Накануне вечером мы сидели в гостиной. Я пила кофе, он — пиво. Мы смотрели детектив.

— Хотела бы я быть такой, как она, — сказала я про следователя. Единственная зрелая женщина из виденных мною по телевизору.

— Но ты не такая, — произнес он.

Я повернула голову, взглянула на него. Женские лица катастрофически изменяются. Мужчины приобретают солидность, вес.

— Ты приобрел вес, — заметила я.

Он повернул голову, взглянул на меня.

— Вес? — переспросил он испуганно.

— Ха-ха-ха.

— Я уеду в семь, — сказал он и выключил телевизор.

— Пойду попишу. — Я обняла его за шею и крепко-крепко к нему прижалась, мы поцеловались, я потерлась щекой о его щетину. — Я недолго.

Войдя к себе в кабинет, я обо что-то споткнулась, осторожно прошаркала к столу, зажгла лампу. Компьютер дремал. На столе стоял стакан с тепловатой водой, отпив глоток, я включила проигрыватель, взяла с полки и вставила первый попавшийся диск. Не разглядев в темноте какой. На всю комнату грянуло Im wunderschönen Monat Mai.[1] Я сразу же выключила. Я могу слушать это только на полную громкость, но в такую поздноту мою радость никто бы не разделил.

Разбудив компьютер, я взялась было за книгу — и отложила. Щелкнув мышкой, открыла документ, он не был даже открыт, я внесла последнюю правку два дня назад, да и то прошлась лишь по запятым. Вообще-то я могла пойти лечь. Может быть, он еще не уснул. Было зябко, я подобрала с пола свитер, натянула его через голову и стала читать. А потом — писать.

Со мной такое случалось редко, я позабыла, что уже ночь, я увлеклась собственной рукописью. Оторвалась от нее несколько часов спустя — и едва разогнула спину. Небо серело, фьорд сделался совершенно невероятного цвета, я поднялась и распахнула окно. На коньке садовой беседки сидел свистел черный дрозд. Было чудеснейшее весеннее утро, но если не спать ночь и все тело у тебя одеревенело, а голова забита до отказа и одновременно абсолютно пустая, то все не по тебе и не так.

Я попробовала, что на меня совсем не похоже, вообразить, как можно было бы описать фьорд, каким он был прямо сейчас. Солнце только-только всходило, и каждое мгновенье вода меняла свой цвет.

Мне не хотелось будить Халланда, ему скоро вставать. Сходив в туалет, я плюхнулась на диван в гостиной и укрылась пледом. Проснувшись, я поняла, что проснулась от звука — но какого? Во мне отдавался некий громкий звук. Сев на диване, я запустила руки в волосы — киношным жестом; придя в себя, стянула плед вокруг колен. Испугалась ли я? Этого бы я утверждать не стала, это прозвучало бы абсурдно — и пророчески, но как бы то ни было, помню легкий страх, беспокойство: что-то не так. А может, я услышала, как хлопнула дверь? Когда уходил Халланд?

По дороге в ванную заглянула в спальню — постель пустая. Значит, уехал.

Под душем я сообразила, что видела в коридоре его пиджак и папку. Значит, все-таки не уехал. Я закрыла воду и позвала его. Он не ответил — вот тут я действительно забеспокоилась. Вытерлась и, оборачиваясь на ходу полотенцем, пошла в коридор. За матовым окошком входной двери маячил чей-то силуэт, я подумала, вдруг это он, и уже приготовилась отпереть, как раздался звонок.

— Минутку! — крикнула я и побежала в спальню.

Сдернула полотенце, накинула халат Халланда и, торопливо завязывая пояс, пошла открывать. За дверью стоял растерянный мужчина.

— Именем закона! — произнес он, и голос его пресекся. Он воздел руку: — Время семь сорок семь, и ты[2] задержана… Ох! — Он даже задохнулся.

Я не верила своим ушам. Теперь я его узнала. Я не была с ним знакома, но я его узнала, он приезжал каждое утро и парковался наискось от нас, возле полицейского участка. Однажды я ходила туда менять паспорт, но это и все. Я не знала, секретарь он или полицейский, я об этом никогда не задумывалась, а сейчас тем более. Я не рассмеялась, потому что это никак не походило на шутку, у него был совершенно обалделый и перепуганный вид. Он начал сначала:

— Ты жена Халланда Рое?

— Да, — сказала я.

— Ты задержана. Ты арестована за убийство Халланда…

Он согнулся пополам, он и впрямь жутко запыхался.

Я шагнула мимо него, на холодные булыжники, и поглядела по сторонам. На другом конце площади толпился народ. Вдалеке завывала полицейская сирена.

— Что случилось? — спросила я.

Из соседнего дома на каменное крыльцо вышла Ингер.

— Бьёрн, что случилось? — спросила она у него.

— Халланда Рое застрелили! — сказал он, прерывисто дыша, и показал на площадь. А потом на меня: — Это она…

Я побежала.

— Остановите ее! — заорал он и бросился за мной следом.

Идиот. Я же побежала туда посмотреть, а не убегала. Бредовым было не то, что он утверждал, будто я кого-то застрелила, а то, что якобы застрелили Халланда. Я не могла в это поверить, пока не увидела своими глазами.

Я прекрасно слышала, что по ту сторону двери царит суматоха, но меня это как-то не трогало. Поднявшись с пола, я направилась к телефону, который стоял у меня на письменном столе. Номер моей матери был занесен в память, хотя я звонила ей крайне редко. Зато я была предупреждена, когда звонила она, что бывало столь же редко. Она удивилась, отчасти и потому, что я разбудила ее в такую рань. И тут же спросила:

— Что-нибудь случилось?

Я запнулась. И не стала отвечать на ее вопрос.

— Мама! — сказала я. — Ты должна дать мне телефон Эбби. Мне нужно с ней поговорить, это очень важно!

— Конечно важно, — сказала она. — Причем с тех самых пор, как ты бросила ее на произвол судьбы. Но почему именно сейчас и посреди ночи?

— Никакое не посреди ночи! Я давно уже на ногах! Так ты дашь мне ее номер?

Она была все еще в постели, до меня доносилось шуршание перин.

— Это нежелательно, — сказала она. — Но я обещаю, что позвоню ей, когда окончательно открою глаза, и все передам. Может, она тебе и позвонит!

— Да не будет она мне звонить! — возразила я в отчаянии.

— Теперь вот что… — Судя по голосу, она начала просыпаться. — Я уже с неделю собираюсь тебе позвонить, потому что с тобой хочет поговорить кто-то другой.

— Кто?

— Дедушка.

— Дедушка хочет со мной поговорить? — У меня забилось сердце, стук его отдавался в ушах. — Почему? Я хотела сказать: почему же он тогда не позвонил?

— Он хочет, чтоб ты его навестила.

— Да? Почему же ты сразу не сказала, а ждала целую неделю? Это же важно!

— Ты думаешь поехать навестить его? — спросила она.

— Ну конечно! А как, по-твоему? Я не видела его много лет, конечно же я хочу его навестить. А почему он вдруг захотел со мной поговорить?

— Он болен.

Она замолчала. Я тоже.

— Ты меня слушаешь? — спросила она.

— Да, — ответила я. — Скажи, он очень болен?

— Он лежит в больнице в Рединге, он скоро умрет.

— Как — умрет? — Я возвысила голос и часто задышала, и тут позвонили в дверь.

— К тебе гости, — сказала мать.

— Нет, — ответила я.

— Я же слышу, звонят в дверь.

— Да. Я тебе скоро перезвоню. — Я положила трубку.

Дедушка. Я сидела, уставясь на телефон и письменный стол. Потом открыла крышку компьютера и уже собралась его включить, как в дверь опять позвонили.

На пороге стоял высокий темноволосый мужчина, он сказал, что он из полиции. Из-за его спины появился еще один, постарше, они печально мне покивали. Они хотели бы войти.

— Я еще даже не оделась, — сказала я, не трогаясь с места. — И не позавтракала.

— Давай я сварю тебе кофе, пока ты оденешься? — предложил высокий. — Или чай. Будешь чай?

Я показала на дверь, ведущую из гостиной в кухню, а сама пошла и закрылась в спальне. Убрав с кровати мокрое полотенце, я присела на краешке, поглядела на телефон, который висел на стене, и нажала «5», «быстрый» номер матери.

— Как, уже? — отозвалась она.

— Что с дедушкой? — спросила я.

— Ну-у… ему девяносто шесть, у него рак желудка, он очень плох, но хочет тебя повидать.

— Почему ты не сообщила сразу? Не позвони я тебе сегодня, ты бы мне так ничего и не сказала?

— Кто это к тебе приходил? — поинтересовалась она.

— Мама, он что, вот-вот умрет? Я успею? А ты сама у него была?

— Я считаю, тебе надо поторопиться.

— Ему можно позвонить, как ты думаешь?

— Понятия не имею. Так ты поедешь?

— Нет. Да. Не знаю. Тут кое-что случилось. Ты уже звонила Эбби?

— Я еще не оделась! Я позвоню ей, но только позже! Позже! А что случилось?

Я поймала в зеркале свое отражение. Я буквально утонула в сером халате Халланда, волосы еще не высохли и в беспорядке. Взгляд отчужденный. На стене у моего изголовья висели две маленькие фотографии в черных рамках. Неожиданный след моего присутствия в этом доме. Ведь по-настоящему я существовала лишь у себя в кабинете. На этих двух фотографиях — дедушка с Эбби. Когда я ее оставила, ей было четырнадцать, здесь ей семь, беззубая и задумчивая, ветер треплет выгоревшие на солнце волосы. Он сидит в шезлонге, на нем соломенная шляпа.

— Дедушка! — проговорила я. — Во всяком случае, я должна ему позвонить! — Я заплакала.

— Почему ты не можешь его навестить? — спросила мать.

— Халланд умер, — сказала я и быстро повесила трубку.

Порывшись в ворохе валявшейся на стуле одежды, я выудила брюки и свитер. В дверь постучали.

— Войдите! — сказала я и провела щеткой по волосам.

В комнату заглянул высокий. И спросил:

— В доме еще кто-нибудь есть?

— Нет! Я разговаривала по телефону.

— С кем?

— Не твое собачье дело! — сказала я. — С моей матерью. — Голос у меня оборвался. — Извини! Просто… просто я… — Тут я не выдержала и поспешно закрыла лицо руками. Нельзя, чтобы он меня такой видел — посторонний же. — Извини, но мой…

— Пойдем, выпьешь кофе, — сказал он.

Я проследовала за ним в собственную гостиную, которая теперь выглядела чужой. Не переставая плакать, я подняла с дивана и принялась складывать плед. Зазвонил телефон.

— Пускай, — сказала я. — Это моя мать. Я с ней только что говорила, она сообщила, что дедушка при смерти, я не… — Я разрыдалась и вынуждена была сесть. — Я не видела его много лет, а сейчас он при смерти!

Они переглянулись, перевели глаза на меня — и снова переглянулись. Я встала, сходила на кухню за бумажным полотенцем и высморкалась.

— Ты понимаешь, почему мы здесь? — просил тот, что постарше.

Я не ответила, лишь тихо кивнула.

— Я была там и видела его, — произнесла я.

— Халланд Рое застрелен. Убит. Ты Бесс?

Я кивнула.

— Стало быть, его жена?

— Мы не женаты, — ответила я, озираясь по сторонам. — Но мы здесь прожили десять лет. Это дом Халланда. Вы все-таки намерены арестовать меня?

— Арестовать?

— Сюда приходил один человек… по имени Бьёрн. Он сказал, что я застрелила Халланда.

— Это так?

Я не ответила. Я опять расплакалась, не зная толком, что оплакиваю. Дедушку, и Халланда, и Эбби, одновременно. Свою целенаправленную энергию, граничившую с безумием. Мне казалось таким очевидным, что надо позвонить Эбби. Как будто это была первоочередная цель моей жизни. Непостижимо!

Они хотели бы осмотреть нашу машину — я сняла с крючка в кухне свои ключи. Проходя по коридору, я показала на пиджак Халланда. И его папку. Они проверили карманы пиджака, открыли папку, заглянули в нее и положили на место.

В машине ничего не нашли. Пустой пластиковый ящик в багажнике, он там всегда был, резиновые сапоги Халланда, его атлас птиц, плед на заднем сиденье, в бардачке — дорожная карта, карманный фонарик и маленький бинокль.

— Он сегодня вообще не садился за руль, — сказала я. Знать я этого не могла, но так оно, скорее всего, и было.

Когда они ушли, я легла на пол в гостиной. Больше мне нигде не сиделось и не лежалось, вся мебель была какая-то не та. Я лежала и ждала, опустошенная, не осмеливаясь думать, хотя все равно мысли неслись галопом, потом опять стало тихо, пусто, меня тошнило, хотелось спать, но я не сводила глаз с потолка. Я констатировала: там паутина, это было самым конструктивным, что выдал мой мозг, — и не конструктивным, потому что я не поднялась и не смахнула ее. А еще мне пришло на ум, что надо бы найти какую-нибудь детскую фотографию Халланда. Я знала, у него их очень немного; там был снимок, где он на летних каникулах и стоит рядом с теленочком. Помнится, глядя на этот снимок, он так и сказал: теленочек. Я стала раздумывать: он не в альбоме, тогда где же, куда Халланд мог его спрятать, как получилось, что я его увидела, я попыталась мысленно реконструировать те ситуации, когда Халланд держал этот снимок в руках, я целиком перенеслась туда: обеденный стол, гости, снимок, чей-то смех. Завтрак на кухне, газета, кофе, длинноволосый: пересказанный сон — и снимок. Что это был за сон, что ему снилось, слушала ли я его? Однако я не поднялась и не пошла искать. Я лежала. Через несколько часов они вернулись, и я поехала с ними. При выезде из города я услышала в опущенное окно жаворонка, и на меня нахлынула внезапная радость, и я тотчас же себе ужаснулась. Я ехала молча, они тоже.

Халланд лежал один в голой комнате, он был накрыт простыней, он походил на самого себя — и выглядел чужим, как и прежде. Я узнала его — и не узнала, я была его, а он моим, а теперь мы ничьи. Я тоже была одна в этой комнате, я осторожно приложила ладонь к его щеке, я часто так делала, когда у него был грустный вид и я не решалась спросить, расстроен он чем-то или же у него что-то болит.

— Халланд, — прошептала я. — Теленочек!

Я в жизни не произносила вслух этого слова — к чему это сейчас? Халланд, кожа у него разгладилась, он был подобен индейскому вождю, недоставало лишь головного убора из перьев. Я прижалась губами к его лбу, я себя пересилила, это не было поцелуем, просто я не осмелилась поступить иначе.

Фундер провел меня в помещение, среднее между конторой и приемной.

— Разумеется, мы отвезем тебя домой, — сказал он, — но сперва я хочу тебя кое о чем спросить. У Халланда был мобильный телефон?

— Да. Синий. — Меня знобило.

— Ты знаешь, где он?

— Может, в кармане рубашки? — предположила я. — Раз его не оказалось ни в пиджаке и ни в папке, то не знаю. Я могу поискать…

— Сообщи нам, если найдешь, да мы и сами к тебе попозже зайдем. Потом вот еще что: его ключи, от машины и другие… — Он выложил на стол ключи: от машины, от дома — с брелоком в виде крошечной Эйфелевой башни, и третье кольцо, без брелока, которого я никогда раньше не видела, на нем были сложный ключ «Кико» и обычный. — Ты знаешь, от чего они?

— Эти два, — показала я, — мне незнакомы. Где вы их нашли?

— В его брючном кармане. Вместе вот с этим. — Это было маленькое портмоне с зажимом, где Халланд держал водительские права и кредитную карточку. — Это от его работы?

— Он работает дома.

— У вас есть дача или квартира еще где-то?

Я покачала головой, я понятия не имела, что это за ключи. И потом, я так устала, мне все было до того безразлично. Фундеру так и так надо было обратно, он взял меня с собой. Я почти засыпала, но ему хотелось дать мне пару добрых советов.

— Об этом уже передавали по радио, так что явятся журналисты, тебе с ними разговаривать не обязательно.

Мне бы это и в голову не пришло — с какой стати? Он попросил меня постараться не оставаться одной, и я смело наврала, что позову к себе Ингер.

— Это должен быть кто-то, чье присутствие тебе не в тягость, — сказал он. Видимо, он встречал Ингер.

— Просто я больше всего люблю быть одна, так я привыкла. Халланд очень часто в поездках, а у меня нет никого, с кем бы я…

— Да, но он умер, он убит, это тревожное, непривычное положение, ты не знаешь, на каком ты свете. Пока еще.

— А ты тем более! Я предпочитаю быть одна. Откровенно говоря, я не очень долюбливаю… людей.

Когда он меня высаживал, я увидела на другом конце площади машину съемочной группы. Я поспешила в дом. Захлопнув за собой дверь, бросилась к письменному столу и включила компьютер.

Одно из 37 писем называлось Мой любимый муж, я выхватила это глазами, но, открыв, прочла целиком весь заголовок: Мой любимый муж — характеристика персонажей. Ну конечно, это моя собственная новелла. Я приступила к разбору твоей новеллы «Мой любимый муж», которая, на мой взгляд, чрезвычайно хорошо написана. У тебя наверняка и без того много дел, но я все же хотела бы спросить, не найдется ли у тебя времени написать мне пару строк о различных персонажах.

Заранее благодарю.

И без того много дел. Я открыла следующее — наступила, что ли, пора экзаменов?

Я только что прочел Вашу новеллу «Фьорд». Я собираюсь использовать ее для задания, в котором я должен сравнить несколько произведений. В этой связи я подумал, не смогли бы Вы прокомментировать ее с Вашей собственной точки зрения; немного о том, что положено в ее основу и как бы Вы охарактеризовали эту новеллу. Одно дело — разбирать ее с точки зрения человека непосвященного, другое дело — восприятие самого автора. Вы меня очень обяжете, если найдете время и изъявите желание написать в ответ хотя бы несколько слов. У тебя наверняка есть более важные занятия, и если Вы не сможете ответить на мое письмо, я отнесусь к этому с полным пониманием.

«У тебя».[6] Как правило, подобные послания меня трогали. И никогда такого не было, чтобы я не ответила, поэтому я тотчас взялась за дело. Я нашла уже один из своих старых ответов, с тем чтобы переиначить, — и на полдвижении замерла. Опустила руки на колени, закрыла глаза. Сколько раз в жизни, когда у меня была назначена встреча, предстоял доклад или выступление, я думала со страхом: что, если Халланд заболеет или умрет? что, если я сломаю ногу? что, если вдруг объявится Эбби? Я всегда пыталась ранжировать происшествия и катастрофы по степени нарастания: насколько должно быть плохо, чтобы я заставила себя что-либо отменить? И вот теперь у меня умер муж. А я сижу отвечаю на какое-то незначащее письмо. Я удалила оба, отлично зная, что смогу их восстановить. После чего стала читать письма в теме ХАЛЛАНД, их было несколько. От моей двоюродной сестры, от моего издателя, от коллег, даже не очень близких. Они были потрясены и выражали сочувствие. Я скользила глазами по строчкам, возникло ощущение, что я все прочла, но я не вчитывалась. Они поняли серьезность происшедшего лучше меня, быстрее меня. Почему же никто из них не позвонил? Я сняла трубку, желая убедиться, что телефон работает, — тишина. Положила трубку, сняла еще два-три раза — телефон был нем. Внезапно меня обдало холодом, поежившись, я стала обдумывать, что мне делать, как если бы стряслось несчастье. Где мой мобильный? Я потянула за провод и увидела, что он отсоединился и валяется на полу. Мне следовало бы самой позвонить кому-нибудь и рассказать о случившемся, только я не представляла кому. Среди писем было НАПОМИНАНИЕ. Через пару недель я должна была выступить с докладом в одной из ютландских библиотек, они прислали информацию, где и когда мне нужно быть. Интересно, они слушают радио? Они знают, что на рассвете застрелили моего мужа? Вряд ли. Не важно. Может, мне надо записать на автоответчик: моего мужа убили. Я выключила компьютер и опустила крышку. Было тихо. Ночью я сидела здесь и писала. Что я писала? Мне не хотелось об этом думать ни сейчас, ни вообще наверное, это отодвинулось и не имело значения. Я устремила взгляд на фьорд, в воде играло, искрилось и брызгало светом солнце.

В Редингской больнице явно не спешили соединить меня с дедушкой. Пока я ждала — меня без конца переключали с одного номера на другой, — я обдумывала, нельзя ли съездить в Англию и в тот же день вернуться, это не так уж и невозможно. Хотя Халланд умер, летать в Лондон, вероятно, не запрещается? Я попробовала представить себе дедушку. Ссохся ли он, как это бывает со стариками, в особенности больными? Появился ли у него в глазах дикий блеск, который я наблюдала у многих тяжелобольных незадолго перед смертью? Смогла бы я обнять его, узнал бы он меня, достало ли бы у него сил отругать меня или же он бы меня простил? Почему он захотел меня видеть? Потому что умирает. Но это ради меня или ради себя самого? Нет, у меня не хватит духу его навестить. Тут медсестра опять взяла трубку:

— Я спросила у Джулиана, он с тобой охотно поговорит. У нас есть телефон, который мы подкатим к его кровати. Сейчас я дам тебе номер, ты можешь позвонить ему через десять минут.

Я привстала, чтобы позвать Халланда, — и села в смущении, точно прилюдно совершила оплошность. Прикрыла веки. Я была подростком, когда моя двоюродная сестра выходила замуж. Я настолько была этим поглощена, я впитывала в себя все, тем более дедушкину речь. «Солнце да не зайдет во гневе вашем»,[7] — сказал он новобрачным. Мне казалось, это звучит до того красиво и правильно, и я решила, что так будет и у меня, когда однажды я выйду замуж. Но мою мать это привело в ярость: «Он мог по целым дням не разговаривать с мамой из-за какой-нибудь мелочи! Если его хоть что-нибудь не устраивало! Неудивительно, что она прежде времени отправилась на тот свет!» И вот уже десять лет как он от меня отвернулся. Я так и не поняла: это из-за Эбби или же он просто-напросто считал — разводиться нельзя. Несмотря ни на что. В детстве он ко мне относился чудесно. Теперь же оставлял без ответа письма, которые я ему посылала. Первые годы я садилась рядом с ним на семейных торжествах, а он подымался и уходил на другой конец зала. Без Эбби общение с родными почти сошло на нет, большинство предпочитали видеть Эбби, а не меня. Тем оно все и кончилось. Они избегали меня, а я избегала их.

Я сознательно старалась не думать о том, что мне ему сказать, потому что знала: тогда я вообще не смогу говорить с ним. Голос у него был вовсе не больной и не слабый, он произнес:

— Алло!

— Дедушка, это Бесс, — ответила я.

— Спасибо тебе, моя девочка.

— Мама передала, ты хотел со мной поговорить.

— Да. Хотя лучше всего было бы с тобой повидаться.

— Я бы тебя навестила, — сказала я, — но тут кое-что произошло… с Халландом… с моим мужем. Как ты себя чувствуешь?

— Неважно, моя девочка.

— У меня над постелью висит твоя фотография, — сказала я. — Где ты в соломенной шляпе и в шезлонге, помнишь? Я смотрю на нее каждый вечер.

— Я был глуп, моя девочка. — Он никогда так не говорил — «моя девочка», когда я была маленькой. — Просто все мы очень любим Эбби, наверно, потому так и вышло…

Голос у него все-таки был больной.

— Как же я рада тебя сейчас слышать, — сказала я.

— Я уже прапрадедушка! — сообщил он. — Тебе это известно?

— Да-да, я видела маленькую Софию!

— Ты знаешь… — он закряхтел, а может, пошевелился, — сколько человек присутствовало при родах?

Я знала. Сама роженица — дочь моей двоюродной сестры, ее муж, ее мать и ее сестра.

— Трое зрителей! — Он кашлянул. — А я лежу здесь! Вы все так далеко живете, это ни к черту не годится!

— Дедушка, когда я смогу отсюда вырваться, то приеду в Англию!

— Да-да, моя девочка, — сказал он. — Прощай.

Что-то брякнуло, как будто он уронил трубку. Я подождала — связь не прервалась, но больше ничего не воспоследовало, я расслышала только легкий шум и чьи-то шаги, видимо в коридоре. Тогда я положила трубку. Я не заплакала. Я поглядела на телефон. Поглядела в окно, на фьорд. Неужели это все?

Позвонить и рассказать Халланду! Этого я уже не могла. А вот и могла. Его мобильный — я же могла сделать так, чтоб он зазвонил, где-то же он лежит — в кустах, в машине, в кармане у незнакомца, человека со штуцером. Я набрала. Сигнала не было.

Теперь мне оставалось лишь дожидаться звонка Эбби. Можно было снова позвонить матери, но общаться с ней я была не в силах. Полиция, скорее всего, вернется, так они сказали. А Халланд… Я пошла в коридор проверить, там ли все еще его папка. Там, а пиджак висит на крючке. Почему он вышел без пиджака, без папки? Его большой бинокль лежал в гостиной на подоконнике, так что выманила его не птица. И не звонок в дверь, иначе бы я услышала. Я пошарила во всех карманах, хотя полиция проделала то же самое у меня на глазах. Пусто. Взяла папку, понесла ее наверх. Это были владения Халланда, я сюда заходила редко. Тут был его кабинет, рядом, как мы ее называли — каморка, где ночевали наши гости. А в торце — чердак с бельевыми веревками и старой рухлядью.

Само собой, я здесь бывала и раньше, и все же, толкнув дверь, почувствовала беспокойство. Хотя всего лишь хотела положить папку на место. Поеживаясь, выглянула из чердачного окошка. Какой у него на письменном столе порядок. Скрепленные зажимом квитанции, две шариковые ручки, календарь — и все.

Над столом висела фотография. Я на нее так часто смотрела, что перестала и замечать. Я сняла ее со стены и отерла рукавом пыль. Черно-белая, мы идем с ним вдвоем на премьеру фильма. Нас заснял газетный фотограф, мы не позировали, мы проходили мимо, и он поймал нас в кадр. Я прекрасно понимала, почему Халланд повесил у себя этот снимок, это был наш первый год вместе, мы были нерешительно — счастливы, это видно, а может, мне это стало видно сейчас. За время своей болезни Халланд совсем поседел, но здесь седина у него только еще пробивалась — длинная грива черная. Ястребиный нос, я обвела его указательным пальцем, крупный рот. Он смотрел на меня, он собирался мне что-то сказать. Его рот. Что именно мы тогда говорили друг другу? И вообще… Я не помнила наших разговоров, ни долгих, ни кратких, желали ли мы друг другу, проснувшись, доброго утра? Да. Мы говорили «доброе утро».

Той ночью в гостинице, когда я встала с постели и, закурив сигарету, стояла у окна, глядя через площадь на жилую квартиру, где горел свет и где какие-то люди занимались повседневными делами и еще не спали, я приняла решение, которое не смогла выполнить. Но принятие решения уже само по себе дает такое хорошее чувство, что этим можно жить, и порою долго, даже не приводя его в исполнение. Я отвернулась от окна, наброшенная для тепла куртка упала на пол. Не поднимая ее, я обошла на ощупь кровать и добралась до кресла, где лежала моя одежда. С улицы светил фонарь, освещая храпящее, тяжелое, голое тело, простертое наискось на кровати. Я оделась, подхватила куртку, сумку на ремне и крадучись вышла.

В ту ночь, десять лет назад, я его оставила — и в ту же самую ночь успела вернуться назад, и он меня не хватился. Я застала его в той же позе, он был мертвецки пьян.

На следующий день мы отправились к морю. Мы несколько часов бродили по берегу, лежали, подремывая, на песке, ели на открытом воздухе устриц, креветок и крабов, до отвала, запивая их прохладным вином, сумерничали на террасе, под плеск волн, изредка перекидываясь словами, пока наша тихая беседа совсем не замерла. Усевшись на заднее сиденье громыхающего автобуса, который повез нас назад в гостиницу, мы продолжали молчать, мы были не в состоянии разговаривать, под конец я положила голову ему на колени и беззвучно заплакала. Он погладил меня по волосам и сказал с непривычной для него нежностью: «Я знаю, отчего ты плачешь».

Это было так на него не похоже, эти ласковые слова, в числе прочего, побудили меня с ним не расставаться. Но уже тогда, полулежа на автобусном сиденье, я подумала, как всегда думала потом, вспоминая эту поездку: «Нет, Халланд, ты этого не знаешь». Ведь он не знал, что ночью я предприняла попытку вернуться домой, не знал, что я плакала оттого, что это не удалось, и знать не знал о том, что я плакала от тоски по моему ребенку. И все же нежность в его голосе подействовала на меня так благотворно, что я лелеяла это как чудесное воспоминание. Не будь между нами этих слов, я бы не могла утверждать, что встретила свою большую любовь. Между прочим, я не знала, что он имел в виду, говоря о причине моих слез. Я ни разу не спросила его прямо, я почти никогда ни о чем его прямо не спрашивала. И никогда уже больше между нами не возникало такой доверительности, как в тот вечер — в молчанье, в сумерках за ужином, в резком автобусном освещении, мой плач, его рука и нежность в его голосе.

Я думала, там написано «чакра». А было — «чарка». Всякий раз, принимаясь читать, я останавливалась в недоумении от своих неверных прочтений, а еще размышляла о непостижимости самого процесса: что именно делают мои глаза? чем занят мой мозг? С чтением у меня выходило то же, что и с велосипедом, который непременно начинал подо мной вихлять, стоило мне подумать о том, как мне, собственно, удается сохранить равновесие. А ведь я так любила читать. Чтение было моим всегдашним прибежищем: пусть это всего-навсего бутылочная этикетка — я должна была обязательно ее прочесть, перебить мысль, не сидеть неожиданно праздно в поезде, или за едой, или в перерыве между какими-нибудь делами. Перед сном я читала до последней секунды. Если, выключив лампу, я больше двух минут лежала не засыпая, я тут же ее включала. Не думать, не думать. Это была совершенно новая мысль, она пришла мне этим утром в сером свете у фьорда. На другой день после убийства Халланда. Я проспала на диване от силы час. Я попробовала смотреть фильм, попробовала найти какую-то книгу, кончилось тем, что я проглядела все до единого корешки в моем книжном собрании и так и не подыскала ничего подходящего, на это ушло час с лишним. Все эти книги, которые я купила заглавия ради и которые никогда не будут прочитаны за недостатком времени. The Far Islands and Other Cold Places. Travel Essays of a Victorian Lady.[10] Вот это надо будет прочесть. Я ждала звонка Эбби, но не будет же она звонить ночью. В итоге я выбрала одну книгу, да и то подходящей она была лишь по размеру, потому что умещалась в заднем кармане. Надела длинный свитер, накрыла голову шалью, сунула под мышку газету и вышла из дому. Пять утра, трава в саду мокрая. В беседке собачий холод и сыро, поэтому я спустилась по склону на берег. Солнце сегодня всходить и не думало, меня прохватывало до самых костей. На берегу я почувствовала у себя за спиной чье-то присутствие, до того остро, что даже не осмелилась обернуться. Кто это на меня смотрит? Мне вдруг стало трудно передвигать ноги, походка сделалась неуклюжей.

Постелив на купальный мостик газету, я уселась и взяла в руки книгу. Уже открывая ее, ощутила в себе настоятельную потребность читать, и нашла это трагикомическим, и отметила, что у меня дернулся уголок рта. Но — принялась за чтение. И прочла «чакра» вместо «чарка». Я поглядела на серую воду, которая начинала синеть, и поежилась. Тут я сообразила, что я на виду. Я и прежде усаживалась рано поутру с книгой на мостике, и чувствовала, что выгляжу вызывающе, но через минуту-другую забывала об этом, мне было все равно. Я же писательница, а Халланд всегда говорил, что писатели донельзя привилегированны. Чем нелепее они ведут себя, подчеркивая свою инаковость, тем больше радуется их окружение. Отчасти потому, что предубеждения против писателей подтвердились, отчасти потому, что появился повод для недовольства. Ибо когда человек ставит себя вне, поучал меня Халланд, это вызывает недовольство; сам он так не считал, но он знал, что на этот счет думают другие. Если ты показываешь на себя пальцем, ты напрашиваешься, чтобы все показывали на тебя пальцами. Однако вряд ли он мог вообразить себе ситуацию, подобную этой. Ну сколько их может увидеть ее сидящей на мостике в полшестого утра? Раз-два — и обчелся. Да, но если ее мужа накануне убили! И что?.. Не знаю, просто у меня было такое чувство, что это неправильно. Я была уверена: это может быть истолковано не в мою пользу. А все из-за книги. Скорбящая женщина вполне может сидеть рано поутру на купальном мостике — как само воплощение скорби. Но не с книгой же!

Я убрала ее в карман. Мостик поскрипывал, я сидела боком к берегу, уткнувшись подбородком в колени. Уголком глаза я уловила: ко мне кто-то приближается.

Одно время меня завораживала мысль — теперь она казалась смехотворной и жутковатой: что удушение — это ласка, выстрел же — холодность. Я хотела написать об этом новеллу, но так и не написала: как дошло до дела, я перестала понимать свое восхищение интимным убийством (аффект/удушение) в сравнении с преднамеренным, на расстоянии (холодность/выстрел). Убийство есть убийство. Вот о чем я думала, пока этот кто-то ко мне приближался: я представила себе, как две руки смыкаются у меня на шее и сдавливают ее, и на меня накатила тошнота, и тут мне почудилось, будто сверху кто-то целится в меня из ружья.

Я вскинула глаза, лишь когда он остановился рядом. Я его не знала.

— Доброе утро, — сказал он и прошел на край мостика, откуда вела лесенка в воду.

Я кивнула и что-то мыкнула. Он стал набивать трубку, разжег ее. Сладковатый дым пополз в мою сторону, окутал меня, а я все сидела. Похоже, солнце все-таки выйдет. Знай я этого человека или знай о нем хоть что-нибудь, например что у него вчера умерла жена, что бы я о нем подумала, видя, как он сидит тут ранним утром и курит трубку? Имело бы это какое-либо значение?

Он испустил глубокий вздох. Я поспешно поднялась.

— Как здесь красиво! — произнес он.

— Да, — отозвалась я и поглядела на фьорд, чтоб проверить.

Он сидел ко мне спиной. Я уже уходила, когда он что-то прибавил, повернувшись к нему, я расслышала только «Халланд».

— Что ты сказал? — переспросила я.

— Я искренне сожалею о Халланде, — ответил он, не оборачиваясь.

— Спасибо, — сказала я и быстро зашагала прочь.

Меня не интересовало, кто он и откуда он меня знает. Теперь спиной к нему была я. Наверху, на краю склона виднелась наша беседка, выкрашенная в белый, со смешным флюгерком на крыше. Где-то свистел черный дрозд. Я шла по тропинке в гору, это могло быть самое обычное утро, когда мне надо было встать, сварить кофе и разбудить Халланда. Всё напоминало такое утро. Подойдя к саду, я обернулась и посмотрела вниз. Тот человек все еще сидел на мостике: если он журналист, то не слишком рьяный. Над ним плавал трубочный дым, а еще я забыла свою газету, она прилипла к мокрым доскам. Фьорд отливал синевато-серым и местами посверкивал. Было полное ощущение, что горевать нечего.

Настороженность ко всему новому. Нерешительное любопытство, которое я испытывала, сперва к Халланду, потом к дому, где нам предстояло жить вместе, к саду, — все было нашим, однако я медлила. Такой вот способ восприятия, не без оглядки. Закуковала кукушка — я даже вздрогнула. Кукушка должна куковать вдалеке, а не в саду на дереве. Я всякий раз думала: что же кукушка вещует? смерть… сколько осталось жить. И сейчас тоже подумала, правда с неким облегчением. Бо смерть здесь уже побывала. Или это она теперь кукует мне? Я боязливо прислушалась. Меня и тут не покидала нерешительная осторожность — к тому, что Халланд умер, и к тому, что будет дальше. Еще труднее было осознать, что Халланда застрелили. Я и не пробовала осознать это по-настоящему, скорее постаралась с себя стряхнуть. Похоже на страх, но мне не было страшно. Вдобавок ко всему умирал мой дедушка, я так по нему тосковала, только мне совсем расхотелось его видеть, и я больше ничего не чувствовала, ни горя, ни тоски. Надо ли мне отправляться в дальнюю поездку, чтобы подержать за руку человека, годами меня отвергавшего? Конечно надо. Но не хочется.

Я поднялась наверх, в кабинет Халланда. Постояв немного, села на его стул, закрыла глаза, принюхалась — ничем особенным не пахло, ну может, чуть-чуть пылью, чуть-чуть теплым деревом от письменного стола. Справа и слева под столешницей были тумбы с жалюзи, в обеих торчали ключи. Я повернула тот, что слева, жалюзи с грохотом упали. Ящики оказались почти пустыми. Несколько писем, несколько брошюр, несколько разрозненных фотографий: сад, вид на фьорд, я, на одной — его мать. А той, с теленочком, не было.

Тумба справа была набита бумагами, имеющими отношение к его фирме: налоговые декларации, старые путевые листы. Я в эти ящики никогда не лазила, но у меня не возникло чувства, будто я на чужой территории, я могла совершенно спокойно туда заглянуть. Там лежали два знакомых ключа, «Ruko» и обычный, только на бечевке. Он прикрепил к ним записочку: «дубликат». Я сразу же их узнала, они были похожи на те ключи, которые нашел в кармане у Халланда и показал мне Фундер. Повертев в руке, я положила их назад и подняла жалюзи. Встала — и села, отперев, выдвинула ящик и, вынув ключи, спрятала их в карман. Оставив тумбу открытой, я начала было спускаться вниз — и вернулась. Один за другим я выдвигала ящики и исследовала их содержимое, не зная хорошенько, что ищу. Клочок бумаги, где написано: это ключи от того-то и того-то. Такого клочка бумаги я не нашла.

— Прекрати! — сказала я себе. — Прекрати!

Я легла грудью на стол и, опустив голову на руки, долго сидела, вдыхая запах дерева.

Фундер дал мне свою визитку с номером, по которому я могла позвонить. Я почти ожидала, что полиция снова явится. Разве им не положено осмотреть вещи Халланда, расспросить о его образе жизни, проверить, кто я такая, проверить хоть что-нибудь? Человек со штуцером разгуливает на свободе и должен быть найден. Здесь они его, разумеется, не найдут. Я нашла какие-то ключи. Но полиция их уже обнаружила. Я не стала звонить.

Мне необходимо было чем-то заняться. Хотя бы прогуляться, купить еды. Когда я выходила, справа некто влетел в дом с таким шумом, как будто он вышиб дверь. Уж не от меня ли он прячется?

Светило солнце, было холодновато, на главной улице я увидела на рекламном щите неясное лицо Халланда. И надпись: КТО ЕГО ЗАСТРЕЛИЛ? Откуда они взяли эту фотографию? Возмутившись — это напоминало одну из будничных вспышек гнева, которым я была подвержена, — я хотела войти в магазинчик и спросить у них, что это значит. Разве Халланд не делал здесь покупки на протяжении многих лет, — они что, забыли приличия? Но поймут ли они слово «приличия»? Развернувшись на каблуках, я устремилась в противоположную сторону, отыскала тропинку, спускающуюся прямо к реке, и задышала уже ровнее. Мне еще рано показываться на люди. Что я себе думала? Ничего. Часть сознания простаивала, другая же — молола-перемалывала объяснения и строила мрачные догадки, но я не поддавалась. Нащупав в брючном кармане чужие ключи, я стиснула их и пошла бродить по маленьким улочкам. Сзади послышался шум машины, ВОТ, сейчас меня собьют — и что я при этом почувствую? Закричу ли я или же просто упаду? Однако ничего не произошло.

Пока я отпирала входную дверь, на крыльцо не замедлила выйти Ингер.

— Даже не знаю что сказать, — начала она.

— Н-да, — проговорила я, открыв.

— Он действительно умер?

— Так пишут газеты.

— Его действительно застрелили?

— Разве ты не слышала выстрела? — поинтересовалась я вяло.

— Слышала, как же, он меня и разбудил. Я сперва подумала, это Лассе, поздно вернулся домой. А кто стрелял? Им известно, кто стрелял?

Я не ответила.

— А как ты сама?

Я не ответила.

— Говорят, такое всегда случается у соседей, — продолжала она. — И верно ведь, но я и представить себе не могла, что у соседей такое может случиться, я вовсе не желаю, чтобы у соседей такое случалось. Мне прямо страшно становится. А тебе нет?

Она прекрасно знала что сказать, рот у нее не закрывался. Я перенесла вес на одну ногу и отставила бедро. Подростком я обычно стояла так, когда мне делалось скучно. Кажется, я не принимала этой позы с тех самых пор.

Признаться, Ингер мне нравилась. Только я в ней пока еще не разобралась.

— Я такая же, как и прежде. Внутренне. По утрам смотрю на себя в зеркало и думаю: нет, теперь я буду ложиться рано. Но ведь я рано ложилась и вчера, и позавчера. Просто-напросто я так выгляжу! Я удивляюсь каждое божье утро. Внутренне я чувствую себя молодой. Во всяком случае, прежней, а не той, которая так изменилась.

Я взглянула на нее. По-моему, старой она не выглядела. Я лично никак не чувствовала себя прежней — внутренне. Я совершенно не понимала, что она имеет в виду. Может быть, ей хотелось, чтобы я на этот счет высказалась. А я не могла.

— Где ты была?

— Ходила за продуктами, — ответила я, разглядывая свои руки.

— Ты голодная?

— Нет.

— Я поставлю тебе под дверь кастрюлю с ужином, вдруг ты все-таки проголодаешься.

Я вошла в дом. Без меня приходил почтальон, я подобрала с пола газету и письмо. Узнав почерк матери, разодрала конверт. Зазвонил телефон, я бросилась в спальню — и с разбегу налетела на кровать. Схватив трубку, потерла ушибленное колено. Я ожидала услышать голос Эбби. Это был журналист. Не отвечая, я выдернула шнур из розетки. Письмо у меня в руке скомкалось, в нем говорилось: «Дорогая Бесс! Она не хочет. Я рассказала ей, что ты звонила и что Халланд умер, но она не хочет. От чего он умер? Целую». Почему она не могла сказать это по телефону? Что это — письменное соболезнование?

Я дождалась сумерек, чтобы посмотреть, поставила ли она еду на крыльцо. Как только она об этом заговорила, я тут же подумала: выброшу. Но когда я принесла кастрюлю на кухню, у меня внезапно свело живот, да так, что я согнулась в три погибели, и до меня дошло, что я совершенно не помню, а ела ли я вообще что-нибудь после смерти Халланда. Я подняла крышку — с нее капало, в нос ударил запах холодного рагу — и одновременно выхватила из ящика вилку и стала есть прямо из кастрюли, стоя возле кухонного стола. Желудок сжался, а я — жрала. Минуты две. После чего, оставив вилку в кастрюле, выпила огромное количество воды из-под крана, чуть ли не бегом понеслась в гостиную и бросилась ничком на диван. Сдернув с подлокотника, натянула на себя плед, закрыла глаза, скинула туфли — о, до чего я устала, я была усталая и сытая, и спокойная, объятая покоем, теперь я могу уснуть. Во рту у меня начала набираться слюна, я знала, к чему это, пульсирующая боль за глазницами была мне тоже знакома, я сглотнула слюну, она снова набралась, еще быстрее, в висках стучало. Отбросив плед, я выскочила в коридор. Успела наклониться над унитазом прежде, чем еда Ингер хлынула струей изо рта. Осев на пол ванной, я произнесла: «Ох!» Этот звук как будто бы мне помог. Пол был теплый, я прилегла, и лежала, свернувшись в комочек… пока не позвонили в дверь. За окном была темень, я еле живая, пол жесткий, неизвестно, сколько я проспала.

Хотя уличный фонарь освещал фигуру на крыльце, я не могла понять, кто это. Я успела испытать щекочущее ощущение во всем теле, однако оно исчезло, едва я открыла. Передо мной была молодая женщина, но это была не Эбби. С большущей сумкой через плечо, она стояла, расставив ноги и выпятив вперед свой беременный живот, и глядела на меня глазами лани, и вид у нее был отнюдь не извиняющийся, когда она произнесла:

— Извини, что так поздно. Добираться в такую даль из Копенгагена без машины непросто, это заняло время.

— Ты кто? — спросила я.

— Меня зовут Пернилла.

— Пернилла, — повторила я. — Мы знакомы?

— Я прочла в газете про Халланда. Я его племянница, ты разве не знаешь?

Я подвинулась и дала ей войти. Я еще не совсем проснулась, час был поздний, но то, что у Халланда есть племянница, явилось для меня новостью. Плюхнув сумку в прихожей, она огляделась.

— О! — с интересом сказала она. — Так это и есть дядино любовное гнездышко? — Она стояла посреди гостиной, подрагивая ноздрями. И вправду лань.

— Он здесь жил, — сказала я. — Много лет. Прости, но я что-то о тебе никогда не слышала. Ты дочь Ханны? Я не знала, что у нее были дети.

— Да, — ответила она.

Я показала рукой на диван и спросила:

— Что-нибудь будешь?

— Ничего, кроме воды.

Я вышла в кухню. Пока вода лилась из крана, в мозгу у меня забрезжило.

— Ты приемная дочь Ханны, — сказала я.

Кивнув, она отпила.

— Мои родители умерли, а когда умерла Ханна, остался только Халланд.

— Только Халланд. — Я присела, но головокружение не проходило. — Знаешь что… Ты рассчитывала здесь переночевать?

Она не ответила.

— Ты хочешь здесь переночевать?

Она кивнула.

— Я так устала, я уже собиралась ложиться. Мы не могли бы поговорить завтра?

— Я тоже устала, — сказала она. — А мы не можем немножко поговорить сейчас, перед сном?

— Поговорить о чем? — Я предчувствовала — надвигается что-то неприятное, к тому же я и в самом деле очень устала. — Тогда я, пожалуй, выпью кофе.

— Ты писательница, да? — окликнула она меня, когда я засыпала кофе в гейзерную кофеварку. — И над чем ты работаешь?

— Над чем работаю? — Я подошла к дверям и пристально на нее посмотрела. — Нечего занимать меня разговорами! Халланд умер! Тебе это хорошо известно, не так ли? Разве ты не из-за этого сюда приехала? Или из-за чего-то еще?

Она заплакала. Я отметила про себя, что даже и это выглядит очаровательно, и зажгла газ. У меня тряслись руки — потому что я кричала, и потому что я крикнула «умер», «Халланд умер», это всего лишь слова, но меня трясло — ведь он умер. А на диване у меня сейчас лань — что ей нужно? Я нашла в шкафу хрустящий хлебец и, вернувшись в гостиную, принялась его грызть.

— Почему ты здесь? Твой муж знает, что ты здесь?

Она испуганно на меня глянула и утерла глаза.

— Никакого мужа нет. — Она огладила свой живот. — Халланд был моим единственным родственником, со мной случился шок, когда я это прочла.

— Он тебе не родственник! — сказала я, заметно повысив голос.

— Да, но у меня стоят его вещи…

— Какие вещи?

— Ну, в той комнате.

Комнате…

Ты врешь, пронеслось у меня в голове, я ничего не понимаю, но ты врешь, врешь и врешь. Вслух я этого не сказала. Я вообще ничего больше не говорила. Только смотрела на эти карие глаза, подрагивающие ноздри, раздутый живот.

— Он же за нее платил, и, по правде, я не знаю, как мне теперь быть, то есть вещи пусть стоят, но вот оплата…

Оплата.

— А еще… может, это прозвучит несколько странно. Короче, он обещал присутствовать при родах. — Она покосилась на меня, из-под ее полуоткрытых губ поблескивали зубы.

Я возвела глаза к потолку. Вот тут я могла позволить себе рассмеяться. По возможности презрительно. Халланд — и больницы… Она понимала, что затевает? Хотелось бы мне знать — понимала ли она это?

— Я больше не в состоянии, — сказала я.

И сама себе удивилась, потому что сгорала от любопытства. Однако я твердо решила, что не хочу больше ничего знать — пока еще не хочу, может быть, завтра. Она явилась с проблемой, в которой я должна была разобраться, а то, что проблема возникла у меня, ей как-то не приходило в голову.

— Насчет оплаты мы поговорим рано утром, — сказала я. — Сейчас я уже все равно не в силах, мне необходимо лечь.

Проснувшись, я услышала, что идет дождь, увидела падавший из окна свет, ощутила необычайную легкость: не нужно было переваривать никакие сны — я просто слушала дождь и ощущала легкость. Оттого что я в живых?

Я лежала, и мне было семнадцать, я была на станции Сканерборг. Я вышла на перрон, серый день с моросящим дождем, чуть туманно, оглядевшись, я не обнаружила ничего примечательного, но на меня вдруг обрушилось огромное счастье, и это длилось достаточно долго, чтобы я определила свое состояние и сохранила в памяти, мне думается, я никогда раньше не чувствовала себя счастливой, наверное, я просто была счастлива. Как вот сейчас, при звуках дождя, при ворковании голубей на деревьях, при виде света. Миг спустя легкость сменилась тревожным сомнением: я знала, что-то не так — но что? Это напомнило о чем-то еще, о первом, долгом времени после развода, когда я просыпалась под тяжестью горя и каждое утро думала: кто же умер? А потом, увидя Халланда, радовалась тому, что никто не умер и он рядом, только вот со мной не было Эбби. Я перевернулась и обнаружила мою половину кровати пустой, — я лежала на половине Халланда. Он так часто отсутствовал, но теперь я уже все помнила, все стало на свои места: он умер. И в довершение ко всему — беременная в каморке.

В последнюю нашу с ним ночь здесь я крепко спала — и внезапно проснулась, сон отлетел, в комнате было очень темно и тихо. Я прислушалась, зажгла лампу и, посмотрев на будильник, выключила.

— Который час? — спросил он.

— Полчетвертого, — ответила я. — Почему мы не спим?

А он уже снова уснул. Это было ночью накануне. Мирной, обыкновенной ночью, с мимолетным пробуждением.

— Я позволил себе поставить воду для кофе! — сказал Фундер.

Он стоял на кухне с таким видом, будто он у себя дома.

— Давай-ка я сварю по-настоящему. — И я выключила чайник.

Когда я хотела зажечь газ, отказала зажигалка, я принялась лихорадочно ею щелкать.

— Наверное, нужен новый кремень? — сказал он.

— У тебя есть спички?

Спичек у него не было, но тут зажигалка дала искру.

— Это ж газ кончился! — сказала я. — Вот черт!

— Что-что? — переспросил он. — У вас газ в баллоне? Прямо на кухне? Кажется, теперь это не разрешается?

Открыв нижний шкаф, он взглянул на газовый баллон.

— А полный у тебя есть?

Я кивнула и хотела было показать на сарай в саду. Мне уже доводилось менять баллоны, вот только я не помнила, как это делается, однако сейчас необходимо было продемонстрировать способность к действию. Я прошла в подсобку и отворила дверь в сад, дождь не унимался. По дороге в сарай я подумала, что надо было захватить с собой пустой баллон. Теперь придется изобразить, что я всегда так меняю. Новый был тяжеленный, я с ним и так и сяк, в конце концов накренила и стала перекатывать на ребре, а Фундер так и не вышел. Потом вышел все-таки, на порог, а еще он отсоединил и вытащил из шкафа старый. Еще немножко — и я бы начала отряхиваться от дождя как собака, в шутку и от стеснения. Хорошо бы он подсоединил новый баллон, но я не решалась его попросить. Тут моя промокшая туфля заскользила по полу, я чуть не села на шпагат и попыталась уцепиться за его локоть, а он успел удержать меня за плечи, вернее, придержать, упасть я не упала, но потянула бедро, о, поцелуй меня, поцелуй, поцелуй! У меня брызнули слезы.

— А еще я сломала зуб! — выкрикнула я.

Он усадил меня. Я упала грудью на стол, не смея поднять глаза. Я вовсе не плакала, те слезы — они брызнули сами. И надо же мне было ляпнуть про зуб. Повозившись с баллоном, Фундер подсоединил его, и тогда я встала, чтобы сварить кофе. Выпрямила ногу, подвигала бедрами, проверяя, цела ли я. Цела, только больно.

— И что же вам удалось обнаружить? — спросила я.

Не много. Им известно, где стоял убийца: наверху, на кладбище, внутри ограды, возможно и на самой ограде, но под деревьями. Никто его не видел. Они разыскивают мобильный телефон Халланда, он пропал. И компьютер. Разве у него не было компьютера?

— Был, ноутбук. Но тут его нету. Он держал его в серой такой сумке, только я не знаю, где она.

— Ну а ключи, которые были у него в кармане? — спросил Фундер.

— Не имею понятия, — сказала я.

— Халланд, должно быть, намного тебя старше?

Да. Через полгода Халланду бы исполнилось шестьдесят. Мы обсуждали, как это отпраздновать, хоть это было и тягостно. С тех пор как он заболел, гости бывали у нас крайне редко. Я не испытывала желания говорить с кем бы то ни было о том, что Халланд умер, ну может, за исключением соседей. 37 писем — и ни от кого, с кем бы я хотела поговорить.

— Он действительно до этого не был женат?

Он никогда не был женат. У него было несколько связей до того, как мы встретились, но меня это не интересовало.

— Все десять лет, что ты его знала?

— Двенадцать.

— Неужели ты не слышала ни одного имени? Не слышала ни об одной женщине, с которой он имел связь?

— Нет. Да. Но я с ней не знакома и не знаю, кто она такая. Ты что, и в самом деле думаешь, что его застрелила какая-нибудь бывшая пассия?

Фундер допил свой кофе и встал:

— Можно, я поднимусь к вам на чердак? Обещаю ничего не перерывать!

— А ты разве там не был?

— Был. Но хочу поглядеть еще раз.

С лестницы он крикнул:

— Я вставил оба телефонных шнура в розетку, они были вынуты.

— Ну да, иначе ты не смог бы их вставить, — сказала я, обращаясь к раковине. — А что тебе понадобилось у меня в спальне?

Я осталась сидеть и попробовала мысленно за ним следовать: что он хочет найти? что он может найти? Ведь письменный стол почти пуст. А раньше все выглядело как, так же? Я это знаю? Конечно знаю — но вот помню ли? Помню ли хоть что-нибудь? Я не удивилась, что там нет компьютера, просто меня, как всегда, восхитил порядок, царивший у Халланда. Как бы я выразилась про стол: пуст или опустошен?

Когда Фундер уехал, я доковыляла до крыльца и глубоко вдохнула чистый после дождя воздух, — и тут он появился снова, мужчина с купального мостика, это начинало действовать мне на нервы. Подойдя к двери соседнего дома, он криво мне улыбнулся. Я была вынуждена что-то ему сказать.

— Ты живешь у Брандта?

Это прозвучало довольно глупо: у него были ключи — ясное дело, он тут живет. Он продолжал улыбаться, но ничего не ответил.

Я стояла на Прогулочной аллее, озирая фьорд. Липы распустились, под ними скользили неясные блики. На подвижной воде, подернутой рябью, играл вечерний свет. В рукав мне ткнулся длинный язык.

— Нет! — вскрикнула я испуганно и застыла, прежде чем сообразила, что это.

— Она просто игривая, — произнес мужской голос.

Это был Брандт, врач, мой сосед.

— Какого черта! — сказала я. — Ты завел собаку? — Это я спросила уже после того, как он подтянул ее к себе.

— Я за ней присматриваю, она сестрина, — ответил он, оставаясь в тени деревьев.

— А еще у тебя гости.

Я отвернулась и снова посмотрела на фьорд. Стоять с обслюнявленной рукой было невероятно противно, но не вытирать же ее у него на глазах.

— Бесс, — произнес он у меня за спиной. — Это ужасно — то, что произошло с Халландом!

— Да.

— Я его видел.

— Ты был там? На площади?

— Я и тебя видел, только не успел к тебе подойти.

У меня начали зябнуть ноги.

— Я никого не видела.

— Что-нибудь прояснилось?

— Нет.

— У меня остановился один старый друг… ему нужно отыскать в музейном архиве кое-какие фотографии, так что он пока поживет здесь. Ты его уже встретила?

— Мы поздоровались. Для человека, который работает, он что-то слишком уж много рыщет по городу.

— Я думал пригласить вас обоих к себе, но сейчас, мне кажется, не… как ты себя чувствуешь?

Фьорд был теперь зеленым.

— Когда будут хоронить Халланда?

— Хоронить? — Для меня это было какое-то темное слово.

— Разве его не будут хоронить?

Понятия не имею, хотелось ответить мне. Идиотская реплика, правдивый ответ. Очевидно, будут, и что я тогда… хоронить — а как это?

— Тебя навестил Фундер? — спросил он.

— Это называется «навестил»? Ты знаком с Фундером?

— Мы с ним встречались.

— Что это за друг у тебя живет, не шпион ли?

— Извини. Он всего лишь упомянул, что видел Фундера. По-моему, все это просто жуть, и по-твоему, наверное, тоже.

Он скосил на меня свои голубые-преголубые глаза.

— Тебе бы соломенную шляпу, — сказала я. — Для полного шика. — Он покачал головой. — Помнишь, как мы поссорились?

— Да мы никогда не ссорились! — запротестовал он.

— Ты орал на меня — дескать, я должна писать книги с содержанием!

— Так мы ж были пьяные!

— Я — нет.

— Да это я про себя.

— У нас были разногласия по поводу того, за что стоит бороться! Я борюсь за свое, а вы все вечно хотите, чтобы я боролась за что-то другое, — это так утомительно!

— Вы все! — повторил он.

— Да. Ты и Халланд. И кое-кто еще.

— Мы блуждаем в потемках и спим![15] — проговорил он.

Он стоял совсем рядом. Он был настоящий, от него слегка пахло кисло-сладким.

— Теперь-то я уже не сплю, — сказала я.

— А я думаю, что все-таки спишь.

Собака заскулила, он отпустил ее с поводка, и она побежала к воде. Вода была все еще зеленой.

Прошла неделя с лишним. Я переговорила с Фундером о мертвом теле Халланда, словно речь шла о пачке книг, я поговорила с пастором о мертвом теле Халланда словно о живом человеке. Я поговорила также с агентом ритуальных услуг, куда же от него денешься. Халланда будут хоронить в пятницу, в два часа дня. Гроб понесут Ингер и Брандт, остальных пообещал найти пастор. Мне удалось избежать разговора с Перниллой, уведомив ее мобильный автоответчик, так что свой долг я исполнила — если считать это моим долгом. Смертельно после всего устав, я рано легла, но мне не спалось. Я встала, чтобы еще раз заглянуть в письменный стол Халланда, однако там не завелось ничего интересного, в ящиках было по-прежнему почти пусто. Там всегда было пусто — или же он все оттуда убрал? И где его ноутбук? Я спустилась вниз, к моему столу, и стала просматривать собственные бумаги, коих скопилось порядочно, я попыталась разобрать их и кое-что выбросить — и потерялась среди вороха безразличных вещей. Заметки, квитанции, письма, газетные вырезки, мое бытие.

Я перевела взгляд на окно: светало, на небе проступила красная полоса. Я поднялась, взяв со стола кофейную кружку, это оказалась кружка Халланда, я раньше никогда из нее не пила.

— Ночь уже миновала![17] — громко произнесла я и, откашлявшись, повторила еще раз. Вот это, сказала я пастору, мы и будем петь на похоронах.

Плюсквамперфект. Уставившись в окно, я пробормотала это слово, пробуя его на вкус. Я выдержала экзамен по латыни, поступая в гимназию, — много ли сохранилось в памяти? У меня еще был учебник Миккельсена, Italia terra est, sumus estis sunt, теперь вспомнила — sum es est.[18] Плюсквамперфект, герундив — такие красивые слова. И зачем только я окунулась в этот мир, он же опять для меня закрылся, для чего я там побывала? Я прекрасно знала для чего. Несколько лет это приносило пользу, и до сих пор еще приносит иногда пользу, однако у меня успел появиться новый конек — напрасность всего и вся: к чему все это, если оно так и так скоро пройдет? Что пользы. Работать есть спать. Заниматься любовью? Размножаться. И какая от этого польза?

Внизу смутно виднелась оконечность купального мостика, я там недавно сидела. Я увидела это перед собой и неожиданно почувствовала озноб. Легкая жертва для того, у кого наверху в садах есть ружье. Кто стрелял в Халланда? Собирался ли он застрелить и меня? Почему мне это ни разу не пришло в голову, почему я не боялась? Но потом у меня отлегло. Никто не собирается меня застрелить. И никто не собирался стрелять в Халланда, хотя это и произошло.

Кружка Халланда — синяя. Поставив ее в раковину, я достала с полки его рюмку для шнапса. Она была старинная, я купила ее когда-то в шведской провинции, маловата, но прелестная, стоила двадцать пять крон, сверху слегка расширяется, а в ножке воздушный пузырь. По утрам Халланд выпивал рюмку шнапса, а так он почти не пил. Наполнив ее до краев водой, я посмотрела сквозь нее на кухонную лампу и осушила. Потом легла в постель и проспала большую часть дня. Так оно спокойнее, да и выйти из дому лучше было дождавшись вечера.

Трольс поседел, отпустил волосы и отрастил живот. Никакой солидности. Мы так давно с ним не виделись, что я перепугалась. Но с Эбби, как выяснилось, все было в порядке, а больше меня ничего не интересовало. Я впустила его в дом, где он раньше никогда не был, заварила чай, потому что он по-прежнему не пил кофе, мы уселись друг против друга.

— Это страшно — то, что произошло с Халландом, — начал он. — Я много о тебе думал.

— Да ну тебя! — вырвалось у меня прямо по-детски.

— Ты не изменилась.

Вот это неправда. Но может быть, он имел в виду не мою внешность, а «да ну тебя!»? Мы посидели, глядя друг на дружку. Я была не прочь помолчать. Он сделал глубокий вдох:

— Пойдешь со мной в постель?

— Че-во? — сходу ответила я, как бы в шутку, прежде чем до меня дошло сказанное. — Нет, не пойду! Да что это с тобой?

Он даже не смутился:

— Просто я часто думал, что спрошу тебя об этом, когда Халланда не станет.

— Когда его не станет?

— Я же не знал, что его возьмут и застрелят!

— Так-таки не знал?

На одной щеке у него вовсю задергался мускул, при том что само лицо оставалось бесстрастным и неподвижным. Когда мы были молодыми, этот мускул очень меня занимал, я придумывала, что бы он мог означать, я выводила отсюда характер Трольса, это было его глубинной основой.

До чего ты был скучный, до чего ж я скучала, подумала я — и почувствовала неожиданную легкость в теле, как будто произнесла это вслух.

— Я прекрасно понимаю, почему ты это говоришь, но как у тебя только язык поворачивается! Послушай, Трольс…

— Нет-нет, — перебил он меня. — Забудь об этом!

Он упер кончик языка в щеку. Значит, его все-таки проняло.

— Я могла бы упрекнуть тебя, что ты предлагаешь это, когда я сижу здесь и… можно ли вообще употребить слово «вдова», если мы не были женаты? Но я все еще не могу осознать, что Халланд умер, а люди говорят бог знает какие глупости и ведут себя до того странно. Вчера, например, я поцеловала соседа.

— Правда? — Он оживился.

— Да, сейчас мне это непонятно, но вчера вечером это было в порядке вещей. Как твои близнецы?

Казалось, он меня не слышал. Собственно, он не отпустил волосы, а элементарно зарос. Он выглядел крайне нестриженым, и одежда на нем была мятая.

— Мне тебя не хватает, — сказал он.

— Я тебе не верю.

— Не веришь… Близнецы шумливые.

— Да.

Я живо себе их представила, хотя никогда не видела.

Я договорилась с пастором, что приду на час раньше, но все никак не могла покончить с делами. Надо было переодеться, вымыть за собой тарелку, открыть окна, закрыть, в саду распустилась маленькая дикая роза, одна из тех, что посадил Халланд, я должна была пойти ее срезать — для него. «По всей вероятности, придут только соседи, — сказала я, — поскольку я не буду давать извещения о смерти». Пастору это не понравилось. «Так ведь что он умер, писали в газетах, об этом даже сообщили по телевизору!» Все равно он был недоволен. Но больше не настаивал. И проявил понимание, когда я попросила обойтись в церкви без речей о том, каким Халланд был человеком и какую он прожил жизнь.

Моросил дождь, выйдя наконец из дому, я раскрыла зонт. Я смотрела в землю, у меня было такое чувство, что за мной наблюдают изо всех окон. Мне нужно было пройти мимо того места, где упал Халланд, я не остановилась, лишь слегка замедлила шаг, я не хотела останавливаться там у всех на глазах. Если только на меня и вправду глазели. На стоянке было на удивление много машин, а у входа в церковь пришедших кто-то встречал. Пернилла.

Бросив мимо нее быстрый взгляд, я обнаружила длинную дорожку из венков и букетов, ведущую к гробу. Скамьи были наполовину заполнены.

— Бесс! — сказала она, раскрывая объятия. — Бесс! Куда ж ты пропала?

Я отряхнула зонт с такой силой, что ее обрызгало, и она невольно попятилась, прежде чем я оказалась прижатой к ее огромному животу. Меня захлестнула ярость.

— Что ты себе воображаешь! — сказала я, и тут как будто впервые увидела гроб и подумала: там же лежит Халланд. Я отпустила ее и шагнула внутрь.

В руке у меня была крошечная розовая роза из нашего сада, не глядя ни направо, ни налево, я подошла и положила ее на крышку гроба, задержала там на мгновение руку и, не поднимая глаз, прошла боком и села в переднем ряду. Кто все эти люди? Откуда они? Я не сразу сообразила, что ко мне обращается пастор, он стоял прямо передо мной.

— Откуда все эти люди? — спросила я его шепотом.

— Кажется, дочь Халланда дала извещение во вчерашней газете, ну да, все правильно, я сам его видел. А ты нет?

Эти дни я совершенно не читала газет. Его дочь! Да что она себе воображает?!

— Она ему не дочь! — сказала я вслух.

— О, извини, должно быть, я не так понял… — Он растерянно глянул в сторону входа. Поправил съехавшие на нос очки.

Зазвонили колокола, закрылись двери, заиграл орган. Пернилла уселась рядом со мной — я чуть-чуть отодвинулась. Она придвинулась ближе. Она что, идиотка?

— Может, ты еще и канапе заказала в «Почтовом дворе»? — сказала я шепотом.

— Что такое канапе? — спросила она.

Все это надо было просто перетерпеть.

— Ты видела, что нас фотографировали? — прошептала она.

— Где?

— При входе… там стояли фотографы.

Этого я не видела. Я заставила себя смотреть на гроб и в сборник псалмов и изо всех сил старалась не замечать ее. Ярость я оставила на потом.

Лицо может быть одновременно матовым и блестеть, именно так он и выглядел, а глаза у него были закрыты. Я прибежала в больницу и нашла его в коридоре, на кровати, которая не была даже отгорожена ширмой. Я не знаю, спал ли он. Чужой, чужой — увидев его лицо, матовое и блестящее, и закрытые глаза, я уже не могла отделаться от мысли, что он мне чужой. Мы прожили бок о бок год с лишним, целый год мы жили вместе красивой и замечательной жизнью, но я никогда не открывала ему, что каждый день думаю об Эбби и о том, как мне следовало поступить и как быть дальше, что я взвешиваю в уме, не раскаиваюсь ли я, и что я не раскаиваюсь, и все же. Каждый день. Я рассказывала ему, что пишу (не вдаваясь в подробности), о книгах, о покупках, о том, кого повстречала на улице; познакомившись с соседями, мы говорили о них. А теперь он лежал в больничном коридоре, не сознавая, что я рядом, у него были страшные боли, он не слышал, как я кричала, чтобы они перевели его в другое место, чтобы они первым делом привели врача и что-то предприняли, наконец, что я знаю журналиста из утренней газеты. Это была неправда, но помогло.

Санитар покатил его, не глядя в мою сторону. Я держала Халланда за руку, она была влажная и холодная, я не знала, сжать ли мне ее или поцеловать его в лоб, говорить с ним в присутствии этого санитара я не могла. Тогда я просто пожала его руку.

Я встала, приготовясь идти за гробом, и опустила голову, чтобы ни с кем не здороваться. С опущенной головой было трудно понять, что творится, но, судя по всему, Брандт отсутствовал — он на меня сердился? ему было неловко? — поэтому возле гроба произошло замешательство. Но вот ему нашли замену, этим занялся пастор и все уладил, я разглядывала чужие ноги, не двигаясь с места, в ожидании, когда можно будет отойти от церковной скамьи. Сама я нести гроб не хотела, боялась сорваться, сломаться, однако все обошлось, я не сломалась, бедро побаливало, а так я была цела. Пернилла стояла ко мне вплотную — пусть ее. Послышались щелчки, точно кто-то фотографировал, но я упорно не поднимала глаз. Мы пропели «Чуден мир дольний»,[22] бросить в могилу мне было нечего, едва все закончилось, я крепко ухватила Перниллу за руку и, не оборачиваясь, повела к калитке, выходящей на площадь. Позади раздался чей-то голос, может быть Ингер, но я не остановилась.

— Твои вещи все с тобой? — спросила я.

— Да, ой! — Она, семеня, споткнулась.

— Я отвезу тебя домой!

— Прямо сейчас?

— Да.

— Прямо до дому?

— Да.

Я полностью игнорировала ее присутствие, иначе бы я никогда не доехала до Копенгагена. Включив радио, я выбрала самый убогий, по моим меркам, канал и во все горло подпевала, даже если это были незнакомые песни. Пернилла вжалась в сиденье, ну а по-моему, я вела машину как бог. На шоссе я уже не пела, а орала, по-другому нельзя было.

— Тебе нужно заправиться, — сказала она.

Что верно, то верно.

— У тебя есть права? — спросила я.

— Да.

— Тогда после заправки поведешь ты.

Она могла рулить и разговаривать одновременно, а еще у нее была та особая манера смотреть в боковое зеркальце, которая всегда меня восхищала.

— Я думала, — сказала она, поправляя зеркальце заднего вида, — что после похорон полагается кофепитие.

— После этих — нет.

— Однажды я была на похоронах, после которых было кофепитие, — сообщила она. — Люди вставали и рассказывали об умершем, это было потрясающе.

— И что ты собиралась рассказать о Халланде? — поинтересовалась я.

— Я не собиралась рассказывать, но с тех пор как он умер, я много думала, и вот о чем. Когда я забеременела, я стала немножко неуравновешенной. Я сказала, что не хочу его больше видеть. Чтоб он забрал свои вещи. Он заплакал.

Халланд никогда не плакал.

Такого никогда не было. Ни единой слезинки на глазах, ни единого всхлипа, ну разве что слегка дрогнет голос, потом глубокий вздох — и прошло.

— Мне до того стыдно, что я хотела его выставить, на самом деле я этого не хотела, просто все было до того запутанно, мне хотелось создать для моего ребенка идеальные условия.

— Но ты же не можешь оплачивать квартиру без денег за ту комнату, ты же сама говорила.

— Да. Но ведь все осталось как есть. Я не знала, как быть, ну да все утряслось.

Халланд никогда не плакал. Я ей не верила.

— Если бы Халланд съехал, то у тебя были бы идеальные условия?

— Говорю тебе, я не знала, как быть!

— Предположим.

На полпути домой я заехала на заправку, где купила гадостный сэндвич с какой-то гадостной начинкой и еще какой-то белой гадостью внутри. Запив его бутылкой воды, я некоторое время сидела в полумраке и смотрела, как люди заправляются в пасмурную погоду. Потом зажгла свет. На полу вдоль борта лежал свернутый в трубку Мартен Герр. Рядом, на переднем сиденье, — сумка с ноутбуком, письма и черная записная книжка. «Что может быть чудеснее!» Фыркнув, я снова ее раскрыла и стала читать, не подряд, а выборочно, о некой поездке. Твердый почерк, синяя шариковая ручка, ни одной даты, только дни недели.

Мы сидим ждем на темной станции, мы радуемся возвращению домой, хотя нас никто не ждет, потому что нас никто не ждет, да нам никто и не нужен, нам достаточно самих себя, раз или два в жизни такое, вероятно, позволено. Мы собрались как на лесную прогулку: купили бутылку красного вина, присыпанный мукой хлеб с хрустящей корочкой, два маленьких сыра, несколько красных, ароматных помидоров, которые треснули и пустили сок. Мы завладели пустым купе; когда контролер пришел проверить наши билеты, мы были уже подвыпившие и развеселые, и я вообразила себе, что он по-доброму нам завидует. Он что-то объяснял нам, разумеется, я все поняла, но не до конца, решила — успеется или же просто не стала вникать, нам же сперва надо было съесть взятую в дорогу еду. Когда я добралась в туалет, меня качало из стороны в сторону — вместе с вагоном, и от вина, и на радостях, и, к моему великому удовольствию, я отложила там такую большую и хорошо оформленную говёху, какой я еще никогда не видела. Я с удовлетворением ее рассматривала и сожалела, что не смогу о ней никому рассказать, даже Халланду; я хотела было переправить ее из унитаза на рельсы, и тут до меня дошло, что мы стоим на станции. И смывать запрещено, не говоря уж о том, что это свинство, и в подпитии я самодовольно подумала: раз так, почему бы этим зрелищем не насладиться и другим прочим. Быть может, им придет та же мысль, что и мне: что такая большущая говёха не могла произойти от совершенно заурядной личности. Возвращаясь назад, я миновала одни пустые купе; открыв в проходе окно, я высунулась поглядеть, где мы находимся, и крикнула ему, что мы должны пройти в головной вагон, именно это ведь он и говорил, контролер. Схватив чемодан и еду в охапку, мы побежали, но было уже поздно. За нашим вагоном была пустота. Нас отцепили, поезд уехал без нас. И все равно мы были счастливы, что может быть чудеснее.

Мне стало нечем дышать. Все, с меня хватит. Таинственные беременные племянницы и таинственные комнаты, а теперь вот это: какая тайна кроется здесь? Теленочек. Я знаю, что у Халланда на уме. Я же дико в него влюбилась, конечно же, я это знаю. Я угадываю его малейшую, даже мимолетную мысль, ощущаю ее всем телом, не прикасаясь к нему, улавливаю оттенки его голоса, разговаривая с ним по телефону, и знаю в точности, что каждый из них означает. Это и есть большая любовь. А теперь мне пора домой. Я вышла из машины и направилась длинными шагами к мусорному ящику, в который выкинула бутылку, обертку и пластик. Запах бензоколонки всегда напоминал мне о чем-то хорошем, ничего конкретного, просто что-то хорошее. Очевидно, что-то такое хорошее, что могло вызвать у меня слезы.

Всю оставшуюся дорогу я пела обрывки псалмов, какие только приходили на память, а когда забывала слова, то напевала дальше мелодию. Халланд, какого черта, беса, дьявола, Халланд, ну ты и… ах ты… Халланд, ха-ха, ну почему ты, почему, Мартен Герр был человек чести, а Халланд — пигмей, он был загадкой, отгадай, что это: идет, идет, а назад не воротится…

Припарковавшись на площади, я обождала открывать дверцу. От сидения за рулем у меня онемели и ныли руки. Я ушла с поминального кофепития, которого вовсе не было, я и не предполагала, что придет так много народу, думала, будут только Ингер и Брандт, а они могли выпить кофе у меня на кухне. Но если нанесли столько цветов и венков, их должны были положить на могилу, так ведь принято — разве нет? Хотя была уже почти ночь, мне захотелось проверить, там ли они.

Правда, до самой могилы я не дошла. Я увидела издали цветы, белые — светились, но вокруг было неспокойно, я повернула голову и прислушалась: не шаги ли это? Бегущего человека? Мое дыхание заглушало все звуки, я попробовала задержать его — безуспешно, но это были шаги. Бегущего человека. Тут я и сама со всех ног побежала обратно к калитке, которая поддалась тяжело и со скрипом.

Я отворила. Это был Гость. Я не рассказала еще, какая у него внешность, и сейчас тоже не буду, в тот момент это было несущественно.

— Ты случайно не видела Брандта? — спросил он.

Я посторонилась, пропуская его в дом, и посмотрела себе под ноги. Я очень долго спала. А во сне так много плакала, что устала.

— Когда?

Накануне, дожидаясь Брандта, он приготовил для него ужин, решил, тот задерживается, принимая больных, но Брандт так и не пришел. Гость поел, убрал со стола и, подождав еще, стал звонить в клинику и на мобильный Брандта, звонил несколько раз и все время попадал на автоответчик. Ему плохо спалось, он подумывает, не заявить ли в полицию.

Рука Брандта, обнимающая мою шею. Сумерки. Я радовалась, что снова его увижу. О! Мое солнечное сплетение.

— Проходи и садись.

Он прошел и сел.

— Жизнь очень коротка, — сказала я. — Или: может таковой быть.

— Ты думаешь, он умер?

Гость был небрит, под глазами тени, отчего резче обозначились черты лица.

— Да брось ты! — сказала я. — Не хочешь пропустить рюмочку?

Произнося «рюмочку», я слышала дедушкин голос, это выражение я переняла от него, он предлагал пропустить рюмочку всем гостям.

Брандт взрослый человек, нам не из-за чего беспокоиться. Мы выпили по стопке «О. П.»[25] и сразу же повторили. Поговорили о том, куда он мог деться, это на него не похоже — взять и не позвонить, хотя сегодня суббота, у него выходной. Учтивая беседа двух незнакомых людей. Шнапс помог, но не очень. Он обжигал язык и все же был мягкий, тмин с анисом, но спирт он и есть спирт. Пригубив, я выпила залпом.

— Еще будешь? — спросила я.

— Может, по дороге домой он повстречал какую-нибудь даму? — предположил Гость, однако это прозвучало неубедительно.

— Да, — отозвалась я, глядя на площадь. — Может, он повстречал даму.

На подоконнике лежала мертвая муха, а еще там собралась пыль и появились какие-то странные черные крапинки.

— Его и в церкви вчера не было, — заметила я. — Меня это удивило, но я подумала, что знаю, почему он не появился.

— Похороны вчера были? Он мне ничего не сказал.

Я пошла и позвонила домой секретарше Брандта — там никто не отвечал. Я видела, что Гостю не по себе, может быть, ему хотелось курить.

— Да еще эта собака, — прибавил он.

— Она до сих пор у вас?

— Ну да. Я от этого не в восторге, но я ее хоть выгулял.

— Значит, дама ни при чем, — сказала я. — Он бы не оставил собаку.

— А вот оставил же, — возразил мне Гость.

После ухода Гостя я выпила еще стопку «О. П.». Поглядела в окно, позвонила Брандту на мобильный — сигнала не было. Тогда я взяла под мышку кастрюлю Ингер, пошла к ней и постучалась. Изнутри доносились крики, я различила два голоса, ее и Лассе. Я нажала на звонок, хотя он не работал, и постучалась еще раз.

— Да он стал просто невыносим! — выкрикнула мне в лицо Ингер и прошагала мимо меня на площадь. Обернулась.

— Он всего лишь подросток, — пробормотала я.

— Это не оправдание! — фыркнула она. — Как же я от него устала, он ни черта не делает, слоняется по дому и… и… он должен был мне утром помочь, но подняться изволил только что, и у него болит голова, а вечером он опять куда-то намыливается, и как он умудряется напиваться, ему же семнадцать, разве это не запрещено?

— Ах, да оставь ты его в покое… — сказала я, проходя в дом.

Лассе был на кухне, он сидел, ссутулившись над овсяными хлопьями и холодным какао.

— Что, голова болит? — рассмеялась я. Похмелье в этом возрасте уморительно, им гордятся. — Вы случайно не видели Брандта? Его гость говорит, что он исчез.

He-а. Похоже, им все равно. Я поглядела на Лассе: сонный, с виду совсем мальчишка, немножко стеснительный. Незадолго перед тем он кричал и грубил и вывел из себя мать.

— Ему все давай и давай — и ничего взамен! — Она была в бешенстве.

Лассе пригнулся. Мне тоже хотелось бы иметь в доме подростка. Пускай и такого, с кем трудно справиться. Пускай бы мне с ней было очень трудно. Не все же годятся в родители — но большинство ими все равно становятся. Меня, как обычно, переполняла нежность, совершенно необременительная, потому что рядом не было никаких детей, о которых мне надо было заботиться. К тому же Эбби скоро исполнится двадцать четыре. Но когда она была маленькая, когда она подрастала, когда она смеялась и когда плакала, когда она качалась на качелях, когда она что-нибудь проливала, когда, играя, забывала обо всем, когда ее причесывали, когда она смеялась и когда плакала, когда она спала и когда просыпалась, когда она пела, кричала, визжала, шептала, когда она с аппетитом ела, когда гримасничала, когда раздавала поцелуи и когда от них отбивалась, — все это, если бы у меня все это было, и оно у меня было, а я почти не замечала. Когда я плакала от тоски по Эбби, на самом деле я плакала оттого, что мне хотелось быть настоящей матерью. Лицемерка, я просто-напросто желала ей нравиться, но я ей не нравилась, вот и все. Я часто видела перед собой, как держу ее, грудную, на руках, в точности так же, как недавно держала на руках спящую новорожденную, внучку моей двоюродной сестры, я готова была сидеть и сидеть, глядя на крошечное личико, мне так всего этого недоставало, даже детских дерзостей — ведь рано или поздно дети начинают дерзить, мне недоставало даже презрения Эбби — о, если бы она только была со мной. Одну из отчаянных попыток быть настоящей матерью я предприняла, прочтя кулинарную колонку: автор заверял и гарантировал, что, если по-праздничному накрыть стол, украсив его, допустим, цветными салфетками, и приготовить что-нибудь вкусное, настроение тотчас же переменится к лучшему Я с жаром взялась за этот проект, но Эбби и ее отец на это как-то не среагировали. Мало того, Эбби вступила на тропу войны сразу же, как только я пожелала им приятного аппетита. Отправив в рот первую ложку, она крикнула: «У тебя не еда, а говно!» Хотя меня это очень расстроило, я еле удержалась от смеха; она вмиг это уловила и разошлась еще пуще. Сейчас я помнила лишь эту ее реплику и сверкающие глаза — но почему она так разозлилась? Видно, мы уже решили развестись, скорее всего поэтому.

— Куда ты вчера пропала? — спросила Ингер. — И кто эта беременная грация, которая здоровалась со всеми при входе?

Я пожала плечами.

— Спасибо тебе, что помогла в церкви, — сказала я. И добавила: — Мне стало невмоготу.

— Так кто же она?

Я послала ей взгляд, означавший «позднее», хотя и не имела этого в виду.

— И куда же ты сегодня вечером? — поинтересовалась я.

Не переставая жевать, Лассе ткнул в разложенную на столе местную газету. Там было написано: «Лесной павильон» открывается вновь.

— О, — произнесла я. — О, о, о!

Ингер встала сзади и, положив руки мне на плечи, прочла вместе со мной.

— Халланд всегда это говорил, кто-нибудь да должен его открыть, и тогда мы…

— И тогда что?

— Явимся туда первыми. Ингер! Пойдешь со мной вечером?

— Не фига ей там делать! — вмешался Лассе.

Нет, она туда не пойдет. К тому же ее ужаснуло, как я вообще могла о таком помыслить.

— Бесс, — сказала она, — ну а разумно ли это?

Лассе поскучнел.

— Если я приду, то сделаю вид, что мы не знакомы, — пообещала я.

Он криво улыбнулся и вышел из-за стола.

— А тарелка! — чуть не сорвалась на крик Ингер.

Он повернулся, взял тарелку, поставил ее возле раковины и направился к дверям.

— А в посудомойку кто будет ставить! — не унималась она. — А стакан!

Но он уже испарился. Лицо у нее было перекошено; она отвела глаза. Мне захотелось спросить: любишь ли ты его? как ты можешь орать на ребенка из-за какой-то тарелки? Но я решила выждать — и правильно. Она моментально пришла в себя и потянулась за книжкой, которая была у нее раскрыта.

— Это из разряда сортирного чтива, — сказала она. — Но тут есть кое-что дельное. Тут указаны сроки соблюдения траура — не иначе как со времен королевы Виктории. Вдове полагалось соблюдать траур по мужу в течение двух-трех лет, вдовцу по своей жене — всего лишь три месяца. Для тех, кто потерял ребенка или кого-нибудь из родителей, траур длился год. Все это… ну да, звучит нелепо, но что-то в этом есть.

В дверь забарабанили. Она вскочила.

— Э-э, звонят!

— Да нет же! Когда ты наконец починишь звонок?

— Это цитата! — прокричала она из прихожей. — Беккет![27]

Пока она там с кем-то разговаривала, я полистала сортирную книжку.

— Это был гость, — сказала она, вернувшись. — Он ищет Брандта.

— А я про что говорю! Брандт исчез.

— Ну как так он мог исчезнуть?

— Когда ты видела его в последний раз? В церкви его вчера не было, — сказала я. И перевела разговор на другое: — Ты ним знакома, с гостем?

— He-а. Он работает в Архиве.

— Откуда ты знаешь?

Она налила мне кофе и пожала плечами.

— Брандт сказал. По-моему. Ну а та вчерашняя, кто она?

— Вчерашняя?

— Та, которая встречала людей у входа.

— Никто. А при чем тут Беккет?

— Это из детства. Мой отец поставил школьную комедию, я ее смотрела… я была еще маленькая, пьеса тогда была новой. Я потом много лет ходила и повторяла это, мне казалось, что это ужасно смешно.

— Смешно — что?

— Э-э-э-э-э, звонят!

— Это была реплика?

— Да, ее там произносят несколько раз.

— Твой отец поставил Беккета как школьную комедию?

— Да! Или… может, это был и не Беккет, но, во всяком случае, абсурд. И дико смешно.

— Куда же подевался Брандт?

— Бесс, им что, совсем неизвестно, кто застрелил Халланда?

— Мне они ничего не рассказывают.

— А ты спрашивала?

— He-а. Ну а сейчас мне хочется в «Лесной павильон».

— Бесс, мы только что похоронили Халланда. Тебе нельзя в «Лесной павильон».

— Потому что Халланд бы этого не одобрил — так, что ли? Ну уж нет.

— Да ничего подобного. Но это ради тебя же самой. Траур соблюдают не без причины.

— Траур…

Сказать ей сейчас, что я не горюю? Я уже десять лет как горюю по Эбби, но только Эбби в живых — и убила ее я сама.

— Говорю тебе, мы с Халландом собирались туда, когда они снова откроются! Не хочешь со мной идти — я пойду одна.

В самом начале. По вечерам, прежде чем сесть смотреть телевизор, мы читали, беседовали. Как-то вечером, в самом начале, Халланд рассказал о гипнотизере, на которого он ходил еще мальчиком. Тот внушил группе подростков, что они куры, но Халланд не верил, что их на самом деле загипнотизировали, он по сию пору был убежден, что это надувательство.

Мне тоже довелось присутствовать на одном из таких сеансов — тот же самый гипнотизер, только постаревший. Я — поверила. Услышав это, Халланд спросил: «Почему?» Мой аргумент превратился уже в анекдот, я часто его рассказывала. Но теперь слова застряли у меня в горле.

Я боялась, что гипноз на меня подействует, хотя уселась в самом конце зала и мотала головой и бормотала «нет-нет-нет», закрываясь от голоса и взгляда гипнотизера. Восприимчивые же поднялись на сцену, их просили вытворять всякие глупости, что они и делали. Им предложили «выпить»: они сидели и весело чокались воображаемыми бокалами и явно захмелели. «А сейчас вы на порношоу! — произнес металлический голос гипнотизера. — Ханс-Хенрик, что ты видишь?» Ханс-Хенрик был высокий, худой и застенчивый парень из моего класса, который обычно молчал как рыба. Мы затаили дыхание.

«Ну и паскудство!» — выкрикнул он низким, не своим голосом. Зал расхохотался.

Именно этого я и боялась — вот так вот обнажиться, выдать себя, эту двойственность, выдать не столько даже скрытые в моем подсознании желания и фантазии, сколько то, что они так глубоко упрятаны. Я вдруг предувидела во взгляде Халланда, до чего буду похожа на Ханса-Хенрика, и вся эта история перестала быть смешной. Халланд совсем не так ее воспримет, он использует этот анекдот, чтобы меня раскусить. Так я его и не рассказала.

Ночью я закричала: «Ты делаешь мне больно!»

«Где? Где?» — зашептал он. Но на том все опять и кончилось — я не сумела больше ничего выговорить.

Я поехала туда на велосипеде. Как я выглядела? По крайней мере, я приняла душ, как можно аккуратнее забрала наверх волосы и надела длинные серьги, которые качались, когда я крутила педали. Теплынь, тишина, я забормотала «…но и вечерняя заря златой нам дарит поцелуй»,[29] рапсовые поля благоухали, перед выходом я выпила еще одну стопку «О. П.», вернее две, мне хотелось петь, но пока что я приговаривала: «Брандт! Халланд! Брандт! Халланд! Где же вы? Где же вы? Что с вами? Что…» Мне нравилось повторять себя. Бездумно. На меня действовали ритм и «О. П.», мне было тревожно, я была счастлива, было чувство, что я счастлива, но такого не может быть, кто-то купил «Лесной павильон» — почему же мы об этом не слыхали, интересно, слыхал ли Халланд? Если да, он бы мне рассказал, но только что он, собственно, мне рассказывал, в последний раз мы там были давно, наверное два года назад, мы еще захватили корзинку с едой и сидели на каменной скамье в заросшем саду. Но сейчас он все равно был со мной, мой дражайший муж, обманщик-предатель, мы уже въехали в лес, бук распустился, солнце скрылось, я почти не виляла. Я заслышала музыку еще издали, спрыгнув с велосипеда, я повела его, чтобы оттянуть время, и замедлила шаг. Навстречу мне попались двое-трое подвыпивших ребят, судя по всему, они меня не заметили, они чему-то смеялись.

Войдя в полумрак, я увидела много знакомых лиц, но все как будто смотрели мимо, и только одно просветлело: очевидно, Лассе забыл, что нам с ним нельзя разговаривать, он устремился ко мне, но его перехватила какая-то девочка и повела танцевать. За стойкой бара распоряжалась молодая плоскогрудая женщина, она заглянула мне прямо в глаза, собираясь что-то сказать, но сдержалась. Я взяла разливного пива.

Гость был тут. Он стоял в самом дальнем углу, на противоположной стороне танцплощадки, и разговаривал с какой-то очень светлой блондинкой, волосы у нее были распущены и падали ниже пояса. Должно быть, с ней было весело, он так громко смеялся, мне казалось, я слышу сквозь музыку его смех. Я отвернулась, теперь я чувствовала его спиной. Это напомнило мне то время, когда я была подростком, Гость и его внешность… я словно перенеслась в прошлое. Я постаралась принять равнодушный вид, ведь я уже взрослая. Темные волосы, узкие бедра — не будь у него широкого подбородка, он, пожалуй, был бы красив, зато это придавало ему оригинальность, как раз то, что привлекало меня с самого детства. Это не значит, что так выглядели всякие прочие. Халланд так не выглядел, Трольс тем более. Просто в нем было что-то такое, что зацепило мое внимание, и теперь, стоя спиной к нему, я знала, где он находится. Мне уже ясно было: я все время буду знать, где он находится. Быстро допив пиво, я заказала вторую порцию плюс «Фернет Бранка».[30] Музыка была неплохая, мне захотелось танцевать. Гость уже с блондинкой не разговаривал, она танцевала, она улыбнулась мне. Я было к ней направилась, но тут кто-то положил мне сзади на плечо лапу. Я не сразу его узнала.

— Ты меня извини! — крикнул он. Он слегка гнусавил.

— За что? — прокричала я.

— Я же тебя чуть не арестовал!

Да это Бьёрн.

— Ничего страшного! — прокричала я.

— Чево?

Улыбнувшись, я покачала головой, и ко мне пришло осознание: этот человек — последний, кто видел Халланда в живых, или почти в живых, он слышал, как Халланд что-то сказал, а может, ему послышалось. Можно было ожидать, что я потащу его наружу, где мы могли бы спокойно поговорить, собственно, я этого от себя и ожидала.

— Хочешь станцуем? — проорала я.

— Спрашиваешь! — проорал он в ответ.

Гость стоял уже в другом углу и потягивал пиво. Я танцевала с Бьёрном, к счастью, на расстоянии вытянутой руки, музыка была неплохая. Гость побрился, а вот бедра у него узкие, он наблюдал, надо бы переместиться к нему поближе. Как это так — Брандт исчез, а он здесь, надо подойти к нему и спросить, вернулся ли Брандт домой, хотя я прекрасно знала, что нет. Я улыбнулась блондинке, и закрыла глаза, и отдалась музыке, музыка была неплохая, я кружилась, покачивалась, у поющего был хриплый голос, и пел он не очень чисто, но вполне пристойно, я открыла глаза, чтоб посмотреть на него и, неловко повернувшись, чуть не повалилась на кого-то из сидящих за столиком, Бьёрн куда-то пропал, блондинка — в другом конце, я поискала глазами Гостя и не нашла, сидящие за столиком уставились на меня, ближе всех ко мне была одна женщина, она схватила меня за локоть и поднялась, явно вознамерившись вывести меня вон, но я стала сопротивляться. «Пошли!» — крикнула она, подталкивая меня. Народ расступился, я хотела сказать ей: как будто Моисей разделил воды, но она продолжала меня подталкивать, к тому же было чересчур шумно; мы вышли в проход, где выстроилась очередь в женский туалет, а потом она выпихнула меня наружу. Обернувшись, я узнала ее: коротковолосая пожилая кассирша из «Бругсена», я всегда становилась к ней, потому что она быстрая и здоровается.

— Давай я отвезу тебя домой, — сказала она.

— Я не хочу домой! — ответила я.

— Давай все-таки я тебя отвезу.

Где-то здесь должен быть мой велосипед. Я чувствовала, что язык мне не совсем повинуется, а она смотрела на меня и ничего больше не говорила.

— У меня только что умер муж! — выпалила я — и сразу же на себя разозлилась. Она была мне очень симпатична, ее возмутило, что я пьяна, это ясно, я выпрямилась, стараясь придать себе трезвый вид.

— Я знаю, весь город знает!

— Весь город?

— А если кто и не знал, то сегодня ты попала на обложку газеты.

— Я? Как это?

— По-моему, тебе надо домой.

Я разревелась:

— Да не хочу я домой!

— Ну что же, — сказала она и зашла внутрь.

Поодаль курила и горланила стайка молодежи. О, широкий подбородок! Прыснув, я сделала несколько неверных шагов, почему вдруг такая темень, я отошла всего на метр или четыре — или где я? «Лесной павильон» позади, но музыка до меня не доносилась, я замерла, густой мрак, густая тишина, густой воздух, может, перед самым моим носом что-то и есть, откуда я знаю, тьма кромешная, уж не ослепла ли я? Я закрыла глаза, открыла — никакой разницы, тогда я стала прислушиваться, вытянула вперед руку и двинулась на ощупь, далеко ли я от тропинки, не наткнуться бы на дерево. Вздох, чье-то дыхание, кто-то дышал прямо рядом со мной, я сперва оцепенела, потом пошатнулась и ойкнула, ступила шаг, другой. «Ни единого звука беглец не издаст, — скандировала я шепотом, — темень, темень… черни голова на блюде мне приносит радость, люди!»,[31] я уже пела, причем песню, которую пою исключительно в подпитии, пела не певуче-протяжно, а отрывисто, приноравливая ее к моим нетвердым шагам; я нащупывала ногами дорогу, похоже, я уже на тропинке, подбородок, хорошо, я от него сбежала, сбежала от себя самой, велосипед, где ж я его оставила? Разве еще не наступили белые ночи? Когда встает солнце? Холодно, я взялась за уши и хватилась серег, так оно всегда, мне захотелось писать, стараясь не упасть, я присела на корточки, я не видела, куда сажусь, снизу меня обдало теплом. Потом я окунулась в море света, слепящий свет ударил в глаза — я чуть не потеряла равновесие. «Не стреляйте!» — воззвал мой голос, тут сделалось темно. Открылась дверца машины, на землю упала полоска света. Ко мне кто-то приближался, я силилась подняться и одновременно натягивала трусы — и шлепнулась набок, на мокрое.

— А еще я сломала зуб! — выкрикнула я.

— Он приходил сюда. Не так чтобы часто, а время от времени. Он потому приходил, что у нас тут есть гнездо морского орла. Однажды он упал в камышах, растянулся во весь свой рост, я помогла ему встать на ноги и привела домой, дала ему грогу и теплый свитер, он был уже болен, ему неможилось, но до чего же он был красив! С тех пор он и стал приходить сюда время от времени. Красавец-мужчина, но между нами ничего не было, да ты и сама знаешь, ну конечно же знаешь, ты ж его жена, и о чем я только думаю, конечно же ты знаешь, а как же. — Смех. Громкий смех. — Но-о до чего же он был красив! Конечно, я ему этого так прямо не говорила, но, наверное, по мне видно было, а может, ему здесь просто было приятно, я же всегда дома и напою кофе, так-то он, судя по всему, особенно не выпивал, ну, может, иной раз пиво, но это, как и другое, было уже в прошлом, ну да мы могли просто побеседовать, ведь я никогда не была замужем и у меня в доме никогда не было мужчины, то есть мужа, так что это было очень приятно. Уютно. Даже и не знаю… бывало, зажмурю глаза и представлю, что он здесь живет. Ты уж извини, я же ему этого не говорила, так что тебе не о чем беспокоиться, только… Первые годы он все болел, ему неможилось, но-о до чего же он был красив! Это тебе повезло. Да еще как! — Смех. Оглушительный смех. — Нет, это вовсе не смешно, извини меня, только я все время думала, как тебе повезло. Я ж тебя не знала, но он так о тебе говорил, он немножко рассказывал, но ничего такого, не подумай, просто он расстраивался, из-за тебя, можно сказать, ведь ты же была молодая, намного моложе, вот в чем дело, а он оторвал тебя от твоей прежней жизни, из-за этого-то он и расстраивался. И когда он перестал быть мужчиной, это он так считал, хотя это было не так и, насколько я могла понять, ты от этого не страдала… Да-да, это было сказано строго между нами, не знаю, может, я не так поняла, ведь он не сказал этого впрямую, это уж я сама додумалась, потому что все эти годы я много о нем думала, и надеюсь, это ничего, что я пришла на похороны, как-никак, а я принадлежу к тем, кто знал его лучше всех, после тебя, разумеется, правда, что я об этом знаю, только до чего же мне будет его не хватать, и как же я плакала, когда услыхала об этом по радио, это был прямо невероятный шок, я поехала на велосипеде посмотреть на то место, где это произошло, но оно было все еще огорожено, а после, когда я снова туда приехала, там не осталось уже никаких следов, ни единой капли его крови — жуть. Вот он был — и вот его не стало. А когда я увидела в церкви гроб… это мог быть он — и не он, может, там вообще было пусто, ну а что сказал о нем пастор, кроме как назвал его имя? Это все равно что ничего, пшик, мне это не понравилось, он вполне мог о нем что-нибудь сказать, черт возьми, да он мог сказать, что Халланд был самым красивым мужчиной во всем городе, ведь так оно и было, а еще рассказать про птиц, про то, что Халланд столько всего знал, или про книги, про то, что Халланд уйму всего прочел, да мало ли что еще. Так нет же, это, черт возьми, ниже его пасторского достоинства! Не то чтобы я часто ходила в церковь, только он всегда так, и это подтвердят многие. А еще я иногда играла для него немножко на пианино, совсем немножко, я не так уж и плохо играю, скажу я тебе, и он действительно заплатил за настройку, но кроме этого он мне ничего не давал, ты не думай. Я не рассчитывала увидеть тебя в «Лесном павильоне», но мне это очень даже понятно, я ведь тоже горюю, а вот же пошла туда, твое счастье, что я тебя нашла, и как это ты так далеко забрела, ты же могла пролежать там всю ночь и умереть, если бы по дороге домой я не высветила тебя фонариком. Я видела, как ты танцевала, но не решилась заговорить с тобой, ну а потом я нашла тебя, и это было… как будто ты — подарок от Халланда, или как будто это было как тогда, когда он упал, все это было… как в сказке, ты лежала в лесу, в темноте, интересно, как бы это истолковал Халланд? А? — Смех, журчащий. — Ты уж не сердись на меня, но я скажу сейчас, как та самая королева: «Обе мы лишились хорошего мужа»,[32] только не пойми превратно.

— Извини, меня сейчас выблюет. — И я вышла вон.

Очутившись за дверью, я нагнулась, а когда подступило, позаботилась, чтобы меня вырвало на ступеньки, я все равно не собиралась возвращаться в дом к этой женщине. Я стояла, опираясь рукой о железные перила, на лбу у меня выступил холодный пот, я испытывала, как всегда, отвращение и облегчение, меня всю трясло, но больше ничего не выходило, а это хуже всего, позывы на рвоту, при том что ничего не выходит, наконец желудок успокоился, я вытерла тыльной стороной ладони лоб и сплюнула в траву. Зайдя за угол, я увидела возле скамейки свой велосипед. Ее звали Стина, в голове у меня гудело, как я очутилась ночью у нее на диване? я что, прикатила сюда на велосипеде? Я села на скамейку, на солнце, свет моей голове не понравился, но меня знобило, ее смех доносился аж сюда, неужели она смеялась, даже когда была одна или разговаривала по телефону? «Ни в коем случае про это никому не рассказывай», — время от времени наставлял Халланд. От этого было впору заплакать. Мне едва ли не слышался и его смех, презрительный. Я — его подарок этой слабоумной, смешливой бабе? Я отказывалась верить, что ему было хорошо в ее обществе, это же сумасшествие. Я ведь тоже горюю!

Доехав до площади, я спрыгнула с велосипеда и повела его рядом. Наверное, мне следовало бы сказать «слезла»: какое там прыгать, я чувствовала себя пустой — и налитой металлом. Чувствовала вкус металла. Головную боль, которая была на подходе. Нечто наподобие страха — но перед чем? Это все оттого, что я пила шнапс, я это уже проходила. В нос ударил запах аммиака. На моем крыльце кто-то сидел. Какая-то женщина, причем незнакомая. Она сидела и читала, это могла быть я. Я уже приготовилась окинуть ее скептическим взглядом, каким окидывала туристов, полагавших, что им позволено заглядывать с площади в окна или же фотографировать через открытую дверь, — и обомлела. Она подняла глаза. Не улыбнулась — улыбнулась я.

— И как часто ты убираешься?

Это было первое, о чем она спросила, после того, как я впустила ее в дом. Бесподобно! Она умела убираться, во всяком случае видела, что необходима уборка.

— Я стараюсь заниматься этим как можно меньше, — ответила я. — Грязь я замечаю, но оставляю все как есть. А той девушке, которая ко мне приходила, я отказала.

— То, что у тебя умер муж, еще не значит, что дом должен зарасти грязью, — заметила она. Бесподобная и рассудительная. — Это и твой дом тоже?

— Строго говоря, нет, но будет моим.

— Каким образом? — спросила она заинтересованно.

До чего банально!

— Не важно, — сказала я, — но как мило с твоей стороны, что ты заботишься о моем будущем.

Не присаживаясь, она внимательно огляделась по сторонам, подвергла тщательнейшему осмотру стены, пианино, книжные полки, картины, перед одной из них остановилась и недоуменно спросила:

— У тебя висит портрет Фредерика Шестого?

Меня восхитило, что она знает, как выглядел Фредерик Шестой, но я себя не выдала.

— Это картина Халланда.

Неверный ответ — она двинулась дальше. Дверь в мой кабинет была распахнута.

— Это здесь ты работаешь? А где бы жила я?

— Твоя комната наверху. Ты можешь там переночевать, если хочешь.

Она подошла к моему письменному столу и посмотрела в окно.

— Зыбкое зеркало,[34] — произнесла она.

— Что?

— «Фьорд». Нам эту новеллу задавали читать. И в школе, и в гимназии.

— Как изобретательно.

— Ты назвала фьорд зыбким зеркалом.

— Правда?

— Один из учителей сказал, что это клише, меня это разозлило.

Ее это разозлило!

— Но это же клише.

— Да.

— Звучит чужеродно, наверно, я у кого-то украла. Даже не припомню, чтоб я такое написала.

— Н-да. — Она выпрямилась и развернулась ко мне. — Ну и бардак, совсем как когда я была маленькой. Я однажды ходила тебя слушать, ты читала как раз эту новеллу.

В ушах у меня зашумело.

— Ты приходила меня слушать.

Она пожала плечами.

— И не подошла.

— Ты же меня не заметила.

— Но ведь когда столько народу.

— Да нет, нас было немного.

— Мне очень жаль. Что я тебя не узнала.

Она пожала плечами.

— Я всегда была уверена, что узнаю тебя среди миллиона людей.

— Почему?

Она стояла прямо передо мной. Она выглядела взрослой — и такой юной, такой юной, какой она себя вовсе не ощущала, я знала это. В молодости считаешь себя намного умнее, зрелее и взрослее, чем есть на самом деле. Но как ей это скажешь? Более прекрасного существа, чем она, я, по-моему, еще не встречала. А это ей сказать можно? При всем том держалась она не очень приветливо, но, пожалуй, я ни на что и не рассчитывала.

Тут она заглянула под письменный стол, потянула за что-то и выпрямилась, держа в руке телефонный шнур.

— Ты что, выдернула шнур?

Я не решилась сказать «глупый вопрос». Пока она ползала по полу и втыкала его в розетку, я устроилась на диване.

— Что-то голова кружится. Я почти не спала, — пояснила я.

— Тебя ночью не было дома? — Она встала в дверях. Чуть ли не с возмущенным видом.

— Фактически да.

— Уже далеко за полдень, где же ты была?

Я рассмеялась. Мой собственный смех до того мне понравился, что я посмеялась еще немножко. На лице у нее было написано брезгливое отвращение. Быть может, от меня пахло.

Она присела на краешек кресла.

— Отец развелся. Она не разрешает ему видеться с близнецами.

Я постаралась не обнаружить своего замешательства.

— Когда это случилось?

— Полгода назад.

— Он об этом ничего не сказал.

Эбби, деточка, закрой рот и придай лицу осмысленное выражение.

— Ты с ним говорила?

— Да, он явился сюда собственной персоной.

— Сюда? Зачем?

— Вот именно, зачем? В это мы углубляться не стали. Ну а ты здесь зачем? Халланд умер, исходя из чего я заключаю, что именно поэтому вы сюда и примчались.

— Но отец же тебя ненавидит.

— Неужели? Все еще? Я этого что-то не заметила.

Она уставилась на Фредерика Шестого:

— А про Халланда вообще нельзя упоминать.

— Ты, наверное, тоже? Меня ненавидишь?

— Не-ет. Было дело, ну а сейчас я просто-напросто отвыкла тебя видеть.

Я осмелилась и спросила:

— Ты по мне когда-нибудь скучала?

— Конечно.

— Ты сказала, что у меня не еда, а говно.

Она сморщила нос:

— Я этого никогда не говорила.

— Не важно.

— Что ты пытаешься сказать? Что ты из-за этого развелась? Ты вышла замуж за Халланда, чтоб от меня избавиться?

— Нет-нет, ты с ума сошла? Ничего я не пытаюсь, это у меня вырвалось. Один из печальных фактов… я имею в виду, если я и пытаюсь тебе что-то сказать, то, наверное, как это непросто — быть матерью.

— И поэтому можно элементарно увильнуть?

— Ничего подобного! Перестань! С тех пор как я переехала, дня не проходило, чтобы я о тебе не думала. Это ты…

— Нет, это ты, мама. — Она поднялась, поеживаясь.

Она назвала меня мамой. Это меня растрогало.

— Да, — сказала я, — это все я. Ты голодная?

Она улыбнулась. Улыбнулась!

— Отец тебя действительно ненавидит. Когда он пришел сюда, разве он был не отвратителен?

— Ничуть. Только…

— Только — что?

— Скучный?

Она громко рассмеялась. О, моя дочь у меня в гостиной, стоит смеется. Почему Трольсу нельзя видеться с его близнецами? Это что-то новое.

— Готовить я лучше не стала, но если в доме что-то найдется, то я бы не прочь поесть.

— Я взяла с собой еду, — сказала Эбби. — У меня в машине сумка-холодильник. Сиди, я сама.

Последний раз я видела ее много лет назад. Я впервые позвонила в дверь моего собственного дома — и открыла она. Я пришла за Эбби, но Эбби не хотела ко мне выходить, а эта женщина, судя по всему, не собиралась меня впускать. Тогда я еще не знала, кто она. Я была к этому дому не так уж и привязана и не сокрушалась, что мне пришлось его покинуть. Но то, как она стояла в дверях… я представила там себя, я никогда не задумывалась о том, что это место в дверях — мое, и вот теперь я глядела на ее руку, которой она придерживала мою дверь, на видневшиеся из-под мини-юбки длинные смуглые ноги в моей прихожей. Она не посетовала, что Эбби не хочет идти со мной, она была прямолинейна, равнодушна и очень красива.

А сейчас она стояла на площади перед моей дверью. Внешне почти такая же, но только возбужденная — а может, сердитая?

— Трольс здесь? — Она шагнула вперед, видимо, желая войти.

Я машинально загородила ей дорогу.

— Его здесь нет, с какой стати ему здесь быть? — сказала я с любопытством. — Между прочим, я думала, вы в разводе!

— Мы и есть в разводе! — выкрикнула она. — Но это было бы на него похоже — взять сюда и приехать. Я же о нем прочла, о твоем муже!

— Прочла о моем муже? — сказала я. — Интересно. Что тебе нужно? Трольса здесь нет, хочешь поговорить со мной?

— Мне надо поговорить с Трольсом! — Еще немного, и она топнет ногой. — Он только этого и ждал!

— Чего «этого»?

Сзади подошла Эбби. Я занервничала, как будто она была кошкой, которую нельзя выпускать на улицу, а то убежит и больше не вернется. Я попробовала заслонить вход, тогда она высунулась из-за моего плеча.

— Привет, Гудрун! — сказала она. — Что ты здесь делаешь?

У Гудрун отвалилась челюсть.

— Нет, это ты что здесь делаешь? Ты же сюда не хотела!

— А вот теперь она здесь! — сказала я радостно, и тут же пожалела об этом и еще больше занервничала.

— Мы садимся есть, ты не хочешь войти? — предложила Эбби.

— Нет, не хочет, — произнесла я как можно тише. Я спохватилась, что я в банном халате и всклокоченная, на ней же, как и в тот раз, мини-юбка. Она определенно сюда не хочет. Она подалась вперед, но я не сдвинулась с места. — Она разыскивает Трольса, только его здесь нет, верно?

— Да, — подтвердила Эбби. — Его здесь нет. А где близнецы?

— Идите в задницу! — выкрикнула она и сердитыми шагами направилась через площадь.

— Еще чего! — ответили мы дружно, когда я закрыла дверь.

Мы вернулись в гостиную. Эбби сказала:

— Прошу к столу!

И тут опять раздался звонок.

— Нет, я должна одеться! — крикнула я и побежала в спальню. — Не впускай ее!

По голосам я определила, что это не Гудрун, а какой-то мужчина, которого, надо думать, впустили, потому что голоса удалились в гостиную. Я посмотрелась в зеркало. И это лицо видела Гудрун. Черные круги от бессонницы, туши, выпивки и тоски — и мокрые волосы. С этим надо что-то делать. А что, если это Фундер? Он же только что звонил, но не сказал откуда.

По правде, мне всегда недоставало умения прихорашиваться, к тому же мое любопытство перевесило мое тщеславие. Тем не менее я довольно долго приводила себя в порядок, когда я наконец появилась на кухне, у меня было такое чувство, будто я прервала длинную глубокомысленную беседу. Мне почудилось, что у Эбби сияют глаза. Гость был и на сей раз небрит, я вновь могла лицезреть его подбородок; он сидел, вытянув длинные ноги и заложив руки за шею. Стол был накрыт на троих.

Он улыбнулся мне, но в его глазах я уловила насмешку.

— Как твоя голова? — спросил он.

Сегодня мне вряд ли бы удалось почувствовать его спиной.

— С ней полный порядок! — Я села, предоставив Эбби накладывать. — Бранд еще не вернулся?

— Нет, теперь он объявлен в розыск. Я даже толком не знаю…

Нам на головы мог обрушиться потолок. Он, естественно, не обрушился, но такое вполне могло произойти, я на секунду себе это представила — и, вздрогнув, пригнулась.

— Что с тобой? — удивилась Эбби.

Я пожалась и помотала головой.

— Я слышала, вчера вечером ты неплохо повеселилась, — заметила она.

— Ну, я бы так не сказала, — ответила я, поглядев на Гостя. Похоже, глаза у него зеленые, а я думала — голубые. — Я вовсе не веселилась, но я напилась. Такое случается, только это впервые за много лет.

— Неправда! — сказала Эбби.

— Почему ты так говоришь?

— Потому что это неправда!

Я посмотрела на нее. Гость улыбнулся.

— Мы много лет не виделись, — пояснила я. — Это моя дочь.

— Она мне рассказала, — ответил он и похвалил еду: — Вкусно!

— Да. Я уже несколько дней не ела по-человечески.

— Может, мне сходить за бутылкой вина? — предложил он.

— Нет, спасибо. — Я поднялась, чтобы наполнить графин водой. — На самом деле я пью очень редко и очень мало.

— Мои родители развелись из-за того, что моя мать пила! — сообщила Эбби, перегнувшись к нему через стол, словно у них была общая тайна.

Я растерялась. А потом все же сказала:

— Это не так, Эбби, и ты это знаешь!

— Но хорошо, что ты теперь взяла себя в руки! — Она ела, не глядя на меня.

Я покачала головой, мне было очень неловко. Но могла ли я после вчерашнего стукнуть по столу и поклясться, что я не пью? Гость видел, как я танцевала с Бьёрном, трезвая я так себя не веду. К тому же я самолично предложила ему «О. П.». Безо всякого хлеба с селедкой. Лучше всего было промолчать, мне совсем не хотелось ссориться с Эбби, но я почти физически ощущала ее презрение.

— Куда же, черт возьми, подевался Брандт? — сказала я, чтобы поддержать разговор.

Хотя я сидела опустив глаза в тарелку, я перехватила взгляд, которым они обменялись, мне, конечно же, было невдомек, что он выражал, но он имел место и был долгим. Они ничего не ответили.

— Вы случайно не знакомы? — сказала я, откладывая в сторону нож с вилкой. — Вы раньше не встречались?

— Нет, а разве похоже? — обрадованно спросила Эбби.

— И в самом деле, похоже. — Он, должно быть, намного, намного ее старше. Только вот на сколько? Когда надо угадать возраст, я безнадежна. Тем более что конфирманты теперь водят машины, в банке меня консультируют чуть ли не тинейджеры, а пенсионеры оказываются моими сверстниками. — И чем же ты занимаешься в Архиве?

— Просматриваю старые фотографии этого края, — сказал он. — Они нужны мне для книги. Тьфу ты! Собака! Вот проклятье!

— Она все еще здесь? Почему его сестра не заберет ее?

— Сестра на Канарах, спасибо за угощение и извините, что ухожу, но мне надо выгулять собаку, собственно, я приходил сказать тебе про розыск, а потом меня пригласили поесть, и я напрочь о ней забыл!

— А можно я с вами? — спросила Эбби. — Обожаю собак! Какой она породы?

Вот так. Оставила меня у разбитого корыта.

— Ты вернешься? — крикнула я ей вдогонку. — Переночуешь здесь?

А в общем-то, это не важно, я могла на ночь не запирать, ну а сейчас я умирала хотела спать. Все равно я слишком устала для большого разговора по поводу воссоединения. Каким он должен быть или каким получится — ломать над этим голову у меня не было сил, возможно, он уже и состоялся, только я не уразумела. Сон. Тяжелый сон пойдет мне на пользу.

Ранним утром я отправилась под зонтом на кладбище. Я очнулась от сна с головной болью и чем-то еще, что я определила как угрызения совести. Я не была на могиле Халланда с вечера пятницы. Неужели это из рук вон? У меня было такое чувство, что я его забросила, хотя самому ему, наверное, было безразлично. Оказалось, я вышла из дому ни свет ни заря, было сумрачно, прохладно, площадь еще не проснулась. Когда я вступила на кладбище, там было тише обычного. Зато тем громче отдавались мои шаги. Среди могил носились какие-то тени, я не испугалась, успела лишь подумать: привидения. Интересно, это были духи или туман? Могила Халланда по-прежнему была завалена цветами, кто-то в них явно рылся и некоторые отшвырнул в сторону, прямо на землю. Честно постояв посмотрев на могилу, я поняла: мне вовсе не обязательно так часто сюда приходить. Ведь он не здесь. Его отсутствия даже не замечалось, потому что при жизни это место было — не его. Выйдя из города, я спустилась к фьорду, прошлась вдоль берега, потом поднялась вверх по главной улице, пересекла площадь и вернулась домой.

Завидев меня, Ингер распахнула окно и, облокотившись о подоконник, пожелала доброго утра. Ей понравилось, что я побывала на кладбище.

— Там привидения… — сказала я.

На лице у нее появилось знакомое мне выражение, оно появлялось у людей, когда они думали, что я говорю всерьез.

— Там как будто бы носились привидения. Между прочим, в цветах кто-то рылся.

На ее лице отразилось облегчение.

— Должно быть, это косули. Их хотели в прошлом году застрелить, не помнишь? Он был жутко недоволен, Петер Ольсен, когда им не разрешили.

У нее вдруг остановились глаза. Мы переглянулись.

— Ага, — сказала я.

— Ага?

— Неужели же в этом городе никто не способен шевелить мозгами?

— Мне это пришло в голову только что.

— Как, ты говоришь, его зовут? Кто он такой?

— Он сидит в приходском совете, или раньше там сидел, сейчас, по-моему, уже нет.

— Так как его зовут?

— Петер Ольсен.

— У него есть охотничий билет?

— Вот уж чего не знаю.

— А у пастора?

— Да откуда же мне знать? — Придерживая халат у горла, она приготовилась захлопнуть окно. — Вполне возможно, кто-то и рассказал об этом полиции, мы же не знаем.

Мой дедушка умер. Я не плакала. Эбби все еще была у меня, когда ей позвонила моя мать и сообщила об этом. Мне она не позвонила, но теперь я и так узнала. Если подумать, вероятно, она была на меня в претензии, потому что я не сказала ей, когда будут хоронить Халланда. Это было бы вполне в ее духе — попробовать отплатить мне за его похороны, сравняв счет. Эбби хотелось лететь вместе со мной, но меня это ничуть не растрогало. Я вовсе не жаждала видеть мать, а после того как я услышала дедушкин голос по телефону, я перестала тосковать по нему. Он был брюзгливым и злобным. Он был ласков ко мне, когда я была ребенком, а вообще он был брюзгливым и злобным, я об этом забыла и вспомнила, только услыхав, как за две минуты он пять раз назвал меня «моя девочка». Я прикинула, что практически у меня нет возможности присутствовать на похоронах. Они в понедельник, а в воскресенье во второй половине дня мне предстоит доклад в Ютландии, поэтому я тут же убедила себя, что в Рединг мне успеть будет сложно. Если уж я не смогла преодолеть себя и объяснить устроителю, что у меня умер муж, то тем более мне не хотелось отказывать ему под предлогом смерти дедушки. Проще всего туда поехать и сделать как мы договаривались, тогда отпадет необходимость посвящать постороннего человека в прозу моей жизни. Я действительно попала на обложку утренней газеты, правда заголовок гласил: писатель в горе. Это мог быть кто угодно, к тому же лучше всех на снимке получилась Пернилла. Эбби спросила, кто это. Я сказала лишь: «Неужели ты читаешь такие газеты?»

Я передала Фундеру ноутбук Халланда, однако не стала им говорить про ту комнату. Оно и не понадобилось, в полиции они свое дело знают. В среду утром позвонила Пернилла и сказала, что они там и хотят осмотреть комнату Халланда. «Ну так впусти их, — сказала я, — у них есть свой ключ».

Какое освобождение — сесть в поезд и уехать, мне только и нужно было что подхватить сумку, которую, как научил меня Халланд, я всегда держала наготове для подобных поездок; в поезде я вынула и поставила на зарядку мобильный и стала решать газетный кроссворд, стараясь поменьше думать.

БОЛЬ — РЕЗЬ, ВСКРИК — АХ, НИЗИНА — ДОЛ, ПОПОЛАМ — ПОРОВНУ, САМЕЦ — КОБЕЛЬ.

Пришло эсэмэс от моего редактора, одного из немногих, у кого был мой мобильный номер. Он не смог дозвониться до меня по обычному телефону, не позвоню ли я ему. Сообщение было отправлено в тот день, когда умер Халланд. Я его стерла.

Хотя я видела устроителя первый раз в жизни, я прочла в его лице и странных отрывистых жестах, что он великолепно знает, что моего мужа застрелили и успели похоронить. Но сказать он ничего не сказал, и, пока он вез меня от станции в новую библиотеку, я размышляла над тем, стоит ли мне оскорбиться его плохим воспитанием. Разве ему не полагалось сказать, что он сожалеет, или соболезнует, на худой конец, что он читал об этой ужасной истории в газете или слышал по радио. Не то чтобы я была серьезно возмущена. Заговори он об этом, я не знала бы, куда деваться.

— Я слежу за твоим творчеством с самого начала! Я добивался, чтобы ты была у нас писателем месяца, и добился-таки! — объявил он и трижды быстро смигнул.

— Спасибо, — неуверенно ответила я.

— Ты решила уже, что будешь читать?

— Еще не окончательно, обычно я смотрю сперва, что за публика.

— Да, любопытно, сколько придет народу, в такой чудесный солнечный день многие, наверное, предпочтут провести время в своем саду, — сказал он. — Я подумал, не прочтешь ли ты что-нибудь по просьбе слушателей?

— Почему бы и нет, — ответила я.

— Возможно, тебе покажется, что это не совсем то, это новелла, которую десять лет назад опубликовали в журнале. Ты не включала ее в свои книги, так что, может быть, это не совсем то, но я считаю, она фантастическая, я захватил с собой копию на тот случай, если ты согласишься ее прочесть.

— Как интересно, — сказала я.

Когда он распахнул передо мной дверь в библиотеку, я обратила внимание, что на ней висел большой плакат — анонс другого мероприятия, состоявшегося три дня назад. Он проследил за моим взглядом:

— Да, это был один из вечеров в самой библиотеке, а мы — маленькое объединение, мы снимаем помещение у них в подвале.

Вообще-то это было красивое здание, наполненное ярким солнечным светом. Он за нами запер, тогда я показала на дверь:

— А как, спрашивается, попадут сюда люди?

— A-а! Это потому, что библиотека сегодня закрыта! Но я пошлю наверх Бирту подежурить у входа, она, должно быть, готовит внизу кофе.

До чего мне все это было знакомо! Он провел меня в небольшой кабинет, где я села в глубокое кресло и стала ждать. Я слышала, как они обсуждают, много ли соберется народу и сколько нужно сварить кофе. Вошла Бирта и, поздоровавшись, дала мне толстый конверт и бланк, который мне нужно было заполнить.

— Лучше уж разделаться с этим сразу, — сказала она, — чтоб ты успела потом на обратный поезд.

— А ты разве не должна дежурить у входа? — спросила я.

— Да, но теперь там стоит другой! И уже пришли двое.

Я могла проделать все это с закрытыми глазами. Вошел устроитель и вручил мне ксерокопию моей старой новеллы. Отложив ее в сторону, я заполнила бланк с указанием личного номера и адреса и заглянула в конверт. Там лежал мой гонорар, что приятно, наличными. Это вернуло меня к действительности. Я положила бланк на стол, а ксерокопию и конверт в сумку и встала. В коридоре я наткнулась на устроителя, он вздрогнул.

— Не понимаю, — произнес он. — Обыкновенно приходит никак не меньше двадцати пяти.

— Я на несколько минут выйду на свежий воздух, — сказала я.

— A-а, покурить? — подмигнул он.

— Нет, подышать воздухом.

Он показал на стеклянную дверь в конце коридора:

— Можешь выйти здесь, только поставь на собачку, чтоб войти обратно.

После того как дверь за мной захлопнулась, я поднялась вверх по лестнице и вышла наружу с задней стороны здания. Там были лужайка, скульптура и тень. И посыпанная гравием тропинка, которая вела дальше, похоже, что в парк.

Туда я и припустила мелкой рысцой, оглядываясь, точно преступница; я бежала все быстрей и быстрей, мимо скамеек со старыми дамами, мимо детской площадки, мимо фонтана, я почти в центре, вот-вот — и я найду пешеходную улицу, она где-то здесь.

Неторопливо, как туристка, брела я по пешеходной улице, где все магазины, всё было закрыто, кроме пиццерии с выставленными на тротуар столиками. Я спросила, как пройти на вокзал, и пожалела — я сказала «вокзал», при звуках этого слова у людей, по-моему, всегда делается странное выражение лица, — надо говорить «станция», однако дорогу мне показали. Я проголодалась, но мне хотелось поскорее домой. Ждать оставалось всего четверть часа, я прошла через туннель на перрон и стала на солнце. Я ощущала себя совершенно свободной, это было выше, чем чувство облечения после хорошо выполненной работы, ибо последнее всегда сопровождалось переживаниями по поводу того, что могло выйти и лучше. Сейчас же я ощущала лишь пустоту и легкость и была на пути домой. Зазвонил мобильный, я сунула руку в сумку.

Получено одно сообщение. Я нажала «Просмотр». Оно было от Халланда.

«Фундер! Фундер, Фундер, Фундер», — бормотала я оторопело, нажимая не на те кнопки. Что в этом эсэмэс, почему оно вдруг пропало? Показался поезд, я нерешительно засеменила ему навстречу, смутно соображая, что надо вызвать полицию, — но где же я их найду? Сев в поезд, я отыскала место у окна, кинула туда куртку и вышла с мобильным в тамбур. Позвонить Фундеру я никак не могла, его номер остался у меня дома, набрать «112» — тоже, ведь не произошло ничего экстренного. Что в этом сообщении? Я попробовала успокоиться и действовать продуманно, открыла список входящих, там было только одно, все верно, оно от Халланда. Я нажала на него. Там стояло: Где ты?

— Нет, нет, нет, нет, — замотала я головой. — Не смешно, не смешно!

Мимо проходили несколько солдат, один спросил:

— Что-нибудь случилось?

У него был такой дружеский голос, что я не выдержала.

— Да, — сказала я. — То есть нет.

Он остановился, посмотрел на меня. Я потрясла головой.

— Все о’кей, — сказала я. И когда они пошли дальше, повторила: — О’кей, о’кей.

Подошла контролерша, попросила меня предъявить билет, я стала копаться в сумке и в кошельке, не выпуская из рук мобильного.

— Может быть такое, что нет сигнала? Я не могу позвонить!

— Это временно, — сказала она, — на этом отрезке всегда проблемы.

— Да что же это! — воскликнула я.

— Что-нибудь случилось?

Я прикусила себе язык, нечаянно, этого мне только и не хватало. Покачав головой, я уставилась в сумку, пряча лицо. Я почувствовала во рту вкус крови.

На моем сиденье лежала брошенная куртка, место у прохода занимал какой-то мужчина, читавший толстый детектив, он степенно поднялся, я протиснулась мимо с таким видом, как будто у меня неотложное дело. Напротив, по другую сторону столика, сидели две женщины, с которыми мы кое-как переплели ноги. Я достала газету. На пути сюда я решала кроссворд, а сейчас стала читать, с мобильным в руках. У нас по-прежнему все то же бездарное всевластное правительство. В Африке по-прежнему ведется несколько забытых войн. Но война против терроризма не забыта. Все должно быть под наблюдением, все должно стать явным, скоро уже не останется никаких тайн. До этого я не следила за тем, как газеты преподносят мою историю; я долго всматривалась в фотографию Халланда, прежде чем действительно его узнала. То и дело я поглядывала на мобильный: вдруг поступит сигнал. Он молчал как мертвый. Я прочла о Петере Ольсене, полиция с ним уже говорила, получается, Халланда все-таки застрелил не он, у него алиби, в то утро он находился у своей сестры в Кальвехэве, он у нее ночевал. Домой вернулся после утреннего кофе, в девять, к тому времени Халланд был уже мертв. Теперь полиция отправила его штуцер на экспертизу. Я посмотрела в окно. Солнце еще сияло, но свет был какой-то странный, может, стекло тонированное. Среди желтизны такое множество маков, прямо целое поле. В моем детстве маки были повсюду, в поле, на стройках, потом их нигде не стало, годами не было, а вот сейчас они появились вновь. Мы остановились. Пассажиры забеспокоились, начали переглядываться, раздраженно вздергивать брови, вздыхать.

— Мы опаздываем? — спросила я своего соседа.

— Только что сообщили, что мы скоро поедем, — ответил он.

Я в очередной раз бросила взгляд на мобильный. Набрала справочную — связи не было. Меня внезапно обдало жаром, с головы до пят, — с чего бы это? Я заерзала.

— Ты хочешь выйти? — спросил он.

Качнув головой, я глотнула воздуха, закрыла глаза и постаралась ни о чем не думать.

— Такое же было зимой, когда я последний раз ездил поездом, — сказал он. — Мы стояли битых два часа. Черт-те что! Ведь они не могут ни окна открыть, ни даже двери, и духота становится нестерпимой.

Не могут открыть двери? Меня опять окатило жаром. Я словно бы разучилась дышать — неужели это можно забыть? Я все-таки надумала выйти. По-моему, я произнесла это вслух, только он не расслышал. У кого мобильный Халланда? Я бы ответила на это эсэмэс, как если бы Халланд существовал, я подыграла бы. Тут затрещало радио: мы задерживаемся на неопределенное время, они не могут выявить неисправность. Мой сосед посмотрел на часы:

— Ну вот, теперь автобус уйдет без меня.

Судорожно глотнув, я крепко сжала мобильный.

— А я должна позвонить, — проговорила я шепотом, с пересохшим ртом.

— Зимой мы просто стояли и никто ничего нам не объявлял, а потом отключили свет, и под конец наступила кромешная тьма, а потом нам пришлось идти по шпалам до самого Вайле.

— Значит, они все-таки смогли открыть двери, — сказала я, облегченно переводя дух, главное сейчас — не прекращать разговор.

— Да, но к этому прибегают лишь в крайнем случае, ведь выпускать людей на рельсы смертельно опасно.

Я прислонилась щекой к окну и накоротке насладилась прохладой, прижалась к стеклу лицом, расплющила о него губы — попробовать на вкус губами? Вкус был — металла. Мягкий-премягкий, темный.

Мягкий, темный.

Мягкий, темный? Нельзя, чтобы это звучало маняще, мне же страшно, по-настоящему страшно. Я училась уживаться со своим телом с момента рождения и всегда полагала, что это приходится делать всем остальным, с большим или меньшим успехом; все же ты с ним знакомишься, бывает даже, не без некоего мимолетного удовольствия. Я переживала разное. Но вот это было для меня внове. Наверное, мне никогда раньше не доводилось испытывать страх. Хотя нет. Когда Халланд лежал на площади. Конечно же, я испугалась, только я этого не сознавала, и казаться мне тоже ничего не казалось, я же не знала, что произошло. Ну а здесь, в поезде, мое тело заговорило помимо меня. Параноидальный зуд меж лопаток на купальном мостике в сравнении с этим — ничто. Однако же и это было — ничто. Я упала в обморок. Нет. По-моему, это называется blackout. Я отключилась на одну или десять секунд, а может, на дольше. Я сидела, привалясь к соседу, он легонько меня потряхивал, его щетинистые усы кололись.

— Я хочу наружу, — сказала я.

— Туда нельзя, — ответил он.

— Но если я хочу, — повторила я. — И мне сейчас необходимо позвонить, это срочно.

— У тебя клаустрофобия, — сказал он, — я знаю, что это такое, мне и самому что-то не хватает воздуха.

— Я хочу наружу!

Сев прямо, я осторожно повернула голову и попыталась встать — он не поднялся, я стала было перелезать через его ноги, но он перехватил меня.

— Отпусти! — сказала я.

На нас, ясное дело, глазели, мне захотелось сесть обратно на свое место, и помалкивать, и беспокоиться насчет поездки, как все нормальные люди, но уже было поздно.

Тут поезд дернулся и пошел. Я ударилась подбородком о голову соседа, изо рта у него пахло яйцами, я выпрямилась — и рухнула в проход. В тот же миг у меня засигналил мобильный. Я открыла сообщение прямо на полу. Оно было от Халланда. Там стояло то же самое: Где ты? Я принялась звонить ему. Я сидела на полу и ловила ртом воздух, как после длинной пробежки. Слушала гудки и видела его перед собой: в машине, а может, у Перниллы, на узкой постели — лежит смотрит на плакат с Мартеном Герром, висящий перед ним как алтарный образ, дома в гостиной, с биноклем возле окна. Он не отвечал.

Фундер сказал: успокойся и хорошенько подумай, Фундер не перепугался, как я, — я перевела дух и спрятала телефон. Домой со станции я ехала в сосредоточенном молчании, без песен, у меня было ощущение, будто я неживая, будто мое тело обложено ватой, в то время как рассудок говорил мне, что я не мертвая и не умираю, что Халланд умер и тот, кто отправил мне сообщение, не Халланд. Меня то всю обкладывало ватой, то бросало в жар. Когда бросало в жар, я делалась невесомой, словно меня и впрямь уже не было в живых. Потом начиналось удушье. Но я ехала. В сосредоточенном молчании, с таким чувством, что нахожусь на ничейной полосе и что меня не существует.

Как работал мой мозг? Не знаю. Я писала и издавала, с промежутком в несколько лет, сборники новелл, это то, чем я занималась. Как это у меня выходило? Уже трудно сказать. Я много читала, помногу гуляла, я часто оставалась одна, поскольку Халланд был в поездках. Иногда мы с ним ездили вместе, но не когда он работал. Я жила по большей части на его деньги, но не слишком об этом задумывалась. Даже теперь и то не задумывалась. Я сидела в машине на площади, не в силах подняться и идти в дом. В окнах у Брандта было темно. В моих — тоже. У меня вырвалось: «Ох!»

Я вынула из сумки мобильный. Проверила, затаив дыхание. От Халланда — ничего. Шесть пропущенных звонков от Фундера и одно эсэмэс. Ясно мыслящий Фундер писал: «Не выключай свой мобильный. Тут же звони нам, если абонент снова выйдет с тобой на связь». Абонент. Фундер такой правильный. И загорелый. Я позвонила Брандту. Никто не отвечал. У него темно, где же он? И где Гость? Эбби была в Англии. Халланд лежал на кладбище. Я выключила и убрала мобильный, достала из сумки конверт и ксерокопию и распахнула дверцу, чтобы зажегся свет. Мне достаточно было прочесть заглавие и пробежать глазами первую страницу давнишней новеллы. Чудесное схождение с колеи. Написано мной. Я вспомнила и без труда узнала. Говёха. Схождение с колеи. Все понятно. Это же обо мне.

У меня вырвалось: «Ох!»

Это уже восьмой раз. Наверное, хватит. Охать бесполезно. Помогать не помогает. Может, мне надо завести какое-нибудь животное. Может, надо переехать. Да, мне надо переехать. Нет, мне хочется домашнее животное, кошку. Серую. Нет, я вообще не люблю домашних животных. Мне нравится этот дом, почему я должна его бросать? Сейчас я пойду лягу на диван и буду смотреть телевизор. Не думайте, что я никогда не смотрю телевизор. Наконец-то мне можно будет снова его включить, начались будни, хорошо бы там шел детектив. Их шло несколько. Предсказуемость действовала благотворно. Убийство, не слишком зверское, после чего: следователь, не без личных проблем, но так или иначе — детали преступления, загадки, нестыковки, задачи, след, ложный след, раскрытие, развязка. В жизни так не бывает. Сначала я посмотрела один детектив, потом стала смотреть другой. Как только приближалась развязка и брезжила догадка, я теряла интерес. Увлекательно все, что запутанно, раскрытие же преступления оставляло меня равнодушной. В жизни так не бывает. Потеряв интерес, ибо все закруглялось, я обычно покидала гостиную, чтобы принести чего-нибудь поесть или сходить в туалет, а когда возвращалась, то, как правило, обнаруживалось: следователь в последнюю секунду успевал сообразить, что человек, которому он доверял и с которым делился информацией в процессе расследования, и есть преступник. Довольно быстро по ходу фильма кто-то попадал в опасность и совершалась еще пара-тройка убийств, прежде чем душегуб мог поведать о своей болезненной ревности или же о том, что он подвергался в детстве насилию. В реальной жизни так не бывает. Если отправная точка и была еще более или менее правдоподобной, то дальше все сходило на нет. Я лично ни в чем мало-мальски захватывающем не участвовала. И еще одно несоответствие: в телевизоре детектив был предсказуемым и куда более реальным, чем моя собственная жизнь, где все всегда казалось нереальным и непредсказуемым. Я подумала: а не составить ли для наглядности список? Быть может, мы тоже смогли бы собраться все вместе в библиотеке, под конец, когда Фундер завершит свою работу.

Не дожидаясь окончания фильма, я откинулась на диване с блокнотом на коленях и принялась покусывать ручку.

Это мне ничего не дало. Картина не складывалась. На обороте я написала:

Я уже полулежала. Это напомнило моему телу о том раннем утре, когда я прилегла здесь и спала до тех самых пор, как застрелили Халланда. С непривычным чувством физического довольства я представляла себе, как прочту ему, что написала ночью. Я так давно ему не читала, не то что вначале. Бывало, я сидела на кухонном столе и читала вслух какую-нибудь новеллу, а он в это время готовил. Должно быть, его это занимало, помню, иногда он громко смеялся. Наконец-то у меня пошла книга — так нет же, ему надо было взять и умереть! Мною овладел гнев. Мой гнев был неправедным, но что еще хуже, у меня возникло желание отомстить. Не убийце — с этим ружейным стрелком все было слишком абстрактно. Я чувствовала, если мне и хочется кого-то убить, так это Халланда. Потому ли, что у него были тайны, или просто потому, что его смерть помешала мне дописать книгу? Меня в жизни часто охватывала жажда мести, однако мне никогда не удавалось утолить ее, как это однажды сделал мой дедушка. Выросши, я стала подозревать, что историю эту он у кого-то украл, ну а ребенком не могла ее наслушаться. Мой дедушка плохо вел себя в школе, и у него был учитель, который его бил. Дедушка отведал немало колотушек, тот его и руками бил, и порол розгами. Помощи дедушке ждать было не от кого, это ведь разрешалось, притом он был не самым податливым мальчиком. Будучи двадцати трех лет и успев превратиться в плечистого каменщика, он повстречал этого самого учителя на улице. Тот дружески с ним поздоровался — когда дедушка доходил до этого места, у меня у самой уже чесались руки. Учителю было невдомек, что он поступал дурно! И — надо же быть этаким болваном! — он пригласил дедушку к себе домой на чашку чая. Тут-то дедушка и задал ему хорошую трепку: отблагодарил за давешнее.

Я без конца упрашивала дедушку рассказать эту историю. Но ни разу не решилась спросить, как выглядел учитель, когда дедушка от него уходил. У него шла кровь? Он лежал на полу? Плакал? У него было что-нибудь сломано? Он умер? Это к истории отношения не имело. Шок — в этом-то и заключалась месть. Я видела перед собой испуганные глаза учителя, и только. Ну а кого я могла отколотить сейчас?

Мой взгляд упал на подоконник окна, обращенного в сад. Там лежал бинокль Халланда, на атласе птиц. Атлас был претолстый и изрядно потертый. В нем было много записей, маленькие значки обозначали, что эту вот птицу он видел — и где, даты, места, порой заметка о песне или движениях. Я наблюдала, как он делал заметки, слушала, как он рассказывал о той или иной птице, смотрела в нужном направлении, если он показывал. Постепенно я познакомилась с некоторыми пернатыми хищниками. Научилась отличать черноголовую чайку от крачки и знала, какой у крачки зимний наряд. Больше всего я слушала в самом начале. Взяв атлас с подоконника, я вернулась на диван, из атласа выпал листок. Почерк Халланда. Там стояло: Apus opus. Черный стриж проводит почти всю свою жизнь в полете. Пищу и материал для гнезда он добывает в воздухе; он может пить и купаться, не приземляясь, и нередко проводит ночь на крыле. Обыкновенно черный стриж прекращает полет, лишь когда выводит потомство. После того как птенцы покидают гнездо, бывает, что они прекращают полет не раньше, чем по прошествии трех лет, когда они возвращаются, чтобы самим строить гнезда. Я.

«Я»? Что это значит — «Я»? Прочтя эту короткую запись вслух, я подумала: звучит как стихи, это доставило мне радость и боль, только Халланд не был поэтом, и наверняка то, что там написано, просто соответствует истине. Но «Я»?

— Прекрати! — крикнула я. — Да прекрати же!

Наступил понедельник. О’кей. Значит, начались будни? Я, можно сказать, съездила на работу, я с ней не очень-то справилась, но все же это сдвиг.

Если это будни, то лучше заняться стиркой. Я загрузила машину. Теперь я могла выйти пройтись, сходить за продуктами, а по возвращении сесть за письменный стол. Вместо этого я сварила кофе и поднялась наверх. В комнате у Халланда так и лежал свернутый Мартин Герр, а на столешнице — переадресованные письма, которые я туда выложила. Они засели у меня в подкорке с того момента, как попали мне в руки; надорвав пальцем конверты, я повытаскивала содержимое, сбила листы в стопку и стала читать подряд, потом пересчитала их и просмотрела еще раз. Напоминания о неуплате. Все до единого. В одном было написано, что нам отключат телефон. Я спустилась вниз и сняла трубку: действительно, нет гудков. Что, уже?

Мне все известно. Было все про Халланда известно. Моя большая любовь. Ненавидела ли я его? По крайней мере, именно с этим чувством я пересекала площадь, рывками натягивая на себя свитер. Войдя в банк на главной улице, я не раздумывая прошла за стойку, к столу, за которым сидела Кирстен. Она встала мне навстречу и, мягко взяв под локоть, завела внутрь.

— Вы закрыли счет Халланда? Это правда, что все перекрывают, когда человек умирает? Я совершенно без денег, почему меня никто не предупредил?

Тшш, тшш. Она налила мне кофе и, склонив голову набок, спросила:

— Что случилось?

— Нам отключили телефон!

— Так быстро это не делается, — сказала она. — Дай мне личный номер Халланда. — И, посмотрев на экран, снова повернулась ко мне.

— Ну?

— Судя по всему, Халланд довольно давно уже отменил все платежи. А вы не могли с ним перенаправить их на твой счет?

— Это вряд ли имело бы смысл, на моем счету обычно негусто.

Я дала ей свой личный номер.

— Да, на текущем у тебя две тысячи семьсот. Но на депозите…

— Это для уплаты налогов…

— Там должно быть больше полумиллиона, правильно?

— Больше полумиллиона?

Она кивнула и щелкнула кнопкой.

— Откуда они взялись?

— От Халланда, — сказала она. — Месяц назад он перевел сюда крупную сумму, неужели ты не знала? Четыреста пятьдесят тысяч крон.

Неужели я не… Я поднялась со стула и отправилась восвояси.

«Если абонент снова выйдет с тобой на связь», — написал мне Фундер. Можно было с уверенностью сказать, что абонент сейчас вышел со мной на связь. Все эти деньги!

— Да что же это?! — крикнула я, оказавшись у себя в гостиной. «Ох» я уже не говорила — не помогало. Халланд не мог знать, что умрет. Он не собирался умирать. Я же его знала. Он боролся со своей болезнью, он хотел выжить. Но у него был некий план. Он что-то задумал и кое-что успел осуществить. Он перевез свои вещи. Перевел на мое имя целую кучу денег. Наверняка это незаконно, да и на что мне столько? A-а, очевидно, чтоб платить по счетам, но а с какой стати? Напрашивалась мысль, что он собирался меня оставить, и все равно это ничего не объясняло. Этот дом — его. Была ли тут замешана женщина? Умалишенная из лесу? Пернилла? Я пошла искать на своем письменном столе бумажку с ее телефоном, а потом долго сидела с трубкой у уха, прежде чем до меня дошло, что там нет гудка.

Что бы мне сперва подумать — тогда бы я взяла машину, но, по всей видимости, думать я была не способна. Я вскочила на велосипед и покатила в лес — против ветра, под моросящим дождем. Морось. Мелкий. Проливной. Серебряный. Золотой. Не приговаривай я, давя на педали, не знаю, как бы я туда добралась при встречном ветре. Тот, кто сажал эту живую изгородь, перемежая золотой дождь сиренями, заслуживал медали, если еще был жив. Но это вряд ли.

Стина была дома. Я присела перевести дух на ту самую скамью и обнаружила, что она играет на пианино лучше, чем большинство умалишенных, если только это играла она. Я слушала. Когда наступила тишина, я встала и поднялась на крыльцо — и узрела через дверное окошечко две ступни. Она что, стоит на голове? Я уже приготовилась постучать, но мне отказало мужество. Если у Халланда были планы сюда переехать, я не желала об этом ничего знать. Я тихонько ретировалась и, ведя велосипед за руль, побрела обратно. Дождь прекратился. Домой мне не хотелось. Не ласточки ли это на телефонном проводе? Уже прилетели ласточки? Похожи на черных стрижей… да нет, это они так сидят, рядком. Стало быть, Халланд — черный стриж, что никогда не приземлялся и вечно носился в воздухе? Стихи я разбирать не умела, я умела только их любить — но и в специальной литературе тоже не разбиралась. Самым разумным, наверное, было бы, не мудрствуя лукаво, просто читать то, что там написано. Обыкновенно черный стриж прекращает полет, лишь когда выводит потомство. Перед глазами у меня возник Халланд, танцующий в саду. «Иди сюда!» — крикнул он. А я к нему — вышла?

Подойдя к площади, я увидела на другом конце Бьёрна, который направлялся к своей машине. Он приветственно поднял руку. Я тоже. Но не стала ее опускать, а показала жестом, что он мне нужен. Он двинулся мне навстречу.

— Привет! — сказала я.

Вид у него был смущенный. Я вцепилась в руль.

— Что ты, собственно, слышал? Что именно сказал Халланд?

Он глубоко вздохнул. Призадумался.

— Меня убила моя жена.

— Нет, — возразила я. — Он ведь сказал не это. Он что, так и сказал?

Бьёрн наморщил лоб.

— Да вроде бы так.

— И вот это ты сообщил полиции?

— Ну а что же еще?

Я начала раздражаться.

— Как ты можешь утверждать то, чего не знаешь?

— Так ведь это когда уже было, — ответил он. — Словом, это то, что я тогда сказал.

Покачав головой, я повела велосипед к своим воротам. Он меня окликнул:

— Пойдем со мной ужинать в «Почтовый двор»?

— Я всегда там ужинаю по понедельникам, — сообщил он, когда мы стали спускаться под гору.

А я там не ужинала ни разу. Я вообще уже отвыкла делать обыкновенные вещи. Такие, как, например, спускаться под гору к «Почтовому двору».

Блюдом дня было старое доброе жаркое из свиной грудинки с корочкой, а к нему картошка и соус. В ожидании еды мы не разговаривали, а когда ее подали, я с жадностью на нее набросилась. Наконец я подняла глаза. Бьёрн показал на мою тарелку:

— Ты съела все дочиста!

Сам он срезал жир и оставил большую картофелину.

— Я была голодная, — сказала я и пошла в туалет.

Неужели опять вырвет? Я забыла посмотреть, остались ли еще после меня следы на Стининой лестнице. Я вмиг перенеслась туда: я стою на крыльце, лоб в холодном поту, как же я в ту ночь к ней попала? А велосипед? Ведь у нее нет машины. А через лес, кажется, проезжала машина? Однажды, правя какую-то мою рукопись, обеспокоенный редактор спросил меня письменно — Халланд повторял это потом в шутку по поводу и без повода: «А будут ли еще flashbacks?»[39] Я не знала, что такое flashbacks, возможно, моя жизнь состояла уже из сплошных flashbacks, возможно, они случались чуть ли не каждую вторую секунду. К примеру: я захожу в общественный туалет, вот как сейчас. Читаю на бумагодержателе: TORK.[40] И думаю о том, что в пятисотый раз уже сижу в общественном туалете и вспоминаю ласковое французское прозвище Торкиля Хансена.[41] Mon Tork,[42] повторяла я про себя многократно. А еще я думала о том, что никогда никому не рассказывала про таблички, которые всегда висели в женских туалетах, а теперь исчезли. Некая остроумица, посетившая те же места, что и я, соскребла отдельные буквы, и таблички гласили: Не бросать в унитаз кадок и персов. Ничего нового в общественных туалетах меня не ждало. Только flashbacks.

Расскажу-ка я про эти таблички Бьёрну! А он уже ушел.

— Он расплатился, — крикнула Бетина. — Кофе будешь?

Я кивнула и села перед своей пустой тарелкой. На пристани было оживленно. С моего места мне была видна боковая дверь в старый пакгауз. Это мне о чем-то напомнило. О чем-то, чего не следовало забывать, а я забыла. Я — убила Халланда? Можно ли такое сказать? Он действительно так сказал? Ну не могла я его застрелить: я и по двери промажу, я же помню, как я пробовала в молодости получить охотничий билет.

— Так мы с ним ни о чем и не поговорили, — заключила я, когда Бетина поставила передо мной чашку.

— Приятно видеть, что ты стала выходить на люди, — сказала она. — Ну как ты?

Что это вдруг за короткость? Я пила здесь иногда кофе, однако же никогда не пускалась с ней в разговоры. Я чуть было не ответила: «хорошо», но удержалась. Отчасти потому, что это была неправда, отчасти потому, что вдове так отвечать не пристало. Я ограничилась тем, что пожала плечами.

— Как я это понимаю! — сказала она.

Я ни разу не замечала, чтобы осторожность, с какой люди подбирали слова, как-то влияла на то, что между ними происходило. Одно-единственное слово не могло взять и изменить всё, не могло ударить как молния в чей-то мозг и навести на след убийцы, не могло ранить так больно, чтобы это возымело роковые последствия. Любовь не могла умереть из-за одного-единственного слова. За ним всегда следовало другое, которое усугубляло, или проясняло, или заглаживало, или сбивало с толку. Но даже и это слово не было решающим, во всяком случае не приводило к желанному результату. Временами у меня пропадало желание открывать рот. Молчание казалось самым простым и легким, вместе с тем я чувствовала себя обделенной и заточённой: я находилась в тесном пространстве, которое не было ни моим телом, ни моим мозгом, но чем-то гораздо меньшим. Моей матери было свойственно припоминать мне мои слова, причем в такой форме, что, узнавая их, я заранее отказывалась от попыток объяснить ей, что они поняты ею совершенно превратно. «Ну как же, ведь ты говорила, что его боишься!» — сказала она однажды про моего учителя. Она выпалила это чуть ли не с торжеством, не успев даже обтереть молочные усы салфеткой. Я знала, излагать эту историю еще раз, с уточнениями или на другой лад, бесполезно. Она извлекла из нее то, что хотела. И это только один пример. У меня с ней так всегда было, и с другими тоже. Да я и сама так делала, когда кто-нибудь мне что-то рассказывал.

Едва зайдя в дом, я позвонила Пернилле с мобильного. Вытащив из кармана бумажку с ее номером, я прислонилась спиной к входной двери, глядя на пиджак Халланда, который все еще висел в коридоре.

— Я уже тебе на это ответила, — сказала она, помолчав.

— Но он подал заявление о переезде!

— Ничего не понимаю.

— Почему ты никогда нас не навещала?

— Не знаю, наверно, в этом не было необходимости, раз он так часто бывал здесь. У тебя такой сердитый голос, но при чем тут я?

— Почему он должен был присутствовать при родах?

— Он сам предложил, своих детей у него ведь не было, может, ему просто-напросто захотелось это испытать? Увидеть рождение? Я обрадовалась, у меня же больше никого нет.

— Чушь собачья! — крикнула я и оборвала разговор.

Что теперь? Читать. Надо найти какую-то книгу. Вольф. Что-нибудь спокойное, медитационно-меланхолическое и красивое. Я улеглась на диван и открыла на 47-й странице. Об этом помолчим. Переживем все это снова в наших мыслях.[43] Мне сразу же полегчало, у меня перестали дрожать руки.

Задним числом. Естественно, всегда знаешь, что следовало сказать. Но, ворвавшись к Ингер, я сперва не заметила, что у них тоже вырубилось электричество, ведь еще не совсем стемнело. Я двинулась на звук ее голоса. На кухне в подсвечнике горели четыре стеариновые свечи. Разглядев, что сидящий напротив Ингер мужчина — Брандт, я бросилась к нему, да, бросилась перед ним чуть ли не на колени, попыталась обнять его, обхватить руками, а он даже не привстал.

— Брандт! — воскликнула я.

И тотчас спохватилась, он же сказал недавно: «Теперь, когда Халланда нет, может, ты перестанешь называть меня Брандтом?» По-моему, он сказал это в машине. Но когда? Притом все ведь называли его Брандтом, включая Ингер.

Я не спрашивала: где ты пропадал? как поживаешь? что случилось? Я крикнула:

— Почему? Почему он должен был умереть? Это бессмысленно, ты помнишь, как он болел? — И разрыдалась.

Я рыдала, уткнувшись в его колени, и не сразу поняла, что он не реагирует. Ингер взяла меня за плечи, побуждая встать.

— Ты с ним поаккуратней. Он только что вернулся, он не в состоянии разговаривать. Иди сядь-ка вот сюда.

Мы сидели втроем при неровном свете, обратив друг к другу затененные лица. Я присмотрелась к Брандту: он был небрит и упорно отводил от меня глаза. Вот сейчас мне на ум пришли уместные вопросы, но едва я приготовилась их задать, как вспомнила, что выбежала из дома, не заперев дверь. Стеарин капал. Тянул сквозняк. Разве, войдя, я за собой не закрыла? А собственную входную дверь — закрыла? Меня подмывало пойти проверить.

— Когда ты вернулся? — спросила я. — Где ты был?

Он молчал, за него ответила Ингер:

— Он вернулся буквально только что, но не в состоянии говорить.

— Ты звонила в полицию?

Брандт повел головой.

— …этот мерзавец, — пробормотал он.

— Кто? — спросила я.

Он поднял руку и показал на меня.

Брандт уставился перед собой. Казалось, ему давалось с трудом каждое слово.

— Он же сказал тебе… чтоб ты пришла туда!

Я поглядела на Ингер:

— Что я должна была? Куда «туда»?

Поглядела на Брандта:

— Я не понимаю, о чем ты говоришь. Ты бы не… ты не мог бы…

— Мерзавец! — повторил он.

— Кто?

— Я хочу домой! — сказал он.

Ингер встала и посмотрела в окно:

— Полгорода осталось без электричества. Я провожу тебя домой, когда его дадут.

— Я поэтому и пришла, — объяснила я. — Думала, нам выключили свет, из-за того, что мы не платили. По-моему, я даже за собой не закрыла. Я схожу проверю и тут же вернусь.

На самом деле мне хотелось к себе. Брандт вел себя странно и говорил непонятные вещи. Он проводил меня глазами.

— Я не понимаю, о чем ты! — сказала я.

Дверь в дом приотворена.

Я толкаю ее, навстречу мне что-то кидается, едва не сбивает с ног и с визгом исчезает, минуя дом Брандта. Собака. Свет еще не дали.

— Кто тут? — окликаю я.

А кому здесь быть? Разве что в темноте сидит поджидает чудовище?

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я.

На полу в углу гостиной что-то темнеется. Откашливается.

— Эбби говорит… по тебе не видно, чтоб ты горевала.

— Она так говорит?

— Тебя бог знает где носит, ты пьешь, и танцуешь, и флиртуешь, и целуешь соседа.

— Эбби ничего такого не говорит.

— Ты опять пьешь.

— Я не пью.

— Ты не горюешь.

— Что она об этом знает!

— Ты горюешь?

— Какое твое дело?

Я атакую чудовище. Мы катаемся по полу, он оказывается наверху, я внизу, потом наоборот. В окна светит белая ночь, а здесь, на полу, темно, я вижу мельком его переносицу — и не узнаю. Мне больно. Мы что, деремся? Охнув, я касаюсь указательным пальцем его шеи, этого достаточно. Я знаю, кто он такой. Мне не страшно. Это не сон, еще немножко, и я возьму себя в руки. Я лежу, прижавшись к его спине, и гадаю, спит ли он. Я просыпаюсь — переползая через меня, он задел меня по лицу. Я проснулась, но делаю вид, что все еще сплю. Он поднимается на ноги, отходит к окну, небо слабо светлеет, но сейчас ночь. Он снова подползает ко мне, только теперь укладывается валетом. Что ему надо? Он берет мою ступню и подносит ко рту и пытается захватить пятку губами. Так и лежит, не выпуская ее изо рта, а я делаю вид, что сплю. Что ему надо?

— Уходи, — шепчу я.

Он сел, глядит на меня.

— It’s better to have loved and lost… than never to have loved at all.[45] — Голос его дрожит.

— Заткнись, — говорю я. — Уходи давай.

— Я ждал и ждал.

— Чего?

— Тебя.

— Очень жаль, — говорю я.

Я вынесла белье во двор. Пройдя по холодному полу подсобки, ступила в сырую траву. Сияло солнце. Синел фьорд. Мир казался прозрачным и ясным, но таковым не был. Я развесила простыни. Их стал потрепывать ветерок. Рано утром я написала начало новеллы. Всего одну страницу. Я услышала голос Ингер, свое имя, голос Фундера, они меня не видели; оттянув вниз бельевую веревку, я выглянула из своего укрытия. Волосы у Ингер были с проседью и взлохмаченные, что меня удивило. Фундер как будто немного сутулился, на нем была зеленая как пламя рубаха, если только пламя бывает зеленым.

— Эй! — крикнула я.

Они подошли поближе. Они говорили о Брандте.

— Где он сейчас? — спросила я.

— У себя и спит. Его гость уехал домой, так что он один, — сообщила Ингер. — Смотрю вчера, вдруг откуда ни возьмись — он, сидит на скамейке. По-моему, он болен.

Разумеется, болен.

— Его держали взаперти, — сказала я.

Фундер сдвинул солнечные очки на лоб. Прищурился.

— Откуда ты это знаешь? Он же ничего еще не рассказывал.

— Внизу на пристани, в старом пакгаузе, — добавила я.

— То тебе ничего не известно, то известно все.

— Это из-за того, что я его поцеловала, — сказала я.

Фундер покачал головой:

— Ты поцеловала Брандта?

— Я могу это объяснить.

Он ткнул в меня пальцем:

— Сейчас я к тебе зайду.

— Давай, — ответила я.

Была среда, утро.

Пели синицы.

Накануне я не занесла простыни в дом, и теперь они были волглые от росы. Брандт сидел в своем плетеном кресле, завернувшись в шерстяной плед.

— Привет! — сказала я как можно ласковее и пролезла через дыру в живой изгороди.

— Привет, — отозвался он.

— Тебе лучше?

Он передернул плечами и поджал губы, словно отведал кислого.

— Прости, — сказала я.

— Н-да, — произнес он.

Я приложила руку к его щеке. Он было отвел голову, но потом прижался щекой к моей ладони и вздохнул.

— Меня посетила моя дочь!

— Правда? — Он слегка оживился.

— Ей понравился твой гость!

Он кивнул и посмотрел мимо меня:

— Ну а ты ей понравилась?

Далеко не глупый вопрос. Я не ответила.

— Она прислала мне открытку.

— Прямо чудеса! — Голос у него был как у старой старухи.

— Зато со мной порвала двоюродная сестра. Она тоже мне написала, но только большущее письмо! Я забыла сообщить ей про похороны Халланда. И теперь она не желает иметь со мной дело.

— Как это ты могла забыть и не сообщить, это же твоя единственная подруга?

— Она пишет, что я думаю лишь о себе.

— Вполне возможно, она и права, — сказал Брандт. — Ты что-то не особенно расспрашиваешь меня о моем самочувствии.

— Я не решаюсь.

— Ты же не виновата.

— Даже не знаю, что и сказать.

— Да ты никогда не знаешь.

— Так уж и никогда?

— Да брось ты! — фыркнул он. Он и с виду чем-то походил на старую старуху.

— Твой гость очень беспокоился!

— Его зовут Иоаким, почему ты не называешь его по имени? Он уехал домой и забрал с собой собаку, сестра не на шутку разобиделась.

— Ты уверен, что он забрал собаку? Тут какая-то бегает.

— Она что, здесь единственная? Временами мне кажется, что твой кругозор несколько сужен.

Пел черный дрозд. Пели всякие птицы. Внизу по Прогулочной аллее проехал мопед. Это запрещено.

— Такое чувство, что жизнь прожита зря, — сказала я.

— Если твоя прожита зря, то моя и подавно.

— Ты врач! Как твоя жизнь может быть прожита зря!

— Если ты недовольна, сделай с ней что-нибудь!

— Я вчера кое-что написала, смешное. Прочесть тебе?

— Нет, спасибо. Повторяю, сделай что-то со своей жизнью.

— Я не в настроении заниматься самоанализом.

— Да ты никогда не в настроении.

— Ну прямо уж.

— Заведи себе друзей! Продай дом! Переезжай!

— Подальше от тебя?

— Тебе же скучно!

— Мне никогда не скучно!

Я обернулась и поглядела на свои простыни, которые вздымал ветер. Как-то раз в сумерках я запуталась в одной из развешанных простыней, и Халланд поцеловал меня. При мысли о поцелуе Халланда голова у меня закружилась. Сколько раз он кричал мне «Иди сюда!», а я отвечала «Сейчас!».

— Ты скучная! — произнес Брандт.

— Да, — отозвалась я. — До чего же я скучная.

— Мы блуждаем в потемках и спим!

— Ну, это ты так говоришь. А впрочем, наверное, это очень разумно. По-моему, это звучит здраво и хорошо.

— Ты выяснила, кто застрелил Халланда?

Я заглянула ему в лицо: уж не насмехается ли он надо мной?

— Я вовсе не разыгрываю из себя детектива.

— И все-таки, как обстоит с Халландом?

— Что ты имеешь в виду?

— Ты не хочешь узнать, что произошло?

— С тобой? Но мне же прекрасно известно, это был Трольс. Я действительно прошу прощения.

— Я совсем не о том. Что произошло с Халландом? Кого подозревают?

— Брандт, прекрати! Это не смешно!

— Черт возьми, я спрашиваю на полном серьезе!

— Это дело полиции, я в их работу не вмешиваюсь.

Он посмотрел на меня.

— Я сказала им, что не хочу ничего знать, пока они не будут знать наверняка.

В глубине его голубых-преголубых глаз, похоже, сверкнул огонек.

Но больше он ничего у меня не выведал, я не стала ему говорить, что я думаю про разоблачения и раскрытия. Например, что я просто-напросто подвожу черту.

— Его уже предварительно допрашивали, — сказал он.

— Трольса? А почему? Он же не опасен?

Глаза Брандта.

— Он же не опасен? — повторила я.

Спускаясь под гору, я повстречала Фундера.

— Хорошо, что я тебя встретил! — сказал он, сдвинув на лоб солнечные очки. — Я только что был у Трольса в пакгаузе. Фантастический свинарник. Он же туда вселился.

— А теперь ему, очевидно, надо будет выселяться?

— Это уж точно! — ответил он, жмурясь от солнца. — Я начинаю думать, он вполне мог психануть и застрелить Халланда.

Я в этом не сомневалась, поэтому ничего не сказала.

— Однако многое не сходится.

— Что именно? — спросила я вежливо.

— Ты же не хотела, чтобы мы тебе рассказывали, пока не будем знать всего, так ведь?

— Да. Ну а почему же ты тогда сейчас со мной заговорил?

Он сдвинул очки на нос. Улыбнулся. И пошел дальше в гору.

— Когда это ты успел так загореть? — крикнула я вдогонку.

Он обернулся и, пятясь, пожал плечами и показал на солнце.

Пиа Юль (р. 1962) — одна из знаковых фигур сегодняшней датской литературы, поэтесса, драматург, член Академии литературы. В 2009 году она написала роман, и он мгновенно получил главную национальную премию и вышел на разных языках. «Убийство Халланда» — книга о любви, семье и чувстве вины, здесь детективный сюжет питает собой глубокий психологизм и размышления о долге и страсти, а высокая трагедия не исключает смешного бытописательства.

Роман «Убийство Халланда» — восхитительный пример того, чем может одарить нас литература, когда мы забываем о своей привычке искать смысл книги в первую очередь в цепочке описанных событий.

Изредка появится вдруг необыкновенная книга и поменяет законы жанра. «Имя розы» Умберто Эко превратила детектив в чтение интеллектуальное, в источник знаний. А теперь вот датчанка Пиа Юль в своем «Убийстве Халланда» пересматривает вообще все каноны детектива.

Детективный сюжет служит здесь интеллектуальному эксперименту. Читателю предлагают ответить на экзистенциальный по сути вопрос — представьте, что ваш избранник, любовь всей вашей жизни, которого вы предпочли семье и родне, убит. Будете ли вы теперь считать, что сделали в жизни правильный выбор?

«В сиянье теплых майских дней» (нем.) — из вокального цикла Роберта Шумана «Любовь поэта» на стихи Гейне. (Здесь и далее примечания переводчика.)

У датчан давно уже стало нормой обращение на «ты» — независимо от возраста, степени знакомства, социального происхождения и т. д.

Хюго Клаус (1929–2008) — бельгийский (фламандский) писатель.

Людвиг Бёдкер (1793–1874) — датский поэт. Цитируемые строки — из его стихотворения «Об утрате».

Повесть немецкой писательницы Кристы Вольф (р. 1929). Перевод заглавия Н. Федоровой.

Отправитель явно не привык обращаться на «вы» и сбивается на «ты».

Слова апостола Павла. Полностью это место из Нового Завета звучит так: «Гневаясь не согрешайте; солнце да не зайдет во гневе вашем. И не давайте места диаволу». (Посл. к Ефес., 4: 26–27).

Фридрих Глаузер (1896–1938) — швейцарский немецкоязычный писатель, работавший в жанре детектива.

Книга воспоминаний датского судебно-медицинского эксперта Пребена Гертингера (1923–1996).

«Далекие острова и иные холодные края. Путевые заметки викторианской леди» (англ.) — эссе о путешествиях на Аляску, в Канаду, Исландию, на Фарерские острова и в Норвегию американской художницы, журналистки и ботаника Элизабет Тейлор (1856–1932).

Петер Себерг (1925–1999) — датский писатель.

«Кукольный кэк-уок» (англ.) — часть сюиты для фортепьяно «Детский уголок» Клода Дебюсси, которую он посвятил своей маленькой дочке.

Ставшая хитом песня «Straighten Up and Fly Right».

Луиза Буржуа (1911–2010) — американский скульптор, живописец и график французского происхождения.

Цитата из новеллы «Шопен» датского писателя Хермана Банга (1857–1912); слова принадлежат одноименному персонажу — доктору Брандту.

Нильс Хаусгор (р. 1944) — известный датский бард.

Строчка из псалма Н. Ф. С. Грундтвига (1783–1872), датского поэта, историка и проповедника.

Италия есть страна, мы есть, вы есть, они есть… я есть, ты есть, он /она/оно есть (лат.).

Роман Агаты Кристи «The Moving Finger» выходил в России под разными названиями: «Одним пальцем», «Перст судьбы», «Движущийся палец» и «Каникулы в Лимстоке».

Эмиль Ореструп (1800–1856) — датский врач и поэт.

Перевод Е. Калашниковой.

Псалом датского писателя, поэта и драматурга Б. С. Ингемана (1789–1862), который часто поют на похоронах.

«Возвращение Мартена Герра» — французский фильм 1982 г. (режиссер Даниель Винь, в одной из главных ролей — Жерар Депардье), в основу которого положена реальная история, имевшая место во Франции XVI века.

Эдит Уортон (1862–1937) — американская писательница.

Полностью «О. П. Андерсон» — старейший шведский шнапс, названный в честь судовладельца и основателя водочного завода Олофа Петера Андерсона (1797–1876).

Тове Дитлевсен (1917–1976) — датская писательница и поэтесса.

Ингер путает Сэмюэла Беккета с Эженом Ионеско.

Ханс Петер Хансен (1879–1961) — датский историк, автор многочисленных книг по краеведению и фольклору Ютландии.

Цитата из псалма Н. Ф. С. Грундтвига.

Итальянский дижестив крепостью 40°, настоянный на множестве трав и специй.

«Черни голова на блюде» — песня из популярного в 60-е гг. датского мюзикла «Teenagerlove».

Фредерик VI (1768–1839) — последний датский король, у которого была официальная метресса — Фредерикка Даннеман. Королева, Мария фон Гессен-Кассель, по-видимому, признавала эту связь; на похоронах короля она якобы сказала метрессе: «Обе мы лишились хорошего мужа».

Вильям Блок (1845–1926) — датский писатель и театральный режиссер. В 1872 г. совершил двухмесячное путешествие по Германии, Австрии и Италии вместе с X. К. Андерсеном; во время путешествия он вел дневниковые записи, которые были изданы посмертно в 1942 г.

Метафора позаимствована из новеллы «Шопен» Хермана Банга.

Вторая часть дилогии «Опасный возраст» датской писательницы Карин Михаэлис (1872–1950).

Перевод с французского Е. Суриц.

«Красота мужа. Вымышленный опыт в 29 танго» — роман в стихах канадской поэтессы, эссеиста и переводчика Энн Карсон (р. 1950).

Рольф Э. Стенерсен (1899–1978) — норвежский финансист, писатель и коллекционер произведений искусства. Был другом и на протяжении многих лет советчиком художника Эдварда Мунка. Издал глубоко личную биографию последнего — «Эдвард Мунк. Гений крупным планом».

Здесь — внезапно вторгающиеся в сознание яркие воспоминания о прошлом.

TORK — торговая марка компании SCA Hygiene Products, специализирующейся на производстве профессиональных средств гигиены.

Торкиль Хансен (1927–1989) — датский писатель-документалист, много лет проведший во Франции.

Мой Торк (франц.).

Цитата из повести Кристы Вольф «Летний этюд» — в переводе М. Рудницкого.

Тиволи — увеселительный парк в центре Копенгагена, основанный еще в 1843 г. Среди его старейших аттракционов — Театр пантомимы. Пьеро, белый клоун, персонаж комедии масок — неизменный участник представлений, которые бесплатно разыгрываются под открытым небом. Когда после занавеса дети кричат «Пьеро, скажи что-нибудь!», он по сложившейся традиции выходит и спрашивает, хорошо ли повеселилась публика.

'Tis better to have loved and lost // Than never to have loved at all. — Уж лучше потерять, любив, //Чем вовсе не узнать любовь. — Часто цитируемые строки из поэмы «In Memoriam A. H. H.» («Памяти А. Г. Х.») Альфреда Теннисона (1809–1892).

Мэри Лэм (1764–1847) — английская писательница, сестра эссеиста, литературного критика и поэта Чарльза Лэма (1775–1834). В 1796 г. Мэри в припадке безумия зарезала свою мать. С тех пор она жила вместе с братом; по нескольку месяцев в году она вынуждена была проводить в заведении для душевнобольных и, отправляясь туда, неизменно брала с собой свою собственную смирительную рубашку.

Джон Мортимер (1923–2009) — английский драматург и сценарист. Его самый знаменитый персонаж — адвокат Гораций Рампол, защищающий отъявленных преступников в лондонском уголовном суде Олд-Бейли.

Роберт Вальзер (1878–1956) — швейцарский немецкоязычный писатель. Эпиграф — в переводе М. Рудницкого.

В романе соприсутствуют тексты двух известных датских писателей: новелла «Шопен» Хермана Банга (1857–1912) и роман «Кнэйстед» Густава Вида (1858–1914).