Перевод З. Журавской.

О новом журнале «Хорошее настроение» люди со вкусом и с понятием говорили, что это самый веселый, самый умный, самый литературный из дешевых еженедельников, какой когда-либо издавался в Англии. И Питер Хоуп, редактор и один из совладельцев его, был счастлив это слышать. Уильям Клодд, издатель и второй совладелец, не приходил в особенный восторг от этих похвал.

— Смотрите, как бы вам не переборщить по части литературности, — говорил Уильям Клодд. — Золотая середина, вот чего надо держаться.

Люди — люди со вкусом и с понятием — говорили, что «Хорошее настроение» заслуживает поддержки читающей публики больше, чем все остальные еженедельные журналы, вместе взятые. Люди со вкусом и с понятием — по крайней мере некоторые из них — шли даже дальше, они подписывались на журнал. Питер Хоуп, уносясь мыслями в будущее, предвкушал богатство и славу.

Уильям Клодд, больше озабоченный настоящим, говорил:

— Не кажется ли вам, милейший, что наше издание слишком уж первосортное, а?

— Почему вы так думаете?

— Да взять хотя бы распространение. За последний месяц мы выручили…

— Если вам все равно, нельзя ли без цифр? — попросил Питер Хоуп. — Цифры меня почему-то всегда угнетают.

— Не могу сказать, чтобы и меня они особенно радовали, — согласился Клодд.

— В свое время придет и это, — утешал его Питер Хоуп. — Надо воспитать публику, поднять ее до нашего уровня.

— Насколько я заметил, публика меньше всего склонна платить за то, чтобы ее воспитывали.

— Что же нам делать?

— А я вам скажу. Нужно взять мальчишку рассыльного.

— Разве это может способствовать распространению журнала? — удивился Питер Хоуп. — И потом, мы ведь решила первый год обходиться без рассыльного. Это только лишний расход. К чему?

— Я имею в виду не просто рассыльного, — возразил Клодд, — а юношу вроде того, с которым я вчера ехал в одном вагоне в Стрэтфорд.

— Чем же он замечателен — этот ваш юноша?

— Ничем. Он читал последний номер «Библиотеки дешевых романов». Это издание покупают по крайней мере двести тысяч человек. И он — один из них. Так он сказал мне. Покончив с книжкой, он вытащил из кармана последний выпуск «Балагура» — в розничной продаже стоит полпенни, распространение тоже имеет большое, до семидесяти тысяч. И читал его, давясь от смеха, до самого Стрэтфорда.

— Но…

— Погодите минутку. Я сейчас объясню вам. Этот юноша — представитель читающей публики. Я поговорил с ним. Ему нравятся больше всех как раз те газеты и журналы, которые имеют наибольшее распространение. Он ни разу не ошибся. А остальные — насколько они ему известны — он называет «трухой». Ему нравится то, что нравится массе. Сумейте угодить ему, — я записал его имя и адрес, он согласен поступить к нам на восемь шиллингов в неделю, — и вы угодите читателям. Не тем, что просматривают случайный номер, взяв его со стола в курительной клуба, и говорят вам, что «журнал, черт возьми, отличный», но тем, что платят за него пенни и уносят его к себе домой. Вот такие читатели нам и нужны.

Питер Хоуп, талантливый журналист и редактор с идеалами, был шокирован, возмущен. Уильям Клодд, человек деловой, без идеалов, оперировал цифрами.

— И об объявлениях надо подумать, — настаивал он. — Я, конечно, не Джордж Вашингтон,[1] но что пользы врать, когда и сам себе не веришь, не говоря уж о других? Доведите мне тираж до двадцати тысяч, и я берусь вам убедить публику, что он перевалил за сорок. Но, когда мы и до восьми не можем долезть, у меня руки связаны… совести не хватает.

— Вы давайте публике каждую неделю столбцов двенадцать вполне доброкачественного литературного материала, — вкрадчиво убеждал Клодд, — но подсластив это двадцатью четырьмя столбцами варенья. Только так и можно кормить читателей — воспитывать их незаметно для них самих. А пилюля без варенья? Да они ее и в рот не возьмут.

Клодд умел настоять на своем. Пришел день, когда в редакции «Хорошего настроения» появился Филипп — в обиходе Флип — Твитл, официально в качестве рассыльного, на самом деле, без его ведома, в качестве присяжного литературного дегустатора. Рукописи, которыми зачитывался Флип, принимались. Питер стонал, но довольствовался тем, что исправлял в них наиболее грубые грамматические ошибки: опыт решено было провести добросовестно. Шутки и анекдоты, над которыми смеялся Флип, печатались. Питер, для успокоения совести, увеличил свой взнос в кассу помощи неимущим наборщикам, но это помогло ему лишь отчасти. Стихи, вызывавшие слезы на глазах Флипа, шли в разрядку. Люди со вкусом и с понятием жаловались, что «Хорошее настроение» не оправдывает их надежд. Тираж еженедельника медленно, не неуклонно возрастал.

— Вот видите! Я вам говорил! — восклицал ликующий Клодд.

— Прискорбно думать… — начал Питер.

— Думать вообще прискорбно. Отсюда мораль — поменьше думать. Знаете, что мы сделаем? Мы с вами разбогатеем на этом журнале. И, когда у нас заведутся лишние деньги, мы, наряду с этим, будем издавать другой журнал, специально для интеллигентной публики. А пока…

Внимание Клодда привлекла пузатая черная бутылочка с ярлыком, стоявшая на письменном столе.

— Когда это принесли?

— С час тому назад.

— Для рекламы?

— Кажется.

Питер поискал на столе и нашел письмо, адресованное: «Уильяму Клодду, эскв., заведующему отделом рекламы журнала „Хорошее настроение“. Клодд разорвал конверт и пробежал письмо.

— Прием объявлений еще не кончился?

— Нет. До восьми часов.

— Отлично! Присядьте-ка и черкните об этом пару строк. Только сейчас же, не то забудете. На страничку „После обеда“.

Питер сел к столу и поставил в заголовке: „Стр. п. о.“.

— А это что, — спросил Питер, — какое-нибудь вино?

— Особый портвейн, который не ударяет в голову.

— По-вашему, это преимущество?

— Конечно. Больше можно выпить.

Питер начал писать: „…обладает всеми качествами хорошего старого портвейна, без его вредных свойств…“ Я ведь его не пробовал, Клодд.

— Это ничего. Я пробовал.

— И что же? Хорошее вино?

— Отличное. Пишите: „…восхитительное на вкус и бодрящее“. Это наверняка будут цитировать.

Питер продолжал писать: „Мы сами отведали его и нашли восхитит…“

— Клодд, ей-богу же, следовало бы и мне попробовать. Ведь я его рекомендую от своего имени.

— Да вы кончайте, а то я не успею сдать в набор. Потом возьмете бутылочку к себе домой и пейте на здоровье.

Клодд, по-видимому, очень торопился. Это только усилило подозрения Питера. Бутылка стояла тут же, под рукой. Клодд хотел было перехватить ее, но не успел.

— Вы не привыкли к таким, безалкогольным напиткам, — протестовал он. — Вы в нем не разберетесь.

— Во всяком случае, я почувствую, „восхитительное“ оно или нет, — заявил Питер, откупоривая бутылку.

— Объявление в четверть страницы и заказ на тринадцать недель. Не будьте ослом и поставьте бутылку, не то еще опрокинете.

— Я именно и хочу ее опрокинуть, — возразил Питер, сам первый смеясь своей шутке. Он налил себе полстакана и отпил глоток.

— Ну что? Нравится? — свирепо осклабился Клодд.

— Вы уверены… вы уверены, что бутылка та самая? — пролепетал Питер.

— Совершенно уверен. Выпейте еще. А то вы не распробовали.

Питер рискнул сделать еще глоток.

— Вы не думаете, что его лучше было бы рекомендовать как лекарство, — ну, например, такое, которое не мешает иметь под рукой на случай нечаянного отравления? Это бы их не устроило?

— Подите и предложите им сами. Я умываю руки. — Клодд взялся за шляпу.

— Мне жаль, мне очень жаль, — вздохнул Питер. — Но я, по совести, не могу…

Клодд злобно швырнул шляпу на стол.

— Будь она проклята, эта ваша совесть! А о кредиторах своих вы никогда не думаете? Что толку от того, что я для вас из кожи лезу, когда вы на каждом шагу связываете мне руки?

— Не благоразумнее ли было бы, — сказал Питер, — обратиться к более солидным объявителям, которым не нужны такие уловки?

— Обратиться! — фыркнул Клодд. — Вы думаете, я к ним не обращался? Ведь они, что овцы. Залучите одного — к нам придет все стадо. А пока вы этого одного, первого, не залучили, остальные и слушать вас не станут.

— Это правда, — задумчиво проговорил Питер. — Я давеча толковал с Уилкинсоном из фирмы Кингсли. Он посоветовал мне попытать счастья у Ландора. Сказал, что, если мне удастся убедить Ландора, чтобы он давал нам объявления, может быть, и он сможет уговорить своих патронов.

— А пойди вы к Ландору, он бы посоветовал вам сперва заручиться согласием Кингсли.

— Все в свое время, они придут. — Питер не терял бодрости. — Тираж наш с каждой неделей поднимается. Скоро от них отбоя не будет.

— Не грех бы им поторопиться, — проворчал Клодд. — А то пока у нас нет отбоя только от кредиторов.

— Статьи Мак-Тира обратили на себя общее внимание, — напомнил Питер. — Он обещал мне еще ряд статей.

— Джауит, вот кого бы залучить, — вздохнул Клодд. — Остальные пойдут за ним, как стадо гусей за вожаком. Нам бы только добраться до Джауита, а дальше все будет просто.

Джауит был фабрикант знаменитого „мраморного“ мыла. Уверяли, будто на рекламу он тратит четверть миллиона в год. Джауит был столпом и опорой периодической печати. Новые издания, сумевшие заручиться объявлениями о мраморном мыле, жили и процветали; новые издания, которым было отказано в этих объявлениях, хирели и гибли. Джауит — и как бы залучить его; Джауит — и какой бы найти к нему ход; это была главная тема, обсуждавшаяся на совещаниях большинства новых редакций, в том числе и редакции „Хорошего настроения“.

— Я слышала, — сказала мисс Рэмсботем, еженедельно заполнявшая последние две страницы журнала „Письмом к Клоринде“, которая вела уединенную деревенскую жизнь и которой мисс Рэмсботем, по-видимому вращавшаяся в высшем свете, рассказывала всякие новости и сплетни, всякие остроумные и неостроумные выходки своих аристократических друзей, — я слышала, — сказала мисс Рэмсботем однажды утром, когда в редакции, как всегда, зашла речь о Джауите, — что старичок неравнодушен к женским чарам.

— Я давно об этом думаю, — сказал Клодд. — Тут бы нужно сотрудницу, а не сотрудника. Уж даму-то, во всяком случае, не вышвырнут за дверь.

— Как знать, — возразил Питер. — Если эта идея привьется, такие господа начнут брать в швейцары женщин с хорошо развитой мускулатурой.

— Ну, это пока они еще додумаются… — не сдавался Клодд.

Помощница редактора насторожила ушки. Однажды — уже давно — помощница редактора ухитрилась добиться того, что не давалось ни одному из лондонских журналистов — интервью с видным иностранным политическим деятелем. Она этого не забыла — и никому не давала забыть.

— Мне кажется, я бы могла достать для вас это объявление, — сказала помощница редактора.

Редактор и издатель заговорили в один голос очень решительно и твердо.

— А почему нет? Ведь сумела же я тогда проинтервьюировать принца…

— Знаем. Слыхали, — перебил ее Клодд. — Будь я в то время твоим отцом, я бы этого не допустил.

— Как же я мог не допустить? — возразил Питер. — Ведь она мне ни слова не сказала.

— Надо было получше смотреть за ней.

— Усмотришь за ней! Вот погодите, будет у вас своя дочка — тогда узнаете.

— Когда у меня будет дочка, я сумею заставить ее слушаться.

— Ладно! Знаем мы, какие дети бывают у холостяков, — иронически усмехнулся Питер Хруп.

— Предоставьте это мне, — молила помощница редактора. — На этих же днях вы получите объявление.

— Если ты принесешь его, я брошу его в корзину, — решительно объявил Клодд.

— Вы же сами говорили, что даме это могло бы удаться.

— Даме, но не тебе.

— Почему же не мне?

— А потому.

— Но если…

— Мы увидимся в типографии в двенадцать, — бросил Клодд Питеру Хоупу и поспешно вышел.

— Вот идиотство! — возмутилась Томми.

— Мы редко сходимся, — заметил Питер Хоуп, — но в данном случае я с ним вполне согласен, добывать объявления — вовсе не женское дело.

— Но какая же разница между…

— Огромная разница.

— Вы же не знаете, что я хотела сказать.

— Я знаю, к чему ты ведешь.

— Но позвольте же мне…

— Я и так тебе слишком много позволяю. Пора мне взяться за тебя как следует.

— Я предлагаю только…

— Что бы ты ни предлагала, ты этого не сделаешь, — был решительный ответ. — Если кто придет, скажи, что я буду в половине первого.

— Мне кажется, что…

Но Питер уже ушел.

— Как это на них похоже! — жаловалась Томми. — С ними невозможно разговаривать: когда начинаешь им объяснять что-нибудь, они уходят. Меня это до того злит!

Мисс Рэмсботем смеялась:

— Бедная Томми, как они тебя угнетают!

— Как будто я маленькая! Не сумею сама уберечь себя! — Подбородок Томми задрался кверху.

— Да будет тебе, — успокаивала ее мисс Рэмсботем. — Меня так вот никто не останавливает и ничего мне не запрещает. Я бы охотно поменялась с тобою, если б могла.

— Я бы только зашла в кабинет к старику Джауиту — и через пять минут у меня было бы объявление. Уж я знаю, я умею обращаться со стариками.

— Только со стариками? — смеялась мисс Рэмсботем.

Дверь отворилась.

— Есть кто-нибудь в редакции? — осведомился Джонни Булстрод, просовывая голову в дверь.

— Как будто вы не видите, что есть, — огрызнулась Томми.

— Так уж как-то принято спрашивать, — пояснил Джонни Булстрод, более известный среди друзей под кличкой Младенец, входя и притворяя за собою дверь.

— Что вам нужно? — осведомилась помощница редактора.

— Ничего особенного, — ответил Младенец.

— Не вовремя пришли — теперь только половина двенадцатого.

— Что с вами сегодня?

— Я зла, как черт, — призналась Томми.

Детская рожица Младенца приняла сочувственно-вопросительное выражение.

— Мы страшно возмущены, — пояснила мисс Рэмсботем, — что нам не позволяют сбегать на Кэннон-стрит и выманить у старика Джауита, фабриканта мыла, объявление для нашего журнала. Мы уверены, что стоит нам только надеть нашу лучшую шляпку, и он не в состоянии будет отказать нам.

— И вовсе незачем выманивать, — сказала Томми. — Стоило бы только повидаться с ним и показать ему цифры, и он сам прибежит к нам.

— А Клодда он не примет? — спросил Младенец.

— Никого он теперь не принимает и ни в какие новые газеты не хочет давать объявлений, — ответила мисс Рэмсботем. — Это все я виновата. Я имела неосторожность пустить слух, что он не может устоять перед женским обаянием. Говорят, будто миссис Саркитт удалось выпросить у него объявление для „Фонаря“. Но, конечно, может быть, это и неправда.

— Жалко, что я не мыльный фабрикант и не имею возможности раздавать объявления, — вздохнул Младенец.

— Да, очень жалко, — согласилась помощница редактора.

— Я бы все их отдал вам, Томми.

— Мое имя — мисс Хоуп, — поправила его помощница редактора.

— Извините, пожалуйста. Но я как-то привык уж называть вас Томми.

— Я буду вам очень признательна, если вы отвыкнете от этого.

— Простите…

— С условием, чтоб это не повторялось.

Младенец постоял сперва на одной ноге, потом на другой и, видя, что ничего из этого не выходит, сказал:

— Я, собственно, просто так заглянул — узнать, не нужно ли вам чего.

— Нет, благодарствуйте.

— В таком случае, до свиданья.

— До свиданья.

Когда Младенец спускался с лестницы, детское личико его имело такое выражение, как будто его поставили в угол. Большинство членов клуба Автолика хоть по разу в день заглядывало в редакцию узнать, не нужно ли чего-нибудь Томми. Иным везло. Не далее как накануне Порсон — толстый, неуклюжий, совершенно неинтересный мужчина — был послан ею в Плэстоу справиться о здоровье мальчика из типографии, которому повредило машиной руку. Юному Александеру, писавшему такие стихи, что многие в них даже и совсем не находили смысла, было дано поручение обойти всех лондонских букинистов в поисках Мэйтлендовой „Архитектуры“. А Джонни, — с тех пор как две недели назад его попросили прогнать шарманщика, который не желал уходить, — не получал никаких поручений.

Раздумывая о горькой своей участи, Джонни свернул на Флит-стрит. Тут на него налетел мальчик с картонкой в руках.

— Извините… — мальчуган заглянул в лицо Джонни и прибавил: — мисс, — после чего, ловко увернувшись от удара, скрылся в толпе.

Младенец, обладавший детски смазливым личиком, привык к такого рода оскорблениям, но сегодня они ему особенно досаждали. Почему у него, в двадцать два года, не растут хотя бы усы? Почему в нем росту всего только пять футов и пять с половиной дюймов? Почему проклятая судьба наделила его бело-розовым цветом лица, за который товарищи по клубу дразнят его Младенцем, а уличные мальчишки пристают к нему, выпрашивая поцелуй? Почему у него голос, как флейта, более подходящий для… Внезапно у него мелькнула блестящая мысль. Джонни бросилась в глаза вывеска парикмахерской, и он поспешил зайти.

— Постричься, сэр? — осведомился парикмахер, окутывая его простыней.

— Нет, побриться.

— Извините. — Парикмахер поспешил заменить простыню полотенцем. — И часто вы бреетесь, сэр?

— Да.

— Тэк-с… Хорошая сегодня погодка.

— Очень хорошая.

От парикмахера Джонни направился к костюмеру Стинчкумбу, на Друри-Лэйн.

— Я участвую в пантомиме, — объявил ему Младенец. — Пожалуйста, подберите мне полный костюм современной молодой девушки.

— Найдется, — сказал костюмер. — У меня есть как раз то, что вам надо. Пожалуйте.

— Имейте в виду, — предупредил его Младенец, — что мне нужно все, от ботинок до шляпки включительно, — и корсет и юбки, словом, вся обмундировка.

— О, у меня здесь полное приданое. — Костюмер уже доставал вещи из холщового мешка и выкладывал их на прилавок. — Вот, прошу примерить.

Младенец удовольствовался тем, что примерил платье и ботинки.

— Словно на вас шито, — восхищался костюмер.

— Немного широко в груди.

— Это ничего. Подложите парочку полотенец — ничего не будет заметно.

— Вы не находите, что этот костюм слишком криклив?

— Криклив? Помилуйте! Он на редкость элегантен.

— Вы уверены, что тут все, что нужно?

— Будьте благонадежны. Хоть сейчас надевать.

Младенец оставил задаток. Костюмер записал его фамилию и адрес и обещал через час прислать ему вещи на дом. Младенец, вошедший во вкус этой игры, купил себе новые перчатки и сумочку и направился на Боу-стрит.

— Мне нужен дамский парик, светло-каштановый.

Парикмахер предложил ему два, на выбор. Второй, по мнению парикмахера, давал полную иллюзию.

— Он выглядит естественнее, чем ваши собственные волосы, ей-богу, сэр! — уверял парикмахер.

Парик тоже обещали прислать через час. Теперь, кажется, все. По пути домой Младенец приобрел еще дамский зонтик и вуаль.

Четверть часа спустя после ухода Джонни Булдстрода от костюмера, в тот же самый магазин зашел некий Гарри Беннет, актер и также член клуба Автолика. В магазине никого не было. Гарри Беннет постучал тростью об пол и стал дожидаться хозяина. На прилавке лежала целая куча женского платья, а сверху листок с фамилией и адресом. Гарри Беннет, от нечего делать, подошел ближе и прочел фамилию. Потом разворошил тростью кучу, разбросав по прилавку разные принадлежности дамского туалета.

— Что вы делаете! — воскликнул вошедший в эту минуту костюмер. — Это сейчас надо посылать.

— На кой черт Джонни Булстроду понадобилось это тряпье? — спросил Гарри Беннет.

— А я разве знаю. Должно быть, участвует в любительском спектакле. Это ваш приятель?

— Да. А из него выйдет прехорошенькая девушка. Интересно бы взглянуть.

— Ну что ж, попросите у него билет. Да осторожнее же — не запачкайте.

— Попрошу, — сказал Гарри Беннет и стал выбирать костюм для своей новой роли.

Парик и костюм были доставлены Джонни на квартиру не через час, а через три часа; впрочем, он другого и не ждал. На одеванье ушел почти час, но вот он, наконец, стоял перед зеркалом, совершенно преображенный. Джонни остался доволен: из зеркала платяного шкафа на него глядела высокая, красивая девушка — пожалуй, немного кричаще одетая, но бесспорно шикарная.

— Интересно знать, нужно ли сверху надеть пальто, — размышлял Джонни, в то время как солнечный луч, скользнувший в окно, осветил его изображение в зеркале. — Впрочем, пальто у меня все равно нет, так что нечего и раздумывать.

Солнечный луч погас. Джонни захватил сумочку и зонтик и осторожно приотворил дверь. В коридоре ни души. Джонни, крадучись, спустился с лестницы и на нижней площадке подождал. Из кухни в подвале доносились голоса. Чувствуя себя, словно сбежавший преступник, Джонни тихонько нажал на ручку входной двери и выглянул на улицу. Шагавший по тротуару полицейский обернулся и посмотрел на него. Джонни поспешно отскочил назад и затворил дверь. Послышались шаги: кто-то поднимался из кухни. Очутившись между двух огней и не имея времени раздумывать, Джонни выбрал более близкий путь к спасению и выскочил на улицу. Ему показалось, что вся улица на него сейчас набросится. Навстречу ему скорым шагом шла женщина. Что она ему скажет? Что он ей ответит? К удивлению Джонни, женщина прошла мимо, словно и не заметив его. Не понимая, какое чудо его спасло, он сделал несколько шагов по тротуару. Два юных клерка, обогнавших его, обернулись, но, встретив его испуганный и сердитый взгляд, видимо сконфузились и пошли своей дорогой. Джонни начинал думать, что люди менее сообразительны, чем он опасался. Приободрившись, он благополучно дошел до Холборна. Здесь было людно, но на него никто не обращал внимания.

— Извините, — сказал Джонни, наткнувшись на толстого пожилого господина.

— Это я виноват, — улыбнулся толстяк, поднимая упавшую шляпу.

— Извините, — повторил Джонни минуты две спустя, нечаянно толкнув высокую молодую даму.

— Не худо бы вам полечиться от косоглазия, — строго заметила дама.

„Что это со мной такое? — думал Джонни. — Как будто туман какой перед глазами. Ах да! Это вуаль, черт бы ее побрал“.

Джонни решил дойти до конторы Мраморного Мыла пешком. „Так, постепенно, я успею освоиться с этим дурацким костюмом, — думал он. — Надо надеяться, что старикашка будет на месте“.

Дойдя до Ньюгет-стрит, Джонни остановился и прижал руки к груди. „Странная какая-то боль, — подумал он. — Сейчас бы коньяку глотнуть, да, наверно, нельзя — народ испугаешь“.

„Все время теснит в груди, — уже с тревогой говорил себе Джонни на углу Нипсайда. — Уж не болен ли я?… Тьфу, да ведь это чертов корсет давит… Не удивляюсь, что девицы иной раз бывают так раздражительны“.

В главной конторе Мраморного Мыла Джонни приняли чрезвычайно любезно. Мистера Джауита сейчас нет, но он обещался быть к пяти часам. Не угодно ли барышне подождать, или, может быть, она зайдет попозже? Барышня решила — раз уж она здесь — лучше подождать. Вот в этом кресле барышне будет покойнее. Как прикажет барышня — закрыть окно или оставить его открытым? Не желает ли барышня посмотреть последний номер „Таймса“?

— Или „Шутника“? — предложил самый юный из клерков, за что и был моментально выпровожен за дверь.

У многих из старших клерков нашелся повод пройти через приемную. Двое даже остановились, весьма пространно обмениваясь замечаниями о погоде. Джонни начинало это нравиться. Приключение сулило ему много радостей. К тому времени, когда хлопанье дверей и беготня клерков возвестили о приходе шефа, Джанни уже с удовольствием предвкушал свидание с ним.

Оно было кратко и не вполне оправдало ожидания Джонни. Мистер Джауит очень занят — он, собственно, принимает только по утрам, но, разумеется, для дамы… Не сообщит ли мисс…

— Монтгомери.

— Не сообщит ли мисс Монтгомери мистеру Джауиту, чему он обязан удовольствием?…

Мисс Монтгомери сообщила.

Мистеру Джауиту, видимо, было и смешно и досадно.

— Право же, — сказал мистер Джауит, — это не дело. От нашего брата мужчины мы умеем себя оградить, но если нас атакуют дамы — право же, это даже недобросовестно.

Мисс Монтгомери стала просить.

— Я подумаю, — вот все, что обещал мистер Джауит. — Зайдите ко мне еще раз.

— Когда?

— Какой сегодня день? Четверг? Ну, скажем: в понедельник. — Мистер Джауит позвонил и отечески потрепал по плечу гостью. — Послушайтесь моего совета, барышня, — предоставьте дела нам, мужчинам. Вы хорошенькая девушка. Вы можете устроиться иначе — и лучше.

Вошел один из клерков. Джонни встал.

— Так, значит, в понедельник? — переспросил он.

— В четыре часа. Будьте здоровы.

Джонни ушел, несколько разочарованный, хотя в конце концов дело обошлось не так уж плохо. Как бы то ни было, придется подождать до понедельника. А теперь скорей домой, переодеться и поесть. Он кликнул извозчика.

— Квин-стрит, номер двадцать восьмой… Нет. Не так. Остановитесь на углу Квин-стрит и Линкольнс-Инн-фильдс.

— Правильно, мисс. На углу оно, понятное дело, удобнее, — сплетен меньше.

— Что такое?

— Не обижайтесь, мисс. Все мы были молоды.

На углу Квин-стрит и Линкольнс-Инн-фильдс Джонни вышел и, думая совсем о другом, машинально сунул руку туда, где он привык находить карман. Потом он опомнился.

„Да взял ли я с собой деньги?“ — соображал Джонни.

— Посмотрите в сумочке, мисс, — посоветовал извозчик.

Джонни посмотрел. Сумочка была пуста.

— Может быть, он в кармане, — вслух подумал Джонни.

Извозчик намотал вожжи на ручку кнута и расположился поудобнее.

— Где-нибудь он должен же быть, — бормотал себе под нос Джонни. — Я помню, я видел его. Простите, что заставляю вас ждать, — обратился ой к извозчику.

— Не извольте беспокоиться, мисс, — дело привычное, мы за подождание берем только по шиллингу за четверть часа.

— Надо же случиться такой глупости… — бормотал Джонни.

Двое мальчуганов и девочка с грудным ребенком на руках остановились, заинтересованные.

— Ступайте отсюда, — сказал извозчик. — Подрастете — тогда узнаете, какие бывают в жизни неприятности.

Мальчуганы отошли немного и опять остановились; к ним присоединилась неряшливо одетая женщина и еще один мальчик.

— Есть! — крикнул Джонни, не в силах удержать восторга, когда рука его, наконец, скользнула куда-то внутрь. Девочка с ребенком на руках пронзительно захохотала, сама не зная чему. Но радость Джонни мгновенно погасла — дыра оказалась не карманом. Выходило, что карман можно найти, только если снять юбку и вывернуть ее наизнанку.

И тут, когда надежды почти не оставалось, Джонни вдруг нашел его. Увы! Он был пуст, как и сумочка.

— Мне очень жаль, — обратился Джонни к извозчику, — но, по-видимому, мой кошелек остался дома.

Извозчик сказал, что это старая штука, и начал спускаться на землю. Зрители, которых набралось уже одиннадцать человек, насторожились в ожидании скандала. Впоследствии Джонни сообразил, что мог бы предложить извозчику свой зонтик: он стоил уж конечно больше восемнадцати пенсов. Но такие мысли приходят в голову задним числом. В данный же момент он видел единственное спасение в бегстве.

— Эй вы, подержите-ка кто-нибудь лошадь! — крикнул извозчик.

Дюжина рук услужливо выхватила у него вожжи, и задремавшая было кляча стала бешено порываться вперед.

— Эй! Остановите ее! — кричал извозчик.

— Упала! — в восторге заорали зрители.

— На подол себе наступила, — пояснила неряшливо одетая женщина. — В этих юбках бегать — не дай бог.

— Нет, ничего, встала! — взвизгнул юный водопроводчик и в упоении шлепнул себя по ляжке. — Ох, и здорово бежит, черт ее подери!

К счастью, площадь была безлюдна, а Джонни был мастер бегать. Высоко подобрав левой рукой юбки, верхнюю и нижнюю, он мчался через площадь со скоростью пятнадцати миль в час. Мальчишка из мясной кинулся ему наперерез, расставив руки, чтобы загородить дорогу. Мальчишку этого потом три месяца дразнили тем, как „барышня“ швырнула его наземь. К тому времени, когда Джонни добежал до Стрэнда, погоня осталась далеко позади. Джонни опустил юбки и перешел на более женственный аллюр. Через Боу-стрит и Лонг-Эйкр он благополучно добрался до Грейт-Квин-стрит и на пороге своего дома покатился со смеху. Приключения его были очень забавны, но все же он не жалел, что они пришли к концу. Даже и самые остроумные шутки могут надоесть. Джонни позвонил.

Дверь отворилась. Джонни хотел войти, но рослая костлявая женщина загородила ему дорогу.

— Вам чего? — осведомилась костлявая женщина.

— Хочу войти, — объяснил Джонни.

— А зачем это вам понадобилось?

Вопрос показался Джонни нелепым, но, поразмыслив, он сообразил. Перед ним была не миссис Пегг, его хозяйка, а, видимо, какая-то ее приятельница.

— Да вы не беспокойтесь. Я живу здесь. Просто я забыл взять с собой ключ, только и всего.

— Тут во всем доме ни одной женщины нет. И не будет, — решительно заявила костлявая женщина.

Все это было очень досадно. Джонни совершенно не предвидел таких осложнений. Он так радовался, что добрался до дому. А теперь придется объяснять… Хоть бы по крайней мере не дошло до клуба!..

— Попросите миссис Пегг выйти сюда на минутку.

— Ее дома нет.

— Как — дома нет?

— Уехала в Рамфорд, если желаете знать, — с матерью повидаться.

— В Рамфорд?

— Сказано вам: в Рамфорд, чего же еще?

— Когда… когда она вернется?

— В воскресенье вечером, к шести часам.

Джонни взглянул на костлявую женщину, представил себе, как он будет рассказывать ей истинную, неприкрашенную правду, а она не поверит ни единому его слову. И вдруг его осенило.

— Я сестра мистера Булстрода, — робко сказал Джонни. — Он ждет меня — он знает, что я приеду.

— Да ведь вы, кажется, говорили, что живете здесь.

— Я хотела сказать, что он живет здесь, — еще более четко пояснил бедный Джонни, — во втором этаже, вы же знаете.

— Знаю. Есть такой. Но только его сейчас дома нету.

— Дома нету?

— Ушел — еще в три часа.

— Я пройду в его комнату и подожду его.

— Никуда вы не пройдете.

На минуту у Джонни мелькнула мысль отшвырнуть ее и силой войти, но вид у костлявой женщины был грозный и решительный. Выйдет скандал — чего доброго, пошлют за полицией. Джонни часто хотелось увидать свое имя в печати, но сейчас он такого желания почему-то не испытывал.

— Пожалуйста, впустите меня, — взмолился Джонни. — Мне больше некуда идти.

— А вы погуляйте — проветритесь. Он, наверное, скоро вернется.

— Но дело в том, что…

Костлявая женщина захлопнула дверь.

У подъезда ресторана на Веллингтон-стрит, откуда доносились всякие вкусные запахи, Джонни остановился, чтобы собраться с мыслями.

— О черт! Куда же это я девал свой зонтик? Я… нет, нет! Должно быть, я обронил его, когда этот осел хотел меня задержать. Ну и везет же мне, ей-богу!

У следующего ресторана, на Стрэнде, Джонни опять остановился.

— Как же мне дожить до воскресенья вечером? Где я буду ночевать? Дать телеграмму домой? Черт побери, ведь мне же не на что даже телеграмму послать. Вот потеха, честное слово!.. — Сам того не замечая, Джонни стал говорить вслух. — О, поди ты к…

Последние слова Джонни обращены были к долговязому рассыльному, вздумавшему было выразить ему сочувствие.

— Вот так здорово! — изумилась проходившая мимо цветочница. — А небось корчит из себя благородную!

Торговец, продававший пуговицы и запонки с ларька на углу, вздохнул:

— Нынче все благородные…

Мысль, сперва неясная, потом все более и более отчетливая, увлекала Джонни по направлению к Бедфорд-стрит. „Почему бы и нет? — говорил себе Джонни. — Пока еще ни у кого не явилось подозрения. Почему именно они должны догадаться? Если они узнают меня, они меня задразнят насмерть — но почему непременно они должны узнать? А что-нибудь предпринять необходимо“.

Он быстро пошел дальше. У подъезда клуба Автолика он минутку помедлил, потом набрался храбрости и толкнул входную дверь.

— Мистер Херринг — мистер Джек Херринг здесь?

— Вы найдете его в курительной, мистер Булстрод, — ответил старик швейцар, не поднимая глаз от вечерней газеты.

— Будьте добры, попросите его на минутку выйти сюда.

Старый Гослин поднял голову, снял очки, протер их и опять надел на нос.

— Скажите, пожалуйста, что его спрашивает мисс Булстрод — сестра мистера Булстрода.

Когда старый Гослин заглянул в курительную, там шел серьезный спор о Гамлете — был он помешан или только притворялся.

— Мистер Херринг, вас спрашивает дама.

— Кто меня спрашивает?

— Дама, сэр. Мисс Булстрод, сестра мистера Булстрода. Она дожидается внизу.

— Я даже не знал, что у него есть сестра, — сказал Джек Херринг, вставая с места.

— Погодите минутку, — сказал Гарри Беннет, — затворите-ка дверь. Не уходите. — Швейцар притворил дверь и вернулся обратно. — Дама в сиреневом платье с кружевным воротничком и тремя воланами на юбке?

— Точно так, мистер Беннет.

— Это он сам — Младенец.

Вопрос о помешательстве Гамлета был мгновенно забыт.

— Я нынче утром заходил к Стинчкумбу, — объяснил Гарри Беннет, — и видел на прилавке полный женский костюм, который собирались отправить Джонни на квартиру. Платье — то самое. Это он вздумал подшутить над нами.

Члены клуба переглянулись.

— Я вижу здесь большие возможности, если только взяться за дело умеючи, — помолчав, заметил Шотландец.

— Правильно, — поддержал его Джек Херринг. — Подождите меня здесь, — жаль будет, если мы испортим дело.

Через десять минут Джек вернулся и шепотом стал рассказывать.

— Необычайно грустная история: бедная девушка сегодня приехала из Дербишира повидаться с братом, не застала его дома, — оказывается, он ушел в три часа, и она боится, не случилось ли с ним чего-нибудь! Хозяйка уехала в Рамфорд, к матери, и оставила вместо себя какую-то старую каргу, которая не пускает бедняжку в комнату брата подождать его.

— Как это печально, когда невинное, беспомощное существо попадает в беду! — вздохнул Сомервилль, по прозвищу Адвокат-без-практики.

— Это еще не самое худшее, — продолжал Джек. — Бедную девочку обокрали, даже зонтик стащили, и она сидит без гроша: не обедала и не знает, где бы ей переночевать.

— Ну, это он уж того, переборщил, — заметил Порсон.

— Мне кажется, я понимаю, — сказал Адвокат-без-практики. — Случилось вот что. Он решил потешиться над нами, нарядился барышней и вышел из дому, не захватив с собой ни денег, ни ключа от входной двери. Хозяйка, может быть, действительно уехала в Рамфорд, а если даже не уехала, все-таки ему пришлось бы звонить, объясняться. Чего же он просит — соверен взаймы?

— Даже два.

— Ага, это он хочет купить себе костюм. Не давай ему, Джек. Наш долг — показать ему все безрассудство таких нелепых эскапад.

— Ну, покормить его обедом все же следовало бы, — вставил словечко добрый толстяк Порсон.

— Я предлагаю вот что, — усмехнулся Джек. — Давайте, сведем его к миссис Постуисл. Она мне до известной степени обязана — это я устроил в ее лавочке почтовую контору. Препоручим его ее материнским заботам, — пусть там переночует, а завтра мы начнем его „развлекать“, и вы увидите: ему первому надоест эта шутка.

План понравился, — семеро членов клуба Автолика пошли проводить „мисс Булстрод“ до ее новой квартиры, и все завидовали Джеку Херрингу, удостоившемуся чести нести ее сумочку. Все семеро дали понять „мисс Булстрод“, что они душою рады услужить ей, хотя бы из дружеского расположения к ее брату — „удивительно милый мальчик! Правда, умом не блещет, ну да это ведь не его вина“. Однако „мисс Булстрод“ особой признательности, по-видимому, не чувствовала. Она твердила свое — может, кто-нибудь даст ей взаймы два соверена, тогда она никому больше не доставит хлопот. Но на это они, в ее же интересах, не соглашались. Джек напомнил ей, что ведь один раз ее уже обокрали. Лондон — город опасный для молодых и неопытных. Гораздо лучше, если они будут оберегать ее и заботиться о ней — много ли девушке надо? Очень неприятно отказывать даме в таком пустяке, но благополучие сестры их дорогого товарища превыше всего. „Мисс Булстрод“ сокрушалась, что отнимает у них столько времени. Джек Херринг возражал, что ни один порядочный англичанин не пожалеет о времени, потраченном на то, чтобы выручить из беды прелестную девушку.

Прибыв на место, Джек Херринг отозвал миссис Постуисл в сторонку.

— Это сестра одного нашего хорошего знакомого, — сообщил Джек Херринг.

— Красивая девушка, — одобрила миссис Постуисл.

— Я утром опять зайду. А пока что вы не спускайте ее с глаз и, главное, не давайте ей денег взаймы.

— Понятно, — сказала миссис Постуисл.

„Мисс Булстрод“ отлично поужинала холодной бараниной и бутылкою пива, откинулась на спинку стула, заложила ногу на ногу и, глядя в потолок, мечтательно заметила:

— Интересно знать, какой вкус в папироске. Мне часто хотелось попробовать.

— Прескверный вкус, особенно если кто не привык, — ответила миссис Постуисл, сидевшая тут же, с вязаньем в руках.

— А я слыхала, что некоторые девушки курят.

— Ну, это что уж за девушки!

— Я знала одну очень милую девушку, — продолжала „мисс Булстрод“, — которая всегда выкуривала папироску после ужина. Она говорила, что это успокоительно действует на нервы.

— Будь она на моем попечении, она бы этого не говорила, — заметила миссис Постуисл.

„Мисс Булстрод“ беспокойно заерзала на своем стуле.

— Знаете, что? Я не прочь прогуляться перед сном, — сказала она.

Миссис Постуисл отложила вязанье.

— Ну что ж, пойдемте.

— Зачем же вам беспокоиться? Вы, наверно, устали.

— Ничуть. Мне тоже будет полезно подышать свежим воздухом.

В некоторых отношениях миссис Постуисл оказалась весьма удобной спутницей. Она не задавала вопросов, а только отвечала, когда ее спрашивали, что в этот вечер бывало не часто. Через полчаса „мисс Булстрод“ сказала, что у нее разболелась голова и, пожалуй, ей лучше вернуться домой и лечь спать. Миссис Постуисл тоже нашла, что это будет самое благоразумное.

— Да уж, конечно, лучше, чем без дела шататься по улицам, — проворчал Джонни, притворяя за собой дверь своей спальни. — Завтра я должен добыть себе папирос, хотя бы для этого пришлось обокрасть ее кассу. Это что же такое? — Джонни на цыпочках подкрался к двери. — Черт побери! Заперла!

Джонни сел на кровать и принялся обдумывать свое положение. „Я, кажется, никогда не выпутаюсь из этой истории!.. — Он расшнуровал корсет. — Слава тебе господи! — прошептал он благочестиво, любуясь тем, как тело его постепенно принимает нормальные очертания. — Но, кажется, я успею привыкнуть к нему раньше, чем мне удастся от него избавиться“.

Ночью ему снились самые нелепые сны.

Весь следующий день — пятницу — Джонни оставался „мисс Булстрод“, надеясь, вопреки рассудку, что ему удастся вернуть себе свободу, ни в чем не сознавшись. Весь клуб Автолика, по-видимому, влюбился в него.

„Мне казалось, что я сам слабоват по части женского пола, — размышлял Джонни. — Но эти идиоты! Можно подумать, будто они никогда не видали женщины!“

Они являлись поодиночке и небольшими группами и изъявляли свои чувства. Даже миссис Постуисл, привыкшая все принимать спокойно и без рассуждений, на этот раз сказала Джеку Херрингу:

— Когда это вам надоест, вы меня предупредите.

— Как только мы разыщем ее брата, разумеется, мы тотчас же свезем ее к нему.

— А вы бы поискали его там, где его можно найти.

— Что вы хотите сказать? — удивился Джек.

— А ничего — то, что сказала.

Джек посмотрел на миссис Постуисл. Но лицо у нее было не из выразительных.

— Ну что — как у вас идет дело с почтовой конторой? — осведомился Джек.

— Почтовая контора для меня — большое подспорье, и я не забыла, что обязана этим вам.

— Полноте, я не к тому.

Они приносили подарки — недорогие, больше так, для памяти или в знак уважения: конфеты, букетики, флаконы духов: Сомервиллю „мисс Булстрод“ намекнула, что, если он действительно хочет доставить ей удовольствие, а не просто „заливает“ — за это жаргонное словечко она извинилась, выразив опасение, что позаимствовала его у брата, — то пусть бы он принес ей коробку папирос Мессани № 2. Сомервилль огорчился. Он, может быть, отстал от века, но… „Мисс Булстрод“ оборвала его на полуслове, подтвердив, что так оно и есть, а потом надулась и замолчала.

Юную гостью водили в Музей восковых фигур. Водили на самый верх Монумента. Водили в Тауэр. Вечером ее повели в Политехникум смотреть „Духа Питера“.

— Вот этим так весело, — говорили с изумлением и завистью другие туристы.

— Ну, барышне-то не видно, чтобы было очень весело, — возражали более наблюдательные.

— Да, она у них какая-то угрюмая, — соглашались дамы.

Стойкость, с какою „мисс Булстрод“ переносила таинственное исчезновение своего брата, повергала ее поклонников в изумление и восторг.

— Может, телеграфировать вашим родным в Дербишир? — предлагал Джек Херринг.

— Ради бога, не надо! — горячо протестовала „мисс Булстрод“, — они страшно перепугаются. Самое лучшее будет, если вы одолжите мне два соверена и дадите мне возможность вернуться домой.

— Ах нет, что вы! Вас, чего доброго, опять ограбят. Я поеду провожать вас.

Но „мисс Булстрод“ уже передумала:

— Может быть, Джонни завтра вернется. Он, вероятно, поехал погостить к кому-нибудь из знакомых.

— Ему не следовало этого делать, раз он знал, что вы приедете.

— Ну уж он всегда такой…

— Если б у меня была молодая и красивая сестренка…

— Ах, как вы мне надоели! Поговорим о чем-нибудь другом.

Джек Херринг, в особенности, выводил из терпения Джонни. Он, видимо, с первого взгляда был покорен красотой „мисс Булстрод“, и в начале это даже забавляло Джонни. В уединении своей девичьей светелки Джонни теперь горько корил себя за то, что своим кокетством поощрял ухаживания Джека. От восхищения Херринг быстро перешел к влюбленности и теперь смотрел совсем идиотом. Настолько, что, не будь Джонни так поглощен своими заботами, это могло бы показаться ему подозрительным. Но после всего случившегося он ничему уже не удивлялся. „Слава богу, — говорил он себе, гася свечу, — эта миссис Постуисл, кажется, надежная женщина“.

В тот самый момент, когда Джонни склонил на подушку усталую голову, его товарищи в клубе обсуждали план развлечений на завтрашний день.

— Я думаю, — говорил Джек Херринг, — самое лучшее будет утречком свести ее в Хрустальный дворец. Утром там никого не бывает.

— А днем в Гринвичский госпиталь, — посоветовал Сомервилль.

— А вечером послушать негритянский оркестр, — предложил Порсон.

— Вряд ли это удобно для молодой девицы, — усомнился Джек. — Они иной раз отпускают такие шуточки…

— Мистер Брэндрем завтра вечером читает „Юлия Цезаря“, — сообщил Шотландец ко всеобщему сведению.

— О чем это вы совещаетесь? — спросил только что вошедший Александер-Поэт.

— О том, куда бы повести завтра вечером мисс Булстрод.

— Мисс Булстрод? — не без удивления переспросил Поэт. — Вы говорите о сестре Джонни?

— Вот именно. А ты откуда знаешь? Ведь ты же был в Йоркшире.

— Вчера вернулся. И ехал с нею вместе.

— Ехал с нею вместе?

— Да, от Мэтлок-Бата. Да что с вами со всеми? У вас такой вид…

— Присядь, — пригласил его Адвокат-без-практики. — Давайте обсудим все спокойно.

Александер, заинтересованный, сел.

— Ты говоришь, что вчера приехал в Лондон с мисс Булстрод. Ты уверен, что это была мисс Булстрод?

— Уверен? Да я ее с детства знаю.

— Когда ты приехал в Лондон?

— В половине четвертого.

— И что же с нею сталось? Куда она должна была ехать с вокзала?

— А я не спросил ее. Видел только, как она садилась в кэб. Я торопился и… что это такое с Херрингом?

Херринг вскочил и, схватившись за голову, быстро шагал из угла в угол.

— Не обращай внимания. Мисс Булстрод — ей сколько лет?

— Восемнадцать — нет, уже девятнадцать исполнилось.

— Она такая высокая, красивая?

— Да. А что, с ней что-нибудь случилось?

— Ничего. С нею-то ровно ничего не случилось. Весело проводит время, и только.

Поэт был рад это слышать.

— Час тому назад, — начал Джек Херринг, все еще сжимая голову руками, как бы для того, чтоб удостовериться, что она на месте, — час тому назад я спросил ее, может ли она когда-нибудь полюбить меня. Как вы думаете, можно рассматривать это как предложение руки и сердца?

Все члены клуба сошлись на том, что это равносильно предложению.

— Но позвольте. Почему же? Я просто так спросил, без всякой цели.

Члены клуба в один голос заявили, что это увертка, недостойная джентльмена.

Времени терять было нельзя. Джек Херринг тут же сел писать письмо мисс Булстрод.

— Но я не понимаю… — начал Поэт.

— Господа, да уведите его куда-нибудь и объясните ему! — простонал Джек Херринг. — Я не в состоянии думать, когда кругом такой шум.

— Но почему же Беннет?… — прошептал Порсон.

— А где Беннет? — крикнуло сразу несколько голосов.

Беннета со вчерашнего дня не видали.

Письмо Джека „мисс Булстрод“ получила на другое утро, за завтраком. Прочитав его, „мисс Булстрод“ встала и попросила миссис Постуисл дать ей взаймы полкроны

— Мистер Херринг наказывал мне ни под каким видом не давать вам денег, — сказала миссис Постуисл.

„Мисс Булстрод“ протянула ей письмо.

— Прочтите это, и вы, может быть, согласитесь со мной, что ваш Херринг осел.

Миссис Постуисл прочла письмо и принесла полкроны.

— Я бы вам советовала первым делом побриться — конечно, если вам не надоело валять дурака.

„Мисс Булстрод“ сделала большие глаза. Миссис Постуисл преспокойно продолжала завтракать.

— Не говорите им! — умолял Джонни. — По крайней мере сейчас не говорите.

— И не подумаю. Мне-то какое дело.

Двадцать минут спустя настоящая мисс Булстрод, гостившая у своей тетки в Кенсингтоне, изумлялась, читая наскоро набросанную записку, которую доставил ей в конверте рассыльный: „Мне нужно поговорить с тобой — наедине. Не кричи, когда увидишь меня. Ничего особенного не случилось. Объясню в двух словах. Любящий тебя брат Джонни“.

Двух слов оказалось мало, но в конце концов Младенец все объяснил.

— Долго ты еще будешь смеяться? — спросил он.

— Но ты такой уморительный в этом наряде, — оправдывалась сестра.

— Они этого не находили. Я их здорово провел. Держу пари, что за тобой никогда так не ухаживали.

— А ты уверен, что провел их?

— Приходи в клуб сегодня вечером в восемь часов и увидишь. Может быть, потом я сведу тебя в театр — если ты будешь умницей.

Сам Младенец явился в клуб около восьми часов. Его встретили очень сдержанно.

— Мы уж хотели разыскивать тебя через полицию, — сухо заметил Сомервилль.

— Меня вызвали неожиданно — по очень важному делу. Страшно признателен вам, господа, за все, что вы сделали для моей сестры. Она только что рассказала мне.

— Ну полно, стоит ли об этом говорить?

— Нет, правда, я вам страшно благодарен. Не знаю, что бы она делала без вас.

Члены клуба наперебой уверяли, что это сущие пустяки. Их скромность и упорное нежелание вспоминать о своих добрых делах были прямо трогательны. Они все время старались перевести разговор на другую тему.

— Особенно восторженно она отзывалась о тебе, Джек, — упорствовал Младенец. — Я никогда не слыхал, чтоб она кем-либо так восхищалась.

— Ты же понимаешь, голубчик, что для твоей сестры… все, что я был в силах…

— Знаю, знаю; я всегда чувствовал, что ты меня любишь.

— Ну полно же, будет об этом! — умолял Джек Херринг.

— Только вот письма твоего сегодняшнего она как-то не поняла, — продолжал Младенец, игнорируя просьбу Джека. — Она боится, что ты счел ее неблагодарной.

— Видишь ли, — принялся объяснять Джек Херринг, — я опасался, что две-три моих фразы она могла истолковать неправильно. И я написал ей, что бывают дни, когда я как будто не в себе — сам не знаю, что делаю.

— Это неудобно, — заметил Младенец.

— Очень. Вот и вчера был один из таких дней.

— Сестра мне говорила, что ты был очень добр к ней. Сначала ей показалось не очень любезным с твоей стороны, что ты не хотел одолжить ей немного денег. Но, когда я объяснил ей…

— Конечно, это было глупо, — поспешил согласиться Джек. — Теперь я это вижу. Я сам нынче утром пошел объясниться с ней. Но ее уже не было, а миссис Постуисл советовала мне лучше и не объясняться. Я так ругаю себя…

— Голубчик, за что же ты ругаешь себя? Ты поступил благородно. Она нарочно хотела сегодня зайти в клуб, чтобы поблагодарить тебя.

— Ни к чему это, — сказал Джек Херринг.

— Вздор! — сказал Младенец.

— Нет, право. Ты извини меня: но все-таки я лучше не выйду к ней. Лучше мне с ней не встречаться.

— Да она уже здесь, — возразил Младенец, беря из рук швейцара визитную карточку. — Ей это покажется странным.

— Нет, право, я лучше не пойду, — жалобно повторил Джек.

— Это невежливо, — заметил Сомервилль.

— Иди сам.

— Меня она не желает видеть.

— Как не желает? — возразил Младенец. — Я забыл сказать, что она обоих вас желает видеть.

— Если я ее увижу, — сказал Джек, — я скажу ей всю правду.

— А знаешь — я думаю, это будет проще всего, — решил Сомервилль.

Мисс Булстрод сидела в вестибюле; и Джек и Сомервилль нашли, что ее теперешнее, более скромное платье гораздо больше ей к лицу.

— Вот они, — торжественно возвестил Джонни. — Вот Джек Херринг, а вот и Сомервилль. Представь себе, я едва убедил их выйти повидаться с тобой. Милый старый Джек, он так застенчив.

Мисс Булстрод поднялась с кресла и сказала, что не знает, как благодарить их за всю их доброту к ней. Мисс Булстрод, по-видимому, была очень растрогана; голос ее дрожал от волнения.

— Первым делом, мисс Булстрод, — начал Джек Херринг, — мы считаем необходимым признаться вам, что все это время мы принимали вас за вашего брата, переодетого в женское платье.

— А-а! — воскликнул Младенец. — Так вот в чем дело? Если б я только знал… — Он запнулся и горько пожалел о своих словах.

Сомервилль схватил его за плечи и поставил рядом с сестрой под газовым рожком.

— Ах ты… негодник! — сказал Сомервилль, — Да ведь это все-таки был ты.

Младенец, видя что игра проиграна, и утешаясь тем, что не он один одурачен, сознался во всем.

В тот вечер — и не только в тот вечер — Джек Херринг и Сомервилль были с Джонни и его сестрою в театре. Мисс Булстрод нашла Джека Херринга „очень милым“ и сказала об этом брату. Но Сомервилль, Адвокат-без-практики, понравился ей еще больше и впоследствии, когда Сомервилль, уже утративший право на свое прозвище, подверг ее допросу, призналась ему в этом сама.

Но все это не имеет отношения к нашей истории. Кончается она тем, что в условленный день, в понедельник, мисс Булстрод явилась под видом „мисс Монтгомери“ к Джауиту и заручилась для последней страницы „Хорошего настроения“ объявлением о мраморном мыле на шесть месяцев, по двадцати пяти фунтов стерлингов в неделю.