумбовой эпохи, но когда мы с Эриком по красным ступеням поднялись в музей и, переступив порог, увидели красочную фреску с изображением воинов майя, нам сразу показалось, что иначе и быть не могло.
Стойка дежурного находилась в углу вестибюля. Возле небольшой витрины с книгами, кофейными чашками и футболками, украшенными цветными изображениями стелы Флорес, сидела женщина-кассир. Расплатившись за вход здешней валютой — кетсалями, мы оставили возле стойки свои рюкзаки и двинулись внутрь здания.
В детстве я не раз бывала здесь и представляла примерное расположение помещений, которое за последние десятилетия не слишком изменилось. Я также хорошо знала, что именно мне хотелось бы здесь увидеть, не считая собственного отца.
Эрик тоже это знал.
— Пойдемте, — сказал он. — Вам понравится.
И, взяв меня под локоть, он, словно повинуясь какому-то инстинкту, направился в дальний зал, где хранился самый красивый и загадочный экспонат из всего музейного собрания.
Стук моих каблуков гулким эхом отдавался в залах. За стеклом витрин виднелись древние человеческие черепа, покрытые золотом и бирюзой. Украшенные драгоценными камнями головы с усмешкой смотрели на посетителей. Здесь же можно было видеть и отдельные человеческие зубы — в небольших глиняных мисках или на белых кусочках ткани. Судя по их состоянию, уже в те времена существовала примитивная и весьма дорогостоящая стоматология — дырки в зубах были аккуратно высверлены и заполнены кусочками лазурита либо нефрита. Здесь также находились большие фаллические скульптуры и базальтовые чаши, в которые когда-то стекала кровь тех, кого приносили в жертву богам. В дальнем конце зала виднелась хорошо сохранившаяся гробница, найденная много лет назад в одной из пещер в отдаленной части Петена. Внутри находился детский скелет со следом сильного удара на черепе; сотрудники музея расставили возле тела горшки с зерном и украшениями — именно в том порядке, в каком они были обнаружены в момент раскопок.
— Взгляните на стелу — каменную стелу, — предложил Эрик, когда мы перешли в другой зал, выходящий в сад и весь заставленный высокими базальтовыми колоннами времен ольмеков и майя. Колонны достигали четырехметровой высоты и были испещрены высеченными на них искусными изображениями королей, писцов и рабов. — Большинство стел сделаны из базальта, некоторые из гранита. В основном они из Тикаля. Но камни из Флореса полностью из нефрита, причем голубого нефрита.
— Я давно не видела их своими глазами, — сказала я. — Только в книгах.
Мы входили в зал, посвященный найденным в Гватемале изделиям из нефрита. В центре на подсвеченном постаменте находилась главная достопримечательность — стела из Флореса, состоящая из четырех голубых нефритовых панелей, каждая приблизительно высотой сорок пять сантиметров, шириной тридцать и толщиной пятнадцать. В лучах подсветки камни блестели, словно какое-то необычное цветное стекло. На каждой из панелей было вырезано множество иероглифов, по форме напоминающих драконов, девушек, ягуаров и карликов. Панели также были испещрены гротескными изображениями горбатых шипящих змей, огрызающихся горгулий с бешеными глазами, случайным образом перемежающимися с такими абстрактными значками, как прямоугольники, круги и диакритические точки. Эти символы, на первый взгляд совершенно бессмысленные, складывались, однако, в своего рода строчки, что заставляло всех специалистов по культуре майя предполагать, будто надписи можно прочесть; так они и считали вплоть до того, как доклад де ла Росы на сальвадорской конференции 1967 года нанес сокрушительный удар по подобным представлениям. Сейчас, стоя возле стелы, я готова была признать правоту выдвинутого Томасом тезиса о бессмысленности иероглифов; сознание этого даже как-то успокаивало. В зависимости от угла освещения невероятные изображения горбунов, змей и женщин меняли оттенок и приобретали большую или меньшую глубину. Скрытое в камне солнце изливало на нас свои лучи. Когда я взглянула на Эрика, то увидела, что его лицо и белая рубашка словно покрыты тончайшей голубой вуалью.
— Моей матери очень хотелось получить научное признание за разгадку этих изображений, — сказала я. — Возможно, если бы она опубликовала свою статью раньше, опередив де ла Росу, то не стала бы вечно рыскать по джунглям. А теперь…
— Она не проиграла.
— Ну да, конечно.
— Ну, — сказал Эрик, — тут вот какое дело. Возьмите де ла Росу. Он всегда попадал в какие-то неприятности — прежде всего с армией. Говорят, именно он в середине семидесятых взорвал тот самый дом полковника — прошел мимо охраны, переодевшись в старую крестьянку. Там он убил бухгалтера — возможно, даже преднамеренно. И ранил лейтенанта. Не помню точно имени, но полковник Морено — так его звали — в наказание за то, что парнишка плохо охранял его дом, отправил того изучать методы допроса, которые они практиковали на марксистах. Кончилось тем, что парень стал одним из самых страшных палачей…
— На такой эффект де ла Роса явно не рассчитывал…
— Может, именно поэтому он и сломался. Впрочем, я думаю, он сошел с ума, когда партизаны убили его друзей. Именно тогда он и ушел из Сопротивления и сосредоточился на теме иностранцев в джунглях — искал «Королеву нефритов», и все считали, что он спятил, боясь конкуренции. Как это произошло с вашим отцом, верно? Я имею в виду трясину.
Я кивнула.
— Это случилось во время одной экспедиции. Де ла Роса переоделся проводником, причем так, что даже мой отец его не узнал. Завел их далеко в сторону от маршрута, а сам исчез в лесу. Папа пошел за ним и провалился в болото. Как раз когда он утоп по грудь, на краю болота появился де ла Роса, обозвал его нехорошими словами и вытащил на твердую поверхность.
— Любопытная история.
— Вот почему мы прекратили все контакты с этой семьей. Я перестала писать Иоланде года через два после того, как та уехала из нашего дома. А ведь мы были лучшими подругами. Хотя она совсем на меня не похожа. От своего отца она научилась лазить по деревьям, ходить по следу, охотиться, драться, даже маскироваться, а когда жила с нами, то любила проводить на мне удушающие захваты, а иногда одевалась как Магуа — помните того бандита в «Последнем из могикан»? — и выскакивала из засады, выкрикивая индейские ругательства. Чтобы я не теряла бдительности — так она говорила.
— «Последнем из могикан»?!
— Она своего рода уникум.
— Воображаю!
— Но потом Томас скверно поступил с моим папой, и мама решила, что лучше бы как-то дистанцироваться. Для нее это было очень важно. Она считала, что и для отца так будет лучше, ведь у него возникли психологические проблемы. Это вопрос лояльности, так она говорила. — Я улыбнулась. — Но теперь я знаю, что это была ошибка — когда я перестала писать Иоланде. Она-то мне писала до самого конца восьмидесятых. Хотя в последние годы ее письма были не слишком любезными. Иоланда ясно дала мне понять, что я ее предала и что она меня ненавидит. — Я закусила губу. — За все двенадцать лет я впервые написала ей две недели назад. Когда услышала, что Томас умер, то отправила ей записку. Ну, вы представляете — нечто короткое и невразумительное. «Мне очень жаль, что это случилось с твоим отцом. Прими мои искренние соболезнования. Лола». Она не ответила, и я не могу ее за это винить.
Мы немного помолчали. Камни переливались перед нами, как вода. Протянув руку, Эрик коснулся иероглифов.
— Де ла Роса… — наконец произнес он. — Коллеги упоминают его имя практически в каждой беседе. Это наше священное чудовище. Но лично я не считаю его самым интересным персонажем во всем, что связано со стелой. Еще в детстве меня совершенно не волновало, что там написано. Я просто хотел побольше узнать о приключениях того, кто ее нашел. То есть о Тапиа, который появился на сцене за пятьдесят лет до Томаса. Оскар Анхель Тапиа…
— Вы уже говорили о нем. И мама упоминала это имя.
— Именно он стащил камни из-под самого носа у индейцев. Именно он пробудил во мне интерес к любителям древностей того времени. И именно он привел меня к фон Гумбольдту.
— И какова же его история?
— Оскара? Бедный старик! Он считал, что, раз он нашел стелу, дальше проблем уже не будет. В 24-м году он был кофейным магнатом, жил в своем имении на острове Флорес и, сделав состояние, решил, что должен потратить его на поиски древностей. Он вел шифрованный дневник, делал записи о своих приключениях. Так вот, в своем дневнике он пишет, что сделал из слуг проводников, которые помогали ему осматривать окружающую местность. И действительно, он нашел несколько интересных вещей — амфору, изделия из кремня, пару небольших идолов; все они хранятся в этом музее. Однако выкапывание черепков не удовлетворяло, хотелось большего, и он спросил у своих слуг, нет ли поблизости чего-нибудь действительно крупного. И, как видите, такая вещь там оказалась. — Эрик махнул рукой в сторону стелы. — Местонахождение этих панелей местные жители держали в строгой тайне. Легенда гласит, что камни были прокляты. Поэтому все лакеи и горничные молчали о панелях — боялись сразу же упасть замертво. Только кухарка оказалась не столь суеверной…
Эта кухарка, надеясь на то, что в ее жизни наступят благоприятные перемены, рассказала ему о панелях, которые находились в южной части Петена. «Сегодня от своей главной поварихи я услышал поразительную новость. Она рассказывает о голубом каменном фолианте, изящных пропорций и отличной работы, который просто валяется в джунглях, дожидаясь, пока его не вытащит оттуда рука смелого ценителя — такого, как я». Он записал это в своем дневнике — как я уже говорил, в обратном порядке.
— А вы запомнили наизусть.
— Меня давно интересовал этот человек благодаря своей любви к криптографии. Так или иначе, Тапиа долго уговаривал своих слуг принять участие в экспедиции, а потом предложил им столько денег, что проклятие стало казаться не таким уж страшным. Однако, как повествует история, кухарке не заплатили. А пока что сеньор Тапиа вместе со своими слугами отправился в глубь тропического леса, по чрезвычайно опасному пути. Переходя реку, он потерял двух человек. Там, на берегу реки, он и обнаружил эти панели. Заставил слуг выкопать их из земли и как-то доставить в свое имение — после чего их стали неправильно именовать стелой Флорес. И тут проклятие начало сбываться.
— Что же произошло?
— Люди стали умирать от ужасной болезни и погибли в течение года. Симптомы у всех были одинаковыми: кожа синела, больные катались по полу в страшной агонии. Боясь заразиться, местные жители сбежали с острова. — Эрик пожал плечами. — Однако что-то подсказывает мне, что дело тут не в проклятии.
Я улыбнулась:
— В кухарке?
— Должно быть, она подложила им яду, а потом забрала то, что считала своей долей — или чуть-чуть больше, — и быстрее ветра бежала из дома.
— Неудивительно, что это произвело на вас сильное впечатление.
— Лишь много лет спустя я стал думать о камнях как таковых. И только в возрасте двадцати лет прочитал книгу де ла Росы «Бессмысленное в иконографии майя».
— Мою мать интересовали прежде всего иероглифы.
— Должен сказать вам одну вещь. — Эрик искоса взглянул на надписи. — Я никогда не разделял теорию о том, что они ничего не означают.
— Не знала, что остались какие-то несогласные.
— Ну, я всегда мечтал доказать, что профессор Санчес ошибалась.
— И каким образом?
Эрике улыбкой покачал головой:
— Пока не имею ни малейшего понятия, но это не значит, что так будет всегда.
— Мечтать не…
В этот момент сзади послышались шаги и чьи-то руки обняли меня за плечи.
Повернувшись, я увидела перед собой пылающий взгляд, пышные усы, безукоризненный твидовый костюм и спокойную улыбку Мануэля — моего отца. По внешнему виду было невозможно догадаться о том, что он пережил в последние дни, — только очень хорошо знающие его люди могли прочитать об этом в его глазах.
— Лола! — И отец прижал меня к себе.
— Ни полиция, ни армия не располагают людьми, чтобы искать Хуану в джунглях, где, боюсь, она как раз и находится, — сказал папа.
Мы находились в директорском кабинете, куда прошли после того, как я представила друг другу его и Эрика.
— Зачем ей понадобилось туда, не знаю. Она говорила, что просто хочет отдохнуть, хотя я этому не очень поверил… Что касается полиции, то я звонил туда, наверно, раз тридцать, но Рио-Дульсе смыла несколько деревень, окрестные жители просто гибнут от голода. Здесь это не так заметно, но на северо-востоке бедствие ужасное. Помочь нам они не могут. Шесть дней назад она сказала мне, что отправляется в лес. И вот с тех пор я сижу здесь и дожидаюсь, когда она позвонит.
Слушая отца, я думала, стоит ли сказать об электронном письме, но пока не видела, чтобы это могло чем-то помочь, к тому же мама просила ничего ему не говорить. Эрик также, видимо, решил хранить ее тайну.
Мы сидели напротив письменного стола, а папа занимался тем, что наливал кофе из стоявшего в углу небольшого пластмассового кофейника. Я видела, что он всячески старается себя сдержать, и все же еще до того, как ощутила прикосновение его холодной руки, поняла, насколько он взволнован.
— Я уверена, что она все еще во Флоресе, папа, — сказала я.
— Ее нет в Антигуа. — Отец помотал головой. У него на лбу проступила жилка. — После урагана я два дня туда пробирался, но не смог ее найти. Я проверил все гостиницы, в которых она обычно останавливается. А во Флорес так и не пробился. Дороги стали непроезжими!
— Мы с Эриком собираемся ее искать. Отсюда отправимся на юг, в Антигуа, а если ее там нет, повернем на север, во Флорес. Уж как-нибудь проберемся туда. И потом… ты ведь знаешь, как она иногда себя ведет. Ничего необычного тут нет.
— Да, иногда она удирает в экспедиции и ни о чем нам не сообщает…
— Кстати, об экспедициях за нефритом, сеньор Альварес, — вмешался Эрик. — Я хотел бы узнать, что происходит в горах.
Вцепившись в мою руку, Мануэль не слушал Эрика. Выпрямившись в полный рост, он коснулся моей щеки.
— На этот раз не все так просто, милая, — сказал отец. — Боюсь, ты это тоже понимаешь. — Ущипнув меня за подбородок, он поднял взгляд на Эрика. — Да, Эрик, похоже, там действительно есть месторождение нефрита. Крестьяне из Сьеррас обнаружили его в больших количествах. Туда уже устремились спекулянты, а также университетские ученые. В самый разгар бедствия началась своего рода нефритовая лихорадка. Есть ли там месторождение, утверждать пока нельзя, но один из ученых прислал мне кое-какие образцы, которые кажутся подлинными. — Подойдя к столу, отец извлек оттуда ящичек с образцами. — Все было бы просто замечательно, если бы не это несчастье с моей… моей женой. Я именно так ее про себя называю, хотя мы и не состоим в браке… Теперь это меня нисколько не волнует… Хотя вы можете видеть сами — образцы подлинные.
Он передал ящик Эрику, и я наклонилась, чтобы заглянуть внутрь.
В пластмассовом контейнере было несколько небольших отделений, каждое со своей крышкой. Отодвинув крышку, Эрик открыл одно из отделений; там находился грубой формы камень почти идеального сине-фиолетового цвета. В остальных отделениях лежали разной формы куски того же минерала. Подняв один из камней, Эрик поднес его к лампе — камень пылал небесно-голубым светом, сквозь который проступали пурпурные прожилки.
— Он настоящий, — сказал Эрик. — Действительно голубой. По правде говоря, я не мог в это поверить — до самой последней минуты.
— Да-да, все они настоящие, — согласился отец. — Но сейчас это не важно. Лола, тебе понадобится проводник, особенно если ты собираешься идти на север. Сейчас с этим большие проблемы, так как все они, кажется, отправились в Сьеррас.
— Проводник? — переспросил Эрик.
— Ну, не собираетесь же вы идти туда вдвоем?
— Если вы пойдете с нами…
— Кто — папа? — сказала я. — Нет-нет, он не сможет.
— Да, Лола права — это невозможно, — подтвердил отец. — А разве он не знает… ну, обо мне?
Эрик откашлялся.
— Я слышал, что с вами произошел несчастный случай. В джунглях.
— Случай? Нет, это был не случай. Это был де ла Роса! — У отца покраснели уши. — С тех пор я проявляю некоторую… нерешительность, когда нужно идти в джунгли… Собственно, это нельзя назвать нерешительностью — просто боюсь. Когда я хотя бы на метр приближаюсь к болоту, начинают отказывать ноги. Так что из-за Томаса я могу только навредить, а не помочь.
— Ну что ты! — солгала я.
— Звучит весьма неприятно, сеньор Альварес, — признал Эрик.
— Да, мой мальчик, это так. Это так. Очень и очень неприятно. Однако нужно смотреть правде в глаза, особенно если это касается тебя самого. Лучше пусть мне будет стыдно вот в этом кабинете, чем где-то далеко на севере, где мой страх чреват крупными неприятностями. Все — не будем на этом задерживаться. — Он отпустил мою руку. — Путешествие предстоит нелегкое. Вам, вероятно, придется забраться далеко на север. И, как я уже говорил, понадобится проводник, не думаю, что вам стоит идти вдвоем.
— А почему? — не выдержал Эрик.
— Почему? Да из-за вашей репутации, сэр.
— Папа!
Отец только отмахнулся.
— Мой дорогой, я ведь тоже живу не в лесу. И также, как вы узнали неприятные вещи обо мне, я слышал много неприятных вещей о вас. Много лет Хуана рассказывала мне шокирующие истории с вашим участием. Хотя, глядя на вас, должен признаться: вы выглядите совсем не так, как я думал. Вполне похожи на человека. У вас даже нет хвоста. Но я не могу допустить и мысли, чтобы отпустить свою дочь в джунгли вдвоем с вами.
— Папа, вопрос о моем целомудрии решен много лет назад…
Полностью игнорируя меня, папа пронзил Эрика пылающим взглядом.
— Мне известны ваши привычки относительно женщин. Закончив свои делишки, вы просто сбегаете, словно находитесь где-нибудь в Памплоне. Но вот с ней вы будете вести себя прилично. Если же нет — ну что ж. Пусть я деликатного телосложения, но подобные трудности преодолимы в случае необходимости. Счастье моей дочери я ставлю выше всего! Уверен, что вы меня понимаете.
Эрик уставился в свою чашку, затем поднял глаза.
— Да, понимаю, — уныло сообщил он.
— Не надо так волноваться, папа, — сказала я.
— Я не волнуюсь, — возразил он. — Совсем не волнуюсь. Потом, может быть, разволнуюсь, а пока нет. — И очень пристально посмотрел на Эрика, а тот на него в ответ. Наступило неловкое молчание. — Так что ты скажешь мне, сынок? — наконец спросил мой отец. — Говори!
— Я просто хочу убедиться, что вы не собираетесь… вызывать меня на дуэль или что-нибудь в этом роде.
— А! Нет, пока вам не о чем беспокоиться.
— Это хорошо.
— Я четко дам вам знать, если такая необходимость когда-нибудь возникнет.
— Рад слышать. — Эрик держался прекрасно.
— Давайте все же вернемся к вопросу о проводниках, — предложила я. — Надеюсь, Иоланда все еще в городе?
— Кто? — спросил Эрик, глядя то на меня, то на моего отца. — Что вы сейчас сказали?
Папа кивнул:
— Да, я уже думал о ней. Тебе стоило бы подумать о ком-нибудь другом…
— Но ты сам говорил, что сейчас трудно найти проводника, и если она здесь…
— Вы говорите об Иоланде де ла Росе? — удивился Эрик. — О том, чтобы она пошла с нами?
— Да, — подтвердила я, жестом требуя, чтобы он замолчал.
— Ни в коем случае! — глядя на меня, сказал он. — Я считал, что мы уже это обсудили.
— Лучше послушай своего не слишком разборчивого друга! — посоветовал отец. Пошарив по столу, он нашел на нем листок бумаги и подал его мне; кроме всего прочего, в списке значился адрес бара под названием «У Педро Лопеса». — Хотя твоей матери это наверняка не понравится, я все эти годы присматривал за ней. После смерти Томаса она пустилась во все тяжкие. В приличных местах она тоже не появляется. — Он указал на адрес бара. — Пришлось даже подкупить тамошнего бармена, чтобы тот не давал Иоланде слишком много пить.
— Все это великолепно, но не имеет никакого значения. Я собираюсь взять ее с нами. — Я глубоко вздохнула. — Пожалуй, нам пора.
— Не возлагай особых надежд на Иоланду, дорогая, — настаивал отец. — Не думаю, что она пойдет с тобой.
Все это время Эрик оставался поразительно спокойным.
— Так что, идем? — вставая, предложил он.
— Да.
Мы вышли из кабинета и вновь двинулись по залам музея — мимо сверкающих черепов, гробниц, стелы и нефритового зала. Мануэль проводил нас до самой стойки с книгами и кружками. Некоторые из них отец навязал нам в качестве подарка. Мне он подарил новое, второе издание написанной моими родителями книги «Перевод стелы Флорес». Он также вручил нам пару футболок с изображением различных панелей.
— Хочу хоть что-нибудь тебе подарить, — сказал он мне.
— Спасибо за все, сеньор Альварес, — сказал Эрик, державший в руках сверток с подарками.
— В сущности, вы неплохой человек, Эрик, — улыбнулся папа. — Вижу, что вы прислушиваетесь к своим лучшим инстинктам, и это прекрасно. Как я смог заметить, вы хорошо относитесь к моей дочери, и это тоже замечательно. Возможно, вы ей нравитесь, даже… но нет, это вряд ли. Тем не менее грустить вам не о чем. И помните — ведите себя прилично.
— Постараюсь, сэр, — кивнул Эрик.
— Ну вот и отлично, — заключил папа. — А теперь, пожалуйста, оставьте нас, чтобы я мог попрощаться со своей дочерью.
Взглянув на меня, Эрик недоуменно поднял брови и вышел.
Мы стояли в вестибюле музея, окруженные глиняными горшками, костями неандертальцев и призраками нефритовых камней.
Отец обнял меня, и я его.
— Все будет хорошо, папа.
— Уверен, что да, — поколебавшись, кивнул он.
— Папа, я серьезно.
— Я просто… обнимаю тебя, милая. По праву отца. Я ведь не видел тебя уже три месяца. По-моему, это слишком долго. Тем более если учесть, при каких обстоятельствах мы снова встретились.
— Ну, чем скорее я отправлюсь в путь, тем быстрее смогу найти маму и отругать за то, что она устроила нам такую головную боль.
— Должен признать, в этом есть определенный смысл.
Он крепче прижал меня к себе.
— Знаешь, твоя мать самая отвратительная женщина на всем белом свете, — заявил он.
— Знаю.
— И она лучшая женщина на всем белом свете.
— Это точно.
— Когда найдешь, скажи ей об этом.
Отпустив меня, Мануэль сделал шаг назад.
— Наверное, мне нужно было бы поехать с тобой. Даже если бы пришлось отправиться в джунгли, несмотря на все мои проблемы. Я… мог бы тебе понадобиться.
Но я знала, что он не сможет нам помочь — особенно в лесу.
— Пожалуй, не стоит, папа. Тебе это вредно.
— Понимаю. — Он стиснул челюсти. — Ну, если вдруг передумаешь — позвони.
Я промолчала.
— Ну, тогда все равно мне позвони, — попросил он.
— Я тебе скоро позвоню.
— Когда?
— Сегодня вечером. Или завтра.
Он посмотрел мне в глаза.
— Тогда поцелуй меня.
— А до этого что ты будешь делать?
— То же, что делал в последние дни, моя дорогая. Ждать.
Я поцеловала Мануэля.
— Я тебя люблю.
Он по-прежнему держался очень прямо, высоко подняв голову и выпрямив плечи, но глаза стали наполняться слезами. Я снова поцеловала папу, затем подняла с пола свой багаж и помахала рукой на прощание. Я чувствовала, что он провожает меня взглядом, и когда вышла из музея на улицу, пришлось вытереть лицо рукавом.
Очутившись под солнцем, я прищурилась и отыскала взглядом своего спутника. Держа в руках сумки, Эрик ждал меня у подножия лестницы.
— Я бы очень не хотел, чтобы мы контактировали с этой де ла Росой, — заговорил он. — По тем причинам, которые я уже изложил. Все знают, что вы не можете доверять этой семье.
Я начала закручивать волосы в аккуратный пучок.
— В любом случае мне нужно ее найти.
— Но почему?
— Вы не очень хорошо знаете джунгли — не так, как моя мама, так что нам нужна Иоланда. Если она захочет помочь.
— Говорю вам, я сам могу провести вас через леса. Я уже…
— Делали это два или три раза.
— Два.
— С посторонней помощью.
— С некоторой помощью — да. Но с картой я мог бы пройти по реке Саклук. Вам незачем обращаться к де ла Росе.
— Эрик… — Я окинула его взглядом. Мы оба были в испарине, устали после ночного перелета. Я положила руку ему на плечо. — Лучшего проводника и быть не может. Не надо со мной спорить.
Но он не был бы Гомарой, если бы сдался так просто. Он применил против меня все свои полемические способности, однако в споре с женщиной они оказались ни к чему. Эрик мог выдвигать самые что ни на есть убедительные и логичные доводы, но я сокрушала их одним и тем же убийственным способом — сложив на груди руки, смотрела на него неумолимым взглядом и повторяла: «Нет!» или «Ну и что?».
Вскоре он утомился и, присев на ступеньки, замолчал. Окинув взглядом улицу, снова посмотрел на меня.
— Знаете что? — сказал он.
— Что?
— Ладно. — Он развел руками. — Будь по-вашему. Вы меня победили. Вы… вы… настоящая Санчес.
— Вот и хорошо, — сказала я. — Это оказалось проще, чем я думала.
— Только не задавайтесь.
— Должно быть, это мой отец вас так напугал.
— Должен признать, у него есть определенный дар убеждения. Бешеный взгляд — неплохой ход. Угрозы — еще лучше. Должно быть, он научился этому от вашей матери.
— Вставайте.
Вздохнув, Эрик медленно поднялся на ноги.
— Кроме того, — сказала я, — Иоланда может и не согласиться нам помочь.
— Тогда остается только надеяться. На де ла Росу.
— Да, а вот если она согласится… В последний раз, когда я ее видела, она была очень красива…
Он энергично закивал:
— А, ну тогда конечно! Это же все меняет! Кроме того, как мы сейчас услышали, девушка любит шляться по барам. Тоже здорово, правда?
Я посмотрела вдаль. По затопленным улицам медленно двигались вереницы белых и желтых такси.
— На самом деле Иоланда де ла Роса может оказаться гораздо хуже, чем вы думаете.
Когда мы с Эриком снова появились в заведении «У Педро Лопеса», сумерки сменила темная ночь. Мы уже наведывались сюда раньше, в четыре часа дня, и хотя как трезвый хозяин, так и подвыпившие посетители дружно утверждали, что знают Иоланду, ее не удалось обнаружить ни на стоявших возле деревянного бара высоких табуретах, ни возле расставленных в зале столов. Нельзя сказать, что Эрик покидал бар с сожалением. Расположенный в восточной части города район номер один путеводители не слишком хвалят, описывая его с помощью таких прилагательных, как «непривлекательный» и «убогий», а также предупреждая о том, что путешественника здесь запросто могут ограбить. Однако действительность оказалась еще более неприглядной. Сначала на такси, затем, промокнув до костей, пешком мы пробирались по залитым водой серым улицам. Лишь витрины магазинов и окна питейных заведений светились ярко. Наводнение как будто не оказало особого влияния на кипевшую здесь жизнь. Держа в руках продовольственные сумки, по тротуарам пробирались женщины и дети. В подворотнях стояли бездомные, босые и оборванные. Молотя по воде ботинками, парни лет двадцати подавали Эрику циничные советы; поблагодарив за заботу, он продолжал идти дальше. В темном переулке трое мужчин то ли в шутку, то ли всерьез молотили друг друга кулаками, а когда один из них упал в воду, его друг или соперник принялся его добивать. Рядом две пожилые женщины в индейской одежде спокойно расчищали лопатами подход к двери продуктового магазина, отбрасывая мусор прямо на дорогу.
В течение получаса мы с Эриком брели по воде мимо этих людей, среди битого стекла и утонувших зданий, пока наконец вновь не достигли дверей бара «У Педро Лопеса».
Бабушек, женщин с детьми и циничных мальчишек, невоздержанных на язык, здесь как будто не наблюдалось.
При нашем появлении человек двадцать мужчин оглянулись на дверь. Взгляды некоторых были затуманены выпивкой, у некоторых ничего не выражали, остальные ухмылялись или недоуменно приподнимали брови. Кое-кто засмеялся, послышались непристойные шутки.
— Как я уже сегодня говорил, — заявил Эрик, — это не то место, где нам стоило бы задержаться.
— Мы пришли сюда не развлекаться.
— Рад слышать. Когда я был помоложе и считал себя очень крутым, то прибегал в эту часть города поглазеть на девочек. Но долго это не продлилось. Я обнаружил, что в подобных заведениях не пользуюсь большой популярностью.
— Неужели?
— С такого рода ребятами мы почему-то не уживаемся. Они всегда находят, что я слишком много говорю.
— Мы все так считаем, Эрик.
— Но подобные типы выражают свое недовольство тем, что пытаются треснуть меня по физиономии!
— Только посмотрим, здесь она, и если нет, быстренько уберемся.
Мы двинулись вперед. Изнутри забегаловка напоминала деревянный ящик для перевозки каких-то хрупких вещей. Как бы для того, чтобы усилить сходство, пол покрывал толстый слой опилок — мокрых и грязных, перемешанных с арахисовой шелухой, осколками стекла и пеплом от сигарет. На грязном полу вплотную стояли небольшие деревянные столики, вдоль стены располагался резной деревянный бар с закопченным зеркалом, в котором отражались плававшие в клубах сигаретного дыма физиономии выпивающих. Те, что сидели на высоких дубовых табуретах, небрежно обменивались между собой остротами. Одним из сидящих был старый-престарый дедушка с лицом, похожим на грецкий орех; седые волосы мягкими облаками вздымались над его черепом. С видом истинного любителя он не спеша цедил пиво, что-то тихонько напевая. Однако расслышать, что именно он поет, было невозможно из-за гула голосов, периодически прерывавшегося ревом сидевших за столиками молодых людей и заливистым смехом их подруг. Большинство посетителей были в рубашках и джинсах, и я с удовлетворением заметила, что многие из них относятся к любимому мною типу мускулистых пожарных. Но потом перестала обращать на них внимание, поскольку заметила в центре бара двух мужчин в армейской форме. Сидя за большим столом — человек на шесть, оба пили пиво из больших глиняных кружек и своим поведением заметно отличались от всех остальных.
Старший из военных, которому уже было за шестьдесят, судя по многочисленным полоскам и звездочкам, очевидно, имел довольно высокое звание. Его черные с проседью волосы были зачесаны назад; когда он улыбался, под черными усами открывался ровный ряд белых зубов. У военного были узкие плечи и маленькие руки, одной из которых он энергично жестикулировал, держа в ней сигару. Его спутник выглядел гораздо менее привлекательно. Этот второй — по всей видимости, лет сорока пяти — сорока восьми — был высоким, крупным, мускулистым, с квадратным лицом, на котором красовался шрам, пересекавший его от левой брови до правой щеки.
Вояки что-то выговаривали сидевшему за соседним столиком типу в ковбойской шляпе — стройному худому мужчине, похожему на персонаж Фенимора Купера. Лицо ковбоя, который, не обращая на них внимания, продолжал спокойно пить кока-колу, было закрыто широкополой черной шляпой. Державшая банку коричневая рука была изящной и сильной; из-под шляпы свисал длинный черный «конский хвост».
Военный со шрамом вдруг схватил ковбоя за плечо и начал яростно трясти; «конский хвост» задергался.
— Эй ты, убирайся отсюда! — крикнул военному один из завсегдатаев.
Его поддержали еще несколько голосов, но этим пока все и ограничилось.
— Ну, — сказал Эрик, — по крайней мере мы попытались. Пора возвращаться в гостиницу.
При виде последовавшего за мной Эрика некоторые из посетительниц, в основном очень красивых, в платьях с удивительно низким вырезом, явно оживились и начали поедать его глазами. Две женщины — одна с иссиня-черными волосами, другая с большими зелеными глазами, — не сговариваясь, повели плечами, отчего декольте волнующе заколыхались. Эрик засмеялся, но в этот момент военный со шрамом толкнул ковбоя так, что тот упал на пол; кока-кола, которую он пил, разлилась по полу. Я все еще не видела его лица, но, не останавливаясь, продолжала протискиваться вперед.
— Что вы делаете?! — крикнул Эрик.
— Я уверен, что видел вас раньше, — прогремел усатый, обращаясь к лежавшему на полу человеку. — У меня прекрасная память на лица, а ваше я вряд ли мог забыть!
В ответ человек что-то сказал, но что именно, я не услышала. Усатый военный улыбнулся краешком рта, после чего взглянул на своего спутника со шрамом.
— Ну как, ты собираешься что-нибудь делать? — спросил он.
— Я уже сказал тебе — убирайся! — обращаясь к Ковбойской Шляпе, крикнул военный со шрамом.
— Уверен, ты откуда-то знаешь это нежное создание, — сказал своему спутнику усатый военный.
— Отстаньте! — сказал человек со шрамом.
— Я отстану тогда, когда буду в настроении, а если нет, ты сделаешь все, что я тебе скажу, понял?
— Понял, — после секундной паузы ответил военный со шрамом.
— Знаете, без меня мой друг был бы совершенно беспомощным, — обращаясь к Ковбойской Шляпе, лирически произнес усатый. — Можете себе представить, какой это подарок — дать человеку цель в жизни? Хотя, я думаю, у вас с этим не было проблем. Уверен, у вас-то была какая-то цель. Я точно вас видел — среди тех, кто во время войны был на другой стороне.
— Оставьте ребенка в покое! — крикнул один из сидевших возле бара.
— Вам что-то в глаз попало? — спросил усатый. — Не беспокойтесь, сейчас вспомню, как вас зовут. Видите ли, я точно знаю, что вы сделали что-то не то. Вы явно из числа смутьянов. И не надо врать — мне просто интересно, и все.
— Прекратите! — вмешалась я.
Я уже стояла прямо перед ними и безуспешно пыталась разглядеть лицо того, кто лежал на полу. Военные подняли на меня глаза и тут же вновь их опустили.
— Вам следует уйти, — посоветовал тип со шрамом.
Эрик как раз достиг середины помещения.
— Глянь-ка еще разок, — приказал своему спутнику усатый. — Не стоит отвлекаться на все эти сопли. Перестаньте реветь! Посмотри как следует. Ты должен вспомнить.
Ковбой попытался подняться, но ботинок военного со шрамом вновь отбросил его на пол. В ответ послышалось цветистое ругательство.
— О, вы оказываете мне честь! — сказал усатый. — Только вот, прошу меня простить, для меня вы чуток грязноваты. А вот для моего коллеги, наверно, в самый раз. У него-то очень скверный характер. По правде говоря, иногда я едва могу его сдержать.
Сидевший сзади старик внезапно замолчал.
— Я бы сейчас ушел, — прошептал мне на ухо Эрик. — Думаю, эти типы готовят какую-то гадость.
— Кажется, моему коллеге лень с тобой возиться, — продолжал усач. — Вероятно, эти пьяницы действуют ему на нервы.
Ковбой снова выругался.
— Лола, пойдем! — сказал Эрик.
— Если не уйдете, мы вам организуем весьма приятный вечер, — ухмыльнулся усатый.
Игнорируя его слова, я встала между ними и фигурой на полу.
И увидела ее прекрасное лицо.
Высокие скулы, подбородок, похожий на гладкую морскую раковину. Черно-зеленые глаза, которые я не видела с тринадцатилетнего возраста. Вокруг рта и глаз появились незнакомые морщинки. Лицо было мокрым и бледным, я поняла, что она плакала. Но голос оставался все таким же ровным.
— О Боже! — сказала Иоланда.
Опустившись на корточки, я поднесла палец к губам.
— Привет, Лола! — протянула она и тут же прошептала: — Нельзя, чтобы они услышали мое имя!
Подняв на ноги, я обняла ее и уткнулась лицом в ее плечо.
— Уйдем отсюда, — сказала я. — Мне нужно с тобой поговорить.
— Уйди — от — меня! — проворчала она.
Слева от меня вдруг раздался голос Эрика — он разговаривал с военными.
— Нет-нет, не надо этого делать! — увещевал он. — Я вовсе не склонен скандалить, тем более с представителями армии.
Повернувшись, я, словно в замедленной съемке, с пугающей отчетливостью увидела военного со шрамом. Зеленая форма прекрасно сидела на его плотной фигуре, на плечах красовались неизвестно что означавшие белые и голубые нашивки. Стоя на разъезжавшихся ногах, он взмахнул рукой, целясь в Иоланду; глаза его слезились, шрам побагровел. Иоланда оттолкнула меня, но с места не сдвинулась. Эрик, однако, сделал шаг в сторону и втиснулся между ними; военный нанес мощный удар, так что тело его изогнулось под каким-то странным углом. Кулак человека со шрамом врезался в скулу Эрика, голова профессора дернулась, и он упал на пол.
Я поняла, что кричу, и кричу очень громко.
Военный с усами отступил назад, второй же навис над Эриком и надо мной, поскольку я прикрыла его сверху. Лежа, я чувствовала исходящее от него тепло; нахмурившись, Эрик сосредоточенно смотрел на меня, словно решал какую-то сложную математическую проблему и никак не мог ее решить. Я подняла глаза. Вид у военного был просто ужасный. Из глаз катились настоящие слезы, лицо дергалось.
— У меня это всегда неплохо получалось! — крикнул он мне. — Я здесь самый крутой. Бегите, пока не поздно!
— Отвяжитесь от нас!
Я изо всех сил вцепилась ему в руку и ударила. Затем схватила его за ногу, военный покачнулся, упал на бедро, повалив один из стульев, и тяжело рухнул на пол. Тогда он сосредоточил свое внимание уже на мне, и я с запоздалым потрясением осознала, что он ударил своим ботинком по моей правой ноге.
— Не трогай ее! — откуда-то издалека послышался голос Иоланды.
— Я здесь самый крутой! — прохрипел военный со шрамом.
Теперь уже все посетители бара вскочили на ноги и вопили изо всех сил.
— Ладно, ладно! — сказал военный с усами. — Мой мальчик не сдержался, только и всего. Он просто слишком много выпил.
Второй военный замер на месте.
— Так откуда она? — спросил старший.
— Не могу вспомнить, — ответил второй.
— Вижу, что не можешь.
Но тут возмущенные возгласы посетителей стали слишком громкими, чтобы не обращать на них внимания.
— Пожалуй, здесь становится жарко. — С этими словами усатый быстро пошел к выходу.
Второй военный посмотрел на Иоланду налитыми кровью глазами и, потерев лицо, встал на ноги, после чего, слегка покачиваясь, двинулся следом.
Иоланда в отчаянии дернула себя за волосы и, бормоча ругательства, вернулась на свое место. Я помогла Эрику подняться и тоже усадила его за стол. Под глазом у профессора быстро набухала кровоточащая шишка.
— С вами все в порядке?
— Не совсем, — ответил он.
— Боже, Эрик!
— Не надо на меня так смотреть. Я чувствую себя прекрасно.
— А с тобой все в порядке? — спросила меня Иоланда.
Я ответила, что да; с ногой было не так плохо, как с нервами.
Иоланда взглянула на Эрика, рот ее скривился.
— Иногда они вот так себя ведут. Для них не важно, что подписаны мирные соглашения. Тридцать лет войны бесследно не проходят.
— Знаю, — сказал Эрик.
Некоторое время мы все молчали, избегая смотреть друг другу в глаза. Стараясь восстановить дыхание, Иоланда продолжала пить свою кока-колу. Общая беседа в баре прекратилась, посетители глазели на нас, хотя и не пытались подойти поближе.
Потасовка привела Иоланду в некоторое замешательство. Лицо ее покраснело, она явно пыталась вновь овладеть собой.
— Что это за люди? — спросила я.
— Не знаю. — Она сжала банку так, что та смялась. — Раньше никогда их не встречала. Но тот, что с усами, наверное, видел меня вместе с отцом.
— Здоровяк неплохо дерется, — заметил Эрик.
Иоланда махнула рукой.
— Лучше бы ты ушла отсюда. Сейчас я не могу разговаривать. — Она швырнула банку на пол. — Я в трауре, — просто и с горечью сказала она.
— Ты знаешь, что мама пропала? И скорее всего в джунглях?
— Мануэль говорил мне. Жаль.
Говоря это, она смотрела прямо перед собой. Лицо ее похудело и стало более серьезным.
— Что ты говоришь? «Жаль»! Моя мама пропала!
— А мой отец умер. И я больше никогда его не увижу.
— Иоланда…
Она по-прежнему смотрела перед собой непроницаемым взглядом.
— Ты давно выбросила меня из своей жизни, Лола. И даже не представляешь себе, что со мной здесь было.
— Я знаю, — возразила я. — Мой отец…
— Твой отец! — фыркнула она. — Давай не будем приплетать сюда отцов. И матерей. Ведь это твоя мать велела тебе больше мне не писать, верно?
Я провела рукой по глазам.
— Так я и думала.
— Прости меня, — секунду помолчав, сказала я и взяла ее за руку.
У нее были изумрудно-зеленые глаза с черным ободком, но под ними проступили синюшные пятна.
— Я не хочу, чтобы ты прикасалась ко мне, Лола, — сказала Иоланда. — Ни ты, ни кто-либо другой.
Но я ее не отпускала, а она не вырывала руку.
— Ты выглядишь старше, — наконец сказала она и вздохнула.
Ее это тоже касалось; я знала, что в прошлом августе ей исполнилось тридцать три. Наклонившись, я принялась крепко ее обнимать.
— Ох, Иоланда!
— Прекрати! — проговорила она, но по-прежнему не отстраняла меня. На миг я почувствовала, как она прижимается щекой к моей щеке, но так, чтобы никто этого не мог увидеть. — Уходи! — резко сказала она и, взяв меня за плечи, повела прочь, но через секунду уже крепко держала меня за руки и пристально вглядывалась в мое лицо. Ее буквально трясло.
— Мне очень неловко… — вмешался Эрик, прикрывая рукой подбитый глаз. — Я, например, за то, чтобы вернуться в гостиницу. Давайте обо всем поговорим там. Честно говоря, мне очень больно.
— Простите, но кто вы, черт возьми, такой?
— Эрик. — Его правая бровь медленно приподнялась, и я готова была поклясться, что, несмотря на боль, при виде красивого лица Иоланды ловелас вновь ожил.
— Вы — что?
— Я… я… гватемалец.
— Это Эрик, — сказала я. — Гомара. Мой друг.
— Гватемалец? — сказала она, окинув его взглядом. — Вы абсолютно уверены в этом, сэр?
— Что это значит? — расстроился Эрик. Его бровь снова опустилась.
— А то, уважаемый, что вы не очень похожи на гватемальца. Вы выглядите совсем как она — чистейший североамериканец.
— А! Ну, возможно, это из-за контузии.
— Иоланда, моя мама отправилась в Петен за нефритом! — выкрикнула я.
Она равнодушно глянула на меня.
— Ты меня слышишь?
— Прекрасно слышу.
— Она думала, что он может быть там. Талисман. Нефрит!
— Нефрит?
— Нефрит де ла Куэвы.
— Ты имеешь в виду нефрит моего отца?
— Да. Похоже, он был прав. В Сьеррас нашли месторождение…
— О, об этом я наслышана, — холодно сказала она. — Ну и пускай себе ищут. Пусть вообще им подавятся.
— Эти сообщения, вероятно, подтверждают старую легенду, — продолжала я. — Насчет камня. Если мы отправимся в лес искать маму, возможно… возможно, это оправдает твои усилия.
— Хочешь, чтобы я стала твоим проводником. — И она ткнула большим пальцем в сторону бара. — Бери любого из этих пьяниц, они охотно пойдут.
— Никто из них с тобой не сравнится.
— А почему я должна идти? Ты мне заплатишь, да? Деньги меня не волнуют. А что еще ты можешь мне предложить — новую машину? Билет на самолет, чтобы убраться отсюда? — Иоланда закрыла глаза. — Или, может быть, старые добрые времена?
Прошло еще несколько секунд, а я не могла понять, о чем же она меня спрашивает. Лишь гораздо позднее я сообразила, что совершила грубую ошибку, когда не ответила ей.
— Да, это было бы глупо, — наконец заключила она таким язвительным тоном, что я абсолютно уверилась, будто она меня ненавидит; нельзя, нельзя было прекращать переписку!
Оставалась одна-единственная возможность уговорить Иоланду.
— У тебя будет шанс завершить работу отца. — Немного поколебавшись, я начала придумывать. — Я сказала тебе не все. Моя мать кое-что нашла — секретную карту в каких-то испанских архивах. До сих пор о ней никто ничего не знал.
— Ну и что?
— Она указывает точное местонахождение камня. И у меня есть копия. Я тебе покажу, если ты пойдешь с нами.
— Ааа! — прошипела она. — Пытаешься меня одурачить. Нет никакой секретной карты!
— Мы пойдем искать маму и, если хочешь, камень, — умоляюще сложив руки, попросила я. Но уже в следующий миг вдруг почувствовала, что охватившее меня отчаяние выплескивается наружу. — Ты должна мне помочь! Не потому, что ты любишь меня! Не потому, что тебя беспокоит ее судьба! Просто потому, что я дам тебе то, что нужно, — у меня есть карта. Клянусь, я помогу тебе найти этот камень!
Наклонившись, она взяла мою правую руку в свои и с силой прижала к щеке.
— Мой отец, вероятно… Нет, он точно был сумасшедшим. В самом конце жизни. Разве ты не видишь, как мне из-за этого больно? Там нечего искать.
Едва она это сказала, я вновь услышала болтовню посетителей и постоянный неровный гул, издаваемый дедушкой.
— Да нет же… Ты всегда верила в своего папу, — возразила я.
— Я слишком устала, чтобы увлечься этой глупой мечтой, Лола. — Она отпустила мою руку. — Уходи.
И отвернулась. Веселье вокруг кипело, посетители сновали туда-сюда, очередь возле бара быстро росла, постепенно превращаясь в толпу.
— Из меня чуть не выбили все мозги, — ни к кому в особенности не обращаясь, пожаловался Эрик.
— Песню! — потребовал кто-то.
— Песню! Песню!
— Спой нам, Фелипе! Помоги сбросить напряжение — теперь, когда эти подонки ушли.
Взглянув в замызганное зеркало, я увидела, как дедушка улыбается.
— Нет, — сказал он. — Оставьте меня в покое, молодые негодники.
Однако в конце концов они все же уговорили его развернуться на табурете, причем некоторые свистели и ругались, говоря, что не намерены ждать до второго пришествия.
Все тем же неестественным голосом старик начал что-то бормотать, хотя я была так расстроена, что едва понимала его. Толпа немного затихла. Иоланда водрузила свою шляпу на голову.
— Что он делает? — спросила я.
— Меня так ни разу в жизни не били. — Эрик приоткрыл один глаз. — Я нормально держался?
— Да.
— Вы пострадали?
— Да.
— О чем вы меня только что спросили?
— Я спрашиваю, что происходит — этот человек поет?
— Кто?
— Тот старик.
Эрик уставился на него своим здоровым глазом.
— Да.
— Но что именно? Я ничего не могу разобрать.
— Ну, это такая песня, — сказал Эрик. — Возможно, музыкальный сигнал, чтобы мы уходили.
— А что за песня? Я ее слышала?
— Это старая песня.
— Одна из самых старых, — добавила Иоланда и стала беззвучно подпевать.
Закрыв глаза, дедушка продолжал не то говорить, не то петь. Я не сразу разобрала текст; понадобилось еще больше времени, чтобы понять, что мелодия та самая, которую напевала моя мама перед отъездом.
Приложив лед к щеке Эрика, я прислушивалась к надтреснутому голосу старика, под знакомую мелодию выводившему такие слова:
Кусок льда застыл в моей руке, нога перестала болеть — так я была поглощена чудовищным пением старика. Я чувствовала себя раздавленной, сломленной.
Иоланда выглядела не лучше. Зубы ее были по-прежнему стиснуты, но челюсти дрожали. Ни она, ни Эрик так и не взглянули в мою сторону — даже когда баллада подошла к концу и мужчины возле бара наградили певца аплодисментами. Кивнув, тот снова повернулся к бару и стал допивать свое пиво.
— Прощай! — сказала Иоланда, когда я вновь попыталась взять ее за руку.
— Нам пора, — через минуту сказал Эрик и потрогал рукой лицо. — Единственное, чего я сейчас хочу, — вернуться в гостиницу. Было чрезвычайно интересно, но, по правде говоря, мне вовсе не хочется когда-либо сюда возвращаться. — Встав, он взял меня за локоть и повел к двери. — Пойдемте.
Я снова взглянула на Иоланду, но она смотрела в сторону. А мне нечего было ей больше сказать.
— Ладно. — Я потрогала больное место на ноге и согласно кивнула. — Идем отсюда.
И все же по дороге к двери я оглянулась. И хотя она отвела глаза, я увидела, как Иоланда смотрит мне вслед из-под шляпы.
Впрочем, в этом не было ничего удивительного.
До расположенного в Третьем районе «Вестин-отеля» мы добрались лишь к десяти часам. Возвышаясь над пальмами и черной мешаниной электропроводов, здание образует некую запутанную геометрическую фигуру. Это особенно сложный образец современной архитектуры, поскольку фасад гостиницы составлен из сотен белых треугольников, напоминая колоссальную паутину, сотканную чудовищным претенциозным пауком. Все намеки на двадцатое столетие, однако, заканчиваются, как только вы входите в здание; когда мы с Эриком приковыляли в вестибюль, то очутились в атмосфере века семнадцатого — с бронзовыми скульптурами мальчиков в шекспировских одеждах, белым мрамором, бесчисленными вазонами и фресками, изображающими сильфид, наяд и греческих богинь легкого поведения. Пошатываясь, мы разбрелись по своим номерам. Приняв ванну, я натянула джинсы и музейную футболку. После этого направилась в номер Эрика, захватив с собой сумку с книгами и картами, теперь мы смело могли планировать свои действия в Антигуа и, возможно, во Флоресе.
Когда я постучала, он открыл дверь, одетый в спортивный костюм; на нем также были огромные пушистые носки.
— Я решил, что должен послать за угощением, — сказал он, держа в руке бокал вина. Синяк под глазом увеличился, хотя как будто немного побледнел. Мокрые волосы лежали на голове беспорядочной копной. Подмигнув подбитым глазом, Гомара поднял бокал. — Хочу отметить свой первый такой тяжелый и болезненный кулачный поединок, который, как я решил, будет и последним.
— Блестящая идея!
— Выпейте вина. — Он сунул мне в руку бокал.
— Эта идея еще лучше.
— Да и перекусить не помешает. Как видите, я уже все заказал.
— Да, да, пахнет прекрасно.
В зелено-розовой гостиной стояла обитая ситцем софа, а перед ней — столик из вишневого дерева. На этом столике красовался серебряный поднос с четырьмя тарелками и бутылкой испанского вина.
— Надеюсь, если я как следует выпью, то забуду, что произошло сегодня вечером, — не унимался он.
Пока Эрик снимал крышки с тарелок, я уселась на софу. Окруженные цветами и бархатом, мы погрузили огромные ложки в ризотто — рис с помидорами, сыром и курицей, розово-белый от масла и лангустов. Эрик рассказывал об итальянских моряках шестнадцатого столетия, которые отправились в Америку в поисках золота и русалок, но вместо этого нашли только обитающих в прибрежных водах крошечных драконов, представлявших собой весьма пикантную добавку к рисовым блюдам, которые так любили Медичи. Мы продолжили пиршество, съев половину торта, облитого карамелью. Кондитерское изделие по форме напоминало горку с хребтами из абрикосов и возвышающимся в центре неприступным пиком из жженого сахара; все это, очевидно, должно было напоминать о рассыпанных по Гватемале действующих вулканах.
— Надо еще заказать, — заключила я, подбирая с ложки последний кусок.
— И вы все съедите — эй, оставьте мне чуть-чуть! Чем больше я ем, тем лучше себя чувствую.
— Все еще болит?
— Глаз? Ужасно болит. Хотя я признателен за то, что вы мне… помогли.
— Да, я вам помогла.
— Я видел вас, когда пришел в себя.
— Вы же потеряли сознание!
— Я не потерял. Не потерял! Просто зафиксировал свое удивление.
— Ах вот оно что!
— А когда решил снова встать на ноги, клянусь, я услышал, как вы бормотали этой Иоланде что-то совершенно непотребное. Будто бы ваша мать нашла какую-то карту и что
— Да нет, не было у вас никаких галлюцинаций.
— У вас что, действительно есть какая-то совершенно секретная карта, которую вы от меня скрываете?
— Нет, конечно.
— Тогда почему вы ей это сказали?
— Чтобы она пошла с нами. Я знала, что иначе она не пойдет.
— Если бы она пошла, то, наверно, задушила бы вас, когда обнаружила, что вы ее обманули! Жуткая женщина!
Эрик развалился на софе, так что казалось, будто он окружен розами, ирисами и лилиями в полном цвету. Он начал было сравнивать достоинства Иоланды с соответствующими качествами палачей древнего Стамбула, но через несколько минут отвлекся от темы и вновь замолчал.
Он опустил глаза и уставился на мою футболку.
— Эрик!
— Что? — Он опять посмотрел мне в лицо, потом снова опустил взгляд.
— По-моему, вы смотрели на нее без особого отвращения.
— На самом деле она вполне привлекательна. Даже очень и очень привлекательна, когда смотришь на нее впервые. Хотя что-то мне подсказывает, что мы бы с ней вряд ли поладили. Кроме того, вопреки распространенному мнению, я не всегда начинаю сходить с ума по любой скандальной женщине, в присутствии которой теряю сознание.
— Неужели?
— Ну… по крайней мере я собираюсь пересмотреть свои привычки. Нападение психопата изменило мой взгляд на вещи — я так думаю. И даже если не изменило, меня все равно не интересуют такие, как она.
— Почему?
— Дама не в моем вкусе.
— Да ну? И кто же тогда в вашем вкусе?
— Что? — не отрывая от меня глаз, тихо переспросил он.
— Кто в вашем вкусе?
— А! — сказал Эрик и пододвинулся поближе. По моей груди пробежала невольная дрожь, сердце бешено застучало. Пододвинувшись еще немного, он сообщил: — Блондинки.
Подняв на меня глаза, улыбнулся и опять опустил взгляд.
И только тут я поняла, что в действительности Эрик рассматривает вовсе не мою грудь (как до сих пор считала), а рисунок на футболке.
— Посмотрите на этого карлика! — неожиданно сказал он.
— Что?
— Прошу прощения — который на вашей футболке. Там очень четкое изображение карлика. Очень тщательно прорисованное. Красивая работа. Оно вставлено в текст, который, насколько я могу судить, представляет собой полную бессмыслицу, но об этом мы уже знаем.
Я посмотрела вниз, на письмена, изображенные на моей манке. В свое время я училась понимать иероглифы майя, но читать их сверху вниз все же не могла.
— Вот здесь, — сказал Эрик, дотронувшись до одного из рисунков, как раз над правой ключицей. — Посмотрим, смогу ли я прочесть это место. — Он долго всматривался в иероглифы, затем покачал головой: — Нет, не получается. Кажется, будто это что-то означает. Словно все зашифровано.
Я вновь овладела собой.
— Вот почему мама и говорит, что это всего-навсего древние обои.
Он кивнул.
— «Бессмысленное в иконографии майя».
— Верно.
— Как я уже говорил, подобный подход меня не убеждает. Не верю, что майя такое могло прийти в голову. Для этого они были слишком набожны. Это похоже на… готическую архитектуру. Вы когда-нибудь ее видели? На соборе Парижской Богоматери каждый символ что-то означает. То же самое и с архитектурой майя, с их книгами. Стены храмов сплошь покрыты молитвами — на всем, что мы до сих пор откопали, высечены внятные тексты. Бессмысленное — всего лишь кость, брошенная теоретикам.
Я покачала головой:
— Вы не правы. Именно майя практически изобрели эту идею.
— Что вы имеете в виду?
— Например, открыли понятие нуля.
— В нуле нет ничего бессмысленного. Добавьте нуль к какому-нибудь числу, и оно увеличивается в десять раз.
Я подперла голову обеими руками; я очень устала, но не могла удержаться от того, чтобы процитировать совершенно другой источник — в записках де ла Куэвы был фрагмент, который должен был поддержать мою точку зрения.
— Подождите, сейчас я загоню вас в угол. — Я потянулась за своей холщовой сумкой, где лежали книги, карты и ксерокопии. Перед отлетом сюда я откопировала письма де ла Куэвы, которые сейчас быстро просматривала. — Де ла Куэва кое-что об этом писала. — Я поднесла к глазам нужную страничку. — В одном из писем к своей сестре она описывает, как обнаружила, что ее любовник — Баладж К’уаилл — обманывал ее насчет нефрита. Он пытался завести ее в лес, чтобы она там заблудилась и погибла…
— Ну и?.. — Эрик зевнул.
— …и когда понял, что проиграл, ему стало совершенно ясно, что его жизнь ничего не стоит.
— Еще бы!
— Бедняга понял, что все его усилия равны большому, пустому нулю…
15 декабря 1540 года
…Я уже писала тебе, сестра, что две недели назад мы нашли первый лабиринт. Лабиринт Обмана! Он недоступен, как небеса, и глубок, как преисподняя, искусно выстроен из голубого нефрита, образуя круги и ловушки, по которым мы долго мучительно блуждали. Все эти дни я пытаюсь его пройти. Я исследовала повороты, проверила тупики, но так и не нашла дороги. Пока мы разгадывали его секреты, у нас подошли к концу запасы пищи и воды, а мои люди начали умирать от лихорадки по двадцать человек в день. Баладж К’уаилл советовал мне не терять терпения, и я держалась так долго, как только могла. Но в конце концов я пришла к выводу, что мы должны вернуться в город — на что мой любовник сначала реагировал с юмором, но потом, когда увидел, что я не передумаю, впал в странную и трагическую меланхолию.
— Дорогой, — сказала я, — ты чахнешь от уныния. Прежде чем уйти отсюда, давай отправимся с тобой на реку и там немного отдохнем — отдых тебе необходим.
— Ты не должна отступать, губернатор, — ответил он, и его лицо было пепельно-бледным. — Я уверен, мы почти разгадали этот лабиринт.
— Нет, я приняла решение, — сказала я. — А ты знаешь, что я не из тех женщин, что меняют свое мнение. Давай я тебя обниму и искупаю. Будем шутить и играть, душа моя. Нужно восстановить твои силы.
Взяв за руку, я повела его через лес к реке, и возле этой реки мы остановились. Я натирала его бальзамами и пела на ухо, а потом, дабы поднять ему настроение, принялась учить нашему танцу, сарабанде.
— Раз, два, три, четыре, — шептала я ему на ухо. — Это фигуры той игры, в которую мы играем, мой милый. Иди вперед — вот так. Двигайся плавно, словно европеец.
— Ля-ля-ля! — смеясь, сказал он и начал петь песни, которых я не понимала.
Впав в игривое настроение, он твердил какую-то бессмыслицу и читал стихи. Выкрикивал какие-то буквы, числа, иностранные слова — в общем, полную чепуху.
— Чтобы танцевать в Гватемале, душа моя, — говорил он, — нужно двигаться небрежно, пропуская каждый второй trac.
— Каждый что?
— По-французски это «след». К тому же мы такие отсталые, что наши туземные па идут задом наперед — четыре, три, два, один, ноль.
Баладж К’уаилл бешено вертел меня туда-сюда, прыгал, скакал и при этом все время кричал, сопровождая чудачества смехом и непристойностями.
— Что все это значит? — спросила его я.
— Это ничего не значит! — сказал он.
— Что ничего не значит?
И тут он начал плакать.
— Все. Ни одно мое слово или действие не имеет никакого значения.
— Но ведь мы зашли так далеко, мы так близки к цели, милый. В следующий раз мы вернемся сюда и наверняка найдем нефрит.
Его рыдания перешли в горький смех.
— Нефрит! Ты как-то говорила мне, что в английском языке слово «нефрит» также означает развращенную женщину. Так вот — в этих джунглях ты единственная Королева нефритов, Беатрис.
Мне стало нехорошо.
— Хочешь сказать, что ты меня обманывал?
— Да!
— Но мы ведь нашли лабиринт!
— Вот этот? — Он ткнул пальцем в сторону чудовищной постройки. — Это всего лишь наваждение. Ты не найдешь там никаких сокровищ. Да если бы там и вправду был нефрит, разве я привел бы тебя сюда? Зачем я заманил тебя в джунгли — разве не для того, чтобы погубить? И тем не менее ты перенесла и голод, и эти скитания без пищи и воды, без сна и отдыха, которые едва не убили меня за последние месяцы. Неужели вы, европейцы, бессмертны? Неужели тебя нельзя убить?
— Но ведь я люблю тебя, Баладж К’уаилл. Разве ты меня не любишь?
— Может, потому я и проиграл. Но если я тебя люблю, я также тебя ненавижу.
— Молчи! Не говори больше ни слова.
— Уверен, что скоро замолчу навсегда, — продолжал он, глядя на меня своими прекрасными глазами.
Я начала плакать.
— Зачем ты сказал мне это?
— Чтобы ты не позволила мне жить. Европеец не может допустить, чтобы какой-то дикарь его перехитрил.
Я ответила ему не сразу. Я смотрела на него и думала о том, что моя любовь была для него лишь игрушкой. А потом поняла, что любовь перешла в ярость, ибо преданная женщина опасна.
— Да, я не позволю тебе жить, — сказала я. — Но не потому, что ты дикарь, а потому, что ты разбил мое сердце.
И сдержала свое слово.
Я не могла простить ему предательства. Его забрали жандармы, которые поступили с ним так, как мы поступаем со всеми изменниками.
Мой любовник мертв, Агата. Но клянусь тебе, сестра, я тоже чувствую себя так, словно лежу в могиле.
Что за песню поют возле меня старые барды?
«Я потерял тебя, я потерял тебя, моя родная».
Боже мой, я убила Баладжа К’уаилла. А теперь я понимаю, что заодно убила и себя.
— Ну ладно, ладно, — проворчал Эрик после непродолжительного молчания, во время которого он просматривал ксерокопии, и снова зевнул. — Вот она — бессмыслица. Непонятные числа, странные танцы. Он в депрессии, он больше ни в чем не видит смысла. Вы меня поймали.
— Я просто хочу показать вам, что эта концепция совсем не нова, — сказала я, не в силах забыть тот странный взгляд, которым смотрела на меня в баре Иоланда. — Каждый на какое-то время утрачивает веру.
Эрик пристально посмотрел на меня.
— Если у вас и дальше будет такой вид, я снова позвоню в обслуживание номеров.
Я вытерла нос.
— Ладно, вызывайте. Только не надо еды.
— А вина?
— Пожалуйста.
Он откинулся назад и закрыл глаза. Поняв, что у меня раскрыт рот, я захлопнула его.
— Мне нужно взглянуть на эти карты Антигуа.
— Неплохая идея.
— Но вы же спите.
— По-моему, это вы спите.
— Нет, я не сплю.
Пауза.
— Что?
— Что?
— Нет, ничего…
— Вы не можете немного подвинуться влево?
— Это
На полу возле софы валялись ксерокопии «Писем» де ла Куэвы, на белые листы бумаги падали через окно солнечные лучи. Свет падал и на пустые бокалы из-под вина, тарелки с крошками из-под торта и соскользнувший с огромной ступни Эрика светлый пушистый носок.
Приподнявшись на локте, я посмотрела на него. Не вполне понимая, что делаю, подалась ближе. Лицо Эрика было немного помято, поразительно длинные ресницы дрожали, на щеке красовался багровый синяк. Я толкнула Эрика локтем.
Он открыл один глаз — словно дремлющий в зоопарке большой сытый лев.
— Вы заснули, — сказала я. — Не ушли в свой номер.
— Это мой номер.
— А! Ну, в общем, все равно. Пора вставать — сегодня утром мы отправляемся в Антигуа.
— Кофе, — сказал он.
— А как же. — Наклонившись, я пощупала болячку на ноге. — Вы всю ночь меня терроризировали.
— Что?
— Ваша голова лежала у меня на коленях.
Вскинувшись, он недоуменно заморгал:
— Ох, извините!
— Вы собирались заказать кофе.
— Да, конечно.
Вскочив с софы, он прошлепал к телефону, и через двадцать минут мы оба поглощали почти горячее и по-турецки густое черное варево, ели прекрасный поджаренный хлеб, посыпая его сахаром.
И лишь после этого смогли привести себя в некоторое подобие порядка.
Мы приняли душ, упаковали вещи, оделись: я — в юбку, свитер и красные кеды, Эрик — в джинсы и футболку с иероглифами со стелы Флорес. Футболка оказалась немного тесной, так что рисунок на ней выглядел слегка растянутым. Пройдя мимо других, шикарных гостей через украшенный золотом и бархатом вестибюль, мы вышли на улицу и наняли небольшой синий джип.
Эрик тут же погнал по шоссе, по привычке придерживая руль одним пальцем. Беспечно болтая о вчерашнем ризотто, он то прибавлял ходу, то тормозил. За окном машины пролетали дома, перемежающиеся зелеными лугами, по глубоким лужам пробирались «цыплячьи автобусы» с их радужными полосками. Я опустила стекло, чтобы влажный ветерок обдувал руку и щеку. В небе над нами появилась темная стайка птиц, и я провожала взглядом их треугольник до тех пор, пока он не скрылся за горизонтом.
Впереди лежала дорога на Антигуа.
Чтобы из столицы добраться до расположенного на юге страны города Антигуа, нам пришлось объезжать затопленный отрезок Панамериканского шоссе, пока не удалось вновь выбраться на нетронутый ураганом участок. Навстречу нашему джипу сквозь дождь и грязь пробивались замызганные фургоны и грузовики, сзади тащился изрядно побитый коричневый седан. Широкая, залитая водой дорога, по сторонам которой виднелись горы мусора, прорезала окружающую возвышенность, направляясь к трем стоящим рядом вулканам: Фуэго, Акатенанго и Агуа. С обеих сторон шоссе были зеленые холмы, на мокрых склонах которых росли гигантские банановые пальмы, папоротники, мескитовые деревья и низкий кустарник, испещренный розовыми и белыми цветами с редкими вспышками красной бугенвиллеи. Расчищенные участки были плотно застроены; виднелись оштукатуренные светлые дома, которые трудолюбивые местные жители ухитрялись поддерживать в приличном виде даже под мощным натиском здешней природы и климата.
Дома, стоящие в отдалении фермы и разбросанные здесь и там многочисленные магазинчики благополучно пережили все обрушивавшиеся на страну катастрофы благодаря тому, что были построены вдоль суперартерии, которую проложил в этой местности энергичный Инженерный корпус США. Решение о строительстве ПАШ, «Карретера интерамерикана», или, как его называют в наиболее благодушные моменты, «Шоссе дружбы», было принято в 1923 году на знаменитой пятой конференции панамериканских государств. На этом историческом собрании послы всех стран Америки одобрили резолюцию о постройке одной большой авеню — от Аляски на севере до Огненной Земли на юге. Преисполненные фантазии и адреналина, инженерные части вскоре начали прокладывать путь через джунгли. Под жуткие вопли обезьян-ревунов и защитников окружающей среды они вели свои тягачи все дальше и дальше, игнорируя опаснейших ягуаров и отворачивая носы от ароматов горящего дерева и резкого запаха бензина, — и так до тех пор, пока шумная, гладкая дорога не соединила север и юг континента. Гватемальский участок шоссе чрезвычайно извилист, поскольку здесь дорога пролегает вдоль многочисленных рек и ручьев, а также озер Атитлан и Аматитлан, как и маршруты путешествий де ла Куэвы и Гумбольдта, которые в засушливых местах выжили за счет того, что слизывали росу с листьев растений. Позднее появились гудрон, дорожная техника, а также выросшие на холмах постройки. Дорога кормила коммерсантов, торговцев и промышленников, хотя за прошедшие годы она повидала и немало людей, преследовавших совсем другие цели.
Глядя на пролетающую стаю птиц, я думала о том, что произошло через четыре десятилетия после исторической пятой конференции, когда страну охватила гражданская война и индейские повстанцы начали взрывать участки Панамериканского шоссе. После катастрофического переворота, в результате которого был свергнут в 1954 году президент Хакобо Арбенс, — переворота, который Соединенные Штаты не то организовали, не то поддержали, — повстанцы стали разрушать секции шоссе с помощью самодельного динамита и других подручных средств, которые использовали, чтобы уничтожать проезжающие армейские грузовики. Солдаты преследовали отступающих на север инсургентов, расстреливая их в лесу Петен, под мокрыми листьями банановых деревьев, прячущих древние руины построек майя. Во время войны, начавшейся в 60-х годах и продолжавшейся до 1996 года, погибло 140 тысяч гражданских лиц. И каждый год археологи вроде моей матери, Томаса де ла Росы и (до определенного момента) Мануэля Альвареса ездили в джунгли по этому шоссе, зачастую сильно разбитому взрывами и перекрестным огнем.
— Мои родители подружились с де ла Росой именно на этой дороге, — сказала я Эрику. — В 1967-м, за год до моего рождения. Они везли его с симпозиума, посвященного стеле Флорес.
— Того, который состоялся в Сальвадоре, когда де ла Роса удивил их своим докладом?
— Да. Моя мать потом говорила, что ехала по шоссе с печальным чувством. Несколько лет спустя она вернулась и увидела, что оно разбомблено. А еще она знала, что здесь находили тела тех, кого убили военные.
— «Исчезнувшие». Во время войны подобные вещи происходили довольно часто. До заключения перемирия армия уничтожила много народу. — Он прищурился на дорогу. — Даже не знаю, сможет ли страна когда-нибудь оправиться от этого.
Выглянув в окно, я увидела два колоритных «цыплячьих автобуса», несколько пикапов, грузовики, наполненные сломанными ветками и перевязанным проволокой металлоломом. И все тот же коричневый седан, который упорно следовал за нами с черепашьей скоростью. Это была большая четырехдверная машина, «тойота» одной из последних моделей. Номерной знак разглядеть невозможно, он был сплошь заляпан илом, который благодаря действию законов физики извилистыми струйками растекся по капоту. На забрызганном лобовом стекле дворники оставили два относительно чистых участка, сквозь которые можно было увидеть водителя. Лицо его (или ее) в тени широкополой шляпы казалось вырезанным из черной бумаги.
— Кто это? — спросила я.
— Что? — Эрик слегка повернулся. — Минутку! Здесь сложный участок.
Мимо снова понеслись косматые, с желтыми кончиками банановые пальмы. Кусты с пурпурными цветами колыхались от легкого ветерка, который поднимали автомобили. Чуть дальше показались коричневые скалы, заросшие красивыми зелеными деревьями, с неба начал падать легкий серебристый дождь. Коричневый седан по-прежнему не отставал. Черные руки водителя похлопали по рулю, затем стали протирать изнутри запотевшее ветровое стекло. Движения казались чересчур поспешными и нетерпеливыми.
Наблюдая за седаном, я немного занервничала, в груди словно пробежала электрическая искра. Эрик, ни на что не отвлекаясь, продолжал давить на газ и гнал машину по дороге до тех пор, пока перед нами на бледном небе не показались величественные очертания вулкана Агуа.
— Так о чем вы говорили? — наконец поинтересовался он.
Я снова оглянулась. Фигура в седане оставалась неразличимой. Я решила, что ничего не скажу Эрику до тех пор, пока сама во всем не уверюсь.
— Так, ни о чем, — соврала я.
Но в глубине души я уже знала, чувствовала, что за нами едет Иоланда.
Струи дождя падали на зеленые склоны вулкана, отороченного венцом из розовых, голубых и почти черных облаков.
Когда мы с Эриком въехали в Антигуа, моя тоска по маме стала просто невыносимой.
Когда мы впервые вошли в отель «Каса Санто-Доминго», я просто не заметила эту женщину в синем — у меня глаза разбежались. Обычно моя мать не желала платить за номер больше пятидесяти долларов в сутки, поэтому последние два дня мы с Эриком скитались по разным дешевым мотелям, пока наконец не наткнулась на элегантное строение, выполненное в барочном стиле. «Каса Санто-Доминго», частично реставрированное здание католического монастыря семнадцатого века, представляло собой беспорядочное сооружение с длинными темными коридорами, освещенными восковыми свечами. Сеть коридоров спускается в самые настоящие катакомбы, где некогда находились аккуратные могилы аббатов и в беспорядке валялись кости рядовых братьев. Здание украшает крытый портик, у которого цветут высаженные идеально ровными рядами фиолетовые гортензии и багрово-красные маки. Персонал гостиницы неплохо поработал над устранением последствий урагана: сломанные пальмы были уже срублены, последние из выбитых окон чинили прямо у нас на глазах. Более того, не было заметно никаких признаков снижения деловой активности: в момент нашего прихода закончился концерт, в отель только что прибыла большая группа туристов, а вестибюль был заполнен элегантно одетыми людьми.
Мы уже час дожидались сверхзанятого дежурного администратора, когда я наконец впервые обратила внимание на женщину в синем. Мы с Эриком стояли в очереди у стойки администратора, окруженные шикарными женщинами в ярких блузках и туфлях на высоких каблуках; мужчины были в костюмах-тройках, причем из нагрудного кармана пиджака каждого обязательно высовывался краешек синего носового платка. Здесь же находилась некая весьма привлекательная леди в облегающем синем костюме и обтягивающей шифоновой блузке; ансамбль прекрасно дополняла надетая поверх длинных черных волос синяя шляпка со старомодной вуалью из синих кружев. На первый взгляд все это могло показаться чересчур претенциозным, однако общий эффект был, несомненно, потрясающим.
Эрик, который в этот момент деловито проталкивал меня через толпу, не обратил на даму ровно никакого внимания. Тем не менее я сразу заметила, что она продвигается по толпе грациозной походкой спринтера или даже опытного охотника; руки ее были узкими, пальцы пухлые с длинными ногтями, и хотя я подозревала, что они больше подходят для того, чтобы держать мачете, дама весьма изящно похлопала по плечу одного из стоявших рядом мужчин и попросила у него прикурить. Отвернувшись от меня, она поднесла зажигалку к губам, и хотя я сумела рассмотреть тонкие линии шеи и подбородка, но за голубой вуалью и белым дымом сигареты я так и не смогла различить черты ее лица.
Мое внимание сумела отвлечь от нее лишь другая красивая женщина; это была администратор гостиницы, до которой мы наконец добрались.
У нее были длинные черные блестящие волосы, лицо эльфа и глаза цвета кофе. На темно-зеленом жакете красовался бейджик «Марисела».
— Хуана Санчес была здесь неделю назад, — сказала она, бросив взгляд на Эрика и снова уставившись в свой компьютер.
Мы с ним обменялись короткими взглядами.
— Наконец-то! — сказала я.
— Она не оставила сообщения?
— Не думаю… хотя подождите минутку, я проверю.
— Это означает, что теперь мы должны отправиться во Флорес, — сказала я Эрику.
— Кое-что есть, — сказала Марисела. — Запись на компьютере относительно ее пребывания.
— Что? — спросила я чуть громче, чем следовало.
Дежурная бросила на меня мрачный взгляд.
— А вы не могли бы сказать, о чем эта запись? — мягко осведомился Эрик, игнорируя, как мне показалось, те многочисленные и чрезвычайно дружеские знаки внимания, которые она ему явно оказывала.
— Не могу сказать, — ответила красотка. — Мы обычно делаем такие пометки, когда гости забывают какие-то вещи или же оставляют сообщения. Мне нужно спросить разрешения у управляющего. Но сейчас у меня нет времени. Может, подождете в баре?
— Ладно, — кивнула я.
— Первое, что мы нашли с тех пор, как сюда приехали, — сказал мне Эрик.
— Лучше бы мы нашли ее, — сказала я.
— А вы, случайно, не знаете, нет ли в этом баре хорошего шампанского? — спросил он у администратора. — Нам нужно немного взбодриться.
Еще раз взмахнув ресницами, Марисела заверила его, что шампанское имеется.
Дама в синем все еще стояла в сторонке, окутанная кружевами и табачным дымом.
В баре, богато украшенном красным деревом и разного рода медными и позолоченными финтифлюшками, выдержанными почему-то в стиле Дикого Запада, царил полумрак. Висевший над стойкой большой телевизор наглядно демонстрировал, как ураган опустошил северные и восточные районы страны. На экране мелькали кадры, запечатлевшие сломанные деревья, голодающих людей, разрушенные деревни. Затем был сюжет про голубой нефрит, обнаруженный местными геологами после оползня в Сьеррас-де-лас-Минас. Ученый из Гарварда держал обеими руками зеленовато-синий камень с пурпурными и золотистыми прожилками, и солнечные лучи отражались от его поверхности. По словам репортера, геологи все еще не определили, где находится месторождение, но надеялись, что в ближайшее время в этой области произойдет прорыв.
От всех этих картинок мне стало нехорошо.
— Вы не могли бы выключить телевизор? — спросила я бармена.
Не отрывая глаз от газеты, тот поднял руку и щелкнул выключателем, экран погас.
— Не могу поверить, что она останавливалась здесь, — окинув взглядом убранство бара, заметил Эрик.
— Я тоже.
— Вообще-то я ничего не имею против. Кровати здесь наверняка просто сказочные. Но если счет переваливает за сотню, это обычно вызывает у госпожи Санчес подагру.
— Не имею представления, что на нее накатило.
Пережевывая японские блюда и запивая вином, мы молча размышляли над этой загадкой. Пару минут спустя Эрик слегка подвинулся на сиденье, так что свет на его футболку упал под новым углом, и, вероятно, после сюжета о голубом нефрите мои мысли вдруг потекли по другому руслу. Хотя я и не была экспертом в этой области, я все же знала, как читать иероглифы, а благодаря маме сотни раз видела изображения стелы. Однако сейчас росписи показались мне немного другими; я различала изображения солнечных богов и святых. Какое-то время мое внимание было приковано к этим рисункам; я сидела, не отрывая глаз от майки Эрика.
— Ну, — сказал он, — нам надо о чем-нибудь поговорить. А то, если я буду гадать насчет вашей мамы и думать о том, что, пока я тут разглядываю колеса от фургонов, горстка идиотов из Гарварда собирается захватить весь нефрит и всю славу, просто сойду с ума.
— Как насчет этого? — Я подняла руку и коснулась изображения на футболке, натянутой на его широкой груди. Думаю, со стороны Эрика последовала какая-то физическая реакция, потому что я вдруг смутилась и отняла руку. — Извините.
— А что вы, собственно, хотели сделать?
— Что это такое? — спросила я. — Кажется, символ нефрита?
— Ну да. — Он кивнул. — Неплохо… совсем неплохо.
— Помню, я читала об этом символе в одном из писем де ла Куэвы к ее сестре Агате, — сказала я и попыталась процитировать:
— Этот символ означает нефрит, моя правительница, — сообщил мне Баладж К’уаилл (ибо таково его имя), взяв меня за руку и изобразив ею сей причудливый знак.
— Для женщины это плохое слово, — ответила я.
— Тем лучше, любовь моя, — ибо ты и вправду худшая из женщин. Пусть это будет твоим знаком.
Сказав это, он начал целовать меня в разные необычные места, что мне весьма понравилось, и тогда пришлось согласиться, что я и вправду чрезвычайно испорченная дама.
— Я читал этот отрывок! — оживился Эрик. — В аспирантуре. Это же знаменитый текст. Один из первых документов, которые использовались для расшифровки письменности майя. На него ссылались еще в девятнадцатом веке. И ваша мать тоже его использовала — в Принстоне. Когда пыталась перевести стелу.
— Я и сама не представляла себе, что это помню, — сказала я.
Положив руки на стол, Эрик сцепил пальцы.
— Ну, так иногда и случается. Ключ к разгадке находится в одном месте, а применяется в другом. Расшифровка — своего рода детективное расследование. В свое время очень этим интересовался, я вам не рассказывал? Я имею в виду классическую форму расшифровки — взлом секретных кодов, а не попытку прочитать надпись на неизвестном языке.
— Вы об этом упоминали…
— Начал с изучения римских шифров, но через некоторое время заинтересовался языковым кодом майя. Думаю, я выбрал профессию археолога именно благодаря стеле, то есть ее иероглифам. Благодаря проблеме перевода.
— Из-за того, что написали мои родители?
— Отчасти. Как я уже говорил, всегда считал, что они — и де ла Роса тоже — истолковали надпись неправильно.
— Вы когда-нибудь говорили об этом моей матери?
— Едва с ней познакомился — и можете себе представить, какой прием я встретил. — Он засмеялся. — Собственно, почему бы нам сейчас на нее не взглянуть? На стелу. Просто чтобы убить время. У меня в сумке лежит книжка, которую нам дал ваш папа.
Покопавшись в своем забитом бумагами рюкзаке, Эрик вытащил оттуда книгу под названием «Изобразительный ряд и перевод текста стелы Флорес: Исходные данные для исследования текста майя в Национальном музее археологии и этнологии».
— Опять-таки надпись на стеле не зашифрована. В шестидесятых годах один-два исследователя некоторое время баловались с этой идеей, но у них ничего не вышло. Ни майя, ни ольмеки не использовали такого рода головоломок, поскольку логографическое письмо — иероглифы того типа, что использовали майя, шумеры или египтяне, просто является недостаточно гибким для шифрования. Это изобретение греков и римлян, которые использовали алфавит. Например, Цезарь использовал так называемый перестановочный код. А еще есть групповые коды, они чрезвычайно сложны. Тем не менее любой язык представляет собой своего рода код, иероглифы майя и ольмеков не исключение. Несколько столетий их вообще никто не мог прочитать.
— А почему вас так заинтересовали шифры?
— Одна из моих первых статей посвящена Оскару Тапиа и его зеркальному письму, но над этими проблемами я начал работать еще ребенком. Причудливые маленькие головоломки Льюиса Кэрролла. Шифр Августа. Азбука Морзе. — Он склонил голову набок. — Может, я чересчур много говорю? Может, помолчать?
— Нет. Мне как раз хочется поговорить. И потом, я тоже люблю шифры — в детстве меня страшно занимали скарабеи в «Той, которая должна подчиниться».
— Хаггарда?
— Да. У него там все начинается с греческого унциального шрифта. А еще «Золотой жук» Эдгара По.
— Наверное, это ваша мать увлекла вас подобными историями.
— Может быть…
— А меня отец. Он был математиком. Рано остался вдовцом. Он всю жизнь распутывал подобные проблемы. Интерес к шифрам я унаследовал от него.
— Ну, у меня практически все то же самое — я заразилась этим от родителей.
— Вероятно, все же не так сильно, как вам кажется, — у вас нет авантюрной жилки.
Он сделал паузу; я молча ждала.
— Я рос довольно одиноким ребенком, — сказал он. — Ничего похожего на того героического мускулистого Казанову, которого вы видите перед собой сейчас. И пожалуйста, сотрите с лица это выражение, подходящее для какой-нибудь сумасбродной феминистки, — это шутка. Хочу сказать, что был чрезвычайно толстым вундеркиндом, очень умным, эмоциональным и одиноким, и вот однажды отец пообещал мне, что когда-нибудь я решу проблему своего одиночества. «Сердце — это своего рода головоломка, — сказал он. — Нужно просто сложить все части вместе». Я, конечно, не понял, что это метафора, и воспринял его совет буквально. Стал читать все его книги по шифрам и в возрасте двенадцати лет вместо того, чтобы таскаться на школьные танцульки, изучал военный код лакедемонян. С точки зрения отношений с девушками это был неудачный поворот. Лет до двадцати я так и не смог особенно продвинуться по части свиданий.
— Не могу в такое поверить…
— Истинная правда! Забавно, как все меняется, когда немного подрастешь. Еще, наверное, неплохо уехать подальше от войны. — Эрик выпил еще вина и перевел взгляд на меня. — Хотя сейчас я вполне доволен тем, что был таким книжным червем, потому что из-за этого проводил все время со своим папой. Это было десятки лет назад. До тех пор, пока мы не познакомились с доктором Санчес, я так и не встретил никого, с кем бы мог вместе работать над шифрами. — Он сделал глоток вина и удивленно пожал плечами: — И как это мы набрели на такую тему? Подумать только — шифры! — Он оперся локтями на покрытый стеклом столик и, заморгав, уставился на свой бокал. Было ясно, что он расстроился.
— Эрик, хочу еще раз поблагодарить вас за то, что вы со мной поехали. — Мою грудь распирали неожиданно проявившиеся дружеские чувства; словно отгоняя невидимых мошек, я помахала рукой перед глазами. — Я очень, очень вам благодарна!
Он опустил голову еще ниже.
— Да. Ну… Не стоит. Знаете, ваша мать — она мне словно кость в горле. Но я все равно рад, что приехал сюда.
Я пристально посмотрела на профессора:
— Вы правда приехали за ней?
— Что?
— За ней. Не за нефритом.
— Ой, давайте сейчас не будем.
— Уверена, что да. Вы приехали сюда, потому что о ней беспокоились.
— Возможно… Возможно, это одна из причин, — похоже, согласился он.
— А другие?
Встретив мой взгляд, Эрик улыбнулся.
— Я считал, что мы рассматриваем эту книгу.
— Разве?
— Ну да, так что давайте продолжим.
— Эрик!
— Сосредоточьтесь.
— Ну ладно.
Дежурная все не появлялась, так что мы разложили на столике книгу и принялись изучать перевод, который когда-то сделали Хуана и Мануэль.
— И в самом деле прекрасное издание, — приговаривал Эрик.
Опустив глаза, я потрогала глянцевую бумагу и прочитала фрагмент странной надписи, высеченной на первой панели стелы Флорес:
Рассказ нефрит некогда был я король нефрит жестокий король настоящий нефрит дорогой мой ты без потерял я тоже потерял я под величественный и нефрит знака нефрит обладал я змей пернатый ты потерял я ты потерял горячий оставаться будет где ты может целовать я где руки нефрит земля сверху сила мужчина и море и нефрит мой в моем остаться меня прости ты очарование мое сокровище мой ты без здесь меня оставил из-за нефрит он дар великий один нефрит к судьбе мой был нефрит для только имел это и грехи мой поплатиться я ветер выдержал я строка.
— Все это так странно, — сказала я. — Кажется, будто можно прочесть… Разве не интересно, если бы это оказался шифр, вроде тех, о которых вы говорили?
— Гм… Прошу прощения — я прослушал.
— Я хочу сказать, что надпись действительно зашифрована. А вы говорили, что ольмеки и майя их не использовали — всякие там шифры и головоломки.
Он перевернул страницу и, нахмурившись, посмотрел на текст.
— Это точно. Вот греки и римляне — те использовали. Но у них был алфавит. Слоги, а не иероглифы.
— А может, никто не может прочитать стелу именно потому, что надписи на ней зашифрованы?
На сей раз он оторвал взгляд от книги.
— Что?
Я повторила свои слова.
Он снова опустил глаза и недоуменно заморгал.
— Но я же вам говорил! Майя не пользовались шифрами.
— Я просто хочу спросить: а если все-таки пользовались? Разве это не было бы замечательно?
Все еще глядя на книгу, он снова захлопал глазами. И сказал:
— Да, конечно.
Я ожидала, что он добавит что-нибудь еще, но тут наш разговор потерял актуальность, в помещение внезапно вошла красавица Марисела и заявила, что у нее выдалась свободная минута и она наконец может с нами поговорить.
Мы встали; и сама стела, и перевод мгновенно вылетели у меня из головы.
Пока мы собирали книги, в моем сознании непостижимым образом отложились синие шторы на окнах и хрипловатый женский смех.
Марисела выдала нам потрясающую информацию: оказывается, моя мать не только неделю назад останавливалась в «Каса Санто-Доминго», но и забыла здесь небольшую спортивную сумку. Если мы каким-то образом докажем свое родство, заявила она — с помощью документов либо еще как-нибудь, то сможем забрать эту сумку и сами вернуть профессору Хуане Санчес, поскольку та не оставила в отеле никаких указаний насчет того, куда ее отправить.
— У нас тут, знаете, не склад, — сказала Марисела. — Конечно, в нашей кладовой багаж находится в целости и сохранности, но если сумку не востребуют, мы обязаны куда-то отправить ее по почте. Или выбросить.
Говоря это, Марисела улыбнулась, чтобы мы, упаси Боже, не восприняли ее слова как проявление недоброжелательности. Думаю, особа, к которой она обращалась, восприняла все правильно. Увы, этой особой оказалась отнюдь не я, хотя именно я тут же выложила кучу бумаг и фотографий, подтверждающих мою родственную связь с профессором Хуаной Санчес. Исходя из того факта, что мы с Эриком сняли отдельные, хотя и сообщающиеся между собой номера, Марисела, очевидно, пришла к выводу о том, что я ему то ли незамужняя сестра, толи кузина. Это ошибочное суждение позволило красотке считать, будто у нее развязаны руки и она вправе безнаказанно флиртовать с гостем, — чем она и занялась весьма тонко и профессионально, воздействуя в основном глазами, мимикой и призывными модуляциями голоса. Через несколько минут девица проделала чрезвычайно искусный маневр, сунув ему в карман брюк листок бумаги со своим личным номером телефона. Я тут же сказала себе, что меня это абсолютно не касается, ведь Эрик Гомара никогда не смог бы стать пожарным и никогда не будет полицейским. Единственная реальная проблема, пояснила я себе (не считая моего страстного желания заполучить мамину сумку), заключается в том, что я низведена до роли старой девы, а это уже что-то вроде мексиканско-американской версии гувернантки, которую играет Мэгги Смит в экранизациях шедевров Агаты Кристи. Хотя, конечно, всем известно, какими разнузданными особами оказываются на самом деле такие гувернантки, скрывающие свою истинную суть под затрапезными одеяниями и чудовищными прическами.
Реакция Эрика оказалась довольно любопытной. На агрессивные домогательства Мариселы он вообще не отреагировал. Вместо этого повернулся ко мне, заметил выражение моего лица и начал радостно и лукаво улыбаться тому, что — разумеется, ошибочно — принял за ревность.
— Ха! — самодовольно сказал он.
В ответ я нахмурилась, мертвой хваткой вцепилась в Мариселу и предложила, чтобы мужчина пока присмотрел за номерами, а мы, девушки, сходим вниз и заберем мамину сумку.
После того как Марисела любезно проводила меня в кладовую, она стала нравиться мне гораздо больше. Камера хранения находилась в подвале, неподалеку от сохранившихся катакомб и усыпальницы. По холодным ступеням мы спустились в каменно-подземные коридоры; пламя свечи отражалось от развешанных на стенах медных дощечек с записанными на них обетами. Нижние помещения монастыря ничуть не напоминали административную зону. Да, они выходили в сад и к бассейну, но тесные дверные проемы и выложенные каменными плитами полы выглядели весьма сурово, а пляшущие на стенах тени казались призраками монахов, похороненных здесь пять столетий назад.
Несколькими железными ключами Марисела отперла дверь, за которой оказалось просторное помещение, заполненное картонными коробками и мешками, потерянными и вновь найденными вещами, запасами свечей и консервов. Комнату освещали укрепленные на сводчатом потолке люминесцентные лампы. Стоя возле двери, Марисела терпеливо ждала, когда я осмотрю все вещи и найду то, что принадлежит моей матери.
Это была та самая желто-коричневая дорожная сумка, которую таксист бросил в багажник всего полторы недели назад.
Присев на корточки (сердце учащенно билось), я расстегнула молнию. Сверху в прозрачных полиэтиленовых мешочках лежали туалетные принадлежности, одежда, щетка для волос. Под ними я обнаружила небольшую оранжево-розовую книжечку со сверкающим бронзовым замочком, в которой признала мамин дневник — она уложила его непосредственно перед отъездом. Сколько я себя помнила, мама всегда покупала записные книжки одного и того же типа — в розоватой обложке; когда работа приводила ее в плохое настроение, мама вонзала ручку в страницы с таким видом, будто пыталась уничтожить какое-то отвратительное насекомое. Сделав записи, она запирала дневник крошечным оловянным ключиком.
Я пошарила в сумке, но ключа не нашла.
— Да, это она, — сказала я дежурной. — Большое спасибо.
— Может, вам еще чем-нибудь помочь?
— Нет.
— Вас проводить?
— Я сама найду дорогу. Хотя… будьте так любезны, передайте моему другу, что я скоро поднимусь.
— Вашему… другу?
— Да. Моему другу. Моему очень, очень хорошему другу.
Глаза Мариселы слегка расширились — очевидно, в кору головного мозга поступил болезненный сигнал о том, что я, оказывается, вовсе не сопровождающая брата старая дева, — и через несколько секунд красотка исчезла, оставив меня внизу. Стоя с сумкой в руках, я вдруг услышала какой-то неясный шум — это снова пошел дождь, и, судя по всему, довольно сильный.
Я двинулась в путь, надеясь, что небольшая прогулка поможет мне успокоиться.
В катакомбах у доминиканцев полно небольших пустых ниш, откуда уже много лет назад археологи извлекли кости давно умерших монахов. Одной из самых поразительных особенностей «Каса Санто-Доминго» является то, что можно просто спуститься в подземелье и войти в эти раскопки, увидеть древние могилы. Помещения здесь освещены слабым светом электрических лампочек. На некоторых — далеко не на всех — саркофагах имеются таблички на двух языках. Ниши, где устроены погребения, напоминают пещеры; на ум сразу приходят захоронения древних майя, которые хоронили своих мертвых в священных карстовых пещерах, известных на языке майя как сенотес, где зачастую били подземные источники. В тех редких случаях, когда их вообще удается обнаружить, эти могилы обычно раскапывают, как и могилы монахов. Археологи-одиночки и те, кто работают по двое и по трое, уже раскопали в джунглях не одну такую могилу, причем различить их несложно: монахов хоронили с крестами, индейцев майя клали головой на восток.
Я осторожно шла мимо усыпальниц по полутемному коридору. Стены бывшего монастыря озарял пурпурный и золотистый свет тусклых фонарей.
Внезапно впереди меня из теней возникла фигура.
Я видела голубой отблеск, слышала шуршание шифона, стук высоких каблуков. Темные волосы падали ниже плеч, шляпу она сняла, чтобы я могла видеть ее лицо.
Я тут же задрожала, охваченная, как в детстве, паникой, когда она прыгала на меня, переодетая каким-нибудь чудовищем, и проводила удушающий захват.
Я даже невольно отступила назад, к другому концу коридора, выходившему к жилым помещениям и главному зданию.
— Привет, Лола! — сказала Иоланда так, словно мы никогда не разлучались, и, сделав пару быстрых шагов, оказалась у меня за спиной и обхватила руками за шею и плечи. — Посмотрим, не потеряла ли я форму. — И она сдавила мне грудь. — Нет, все по-прежнему. — Она надавила снова.
Я попыталась сбросить ее руки, но, как обычно, не сумела.
— Не будь смешной! — сказала я по-испански и грубо ее отпихнула, но тут же смягчилась. — Напугала меня до смерти. Что ты здесь делаешь?
— Решила нанести тебе визит.
— Раньше ты не очень-то хотела общаться. Я имею в виду — в городе.
— Перед тем, как уйти, ты сказала нечто весьма интригующее. Ну вот, я и решила тебя навестить.
— Я так и думала.
— Не сомневаюсь.
— Тогда к чему это нелепое одеяние?
— Ну, просто решила вспомнить наши старые игры с переодеваниями… Пыталась добиться эффекта в стиле Дэшилла Хэммета — думала, тебе понравится. И потом, конечно, я хотела увидеть тебя раньше, чем ты меня заметишь. Я не была даже уверена, что смогу с тобой заговорить, но потом поняла, что у меня нет другого выбора.
— Иоланда, перестань. Что бы ты ни надела, я всегда тебя узнаю. И не стоит врать. Ты здесь именно потому, что хочешь со мной поговорить.
— Тебе хочется в это верить? По правде говоря, меня вообще не волновало, увидимся ли мы снова.
— Не верю.
— Да зачем ты мне нужна? Ты мне даже не родственница.
Иоланда изо всех сил старалась скрыть свои чувства, но ее выдавали руки, еще теснее обвившиеся вокруг моей груди.
— Пожалуй, сейчас ближе меня у тебя никого нет, — сказала я.
— Ну, для моего отца это было бы просто оскорблением. В отличие от тебя и твоей матери он бы никогда не позволил мне вот так прозябать.
— Это не…
— А все потому, что ты забыла меня, Лола. Ты меня забыла. А потом, когда я понадобилась, сразу вспомнила.
— Твой отец… — начала я.
Она стиснула меня снова.
— Что мой отец?
— Ладно, все-таки скажу. Он едва не убил моего папу. Вот почему мы пятнадцать лет не разговаривали. С другой стороны, именно он хотел, чтобы ты жила с нами. Не он заботился о тебе, когда ты была ребенком, — заботилась моя мама. И я точно знаю, что тебе это нравилось!
Иоланда нервно сглотнула.
— Зачем вспоминать прошлое? Я пришла не для этого. Где она?
— Карта?
— Да! Не надо со мной играть.
— Спрятана. В надежном месте.
Она стала меня трясти.
— Так достань ее из этого потайного места и покажи! Ты же знаешь, мне нужно ее видеть!
— Пойдешь с нами — покажу.
— Ты хочешь сказать — пойдешь с нами и поможешь найти твою мать!
— Она ушла во Флорес. Именно туда мы завтра отправляемся. Если ты мне поможешь, я тебе отдам карту, которой пользовалась мама. — Я запнулась всего на секунду. — Клянусь!
— Меня очень беспокоит, не обманываешь ли ты меня — с твоей стороны это было бы очень большой ошибкой…
«Хотя у меня нет никакой подробной карты, — подумала я, — зато есть зарисовки де ла Куэвы». И, пробормотав нечто невразумительное, неопределенно махнула рукой.
— Что же касается твоей матери, — пристально глядя на меня, — отчеканила Иоланда, — я уже знаю, что здесь ее нет. Чтобы это установить, мне понадобились всего полчаса.
Говоря все это, Иоланда продолжала демонстрировать на мне свой коронный удушающий захват, что-то среднее между объятием и боевым приемом.
— Между прочим, я обратила внимание, что ты все еще с этим мужчиной, — опустив мне на плечо подбородок, сказала она. — По-моему, тебя к нему тянет.
— Да, — согласилась я.
— Меня вовсе не удивляет, что ты докатилась до пузатых преподавателей.
— В пузатых есть свое очарование, — сама себя удивив, возразила я.
— Ну да! — засмеялась она, делая вид, что пытается свалить меня с ног, но на самом деле обнимая. — То-то, я вижу, ты очарована.
И сдавила меня еще раз, после чего мы ненадолго замолчали.
— Я тебя не забывала, — сказала я.
— Разве?
— Не забывала.
Она мягко боднула меня в голову.
— Собственно, я в этом и не сомневалась. Готова спорить, тебя до сих пор мучают кошмары — то и дело видишь во сне, как я задаю тебе трепку. А ведь я и в самом деле не раз вышибала из тебя дух. Помнишь то время, когда я одевалась…
— Сумасшедшим индейцем… и говорила таким ужасным голосом…
— А ты визжала — просто поднимала руки вверх и вопила так, что я едва не глохла! И тогда я могла сбить тебя с ног одним пальцем. Что-нибудь вроде этого.
Она стала сбрасывать с себя туфли.
— Что ты делаешь?
— Хочу узнать, не слишком ли я для этого стара, — пояснила она. — Помнишь то время, когда мы были маленькими?
— О чем ты?
— Хочу попробовать, смогу ли я тебя как следует отмутузить, — сказала она.
И начала со мной бороться.
В полутемном коридоре проворные руки Иоланды давили, мяли и вертели меня как хотели; я полностью была в ее власти. Не то хохоча, не то ругаясь, мы отчаянно тузили друг друга. Быстро нагнувшись, я отшвырнула в сторону материнскую сумку и попыталась вырваться из ее объятий, но ее локти лишь сильнее сдавили мне грудь и пододвинулись к горлу.
Брыкаясь, мы повалились на пол. Оказавшись сверху, Иоланда уселась на меня, но я видела, что она старается не причинять мне особого ущерба. Она даже позволила мне вывернуться и встать на ноги.
— Отстань… от… меня!
— Еще чего! Ну давай, ты совсем не стараешься! Это вовсе не похоже на борьбу.
Сцепившись в схватке, мы смеялись и плакали, по ходу дела обмениваясь оскорблениями. Иоланда весьма откровенно и пространно высказалась по поводу моего прошлого, моего умения одеваться, моего отношения к мужчинам, моих умственных способностей и т. д., и т. п.
Так продолжалось до тех пор, пока она не заинтересовалась маминой сумкой. Но когда Иоланда оторвалась от меня и попыталась ее поднять, чтобы посмотреть, что внутри, я грубо оттолкнула ее и сама схватила сумку.
Она упала на пол, и неудачно. А когда взглянула на меня, я увидела, что у нее дрожат губы.
Сидя на полу, мы обе молча хватали ртами воздух. Иоланда придерживала свою левую руку.
До сих пор мне никогда не удавалось ее побить.
— Да, я уже слишком стара, — через несколько секунд сказала она. По голосу Иоланды чувствовалось, как она страдает.
— Иоланда…
— Не надо.
— Я просто…
— Да что ты можешь мне сказать! — все еще глядя на меня сквозь растрепанные волосы, промолвила она. — Хотя ты права. Он был не лучшим отцом. А жить с тобой мне нравилось. Хотя теперь, когда я больше не могу его увидеть, прошлое не имеет никакого значения. Я даже не была на его похоронах. Не знаю, где он похоронен! — Она потерла пострадавшую руку. — Даже если мы больше не подруги, я надеюсь, что ты найдешь свою мать. Потому что никому не желаю испытать то, что чувствую я. Даже тебе. Не хочу, чтобы ты по-настоящему узнала, что такое одиночество.
Мы долго смотрели друг на друга. Лицо Иоланды выглядело ужасно, губы непроизвольно продолжали шевелиться, на лбу проступила вена. Мне хотелось предложить ей остаться сейчас с нами, а затем всем вместе отправиться во Флорес.
Но ничего подобного я не сделала. Встав, Иоланда оправила платье, подобрала туфли и побрела прочь по коридору. Даже когда она исчезла из виду, я все еще слышала стук каблуков и тяжелое дыхание.
Сидя на полу, я потирала пострадавшую ногу. Судя по звукам, дождь усилился.
Я закрыла глаза руками. Звучавшие в голосе Иоланды пронзительные нотки говорили о том гневе, который она испытывала. И хотя мне хотелось встряхнуть ее как следует, так, чтобы выбить нелепое упрямство, я хорошо понимала, что на это у нее есть довольно основательные причины.
Лампочки вдруг закачались, свет мигнул — это в коридор проник порыв ветра.
Прошло немало времени, прежде чем я смогла наконец встать и добраться до своего номера.
— Папа!
— Где ты? — Голос отца звучал тревожно.
— В Антигуа. У себя в номере. Мама не звонила?
— Н-нет. Конечно, ты ее не нашла…
— Пока нет. Завтра мы едем во Флорес. Наверное, она там.
— В какой гостинице вы там остановитесь?
— Думаю, в «Петен-Ице». Да, кажется, так. Эрик нашел отель в каком-то путеводителе.
— Я пойду с вами.
— Нет, папа. Это будет очень трудное путешествие.
— Нет, я решил! Иду с тобой.
— Мне сейчас пора, папа… но я все равно тебя люблю.
— Я тоже тебя люблю, милая. Просто… просто я не могу здесь больше сидеть.
— Ты должен оставаться на месте. Мы уже об этом говорили.
— Не знаю… Эта гостиница — как ее там? Ах да, «Ица». Я смогу тебе туда позвонить?
— Я сама тебе позвоню. Я тебя люблю.
— Да, да, я знаю.
— Спокойной ночи.
— Милая!
— Спокойной ночи, папа.
— Да, спокойной ночи, милая.
Через час после разговора с отцом я сидела на кушетке в номере Эрика. И его комната, и моя собственная, которую можно было видеть через распахнутую дверь, как и подобает монашеской келье, чрезвычайно походили на пещеры, хотя и отличались изобилием покрывал на узкой кровати и старинной бронзовой фурнитурой на стенах. Из мебели здесь были вышеупомянутая кушетка и дубовый кофейный столик, а завершал ансамбль стоявший у двери небольшой дубовый комод, куда можно было положить носки, еще что-нибудь из белья и, возможно, ключи.
Стараясь не слишком восстанавливать Эрика против Иоланды (а вдруг она все же согласится нас сопровождать), я выдала ему тщательно отредактированное описание нашей встречи, которое оказалось столь ярким, что Эрик явно расстроился. Я также удивила сама себя, когда не стала подробно рассказывать, что именно оказалось в драгоценной маминой сумке. Эта сумка оставалась единственным, что сейчас меня с ней связывало, поэтому я постаралась заполнить ее теми ценными и хрупкими вещами, которые сама захватила с собой, — вроде материалов де ла Куэвы и туристических карт от Фодора. Теперь сумка стояла рядом с комодом так, чтобы я не потеряла ее из виду. Если бы я рассказала Эрику о дневнике, он наверняка предложил бы вместе прочитать его, чтобы узнать, куда именно она направилась; следует, однако, учесть, что при жизни автора личные записи явно не предназначены для чтения такими лицами, как Иоланда, Эрик или даже я. А я все еще не была готова признать вероятность того, что мамы уже нет в живых — по крайней мере сейчас. В итоге я рассказала ему далеко не все из того, что со мной случилось.
Тем не менее Эрик понял, что я чувствую себя не так уж замечательно.
— Садитесь, садитесь! — пригласил он. — Вам надо успокоиться. Я уже заказал еду: арманьяк, хлеб, вкусные маленькие оливки, две порции кролика в горчичном соусе. С минуты на минуту нам все принесут.
К этому моменту я уже приняла душ и переоделась в спортивный костюм; Эрик сделал то же самое. Сейчас он сидел рядом со мной на кушетке и мы вместе смотрели на огонь, чувствуя себя вполне комфортно, хотя оба были заняты своими мыслями и долгое время хранили молчание.
— Может, включить телевизор? — через несколько минут спросил он и щелкнул пультом.
Темный экран озарился, и на нем опять появились разрушенные дома и затопленные поля; армейские спасательные вертолеты направлялись в отдаленные районы долины Мотагуа; высоко на горных плато располагались палаточные городки тех, кто лишился крова; рядом виднелись холмики свежих могил; нам даже показали снятые несколько дней назад кадры с испуганными мужчинами, женщинами, кошками и собаками, которые сидели на крышах домов, окруженных прибывающей водой, — и все это происходило как раз там, куда собиралась отправиться моя мать.
— Господи Боже! — устало сказала я.
— Может быть… ой, простите, совсем забыл! — Эрик снова выключил телевизор и долго сидел, уставившись в собственные колени, пока наконец не поймал ускользнувшую было мысль. — Я знаю, что делать! — щелкнув пальцами, сказал он.
— Что?
— Просто знаю, что может поднять вам настроение. Или по крайней мере мне.
Он двинулся к стенному шкафу, явно собираясь что-то достать, но тут постучали в дверь, и в комнату вошла маленькая горбатая официантка в синей с белым кантом форменной одежде, которая принесла нам кролика и бутылку арманьяка. На вид ей было лет сорок, на голове и на верхней губе буйно росли иссиня-черные волосы.
— Добрый вечер, сеньор, — услышала я ее голос и закрыла глаза, пытаясь прогнать от себя стоящие перед глазами картины бедствия.
Немного повозившись, женщина стала ставить тарелки на комод, и, хотя она стояла, повернувшись к нам спиной, мы могли слышать, как служащая вполголоса ворчит на свои ноги. Голос у нее был хриплый и больше походил на мужской.
— Может, лучше все поставить на кофейный столик? — предложил Эрик.
Официантка лишь молча на него оглянулась и что-то пробормотала, после чего с удвоенной энергией принялась греметь посудой.
Пожав плечами, Эрик подошел к шкафу и вытащил оттуда свой тяжеленный рюкзак. Присев на корточки, он извлек из него толстую книгу в красном переплете с ярлыком библиотеки Калифорнийского университета.
— Ах вот оно что! — сказала я. — Похищенный Гумбольдт! А я как раз гадала, не возьмете ли вы с собой эту книгу.
— Ну, вы же хотели ее видеть — и вот она здесь, перед вами.
— Какой вы, оказывается — сами сказали, что она у вашего лаборанта.
— Извините, я обманул вас. Просто не мог позволить, чтобы кто-то забрал у меня моего фон Гумбольдта.
— А теперь?
— Ну, теперь… учитывая, что мы направляемся на север, это становится весьма полезным чтением, — сказал он. — Ваша мать тоже прочитала этот материал и запомнила его практически наизусть, что можно понять из ее грубых комментариев по поводу моей книги. И потом, те нефритовые камни, что недавно показывали по телевидению… Описывая свои путешествия по Гватемале, Гумбольдт упоминал о таких же точно камнях, так что нам стоит освежить это в памяти. Кроме того, вы цитировали чудовищные вещи из писем де ла Куэвы и развивали безумные теории насчет стелы, и все это мне так подействовало на нервы, что я не смогу заснуть, если не вернусь на знакомую территорию. Устал я от всех этих психованных испанцев — лучше провести вечер с милым, романтично настроенным, удивительно бесстрашным немцем. Ну что, я прав?
Я бросила взгляд на мамину дорожную сумку, которую горничная своими туфлями превратила в какую-то бесформенную массу. Затем мне снова вспомнилось печальное лицо Иоланды. Но тут Эрик, который уже перелистывал красную книгу, нашел нужное место и с чувством начал читать.
Тем временем официантка уронила ложку, с новыми оханьями и причитаниями подняла ее, затем наконец сложила подносы и вышла из номера, с шумом захлопнув дверь.
Откинувшись назад, я прислушалась к голосу Эрика, рассказывавшего мне историю фон Гумбольдта, и поспешила заверить себя, что и дневник, и Иоланда могут подождать.
— Видите ли, Александр Гумбольдт считал нефрит гигантским магнитом. Чтобы найти его, он нанял шестерых проводников-индейцев, а также раба по имени Гомес, своего рода эксперта по камню, — говорил он. — Со своей стороны фон Гумбольдт полагал, что камень представляет большой интерес для науки. Во время своих поисков он едва не погиб — индейцам не понравилось, что какие-то там немцы или французы шастают по их джунглям. Тем не менее, думаю, его интересовали не столько сами по себе магниты или драгоценные камни, сколько возможность отправиться на поиски приключений вместе со своим ближайшим другом — Эме Бонпланом.
— И даже не просто другом?
— Гумбольдт был влюблен в него.
— А Бонплан?
— Думаю, ему пришлось полюбить фон Гумбольдта ради того, чтобы иметь возможность бродить с ним по джунглям.
— Ну, если мы не найдем здесь маму, вы сможете просто бродить со мной по джунглям…
— Не перебивайте! Итак, у обоих было нечто общее, а именно поразительная любознательность, так что они обошли всю Америку, изучая ее геологию и фауну. Поиски «Королевы нефритов», предпринятые в 1801 году, были, вероятно, наименее успешной из их экспедиций — из-за ягуаров, ядовитых змей и упрямых индейцев. Тем не менее записки получились довольно интересными.
Весь следующий час мы с Эриком листали дневник Гумбольдта, особенно сосредоточившись на той главе, где немец заявлял, будто натолкнулся на тот самый лабиринт Обмана, который за два с половиной столетия до него описала де ла Куэва.
— Он едва не обнаружил второй лабиринт — Добродетели, когда случилась маленькая неприятность, — сказал Эрик. — Гумбольдт полагал, что почти отыскал заветный камень… но не захотел рисковать жизнью Бонплана. Вот отсюда. Здесь говорится, как они нашли первый лабиринт.
— Дорогой Александр, — сказал Эме Бонплан, когда мы достигли первого порога на реке Саклук. — Мы должны быть очень осторожны. Это чрезвычайно важная находка, но индейцы начинают проявлять явное недовольство.
— Не обращайте внимания, — отмахнулся я. — Вы только взгляните на эту красоту!
И действительно, лабиринт Обмана оказался самым настоящим архитектурным чудом. Чрезвычайно запутанный, сложенный из идеального голубого нефрита и изнутри кажущийся бесконечным, этот лабиринт является самым поразительным из всех открытий, что мы сделали до сих пор. Когда вы углубляетесь в один из его сапфировых пассажей, знаки все больше сбивают вас с толку, а запуганное строение приводит в такое недоумение, что уже не можешь сделать ни шагу вперед. Вторгнувшись в этот лабиринт, вы вполне могли оказаться вовсе не на другом его конце, а на опаснейшей равнине, населенной ягуарами, либо в топких болотах, откуда не было выхода.
Такие вот опасности подстерегали нас, когда мы вместе с нашими шестью индейцами и мулатом стояли перед лабиринтом. Нам просто повезло, что, когда мы подошли вплотную и стали осматривать каменную кладку, Гомес, наш дружелюбный проводник, попытался объяснить нам некую варварскую формулу здешних знаков, основанную на определенной комбинации «числа ноль» (как он выразился) и с точки зрения здравого смысла не слишком вразумительную. Что еще лучше, он тут же сообщил о близком местонахождении еще более важного артефакта, нежели данный лабиринт, — того самого великолепного и магнетического королевского нефрита, который некогда разыскивала великая правительница, губернатор де ла Куэва.
— Я веду вас по этому пути только потому, что вы, как и я, ученый — да, уверяю вас, у меня тоже есть склонность к науке, сформировавшаяся благодаря чтению книг из библиотеки моего рабовладельца, — ведя нас через лес, говорил наш Гомес. — Для меня редкость говорить столь откровенно с таким, как вы, белым человеком, но, поскольку мы оба собратья по науке, я должен открыть вам тот маленький заговор, который я, великий Гомес, раскрыл у здешних язычников. Камень находится здесь, сеньор фон Гумбольдт, вот за этим пассажем в лабиринте Обмана, а затем за вторым лабиринтом.
Дабы указать нужное направление, он сделал паузу и этим вызвал откровенное недовольство своих коллег, которые сразу заговорили с ним угрожающим тоном.
— Александр, — сказал Эме, — мы должны быть осторожны. Я больше не понимаю, куда мы направляемся.
Тем не менее я потащил своего друга по предписанному лабиринтом опасному пути, и мы бродили до тех пор, пока я не понял, что мы окончательно заблудились.
Вокруг простирались совершенно одинаковые деревья, кусты, рощи, трясины и болота, и эту картину неожиданно подчеркнул наш Гомес, который вдруг начал напевать любопытный мотивчик:
— Я ведь предупреждал! — сжав мне руку, прошептал Эме Бонплан.
— Не беспокойтесь, мы не заблудились, я просто пошутил, — сказал Гомес. — По моим расчетам, мы должны лишь следовать за Карликом.
— За кем? — недоуменно спросил я.
— За Карликом. Вы что, не понимаете по-испански?
Я заверил его, что понимаю, хотя почти сразу стало ясно, что я не единственный, кто разбирается в языках, поскольку индейцы заговорили с Гомесом довольно грубо, ясно выказывая свое недовольство этим важным указанием. Тем не менее их протесты запоздали, ибо Гомес уже привел нас туда, куда обещал.
Перед нашими глазами вырос высокий, полуразрушенный, фантастический голубой город со своими шпилями и башнями, с огромными, изъеденными временем бастионами, ныне погребенными под слоем грязи и ила.
— Каменное царство! — воскликнул Бонплан, хотя индейцы продолжали мрачно переругиваться. — Тюрьма Колдуньи, дом ревнивого Короля. В точности как писала де ла Куэва. Вы это сделали, Александр!
Глаза Эме блестели, за последний час он стал гораздо беспокойнее, хотя меня в тот момент больше волновало не царство нефрита, а гнев туземцев.
— Все это замечательно, — сказал я, — но, кажется, нам пора уходить.
— Но ведь мы так близки к цели — мы должны умереть, но найти этот чудесный нефрит! — вскричал он, возбужденно размахивая руками. — Теперь нужно найти драконово дерево, потом разгадать лабиринт Добродетели, и сокровище наше!
Но тут индейцы испустили какие-то птичьи крики, и из зарослей возникла целая орда дикарей, державших наготове свое примитивное оружие и явно стремившаяся не допустить дальнейшего исследования нами священных джунглей. В нас полетела туча стрел, причем одна из них поразила в грудь Гомеса, который тут же скончался.
— Думаю, что нет, — сказал я и схватил за руку Эме Бонплана с тем, чтобы побыстрее убраться.
— А как же нефрит? — закричал он. — Как же вся наша работа? Все наши надежды найти талисман — они ведь рухнут!
— Не будьте дураком, — отвечал я, пока мы со всех ног неслись по кустам. — Я уже и так нашел величайшее сокровище, о котором только мог мечтать.
И хотя мы мчались мимо смертоносных змей и страшных топей, слыша за спиной наводящие ужас крики индейцев, он все же не смог сдержать улыбки.
— Вы серьезно?
— Да, вполне. Ради Бога, остерегайтесь вот той летучей мыши-вампира.
— Ну… и что же это за сокровище, которое вы нашли?
— Господи, Эме! Неужели сейчас время вести подобные разговоры?
— Я жду.
— А разве вы еще не поняли? — Я снова взял его за руку, и мы вместе полетели вперед, стремительно удаляясь от мрачных тайн этого леса.
Из боязни оскорбить чувства своего издателя я вынужден воздержаться от описания заключительной части нашего приключения.
Тем не менее обладающий хорошим воображением и отзывчивым сердцем проницательный читатель наверняка догадается, что именно я ответил Эме Бонплану.
Прочитав целую главу, Эрик остановился. Все это время я тихо лежала на кушетке и слушала. Мы уже осушили бутылку арманьяка, догоравшие свечи мерцали. В камине трещал огонь и плясали голубовато-белые языки пламени.
— Именно за это последнее предложение я так люблю фон Гумбольдта, — глядя на меня, произнес Эрик.
Наши взгляды встретились.
К моему глубочайшему смущению, густая краска вдруг начала заливать мои лицо и шею; несмотря на почти тридцать лет интенсивного изучения английского, испанского, латинского, итальянского и — немного — немецкого языков, сейчас я не могла вымолвить ни слова. Раскрыла было рот и тут же снова закрыла; я изо всех сил пыталась справиться с собой, но какой-то эротический демон упрямо толкал меня в жаркие объятия скандально известного Эрика Гомары.
Но тут моя честь была неожиданно спасена, ибо мой страстный взор вдруг упал на другой объект. Вероятно, под влиянием некой атавистической застенчивости, я на миг отвернулась от Эрика, скользнув взглядом по маленькому комоду. Именно возле него на ковре я меньше часа назад поставила сумку с маминым дневником, моими картами и бумагами. Именно в том углу лохматая горбунья копалась с нашими обеденными подносами.
Но сейчас там было пусто — мамина сумка исчезла.
— Помедленнее, Лола, помедленнее, черт возьми! — повторял Эрик, глядя на лежащие у него на коленях бумаги; при свете фонарика он пытался что-то писать.
Мы мчались в джипе, под сильным ливнем преследуя Иоланду, удиравшую от нас вдоль темных и бурных вод реки Мотагуа. Пока мы ее не догнали.
— Мы так попадем в аварию, — кипятился Эрик. — По этой дороге я ездил уже много раз — причем погода была куда лучше, и даже тогда здесь было небезопасно. Тут полно разных ям и трещин. Когда мне было лет двадцать, я как-то мчался по «Атлантико» и чуть не свернул себе шею, хоть тогда и не было никакого наводнения. А вы даже толком не уверены в своей правоте. Может, сами забыли сумку где-нибудь в другом месте, может, это и в самом деле была официантка? Возможно, Иоланда вообще ни при чем. Надо трижды подумать, стоит ли нам вообще ее искать.
— Я точно знаю, что это была она, — проворчала я. — Усики на губе! Боже мой, не могу поверить, что я так купилась. Горб! Она научилась маскировке у своего отца. Мне достаточно было прислушаться к этому фальшивому хрипению, чтобы понять, что происходит: когда мы были детьми, она любила запугивать меня до потери пульса такими вот дьявольскими голосами. Забрала сумку и теперь едет туда! Она забрала с собой все наши карты!
— И дневник вашей матери.
— И дневник. — Я промчалась через большую лужу. — Иоланда считает, что может найти камень, значит, она едет на север. Ничего другого мне на ум не приходит, так что и мы должны туда ехать.
«Карретера аль Атлантико» в переводе означает «Атлантическое шоссе». Оно ответвляется от шоссе Дружбы, идет на север через бассейн реки Мотагуа вплоть до городка под названием Эль-Ранчо и реки Хондо, где соединяется с другим шоссе, ведущим в Петен и Флорес. Мы ехали уже более четырех часов, меняя друг друга за рулем, чтобы немного поспать. Джип мчался вперед, разбрызгивая темную воду, в которой плавали сломанные ветви деревьев и кучи мусора — все, что ураган свалил на дно долины. Свет наших фар озарял темные контуры деревьев, а когда порыв ветра неожиданно разгонял тучи, струи дождя в свете звезд казались похожими на цехины, а горы окрашивались в серебристо-бронзовый цвет. Вся дорога была покрыта толстым слоем жидкой грязи, там и сям попадались глубокие ямы, заполненные дождевой водой и все той же грязью. Несмотря на ужасные условия, нам периодически встречались другие машины, правда, в основном это были армейские грузовики защитного цвета. Из выпусков новостей мы уже знали: военные спешат из столицы в район Петена, чтобы навести там армейский порядок, а также доставить эвакуированным пищу и строительные материалы для временного жилья.
Прищурившись, я посмотрела вперед, но нигде не было видно ни следа проклятой Иоланды. Чтобы ускорить погоню, я надавила на газ, но, как оказалось, это была не слишком удачная идея: машину резко встряхнуло. Задрожав, джип соскользнул куда-то влево. Мы с Эриком судорожно задергались на сиденьях, свет его фонарика ударил мне прямо в глаза. Закашлявшись, я вновь вывела машину на правую полосу.
— Черт! — сказала я. — Дико извиняюсь.
Нагнувшись, он поднял с пола ручку, упавшую к его ногам.
— Я же говорил, вы нас угробите.
— Что вы там пишете?
— Решил поразмыслить над тем, о чем мы говорили вчера.
— Что?
— Я… я сейчас работаю над стелой.
— Над стелой?
— Прикидываю, может ли она быть зашифрована — ну, как вы сказали. Это очень интересная мысль, и я как раз думаю, что, возможно, вы и правы. А если это настоящий шифр? Не бессмыслица, не обои — просто шифр.
Мне пришлось перевести взгляд на дорогу.
— Это только предположение. Думаю, сейчас у нас есть вещи поважнее. Вроде этой… скоростной гонки.
— Нет, послушайте, я ведь вам уже говорил: пусть пока нет свидетельств тому, что майя когда-либо использовали шифры, но что, если они все-таки пользовались ими? Стела читается так странно, а если надпись закодирована? Может, эту надпись могли прочесть только избранные? Пока я ехал, то пытался придумать такую формулу, которая могла бы здесь сработать, но, пожалуй, нужен компьютер — и, вероятно, годы работы, а не просто перо и бумага. У меня нет точки отсчета, я даже не знаю, с чего начать. Единственные шифры, которые приходят мне на память, — европейские и ближневосточные. Просто ради интереса я попробовал применить перестановочный шифр Юлия Цезаря, который тот использовал во время Галльской войны — он там пять раз сдвигал каждую букву. Еще я пробовал групповые коды, более сложную версию того же шифра, вспомнил даже древнюю римскую практику, когда шифров вообще не использовали, а писали письма на бритых головах слуг. Когда волосы отрастали, те переходили через вражескую территорию к своему генералу или царю и снова брили головы, чтобы можно было прочесть запись. Если бы это могло помочь, я бы тотчас обрил себе голову. Когда вы это сказали, в мозгу у меня словно зажегся свет — и сразу же погас.
Джип опять скользнул влево, покрышки царапнули по краю глубокой ямы. Снова приняв вправо, я попыталась ехать не слишком быстро, с радостью отметив, что звезды начали бледнеть, а небо в преддверии рассвета слегка посерело.
— Возможно, это подстановочный код, — увлеченно рассуждал Эрик, который даже не заметил, что мы едва не свалились в канаву. — А может, шифр, которым пользовались в древней Спарте. Вы пишете текст на листке бумаги, который нужно сложить особым образом (у спартанцев послание обертывали вокруг особого жезла специфической формы) — без этого получается полная чепуха. Возможно, текст нужно переписать на бумагу какого-то определенного размера или вокруг чего-то обернуть. А может, это все-таки перестановочный код — только не такой, как у римлян.
— А что это все-таки такое? — спросила я, не особенно вдаваясь в смысл его слов. — Это когда слова пишут полностью, а затем переставляют буквы?
— Да. Вы переставляете их в определенной цифровой последовательности. Так поступали римляне, да и греки тоже. Собственно, так делали во всем древнем мире — в общем, если у вас есть, ну, не знаю… цифры 6,1,5,2,4,3,7 и буквы А, П, Р, Р, З, И, К — получается «Призрак».
— Я не слишком сильна в математике, — рассеянно призналась я.
— …Я испробовал несколько вариантов этого шифра — ничего не вышло. Тогда попробовал одну версию группового кода, разработанную в шестнадцатом веке Блезом де Виженером. Он передвигал буквы в заранее определенном случайном порядке, причем весь трюк заключался в том, что вам вообще не нужно было помнить этот порядок. Нужно было просто запомнить слово. Скажем, если вы сдвигаете первую букву на одиннадцать позиций, вторую — на девять, следующую — на семнадцать, четвертую — вообще на двадцать восемь, вам вовсе не нужно было это запоминать. Вы просто должны были помнить слово «лисы», так как именно в это слово трансформируется «аааа».
— Думаю, вы немного забегаете вперед, — сказала я. — Вы применяете к дохристианскому тексту принципы криптографии шестнадцатого века.
— Просто не могу придумать ничего другого. Это вроде того, что Тапиа записал в своем дневнике после того, как впервые увидел панели: «Данный текст не имеет ни рифмы, ни значения, которые я мог бы уловить; возможно, книгу не в силах прочесть никто из ныне живущих, а лишь те, кто уже давно на том свете и теперь заняты в аду своими мрачными переводами».
— Не слишком оптимистично, — заметила я, но уже в следующий миг вообще перестала обращать внимание на его слова.
Ибо разглядела впереди, за стеной дождя, мерцающий огонек. Через некоторое время я увидела, как он разделился на два дрожащих пятна.
Это были габаритные огни чьей-то машины.
— Лола!
— Что? — Я неотрывно смотрела вперед, но никак не могла определить, какую именно машину мы преследуем.
— Вы меня слушаете?
— Да-да, конечно. Ох, нет, извините. Что вы сказали?
Поправив лежавшие у него на коленях бумаги, Эрик попытался их разгладить.
— Я говорил вам о Тапиа. И о его мыслях насчет стелы.
Не отрывая глаз от дрожащих огоньков, я лихо объехала поваленное дерево.
— Так где же этот Тапиа нашел панели? Насколько я помню, это было не во Флоресе. Где-то в лесу, возле какой-то реки.
Он снова заглянул в свои записи.
— Шифры, шифры, шифры… Если текст закодирован, что они хотели скрыть?
— Не знаю. Я ведь спросила вас о панелях.
— Ах да — Тапиа нашел их на южной оконечности массива Петен, где лес редеет и переходит в плато. Я вам об этом уже говорил. Сначала они шли вдоль реки Саклук. Кстати, и мы туда, возможно, отправимся. Это довольно далеко отсюда, и там нашли множество реликтов. Вот, я вам сейчас покажу.
Он начал набрасывать схему на листке бумаги, но в этот момент ливень припустил с новой силой, и мне пришлось объезжать еще больше луж и еще больше поваленных деревьев. Порывы ветра усилились, рассвет озарял сползшие на шоссе горы липкой земли. Некоторые из нависших над дорогой склонов выглядели не слишком устойчивыми, время от времени на асфальте попадались большие куски глины. Габаритные огни светились далеко впереди, в нескольких милях от нас. В предрассветных сумерках я наконец сумела разобрать, что машина длинная и низкая, а марку определить пока было невозможно.
— Может, это она? — прищурившись, предположила я.
— Что? — оторвавшись от своих бумаг, рассеяно переспросил Эрик.
— Может, это она?
— Ну, не знаю — отсюда я ничего не вижу. — Он тоже прищурился. — Кто знает, может, и так. Вот только не надо увеличивать скорость!
Я продолжала ехать по вьющейся скользкой дороге; идущую впереди машину все время слегка заносило. Дождь лил как из ведра. Через несколько минут я поняла, что чересчур разогналась. В тот момент, когда я тверже взялась за руль, Эрик, закончив рисовать схему, с торжеством помахал ею в воздухе.
— Вот где Тапиа нашел стелу! — сказал он.
Повернувшись, я искоса взглянула на листок:
Через мгновение, снова посмотрев на дорогу, я опять взглянула на его набросок.
И тут до меня дошло.
— Я уже видела ее раньше, — сказала я. — Здесь вел исследования не только Тапиа.
— Верно, — согласился Эрик. — Как я уже говорил, здесь многие находили реликты. Даже Гумбольдт некоторое время путешествовал по Саклуку.
— Да нет, послушайте! Де ла Куэва послала своей сестре, Агате, точно такую же карту. Она нарисовала ее, когда искала в лесу нефрит. А тут еще и Гумбольдт. Значит, они побывали в том же самом месте, что и Тапиа? О, ну конечно!
Проговорив это, я вдруг поняла, что для дискуссий сейчас не самое подходящее время. Ибо наконец хорошо разглядела длинную коричневую машину, а в кабине — очертания ковбойской шляпы. Пробежав по телу, мощный заряд адреналина послал импульс в мою правую ногу, которая выжала педаль газа до упора. Иоланда сделала то же самое, и мы помчались по болоту со скоростью пятидесяти миль в час. В этот момент прямо перед нами на дорогу обрушилась очередная лавина, состоявшая из камней и больших комьев глины; отчаянно вращая колесами, джип тяжело перевалил образовавшуюся преграду. Нас с Эриком сильно тряхнуло. Скользнув по грязи, машина Иоланды едва не свалилась в соседнюю канаву.
— Эрик! — крикнула я, согнувшись над рулем, словно одна большая буква С. — Сейчас она будет наша!
Эрик стал белее мела, однако академическая гордыня заставила его в безупречных с точки зрения грамматики фразах и дальше бубнить что-то о стеле, реке Саклук и о том, что значительный участок, отмеченный на карте, так и не был никем исследован.
— Это очень любопытно, — рассуждал он. — Теперь, когда вы об этом упомянули, кажется довольно странным, что никто, включая фон Гумбольдта или вашу де ла Куэву, не видел стелу до тех пор, пока Тапиа не обнаружил ее в двадцатых годах…
Впереди старая коричневая машина вдруг завертелась и, скособочившись, свалилась в кювет. Нос автомобиля, продолжавшего скользить вниз по склону, зарылся в грязь, которая начала заливать кабину.
— Нет, нет, нет! — закричала я. — Мы должны ей помочь!
Притормозив, открыла дверцу и бросилась на помощь Иоланде.
Машина опрокинулась на бок как раз в сторону водителя, оползень уже наполовину завалил ее толстым слоем грязи и камней. Ливший с неба дождь быстро довершал процесс погребения. Эрик, выскочивший из джипа одновременно со мной, начал разбрасывать завал руками. Сквозь заляпанное стекло мы едва могли различить, что Иоланду — а это действительно была она — постепенно заливает черная вода, прибывавшая снизу, через разбитое боковое стекло. Я сумела разглядеть, что Иоланда держит над головой украденную сумку. Отбрасывая камни и грязь, которые продолжали медленно сползать с соседнего холма, я схватилась сначала за одну, потом за другую ручку, но открыть дверцы не удалось — Иоланда заперлась изнутри.
— Она там утонет! — крикнул мне Эрик.
— Иоланда! Отопри дверцы! — крикнула я сквозь стекло.
Ответа не последовало.
— Иоланда, открой!
— Что она делает? — крикнул Эрик.
— Иоланда!
Некоторое время она молчала, затем послышался ее голос — очень слабый:
— Что вы делаете, черт вас возьми?
Она вдруг яростно встрепенулась и зашевелилась — кажется, пытаясь освободиться от ремней безопасности. Похоже, машина чрезвычайно быстро заполнялась водой.
— Из-за вас я съехала с дороги!
Подняв руку, я обрушила кулак на ветровое стекло, но только сделала себе больно. Я била по стеклу снова и снова, Эрик тоже колотил обеими руками. Наконец на стекле появилась сеть трещин, и когда я ударила еще раз, кусок стекла отлетел и упал внутрь салона. Просунув туда ладонь, я дернула вверх ручку дверцы. Приложив огромные усилия, мы с Эриком открыли дверцу. Внутри машины барахталась грязная и мокрая Иоланда; быстро поднимавшаяся вода доходила ей почти до подбородка. Из-под ковбойской шляпы сочилась кровь. Скрытый глубоко под водой ремень безопасности по-прежнему не выпускал ее из ловушки, а правой рукой она по-прежнему удерживала над головой спортивную сумку.
— Возьми! — крикнула она. — Иначе ты никогда не сможешь найти свою мать!
Схватив сумку, я отдала ее Эрику.
— Вытащите меня отсюда!
Я задумчиво вытерла с лица грязь и капли дождя.
— Подержите меня за талию, — попросила я Эрика.
— Что?
— Быстрее! Мне надо нагнуться, и я не хочу упасть!
Протянув руку, Эрик крепко ухватился за пояс моих джинсов, а я, согнувшись в три погибели, попыталась забраться внутрь. Салон заполнился водой уже примерно на треть. Из-за грязи и шока Иоланда никак не могла нащупать нужную кнопку, чтобы отцепить ремень. Тем временем сверху падали все новые и новые слои глины, под их тяжестью машина все глубже сползала в канаву.
Разбитая губа у Иоланды кровоточила, лицо было перепачкано, но голос звучал удивительно спокойно.
— Оставь меня. Не надо со мной возиться. Вода прибывает…
— Держись! — ответила я.
Крепко ухватившись за ремень безопасности, я нащупала то место, где он застегивался, но из-за холодной воды никак не могла найти кнопку.
— Можно его разрезать, — сказала Иоланда. — У тебя есть нож?
Я попыталась обернуться.
— Эрик, у нас есть нож?
— Нет, — помявшись, отозвался он. — Я так и не купил…
— Никогда не думала, что будет так страшно умирать, — ровным голосом произнесла Иоланда. — А вот получается, что страшно.
— Держись! — повторила я.
— Дайте-ка я попробую, — пропыхтел Эрик.
— Я уже все нашла, — сказала я. — Только не торопите.
— Вытащи меня отсюда, Лола, — попросила Иоланда.
Закрыв глаза, я опустила руки еще ниже и обхватила ими замок. Вода по-прежнему поднималась снизу и сочилась сверху, доходя Иоланде уже до самого горла. Грязь стекала мне на спину, а ей на лицо. Иоланда вдруг дернулась, и я выпустила ремень. Из-за дождя я почти ослепла.
— Не дергайся! — крикнула я. — Приподнимись чуть-чуть!
Мои пальцы вновь нащупали замок, с закрытыми глазами я отыскала нужную кнопку. Нажала ее, но ничего не случилось. Мы с Иоландой посмотрели друг на друга, и я почувствовала, что сейчас рассыплюсь на мелкие кусочки. Схватившись за меня, Иоланда немного приподнялась, и в этот момент я снова нажала на кнопку. На сей раз она подалась, ремень отстегнулся.
— Вставай, быстрее!
Я просунула руки ей под мышки; Иоланда уперлась ногами в закрытую дверь, и я потащила ее из кабины.
Удерживаемая сзади Эриком, я вытянула ее из машины, а дальше она пошла сама, пошатываясь и кашляя. Машина уже на три четверти увязла и была почти полностью залита водой. Вся облепленная глиной, Иоланда что-то говорила, но я не могла разобрать ни слова. Отойдя от канавы, она тяжело осела на дорогу, потянув за собой и меня.
Под проливным дождем мы сидели на шоссе, покрытые грязью. Бледные струи дождя хлестали по земле, нависая над асфальтом, словно прутья клетки. Плечи Иоланды начали дрожать, я заглянула ей в лицо, но против ожидания она не плакала и не ругалась — она надо мной смеялась.
— Привет, Лола! Здорово, что ты меня не убила!
— О Господи! — только и сказала я.
— Пойдемте! — взяв меня за руку, сказал Эрик. — Скорее в машину!
Я еще раз бросила на нее ошеломленный взгляд, мы встали и, скользя и пошатываясь, дружно побежали к джипу.
— Не могу поверить, что ты так быстро меня догнала, — забравшись на заднее сиденье, сказала Иоланда. Она говорила по-английски, голос звучал хрипло и грубо. Стараясь устроиться поудобнее, она начала расшвыривать по сторонам наши рюкзаки. — Честно говоря, это меня немного удивило. Я имею в виду, что ты…
— Да знаю, знаю! — перебила я. — Ты думала, что стоит только потрясти передо мной фальшивым париком и накладным горбом, как я сразу на это куплюсь.
— Нет, я и вправду не могу поверить, как быстро ты меня вычислила, догнала и чуть не убила. Как у Конан Дойла. Честно, Лола, это меня смущает.
— Думаю, я с удовольствием поговорил бы о том, как ловко вы воруете, и о том, что вы немного… того, — предположил Эрик.
Нажав на газ, он начал медленно выводить джип из грязи. Снаружи доносились шум дождя и натужный скрип покрышек, затем раздалось какое-то чмоканье, словно машина преодолела некую преграду, и джип, скользя из стороны в сторону, помчался вперед по шоссе.
— Прекрасно! — раздалось с заднего сиденья. — Вывезите нас отсюда.
— Эй, осторожнее! — сказала я и, протянув назад руку, забрала мамину сумку, так как Иоланда уже собиралась наложить на нее лапу. — Не укради ее у меня снова!
— Я уже заглядывала внутрь и прочитала все, кроме дневника — его писала твоя мать, верно? Дневник оставила напоследок, но все остальное оказалось бесполезным. Карта в дневнике?
— Нет. — Я прижала сумку к груди. — Она… она как раз в остальном.
Эрик бросил на меня неодобрительный взгляд, затем снова уставился на дорогу.
— Просто нужно знать, как сложить все вместе, — сымпровизировала я. — Ты просто невнимательно смотрела карты.
— Я всегда все читаю внимательно, — откинувшись на сиденье, возразила она. — Это должно быть в дневнике.
— Держись подальше от моих вещей, Иоланда, — посоветовала я. — Я серьезно.
— О, я буду вести себя хорошо. — Она пожала плечами. — Я очень терпелива и готова ждать. Просто хотела бы удостовериться, что ты говорила мне правду об этом… об этой чепухе. О работе моего отца.
— Вы просто хотите опередить нас при раскопках, — вмешался Эрик.
— Мы здесь не для того, что копать, — сказала я.
— Что вы об этом знаете? — спросила его Иоланда.
— Знаю то, что знаю. Я достаточно наслышан о вас и вашем…
— Разумеется, вы слышали о Томасе де ла Росе. Вы правы — я здесь для того, чтобы опередить вас при раскопках. — Она сделала неопределенный жест. — И что же вы собираетесь сделать — выкинете меня из машины?
— Конечно, нет, — заявила я.
— О чем это вы? — удивился Эрик.
— Просто проверяю, — сказала она. Обернувшись, я увидела, что Иоланда пристально смотрит на меня. Опустив взгляд, она провела рукой по голове и уставилась на свой окровавленный палец. — Прошу прощения. — И она поднесла руку ко лбу. — Наверно, мои слова звучат как полное безумие. Думаю, я здорово стукнулась.
— Да уж, хватит об этом, — согласилась я. — А голова у тебя и вправду кровоточит. Следите за дорогой, — добавила я, обращаясь уже к Эрику.
— Я и слежу.
Достав из материнской сумки салфетку, я подала ее Иоланде.
— Вид у тебя не очень.
Волосы ее были в грязи и клочьях какой-то травы, скуластое лицо поцарапано, слева вспыхнула шишка. Я провела салфеткой по ее израненному лбу.
— Не надо надо мной суетиться, — проворчала Иоланда, но сопротивляться не стала.
— Перестань дергаться.
— И что же мы с ней будем делать? — спросил Эрик.
— Возьмем с собой.
— Конечно, возьмете, — с вызовом подтвердила она. — Между прочим, вы только что погубили мою машину.
— Только не говори мне о своей машине — ты, клептоманка! — возмутилась я.
— Сама прекрасно знаешь, что без меня тебе далеко не уйти.
— Ты создаешь одни проблемы! — заявила я.
— Я знаю — ты рада, что я здесь, — парировала она. — Это написано на твоей физиономии.
Несмотря на всю свою злость, я была не в силах этого отрицать и принялась молча тереть ее лицо.
— Опять-таки, если бы здесь был мой отец, — уклоняясь от моих рук, продолжала она, — его не смогла бы застать врасплох парочка таких, как вы. Уж он бы не смирился, что по Петену бродят североамериканцы, которые всюду суют свои носы, — он бы ни дня этого не потерпел. Мигом бы вас отсюда вышвырнул.
— Опять вы за свое! — рассердился Эрик. — Я гватемалец.
— А я… я мексиканка, — сказала я.
— Здесь — нет, — возразила она. — Здесь вы оба выглядите и говорите как настоящие «стати».[3]
Действительно, в США многие латиносы выглядят чересчур смуглыми, но стоит им пересечь границу, как они сразу белеют. Так что Иоланда с радостью наступила нам на любимую мозоль.
Эрик что-то вполголоса пробормотал, а вот мне удалось проигнорировать оскорбление: в памяти были слишком живы впечатления от только что проведенной грандиозной спасательной операции.
— В любом случае, — заносчиво вещала Иоланда, — вам крупно повезло, что теперь я с вами. Кроме того, очень неплохо, что мы оказались в этом районе раньше всех остальных. Потому что в Сьеррас-де-лас-Минас действительно кое-что нашли.
— Правильно — голубой нефрит.
— Месторождение гораздо крупнее, чем я сначала подумала. Вчера в горах открыли несколько больших жил. Думаю, когда найдут основное месторождение, запасы окажутся достаточно большими. А качество… у меня есть кое-какие образцы. У Мануэля тоже они есть, по крайней мере он так говорит.
Я сообщила, что отец показывал мне куски голубого нефрита.
— В городе вы говорили, что, дескать, пусть они им подавятся, — заметил Эрик. — Нефритом.
— Да неужели?
— Точно.
— Ну, не обращайте внимания на то, что я говорила. Я была… не в лучшем настроении. Но теперь — кто знает? Если удастся открыть месторождение, которое описано в той старой истории — я имею в виду «Легенду», — то где-нибудь в лесу, может, и вправду отыщется «Королева нефритов». Так считал мой отец. Он всегда уделял внимание западной части леса, хотя я-то как раз думала, что надо двигаться на восток — к Тикалю, к древним развалинам. Но если у вас действительно есть карта, это не важно. Вы должны отдать ее мне.
— Если ты мне поможешь, то я помогу тебе, — сказала я.
— И когда же меня посвятят в эту страшную тайну?
Эрик взглянул на меня, в ответ я лишь недоуменно вскинула брови.
Неужели он тоже заподозрил, что между поисками де ла Куэвы и находкой Оскара Тапиа существует некая связь?
— Завтра или чуть позже, — пообещала я, хотя не очень представляла, что именно смогу ей показать. — Когда я буду уверена, что ты не…
— Не брошу тебя? — Иоланда в упор посмотрела на меня. — Так, что ли?
— Да, — поколебавшись, кивнула я.
— Так же, как ты меня бросила?
Она пристально посмотрела на меня, но, когда я вздрогнула, что-то вдруг изменилось. Глаза Иоланды погасли.
— Я этого не сделаю, — пробормотала она. — Не брошу тебя — до тех пор, пока ты сама не подашь мне повод тебе не доверять. — Ее губы дрогнули. Я готова была поклясться, что увидела в ее глазах горячую любовь. Но тут она отвернулась. — Давай договоримся вот о чем. Через день или два ты покажешь мне эту карту. Я помогу тебе найти Хуану, а потом пойду искать камень — «Королеву нефритов», или как он там еще называется. Но мое условие таково: если я его найду, он мой. Отец… я не позволю каким-то «стати» его украсть. Камень принадлежит не ему. — Она посмотрела на Эрика. — И не тебе. И не Хуане. Он мой — по справедливости.
Эрик вытаращил на меня глаза, молчаливо предупреждая, что, если и вправду будет сделано какое-то открытие, Иоланду ждет жестокое разочарование, но я лишь покачала головой.
— Ты прекрасно знаешь, что меня это не беспокоит, — сказала я. — Бери его, если хочешь. Мне нужна только моя мать.
— Хорошо, — заключила Иоланда. — Договорились.
Откинувшись назад, она приложила салфетку ко лбу, который опять начал кровоточить.
Эрик поморщился, но промолчал. Я оглянулась на Иоланду и, увидев, что она пристегнулась к сиденью, немного успокоилась. Опустив руку, отыскала мамину сумку и нащупала твердый прямоугольный предмет. Что ж, я вернула его, теперь дневник в безопасности. Эрик попробовал включить радио, надеясь поймать какие-нибудь новости или хотя бы музыку, но, кроме помех, в эфире ничего не было. На шоссе не ощущалось никаких признаков жизни, не было ни одной машины, даже автобусов или армейских грузовиков; лишь через несколько миль на отдаленном плато показалось несколько палаток. Очевидно, это был один из тех лагерей, что мы вчера видели по телевизору, где собирали людей, эвакуированных из наиболее пострадавших районов.
Палаточный городок находился от нас милях в пяти и стоял на какой-то наскоро сколоченной деревянной платформе. Но видимость была настолько ограниченной, что мне не удалось разглядеть ни людей, ни животных — лишь с полдесятка стоявших полукругом зеленых палаток и пару припаркованных возле них коричневых автофургонов. Дождь хлестал так, что грозил вот-вот смыть это маленькое убежище.
Пока я смотрела на эти убогие сооружения, мне пришла в голову одна мысль.
Достав из вещевого мешка томик фон Гумбольдта, я расстегнула молнию на маминой сумке и начала перебирать лежавшие в ней бумаги и одежду. Пристроив между двумя рубашками том «Путешествия», я нащупала на дне то, что искала, и вытащила дневник из пластмассового футляра; он был все еще сухим.
Эрик искоса взглянул на меня, но я не сказала ни слова, дабы не пробуждать у него излишний интерес. Иоланда тоже посмотрела на меня и испытующе приподняла бровь, но я не собиралась открывать мамин секретный дневник ее алчному взгляду.
«Просто хочу, — сказала я себе, — подержать его в руках, чтобы почувствовать ее близость».
Мы постепенно спускались в долину Мотагуа, простирающуюся от южного плоскогорья до города Гватемала и далее переходящую в равнину, которая тянется вдоль восточного края Сьеррас-де-лас-Минас до самого Белиза и Петена. Было семь утра.
В тусклом свете я все же смогла разглядеть, что пока мы еще не достигли самой нижней точки долины и не добрались до предгорий, а стало быть, поездка, которая обычно занимала десять часов, теперь должна была потребовать гораздо больше времени. Окружающая местность сильно изменилась. Разрушив все в Гондурасе и Белизе, ураган промчался по лесу на северо-запад, где и застрял в горах, однако последствия пока что никуда не делись. Шоссе было залито толстым слоем дождевой воды, из которой торчали черные обломки поваленных деревьев. На несколько минут дождь прекратился, и мы смогли увидеть, что дорога впереди завалена полузатопленными досками и какими-то непонятными кусками пластика и металла — очевидно, то были остатки разрушенных ураганом домов.
— Крестьяне выращивали здесь кофе, — неожиданно заговорила Иоланда. — А еще они выращивали табак и кардамон, а ниже в долине разводили скот. Но теперь все погибло.
— Здесь все как вымерло, — печально согласился Эрик. Его профиль четко вырисовывался на фоне окна.
— Кроме вон тех поселений, — ответила она.
Впереди справа от нас возвышался горный выступ, на котором стоял очередной палаточный городок, состоявший из сотни палаток густого зеленого цвета. Омывавшие плато дождевые воды сливались в один мощный поток, извергавшийся прямо на шоссе. Палатки были мокрыми и грязными; я видела, как между временными жилищами метались какие-то фигуры, державшие в руках корзинки или прикрывавшие ими голову. Их сопровождали собаки, прыгая и огрызаясь друг на друга. Детей видно не было. Некоторые палатки, казалось, вот-вот рухнут под тяжестью воды.
— Я слышала по телевизору, что эвакуировано почти двести тысяч человек, — продолжала Иоланда.
— В Гондурасе? — уточнил Эрик.
— Нет, в Гватемале. С равнин — в основном на восток. Кстати, это именно те равнины, по которым мы едем.
— И где же остальные эвакуированные?
— Только не в городах. Думаю, палаточные лагеря разбросаны вдоль долины, как вот эти.
В течение следующего часа я сидела, не двигаясь и не говоря ни слова. Мы все ехали и ехали. Иоланда в конце концов заснула, а Эрик так тщательно следил за дорогой, что не обращал внимания на меня.
Около полудня небо еще потемнело. Взглянув на дневник, лежавший на коленях, я потерла розовый переплет, провела пальцем по страницам и постучала ногтем по запертому замочку. Крохотная скважина напоминала формой женскую фигурки.
— Что вы делаете? — шепотом спросил Эрик. — Это ведь дневник вашей матери?
— Так просто, — прошептала я в ответ.
— Ну, тогда расскажете мне, если что-нибудь найдете.
Я провела пальцами по металлическому квадратику замка. Засунув ноготь под оловянную поверхность, потянула ее вверх, потом еще раз, уже чуточку сильнее. Послышался звук рвущейся бумаги.
Но тут замок поддался, и я рывком раскрыла дневник.
Не обращая внимания на мои лихорадочные усилия, Эрик вел машину по бурлящей воде, мимо камней и ям. Перед нами простиралась разлившаяся река, на более высоких участках шоссе валялись кучи черно-желтого мусора. Чудом уцелевший дорожный знак утверждал, что мы находимся в сорока километрах от Рио-Хондо. Сердце мое отчаянно колотилось, но это не имело никакого отношения к кипящей вокруг воде.
Перевернув розовую обложку маминого дневника, я провела рукой по испещренной готическим почерком первой странице и начала читать.
Первые шестьдесят страниц были заполнены сложными математическими формулами, заметками, касающимися неизвестных мне теоретиков-археологов, и жалобами относительно неких интриг в академическом сообществе, далее наблюдался большой пробел — в течение года мама не делала никаких записей. А затем я прочитала следующее:
…13 октября 1998 г.
Моя работа над стелой прервана известием о его смерти, и с тех пор я так и не смогла сосредоточиться на изучении лабиринта Обмана.
Я слышала, что это пневмония. Хотя другие говорят — малярия.
На этой неделе я надеялась отослать работу на публикацию, но так и не смогла ее закончить. Сейчас я могу думать только о прошлом.
неразборчиво
15 октября
Последние несколько дней никак не могу сосредоточиться на головоломке. Возможно, если я смогу записать свои воспоминания во всей их полноте, мне удастся от них освободиться.
Впервые мы встретились с Томасом в 67-м году, на симпозиуме по стеле Флорес.
Конечно, мы и раньше о нем слышали: об открытых им редких изделиях из нефрита, о его интересе к «Камню Колдуньи», его работе в Сопротивлении и участии в операциях против армейских «эскадронов смерти». Позднее к этому прибавились слухи о том, как он взорвал дом некоего полковника и убил бухгалтера. Он также испортил карьеру охраннику, молодому лейтенанту, чье пренебрежение к своим обязанностям было наказано так жестоко, что впоследствии тот стал одним из самых кровавых убийц…
Все это создало де ла Росе довольно сомнительную репутацию. Тем не менее работа по бессмысленности надписей стелы принесла ему известность в научных кругах. Разумеется, мы завидовали, поскольку считали, что первыми пришли к этой идее.
Как только мы вошли в конференц-зал, я сразу обратила внимание на высокого мужчину в черной шляпе, с серьезным лицом и темными глазами, потягивавшего виски в окружении консервативных докторов Гильермо Саенса и Грегорио Родригеса. Его нельзя было назвать красивым или хотя бы симпатичным, и все же что-то в нем было. Что-то привлекательное.
Но тут он повернулся и посмотрел на меня.
Клянусь, взгляд его был весьма нескромным.
— Должно быть, вы те юнцы, кто едва не побил меня своей статьей о стеле, — сказал он, отделившись от своих коллег и подойдя к нам. Он по-прежнему не отрывал от меня глаз. — Лучше поговорю с вами, чем слушать, как разглагольствуют об иероглифах эти старые дураки. — Тут он указал на Саенса с Родригесом. — Это мои лучшие друзья, хоть они и проклятые капиталисты.
— О, конечно, очень рад с вами познакомиться, — сказал, как всегда вежливый, Мануэль.
Я почти забыла, что он стоит рядом.
— Хуана! — позвал он, положив руку мне на плечо. — Что случилось, дорогая?
— С ней все в порядке, — чересчур смело произнес Томас.
Я отвернулась, но мы с ним уже успели все сказать друг другу. Именно в этот момент я впервые солгала Мануэлю.
— Да нет, ничего, — улыбнулась я. — Со мной все в порядке.
Мануэль был столь доверчив, что так ничего и не заподозрил и даже предложил де ла Росе поехать с нами в город Гватемалу.
Всю дорогу я чувствовала на себе его взгляд.
неразборчиво, неразборчиво
камень любовь моя могила твоя
но сокровище нет нефрит лежит путь
— ой, я решила, что это моя рабочая тетрадь.
Я переводила лабиринт.
Правой рукой я стиснула обложку дневника.
Глубоко вздохнув, быстро перелистнула страницы к началу.
Моя работа над стелой прервана известием о его смерти, и с тех пор я так и не смогла сосредоточиться на изучении лабиринта Обмана.
И мне, и Эрику показалось странным, что Беатрис де ла Куэва и Александр Гумбольдт описывали лабиринт, но ни разу не упоминали о стеле Оскара Анхеля Тапиа, хотя все трое побывали в одном и том же районе. Меня также очень удивило, что моя мать как будто выписывала фрагменты из стелы, но утверждала, что «переводит» лабиринт.
И все потому, что лабиринт Обмана и стела Флорес — это одно и то же.
— Вот оно, — прошептала я. — Так я и думала.
Эрик с Иоландой меня не слышали. Не было у меня и времени, чтобы осмыслить другие, не менее странные вещи, которые я только что прочитала.
Потому что в этот момент послышался удар, и меня резко бросило вперед. Борта джипа затрещали.
А затем последовал новый, еще более сильный удар.
— Только не это! — простонал Эрик.
— Что такое? — спросила Иоланда.
Я не имела представления, когда она успела проснуться, и закрыла дневник, чтобы она не подсмотрела. Дождь хлестал по бортам машины, через образовавшиеся отверстия вода просачивалась внутрь. Вода и пар не давали разглядеть, что происходит впереди. Положив руку на дневник, я покачала головой:
— Так, ничего. — Поспешно завернула дневник в полиэтилен. — Просто читаю…
— О чем ты? — С этими словами Иоланда, не обращая внимания на дневник, высунулась в окно джипа.
— Выглядит не очень, — сказал Эрик. Он тоже высунулся из окна. — Ладно, я все-таки попробую здесь пробиться.
— Нам придется вылезти из машины. И откуда все это свалилось?
Я снова уставилась на ветровое стекло.
— Ничего не вижу. Что, собственно, происходит?
— А вот что, — ткнула пальцем Иоланда.
Я расстегнула молнию на резиновом чехле, который защищал стекло, опустила боковое окно и сквозь пелену дождя увидела, что мы достигли предместий полузатопленного селения Рио-Хондо. А еще я заметила, что дороги, по которой мы до сих пор ехали, больше нет.
С правой стороны сквозь спешно построенную несколько дней назад импровизированную дамбу на шоссе обрушивались потоки бело-зеленой воды. Пробежав с километр параллельно одноименной деревне, вышедшая из берегов река Хондо прорвалась здесь сквозь преграду из мешков с песком. Многие мешки разорвались, песок высыпался, и теперь они, пустые, плавали вокруг нашего джипа. Опустив окна, мы с Эриком и Иоландой осматривались по сторонам. На западе невозможно было разглядеть ничего, кроме высокой и все прибывающей воды. К востоку от нас находился городок. Мы увидели опустевшую заправочную станцию, залитый водой жилой квартал, пустые магазины и дома с сорванными крышами. Я заметила также маленькую, очень красивую белую церквушку из оштукатуренной глины, которая напоминала фарфоровую игрушку. Ураган не причинил храму видимого ущерба, хотя и навалил к стенам огромные кучи грязи, камней и сломанных веток.
Мы снова подняли стекла и застегнули чехлы.
— Можно ли как-то добраться до этой церкви?
— Я не справлюсь с машиной! — крикнул Эрик. — Задние колеса не крутятся… дорога…
Иоланда широко раскрыла глаза.
— А задний ход дать можете?
— Нет!
— Погодите, погодите! — сказала я. Не выпуская дневник из рук, я сунула его в сумку и обернула еще одним слоем полиэтилена. — Дайте подумать. Когда все стало совсем плохо?
— Думаю, что недавно, — отозвался вспотевший Эрик.
— А где жители?
— Понятия не имею. Сидят в своих домах. Или эвакуированы.
Джип рванулся вперед по высокой воде, скрывавшей разрушенный асфальт. Наступающая река поглотила шоссе, образовав выступавший над пучиной подводный карниз. Ухватившись за руль, Эрик попытался повернуть джип, но скоро убедился, что рулит без толку: колеса лишь изредка касались земли.
Иоланда подалась вперед, и я почувствовала на своей щеке прикосновение ее мокрых волос.
— Иоланда!
— Не бойся, — сказала она.
— Отстегните ремни, — посоветовала я, обращаясь к ней и к Эрику.
— Хорошая мысль, — отстегнувшись, признала она. — Наверно, нам предстоит немного… поплавать.
— Надеюсь, что нет, — сказал Эрик.
— С нами все будет в порядке! — твердо произнесла она. — Все будет в порядке.
И положила руку мне на плечо. Я положила сверху свою.
— А если нет, я хотела бы, чтобы ты знала… — помявшись, начала Иоланда.
— Что знала?
— Если будет не в порядке, то я хочу, чтобы ты знала…
Машина под нами начала подпрыгивать. Иоланда еще крепче обняла меня обеими руками и закрыла глаза.
— Что — я — тебя — терпеть — не могу.
— Я — тоже — тебя — терпеть — не могу.
— Держись, — быстро предупредила она. — Что-то случилось. Джип сползает вниз.
— Держусь.
— Держитесь! — крикнул Эрик. — Я не могу сдвинуться с места!
Протянув руку, он тоже схватился за меня. Машина дернулась и заскрипела, затем мы услышали страшный скрежет — это целый участок дороги рухнул в бурные воды реки. Лишившись опоры, джип медленно перевернулся.
Мои лицо и плечи оказались прижатыми к потолку салона, ставшему вдруг полом. Вокруг было темно и очень холодно, я не видела ни Эрика, ни Иоланды, лишь ощущала судорожные движения их тел. Отчаянно лягаясь, я каким-то образом сумела протиснуть наружу плечи, но когда выставила вперед руки — в одной из которых все еще держала мамину сумку, то ощутила только воду, а когда открыла глаза, все вокруг было черно. Вокруг меня намотались не то водоросли, не то какие-то куски пластиковой ленты, ноги были зажаты, кажется, резиновыми окнами джипа. В этот момент я почувствовала приближение чего-то чрезвычайно знакомого, неизбежного, и этим «чем-то» была моя собственная смерть. Не желая ничего об этом знать, я дернулась влево, вправо… и обнаружила, что больше не могу дышать и лишь глотаю воду.
Но тут чья-то рука подхватила меня под мышки и потащила вверх. Через секунду я оказалась над поверхностью воды, постепенно освобождаясь от того, что наглоталась.
И сделала глубокий вдох.
Эрик крепко держал меня за руку, вытягивая из скользкой красноватой грязи, которая всего несколько минут назад была проезжей частью «Карретера аль Атлантико». Лицо у него было бледное. Открыв глаза, я увидела перепачканную грязью Иоланду, на которой, как ни странно, все еще красовалась пресловутая черная шляпа. В тот момент Иоланда стояла на более высоком месте, но, увидев меня, тут же бросилась на помощь Эрику. Втроем мы кое-как оторвались от затонувшего джипа и стали карабкаться вверх до тех пор, пока не достигли твердой поверхности сохранившегося участка шоссе. Придерживая за талию и пятую точку, Эрик вытолкнул меня на дорогу; затем он попытался проделать то же самое с Иоландой, но та заявила, что такая ж… как он, не смеет прикасаться к ее заднице. Швырнув сумку к своим ногам, я наклонилась и схватила его за руки. Я тянула изо всех сил, но Эрик вдруг поскользнулся и вода начала тащить его от меня; я громко закричала, но в конце концов он все же сумел вскарабкаться на берег. Затем нагнулся и, в то время как я держала его за пояс, подхватил Иоланду под мышки и помог выбраться из воды.
Грязь покрывала наши лица; завидев на подбородке Эрика красные полоски, я начала их оттирать, пока не осознала, что это кровь. А потом я обнаружила, что ничего не делаю, просто стою, вцепившись в руку Эрика, непонятно почему считая, что иначе его унесет течением и я его больше не увижу.
— Вы в порядке? — крикнул он.
— Да. Иоланда!
— С дыханием у тебя все нормально? — схватив меня за плечи, испуганно спросила она. — Ты хлебнула много воды.
— У меня все прекрасно.
— Точно?
— Точно.
— А у меня нет. Это был кошмар. Погоди-ка! — Она повернула ко мне голову.
— Что?
— Где карта? Карта где?
Я встряхнула сумку:
— Здесь.
— Покажи ее мне!
— Пусть карта отдохнет, девочки, — сказал по-английски Эрик и провел пальцем по моей поцарапанной щеке. — Не забывайте, мы все только что могли сыграть в ящик.
— Покажи ее мне, — не унималась Иоланда.
— Нет, нет, нет! — ответила я и прижала сумку к груди, причем этот жест был связан не только с Иоландой. То, что я прочла в мамином дневнике, не выходило из головы. — И не проси!
Пристально глядя на сумку, она провела рукой по губам.
— Не понимаю, почему ты не можешь мне ее отдать.
— Джип приказал долго жить, — сказал Эрик, не отрывая глаз от перекатывавшегося в воде корпуса машины.
Иоланда, казалось, его не слышала.
— Иоланда!
— Что? А, ну да. Тогда нам надо идти. — Она указала пальцем на восток. — Туда.
И мы пошлепали по воде в сторону белой церкви — мимо кабачка с красным рекламным стендом кока-колы, мимо брошенного «форда». Взобравшись по кирпичным ступеням, я распахнула деревянную дверь.
Внутри стояла вода, оставляя, однако, достаточно места для трех голубей, стайки еще каких-то птиц, по меньшей мере двух мышей и ползавшей по белой штукатурке одной оранжевой саламандры. Льющийся из высоких окон слабый свет плясал на окружающей алтарь воде и длинных деревянных скамьях, на которые мы и повалились.
— Боже, как я устала! — пожаловалась Иоланда. Прошел час, но мы все еще оставались в церкви. — Интересно, ливень перестал?
И она снова вытянулась на скамье. Когда мы вошли, она некоторое время сидела в оконной амбразуре и смотрела на струи дождя, не заговаривая ни с Эриком, ни со мной, а когда я пригляделась, то увидела, что она вся дрожит. Но уже через некоторое время она уселась рядом со мной на скамью и сняла свою шляпу. Но лишь когда Иоланда заснула и перестала контролировать свои действия, она опустила голову мне на колени. Убедившись, что она спит, я погладила ее по волосам.
Но теперь, едва она пошевелилась, я встала и подошла к одному из окон.
Устроившийся через три скамьи от нас Эрик выглядел так, словно его прихлопнул ладонью какой-то гигант.
— И что там видно?
— Ничего, — ответила я. — То есть дождя нет. — Небо побледнело, над облаками проглядывали робкие лучи солнца. Воспоминания о пережитом страхе все еще не оставляли мое тело, на голове болела вздувшаяся шишка. — Кажется, проясняется.
— Попробуй еще раз позвонить Мануэлю, — сказала Иоланда. Я раскрыла мокрый мобильник, который незадолго до того Эрик извлек из своих брюк. — Или набери службу спасения. Должен же быть поблизости хоть кто-нибудь, кто мог бы нам помочь. Вроде какие-то машины недавно ехали по шоссе.
— Армейские грузовики, — сказал Эрик. — Мы обогнали как минимум два. Вероятно, они ехали на северо-восток — везли какие-то припасы.
Иоланда закрыла глаза.
— В армейский грузовик я не сяду. К этим убийцам — да ни за что!
— А если придется? — спросил он.
— Вот видите — одни эти слова говорят о том, что вы нездешний.
Бросив на нее гневный взгляд, Эрик откинул волосы со лба.
— От этого телефона никакого толку, — призналась я.
Лицо Эрика начало заливаться краской; ничего не сказав, он встал и вышел из церкви.
— Оставь его в покое, — сказала я Иоланде.
Она пожала плечами:
— Его так приятно дразнить. Но раз уж он твой любовник, наверное, я могла бы сделать исключение и от него отстать.
— Он мне не любовник.
Иоланда привстала. Проникавший снаружи свет падал на ее лицо. Кажется, она перестала требовать от меня сумку, и это было хорошо. Пока что у меня не хватало сил раздумывать над содержанием дневника.
— Да успокойся ты! — сказала Иоланда. — Это же очевидно, хотя и весьма отвратительно.
— Мы не вместе. Мне нравятся… пожарные. И полицейские.
— Что?
— Длинная история. Если в двух словах — Эрик не в моем вкусе.
— Что ж, как знаешь.
Уголки рта у нее приподнялись, и я подумала, что она очень похожа на мою мать. Необычайные приключения невольно приводили ее в хорошее настроение.
— Ну и как… — начала я.
Иоланда подняла бровь.
— Ну и как у тебя все складывалось? — договорила я.
— Складывалось?
— Ну, как ты жила в последние годы?
Она махнула рукой:
— Как видишь, Лола, довольно скверно.
— Но у тебя же, наверное, были… друзья, случались моменты, когда ты была счастлива… — Я помолчала. — То есть я надеюсь на это.
— Счастлива? Ты имеешь в виду — с мужчинами?
— Кроме всего прочего.
Слегка улыбнувшись, она кивнула:
— Да, у меня были приятные моменты. Я встречалась с достойными, очень хорошими мужчинами. Но… так и не вышла замуж, как ты, вероятно, уже поняла. Это было бы прекрасно, но… не случилось. Я всегда работала с отцом — хотя не думаю, что тебе нужно об этом рассказывать. — Она выдавила из себя смешок.
— Почему?
— Не знаю… Я теперь частное лицо. Больше забочусь о том, кого я… — Она не договорила.
Я молча ждала продолжения.
— Как ты считаешь, мы с тобой дружили? — вдруг резко спросила она. — Когда я жила с вами?
— Это было давно, — ответила я. — Когда мы встретились, мне было девять лет. А ты была несносной одиннадцатилетней девчонкой.
— Так дружили или нет?
— Не с самого начала, — сказала я.
— Не с самого, — согласилась Иоланда. Глаза ее отливали изумрудным блеском.
— А потом — потом да, подружились.
Не глядя на меня, она кивнула.
— Позже я поняла, что ничего лучше у меня в жизни не было. — Сказав это, я почувствовала, как мои руки невольно вскинулись вверх — так мне захотелось обнять ее. — У меня никогда не было такой подруги, как ты. Такого у меня ни с кем больше не было.
Иоланда не ответила.
— А насчет мужчин, — она вновь сменила тему, — у меня нет ни Эдипова комплекса, ни комплекса Электры, но, честно говоря, я никогда особенно в них не нуждалась. Я имею в виду семейные отношения. С отцом мы были так близки, что этого в определенном смысле было достаточно. Я наслаждалась его обществом. Это как, имеет значение? — Она пожала плечами. — А потом он умер! И в результате… в результате я осталась ни с чем. Я начинаю думать, что допускала ошибку — а может, и нет, — когда злоупотребляла дружбой с ним. — Она покачала головой. — Почему? У меня до сих пор нет точного ответа — хотя бы для себя.
Ее лицо все время сохраняло спокойное выражение, лишь слегка нахмурились брови.
— И вот явилась ты, с разговорами о твоей матери. — Иоланда коротко взглянула на меня, затем уставилась в пол. — И об этой карте. Единственное, о чем я могла думать, — о том, чтобы отправиться вслед за тобой и найти камень, о котором так мечтал отец. В определенном смысле это мой последний с ним поход. И из-за всей этой суеты мне стало немного легче. — Она помолчала, потом продолжила: — А теперь посмотри на меня. Я нашла общий язык с Санчес — старым врагом нашей семьи. Даже не знаю — то ли я просто сошла с ума, то ли наглоталась кислотного дождя. А ты как думаешь?
— Думаю, наглоталась кислотного дождя, — улыбнулась я.
Она тоже усмехнулась.
— Но все же тебе не стоит врать мне насчет карты, — сказала она.
Одна из сидевших на окне птиц вдруг захлопала крыльями. Снаружи донесся плеск и какой-то непонятный скрежет.
— Очень надеюсь, что ты не обманула меня просто для того, чтобы вытащить сюда, — повторила Иоланда медленно и с сарказмом. — Потому что тогда я перестану тебя… понимать.
Я выдержала ее взгляд.
Насчет карты у меня пока что были лишь смутные догадки, но из-за наводнения местность стала почти непроходимой — только сегодня мы попали уже в две аварии. Теперь я ясно понимала: если сказать Иоланде всю правду (а тогда она нас покинет), моя мать скорее всего умрет.
— Я знаю, как выйти к лабиринтам, — подтвердила я.
— Рада это слышать! — Ее голос перекрыл доносившийся снаружи какой-то резкий звук.
Сидевшая на окне птица вспорхнула к потолку.
— Что это? — спросила Иоланда.
Плеск и скрежет стали отчетливее, послышалось также металлическое позвякивание, так что перед глазами возник образ пробирающегося по грязи какого-то чудовища с железной поступью. Затем снаружи донеслись человеческие голоса.
В дверях церкви показалась взъерошенная голова Эрика.
— Пора ехать, — коротко посмотрев на нас, сказал он.
— Что?! — всплеснув руками, воскликнула Иоланда.
— Пора, — повторил он.
— Не понимаю…
— Надо срочно выезжать, — терпеливо повторил он. — Будьте добры поднять свои задницы и пошевелить ногами так, чтобы они чудесным образом вынесли вас из этой церкви, после чего можете вновь устроиться в одном из этих уютных грузовиков, которые сейчас дожидаются возможности доставить вас прямо во Флорес.
Мы молча уставились на него.
— Не думайте, что мне это нравится больше, чем вам, — сказал он Иоланде. — Это армия.
Отвернувшись, она уже собиралась разразиться проклятиями, но вместо этого наклонилась, молча подняла свою ковбойскую шляпу и нахлобучила на голову.
Мы вышли наружу.
На окраине Рио-Хондо стояли пять покрытых зеленым брезентом армейских грузовиков, в которых находились запасы провизии и сидели мрачные люди в форме. Из-за вчерашнего сильного ветра вертолеты не смогли доставить провиант на север, где после урагана остались тысячи бездомных, поэтому продукты и спасателей отправили по земле. Промоины на «Карретера аль Атлантико» военных не останавливали, поскольку у них имелись понтонные мосты, которые можно было перебросить через препятствия. В задней части каждого грузовика сидели человек по двадцать, они были наполовину скрыты от нас брезентом; мы могли видеть только их колени, упиравшиеся в какие-то коробки, баллоны с водой, упаковки с вяленым мясом, медикаментами и овощными консервами. Кто-то из стоявших неподалеку военных предложил нам занять места в одной из машин. Когда мы подошли, невидимая рука приподняла полог, и мы увидели сидевших в кузове солдат; самых дальних скрывала темнота, но у тех, кого мы были в состоянии разглядеть, возле ног стояли автоматы — оружие против бандитов и грабителей.
Иоланда держалась очень прямо, но я слышала ее учащенное дыхание.
— Я не могу туда влезть, — сказала она.
Эрик уже начал карабкаться в кузов, но вид у него тоже был не слишком веселый. Повернувшись, он протянул руку, и тогда двое военных тоже подали нам руки, чтобы втащить внутрь.
— Давайте, Иоланда, — спокойно и грустно позвал он. — Нам нужно выбираться отсюда.
Она стояла не двигаясь и пристально смотрела на солдат. Так прошло тридцать секунд. Еще тридцать. Минута. Две.
— Нужно ехать, — сказал Эрик.
— Что за задержка? — спросил один из военных.
— Они просто боятся, — ответил чей-то голос.
— Чего боятся?
— Приведи сюда мою правую руку, Ривас, — продолжал голос.
— Кого? А, его…
— Да. Скажи, чтобы шел сюда.
Один из солдат выпрыгнул из машины.
— Прошу извинить, мэм, — сказал Ривас.
Мы освободили ему дорогу, и я взяла Иоланду за руку.
— Нам нужно ехать, — сказала я. — Эрик прав.
— Эти люди — убийцы, — прошептала она. — Отец часто говорил мне, что мир стал бы лучше, если бы все они сдохли.
— Давайте, девушки, — поторопил один из военных, стриженный скобкой, маленький и темнолицый.
— Скорее я поеду с самим дьяволом, — все так же тихо отозвалась она.
Я молча стояла, давая Иоланде возможность все обдумать.
— Кроме того, если эти ребята знают, кто я такая, они могут оказаться не такими уж любезными. Это и для вас не совсем безопасно.
Стоя с протянутой рукой, Эрик недоуменно вытаращил глаза:
— Лола, что происходит?
— Что там такое с этой женщиной? — спросил стриженный скобкой военный. — Той, что в шляпе?
— Многое, — ответил Эрик. — Очень, очень многое.
— Да о чем вы?
— Мой друг пытается пошутить. — Я старалась, чтобы голос не выдал моего волнения. — Юмор у него такой. Надо решать, Иоланда, — уже обращаясь к ней, добавила я. — Что бы ты ни решила, я останусь с тобой.
Обернувшись, она посмотрела на залитый водой городок и вышедшую из берегов реку.
— Пожалуй, выбор невелик, — заключила она.
— Пять секунд, Лола, — сказал Эрик. — Не больше. Потом я начну настаивать. Кроме того, я не думаю, что, в отличие от меня, наши друзья готовы столь терпеливо ждать.
Впереди послышался гул моторов; несколько грузовиков медленно двинулись по воде, стремясь выбраться на твердый участок дороги.
— Приказывай, сынок! — сказал какой-то офицер, которого мы не могли видеть.
— По машинам! — крикнул подстриженный скобкой военный. — Вперед!
Взглянув на меня, Иоланда еще глубже нахлобучила шляпу.
— Ладно уж, — сказала она. — Бог с ними, с принципами. Но все-таки лучше им ко мне не прикасаться.
Взяв Эрика за руку, она перемахнула через борт грузовика. Все еще сжимая в руках материнскую сумку, я полезла следом; двое военных тут же подхватили меня под локти и втащили в кузов. Теперь мы находились в окружении солдат.
Немного подергавшись в грязи, грузовик медленно тронулся с места. Эрик с Иоландой подтащили меня к маленькой скамейке, и мы втиснулись рядом с солдатами, которые подвинулись, чтобы дать нам место.
Вернувшийся Ривас схватился за борт грузовика, подтянулся и вскочил в кузов.
— Ну что? — спросил из темноты чей-то голос. — Где он там?
— С командой Вильясенора. Говорит, что сейчас занят.
— Занят?
— Так точно, сэр.
— Ну, на следующей остановке я еще поговорю с ним.
Стриженный скобкой военный взглянул в сторону кабины, затем повернулся к Ривасу:
— Придерживайте полог, рядовой. Здесь слишком темно.
Ривас поспешил приподнять брезент, и в кузове стало чуть светлее.
И тут мы увидели, кто именно отдает приказания.
Это был тот самый подозрительно настроенный в отношении Иоланды худощавый военный с усами и изящными руками, которого мы несколько дней назад встретили в баре «У Педро Лопеса».
В крытом кузове, озаренном призрачным желтоватым светом, было душно.
— Вам плохо? — спросил у Иоланды стриженный скобкой военный.
У Иоланды задергалась правая щека. Эрик взял меня за руку.
— Н-нет, мне хорошо. — Она посмотрела за борт, но прыгать было некуда — разве что в бурлящую воду.
— Я же говорил, она просто испугалась, — сказал военный с усами. Голос его звучал спокойно, даже на удивление беззаботно. — Мы встречались с этими людьми несколько дней назад. Пожалуй, у нас возникли некоторые разногласия… за стойкой бара. Боюсь, я был пьян и плохо помню, что произошло. Но вся суматоха возникла тогда из-за моего друга. Он слишком много выпил и пришел в ярость.
— Вы хотите сказать, Эстрада полез в драку?
— Именно.
— С ним это иногда бывает, — сказал один из военных, с бритой головой и высокими скулами. — Это он вас так? — спросил он у Эрика, указывая на синяк под глазом.
— Да, — кивнул Эрик.
— Он мне тоже однажды так приложил, — откликнулся скуластый.
— Ну да, мы все пытаемся приспособиться к новым условиям, — сказал военный, стриженный скобкой, очевидно, имея в виду мирные соглашения. Настороженно взглянув на усатого, он откашлялся. — У Эстрады с этим было больше проблем, чем у многих других. Особенно в последнее время.
Усатый пошевелил пальцами, словно виолончелист, разминающийся перед концертом.
— Именно так, мой мальчик. Мы должны научить его прилично себя вести. Иногда его следует… поправлять, вот и все. Такое с каждым может случиться.
— Я бы с удовольствием сейчас же выбралась из этого грузовика, — сказала Иоланда. Упираясь руками в бедра, она пыталась унять дрожь.
— Хорошая мысль, — согласился Эрик.
— Не надо все драматизировать, — возразил усатый. — Уверяю, мы не такие чудовища, как вы можете подумать, мисс. И вы, сэр. Никто вас здесь не тронет, за этим теперь следят.
— Это точно, — подтвердил стриженный скобкой.
Некоторые из военных заерзали на скамейках, казалось, они не слишком уверены в собственном миролюбии.
— Ну что такое какая-то ничтожная стычка в баре? — продолжал усач. — Ерунда. Все давно забыто. Мы все здесь с гуманитарной миссией — как и вы, насколько я понимаю.
— Мы ищем мою мать, — пояснила я.
— Вот именно. Вы ищете свою мать, мы доставляем грузы. Вот и все. Сидите себе спокойно. Или выходите. Мне-то какое дело!
— Вы серьезно? — спросила я.
— Ну да. А вы что подумали?
Мы продолжали молча смотреть на него, не зная, что предпринять.
— Как вас зовут? — спросил Ривас у Иоланды вполне дружелюбным тоном.
— Сусанна Муньос, — ответила она.
— Я ни на что не намекаю, но ваше лицо кажется мне знакомым. Мы где-то встречались?
— Именно об этом я и подумал, когда впервые ее увидел, — сказал усатый.
— По-моему, я вас точно где-то видел!
— Просто у нее такое лицо, — сказал усатый. — Всем кажется, будто где-то его уже видели.
Я сжала ее руку.
— Готов поклясться: я уже видел эту девушку, полковник!
Лицо Иоланды напряглось, пальцы собрались в кулак, словно она приготовилась бежать или даже напасть на Риваса. Но тут же она вдруг расслабилась и приняла совершенно другую позу. Только что ее взгляд был унылым и ничего не выражающим, а уже в следующий миг на ее лице появилась радостная и как будто естественная улыбка; она прямо на глазах превращалась в очаровательную и слегка легкомысленную особу, которая любит размахивать руками и хихикать по поводу и без.
«Наверное, — подумала я, — этому Иоланда научилась от своего отца, тот был большим мастером по части маскировки».
— Ну, — сказала она, — я ведь торгую на улице. Должно быть, вы меня видели где-то в городе.
— А чем вы торгуете — продуктами? — спросил Ривас.
— Или, может, цветами? — добавил усатый. — К примеру, розами.
В выражении его лица не было, однако, ничего тревожного.
— Игрушками, — ответила Иоланда. — Детскими игрушками. Играми.
— И вы дружите с этими североамериканцами?
Эрик слегка вытаращил глаза.
— Мексикано-американцами, — пояснила я. — То есть я мексикано-американка.
— Что-что? — поморщился Ривас.
— Не обращайте на нее внимания, — Иоланда махнула рукой. — Они такие жуткие гринго, что просто нет слов. Но мы на самом деле подруги, — она указала на меня, — я ее знаю с детства… она продает книги… а второй — ее приятель. Он… — она окинула Эрика почти ласковым взглядом и слегка подмигнула, — он… идиот.
Сидевшие в грузовике дружно расхохотались — к полному восторгу профессора Гомары.
— В любом случае, — продолжала Иоланда, — я все же согласилась ей помочь.
— Ну, пожалуй, это все объясняет, — сказал усатый. — Все головоломки решены, ребусы разгаданы.
— Полковник знает много разных слов, — сказал Ривас.
— У полковника всегда есть сюрприз в рукаве, — сказал стриженный скобкой военный. — Конечно, я не имею в виду ничего такого…
— Ну конечно!
Стриженный скобкой окинул нас внимательным взглядом.
— Значит, никаких проблем — да, полковник?
— Абсолютно никаких. — И усатый, пристально посмотрев на нас, опустил голову на грудь, словно собрался вздремнуть.
— Вот видите! — сказал стриженный скобкой. — Вам не о чем беспокоиться.
— Нам не о чем беспокоиться, — радостно повторила Иоланда, но я чувствовала, что ее руки совсем ледяные.
— Все вышло из берегов, — глядя на потоп, заметил Эрик.
Я тоже выглянула наружу. Сквозь импровизированное окошко, образованное подвернутым тентом, было видно, что местность понижается, а уровень воды, соответственно, растет.
Мы оказались в ловушке. Или, наоборот, оказались спасенными.
Вокруг плескалась вода, мы вдыхали сырой воздух, лица военных казались непроницаемыми. Нам ничего не оставалось, кроме как изображать спокойствие.
Подпрыгивая на ухабах и обмениваясь напряженными взглядами, мы все же и впрямь успокоились. Вскоре прибыли в самое сердце долины Мотагуа.
Ранним утром колонна армейских грузовиков вползала в низину, по сторонам которой возвышались величественные темные отроги северной гряды Сьерра-де-лас-Минас и западной — Сьерра-дель-Эспириту-Санто. Везде стояла вода, затруднявшая движение грузовиков, однако в немногочисленных сухих местах виднелась высокая трава, а среди вызванного ураганом опустошения там и сям вздымалась буйная растительность. Многие деревья лишились листвы, и на бледном фоне грязной воды их голые ветви походили на какие-то странные иероглифы. Большие ветви и вырванные с корнем кусты плавали прямо посреди дороги, однако машины проходили эти участки гораздо легче, чем те, где вода поднималась еще выше, доходя до середины колес.
Большинство военных дремали сидя, их губы и ноздри слегка подрагивали во сне, и лишь усатый то засыпал, то вновь начинал допрашивать Иоланду. Привалившийся ко мне Эрик опустил голову на грудь и забылся, беспокойно подрагивая. Иоланда сначала то и дело подталкивала меня локтем, но, несмотря на все ее попытки бороться со сном, ее тело постепенно становилось все тяжелее. Через некоторое время уснула и она.
Мы все очень устали, но я никак не могла задремать. Меня мучила мысль о том, что из-за всей этой суматохи я так и не рассказала Эрику о маминой догадке насчет тождества стелы и лабиринта Обмана. Я собиралась сообщить ему об этом позже, а заодно и Иоланде, хотя боялась, что та раскроет мой обман насчет карты. Тем не менее все открытия следовало отложить на потом. Кроме того, теперь я могла спокойно дочитать мамин дневник. После ряда сложных маневров я выудила его из стоявшей у моих ног сумки и начала просматривать, стараясь не беспокоить прижавшихся ко мне спутников.
Кстати, я не особенно возражала против того, что они ко мне прижались.
18 октября
Наша связь с Томасом началась через два месяца после конференции. Это произошло в Антигуа, в прекрасной гостинице, некогда бывшей доминиканским монастырем.
Нет ничего лучше, чем заниматься любовью с мрачным мужчиной с большими, неторопливыми руками. После этого мы лежали в постели, пили бренди и разговаривали.
Он рассказал мне о своих друзьях, докторах Саенсе и Родригесе. Несмотря на то что оба были консерваторами, они помогли ему скрыться от армии, когда поползли слухи о его причастности к тому взрыву (я не стала уточнять, верны эти слухи или нет). Он также говорил о своей жене. И о своем желании найти камень де ла Куэвы.
— Но это же просто детская сказка, — возразила я.
— Как и Библия, как и смерть короля Артура, но мы же до сих пор проводим раскопки в Иерусалиме в поисках останков Христа, а также ищем гробницу Артура в Гластонбери…
— А ты ищешь камень! — засмеялась я. — Это же безумие!
— Я ищу Гватемалу, — сказал он. — Ту, которую мы потеряли. Разве ты не понимаешь?
Я замолчала, потрясенная той страстью, которая прозвучала в его голосе.
— А что ищешь ты? — спросил он.
Я пристально смотрела в его глаза, на его губы, но так и не решилась признать вслух, что всегда искала именно его.
Меньше чем через год он бросил меня, вернувшись к своей жене и дочери. А я вернулась к Мануэлю, который в конце концов простил то, что я совершила.
Прошло пятнадцать лет. Мы все же поддерживали с ним контакт, иногда даже работали вместе. А когда армия стала проявлять слишком пристальный интерес к его семье, я согласилась взять к себе его дочь. Правда, я помимо всего прочего считала, что Лоле будет полезно с ней познакомиться.
Тем временем мы с Мануэлем возобновили свой старый странный роман, и снова как будто были счастливы.
Со своей стороны Томас полностью отдался партизанской борьбе — даже после того, как «эскадроны смерти», уничтожили едва ли не всех его соратников. Но потом он так же неожиданно отошел от движения, когда убедился, что партизаны убили докторов Саенса и Родригеса за их правые убеждения. Давняя спираль мести вышла на новый виток.
После этого он изменился. Когда война перестала играть в его жизни главную роль, интерес Томаса к нефритовому камню превратился в навязчивую идею. Кроме того, он стал с подозрением относиться к работе в джунглях иностранных коллег, которых называл колониалистами, непрошеными гостями и даже ворами.
Когда после смерти жены он забрал Иоланду домой, я больше не получала от него вестей. Я думала о нем каждый день, но так больше его и не увидела.
Правда, Мануэль все же один раз его увидел. Его последняя беседа с Томасом состоялась в тот момент, когда трясина его уже почти засосала.
Томас обманул бедного Мануэля, который едва не погиб в том лесу. После он сильно изменился. Именно так я объяснила Лоле нашу вражду с кланом де ла Роса, поэтому я не хотела, чтобы она переписывалась с его дочерью.
Но если себя не обманывать, то я должна признаться, что разлучила девочек вовсе не из-за Мануэля.
Я разлучила их потому, что так и не смогла справиться с той болью, которую принес мне Томас, бросив меня.
— Лола! — позвала Иоланда.
Шел второй час дня, мы оба сидели в армейском грузовике, окруженные спящими солдатами. Наискосок от нас расположился усатый военный — он спал. Эрик привалился ко мне, его рука была где-то у меня под мышкой. Иоланда проснулась несколько минут назад.
Каким-то образом я все же сумела подавить шок, который испытала, когда прочла написанное рукой моей матери.
— Что? — прижав дневник к груди, спросила я.
— Я что, заснула? — Она опустила голову мне на плечо, а правую руку обвила вокруг моей.
— Разве что на минуту.
Она посмотрела на усача, затем перевела взгляд на военного, стриженного скобкой.
— Пожалуйста, не давай мне уснуть.
— Все в порядке. Он не посмеет.
— Я так устала!
— Поспи немного, тебе станет лучше.
— А ты что делаешь?
— Читаю дневник моей мамы.
— Тот, который с картой?
— Да.
— Там есть что-нибудь обо мне?
Я помолчала, чувствуя, как у меня сжимается сердце.
— В некотором смысле.
Она мягко ущипнула меня за руку.
— Ну и не надо ничего рассказывать. Я и без того примерно знаю, как она относится к де ла Росе. — И указала глазами на пробегающий мимо пейзаж. — К чему портить такой чудесный день?
Только для того, чтобы не иметь повод отвернуться, не показывать своего лица, я посмотрела туда, куда показывала Иоланда. Сквозь щели в брезенте виднелись бордовые склоны Сьеррас-де-лас-Минас. Не было видно характерных для долины Мотагуа темно-зеленых участков. К югу лежали красные отроги Сьеррас-де-Эспириту-Санту — красные потому, что послеполуденное солнце уже начало опускаться в лощины. Крутые берега реки также окрасились в багровые, алые и ржаво-красные оттенки. Миновав залитые водой развалины Киригуа, мы приблизились к мосту в Рио-Дульсе, который все же устоял, несмотря на то что вздувшиеся воды поглотили во время урагана шесть окрестных деревень. Рио-Дульсе — процветающий поселок, где богатые гватемальцы обычно держат свои лодки, но сейчас не было видно ни шхун, ни яхт. Всюду груды мусора, поваленные деревья, доски сметенных наводнением домов. На самых возвышенных местах уцелели небольшие поселения, наскоро построенные домики из проржавевшей жести, и дети, бегавшие по занесенным грязью участкам, которые, возможно, еще недавно были аккуратно подстриженными лужайками. Часть грузовиков из колонны направилась туда, мы же продолжали двигаться к Флоресу.
Иоланда снова пошевелилась; она тоже смотрела на детей, бегающих вокруг хибар.
— Иоланда! — позвала я.
— Да?
— Я хочу, чтобы ты меня простила.
Она ничего не ответила.
— Не можешь? — Я так крепко стиснула зубы, что начало сводить челюсть. — За то, что я не приезжала к тебе. За то, что не писала.
Она не отвечала еще несколько секунд.
— Иоланда!
— Да, слышу. — Она продолжала смотреть на детей, на воду, на черные деревья и развалюхи. Ее губы дрожали. — Знаешь, почему я так на тебя злилась?
— Думаю, да.
— Сомневаюсь, потому что я тебе никогда об этом не говорила. Дело в том, что ты была, — она запнулась, — моей самой лучшей подругой. Вот почему я так сильно переживала разрыв. Несмотря на то, что иногда мы ненавидели друг друга. Видишь ли, в жизни не так-то много людей, на которых я могла положиться. Это кое-что для меня значило. А когда ты перестала мне писать, а потом месяц назад я получила от тебя эту записку — «Прими мои искренние соболезнования!» — я решила, что никогда не перестану на тебя злиться. А теперь это… прошло. Вдруг все как отрезало. — Она искоса посмотрела на меня. — Это меня удивляет. Приятно удивляет.
— Прости меня, — стиснув ее руку, повторила я. — Я была не права.
— Ну, меня это больше не волнует, — продолжала она. — Я даже рада, что я здесь. То есть с тобой, а не с военными, — прошептала она, глядя на усатого. — Ты не боишься, что он доставит нам неприятности?
— Не знаю… надеюсь, что нет. По крайней мере не здесь.
— Он меня узнал.
— Да.
— Приглядывай за ним. Но… как я уже сказала, я рада. Рада, что я здесь.
— Я тоже.
— Собственно, я чувствую себя такой великодушной, что могу даже смягчить свое отношение к твоему… твоему… ты как-то очень интересно объяснила, кто тебе этот Эрик. Так кто он тебе?
— Друг, — сказала я.
— Ну да, конечно… В любом случае это будет великолепно. Мы вдвоем — нет, втроем — найдем твою маму и то, что хотел найти мой отец.
— Хорошо бы, — вздохнула я.
Мы помолчали, глядя на отливающую ртутью воду и пробегающие мимо палатки.
— Когда ты после смерти отца написала мне ту записку, — снова начала Иоланда, — я ее порвала. В клочья. А потом вытащила из мусорного ведра и склеила.
— Это на тебя похоже, — сказала я.
— О да, но потом я все бросила в огонь!
— Это еще больше на тебя похоже.
Она стиснула мою руку, а потом дочь любовника моей матери положила голову мне на плечо. Что-то пробубнив, Эрик вдруг проснулся и попытался занять более приличествующую позу, но тут же опять уснул, оставив свою руку по-прежнему у меня под мышкой. Откинув голову назад, он захрапел.
Мимо бежала река, золотисто-коричневая и зелено-голубая — бежала под стук дождя, плеск волн и крики птиц. А потом она вдруг остановилась — точнее, остановился грузовик.
Какой-то солдат заметил, что, должно быть, сломался какой-то из грузовик, на что другой ответил, что у следующей за нами машины совсем лысые покрышки (в колонне осталось всего три грузовика, поскольку остальные по мере приближения к Флоресу разъезжались по местам назначения). Хотя усач упорно продолжал спать, некоторые военные встали с мест, а кое-кто даже спрыгнул на землю посмотреть, что случилось.
Я вытянула шею, чтобы получше разглядывать окружающую местность, но в действительности меня не особенно волновало, где именно мы находимся: я никак не могла отойти после чтения дневника.
И тут, снова посмотрев на Иоланду, я увидела, как она заглядывает мне через плечо. Оказывается, я опустила раскрытый мамин дневник, который до тех пор прижимала к груди, и теперь Иоланда могла читать записи.
— Так почему же ты мне не скажешь, что там написано? — спросила она.
— Просто — нет! — И я захлопнула дневник. Я была готова обнимать и целовать Иоланду, просить у нее прощения, но не собиралась посвящать ее в позорящие моего отца тайны матери.
— Нравится это тебе или нет, но я кое-что прочла, — сказала она. — Кое-что… это было написано обо мне? По-моему, я увидела там свое имя. Ну дай посмотреть! Я никому не скажу.
— Давай поговорим о старых временах, — пытаясь застегнуть дневник, сказала я. — Я только его уберу.
— Что происходит? — спросил проснувшийся Эрик — мой локоть попал ему в бок.
Иоланда попыталась вырвать у меня записную книжку, но я держала ее крепко.
— Не делай этого!
— Я просто шучу, — со смехом сказала она.
Встав, я посмотрела за борт грузовика; там была достаточно твердая почва, глубина воды составляла всего сантиметров двадцать. Впереди, чуть в стороне от дороги, стояли деревья, образуя небольшую рощицу. Чуть ниже застыл сломанный грузовик, у него было снято одно колесо. Вокруг толпились солдаты, лениво обсуждавшие, что делать, либо со скучающим видом болтавшие сапогами по воде.
— Мне нужно немного побыть одной. — И я выпрыгнула из машины с сумкой в руках.
Сдвинув шляпу на затылок, Иоланда последовала за мной; следом тяжело плюхнулся Эрик.
И тут я заметила, что усатый тоже выскочил из грузовика. Как и стриженный скобкой.
— Ты ведешь себя глупо, — слегка нахмурившись, сказала Иоланда. — Ты ведь не пытаешься что-то от меня скрыть? Пожалуйста, скажи мне, — ее голос стал тверже, — что это не так.
Не отрывая от меня глаз, Иоланда вдруг одним быстрым движением толкнула меня и вырвала дневник.
— Просто хочу поставить тебя на место, — сказала она. — Я ведь только что рассказала тебе о своих чувствах. А я никогда этого не делаю. Не заставляй меня об этом пожалеть.
— Отдай мне его, Иоланда, — как можно спокойнее попросила я. — Я не могу тебе позволить это прочесть — я сама не должна была это читать.
— Почему? Что там такое написано?
— Это просто… мамины… личные… А-а-а! — Повысив голос, я рванулась за дневником, но Иоланда подняла его над головой; кто-то из военных предложил мне угомониться.
Я снова посмотрела на обступившую грузовик группу солдат. Среди них был крупный, широкоплечий военный, который медленно поворачивался в нашу сторону. Когда он повернулся к нам лицом, я увидела знакомый шрам и слезящиеся глаза.
Именно он доставил нам столько неприятностей в баре «У Педро Лопеса».
Но теперь-то он так не поступит! Он же был пьян, не так ли?
Взглянув на человека со шрамом, Иоланда замерла на месте.
Вырвав у нее дневник, я засунула его в мамин рюкзак.
— Ваша возня выглядела довольно странно, — все еще сонным голосом заметил Эрик.
Тем временем мы с Иоландой сосредоточили свое внимание на усатом. Искоса взглянув на нас, тот подошел к человеку со шрамом и начал ему что-то резко выговаривать. Стоявший рядом военный со стрижкой скобкой явно занервничал.
Отвернувшись от своего коллеги, усатый твердой походкой направился в нашу сторону. За ним следовал тип со шрамом. Шествие замыкал тот, стриженый.
Мы с Иоландой отпрянули друг от друга и попятились.
— Он обещал не причинять нам зла, — сказала я. — Они выполняют гуманитарную миссию.
Повернувшись, Эрик увидел приближающихся военных.
— Подождите минутку, — попросил он.
— Все в порядке, — сказала я.
— Чего же он хочет — что, снова собирается меня бить? Это невозможно, здесь всюду военные. Они ему этого не позволят.
— Он обещал… — повторила я.
Иоланда не отрывала глаз от усатого военного, который медленно приближался к нам, поигрывая свисавшим у него с пояса небольшим ножом.
— Обманул, — сказала Иоланда.
— Нет.
— Да, обманул. Он хочет нас прибить.
Она повернулась и быстро пошла к деревьям.
Следом рысцой припустился Эрик.
— Иоланда, постойте! — крикнула я.
Она обернулась; на совершенно белом лице ярко горели зеленые глаза.
— Бегите! — крикнула она.
— Что?
— Беги, черт возьми! Я знаю, что говорю!
Повернувшись, она скользнула под темный полог красных деревьев.
Мелькнув среди зелени, черная шляпа Иоланды исчезла в зарослях. Ускорив шаг, трое военных бросились за ней.
Я устремилась в рощу, Эрик за мной.
Сзади слышался топот наших преследователей.
— Иоланда! Иоланда!
Мы быстро оказались в чаще. Солнечный свет с трудом пробивался сквозь густые листья и тучи насекомых, пожиравших благоухающий воздух. Пока кое-как пробирались по болоту, Иоланда сделала рывок и почти растворилась в густой тени. Поросшие мхом, покрытые цветами влажные деревья тянули ко мне ветви, а их воздушные корни цеплялись за ноги и пытались вырвать у меня тяжелую мамину сумку. Тем не менее мы бежали уже довольно долго и далеко ушли отстоявших на шоссе грузовиков. Сзади тяжело дышал Эрик, бормоча что-то неодобрительное по поводу женщин, а еще дальше слышались голоса военных. Стриженный скобкой что-то крикнул, голос его звучал испуганно. Усатый в ответ рявкнул, чтобы тот заткнулся. Человек со шрамом хранил молчание.
Лес неожиданно расступился, открыв небольшое озерцо с илистым берегом, поросшим ивами и редкой травой; за этой полосой вновь стояли стеной красные деревья — так плотно, что между стволами невозможно было проскользнуть.
Прошлепав по воде, Иоланда выбралась на противоположный берег и принялась карабкаться вверх по живой изгороди, руками и ногами цепляясь за выступающие части деревьев, очевидно, собираясь спрятаться на дереве.
— Скорее! — крикнула она и со злостью глянула на меня.
Я скользнула в воду, Эрик тяжело плюхнулся следом.
Иоланда протянула руку, чтобы помочь мне выбраться, но она стояла слишком высоко, до нее было не дотянуться.
— Прыгай! — крикнула она, с тревогой глядя в сторону преследователей.
Позади слышались их тяжелые шаги; пробравшись через заросли, военные остановились на другом берегу водоема.
— Ну давай! — зашипела Иоланда.
Я еще крепче вцепилась в мамину сумку.
— Не думаю, что ваши друзья такие же хорошие акробаты, — иронически заметил военный с усами.
Мы все понимали, что он прав.
— Уходи, Иоланда! — С этими словами Эрик повернулся к военным.
— Мы им не нужны, — сказала я, хотя и не была до конца в этом уверена.
Но Иоланда не ушла. Скривившись, она соскользнула вниз, по дороге сломав одну из веток.
Ее тень прочертила длинную темную полосу на поверхности озерца, в котором стояли мы с Эриком. Навстречу тянулось отражение усатого военного; когда я пошевелила ногой, оба изображения заволновались.
— Кто вы такие? — спросила Иоланда.
— Я знаю, кто вы такая, — ответил усатый.
— Идите к черту! — крикнул Эрик. — Вы пугаете этих женщин.
— Вам тоже есть чему пугаться, мой дорогой. Или вы уже забыли свой разговор с Эстрадой?
— Не забыл.
— Видите ли, когда он начнет, я уже не в силах его остановить.
Оторвав взгляд от воды, я взглянула на другой берег водоема.
Тот, которого назвали Эстрадой, стоял позади всех, среди деревьев; шрам резко выделялся на его бесстрастном лице. Слева от него стоял военный со стрижкой скобкой; он моргал, губы дрожали — он явно был испуган.
Усач оказался прямо надо мной. После пробежки по лесу руки у него были изранены. Он выглядел вполне привлекательно — до тех пор, пока он не испустил какой-то дикий крик, похожий на рыдание.
— Ваш отец, — он обращался к Иоланде, — ваш отец убил моего племянника.
— О чем вы говорите?! — крикнула она.
— Успокойтесь, Морено, — сказал военный со стрижкой скобкой.
Человек со шрамом по-прежнему молчал. Один его глаз снова начал слезиться, по щеке потекла тоненькая струйка.
— Мой отец никого не убивал, — возразила Иоланда.
— Ваш отец убил моего племянника, — повторил тот. — Когда взорвал бомбу.
— Морено! — снова сказал военный со стрижкой скобкой и присел на корточки.
— Де ла Росу обвиняли только в одном убийстве, — вставил Эрик. — В убийстве бухгалтера.
— Моего племянника, — крикнул усатый. — Он был мне как сын!
— Полковник Морено, — пробормотала Иоланда.
— Кажется, я слышала об этом человеке, — сказала я, глядя на здоровяка со шрамом и вспоминая рассказы о том, как де ла Роса переоделся крестьянкой и устроил переполох на военной базе. Тогда он ранил молодого офицера, который потом прославился своей жестокостью.
— О нем многие слышали, — подтвердил усатый. — Это мой протеже.
— Значит, он и есть тот самый лейтенант! — не удержался Эрик. — Известный убийца.
— Помогите! — крикнула я в ту сторону, где, по моим предположениям, стояли грузовики.
— Вряд ли они услышат. — И Морено жестом указал на окружающие нас заросли.
Я снова позвала на помощь.
— Боже мой! — нагнувшись, сказала Иоланда. Я думала, она плачет, но когда та подняла голову, я увидела на ее лице мрачную гримасу. — Ваш племянник пострадал случайно! Это была ошибка!
— Мне все равно.
— И потом — это всего один человек. А вы погубили…
— Уверен, вы понимаете, что мой маленький мир значит для меня больше чем вселенная, сеньорита де ла Роса. И так бывает всегда и со всеми. Мой милый племянник для меня важнее любой деревни. И уж гораздо важнее, чем ваша ничтожная жизнь. Хотя я уверен, что ваш отец с этим не согласился бы, если бы все еще был жив — если бы он был жив. Так он умер или нет? О его похоронах болтают странные вещи.
И тогда Иоланда действительно заплакала.
Двинувшись к нам, Морено весьма неизящно прошелся по берегу и плюхнулся в воду прямо у моих ног. Эрик толкнул меня в сторону и поволок подальше от него.
— Убирайтесь! — сказал он Морено.
— Оставь ее в покое! — скомандовала Иоланда; в ее голосе совсем не слышалось страха.
Весь вымазанный грязью, Морено стоял по колено в воде; военный со стрижкой скобкой, хлюпая носом, оставался на месте. И тут двинулся вперед Эстрада, до сих пор неподвижно стоявший на дальнем берегу.
— Это из-за ее отца у тебя такой шрам, — сказал Морено.
— Вы правы, полковник, — кивнул Эстрада. — Это сделал де ла Роса.
Выскользнув из рук Эрика, я рванулась к Эстраде, хотя, столкнувшись с такой массой, растерялась. Схватив за рубашку, я попробовала его встряхнуть, затем попыталась сбить с ног, но ничего не добилась. Тогда Эрик потянул меня назад.
— Мы должны идти, — бурчал он. — Он вас ударит. Или того хуже.
— Не трогайте ее, — выкрикивала Иоланда. — Я вам не позволю ничего с ними сделать!
— Да ну? — спросил Морено. — И как же это вам удастся?
— Не знаю. Лола, отойди! А вот вы — да, вы, лейтенант Эстрада, — почему бы вам не подойти сюда? Уделите мне внимание, дайте полюбоваться, какой вы урод, дорогой братец! Мой отец постарался, не так ли? Вы, пожалуй, самый отвратительный тип из всех, кого мне приходилось видеть, готова поклясться, что женщины не уделяют вам внимания. Бедняжка! Хотя вас еще можно как-то использовать. Вы могли бы выступать в цирке. Или играть монстров в фильмах ужасов…
Выбравшись на берег, Морено распрямился перед Иоландой. Выкрикивая оскорбления в адрес Эстрады, та одновременно пыталась оторвать от дерева сломанную ветку, чтобы использовать ее как оружие. Эстрада продолжал неровным шагом двигаться вперед, несмотря на то что мы с Эриком по-прежнему его били и толкали. Все-таки он был чрезвычайно силен.
— Перестаньте! — наконец раздраженно сказал он и тыльной стороной ладони ударил Эрика по лицу, потом еще раз. Пошатнувшись, Эрик закашлялся, его лицо побагровело, но затем он снова вцепился в Эстраду. — Прекратите!
Здоровяк ударил Эрика в третий раз, и мы оба упали в воду. Эстрада и Морено уже стояли перед Иоландой, которая размахивала перед собой сломанным суком.
Она сильно ударила Эстраду палкой по плечу, но он схватился за нее обеими руками и вырвал у Иоланды, а затем отбросил в сторону. Оба военных сделали еще один шаг вперед.
Оставшись беззащитной, Иоланда, однако, стояла совершенно спокойно.
Военный, стриженный скобкой, по-прежнему сидел на корточках; вид у него был встревоженный.
— От твоей болтовни меня тошнит, — сказал Эстрада Иоланде.
— Это из-за тебя меня тошнит, — прошептала она.
Подняв руки. Эстрада медленно поднес их к лицу Иоланды.
Прошла секунда; я никак не могла понять, что происходит.
Помедлив, мужчина провел большим пальцем по ее щеке, коснулся пальцами губ. Это заняло довольно много времени. Лицо Эстрады исказила ужасная гримаса, он наклонился и поцеловал Иоланду в губы.
Мы с Эриком были в шоке.
— Держи себя в руках, мой мальчик, а то еще сделаешь с ней что-нибудь нехорошее, — предостерег Морено. — Знаете, когда он рассердится, я не могу его сдержать…
Отвернувшись от Иоланды, Эстрада поднял левую руку и ударил по голове полковника Морено.
— Хватит! — гулко сказал он. — С меня хватит.
Военный, стриженный скобкой, вскочил на ноги и, не разбирая дороги, понесся куда-то в чащу. Морено остался лежать у ног Эстрады.
Эстрада ударил начальника еще раз.
— С меня хватит!
Избиение продолжалось еще несколько секунд, потом Эстрада посмотрел на нас. По его шее текла струйка крови.
— Я хочу с ним поквитаться, — обращаясь к нам, тихо сказал он. — Собираюсь убить его точно так же, как он убил меня. Вы понимаете?
— Нет, — сказала Иоланда. — Ты сумасшедший. Мясник!
— Может быть. А знаешь почему?
— Заткнись!
— Из-за твоего отца. Потому, что я позволил де ла Росе пройти мимо меня и взорвать этот дом. Вот что означает для меня твое имя. — Эстрада указал на обезобразивший его лицо шрам, и щеки его повлажнели. — А теперь посмотри на себя. С тех самых пор, как я услышал о тебе, все время хотел тебя убить. Но ты такая… красивая.
Он отвернулся от нас и посмотрел на Морено, который в этот момент слегка пошевелился.
— Пошли. — Эрик потянул нас обеих за руки. — Господи, надо отсюда убираться.
— Это точно, — сказал Эстрада. — Я и сам не знаю, что сделаю, если вы останетесь здесь, когда я закончу.
Морено попытался приподнять руку, но тут же снова ее уронил. Лицо его было в крови, он тяжело дышал. Полковник попытался что-то сказать, но не смог выговорить ни слова и лишь вздохнул — тяжело, словно во сне.
Схватив мамину сумку, я принялась сталкивать Иоланду в озеро. Вид у нее был ошарашенный, она яростно терла губы.
А потом мы припустились бежать, стараясь побыстрее оказаться как можно дальше от этого места.
Целый час мы с Эриком и Иоландой пробирались по лесу, пока наконец не оказались на шоссе — так далеко от стоянки армейских грузовиков, что полностью потеряли машины из виду. Теперь мы смело могли считать, что оказались вне досягаемости безумца.
На дороге мы были одни, лишь в кустах прыгали невидимые обезьяны. Лунный свет окрасил все в серебристый оттенок. Вокруг нас возвышалась черная громада влажного леса.
Тяжелая мамина сумка висела у меня на плече.
По этой дороге мы шли много часов. Иногда наши зубы начинали стучать, а слова застревали в глотке, но по большей части каждый держал свои мысли при себе.
Около полуночи мы достигли участка дороги, где «Карретера аль Атлантико» делится надвое и проходит по песчаным отмелям. Под ногами хрустел песок, волосы шевелил ветер. Завидев первые уличные фонари, мы несколько приободрились. Подойдя ближе, увидели деревню, стоявшую на небольшом холмистом островке прямо посереди озера Петен-Ица.
— Это Флорес, — сказала Иоланда.
Я кивнула.
— Слава Богу.
— Он также известен как Тайасаль, — добавил Эрик. — Это название он получил в пятнадцатом веке.
Мы с Иоландой молча переглянулись.
— Вот как, Тайасаль? — сказала Иоланда.
— Да.
Она приподняла брови и спросила у Эрика:
— Кажется, я припоминаю это название, а что, собственно, оно означает?
— Так это место называли индейцы Петена. Именно здесь Кортес оставил белого коня, которому они поклонялись следующие сто с лишним лет. Ну, собственно, не лошади как таковой — после ее смерти поставили каменный идол. А потом, примерно в 1618 году, прибыли миссионеры — белые люди, которых здесь не видели со времен старика Кортеса. Правда, эти белые люди были не слишком милы. Очевидно, они не очень боялись того, что индейцы могут порезать их на куски — как они это сразу же сделали со священной лошадью. Со своей стороны индейцы повели себя чересчур благородно и не стали выражать свое несогласие с миссионерами, выпотрошив их или отрубив им головы… и напрасно, поскольку краснокожих быстренько успокоили и обратили в рабство… Вам не кажется, что я рассуждаю как ненормальный педант — просто для того, чтобы сохранить рассудок и спокойствие?
— Пожалуй.
— Все равно не останавливайтесь, — попросила я. Мы продолжали брести к озаренным синевато-золотым светом домам и извилистым мощеным улочкам, которые из-за уклона местности оставались сухими. — Расскажите нам о белом коне.
— Кортес оставил его здесь потому, что он захромал, а когда он умер, ица собрали его кости и похоронили на святой земле, а на этом месте поставили надгробный камень…
— Над которым потом испанцы построили храм, да и сам этот город, — договорила Иоланда.
— Да, но перед этим францисканцы уничтожили идол. Сначала казалось, будто индейцы не особенно огорчились, — продолжал Эрик, — пока в один весьма неприятный день 1623 года ица с некоторым опозданием не восстали против священников и всех их поубивали. После индейцам пришлось бежать на окружающие озеро холмы… Больше они сюда не вернулись.
— И вот мы здесь. — Я поддернула на плече мамину сумку.
— Да, — вздохнул Эрик. — Мы здесь.
Мы стояли на окраине деревни Флорес и смотрели на сияющие в темно-синем воздухе золотистые лампы, а в водах озера отражались мерцающие звезды.
И хотя на сердце у меня было тяжело, эта картина тронула меня до глубины души. Несмотря на все то, что с нами произошло, и все то, что я прочитала в дневнике, мир по-прежнему был прекрасен.
— Поскорее бы добраться до постели, — вздохнула Иоланда.
В сумраке ночи мы едва различали уличные указатели и номера домов. Медленно и неуверенно мы пробирались по мощеным улочкам и в конце концов все же наткнулись на гостиницу, в которой Эрик заказал номера. «Петен-Ица» оказалась небольшим ветхим строением, ее стены со всех сторон были увешаны горшками с плющом и гардениями; в холле стояла простая мебель и старомодная стереосистема. Всю середину кухни занимал большой обеденный стол, еда готовилась в старой дровяной печке размером с кушетку. Хозяин гостиницы, смуглый долговязый мужчина, его миниатюрная жена и четыре их дочки-подростки в ночных рубашках — все встали с постелей, чтобы встретить нас в холле. Стараясь не разбудить спящих постояльцев, они говорили шепотом. Мы с Эриком и Иоландой — грязные, уставшие, все еще не пришедшие в себя после стычки с военными — набросились на хозяев, требуя еды. Однако владелец гостиницы только покачал головой:
— У нас ничего не готово. Запасы скудные. Из-за урагана сейчас немногие приезжают во Флорес.
— Большой ущерб он причинил? — спросил Эрик. — Я смотрю, улицы у вас не затоплены.
— Не так, как в других местах, — кивнул хозяин. — Погиб всего один человек.
— Всего один?
— Нам повезло, — сказала его жена. — На востоке люди голодают, так что продукты в основном направляют туда, а не к нам.
— У нас даже нет шоколада, — сказала одна из дочерей.
— И пепси тоже нет.
— И оранж-соды.
Глядя на грустных девочек и их измученных родителей, мы почувствовали, что вот-вот поддадимся панике, тем мыслям, которые мы до сих пор гнали прочь с помощью ризотто, арманьяка и разговоров о священных лошадях. Даже у Иоланды был такой вид, будто она вот-вот рухнет прямо на дубовый пол и зарыдает. В огромных глазах девочек стояли слезы, а их родители, глядя на своих дочерей, крепко сжали губы, словно изо всех сил старались сохранить самообладание.
— Видите ли, у нас была трудная неделя, — извинился глава семейства. — Мои девочки этого не понимают.
— Некоторые умерли, — из-за его спины сказала младшая.
— Одна леди умерла, — добавила ее сестра.
— Какая леди? — спросила я.
— Не надо говорить об этом, милая, — сказала мать.
— Мы ищем женщину по имени Хуана Санчес, — пояснила я. — Мы здесь, чтобы ее найти — может, она снимала у вас номер? — Я описала свою мать, сообщив, какая у нее прическа, какой характер и т. д., а также упомянув, что она профессор университета.
— Извините, мэм, но здесь ее не было, — ответил хозяин гостиницы, — и я о ней ничего не слышал.
— Тогда давайте отдохнем и постараемся забыть, что сегодня произошло, — предложила Иоланда.
Тем не менее никто из нас не сдвинулся с места; все сразу как-то притихли. Стоя в ярко освещенном холле, мы молча смотрели друг на друга, пока наконец Эрик, который до этого момента выглядел чрезвычайно скверно — волосы у него на голове стояли дыбом, покрытое синяками лицо испачкано грязью, — вдруг не взглянул на меня с той широкой усмешкой, которая тысячу раз приводила в трепет библиотекарш в музее Хантингтона.
— Видимо, мне придется взять командование на себя, — сказал он. — Сегодня ляжем спать попозже. Мне абсолютно ясно, что всем нам необходимо устроить небольшую оргию, иначе полностью слетим с катушек.
— Здесь вы начальник, — отозвалась я.
— Что, правда?
— Нет, но все равно продолжайте.
— Ну, вот и прекрасно, — сказал он. — Знаете, что нам сейчас нужно?
— Упиться до чертиков, — догадалась я.
— До потери сознания, — обрадовался он.
— И немного закусить, — стараясь не уступать нам в крутизне, сказала Иоланда.
— Звучит неплохо, — улыбнулся владелец гостиницы.
— Все, что мы можем предложить, — оладьи, — сказала его жена.
— И немного рома, — сказал хозяин.
— Какого еще рома? — спросила его жена.
— Ром подойдет, — сказал Эрик.
И мы отправились на кухню, где жена хозяина уселась, положив свои голые ноги на длинный дубовый стол, тогда как Эрик прямо поверх заляпанных грязью брюк нацепил фартук и принялся взбивать тесто для блинов. Отправившаяся в гостиную Иоланда обнаружила в обширной коллекции хозяев старые пластинки Лилианы Фелипе, и вскоре по всему дому разносились лукавый голос певицы, гром барабанов и звуки рожков, — да так, что стоявшие на проигрывателе глиняные фигурки начали дрожать и подпрыгивать. Из своих комнат потянулись до сих пор спавшие постояльцы — они, правда, довольно быстро оживились, почувствовав запах блинов и увидев шесть бутылок бакарди, которые Эрик обнаружил у дальней стенки буфета. При виде рома жена хозяина выразила решительный протест и возмущение, длившееся до тех пор, пока по настоянию своего нового гватемальско-американского бармена сама не отведала четыре бокала огненной жидкости.
— Пейте, пейте, удивительная королева красоты, — говорил Эрик. — У вас глаза начинающей киноактрисы и ножки молодого оленя, а ваши дочери разобьют сердца миллиону мужчин.
— Так и быть, — согласилась она.
До самого рассвета Эрик демонстрировал те свои таланты, которые заставляли забыть о целомудрии аспиранток Калифорнийского университета, доводили до безумия мою мать и приводили в экстаз университетских деканов — пока те не падали под столы на факультетских посиделках. На эту ночь его способность организовывать вакханалии обеспечила всем некоторую передышку — я, например, и забыла о том, что прочитала в мамином дневнике. В два часа ночи дочери хозяина с воплями прыгали вокруг Эрика, а их мать танцевала с мужем танго, выкрикивая тому на ухо песни Фелипе. А вот Иоланда по мере опьянения становилась все более величественной. За столом она сидела очень напряженно, с высокомерным выражением лица и в классической позе русского посла или же затянутой в корсет дамы полусвета. Но когда я подошла, чтобы ее обнять, она утратила манериентальность; схватив мои руки, прижала к лицу и поцеловала.
— Я и люблю тебя, и ненавижу, — сказала она. — Хотя на самом деле я вовсе не ненавижу.
— Ты моя лучшая подруга, Иоланда! — всхлипнула я. — Я была настоящей задницей.
— Это точно! — в порыве пьяной откровенности воскликнула она. — Задница у тебя, как у лошади.
Вскоре все остальные постояльцы уже сидели за длинным деревянным столом рядом с Иоландой и то смеялись, то безутешно плакали над трагедией урагана, ужасами войны и той невероятной пустотой, что осталась после всех смертей. Жена хозяина время от времени отправляла дочерей спать, но уже через несколько минут девчонки вновь, босые, появлялись на кухне, жевали блинчики и с интересом принюхивались к рому. Тем временем Эрик, продолжая свою жизнеутверждающую деятельность, чем-то напоминавшую библейское сказание о рыбе и хлебах, ухитрился сделать так, что бокалы всю ночь оставались полными; кроме того, он лично испек на старой черной сковородке восемь партий блинов, подбрасывая их вверх так, что они описывали в воздухе мертвые петли. Он танцевал, пил, потел и, стоя у плиты, рассказывал периодически возникающим девочкам какие-то байки (где хозяин гостиницы взял топливо для того, чтобы растопить чудовищное устройство, понятия не имею, но, по-моему, как-то раз он оттащил на задний двор пару тумбочек и вернулся обратно уже с целой охапкой дров). Наконец, в шесть часов утра Эрик на цыпочках прошел над распростертыми на полу девочками, вытащил из-за стола сидевшую неестественно прямо Иоланду и под музыку «Святого Михаила-архангела» начал танцевать с ней, обмениваясь сомнительными шуточками и хохоча изо всех сил. Затем наступила моя очередь.
— Вставайте, Клеопатра! — наклонившись надо мной, сказал он. — Станцуйте со мной фокстрот, мой прекрасный синий чулок, моя принцесса, моя милая фурия, моя русалка…
— Должно быть, вы пьяны, — сурово сказала я.
— Совершенно пьян, — ответил он.
— Господи, ну давай же! — сказала Иоланда. — Она ведь так коротка.
— Кто она?
— Жизнь! — рявкнула Иоланда.
И мы начали танцевать. Обняв за талию, Эрик закружил меня в ритме мамбо. Он вертел меня так, что мои руки мотались из стороны в сторону, волосы развевались, а ботинки, казалось, вообще не прикасались к полу. Когда я откидывала голову, в глазах сверкали искры и я смеялась — впервые за последние восемь дней. Сначала я растерялась, но потом в моей душе без труда отыскались те взрывные нотки, которые как раз и составляют лучшую часть сальсы и рок-н-ролла. А когда он начал крутить меня так, как это делали в пятидесятые годы, я вдруг начала, запинаясь, выкрикивать полузабытые строчки песен; Эрик согнулся пополам от смеха, а остальные участники торжества наградили меня нестройными возгласами «Давай, давай!».
А потом музыка кончилась, я слышала только шум крови в висках и царапанье иглы по пластинке. Бросив возмущенный взгляд на проигрыватель, Эрик скривился.
— Вы однозначно лучшая из тех никуда не годных танцоров, с которыми я когда-либо имел удовольствие разгромить чужую кухню, моя решительная красавица! — воскликнул он, и я обнаружила, что мы стоим, крепко вцепившись друг в друга, земля вертится у нас под ногами, а окружающие предаются тому совершенно фантастическому пьянству, которое помогло нам на какое-то время избавиться от всех тяжелых мыслей.
Именно в этот момент я кое-что услышала.
— За леди, которая умерла, — сказал один из сидевших за столом жителей городка — красивый пожилой мужчина, уже выпивший большую часть рома и потому выговаривавший слова с предельным старанием.
Я услышала, как звякнули бокалы, и почувствовала запах налитого рома. Иоланда сидела во главе стола, словно королева, ее ковбойская шляпа была лихо сдвинута набок; услышав тост, она величественно кивнула, продолжая в такт музыке меланхолично водить пальцами по воздуху.
— Какую леди? — спросила я, вспомнив, что уже слышала об этом.
— Ту леди, которая умерла, парень, — сказал сосед.
— Ты хочешь сказать — «леди», — вмешался другой.
— Почему «леди»?
— Чего?
— Я сказал про ту леди, которая умерла.
— Ты сказал «тут одна леди умерла, парень», а надо было «тут одна леди умерла, леди», потому что эта девушка тоже леди.
— Ну да, я это и имел в виду. Леди, которая умерла.
— Леди?
— Леди.
— О чем вы, черт возьми, говорите? — не выдержала я.
— Этим североамериканским девушкам палец в рот не клади, — сказал кто-то.
Это был один из жителей городка, а может, и постоялец; внезапно понурив голову, он вдруг начал плакать. У остальных, в том числе и у хозяина, глаза тоже наполнились слезами, и все снова начали говорить об ущербе, который причинил ураган, о бессмысленности жизни и о том, что никто из исчезнувших больше не вернется.
— Кто-то умер, — скорбно заметила Иоланда.
— Не расстраивайте моих девочек, — попросила жена хозяина и подхватила троих дочерей с пола кухни, а четвертую — из гостиной. — Эта тема плохо сказывается на их эмоциональном состоянии.
— И на моем тоже, — сказал хозяин.
— Кто умер? — шепотом спросила я.
— Кто-то из местных? — громко спросил Эрик.
— Слава Богу, нет.
— Нехорошо так говорить.
— Это была североамериканка — как вы.
— Как я? — переспросила я.
— Ну, не совсем, — сказал один из постояльцев. — Она была темноволосая, латиноамериканского происхождения.
— Я тоже латиноамериканского происхождения.
— Она чуть больше похожа на латинос.
— Не венгерка? — спросил один из соседей.
— Да нет, кажется, мексиканка.
— Мексиканка из Америки? Или американка из Мексики?
— Мне кажется, она была учительницей или что-то в этом роде. Профессором. Кажется, она направлялась в лес или возвращалась оттуда.
— В любом случае бедной женщине сильно не повезло. Когда начался ураган, на нее упало дерево. А потом ее принесли сюда.
— Насколько я знаю, она в морге, мадам, — осторожно сказал мне красивый пожилой мужчина.
— Понятно, — сказала я, изо всех сил стараясь сохранить спокойствие.
— Это не Хуана, — сказала Иоланда. Глядя на меня немигающим взглядом, она страшным усилием воли пыталась протрезветь.
— Конечно, нет. — Мой голос звучал на удивление спокойно.
Я почувствовала, как Эрик взял меня за руку.
— Этого не может быть. Она не могла здесь умереть, — сказала я.
— Что творится с вашим лицом?
— С Хуаной все в порядке. Не беспокойся, Лола.
— Она что, собирается упасть в обморок?
— Нет. Она не собирается падать в обморок.
К несчастью, Лола была права. Я не упала в обморок и оставалась в ясном сознании.
Мужчины за столом вновь начали пить, я же стояла на месте и не знала, что предпринять.
Чтобы привести свои мысли в порядок, мне понадобилось некоторое время. Подойдя к одному из кресел, я молча упала в него.
Но когда я снова смогла говорить, то уже знала, что делать.
Через четыре часа после того, как закончилось празднество в гостинице (коммерческие фирмы и правительственные учреждения уже открылись), мы с Эриком шагали по мощенным булыжником улицам, мимо домов, окрашенных в голубой и рыжий цвета.
Мы шли в полном молчании, слышен был лишь звук наших шагов да плеск набегающих на берег волн.
Мы направлялись в полицейский участок, а потом в морг.
Через час после рассвета остров окрасился в бледно-голубой, золотистый и светло-розовый оттенки. Вдоль улочек выстроились окрашенные в желтый, зеленый и бирюзовый цвета дома; облупившиеся фасады местами обнажали потрескавшуюся штукатурку и старую краску. Окружавшее остров озеро было похоже на ртуть, отдающую кобальтовой синью; рассеянные по его поверхности лодки были золотистыми или ярко-зелеными. Несколько лодок как раз направлялись к соседнему острову Санта-Елена, где находились лингвистические курсы и знаменитые пещеры.
Иоланда осталась в «Петен-Ице». Мамину сумку я тоже оставила там, захватила с собой только дневник и собственные документы. Держа маленький сверток под мышкой, я пошла в северо-восточном направлении и вскоре пересекла центральную площадь, между прочим, переделанную из баскетбольной площадки. Затем мы двинулись на запад, повернули направо и сразу же наткнулись на большое здание, в котором размещались административные учреждения департамента Петен. За стеклянными дверями были видны стойки, стоявшие за ними правительственные служащие в голубой форме, множество кабинетов.
— Я могу пойти с вами, — предложил Эрик, когда мы подошли к дверям. — А если хотите, могу вообще один.
— Нет, спасибо, — сказала я. — Я сделаю все сама.
— А собственно, что именно вы собираетесь делать?
Я оглянулась назад, на безмятежные голубые домики.
— Скажу, что мне нужно увидеть ту женщину. Потому что…
Он кивнул.
— Потому что вы можете ее опознать.
— Вряд ли это мама, — сказала я.
— Вряд ли.
— Мы даже не знаем, позволят ли мне вздремнуть… — продолжала я.
— Мы даже не знаем, правы ли были те люди в гостинице, — мы ведь изрядно выпили. Возможно, они ошиблись — и здесь вообще никто не погиб, — подхватил Эрик.
— И это тоже, — кивнула я.
Но уже очень скоро одна из сотрудниц — весьма доброжелательная женщина в аккуратной голубой форме — подтвердила, что во время урагана в окрестностях Флореса действительно убило женщину-иностранку. Служащая также сообщила, что готова дать мне посмотреть на тело, поскольку до сих пор никто не смог ее опознать.
Несколько минут мы с Эриком в глубоком молчании просидели рядом на скамье, а потом меня провели в морг.
Морг находился в небольшом помещении с темно-желтыми стенами. В комнате были два картотечных шкафа, раковина и металлический стол. Со мной произошло что-то странное; против ожидания чувства не только не притупились, а наоборот, чрезвычайно обострились. С сюрреалистической ясностью я различала черные пятнышки на линолеуме, видела стоявшее за металлической раковиной белое мусорное ведро и висевшие на стене листы бумаги с текстами на испанском, хотя прочитать их мне почему-то никак не удавалось. Длинные люминесцентные лампы были включены.
Служащий с волосами соломенного цвета вкатил в помещение металлический стол на колесиках. То, что на нем лежало, было почему-то накрыто не белой простыней, а хлопчатобумажным покрывалом или очень большой шалью с золотисто-черной вышивкой.
Служащий осторожно отвернул край покрывала, чтобы я могла произвести опознание.
У лежавшей под покрывалом женщины были темные волосы и неопределенного цвета лицо с выступающими скулами и тяжелым подбородком. На пухлых губах замерло недовольное выражение. Нос был длинный, но не крючковатый, тонкий в переносице и с раздутыми ноздрями; уши были проколоты, но без сережек, шея длинная, бледная. Приглядевшись повнимательнее, я заметила на лице большой синяк.
Через несколько минут я вышла из комнаты и двинулась назад по коридору, ярко освещенному белыми лампочками и покрытому все тем же линолеумом с темными пятнышками. Вскоре я вернулась к скамейке, на которой сидел Эрик. Рядом аккуратной стопкой были сложены мои документы и мамин дневник.
— Это не она, — сказала я, отвечая на его немой вопрос.
— Пойдемте отсюда.
— Это не она.
— Надо куда-то отвести вас, Лола, — сказал Эрик. — Туда, где вы могли бы хоть немного отдохнуть. Вы ужасно выглядите.
— Они говорят, что она, наверно, венгерка, — сказала я.
Тело двигалось как бы само по себе, и я ничего не могла с этим поделать.
Нанятое Эриком такси по дамбе перевезло нас на остров Санта-Елена, к пещере Актун Кан. Эта полускрытая за группой холмов пещера знаменита своими погребальными камерами. Ее стены покрывает известняковый налет. Индейцы верили, будто на некоторых из образовавшихся узоров можно различить их змеиные божества — вот почему пещера получила испанское название «Ла куэва де ла серпенте», то есть «Змеиная пещера». Некоторые уверяли, будто некие известковые образования напоминают бога дождя по имени Чак, а европейцы вроде бы видели лик святого Петра.
Изнутри пещеру тускло освещали неяркие электрические лампочки; после урагана почва все еще оставалась мокрой, в некоторых местах стояли лужи. Эрик велел водителю высадить у самого входа в пещеру на маленькой автостоянке; когда мы выбрались из машины, взорам открылось молочно-белое низкое небо, нависшее над мокрыми от дождя коричнево-красными холмами.
— Я решил, что после всего пережитого это место то, что вам нужно, — взяв меня за руку, проговорил Эрик. — Здесь тихо и спокойно.
— Да, здесь хорошо.
Он оглянулся на такси — небольшой зеленый автомобиль, за рулем которого сидел взъерошенный подросток в футболке; надпись на ней утверждала, что он бисексуал.
— Хотите, чтобы я вас здесь подождал? — спросил таксист.
— Секундочку. — Эрик перевел взгляд на меня. — Чего бы вам сейчас хотелось, Лола? Мы можем здесь немного отдохнуть, а водитель потом за нами приедет. Можем поискать вашу мать в городе. Наконец, можем поговорить. О чем хотите. О вашей матери. Или — ну, я не знаю — о стеле. Можем поговорить о шифрах, на сей счет у меня есть некоторые идеи; это может отвлечь ваше внимание от последних событий.
Но я не могла говорить ни о нефрите, ни о фон Гумбольдте, ни о том, что моя мать писала о стеле, лабиринте и его расшифровке.
— Мы все это еще обсудим, Эрик, — сказала я, — а сейчас я хотела бы немного побыть одна. Час или около того. Мне надо немного подумать.
— Вы уверены?
— Уверена.
— Ладно, встретимся через час. Сейчас я отправлюсь в город и пройдусь по этим постоялым дворам — может, там кто-нибудь слышал о вашей матери. Возможно, куплю кое-что про запас. А потом вернусь сюда и заберу вас.
Я улыбнулась, в ответ он сжал мне руку.
С низкого неба вновь начал накрапывать дождик; тучи слегка побагровели.
Проводив взглядом Эрика, я машинально подняла воротник, а затем поспешила укрыться в пещере.
Внутри слышался гул насекомых и звонко отдавались мои собственные шаги; возле входа стояла вода. Электрические лампы бросали бронзовый отсвет на известняковые стены. Вначале они казались гладкими, но затем глаз начинал улавливать сложные напластования, словно известняк некогда был пластичным, текущим, как вода. Когда я спустилась ниже, тени сгустились, стало холоднее. Лампы светили достаточно ярко, чтобы можно было различить растущие из пола сталагмиты, похожие на белые чуть изогнутые свечи. Я также могла видеть выпуклости и впадины каменных стен, которые, на мой взгляд, нисколько не напоминали змей, богов или святых, а больше походили на иностранные надписи или сделанные кем-то случайные царапины. Проведя рукой по камню, я обнаружила на пальцах песок. Не слишком обращая внимание на все эти знаки, я долго бродила по туннелям и залам пещеры Актун Кан, пока наконец один из них не показался мне знакомым. Прошлепав по воде, я нагнулась и принялась рассматривать едва различимые царапины. Они были похожи на очень старую иероглифическую надпись, почти стертую, хотя все еще оставшуюся на камне. Но когда я придвинулась почти вплотную и провела пальцем по буквам, то смогла разобрать:
На этом мои эксперименты в области палеологии благополучно закончились. Держа под мышкой мамин дневник, я пошла дальше и шагала до тех пор, пока не попала в большой зал с высокими сводами, достаточно хорошо освещенный, чтобы здесь можно было читать. По полу и стенам бегали зеленые и коричневые ящерицы, тучами летали насекомые, которых приходилось время от времени отгонять руками. Я села, высоко подняв колени, чтобы держать мамин дневник, и под таинственный плеск, создаваемый плавающими саламандрами и ныряющими жабами, принялась размышлять о том, что со мной происходит. Мысль о том, что я буквально полчаса назад собиралась опознать тело собственной матери, а вместо нее увидела совершенно другую женщину, плюс шок, который я испытала, прочитав ее дневник, — все это привело меня в состояние нервного срыва.
Чтобы успокоиться, я посмотрела на дневник, лежавший у меня на коленях. Вода частично повредила корешок, в розовой обложке зияла дыра.
Откуда-то издалека доносился звучный плеск — резвились какие-то обитатели в многочисленных здешних водоемах. Висевшая под потолком небольшая бронзовая лампа отбрасывала на меня золотистый луч.
Я снова открыла мамин дневник и принялась читать.
19 октября
На следующий день. Провела утро, просматривая то, что когда-то написала, и подумала — как трудно забыть свое прошлое независимо от того, приятны ли эти воспоминания.
Хотя забыть де ла Росу, очевидно, выше моих сил.
неразборчиво
Например, Лола всегда напоминает мне о нем. Странное дело — мне кажется, что она многое взяла от Мануэля. Не только в том смысле, что она книжный червь, а иногда бывает немного застенчивой, но и в том отношении, что она отличается точно таким же упрямством, а также робостью — так ни разу и не выбралась со мной в лес, подобно Мануэлю с его безумными фобиями.
В конце концов мне придется с этим примириться. Она кабинетный работник и никогда не поедет со мной в Гватемалу.
Я рассмеялась, смех эхом отразился от каменных стен. За последние несколько дней, когда я шла по следу мамы, спасалась от потопа, выбиралась из тонущего автомобиля, выручала Иоланду и ехала в армейском караване, я почувствовала себя такой крутой, что даже великой Хуане Санчес было бы трудно побить этот рекорд.
Но тут я возобновила чтение и сразу перестала смеяться.
Тем не менее у нее другие волосы, другое телосложение, лицо, руки, глаза.
Забавно, что кто-то может иметь полное сходство с тем, кого ты ненавидишь, — и все же ты любишь его так, что это становится смыслом всей твоей жизни.
А моя любимая Лола и есть смысл всей моей жизни. Думаю, это единственное, что мне по-настоящему удалось. Пусть даже Томас никогда меня не любил.
Ну, каждый сожалеет о чем-то своем.
Как там поется в той старой песне?
И тем не менее…
Возможно, я все-таки должна напомнить себе, что, кроме нашей дочери, у меня есть и другое утешение.
Теперь я должна снова обратить свои мысли к этому предмету.
Поскольку именно я, а не мой возлюбленный соперник, разгадала загадку «Королевы нефритов».
Сжав дневник обеими руками, я снова и снова перечитывала один и тот же фрагмент:
Странное дело — мне кажется, что она многое взяла от Мануэля.
У нее другие волосы, другое телосложение, лицо, руки, глаза.
Забавно, что кто-то может иметь полное сходство с тем, кого ты ненавидишь…
Нашей дочери.
Пожалуй, эти строчки можно было истолковать только одним способом. За год до моего рождения у моей матери была связь с Томасом де ла Росой, и де ла Роса стал моим отцом. Он, а не Мануэль Альварес.
Наверное, плохо, когда для человека сразу меняется слишком многое, но сейчас, сидя в полумраке пещеры, я сгорала от желания узнать все.
У меня затекли спина и шея, кроме того, в пещере было очень сыро. Свет от бронзового фонаря отбрасывал на поверхность воды сверкающие золотистые пятна. Над водой тучами вились комары, в свете лампы они почему-то казались особенно гладкими и блестящими. Когда я переворачивала страницу, шорох бумаги разносился по всему залу.
Вскоре я подошла к записи, сделанной непосредственно перед маминым отъездом в эту страну.
20 октября
Несмотря на плохой прогноз погоды, я решила через два дня отправиться в Гватемалу, чтобы отыскать там камень.
Мне уже недостаточно просто опубликовать свои открытия относительно лабиринта Обмана. Я решила отправиться туда одна, чтобы завершить работу Томаса. Именно таким образом я отдам дань его памяти.
Что за открытия относительно лабиринта Обмана? Я принялась еще быстрее листать страницы дневника.
25 октября, 20.00
Я сейчас в Антигуа, дождь усиливается с каждой секундой. На тот случай, если я попаду в ураган, я для сохранности привожу здесь расшифрованный текст. А сам дневник я оставлю в отеле «Санто-Доминго».
Полгода назад мне пришлось редактировать написанную невыносимым Эриком Гомарой монографию о книге Александра фон Гумбольдта «Путешествие в равноденственные области Нового Света». И хотя эта необъемная работа первоначально внушала мне ужас, получилось так, что она натолкнула меня на одну замечательную мысль: перечитывая рассказ немца о том, как тот пытайся отыскать «Королеву нефритов», я обнаружила, что некоторые черты описанного им лабиринта Обмана имеют странное сходство с образами стелы. Сообщение Гумбольдта о сбивающих с толку «пассажах» и «знаках» лабиринта напомнило мне о той случайной мешанине, которую мы с Мануэлем перевели в начале 60-х годов, работая с панелями стелы.
Не может ли существовать между ними некая связь? Когда я попыталась вспомнить любые другие упоминания о лабиринте Обмана, на ум пришли некоторые отрывки из писем Беатрис де ла Куэвы, которые также могли пролить определенный свет на данную проблему.
Бросившись в университетскую библиотеку, я пролистала переписку де ла Куэвы со своей сестрой Агатой. В ней я вновь обнаружила рассказы о Баладже К'уаилле, о лабиринте Обмана, о смертельно опасном путешествии по джунглям и убийстве любимого раба.
Когда я перечитала эти тексты, то сначала не поняла, имеют ли они какое-либо отношение к стеле. На несколько недель я постаралась отложить подальше все свои мысли и подозрения; если я и наткнулась на какой-то след, он давно уже остыл. Но все это время в моем сознании что-то подспудно формировалось — какая-то идея, догадка.
А потом пришло озарение.
Однажды перед рассветом я проснулась, и мне вдруг стало все ясно.
В 20-х годах Оскар Анхель Тапиа нашел стелу в устье реки Саклук — именно там, где, как пишет де ла Куэва, она видела лабиринт из «прозрачного голубого камня». Мы все считали, что первый лабиринт являлся неким раскинувшимся среди деревьев гигантским сооружением наподобие Колизея, а не лежащей у его порога каменной книгой. В своем «Путешествии» Гумбольдт тоже об этом пишет, описывая голубые камни с резными надписями и первый лабиринт. И он тоже вспоминает о «сапфировых пассажах», где «знаки все больше сбивают вас с толку». Все вместе это составляет его описание лабиринта Обмана, которым и является стела.
Таким образом, возле реки Саклук находился лабиринт, состоявший из стелы и самого леса, по которому нельзя было пройти, не расшифровав соответствующие указания.
Но что еще важнее — изучая переписку де ла Куэвы, я обнаружила в ней ключ к древнему шифру. Тайну кода! Ключ находится в письме, датированном 15 декабря 1540 года, где описывается странный урок танца, который губернаторша преподала своему любимому рабу. Все, что произносит Баладж К’уаилл, кажется чистейшим безумием, однако я обнаружила в его словах определенную систему. Исследователи много столетий читали об этом знаменитом дуэте, но никто так и не заметил, что ключ к разгадке лежит на поверхности.
«Что за ключ?» — гадала я, листая страницы дневника. Судя по всему, расшифровку как таковую мама здесь не приводила, но само письмо я вспомнила без труда. Неделю назад я читала его вслух Эрику. Там есть один эпизод, где Беатрис де ла Куэва сообщает Агате, как она пыталась учить Баладжа К’уаилла испанскому танцу под названием сарабанда, но тот, обезумев, начал выкрикивать какую-то чепуху и швырять ее взад и вперед.
Очевидно, разгадка стелы-лабиринта таилась именно здесь.
В ближайшие четыре дня я применила этот ключ к стеле, и загадка легко поддалась. Тогда я написала грубый вариант надписи, вырезанной на стеле Флорес. Таким образом, я стала первой из современников, кто понял истинную природу лабиринта Обмана.
Хотя этот Лабиринт называли Колизеем или Колоссом, его величина существует не в пространстве, а лишь в воображении: по описанным де ла Куэвой и Гумбольдтом запутанным «пассажам» нельзя пройти пешком, это отрывки, которые нужно читать.
После этого открытия прошел не один месяц. Придерживаясь принятого решения, я позволяла себе лишь втайне радоваться своим достижениям. Из-за беспокойства о том, что моя расшифровка лабиринта-стелы все еще не вполне точна (а я не стану предавать гласности свою работу до тех пор, пока она не станет идеальной), я до сих не сообщила о своем открытии ни одной живой душе, даже собственной дочери.
Я уже собиралась сделать это, когда узнала о смерти Томаса, и, конечно, все изменилось. Я твердо решила хранить тайну при себе, в одиночку отправиться в лес и там завершить работу своего любовника.
И вот я в Гватемале, а мое путешествие начинается уже сегодня.
Прежде всего нужно будет использовать в качестве карты лабиринт Обмана, а также воспользоваться некоторыми полезными сведениями, которые я нашла в «Путешествии» Александра фон Гумбольдта. Если я сумею добраться до города, то, в соответствии с записями, на втором этапе придется отыскать драконово дерево.
Что же касается второго лабиринта, то я думаю, он достаточно прост.
Если я права в отношении их обоих, то, возможно, удастся найти камень.
Сегодня я отправляюсь в биосферный заповедник майя, чтобы как можно ближе подойти к реке Саклук, где Тапиа нашел стелу. Оттуда мне придется идти по маршруту, описанному в лабиринте Обмана (если, конечно, это действительно он). Таким образом, я повторю путь, некогда проделанный Беатрис и фон Гумбольдтом.
Надеюсь, мне повезет.
Я даже не буду останавливаться во Флоресе, погода становится все хуже и хуже.
Последнее, что я сделаю перед уходом, — составлю точную копию лабиринта-стелы.
Я перевернула одну страницу, другую, но обнаружила лишь обрывки бумаги, видневшиеся там, где раньше находились вырванные из дневника листки.
А дальше было написано вот что:
Ну вот, теперь все. Для пущей сохранности я отправила записи Лоле в Лонг-Бич. Это будет для нее настоящим ударом — во время нашего последнего разговора она со своими этимологическими теориями относительно значения слова «читать» была на полпути к разгадке:
«Колдунья никогда не сможет прочитать сей лабиринт, а значит, и не сможет бежать».
Это точно.
А теперь я отправляюсь в джунгли.
Обливаясь потом в сырой пещере, я покачала головой и тихо застонала.
Разгадка находилась теперь в Лонг-Бич!
А единственным указанием, который оставила моя мать, была ссылка на урок танца, состоявшийся пятьсот лет назад.
На этом дневник обрывался. Сидя на камне под неярким светом фонаря, слушая плеск воды и вдыхая наполненный золотистыми мошками теплый воздух, я чувствовала, как все эти тайны проникают мне в душу, изменяя отношение к собственной судьбе. Я огляделась по сторонам. Невидимые рыбки и ящерицы продолжали нырять и прыгать в темных озерцах, капли воды все так же падали с потолка пещеры, звонко ударяясь о поверхность; некоторое время я молча вслушивалась в эту странную музыку.
А потом соскользнула с камня и направилась восвояси.
Проходя по туннелям и залам пещеры Актуи Кан, я снова проводила пальцами по иероглифам, вырезанным в 1974, 1983, 1992, 1995 годах. По мере того как я приближалась к выходу, каменные коридоры все больше озарялись естественным светом, и это выглядело так, будто искусный мастер обил стены тонким медным листом. Свет становился все ярче. Тут я услышала чьи-то шаги, а затем передо мной появился Эрик, темный силуэт которого резко выделялся на сияющем фоне.
— Вот вы где! — сказал он.
— Ох, Эрик… вам нужно приложить максимальные усилия.
Он остановился.
— Вы о чем?
Я смотрела на него до тех пор, пока не стала различать его глаза и губы. А потом протянула к нему руку, притянула к себе и поцеловала.
Раскинув руки, он нагнулся, обнял меня и поцеловал в ответ.
— О расшифровке кодов, — сказала я.
— Что?
— Расшифровка кодов… эй, да вы дрожите!
— Угу.
— Почему?
Он посмотрел на меня очень серьезно.
— Потому что вы сводите меня с ума. Я не шучу.
Во мне тоже пылали огоньки; когда я к нему прижалась, по лицу и рукам словно пробежал электрический ток. На миг стало нечем дышать; почувствовав это, я засмеялась.
— Правильно говорят, что вы опасны, — сказала я.
Мы крепко обнимали друг друга — так, словно боялись, что иначе не устоим на ногах от головокружения.
— Что значит «опасен»? — улыбаясь, спросил Эрик.
— Ты ко мне неравнодушен, — сказала я. — Я это чувствую.
— Думаю, что да.
— Тогда трогай меня, трогай!
Дрожа, мы начали ласкать друг друга, затем снова поцеловались, да так, что у меня перед глазами на миг вспыхнула ослепительная белая молния. Засунув руки мне под рубашку, Эрик обхватил меня за талию.
— Вот так, — попросила я, показывая, как он должен меня обнимать. — Теперь просто обними меня. Обними, Эрик!
— Я здесь, здесь!
Меня вдруг снова охватила тревога, я вспомнила об отце.
— В этом морге мне было так плохо!
— Знаю. Теперь ты здесь.
Спрятав лицо у него на груди, я ждала, когда овладевший мною страх хоть немного утихнет.
— Ты хороший.
— Надеюсь, что да, — отозвался он. Голос звучал немного испуганно. — Наверное, до того, как встретил тебя, я вовсе не был таким хорошим.
После этого мы ничего не говорили, а только целовали и ласкали друг друга.
Прежде чем охватившая нас лихорадка немного ослабла, прошло довольно много времени. Проникавший в пещеру свет стал ярче. Мама все еще ждала, когда мы ее найдем, так что пора было двигаться дальше.
— Нам надо идти, — сказала я. — Я кое-что прочитала в дневнике. Думаю, что смогу ее найти.
— Что прочитала?
— Она здесь пишет, что вообще не собиралась останавливаться во Флоресе.
— Значит, пошла в лес.
— Верно. Она написала, куда собирается идти.
— Если хочешь, отправимся прямо сегодня. Самое позднее — завтра.
Я кивнула.
— Я обнаружила кое-что еще.
— Да?
— Ну, думаю, это может и подождать.
Эрик насторожился:
— Ты о чем?
— Скажу, когда мы пойдем за Иоландой, — поколебавшись, пообещала я.
— Ладно. А о чем, собственно?
— Это имеет отношение к нефриту. Моя мать разгадала головоломку. Но я все объясню, когда мы вернемся в гостиницу.
Эрик сделал шаг назад.
— Ты говоришь о лабиринте? Тогда нам и вправду стоит вернуться. — По его лицу пробежала радостная улыбка. — Это уж слишком! Смахивает на полное безумие.
— Думаю, тебе понравится.
— Скажем так — я готов сделать все, что потребуется.
— Ладно, ладно.
В такси он все время держал меня за руку. Склонив голову набок, я представила себе, как мы с ним, моей матерью, Мануэлем и Иоландой обедаем вместе, и меня охватило ощущение счастья.
Но тут я подумала: «Что, если Беатрис де ла Куэва испытывала то же самое, когда отправлялась за нефритом вместе с Баладжем К’уаиллом?»
В отель мы вернулись примерно в два часа дня. Иоланде выделили номер на первом этаже здания, нас с Эриком очень усталая хозяйка проводила на второй этаж.
Подойдя к дверям Иоланды, я постучала. Никакого ответа. Я постучала снова.
— Есть здесь кто-нибудь?! — крикнул Эрик.
— Эй! — сказала я.
Но когда мы открыли дверь, за ней никого не оказалось.
— Может, она… ну, не знаю… принимает душ? — предположила я.
Однако никакого плеска воды слышно не было. Я ощутила смутное беспокойство — несмотря на происшедшее примирение, что-то все-таки было не так. Я вспомнила наше детство: как Иоланда впервые спряталась, чтобы потом броситься на меня. Некое атавистическое чувство предупреждало меня, что, возможно, и сейчас мне придется столкнуться с подобной засадой.
Мы поднялись наверх по лестнице, покрытой красной дорожкой. Ступеньки были сделаны из полированного мягкого дерева. Прямо передо мной находился номер, который при ближайшем рассмотрении оказался пустым. Отвернувшись от двери, я прошла дальше по коридору и вошла в свою комнату.
Склонившись над маминой сумкой, на моей постели сидела Иоланда. Шляпы на ней не было, черные волосы свободно раскинулись по ее плечам и спине. Судя по всему, она не только перерыла сумку, но и просмотрела все мои книги и бумаги.
— Я искала карту, которую ты мне обещала, — заявила она.
Я осталась стоять в дверях. То светлое чувство, что я испытала в такси, пропало без следа.
— Ее здесь нет, верно? — спросила она.
— Иоланда!
— А вообще-то она у тебя есть?
Я закрыла глаза.
— Нет, то есть не совсем.
— Боже мой, Лола! — Она покачала головой.
В этот момент в комнату вошел Эрик.
Нос и щеки Иоланды густо покраснели, глаза метали искры.
— Он сказал мне, чтобы я не злилась на тебя. Но теперь, когда я знаю, что это правда, я очень, очень сердита!
— Кто тебе сказал, чтобы ты на меня не злилась?
— По-моему, ты не вполне представляешь, до какой степени я взбешена, — очень ровным голосом произнесла она.
— Я не вполне уверен, могу ли вмешиваться, — прервал ее Эрик. — Хочу только заметить, что сейчас вы обе очень расстроены и можно даже подумать, будто вы собираетесь сделать себе больно… себе или кому-нибудь еще. — Он сделал паузу. — В особенности мне не нравится слово «взбешена».
— Скажи, чтобы он заткнулся.
— Все в порядке, Эрик, — сказала я.
— Ничего не в порядке! — страстно выкрикнула Иоланда. — Ты меня обманула!
Я потерла лоб, отгоняя воспоминание о женщине в золотисто-черной шали.
— Конечно, обманула, — сказала я.
— Что?
— Конечно, я тебя обманула. Я до сих пор не знаю, где моя мать, Иоланда. Возможно, она уже умерла. Знаешь, что я готова сделать, чтобы ее найти? Обмануть лучшую подругу — это ерунда по сравнению с тем, на что я готова пойти.
— Ты…
— Ты бы не пошла со мной, если бы я не сказала то, что тебе хотелось услышать. А потом — если бы узнала всю правду — ты бы нас бросила.
— Думаешь, я не могу это сделать прямо сейчас?
Внизу послышались чьи-то голоса, затем приглушенные шаги — кто-то направлялся к лестнице. Наверное, хозяин гостиницы.
— Тем не менее я кое-что нашла. Кое-что стоящее. И если ты дашь мне хотя бы минуту…
Шаги на лестнице приближались, затем я услышала знакомый голос. Поднявшись по ступеням, Мануэль просунул в дверь свое сморщенное лицо, потом вошел. На нем был твидовый костюм, волосы он аккуратно зачесал на лысину. Воротник рубашки, правда, оказался немного не в порядке, зато туфли сияли. В целом он выглядел так, словно неделю не спал.
— Это вы здесь разговаривали, дорогая? — спросил он у Иоланды. — Привет, милая, — обращаясь уже ко мне, добавил он.
Я смотрела на своего отца, который на самом деле не был моим отцом, и молча вытирала слезы, которые вдруг полились из глаз.
— Милая!
— Привет, папа!
— Здравствуйте, Эрик! — сказал Мануэль.
— Здравствуйте, сеньор Альварес.
Отец взглянул на нас с Иоландой, и на его лице появилось страдальческое выражение. Это вновь напомнило мне о причине, по которой я в свое время оборвала контакты с Иоландой — моя дружба с де ла Росой причиняла ему боль. По крайней мере так утверждала мама. На первом месте должны быть интересы семьи, решила я.
От этой мысли у меня все сжалось.
— Кажется, между вами возникла некоторая… размолвка, — деликатно сказал Мануэль.
— Даже немного больше, — подтвердила я.
Сидевшая на кровати Иоланда молча сверлила меня взглядом.
— Как ты сюда попал? — спросила я Мануэля. — Дороги ведь заблокированы.
— Разумеется, на вертолете, милая, — ответил он. — У твоей матери я все же кое-чему научился. Конечно, я не стал связываться с этими ужасными дорогами.
— Ах вот как!
— Нам сегодня некогда ссориться, — продолжал Мануэль. — Ну как, леди, вы готовы помириться?
— Нет, — сказала Иоланда.
— А вот я готова с тобой помириться, — сказала я.
Иоланда ничего не ответила.
— И как же нам теперь быть? — спросил Мануэль.
Эрик посмотрел на Иоланду.
— Думаю, у нее найдутся для нас хорошие новости.
— Я тут кое-что выяснила, — вытерев мокрую щеку, сказала я. — Ко мне попал мамин дневник, и в нем она пишет, что отправилась в лес уже давно, так что нам нужно попасть туда как можно скорее.
— Господи! — сказал Мануэль.
— А еще она пишет о нефрите. Думаю, она вычислила часть пути, который ведет к нему. Она выяснила, что собой представляет лабиринт Обмана, и мы отчасти можем это использовать для своих поисков. Лабиринт расшифрован… не полностью… но мама в своем дневнике упоминает ключ к его расшифровке. Думаю, я знаю, где его искать. А если мы его найдем, то сможем расшифровать лабиринт и таким образом узнать, куда она направилась.
Мануэль нахмурился:
— Для меня это немного чересчур. Ты хочешь сказать, что она нашла лабиринт? Она ничего мне об этом не говорила…
— Знаю.
— Должно быть, ты ошибаешься.
— Не ошибаюсь. Могу тебе показать.
— Тогда — раз ты говоришь о дешифровке первого лабиринта… — Эрик наморщил лоб. — Что это, собственно, означает?
— Лабиринт Обмана не был каким-либо строением или сооружением, как мы это себе представляли. Это сама стела. Панели, рельефы.
— Стела? — переспросил Мануэль.
— Продолжай! — сказал Эрик.
Сидевшая на кровати Иоланда по-прежнему свирепо смотрела на меня, не говоря ни слова.
Я посмотрела на Эрика.
— Это правда — она его расшифровала. Хотя здесь расшифрованного текста нет — для сохранности мама отправила его в Лонг-Бич.
— Подожди, — сказал Эрик. — Я как раздумал об этом в машине… О том, что стела может иметь к этому какое-то отношение…
— Ну да, конечно, — сказала я.
— Нет, просто хочу сказать, что относился к этому вполне серьезно. Перед тем, как Иоланда разбила свою машину и отвлекла меня от…
— Да, да — я тебе верю.
— Ладно, — сказал Эрик. — Ты меня прямо-таки с ума сводишь.
— Очевидно, это относится к вам обоим, — вмешался мой отец, — но мне все-таки хотелось бы выслушать подробное объяснение.
— Лабиринт Обмана и стела Флорес — это одно и то же, — повторила я и стала объяснять, насколько соответствуют друг другу истории Тапиа, де ла Куэвы и Гумбольдта.
Взяв мамин дневник, я открыла его на той странице, где она описывала свое открытие. Я показала им расчеты и описание маршрута, по которому она собиралась идти через лес. Копии документов, которые мы забрали с собой, были разбросаны по всему полу, поэтому я их подняла, сложила вместе и для пущей убедительности сунула своим спутникам под нос.
Из «Путешествия» Гумбольдта, там, где немец описывает свое первое впечатление от лабиринта Обмана, я выделила следующие строчки:
— «Когда вы углубляетесь в один из его сапфировых пассажей, знаки все больше сбивают вас с толку, а запутанное строение приводит в такое недоумение, что уже не можешь сделать ни шагу вперед». — А из самой «Легенды» я вслух прочитала следующее: — «И вот в тени великого драконова дерева, истекавшего рубиновым соком, был построен безумный голубой город. А вход в него скрывался в колоссальном лабиринте, состоявшем из дьявольских нефритовых пассажей и комнат и представлявшем собой полное смятение, которое невозможно выразить словами».
— Теперь это все имеет смысл, — говорила я. — Использованные фон Гумбольдтом выражения «пассажи» и «построения» означают
Собеседники ответили мне непонимающими взглядами.
— Здесь вот какая связь. Stanza — комната — это место, где «останавливаются». A stanza, то есть станс — куплет, раздел песни или поэмы, как раз и характеризуется паузой на конце.[4]
— Откуда ты все это знаешь? — помолчав несколько секунд, спросил мой отец.
Я развела руками — пожалуй, чересчур энергично:
— Просто много читаю.
В конце концов они мне поверили.
— Боже мой, — засунув руки в карманы, сказал Мануэль. — И ведь Хуана все это скрывала!
— Она это сделала, старушка сделала это! — воскликнул Эрик.
Я указала пальцем на переписку:
— В своем дневнике мама пишет, что ключ к расшифровке стелы находится в одном из писем де ла Куэвы, написанном 15 декабря 1540 года. Там она пишет об уроке танцев — помнишь, Эрик? Мы еще читали его в Гватемале, в гостинице. Нужно еще раз просмотреть.
— Я помню то письмо, о котором ты говоришь, — сказал Эрик. — Это там Баладж К’уаилл сходит с ума и признается, что обманывал де ла Куэву насчет нефрита.
— Верно. Так давай изучим текст и выясним, как расшифровать стелу. А когда мы это сделаем, то узнаем, куда надо идти.
— Тут много «если», Лола, — заметил Мануэль.
Я повернулась к кровати.
— Иоланда, я действительно считаю, что теперь у нас есть карта. Или по крайней мере скоро будет — нужно лишь разгадать шифр. Если мы его расколем, все, что я обещала, станет правдой.
Держа в руках «Легенду» и «Перевод», я направилась к ней. Но Иоланда продолжала сидеть на кровати, исподлобья глядя на меня.
— Ха! — Она сделала угрожающий жест, видимо, не услышав того, что я только что сказала.
Ее нисколько не заботили ни карты, ни письма, ни маршруты, ни стела. Встав, она двинулась к нам, не сводя с меня мрачного, пугающего взгляда. Губы ее стали совершенно белыми.
Подойдя ко мне вплотную, она одним коротким жестом вдруг обхватила меня обеими руками.
Я тоже ее обняла; сердце молотом стучало в груди.
— Не надо, Иоланда, — признала я. — Тебе не надо было мне помогать.
Она продолжала словно тисками сжимать мою грудь.
— Ты могла найти другого проводника, — все тем же дьявольски спокойным тоном сказала она. — Но даже не попыталась этого сделать, хотя в городе их было полно — только позови. На самом деле ты хотела, чтобы я тебя простила. И я бы тебя простила. Если бы ты показала… что жалеешь… о том, что со мной порвала. Но ты лишь стремилась меня одурачить. — Она ослабила свою хватку. — Ты преподала мне жестокий урок, Лола. Мне пришлось его усвоить. Да, пришлось усвоить. Ты показала мне, что у меня никого нет. Все, кто был мне дорог, умерли.
— Нет! — сказала я, чувствуя, что ее слова меня убивают.
Если бы я сказала, что она моя сестра, мне пришлось бы отвергнуть отца. К тому же неизвестно, захочет ли Иоланда, чтобы я была ее сестрой.
Опустив руки, она повернулась и вышла за дверь.
— Поразительно, — сказал Мануэль Альварес. — Получается пятизначный шифр. Ничего бессмысленного, а?
В номере мы были одни; я сидела рядом на кровати, положив руку ему на плечо, и тоже просматривала книгу.
— Не надо так, папа. Нам еще расшифровывать панели.
Он покачал головой:
— Она мне так ничего и не сказала, Лола.
— Знаю. И мне тоже.
Он перевернул страницу.
— Похоже, это очень легко расшифровать, чтобы заметить очевидное, нужно всего лишь иметь мозги. У твоей матери они есть.
— Думаю, она сама этому удивилась.
— Стела и камень — они были все время связаны, и никто из нас этого не понимал. Хотя все еще неясно, как далеко можно будет с этим продвинуться.
— Почему?
— А может, мы расшифруем текст и все равно получим бессмыслицу? А если ландшафт изменился? Или твоя мать истолковала надпись по-другому?
— Ну… давай не будем спешить. Об этих проблемах начнем беспокоиться, когда они возникнут. Единственное, что можно сказать наверняка — сегодня мы не сможем разгадать все.
Еще немного почитав, Мануэль захлопнул книгу и погладил меня по волосам.
— Папа!
— Знаешь, я должен был сюда приехать. Не мог позволить себе поддаться каким-то старым страхам. В конце концов решил, что твоя мать приятно удивится, если я хоть раз окажусь героем.
— Все правильно, папа.
— Я сидел у того телефона и все пытался вести себя как нормальный человек. По телевизору только и показывали что куски голубого нефрита, которые продолжали находить в Сьеррас, — с каждым днем они становились все ярче и ярче. Но какое мне дело до того, найдут там месторождение или нет? Раньше Хуана никогда так надолго не исчезала — самое большее мы с ней не разговаривали три дня. А потом мне пришло в голову, что, возможно, она попала в ловушку… что ее что-то удерживает. Пусть меня засосет болото или съедят крокодилы, пусть меня застрелят — главное, что она нуждается в моей помощи. И вот я здесь, прилетел на вертолете. Отвратительная вещь эти вертолеты. Болтаешься в воздухе как неизвестно что. Того и гляди, врежешься в какую-нибудь гору.
Я нервно провела рукой по покрывалу. На красной — под цвет дорожки — ткани были вышиты синие звездочки, похожие на собак зеленые зверьки, голубые человечки и крошечные желтые цветы.
— Знаешь, Иоланда действительно очень расстроена, — с минуту помолчав, заметил Мануэль.
— Да, очень.
— Она не выходит из своего номера и даже не сказала, пойдет ли с нами. Конечно, она должна пойти. Тебе нужно как можно скорее с ней помириться.
— Когда она захочет со мной поговорить. Все это просто ужасно…
— Со временем она успокоится. Вы всегда, что называется, были с ней в контакте. Вы же были… подругами. — Посмотрев на дневник, он провел пальцем по его желтому корешку. — Значит, ты прочитала мамин дневник…
— Прочитала, папа.
Несколько секунд он рассеянно смотрел перед собой, затем попытался улыбнуться.
— Надеюсь, ты не ошиблась. Как думаешь?
— О чем ты?
— Ну, если Хуана узнает об этом, то может немного… рассердиться. Она не любит особенно о себе распространяться. А я всегда уважал ее мнение на этот счет. Ты… она не написала там ничего чересчур личного?
Он уже не улыбался. Губы скривились, образовав тяжелую складку; лицо Мануэля стало постаревшим и настороженным, словно я собиралась его ударить.
Я пожала плечами.
— Там не было ничего, кроме записей о стеле, — мягко сказала я. — Академические заметки — так это можно назвать.
— Академические заметки…
— Ну да. Читать было чрезвычайно скучно, пока я не наткнулась на запись о панелях — тогда, конечно, мне стало очень интересно. Но все остальное — скукота.
— Ага, ну конечно.
— Ну просто смертная скука. Она это умеет.
Мануэль напряженно смотрел на меня еще несколько секунд, потом его лицо прояснилось и слегка обмякло.
— Не думаю, что мы должны ей об этом рассказывать. — Он взял меня за руку. — Как я уже говорил, Хуана слишком темпераментная. И потом, она ужасно расстроится, если кто-то станет критиковать ее литературный стиль, не так ли?
— Да, скорее всего начнет топать ногами и утверждать, что у меня нет вкуса.
— Вот именно! Ты же не хочешь привести моего ангела в плохое настроение? Этот урок я давно усвоил. Ее лучше не расстраивать — хотя, с другой стороны, может, правильнее было бы обо всем рассказать. Как ты сама думаешь? Возможно, она заслуживает наказания за те неприятности, которые нам устроила.
— Ну, тогда ладно! — засмеялась я.
Подняв мою руку, он учтиво, по-отцовски, и очень нежно поцеловал ее сухими губами.
— Я так люблю и обожаю тебя, — сказал Мануэль. — Вы так мне нужны — ты и твоя мать.
Обвив его руками, я опустила голову ему на плечо.
— Ты тоже нам нужен, папа.
Остаток дня и вечер мы провели в отеле «Петен-Ица». Эрик изучал переписку де ла Куэвы, а мы с отцом ждали появления Иоланды, которая должна была сообщить, пойдет ли она с нами в лес. После полудня небо потемнело и стало свинцово-серым; тот же оттенок приобрели и спокойные воды озера Исабаль. По озеру скользили зеленые и желтые лодки с местными рыбаками в разноцветных футболках либо в бейсбольных кепках и белых рубашках. На берегу женщины стирали на камнях одежду, и белая пена от порошка образовывала на поверхности воды изящные узоры.
Наступил вечер. Выпив с другими постояльцами рома, Мануэль отошел ко сну. Иоланда все еще не показывалась и ничем не давала о себе знать. Мы с Эриком расстались на кухне, под взорами улыбчивой хозяйки и ее бдительных дочерей неловко пожелав друг другу спокойной ночи. После этого я отправилась к себе в номер и улеглась в постель. Но уснуть не смогла — безлунная ночь рвалась в окно, словно стая черных птиц, снизу доносились чьи-то разговоры.
Через час, в одиннадцать, я не выдержала и встала.
Прямо в ночной рубашке выскочила за дверь, прислушалась. Ни звука, все уже угомонились. Я побрела по коридору к номеру, где остановился Эрик.
— Эрик!
Я повернула дверную ручку и, скользнув внутрь, обнаружила, что он при тусклом свете лампы работает за столом. Сделанный моими родителями «Перевод» был раскрыт на том месте, где анализировалась первая панель стелы, рядом с книгой лежал словарь, позаимствованный Эриком у хозяев «Петен-Ицы». Вокруг были разложены листы бумаги с какими-то словами и математическими уравнениями.
Посмотрев на меня, Эрик улыбнулся. Лампа освещала лишь половину его лица, другая оставалась в тени.
— У тебя счастливый вид, — сказала я, положив руку ему на плечо.
Он удивленно вскинул брови.
— Я имею в виду работу, — уточнила я, указывая на книги.
— Ах да! Кое-что получается. — Он посмотрел на бумаги, и в его глазах мелькнула тень удовольствия.
— Покажи.
Порывшись, Эрик нашел тот раздел писем де ла Куэвы, о котором упоминала моя мать.
— Думаю, вот пассаж, о котором она говорила, — сказал он. — Письмо от пятнадцатого декабря, в котором описывается урок танцев:
Взяв за руку, я повела его через лес к реке, и возле этой реки мы остановились. Я натирала его бальзамами и пела на ухо, а потом, дабы поднять ему настроение, принялась учить нашему танцу, сарабанде.
— Раз, два, три, четыре, — шептала я ему на ухо. — Это фигуры той игры, в которую мы играем, мой милый. Иди вперед — вот так. Двигайся плавно, словно европеец.
— Ля-ля-ля! — смеясь, сказал он и начал петь песни, которых я не понимала. Впав в игривое настроение, он твердил какую-то бессмыслицу и читал стихи. Выкрикивал какие-то буквы, числа, иностранные слова — в общем, полную чепуху.
— Чтобы танцевать в Гватемале, душа моя, — говорил он, — нужно двигаться небрежно, пропуская каждый второй trac.
— Каждый что?
— По-французски это «след». К тому же мы такие отсталые, что наши туземные па идут задом наперед — четыре, три, два, один, ноль.
Эрик умолк.
— Вот оно! — воскликнула я. — Это, должно быть, числовой код.
— Да. Однако приведенные здесь инструкции, как я понимаю, дают два различных направления поиска. Не думаю, что одни лишь числа дадут нам возможность расшифровать стелу. Прежде всего Баладж К’уаилл предлагает нам «пропускать каждый второй trac», и некоторое время я не был вполне уверен, что он имел в виду, — до тех пор, пока не понял, что это слово…
— Означает «колея».
— Ну да. Обычно этим словом называют отпечатки ног на дороге или колес в колее. Получается, будто он говорит, что нужно пропустить па. Однако данное слово имеет отдаленное отношение и к письму.
— А! — сказала я. — Trace?
— Да, в старофранцузском между этими словами существует определенная связь. «Trac» и «trace» — и то, и другое означает проторенную колею. Как оказалось, словом «trace» в старину также обозначался танец, а кроме того, в детективной литературе оно используется, когда речь идет об уликах…
— Исчезли без следа, и все такое прочее…
— …но также оно происходит от латинского слова, — Эрик перелистнул страничку, — «trahere», что означает волочить что-нибудь за собой — например, телегу. Которая оставляет след. Весьма специфический след. Вроде того, что остается, когда водишь пером.
— Строка?
— Именно так.
— Но если я правильно тебя поняла, все это означает, что Баладж К’уаилл намеренно играл словами. Что он был любителем каламбуров, знал французские слова «track» и «trace»…
— Или что в шестнадцатом веке это знали все. Он был лингвистом… Думаю, мне удалось кое-что уловить. Вот, слушай. Когда он говорит, что мы должны пропускать каждый второй след…
— Это означает, что нужно пропускать каждую вторую строчку текста.
— Чем я сейчас и занимался. — Он пролистал лежавшие перед ним бумаги и вытащил одну из них. — Вот несколько строчек из перевода твоих родителей, с первого камня стелы.
Рассказ нефрит некогда был я король нефрит жестокий король настоящий нефрит дорогой мой ты без потерял я тоже потерял я под величественный и нефрит знака нефрит обладал я змей пернатый ты потерял я ты потерял горячий оставаться будет где ты может целовать я где руки нефрит земля сверху сила мужчина и море и нефрит мой в моем остаться меня прости ты очарование мое сокровище мой ты без здесь меня оставил из-за нефрит он дар великий один нефрит к судьбе мой был нефрит для только имел это и грехи мой поплатиться я ветер выдержал я строка
— Да, — сказала я. — Абсолютно невразумительно.
— А вот что получается, если читать каждую вторую строчку. Остальное я вычеркнул. Помнишь тот параграф, который я тебе показывал? Теперь он выглядит так:
Рассказ нефрит некогда был я король нефрит жестокий король настоящий нефрит под величественный и нефрит знака нефрит обладал я змей пернатый нефрит земля сверху сила мужчина и море и нефрит мой из-за нефрит он дар великий один нефрит к судьбе мой был нефрит для
— Думаешь, здесь уже больше смысла? — спросил он.
— Вероятно, — мельком взглянув на текст, сказала я.
— Мне тоже так кажется. А если предположить, что это сработало, остается только применить числовой шифр. Четыре, три, два, один, ноль.
Мы молча смотрели на страницы бумаги с черными буквами текста, в свете лампы отблескивавшими бронзой. В воздухе кружились серебристые пылинки; повернувшись, я увидела, что синяк под глазом так и не прошел, а сам Эрик уже несколько дней не брился.
Тем не менее выглядел он великолепно.
Взяв его за руку, я большим пальцем погладила его запястье. Я чувствовала, как бьется его пульс, слышала его дыхание. Криптограммы и символы окончательно перестали меня интересовать.
Нагнувшись, я выключила свет.
— Боже! — сказал он. — Боюсь, на сегодня моя работа закончена.
— Не совсем, — поправила я.
В темноте я не видела ни себя, ни его, и когда мы уже оказались у постели, настал неприятный момент: в мое сознание вдруг вернулись мысли о том, что я узнала сегодня. Не говоря ни слова, я нагнулась над Эриком, коснулась его волос и почувствовала, как его пальцы гладят мои руки. Однако меня по-прежнему одолевало беспокойство, и я сомневалась, способна ли сейчас настроиться на другое. Застыв в нерешительности, я видела, как вокруг нас продолжают сгущаться тени, слышала наше тяжелое дыхание. Эрик ни на чем не настаивал, лишь целовал мою руку.
— Все в порядке, — наконец выдохнул он. — На данный момент и этого достаточно.
Но мне этого было мало.
— О нет, — наклонившись к нему, сказала я. — Так легко ты от меня не отделаешься.
— Ох уж эти современные женщины! — усмехнулся он. — Все время они хотят господствовать. Знаешь, в восьмом веке у майя ведущая роль оставалась за мужчиной, поскольку тогдашние центральноамериканские девицы считались настолько скромными и невинными, что с криками убегали от своих поклонников. Сегодня это могло бы показаться скучным, даже пугающим…
— Помолчи, — скомандовала я.
И взяла его за руку. Я была такой нежной! Поначалу.
Болтливый, сексуальный латинянин и просто крупный мужчина, которому прямо сейчас, с первого же раза надо было показать, кто здесь главный — хотя, конечно, в этом первом порыве страсти он думал о том же самом. Такого рода схватка — вещь восхитительная. Сначала дразнишь его, щекочешь и слегка почесываешь, а потом вдруг ускользаешь в тень, чтобы молниеносно броситься на него, словно воробей со своим маленьким острым клювом и мягкими перьями. Я испытывала бешеную радость, заставляя Эрика забыть о членораздельной речи, так что вскоре он мог отвечать мне одними движениями рук и бедер. Должна признать — все-таки бывали моменты, когда он брал надо мной верх, хотя я не особенно жаловалась, оказываясь высоко над узкой кроватью и бешено двигая руками так, словно это были крылья, не дававшие мне упасть, а где-то в преисподней, в районе моих бедер, слышалось его дьявольское хихиканье. И все это с невообразимой нежностью — да, он оказался очень нежным, хотя его грубая шкура нещадно царапала мою грудь, мои ребра, мой спелый сочный зад, порождая просто божественные вспышки страсти. Прижавшись ко мне всем телом, он тыкался мне в щеку своей физиономией.
И хотя мы издавали только гласные звуки, в эту ночь я изменила свое отношение к начитанным любовникам и пришла к выводу, что мне пора отказаться от пристрастия к пожарным и полицейским, выражающимся междометиями.
Перед самым пиком страсти он вдруг протянул руку и коснулся моего лица.
— Моя красавица, — сказал он. — Моя прекрасная девочка.
Я обхватила его еще крепче, улыбаясь и подпрыгивая, словно дельфин. Думаю, я удивила его своей силой и неуступчивостью, заставив визжать от счастья. Пол под нами скрипел, кровать скакала по комнате, как лягушка, и я взяла этого мужчину и прижала его к своей груди, и он задохнулся от моих поцелуев и в полном изнеможении откинулся навзничь. Я чувствовала, как из меня вихрем извергается смех. Все плохое было в прошлом, я была счастлива, стараясь только не слишком шуметь, чтобы не услышали другие постояльцы.
А потом это случилось еще раз. И еще.
Два часа ночи.
Осторожно пробираясь по угольно-черным коридорам, полным разного рода препятствий, я слышала, как по крыше барабанит дождик.
На лестнице я ощутила босыми ногами грубую ткань дорожки.
Отыскав номер Иоланды, постучала.
— Иоланда!
Должно быть, она не спала. Когда дверь распахнулась, я вздрогнула от неожиданности и отскочила. В номере горел свет, и на его фоне фигура Иоланды казалась темным дагерротипом.
Я молча ждала, она тоже ничего не говорила.
— Ты пойдешь с нами завтра? — наконец спросила я.
— Ты имеешь в виду — сегодня.
— Ты пойдешь с нами сегодня?
Она по-прежнему злобно смотрела на меня.
— Я… я теперь понимаю, что ты чувствуешь насчет своего отца. По крайней мере начинаю понимать. Я сейчас нахожусь почти в таком же положении, что и ты. Не отворачивайся от меня.
— Я тебе уже говорила, чтобы ты не упоминала о моем отце!
— Хорошо. — Я помолчала. — Так ты пойдешь с нами?
— А ты как думаешь?
— Иоланда, прости меня за все.
— Возвращайся к своему любовнику, — отчеканила она.
И захлопнула дверь.
Однако наутро Иоланда подготовилась к выходу раньше всех. Она снова надела свою шляпу, а на плечи водрузила тяжелый рюкзак с некоторыми необходимыми для путешествия вещами. Оказывается, вчера она отнюдь не пряталась, а посвятила весь день покупкам, расплачиваясь кредитной карточкой, которую обнаружила в маминой сумке. Вдоль стены в холле гостиницы были сложены новые прорезиненные плащи, лопатки, фонарики, пара мачете, обезвоженные продукты, болеутоляющие средства, мазь против насекомых под названием «DEET» и пластмассовые гамаки. Прошлепав в своих громадных замшевых ботинках на кухню, чтобы выпить кофе и съесть яблоко, она потревожила сидевшего там за столиком Эрика, который в тот момент лихорадочно писал на большом листе бумаги, и перепугала хозяйских дочерей. (Должна сказать, эти самые дочери бросали на меня крайне любопытные взгляды, очевидно, связанные с теми звуками, которые я непроизвольно издавала прошедшей ночью; я же изо всех сил старалась не обращать на это внимания.)
— Если с вашей новой картой можно что-то найти, — сказала Иоланда, — я это найду.
— Сначала я должен сам все просчитать, — не поднимая головы, отозвался Эрик. — Хотя думаю, что решение уже близко — даже если то, что я расшифровал, не совсем… не совсем…
— Что — не совсем? — спросила я.
— Не могу пока сказать — дай мне еще немного времени, — ответил он.
— Ну, — проворчала Иоланда, — если вы действительно хотите найти Хуану, надо поторопиться.
— Он и так напряженно работает, дорогая, — сказал Мануэль. — Мы все это видим.
Иоланда нахмурилась, на меня она вообще не смотрела. Когда же я попыталась коснуться ее руки, отпрянула и сразу же вышла на улицу.
Через час мы уже двигались к лесному массиву Петен.
В полдень мы находились к северо-западу от Флореса, на дороге, проходившей через прибрежное селение Сакпуй и далее через тот участок леса Петен, который является биосферным заповедником майя. Эта дорога представляет собой начальный отрезок «Хвоста алого попугая» — пути, идущего от Сакпуя, мимо большого и красивого Затерянного озера и достигающего буферной зоны, участка шириной десять — пятнадцать километров, где правительство до сих пор разрешает местному населению заниматься подсечно-огневым земледелием. Мы собирались остановиться на берегу Затерянного озера, оставить машину на обочине и пешком через буферную зону добраться до устья реки Саклук — той самой, через которую некогда переправлялись де ла Куэва и Гумбольдт, той самой, где Оскар Тапиа открыл или украл стелу, и куда перед самым ураганом направлялась моя мать. Мы надеялись, что к тому времени Эрик с помощью оставленных мамой «ключей» сумеет расшифровать лабиринт Обмана, и мы сможем наметить предстоящий путь по джунглям. Если обнаружим что-то похожее на развалины города, то попытаемся отыскать драконово дерево, которое и де ла Куэва, и фон Гумбольдт указывали в качестве главного ориентира. А после этого нам необходимо будет разгадать второй лабиринт, лабиринт Добродетели:
Но все это только предстояло, поскольку до тех пор нам предстояло пройти еще много миль.
На дороге были явные следы недавнего наводнения, хотя вода в основном уже схлынула в окружающие реки. Вдоль дороги тянулись потрепанные оливы и зеленовато-желтые пальмы, остатки банановых плантаций и участки мокрой земли, на которой крестьяне еще недавно выращивали зерно, фасоль и перец. По этому неровному, местами топкому шоссе Мануэль вез нас чрезвычайно осторожно, иногда чуть не прижимаясь подбородком к самому рулю «форда», который Иоланда днем раньше ухитрилась взять напрокат. Сейчас она тряслась на переднем сиденье рядом с Мануэлем, мы с Эриком сидели сзади. Он все еще трудился над расшифровкой лабиринта, что-то вычеркивая и испещряя страницы стрелками, словами и числами.
— Ну что, получается? — спросила я.
Он кивнул:
— Думаю, да. Просто сначала я был в некотором замешательстве.
— И что же там говорится? — спросила Иоланда.
— Он очень сложный, — рассеянно ответил Эрик. — Я имею в виду текст. Я все еще проверяю свою работу — хочу убедиться, что все сделал правильно.
Иоланда повернула зеркало заднего вида так, чтобы лучше его видеть.
— А давайте послушаем.
— Я же сказал, что все нужно проверить…
— А в чем проблема? — спросил Мануэль.
— Ну… видите ли, — сказал Эрик, потрясая в воздухе листками бумаги, — лабиринт… стела… там изложены своего рода
— Истории? — повторил Мануэль.
— О чем это говорит? — Иоланда обращалась к моему отцу.
— Ну, я-то однозначно не в курсе дела, — заметил Мануэль.
— Историй — я расшифровал несколько историй, — повторил Эрик. — И все связаны с «Легендой», одни и те же персонажи. Эти истории можно, видимо, использовать для ориентировки, когда мы окажемся в устье реки Саклук — там, где Тапиа нашел лабиринт, то есть стелу. Лола, помнишь, я вчера показывал тебе фрагмент текста, прежде чем начать работу над числовым шифром?
— Где надо пропустить каждую вторую строчку?
— Да, а после того, как я это проделал, применил шифр, получилось вот что. Думаю, это написано от лица Старшего из братьев.
Некогда был я настоящим Королем, жестоким и величественным. Рожденный под знаком Пернатого змея, обладал я всею властью над землей, морем и человеком. Благодаря моему великому Дару судьба предназначила мне тысячу лет править этой землей в мире и спокойствии. Любая нежная дева, которую я желал, должна была назвать себя моей женой и никого больше не обнимать. Любой сильный мужчина должен был склоняться передо мною как раб…
Он прочитал текст вслух, после чего наступила длинная, напряженная пауза.
Такой оказалась наша карта. Только вот «место, где лежит клад», не было отмечено на ней крестиком. Не было там ни указывающего в определенную сторону скелета, как в «Острове сокровищ», ни описания нужной пещеры, как в «Графе Монте-Кристо».
Думаю, что я выражу общее мнение, если скажу, что жалоба давно умершего короля — не совсем то, что мы надеялись получить, расшифровав лабиринт Обмана.
— Рассказ Короля? — презрительно продекламировала Иоланда.
— Что-что? — спросил Мануэль.
— Рожденного под знаком Пернатого змея? — продолжала она.
— Эрик, это лишено всякого смысла, — нахмурившись, сказал Мануэль.
— О, я вам сейчас все объясню, — сказала Иоланда. — Хотя вам вряд ли понравится… Это не карта.
Я откашлялась.
— Выбора все равно нет. Мы должны найти в этом смысл.
Эрик нахмурился:
— Я докажу вам, что это карта, если вы дадите мне чуть больше времени, чтобы я мог убедиться, что ничего не упустил…
— Этот текст невозможно использовать для того, чтобы проложить путь в джунглях, — сказала Иоланда. — Какая-то грубая шутка, а не атлас. Нет… забудьте об этом. Все, я решила: как только мы доберемся до реки, пойдем на восток. Это единственно разумный вариант.
— Почему на восток? — спросил Мануэль.
— Я им уже говорила, — она махнула рукой в нашу сторону, — мой отец всегда считал, будто можно найти что-то на западе; но моя идея заключается в том, что ближе к Тикалю — к востоку от реки Саклук — есть развалины, где можно найти что-то похожее на здание.
— Ну, может быть, — вяло откликнулся Мануэль. — Во время последнего похода в лес я… я потерял свой компас, так что не знаю, какой путь лучший.
— Я совершенно уверена, что надо идти на восток, — подчеркнула Иоланда.
— Подождите, — сказала я. — Эрик, как ты это получил? Может, что-нибудь упустил?
Он покачал головой:
— Не думаю. Насколько я могу судить, все вполне логично — тут использован перестановочный шифр.
Он пояснил Мануэлю и Иоланде, что пропустил каждую вторую строку иероглифов, и добавил:
— Текст разделен на блоки по пять символов-слов. В письме де ла Куэвы, где та описывает урок танца с Баладжем К’уаиллом — о чем Хуана упоминает в своем дневнике, — К’уаилл упоминает числа четыре, три, два, один, ноль.
— Выходит, он тогда насмехался над де ла Куэвой, — сказал Мануэль. — Говоря, что гватемальцы отсталые, тем самым давал ей ключ к разгадке.
— Именно так. Единственное, чего я сначала не мог понять — что, собственно, означает ноль, потом догадался: каждый ноль соответствует в тексте символу нефрита.
— И как же это понимать? — спросила Иоланда.
— Символ нефрита — это пустышка. Он не означает ничего — и в то же время означает все. Вы сможете понять текст только тогда, когда везде вычеркнете это слово. Таким образом, первое предложение нерасшифрованного текста, как только вы разобьете его на блоки по пять слов, будет выглядеть вот так:
— Четыре, три, два, один, — перебила я. — Нужно поменять их местами так, чтобы получилось один, два, три, четыре.
— Ну да… Следующий текст…
— И это было так легко разгадать! — проговорил Мануэль, впрочем, без особой горечи.
— Да, теперь это не очень трудно, — согласился Эрик.
— Ну, что касается нуля и символов нефрита, так это очень старый трюк. — С этими словами Иоланда повернулась к Эрику. — Помните — «если ответом является слово „шахматы“, в загадке можно использовать любое слово, кроме самого слова „шахматы“».
— Поразительно! — сказала я.
— Неплохо, — согласился Мануэль. — Превосходно, Эрик. Вы с этим справились. И вообще… возможно, моя дочь была права, когда вас сюда притащила. Не исключено, что я изменю свое мнение о вас.
— Конечно, измените — это я вам гарантирую, — не отрывая взгляда от бумаг, пообещал Эрик. — Через пару дней вы будете от меня без ума, сеньор Альварес.
— О Боже! — вздохнул Мануэль. Судя по тону, он имел в виду вовсе не Эрика, и вообще его мысли были далеки от лабиринта.
— А вот я, — начала Иоланда, — не собираюсь менять свое мнение о…
— Смотрите! — прервал ее Мануэль.
Посмотрев вперед через ветровое стекло, мы разом перестали обсуждать коды и ключи.
С каждой милей последствия урагана становились все тяжелее, и сейчас перед нами простиралась самая настоящая зона бедствия. Мы проезжали поля, представлявшие собой залитые водой выжженные участки леса, вокруг которых стояли разрушенные дома, проезжали земли под паром, окруженные ветвистыми деревьями с белесой корой и желтыми листьями. На дорогу сползла шоколадного цвета земля, перемешанная с известью и камнями; под колесами машины она издавала странные звуки, похожие на вздохи. Мы видели, как люди убирали нанесенный ураганом мусор; перед одним из разрушенных домов стояли двое женщин и мужчина, которые буквально плакали.
— Ужасно, ужасно! — тихо сказал Мануэль.
— Раньше здесь было красиво, — добавил Эрик. — Летом мой отец часто вывозил меня в эти места… Сейчас я ничего не узнаю.
Я прижала руки к стеклу.
— Все разрушено.
— Стойте, — сказала Иоланда, — я хочу кое-что сделать.
— Что ты имеешь в виду?
— Остановитесь — мне нужно выйти.
— Только на минуту, папа, — попросила я.
— Хорошо.
— Отдай им часть наших запасов, — сказала я.
Но Иоланда и сама успела об этом подумать.
Покопавшись в одном из наших рюкзаков, она вытащила несколько упаковок сушеной рыбы и прямо по грязи припустилась к какой-то женщине, стоявшей возле одного из разрушенных домов. У женщины были очень длинные темные брови и пустые глаза, смотревшие на поселение с пугающим отстраненным выражением. Отдавая ей упаковки, Иоланда задала несколько вопросов, но женщина лишь покачала головой.
Бегом вернувшись к машине, Иоланда громко хлопнула дверью.
В этой деревне погибло двадцать человек.
— Ты ее не спрашивала — может, она видела мою мать?
Иоланда, которая весь день меня игнорировала, сейчас все же ответила.
— Нет, не видела. Она сказала, что уже много дней не видела даже своих родных. Думаю, она… в шоке.
В зеркале заднего вида наши взгляды на миг встретились.
Прежде чем Иоланда успела отвести глаза, ее лицо исказилось.
— Она говорит, дальше на север погибших еще больше.
Мы замолчали; Эрик все так же продолжал царапать бумагу. По ходу машины можно было почувствовать, что дорога стала более опасной и еще более мокрой. Мимо пробегали мокрые поля, в душном воздухе вились многочисленные птицы. Уцелевшие бронзовые листья подрагивали на ветру, словно чьи-то руки, подающие нам непонятные знаки.
Мы миновали еще две, три, четыре разрушенные деревни и продолжали двигаться вперед.
В три часа дня, в самую жару, мы подъехали к Затерянному озеру, к тому самому месту, откуда собирались углубиться в лес. Я надеялась увидеть оставленную у дороги машину как свидетельство того, что мама была здесь, но ничего подобного обнаружить не удалось. Тропический лес вырос перед нами совершенно внезапно, и был он зеленым, ужасно густым и начисто лишенным всяких признаков человеческого существования. В душном воздухе стояла влажная дымка, жужжали насекомые; одежда липла к телу, а обувь было трудно оторвать от грязи. Свет потускнел, небо приобрело синевато-серый цвет и грозило вот-вот разразиться новым ливнем; вдали было довольно темно.
— На машине дальше не проехать, — открыв заднюю дверь, сказала Иоланда и начала вытаскивать рюкзаки и снаряжение. — Придется оставить ее здесь.
— Значит, прямо сейчас пойдем в лес? — спросила я.
— Темнеет, — взглянув вдаль, сказал Эрик.
Мы с Иоландой стояли у машины, доставая сумки и бутылки с водой. На мне были джинсы, рубашка с длинными рукавами, высокие ботинки и носки, но я уже успела почувствовать укусы насекомых, так что взяла бутылочку с «DEET» и намазала шею. Рядом со мной Мануэль пытался надеть на себя рюкзак; руки его тряслись.
— Да, пойдем в лес, — взглянув на меня, подтвердила Иоланда. — Если ты действительно думаешь, что Хуана где-то неподалеку, то надо спешить. Ей там несладко приходится. А сейчас будет еще сложнее…
Прищурившись, я посмотрела на небо.
— Ты права.
Опустив рюкзак, она понадежнее приладила свой гамак и сетку от комаров. После этого достала из бокового кармана огромный черный фонарь, а также указала на купленные в городе мачете. Это были устрашающего вида длинные ножи в кожаных чехлах с медными гвоздиками.
— В лесу будем прокладывать ими дорогу.
Уронив свой рюкзак, мой отец тихо выругался; он весь вспотел и продолжал дрожать.
— Давайте я вам помогу с этой штукой, — предложила Иоланда. — Она… довольно тяжелая.
— Ничего страшного, — сказал Мануэль. — Сам справлюсь. — С видимым усилием он все же закинул рюкзак за плечи.
— Тогда, видимо, это мой. — Эрик продел руку в лямку одного из оставшихся рюкзаков. — Я так понимаю, что тут нет смысла падать в обморок, ловчить и спасаться бегством.
— Именно так, — сказала Иоланда. — Да, кстати, вы раньше бывали в этой части леса?
— В этой части? — переспросил он и отрицательно помотал головой: — Нет. Я бывал дальше к югу, в районе Флореса.
— Ну, тогда вот что — тут есть отвратительные местные клещи, которых нужно остерегаться. Они заползают под одежду. Главным образом впиваются в половые органы.
— Вы что, шутите? — возмутился Эрик.
— В джунглях я никогда не шучу! — отрезала Иоланда. — И не помню обид. Это слишком опасно. — Она окинула меня спокойным взглядом темных глаз, ее щеки порозовели. — Между нами есть свои проблемы, Лола, но здесь они не имеют никакого значения. Мы здесь всего по двум причинам. Из-за твоей матери…
— Да, — согласилась я.
— …и моего отца. Из-за его работы. — Она перевела взгляд на Эрика. — Будет трудно, и каждому придется заботиться о своей безопасности. Так что прислушайтесь ко мне насчет жучков. Есть еще несколько моментов. Мы можем наткнуться на одну из больших кошек, и тогда нужно просто убегать и орать во все горло. Вы можете также попасть — прошу прощения — в трясину.
— Фантастика! — сказал Мануэль.
— Есть еще мерзкие дикие свиньи. Да, и поосторожнее с мачете. Когда я устану, то, вероятно, попрошу помочь мне прорубать дорогу. Конечно, не забывайте о воде, иначе быстро наступит обезвоживание организма и толку от вас не будет никакого. Ну и просто… ступайте вслед за мной. Не отставайте. Если отстанете — будет не здорово.
Я постаралась не думать о том, какое значение имели для моей матери все эти меры предосторожности. Кажется, та же мысль пришла в голову и Мануэлю. На секунду замешкавшись, он одернул рубашку и одобрительно кивнул.
— По-моему, очень хороший совет, — откашлявшись, сказал он.
После этого вернулся к машине и запер ее; затем они с Иоландой перешли через дорогу и вступили в лес.
Мы с Эриком молча смотрели, как оба раздвигают руками ветки.
Вытащив мачете, Иоланда встала перед зарослями. В отличие от побледневшего Мануэля, которого атмосфера явно угнетала, на Иоланду сельва произвела противоположный эффект: ее лицо раскраснелось, на нем появилось выражение сосредоточенного внимания. Подняв мачете, она взмахнула им яростно и грациозно, так что на шее разом напряглись все мускулы. Мне пришло в голову, что она владеет ножом так же свободно, как иногда мне удается играть словами — не зря отец научил ее искусству выживания в этих диких местах.
Мануэль последовал за ней, неуверенно отводя в сторону листья. Затем оба скрылись из виду.
— Ну что, ты готов? — спросила я Эрика, вскинув себе на плечи рюкзак.
Я вся покрылась потом, однако вьющиеся вокруг насекомые пока что не причиняли никакого вреда. Меня переполняло тревожное возбуждение — внезапно я почувствовала, что готова хоть всю ночь идти за Иоландой, лишь бы найти маму.
Посмотрев на меня, Эрик кивнул:
— Готов идти с тобой, Лола.
Улыбнувшись, я слегка толкнула его в грудь, и мы направились к синеющим впереди деревьям.
Мы двигались по тропическому лесу, отбиваясь от москитов и крупных мух и спотыкаясь о низко стелющийся кустарник и корни огромных красных деревьев, уходивших на тридцать метров к небу. Переплетаясь, их корни образуют целую сеть твердых узловатых отростков, раскинувшихся среди папоротника, осоки и мокрой земли. Влажный воздух казался таким плотным, что было трудно дышать. Кроме того, как я уже заметила во Флоресе, в это время дня жара достигала своего максимума.
Чтобы как-то приспособиться, понадобилось некоторое время. Каждый раз, когда мы делали шаг вперед, чавкающая грязь стремилась забраться в обувь, промочить одежду и вообще добраться до груди, лица. Гудящие насекомые плотными рядами атаковали все выступающие части тела, в течение первого часа все мы занимались сизифовым трудом, пытаясь смахнуть их с себя руками. Хотя вначале все молчали, это не означало, что в лесу было тихо: обитатели джунглей, главным образом паукообразные обезьяны и ревуны, сотрясали воздух пронзительными криками. Танцуя на кронах деревьев и, словно участники какой-то безумной игры, перепрыгивая с лианы на лиану, они визжали почти человеческими голосами. Кроме этого, обезьяны трясли ветки, ломали и даже швыряли их нам на головы, что, очевидно, служило лесным аналогом газетной передовицы, в которой бы излагалась обеспокоенность нашим нежелательным присутствием. Но что больше всего раздражало и удивляло в этих обезьянах, так это их странные лица, подвижные и столь похожие на человеческие — временами казалось, будто они вот-вот начнут вполне внятно ругаться. Я вдруг ясно поняла, насколько мы все же близки к животным.
А потом я услышала, как что-то льется, и почувствовала, что мое плечо стало мокрым.
— Дождь пошел? — спросил шедший сзади Эрик.
— Что это такое? — спросила я.
Иоланда расхохоталась.
— Сделаем вид, будто ничего не случилось, — предложил Мануэль.
И только тогда, когда меня осенила блестящая идея посмотреть вверх, я поняла: обезьяны писают на меня и весьма антропоморфно смеются.
Тем не менее в лесу нас поджидали и некоторые удовольствия.
В густой листве высоких деревьев прятались цветущие лианы, орхидеи были гибкими, свежими и яркими, как молодые девушки. Временами мерное жужжание насекомых и визг обезьян нарушал оглушительный крик птиц. Это были красно-зеленые создания с большими ярко-желтыми клювами. Шумели невидимые речушки, чавкали по грязи наши ботинки, свистел мачете — Иоланда прокладывала изумрудно-зеленую тропу.
По сравнению с городом здесь она казалась сильнее, даже стала будто выше ростом. Своим оружием она размахивала так быстро, что казалось, будто нож сделан из ртути, а не из стали, дыхание было ровным и спокойным. Пройденный ею путь отмечали срезанные алые цветы, и этот проложенный лезвием сияющий коридор в конце концов должен был привести нас к прославленной реке Саклук.
Через час ходьбы я уже потеряла представление о том, откуда мы только что пришли и где находимся.
— Что, осталось уже немного? — спросила я. — Я что-то не ориентируюсь. Мы уже почти пришли?
— Нет, мы еще не пришли, — услышала я голос Иоланды. — До Саклука по меньшей мере десять километров.
— Хочешь, чтобы я тебя сменил? — спросил Мануэль.
— Я могу сменить, — вызвался Эрик.
— Это еще понадобится, но пока я не устала, — ответила Иоланда.
— Еще десять километров, — сказала я. — Как ты думаешь, сколько это займет времени?
— Возможно, весь день. Попейте, попейте! Я не смогу нести вас на себе.
Меж листвой деревьев виднелись клочки неба, так что мы могли различить нависшие над головой серые и ярко-желтые облака. Внизу свет становился более тусклым и приобретал зеленоватый оттенок — благодаря обильному кустарнику и мху, покрывавшему кору красных деревьев. Из-за дождевой воды все блестело, растительность была настолько пышной, что казалось, будто джунгли способны проглотить нас одним большим глотком. Огромные, иногда в четыре-пять обхватов, стволы деревьев устремлялись в небо, в складках их коры прятались мхи и папоротники; лианы и орхидеи ручьями стекали вниз. А в горячей грязи происходили какие-то химические процессы, порождая туманные испарения, поднимавшиеся от земли полупрозрачными белыми клубами.
Когда мы проходили через такое облако, я услышала, как позади топает и тяжело дышит Эрик; идущий передо мной Мануэль периодически начинал пошатываться, но затем, прижавшись к какому-нибудь дереву, выпрямлялся. Иоланда могла бы его и подождать, но она была настолько поглощена расчисткой пути, что, казалось, вообще не замечала нас. Взгляд ее был направлен вперед, дорогу она прокладывала без малейших колебаний, разве что пару раз сверилась с компасом. Я совершенно не понимала, как ей это удается; лично я не сумела бы даже найти дорогу назад.
День клонился к закату. Никто не произносил ни слова. Довольно скоро у меня разболелись все мышцы — спины, ног, но это не отвлекало от горьких размышлений; напротив, я обнаружила, что мысли продолжают скакать, причем куда-то не в ту сторону.
Где-то перед самым наступлением сумерек меня вдруг со всей остротой и резкостью, какие ощущает во время приступа больной радикулитом, осенило: я не понимаю ничего из того, что со мной приключилось в последние несколько дней. Для меня оставался загадкой город Гватемала с его белыми и желтыми такси, полицейскими и военными, расхаживающими по округе с засунутыми в брюки пистолетами. Я не понимала, как кто-то может поклоняться лошади, и не представляла, какой именно сорт мескалина должны были принимать авторы туристических справочников. Но что меня особенно нервировало — я не понимала, куда подевалось мое пристрастие к пожарным, почему здесь я североамериканка, а дома латинос, не представляла, как меня выбросило из уютного мягкого кресла и с какой стати я вынуждена сносить оскорбления распущенных обезьян; наконец, я не понимала, кто же мы теперь друг другу с Мануэлем Альваресом. Я не понимала (или не хотела понимать) истинное значение одного идиотского слова, встреченного мною в мамином журнале. И уж совершенно точно я не понимала, почему мама отправилась сюда, не объяснив никому из нас зачем и не сказав, что именно открыла.
А потом, после всех этих метафизических упражнений, я вдруг поняла, что не в силах постигнуть тайну лица той женщины в морге, которое было словно вырезано из слоновой кости, — и все потому, что она уже умерла, так как на нее упало дерево. В тот момент, когда я о ней вспомнила, то поняла, что спотыкаюсь не только о корни деревьев, орхидеи и скользкие змееподобные существа, ползающие у моих ног, — нет, один неприятный факт беспокоил меня больше всего остального. «Если моя мама не умерла во Флоресе, — думала я, — и даже если она где-нибудь неподалеку и я найду ее живой, когда-нибудь она все равно умрет. И больше я ее не увижу».
Должна признаться, раньше эта мысль никогда не приходила мне в голову с такой ясностью.
И вот, размышляя обо всех этих чудовищных, непостижимых, мучительных, пустых, не имеющих никакого значения вещах, я брела и брела по джунглям. Пробираясь сквозь заросли папоротника, мимо стоящих в грязи величественных деревьев, я на секунду оглянулась назад, но в тот момент Эрик был чрезвычайно занят оживленным разговором с некой пятнистой бестией, которую почему-то очень заинтересовала его нога. Впереди я видела маленькую фигурку Мануэля и высокую, элегантную даже в походном костюме фигуру Иоланды. «Возможно, — думала я, — из окружающих меня людей и фактов единственное, что я способна разгадать с помощью миллиона своих беспомощных синапсов и кружащихся водоворотом серых клеток, — это переведенная пятьсот лет назад Беатрис де ла Куэвой история о Короле, Колдунье и нефрите».
Вслед за Беатрис де ла Куэвой, Баладжем К’уаиллом, Александром фон Гумбольдтом, невезучим Оскаром Анхелем Тапиа, Томасом де ла Росой и Хуаной Санчес мы шли на север, пересекая десять или пятнадцать миль буферной зоны биосферного заповедника майя. Сразу за рекой Саклук мы должны были преодолеть лабиринт Обмана (по всей видимости, состоящего из одних фраз), и направиться к покрытому пылью веков королевству и магическому дереву, после чего разгадать лабиринт Добродетели (который не более чем загадка). И только тогда мы отыщем камень, который некоторые называли магнитом, другие талисманом, а остальные величали «Королевой». А еще мы, возможно, найдем мою мать.
Шедшая впереди меня в полумраке Иоланда вдруг остановилась и посмотрела вверх. Затем она обернулась, секунду смотрела на меня, но так и не улыбнулась. Я тоже остановилась. Потом она протянула руку к рюкзаку и вытащила оттуда фонарик.
Джунгли озарил холодный, белый, ослепительный свет, выхватив из темноты ветви деревьев, птиц и обезьян. Все вокруг было окутано туманом, слышались звуки приближающейся ночи, деревья, словно дремлющие гиганты, клонились к земле.
— Вот здесь мы и остановимся, — сказала Иоланда.
Сумерки наступили очень быстро, и нам пришлось включить все три фонарика, купленные Иоландой; их лучи, словно шпаги, скрестились над небольшой лужайкой, которую мы выбрали для ночлега. Слева от меня Мануэль и Эрик разворачивали гамаки и доставали тонкие противомоскитные сетки. Я направила один из фонариков на тот участок, где работала Иоланда; быстрыми и уверенными движениями лопатки она сначала удалила грязь и траву, а затем постаралась вырыть углубление и выровнять землю. Копала она, не снимая надвинутой на глаза шляпы; в угасающем свете дня я видела царапины у нее на подбородке и глубоко въевшуюся грязь на щеках и носу. Мокрая земля поддавалась плохо, так что в конце концов Иоланда сдалась и разгладила участок как смогла. После этого она начала укрывать очищенную землю собранными мной мокрыми листьями и пучками папоротника.
Затем достала из своего рюкзака палочку магния с кремнем на одном конце, а из заднего кармана — маленький серебряный нож. Этим ножом она отколола от палочки несколько кусочков и посыпала их на мокрые листья и дрова.
После нескольких попыток она высекла искру, кусочки магния вспыхнули; дымящаяся мокрая кучка зашевелилась и начала потрескивать, излучая тепло и золотистый свет.
Присев на корточки, все протянули руки к огню; наши озаренные розовым светом фигуры четко выделялись на фоне леса, который сначала стал серым, а затем почернел.
Когда ночь сгустилась полностью, я посмотрела на своих спутников, и сердце затрепетало — такими милыми и прекрасными они казались. Красные отблески играли на лицах, тела отбрасывали густые тени. Мануэль выглядел старым, уставшим и очень красивым; Иоланда точила на камне свои мачете. Эрик сидел с другой стороны огня и, хмурясь, черкал карандашом, совершенствуя свою расшифровку; в самом центре костра бриллиантом сверкало голубое пламя.
Затем Эрик отложил карандаш.
— Лола! — позвал он.
— Да?
— Я все сделал, — сказал он. — Расшифровал.
Иоланда отбросила мачете; Мануэль выпрямился и прижал руку к груди.
— Скажи, что ты расшифровал карту! — потребовала я.
Он ответил не сразу.
— Так это карта? — спросила я.
— В определенном смысле, — сказал он. Судя по выражению лица, Эрик был сильно взволнован. — Там содержатся указания, которые мы должны выполнить, когда достигнем реки Саклук, где Тапиа нашел стелу. Как я уже говорил, все истории связаны с «Легендой». Здесь те же самые персонажи, но… все немного сложнее. Просто не надо… расстраиваться.
— Что ты хочешь сказать?
Он помахал в воздухе листком бумаги и вытаращил глаза.
— Это еще один паззл.
Некогда был я настоящим Королем, жестоким и величественным. Рожденный под знаком Пернатого змея, обладал я всею властью над землей, морем и человеком. Благодаря моему великому Дару судьба предназначила мне тысячу лет править этой землей в мире и спокойствии. Любая нежная дева, которую я желал, должна была назвать себя моей женой и никого больше не обнимать. Любой сильный мужчина должен был склоняться передо мною как раб. Холодный и чистый, священный дождь орошал мои сады, и грозным властителем расхаживал я по своим полям. Когда настал бы и мой черед уйти из этого мира, я, словно бог, поднялся бы наверх вместе с солнцем и занял бы место за Дымящимся зеркалом неба.
Но впереди меня ждала только смерть. На закате дней я остался один — нищий, владеющий одним лишь сокровищем. И обитал я уже не в богатых садах, где некогда пели для меня нежные девы. И не расхаживал я по полям грозным властителем, и не смотрел с насмешкой на своих трепещущих от страха рабов.
Мою жизнь разрушила Колдунья — самая красивая женщина из всех, что мне когда-либо доводилось видеть.
Моя последняя жена, самая опасная из побежденных мною врагов, доставила мне славу и принесла в приданое свои земли. И тем не менее вовсе не этого я желал более всего. Я сделал ее своею для того, чтобы обладать ее собственным сокровищем, но когда оно оказалось в моем владении, совершенство и отвратительное великолепие драгоценности свели меня с ума.
Сокровище поглощало все мои дни. От любви к нему разрывалось мое сердце. Я созерцал его час за часом, и вскоре мои прекрасные сады зачахли, поля остались невозделанными, рабы стали смотреть мне прямо в глаза. Но это меня не беспокоило, ибо все мое счастье заключалось в редкостном трофее.
И пребывал я в подобной расслабленности вплоть до того дня, когда мой Карлик прошептал мне на ухо слухи об измене и предательстве. И тогда пробудился я ото сна. Выбравшись из палаты, где столь долго находился в неподвижности, я стал крадучись пробираться по своему дворцу, присматриваясь и прислушиваясь. А достигнув своего собственного ложа, застал там жену в объятиях любовника.
Это был Жрец.
Лишь один миг оставался я Королем — когда убил их обоих, но, услышав ее проклятие, понял, что все потеряно. И поспешил удалиться из этого дворца, забрав с собой сокровище и приготовившись к смерти. Последний раз посмотрев на собственный дом, я бежал из города и укрылся во втором убежище, о котором здесь не скажу.
Где теперь мое прекрасное королевство? Где тот голубой город, которым я некогда правил? Что ж, рыцарь, путешественник, искатель приключений, читатель, попробуй отыскать мой сияющий дворец и мое сокровище.
И все же верный путь останется от тебя скрытым, если твое сердце не останется преданным вере наших отцов. Вспомни о солнце и о дымящемся зеркале, что находится за этим небом. Не забывай о священном утре небес, куда после смерти уходят все короли.
К тому же, если ты ищешь мое сокровище, ты должен начать с той дороги, что прокладывают первые лучи наступающего дня.
Из тех четырех дорог, которые ты можешь выбрать, три никогда не приведут тебя к сокровищу. Там тебя ждут одни лишь опасности: на первой из них в зимний час кружит водоворот, на второй весной лежит защищающий свое потомство злобный ягуар, на третьей во все времена года раскинулись непролазные топи, и лишь на четвертой, если выберешь правильно, ты найдешь то, что ищешь.
Доверься мне.
Я, Король, тебя не обманываю.
Если ты ищешь «Королеву», то должен отправиться на восток, где обитают боги и где находится сейчас кающийся грешник.
Меня называют Колдуньей, но некогда я была простой смертной. Единственное, что было во мне необычного, так это любовь к моей маленькой бедной стране. Там, на западе, где солнце тонет в океане, наша земля давала скудный урожай, и мы питались теми плавающими и ползающими существами, что обитают в великой пучине. А некоторое время владели сокровищем и жили под защитой этого замечательного камня.
Тогда наш народ принадлежал сам себе.
А потом он перестал себе принадлежать.
После долгих лет мира и спокойствия настал день, когда мы увидели на вершинах скал наших врагов, наводящих ужас своими саблями и доспехами. И спустились вниз эти зловещие рыцари, и своими сильными руками разрушили нашу жизнь. И только когда меня привели к новому Королю и велели, как подобает жене, склониться перед собственным убийцей, я почувствовала, что во мне происходит чудовищная перемена. Ибо он украл наш Дар.
Именно тогда, и только тогда, я и стала Колдуньей.
Прибегнув к порочным силам, я сделала себя привлекательной и с помощью плотских чар и магии языка превратит праведника в монстра и предателя. Я изливала в уста Жреца мед, а в его уши — мечты о цареубийстве. Я натирала его бальзамом, отравлявшим ревностью его душу.
И он согласился помочь мне в убийстве моего мужа.
Но этому не суждено было случиться.
До того, как мы успели пролить кровь, мой муж со своим Карликом раскрыли наш замысел, и хотя я бежала к моим воинам, Король настиг и убил меня. И когда я поняла, что смерть моя близка, то не стала тратить свое последнее мгновение ни на то, чтобы благословить некогда кормивших нас плавающих и ползающих существ великой пучины, ни на то, чтобы с жалостью взглянуть на погрязших в пороке мужчин и снедаемых похотью женщин.
Вместо этого я прокляла своих врагов, став такой же жестокой и безнравственной, как мой муж.
Своими последними словами я убила их всех. Ураган, который наслали боги, унес чистых и нечистых, старых и молодых.
А теперь я тоже исчезла.
И ныне лишь я из могилы могу рассказать, где скрыто сокровище.
Не верь словам мужчин, добрый путник, ибо они стремятся сосредоточить в своих руках всю возможную власть. Меня же подобные суетные вещи нисколько не интересуют. Я, самая порочная из женщин, ищу лишь покаяния.
Из тех четырех дорог, которые ты можешь выбрать, три никогда не приведут тебя к сокровищу. Там тебя ждут одни лишь опасности: на первой из них в зимний час кружит водоворот, на второй весной лежит защищающий свое потомство злобный ягуар, на третьей во все времена года раскинулись непролазные топи, и лишь на четвертой, если выберешь правильно, ты найдешь то, что ищешь.
Доверься мне.
Я, Колдунья, тебя не обманываю.
Если ты ищешь «Королеву», то должен отправиться на запад — туда, откуда я пришла.
Так как все стройные мужчины родятся на свет идиотами, а все высокие женщины дурами, я счастлив, что не отношусь ни к тем, ни к другим. Вместо этого я остаюсь самим собой — Карликом, потомком великих Северных племен, которые могут провидеть будущее с помощью костей, звезд и вещих снов.
Некогда я владел этими искусствами, и не было в нашем городе предсказателя искуснее меня. Именно благодаря своему дару я, увидев Колдунью, сразу понял, что нас всех ожидают кровопролитие и смерть. Но моего доброго глупого Короля так снедала страсть к ее сокровищу, что я не стал предупреждать его о будущем, которого страшился.
Он завоевал прибрежное королевство и против ее воли женился на ней. И был счастлив, поскольку заполучил свой трофей, свою великую драгоценность.
Моя мать всегда говорила, что небом правят карлики, а преисподней горбуны, поскольку данные священные племена — потомки духа благословенной Северной звезды. Таким образом, эти расы управляют миром духов с истинной мудростью. И только бедная Земля страдает от того, что ею правит неловкая и неуклюжая раса гигантов, рожденных без помощи небесных созвездий. Поэтому не слишком удивительно, что низкая алчность моего Короля в соединении с ловкими ухищрениями Колдуньи и глупостью Жреца привели к тому ужасному несчастью, которое и погубило нас всех.
В первые годы триумфа моего Короля, когда его все сильнее снедала страсть к сокровищу, я советовал разбить его о камни. Тогда искушение пройдет, и он будет в безопасности.
Но он меня не слушал.
Со временем ему становилось все хуже, его страсть лишь усиливалась. Снедаемый страстью к красоте и мощи сокровища, он бледнел и слабел. И столь дьявольским был точивший его червь желания, что он становился слепым и глухим, словно мертвые, к числу которых вскоре должен был присоединиться. Не слышал он криков и стонов своей похотливой, как кошка, жены, своим телом заманивавшей Жреца на королевское ложе, и не видел он, что Жрец тоже страдает от любви, хотя у того было белое лицо и безумные глаза.
Зато я всё видел. Ибо я Карлик, великий и совершенный.
Дабы шпионить за любовниками, я пробрался в лес. Луна на небе взошла и вновь закатилась. После спаривания Колдунья и Жрец прокрались в город, и я последовал прямо за ними, ведомый Северной звездой, которая является знаком Пернатого змея и означает все самое лучшее.
И тогда я привел Короля к его оскверненному ложу. Какой же величественный приступ гнева охватил его на наших глазах! В приступе обуявшей его ярости он казался получеловеком-полуягуаром. Но когда он взмахнул своим голубым клинком, Колдунья оказалась слишком проворной.
И хотя он все же убил ее, смерть не избавила нас от проклятия.
Когда деревья начали петь, а небо обрушилось на землю, мой господин бежал из города и укрылся во втором, тайном убежище, где надеялся уцелеть. Но об этом я ничего не стану рассказывать.
Поскольку я Карлик, в моих словах будет столько же правды, сколько в моем молчании, ибо я не обладаю присущим гигантам многословием. Поверь моему рассказу, ибо в нем нет ничего дурного. Если ты, путешественник и рыцарь, также жаждешь заполучить сокровище, я назову тебя глупцом и буду в этом прав.
Из тех четырех дорог, которые ты можешь выбрать, три никогда не приведут тебя к сокровищу. Там тебя ждут одни лишь опасности: на первой из них в зимний час кружит водоворот, на второй весной лежит защищающий свое потомство злобный ягуар, на третьей во все времена года раскинулись непролазные топи, и лишь на четвертой, если выберешь правильно, ты найдешь то, что ищешь.
Доверься мне.
Я, Карлик, тебя не обманываю.
Если ты ищешь «Королеву», то должен отправиться на север, под знаком которого я рожден.
Любовью дамы моего сердца я, Жрец, был подобно богу вознесен к небесам. Но наступил момент, когда я, Жрец, обнаружил, что я вовсе не бог. Когда моя дама покинула меня, я вновь был низвергнут на землю.
Отвратительным я был, неловким и покорным. Вознося молитву богам, пребывал в страхе, а когда я говорил с Королем, язык меня не слушался. Видя мою слабость, Король возвысил меня до высшего поста, где использовал как куклу.
Когда он предложил мне плату — девушек и вино, — я стал его мечом и щитом. Стоя перед толпой, я внушал ей, что он стал правителем по воле богов, хотя знал, что это не так. Когда он предавался излишествам в то время, когда тысячи и тысячи людей умирали от голода, я объяснял верующим, что подобных жертв требуют духи земли и неба. Когда он воровал для себя жен, я утешал их мужей надеждой на то, что благодаря перенесенным страданиям они станут святыми.
И становился сам все более слабым и низким, словно отрава власти разъедала мое сердце.
И только когда я увидел ее, снова стал сильным и чистым.
Король искал сокровище, но жрецам драгоценностей и без того хватает. Вот почему меня влекли не прекрасные самоцветы, а моя земная возлюбленная, чья походка была совсем не ангельской, а дыхание не отдавало благовониями, чья кожа была шероховатой, а улыбка — горькой.
Я полюбил ее. Когда я смотрел на нее, то словно взлетал к небесам и парил над горными вершинами. Когда она впервые взяла меня за руку, моя душа поднялась к самым облакам.
Я любил ее больше жизни.
Но когда Король со своим низкорослым провидцем застигли нас на ложе страсти, моя возлюбленная отвергла меня. Она прокляла нас всех. Подлецов. Трусов. Дьяволов. Людей. Всех нас должен был пожрать огонь. Все мы должны были умереть в страхе и муках.
Именно тогда я понял все ее вероломство, понял ее истинное желание. И почувствовал, как низвергаюсь с небес, на которые она меня подняла. Все ниже, ниже и ниже падал я, пока не достиг самого дна.
И пребываю там до сего дня. Там, куда отправляются все любовники.
В аду.
Из могилы камень кажется мне вовсе не драгоценным, а напротив — ничтожным. Зачем мне его прятать? Здесь, где томятся в муках печальные и грешные существа, все мы становимся честными. Ибо в царстве теней нет коварства. Поэтому у тебя есть все основания поверить тому, что я скажу: сокровище находится внизу, там, где теперь я.
Так что воспользуйся моим советом. И не верь остальным.
Из тех четырех дорог, которые ты можешь выбрать, три никогда не приведут тебя к сокровищу. Там тебя подстерегают одни лишь опасности: на первой из них в зимний час кружит водоворот, на второй весной лежит защищающий свое потомство злобный ягуар, на третьей во все времена года раскинулись непролазные топи, и лишь на четвертой, если выберешь правильно, ты найдешь то, что ищешь.
Доверься мне.
Я, Жрец, тебя не обманываю.
Если ты ищешь «Королеву», то должен отправиться на юг.
— Так на север, на юг, на восток или на запад? — сказала я. — Вот что мы должны решить, прежде чем достигнем устья реки Саклук, где была найдена стела.
— Верно, — сказал Эрик.
— Но как мы узнаем, куда идти?
— Возможно, точнее было бы спросить, кому мы можем больше доверять, — отозвался Мануэль. — Колдунье или Карлику? Королю или Жрецу?
— На восток, — сказала Иоланда. — Мы идем на восток. Это кто предложил?
— Король.
— Тогда я выбираю Короля.
— А вот я неравнодушен к Жрецу, — возразил Мануэль. — Несчастный глупец.
— Я не доверяю никому из них, — сказала я. — Но Колдунья мне нравится больше всех. Знаете — сильный женский характер и т. д., и т. п. И маме, наверное, она тоже понравилась, готова насчет этого поспорить. Все остальные мне просто несимпатичны.
— Несимпатичны? — переспросил Эрик. — И Карлик?
— Слишком хитрый, — сказала я.
— Он в первую очередь несет ответственность за все эти несчастья, — добавил Мануэль.
— Колдунья недостаточно сильна, чтобы ей доверять, — сказала мне Иоланда. — Она сдалась Старшему брату.
— Она не сдалась…
— Мне кажется, об этом что-то написано в дневниках фон Гумбольдта, — сказал Эрик.
— Что?
Он покачал головой:
— Не помню.
— Колдунья посылает нас на запад, но, как я уже объяснила, мой отец обшарил всю эту территорию и ничего не нашел.
— Может, он оказался прав?
— Он ошибался, — сказала Иоланда. — И не желал ничего слушать.
Мануэль опустил глаза.
— Единственное преступление Жреца заключается в том, что он влюбился, тогда как все остальные оказались лжецами, убийцами и ворами.
После этих его слов мы все замолчали и впали в задумчивость.
— Как же я устала! — наконец заговорила Иоланда. — Этот гамак выглядит очень неплохо…
— Минуточку! — заволновалась я. — Разве мы не должны ничего решить?
— Мы уже решили — на восток, — сказала она. — Пойдем туда, куда нас посылает Король.
— Нет, Колдунья!
— Жрец!
— А я склоняюсь к Карлику, — сказал Эрик, — хотя единственное, что я знаю, — это что археологи на востоке уже все перекопали: ведь именно там находится Тикаль. — Он нахмурился. — Хотя было что-то еще, но что именно, я забыл. Нужно перечитать бумаги.
Зевнув, Мануэль потер глаза.
— Ну вот что — я больше не выдержу. Просто валюсь с ног.
— Правильно, — сказала Иоланда. — Перед тем, как отправиться на восток, мы должны как следует отдохнуть.
— На запад, — сказала я.
— Спокойной ночи.
— Спокойной ночи.
— Да. Спокойной ночи.
Когда все угомонились и послышался тихий храп, я пробралась к гамаку Эрика и прижалась ухом к его груди. Сердце его стучало так, что заглушало крики ночных птиц.
А потом, свернувшись возле меня, словно терьер, он тоже заснул.
Над нами о чем-то шептались спящие деревья и сонные ящерицы, окаймленная розовым светом костра и пронизанная множеством невидимых взглядов, окружающая тьма была идеальной и бесконечной.
Качаясь в гамаке вместе с Эриком, я вдруг преисполнилась оптимизма и, схватив его за руку, попыталась, подобно экстрасенсу или медиуму, мысленно переместиться сквозь всю эту тьму и заросли туда, где находилась моя мать, чтобы дать ей знать о том, что я спешу к ней.
И вот мне показалось, что я ее чувствую. Охваченная радостью, я была почти уверена, что это так. Словно колокольчик, мое сердце звенело нежным и чистым звуком.
Ночь сгущалась; лес простирал тени, накрывая даже самые маленькие розовые цветки огня.
Север, юг, восток, запад.
Куда же направиться?
Ожидая какого-нибудь знака, я лежала и не могла уснуть.
На следующее утро, в шестом часу утра, мы съели завтрак, состоявший из сушеных креветок и простой воды из бутылок, и вновь тронулись в путь. Двигаясь по лесу на север, мы еще углубились в лесной массив Петен, полукругом расположенный на каменном склоне, где после недавнего урагана скопилась дождевая вода. Несколько часов мы шагали по тропке, которую прорубали в джунглях сначала Иоланда, потом Эрик, а потом я. На каждом шагу чавкала грязь, по мере продвижения вперед она становилась все глубже и водянистее. Наши лица и руки покрывали средство от москитов, а также грязь и вездесущие насекомые; перед глазами качались лианы и орхидеи, в ушах стоял жалобный крик обезьян. Время от времени попадались кактусы, и вскоре одежда у всех была изорвана, а лицо и руки исцарапаны колючками.
Наконец настала моя очередь поработать мачете. Это был отнюдь не старомодный нож вроде тех, что мне приходилось видеть в музеях и антикварных магазинах, а продукт массового производства, изготовленный на фабрике, вероятно, в этом году. Мачете имел сорокасантиметровый клинок из нержавеющей стали и деревянную рукоятку с оттиснутой на ней торговой маркой «Онтарио». Взяв в руки это устрашающее устройство, я было попыталась подражать движениям Иоланды, которая, слегка придерживая лезвие большим и указательным пальцами, размахивала им перед собой так, что лезвие образовывало в воздухе сверкающую дугу. Ничего подобного у меня не вышло. Получались какие-то беспорядочные движения: нож то совершал запутанные петли, крест-накрест нанося удары по кустам и лианам, то вдруг рубил их сверху вниз.
— Выше, выше! — не выдержала Иоланда. — Нет, я не могу этого видеть!
— Может, тебе стоит двигаться как-то более ритмично? — предложил Эрик. — А то кажется, будто ты пытаешься убить кенгуру.
Бросив на них возмущенный взгляд, я продолжала ожесточенно рубить кусты.
— Я просто хотел помочь.
Но хотя квалификации у меня не было никакой, мексиканского упрямства хватало вполне. И это в конце концов принесло результаты. До того момента, когда кисть начала пылать огнем, я все же сумела расчистить довольно длинную дорожку.
В два тридцать пополудни мы заметили, что уровень воды значительно повысился. Мимо нас на плотах из больших листьев скользили насекомые с бархатными усиками и большими, как у рака, клешнями; срубленные Иоландой ветки плюхались в стоячую воду, где плавали ярко-алые и лиловые цветы, представлявшие собой некую безумную версию «Кувшинок» Моне. Правда, где-то через километр Иоланде пришлось упрятать мачете в рюкзак: мы вышли на поляну, со всех сторон окруженную красными деревьями и залитую водой, которая вытекала из расположенного к востоку небольшого озера. Прохладная вода ручья испарялась, туман поднимался к вершинам красных деревьев или плыл вдоль поверхности потока, отражая его затейливые завихрения, образующиеся над упавшими деревьями.
Зайдя в высокую воду, мы приготовились переходить поток вброд — сначала Иоланда, потом Эрик. Я шла третьей, замыкал цепочку Мануэль. Мой отец нес на спине большой зеленый рюкзак с повязанным сверху красным платком. Под тяжестью груза его плечи согнулись, промокшая голубая ткань рубашки прилипла к телу, обтягивая худые руки. Выглядел он не очень уверенно. Над виниловой поверхностью вещмешка едва выступала маленькая изящная голова с большими розовыми ушами и редеющими волосами. Вода доходила Мануэлю почти до бедер; было заметно, что он с трудом передвигает ноги. Отвернувшись, я двинулась вперед, но когда трое из нас уже миновали середину протоки, где вода была нам по грудь, я услышала, как он поскользнулся и упал.
— Папа!
Резко обернувшись, я увидела, что он бултыхается в воде метрах в шести от меня, вцепившись в выступающий возле берега большой камень.
— Со мной все в порядке, — крикнул отец, хотя я видела, что рубашка у него порвана, а плечо поцарапано. Ползком пробравшись назад, он вцепился руками в траву на берегу, подтянулся и повалился в грязь — неподалеку от того места, где деревья густо сплетали свои ветви.
— Что там у вас? — спросила Иоланда, которая уже почти достигла противоположного берега; вода доходила ей до плеч.
— Сеньор Альварес! — крикнул Эрик, стоявший по пояс в воде.
Тяжело дыша, Мануэль продолжал карабкаться в сторону деревьев. Лицо побледнело, и вообще вид у него был неважный.
— Нам нельзя разделяться, — сказала Иоланда. — Идите к нам.
— Секундочку! — попросил Мануэль. Выбравшись на примыкающий к живой древесной изгороди небольшой травянистый участок, он так и остался стоять на четвереньках. — Мне нужно немного перевести дух.
Глядя на него, мы молча стояли в озере; вокруг нас сонно журчала вода. Тут за деревьями вдруг послышались какой-то треск и шуршание листьев, затем пронзительно закричали птицы.
— Что это? — спросил Эрик.
— Не знаю, — ответила я.
Не понимая, что происходит, мы ждали развития событий. Весь вымазанный грязью, отец оставался на берегу.
— Мануэль! — услышала я голос Иоланды. — Мануэль, скорее сюда.
Папа повернул голову.
— Тут что-то…
Кусты тихо раздвинулись, и в полуметре от Мануэля на берег озера вышла огромная поджарая кошка с зелеными глазами и золотистой шкурой, покрытой черными пятнами.
На вид вес животного составлял не меньше ста килограммов. Длинные изогнутые зубы готовы были без промедления вонзиться в тело моего отца. Покрытый белым мехом большой живот свисал чуть ли не до земли; склонив голову набок, кошка медленно ступала упругими шагами. Угрожающе рыча, самка ягуара обнажила клыки, а потом зашипела — или, скорее, пронзительно завизжала.
— Ягуар, — напряженным шепотом сказал Эрик.
На Мануэля упала тень кошки. Посмотрев на ее сияющую морду, он привстал на колени.
Глядя на отца, сидящего перед этим чудовищем, я испытала такой ужас, что зажмурилась и представила себя возле пыльных полок «Красного льва», полных бумажных тигров и воображаемых мертвецов.
Именно там я всегда скрывалась от своих страхов.
А потом снова открыла глаза.
И рванулась вперед с таким шумом, что кошка от неожиданности подпрыгнула на месте. Но не убежала.
— Вставайте, кричите на нее, Мануэль! — завопила Иоланда и закрутилась на месте, пытаясь вытащить из рюкзака мачете. — Она же считает вас своей добычей!
У отца дрожало лицо.
— Боюсь, мне не сдвинуться с места. Я же говорил, что не силен в таких вещах.
Мимо меня неровными шагами пробежал по воде Эрик. Поскользнувшись, мы оба упали в воду, затем снова вскочили.
Вытянув голову, кошка взревела и взмахнула перед папиным лицом своей массивной лапой. Чтобы отпугнуть ее, мы с Эриком закричали изо всех сил. Иоланде наконец удалось достать из рюкзака мачете.
— Она же беременная, — услышала я голос Мануэля. — Не надо ее убивать.
— Я не позволю ей вас скушать, Мануэль! — крикнула в ответ Иоланда.
— Она готовится стать матерью, — тихо сказал Мануэль.
— Убирайся! Убирайся! — визжала я. К этому моменту я почти добралась до берега и даже могла видеть выглядывающие из белого меха розовые соски.
Пробежав мимо меня, Эрик схватил Мануэля и попытался столкнуть в воду. При этом все мы дружно орали на животное, которое рычало и скребло лапой землю.
И тут мы услышали в кустах еще какой-то шорох, затем звук, похожий на звук шагов.
Вытащив из чехла мачете, Иоланда подняла его над головой, словно собиралась метнуть в ягуара. Но кошка больше не рычала; вздрогнув, она повернулась посмотреть, что там шумит.
— Не надо, не надо, Иоланда! — умолял Мануэль.
— Вперед! — крикнул Эрик.
Обхватив отца за плечи, мы дружно потащили его в воду — подальше от хищницы. Стоявшая с поднятым вверх клинком Иоланда, казалось, не знала, на что решиться.
Кошка двинулась в сторону деревьев, и тут мы увидели, что она страшно худая. Отразившись от золотистого меха, солнечный луч скользнул между деревьев и исчез из виду.
Прошла секунда; мы все уже стояли в воде. Никто не сказал ни слова. Прошла секунда, потом еще одна.
И тут за деревьями отчетливо прозвучал выстрел, затем второй. Ветви задрожали, и снова стало тихо.
Я дернулась.
— Что это было?
— Может, какой-нибудь охотник? — сказал Эрик. Подхватив отца под мышки, он неуклюже волочил его по воде.
— Идемте! — сказала Иоланда.
— Эрик! — позвал Мануэль.
— Что?
— У меня такое ощущение, будто меня совращает горилла…
— Простите. — Эрик убрал руки, но по-прежнему не спускал с Мануэля глаз.
— Что это было? — снова спросила я. — Ее кто-то застрелил?
— Кажется, я слышал, как она бежала по лесу, — нерешительно проговорил отец.
Но конечно, никто из нас не знал ничего наверняка. Не то вброд, не то вплавь мы перебрались через поток, подталкивая друг друга. Добравшийся до берега первым Эрик втащил меня наверх, подхватив под мышки; Иоланду он втянул, ухватившись за лямки ее рюкзака.
Нагнувшись, я схватила Мануэля и помогла ему выбраться на твердую почву.
После этого мы окинули взглядом деревья и воду — везде снова было тихо и спокойно. Никаких признаков ягуара, не считая следов когтей и отпечатков лап. Не было и признаков человека.
— Нам надо пройти еще четыре мили, — сказала Иоланда и оглянулась на моего отца: — Вы как, сможете?
— Разумеется. Это не вопрос. — Мануэль выглядел очень бледным и мрачным.
— Ну хорошо, — кивнула Иоланда. Вид у нее был встревоженный, и все же она не стала пенять на то, что из-за переполнявшего его страха Мануэль только что поставил под угрозу собственную жизнь, а возможно, и жизни остальных.
Мы с Эриком поднялись на ноги.
— Пойдем, когда ты будешь готов, — сказала я Мануэлю.
— Я уже готов.
И мы опять начали пробираться через джунгли. Сил у Мануэля все же оказалось не так много. Когда мы снова тронулись в путь, я пошла за ним следом и видела, как у него трясутся ноги и как он спотыкается на болотистых участках. Хотя до этого отец выдерживал вполне приличный темп, падение его подкосило, ослабив физически и лишив уверенности в себе. Он брел медленно, неуверенно, и нам приходилось приноравливаться к его темпу.
Весь оставшийся путь я не сводила с него глаз, и каждый раз, когда отец, поскользнувшись, размахивал руками, чтобы не упасть, это заставляло меня нервничать.
Так мы двигались еще три часа, прорубаясь сквозь заросли, осторожно пересекая поляны, перебираясь через болота. В конце концов мы достигли точки, очень близкой к тому месту, где Оскар Анхель Тапиа нашел стелу Флорес, где Беатрис де ла Куэва в компании с Баладжем К’уаиллом обнаружила лабиринт Обмана.
Этой точкой было отвратительное и величественное устье реки Саклук.
— Совсем не то, что мы ожидали, — сказал Эрик.
— Тьфу, черт! — сказала Иоланда.
Вода в реке поднялась гораздо выше, чем в озерце; по сравнению с ней то озеро выглядело просто игрушкой. Воды реки неслись по джунглям бешеным потоком. Нам предстояло переправиться на обвалившийся, полузатопленный противоположный берег, где росли каучуконосы — они были пониже и потоньше красных деревьев. Некоторые из деревьев чикле были повалены ураганом, но, присмотревшись, я заметила, что высоко на стволах трех оставшихся в строю копошились какие-то люди. Это были чиклерос — сборщики натурального каучука; сидя в привязанных к стволам кожаных седлах, они ловко орудовали ножами, счищая в ведерки смолу, используемую для производства жевательной резинки. Собственно, в данный момент они этого как раз не делали: оторвавшись от своего занятия, все разглядывали появившихся на другом берегу реки чудаков, которые явно собирались форсировать реку.
Один из них жестом показал нам, чтобы мы даже и не думали этого делать.
Поскольку расстояние между нами были чересчур велико, а река очень шумела, я лишь помахала в ответ. А потом взглянула на воду.
И вспомнила строки, которые де ла Куэва написала своей сестре о маленькой речке, которую пересекла, чтобы пробраться к лабиринту.
Это очень освежающий и приятный ручей, который, как я понимаю, бывает разным, но в данный момент он представляет собой чрезвычайно узкий поток кристально чистой воды, очень спокойный и тихий. Лабиринт Обмана находится у самого его устья.
Я поморщилась. Мы вчетвером стояли у того же самого берега и смотрели, как мчатся мощные потоки воды, увлекая крупные ветки. «Да, Саклук действительно „бывает разным“», — подумала я. Сюда, видимо, стекала значительная часть той влаги, что принес с собой ураган.
— Никогда не видела, чтобы высокая вода заходила так далеко, — сказала Иоланда. — Я вообще никогда не видела ничего подобного.
— Это можно как-то обойти? — спросила я.
— Не могу точно сказать, но сомневаюсь…
— Можно пройти вдоль реки и выяснить, где кончается разлив, — сказал Эрик. — Насколько далеко она тянется?
— Миль на семьдесят или даже больше, — ответила Иоланда. — На западе она сливается с рекой Сан-Педро, а дальше к востоку идет целая цепь рек и озер. Чтобы найти лучшее место для переправы, нам может понадобиться не один день. И потом, мы ведь собирались начать поиски именно отсюда. — Она сверилась с компасом. — Здесь в принципе находится устье Саклука. А место, где Тапиа нашел стелу, прямо на той стороне реки.
— Тогда надо идти вперед, — сказал Мануэль. — Моя Хуана где-то там, и я хочу найти ее как можно скорее.
— Согласна, — сказала я.
— Здесь очень глубоко, — сказал Эрик. — Вы справитесь, Мануэль?
— Это… всего лишь вода.
— Всего лишь вода, — повторила я. — Папа, я хочу, чтобы ты держался ко мне поближе.
— А кто будет держаться поближе к тебе?
— Я, — сказал Эрик.
— Не беспокойся обо мне, — сказала я. — Я достаточно сильная, чтобы переправиться через эту реку.
— Ей придется позаботиться о самой себе — точно так же, как мне или вам, — поправила Иоланда. — Такова суровая правда, Мануэль. Хотите идти — что ж, пойдем.
Вскинув рюкзаки повыше, мы цепочкой спустились с берега и двинулись к быстрине. Мутный поток с ревом мчался вперед, осыпая нас брызгами. Мы зашли довольно глубоко. Вода была холодная, течение такое сильное, что дно ускользало из-под ног. Из-за рюкзаков двигаться было особенно трудно. Черная шляпа Иоланды качалась то туда, то сюда — особенно когда она тянулась, чтобы проверить, на месте ли мачете, которое она снова приладила с внешней стороны рюкзака. Мануэль вообще еле брел. Вода еще не успела дойти ему до бедер, а он уже несколько раз споткнулся. Привязанный к рюкзаку красный платок вскоре развязался и упал в воду, течение моментально унесло его. Вода шумела так, что я ничего не слышала — хотя видела, как Иоланда, перед тем как идти дальше, обернулась и что-то крикнула. Когда я оглянулась, Эрик тоже что-то мне крикнул и выставил руки, показывая, чтобы я шла вперед. Стоя в глубокой воде, я увидела, как отец, поскользнувшись, отчаянно машет руками, чтобы удержать равновесие.
Я позвала его, но не услышала даже собственного голоса. Я бросилась вперед, но тут Мануэль выпрямился и поднял вверх большой палец в знак того, что все в порядке.
Я попыталась ухватиться за его рюкзак и почувствовала, как моя правая нога скользит по гладкой поверхности подводного камня.
А потом течение сбило меня с ног, завертело волчком и потащило за собой с той же легкостью, что и злосчастный красный платок.
Я оказалась под водой, и выступающие со дна мелкие камни стали царапать кожу. По левому плечу, а потом и по обеим ногам больно ударили камни побольше. Обхватив голову руками, я вдруг сообразила, что не могу дышать. Вода заливала лицо, рюкзак всем своим весом тянул вниз. Бешено колотя ногами, я время от времени ухитрялась всплыть, чтобы глотнуть воздуха, но встать на ноги не могла — сносило течением. К тому же я упорно держала проклятую сумку, ведь в ней лежали карты, мамин дневник и прочие бумаги, необходимые для поисков.
Был момент, когда мне удалось посмотреть на берег и увидеть Эрика, Иоланду и Мануэля, которые что-то кричали, потом Иоланда сорвала с себя шляпу и бросилась в воду. В следующий миг я потеряла их из виду — меня оттащило за излучину реки. Каким-то образом я ухитрилась выпрямиться и попыталась остановиться, уперев ноги в дно, но не удержалась. Время шло — секунда за секундой или, может быть, минута за минутой, а я все глотала воду. Увидев большой камень, я попыталась ухватиться за него, но промахнулась, снова потянулась к нему… И схватила за руку Иоланду.
— Держись за меня!
— Но ты же утонешь! — невнятно прокричала я.
Это была правда — мы уходили под воду уже вдвоем. Бултыхаясь в реке, мы неслись все дальше по течению, пока наконец Иоланда не сумела вцепиться руками в какую-то глыбу. Под мощными ударами волн мы сумели все же немного приподняться и увидели, что камень, за который ухватилась Иоланда, находится не слишком далеко от берега. Оттолкнувшись, мы нырнули в сторону берега, а затем то вплавь, то ползком добрались до более мелкого участка.
С трудом мы вскарабкались на берег; рюкзак был на мне.
Освободившись от лямок, я легла прямо в грязь и попыталась как следует вздохнуть, но дышать было очень, очень больно.
Ничего не соображая, я лежала на берегу; прошло несколько минут, прежде чем я стала смутно различать голоса друзей. И лишь потом внезапно вернулось сознание.
— Лола! — говорила сидевшая рядом со мной Иоланда. — Не надо двигаться. Просто поговори со мной, чтобы я знала, что с тобой все в порядке.
Ноги и руки у меня были исцарапаны, рубашка и джинсы порваны. Правда, за исключением ушиба бедра все мои травмы выглядели пустяковыми. С рюкзаком все как будто было прекрасно.
— Лола! — опять позвала она. — Скажи же что-нибудь.
В ответ я заплакала:
— Я хочу найти маму!
Иоланда подняла взгляд на Эрика и Мануэля:
— Она выглядит… вполне нормально.
— Отдохнем здесь часок, подождем, чтобы окончательно в этом убедиться, — предложил Мануэль.
Покачав головой, я вытерла лицо. Во мне все еще бушевала паника, но ничего особенно не болело.
— Нет… не беспокойтесь… я в полном порядке.
— Какой уж там порядок! — сказал Эрик.
— Мне надо идти. Я не хочу здесь лежать.
— Сиди, Чудовище! — прикрикнул на меня Мануэль.
Привстав, я снова опустилась на землю.
Не вставая с колен, Иоланда по-прежнему оставалась рядом со мной; вокруг глаз у нее появились синяки.
— Ну, если она хочет идти, надо идти, — сказала она.
— Я хочу идти, — подтвердила я.
— Ты уверена?
— Да.
— Ладно. Ведь именно ради этого мы сюда явились, так? Что ж, тогда поднимайся.
Встав на ноги, она подошла к лежавшему возле деревьев валуну и уселась на него — в стороне от нас троих. При этом Иоланда по-прежнему не сводила глаз с меня.
Я же так и осталась на земле. Хотя во мне бушевал адреналин, ноги пока не очень-то слушались.
— Ну, вставай! — крикнула мне Иоланда.
— Я пытаюсь.
— Что-то не похоже. Думаешь, отец позволял мне вот так валяться? Думаешь, твоя мать устраивает себе такие перекуры? А если она и впрямь здесь — думаешь, у нее полно времени? Так что если хочешь встать — вставай. Хочешь идти — иди.
— Хватит! — крикнул Эрик. — Успокойся, Иоланда! Разве не видно, что Лола серьезно пострадала?
Тем не менее я понимала, что она права. Если мама действительно где-то здесь, у нас, вероятно, осталось не так уж много времени. Я с трудом поднялась на ноги и сказала:
— Хорошо, хорошо! Ты права. Я готова идти.
Окинув меня оценивающим взглядом, Иоланда все-таки решила, что я способна передвигаться. Встав с камня, она накинула на себя рюкзак.
— Этому я научилась у отца, — тихо сказала она. — Именно так он учил меня ходить по джунглям.
И направилась к устью реки, подобрав по дороге брошенную шляпу. Я надела на себя рюкзак и тоже двинулась в путь. Эрик и Мануэль отправились следом.
Теперь мы все снова шли по маршруту, пробираясь между деревьями и гневно бурлящей рекой.
Я не успела далеко отойти, когда Эрик нагнал меня и притянул к себе.
— Я просто хочу… — начал он. — Погоди секунду — просто хочу тебя обнять. — Обхватив меня руками, он прижался щекой к моей голове. — Ты меня очень напугала.
— Это было неприятно, — сказала я.
— Дай-ка я посмотрю, что там с твоим бедром.
Я расстегнула молнию на джинсах; Мануэль с Иоландой ушли впереди и не могли нас видеть.
Присев на корточки, Эрик осмотрел меня. Немного пониже талии, в районе тазовой кости, я оцарапалась, и вздулась приличная шишка. Посмотрев на свой левый рукав, на котором красовалась большая дыра, Эрик оторвал его и наложил на больное место.
— Это поможет тебя защитить, — сказал он. — Белье и джинсы — этого мало.
На какую-то долю секунды он слегка коснулся моего бедра — такая вот мимолетная ласка. Затем, взглянув на меня, подмигнул, поцеловал мне руку, а потом, чуть-чуть прибавив шагу, мы стали нагонять остальных.
И тут мне в голову пришла мысль, неожиданная, но четкая и ясная: я его люблю.
— Ну вот, именно отсюда мы и должны начать поиски, — заявила Иоланда.
Сняв с себя рюкзак, она посмотрела вверх, на деревья, откуда с олимпийским спокойствием взирали на нас рабочие. Один из них, вставлявший трубки в ствол высокого дерева с большим наростом посередине, покрутил пальцем у виска, очевидно, стремясь показать, что у нас не все в порядке с головой. Другой крикнул что-то на языке киче-майя, которого я не знала.
Но Иоланда ответила, между ними состоялась короткая беседа.
— Что он сказал? — спросила я.
— Что мы… как бы это перевести поточнее… — сказала она, в очередной раз нагнувшись, чтобы проверить, на месте ли мачете. — Видишь ли, это очень трудный язык. Ну, во-первых, твою мать он не видел. А во-вторых — дай-ка я проверю, все ли перевела правильно. Всякие там герундии и дифтонги — вещь очень мудреная. Ах да! Он считает, что мы тупые идиоты. Да, именно так. Ту-пы-е идиоты.
— Ох!
— Все это ерунда, — сказал Эрик. — Главное, что именно здесь Тапиа нашел стелу.
— По крайней мере я так думаю, — заметила Иоланда.
— Значит, отсюда и нужно начинать работу, — заключила я. — Надеюсь, что мама пришла к точно такому же выводу и потому начала именно с этого места.
— Может, тут есть какие-нибудь следы? — предположил Эрик.
Увы, ничего похожего на следы поблизости не было.
— Все, наверное, смыло водой, — сказала я. — Но это ничего не значит.
— Возможно, что так, — кивнул Мануэль. — На данной стадии нет смысла искать ее следы. Сейчас мы должны выбрать, в какую сторону идти. На север, на юг, на запад или на восток.
Я стала доставать из своего рюкзака карты, бумаги и дневник; пока я тонула в реке, вода просочилась сквозь пластмассовую обертку и слегка намочила бумаги по краям. Некоторые буквы оказались смазанными, но в целом текст был вполне читаем. Я отобрала страницы, на которых Эрик записал свою расшифровку первого лабиринта, и облокотилась на Мануэля — бедро все же побаливало.
— Здесь сказано, что по трем направлениям мы можем нарваться на неприятности, — сказала я. — «Из тех четырех дорог, которые ты можешь выбрать, три никогда не приведут тебя к сокровищу. Там тебя ждут одни лишь опасности: на первой из них в зимний час кружит водоворот, на второй весной лежит защищающий свое потомство злобный ягуар, на третьей во все времена года раскинулись непролазные топи, и лишь на четвертой, если выберешь правильно, ты найдешь то, что ищешь».
— Мы должны выбрать одно из направлений, и тогда найдем сначала город, а потом драконово дерево. И уж тогда мы должны разгадать второй лабиринт — лабиринт Добродетели.
— Притормози, — сказала Иоланда. — Давай по порядку. Думаю, мы уже догадались, на какой дороге в зимний час кружит водоворот: на той, которая лежит к югу. Так что Жрец отпадает — прошу прошения, Мануэль.
Мануэль кивнул:
— Ты права. Если возможно, я бы предпочел избежать встречи с ягуарами и миновать болота.
— Таким образом, у нас осталось три направления — три действующих лица, — заговорил Эрик. — Дайте мне пару часов, чтобы просмотреть книги и письма. Говорю вам, у меня что-то вертится в голове. Какая-то забытая деталь. Это просто сводит меня с ума.
— У нас просто нет времени, — запротестовала Иоланда. — Если Хуана где-то здесь, она не может ждать.
— Вынуждена согласиться, Эрик, — сказала я.
— Ну, если мы так спешим, — ответил он, — то стоит двинуться на север. Думаю, Хуана пошла именно туда. Я много читал о карликах, в литературе майя они играют весьма важную роль — роль пророков и советников. Такой вариант вполне очевиден — она должна была выбрать именно это направление.
— Прошлой ночью я как раз говорила, что Карлик слишком хитер, — возразила я. — Мама никогда бы ему не поверила. Он шпион! Моя мать наверняка выбрала бы Колдунью.
— Но ведь владелец камня — Король, — сказала Иоланда. — И вообще именно он принес его сюда. Только он мог знать, где находится нефрит, не говоря уж о том, что я много лет изучала эти джунгли и знаю их лучше всех. Камень нужно искать на востоке, ближе к Тикалю. Где Король мог надежнее всего спрятать свое сокровище? В древнем городе — вероятно, это и был его город. И потом — именно там нашли нефрит, включая голубой нефрит. Так что все вполне логично. Хуана должна была это знать.
— Тогда почему же ты никогда раньше там не бывала? — спросила я.
Иоланда скрестила на груди руки.
— Папа был очень упрям, и его так интересовал западный участок, что эта мысль вообще не приходила ему в голову — иногда он не проявлял большой гибкости, особенно когда дело касалось работы… Кроме того, он уже обошел весь запад, поэтому я знаю, что там много трясин. Кстати, я слышала, что в том районе большая кошка напала на какого-то путешественника. И потом, как вы уже, наверное, поняли, джунгли нельзя разделить на какие-то четкие зоны — вот здесь ягуары, а здесь трясины. Мы не должны полагаться только на эти ориентиры.
Мы с Мануэлем и Эриком молча переглянулись.
— Господи, надо же что-то решать! — сказал Мануэль. Отвернувшись, он стал оглядываться по сторонам, пока его взгляд не упал на тех, кто работал на деревьях; его внимание привлек один из рабочих, привязанный к дереву с огромным наростом в середине ствола. Это дерево находилось примерно в трехстах ярдах от нас. — В детстве, когда мы с друзьями расходились во мнениях относительно того, следует всей компании пойти в кино или поиграть в бейсбол, свой спор мы решали, бегая наперегонки.
— Не хочешь же ты сказать… — Я проследила его взгляд.
— Конечно, хочу. Такой способ разрешения споров вполне справедлив. Мы с ребятами выбирали какую-нибудь цель, а побеждал тот, кто добегал до нее первым. — Отец указал на дерево чикле. — Кто первым коснется нароста на этом дереве, тот и решит, в какую сторону идти.
— Кто первым коснется? — переспросила Иоланда.
— Да — первым! А остальные без всяких споров пойдут за ним.
— Я бы с удовольствием, папа, но моя нога… Не могу бегать, сейчас у меня не получится…
— Лола права, Мануэль, это не совсем справедливо, — сказал Эрик, хотя я заметила, что он уже пригнулся, готовый нестись к цели. — Я бегаю быстрее женщин.
Иоланда не стала возражать, вместо этого она быстро пригнулась и вытащила из чехла мачете. Потом откинулась, подняла клинок над головой и кинула так, что мачете пропеллером завертелось в воздухе и вонзилось прямо в нарост.
— Ааа! — вскрикнул сидевший на дереве рабочий.
— Я первой до него дотронулась, — посмотрев на нас, заявила Иоланда.
— Господи!
— Все верно, она дотронулась первой, — выпрямившись, сказал Эрик.
Мачете торчало из ствола, словно меч Артура.
Кивнув, Мануэль искоса взглянул через плечо — туда, где находился восток.
— Иоланда победила.
Мы шли на восток уже больше двух часов — мимо рабочих, которые, сидя на каучуконосах, на своем сложном языке продолжали критиковать наши умственные способности, а потом через совершенно безлюдные районы, где вились плотные стаи насекомых, стояли высоченные красные деревья, а по земле густо расползались густые заросли можжевельника. Белохвостые олени высовывали головы из листьев папоротника, смотрели на нас, а затем снова исчезали.
— До Тикаля отсюда день пути, — сказала Иоланда. — Думаю, дорога, которой когда-то пользовались майя, проходила через этот район. Но, учитывая случавшиеся здесь землетрясения, а потом еще и ураган, сейчас ее невозможно найти.
Деревья стояли стеной, хотя попадались и участки полегче, где гигантские красные деревья лежали на земле, а значит, не было необходимости прорубать себе дорогу. При нашем приближении пившие из маленьких водоемов птицы кетцаль снимались с мест и зелеными стайками улетали прочь. То и дело приходилось перебираться через валявшиеся на земле упругие, мокрые стволы. Почва была неровная и топкая, но Иоланда даже заболоченные участки пересекала быстрым шагом. Время от времени она сверялась с компасом, проверяя, идем ли мы точно на восток, и постоянно подгоняла нас.
— Куда это она нас тащит? — через некоторое время спросил Эрик.
Я оглянулась.
— На восток, как она и говорила. В сторону Тикаля.
— Звучит не слишком многообещающе, — сказал он.
— Не знаю, мой мальчик, мне кажется, Иоланда знает, что делает, — возразил Мануэль. — Не стоит ее недооценивать. Она ведь провела в лесу гораздо больше времени, чем все мы, вместе взятые, прекрасно изучила этот район, а все здешние мифы знает от своего отца.
— Она приложила много усилий, чтобы довести нас до этого места, — согласилась я.
— Это да, — согласился Эрик. — И все же — сколько еще нам предстоит пройти?
— Будем ходить до тех пор, пока не найдем Хуану, — твердо сказал Мануэль. — Или пока нас не съедят ягуары, либо не случится еще что-нибудь из тех ужасов, о которых нас предупреждают эти милые рассказики.
Мануэль был встревожен больше всех. Он по-прежнему шел передо мной, но двигался гораздо медленнее и выглядел больным. Он также сильно потел; раза два я заметила, что у отца дрожат руки.
Подныривая под низко нависшие ветви деревьев, Иоланда легко перепрыгивала через шишковатые корни и поваленные стволы. Ее черная шляпа мелькала далеко впереди, и несколько раз ей приходилось умерять шаг, чтобы мы не слишком отставали.
— И все-таки на восток, — слегка улыбнувшись, сказала она. — Жаль, что с нами нет папы.
Мили через три окружавшая нас растительность стала значительно плотнее, а вскоре мы натолкнулись на чрезвычайно высокий барьер, состоящий из колючего кустарника; Иоланде пришлось вновь достать мачете и прорубать зеленую стену. В результате мы оказались в живом коридоре, где вились вездесущие насекомые и витал специфический резкий запах можжевельника, напоминающий запах джина. Мое бедро продолжало болеть, и периодически приходилось растирать бок, чтобы не сводило мышцы. Мануэль медленно брел впереди, отталкиваясь руками от живой изгороди.
— Понятия не имею, где мы находимся, — пожаловался Эрик.
— А ты иди, и все, — сказала я. — Или хочешь вернуться по собственным следам?
— Да нет, просто меня раздражает, что я не могу понять, куда иду, — сказал он.
— Уже почти пришли, — объявила Иоланда. — Думаю, скоро выйдем на поляну.
И минут через двадцать это действительно произошло.
Заросли можжевельника сменились неким подобием саванны, по краям которой росли тонкие белесые деревья. Поляна заросла цветущими травами, осокой и все тем же папоротником, а также встречавшимися на каждом шагу пурпурными лилиями. В лучах солнца, проникавших сквозь листву деревьев, цветы казались особенно яркими. Посреди всей этой красоты плавно скользили змеи. Стоя на краю поляны, мы ожесточенно отмахивались от мошкары, которой здесь было особенно много. Поднимавшаяся от земли теплая дымка исчезала в полумраке поддеревьями, где чудилось сверкание желтых глаз.
— Что это? — спросил Мануэль, когда мы вплотную подошли к поляне. — По-моему, там что-то урчит.
— Да нет, просто лягушки квакают, — сказала Иоланда.
— А!
— Но там определенно что-то есть, — продолжала она, имея в виду поляну. — Возможно, развалины города. Подходящее место.
— Тогда нам надо искать драконово дерево, — сказала я. — Насколько я помню из перевода, Король бежал из своего безумного города; проскочив мимо драконова дерева, он помчался дальше на восток и там укрылся за еще одним лабиринтом…
— Если мы верим в то, что пишет де ла Куэва, — сказала Иоланда, — то надо искать.
— А ты знаешь, как они выглядят, эти драконовы деревья?
— А ты нет?
— В Лонг-Бич их не так уж много.
— А правда, что комары переносят малярию? — спросил Мануэль.
— Правда, — сказал Эрик.
— И какие-то другие неприятные заболевания?
— Да.
— Ищите дерево с красным соком, — сказала Иоланда.
— Красным соком?
— Этой есть признак драконова дерева, то есть
— Здесь слабый грунт, — посмотрев вниз, заметила Иоланда, и в тот же миг я услышала, как за нами в лесу что-то потрескивает.
— Что, еще один ягуар? — спросила я.
— Что ты делаешь, Иоланда?! — крикнул Эрик.
— Милая девочка, — вмешался Мануэль, — тебе надо вернуться.
— Я серьезно, — сказала я. — Вы что, ничего не слышите?
— Что? — спросил Мануэль.
— Там какой-то шум. Сзади нас!
Тем временем Иоланда продолжала двигаться вперед. Сделав неверный шаг, она поскользнулась и упала, угодив в покрывавшее поляну эластичное вещество, по поверхности которого скользили змеи и стрекозы. Выбравшись из грязи, Иоланда перешла на более твердый участок.
— У меня просто нет слов, настолько это было отвратительно, — сказала она, но не остановилась. — Вам надо быть поосторожнее, ребята.
— А тебе?
— Я-то знаю, что делаю.
Вслед за ней мы осторожно пробирались по этой плюшевой земле, спотыкаясь о лианы и папоротники и обходя длинные узкие полоски грязи, которые при нашем приближении поднимались на дыбы и шипели.
— Ой, змея! — испугалась я.
— Только не трогай ее! — предупредила Иоланда.
— Думаешь, не стоит?
— Ну прямо сюжет из «Нэшнл джиографик»! — сказал Эрик. — Я так взволнован, что готов прямо-таки визжать от восторга — поверьте, нисколько не преувеличиваю.
— Наверное, нам надо изменить направление, — сказал Мануэль.
Он был метрах в десяти от нас, ближе к Иоланде и соответственно к середине поляны. Но тут он оглянулся назад и внезапно умолк.
Иоланда посмотрела в том же направлении, и ее лицо сразу окаменело.
— Там что, какое-то животное? — спросила я и неожиданно споткнулась.
Справа от меня Эрик угодил ногой в трясину. Стоя по колено в грязи, я нагнулась, чтобы ощупать руками грунт. Участок слева от меня казался довольно ненадежным.
— Что, топь? — спросил Эрик. — Здесь повсюду глубокие карманы.
— Господи Иисусе! — сказала Иоланда. — Убирайся отсюда!
Я обернулась к группе чахлых деревьев, от которой мы начинали свой путь по поляне.
За мной, словно отвратительное привидение, стоял лейтенант Эстрада.
Он был весь в крови, правую руку покрывали царапины, из ран на землю капала темная кровь. Он стоял так близко, что я могла отчетливо разглядеть багровый шрам. А левой, неповрежденной рукой он сжимал пистолет.
— Так вот кто застрелил ягуара! — выдохнула я. — Он следил за нами — это его шаги мы слышали.
— Того зверя я не ловил — это он меня поймал. — Эстрада поднял вверх поврежденную руку. — А вот вы передвигаетесь куда медленнее кошки — не правда ли, де ла Роса? — сверкнув глазами на Иоланду, усмехнулся он.
— Я тоже двигаюсь не так быстро! — не своим голосом прошипела я. — Но это не значит, что я не умею царапаться.
— Не лезьте в это дело, — сказал Эстрада.
— Мужик, не впутывай сюда женщин! — предупредил Эрик. — Разберемся между собой.
— Ты меня не интересуешь, — повернулся к нему Эстрада. Пистолет — черный, с длинным дулом и изящной рукояткой — он прижимал к груди; мне оружие казалось чем-то сюрреалистическим — до сих пор я никогда не видела пистолет без кобуры. Палец Эстрада держал на спусковом крючке. — Сюда я пришел за ней. Я иду по вашим следам уже много дней. Я просто хочу с ней поговорить.
Я протянула руку к оружию, но здоровяк ловко уклонился и направился к Иоланде. Повернувшись, та бросилась к середине поляны, Эстрада за ней. За ними нетвердой походкой двигался Мануэль; вскоре он выбрался на твердый участок, уступом обрывавшийся к узкой полоске, на которой, покачиваясь, стояли Эстрада и Иоланда.
— Я сделаю тебе больно, — предупредила она Эстраду и потянулась за ножом. — Клянусь Богом, я не позволю тебе уйти отсюда просто так. — Она уже держала в руках мачете.
— Почему твой отец заложил эту бомбу? — спросил Эстрада. — Это все, что я хочу знать.
— Ты убийца!
— Я не был убийцей, до этого.
Они стояли шагах в десяти друг от друга, в самом центре поляны, окутанные туманом и озаренные неверным светом. Я смотрела на них разинув рот. Вдруг оба задергались и, вскинув руки, одновременно глянули вниз.
— Иоланда! — крикнул Мануэль. — Не двигайся!
С того места, где стояли мы с Эриком — оттуда до Иоланды, Эстрады и Мануэля было шагов пятьдесят, — мы не сразу разглядели, что происходит. Все болото вокруг было усеяно золотистыми блестками; потревоженные нашими шагами, некоторые из них выпирали наверх, словно яичный белок. Лишь через несколько мгновений мы заметили, что ноги Иоланды и Эстрады с устрашающей скоростью уходят вниз, и поняли, что они попали в трясину.
Оба пытались выбраться на противоположные края ямы, и оба увязли уже по колено.
— Я сейчас утону, — сказала Иоланда. Рюкзак тянул ее на дно, к тому же она все еще сжимала в руке мачете. — Лола, я тону.
— Нет, ты не утонешь!
Увы, мы с Эриком были еще слишком далеко от нее.
— Мы должны им помочь! — в отчаянии крикнула я.
Он кивнул.
— Пошли.
— Не подходите! — Иоланда швырнула мачете на край ямы.
— Она права, — сказал Мануэль. — Стойте на месте! Здесь полно ям.
Переглянувшись, мы с Эриком все же стали пробираться к середине поляны.
— Скорей, скорей, скорей! — подгоняла я. — У нее всего несколько минут!
Впереди Эстрада свободной рукой греб, пытаясь выбраться; свой пистолет он так и не бросил.
— Сними рюкзак! — крикнул мой отец.
Избавившись от рюкзака, Иоланда положила его перед собой. Эстрада бился в трясине, все быстрее утопая. Когда он попытался то ли выплыть, то ли выползти из ямы, пистолет выпал у него из рук; наполовину погрузившись в грязь, оружие все еще поблескивало на солнце.
Эстрада и Иоланда, ушедшие в болото уже по пояс, пристально посмотрели друг на друга, потом оба взглянули на пистолет.
— Это все облегчает, не правда ли? — хриплым голосом спросил Эстрада.
— О, я это сделаю без труда, — ответила она. — Я прекрасно знаю, что ты натворил!
— Иоланда, спасайся! — крикнула я.
Мануэль весь покрылся потом, лицо его стало бледным, как подушка; нагнувшись, он сбросил с себя рюкзак и стал очень быстро вытаскивать оттуда гамак.
Желая добраться до пистолета, рукоятка которого все еще торчала из грязи, Иоланда и Эстрада рванулись вперед, но их движения были невероятно медленными. С каждым яростным рывком они подавались вперед лишь на считанные миллиметры — и увязали все глубже и глубже. Их руки лихорадочно двигались, но соперники оставались практически на том же месте — не считая того, что постепенно погружались в топь. Лежавший рядом с Иоландой рюкзак уже исчез в пучине.
— Иоланда, не двигайся! — крикнул Эрик.
Но она продолжала изо всех сил рваться вперед; руки соперников шлепали по грязи совсем рядом с пистолетом. И тут Иоланда, которой все же удалось первой схватиться за рукоятку, подняла оружие вверх и прицелилась в голову Эстрады. Посмотрев на нее, тот вздрогнул и закрыл глаза.
Иоланда нажала на спусковой крючок, но ничего не произошло — патронник был забит грязью.
— Ааа! — сказал Эстрада. Он открыл глаза, и его шрам стал белым, как бумага. — Выбирайся, если сможешь. Я все равно умру здесь.
Он погрузился в трясину уже по грудь, Иоланда — по талию.
— Ты действительно хотел меня убить? — отчаянно хватая ртом воздух, допытывалась она.
— Не знаю, — ответил он. Слезы текли по его лицу.
— Иоланда, перестань разговаривать и расслабься! — скомандовал Мануэль.
Постепенно продвигаясь вперед, мы с Эриком уже почти достигли края ямы, где стоял отец. Я видела, что Мануэль дрожит, руки и ноги плохо его слушались, на лице плясала натянутая улыбка; колени его вдруг подогнулись, и он рухнул в грязь, под тяжестью рюкзака опрокинувшись на бок. Чуть слышным голосом Мануэль начал ругать себя за трусость, прибегая к выражениям, которых я от него никогда до сих пор не слышала. Иоланда не говорила ничего. Молчали и мы с Эриком. И тут все еще находившийся на твердой почве Мануэль совершил над собой усилие и, плача и ругаясь, принялся разворачивать гамак. Вид у него был ужасный, лицо перекошено. Тем не менее, упершись руками в землю, он заставил себя встать и швырнул гамак в сторону Иоланды.
— Хватайся! — крикнул Мануэль.
Когда мы с Эриком оказались возле Мануэля, тот бросил гамак еще раз и снова промахнулся. Он больше не дрожал. Мануэль бросил гамак снова, Иоланда скользкими пальцами ухватилась за веревки. Рот ее был широко раскрыт, челюсть мелко дрожала.
— Живее! — крикнул Эрик.
Она продела пальцы в отверстия гамака, который уже и сам постепенно исчезал в трясине.
Втроем мы начали тянуть. В этом деле гамаки не столь эффективны, как веревка, так как более эластичны, но мы не уступали, и постепенно Иоланда выбралась, заскользила по поверхности болота. Эстрада пристально смотрел на нас; лицо его было белым как мел. Но когда Иоланда была уже возле самого берега, она вдруг протянула руку в сторону Эстрады. Она ничего не говорила, оба молча смотрели друг на друга.
— Выбирайся! — крикнула я.
Она по-прежнему не сводила глаз со своего врага. Эстрада ушел в топь еще глубже, но его лицо перестало дергаться.
— Ты не понимаешь, — сказал он.
Она вздрогнула.
— Эстрада!
Он молча смотрел на нее широко раскрытыми глазами.
— Эстрада!
И тут лейтенант неожиданно подался вверх. Сначала мы не поняли, что он делает, а потом, когда осознали, что происходит, с ужасом смотрели, как он головой вперед ныряет в пучину. Какой-то миг на поверхности еще была видна его спина, потом исчезла и она.
Над трясиной воцарилась мертвая тишина; несколько мгновений ее поверхность колебалась, затем все успокоилось.
— Тащите ее дальше! — крикнул Мануэль.
Мы тянули до тех пор, пока Иоланда не оказалась вне опасности. Схватив ее за талию, Эрик помог Иоланде вылезти на твердую почву.
Мы все были с ног до головы покрыты тиной, водорослями и какими-то семенами. Мануэль совершенно выбился из сил. Иоланда, сгорбившись, стояла между нами, вода текла с нее ручьями. В конце концов она принялась оттирать въевшуюся грязь, но дело шло неважно. Ее глаза были широко раскрыты, но она явно была где-то далеко.
— Что он имел в виду, когда сказал, что я не понимаю? — вдруг спросила она.
— Не знаю, милая, — сказала я.
— Что он имел в виду?
— Не могу сказать.
— Он псих, — вмешался Эрик. — Убийца.
— Не уверена, — сказала Иоланда.
Эрик плотно прикрыл веки.
— Господи, век бы мне этого не видеть.
— Что ты хотела сделать? — обняв Иоланду, спросила я.
Мануэль провел рукой по голове.
— Почему ты к нему дернулась? Мы чуть было тебя не упустили.
Она посмотрела на меня сквозь сетку рассыпавшихся по лицу волос.
— Я пыталась спасти его, Лола, — сказала она. — Хотела спасти ему жизнь.
И, прижавшись щекой к моей груди, начала плакать.
Прошло немало времени, прежде чем мы пришли в себя, выбрались из болота и двинулись назад по коридору, прорубленному в зарослях можжевельника. Каждый был погружен в себя, переживая ту трагедию, которая только что произошла на наших глазах. Понадобилось совсем немного слов, чтобы выяснить всеобщее мнение — на восток идти не следует.
— Это была ошибка, — признала Иоланда, когда мы бок о бок пробирались с ней через кустарник. — Если бы отец остался жив, я бы сказала ему, что он был прав, когда отказывался идти на восток.
— Ох, Иоланда!
— Ну, это уже не имеет значения. Что сейчас имеет значение — так это поиски твоей матери. И теперь мы знаем, что здесь ее наверняка нет.
— С тобой все в порядке?
— Нет, не все. — Она покачала головой и на несколько секунд замолчала; мы по-прежнему пробирались по лесу в сторону реки Саклук. — Со мной не все в порядке. Я сама не понимаю, почему пыталась ему помочь — я имею в виду Эстраду. — Она откашлялась. — Но я и сейчас хотела бы его спасти…
— Мне очень жаль.
— Это могло кончиться и по-другому. Все могло кончиться хорошо.
Я взяла ее за руку.
— Скажи мне, что все могло выйти по-другому! — настаивала она.
— Все могло выйти по-другому, — повторила я.
Она кивнула, и дальше, до самой реки, мы шагали молча. Стало жарко, рабочие куда-то исчезли. Помывшись в реке, мы устроились на солнышке, чтобы просохнуть, но влажность была слишком высока, к тому же комары продолжали нас преследовать. Мануэль закрыл глаза и заявил, что пережил шок, которого ему хватит на десять жизней, и теперь ему необходима тишина. Эрик сидел на берегу, а мы с Иоландой мыли волосы и вычесывали грязь. Достав из моего рюкзака бумаги, Эрик начал их просматривать.
Сразу после трех часов пополудни он наконец нашел нужный отрывок из фон Гумбольдта.
— Вот оно! — Он подошел к нам, держа в руках потрепанный, мокрый экземпляр «Путешествия».
— Что? — спросила я.
— Тот параграф, который сводил меня с ума. Там, где фон Гумбольдт описывает, как он путешествовал по джунглям, когда искал… ну, то, что считал магнитом. Это раздел, где он пишет о проводнике — рабе по имени Гомес.
— Там ничего толком нельзя прочитать, — сказала я.
— Я разберу, — возразил он.
— И что же там говорится? — спросила Иоланда.
Даже Мануэль открыл глаза.
Вот что прочитал Эрик в книге фон Гумбольдта:
И вот, когда мы уже решили, что сии дурные предзнаменования ставят под угрозу цель нашего путешествия, Гомес, вытерев со лба пот и снова нам улыбнувшись, попытался подбодрить нас следующим, весьма загадочным, восклицанием.
— Не беспокойтесь, мы не заблудились, — сказал Гомес. — По моим расчетам, мы должны лишь следовать за Карликом.
— За кем? — недоуменно спросил я.
— За Карликом.
— Должно быть, это оно и есть, — сказал Эрик. — Помните — речь идет о направлении, которого они тогда придерживались, чтобы попасть в голубой город. А Гомес указывал им путь.
— Путь Карлика, — сказала я.
— Тогда это имеет смысл, если здесь вообще есть хоть какой-то смысл, — сказала Иоланда. Отобранную у Эрика книгу она держала обеими руками и сейчас водила пальцем по рваному переплету. — Я была на западе, мы вместе были на юге, а только что пытались идти на восток. С таким же успехом можем двинуться на север.
— Звучит не слишком многообещающе, — сказала я.
Она слегка улыбнулась, но ничего не ответила.
— Может, переночуем здесь? — спросила я. — По-моему, мы слишком устали, чтобы сегодня еще делать что-то. Да и бедро сильно болит.
Она задумчиво потерла подбородок.
— Я утопила всю провизию, которую несла…
— Так что мы не должны терять времени, — закончил за нее Мануэль.
Иоланда кивнула.
— А кроме того, я просто не хочу больше тянуть. Хочу найти твою маму и поскорее вернуться домой.
— Я тоже, — сказала я.
— Согласен! — откликнулся Эрик.
— Я очень беспокоюсь за Хуану, — сказал Мануэль. — Это место меня пугает все больше и больше.
— Но ты уже не дрожишь, — сказала я.
— Да, — ответил он, разглядывая свои руки.
Но как ни странно, никто из нас так и не сдвинулся с места, словно всех сразу охватила ужасная слабость. Усевшись полукругом, мы молча слушали птичий щебет и шепот легкого ветерка. Пора было идти, а до этого требовалось одеться и снова уложить вещи, чтобы потом с того же самого места вновь тронуться на поиски нефрита в последнем из оставшихся направлений.
Тем не менее мы очень, очень долго просто сидели.
Причина апатии, думаю, заключалась в том, что подсознательно мы уверились, будто все усилия бесполезны. К этому моменту не только Мануэль, но и все остальные сильно устали и изнервничались. За час мы обменялись лишь несколькими словами, но, я думаю, каждый сомневался, что мы сможем когда-нибудь найти маму.
Время шло, и та надежда, которая переполняла меня, когда мы лежали в гамаке с Эриком, постепенно таяла. Я больше не чувствовала близость мамы. Даже если она действительно была в джунглях, думала я, велика вероятность того, что она уже умерла, как та женщина во Флоресе. Или, как тот ужасный военный, утонула в болоте. Одиннадцать дней от нее не было никаких известий.
Я почувствовала, как меня охватывает холодное чувство безнадежности, но мысль о тщетности поисков тут же заставила вскочить на ноги; она была слишком страшна, чтобы оказаться правдой. Логика меня не волновала. Вполне возможно, что мама жива, и, значит, время не ждет.
Я встала и надела рюкзак.
— Пойдемте, — сказала я. — Надо идти за ней. Сейчас же!
Мы шли на север. Местность была такой же дикой, как и та, где мы побывали раньше. Прорубаясь сквозь кусты, густо осыпанные кроваво-красными цветами, Иоланда вовсю размахивала мачете. За рощицей каучуконосов мы обнаружили поваленные красные деревья и болота, кишащие бабочками и желтоклювыми птицами. Деревья протягивали к нам свои ветви, похожие на одетые в гладкий шифон элегантные руки танцоров.
Бедро болело так сильно, что я забеспокоилась, как бы травма не причинила мне в будущем больших неприятностей. Черная шляпа Иоланды по-прежнему мелькала впереди, за ней виднелась маленькая голова Мануэля. Эрик размеренно ступал за мной. Навстречу попадались огромные папоротники, зелеными шпилями тянувшиеся вверх; обувь чавкала в густой грязи. По сторонам тропинки валялись скошенные Иоландой растения, а заросли впереди становились все гуще; на каждом широком глянцевом листе красного дерева мог бы свободно уместиться трехлетний ребенок. Время от времени попадались и полянки, на которых ураган словно выщипал растения и смел в аккуратные кучки.
А мы все шагали и шагали. Миновал еще час, и пробивавшиеся сквозь кроны деревьев солнечные лучи стали угасать. Примерно в шесть часов вечера Мануэль остановился.
— Стойте! — И он уселся прямо на землю.
— Мы не можем идти дальше, — сказал Эрик. — По крайней мере сегодня.
— Ну, не знаю. — Иоланда покачала головой. — Тогда я вообще не понимаю, что мы здесь делаем.
— Мы пойдем дальше, — сказала я. — И будем идти до тех пор, пока не найдем мою мать.
Никто ничего не ответил. Прошла минута, вторая; Эрик с Иоландой переглянулись и уставились куда-то вверх.
— Мне просто нужно с минуту отдохнуть. — Мануэль уткнулся лицом в колени.
Я тоже присела. Больное бедро меня просто убивало.
В полном молчании мы провели так минут двадцать; за это время Эрик снова меня перевязал.
— Может, здесь и остановимся? — наконец спросил он.
Я покачала головой:
— Нет. Еще светло.
— Мануэль не может идти.
— Мануэль может идти, и ему не нравится, когда о нем говорят в третьем лице, — сказал Мануэль. — Лола права. Давайте пройдем еще немного — пока светло.
— К старости вы становитесь упрямым, — улыбнулась Иоланда.
— Ну да, так и есть.
Сейчас она выглядела гораздо лучше, чем несколько часов назад. Взяв Мануэля за руку, она помогла ему встать, и они вместе двинулись в путь, прорубаясь сквозь заросли можжевельника и папоротников.
На сей раз, однако, мне никак не удавалось оторваться от земли. Эрик практически поднял меня на ноги, и мы пошли за ними.
На лес опустились густые сумерки. Заросли обступили нас, словно стены лабиринта, то описывая круг, то делая зигзаг, то заканчиваясь тупиком, сквозь который приходилось пробиваться с помощью фонариков и мачете. Из туманной дымки выглядывали оранжево-красные и лимонно-желтые цветы бромелий, их листья были острее ножа. За очередной рощицей оказался завал из красных деревьев. Еще дальше ураган полностью расчистил участок леса, содрав не только траву и кусты, но и слой почвы; на этом оголенном пространстве возвышался, однако, какой-то холмик и как будто виднелось несколько камней.
Иоланда, Мануэль и Эрик остановились.
— Вот это да! — воскликнула Иоланда. — Ничего себе!
— Подождите, — волнуясь, сказал Эрик. — Не спешите.
— Нет, вы только посмотрите! — подхватил Мануэль. — Ведь это курган. Могильный холм — на такой же Модслей в свое время наткнулся в Куиригуа!
Я не знала, о чем они говорят, и не понимала, на что смотрят; я вообще не понимала, где нахожусь. В 1800-х годах фон Гумбольдт, пройдя путем Карлика, так описывал голубой город Старшего брата: «Перед нашими глазами вырос высокий, полуразрушенный, фантастический голубой город со своими шпилями и башнями, с огромными, изъеденными временем бастионами, ныне погребенными под слоем грязи и ила». Если это был он, то за прошедшие годы город почти полностью утонул в болотах, поскольку сейчас над поверхностью земли выступали лишь камни, усыпанные обломками упавших деревьев. В сгущающихся сумерках мы вышли на поляну; над нашими головами громко кричали какие-то животные. Воздух был тяжелый, горячий и очень влажный.
Иоланда уже сидела на корточках возле одного из камней, и ее лицо сияло радостью искателя приключений, усилия которого наконец увенчались успехом.
— Вот оно! — воскликнула она, осветив камень своим фонариком. — Здесь высечена надпись!
Все мы склонились к выступавшим из почвы древним камням. Некоторые оказались слишком крупными, чтобы их выкапывать, и когда мы отбросили в сторону как можно больше грязи, то обнажилась плоская плита из базальта. Черпая воду из луж, мы начали обливать ею камень.
— Смотрите, смотрите, смотрите! — надрывался Эрик. — На нем… на нем следы обработки! Это сделано руками человека.
— Но что это?
— Пока не могу сказать.
— Это оно! То, что он искал. — Несомненно, Иоланда говорила о своем отце.
— Это фундамент, — сказал Эрик. — Похоже на фундамент храма — вроде тех, что в Тикале и Куиригуа.
— Может это быть частью города?
— Я бы сказал, что да.
— Не могу поверить! — твердила Иоланда.
— Думаю, это напоминает классический период майя, — сказал Эрик.
— Тогда где же она?! — крикнула я.
Эрик поднял на меня взгляд. Мануэль уже стоял на дальнем краю поляны, зачем-то всматриваясь в фиолетовые сумерки. Припав к земле, Иоланда лила воду на камни и счищала пальцами грязь до тех пор, пока не высвободила еще несколько секций каменного фундамента. Стройные геометрические формы выделялись на мокрой земле, образуя четкие прямоугольники и квадраты. Благодаря титаническим усилиям Иоланды из-под земли проступали все новые и новые детали каменной конструкции. Вертикальные линии были настолько аккуратными, что найденные глыбы никак не могли относиться к числу творений природы; наклонные поверхности переходили в резную каменную лестницу; за нею лежала упавшая колонна, каждый сантиметр которой был покрыт изящными изображениями цветов, жрецов, женщин и солнца, словами и звездами.
— Этот фундамент простирается очень далеко — насколько хватает глаз! — оторвавшись от своего занятия, воскликнула Иоланда. — Он может уходить в лес на многие мили — там, под болотом, возможно, целый дворец! Скорее всего Эрик прав, думаю — это и в самом деле классический период. Хотя, конечно, сначала надо прочитать иероглифы, пока рано судить. И потом… — Она огляделась по сторонам. — Это базальт. Но кажется, облицован кусками нефрита. Чтобы убедиться наверняка, нужно все проверить.
— Хочешь сказать, что мы нашли развалины города? — начала я.
— Да, верно.
— Тогда где же она? — в отчаянии спросила я. — Мама должна быть где-то здесь — ты видишь какие-нибудь следы?
Мы все огляделись, но если в последние дни здесь кто-то и ходил, то мягкая грязь не сохранила ни следа.
— Ладно, — сказал Эрик. — Сейчас нам нужно найти то дерево, не так ли?
— Так, — кивнула я. — Драконово дерево. Мама тоже должна была его искать. А потом она должна была разгадать эту… загадку.
— Второй лабиринт.
— Да.
— Ну… и на что похоже драконово дерево? — спросил Эрик.
— Я уже говорила, — сказала Иоланда. — У него красный сок. Вот почему оно так называется. Люди считали, что это кровь, а драконы — тоже люди, проклятые колдуньями и превращенные в деревья.
— Тут вокруг сплошные деревья. Помоги мне найти то, что нужно! — попросила я.
Иоланда встала:
— Хорошо. Вот что мы здесь имеем…
Но Мануэль подумал об этом раньше нас. Он уже стоял на восточном краю поляны, возле какого-то дерева, надломленного ураганом.
— Вот оно, — тихо сказал он. — Я его уже нашел.
— Там есть какие-нибудь следы? — подойдя к нему, спросила я. — Вообще хоть что-нибудь?
— По крайней мере я ничего не вижу.
— У него и вправду красный сок, — сказал Эрик, глядя на сломанное дерево. Коснувшись коры, его пальцы стали темно-красными.
Иоланда прижала руки к сердцу:
— Это значит… значит, что мы можем найти…
— Камень? — сказал Мануэль.
— Хуану, — неуверенно произнесла Иоланда.
Мануэль кивнул:
— Возможно, она нашла его первой.
Это предложение было встречено тревожным молчанием. Мы стояли, не глядя друг на друга; я боялась увидеть выражение их лиц.
— Меня это нисколько бы не удивило, — неожиданно заявил Эрик.
Откинув назад голову, он несколько раз громко позвал мою мать по имени. Я присоединилась к нему; вдвоем мы расхаживали по земле и кричали: «Хуана, Хуана!». Потом к нам присоединился Мануэль. Потом Иоланда.
Мы не дождались ответа, не считая криков птиц.
Присев на поваленный ствол, я сняла рюкзак и схватилась за бедро, которое сильно ныло и как будто жгло.
— Лола! — позвала Иоланда. — Как у тебя дела?
Я не ответила.
— Лола!
— Со мной все прекрасно, — сказала я. — Давайте сделаем следующий шаг. Нужно определить, в каком направлении двигаться дальше.
— Пора разгадывать лабиринт Добродетели, — договорил Эрик.
— Да, — согласилась я.
Я вытащила из рюкзака бумаги и дневник, которые для сохранности завернула в два слоя полиэтилена. Тем не менее ксерокопии все же сильно пострадали от воды: странички слиплись, а часть текста просто смыло. Пролистав бумаги, я нашла тот раздел писем де ла Куэвы, который искала. На расшифровку пострадавшего текста ушло некоторое время, но, мобилизовав свою память, я процитировала следующее:
…он бежал из своего безумного города. Проскочив мимо драконова дерева, помчался дальше на восток и там укрылся в еще одном лабиринте, порожденном его собственным хитроумием, который он назвал лабиринтом Добродетели.
Что же представляла собой эта безумная головоломка?
Всего лишь загадку:
Когда я закончила чтение, все слушатели в недоумении молчали.
— Ну, кто-нибудь понимает, что это значит? — спросила я.
— Дайте подумать, — сказала Иоланда. — Нет, не знаю. Мануэль?
— У меня нет никаких соображений, — отозвался он. — Ну-ка, давайте посмотрим — «труднейшую дорогу одолеть». Три последних дня мы как раз этим и занимались.
— «Тяжелейший путь пройти», — процитировал Эрик. — Возможно, это означает, что мы должны вернуться назад, поскольку для меня тяжелее ничего нет. Или сделать круг, или спуститься в ад, как в лабиринт, по которому прошел Одиссей. А может, это прямая линия. У греков была теория о лабиринте, составленном из одной непрерывной вертикали.
— Одиссей, греки! — язвительно проговорила Иоланда. — К майя греки не имеют никакого отношения.
— Я просто размышляю вслух.
— Не надо цепляться к словам, — сказал Мануэль. — Мальчик старается.
— Я просто хочу, чтобы наше внимание не рассеивалось, — уточнила Иоланда.
— И помните, — сказала я, — мы должны не только разгадать эту загадку, но и догадаться, как именно решила ее моя мать.
— Ты права, — сказала Иоланда. — Хуана когда-нибудь говорила с тобой об этом?
— Никогда.
— А вы, Мануэль? У вас есть какие-нибудь теории?
— Нет, дорогая, пока нет. Но мне бы хотелось, чтобы вы поторопились с разгадкой, а то уже скоро совсем стемнеет.
Но мы так и не смогли поторопиться с разгадкой, поскольку не имели никакого представления, что нужно делать.
Долго-долго сидели мы в лесу в окружении древних камней, сломанных кровоточащих деревьев и духов древних богов и жрецов и думали, думали…
— А Хуана ничего не писала об этом в своем дневнике? — наконец спросила Иоланда.
Вокруг стеной стояли джунгли; воздух, хотя и был все еще влажным, уже не казался таким обжигающе горячим. Надвигалась ночь.
— Нет, — сказала я. — Там речь идет в основном о стеле. Думаю, она посвятила этому только одно замечание… хотя там не совсем… ну…
— А давайте послушаем, — предложил Мануэль.
Порывшись в своем рюкзаке, я извлекла грязную, изрядно промокшую книжку в розоватой обложке. Открыв ее, я обнаружила, что страницы слиплись, а в некоторых местах вместо слов красовались синие кляксы.
— Ты можешь это прочесть?
— Думаю, да, — сказала я. — Мама вот что написала…
Я перелистала дневник, напоминавший брошенный в воду розовый бутон. Со страницами нужно было обращаться очень бережно. В конце концов я все же нашла нужное место и прочла вслух то, что написала моя мать, когда расшифровала стелу и собиралась идти на север:
— «25 октября. Прежде всего нужно будет использовать в качестве карты лабиринт Обмана. Если я сумею добраться до города, то, в соответствии с записями, на втором этапе придется отыскать драконово дерево. Что же касается второго лабиринта, то, я думаю, он достаточно прост».
— «Что же касается второго лабиринта, то, я думаю, он достаточно прост», — медленно повторила Иоланда.
— Кажется, она довольно быстро разобралась, что к чему, — сказал красный от смущения Эрик. — А ведь там нет ничего простого.
Тут я засмеялась; Иоланда и Мануэль последовали моему примеру.
— Я весьма удивлен, что ты не требуешь признания своих заслуг! — радостно воскликнул Мануэль. — Насколько я понимаю, это вовсе не похоже на тебя, мой мальчик, — мне кажется, ты не привык отказываться от заслуженной славы.
— Что? О чем это вы говорите?
Исцарапанное лицо Иоланды мигом преобразилось; она улыбнулась, а затем дружески похлопала Эрика по плечу.
— Господи, да что ж это такое? — удивился он.
— Вероятно, ты все-таки не клоун, — сказала она. — Знай, что с моей стороны это очень ценный комплимент.
— Точно, — подтвердила я.
— И что же я такого сделал, чтобы заслужить подобную похвалу?
— Всего лишь решил загадку.
— Не надо меня злить.
— Да нет же — решил! — воскликнула я. — Вспомни греков! Лабиринт, состоящий из прямой.
И тут до него наконец дошло.
— Ну конечно, решил! Да! Я просто гений!
— Не будем заходить так далеко, — сказала Иоланда. — Но все равно получилось неплохо — теперь это очевидно. Тяжелейший путь пройти, труднейшую дорогу одолеть — для этого нужно идти по прямой. В точности как ты сказал.
— Стезей добродетели, — ввернула я.
— Ну да, это ведь и названо лабиринтом Добродетели, — сказал Мануэль. — Добродетельный человек избегает кривых дорожек и никогда не сворачивает с избранного пути. Именно так мы и пойдем — дальше на восток.
Эрик был до того счастлив, что мы похвалили его еще немного, причем нашу неприкрытую лесть он принимал с большим достоинством. Потом все встали, собрали снаряжение и вышли на финишную прямую.
Мне, однако, приходилось тяжелее остальных.
Бедро уже болело меньше, но это было не очень хорошим признаком, поскольку нога плохо слушалась. По дороге к тому месту, где был якобы спрятан нефрит, левую ногу мне то и дело приходилось переставлять с помощью рук.
Тем не менее я не отставала от друзей. Все вместе мы прошли еще милю, пока не наткнулись на пещеру.
К северу от реки Саклук, к востоку от пресловутого драконова дерева, в центре биосферного заповедника майя в склоне холма есть небольшая пещера.
Ее не так уж легко заметить, особенно в почти полной темноте — если только в вашей компании нет экспертов по архитектуре и топографии майя. Ну, это на тот случай, если вы не знаете, как должна выглядеть древняя пещера.
Углубление для гробницы в склоне холма некогда вырыли вручную. Древние майя считали священными пещеры, колодцы и подводные реки — то были промежуточные зоны, где мир живых сообщался с преисподней.
Склоны холма густо покрывала трава, в том числе заячья капуста и камнеломка. Бледный свет наших фонариков озарял цветки с крошечными белыми и желтыми лепестками. У темного входа вились разноцветные птицы.
— Дошли! — выдохнула Иоланда. — Дошли.
Не смея позвать маму, я вообще ничего не говорила, только все крепче сжимала фонарик.
В пещеру я вступила первой.
Луч ярко осветил пещеру, размеры которой я сразу не смогла оценить; она тянулась гораздо дальше, чем могло показаться снаружи, хотя проход был довольно узким. На дне стояла вода, доходившая мне до лодыжек; обведя лучом фонаря окружающее пространство, я увидела, что дно пещеры понижается.
Мы двинулись вперед, сквозь известковые залы, где гулко капала вода; фонари горели, словно маяки, их лучи выхватывали сталактиты. На стенах виднелись темно-красные иероглифы в форме драконов и горбунов, которые я даже не пыталась прочитать. В расщелинах сверкали золотом жилы пирита и светились красные глаза ящериц и летучих мышей. Где-то что-то хлопало, слышался плеск воды. Нагнувшись, я стала протискиваться в узкий туннель. Здесь приходилось продвигаться на ощупь, так как не хватало места, чтобы манипулировать фонариком. Бедро сильно болело, я даже упала в воду прежде, чем Эрик успел подхватить меня сзади.
Тем не менее большую часть пути я прошла самостоятельно. Воздух был спертый. Я слышала шумное дыхание своих товарищей и шлепанье их ног, слышала, как поскользнулся Мануэль и как упала Иоланда. Вскоре мы достигли еще одного очень низкого и чрезвычайно темного прохода.
Пройдя его до конца, я смогла выпрямиться во весь рост.
Провела перед собой лучом фонарика и поняла, что нахожусь в просторном помещении; на одной из стен были полувыцветшие надписи. К середине зала пол поднимался, там было сухо и стоял большой продолговатый предмет. Это был массивный кусок обработанного голубого нефрита — прямоугольной формы и такой чистый, что, когда я направила на него луч фонарика, камень ответил сияющим фонтаном кобальтовой сини. Вырезанные на камне изображения отбрасывали на стену голубые и темно-синие тени, на поверхности дрожали звезды, завитки и полумесяцы. Поверхность самого камня, как и стела Флорес, испещренного изящными иероглифами в виде богов и воинов, переливалась различными оттенками бирюзы и опала, синевой павлиньих перьев и темными прожилками абсолютного индиго. Под этой изменчивой каменной «кожей» ровно горел глубокий, идеальный, немыслимый синий цвет — сочный и яркий.
Кроме этого, там было кое-что еще. Этот длинный граненый нефрит не слишком напоминал сказочный камень из перевода де ла Куэвы. Он вообще не был монолитом, скорее представлял собой продолговатый ящик, в котором что-то находилось.
Когда же я шагнула вперед, не понимая, что передо мной, то вдруг увидела лежавшую рядом с этим ящиком изможденную женскую фигуру.
Женщина оперлась на локти, и на ее щеку упала мокрая прядь серебристых волос. В свете фонарика черные глаза моей матери сверкали, словно совиные. Резкие очертания ее скул отчетливо выделялись на фоне окружающей темноты. Мелкие морщинки вокруг глаз и рта переходили в резкие складки, нос, казалось, стал еще острее. Возле левого виска виднелся громадный синяк, на шее — пятна грязи. Губы двигались, но никаких звуков она не издавала. Белая рубашка и джинсы промокли насквозь, обувь она сняла, правая нога, вероятно, вывихнутая или сломанная, была как-то неестественно вывернута.
Я бросилась вперед. Сердце в груди бухало как церковный колокол.
— Мама! Мама! Мама! Мама! Мама!
Я обхватила ее руками, она уткнулась лицом мне в плечо.
Я продолжала звать ее по имени, но теперь рядом с нами появился плакавший навзрыд Мануэль и Эрик с Иоландой.
— Да, — наконец сказала мама. — Мы опять вместе, мое Чудо. Моя милая!
— Мама! — сказала я. — Ой, мама!
Я водила руками по ее рукам и плечам, ощупывала ее ноги — искала раны, все это время не переставая ее обнимать.
Прошло не так уж мало времени, прежде чем я все же отпустила маму, чтобы другие тоже смогли к ней подойти и она, наконец, смогла заговорить.
— Я нашла, — слабым голосом сказала она. — Мануэль!
— Да, Хуана! — нагнувшись к ней, сказал он.
— Я нашла, — вздохнув, повторила она.
— Да.
Она снова взглянула на меня.
— Нашла то, что искал он.
Я кивнула.
— То, что искал Томас де ла Роса.
— Да, дорогая.
Сзади меня Иоланда издала какой-то странный звук.
— Как же ты шла? И почему потерялась?
— Не смогла выбраться отсюда, — ответила она. — Были… некоторые проблемы с погодой. Дождь шел примерно пять дней, я попала в этот потоп и все себе испортила. Видишь, что с ногой? К тому же я утопила в болоте рюкзак. В конце концов я попала сюда, но, когда это случилось, у меня остался один фонарик, а из питья только дождевая вода. Я очень устала, поэтому сидела здесь и… ждала. — Она сглотнула. — И вот вы пришли.
— Мама, попробуй сесть — я хочу на тебя посмотреть.
— Как видишь, я это нашла. — Когда она села, я увидела, что покрытое синяками лицо выглядит неважно. Насчет ее ноги я оказалась права. Она была как-то странно изогнута; мама повредила ее несколько дней назад, а с тех пор травма, вероятно, стала еще серьезнее. — Нашла то, что он хотел, но здесь уже все было раскопано.
— Я думаю, тебе не стоит сейчас разговаривать, — сказала я. — Мы должны вывести тебя отсюда…
Но она меня не слушала.
— Тут уже все было расчищено. Вскрыто. Кто-то побывал здесь раньше меня. Не очень давно. Но они ничего не украли.
— Кто же здесь мог побывать? — удивился Мануэль.
— Не знаю, да это и не важно. Потому что все равно я это нашла. Весьма забавно, ведь нашла совсем не то, о чем мы все думали.
— А что же? — вмешалась Иоланда.
— Это… ты, Иоланда? Ты прошла весь этот путь?
Иоланда шагнула на свет, ее шляпа отбросила на стену громадную тень, напоминающую птицу.
— Да, Хуана.
— Ну, тебе это будет интересно, не так ли?
— Думаю, что да.
— И потом… нет, только не говорите мне, что за Лолой стоит Гомара!
Я рассмеялась.
— Это он.
— Ну, теперь меня больше ничем не удивить.
— Здравствуйте, миссис Санчес! — сказал Эрик.
— Да, здравствуйте, Гомара! Не беспокойтесь, я обязательно поблагодарю вас со всем красноречием, на которое только способна, но попозже.
— С нетерпением буду ждать этого момента, профессор.
Присев на корточки возле мамы, Мануэль принялся осматривать ее ногу.
— А я-то думала, что ты боишься джунглей, — сказала она ему.
— Кое-что испугало меня гораздо больше.
— Ну да, конечно, мне не стоило сюда идти одной. Хотя на самом деле все испортил этот отвратительный ураган. И потом мне не хотелось поворачивать назад, когда я уже была так близка к цели. В результате поскользнулась, повредила ногу, а со временем она стала донимать меня все больше и больше. Я здесь три дня. — Она помолчала. — Вы что, все сошли с ума?
— Я не сошел.
— Как же вы сюда попали?
Мануэль описал, как я нашла в Антигуа ее дневник с расшифровкой стелы.
— Ах вот оно что! — протянула мама. — Мой дневник… этого я не ожидала. — Она посмотрела на меня: — Ты там все прочитала?
— Этот твой дневник очень сильно намок. — Мануэль попытался отделаться полуправдой. — Там едва ли удастся что-нибудь разобрать.
— Но ты все равно знал, почему я сюда пришла! — обращаясь к нему, резко сказала она.
— Знал. — Он поколебался. — Потому что он умер.
Она прикоснулась к его лицу.
— Я не знала, что еще сделать.
— Все в порядке.
— Но ты знаешь, что я тебя люблю?
— Да.
— Значит, она тоже знает? Мне кажется, да…
Мануэль коротко взглянул на меня, затем снова перевел взгляд на маму.
— Думаю, что да.
— Что знает? — спросила Иоланда.
Ее лицо сияло в свете фонаря; из-под края шляпы блестели темные глаза.
— Что знает? — снова повторила она.
Я посмотрела на маму; она коротко кивнула в ответ.
— Что Томас был и моим отцом, Иоланда, — ответила я.
— Что ты имеешь в виду?
Я повторила.
До Иоланды дошло не сразу. Секунду она смотрела вниз, а потом на мою мать, которая взглядом подтвердила мои слова. Моя сестра тяжело вздохнула.
— Твоим отцом он был только в определенном смысле, Лола, — сказал вдруг Мануэль. Его непривычно резкий голос был полон любви и страдания.
Каково же ему было смотреть на меня и видеть во мне черты того наглеца, которого он так долго ненавидел!
— Ты — мой папа, — просто сказала я.
— Конечно же, он! — проворчала мама. — На этот счет никогда не было никаких сомнений.
Взглянув на пляшущие голубые тени, Иоланда стиснула зубы.
— Иоланда!
— Отец тогда предал мою мать, — спустя мгновение сказала она.
— Да, это так, — сказала мама. — Здесь я тоже сыграла определенную роль.
— Так вот почему ты не хотела, чтобы Лола мне писала! — с болью произнесла Иоланда. — Или виделась со мной. Не хотела вспоминать о своей ошибке…
— Боже мой! — сказала я.
Тем не менее мама утвердительно кивнула:
— Да.
Мы с Мануэлем и Эриком хранили глубокое молчание. Иоланда попыталась откашляться, но лишь испустила слабый судорожный звук. По лицу ее текли слезы.
В течение минуты она была не в силах заговорить. Глядя на нее, все молча ждали.
— По правде говоря, все мы представляем собой одно сплошное несчастье, — наконец сказала она.
Мама закрыла глаза.
— Боюсь, что так.
Все с тем же свирепым выражением лица Иоланда долго стояла, уставившись на стену, но потом словно пришла к какому-то решению.
— Мне не стоит больше злиться. Мне это не поможет.
— Ну, так не злись, — предложила мама.
— До того, как стала тебе помогать, я действительно хотела тебе отомстить, — повернувшись ко мне, сказала Иоланда.
— Иоланда!
Она прикрыла глаза рукой.
— Но я… просто вспомнила старые добрые времена.
Тут я начала плакать.
— А все остальное меня не волнует, — договорила она.
— Иоланда… Иоланда, — стараясь держать себя в руках, сказала я. — Нравится тебе это или нет, но мы одна семья.
Она молчала. Слышался лишь шум воды и какой-то плеск; на наших лицах дрожал синий свет.
— Я не против, — наконец кивнула она, изо всех сил пытаясь справиться с волнением.
Пододвинувшись, я взяла сестру за руку. В ответ Иоланда крепко стиснула мою вторую руку. И хотя она всегда была достаточно сдержанной, сейчас вся тряслась и тщетно пыталась улыбнуться.
Пока мы обнимались, Эрик не находил себе места. Откашлявшись, он отвел фонарик в сторону. Луч света скользнул по комнате и остановился на голубом камне-контейнере с его странным содержимым.
— О Боже! — сказал он. — Вы только посмотрите!
— Я же говорила вам, Гомара, — хриплым голосом сказала мама, отвернувшись от нас с Иоландой. — Это совсем не то, что мы себе представляли. Такого вообще никто себе не мог вообразить. Но если хорошенько поразмыслить, то получается, что это все же имеет смысл.
— Что имеет смысл?
— Ответ на все наши вопросы относительно стелы.
— Да что же это такое?! — вскричали мы хором.
— Дайте мне секунду, и я вам все объясню.
Мы с Иоландой и Мануэлем дружно повернулись к маме, и она с удовольствием начала раскрывать нам тайны «Королевы нефритов».
Как известно, у древних майя пещеры считались священными местами, в которых и живые, и мертвые могли общаться с потусторонним миром. Захоронения нередко устраивали именно в этих подземных пространствах, заполняя их мумиями, мощами и костями — с тем, чтобы духи предков могли легко перемещаться.
Данная пещера имела точно такое же предназначение.
Лучи фонариков сверху донизу осветили предмет, возле которого сидела моя мать. Огромный прямоугольник представлял собой не что иное, как саркофаг, сработанный из цельного куска голубого нефрита и со всех сторон покрытый искусной резьбой. Здесь были изображены карлики и воины, жрецы и ведьмы, розы и геометрические фигуры. Высота гроба составляла примерно два фута, ширина — три, а сверху он был некогда закрыт сделанной из того же нефрита массивной крышкой, которую кто-то снял и переместил к стене. В саркофаге лежало стройное тело худощавой молодой девушки — по крайней мере она показалась мне молодой. Хорошо сохранившееся тело имело цвет мореного дуба, кости по текстуре напоминали старый янтарь. Руки усопшей походили на окаменевшие ветки; выражение лица, по цвету напоминавшего мокрое тиковое дерево, нельзя было назвать спокойным. Длинные ноги стали похожи на ветви и корни сепии — деревьев, мимо которых мы только что проходили. Голова была словно сделана из пергамента, а на впалой груди лежали какие-то предметы, но то были вовсе не птичьи яйца, как показалось нам сначала.
При погребении эту девушку украсили нефритовыми безделушками, ограненными, как бриллианты, и испещренными иероглифами. Украшения голубыми огнями сверкали по всему телу. Древние ремесленники не только искусно огранили камни, они вырезали из нефрита крошечных идолов, розы (как это делали с изумрудами ацтеки), громадные капели и даже ломтики хлеба, оправленные в серебро и золото. Посередине сокровищницы лежал большой плоский кулон из голубого нефрита. На кулоне были вырезаны надписи, которые показались мне знакомыми.
Подняв кулон, я поднесла его к свету; в свете фонаря внутри голубого вещества можно было различить некий красно-золотой знак:
Я знала, что это символ нефрита.
— И который из них тот самый? — спросила Иоланда.
— Ты не поняла, — сказала мама. — Это она. Она и есть «Королева нефритов». Как мне представляется, это женское тело. И я абсолютно точно знаю, что женщин хоронили именно так.
— «Королева нефритов», — проговорил Эрик. — То есть вы хотите сказать, что вот эта женщина — «Королева нефритов»?
Фонарики разом осветили тот участок пещеры, где на стене виднелись поблекшие иероглифы синего, красного, черного и зеленого цвета.
— И что же они означают?
— Ну, — сказал Эрик, — если твоя мать права, в вольном переводе это звучит так: «Моя красавица, моя королева; рыдать на твоей могиле; сердце; потерял». Увы, это все. При таком освещении я больше ничего не могу здесь разглядеть.
— Я знаю, что здесь написано, — сказала Иоланда. — Знаю эти слова.
— Это очень старая поэма, — сказала моя мать. — Знаменитая.
— Ты уверена? — спросила я. — Это точно?
— Да, уверена! — твердо ответила мама.
Подойдя к стене, Иоланда взглянула на символы и, выпрямившись в темноте, стала напевать слова баллады. Ей вторила моя мама:
— Получается, что нефрит, — сказала мама, когда они кончили петь, — это не камень, не магнит и не талисман. Иероглиф, которому мы приписывали значение «нефрит», на самом деле всегда обозначал женское имя — имя этой девушки. К минералу под названием «нефрит» он никогда не имел отношения — это его значение мы взяли из перевода, сделанного де ла Куэвой. Увы, Баладж К’уаилл обманул губернаторшу, и в результате перевод оказался неверным. Король сходил с ума вовсе не по камню, а по своей собственной жене. Эту песню он пел после ее смерти. А мы ни о чем не догадывались…
— Просто фантастика! — восхитился Эрик. — Это даже интереснее, чем то, что недавно нашли в Сьеррас.
Мама наклонила голову набок:
— А что нашли в Сьеррас?
— Об этом, доктор Санчес, я расскажу вам потом.
Мама подняла брови, но, решив пока не настаивать, снова повернулась ко мне и трижды поцеловала в щеку.
— Ну вот тебе и разгадка, моя радость, — сказала она. — А ты прошла весь этот путь, чтобы найти меня.
— И нашла, — ответила я.
Обратив к Эрику мрачное лицо, Хуана попыталась улыбнуться:
— Ну что, впечатляет, а, Гомара?
— Весьма впечатляет, профессор.
— Надеюсь, в дальнейшем вы будете относиться ко мне с глубоким почтением и исключительным уважением.
— Ну… я буду работать над этим.
— Вот и отлично. А теперь будьте так добры, поставьте меня на ноги и помогите выбраться из этой гнусной пещеры. А потом, если это вас не затруднит, доставьте меня в больницу, я не слишком хорошо себя чувствую…
Подойдя, Эрик подхватил ее под руки и поднял на ноги — что вообще-то было не очень легкой задачей. После этого мы покинули место захоронения и снова потащились по узким душным тоннелям, мимо ползающих и стрекочущих тварей, а выйдя на воздух, вновь оказались в темном влажном лесу, где перед возвращением в город нам предстояло провести еще одну ночь.
Лагерь мы разбили на поляне, окруженной ониксовыми деревьями, у самого входа в пещеру. Пока Эрик обрабатывал маме раны и давал болеутоляющее, мы с Мануэлем и Иоландой, присев на корточки, при свете фонариков вытаскивали из рюкзаков накидки, пищу, воду, топливо и противомоскитные сетки.
Обменявшись с Иоландой нервными взглядами, я расцеловала Мануэля, а потом вновь посмотрела на свою сестру. Любимая шляпа все еще была на ней, только немного сползла набок. В свете фонарика было видно, что ее лицо расцарапано, хотя и не очень сильно. Под аккуратно застегнутой рубашкой проступали контуры какого-то украшения. Наклонившись, я поцеловала и ее.
— Ладно, ладно, — сказала Иоланда, подставляя щеку так, чтобы я могла поцеловать ее снова. — Перед сном еще многое нужно сделать, так что сейчас некогда предаваться бабьим эмоциям.
— Мне показалось, что в пещере ты как раз вела себя немного эмоционально.
— Да, дорогая, это правда, — подтвердил Мануэль.
— Если б это и было так, то меня, вероятно, можно извинить — не каждый же день обнаруживаешь, что у тебя есть сестра. Но, учитывая все то, через что нам пришлось пройти, я бы предпочла на время отложить обсуждение вопросов об отцах, обманутых надеждах и прочих семейных проблемах.
Тем не менее она, похоже, была чрезвычайно довольна происшедшим — несмотря на то что сейчас хмурила брови и требовала, чтобы я немедленно нашла ей магниевую палочку.
— Может, тебе стоило бы переехать к нам? — предложила я.
— Переехать?
— А почему бы и нет?
— Ну… — Вздохнув, Иоланда порылась в рюкзаке Эрика и наконец нашла палочку. — Думаю, на то есть тысяча причин.
— Назови хотя бы одну.
— Легко! Насколько я помню, ты была не слишком хорошей соседкой по комнате.
— А может, я немного изменилась к лучшему?
— Сомневаюсь. Но раз уж ты об этом заговорила, я, пожалуй, все-таки смогу иногда приезжать на месяц или два… Все зависит от того, сколько я смогу тебя выдержать.
— Я позволю тебе одеваться циклопом и бросаться на меня из чулана, — пообещала я.
— Вот спасибо! Хотя, наверное, я смогу придумать и новые формы пыток. — Она едва удерживалась от смеха. — Тем не менее — я просто размышляю вслух, — если мы действительно собираемся больше времени проводить вместе, тебе придется кое-что в себе изменить.
— Изменить?
— Ну, начинается! — засмеялся Мануэль.
— Прежде всего ты явно не имеешь представления о том, как надо ходить по джунглям. — Она вызывающе выпятила подбородок. — И проводишь слишком много времени в библиотеках.
— Не думаю, что…
— Нужно будет привести тебя в форму. Например, научить, как перейти реку, не погубив всех своих спутников. Кроме того, ты должна научиться писать письма.
— Да, да, — сказала я. —
— И это правильно.
Она строго посмотрела на меня, но потом невольно начала улыбаться. Я тоже. Скрыв лицо под шляпой, Иоланда отпустила еще парочку замечаний относительно моего характера и моих походных навыков, а потом набрала веток и листьев и бросила их на середину площадки. После этого начала орудовать своей палочкой и в конце концов все же высекла искру. Я не отрывала от нее глаз, а когда на земле заплясало пламя, заметила, что под ее рубашкой сверкнули какие-то голубые камни.
— Что это? — На ее шее можно было разглядеть нефритовый кулон, который всего несколько минут назад находился на шее у погребенной «Королевы».
— Это? — переспросила она. — А, я тут кое-что подобрала — так, мелочь. Не волнуйся, я все верну обратно. Просто взяла его на время — для сохранности. Мой отец наверняка хотел бы, чтобы я получше присматривала за такими сокровищами.
— Этот вопрос мы еще обсудим… чуть позже, — искоса взглянув на нее, сказал Мануэль.
— Вот именно. Да, о чем это я говорила? Ах да, о будущем. О будущем. Как я уже сказала, для того, чтобы ты стала мне настоящей сестрой, нам придется основательно потрудиться. Но если нам хоть немного повезет и все, как обычно, не пойдет к черту, то, возможно, из тебя что-нибудь да выйдет…
Пока она продолжала описывать то величайшее нравственное возрождение, которое я должна была пережить, чтобы стать достойным членом семьи де ла Роса, я смотрела, как пламя бивачного костра пожирает листья, ветки и цветы, озаряя своим светом вход в пещеру, папоротники, большие поваленные деревья, болота, птиц и обезьян. Среди золотисто-черных веток красных деревьев мелькали крылья кетсалей, где-то пробежал олень, в кустах чудилось сопение невидимых диких кабанов и мягкая поступь массивных кошек. Не обращая внимания ни на какие опасности, Иоланда встала, набрала еще немного веток и лепестков бромелии и бросила их в костер, а потом села и взяла меня за руку. Остальные тоже устроились возле огня, озарявшего золотистым светом таинственный лес с его удивительными красноглазыми чудищами. Однако самым большим чудом сейчас было присутствие моей матери, которая, пусть с покалеченной ногой, но живая, сидела сейчас с другой стороны костра и не сводила с меня глаз.
Исполненная благодарности, я тоже пристально смотрела на нее.
Мы не улыбались; наша любовь была для этого слишком сильной.
Прошло четыре дня. После того как мы вернулись в город, показались врачам и выяснили, что наши раны не представляют особой опасности, я вновь оказалась под сенью безумного золотисто-розового рококо «Вестин-отеля». Как и в прошлый раз, я сидела на большой кровати с лилово-розовым покрывалом и, глядя в окно на голубое небо и голубой бассейн с белыми зонтиками и шумными купальщиками, осторожно потирала бедро.
Тут раздался стук в дверь, голова моя закружилась, а сердце застучало.
— Войдите! — сказала я. — Открыто.
В номере показалась голова Эрика; взглянув на меня, он улыбнулся.
— Как ты себя чувствуешь?
— Уже лучше.
— Ну, теперь ты знаешь, что с твоей мамой все будет хорошо.
— Да.
Закрыв дверь, он подошел ко мне.
— И я тоже это знаю. — Он приподнял бровь. — Не могу дождаться, когда она снова начнет меня оскорблять.
— Серьезно?
— Ну, в определенном смысле. Но! У меня такое чувство, что теперь она будет относиться ко мне чуточку лучше.
— И некоторые другие тоже.
— Да? — Наклонившись, он коснулся моей щеки. — И кто же еще?
— Например, Иоланда. Не думаю, что теперь она против тебя что-то имеет.
— Против закоренелого колониалиста и липового гватемальца? Неужто она сделает для меня исключение?
— Что-то вроде этого.
— А еще кто?
— Конечно, Мануэль.
— Надо же, какое облегчение!
— Ну, я думаю, ему-то ты всегда нравился. И потом — если для тебя это имеет какое-то значение — ты, конечно, нравишься и мне.
— Рад слышать, — сказал он, наклонился и чмокнул меня в макушку. — Не будешь возражать, если я присяду?
— Ты сам прекрасно знаешь, что не буду, — дрожащим от счастья голосом сказала я.
Мы тихо сидели бок о бок и молча улыбались. Потом он взял меня за руку.
— Лола…
— Эрик…
— Нет, дай я скажу…
— Для разнообразия.
— Вот именно, для разнообразия. Я… насчет фон Гумбольдта.
— Почему именно фон Гумбольдта?
— Я снова его перечитал. И очень внимательно.
— Но я думала, что та книга погибла…
— Давай не будем вдаваться в детали. Думаю, у него есть несколько очень интересных вещей, даже не считая нефрита.
— Я слушаю.
— Там в «Путешествии» есть один пассаж — когда он находится в лесу с Бонпланом и ищет свой магнит. Ты помнишь, что он пишет?
— Про Карлика и драконово дерево.
— Не то.
— Ну… еще о своих приключениях… и о своей дружбе…
— Уже теплее.
— А еще он пишет о любви. «Я уже нашел величайшее сокровище, о котором только можно мечтать» — как я понимаю, он говорит это об Эме Бонплане.
— Именно так, — сказал Эрик и замолчал.
— И что же?
— Ну… именно с этого раздела «Путешествия» все и началось. Когда ты явилась ко мне в университет в поисках этой книги.
— Потому что ты ее украл.
— Это точно — потому что я ее украл. — Эрик смотрел на меня так, как Мануэль смотрит на мою мать. — Я украл ее, потому что хотел почувствовать то, что чувствовал он. Хотел знать, что он имел в виду.
— Теперь знаешь?
— Теперь знаю, — сказал он. — Я люблю тебя, Лола.
Голова у меня совсем закружилась. Я готова была услышать это еще сотню раз.
— Я тоже, — ответила я.
И тогда он меня обнял, и сердце птицей взлетело в небеса, я увидела звезды и услышала собственный смех, а он все целовал меня и целовал…
В книжном магазине «Красный лев» (он до сих пор принадлежит мне) по меньшей мере шесть полок отведено под историческую литературу, которая на самом деле является чистейшей выдумкой. Проходя мимо них, наркоманы, игроки и библиофилы берут в руки какой-нибудь том, листают и начинают сосредоточенно поглощать россказни автора о чудовищах, рыцарях или амазонках. Я сижу за прилавком, упаковывая книги или вытирая пыль, и смотрю, как фанаты спорят или играют в ролевые игры. Либо, что бывает значительно реже, просто сидят, скрестив ноги, и читают мои книги целиком, очевидно, находя в этой литературе много поучительного — хотя покупают ее не особенно часто.
Иногда сюда приходит ворчливая женщина с серебристыми волосами. Колокольчики у двери звякают, привлекая внимание посетителей. Моя мама, которой после неудачного падения в джунглях пришлось долго лечиться, снова вернулась к своей обычной работе. Недавно она вместе с Эриком вступила в безжалостную борьбу за право преимущественного проведения раскопок с профессорами Гарвардского университета, которые осмелились совершить несколько поездок в Петен, на место захоронения «Королевы нефритов». Там оказалась не только эта гробница — ученые постепенно раскапывают целый город, погребенный под вековыми напластованиями. Некоторые из его величественных дворцов были украшены скульптурными фризами из голубого жадеита. Поиски древностей, в особенности сделанных из нефрита, значительно активизировались после того, как в 2002 году мы прочитали в местной газете, что после урагана было открыто нефритовое месторождение. «Одна американская группа заявила, — говорилось в статье, — что нашла это легендарное месторождение. Оно находится в центральной Гватемале, на участке размером со штат Род-Айленд, прилегающем к реке Мотагуа». Я тогда еще подумала, что один из моих отцов, бедный Томас де ла Роса, наверняка перевернулся в гробу. Говорят, что вскрытые ураганом залежи в Лас-Сьеррас-де-лас-Минас просто фантастические, небывалые по своим запасам, так что теперь Гватемала наводнена иностранными геологами и археологами, которые периодически вступают в жестокие схватки за право обладания этой территорией. Кстати, подобные стычки обычно приводят мою мать в прекрасное настроение.
Тем не менее в «Красном льве» она обычно навещает меня лишь в свои самые веселые либо самые грустные дни — берет книги и дуется до тех пор, пока я ее не поцелую. Мне нравится смотреть, как она хмуро озирает мои богатства и шикает на одетых в странные костюмы фанатов «Дракулы» и «Властелинов рун». Я люблю, когда мама, прислонившись к прилавку, играет моими волосами, а мы с ней обсуждаем в это время книги, фильмы, археологию, восстановительные работы в Центральной Америке, все еще не оправившейся от последствий урагана «Митч», а иногда, достаточно редко, и обстоятельства моего появления на свет. А также причины, по которым она убедила меня в свое время не писать Иоланде.
Некоторых тем не стоит касаться слишком часто.
Мое сердце все еще поет, словно колокол, когда мама переступает порог «Льва», хотя после того, как я узнала правду о нашей семье, моя жизнь несколько изменилась. Иногда я с нетерпением жду, когда звякнет дверной колокольчик, а иногда слышу его не сразу. Но этот момент все равно наступает. Почти всегда.
Бывают дни, когда я радуюсь тому, что знаю действительную причину, по которой не слишком похожа на Мануэля Альвареса. Бывают и такие дни, когда меня, напротив, воодушевляет, что я чрезвычайно на него похожа: ведь получается, что мною движет присущий ему дух книжного червя, а не что-то такое ординарное и предсказуемое, как гены.
Но бывают и дни, когда я не слишком этому радуюсь.
Часто я сожалею о том, что прочитала мамин дневник.
Некоторые тайны лучше не раскрывать вовсе.
И тем не менее я продолжаю заполнять полки «Льва» книгами о загадках и приключениях — со скарабеями и головоломками. А иногда ко мне заглядывает молодая женщина в черной шляпе и с упрямым выражением лица, у которой глаза и скулы, как я теперь понимаю, очень похожи на мои собственные. Это моя единственная сестра и, вероятно, самая странная и удивительная личность из всех, с кем я знакома. После нашего путешествия по джунглям на руках Иоланды остались шрамы, а обнимает она меня так, что трещат кости. На шее у нее неизменно большое голубое ожерелье с выгравированными иероглифами. По моим предположениям, оно должно быть очень дорогим.
Мануэль постоянно требует вернуть украшение в музей, но Иоланда отвечает, что оставит у себя кулон до тех пор, пока не убедится, что там ему смогут обеспечить надлежащую сохранность.
Ну прямо как ее отец, сокрушается Мануэль.
Когда он произносит это имя, мне кажется, что Мануэлю хотелось бы вовсе его не упоминать. За ним стоит целая куча проблем — таких как странные обстоятельства смерти Томаса де ла Росы и ее загадочная причина. Неизвестно место его захоронения. «Через что пришлось пройти бедняге?» — гадаем мы. А иногда мы задаем себе еще более сложный и неприятный вопрос: что же случилось с его телом? Кажется неестественным, чтобы такой гигант исчез без следа.
Время от времени до нас доходят некие слухи об убийствах в Белизе, похищениях в Италии и покушениях в Лиме. Но мы стараемся не мучить себя подобными предположениями, а вспоминаем о Томасе только самое лучшее. Верные его памяти, Санчес, Альварес и клан де ла Роса пытаются воплотить в жизнь некоторые из его археологических проектов. Сюда, например, относится вопрос о местонахождении золота Монтесумы, а также скрытого в горах Перу Экскалибура — старый археолог считал, что он способен разрешить эти загадки истории…
Но сейчас не стоит углубляться в эту тему, ведь я рассказываю вам историю о «Королеве нефритов», которая уже почти подошла к концу.
Так что лучше я расскажу о том, что во время своих визитов в Лос-Анджелес в «Красный лев» приходит Мануэль. Проскользнув в дверь, мой отец подходит к прилавку и целует мне руку. Наши отношения почти не изменились; мы смотрим друг на друга большими горящими глазами, а иногда он выписывает мне чек.
Денег у меня как не было, так и нет.
Вечером, после трудового дня, я закрываю магазин, кормлю своих кошек и некоторое время сижу и что-нибудь пишу (теперь я вообще подолгу сижу из-за болей и ограниченной подвижности левого бедра). Дожидаясь прихода Эрика, я от руки набрасываю черновик книги, которую готовлю для своего издательства «Красный лев пресс». Я очень довольна, когда мое семейство не заставляет меня таскаться по всему земному шару, и можно переживать приключения, не отрываясь от письменного стола. Нельзя, правда, сказать, что книжная торговля намного безопаснее, чем походы по джунглям с их пумами и писающими обезьянами. В магазине, торгующем приключенческой литературой, никогда нельзя заранее знать, что произойдет. Или кому верить. Например, у меня есть одно издание — очень редкое, в превосходном состоянии и соответственно довольно дорогое, в котором излагается старая лживая история о неком талисмане, владелец которого приобретал такую силу, что мог выиграть любую войну.
Увы, люди склонны верить подобным фантазиям.
Я написала свой собственный перевод книги «Легенда о „Королеве нефритов“, или Лживые и лицемерные россказни двуличных индейцев». Здесь есть все — хитрость Баладжа К’уаилла, коварство де ла Куэвы, предательство и любовь. По правде говоря, я и сама этим очарована.
Именно ее вы только что и прочитали.
Свои заметки я пишу в тишине ночи, при свете лампы и в обществе моих книг. Здесь я оттачиваю фразу, там шлифую определение. Иногда работа ставит меня в тупик, но потом я прихожу к выводу, что это вполне нормальное состояние — особенно в том случае, если пытаешься дешифровать такое произведение, как «Королева нефритов».
Тем не менее теперь я точно знаю, что в том месте, где де ла Куэва пишет: «Когда маска спала с ее глаз и Колдунья увидела свою клетку, она поняла, что никогда не сможет разгадать опасности этого лабиринта, а значит, и не сможет оттуда бежать», — употребленное Беатрис слово нужно переводить буквально: в значении «прочитать».
Кроме того, если бы я когда-нибудь занялась переводом писем де ла Куэвы, то в отрывке, где она пишет своей сестре Агате: «Полагаю, что этот любопытный лабиринт будет очень трудно одолеть», — использованное в тексте слово «scan», которое приблизительно и переводится как «одолеть», нужно понимать не в его латинском значении, то есть «лезть», «подниматься», а именно в том смысле, который придавал ему старый добрый Сэмюэл Джонсон: «изучать» или «тщательно исследовать».
И вот я сижу в магазине, размышляя над всеми этими проблемами и выписывая на бумагу свои соображения, когда ко мне наконец приходит Эрик.
Он входит, я улыбаюсь и гашу свет. А когда он ко мне приближается, я толком не знаю, что теперь делать — заниматься любовью или читать? Целоваться или разговаривать?
Обычно получается все вместе.
Иногда Эрику страшно везет, и я показываю ему то, что пишу. Один из нас читает это вслух. На самом деле это вовсе не перевод, а вполне оригинальная работа — правдивый пересказ истории о «Королеве нефритов», основанное на фактах повествование о том, что случилось, в чем подлинный смысл происшедшего. В общем, я пытаюсь рассказать правду.
— Невероятно! — усмехаясь, говорит он. — И все же продолжай — мне это нравится.
Тогда я дарю ему еще один поцелуй и беру в руки свои записи. Заполненные моим крупным небрежным почерком, отрывные листы блокнота испещрены чернильными кляксами, восклицательными знаками и синими карандашными пометками; кроме того, бумага слегка помята — так, чтобы походить на старую карту кладоискателей или рукопись, найденную в бутылке.
Что же касается самой повести, то я думаю, что она вполне может быть правдой — лишь с самой небольшой примесью фантазии.
Возможно, ту истину, которую мы находим, мы отчасти сами же и создаем.
Вот подлинная история «Королевы нефритов».
…И когда Король вытащил свой нефритовый нож и совершил это преступление, предсмертное проклятие его жены пало на его голову и на все его племя, и он понял, что потерял. Именно тогда сей правитель и забрал ее из города. В своем безумии понес он ее через джунгли, мимо болот и вздувшейся реки, и доставил в то место, где она могла спокойно перейти в землю мертвых.
Он возжелал ее еще тогда, когда она была подопечной отца и невестой брата. Он понимал, что его соперник удостоился самой большой награды, ибо она значила для него больше, чем все богатые земли, зеленые поля, рабы и целые горы нефрита.
Именно эта женщина и была пределом его желаний. И понимал он, что только рядом с ней он сможет править в мире и справедливости.
И тогда он покорил родного брата и его народ и забрал «Королеву нефритов» в свою зеленую и богатую страну. И все же он не был удовлетворен. Король так ревновал к ее красоте, что приказал своим архитекторам и слугам добыть в горах голубой камень и построить лабиринт, из которого она не смогла бы выйти.
И она оказалась запертой, запертой в ловушке, которая состояла из слов, нефрита и бескрайнего леса. За многие годы она так и не смогла найти в темной чаще дорогу, ведущую к морю.
Однако такие низкие планы всегда обречены на провал. Подобно всем любовникам ему следовало бы смягчить ее нежными словами либо, что еще лучше, предоставить свободу. Ибо у нее были свои собственные хитрости и уловки.
Его помощник, Карлик, сумел разоблачить ее измену; обольстив Жреца, она обрекла его на гибель.
А после этого все они были обречены.
Король похоронил жену, которую звали Нефрит; он облачил ее в королевские одежды; он написал балладу и начертал ее на стенах как свое последнее любовное послание.
И когда снаружи начал завывать ветер, а его королевство разлетелось в прах, он осознал, что ошибся. И решил в последний раз пройти по пути добродетели.
Покинув пещеру, он вышел навстречу урагану.
Использованное здесь английское слово «jade» имеет также значения «шлюха», «ведьма», «негодница».
Серийный убийца.
«Стати» — так пренебрежительно называют североамериканцев в Латинской Америке.
По Далю, «каждый станс должен быть округлен и закончен смыслом». —
Мой грех. Мой тяжкий грех! (лат.)