Паче всех достойных державных мужей Государи Российские завсегда почитали и будут почитать главных героев, даже худородных. И во всякой иной книжице – иных же. Предивно сие!

Царь и Великий князь всея Руси Иоанн Васильевич пировал в своей гриднице высокой. Он приветственно помахал шапкой Мономаха вошедшему Митьке. Сопровождаемый стольником, тот чинно прошествовал вдоль длинной вереницы столов.

- А это кто таков? – доносился до него любопытный шепот.

- Митька, царский стремянной!

- Да ну?! Неужто сам?!

- А стольник-то мне стольник должон с запрошлого лета, - гли, сколь постну харю творит!..

Пальцем, унизанным полудюжиной перстней, Иоанн указал своему стремянному место супротив себя.

- А почто это на тебе две шубы зараз, надежа-государь? – удивился Митька. – Инда взопреешь, яко озимые…

- Как это почто? – удивился в свою очередь надежа-государь. - А ежели мне вдруг вздумается пожаловать тя шубой со свово плеча – нешто мне голу оставаться?

Он огляделся и оглушительно захохотал.

Сидевший поодаль на возвышении седоватый, подслеповатый и глуховатый гусляр встрепенулся и ударил по струнам. На него зашикали.

- Так что ты, княже, рек о людях ратных? – вернулся к прерванному разговору царь, поворотясь вправо.

- Аз рекох сице: «Инии форозе, воспад на фарь, мнят ся стратигами».

Государь покривился:

- Уразуметь тебя, княже… Ровно ты «Слово о полку Игореве» под столом держишь, да глазом туда косишь. Мне от таких речей кефалгию обретать - монастырских книжников хватает. Так ли, отец архимандрит?

Длиннобородый старец в клобуке неодобрительно завозился и воздел сухой узловатый перст:

- Рече Господь: От словес бо своих оправдишися, и от словес своих осудишися!

Царь фыркнул и что-то пробормотал себе под нос. Митьке показалось, что это было: «Паки-паки, иже херувимы».

- Правда твоя, великий Государь! – подал голос кто-то из лизоблюдов. – То ли дело кого из Алексеевых послушать: и складно-то так, и разумно, и научительно!

- А то! А то! – по-скоморошьи поддакнул Иоанн. – У них даже и женки, и дворня, и смерды тако же и складно, и разумно, и научительно речь ведут! Закрой глаза – и не поймешь: то ли боярин думный говорит, то ли холоп его! А ты что скажешь, мой наперсник?

Митька обиделся:

- Мню, наперсник – то сбруя така, что бабы на свои перси, сиречь титьки надевают, у немцев голштинских бюстхальтером зовется… Верою и правдою тебе, великий государь, а ты верного слугу свово такими словами поносными!

Царь вскинул кверху острую бородку и опять громогласно захохотал.

Подслеповатый и глуховатый гусляр приосанился на своем насесте и ударил по струнам. В него бросили обглоданной курьей ногой.

- Иные же и вовсе не как русские люди говорят, - продолжил Иоанн, - а ровно иноземцы, в языке нашем преуспевшие.

- А любой язык иноземный – это тот же наш русский, токмо исковерканный, - подхватил Митька, - ты приметь, великий государь, как немец завсегда говорит: « Я прифетстфофаль фаш тсарский феличестфф!», «Русский Ваньюшька, сдафайся!» Хоть все книги перечитай, а нигде и никогда иноземец по-своему не бает. Даже с соплеменниками. Мнится мне, что весь язык ихний – то: «зэр гут», «руссише швайн» и «дас ист фантастишь», что они час от часу вворачивают.

Тем временем двери в дальнем конце растворились и стольник ввел в гридницу двух чуваков в прикольных прикидах, со странными фиговинами на головах и штуковинами в руках. Пацаны, как положено, подрулили к царю, выразили уважение, все дела, и начали солидный базар. Из-за своей средневековой отсталости царь никак не мог врубиться, что эффективный менеджмент – это реальные бабки.

Митьке стало жаль своего государя. Он подмигнул Иоанну и заорал:

- Музыку-у-у!!!

Гусляр вскинул голову и ударил по струнам:

- Поговори хоть ты со мной,

Подруга семиструнная-а-а!..