После выхода в свет книги «Автор» на встречах с читателями мне в большинстве случаев задавали однотипные вопросы. Поэтому, вместо предисловия, я просто отвечу на них.

Почему вы решили написать книгу? Почему именно рассказы, а не, например, повесть?

Писать стал для себя, Уж точно не для публикации. Почему? Причин было много и ни одной конкретной. Сейчас, думаю, можно понять, что было в подсознании, чем на самом деле руководствовался. Просто я, как и все мое поколение, жил последние двадцать лет с такой скоростью, что ни оглядеться, ни подумать не было времени. Все менялось, и нам надо было успевать. На понимание того, что происходит, элементарно не хватало сил. Дай бог, успеть понять, что делать.

Вот и решил: сяду, опишу время, в которое жил. В котором выжил. Но мемуары? Нет, не мой жанр, начну оправдываться, объяснять. Придумал героя — Вадима Осипова. По датам все совпадает — мой ровесник, в то же время окончил институт (по странному совпадению, тот же, что и я сам), В один год с ним мы женились (на разных, правда, женщинах). И дочери родились у нас одновременно. Что удивительно, так это то, что и многие другие события по времени у нас совпали. Но только по времени. А еще по мировосприятию. Автобиография? Конечно нет. Вымысел, густо замешенный на правде совпадений.

Писал, чтобы понять свое время. А читатели заметили «Автора» и, кажется, живо заинтересовались им. Значит — написал правду. Значит, понял свое время по-своему, но правильно.

Почему не повесть? Тут как раз все вполне осознанно. Во-первых, сам не люблю читать толстые книги, перекладывая закладку по сто раз, пока до конца дочитаю. Не представляю себе, кто сегодня может читать часа три кряду. А если так, то читателю должно быть удобно. Есть полчаса — прочел законченное произведение. То есть рассказ. Появится еще полчаса — прочтешь еще один. Читать легче, а эффект — тот же. Во-вторых, самим временем, тем, что нас окружает — интернет, репортажная журналистика, телесериалы — мы уже приучены к концентрированной, сжатой информации. Лирика — внутри нас, в головах.

В итоге — роман в рассказах. Прав ли я? Не знаю. Если вам интересно — значит, прав. Если нет — то вы и этот текст не прочтете. Получается, что я все равно прав. По крайней мере, для тех, кто прочел…

Ваши герои — коллеги Вадима, его клиенты — реальные люди? Судебные дела Осипова-это ваши собственные процессы?

И да и нет. За редкими исключениями, действительно, за каждым из коллег стоит один, два, а порой и три прототипа. Это собирательные, но не вымышленные на все сто процентов персонажи. Так, Феликс, заведующий юридической консультацией Вадима, — это собирательный герой. На девять десятых прообразом был один заведующий и на одну десятую — второй. Первый устраивал меня не на все сто процентов — был слишком положительным, вот и прибавил ему несколько черт второго, образца противоположного. Получился вымысел. А Ирина Львовна Коган, учитель Вадима в адвокатуре, имеет своим прототипом мою «патронессу» Ирину Львовну Катц. Значит ли это, что Коган говорит и делает то, что говорила и делала Катц? Разумеется, нет. Просто когда я придумывал поступки и слова Коган, перед глазами в памяти стояла Ирина Львовна. То же касается и всех остальных персонажей.

Отдельно надо сказать о семье Вадима и Лены. Здесь вымысел абсолютно доминирует над реальностью. Моя собственная семейная жизнь — это моя жизнь, и других она не касается. Это в книге не описывается.

Какие-то процессы, с той или иной степенью похожести, были в моей адвокатской практике. Какие-то у коллег. Что-то и просто выдумано. Так что опять — не хроника, не мемуары и не «записки адвоката». Скажем, так — небеспочвенный вымысел.

Короче говоря, и во второй моей книге будет совершенно уместно все то же стандартное предуведомление: любые совпадения имен, фамилий, событий — совершенно случайны и представляют собой исключительно проявление авторского воображения… Так к этому и относитесь.

Почему у вас так много евреев-адвокатов? И вообще, для вас так важна еврейская тема?

Начну с первого вопроса. Здесь все просто. Действительно, так исторически сложилось, что евреи во всех странах Европы и Северной Америки чаще всего шли в банкиры, юристы, врачи и музыканты. Однако в Советском Союзе в силу, я думаю, политики государственного антисемитизма (он существовал постоянно, начиная с послевоенного времени и до перестройки, хотя так и не стал репрессивным, фашистским) евреи-юристы были в основном адвокатами. Ни прокурорами, ни судьями их не брали. Следователь — возможный вариант, но без малейших перспектив серьезного карьерного роста. В принципе, все логично: государство недолюбливало евреев, и оно же недолюбливало адвокатов. Подобное выталкивалось к подобному. Кстати, сейчас ситуация сильно изменилась. Я имею в виду национальный состав адвокатуры. Хотя, сразу скажу, для меня существует только одна национальность — россиянин, будь он славянин, татарин, ханты, еврей или дагестанец. И до тех пор, пока большинство моих сограждан не встанут на эту точку зрения, плюс не начнут воспринимать права личности, включая право собственности, как святые, незыблемые и неотъемлемые, в России покоя и благоденствия не будет. Не внешние враги, а мы сами, здесь у себя и между собой, разрушаем великую страну. Но это так, между прочим.

Еврейская тема для меня важна именно в связи с вышесказанным. Писал бы о спортсменах-борцах, скорее всего, затронул бы «кавказскую тему».

Кто-то наверняка скажет, что я упрощаю. Да, конечно. Но это же предисловие к сборнику рассказов, а не научная статья о национальной политике.

Каковы дальнейшие планы в отношении вашего героя?

Человек — предполагает, а Бог — располагает. Хотелось бы «довести» Вадима до наших дней. Через него и людей, с которыми его сводит судьба и профессия, показать всю историю моего поколения. Но об этом я уже говорил.

Впереди — открытие «железного занавеса», знакомство с капиталистическим, то есть нормальным миром. Путч 1991 года, подавление мятежа в 1993-м. Возникновение относительно цивилизованного бизнеса в России. Период всеобщего бардака и первичного накопления капитала. Ну и, разумеется, наше сегодняшнее, противоречивое время.

В субботу Вадим весь день просидел за письменным столом. Лена стирала, гладила, делала с Машкой уроки. В будние дни не успевала, но по субботам — святое. Садились девочки часа на два и повторяли задним числом все, что проходили в школе за неделю. Особой необходимости в этом не было — Машка училась вполне прилично, но Лена считала, что психологическая связь с ребенком — это важно. А как было ее поддерживать, если утром, когда Машка собиралась в школу, Лена либо еще спала, либо, едва проснувшись, как сомнамбула, варила себе кофе и только успевала на автопилоте чмокнуть дочку и сказать пару дежурных фраз, типа — «учись хорошо». Вадим с Леной старались по субботам, пока Машка не вернется из школы, разобраться со всеми «хвостами» за неделю. Вадим отписывался, готовя бумаги, что все равно рано или поздно надо было сделать, но срочности не было. Лена, закончив с домашними делами, готовилась к лекциям на неделю вперед. Когда возвращалась Машка — общий обед, после которого под смех девочек Вадим отправлялся спать. «Растущий организм», — шутила дочка. «Чего только не придумает, чтобы не делать уроки и не обнаруживать свою необразованность», — поддевала мужа Лена, заговорщически посматривая на дочь. Обе они хохотали, а насупившийся Вадим, теряя чувство юмора, пытался объяснить, что очень устал за неделю, что хоть разок можно и днем прикорнуть. Сцена повторялась постоянно, но участникам она нравилась и разыгрывалась вновь и вновь. Вечером, как правило, ехали в гости. Если у друзей Вадима и Лены были дети, близкие по возрасту Машке, ее брали с собой, нет — забрасывали к родителям Вадима, чему те радовались несказанно.

Утро воскресенья было отведено прогулке на Ленинских горах. Там тоже все происходило практически по одному и тому же сценарию. Через пять минут Машка знакомилась с кем-нибудь из своих сверстников, как и она приехавших с родителями на прогулку, а Лена с Вадимом наконец могли спокойно поговорить. В другие дни, даже если один из них и оказывался свободен от дел, что само по себе было редкостью невероятной, то второй уж точно в это время был чем-то загружен. А вот в воскресенье — святое! Особенно они любили поездки на природу осенью, в конце сентября — первой половине октября. Дорожки парков засыпала опавшая листва, и неспешный разговор супругов сопровождался шуршанием нарочно поддеваемых ногами листьев, еще не скукожившихся окончательно, не ставших одноцветно коричневыми, окрашенных в самые разные цвета — от зеленого до пожухло-бежевого, включая золотой, бордовый, красный и какие-то еще, названия которых ни Лена, ни Вадим Толком и не знали.

— У тебя на этой неделе интересные дела будут? — спросила Лена, давая Вадиму возможность рассказать ей о том, что его увлекало больше всего — о работе.

Вадим, еще молодой адвокат, не случайно любил рассказывать Лене о предстоящих процессах. Он давно уже заметил, что, стараясь связно изложить жене, в чем суть дела, какие аргументы есть у него, какие можно ожидать от оппонентов, он, прокручивая дело не в уме, когда одна мысль сталкивалась с другой и никогда не доводилась до конца, а вслух, вынужден был соблюдать логику изложения. Тем самым, между прочим, выстраивая и логику своего поведения в процессе. Лена же, задавая вопросы — «а почему», «а если», «а вдруг те скажут, что», сама того не осознавая, просто от искреннего интереса к делам мужа, увлекала азартом борьбы за выигрыш процесса и фактически исполняла роль спарринг-партнера.

— Да, есть одно. Не знаю, заслушаем ли на этой неделе. Уже шесть раз откладывали. Дело по отцовству.

— А почему ты раньше о нем не говорил?

— А это дело Коган. Она мне его передала перед отпуском.

— Да, я же забыла — бархатный сезон. Она опять в Юрмалу поехала?

— В Палангу.

— Ой, ну да — в Палангу. Они для меня — одно и то же.

— Давай на следующий год съездим туда, тогда будем знать разницу.

— Ага! С тобой съездишь! Ты же всегда говоришь, что осень — самая жаркая пора. Основные дела после отпусков.

— Что есть правда. Но не стоит мною прикрываться. Это у тебя в институте занятия начинаются.

— «Ля-ля» — не надо! Мои студенты — на картошке. До 10 октября как минимум.

— Свидетель, вы путаетесь в показаниях! Тогда к каким занятиям вы вчера готовились? — Вадим рассмеялся.

— Товарищ адвокат, ваш вопрос снимается как дурацкий! Свидетель писала методичку. Вот!

— Простите, ваша честь! Кстати, помнишь, как я из Сухуми приезжал на работу из отпуска?

— Конечно, помню! Меня небось также дурачишь? — Теперь уже смеялась Лена.

— А как же! — в тон жене согласился Вадим. Некоторое время шли молча, вспоминая, каждый на свой лад, историю четырехлетней давности. В тот год зимой Машка постоянно болела — то ангина, то простуда, то грипп. Короче говоря, врач сказала, что надо вывозить ее на море, причем надолго, месяца на два, а лучше на три. Родители Вадима подписались на весь сентябрь. Лену с работы отпускали сразу по окончании вступительных экзаменов, то есть с середины июля.

Дело было за Вадимом. В юридической консультации, где он работал, молодым сотрудникам, как правило, отпуска давали с ноября по апрель. Заведующий консультацией Феликс, так запросто звали его между собой подчиненные, приговаривал неизменное: «Водку теплую не любишь? Пойдешь в отпуск зимой». Вадиму он благоволил, видел, что парень вкалывает не за страх, а за совесть, и очередной отпуск летом разрешил. Но нужны были еще недели две. Вадим пошел было к Феликсу, но в дверях его кабинета столкнулся с выходившим оттуда таким же молодым коллегой, жутко расстроенным тем, что начальник ему отдохнуть летом не дал.

Понимая всю бесперспективность просить помимо отпуска еще и две недели за свой счет, Вадим решил, что проще будет поставить Феликса перед фактом. Позвонить уже из Сухуми и сказать, например, что обратных билетов нет?

Пятнадцатого июля Вадим с Леной и Машкой улетели на море. Двенадцатого августа Вадим позвонил из Сухуми Феликсу и сообщил, что билетов нет. Правда, и дел, назначенных к рассмотрению в суде, тоже, так что он, если Феликс Исаакович не возражает, задержится дней на десять. Может, чуть меньше или чуть больше — как получится.

Феликс взъерепенился: «А кто будет 49-е вести? „Старики“? Хитрее всех хотите быть, Вадим Михайлович?!» Вадим попробовал было что-то сказать в свое оправдание, но Феликс просто взревел раненым львом и, проорав, что никакому больничному он не поверит, бросил трубку. Лена стала говорить, что Феликс — не человек, не хочет войти в их положение, но Вадим неожиданно взял его под защиту. Адвокатский инстинкт сработал, что ли? Подтвердил, что Феликсу и вправду трудно. Летом поток сорок девятых меньше не становится, а сотрудники в отпусках, и в суд посылать некого. Лена заявила, что это нелогично, если все отдыхают, то и дел меньше, так как судьи — тоже люди и тоже в отпуска уходят.

Вадим стал терпеливо объяснять, что летом ситуация усложняется из-за «чердака». Так на жаргоне называли дела, по которым сажали в тюрьму людей за проживание в Москве без прописки. Ночевали бомжи тогда на чердаках, весной и летом их отлавливали в больших количествах, а к августу-сентябрю дела этих несчастных лавиной сваливались в суды из кабинетов следователей, успешно раскрывавших сии криминальные действа сограждан всю первую половину лета. Приговоры штамповались, как гайки на конвейере, те гайки, которые советская власть так любила периодически немного подзакрутить. Но для правильного производственного процесса в деле должен был быть адвокат. «Вот Феликс и мучится!» — заключил защитительную речь Вадим.

Получилось складненько — Феликс не виноват, советская власть виновата. Объяснение в те времена для интеллигенции абсолютно удовлетворительное. Но вот заявление Вадима, что придется возвращаться в Москву раньше, по крайней мере ему, а жена останется на две недели с Машкой, пока ее не сменят родители, Лену никак не удовлетворило! Взрыв был мощный, сокрушительный и направленный. На Вадима.

И тут вдруг Лена произнесла магическую фразу, которую столько раз слышал в напряженных, рискованных ситуациях от отца: «Включи голову!» Ну, он и включил.

В консультации Вадим должен был появиться пятнадцатого августа, в среду. Дежурство начиналось в три часа дня. Первый рейс из Сухуми в Москву прилетал в девять утра, так что Вадим легко успевал добраться из аэропорта до консультации, даже с учетом времени, необходимого, чтобы заехать домой переодеться. Но не только для этого. По дороге в консультацию Вадим заскочил к школьному другу, с которым они за год до этих событий опять стали тесно общаться, Автандилу.

Тот работал детским урологом в больнице недалеко от дома Вадима и Лены, Автандил сделал ему укол чего-то, накапал в глаза что-то, и Вадим появился в консультации красный как рак, со слезящимися глазами и распухшим носом.

Когда к шести вечера в конторе появился Феликс (как Вадим ждал его прихода, описать невозможно), секретарша с ходу ему доложила, что Осипов на работе, но совсем больной. Феликс вызвал Вадима, с трудом скрывая удивление, что тот здесь, поскольку уж от него такого безропотного послушания ждать не мог никак Более того, за неподчинение воле начальника, а что так оно и будет, Феликс не сомневался, Вадиму уже было приготовлено наказание — сорок девятая месяца на три-четыре в Мосгорсуд. Мера крайне жестокая, но справедливая, как полагал Феликс.

И вот Вадим здесь, мало того, больной и «сморкатый». Убедившись, что секретарша не врет, выглядит Вадим действительно ужасно, Феликс отчитал его за выход больным на работу — «Нечего заражать коллег» — и предложил немедленно отправиться домой.

Разумеется, Вадим не лишил себя удовольствия напомнить: «Но вы же сами запретили мне брать больничный!» Уязвленный Феликс процедил сквозь зубы: «Теперь разрешаю!» Он уже думал, кого же и за какую провинность «наградить» той самой сорок девятой в Мосгорсуд, от которой, сам того не ведая, столь ловко увернулся Осипов.

Вадим выскочил из консультации, схватил такси и рванул в аэропорт, где его со сменной одеждой, лакомствами для Машки и парой батонов сервелата ждал отец. Назавтра Осипов-старший получил у знакомого врача больничный для Вадима, а Лена проснулась в пять утра оттого, что Вадим забирался под ее одеяло.

Лишь много лет спустя Феликс узнал о проделке Вадима, но так до конца и не поверил, что его, старого прожженного волка, адвокатищу, обвели вокруг пальца так, что у него и капли сомнения не возникло.

Первой из воспоминаний вышла Лена.

— Надо сегодня заехать к твоим, Эльза Георгиевна обещала постирать пакеты, — нарушила тишину, сопровождаемую звуком шуршащих листьев, Лена.

— Что? — не понял Вадим.

— Эльза Георгиевна обещала постирать для нас пакеты. Полиэтиленовые пакеты.

— А! Хорошо! — отозвался Вадим и подумал, что человеческая мысль идет по своей, неподконтрольной сознанию логической цепочке. Видимо, Лена, вспоминая поездку в Сухуми, что для нее как для хозяйки вылилось в сплошной кошмар, переключилась мысленно на домашние дела и оттуда перескочила на пакеты, которые бабушка обещала постирать.

Ни у кого другого в семье не хватало терпения отстирывать тонкие, рвущиеся от любого неловкого движения полиэтиленовые пакеты, в которые в некоторых магазинах клали продукты. Отдельно пакеты не продавались, но в хозяйстве были очень удобны. Для холодильника особенно. Вот бабушка и стирала их на две семьи.

Вадим вспомнил, как кто-то из адвокатов рассказывал ему, что в Генпрокуратуре идет следствие по делу «цеховиков», наладивших выпуск этих пакетов из неучтенного материала. Где-то на химзаводе покупали гранулы нужного вещества, в подпольном цехе установили списанное оборудование, отладили, наняли рабочих и стали гнать дефицитную продукцию. Поскольку из килограмма гранул получалось несколько тысяч пакетов, то доходы были сумасшедшими. ОБХСС накрыл «цеховиков», и дело завели по хищению социалистической собственности в особо крупных размерах. Посадили человек пятьдесят, и, по крайней мере, половине из них грозила «вышка».

Вадим никак не мог понять, ну кому было плохо от того, что люди работали? Государство-то не смогло наладить производство пакетов! Из мусора делали нужную вещь, а их к стенке?!

Сколько бы ни убеждал себя Вадим, что в политику лучше не вникать, но в последнее время все чаще и чаще стал задумываться по поводу окружавших его глупостей. И не он один. Многие коллеги, клиенты, о друзьях и говорить нечего, удивленно пожимали плечами, пересказывали друг другу, ехидно улыбаясь, злые анекдоты про «дорогого Леонида Ильича Брежнева» или ожившего Ленина, недоумевающего, «чего это я натворил».

Да вот та же поездка на Черное море! За хлебом, который привозили в Каштак, местечко под Сухуми, где Лена с Вадимом и Машкой снимали за немалые деньги домик, больше похожий на просторную собачью конуру без удобств, очередь надо было занимать с шести утра. И не каждый день, а по вторникам, четвергам и субботам. В другие дни хлеба не завозили вовсе.

Сметану, которую так любили и Вадим, и Машка, «выбрасывали» только по понедельникам. И в очередь опять-таки надо вставать с шести утра. Мяса в магазинах не было никогда, так что приходилось покупать на рынке. Но и там его продавали только по средам и по выходным. Так что «отдохнул» Вадим на славу-не отоспался, умотался в поисках пропитания, настоялся в очередях. В Москве его семье жилось легче, по крайней мере, в силу двух причин — и снабжалась столица все-таки получше, и через клиентов, коллег, друзей механизм добывания дефицита по блату был отработан полностью.

— Так что у тебя за дело от Коган? — опять вернула Вадима к реальности Лена.

— Я же сказал, об установлении отцовства.

— Но ты же не ведешь дел о детях? Что-то изменилось? — ласково посмотрев на мужа, спросила Лена.

— Нет! Это только подстраховка. На случай, если вдруг дело пойдет. Но готовиться надо, поскольку я его срывать не стану. Подозреваю даже, что они, та сторона, увидев, что в процессе не Ирина Львовна, а я, «мальчик», полезут вперед.

— Я им не завидую!

— Спасибо за доверие, товарищ генерал. — Вадим посмотрел на жену тем взглядом, о каком мечтает любая женщина, стоя рядом с любимым мужчиной.

— Всегда пожалуйста. Ну а суть дела-то в чем?

— Ситуация крайне необычная. Только, пока буду рассказывать, за Машкой смотри. А то я увлекусь и забуду.

— Про родную дочь?

— А откуда я знаю, что она родная? Она же на меня совсем не похожа! — Вадим любил подразнить жену, прекрасно зная, что Машка-то уж точно его дочь. Без вопросов. А Лена начинала глупо краснеть, и Вадиму это очень нравилось.

— Ну, Вадик, прошу, перестань.

— Ладно, ладно. Шучу!

— Глупо шутишь!

Феликс редко вызывал Вадима к себе в кабинет. Ну, может, раз в месяц, а то и того реже. Поэтому, когда секретарь Анечка, взмыленная, влетела в клетушку Вадима и сообщила, что последовало приглашение на ковер, Вадим и удивился и испугался. Вроде на сей раз никаких грехов за собой не припоминал. Значит — „телега“. Проходя длинным ломаным коридором к кабинету заведующего консультацией, Осипов пытался сообразить, кто мог накатать жалобу. „Частник“ (частное определение) из суда — маловероятно. Судья должен в конце процесса если не огласить само частное определение, то, по крайней мере, сообщить о том, что он его вынес, и сказать, в чей адрес. Такого не было. Жалоба кого-то из клиентов? Все возможно. Вадим знал о случаях, когда клиенты, заплатившие микст, потом, после суда, требовали деньги назад, если оказывались недовольны его результатом. Некоторые адвокаты безропотно деньги возвращали, а некоторые твердо стояли на том, что микст платился не за результат, а за работу, а работа — выполнена. Большинство клиентов, запуганные и затравленные советские люди, так боялись суда и всего, что с ним связано, то есть и адвокатов, что „утирались“ и, ворча, удалялись восвояси. Но некоторые писали жалобы. Во все инстанции. От заведующего юрконсультацией до райкома партии. Все эти „обращения граждан“ в итоге попадали в Президиум коллегии. Там неофициально адвокату „давали по мозгам“ за то, что не умеет строить отношения с клиентом, а официально — приходили к выводу, что жалоба является необоснованной. Правда, если адвокат числился на дурном счету, если заведующий его не просто недолюбливал, а ненавидел, и если сам заведующий являлся фигурой „в почете“, то адвоката могли и из коллегии выгнать. Для статистики и для отчета перед горкомом партии это было даже полезно. Вот, мол, как мы боремся за чистоту наших рядов. Собственно, борьба такая шла. Но избавлялись на самом деле от дураков и непрофессионалов, которые не умели работать, гробили дела клиентов. А что касается „левых“ заработков, то… Людей же в Президиум избирали сами адвокаты, так что идиоты, начетчики и подонки туда не попадали.

„Нет, — подумал Вадим, — клиентская жалоба отпадает, вроде все довольны“. Оставался еще вариант жалобы со стороны противников по какому-либо из гражданских дел. Такое частенько практиковалось, чтобы выбить адвоката из дальнейшей борьбы в процессе. Мол, испугается, будет вести себя потише или вовсе соскочит. Но это не страшно. Феликс знал все эти приемчики, относился к ним крайне негативно, своих адвокатов в подобных случаях защищал и, более того, настаивал, чтобы они не науськивали собственных: клиентов на адвокатов противной стороны. Нет, такой жалобы Вадим не боялся. Даже наоборот, престижно! „Если на тебя пишут, значит, ты чего-то стоишь!“ — с этой мыслью Вадим переступил порог начальственного кабинета.

— А-а-а, Вадим Михайлович! — Феликс был непривычно приветлив, что настораживало. — Как дела, молодой человек?

Обращение „молодой человек“ — а Феликс не мог не знать, что Вадима бесили любые намеки на его возраст и юный вид, — не предвещало ничего хорошего.

— Спасибо, Феликс Исаакович! Работаю, стараюсь не опозорить честь родного коллектива.

— Не ершитесь! Ругать не буду, хотя, если покопаться, наверняка найдется за что! У меня к вам просьба.

„Ого! — подумал Вадим. — Такого еще не было. Вот значит, каким лапочкой становится Феликс, когда ему что-то надо!“

— С удовольствием, а я не чересчур молод? Справлюсь ли? — В словах Вадима сквозила нескрываемая ирония.

— Ну что вы такой колючий, Вадим? Мне же тоже иногда хочется подразниться! — Феликс рассмеялся.

— У вас это получается, — мрачно откликнулся Вадим и вдруг рассмеялся сам, поняв, что коли Феликс позволяет себе так строить разговор, то, значит, признает Вадима своим человеком.

— Ну, вот и хорошо! Ладно — к делу! — Феликс моментально перешел на деловой тон. — Тут есть одно обращение, которое я не знаю, кому передать. — Феликс выжидательно смотрел на Вадима. Лицо Осипова не выражало никаких эмоций. Он просто слушал. — Дело весьма своеобразное, крайне непростое и с какой-то загадкой. — Феликс опять посмотрел на Вадима, ожидая хоть какой-нибудь реакции. Но ее не последовало. — Вам не интересно? — не выдержал заведующий.

— Нет, ну что вы, — спокойно ответил Вадим. — Я просто слушаю, но пока не могу реагировать, так как до сути вы еще не дошли. — В глазах Вадима мелькнула ироническая искорка.

— Я бестолково излагаю? — Правая бровь Феликса поползла вверх, верная примета, что он начинает злиться.

— Боже упаси! Но я ведь тоже живой человек и тоже люблю подразниться. — Вадим весело, простодушно рассмеялся.

— Один — один! Оценил. — Феликс улыбнулся. — Итак Дело уголовное. Знаю, что вы их не очень любите. Но это — моя просьба. Обратился курирующий нас инструктор райкома…

„Мимо денег!“ — сразу понял Вадим.

— Но это не значит, что работать придется „за спасибо“, — будто читая мысли Вадима, не меняя интонации, продолжил Феликс. — Более того, гонорар предполагается весьма приличный. Хотя, насколько я понимаю ваш характер, Вадим, такое дело вы и бесплатно провели бы с радостью. — Феликс выжидательно смотрел на Вадима.

— Разумеется, это же ваша просьба, — улыбнулся тот.

— Нет, на сей раз я серьезно. Восьмидесятитрехлетний старик обвиняется в изнасиловании двух первокурсниц! — И Феликс с нескрываемым любопытством приготовился наблюдать реакцию молодого коллеги.

Вадим аж рот открыл.

— Это как это?! — Осипов подался вперед, а Феликс явно наслаждался произведенным эффектом. Не зря он так долго „тянул резину“: даже самоуверенную звезду его конторы оглушила такая развязка…

— Вот и разберитесь. Он на свободе, вину свою признает, но наш райкомовский друг, который ему приходится племянником, то ли за собственную карьеру боится, то ли и вправду дядюшку любит, но сам оплачивает защиту. Правда, предупреждает, что по своим каналам поддержки не обещает.

У Феликса случился микроинфаркт. Как всегда бывает в подобных случаях, информация о болезни заведующего моментально распространилась среди его подчиненных. Причем если первые, узнавшие от жены и дочери Феликса неприятную новость, передавали ее дальше в неискаженном виде, то следующие слово „микро“ уже не произносили. Инфаркт! Ну а что касается молодых адвокатов, до которых информация докатилась утром следующего дня, то их уже оповещали: Феликс при смерти и вряд ли выкарабкается.

Вадим не просто расстроился. Он запаниковал: Пусть шеф был и строг с ним, пусть, как казалось Вадиму, придирался, но Феликс, и это Вадим прекрасно понимал, учил его профессии. Конечно, совсем иначе, нежели Ирина Львовна — любовью, заботой, успокаивая и приободряя, когда он ошибался. Но зато очень конкретно, жестко, по-взрослому.

Однажды, в самом начале работы Вадима в консультации, Феликс сказал Осипову:

— Запомните, Вадим, если кто-то вас ругает, то как минимум неплохо к вам относится. Значит, вы ему небезразличны, если он тратит время и нервы, что сделать вас лучше. А вот тех, кто вас всегда хвалит, расточает вам комплименты, вечно улыбается, — опасайтесь. Либо это ваши враги, либо люди, которым до вас просто нет дела. Я хорошо отношусь и к вам — пока, и к вашему отцу. Так что „жизнь компотом не покажется“!

Так оно и сложилось. Вадим припомнил, что за прошедшие пять лет Феликс так ни разу его и не похвалил. Ну, может, сказал несколько раз: „Неплохо, очень неплохо“, однако тут же добавлял: „Но могли бы еще сделать то-то и то-то“.

Вообще, так часто бывает. Есть начальник, строгий и жесткий, его недолюбливают подчиненные, избегают, злословят на его счет. А случись что с ним, тут же понимают, что жить без него не могут, начинают доказывать друг другу, какой он был умный и справедливый, и презрительно кривиться по поводу нового, улыбчивого и приветливого шефа. Это частенько даже армейских старшин касается, а уж для гражданских боссов — рк и вовсе почти правило.

В десять утра Вадим позвонил Феликсу домой. Трубку взяла его жена и, к огромному удивлению Вадима, очень приветливо и, можно сказать, даже радостно отозвалась: „А! Доброе утро, Вадим! Доброе утро!“ „Ни фига себе — доброе! — подумал Осипов. — У нее муж при смерти, а она — „доброе утро!“. Но когда Анна Ивановна предложила соединить Вадима с Феликсом, стало ясно, что тот еще „не совсем умирает“. Что касается самого Феликса, он и вовсе пребывал прекрасном расположении духа. На вопрос: „Как вы и чувствуете, Феликс Исаакович“, — ответ „Не дождетесь!“ последовал моментально, да еще и в сопровождении радостного смеха. Позже Вадим не раз наблюдал, как люди, серьезно заболевшие или пострадавшие в автоаварии, от души веселились лишь оттого, что „проскочили“ более страшную болезнь, более тяжкие травмы. Да просто оттого, что вообще остались живы!

Через час Феликс сам перезвонил Осипову. Благо было это второго января, в выходной, и Вадим с Леной и Машкой сидели дома. Трескучий мороз на улице никак не манил на свежий воздух. Да и дел домашних накопилась тьма-тьмущая.

— Вадим, а вы не согласились бы навестить умирающего заведующего? — с некоей игривостью в голосе спросил Феликс.

— Умирающего — нет, а вас — да, — в тон ему ответил Вадим. — Только если заведусь.

— А вы еще на „Москвиче“ мучитесь? Да продайте вы этот „Набор „Умелые руки“. Слышали такое прозвище „Москвича“? — Феликс явно был настроен хохмить по любому поводу.

— Нет, я слышал другое название — „Конструктор „Сделай сам!“, — поддержал тон разговора Вадим.

— Кстати, мне рассказывали, что у вас якобы всегда есть свежий анекдот на любую тему по выбору собеседника. Если это правда, расскажите на автомобильную. Или вы просто хвастались? — продолжал веселиться Феликс.

— Я так понимаю, что с информацией у нас все в порядке, — отозвался Вадим. — Есть один. Стоит мужик под деревом, а на дереве „Запорожец“ висит. Мужик чешет затылок и говорит: „Нет, ну то, что ты машина плохая, я знал. Но что собак боишься?!“

Феликс как-то даже по-детски расхохотался и сказал: „Ну хорошо, оправданы! Приезжайте“.

— Вадим, — Ирина Львовна затеяла разговор, когда в консультации никого, кроме них и секретаря, не осталось, — вы неправильно себя ведете! Извините, что поднимаю тему по собственному почину, но меня это беспокоит.

— Да что вы, Ирина Львовна, между нами нет запретных тем. — Вадим постарался изобразить на лице заинтересованное внимание, хотя на самом деле думал только о том, как бы побыстрее свернуть разговор и наконец отправиться домой.

— Мне стали очень часто на вас жаловаться. Вы нескромно себя ведете. Вы, конечно, очень талантливы. Но это надо скрывать, а не выставлять напоказ. Люди не прощают чужие успехи. И, уж простите за резкость, то просто неинтеллигентно! — Ирина Львовна явно разволновалась. Тщательно запудренные щеки семидесятилетней адвокатессы раскраснелись.

— Что вы имеете в виду? — довольно вяло поинтересовался Вадим.

— А вы посмотрите со стороны, как вы ходите по консультации! Грудь колесом, голова откинута назад, взгляд поверх голов. Всем своим видом вы демонстрируете: „У меня все в порядке!“ Я рада за вас, но люди этого не любят. Тушируйте! Тушируйте! Иначе вас возненавидят.

— Ирина Львовна, — Вадим начал злиться, — а почему я должен прикидываться неудачником? Почему я должен на потребу публике изображать из себя несчастного невезунчика? Плакаться по поводу отсутствия денег и жаловаться на жилищные условия? В конце концов, разве это интеллигентно — наваливать на других свои проблемы?!

— Любая крайность плоха. Но не надо подчеркивать свои успехи! Скромность украшает человека!

— Да кто это сказал?! — Вадим уже не сдерживал молодое, полное сил негодование. — Сколько можно исповедовать принцип пассажиров одесского трамвая „не высунувайся!“? Ну почему, объясните, почему надо все время бояться быть заметным?! Я еще понимаю, когда человека упрекают за бахвальство тем, чего на самом деле нет…

— Успокойтесь, Вадим. — Ирина Львовна растерялась от неожиданной вспышки любимого ученика. — Я же не обвиняю вас в том, что вы преувеличиваете свои успехи или, хуже того, лжете. Я предупреждаю: успешных, талантливых людей не любят. Таким, как вы, надо скрывать, вуалировать свои достижения. Понимаете?

— Нет! Не понимаю. Я не понимаю, почему надо подстраиваться под серую массу. Почему надо мимикрировать, как хамелеон, чтобы, не дай бог, кто-то не почувствовал себя неуютно из-за того, что не может сделать то, что могу я!

— Вот-вот! Об этом я и говорю. Вы ставите людей в униженное положение. Что как раз и неинтеллигентно. Мало того, небезопасно. Вам постараются подставить подножку.

— Ирина Львовна, я понимаю, что в вас сейчас говорит опыт сталинских времен. Тогда, чтобы выжить, надо было смешаться с грязью, с пылью на дороге, чтобы никто тебя не заприметил и доноса не написал. Сейчас — другие времена, Горбачев что, на Сталина похож? — Вадим совладал с внезапным выплеском эмоций и говорил уже спокойно.

— Ну, это мы посмотрим. За полгода ничего не поймешь. И давайте политические темы все-таки обсуждать не станем. Ограничимся нашими делами. Вот вам пример. Недавно один наш коллега подошел к вам с вопросом по автотранспортному делу…

— Да, Мотыловкер подходил. Я ему, кажется, подсказал ход…

— Подсказали, подсказали. И дело он выиграл. Но теперь всем жалуется, какой вы заносчивый, наглый и самоуверенный.

— Здорово! Я ему помог, и я же еще и плохой!

— А вы не помните, в какой форме вы ему помогли? — Ирина Львовна улыбнулась, но как-то осуждающе.

— Да просто обратил его внимание на ошибку эксперта. Все. — Вадим несколько растерялся.

— А вот и не все! — опять раскраснелась Ирина Цьвовна. — Вы сказали: „Да это же элементарно, Михаил Владимирович!“ Сказали?

— Не помню, — растерялся Вадим.

— В том-то и беда! Может, это и было элементарно. Не знаю. Я в данных делах не разбираюсь. Но, сказав такое, вы унизили человека!

— Да чем же, черт побери?

— А тем, что дали ему понять: он — плохой адвокат, который сам не может увидеть элементарную, как вы изволили выразиться, ошибку. То есть вы умный, а он, извините за грубое слово, — дурак.

— Насчет себя — не знаю, а он — точно! — попробовал смягчить накал спора Вадим. Но явно ошибся.

— А вот этого вы не вправе говорить ни при каких обстоятельствах! Человек прошел войну, плен. Отсидел десять лет в лагерях! У него, в отличие от вас, не было возможности спокойно учиться и… Ну, не было таких условий!

Только сейчас Вадим вспомнил, что, по слухам, много лет назад у никогда не бывшей замужем Ирины Львовны и Мотыловкера был длительный роман. Он даже от жены чуть было не ушел.

— Ирина Львовна, я вовсе не хотел обидеть Михаила Владимировича! Он очень милый, добрый и хороший человек И я вовсе не считаю его плохим адвокатом. Просто с языка сорвалось!

— Вот об этом я и говорю. — Ирина Львовна умела справляться со своими чувствами, — она опять стала милой, тихой, интеллигентной дамой. — Именно об этом. Кому много дано, с того много и спросится. Вы должны следить за тем, чтобы даже ненароком не обидеть человека.

— Я извинюсь перед ним.

— Нет, не стоит. Не надо ему напоминать о том эпизоде. К тому же, — Ирина Львовна хитро улыбнулась, — я уже это сделала от вашего имени.

— Спасибо! Правда, спасибо.

— Не стоит, Вадим. Но больше так не делайте. — В Ирине Львовне опять проснулся нерастраченный материнский инстинкт. Она вынула из сумочки свой традиционный „перекус“ — завернутые в бумажную салфетку кубики сыра и дольки яблока. Вадим понял, что мысли о скором возвращении домой можно отнести к категории грез, и вынул сигарету. — Вот, кстати, Вадим, мало того, что курить вредно, лучше возьмите сыру, но и закуривать, не спросив разрешения у дамы, вовсе не допустимо. — Ирина Львовна улыбалась теперь не осуждающе, а скорее ласково.

— Ой, простите! Сыра я не хочу, скоро пообедаю дома, не стоит перебивать аппетит.

— Вы будете есть на ночь?! — ужаснулась Ирина Львовна. — Я себе этого позволить уже давно не могу!

Вадим стал засовывать сигарету обратно в пачку, но Ирина Львовна, не прерывая трапезу, жестом показала, мол, курите, я разрешаю. Дальнейшая беседа между патронессой и ее бывшим стажером шла в промежутках между прожевыванием очередного кубика сыра или дольки яблока и затяжками сигаретой.

— Я хочу передать вам одно дело, — перешла к деловой части разговора Ирида Львовна. — Гражданское, по разделу имущества.

— Наследство? — заинтересовался Вадим.

— Нет, бракоразводное. Там довольно большой объем. То, что я успела выяснить, — две „Нивы“ и „Волга“. Супруг — внешторговец, так что наверняка есть еще и чеки Внешпосылторга.

— Три машины в семье, — ахнул Вадим.

— Я почему-то так и подумала, что вас это дело заинтересует, — снисходительно улыбнулась Ирина Львовна. — Но дело непростое.

— А что может быть непростым в разделе совместно нажитого имущества супругов? — удивился Вадим. — Пополам и с песнями. В смысле — „тебе половина и мне половина“.

— Я не это имею в виду. Первое, с противной стороны — Рыскин. Это всегда сопряжено с сюрпризами…

— Он же такой тихоня, говорит еле слышно, милейший, тишайший, забитый еврей.

— И да и нет. Не забывайте — „в тихом омуте черти водятся“. И второе: клиентка — потрясающе красивая женщина. Потрясающе!

— И чем это плохо? — хохотнул Вадим.

— Это опасно. — Ирина Львовна вдруг стала очень сосредоточенной. — Мы не знаем ни как она поведет себя с вами, ни как вы… — Ирина Львовна явно подбирала подходящие слова. — Не будет ли вам это мешать, отвлекать, так сказать.

Вадим вспомнил откровение одного из „стариков“, услышанное им месяц спустя после прихода в консультацию. „Прекрасную профессию выбрали, молодой человек!“ Вадим тогда решил, что сейчас ему прочтут краткую лекцию о благородстве профессии и общественном служении долгу гуманизма или какую-нибудь другую банальность в том же роде, но „старик“ вдруг изрек: „В нашей профессии хорошо то, что всегда можно выспаться днем!“ Ожидание Вадимом пафосной тирады настолько не соответствовало цинизму сказанного, что он не удержался и захохотал во всю глотку. А ветеран адвокатуры, довольный произведенным эффектом, похлопал его по плечу и, довольный собою, удалился. Вадим невольно улыбнулся разному подходу к одному вопросу со стороны адвокатов разных полов…

— А почему вы отдаете это дело? — скорее чтобы сменить тему, нежели интересуясь ответом, спросил Вадим.

— Так я же уезжаю в Кисловодск! Вы забыли, Вадим, в первые выходные октября, неизменно, вот уже… — Ирина Львовна замялась, — много лет я с братом и его семьей выезжаю на воды.

„На воды — это звучит гордо“, — подумал Вадим.

Женя Коптев позвонил около одиннадцати вечера. Для него время позднее. Вадим хорошо знал, что Женя всегда ложился в десять, чтобы встать в шесть и до работы успеть проплыть в „Чайке“ обязательные два километра. Лена всегда ставила Женю в пример Вадиму. Ей нравилось в нем все. И спортивный, и за собой следит, и выдержанный, и эрудированный. Ну прямо образцовый мужчина. Слава богу, в набор его достоинств она не включала наличие у Жени денег. То, что Женя, кандидат экономических наук, делал ключи в ларьке металлоремонта на Киевском вокзале, Лену не смущало. Удивляло — возможно, но не смущало.

У Вадима была своя версия Жениной „переквалификации“. Его брат уже четвертый раз сидел „за валюту“, Это была одна из самых серьезных статей, „авторитетная“. Советская власть сурово наказывала тех, кто осмеливался нарушить ее монополию на торговлю иностранной валютой и драгоценными металлами. Вторая „ходка“ по этой статье — и ты особо опасный рецидивист. Женин брат получал по десять лет, отсиживал восемь, выходил на полгода-год и опять отправлялся на зону. Женя всегда резко пресекал любые разговоры о брате, лишь однажды сказав Вадиму: „А ему теперь там привычнее. Да и порядка там больше“. — „А как же свобода?“ — поразился Вадим. „Можно подумать, что мы живем на свободе“, — мрачно оборвал разговор Коптев. Так вот, одна из причин Жениного отшельничества виделась Вадиму в том, что в ларьке металлоремонта Женя чувствовал себя свободным. Ни начальства, ни плана, ни профсоюзной с партийной организаций. Взял болванку, вставил в станок с одной стороны. Ключ — с другой. Прокатил фрезой три раза — и готово. Клиент отдал деньги и ушел. Вадиму так нравился процесс превращения болванки в ключ, что дубликаты своих ключей он, приезжая к Жене, делал своими руками. Разумеется, под присмотром, но — сам.

Имелась и другая версия. Вадим понимал, что более удобного места для сокрытого от посторонних глаз обмена валюты на советские рубли придумать невозможно. Помещение крохотное, поэтому если клиентов оказывалось больше двух, остальным приходилось ждать на улице. Значит, рассуждал Вадим, всегда можно организовать незаметную и якобы случайную встречу пары нужных людей. Друзья Жениного брата, так сказать, коллеги по бизнесу, наверняка Коптеву доверяли (еще бы, брат на зоне — гарантия, что Женя стучать не станет). Ну а Жене, предполагал Вадим, доставались посреднические проценты. Иначе почему у того всегда водились деньги?

Когда Вадим рассказал эту версию отцу, тот рассмеялся:

— Все много проще. Женя покупает на заводе часть болванок легально, а часть — „слева“. Соответственно, деньги за ключи, сделанные из „левых“ болванок, полностью достаются ему.

— Это же копейки! — попытался защитить свою романтическую версию Вадим.

— Чтобы иметь много денег, надо не много зарабатывать, а мало терять! — философски заметил отец.

— То-то у тебя всегда денег не хватает! — огрызнулся раздосадованный сын.

— А это уже другая тема. Я занимаюсь тем, что мне интересно, где мозги крутятся, а не тем, что хорошие деньги дает. И плюс я очень люблю спокойно спать. Поверь, это дорогого стоит. — Михаил Леонидович не обратил внимания на раздражение сына. Он и вправду считал, что жить надо с удовольствием. На сегодня деньги есть, а наступит завтра — вот тогда и озаботимся. На сберкнижке у отца лежали три тысячи рублей, полученные в наследство от бабушки Анны. Все, что он зарабатывал сам, тратилось немедленно и без остатка. И разумеется, не на хрусталь и фарфор.

Какую версию ни выстраивай, факт оставался фактом — среди друзей родителей Женя единственный всегда был при деньгах.

У Вадима с Женей сложились особые отношения. Прежде всего, их сближал возраст. Женя был всего на пятнадцать лет старше Вадима и, соответственно, на десять младше Михаила Леонидовича. Его жена — Эмма, работала вместе с Илоной, была ее подругой, благодаря чему Женя и попал в компанию Осиповых-старших.

За Эммой он ухаживал много лет, переждал ее двенадцатилетний брак с первым мужем и в итоге добился своего. Эмма, разумеется, боялась выходить замуж за человека младше ее на восемь лет. Но как раз Илона ее и уговорила. Благодарное отношение Жени к Илоне естественным образом распространилось и на ее сына.

Став адвокатом, Вадим признал, что поговорка „по одежке встречают…“ в его работе — руководство к действию. Но какой „одежкой“ можно было произвести впечатление на клиентов? Костюмом фабрики „Большевичка“, облачавшим каждого третьего советского мужчину? Туфлями от „Скорохода“? Часами! Да, только часами. Во-первых, если правильно держать руки во время беседы, то часы всегда на виду. Во-вторых, импортные часы достать куда проще, чем финский костюм. Вадим решил купить часы „Ориент“ с зеленым циферблатом, знак роскоши и хорошего вкуса. Стоили они 350 рублей. Для Вадима — деньги немереные. Но Вадим понимал — трата окупится. Лена его поддержала. Даже отец, обычно абсолютно безразличный к внешней атрибутике, согласился — разумно. Оставалась маленькая проблема — у кого одолжить деньги? В компании родителей Вадима, не говоря о его собственной, зарплаты в 100–120 рублей исключали малейший шанс найти богача. Кроме Жени. Но, беда, все знали — Женя никогда и никому денег в долг не дает. Вадим попробовал подкатиться к Эмме, но та призналась, что эта тема единственная, которую Женя объявил запретной для обсуждения. Вадиму терять было нечего, и он напрямую обратился к Жене. Тот сразу не отказал, поинтересовался — на что?

— Часы хочу купить. „Ориент“. Пижонские.

— Пижонские, чтобы пижонить? — Тон красноречиво предвосхищал ответ „нет“.

— Пижонить рано. Просто клиент, увидев такие часы, поймет — только богатый может их носить. А богатый адвокат — хороший адвокат. Значит, пришел по правильному адресу. Ну и, соответственно, гонорар…

— Понял. Интересная логика. Правильная. Сколько?

— Триста пятьдесят. Но если всю сумму ты не можешь…

— Могу. — Женя мягко улыбнулся. — Пока могу. На какой срок?

— Реально, думаю, на полгода. — Вадим прекрасно знал, что по 75 рублей в месяц он откладывать не сможет. Но больше 6 месяцев просить нельзя. Психологически нельзя.

— Хорошо. Но чтобы об этом никто не знал.

— Извини, не гарантирую. — Увидев, как недовольно нахмурился Женя, Вадим тут же объяснил: — И Ленка, и мать с отцом наверняка спросят, где я достал деньги. А я не хотел бы им врать.

Недовольные морщины исчезли. Женя кивнул:

— Завтра заезжай в районе обеда.

Часы Вадим купил сразу. Клиенты и вправду реагировали на них моментально. Однако Вадим не предвидел, что некоторых они отпугивали — люди понимали, что такой адвокат им не по карману. Поэтому, оценив на первых минутах общения нового клиента, Вадим либо прятал их под манжету, либо, напротив, выставлял напоказ.

Прошло шесть месяцев. Отложить Вадим смог только 200 рублей. Идти к Жене и просить отсрочку — совершенно невозможно. Тогда Вадим обратился к Феликсу и попросил у него 150 рублей на две недели. Мол, клиент дал аванс, а потом передумал судиться. Деньги уже потрачены. Феликс прочел нотацию, но дал. За два дня до истечения срока Вадим приехал к Жене и вручил ему всю сумму — 350 рублей. Женя удивился:

— А почему раньше срока?

— Я подумал, что накануне дня, когда я должен вернуть деньги, ты начнешь прикидывать — верну или не верну. Назавтра с утра у тебя будет плохое настроение, подумаешь, зачем давал. И наконец, когда я деньги привезу, ты испытаешь облегчение, что тебя не обманули. А могли. Следующий раз попросить будет сложно. А так ты и засомневаться не успел!

Женя внимательно-изучающе посмотрел на Вадима. Потом хмыкнул и молча взял деньги.

Через неделю Вадим позвонил Жене и снова попросил 350 рублей на полгода. Женя рассмеялся и согласился. Феликс получил деньги также за несколько дней до истечения оговоренного срока и был очень доволен. Хотя и удивлен. Обошлось без нотаций. А у Вадима образовалось 200 рублей на срочное затыкание дыр.

Еще лет пять после первого займа Вадим пользовался у Жени открытым кредитом, получая любые необходимые суммы. Правда, Женя все равно спрашивал — на что. Вадим был уверен, что это был формальный вопрос. Привычка. Возвращал Вадим деньги всегда за два-три, а иногда и за четыре дня до срока. Тоже привычка.

— Вадим! — Голос Жени звучал озабоченно. — Я бы просил тебя провести одно дело.

— Для тебя — даже бесплатно!

— Нет, это не бесплатно. Гонорар сам определишь. — Женю явно раздосадовал игривый тон Вадима. — Речь идет о близких мне людях.

— Слушаю. — Вадим стал серьезен.

— Помнишь, рядом с моей каморкой стоит будка „Мосгорсправки“?

— Нуда, припоминаю.

— Там работает моя давняя знакомая. У нее есть сын. Балбес полный. Нервов матери попортил море. Сегодня ночью его арестовали. Взяли с поличным, когда этот кретин снимал колеса с машины. Хуже всего, что машина посольская. Дело сразу взяла Петровка, К ним не подкатишься.

— Он был один? — Вадим насторожился.

— А это имеет значение?

— Разумеется, иначе сразу вторая часть, квалифицирующий признак, „по предварительному сговору группой лиц“.

— Хреново! С другом своим. Мама его говорит, что тот и подбил. У него своя машина есть, вот для нее и снимали.

— Погоди, у парня своя машина?

— Образцовый представитель советской золотой молодежи. Папа — журналист-международник. Валя сказала, что родители все время за границей, и он с бабушкой растет.

— Кто сказал?

— Валя. Ну, моя соседка у вокзала. „Мосгорсправка“.

— Понял. Что еще?

— Коля все признавал. Раскололся. А дружок — в отказе. Насколько я знаю.

— Кто его адвокат? — Вадим заговорил отрывисто и жестко.

— Не знаю. Могу узнать. Это имеет значение? — Сам того не замечая, Женя подхватил интонацию Вадима.

— Срочно! В таком деле мне нужен нормальный адвокат. Не приведи Господи, если каждый начнет работать на себя.

— Понял. Перезвоню. Если они еще не наняли, ты кого-то порекомендуешь?

— Нанимают такси, адвокатов — приглашают, — автоматически отчеканил Вадим. Слово „нанимают“ очень обижало издавна всех адвокатов, поэтому произнесенная Вадимом формула стала чуть ли не общепринятой много десятилетий назад. Не исключено, что раньше, до появления такси, в ней фигурировали извозчики. — Да, Наверное, Славу Хандроева. Мы с ним вместе уже работали.

— Нанимают всех, кому платят деньги! — не остался в долгу Женя. — Сколько времени еще можно звонить?

— Часа два я точно спать не буду.

Как всегда, вызов в кабинет Феликса Вадима не обрадовал. Ни за чем хорошим заведующий консультацией сотрудников не приглашал.

— Вадим, вы знаете, когда у вас была последняя сорок девятая?

— Феликс Исаакович, не буду повторять анекдот про евреев, отвечающих вопросом на вопрос. Так вот, — а что?

— А то, что три месяца назад.

— Значит, уже целых три месяца я не гробил ни одного подзащитного! — пытался, как всегда, сохранить шутливый тон Вадим, хотя прекрасно понимал, что от очередного „адвокатского счастья“ ему не отвертеться.

— Ой! И откуда это у вас такая самокритичность? — с легкой издевкой поинтересовался Феликс. — Не хотите ли покаяться в своих грехах, сын мой?

— Нет, падре! А то в качестве епитимьи вы мне дадите 49-ю в Мосгорсуд этак годика на полтора. Я обнищаю и гробану сберкассу, чтобы прокормить чад своих и домочадцев. Меня посадят и, уже вы по 49-й будете меня защищать. А я не могу вам такую подлянку подложить.

— Так у вас есть внебрачные дети, коли вы о чадах нспомнили? — Феликс был в хорошем настроении. — Вы не забыли, „явка с повинной облегчает работу следователя и удлиняет срок“?

— Как можно, ребе? Но ведь сказано в Писании — плодитесь и размножайтесь. Поэтому при выборе путеводной звезды между моральным кодексом строителя коммунизма и заповедями господними я предпочел последние. Я правильно поступил, святой отец?

— Нам, католическим раввинам, вас, блудливых кобелей, не понять!

— „Блудливой корове бог рогов не дает“, — поделился Вадим своей последней аранжировкой народных поговорок.

Феликс хмыкнул, махнул на Вадима рукой, понимая, что в этом соревновании ему „не светит“, но последнее слово все-таки решил оставить за собой:

— А наше поколение для блуда пользовалось не рогами!

„Шутку не понял!“ — подумал Вадим, но комментировать не стал.

— Короче! Вот повестка из суда и копия обвинительного. Хорошая новость — дело одноэпизодное, на одну персону. Плохая — дело арестантское, так что в СИЗО придется съездить.

Вадим много раз пытался понять, что привело его к мысли о защите диссертации. Может, сыграла роль с детства врезавшаяся в память интонация, с которой родители говорили о ком-то: „Он кандидатскую степень имеет“. Говорили с придыханием, с почтением. А может, школа заряд заложила… В классе он был человеком второю сорта, и хотелось доказать прежде всего самому себе, но и бывшим одноклассникам, а главное, одноклассницам, что они сильно на его счет ошибались. Социальный статус родителей не все в жизни определяет.

Не то чтобы Вадим плохо учился в школе. По литературе и истории — только пятерки. По физкультуре, кстати, тоже. А вот химия и физика — ну не его это были предметы. „Гуманитарий чистой воды“. Многие годы не только после окончания школы, но уже и после института, после защиты кандидатской, Вадиму периодически снился один и тот же кошмар. Он сдает выпускной экзамен по химии. В билете — формула крахмала. С валентностью он еще как-то разбирался, а вот органическая химия — беда. Итак, в билете — крахмал. Сидят все учителя. Вадим не знает, что отвечать. При этом думает: „Ну что они могут сделать? Экзамен я не сдам. Хорошо, меня лишат аттестата. Но диплом-то институтский, красный, останется? Кандидатские корочки ведь не заберут? Почему я, кандидат наук, должен отвечать людям, среди которых нет ни одного кандидата, какую-то дурацкую формулу крахмала?! Вот сейчас возьму и скажу, что ничего они сделать не могут. Пусть аттестат забирают, а мне-то что?!“ В этот момент он всегда просыпался. С плохим настроением на весь день. Правда, когда он вспоминал, как на самом деле сдавал выпускной экзамен по химии, тонус его несколько повышался.

В день, когда открытка из ВАКа сообщила своим синим прямоугольным штампом со вписанным от руки номером протокола и фамилией Вадима о присвоении ему степени кандидата юридических наук, выяснилось, что больше всех этой вести ждала Илона. Для всех остальных Вадим стал кандидатом сразу после успешной защиты, а вот мама боялась, что диссертацию могут направить „черному рецензенту“, отклонить по формальным основаниям, да мало ли что можно найти, если человека решат „утопить“! В семье к ее страхам (по тогдашним временам — обоснованным) привыкли, посмеивались по-доброму и особого внимания не обращали. Однако открытка из ВАКа реально ставила точку в Вадимовой эпопее с кандидатской.

Точку для Вадима, но не для Лены, И получаса не прошло после доставки Машкой, в кипе остальной почты, драгоценной открытки, как Вадим объявил о новом старте:

— Твой черед, жена!

— Что такое черед? — поинтересовалась Машка, которой до всего было дело.

— Черед — синоним слова „очередь“. А имел я в виду, что теперь мамина очередь защищать кандидатскую. — Предвидя сопротивление жены, Вадим специально разговор завел при дочери. Выведенную на работе формулу — „не важно, что сказать, важно — как и когда“, он применял не задумываясь везде, — и дома, и в компании с друзьями. А вот адвокатский афоризм „не задавай вопрос, на который не знаешь ответа“ родился задолго до Вадима, но он его и осмыслил, и на практике применял на свой лад. В разных ситуациях, в различном состоянии души и психики, в присутствии разных людей ответ на один и тот же вопрос мог, а как правило, и бывал разным.

Судя по Лениному раздосадованному виду, Вадим угадал — в Машкином присутствии обсуждать эту тему она не хотела.

— Потом поговорим. Голубцы будешь на обед? — Лена бросила на Вадима выразительный взгляд.

— Ты мне зубы не заговаривай! Ты когда в аспирантуру поступать будешь? Обещала же, если я защищусь, ты тоже сядешь за кандидатскую. — Вадим находился в прекрасном расположении духа, и подразнить жену было просто „в кайф“.

— А мне опять за карточки садиться? Мне сейчас знаешь сколько уроков на дом задают? — Выяснилось, что Маша союзник мамы, а не папы. Этого Вадим не просчитал.

— Нет, с карточками мама и сама справится. — Вадим сдаваться не собирался. — У нее не так много работы, как у меня было, так что твоему свободному времени ничто не угрожает.

— Это у меня мало работы?! — Ленка вскипела. — Преподавать в двух институтах — мало? Готовиться к лекциям, проверять курсовые, да еще бегать по трем частным урокам! А хозяйство на ком? Ты пришел — все готово. Само, что ли?!

— Бросай работу! Теперь, слава богу, твоя зарплата погоды не делает. — Вадим уже начинал жалеть, что затеял этот разговор. Но признать свое поражение не мог. Принципиально. Машка же, почувствовав тон разговора, сидела тихо, наблюдая за родителями с нескрываемым интересом и некоторым испугом.

Лена перестала расставлять посуду, повернулась к Вадиму и медленно, чеканно проговорила:

— Запомни! Я никогда не буду домохозяйкой! Я никогда не буду сидеть дома, как твоя мама, и ждать, когда ты соизволишь прийти с работы! Я никогда не буду зависеть от тебя! Пусть я зарабатываю гроши, но их зарабатываю я! — И вдруг уже мягче, поняв, что завелась-то без особого повода, добавила: — Вадик! Я не хочу, чтобы тебе стало со мной неинтересно. Ведь если я засяду дома, то… Сам понимаешь. Бытие определяет сознание…

Такой промах жены адвокатский инстинкт Вадима пропустить не мог.

— Так я потому и уговариваю — защищайся! Знаешь, как нам всем, и тебе в первую очередь, интересно будет! Представляешь, в каком окружении вырастет Машка: и отец, и мать — кандидаты наук!

— Вот! В этом ты весь. На первое место ставишь отца, а уж потом — мать! — Лене было всегда приятно слегка уесть мужа.

— Говорю так, поскольку я уже кандидат, а ты только им будешь. Так что, господин судья, высказывание мое построено в строгой хронологической последовательности. Так когда? А с домашними делами мы с Машкой, как только сядешь писать, поможем. Точно? — Последний вопрос был обращен к дочери, наслаждавшейся положением зрителя, пробравшегося за кулисы родительской жизни.

— Ну да… — неохотно согласилась Маша.

Захотелось вспомнить Рузу. Зимние пейзажи, лыжи, настроение студенческих каникул. Но решили, что возвращаться туда, где познакомились, неправильно. Пусть Руза так и останется только в памяти… Однако желание отдохнуть в зимнем Подмосковье надо было как-то осуществить. Но как?

…Уже больше года Вадим сотрудничал в качестве внештатного корреспондента с „Известиями“. Началось с того, что зам. главного редактора обратился к Вадиму с каким-то юридическим вопросом. Потом предложил написать статью для газеты. Видимо, чтобы за консультацию не платить. Вадим написал. Неплохо. Опубликовали. Потом отдел морали и права стал сам уже Вадима доставать — а об этом не напишете? А этот вопрос не разъясните? Выяснилось, что у Вадима легкое перо.

Редактор отдела — Женя Жданов, гениальный журналист и непросыхающий пьяница, стал привлекать Вадима к редактированию чужих материалов. Мотивировал — тебе учиться надо, вот я и даю такую возможность. На деле просто самому лениво было.

Когда Вадим пришел к зам. главного и попросил достать путевки в „Елино“, дом отдыха журналистов неподалеку от Зеленограда, тот не отказал. Ну как же, свой человек, хоть и не член Союза журналистов, но постоянный автор газеты.

Ехать решили, как только схлынут студенты после каникул. Лена заранее потребовала — никакой работы с собой не брать, ни адвокатской, ни редакционной. Договорились.

Рано утром, буквально за час до отъезда, Вадиму кто-то позвонил. Вадим пришел из кабинета на кухню злой и растерянный.

— Что случилось? — В предотъездной суете Лена задала вопрос чисто формально.

— Дело одно предлагают. Уголовное. Большое.

— Ты же говорил, что больше не хочешь вести уголовные дела? — Лена удивленно посмотрела на Вадима. — Тем более большие.

— Это так, но… — Вадим задумался. — Понимаешь, я слышал про это дело от отца. Громкий процесс будет, И деньги приличные. Более чем приличные! К тому же клиент — из мебельщиков. Сама понимаешь, нам бы такой блат не помешал.

— И когда? — Лена поняла, что решение Вадим уже принял.

— Надо встречаться сегодня. — Вадим настороженно смотрел на жену.

— Нет, только не это! — Лена готова была расплакаться от досады. — Я так ждала эту поездку! Ты же обещал — неделю без работы. Ну сколько можно вкалывать?! Мы же вообще вместе не бываем!

— Лапа, погоди! Дело месяца через полтора. Они говорят, у них все переписано. Предыдущим адвокатом. Так что мне надо будет только его изучить. Там, в Елино.

— А в тюрьму ты не поедешь? Дело наверняка стражное!

— Да, арестантское, — автоматически поправил Вадим. — Ну, съезжу на пару часов. А если будет квартира, мы ее чем обставлять станем?

Это был удар ниже пояса — Лена бредила новой квартирой.

— И как надолго дело?

— Думаю, месяца на три-четыре, — мрачно сообщил Вадим.

— Ты с ума сошел!

— Обещаю, последнее уголовное дело! — Вадим тут же уточнил; — Последнее большое уголовное.

Вадим Осипов вышел из здания суда в прекрасном расположении духа. Мало того, что солнце светило почти по-летнему, а капель отстукивала мелодию прихода весны по крышам стоявших вдоль стены дома машин, но и случившееся только что на процессе задирало Вадиму нос. Он был горд. Организовать такой триумф собственного тщеславия сам бы он никогда не смог. Расстраивало только одно: никто, кроме Лены и Коган, в подлинность этой истории не поверит. И событие уж больно маловероятное, и умение Вадима приукрашивать произошедшее с ним было хорошо известно. Обычно это его не смущало: рассказываешь историю — рассказывай красиво. Поэтому и слушали в любой компании его байки, затаив дыхание. А то, что потом посмеивались, ловя на неточностях, ехидничая по поводу слов, использованных в превосходной степени, так ведь это потом… Да и подтрунивали над Вадимом не зло… А вот в сегодняшнем „повороте темы“ все — чистейшая правда! Но ведь расскажешь — не поверят!

Вадим вел самое рутинное дело о разделе наследственного имущества. Противная сторона требовала признать за ней право на обязательную долю в наследстве. Это когда некто из ближайших родственников умершего, обойденный его завещанием, все равно имеет право на часть наследства, поскольку он либо несовершеннолетний, либо пенсионер, либо инвалид. Словом, нетрудоспособный. В принципе, проблем здесь не возникает. Есть в законе формула, по которой легко вычисляется его обязательная доля. Спорить бесполезно. Но! По понятным причинам такой обязательный наследник всегда старается „откусить“ самый лакомый кусочек наследственного пирога. Как правило, дачи или кооперативного жилья. И, получись у него это, начинаются нескончаемые суды теперь уже по поводу реального раздела дачи или квартиры, но уже „в натуре“. Не по условным долям, а по реальным метрам.

Сегодня спор, как и всегда в таких случаях, свелся к теории наследственного права. Истцы говорили — хотим одну треть дачи, поскольку стоимость этой трети как раз соответствует нашей доле в наследстве. А Вадим утверждал, что так-то оно так, но все, что положено истцам в суммовом выражении, получить они должны посудой, скатертями, книгами, мебелью или, того проще, — деньгами. Осипову частенько приходилось выступать и на той стороне. Он прекрасно знал, как надо аргументировать позицию истца в таком споре, и, разумеется, был готов эти аргументы парировать. Это как при игре в шахматы — в любой момент Вадим мог бы перевернуть доску и доиграть партию противника. Целый раздел его уже достаточно давно защищенной диссертации был посвящен именно этому вопросу теории.

Как правило, Осипов выигрывал такие дела как „за черных“, так и „за белых“.

Но сегодняшний его оппонент!..

То ли мужику выдался именно вчера тяжелый вечер, то ли каждый вечер его жизни был нелегким. Выступать „с бодуна“ в суде не являлось чем-то из ряда вон, но и уж нормой не считалось. Судьи относились к этому снисходительно, так как многие и сами „позволяли“, и понимание присутствовало — ну не может быть в пьющей стране одного, отдельно взятого, непьющего сословия. Тем более адвокатов! Людей, с точки зрения большинства судей, по определению вредных.

Когда процесс дошел до стадии прений сторон, оппонент Вадима встал, надулся от собственной значимости, благодаря чему краснота его физиономии приобрела угрожающе пунцовые оттенки, и начал говорить речь. Разумеется, о справедливости советского законодательства, которое обеспечивает права нетрудоспособных наследников, ограничивая самодурство тех, кто пишет завещания не по справедливости. О важной роли дачи в жизни советского человека, столь необходимой для поправки и без того неполноценного здоровья… Слова лились, не задевая слуха судьи. Все было скучно, заранее предсказуемо. Вадим понял, что процесс он выиграет, а своего коллегу-противника хоть легонько, но побьет. Но тут „адвокат-с-бодуна“ вдруг подпустил в тон металла и одновременно снисходительной горечи и произнес:

— Мой юный коллега, как и большинство молодых адвокатов, считая, видимо, что студенческие знания вполне достаточны для защиты интересов своих доверителей, очевидно, не находит времени читать юридическую периодику. А зря!!! — И, обращаясь уже непосредственно к Вадиму, с пафосом продолжил: — Вот если бы вы, молодой человек, потрудились посмотреть последний номер „Советской юстиции“, то узнали бы, что ведущие ученые в области наследственного права утверждают следующее. — Теперь „адвокат-с-бодуна“ повернулся к судье. — Я позволю себе процитировать, хотя уверен, что суд эту статью читал…

Жаль, что в зале не было Гоголя! Какая немая сцена могла бы войти в анналы русской литературы! Вадим, всегда зверевший от обращения к нему „мой юный коллега“, подался вперед, навалившись на стол. Испепеляя взглядом противника, он думал о том, что теперь о „легонько побить“ можно забыть. Теперь он этого алкаша размажет по стенкам так, что его три дня ложками соскребать будут.

Клиент Вадима, пожилая дама, неясно как сохранившаяся в таком виде в советские времена, ну, может, только потому, что была женой академика, с нескрываемыми страхом и разочарованием смотрела на своего молодого адвоката, который, как выяснилось, просто безграмотный нахал. А ей его так рекомендовали!

Ее противник, истец, сын академика от первого брака, родившийся еще в годы студенчества будущего светила советской ракетно-космической техники, сидел с видом победителя. Этот шестидесятиоднолетний инженер-неудачник, с грехом пополам защитивший за счет папиного имени кандидатскую в сорок лет, и до перестройки-то жил небогато. А теперь, когда финансирование его отраслевого химического НИИ шло в пределах возможностей тощего бюджета министерства, а цены кооператоры на все и всюду установили отнюдь не советские, он просто стал нищим. Кусочек папиной дачи казался ему решением всех жизненных проблем и разумной компенсацией за несложившуюся судьбу. Он торжествовал! Его адвокат „делал“ противника. Его мачеха была в панике. Всегда спокойная, ровно-интеллигентная, надменная, презрительно-снисходительная бывшая папина аспирантка — сейчас трепетала перед ним! Ради этого момента стоило жить! Ей предстоит соседствовать с ним на даче, куда раньше она его если и пускала, то на правах бедного родственника. Теперь он там будет таким же хозяином, как и она! „Ничего, я им создам уют. Быстро он квартиру поменяет. У них денег куры не клюют“, — звучали в мозгу слова Высоцкого. Но так торжественно звучали, будто на музыку гимна СССР были положены…

Судья же сначала удивленно посмотрела на выступающего, потом перевела взгляд на Вадима. Брови ее при этом поползли вверх. Поняв нечто, другим неведомое, она прикрыла рукой лицо, будто читает дело… Правда, присмотревшись, можно было заметить, что ее плечи подрагивают от вырывающегося из-под строгого судейского контроля смеха.

…Тем временем „адвокат-с-бодуна“ закончил цитирование и с видом римского цезаря посмотрел на Осипова:

— Вот так, молодой человек! И незачем было вам вселять надежды в доверителя, принимая поручение по абсолютно безнадежному делу! Не позорьте профессию! — И повернувшись к судье: — Простите мне, товарищ председательствующий, некоторую эмоциональность, но, право слово, обидно! Прошу удовлетворить требования моего заявителя в полном объеме.

Он сел, обводя взглядом пусть маленькую, но все же аудиторию. В глазах читался то ли вопрос, то ли утверждение: „Здорово я его?!“

Настала очередь Вадима. Он чувствовал, что от хамства все равно не удержится, а потому решил себе не противиться. Тем более что судья, приубрав ладонь с одного глаза, смотрела им на Осипова с явным одобрением, мол, ну давай, ну устрой бой гладиаторов. Все-таки в профессии судьи были свои преимущества — „хлеба“ она давала немного, но вот „зрелищ“ — предостаточно.

— Коллега только что призвал меня не позорить профессию. Правильный призыв. Но призывать кого-то к чему-то, не подкрепляя этого собственным примером, недостойно сильного человека. Поэтому не могу не оценить мужество, силу характера, силу воли моего оппонента. Прийти в суд, не сорвать процесс, попытаться, пусть и наивно, без аргументов, но, главное, попытаться отстоять безнадежную позицию своего доверителя — разве это не поступок? И это в таком состоянии! Когда голова раскалывается, когда самому себе говоришь: „Гори оно все огнем“, „Пропади все пропадом“! Когда в мозгу сверлит один вопрос, снова и снова: „Ну зачем я вчера вечером так?!“ Конечно, это мужество. Конечно, это — поступок. Поэтому я прошу суд, искренне прошу, не выносить частного определения в адрес моего коллеги. Ни за его состояние, ни за, уверен, неумышленную попытку обмануть и суд, и правосудие в целом. Уверен, что, вводя вас в заблуждение, мой коллега не ставил перед собой задачи примитивно солгать. Вполне возможно, он просто не понял сути сказанного в статье, которую цитировал. Что вполне объяснимо: навык усвоения нового материала, тренируемый в студенческие годы, быстро улетучивается без подпитки. Я имею в виду подпитку текстами, а не… — Вадим сделал вид, что подыскивает точное слово, — а не напитками. Возможно, у него просто сил не хватило процитировать статью не до запятой, а до точки. А еще лучше — до конца абзаца. Но зато процитировал-то он без ошибок! Это явно смягчающее обстоятельство! Дело все в том, что там, где мой мужественный коллега поставил точку, на самом деле в статье стоит запятая. А далее сказано, — Вадим подождал, пока крепко взявшая себя в руки судья, почти перестав подрагивать от смеха, нашла в журнале нужное место, — далее, после запятой, сказано: „…но с этим утверждением согласиться никак нельзя“.

Вадим еще несколько минут по памяти цитировал статью из „Советской юстиции“, а судья водила пальцем по тексту, проверяя, не пропустит ли Осипов какое-нибудь слово. Один раз поправила, Вадим переставил местами два определения… Судья развлекалась, Вадим тоже — к сути процесса это не имело никакого отношения.

Когда Вадим закончил, судья обратилась к поверженному, но еще не вполне осознавшему сей прискорбный факт оппоненту Осипова:

— А вы не помните, кто автор этой статьи? Возможно, суд посчитает необходимым пригласить его в процесс в качестве эксперта для устранения возникших разночтений. — Судья старательно демонстрировала серьезность момента.

— Сейчас посмотрю. — „Адвокат-с-бодуна“ протянул руку к судейскому столу, прося тем самым вернуть ему „Советскую юстицию“.

Судья, явно назло, журнал закрыла и передала адвокату. Тот, волнуясь, дрожащими руками стал перелистывать страницы, нашел наконец то, что искал.

— Вадим Михайлович Осипов! — торжественно произнес „адвокат-с-бодуна“. — Кандидат юридических наук, виднейший ученый, между прочим, в области советского наследственного права! — В голосе адвоката звучали фанфары, литавры и „Аллилуйя“. — Непререкаемый авторитет для нас, практикующих юристов! — Он победоносно посмотрел на Вадима.

Судья повернулась к Осипову:

— Встаньте, пожалуйста, товарищ адвокат.

Вадим встал.

— Представьтесь, если вам не трудно.

— Осипов Вадим Михайлович, кандидат юридических наук Юный коллега моего оппонента.

Судья больше сдерживаться не могла. Прыснула и, глотая смех, произнесла:

— Суд удаляется для вынесения решения. — Потом, обращаясь к растерянному, дико озирающемуся по сторонам поверженному гладиатору, посоветовала:- А вы, товарищ адвокат, в следующий раз, я вам настоятельно советую, читайте фамилию оппонента в ордере консультации. Ордер-то в деле уже месяца два подшит.

„Мой юный коллега“ был отомщен, дело выиграно. Казалось, ничто Вадиму не может испортить настроение. Тем более еще и эта весенняя капель…