<p>Александр Александрович Щелоков</p> <p>Вкус смерти</p>

Машина летела по шоссе легко и напористо. Положив руки на руль, лейтенант Сергей Доронин вполголоса напевал нечто собственное, веселое. Временами в такт мелодии он резко нажимал на педаль акселератора, двигатель мгновенно схватывал посыл, и машина буквально вырывалась из-под ноги, бешено устремляясь вперед. Разогнавшись, Сергей сбрасывал газ, и «жигуленок» еще долго летел по инерции, не теряя наката. На ровных участках Сергей легко покачивал обод руля, и машина, словно послушная партнерша в танце, повторяла его движения.

С утра Сергей пребывал в состоянии радостном и беззаботном: в его руках впервые в жизни оказалась собственная, новенькая машина — «жигуль»-восьмерка, такая послушная, такая блестящая, вся пахнущая свежим пластиком, лаком, резиной.

Шоссе, недавно покрытое асфальтом, черной лентой лилось с увала на увал, по прямой пересекая редколесье. По обе стороны дороги стояли отливавшие позолотой сосны, высокие, звонкие. Ветерок, дувший с реки, посвистывал в их кронах, заполняя все вокруг терпким запахом разогретой хвои.

Машина шла легко и напористо. Жизнь на много лет и километров вперед казалась Сергею прекрасной и светлой.

У бетонного километрового столба Сергей слегка притормозил. Крутанув руль, повернул направо. Осторожно провел машину через кювет и по едва различимой колее, по подушке из мягкой хвои, по пологому травянистому спуску съехал к тихой полноводной реке. Берег был чист и пустынен. В этом месте только по выходным дням появлялись горожане и заполняли пляж шумными семьями. В будни река отдыхала.

Заглушив двигатель, Сергей вышел из машины и первым делом разулся. Потоптался на месте, давая возможность ступням привыкнуть к колючей подстилке. Снял форму, аккуратно сложил ее на переднем сиденье. Потом с разбегу, расплескивая каскады брызг, ворвался в холодную воду. Фыркая и махая руками, выскочил на берег, побежал по песку на косогор, к лесу. Молодая сила рвалась наружу, требовала выхода.

Он побежал по мягкой тропинке, усыпанной хвоей, чувствуя в каждой клеточке тренированного, крепкого тела легкость и силу.

Неожиданно в стороне от стежки за негустыми кустами орешника Сергей увидел людей. Несколько человек занимались каким-то делом. Сергей свернул с тропы и теперь уже осторожным неустойчивым шагом, боясь поколоть ступни, двинулся к людям. Он разглядел, что двое из них орудуют лопатами, а третий, сунув руки в карманы брюк, наблюдает, стоя чуть в отдалении.

Что понадобилось землекопам в лесу, зачем они роют яму — это меньше всего интересовало Сергея. Ему просто хотелось хоть с кем-то разделить хорошее настроение, поделиться радостью, улыбнуться кому-то, получить улыбку в ответ, переброситься парой пустых, ничего не значащих слов. В тот момент он был добр и расположен к людям. Он знал — попроси его незнакомцы, и он с охотой отвезет их хоть в город, хоть куда-то подальше, поскольку сейчас для него проехать лишних десять-пятнадцать километров всего лишь удовольствие. Труд ли крылатому летать, если полет доставляет радость?

— Салют! — Сергей вскинул руку, приветствуя незнакомцев.

Те молча оторвались от дела, удивленно и сумрачно уставились на человека в плавках.

— Привет, мужики! — повторил Сергей, думая, что его не расслышали.

В это время некто, чьего приближения он не заметил, вышагнул из-за куста и оказался за спиной лейтенанта. Его нож, острый и узкий, направленный сильной рукой под левую лопатку, безошибочно нашел сердце. Лейтенант Сергей Доронин умер, не осознав своей смерти, не утратив радостного настроения, в котором жил весь последний, самый короткий в своей биографии день. И лишь в минуту, когда его безжизненное тело упало на землю, доброжелательная улыбка сошла с лица и губы исказила гримаса боли.

ШИФРОТЕЛЕГРАММА

Особо срочно.

Совершенно секретно. Серия К.

Янтарь. Начальнику отдела военной контрразведки полковнику Кузнецову В. П. 14 мая в 11.20 местного времени в районе дикого пляжа на реке Светлая отдыхающим рабочим судоремонтного завода «Пролетарий» Акимовым Н. Г. обнаружена автомашина «жигули» госномер И28-14 ПС, принадлежавшая лейтенанту Доронину Сергею Васильевичу, который должен был вернуться из отпуска в свой полк 12 мая. В машине найдены комплект офицерского обмундирования, обувь и документы. Розыск тела, по предположению, утонувшего в реке, проведен на протяжении восьми километров от места обнаружения автомашины до плотины колхоза «Радостный». Положительных результатов поиск не дал. На следующий день, 15 мая, в глубине леса лесник Конобеев Р. А. с собакой обнаружил труп лейтенанта Доронина С. В., заваленный ветками орешника.

Учитывая принадлежность погибшего офицера к штабу ракетной дивизии стратегического назначения (воинская часть 74398), по режиму отнесенной к оборонным объектам особой важности и высшей секретности, для проведения оперативно-розыскных мероприятий просим направить в гарнизон опытного следователя-криминалиста.

Подписал майор Шарков.

Топаз.

ТЕЛЕГРАММА

СРОЧНАЯ. П/О СОСНЫ. В/Ч 74398 С. ШАРКОВУ А. Т.

ВСТРЕЧАЙ БРАТА. РЕЙС 375. ОТЕЦ.

Шарков узнал «брата» без особого труда. От самолета, небрежно помахивая черным, изрядно потертым кейсом, к домику аэропорта местных линий шагал однокашник Шаркова по высшей школе госбезопасности — Коля, а теперь уже полковник Николай Ильич Прасол. В годы учебы он числился курсантом среднего уровня — никогда не вырывался вперед, хотя, правда, ни от кого резко не отставал. Зато в первый же год самостоятельной работы сумел зарекомендовать себя проницательным аналитиком, который способен раскручивать туго замотанные клубки, казалось бы, неразрешимых дел. Пожилой начальник отдела, пробивший руководящую должность силой чугунного зада, чтобы раз и навсегда указать место высокообразованному юнцу, подкинул Прасолу два «глухаря» — нераскрытые дела, камнем висевшие на отделе из-за их заведомой безнадежности.

Прасол, ничего не знавший о намерениях шефа, взялся за работу всерьез, вытряс из собранных досье все возможное, составил программу, ввел исходные данные в машину и в итоге собрал воедино недостающие звенья в таких же «глухарях», висевших на соседних отделах. В результате операции ему удалось распутать сразу пять дел, в течение нескольких лет остававшихся неразрешимой загадкой для контрразведки. Они вывели на крупного резидента, о существовании которого до тех пор никто не догадывался. Прасола затребовала Москва, и он, как стали считать однокашники, «вознесся».

Товарищи, отдавая дань традициям, потискали друг друга в объятиях.

— Как долетели, Николай Ильич? — Шарков начал разговор с вопроса, который обычно задают всем, приезжающим издалека.

Прасол удивленно вскинул брови.

— С каких это пор мы на «вы»?

Шарков смущенно замялся. Ответил, стараясь не глядеть Прасолу в глаза.

— Все же вы полковник… А я вот застрял в майорах…

— Кончай, Андрей! — оборвал его Прасол с явным раздражением. — По русской военной традиции однокашники — будь один генерал, другой — капитан — во всех случаях обращаются друг к другу на «ты».

— Как бы не так! — горячо возразил Шарков. — Был я в Москве, в главке. Встретил в коридоре Володю Макеева. В порыве радости раскрыл хлебало: «Володя!» Как-никак четыре года за одной партой. А он меня цап за локоть и втянул в кабинет: «Извините, майор Шарков, но прошу вас обращаться ко мне на «вы». Я себя почувствовал так, словно лягушку сожрал…

— Ладно, оставим Володю. Тем более что из главка его уже поперли. За самомнение в том числе. Ну, здравствуй, Андрей!

Они еще раз обнялись, теперь уже совсем с другим настроением, чем минуту назад.

— Сперва заедем ко мне, — предложил Шарков. — Вместе позавтракаем. И уж потом — за дело.

— Принимается. Только в обратном порядке. Сперва — за дело. Потом позавтракаем и пообедаем сразу. Лады?

— Куда бедному майору податься? Прислали бы капитана, я его бы поставил по стойке «смирно» и скомандовал: «На завтрак, шагом марш!» А вот на полковника у меня прав маловато.

— Тогда поехали. И рассказывай, что тут у вас определилось?

— Тебя интересует моя версия?

— Ради бога, не надо! — махнул рукой Прасол. — Знаю, версия у тебя есть. Иначе не запросил бы подкрепления. Но с ней погодим. Я, знаешь, легко поддаюсь чужому влиянию. Поэтому сначала факты. Версии сверим потом. Идет?

— Факты так факты. Доронин убит ударом ножа с левой руки под левую лопатку. Удар профессиональный, точный.

— Что собой представлял Доронин?

— Прекрасный специалист. Электронщик. Не пил. Холост.

— Как он оказался в лесу?

— Купил машину. Возвращался из города и заехал на пляж, искупаться.

— Из машины что-то исчезло?

— Нет, ничего. Багажник закрыт. Запаска на месте. В салоне чемоданчик с вещами и деньгами. Двадцать пять тысяч — целы. Документы в кителе. Короче, видимых пропаж нет.

— Выходит, убийство с целью ограбления исключается?

— Похоже, так.

— Отпечатки пальцев?

— На машине и внутри только доронинские. На дверной ручке есть пальцы Акимова. Того, который обнаружил машину.

— Как далеко от машины обнаружили труп?

— Метрах в двухстах.

— На самом пляже?

— Нет, в лесу.

— Следователь из военной прокуратуры принял дело?

— Да, конечно. Я думаю, тебе надо с ним встретиться.

— Обязательно, но не сейчас. Кстати, почему ты решил подключить к этому случаю контрразведку?

— Мне кажется, дело далеко не уголовное.

— Стой, Андрей. Дальше я порассуждаю сам. Ты сверяй свои посылки. Чуть что не так — останови.

— Давай, это даже интересно.

— Если бы убийца или убийцы видели машину, они не оставили бы ее без внимания. Так? Инсценировать убийство с целью ограбления — проще простого. Больше того, произойди нападение на лейтенанта близ воды, его бы бросили в реку. «Концы в воду» — это классика. На мой взгляд, Доронин вошел в лес и что-то увидел. Его и убрали. Как опасного свидетеля.

— Что можно увидеть в нашем лесу? Он обычно пуст. До города — тридцать пять кэмэ. До гарнизона — восемь. За рекой лес и болота. В болотах граница…

— В том и вопрос, Андрей, что мог увидеть лейтенант. Тебя ведь обеспокоило то, что недалеко госграница, верно? Хреновая, русско-чухонская, но все же граница. Так или нет?

— Как в воду глядел. И ключ в том, чтобы понять, за что убили Доронина. Узнаем — полдела сделано.

— Надо постараться понять, что лейтенант увидел. Поскольку труп оттащили в сторону, надо поискать место, где совершено убийство. От этого места и начнем танцевать. Кстати, следы волочения трупа обнаружены?

— Его не волокли. Несли. За руки и за ноги. Несли крепкие мужики. Остались синяки на левом запястье и на правой лодыжке. Сжимали — сил не жалели.

— Вот и едем к месту, где обнаружен труп. Мысленно проведем окружность через две точки — машину и труп. Тщательно обследуем все, что окажется внутри круга.

— Почему именно внутри?

— Доронин шел от машины в лес. По нужде или зачем еще, не станем гадать. Во всяком случае, бросить новенький «жигуль», не заперев его и уйти далеко в чащу — это не в духе молодых владельцев машин.

— Поиск на такой площади… вдвоем… Это, скажу, работка…

— Что предлагаешь?

— Я вызову солдат. Развернем роту цепью. Прочешем каждый сантиметр. Если потребуется, просеем землю сквозь пальцы…

— Идея, Андрей, что надо. Хорошо, она никому не пришла в голову раньше. Лес был бы уже на себя не похож.

— Больше глаз — больше шансов найти что-то…

— Вот именно что-то, когда знаешь, что именно. А мы с тобой в положении тех, кого царь послал пойти не знаю куда, принести не знаю что.

Через сорок минут они были на месте. Лес, обычно светлый, приветливый, может быть, от того, что они знали — здесь недавно произошло убийство — выглядел хмурым, зловещим. Шарков невольно тронул пистолет, проверяя — на месте ли.

— Так все же, что ищем? — спросил он Прасола.

— Все, что можно отнести к делу.

— Люблю конкретность, — съязвил Шарков, и они разошлись.

Полчаса спустя в стороне от еле заметной тропки среди травы Прасол заметил небольшую кучку песка. Всего-то горсточку, которая невесть каким образом оказалась поверх хилой травки. Из-под песка торчал тонкий, слегка подвядший стебелек калгана с резными листиками.

Прасол внимательно пригляделся. Кротовых нор в этих местах не было, да и не любят кроты песчаных почв. Откуда же песок попал на траву?

Прасол в раздумье присел на невысокий бетонный столбик, торчавший из земли. Его что-то встревожило, но что именно, он пока и сам понять не мог. Ах, вот что. Густая зелень травы с южной стороны небольшого бугорка выглядела так, словно ее расчертили желтоватыми линиями на прямоугольники.

Прасол опустился на корточки, потрогал траву рукой. Грунт мягко спружинил. Здесь недавно рыли землю. Сперва почвенный слой вместе с травой порезали на дернины, вынули их, потом, зарывая яму, уложили дерн на место. По краям пластов, где корни растений рассекла лопата, зелень пожелтела, пожухла. Прасол осторожно воткнул пальцы в разрез, пошевелил ими и без труда подсунул ладонь под дернину. Да, здесь недавно рыли. На бетонном столбике, где он только что сидел, красовались сделанные по трафарету красной краской ломаная стрелка молнии и слово «кабель».

Поднявшись с колен, Прасол отошел в сторону, постоял, думая. Потом крикнул:

— Андрей Павлович, будь добр, подойди!

Шарков приблизился, остановился, сбив фуражку на затылок.

— Тепло…

— По-моему, горячо. Гляди сюда…

Прасол кончиком прутика показал следы раскопа.

— Что за кабель здесь?

— Линия телефона. От городской сети. Есть силовой кабель, но он в стороне.

— Давно здесь ваши рылись?

Шарков пожал плечами.

— Что-то не припомню. Как положен кабель, так его на моей памяти и не трогали.

— Но вот явные следы. Причем свежие.

— Я вызову связистов. Надо проверить.

— Подожди со связистами. Сейчас пройдем к машине. Позавтракаем. У меня есть вареные яйца. Заодно подумаем. Надо ли спешить?

— Тебя что-то обеспокоило? — спросил Шарков, догадываясь, что приглашение позавтракать — всего лишь попытка отвлечь его от мысли вызвать связистов.

— Если честно, то голод. Последний раз ел в Москве. Брюхо подвело, как у волка.

— Если так, давай перекусим, — с неохотой согласился Шарков, но от своего не отступил. — Все же я кликну связистов? Пока мы пожуем, они подъедут.

— Не обижайся, Андрей, но когда ты в последний раз видел людей, разобранных на части? Чтобы голова в одной стороне, руки-ноги в трех остальных? Лично я — неделю назад…

— Ты имеешь в виду…

— Именно. Если здесь копались те же специалисты, что убрали Доронина, то для любопытных, вроде нас с тобой, они могли оставить в раскопе нечто не очень приятное. Такое, от чего руки-ноги летят в разные стороны. Поэтому для начала здесь нужен хороший сапер.

Шарков с завистью подумал, что опыт Прасола куда обширнее, чем его собственный, и это болезненно укололо самолюбие.

— Не будем выглядеть дураками? — спросил он так, словно заботился только о репутации Прасола. — Вызовем, а там ничего не будет.

— Не волнуйся, — успокоил его полковник. — Тебя здесь знают, поэтому поймут, что дурак-перестраховщик приехал из столицы. Так что подумай о сапере. Причем пусть он будет не от ваших ракетчиков. Идет? Лучше, если с собачкой. Давай, давай к машине. Связывайся. Я тут еще помаракую.

Когда Шарков ушел, Прасол стал внимательно осматривать траву и кусты, прилегавшие к месту раскопки. У большого куста орешины заметил надломанную ветку с подвялившимися листьями. Похоже, что совсем недавно на куст падало что-то громоздкое и тяжелое. Осторожно, стремясь ничего не задевать, Прасол присел на корточки. На гладком, в руку толщиной стебле лещины увидел маслянистый бурый потек — засохшую кровь.

Вскоре вернулся Шарков. Доложил:

— Сапер будет. Капитан из десантной дивизии.

— С опытом, надеюсь?

— Других не держим, — похвалился Шарков. — Афганский опыт. «Красная звезда» за разминирование. И собственный пес-минер.

— Отлично, — оценил Прасол. — Теперь, будь добр, аккуратно срежь ветку. Для проверки на кровь. А я еще похожу возле места, где копали.

Продвигаясь вдоль жухлой травы, Прасол добрался до вековой сосны. У самого ее корня он обнаружил едва заметную жилку синего провода. Она как маленький червячок выползала из-под земли и исчезала под корой дерева.

Прасол осторожно поддел кору лезвием перочинного ножа. Она приподнялась, обозначив ровную линию разреза. Все было предельно ясно — кору сперва подрезали, затем осторожно приподняли и внутрь заделали проводок. Под корой он уходил вверх к кроне.

Прасол снова придавил кору ладонью. Она легла на место, не оттопыриваясь. Должно быть, ее держал слой синтетического клея. Отойдя от дерева, Прасол достал из кейса бинокль, подогнал его по глазам и стал метр за метром изучать ствол, уходивший вверх. Что-то высмотрел, удовлетворенно хмыкнул. Позвал Шаркова, протянул бинокль.

— Взгляни наверх. Там явно просматривается директор.

— Что? — не поняв сразу, переспросил Шарков.

— Антенна.

— Направленная?

— Судя по всему, остронаправленная.

— Интересное кино, — сказал Шарков. — Мы эту заразу быстро срежем.

— И что?

— Кто-то придет проверить, в чем дело.

— А если не придет? В общем, рисковать не будем. Такие опухоли сразу не удаляют. Мы тут еще посидим, помаракуем, как быть и что делать. Хочешь яйцо?

Сапер прикатил к лесу на собственном мотоцикле. Съехал на обочину и остановился за машиной Шаркова. Небрежно козырнул Прасолу. Представился:

— Капитан Астахов. А это, — он указал на песика, сидевшего с важным видом в коляске, — мой помощник. Боёк.

Песик махнул хвостом.

К месту раскопа они подошли вместе.

— Боёк, ищи! — приказал Астахов.

Кобелек опустил голову и, помахивая хвостом, стал ходить кругами. Временами он приостанавливался и чутко принюхивался. Неподалеку от столбика с надписью «кабель» он замер, выразительно взглянул на хозяина и громко тявкнул.

— Есть? — спросил Шарков возбужденно.

— Будем посмотреть, — сказал Астахов, и Прасол понял: за шуткой он скрывает волнение, которое перед началом дела свойственно даже профессионалам.

Астахов сходил к мотоциклу, принес две лопаты — саперную и деревянную, сделанную, должно быть, им самим.

— Теперь прошу вас отойти подальше, — предложил он Прасолу. — Хотя бы вон за ту сосну.

— Мы должны все видеть, — возразил Шарков.

— Я не начну работать, пока вы не уйдете, — в голосе капитана звучало нескрываемое раздражение. «Волнуется», — еще раз про себя отметил Прасол.

— Отойдем, — сказал он Шаркову. — Сейчас для нас капитан стал генералом.

Когда они укрылись за стволом огромной сосны, Астахов опустился на четвереньки и принялся за дело.

Время тянулось медленно. Шарков нервничал.

— Как он копается, черт возьми! — прошипел он. — Как копается!

— Успокойся, — урезонил его Прасол. — Помни: сапер ошибается только один раз.

— Два раза, — подал голос Астахов, услышавший эти слова. Он встал и стряхнул с колен песок и травинки. — Во всяком случае, я уже один раз ошибся, когда избрал эту хренову службу. И вот все еще жив. Идите сюда.

В неглубокой яме, отрытой в песке деревянным совочком, покоилась желтая пластмассовая лепешка, опутанная сеткой из тонких проволочек. Нажми или потяни любую из них — прогремит мощный взрыв.

— Вот, — сказал Астахов и раскрыл ладонь. На ней лежал тонкий стерженек взрывателя.

— Что скажете о нем? — спросил Прасол.

— Изделие хитрое. Италия. Мину ставил специалист. Классом не ниже, чем мой.

— Глубже сюрпризов нет?

— Не думаю. Одного этого хватило бы на все про все.

— Тогда будем искать, что они упрятали под миной.

Астахов взялся за саперную лопату, и они быстро отрыли синюю жилу кабеля. На его оболочке сидела мощная черная муфта.

— Все ясно, — сказал Прасол. — Они посадили «клопа». Можно зарывать.

— А что с «клопом»? — спросил Шарков.

— Пусть пока живет. Я приглашу нашего эксперта, он найдет время и во всем разберется. А вас, товарищ капитан, прошу воздержаться от бесед с кем-либо на темы о том, что мы здесь делали и видели.

Астахов усмехнулся.

— Один вопрос, товарищ полковник. Когда в вашу систему запускали Бакатина, его тоже предупреждали, чтобы он не трепался о том, к чему допущен?

Боёк уловил в голосе хозяина драчливые нотки, поднял хвост и зло гавкнул.

— Ниже пояса, капитан, — спокойно встретил вопрос Прасол. — Что поделаешь, система позволяет сажать подонков и нам и вам на шею без нашего на то согласия. А вот за помощь спасибо…

— Прошу прощения, полковник, — вдруг смирился Астахов. — Накипело.

— Я вас понимаю.

Прасол протянул капитану руку.

— Что скажешь, Андрей? — спросил Прасол, когда они проводили сапера. — Убитый офицер. Мина. И все только для того, чтобы посадить «клопа» на линию городской связи? Не слишком ли все это?

— Может, кто-то решил, что имеет дело с кабелем оперативной связи?

— Вряд ли. Судя по почерку, работали люди серьезные. Такие без точного знания обстановки действий не предпринимают. Кстати, много городских телефонов в гарнизоне?

— Всего шесть. У комдива, начальника штаба, зама по тылу, в Военторге, на КПП и общий таксофон в жилой зоне.

— А у тебя?

— Обхожусь без номера. Теперь предстоит узнать, кто их у нас интересует?

— Вот в этом и попробуй разберись сам. Постарайся выяснить, кто чаще других выходит на межгород. Не ведется ли служебных переговоров по открытой линии. Если «клоп» имеется, то есть и тот, чьи звонки из гарнизона в город очень интересуют.

— Ты где остановишься? В гарнизоне или в городе?

— Тут рядом есть деревня, так?

— Тюрино.

— Вот и определи меня в ней на постой.

На следующий день с утра пораньше Прасол с охотничьим ружьецом — тулкой шестнадцатого калибра — вышел в лес на прогулку. Охота в это время года запрещена, но Прасол предпочел выглядеть браконьером, нежели вызвать у кого-то вопрос, что ему надо в лесу. Ружье в руках без слов объясняло, почему человек продирается через заросли украдкой, подолгу таится за деревьями, высматривает, где безопаснее пересекать опушки и полянки.

Двигаясь по азимуту, который был взят от антенны, где-то к обеду Прасол вошел в хмурый, густо обомшелый лес. Здесь в незапамятные времена прошелся ледник, оставив на земле огромные гладко обкатанные валуны. Одна из таких глыб громоздилась прямо на пути Прасола. Ее бока покрывали серо-зеленые наросты лишайников. Рядом с валуном росла молоденькая сосенка с ветками, устремленными вверх, как свечи. Впереди рядком стояли еще шесть старых сосен разной толщины с нижними, давно отмершими ветвями. По их стволам со стороны, обращенной к камню, вверх тянулись зеленые полосы лохматого мха.

Прасол пригнулся и залег у корней молодой сосенки. Прислушался. Где-то неподалеку скрипела сойка. Посвистывал ветер в хвое. Метрах в десяти впереди высился второй валун, размерами еще больше первого, за которым залег Прасол. Возле камня на мшистой подстилке что-то белело. Прасол взялся за бинокль. Вгляделся и понял — это яичная скорлупа. Кто-то здесь, в этой глухомани, совершал трапезу. Кто и когда?

На всякий случай Прасол взвел курки ружья, положил его рядом с собой и стал терпеливо вглядываться в заросли, теснившиеся впереди. Неожиданно у подножия сосны с сухой вершиной он заметил легкое движение тени. Чтобы разглядеть, что там скрывалось, Прасол изменил позицию — переполз к сосне, стоявшей впереди валуна. И оттуда сразу увидел человека. Бинокль позволил разглядеть его во всех подробностях. Это был мордастый парень лет двадцати пяти, со вздернутым носом и озабоченным выражением лица. Рыжие, постриженные ежиком волосы перехватывала черная скобка наушников. Тонкий синий проводок тянулся от них к земле. Парень явно нервничал. Он то и дело оглядывался по сторонам, за пять минут раза три его левая рука непроизвольно касалась бедра. Подобным движением мнительные люди легко выдают карманным ворам место расположения своего кошелька, а неопытные бандиты подсказывают сыщикам, где они держат оружие.

Появление в глухом лесу вооруженного человека, — а в том, что парень вооружен, Прасол нисколько не сомневался — вызывало серьезные подозрения и требовало предельной осторожности. Понаблюдав минут десять, сыщик понял, что парень городской и вести себя в лесу не умел. Он сидел, прислонившись спиной к дереву, которое закрывало большой сектор обзора. Его расчет был прост и наивен: человека, сидящего за деревом, с тыла не разглядишь, а с фронта он сам первым заметит кого угодно. Заметит обязательно, если человек бредет по лесу открыто. А если нет?

Сделав порядочный крюк, Прасол вышел к цели именно с той стороны, за которую парень меньше всего опасался. Только тут стало ясно, почему тот не ждал внезапного появления людей со спины. Сосна, к которой он притулился, стояла на самом краю невидимого от валунов оврага. Метров пять Прасолу пришлось ужом ползти на левом боку над глубокой промоиной, по дну которой журчал ручей. Оказавшись неподалеку от нужного места, Прасол поднял с земли увесистый камень и швырнул его далеко вперед. Голыш с глухим треском ударился о ближний валун.

Парень рванулся, пытаясь вскочить, но Прасол прыжком преодолел разделявшие их метры и стволами ружья что было сил толканул противника между лопаток. Тот потерял равновесие, упал на землю, раскинув руки.

— Лежать!

Ударами каблука Прасол заставил парня раздвинуть ноги во всю их ширь и обыскал его. В правом кармане куртки-ветровки обнаружил гранату-лимонку, слева на бедре пистолет Макарова, заткнутый под брючный ремень. Защелкнув наручники на широких загорелых запястьях, Прасол заставил парня перевернуться на спину и продолжил обыск. Из внутреннего кармана на груди вынул паспорт советского образца, из кармана на рубашке извлек национальный эстонский паспорт.

Прижав стволы тулки к широкой груди парня, Прасол снял с рыжей головы наушники и, перебирая провод пальцами, добрался до черной пластмассовой коробки, прикрытой пластом дерна.

— Любишь музыку? Молодец! — Убрав ружье от груди, милостиво разрешил: — Можешь сесть.

Парень сопя сел и привалился к дереву. Он еще не отошел от испуга.

— Теперь давай потолкуем, — предложил Прасол. — Расскажи, кто ты такой, откуда и что тут делаешь?

— Я тселловек…

Парень ответил задиристо, но выговорить «ч» ему оказалось не по силам.

— Фамилия человека?

— Арнольд Ныым.

— Ты крутой парень, Арнольд. Так?

— Нет, не крутой. Нормальный.

— Нож, пистолет, два паспорта, граната. Нет, ты крутой!

— Нормальный, — упрямо возразил Ныым.

— Я понимаю, оружие ты нашел в лесу. Верно? Хотел отнести в милицию. Но не решил, в какую — в эстонскую или российскую. И против тебя ничего не докажешь. Так?

— Да, я нашел.

— И паспорта тоже?

— Паспорт мой.

— Какой из двух? Советский или эстонский?

— Оппа мои…

— Верю. Эстонский у тебя законный. Ты же теперь гражданин великой Эстонии. Так? Советский на всякий случай, если тебя задержат на российской земле. Верно?

— Не т-такк.

— Ладно, к этому мы еще вернемся. А теперь скажи, ты служил в армии? В Советской?

— Слушшил.

— В каких местах?

— В Казахстане. Гарнизон Маленький Париж. Вы не знаете, да?

— Значит, в Сары Шагане?

— Вы знаете?

— Я многое знаю, Ныым.

— Вишшу.

— Скажи, тебе русские так насолили, что ты теперь работаешь против них?

— Нет, не насолили. Я нормально служил.

— Почему же стал боевиком?

— Я не пойевик.

— А пистолет, граната, нож?

— Я не пойевик…

— Ладно, оставим это. Меня мало интересует твоя психология, Ныым. Меня интересует другое. К твоему сведению, я контрразведчик. Знаешь, что это такое? Наверное, детективы читал?

— Шиттал.

— Так вот, учти, в детективах, особенно в советских, много лукавства. В них немецкие контрразведчики всегда люди страшные. А наши — добрые, умные. Очень умные. Они противника заставляют сознаваться в плохих делах обычными уговорами. Я тебя, Ныым, разочарую. Я не добрый. Может, даже не умный. Для вас, эстонцев, русские не умные. Пусть будет так. Но я, Ныым, такой, какой нужен для дела. Сейчас моя задача добиться от тебя правды. В самый короткий срок. — Прасол поднял руку и взглянул на часы. — У меня на это не более десяти минут. И ты мне правду скажешь. Верно?

— Я сказал правду. Я ниссего не знаю. Клянусь, вы ошибаетесь.

— Ладно, заткнись. Слушай, что буду говорить я. Ты любишь жизнь? Любишь, хотя и сам не знаешь, до какой степени. Придется тебе показать. Встань, ну!

Ныым поднялся и стал во весь рост у сосны.

Прасол взял нож, выбросил, нажав на кнопку, длинное острое лезвие и на стволе дерева чуть выше головы Ныыма сделал затес. Убрал нож, отошел на десять шагов, достал пистолет.

— Сейчас я выстрелю и попаду в эту отметину. Хочешь жить — не двигайся. И не бойся. Убивать тебя еще рано. Но, клянусь, это поможет тебе понять, что такое жизнь. Потом мы еще поговорим.

Прасол вскинул оружие и почти не целясь нажал на спуск. Раздался выстрел. Ныым на подогнувшихся ногах кулем сполз к земле. Прасол подошел к нему. Тряхнул за плечо.

— Вставай, вставай. Ладно дурью маяться. Ты сейчас живее, чем минуту назад. И башка у тебя светлее, потому что лишняя дурь отошла. Ты лучше взгляни, как я влепил пулю в отметину. Да открой глаза, ну!

Ныым, пошатываясь словно пьяный, поднялся.

— Теперь ты ответишь на мои вопросы, — сказал Прасол. — Верно?

— Нет. — Трудно объяснить, почему, но испуг парня вдруг превратился в тупое упрямство. — Не путту. Вы нарушаете права тселовека. — В голосе Ныыма звучала нескрываемая злость. — Я грашштанин Эстонии. Вы обясанны доставить меня к консулу. Без него говоритть не путту.

— Ай, молодец! — засмеялся Прасол и взглянул на часы. — Только учти, парень, у тебя осталось четыре минуты. За этот срок к консулу мы не поспеем.

— Все равно вы меня не уппьете!

— Тьфу! — Прасол брезгливо поморщился. — Жаргон у тебя бандитский: «убьете». Как некрасиво, Ныым! Азиаты в таких случаях более поэтичны. Японец сказал бы: «Не погасите мое дыхание». Красиво, верно? А я его погашу. Эстонский бандит мне совсем не нужен. Своих, русских, хватает. Ты все обдумал? Тогда ждать не будем.

Прасол подсечкой опрокинул Ныыма на спину. Падая, тот ударился головой о корень сосны и застонал.

— Потерпи, — успокоил Прасол. — Через минуту у тебя не будет болеть ничего.

Он взял гранату, разогнул усики чеки взрывателя, привязал к кольцу шнур наушников. Сунул гранату под брючный ремень Ныыма у самого его пупка. Тот смотрел на смертоносный заряд, вытаращив глаза.

— Зачем?

— Не стрелять же в тебя, — спокойно объяснил Прасол. — Это было бы глупо. Придут твои сообщники, увидят и все поймут — прокололись. И прекратят операцию. А мне их повязать надо. Понимаешь? Поэтому сделаем все по-иному. Ты играл с гранатой и доигрался. Она взорвалась.

Пощупав гранату, Прасол чуть подтянул Ныыму пояс.

— Теперь лежи, не дергайся. Ты умный, все понимаешь, верно?

— Комар! — с нескрываемым ужасом произнес Ныым.

— Что?!

— Меня ест комар, — повторил Ныым, и на его лбу Прасол заметил нахального кровососа.

— Это, конечно, плохо, — сказал он философски, — но ты немного потерпи. Я сейчас встану за дерево и дерну шнур. Прощай, Ныым!

— Не натто! — закричал Ныым истерически. — Я все скажу! Все!

Прасол присел, разогнул усики чеки, вынул гранату из-под ремня. Подкинул ее на ладони. Потом хлопнул Ныыма по лбу, убил комара.

— Вставай! Кровь ты пролил героически.

Ныым сел.

— Вы меня — как это будет по-русски? — заверповалли?

— Нет, Ныым, я тебя не завербовал. Ты в крестьянском деле разбираешься? Так вот, я тебя запряг. Как коня. Надел узду, хомут. Ты не хотел работать — я тебя кнутом. Бежать тебе от меня некуда. Я понимаю, Эстония великая мировая держава. От речки до самого моря. Но тебя в ней всегда найдут. Весь наш разговор я запишу на пленку. В случае чего кассету подарю эстонской службе безопасности. Это и будет кнут. Если поведешь себя хорошо — уйдешь с миром. Тебе жить не надоело, верно? Это будет для тебя пряник. Согласись, я с тобой до конца откровенен.

— Та, — качнул головой Ныым.

— Теперь подумаем, как мне быть с тобой после того, когда ты мне все расскажешь.

— Меня будет натто отпустить.

— Это слишком просто, Ныым, и потому опасно. Сейчас мы отсюда уйдем. Потом будем беседовать. Долго и серьезно. Ты опоздаешь вернуться к сроку. Он ведь тебе назначен боссом? Верно? Значит, если босс не дурак, у тебя возникнут неприятности. Ни мне, ни тебе они не нужны. Второй выход — я могу тебя арестовать за нарушение госграницы, за попытку проникнуть в закрытую военную зону. Тебя подержат под следствием, ты наговоришь чепухи, тебя отпустят. Но для твоего босса это будет подозрительней, чем опоздание. Так? Поэтому лучше выбрать третий путь. Тебя положат в больницу. И вырежут аппендикс. Дело неприятное, но верное. Больше у меня предложений нет.

— Я не хочу аппендицит.

— Спокойно, парень. Вопрос не стоит так — хочу, не хочу. Все куда проще: надо или не надо. Я говорю: надо. Значит, так будет.

— Я здоровый совсем. У меня нормальный живот.

— Не бойся, в живот к тебе не полезут. Хирург сделает надрез и наложит шов. Будешь лежать в больнице по советскому паспорту. Ты знаешь, что такое алиби?

— Это когда преступник говорит, что он никого не убивал?

— Почти угадал. Операция даст тебе право говорить боссу: у меня алиби, шеф. Меня прихватило в лесу, я вышел на дорогу. Ехала машина. Отвезла в больницу. Мне сделали операцию. Операция — твое алиби.

Ныым несколько раз резко откинул голову, стукаясь в ярости затылком о сосну.

— Ой, я поппался!

— Да уж, — согласился Прасол. Он заметил, что, ударяясь головой о дерево, эстонец делал это не во всю силу — берегся. Значит, хотел жить; значит, вынужден будет смириться с положением, в котором оказался. — Хватит дурить! Побереги башку! Вставай!

Ныым поднялся, шевельнул плечами, расправляя их.

— Сейчас мы отсюда отчалим, — сказал Прасол. — Оставаться здесь нельзя. Говорить будем в другом месте. И учти, я все время стану проверять, говоришь ты всю правду или что-то скрываешь. Будешь врать — знай, твой аппендицит окажется смертельным.

— Понимаю.

— Тогда начнем. У тебя есть связь со своими?

— Та.

— Где рация?

Ныым обошел валун и носком кроссовки показал на куст можжевельника. Прасол без труда обнаружил тайник — зеленую пластмассовую коробку, врытую в грунт у валуна. Портативная рация «моторолла», запасные батарейки, патроны к «Макарову» россыпью, несколько плиток шоколада, две банки пива «Скол»…

Оставив тайник нетронутым, Прасол поднялся с колен.

— Теперь пошли.

Они расположились километрах в двух от места, где был задержан Ныым, на противоположной стороне шоссе. Новая позиция позволяла Прасолу контролировать обстановку и давала возможность загодя увидеть людей, которые могли появиться со стороны границы.

— Теперь, Ныым, ты будешь отвечать на мои вопросы. — Чтобы заранее предупредить рецидив упрямства, Прасол вынул из кармана гранату и понянчил ее на ладони. — Помнишь наш уговор?

— Да.

— Кто возглавляет вашу банду?

— Мы не пантта.

— Банда, Ныым, банда, но об этом поспорим потом. Сейчас отвечай: кто командир?

— Господин Рауд. Значит Железный. Это его псевдоним.

— Имя, фамилия?

— Хуго Мерри.

— Кто он, откуда?

— Я не все знаю. Только немного. Он из Таллинна. Приехал из Штатов. Американский эстонец…

— Сколько человек у Железного?

— Восемь.

— Кто это?

— Разные люди.

— Называй.

— Один Ныым. Это я.

— Псевдоним?

— Мой? Хальяс — Зеленый. Потому что самый молодой.

— Я бы назвал тебя Рыжим. Как это по-эстонски?

— Пруунпунане. Только так нельзя. Будет сразу видно — это я.

— Согласен. Перечисляй дальше.

— Дальше Халл — Серый. Это Курт Соо. Из Тарту. Валге — Белый. Георг Лиллевяле. Из Пярну…

— Кто же у вас Красный?

— Красный значит советский. Таким никто не хочет. И голубым…

— Эстеты, — заключил Прасол.

Выяснив состав банды, он перешел к другим вопросам.

— Где расположена ваша база?

— Недалеко. От границы пять километров. Метса талу. Как это? Лесной хутор, вот. Три дома, сарай…

— Где переходите границу?

— Можно где хотим. Никакой охраны.

— Я спросил не где можно, а где переходите.

— Через турбасоо — торфяное болото. Кто не знает, тот там не пройдет. Мы знаем…

В какой-то момент Ныым почувствовал, что настороженность русского ослабела. Он увлекся допросом, и дотоле суровое лицо стало мягче, голос — менее жестким.

Тряхнув за спиной скованными руками, Ныым попросил:

— Снимите с меня, как это, кёерауад. — Он все же вспомнил слово. — Наручники…

Прасол пристально поглядел на Ныыма. Тот не выдержал взгляда, отвел глаза.

— Подождешь. Надо привыкать к тому, что ты на привязи. Меньше свободы — меньше глупостей сделаешь. Постепенно привыкнешь. Лошадь тоже к седлу не сразу привыкает…

— Я не лошадь…

— Ты хуже, Ныым. Ты осел.

— Зачем так говоритте?

— Не дошло? Объясняю. Когда ваши политики и интеллигенты куражатся, стараются показать, что им наплевать на Россию, на интересы русских, живущих в Эстонии, — это даже нормально. У ваших интеллигентов давно мозги деградировали. Но ты из простой трудовой семьи, так? Твой хлеб в твоих руках. И все же ты с оружием полез в Россию. Ради каких интересов? Во имя родины? А кто ей угрожает?

Слово «родина», произнесенное русским, будто укололо Ныыма. Он нервно дернулся, опустил голову. Два дня назад почти такой же разговор о родине шел в другом месте: на базе отряда Железного.

Вечером, после дня напряженных военных занятий, боевики устроились за грубым деревянным столом в просторном деревянном доме и отдались национальному эстонскому развлечению — по-черному пили. Белый — Георг Лиллевяле — всегда был суур исамаалане — большой патриот. Он поднял свой стакан повыше и, обрывая разговоры, предложил тост:

— Пусть стоит надо всеми наша прекрасная великая родина — кодумаа… Выпьем, друзья!

— Иди ты! — оборвал его Железный. — Лучше выпьем за баб!

— Родина — это святое, — пытался возражать Белый.

— Кодумаа, кодумаа — родина, родина, — вновь оборвал его Железный. — Вам долбят эти слова, а вы верите, что в них большой смысл. Теперь скажу я, а вы все подумайте. Что лучше — жить на родине с дыркой в кармане или с открытой кредитной карточкой в Штатах? Только ты, Серый, не разевай рот. В Тарту, я знаю, вы все патриоты. Но ни один из вас не держал в руках кредитной карточки. Для тебя болото возле хутора — граница мира. А я вам скажу, мне плевать на то, что вы зовете родиной! Дурак тот, кого распирает гордость, что он эстонец. Однажды в Оклахоме меня спросили, откуда я. Ответил: «Из Эстонии». У янки глаза как у рака вылезли. «Эстонь? Где это? На Аляске?» Я тогда еще был патриот вроде Белого. Сказал: «От нас недалеко Финляндия». Янки башкой закрутил: «Ай доунт ноу — не знаю». Тогда я переступил через себя и сказал: «Россия». — «О, Раша, Раша! — и он меня тут же по плечу похлопал. — Гуд, вери гуд!»

— Конечно, — согласился Серый, — Россия — огромная страна.

— Великая, — поправил Железный. — И мне смешно, когда наши политики залупаются против Москвы. Это все одно, что мартышке лежать в одной постели со слоном и дразнить его: не возьмешь меня! А если он ей палку бросит, мартышка лопнет. Не захочет слон, отвернется, заснет и придавит к стенке — от мартышки останется мокрое место. А вы «великая родина, великая родина»!

— Все же ты не прав, Железный, — Серый не зря учился в пединституте. — Русских мы прижали. Кто такой русский в Эстонии? Мигрант. Для меня вообще таракан. Хлопну ботинком — раздавлю.

За столом прокатился веселый гогот. Серый жестом лихого гусара расправил сивые усы и потянулся к бутылке.

— Давай, давай! — поддержал его Железный. — Вот мы свое дело обтяпаем, я уеду. Потом сяду на берегу и стану смотреть, как вы русских давить начнете.

— И задавим. — Серый не терял гонора.

— Кам он! Давай, давай! — подбодрил его Железный насмешливо. — Потом русские разозлятся, придут и устроят из Эстонии футбольное поле. Одни ворота у Нарвы, другие в Таллинне. А повсюду только зеленый газон…

— Америка не позволит! — вступил в разговор Белый, уже основательно закосевший. Для убедительности он стукнул по столу кулаком. Стаканы подпрыгнули и зазвенели. Железный спокойно закинул голову, плеснул в рот самогон. Острый кадык на худой жилистой шее два раза двинулся — вверх, вниз. Рукой взял из миски соленый огурец и задвигал челюстями. Утер губы ладонью.

— Навалить Америке на вас большую кучу! Политики поорут и утихнут. Америка всегда сильна криком. Там, где ей врезают по сопатке, она мгновенно поджимает хвост. Ты, Белый, вспомни Вьетнам. Или последнее — Сомали. Выдали американцам боевики генерала Айдида, и великая держава утерлась.

— Вы же сами, господин Железный, недавно хвалили Америку, — робко влез в разговор Ныым. Он хотя и побаивался шефа, все же не желал прощать ему противоречий в суждениях.

— Сынок! Хвалил-то я ее за другое. Америка хороша тем, что в ней человек свободен от морали. Если есть деньги, он может делать все, что душа пожелает. Вы здесь этого не понимаете. Всех вас социализм превратил в телят. Настоящий мужик должен пить, есть мясо и тискать баб. А вас все время держали на веревочке. Для строителя коммунизма выпивка — зло. Пили все. Пили по-черному, но дышали в кулак. Чтобы сосед не унюхал и не донес в партком. Хотели бабу — но нельзя. Аморально. Деньги порой жгли ляжки, и хотелось швырнуть их на кон, но такой возможности у вас не было. Азартные игры социализмом запрещены. И никто из вас не думал, что настоящий мужик вырастает только тогда, когда он с детства не боится делать то, что захочет.

— Я всегда делал то, что хотел, — возразил Ныым упрямо.

— Это тебе так казалось, мальчик. Делать то, что хочется, может только тот, у кого в кармане миллион или по крайней мере заряженный пистолет. Пистолет я тебе дал. Теперь у тебя появился шанс стать самостоятельным. Так не упусти его. Запомни — настоящий мужчина всегда волк. И вообще, социализм — строй для баранов, капитализм — для хищников. Сильных, смелых…

— Мне твои разговоры не нравятся, — Белый, покрасневший до синевы от выпитого, громко икнул. — Ты, по случаю, не коммунист?

— Я реалист, — Железный ответил без всякой злобы. Что-что, а держать чувства в руках он умел. — Я точно знаю, что сто баксов больше десяти и этим измеряю все — от выпивки до политики…

Прасол не спеша приближал разговор к главному вопросу, который его волновал больше всего: какую цель ставили боевики, прорвавшиеся на землю России? Однако задавать его он не спешил. Надо было посильнее раскрутить Ныыма, заставить его выложить побольше мелочей, которые он был готов отдать без опасения провалить операцию Железного.

Чем дольше тянулась беседа, тем сильнее нарастало внутреннее напряжение Прасола. Он знал — к главному предстоит подойти осторожно и в то же время решительно. Если Ныым снова заупрямится, как в прошлый раз, или начнет врать, поиск правды может затянуться.

С Ныымом происходило обратное. С момента задержания, ставшего для него шоком, он не оставлял надежды на освобождение. Главное — добиться, чтобы с него сняли наручники. Сила, которую он все еще ощущал в себе, быстрые ноги, густой лес вокруг и, наконец, главное — острое желание смыться, — все это сулило шансы на успех. Однако русский не внял просьбе и наручников не снял. Теперь оковы давили не столько на руки, сколько на моральное состояние Ныыма, угнетали его. Влияла на настроение и погода. По мере того как солнце катилось по небосводу, забираясь все выше и выше, воздух прогревался, и на лес опускалась липкая, тягучая духота. Хотелось пить. От пережитого потрясения Ныыма начало знобить. Временами ему не удавалось сдерживать унизительную дрожь в коленях, и русский мог заметить, что он запугал пленника. Монотонность допроса, дотошность, с какой выспрашивались несущественные мелочи, притупляли настороженность. Желание сопротивляться медленно угасало. Ныым все острее ощущал, как на его плечи ложится страшная усталость. Одно желание все больше одолевало его: лечь бы на траву и заснуть, чтобы, проснувшись, узнать — все происшедшее было всего лишь сном. Мучительным, страшным, но исчезающим в момент, когда открываются глаза.

— Где Железный набирал людей? — Голос Прасола был монотонен и спокоен.

— Меня пригласил принять участие в деле Черный. Это Як Лаар. Мы с ним были на учебных сборах ополчения. Рядом спали. Он сказал, что можно быстро и хорошо заработать…

— Ты согласился сразу?

— Нет, только когда узнал, что заплатят тысячу баксов. Это большие деньги.

— Учитывая риск?

— Железный говорил, что риска не будет.

— Русские глупые и беспечные лопухи. Так?

Ныым пожал плечами. Ответить утвердительно он не рискнул. Зачем злить человека, у которого ты в плену?

— Ладно, оставим. А как ты думаешь, Ныым, я тебя нашел и взял случайно? Пошел в лес по грибы и наткнулся на тебя…

Ныым задумался. Вопрос резко выпадал из ряда тех, на которые он уже дал ответы, и потому сбивал с толку. В самом деле, неужели во всем виноват случай? Нет, такого не может быть. Выходит, русский бродил по лесу не случайно и знал загодя, что ищет? Значит, их планы не такая уж тайна? И вопросы, судя по всему, задаются не случайные. Похоже, русский только уточняет детали, интересуется незначительными мелочами. А раз так… Значит, Железный и вместе с ним все мы под колпаком. И теперь скрывай, не скрывай факты, дело обречено на провал. Черт с ними, с тысячей баксов! Куда хуже, если посадят в тюрьму или…

Это «или» пугало особенно.

— Ну что? — спросил Прасол. — Дошло? Скорее всего, Ныым, в твоем роду были чукчи… Теперь ответь, какую задачу перед бандой ставил Железный?

— Я…

— Не спеши, Ныым. Вопрос контрольный. Хочу проверить, насколько ты честен со мной.

— Я точно задачи не знаю. Честное слово. Железный нам не все говорит. — И тут же, наморщив лоб: — Почему вы мне про чукчу сказали?

— Обычно до эстонцев все туго доходит. Ты не типичный. Врубаешься в суть мгновенно. Замечаешь?

— Да-а, — согласился Ныым уныло. — Я хорошо соображаю.

— Это по всему видно, — усмехнулся Прасол. — Теперь давай соображать вместе. Если верить тебе, то Железный послал своего человека в лес и приказал: «Иди и сиди там, Ныым». И ты просто сидел. Так?

— Нет.

— Что же приказал тебе Железный?

— Следить за дорогой от гарнизона. Записывать, куда и сколько машин едет. Их номера. Отмечать время, когда проехали. Особенно когда едет смена караула. Когда военная автоинспекция…

— Теперь о главном. Не из простого любопытства вы следите за дорогой. Верно? Так за чем ваша банда охотится?

Ныым тяжело вздохнул.

— Я туммаю, вы меня теперь упьетте. Скажу все, и мне конец. Я не хочу умирать.

— Долго думал?

— Все время туммаю.

— Молодец, парень! Думать всегда полезно. Теперь подумай о другом. Ты мне помогаешь. Через силу, вопреки своим желаниям, но помогаешь. Мы сотрудничаем. Так вот, тех, кто мне помогает, я никогда в обиду не даю. Не только гарантирую тебе жизнь, но и буду заботиться о твоей безопасности. Мне совсем не нужно, чтобы твои дружки свели с тобой счеты…

Произнося эти слова, Прасол не лицемерил. Он был русским до мозга костей — ответственным, охочим до дела, с врожденными чувствами совести и чести.

Русский человек по природе вынослив и крепок. Он одинаково хорошо чувствует себя в суровом Забайкалье, где зимой студеные ветры валят с ног; в ледяном безмолвии Верхоянской тундры, в которой от морозов лопаются стальные конструкции; но столь же терпеливо переносит жару Кызылкумов и влажную, душащую европейцев парилку тропиков. Эти крепость и выносливость сделали характер русских доверчивым и простодушным. Сильным людям чуждо коварство. Выносливому не надо ловчить, облегчая ношу или свою участь за счет других. Русский ум прост, не изощрен в коварстве и обмане. Русским почти несвойственно вероломство. Все эти качества жили в Прасоле с детства, и он не обманывал Ныыма, ни тогда, когда обещал ему погасить дыхание, ни сейчас, когда гарантировал жизнь и безопасность.

— Как я могу вам верить? — спросил Ныым после томительного раздумья.

— Я тебя в чем-то обманул?

— Нет, но я был нужен…

— Будешь нужен и дальше.

— Правда?

— Слово офицера.

— Хорошо, скажу все. Железному нужен генерал Деев. Командир ракетной дивизии…

Прасол на миг онемел. Он смотрел на Ныыма и молчал. Еще не зная, в чем дело, он перебирал варианты возможных действий банды. Со всех сторон обдумал вероятность хищения оружия и боеприпасов к нему. Оценил шансы на захват ракетно-пусковой установки, выводимой к стартовой позиции на боевое дежурство. Но вот то, что банда нацелилась на самого комдива, в голову Прасола не приходило. Слишком неожиданным оказался пассаж.

— Повтори, — сказал он, не сумев до конца скрыть растерянности.

— Железному нужен генерал. Роман Деев. Как у вас говорят — собственной персоной.

Чтобы осмыслить новость, Прасол увел разговор в сторону.

— Зачем убили лейтенанта Доронина?

— Кто такой? Я не знаю.

— Человек в лесу, где выставили «клопа» на кабель.

— Я не уппивал…

— Ныым, я не спрашиваю кто убил. Спрашиваю, зачем и почему?

— Это голый человек? Он пришел туда, где мы копали. И Серый…

— Он знал, что это офицер?

— Он голый. Никто не знал, кто он. Просто ненужный свидетель…

— Значит, убил Серый?

— Да.

— Ты сам видел?

— О да, я копал яму.

— Теперь вспомни все, что знаешь о похищении генерала. Где, когда собирается это сделать Железный? Кто ему платит? Чей заказ? Какие деньги? Не спеши, подумай. Вспоминай все подробности. Вы об этом в своем кругу говорили?

Да, они говорили. И совсем недавно. Тихим белым вечером на базовом хуторе.

В тот раз они много и лихо пили. Серый в одиночку высадил две бутылки водки и пришел в состояние возбуждения. Ныым заметил, как постепенно менялось его настроение. Лицо Серого покраснело, в глазах без труда прочитывалась злость, которая в трезвом состоянии скрывалась от постороннего взора в темных глубинах души.

Серый — Курт Соо — был огромен ростом: без малого метр девяносто и одинаково широк от плеч до бедер. При этом брюхо его не висело, переползая через брючный ремень, а бугрилось рельефом мышц, которые булыжниками проглядывали из-под загорелой кожи. Какое-то время назад Соо баловался с железом, получил первый разряд во всесоюзной классификации в тяжелом весе, потом увлекся выпивкой («спирт — сила, спорт — могила»), бросил занятия штангой к чертовой матери и стал заядлым игроком в литрбол. В пьяном виде он сатанел, становился злым, драчливым и опасным. Как давно приметил Ныым, только одного Соо Железный держал за человека и считался с его мнением.

— Слушай, Железный, — неожиданно сказал Соо и потянулся к бутылке. — Думаю, пора тебе открывать карты. Команда собрана. Все вместе уже пять дней. Друг друга узнали. Проверили. Кровью спаяли, — Ныым понял, что Соо намекает на русского, убитого в лесу. — Дальше играть втемную нет смысла. — Соо замолчал и замотал головой, будто конь, отгоняющий мух. — Обещанные деньги остаются не нашими, если точно не знаешь, получим мы их или нет…

— Ты мне не веришь? — вскипевшая ярость Железного плеснула через край. Стараясь ее задавить, он что было сил хряснул огрызок огурца об пол. Огурец разлетелся во все стороны, забрызгав скользкими семечками штаны Ныыму. Тот отряхнулся и успокаивающе сказал:

— Кончайте, отцы! Был уговор: не горячиться.

— Ты прав, — сказал Железный. Он уже овладел собой и говорил спокойно. — Так чего ты хочешь, Серый?

— Чтобы ты сейчас, вот прямо сию минуту, объяснил нам все и до конца — что нам предстоит сделать, зачем и почему? Играть, не зная правил, не в моих привычках.

— Хорошо, парни, — Железный смирился окончательно, и хмель стал заметен в его словах. — Сперва объясню, ради чего мы пошли на дело…

— Главное, — пробурчал Соо, — на какое дело? Остальное — семечки…

— Ну, нет Серый, — возразил шеф. — Даже торговля семечками дает неплохую прибыль. А наше дело обещает куш каждому. Начну с денег. Без грошей, — Железный состроил гримасу, отчего его лицо стало похоже на морду барсука, — мы в этом мире ни хрена не значим. Навозные жуки, копошащиеся в дерьме. И каждый старается скатать свой шар, чтобы уволочь в свою норку…

Железный нацедил стакан, посмотрел сквозь него на свет, шумно выдохнул, открыл рот и лихо плеснул туда спиртное, как в пустоту. Посидел молча, прижмурив глаза то ли от удовольствия, то ли от отвращения — у пьяницы поди разбери, что он испытывает. Взял рукой из миски картофелину, стрелку лука и стал смачно жевать. Ныым уже подумал, что Железный забыл вопрос, с которого начался разговор, но тот вдруг продолжил:

— Все в этом мире делается из-за денег. Они и проклятье и благо. Проклятье — когда карман пуст. Благо — когда можешь швырять сотенные налево и направо, не считая их и не боясь, что те на исходе. Нам, чтобы обеспечить себе такой куш, надо украсть русского племенного бычка и продать его на кавказской толкучке…

— Кто этот бычок?

— Животинка важной породы, — Железный довольно заржал. — Генерал-майор Деев. Командир ракетной дивизии…

Судя по тому, как вытянулись лица у членов команды, как все сразу отставили жратву и стаканы, Ныым понял — известие явилось для всех неожиданностью.

— Ты не шутишь, Железный? — спросил Серый с подозрением.

— Какие шуточки! Ты хотел знать задачу. Я ее назвал.

— Кому же потребовался этот… — Серый замялся и вдруг принял определение шефа, — этот… бычок?

— Есть просто богатые люди, есть очень богатые. Так вот, у очень богатых людей русские на чем-то подловили и повязали друзей. Бросили их за решетку, избави бог нас от такой участи. Очень богатые люди хотят своих друзей выручить. Получив генерала, они сделают простой ход: верните наше, мы вернем ваше.

— Почему именно генерала?

— Ха! Господина Ельцина не украдешь. Этого быка пасут десять тысяч сторожей. Украсть народного артиста — так клоунов у русских от Москвы до Владивостока в ряд не переставишь. Кто за артиста выкуп даст? Пошумят и забудут. Комдив-ракетчик — фигура. Прежде всего, вокруг похищения власти не станут шуметь. Все будет делаться втихаря. Представляете, какой в мире поднимется шухер, если в Америке узнают, что в России можно украсть ракетного генерала и увезти на Кавказ?

— Значит, у нас заказ с Кавказа? — сделал вывод Серый.

— В очко! Там у них в горах денег — навалом. И зеленые, и деревянные. Греби мешками.

— Что-то мне не очень понятно, — вступил в разговор Белый. — Почему они сами у себя на Кавказе генерала не прихватили? Нет ли в этом какой-то покупки?

— Никакой! — Голос Железного звучал воодушевленно. — Знаешь, что такое лес непуганых зверей? Это где олени нисколько не боятся человека. Потому что отродясь охотников не видали. На Кавказе русские военные настороже. Там можно генерала ухлопать, схватить труднее. На том и строится план…

— Шеф, — сказал Соо, — а денег у заказчика хватит?

— С деньгами забито железно. Я лично провентилировал это с черными.

— Кто они?

— Генерал Умар Яндарбиев. Друг президента Дудаева. Сам Дудаев тоже был российским генералом. Наши места знает. Служил где-то рядом. Скорее всего, даже знаком с Деевым. Умар точно назвал, кого пасти и кому скрутить копыта.

— Нас не подставят? От этих черных можно всего ожидать.

— Не подставят. Меня на заказчика вывел Витаутас Мацкявичус. Из Литвы. Мы с Витом не один день провели рядом. Еще там, — Железный махнул рукой в сторону, и все поняли: имел в виду заграницу. — Вит мужик крутой и верный. Чечены сперва ему это дело предложили, но он бычков живьем брать не привык. У него другой профиль, — Железный полоснул себя пальцем по горлу. — Чик, и пожалуйста! Потому Вит направил гостей ко мне. Миллион зеленых стоит на кону…

— Баксы — дело доброе, — сказал Серый. — Однако есть одно «но». Когда на кону большие деньги, каждый старается сорвать куш в одиночку. Спеленать генерала одному не под силу. Вместе мы сможем. А вот где гарантия, что мы получим свою долю? Что ты со своим дружком Витом, который, как я понял, может хлопнуть кого угодно, от нас не избавитесь? Чтобы не платить.

— Я бы в другом случае за такое дал в морду, — сказал Железный обиженно и потянулся к бутылке. — Но ты сейчас прав, когда задал такой вопрос. Учти, Железный не погань. Я привык платить по своим счетам честно. Мне не платили. Было такое. Но вам я отдам все сполна. Слово чести.

Когда Ныым рассказал бóльшую часть из того, что знал о готовящемся похищении, Прасол взглянул на часы.

— Теперь скажи, кто работает на Железного в гарнизоне?

Уверенность, с которой был задан вопрос, показала Ныыму, что о существовании такого человека контрразведчик знает точно, и он даже не пытался что-либо отрицать.

— Точно не знаю, Железный его не называл.

— Как он его завербовал?

— Разве русские не любят деньги? — ответил вопросом Ныым. — Любят. И водку…

— И закуску, — добавил Прасол. — Связь вы как поддерживаете?

— Этот человек звонит нам по телефону.

— В город?

— Нет. В кабеле телефона несколько пар свободных проводов. От распределительной коробки в гарнизоне сделана отводка. Наш человек звонит оттуда по трехзначному номеру. Никуда этот звонок не идет, только на приемную муфту. Ту, что поставлена в лесу. Мы ждем только одно сообщение.

— Какое?

— Железный говорил, что наш человек сообщит ему, когда генерал поедет с важными документами. Тогда нам его брать выгодней. Генерала сдадим чеченам. На бумаги у Железного свой покупатель.

— На этом пока окончим, — сказал Прасол. — Тебе уже пора лечиться.

— Зачем? Я здоров.

— Нет, Ныым, у тебя приступ аппендицита.

— Не натто опперации. Я поюсь уколы.

— Надо, Ныым, надо. Мне важна твоя безопасность…

Шарков с машиной ждал Прасола на шоссе в условленном месте. Увидев Ныыма с руками, скованными наручниками, он удивленно вскинул брови.

— Это наш друг, — представил пленного Прасол. — Очень плохо себя чувствует. Его бы в больницу определить…

— Ты всерьез?

— Конечно. Ах, да. Наручники. Перед операцией снимем…

За обедом в тесной однокомнатной квартире Шаркова Прасол инструктировал хозяина:

— Сегодня вечером ты должен встретиться с Деевым. Его надо предупредить о готовящемся похищении. Сообщение сделай в самой общей форме при трех обязательных условиях. Первое, ни моей фамилии, ни о моем присутствии здесь упоминать нельзя.

— Почему?

— Обязательно объясню потом. Второе, ни в коем случае не говори, что генерала пасут на шоссе.

— Почему? Это ты можешь объяснить?

— Деев способен наломать дров. Вдруг он организует патрулирование трассы и вспугнет Железного? От покушения тот не откажется, но выяснять, где он проведет операцию, будет труднее.

— Аргумент веский. Что третье?

— Если Деев не придаст предупреждению значения, не нажимай. Я знаю, генералов словами пронять бывает трудно. Это надо учитывать.

— Логично. Поедим, я направлюсь к комдиву.

С генералом Деевым у майора Шаркова были сложные отношения. Человек властный, самоуверенный, противоречивый, Деев был о себе самого высокого мнения и для него майор, хотя тот и являлся офицером службы безопасности, был всего лишь майором. Однако положение Шаркова заставляло генерала при определенных обстоятельствах считаться с ним.

На «ты» они перешли в день первого знакомства. Возвращаясь с совещания в штабе армии, генерал-майор Деев подсадил в машину только что прикрепленного к дивизии майора Шаркова. Тронулись. Немного проехали молча. Потом невесть с чего Деев положил руку на колено майора и спросил: «Ну, как служба?» Обычно выдержанный, Шарков в этом случае совладать с собой не сумел. Он тут же положил руку генералу на колено и спросил: «А как у тебя служба?» Деев опешил от такой фамильярности: «Ты что это со мной так?» — «А ты?» — спросил Шарков.

Превращая стычку в шутку, Деев громко захохотал:

— Ну, майор, ну, молодец!

Когда они приехали в гарнизон, улучив момент, водитель генерала подошел к Шаркову и сказал:

— Спасибо, товарищ майор. Хоть вы нашего генерала на место поставили. Он у нас всем тычет, а ему скажи…

Несмотря на то, что инцидент закончился смехом, Деев принял непочтительность контрразведчика как вызов, и отношения их не сложились.

Деев встретил Шаркова, сидя за столом. Сделав вид, что они уже встречались, не поздоровался, не предложил сесть.

— Что там у тебя? Докладывай.

— Есть необходимость, мой дорогой генерал, предупредить тебя о том, что стало известно нашей службе.

В слова «мой дорогой генерал» Шарков вложил ровно столько иронии, чтобы Деев понял, сколь невежливо «дорогому» не предлагать своему почитателю присесть. И генерал понял.

— Да ты садись. И в другой раз давай без приглашений. Так что у тебя, дорогой майор, за новость?

— Готовится похищение. Тебе покажется невероятным…

— Уже показалось. У меня что-либо похитить трудно. Самое большое — могут ограбить склад с портянками. Однако и это потребует жертв. Ты знаешь о моем приказе стрелять на поражение при любом нападении на посты.

— Не думаю, что прицел взят на портянки.

— Тогда на что? Нападение на ракетно-пусковые комплексы мог задумать только сумасшедший…

Деев встал. Громыхнуло отъехавшее на колесиках кресло. Генерал прошелся по ковровой дорожке вдоль ряда стульев. Остановился, круто повернулся на каблуках.

— Не напускай на себя вид прорицателя. Что?

— Тебя, генерал. Персонально.

— Все, Шарков. На этом окончим. Испугать меня трудно. Особенно тем, что ты мне поведал. Могли бы в своей конторе придумать что-то получше.

— Не понял.

— Брось, все ты понял. Докладную о нашем разговоре пойдешь строчить сразу или отложишь на завтра? Смотри, не опоздай.

— Разве в докладной дело?

— Твое во многом в докладных. Писать — это твоя, так сказать, священная обязанность. Будто не знаю — писал ты на меня, и не раз. Кто из вашей конторы держит под рентгеном генерала Деева? Конечно, ты. Много мне анекдотов в строку вставил?

— Докладные не я придумал.

— Суть не в том, кто что придумал. Куда важнее знать, старался ты на меня накапать побольше или все же соблюдаешь меру?

— Если только так, то какая тебе разница?

— Разница в том, в какой мере я могу доверять твоим сообщениям. Пугаешь всерьез или так, для прощупывания?

— Все же объясни неразумному, что тебя смущает?

— Хорошо, только без обиды. Потом пиши по своим инстанциям. Я не боюсь.

— Договорились.

— Многие мои предшественники, Шарков, когда к ним приходил уполномоченный КГБ, а чуть раньше — НКВД, втягивали головы в плечи, как черепахи. В них жил врожденный инстинкт страха перед вашей конторой. Вроде бы мы все одному делу служим, одному государству, но до войны и во время ее старший лейтенант НКВД был равен армейскому майору или даже подполковнику. Каждый из ваших майоров мог сломать шею любому генералу. Стоило только капать на того повседневно. Теперь из вашей службы выпустили дух. Вы стали менее надутыми. Но, чтобы доказать свою нужность, утвердить прежнее значение, вы стараетесь нас, не посвященных в ваши дела, испугать. А в натуре твоя работа и сейчас сводится к составлению досье, к беседам с осведомителями и к писанию бумажек. На меня, на других офицеров.

— Тебя не заставляет задуматься о серьезности моего предупреждения судьба лейтенанта Доронина?

— Рука ЦРУ? Не смеши, Шарков. Следователь прокуратуры убежден — обычное уголовное дело. Так что для начала найди общий язык с ним. Что касается похищения, то страха на меня ты не нагнал. Меня не украдут. Как говорят, бог не выдаст, свинья не съест. И кончили. Все. Будут новости, заходи. Милости прошу…

Уже по виду Шаркова, вернувшегося домой и небрежно швырнувшего фуражку в угол, Прасол понял — разговор с Деевым оказался не из приятных. Это нетрудно было предвидеть.

— Три к носу, — посоветовал Прасол и улыбнулся. — Где наша не пропадала?

— Знал бы ты, как все надоело, — в сердцах признался Шарков. — Поговорил, будто дерьма нажрался. Брошу все к чертовой матери, уйду в пасечники…

— Сядь, налей чайку. Успокойся и выкладывай. Чувствую, Деев уязвил твое самолюбие, по-генеральски нахамил. За ним такое водится. Но ты должен описать мне все, вплоть до интонаций, до выражения его лица. От того, насколько точно изложишь, будет зависеть успех моего разговора с ним. Не в том дело, наговорит он мне гадостей или смолчит. Для нас сейчас важнее заставить его сотрудничать.

Шарков не мог успокоиться:

— Не проще ли перевести дело на официальные рельсы? Сообщить наверх. Пусть этому мудаку врежут где положено. Заставят принять наши условия. И дело, Николай, не в моем самолюбии. Главное, мы не свои интересы блюдем.

— Не выйдет. Деев упрямец. Конечно, начальство заставит его пойти на уступки. Но куда лучше, если сделать то же самое его убедим мы. Потом, я очень боюсь, о втыке комдиву просочатся слухи. А нам малейшая утечка информации грозит срывом операции. Не забудь — кто-то из гарнизона информирует Железного. Кто? Мы и гадать пока не можем…

— Согласен.

— Теперь рассказывай о вашей беседе во всех подробностях.

Шарков, не упуская мелочей, изложил все, что происходило в кабинете генерала.

— Я именно это и предполагал, — сказал Прасол, выслушав коллегу.

— Даже так?

— Вплоть до интонаций. А теперь объясню, почему не остановился в гарнизонной гостинице и просил Дееву о моем появлении не сообщать. Роман Константинович — мой родной брат. По матери. Он старше, я — младше. У нас разные отцы. У него генерал-майор Деев, у меня — полковник Прасол. Деев погиб в авиакатастрофе, когда Ромке было четыре года. Сказать, что мы примерные братья, не могу. Последние четыре года мы с ним не виделись. Переписки не ведем. Если честно, у нас нелады. Мать, конечно, чувствует, но всего не знает. А началось, когда я поступил в высшую школу КГБ. «Значит, — сказал Ромка, — подался в жандармерию? Поздравляю! Можешь считать, что Деев и Прасол — фамилии разные». Ты, Андрей, поймешь, какой обидой стали для зеленого курсанта слова старшего лейтенанта. Мы, конечно, иногда встречаемся у матери, но сердечности в отношениях нет…

— Да, — протянул Шарков, — дела-а…

— Не журись, я его обломаю. Как говорят, вдарю по самолюбию. Ты мне завтра достань рабочий комбинезон, форму прапорщика и принадлежности телефонного мастера. Сумеешь?

— Что за вопрос!

На другой день с утра Прасол засел неподалеку от железнодорожной ветки, которая связывала гарнизон с узловой станцией. Одноколейка шла через лес. Насыпь от кюветов до самых шпал поросла высокой травой. Местами поверхность рельсов покраснела от ржавчины. В последнее время поезда сюда приходили редко и нагрузка на пути была небольшой.

Поезд составляли две цистерны, заляпанные мазутом, цистерна желтого цвета с надписью «меланж» на боку и четырехосный товарный вагон с распахнутыми на обе стороны дверями. Выждав подходящий момент, Прасол выскочил из кустов, пробежал по откосу за последним вагоном, вскочил на ступеньку тормозной площадки.

Тепловоз шел медленно. Колеса мерно постукивали на стыках. Облокотившись на ограждение, Прасол со скучающим видом смотрел по сторонам.

Приблизившись к запретной зоне, тепловоз подал визгливый гудок, дал тормоза и поезд, скрипя всеми сочленениями, остановился. Запахло горелым маслом и тормозными колодками.

Из караульной будки лениво выполз мешковатого вида солдат. Он подошел к тепловозу, о чем-то поговорил с машинистом. Они, должно быть, уже не раз встречались и обычные пропускные формальности сводились к минимуму: солдат сел на тепловоз, поезд тронулся. Когда состав подходил к бетонной разгрузочной площадке, Прасол спрыгнул с поезда и неторопливо двинулся к зданию котельной. За штабелем остро вонявших креозотом шпал снял с себя комбинезон и остался в потертой форме старшего прапорщика. Шагая неторопливо, прошел к зданию штаба. Никто на него ровным счетом не обратил внимания.

Вошел в здание, поднялся на второй этаж. Открыл дверь приемной комдива. За столом с телефонами сидел лакированный капитан с кокетливыми черными усиками.

— Ты куда? — спросил он небрежно, бросив беглый взгляд на прапорщика.

Прасол показал трубку с нумераторным диском, которую держал в руке.

— Дальняя связь барахлит у командира. Сам вызывал.

— А-а, — протянул капитан с видом, будто он в курсе всех дел генерала, даже таких малых, как барахлящая дальняя связь.

Прасол отворил наружную дверь, обитую дерматином, и на миг оказался в полутемном тамбуре. Быстрым движением сдернул из-под фуражки на лицо капроновый паголенок и вошел в кабинет. Плотно притворив дверь, выдернул из-под кителя пистолет, направил на Деева. Голосом, полным злости, скомандовал:

— Руки на стол, генерал! И спокойно. Без лишних движений!

Деев помрачнел, глаза гневно сузились, но испуга, обычного для подобных случаев, Прасол на его лице не заметил.

— Ты понимаешь, прапор, что уйти отсюда не сможешь?

— Смогу, — ответил Прасол. — Без проблем. Шпокну тебя, и концы в воду. Выйду и скажу: генерал четверть часа не велел беспокоить. Тебя найдут с дыркой в голове, когда я уже буду далеко.

— Не упрощай, — устало сказал генерал. — Клади оружие, и кончим. Пока не наделал глупостей. На выстрел среагируют сразу. Будь уверен…

Прасол двинул пистолетом и нажал на спуск. Бутылка с нарзаном, стоявшая на столе на металлическом подносе, с треском разлетелась осколками. Привычного выстрела не прозвучало. Раздалось лишь тягучее шипенье, словно старенький паровоз стравил пар.

— Смотри на часы, полководец, — предложил Прасол. — Когда сюда сунется твой порученец. Жди…

Он подошел к открытому сейфу, вынул из него две кожаные папки с бумагами, три опечатанных сургучными печатями пакета. Положил на стол. Сгреб в кучу бумаги, лежавшие перед генералом. Швырнул их на папки.

— Так где же подмога, господин генерал?

Деев нервно дернулся.

— Спокойно, начальник! Теперь лицом к стене. И руки, руки повыше подними…

Деев неохотно выполнил приказание. Прасол сдернул с лица чулок и сказал:

— Теперь повернись ко мне. Ты все же силен, Ромка!

Узнав брата, Деев шуганул отборным матом и яростно хряснул кулаком по столешнице. Зазвенели на подносе осколки бутылки.

— Колька, гад! Ты хоть понимаешь, в какое положение меня поставил?

— Ну, не совсем же дурак. Если хочешь, доложи моему начальству. Пожалься. У меня возьмут объяснения. Проведут совещание. Объяснят всем, что русских генералов пугать нельзя. Посмеются. Я даже знаю, кто станет хохотать больше всех. Потом выпустят бумагу, запрещающую контрразведчикам проникать в кабинеты военачальников без санкции прокурора…

— Оставь, Колька! Ты же понял, о чем я. Если эта дурацкая история станет известной в гарнизоне, мне как комдиву — конец.

— Вот что тебя больше всего беспокоит.

— Положим не больше, но и не меньше…

— Тогда пойми: история эта никуда из этих стен не выйдет. В пьесе, которую мы разыграли, два действующих лица. Все так и умрет между нами. Главное, чтобы ты понял — все, о чем тебя предупреждал Шарков, включая нашу встречу — совсем не шуточки. Ведь чужой мог тебя шлепнуть и уйти отсюда без шума. Удалось же мне добраться до тебя без мороки. Вы тут верите, что, отгородившись от мира колючкой и спецзаграждениями, живете в полной безопасности; все, кто хочет попасть в твои владения, даже начальство, должны пройти мимо бдительных часовых, показать пропуска и допуски. Так ведь?

— Раз ты здесь, значит, не так.

— Слава богу, один урок извлек.

— Могу присягнуть, завтра ты уже такого не проделаешь.

— Стоп, Ромка! Стоп! Никаких шевелений. Будешь усиливать бдительность охраны, когда я разрешу. Нельзя давать повод нашим противникам стать осторожнее.

— Позволь мне самому решать, что делать в дивизии.

— Валяй. Тогда сегодня же я предам огласке все, что здесь случилось. Мне, в конце концов, наплевать на твое самолюбие.

— Ты сегодня отсюда не выйдешь. Я запру тебя на губе.

— Уверен в этом? Зря. Посмотри на брюшко. Я против тебя куда сильнее. И потом, ты понимаешь, чтобы комдив предстал во всем великолепии перед гарнизоном, мне достаточно вывести тебя отсюда с наручниками, уткнув пистолет в затылок. И ты пойдешь как миленький, братец. Я уже нарушил законы. Теперь, как говорят: семь бед — один ответ. Загудим с должностей вместе.

— И ты сумеешь?

— Ради дела? Да.

— Такое вторжение ты называешь делом?

— Угадал.

— Чего ты добиваешься?

— Сотрудничества, Роман Константинович. Я прекрасно понимаю, ты тут сидишь и решаешь глобальные стратегические задачи. Ядерная мощь. Межконтинентальные ракеты. Все серьезно, внушительно. По гарнизону офицеры ходят во весь рост. Вальяжные. Не пригибаются, не перебегают через плац. А я последний год только и вижу, как страну, надежно укрытую ядерным зонтиком, со всех сторон втихаря обгрызают крысы, будто головку сыра. А ваш главнокомандующий, не стоявший ни дня в строю, насилует армию с тем же цинизмом, с каким привык в строительных бытовках валить на пол малярш и штукатурщиц.

— Ты что-то слишком смело говоришь на такие темы, полковник. Я даже не знаю, как себя при таких разговорах вести.

— Брось куражиться, Ромка. В тебе все играет молодая моча. Тебе кажется, что на каждом шагу надо демонстрировать смелость и мужество, неустрашимость и волю. А это желание такой же опасный синдром, как и безрассудство. Если для безопасности государства комдивы должны быть только смелыми, их не надо учить в академиях. Краткосрочные курсы рукопашного боя и выживания — все, что им бы потребовалось. Дешево и сердито.

— Как ты предполагаешь прикрывать меня от похитителей?

— Прежде всего, я не собираюсь тебя прикрывать. Моя цель — уничтожение банды. Мы очень похожи. Я надену генеральский мундир…

— Нет.

— Но это…

Прасол умолк, осененный неожиданной догадкой:

— Слушай! Тебя оскорбляет то, что твои погоны нацепит простой полковник? Вот оно что!

Деев посмотрел на брата, прищурив глаз, будто прицеливался.

— Ты скажи, голова, какая матери разница, если ухлопают тебя, а не меня?

— Разница большая. Меня не ухлопают. Тебя — да. Я уже это доказал. И не спасут тебя ни личная смелость, ни дивизия, которая будет стоять на ушах. У каждого дела свои особенности. Учти, — Прасол пристукнул ладонью по столу, — тебя, мой дорогой генерал, я бы и дня не стал держать на такой большой должности. В тебе от пацана, заводилы, каким ты был на Покровке, куда больше, чем от государственного деятеля. Что тебя, оказывается, волнует!.. Что?! Не сочтут ли тебя офицеры трусом — так? Тогда ходи по шоссейке пешком. И покрикивай: «Вот он я, Деев. Кому я нужен? Выходи один на один!» И все поймут — ты смелый. И похоронят под музыку.

— Хорошо, ты вынуждаешь меня дать согласие.

— Значит, ты еще не потерянный человек.

— Ладно, что мне делать?

— Прямо сегодня ставь свой «уазик» в ремонт. Пусть машину готовят к покраске. Надо нанести на борта яркие пятна шпаклевки. Необходимо, чтобы машина комдива стала более заметной.

— Это все?

— Нет. Освободи один из боксов в ракетном ангаре. Дай личному составу понять, что ожидается прибытие новой мобильной системы. Освобожденное место предназначено для нее. Система особо секретная…

— Какой смысл в этом?

— Мне под надежным прикрытием надо ввести в гарнизон группу захвата. Появление новой системы привлечет внимание моих партнеров.

— Как ты им сообщишь о новой системе?

— Не беспокойся. Это сделают без нас. В гарнизоне у банды осведомитель. Мне его надо вычислить и нейтрализовать. Перед заключительным этапом операции.

— Сколько на это уйдет времени?

— Пока не знаю. Но постараюсь вынудить противника поспешить. Буду ездить по району с утра до вечера.

— Мне что же, придется сидеть все время в гарнизоне? Это исключено.

— В ангаре поселится моя команда и будут машины. Когда тебе надо ехать, заходишь к нам, берешь нашу машину — и езжай. Мне нужна твоя.

— Тебе не кажется, что твой замысел — авантюра? Прасола прихватят в таком месте и в такой час, когда твоей группы не окажется рядом?

— Древние говорили: «omnia mea mecum porto». Все мое ношу с собой. Группа всегда будет со мной. А место, где меня можно прихватить, я им назначу сам.

— Нахал ты, братец! — Деев громко засмеялся. — Таких наглецов, признаюсь, встречал редко.

— И не встретишь, — серьезно ответил Прасол. — У военных давно отбили уверенность и самостоятельность. «Чего прикажете-с», — вот ваш девиз.

Вернувшись из гарнизона, Прасол доложил об успехе предприятия Шаркову весьма коротко:

— С братцем я договорился. Начинаем подготовку операции.

Майору очень хотелось узнать подробности переговоров, но тайны, особенно семейные, выспрашивать неприлично. Расскажет Прасол сам — хорошо, не расскажет… Он не рассказал, а сразу перешел к делу:

— Мне потребуется три-четыре офицера. Смелых, решительных, боевых. Только не от Деева.

— В десантной дивизии есть заштатный резерв, — предложил Шарков. — Одни представлены на увольнение, другие ждут должностей. Такие тебя устроят?

— Надо посмотреть людей. Это не проблема?

— И комдива, Лисова, и кадровика майора Червякова я хорошо знаю.

— Червяков? Знакомая фамилия.

— Его отец генерал-полковник — служит в Москве, в Арбатском военном округе…

— Припоминаю. А сын?

— О, мальчик он колоритный. Безбожно пил. Потом лечился. Теперь примерно служит и блюдет чужую нравственность.

— Придется знакомиться.

Майор Червяков выглядел щеголем. Трудно сказать, как он успел обернуться, но к тому времени только три человека в дивизии — генерал-комдив, полковник — начальник тыла и майор-кадровик — носили новенькую российскую военную форму, возвышавшую их над остальными офицерами куда заметней, нежели размеры и число звездочек на погонах. Всем другим офицерам, как это водится в русской армии, приходилось донашивать тертые-перетертые в трудах и ученье обноски.

Положив руку на стопку личных дел, майор доложил Прасолу:

— Вот список тех, кого в ближайшее время представим на увольнение в запас. А этих — на выдвижение…

Червяков говорил тоном, каким во времена давние суровые люди в форме, возвышавшей их над остальными, докладывали своим начальникам: «Вот списки тех, кого нынешней ночью надо взять, а вот — которых надо пустить в расход». Что поделаешь, тон и интонации чиновников мало зависят от определения, которое себе присваивает государство — «демократия» или «диктатура». Все определяется только тем, сколько прав власть от своего имени предоставляет сидящим за столами бюрократам.

Пробежав глазами списки, которые подал майор, Прасол сказал:

— Начнем с увольняемых. Давайте старшего лейтенанта Пермякова.

По вызову в кабинет вошел офицер. Подтянутый, крепкий, с обветренным лицом и мозолистыми руками. Вскинул руку к пилотке:

— Старший лейтенант Пермяков.

— Садитесь, — предложил Прасол и указал на стул.

— Может, не надо? — возразил офицер. — Вряд ли моя кандидатура вас заинтересует. Я нежелательный элемент, товарищ полковник.

Старший лейтенант смотрел Прасолу прямо в глаза, и уголки его рта кривила ехидная улыбка.

— В дивизии, — с необъяснимой поспешностью вступил в разговор Червяков, — формировалась специальная группа для миротворческой службы в Абхазии. Старшему лейтенанту Пермякову было предложено место, он категорически отказался…

— Спасибо, товарищ майор, — прервал его Прасол и посмотрел на Пермякова в упор. — Струсили или что?

Старший лейтенант напрягся, непроизвольно сжал кулаки, сверкнул глазами.

— Я бы, товарищ полковник, в ответ мог просто выйти и хлопнуть дверью. У вас в столице иные взгляды на все. Разве не так?

— Может быть, — миролюбиво согласился Прасол.

— Военную службу я выбрал сознательно. У меня на счету двести прыжков. Свое дело люблю. Но мне не по душе быть миротворцем с автоматом. Не могу стоять в оцеплениях, где тебе в морду плюют, а ты только утираешься. Я присягал защищать Отечество, но никогда бы не стал стрелять в Белый дом или бить резиновым дрыном по головам стариков. Мне не по душе изображать миротворца в Грузии, где орут, что Россия все время держала их в кабале. Отделились, получили самостоятельность, пусть наслаждаются, сожительствуют с Шеварднадзе. И свои дела решают сами. Нет защитников? Пусть пошуруют по российским базарам. Или вырубят в Кахетии рощи ананасов и бананов, чтобы грузинские патриоты взялись за оружие, а не везли фрукты на наши рынки…

— Вы язва, — сказал Прасол. — Слава богу, не желудка.

Старший лейтенант усмехнулся.

Прасол прекрасно понимал, какие чувства гложут Пермякова, что заставляет его злиться и нервничать. Юношу, который выбрал себе цель на пороге жизни, успешно сделал первые шаги на избранном поприще — окончил училище, проявил себя честным самостоятельным командиром, вдруг поставили в дурацкое положение, показав, что ни он сам, ни его знания и опыт уже не нужны государству. И оказалось, что человек, призванный защищать других ценой постоянного риска, а возможно, и пролитой крови, сам оказался социально не защищенным. Он ощутил дыхание угрозы быть выброшенным на обочину в тот момент, когда начинать жизнь сначала будет очень трудно, либо невозможно вообще. В этом его убеждал пример майоров и подполковников, семейных, но бесквартирных; обремененных никому не нужными в наше время качествами — чувством долга, ответственности, порядочности. Их просто выбили пинком из привычного круга дел, бросили на произвол судьбы без средств к существованию, без крыши над головой. Чтобы обезопасить будущее от такой судьбы, Пермяков решил сам хлопнуть дверью, пока мудрые кадровики не сплавили его вон под улыбки, цветы и марш «Прощание славянки».

Людей с подобными судьбами и настроениями Прасол видел и в своем кругу. Честных, преданных делу бессребреников, отдававшихся службе не за щедрую плату (когда на Руси она была щедрой?), а во имя идей государственных, гнали из кадров разведки и контрразведки во цвете лет, не взирая на добродетели и заслуги. Некоторые сжимали зубы, уходили в коммерческие структуры на должности штатных горилл при людях с толстыми кошельками, другие становились консультантами по безопасности в банках и богатых фирмах, возглавляли частные охранные агентства и бюро. Третьи, потеряв веру во все и вся, озлоблялись и смыкались с преступными структурами.

— Хорошо, Юрий Иванович…

Пермяков даже замер от неожиданности. За время службы ни один начальник не обращался к нему так. «Старший лейтенант», «Пермяков» — на большее его командиры не шли, да и устав иного не требовал.

— Слушаю вас, товарищ полковник…

— Что вы скажете, если я предложу вам настоящее дело? Когда-то, во времена Павла Первого, на рублевых монетах писали: «Не нам, не нам, а имяни твоему». Имелся в виду Бог. Не знаю, сколь уместно упоминание Бога на деньгах, но дело, которое предлагаю — ни мне, ни майору, — Прасол кивнул на кадровика, — а Отечеству, армии…

Пермяков усмехнулся:

— Вы же солидный человек, товарищ полковник, а слова у вас… Извините, как у нашего бывшего замполита Резника. В прошлом он на всех собраниях был самым большим партийцем. Как Волкогонов. Теперь несет коммунистов на чем свет стоит. Опять же, как Волкогонов. Отечество, армия… Разве вы не видите, как в стране грабят людей под разговоры о благе родины? Громят армию, а говорят о ее укреплении…

Чем отчаяннее сопротивлялся Пермяков, тем более крепло желание Прасола заполучить его в свою команду. Честность, умение без боязни говорить то, о чем думаешь, присущи только людям капитальным, знающим, чего они хотят, во имя чего готовы тратить силы.

— Не будем разводить дискуссий, Юрий Иванович. У меня просто мало времени. Вы свободны. Уговаривать вас не собираюсь. Однако, если все же решитесь испытать судьбу, милости прошу. Я буду здесь еще часа два. Входите без очереди. Если не придете, то прощайте…

Пермяков круто повернулся через левое плечо и вышел из комнаты.

Червяков брезгливо посмотрел ему вслед и сказал с презрением:

— Вот такая у нас молодежь. Ни авторитетов, ни святого. Анекдотики про министра обороны, про лично президента… Видите ли, он не хочет служить в армии по принципиальным соображениям…

— Товарищ майор, — прервал Прасол. — Кто у нас следующий?

— Я бы предложил человека из списка на повышение. Вы увидите, какой это будет контраст с Пермяковым.

— Кто он?

— Лейтенант Чижов Иван Павлович. Окончил училище. С красным дипломом. Круглый отличник. Отец, между прочим, крупный генерал. Там, у вас в Москве…

— Спасибо, товарищ майор, но скажу прямо: круглые отличники меня пугают. Если круглый дурак, здесь все ясно. Круглый отличник — это человек без пунктика. Без точного интереса. Офицеру не обязательно отлично знать зоологию. Классный стрелок может не увлекаться поэзией.

— Но мы всегда обращаем внимание на отличников.

— Ничего не имею против. Обращайте и впредь. Впрочем, Чижова я поспрошаю. На предмет сообразительности. Мой отец говорил, что военный — это математик, который решает задачи под разрывами снарядов. Представьте, на контрольной по алгебре я буду делать по выстрелу каждую минуту. Соображать, когда гремят выстрелы, не так-то просто. Стрелять я здесь не стану, но проверить, как соображают люди, мне просто необходимо…

Чижов оказался крепышом с красными щеками и щеголеватыми белесыми усиками. Щелкнув каблуками, он представился:

— Лейтенант Чижов на предмет беседы прибыл.

— Садитесь, Иван Павлович.

Демонстрируя высокое уважение к начальству, Чижов не сел на стул, а только умостился на самом его уголочке. Прасол открыл кейс и выложил на стол раскладную папку, в которой были наклеены небольшие фотографии.

— Здесь тридцать снимков. У вас три минуты. Потом я уберу все и дам другую подборку. Вы должны узнать лица, которых не было на первом монтаже.

— О’кей, — сказал лейтенант. — Задание понял.

Через три минуты Прасол положил перед Чижовым вторую папку.

Еще через минуту тот признал поражение.

— Не помню ни старых, ни новых.

— Хорошо, задам вам вопрос. Вы, Иван Павлович, пилот самолета. Летите из Новосибирска в Тулу. На борту груз — двадцать пассажиров и гуманитарная помощь Красного Креста. Сколько лет пилоту?

Лейтенант взглянул на полковника с видом, с каким смотрят на людей шизанутых, чья умственная свихнутость во всем блеске проявляется неожиданно, но очевидно. Чуть не съязвил, но сдержался. Спросил:

— Это из серии «в огороде бузина»?

— А если все же подумать? — поинтересовался Прасол.

Лейтенант усмехнулся.

— Ловите?

— Свободны, Иван Павлович. Простите за беспокойство.

Когда дверь закрылась, Червяков хмыкнул.

— Мощный вопрос. Я бы и то не сосчитал. Какой же ответ?

— Двадцать три года.

Кадровик погладил макушку.

— Ни за что бы не догадался. Надо запомнить тест.

— Пригласите следующего.

— Вы здесь отметили фамилию капитана Тесли, товарищ полковник. Обязан предупредить, — голос Червякова наполнился любезной вкрадчивостью, с которой царедворцы обращаются к владыкам, стараясь показать свою преданность. — Тесля фигура одиозная. И аттестации у него неважные.

— Что такое? — спросил Прасол, опасавшийся брать на серьезное дело профессиональных пьяниц.

Червяков понизил голос на полтона, что по его представлению соответствовало разговору на уровне «совершенно секретно».

— В аттестации подчеркнут опасный недостаток: «дерзок и невыдержан с начальниками и старшими».

Прасол улыбнулся с облегчением.

— У такой формулировки, товарищ майор, есть ясно читаемый подтекст. Составитель аттестации не написал: «дерзок и невыдержан». Он добавил «с начальниками и старшими». Это вроде сигнала: капитан дерзил мне, чего я не переношу, говорил мне, чего я не хотел слушать, значит, будет дерзить и говорить неприятные вещи и вам.

— Такое предупреждение вполне нормально. Аттестация для того и нужна, чтобы один начальник письменно сигнализировал другому о достоинствах и недостатках тех, кого он аттестует. Если сказано: «дерзок», мое дело обратить на это ваше внимание.

— Я уже обратил. Кстати, мне пришлось читать характеристику, которую Драгомиров дал одному из подчиненных генералов. Он написал: «в бою застенчив». Страшные слова, хотя и деликатные. Пригласите капитана Теслю. Посмотрим, чего в нем больше — застенчивости или дерзости. Между нами, — Прасол понизил голос до степени, в которой с ним только что говорил Червяков, — для дела я подбираю именно дерзких.

Тесля не вошел, а протиснулся в кабинет. Дверной проем оказался узковатым ему в плечах, а притолока располагалась слишком низко для могучего капитана.

— Проходите, Владимир Васильевич. И расскажите нам, за что вас выдворили из Южной группы войск?

— За непочтение к родителям и социалистическим братьям.

— Если нетрудно, раскройте подробнее.

— Все просто, — Тесля сложил пальцы в кулак, похожий на кочанок капусты, поглядел на него с вниманием. — Врезал я кое-кому…

История действительно была простой, как чайник. По делам службы из гарнизона Тесля приехал в Будапешт. Городским транспортом направился в Матьяшфёльд, где располагался штаб группы. Окончив дела, автобусом двинулся в Ракошфалву — четырнадцатый район венгерской столицы. Хотел найти и посмотреть на улицу Банки Доната, где в четырехэтажном доме в шестидесятые годы жил его отец — майор медицинской службы, и рос он, Володя Тесля.

Капитан шел медленно, разглядывая чужой для него город, чужие дома, людей, язык которых он изучил еще тогда, когда рос на здешних улицах, дружил и играл с местным ребятишками. Он кое-что из того, что запало в детскую память, узнавал без труда, кое-что изменилось настолько, что при всем старании узнать он не мог.

В месте, где улица Мартош Флоры пересекается с улочкой Вамош Илоны, Тесля увидел двух мадьяр, которые поддерживали друг друга за плечи и пьяной походкой брели по тротуару. Видимо, они нагрузились под завязку персиковой самогонкой, барацк палинкой, в ближайшей забегаловке — шорке.

При виде русского офицера в мадьярах воспрянул дух свободолюбия и независимости. Один из них — такой же здоровенный мужик, как и сам Тесля, решительно вышагнул ему навстречу, освободившись от объятий товарища. Тесля сразу разглядел буграстые плечи молотобойца под красной майкой с американским флагом на груди, багровые щеки, огромные кулаки.

Мадьярин выглядел крайне воинственно. Из-под носа, цветом и формой напоминавшего перезревшую сливу, свисали черные плети мокрых усов. Мадьярин был изрядно поддатым и оттого его переполняли чувства хазафиашага — венгерского патриотизма и безмерной пьяной отваги. Он в упор посмотрел на Теслю красными с перепоя глазами и, спотыкаясь на каждом слове, выговорил:

— Орусул дисно! — Должно быть, стараясь сделать сказанное более понятным, перевел на немецкий. — Руссише швайн!

Плевать было Тесле на словесные помои. Неприятно, конечно, что тебя назвали русской свиньей, но он прошел бы, сделав вид, что сказанное его не касается. Однако мадьярин явно искал стычки. Ощерив желтые редкие зубы, сквозь прогал между резцами он циркнул в сторону Тесли струю липкой слюны.

Далее все произошло автоматически. Взмахнув левой, Тесля на миг отвлек внимание пьяного и тут же прямым ударом правой в челюсть послал его в нокаут. Удар оказался настолько сильным, что мадьярин полетел на землю, как подрубленный столб. Затылок его треснулся об асфальт со звуком мяча, которым пробили пенальти в матче международной встречи.

Второй мадьярин — такой же пьяный и безрассудный, вместо того, чтобы выказать стремление к замирению, выхватил из кармана нож и выщелкнул выкидное лезвие. Выдвинув вперед руку, вооруженную стальным жалом, он встал поперек дороги, преградив Тесле путь.

— Давай, — сказал он довольно внятно по-русски. — Давай, товарич!

Тесля перехватил его руку жестким хватом, левой ногой нанес удар в промежность, рванул кисть с ножом влево, и его противник вкатился лбом в стену дома.

Где-то рядом громко закричали. Послышался топот. Должно быть, бежали на помощь своим. Тесля не успел опомниться, как рядом притормозила новенькая «тойота», распахнулась дверца и кто-то за руку потащил его в машину.

— Вам отсюда надо уехать, — с некоторым акцентом произнес венгр по-русски. — Здесь будет сейчас много хулиганов.

— Кёсоном, — поблагодарил Тесля по-венгерски.

— Нем бай, — засмеялся венгр. — Пустяки.

Он тронул машину и поддал газу. Запели шины, срываясь с места.

Круто свернув направо, венгр сказал:

— Я просто отдаю долг.

— Вы мне ничего не должны, — удивленно возразил Тесля.

— Я отдаю долг русским. Это важнее.

— За что же?

— В пятьдесят шестом году мне было пятнадцать лет. Что в таком возрасте думают и делают мальчишки, объяснять не надо. Верно? В Будапеште в разгаре было восстание. Стреляли. Я тоже достал автомат. Не «Калашников», нет. ППШ. Так? Пистолет-пулемет Шпагина. Я верно помню? И пошел воевать с русскими. На улице Ракоци увидел разбитый дом. Ромок. Как это по-русски? Огрызки?

— Развалины, — сказал Тесля.

— Точно, развалины. Там сделал позицию. В пятнадцать лет ребята знают, как это делать, лучше, чем в двадцать, когда сами становятся солдатами. Я ждал. Потом от вокзала Келети появились русские. Я, как это сказать? — да, прицелился. И стрелял. В офицера. Не попал очень близко. Офицер прыгнул ко мне. С пистолетом. Я испугался. Сильно. Понимаешь? Даже из моего крана вода пошла. Он мог меня убить. Это было его право. Верно? Он не убил. Он надрал мне уши. Так можно сказать? Очень надрал. Ухо долго было красное, потом синее. Я был злой. Если бы он меня убил — я бы стал герой. Хёш. Так верно? Он не убил. С красным ухом никому даже сказать не мог, что делал, что со мной случилось. Потом шло время. Я понял — это мое счастье, что я живой. Я понял, что у меня долг перед русским офицером. Он был просто человек, в которого я стрелял. И я сказал: «Сабо, ты теперь должен русским. За тобой долг». Так он за мной и числился. Сегодня я с русскими в расчете.

Тесля засмеялся.

— Вам не кажется, Сабо ур, — он употребил венгерское выражение — господин Сабо — что долг понятие сложное? Вы сочли себя должником перед русским офицером, теперь русский офицер должен думать, что он ваш должник. А не лучше ли людям просто относиться друг к другу по-человечески, даже если они не обременены взаимными долгами?

— Вы хитрец, — засмеялся Сабо.

Он довез капитана до вокзала Дели, проводил до вагона.

Тесля вернулся в гарнизон, но докладывать о происшествии никому не стал. О случившемся командиру полка стало известно из других источников. Оба нападавших попали в больницу. И хотя они были известны милиции как отъявленные хулиганы и дебоширы, но это были свои, мадьярские хулиганы, и делу придали официальный ход.

Вызвав Теслю «на ковер», командир полка сразу стал орать:

— Что ты там наломал, медведь? Дерешься на улицах, а командующему войсками ноты из Министерства иностранных дел шлют. Ты понимаешь, чем мне это грозит?!

— Виноват, товарищ полковник, но ваши проблемы меня не касаются. Я не груша в боксерском зале, в которую каждый может ткнуть кулаком, не получая при этом сдачи. И уж тем более — не плевательница. Я — офицер. Об этом говорят знаки различия. Они дают мне право защищать свою честь и достоинство всеми доступными способами. Потому что честь офицера — это честь государства, которому он служит.

— Все? — спросил полковник. — Высказался? Теперь послушай, что скажу я. Ты считаешь себя офицером. А я по-твоему кто? Хер собачий? Не считаешь? Так вот, учти, я бы в подобной ситуации в ход кулаки не пустил. Мы все-таки в чужой стране…

— И очень плохо. Однако хуже всего, что в моем возрасте и звании вы скорее всего мыслили по-иному. Именно так, как я сейчас. Изменить мнение вас заставляет боязнь за карьеру, за свою пенсию. Ради этого вы готовы бросить под ноги и честь, и самолюбие.

Полковник вскочил.

— Заткнись! — заорал он яростно. — Умник хренов! Пошел вон! Собирай вещи и к чертовой матери! В двадцать четыре часа!

Тесля поджал губы, круто повернулся через левое плечо и вышел. Начальник штаба полка, присутствовавший при их разговоре, встал, прошелся по канцелярии. Спросил:

— Ты всерьез решил его гнать?

— Какие могут быть шутки?! Прикажи оформлять документы и выдели сопровождающего до границы, чтобы он по дороге ничего не отмочил. Наглец! Подонок! Я в его возрасте твердо знал, что такое дисциплина. Раскрыть пасть на командира полка и оскорбить его…

— Ты сердишься, Юпитер, и, должно быть, не прав. А сердишься потому, что он ударил тебя под дых. Разве не боязнь за свою шкуру делает нас сегодня не такими смелыми, какими мы были раньше? Лично меня — да. Хотя внутренне я на стороне капитана.

— Брось, ты как был марксистом, так им и остался. Говоришь одно, веришь в другое, в уме держишь третье…

— Все-таки одумайся. Вломи взыскание, но выгонять…

Начальник штаба не усек то, что сразу понял Тесля: решение о его судьбе принимали на уровне военных богов в штабе Группы войск. Командир полка лишь озвучил чужое решение.

В Москве Тесля явился в Главное управление кадров. Розовощекий молодой полковник, явно выдвиженец переворота, сочувственно спросил:

— Ты хоть этому подонку хорошо врезал?

— Вроде бы, — смущенно ответил Тесля. — С копыт он рухнул…

— Правильно поступил. Давить эту сволочь, давить надо, а мы со всеми цацкаемся. Дипломатия, видишь ли, сопли-вопли. У меня есть заявка на ротного в воздушно-десантную дивизию. Ты мастер спорта, не пьющий, пойдешь?

Так Тесля оказался под куполом парашюта. Тянул лямку (чтобы звучало более по-десантному, можно сказать — тянул стропу), вывел роту в отличные, но с осени прошлого года охладел ко всему — к службе, к карьере.

Началось с того, что он съездил в Москву на стрелковые соревнования. Движимый любопытством, сходил и даже постоял на Новоарбатском мосту. Расстрелянная демократия глянула на него пустыми глазницами окон Белого дома. Некогда белоснежные стены, подпиравшие золотой герб вольной России, закоптились, почернели в огне пожара. На душе стало муторно и гадко. Он увидел, что те, кого всегда называли защитниками, вдруг стали карателями. Не полиция, не внутренние войска, а знаменитая Таманская мотострелковая дивизия запятнала свое знамя кровью людей России. И не нашлось в ней офицера, который бы на проклятом мосту, встав на броню, пустил себе пулю в лоб. Пулю чести, пулю вразумления. За деньги, за поганые бумажки офицеры-таманцы стали способны на все — даже на подлость и бесчестье.

Вернувшись в полк, Тесля подал рапорт: «Прошу уволить в запас». Как человека неблагонадежного его освободили от должности и вывели в резерв, где он ожидал приказа министра об увольнении.

Выслушав сбивчивый рассказ офицера о своих злоключениях и взглядах, Прасол решил: такого он может взять в свою команду. Человек смелый и главное — предельно искренний, честный.

— Садитесь, Владимир Васильевич, — предложил он капитану.

Тот опустился на стул, который скрипнул под его мускулистым телом.

— Давно подтверждали спортивную классификацию?

— Какую? У меня их три.

— По самбо.

— Ровно неделю назад вернулся с чемпионата. Золотая медаль.

— Не хило, — оценил Прасол. — Во всяком случае, так бы сказал мой сын. А по стрельбе?

— В этом году уже бывал на соревнованиях.

— Мастер?

— Так точно.

— Сейчас я задам вам вопрос. Только не обижайтесь, если он покажется странным.

Капитан пожал плечами. Мол, ваше дело спрашивать, мое — отвечать.

— В поле три куста. Идет дождь. Под какой куст заскочит заяц?

Тесля взглянул на Прасола пристально, пытаясь угадать меру серьезности, с которой должен прозвучать ответ. Червяков напряженно подался вперед.

— У зайца в дождь нет выбора. Под какой куст ни заскочи, он будет мокрым. Суше других может оказаться самый густой.

Прасол кивнул, соглашаясь.

— Разрешите мне? — спросил Червяков и лукаво улыбнулся. И, не ожидая согласия, сказал: — Вы, товарищ капитан, пилот транспортного самолета. Рейс Тула — Новосибирск. Груз двадцать пассажиров и гуманитарная помощь Красного Креста. Сколько лет пилоту?

— Думаю, двадцать девять, — ответил Тесля, усмехаясь.

— Двадцать три! — торжествующе поправил кадровик и пригладил макушку.

— Да нет, товарищ майор, — вмешался Прасол. — Капитан не ошибся. Рейс-то у вас не Новосибирск — Тула, а Тула — Новосибирск.

— Фу ты! Я перепутал! — Червяков был искренне огорчен и потому потер макушку еще яростней.

Прасол познакомился с десятью офицерами и отобрал двух капитанов — Теслю и Бориса Ивановича Шуршалова. Он собирался пригласить на беседу одиннадцатого, когда в дверь постучал старший лейтенант Пермяков.

— Разрешите, товарищ полковник? Я согласен. Говорят, у вас мощные тесты. Я готов…

— Садитесь. Вот вам набор фотографий. Вглядитесь. Затем я покажу второй. Скажете, какие лица повторяются.

— Готов.

Через три минуты на стол лег второй монтаж.

— Теперь взгляните сюда.

Пермяков скользнул взглядом по снимкам и трижды ткнул пальцем в разные места.

— Вот, этот и этот. Очко?

— Отлично, — оценил Прасол, постаравшись скрыть удивление. — Как вы угадали?

— Несложно, товарищ полковник. До меня тут уже пальчиками тыкали. Если приглядеться — глянец потерт.

— Еще раз отлично. За находчивость.

— Иначе и быть не могло.

— Вам не вредит самомнение? — спросил Червяков ехидно. Он до сих пор не мог простить отлуп, который получил его любимец Чижов. — Вы ведь всего старший лейтенант…

— Разве монополия на способности у майоров и выше?..

Прасол с интересом следил за пикировкой. Пермяков был дерзким, острым на язык. Он, несомненно, не испытывал боязни перед начальством. Такие люди обычно в равной мере способны на дерзкие дела и безрассудные поступки. В мирное время в армии их часто губят тем, что всячески прижимают, стараясь подровнять под общую гребенку. И они обычно уходят из ее рядов до срока сами, либо их выгоняют «по служебному несоответствию». Зато в боевой обстановке, если шальная смерть не останавливает их порыва, они взмывают высоко вверх, быстро набирают чины и награды. Среди трех отобранных Пермяков был явно самым шустрым.

— Не знаю, лейтенант, не знаю, — задумчиво сказал Червяков, и в глазах его сверкнул мстительный огонек. — Я бы на месте товарища полковника на ответственное дело вас не взял.

— Я бы вас тоже, товарищ капитан.

— Забываетесь, Пермяков. Я — майор.

— А я старший лейтенант.

Червяков побагровел и стал нервно перекладывать папки с личными делами.

Стараясь сгладить неловкость, Прасол, сделав глубокомысленный вид, предложил:

— Может, вы сами пойдете ко мне, товарищ майор? У вас опыт, суждения… Я попрошу командира дивизии, он вас на время отпустит…

Червяков импульсивно отодвинул папки.

— Вы бы мне еще взвод предложили, — голос его полнился язвительностью. — Майоров нам некуда девать стало.

— Извините, если обидел, — голос Прасола звучал примирительно. — Но раз вы отказываетесь, на ваше место я беру старшего лейтенанта Пермякова.

Когда Пермяков вышел из канцелярии, Червяков сказал:

— Простите, товарищ полковник, но, между нами, я удивлен. Вы что же, всерьез верите, будто ваши тесты могут прояснить, чего стоит тот или иной офицер? Что ваши вопросы выше диплома и служебных аттестаций? Лично я в это не верю.

— Представьте, я тоже.

— Зачем же задавать вопросы? Они сбивают с толку. Люди теряются. Возьмите лейтенанта Чижова. Хороший офицер, а как растерялся…

— Простите, майор, но офицер, которого сбивают с толку дурацкие вопросы, не может быть хорошим. Мне не обязательно, чтобы на все отвечали правильно. Куда важнее, чтобы человек не терялся, а думал. Любые решения, которые принял командир, оказываются верными, если он без колебаний доводит их до конца. Плохо, когда офицер колеблется, не может решиться на что-то определенное…

После обеда Прасол собрал офицеров, отобранных в команду.

— Всего трое? — удивился Тесля. — Не густо.

Прасол улыбнулся:

— У меня принцип матросский — пусть трое, но все в тельняшках.

— Мы такие, — подтвердил Шуршалов с улыбкой и согнутым пальцем поправил усы.

— Не сомневаюсь, и все же вынужден вас проверить. Сперва пошутим. Сейчас я выйду и запру дверь. Жду вас на плацу. Дверь не ломать, окон не бить. На все три минуты. Ясно?

Щелкнул замок.

Когда Прасол вышел из штаба, на плацу уже стояли два капитана — Тесля и Шуршалов. Последний небрежными ударами ладони отряхивал брюки. Прасол поднял глаза. Окно на втором этаже было распахнуто, одна из створок качалась, поскрипывая.

— Пермяков? — спросил Прасол.

— Здесь, — голос раздался из-за спины. — Простите, товарищ полковник. Я тоже умею как кенгуру, но джентльмены предпочитают двери…

Он показал Прасолу гвоздь с согнутым острием. Офицеры засмеялись.

— Нестандартное решение, — заметил Шуршалов иронически.

— Ценю, — согласился Прасол. — Остается проверить, как вы стрелять научились…

— Нешто мы не господа офицеры? — сыронизировал Тесля.

— Это мы и проверим. Согласны? Шарков, ты мне обещал стрельбище.

— Все готово, можем ехать.

На дивизионном стрельбище в секторе пистолетной стрельбы их встретил офицер, отвечавший за безопасность и мишенную обстановку. Представился:

— Капитан Мельников. Сектор к занятиям готов.

— Вот вам смена, — сказал Прасол, пожав руку капитану. — Командуйте.

Офицеры выстроились шеренгой, зарядили оружие.

— На огневой рубеж, шагом марш! — подал команду Мельников.

— Отставить! — оборвал его Прасол.

Офицеры остановились. Сделали по шагу назад. Подравнялись.

— Товарищи офицеры! — сказал Прасол. — Дело, которое нам вершить, по командам не будет делаться. Когда надо стрелять, каждому придется решать без подсказок…

— Но меры безопасности на огневом рубеже, товарищ полковник, необходимы, — возразил Мельников, краснея от обиды. Он знал, что старшие начальники всегда требовали пунктуального соблюдения всех правил проведения стрельб. Прасол повернулся к капитану.

— У вас есть пугачи? Пистоны? Надо выдать. Нет? Жаль. А коли люди вооружены пистолетами, то мы будем учить их обращаться с оружием в экстремальных условиях.

Он обернулся к шеренге.

— Владимир Васильевич, ваша мишень крайняя справа. Стреляйте.

Мельников, теперь уже побледнев, гневно обратился к Прасолу:

— Я снимаю с себя ответственность за ваши действия, товарищ полковник.

Прасол понимающе кивнул.

— Успокойтесь, товарищ капитан. Я вас не подставляю. Можете даже уйти.

Тесля, не выходя на огневой рубеж и не меняя стойки, вскинул пистолет и пять раз без пауз выстрелил. Все смотрели не столько на него, сколько на Прасола. Но тот стоял с непроницаемым видом и внимательно разглядывал носок своего ботинка, поворачивая его туда-сюда.

Когда выстрелы отгремели, он спросил:

— Попали?

— Конечно, — ответил офицер. — Две десятки, три девятки.

— Даже так? Отлично.

Шуршалов и Пермяков стреляли вместе. Еще две отличные оценки должны были порадовать полковника. Но он не очень обрадовался. Сухо констатировал:

— Стрелять все вы умеете, я убедился. Вопрос только в том — как? Обратите на себя внимание: за годы службы вас приучили держать пистолет как хрустальный бокал. По команде «Шагом марш!» выходить на огневой рубеж. По команде «Огонь!» — нажимать курок. После стрельбы еще одна команда: «Орудие к осмотру!» И ни у кого из вас за все это время не возникло желания спросить: кому нужны хрустальные стрелки? Вы ведь сами знаете, как во всех случаях вас тянет принять спортивную стойку. Нам это не подойдет. Андрей Павлович обещал обстановку более сложную. Куда-то надо ехать?

— Да.

И они поехали.

Узкая пассажирская платформа «Ягодное» в тот час была пустынной. Пятеро мужчин в камуфляже спрыгнули на траву, пересекли рельсы и двинулись по тропке, пересекавшей лес. Миновав пшеничное поле, прошли к реке. Здесь вдоль берега рачительные хозяева природы десятилетиями добывали гравий и оставили на память будущим поколениям свидетельства своей бурной деятельности — огромные мертвые котлованы. Одни из них кто-то приспособил под дикое стрельбище. Здесь можно было вести огонь из всех видов оружия, вплоть до гранатометов, не боясь причинить кому-то вред.

— Подойдет? — спросил Шарков, зная, каким будет ответ.

Они стояли на краю глубокой выемки, которая с Луны должна была выглядеть внушительным кратером — следом великой космической катастрофы.

— В самый раз, — оценил Прасол местечко. На похвалы он был скуп, а когда хвалил, в голосе было больше иронии, нежели восхищения. От этого похвалы не всегда вдохновляли.

Шарков прикрепил к метровым кольям две поясные мишени и разнес их по разным углам карьера.

— Начнем? — спросил Прасол. — Давайте вы, Юрий Иванович. На цель по одному патрону. Вперед!

Пермяков бежал упругим спортивным шагом, легкий, сноровистый. Было видно, он старался произвести впечатление на товарищей. Прасол спокойно сидел на откосе у въезда в карьер и сосредоточенно подбрасывал на ладони нечто, похожее на голыш. Когда Пермяков достиг первого рубежа и выхватил пистолет из кобуры-босоножки, Прасол зажег шнур взрывпакета, которым только что играл, и швырнул его под ноги стрелку. Взрыв бабахнул за спиной Пермякова, и тот от неожиданности рванул курок. Прогремел выстрел. Смешавшись, стрелок пальнул еще раз и побежал дальше…

После проверки обеих мишеней попаданий в них обнаружено не было.

— Поймите, — сказал Прасол своим рекрутам. — Я не разочарован. Нет. Просто хотел показать вам, что навыки спортивной стрельбы, которые служба прививает офицерам, — это подготовка к войне с чучелами. А мне нужно, чтобы вы видели перед собой подлинного врага. Вооруженного. Он будет в вас стрелять. И стрелять метко. Поэтому мы начнем учиться вести огонь на бегу, в падении, в прыжке…

— Для этого надо каждому спалить по ящику патронов, — сказал обиженно Пермяков.

— Будет и по ящику. Будет по два. Важно, чтобы вы палили не зря. Вот вы, Юрий Иванович, в нос попадаете пальцем с закрытыми глазами. Верно? Стрельба в движении почти то же самое. Надо привыкнуть ощущать пистолет как продолжение руки. Пусть он станет указательным пальцем. И главное в этом деле, чтобы ствол во всех случаях лежал параллельно локтевой кости. Во всех случаях — когда вы стоите, лежите на боку, на животе. Закройте глаза и вскиньте руку. Откройте глаза. Задрали ствол? Поправьтесь. Плюньте на все, чему вас учили в тире. Главное — рука и глаз. И не бойтесь дергать курок. Пусть плавно его спускают чемпионы. Нам нужны не очки, а жизнь, — Прасол перевел дух и улыбнулся. — Во речугу закатил! Будто народный депутат перед вторым микрофоном.

— Может, вы сами покажете, как надо? — с невинным видом попросил Тесля, и все сразу посмотрели на полковника. — Для поучения и нашей уверенности.

— Кому дать взрывпакет? — спросил Прасол. — Пермяков наверняка постарается меня подловить. Есть такое желание? Валяйте!

Прасол бежал зигзагом, и Пермяков ни разу не угадал, куда он сделает очередной бросок. Взрывпакет, посланный, казалось бы, туда, куда направлялся полковник, пукнул впустую, потому что Прасол внезапно рванулся в другую сторону. И огонь по мишени он открыл не с рубежа, обозначенного кучкой камней, а задолго до него, едва из-за борта выемки стало видно первую мишень. Выстрел прозвучал неожиданно и всего один раз. Остроглазый Пермяков увидел, что в центре мишени, где-то под условным подбородком фигуры, как крупная муха села пробоина.

Тесля наблюдал за полковником с изумлением. То, что делал Прасол, походило на трюки стрелка-каскадера, с одним отличием — пули были настоящие и поражали мишени без подвохов.

Вбежав в выемку, Прасол перепрыгнул через бетонную балку и, еще находясь в прыжке, саданул по второй цели во второй раз. Он успел сделать еще два выстрела. Затем упал за вагонетку, стоявшую на ржавой узкоколейке, быстро выкинул руку из-за колеса и вогнал в первую мишень сразу две пули. Встал, отряхиваясь…

— Все, товарищ полковник, — сказал Тесля, — можете из меня веревку вить, но пока не повторю ваш результат, буду здесь пыхтеть день и ночь.

— Добро, Владимир Васильевич, веревок я из вас навью. Но сейчас мы отработаем еще одну комбинацию. Борис Иванович, вы слыхали команду «Вперед! Я прикрою!»?

— Так точно.

— В кине, — сострил Пермяков. — В армии такой нетути.

— У нас будет. Только учтите, когда тебя прикрывают, это ничуть не веселее, чем когда тебе стреляют в спину. Но мы должны через такое пройти. Чтобы каждый в группе знал — прикрывают без дураков. Чтобы верили друг другу — если прикрывают, это надежно.

— Надо, так надо, — сказал Тесля.

— Отлично, Владимир Васильевич. Вы сейчас поползете до рубежа, с которого станет видна левая мишень. Я буду вас прикрывать и вести огонь по правой. Пули пойдут над головой, но вы на них ноль внимания. Я прикрываю…

Они бегали, стреляли, учились выскакивать из машины легко и быстро, метать на бегу гранаты, осваивали умение падать на камни, перекатываться и переползать. Казалось бы — наука для солдат-первогодков, но Прасол не жалел офицеров. Он знал — не случайность, а уменье и хладнокровие чаще всего спасают жизнь на поле боя.

— Пару деньков поживем на стрельбище, — сказал Прасол в один из перекуров. — Мне надо убедиться, что все у нас пойдет как по маслу.

К вечеру они разбили палатку, насобирали хвороста и сушняка, разожгли костер. В лесу, прогревшемся за день на солнце, густо пахло смолой и хвоей. Слабые порывы ветра доносили от реки волны сырого холодного воздуха. В овражках и на луговине, цепляясь за кусты и траву, собирались хлопья зыбкого тумана.

Костер, в который каждый старался подсунуть сухую ветку и полешко, весело потрескивал и дымил. Временами пламя ярко разгоралось, освещая лица людей багровым светом.

Тесля, насадив на тонкий ореховый прут копченую колбаску, вертел ее над огнем. С колбаски на угли капало сало, трещало и вспыхивало ярким пламенем.

Прасол задумчиво поковыривал обгоревшим концом палки угли и рассказывал о целях и трудностях предстоявшей операции. Впервые его команда узнала, для чего их собрали и что будут делать.

— Не стоит беспокоиться, товарищ полковник, — сказал Пермяков, когда Прасол окончил рассказ. — Все будет тип-топ. Мы их захватим…

— Захватов не планирую, — сказал Прасол. — Это вы из головы выкиньте. У сильного, а мы просто не имеем права забывать о своей силе — так вот, у сильного есть право не чикаться с теми, кто на него нападает. Вы думаете, они не знают о нашей силе? Знают. Но привыкли, что им не дают сдачи. Что если наши и стреляют на поражение, так где-то в Таджикистане, после того, как умылись кровавой юшкой. Надо такую веру сломать. Раз и навсегда…

— Ох и врежут же нам сверху за самодеятельность, если наломаем чужих голов, — усмехнулся Пермяков. — Чует сердце…

— Испугались?

— С вами? Нисколько. Надо же где-то начинать.

— А вы, Тесля?

— До конца.

— Шуршалов?

— С вами.

— Хорошо.

— Только один вопрос, товарищ полковник, — сказал Пермяков. — Вы сказали: захватов не планирую. Как же быть с эрой милосердия?

— С эрой милосердия? Это, любезный Юрий Иванович, из серии тех же мечтаний, что и коммунизм.

— Выходит, вы в коммунизм не верили?

— Верил, не верил… Разве мы говорим о религии? Если подвести под марксову гипотезу о коммунизме научную базу, то легко просчитывается, что общества полной социальной справедливости не было и быть не может. Люди от рождения наделены разными жизненными возможностями. Один здоров, энергичен, умен. Другой здоров, но дурак. Третий инвалид с детства. Четвертый от роду дебил — двуногое существо с разумом червяка. Только не дергайтесь. Это все правда, хотя мы лицемерно на нее закрываем глаза. Так о каком же равенстве этих людей может идти речь? Не делайте мне смешно, Юрий Иванович.

— Как же вы служили коммунистическому государству?

— Я служил просто государству. Оно никогда не было коммунистическим. Вы, дорогой мой, должно быть, не брали в руки Ленина. Теперь это не обязательно, так? О Ленине судят по Волкогонову. Между тем, Ленин говорил: коммунизм и государство плохо совместимы. Государство — инструмент политической борьбы. Коммунизм — общество, в котором изжиты антагонизмы. Значит, ему чужда политическая борьба…

— С трудом представляю такое общество.

— Я тоже, и все потому, что в марксизме-ленинизме есть экономическая теория, философская, но никогда не были представлены социология, социальная психология. В человековедении ленинизм — это дырка от бублика. Нельзя строить теории общественного развития без учета человеческого фактора.

— При чем тут он? — спросил Тесля.

— При том, что мы о себе, о людях, знаем куда меньше, чем о ядре атома. Внутренний мир человека, его психика, процессы мышления — все это еще загадка. Есть, например, предположение, что человек отделился от племени обезьян лишь тогда, когда перенял повадки волчьей стаи…

— Простите, но для меня это нечто новое, — сказал Тесля. — И почему именно волчьей?

— Прощаю, — сказал Прасол, приложил руку к животу и сделал вид, что поклонился. — Если вам не нравятся волки, могу отнести события к семейству львов. Устроит? Правда, сравнение будет менее точным.

— Какая разница — львы, волки? — сказал Пермяков. — Важна суть.

— А суть проста. Семья обезьян живет по законам старшинства сильнейшего. Слабые, в том числе дети, в условиях голода не получат еды, пока не нажрется вожак. Или пока он не подаст знака: «жрите». Волки признают приоритет стаи. Они часто охотятся совместно и делятся пищей с детьми, со слабыми, со стариками…

— Если следовать такой теории, — сказал Тесля задумчиво, — то, к сожалению, в людском обществе волчьи повадки не завоевали всех наших привычек. Видимо, осталось в нас еще немало от обезьян. Волк никогда не загрызет волка, если тот дал понять, что сдается. Мы же готовы драться не только за пищу и самок, но и по другим пустяковым причинам. Мы все еще сохраняем в себе приверженность к законам старшинства сильнейшего.

— Резон в этом есть, — заметил Прасол, — тем более что сознание и инстинкты — явления разные.

— Как это? — спросил Пермяков.

— Вы слыхали о душегубках? О машинах, в которых фашисты травили своих противников угарным газом от выхлопа автомашин? Так вот, когда эти душегубки открывали, то трупы в них всегда лежали в определенном порядке. Всегда внизу оказывались тела хилых, больных, немощных. В середине — средних по выносливости. Вверху громоздились трупы самых крепких и жизнестойких особей. Когда внутри машины шла борьба со смертью, слепое судорожное стремление выжить обращалось против тех, кто оказывался рядом, но был слабее. Сильнейшие побеждали, чтобы умереть наверху.

— К чему ваш пример? — спросил Шуршалов. Он спокойно попивал чай из большой керамической кружки, смачно похрустывая черными сухариками, которые принес из дому Шарков.

— К тому, что лет этак через полсотни — вы еще имеете шанс дожить до той поры — люди уничтожат естественные богатства природы. Уйдут от них нефть, уголь, газ. Энергетический кризис, необходимость обогревать себя и жилища обострят борьбу за выживание. Значит, впереди у человечества не эра милосердия, а эпоха войн. Кровавых, упорных. Не нужно себя обманывать перспективами всеобщего благоденствия. Кто победит, не знаю. Скорее всего китайцы. Во всяком случае, не мы, русские. Наш национальный дух, гордость, понимание роли национального единства и согласия подорваны, растлены. Уже сегодня слово «патриот» произносят не иначе, как с эпитетом «ультра».

— Может, не все так мрачно? — сказал Шуршалов. — Живут же муравьи, пчелы по законам коммунизма — от каждого по труду, каждому по потребности? Живут.

— И пчелы, и муравьи действительно работают по способностям, и потребностей у них минимум — поесть, отдохнуть и снова работать. Вы видели среди людей хоть одного, кто не хотел бы иметь свою машину?

— Видел. Мой батя. И деньги, и возможности у него — все было. А убедить его купить хотя бы «москвич» я не мог.

— Он у вас профессор. Так? Трудяга, идеалист. Сколько книг написал? Сорок? Это совсем иной уровень мышления, чем у бездельников. В сто, в тысячу, в миллион раз выше. Жаль, не профессора определяют интересы общества. На халяву попить, поесть, сесть за руль «мерседеса»… Миллионы тех, кто недавно кричал, что плохо живут, верили: побастуй, и посыплется из закромов родины библейская манна. Даже трудяги шахтеры купились. А теперь взад играть поздно…

— Значит, демократия и социализм — фикция?

— Это лозунги. Жизнь жестче и круче. В будущем человечеству демократия не светит вообще. Ее нет сейчас и не будет потом. Во имя спасения рода людского будет установлена диктатура. Жестокая, со всеми ее недостатками и извращениями. Казарменная уравниловка для большинства народа. Жесткое ограничение рождаемости. Постоянная борьба за жизнь в самых экстремальных формах…

— И кто же будет править миром?

— Я думаю, так ставить вопрос нельзя. Выяснять, кто персонально, нас приучила социалистическая монархия, когда все деяния приписывали одному лицу: «Нас вырастил Сталин на верность народу…»

— И все же, — настаивал Пермяков, — если говорят о какой-то власти, у нее должно быть название.

— Оно есть. Это деньги. Большие деньги. Огромные.

— Значит, можно назвать имена тех, кто ими обладает. Это и будет ответ.

— Не будет, Юра. Деньги — сила самостоятельная. Часто они управляют теми, кто ими обладает, заставляя плясать именно с той ноги, с какой нужно им, деньгам. Ты никогда не задумывался над тем, почему так много воров, которые воруют до поимки, хотя могут выйти из игры пораньше, обезопасить себя и жить где-то в сторонке припеваючи?

— Почему?

— По той простой причине, что деньги умеют приковывать к себе тех, кто ими обладает. Войдя в денежное дело, люди выходят из него либо разорившись, либо в тюрьму, либо вперед ногами. Вот смотри, сидит в министерстве финансов маленький клерк, козявка, перебивается с рубля на рубль, страдает от высоких цен, от сумасшедших налогов, и в то же время сам все время маракует, какой еще налог взвалить на плечи сограждан. На свои в том числе. Ни коммунистическая мораль, ни христианская, ни ислам не мешают искать способы ободрать ближних в пользу монстра, каким является государство с его деньгами.

— Тут противоречие. Если есть сильные мира сего, то они могут управлять и деньгами.

— Могут, если их действия согласуются с интересами самих денег. Что такое политик? Горбачев, Ельцин, кто-то другой? Они стали силой лишь тогда, когда присягнули верой и правдой служить большим деньгам. Кто сделал Ельцина президентом и позволил ему схарчить Горбачева? ГКЧП? Нет, немецкие и американские денежки. Ельцин вскормлен из чужих рук. Ему позволяют тявкать на хозяев, когда это выгодно тем. Ты думаешь те, кто сейчас борется за власть, прониклись заботой о народе? Как бы не так! И Гайдар с командой, и те, кто называет себя коммунистом, в первую очередь бьются за руководящее кресло, за белый телефон на столе, за персональную машину с шофером и добрый куш в виде зарплаты…

— А сами вы как? — съязвил Пермяков.

— Как и все, — ответил Прасол весьма туманно, но переспрашивать его не стали.

Спать они легли поздно, когда Большая Медведица опрокинула над миром свой знаменитый ковш, из которого, будь в нем вода, она бы вылилась на Землю…

На другой день занятия продолжались. К обеду Прасол сказал офицерам:

— Для серьезного дела нужен охотник.

— На утку или куропатку? — поинтересовался Тесля иронично.

— Охотник не в том смысле, как вы подумали. Если вам больше нравится: требуется доброволец. Причем дело ему придется иметь с волками.

— Я, — поднял руку Пермяков, опережая других.

— Добро, — сказал Прасол. — Все свободны, а мы с вами пошепчемся.

— Конфиденция? — спросил Пермяков, недавно подхвативший это слово из фильма «Адмирал Ушаков».

— В каком-то смысле да.

— Что я должен делать, товарищ полковник?

— Лечь в больницу. Туда после операции положили эстонца. Он из команды, с которой нам предстоит иметь дело. К нему обязательно придут дружки. Проведать. И проверить, что случилось с их корешом. При некоторых обстоятельствах его могут прикончить. Ваша задача — быть рядом. Действовать по обстоятельствам. Вы будете в палате вдвоем.

— Как его зовут?

— А вот это ни к чему. Познакомитесь на месте. Так будет естественнее. Да и к тому же интересно, что он скажет, как назовется.

— Мое оружие?

— Пулемет.

— Я не шучу.

— А я — да. Теперь о легенде. О вашей, Пермяков.

— Насчет легенд, товарищ полковник, я секу с колыбели, — Пермяков скривил губы, теранул ладонью под носом и хрипатым голосом — откуда только взялось — спросил: — А что, начальник, мне денек-другой на халяву покантоваться в лазарете не повредит. Там лепила баба или мужик? Был бы еще топчан клевый — завалился и припухай…

— Юрий Иванович! — удивился Прасол. — Откуда у вас это?!

— В натуре, гражданин начальник, верно? Я же инкубаторский.

— Не понял.

— Сперва беспризорник, потом детский дом…

— Молодец. Маску ты уже нашел и не снимай ее… Значит, уголовник…

Закончив с Пермяковым, Прасол уединился с Шарковым.

— Будь добр, Андрей, позвони Портнову. Пусть ко мне занарядят Чумака. Да, скажи еще: надо захватить четыре мандолины…

— Что это?

— Привезет, подержишь в руках.

— Понял. Когда должен приехать этот… Чумак?

— Вчера. Кстати, пока не забыл. Попроси у Портнова сверх мандолин два «вала». И четыре маечки покроя «Консул». Он поймет.

Шарков подумал, что речь идет о каком-то неизвестном ему оружии, но решил не уточнять, о каком именно. Все равно увидит некоторое время спустя. Единственное, что он угадал — маечки — это бронежилеты.

— Кто такой Чумак?

— Железный мастер, — коротко объяснил Прасол.

Шарков так и не понял — это мастер по металлу или просто очень хороший — железный — на все руки специалист. Уточнять не стал.

С перевязанной головой — на бинте запекшаяся кровь — Пермяков лежал в палате и глядел в потолок, когда на каталке привезли Ныыма. Врач, молодой мужчина со щеголеватой бородкой, помог сестре перевалить больного на койку. Ныым натянул одеяло до подбородка и уставился в потолок.

— Че у тебя, мужик? — спросил Пермяков. — Не яйца отстригли?

— Не-ет, — бессильным голосом ответил Ныым. — Аппендицит. Мне брюхо резали…

— Всего и делов? Не бзди! Поживешь годок-другой, отрастет новый. Хочешь выпить?

— Мне нельзя. Опперация.

— Не хочешь, мне больше останется.

Пермяков извлек из-под подушки пластмассовую фляжку, открутил пробку и сделал аппетитный глоток.

— У тебя что болитт? — спросил Ныым.

— Слушай, ты не русский, да? Говоришь странно.

— Не русский.

— Чухна?! Можешь не спорить. Угадал?

— Я эстонец.

— Называйся как хочешь. А у нас свобода. Эстонец — чухна. Еврей — жид. Русский — кацап. Украинец — хохол, в тюбетейке — чурек, в кепке-аэродроме — кацо. Не устраивает? Тогда сопи в тряпочку. Вали ты, а я покемарю…

На вторую ночь пребывания в больнице, как и предполагал Прасол, к Ныыму пожаловал гость. Пермяков, отоспавшийся за день, лежал с открытыми глазами, когда на улице послышался шорох. Кто-то лез в окно. Сперва на фоне неба появилась голова, потом плечи. С подоконника свесились ноги. Нащупав доски, неизвестный мягко спрыгнул на пол.

Пермяков оттолкнулся руками от койки и как кошка прыгнул на ночного гостя, ударив ему коленом в грудь. Оба с грохотом полетели на пол, причем Пермяков оказался сверху. Его руки мгновенно нашли чужое горло и сдавили его. Незнакомец захрипел. Придерживая левой кадык, правой Пермяков охлопал карманы. Вытащил из-за пояса пистолет ТТ, из левого кармана охотничий нож с костяной рукояткой, а из внутреннего кармана куртки извлек бумажник.

Забрав все это, отскочил к своей кровати, сел на нее и зажег свет. Передернул затвор ТТ. Из патронника вылетел патрон. Золотой каплей упал на половичок перед кроватью. Пермяков поставил на него ногу.

— Сядь! — приказал он гостю. — Кто такой?

Неизвестный, обращаясь к Ныыму, о чем-то быстро заговорил по-эстонски.

— Э, чухна! — Пермяков тряхнул пистолетом. — Еще слово не по-русски, и тебя даже хирург не заштопает. Понимаешь? Пу-пу!

— Это понимаю, — сообщил ночной визитер и опять что-то сказал на своем языке.

— Молчать! — прикрикнул Пермяков. — Повторять не буду!

— Он интересовался, кто ты есть, — перевел Ныым.

— А ты что сказал?

— Сказал, ты не милиционер.

Пермяков засмеялся.

— Спасибо, Арнольд. Ты меня очень уважил. А сам он кто такой?

— Он мой труг. Фамилия Валге. Он хочет, чтобы ты отдал ему пистолет и вещи.

Не выпуская оружия, Пермяков согнул руку и левой ладонью ударил по сгибу локтя:

— Во ему! Понял? Как у нас говорят: хренка с бугорка!

— Но этто все его.

— Было, Арнольд. Теперь — мое.

— Так не хорошо.

— Ой, ой! Удивил! Он залез ко мне в окно. Он вор, да? Я научу его заходить в двери.

Пермяков развернул бумажник, пересчитал деньги — рубли и кроны. Валге — Белый беспокойно заерзал на полу.

— Сидеть! — шевельнул пистолетом Пермяков. — Объясни ему, Арни, пусть не дергается. Я ему все равно ничего не отдам. Мне эти вещи понравились. Теперь пусть скажет, зачем пришел?

— Ко мне пришел. Я больной.

— Слушай, Арни, у вас в Чухляндии дверей нет, да?

— Он боялся. В двери не пустит доктор. А я ему отчен нужен…

— Друг, значит? По-русски не говорит. Ходит в гости ночью в окно. С пистолетом. Очень оригинально.

— Он треппует пистоллет назад.

— Ладно, Арни, треппует, так треппует. Я сейчас твоего друга выведу на улицу и совершу акт интернационализации…

— Что такое «интернационализация»? — спросил Ныым, явно не поняв намека.

— Вот, — Пермяков потряс пистолетом, — ТТ — великий интернационализатор. Мертвые, Арни, большие интернационалисты. Лежат рядом фашист, еврей, мусульманин и никаких споров, взаимных обид. И у всех сразу общий язык. Это живые тащат их на разные кладбища. Ты меня понял?

— О, я поннял, — объявил Ныым.

Пока Пермяков прохлаждался в больнице, группа Прасола осваивала трассу. «Генерал» уезжал из гарнизона с утра и возвращался домой после обеда. Строго по часам — в девять утра, в семнадцать — обратно. Надо было приучить людей Железного к мысли — «генерал» пунктуален, беспечен, и взять его будет нетрудно. Операцию следовало проводить к вечеру, когда комдив возвращается в гарнизон. Все должно располагать к такому варианту — в это время на трассе не было посторонних машин, ничто не могло помешать намечаемой акции.

Прасол делал все, чтобы убедить противников в легкости предстоявшего им дела. Он знал: откуда-то за трассой постоянно наблюдают, и вел себя крайне беспечно.

Самым удобным местом, где легче всего было покончить с бандой, Прасол считал большой мокрый луг. И стал это место «обживать».

«Генерал» возвращался из города. Машина неожиданно затормозила перед мостиком через ручей на лугу. Водитель пулей выскочил из «уазика» и полез за домкратом. Генерал неторопливо вылез из машины. Огляделся. Подошел к водителю, возившемуся с колесом. Что-то сказал ему, скорее всего выговорил. Большие начальники склонны верить в то, что с их машинами не должны случаться неприятности, которые случаются с машинами простых смертных. Отведя душу выговором, отошел от машины. Постоял у кювета. Перепрыгнул через него. Выбрался в поле. Стал ходить, изредка нагибаясь.

— Что он делает? — спросил Серый. Вместе с Железным они в тот день наблюдали за дорогой.

Железный поправил резкость у бинокля. Увидел — генерал собирал ромашки. Он криво усмехнулся, отвел бинокль от глаз, повернулся к Серому.

— Цветы любит, а?

Когда он отводил бинокль от глаз, в линзах блеснуло солнце.

— Есть, — сказал Тесля тоном, каким удачливый игрок объявляет шах менее удачливому противнику. — Основное направление левее, десять.

И сразу же стереотруба, укрепленная в машине, направила объектив в указанную точку.

— Вижу, — объявил Шарков. — Засек!

— Что скажешь, Железный? — поинтересовался Серый у шефа.

— Пока одно: хороший генерал. Цветочки любит.

— Смелый, может?

— Просто глупый. Умный генерал всегда должен чувствовать себя на войне. Не подставляться. Надо понимать, что в случае серьезных событий таких, как он, постараются убрать без задержки. В первую очередь. Еще до начала боевых действий.

— Ты словно недоволен, что он такой беспечный.

— Я доволен. И все же, Серый, нам не надо спешить с выводами. Стоит еще присмотреться. Постараться понять, почему он себя так ведет.

— Ты в чем-то сомневаешься?

— Как ты думаешь, почему за много лет риска меня ни разу не накололи?

— Не знаю.

— По одной причине: я всегда во всем сомневаюсь.

— В чем сомневаешься сейчас?

— А вдруг генерал подставляется?

— Ты спятил, Железный? Чтобы подставляться, надо по крайней мере знать, что за тобой охотятся. Мог он об этом догадаться?

— Не знаю.

— Не мог.

— А если?

— Каким образом?

— Что, коли они накололи Зеленого? Почему этот обормот исчез так внезапно?

— Брось, Железный. Мы ведь все выяснили. Аппендицит может прихватить даже тебя. Это проверено. Сосед по палате у него уголовник. Шпана, по-русски.

— Ладно, оставим. Ты спросил, как могли на нас выйти, я тебе дал вариант. А их может быть не один. Есть немало других.

— Предательство?

— Я сказал: кончили. Лучше думай о том, где копать картошку.

— Лично я бы выбрал этот лужок. Удобное место.

— Мне оно не нравится.

— Почему?

— Потому что слишком удобное. В таких местах нормальные люди обязательно будут настороже.

— Слушай, Железный, ты — псих. Это же русские. Ты служил в их армии?

Железный ощерил зубы в усмешке:

— Где я служил, там меня давно нет.

— А я служил у них. Возил командира полка. Водитель ефрейтор Курт Соо, честь имею. Так вот, ни у меня, ни у командира полковника Осипенко никогда и мысли не было, что на нашу машину кто-то может напасть. Даже в поле мы садились перекусить под любой куст, а мой автомат так и лежал в машине. Это называлось чувством хозяина. И его из русских не так-то просто выдавить, поверь мне, Железный.

Перед заходом солнца Прасол и Тесля проверили место, где был замечен блеск оптики. Железный выбрал наблюдательный пункт весьма умело. Это свидетельствовало о его высокой квалификации. С горушки открывался прекрасный вид на всю пойму ручья. Хорошо просматривалась дорога. Наблюдатели, располагавшиеся здесь, даже не пытались скрыть следы пребывания. Да и зачем? Кто запрещает людям облюбовать местечко под деревом, посидеть под ним, покурить, перекусить, поболтать? Трава вокруг была изрядно примятой: люди Железного здесь толклись не один день.

Утром следующего дня «генерал» выехал из гарнизона по обыкновению в девять. «Уазик» не спеша бежал по дороге. Сидевший за рулем Тесля держал на спидометре цифру «50».

Двое раздетых по пояс мужчин косили траву на лугу неподалеку от мостика через ручей.

— А ведь это они, — сказал Прасол уверенно.

— Почему так решил? — поинтересовался Шарков с немалым сомнением. — Тут местные нередко сенцом промышляет. Да и смысл какой нашим глаза мозолить?

— Именно в этом. Чем они здесь будут чаще маячить, тем меньше на них станут обращать внимания. По-моему, я даже узнал, кто они. Тот, что слева, Халликаспруун — Бурый. Справа, который пониже — Суур — Большой.

Тут же Прасол положил руку на плечо Тесле.

— Остановись и сходи в кусты на противоположную сторону. По малым делам. Допустим, вид этих кустиков у тебя вызывает рефлекс…

— Зачем?

— Пусть привыкают к мысли, что мы беспечны и на них не обращаем внимания.

— Проводим подкормку? — спросил Шуршалов языком заядлого рыбака. — Пожалуй, я тоже сбегаю в кустики. Ловись рыбка, большая и маленькая.

Когда машина миновала косцов, Большой отер со лба пот, оперся на косу и проводил «уазик» глазами. Бурый на мелочи не разменивался. Он продолжал косить как ни в чем не бывало.

— Они на крючке, — сказал Большой довольно. — Только подсечь.

Бурый старательно махал косой, врубаясь в сочную зелень с яростью заядлого фермера.

Вечером на машине Шаркова Прасол проехал по дороге в обратную сторону. На полянке возле края болотины стоял аккуратный стожок.

— Я сомневаюсь, — сказал Шарков, — что утром работали наши клиенты. На кой им было скирду ставить?

— Ты, Андрей, истинный горожанин. Верно? Вот и показалось тебе, что стожок — это скирда. Но заметь такую деталь: крестьянин на несколько дней оставил бы укос подсыхать. Или увез с собой, чтобы сушить сено дома. Мокрую траву не стогуют. Значит, у наших фермеров был другой интерес. Остановись.

Они прошли к стожку, постояли, делая вид, что заняты делами естественными. Осмотрелись. Стожок оказался неплохо сделанным шалашом.

— Я бы сюда посадил снайпера, — признавая поражение, сказал Шарков.

— А я под этот балаган заложу мину, — пообещал Прасол. — Ты мне Астахова призови под знамена. Не сейчас, а когда надо будет.

На другой день, когда сосед Ныыма был на процедурах, в палату, помахивая старенькой потертой планшеткой, вошел Шарков. Показал Ныыму удостоверение.

— Капитан милиции Сидоров. Уголовный розыск. У нас есть сведения, что ваш сопалатник — уголовный преступник. Вы с ним два дня. Не заметили ничего подозрительного?

Ныым ощутил, как злорадство вскипает в нем. Вот и представилась возможность сосчитаться! Этого русского, который унизил гордого Белого, а его, Ныыма, именует только чухной, стоит примерно и зло наказать. Так ему, грабителю с большой дороги, и надо! Ныым уже не сомневался, что его сосед-Лешка — грабитель.

— Да, гражданин начальник! Я его сразу подозревал. Он нехороший. С ним надо быть всегда осторожно. Очень. У него есть нож и пистолет.

— Где он хранит оружие?

— Носит всегда с собой.

— Спасибо, товарищ. Вы очень нам помогли.

Когда милиционер вышел, Ныым вытер со лба капли пота.

Едва переступив порог палаты, вернувшийся с процедур Пермяков с подозрением посмотрел на Ныыма.

— Тут легавые не появлялись?

— Нет, никто не был.

— Мне пора сквозить, — сообщил озабоченно Пермяков. — С утра возле больницы «раковая шейка» стоит.

— Что такое «сквозить»? Что такое «раковая шейка»?

— Мало того, что чухна, ты еще и тундра! Сквозить — это рвать когти. «Раковая шейка» — «мусоровоз».

Ныым и на этот раз ничего не понял, но вопросов больше задавать не стал. Ночью его сосед испарился, ничего не оставив на смятой койке и в тумбочке. Когда он ушел, Ныым не слыхал. Бандит и есть бандит…

В тот же день с бюллетенем на руках из больницы выписали Ныыма.

С какого-то момента, как заметил Шарков, события понеслись с калейдоскопической быстротой.

Когда Ныым покидал больницу, его встретил Прасол. Они прошли в городской сквер, сели на скамейку.

— Вот тебе, любезный, маленький сувенир, — Прасол протянул Ныыму плоскую серенькую коробочку. — Держи.

Ныым взял и стал с интересом крутить ее в пальцах.

— Что есть этто?

— Тебе название или назначение?

— То и труггое.

— Название — пейджер. Тебя устроит? Назначение — связь. Между мной и тобой.

— Я не путту держать связь с вами.

— Будешь.

— Это шантаж?

— Это деловое сотрудничество. Мы с тобой образовали траст — компанию на доверии. В таких отношениях со мной лучшая твоя страховка. Своих сотрудников я берегу. Ты понимаешь?

— О да, понимаю. Я теперь русский шпион?

— Нет, эстонский дурак.

— Вы не любите эстонцев?

— Что значит «не любите»? У меня среди эстонцев есть друзья. Настоящие. Дружба народов — это, Ныым, всего только лозунг. Зато, я знаю, существует дружба людей. Не взирая на национальности. Есть среди эстонцев и немало дураков. Таких, как ты…

— Почему я дурак?

— Потому что позволил Железному повести себя на грязное дело. Мнение о себе ты можешь исправить. В момент, когда Железный назначит операцию, ты мне сообщишь.

— Если я не сделаю этто?

— Ты все правильно понимаешь, Ныым. И еще, как у нас говорят, «заруби на носу». Вернешься домой, можешь ненавидеть Россию и русских. Но под одеялом. Ни в коем случае не бери в руки оружие. Пойми, Россия не всегда будет терпеть ваши штучки. Ты меня понял? Да, вот последнее. Держи, — на открытой ладони Прасол протянул Ныыму пузырек с двумя таблетками. — Когда соберешься выйти из игры с Железным, выпей одну. Тебя начнет рвать. Откажешься от участия в стычке.

— Хотитте отравить?

— Ты все-таки дурак, Ныым. Впрочем, я дал тебе две таблетки. Выбери любую и проверь на собаке.

— Я возьму.

Пузырек исчез в кармане эстонца.

Вечером Прасола ждал приятный сюрприз.

— Можешь поздравить, — сказал довольным голосом Шарков, — мы обнаружили протечку.

— Кто?

— Прапорщик Липкин. Он приезжал в город и встречался с чеченцем Селимханом Имаевым. Нас на него вывел Белый, который из больницы от Зеленого приперся к Имаеву на ночевку.

— Ох, худо России, — задумчиво сказал Прасол. — Зажали ее с двух сторон великие державы — Чечня, Эстония. И Липкин посередине.

— По некоторым предположениям, Липкин продавал Имаеву боеприпасы. Завтра в хранилище начнется проверка.

— Каким образом начальник склада НЗ может быть в курсе дел комдива?

— Его жена — прапорщика Липкина — работает в секретной части штаба дивизии.

— Липкина надо брать до проверки хранилища.

— Не спугнем?

— Если правильно подойдем к делу — нет. Свяжись с прокурором.

На аэродроме десантной дивизии Шарков встретил Чумака. По трапу на бетонку спустился невысокий чернявый мужчина лет сорока, в кепочке с пуговкой, в зеленой куртке-встровке и коричневых ботинках с широкими носами. За ним два солдата вытащили на поле оружейный, добротно сколоченный ящик и большой брезентовый мешок.

— Товарищ Чумак? — спросил Шарков.

— Точно так, — отозвался приехавший. — Только, ради бога, не острите насчет Алана. Он мне ни брат, ни сват, ни седьмая вода на киселе. Я не заряжаю водопроводную воду, не лечу взглядом геморрои. У меня амплуа другое…

— Рад познакомиться, — протягивая руку, сказал Шарков. — Острить не в моем вкусе.

— Тогда мы сойдемся.

Прасол и Чумак при встрече обнялись.

— Слушай, наш дорогой Ильич, — сказал Чумак, — ты мне дашь спокойно поковыряться на даче?

— Разве я виноват?! — возмущенно парировал обвинение Прасол. — Вот, гляди, это он, Шарков, звонил Портнову и шумел: «Ах, пришлите нам Чумака, без него мы словно без рук».

— Верьте вы ему больше, — обиженно сказал Шарков.

— Товарищ майор, — извиняющимся тоном произнес Чумак. — Не обращайте внимания. У нас всегда тот прав, у кого больше прав. А с дачей у меня в самом деле труба. Колорадский жук заедает, собирать надо.

— Костя, выручай, — оставляя шутки, сказал Прасол, — мне нужно «уаз» усилить броней.

— Зачем? Возьми БТР или БМД и шуруй.

— Ха! Спасибо за совет. Но у меня клиент капризный. БТР ему на дух не нужен, подавай «уазик».

— Сколько дашь времени?

— Ты меня знаешь, я щедрый. Нужно было еще вчера.

— Десять дней хочешь?

— Самое большое — завтра.

— Слушай, дорогой Ильич, я не Фигаро.

— Значит, договорились: два дня. Бери машину, кати в Смоленск. Дверцы и задний борт надо усилить броневым листом.

— Движок такую тяжесть не поволочет.

— Поставь другой.

— От СУ-29?

— Все, больше не проси: три дня.

Шарков, наблюдавший за этой пикировкой, понял: два человека, беседовавшие в легком стиле, понимали друг друга с полуслова и по-мужски уважали один другого.

В двадцать два десять в дверь квартиры прапорщика Липкина позвонили.

— Кто? — спросила осторожная хозяйка квартиры Наталья Петровна.

— Сосед. Корнеев. Мне бы плоскогубцы.

Дверь открылась, и сразу в нее, мощно сдвинув с дороги хозяйку, вошли четверо. За ними — понятые, соседи Липкина прапорщики Корнеев и Пышкин.

Хозяин сидел на кухне в майке, синих спортивных штанах и тапочках на босу ногу. Он пил чай. На столе стоял самовар, на блюде лежала горка пирожков с яблоками.

— Вы арестованы, Яков Михайлович, — сказал Шарков и положил на стол бумагу. — Вот постановление, подписанное прокурором. Прошу добровольно до начала обыска выдать незаконно хранимое оружие, боеприпасы, средства конспиративной связи…

— Яша, — губы у хозяйки дома тряслись. — Что ты наделал?

— Прошу вас сесть, прапорщик Липкина. Начинайте обыск, — приказал Шарков.

Час спустя в дровяном сарайчике рядом с гаражом, где стоял «запорожец» Липкина, были обнаружены два пистолета Макарова в смазке, полторы тысячи патронов в упаковках и телефон, искусно подключенный к свободной паре проводов в распределительной коробке городской связи.

Чумак знакомил офицеров группы Прасола с новым оружием, которое он привез с собой.

— Это, — Чумак поднял в руке аккуратный тупорылый автомат, короткий и, несмотря на свою миниатюрность, массивный с виду, — малогабаритный автомат МА. Николай Ильич, — кивок в сторону Прасола, — у нас любитель музыки и называет его мандолиной. У такого музыкального инструмента калибр девять. Масса — два кило. Длина — тридцать восемь сантиметров. Это позволяет укрыть оружие под любой одеждой. На двести метров мандолина гарантирует стопроцентное пробивание бронежилетов, в которые заложены титановые пластины и тридцать слоев кевлара…

Человек, постоянно имеющий дело с оружием, перестает думать о его роковом предназначении и, встречаясь с новыми образцами, в первую очередь оценивает их изящество, оригинальность конструкторских и технологических решений. Его не пугает, а восхищает поражающая сила оружия, и чем она больше, тем сильней восхищение.

— Это, — Чумак демонстрировал второй образец, — бесшумный автомат «Вал». Конструкция оружейника Дерягина. Гордость нашего арсенала. Калибр — девять. Вес — два шестьсот. Патрон конструкции Фролова…

— Не в этом главное, — прервал инструктора Прасол. — Важнее для нас то, что оружие подготовил к бою и зарядил Сергей Петрович Чумак. Заряжено Чумаком — это знак высшей пробы…

И тут случилось неожиданное: Чумак вдруг взорвался. Лицо его покраснело, и даже уши набрякли свекольным соком. Срывающимся голосом он стал выкрикивать:

— Прасол, оставишь ты… твои шуточки… мне они знаешь где?.. Ты хоть думаешь?.. Понимаешь?..

Все удивленно застыли. Пытаясь успокоить Чумака, Шарков сказал:

— Простите, Сергей Петрович, но мне кажется, ничего обидного…

— Если кажется — перекреститесь. А мне эти шуточки…

— Сергей Петрович, — вмешался в разговор Тесля, — в словах «заряжено Чумаком»…

— Что в этих словах?! Что?! В них подтекст, и какой! Когда говорят: «Заряжено Чумаком», имеют в виду Алана. Хотите верьте в его силу, хотите — нет, но он все — и газеты, и воду старается зарядить на добро. Добро — это счастье, вкус жизни. То, что заряжено мной, несет вкус смерти…

— Сергей Петрович, — снова попытался успокоить его Шарков, — рано или поздно каждый из нас познает вкус смерти. Даже те, для кого воду заряжал Алан Чумак.

— Вы опять за свое? То, что заряжено мной, заставляет этот вкус познавать раньше положенного. И мне не легче, что это бандиты, насильники, воры. Мне не легче, поймите…

— Все, Сережа, — сказал Прасол, — ты действительно утомился. У тебя на даче шурует колорадский жук. Езжай туда, мы здесь сами управимся.

Шарков смотрел и думал, насколько разные это люди. Они дружат, служат одному делу, но один из них живет сердцем, подчиняя его уму, во втором все определяет схема, уверенность в том, что жить надо так, как он, и никак иначе…

— Гражданин Липкин, какое сообщение ждал от вас Железный?

— Я должен назвать день, когда генерал Деев поедет в город или оттуда с секретными документами.

— Откуда вы, начальник склада, узнаете об этом?

— У Наташи от меня нет секретов.

— А у вас от нее?

— Были. Теперь они ей известны.

— В какой форме вы должны передать сообщение?

— Должен сказать: «Кабанчик нагулял сало. Можно резать».

— Как они узнают, едет генерал из города или в город?

— Если из города, я скажу: «Пора решать».

— Какие пароли, чтобы доказать, что передали сообщение вы?

— Я должен три раза кашлянуть.

— Каким образом?

— Вот так: «Кабанчик нагулял сало. К-х. Пора решать. Кх-кх».

— Повторите еще раз.

— Кабанчик…

— Записал? — спросил Прасол Шаркова. — Добро.

В тот день с утра на северо-западе — в гнилом прибалтийском углу — начали собираться тучи. Поначалу белые, они постепенно сгущались, серели, наливались темнотой. Солнце померкло, в воздухе похолодало. Поднялся ветер. Он дул порывами, неся с собой острые запахи соснового леса и болотной прели. Потом пошел дождь. Впрочем, дождь — это слишком сильно. Ученый муж из гидрометеоцентра определил бы происходившее как «моросящие осадки в виде водяной пыли». Эта пыль висела в воздухе и тянулась косами за мокрой пеленой проплывающих туч.

— Зараза, — сказал Пермяков, зябко поеживаясь. — Теперь зарядило дня на три…

Они сидели в кабинете Шаркова и пили чай из электрического самовара. Вошел Прасол, хмурый, сосредоточенный. Сел за стол, попросил Шаркова:

— Будь добр, накапай чашечку.

Взял стакан, погрел о него ладони. Бросил в чай дольку лимона. Внимательно смотрел, как светлеет заварка. Поднял глаза на команду. Все напряженно затихли, предчувствуя новости. И не ошиблись.

— Сегодня, — сказал Прасол. — Допивайте — и на трассу. Как поется: в последний и решительный бой. Матч состоится при любой погоде.

Он видел, как всем сразу расхотелось чаевничать.

— Андрей, — попросил Прасол. — Достань мою из загашника…

Шарков встал, открыл сейф и вынул оттуда бутылку «Посольской». Поставил на стол.

— Перед выездом по сто граммчиков, — предложил Прасол.

— Я пас, — сказал Пермяков решительно.

— Что так?

— Дал зарок спиртного в рот не брать, особенно для храбрости.

— В вашей храбрости не сомневаюсь. И не собираюсь предлагать допинг. Однако, учтите, при огнестрельных ранениях алкоголь снижает опасность осложнений.

— Ничего подобного не слыхал, хотя пропущу стакашек с удовольствием, — заметил Тесля и посмотрел налитое на просвет. — Апостольская влага, и монаси ее приемлют. А что полезно, даже жена мне не говорила.

— Она детский врач, так? Между тем огнестрельные ранения требуют специализации. Впрочем, наша медицина всегда была и пока остается лицемерной. Коли ей дана команда бороться с алкоголем, будьте уверены, даже если водка окажется бальзамом долголетия, от народа это скроют.

— Я верю, — сказал Шуршалов и поправил усы. — Впрочем, если бы и не верил, один хрен выпил бы. Мой дед перед ежедневной стопочкой молитву читал: «Изыди нечистая сила, останься чистый спирт». Слава те господи, прожил до восьмидесяти восьми и грешил с ней, с окаянной, до последнего дня.

Он громко выдохнул, лихо опрокинул стаканчик. Блаженно прижмурился. Снова поправил усы, провел ладонью по груди сверху вниз:

— Прошла, родимая, аки змий огненный. Повторить нельзя?

— Позже, — сказал Прасол. — Собираемся.

Два государства: великое — Эстонию и малое — Россию в этих местах разделяло болото: огромное пространство леса, залитое водой. В незапамятные времена здесь плескалось огромное ледниковое озеро с берегами, покрытыми осокой и рогозом. В зарослях гнездились утки, в прибрежных кочках откладывали яйца крикливые чибисы. Сюда залетали чайки, на перелетах садились отдохнуть серые гуси-гуменники. Постепенно озеро зарастало водорослями и мхами. Попавшие в него деревья гнили, отравляя воду продуктами разложения. Озеро сперва отступало от берегов, все больше превращаясь в топь, которая стала прибежищем комаров, стрекоз и лягушек. Постепенно тина, слизь и вонючая жижа оттесняли чистую воду все дальше, пока ее зеркало не исчезло совсем.

По ночам на болоте таинственно светились гнилые пни, наружу вырывались и с утробным треском лопались огромные пузыри. Они распространяли вокруг запахи тухлых яиц и мясной гнили. В глубинах трясины все время что-то бродило, бурчало, словно в брюхе великана-обжоры, страдающего отрыжкой.

Днем и ночью над зеленой топью вились тучи назойливого комарья и мошек. Они яростно набрасывались на все, что двигалось и излучало тепло. От кровососов одинаково страдали и люди, и животные, постоянно обитавшие в окружающих лесах.

— Хоть бы химию сюда напустили, — пожаловался однажды Большой. — Заедают людей начисто, паразиты.

Он ночью нес очередное дежурство и его искусали мошки. От их укусов лицо вздулось, потеряло привычные формы и стало похожим на небольшую лиловую подушку-думку.

— Это ваши городские комары боятся химии, — засмеялся лесник Якобс, хозяин хутора, на котором они жили. — Наши ее не знают и потому им наплевать, чем их посыпают.

Чтобы добраться до русской земли, людям Железного надо было пересечь болото. На это у них уходило часа полтора-два в зависимости от погоды. Они переходили топь по едва заметной стежке, которую среди кочек и яркой зелени гиблых трясин лесник Якобс пометил ольховыми веточками. Листья ольхи подвяли, стали черными, и веточки хорошо выделялись в живой траве.

Ступив на русский берег, боевики остановились. Прислушались. К разгоряченным потным лицам льнули безрассудные комары. Выждав, когда их сядет на лоб побольше, Большой ударом ладони раздавил всех сразу. На коже возникло кровавое пятно.

— Первая кровь, — засмеялся Белый. — Теперь удача в наших руках. Эти комары — русские!

— Заткнись! — прикрикнул Железный. — Идем молча!

Они продвигались гуськом. Железный — впереди. За ним неслышными шагами ступал Черный. Он нес тяжелый рюкзак, который заполняли жратва и принадлежности охоты за генералом — веревка, мешок, чтобы надеть его на голову, шприц и ампулы со снотворным, на случай, если генерал будет сильно артачиться.

Замыкал колонну Зеленый — Ныым. Он шел согнувшись, положив ладонь на правый бок. При каждом шаге отмахивался от насекомых, постанывал и зло ругался, перемежая русский мат с родной эстонской бранью. На голову то и дело падали липкие лосиные мухи, которые осыпались с кустов и веток на все, что двигалось. Потом они ползали по лицу, по шее, стараясь забраться за ворот. Они не кусались, но само ползанье их по телу раздражало до крайности.

Признаков присутствия людей в лесу не обнаруживалось. Только где-то за деревьями невидимый дятел старательно долбил сухой ствол. Боевики прошли к месту, откуда постоянно вели наблюдение за дорогой. Расположились табором. Здесь Зеленый сунул в рот таблетку, подаренную Прасолом. Уже через пять минут его затошнило и стало выворачивать внутренности наружу.

— Да уберите вы его отсюда! — зло сказал Серый. — Меня самого уже тошнит!

— Иди-ка ты, малый, назад, — сочувственно предложил Железный. — В таком виде вояка ты хреновый. Только смотри, никому не попадайся на глаза.

Зеленый молча тронул автомат «узи», болтавшийся у него на плече.

— Учти, полной доли не получишь, — предупредил Серый сердито.

— Я останусь, — сказал Зеленый и снова зашелся в спазме рвоты.

— Какой ты вояка, — еще раз подтвердил свое решение Железный. — Иди. Только мешать будешь. Долю отдам — я добрый…

Сгорбившись и еле волоча ноги — после таблетки состояние действительно стало паршивым, Зеленый поплелся назад по хорошо знакомой ему тропинке. Навстречу жизни, подальше от места, где вот-вот восторжествует смерть…

Время ожидания тянулось медленно. Боевики сидели кто на пеньке, кто на камне, с головами укрывшись армейскими плащ-палатками. Курили, лениво перекидывались словами. Серый снова затеял разговор о деньгах.

— Слушай, Железный, — начал он, — ты уверен в чеченах? В Руслане или как его там?

Железный сложил большой и указательный пальцы правой руки в кольцо и показал его Серому.

— На сто процентов.

— Какие гарантии?

— Черт тебя, в конце концов, побери, Серый! Ты знаешь, кто такой Тийт Пруули?

— Не-е, — мотнул головой Серый.

— По-моему, — сказал Бурый, — это какая-то шишка в Таллинне.

— Точно. Советник премьер-министра. Так вот Пруули с благословения премьера в прошлом году загнал чеченам полтора миллиарда изъятых из обращения русских рублей. Нечестно? Но когда бизнес такого рода бывал честным? Наши вожди на этой операции хапнули без малого два миллиона баксов. Генерал Руслан под другой фамилией выступал в числе посредников. Дудаев ему очень доверяет…

Разговор угас и снова наступило молчание.

Серый стал волноваться раньше других.

— Может, займем позицию? Как бы не пропустить кабанчика.

— Спокойно, — прервал его Железный. — Медный лоб ездит по расписанию. У нас в запасе по меньшей мере два часа. Займем позицию загодя, но не раньше, чем за час.

О генерале Дееве Железный был самого низкого мнения. Военный человек, в какой бы обстановке ни находился, не должен, просто не имеет права действовать по шаблону, подчиняться привычкам. Сам Железный, битый и тертый во множестве переделок — больших и малых — иногда грозивших смертью, иногда — банальными синяками, старался дважды в день не уходить из дома в город и не возвращаться к нему одним и тем же маршрутом. Лучше он сделает изрядный крюк, чем его посадят на кончик ножа на привычной дороге или выпасут стражи закона, словно беспечную тупую овцу. Генерал, скорее всего, над подобными пустяками не задумывался. Медный лоб, право слово. Набитый дурак… И справедливо, что за собственную глупость ему придется заплатить немалую цену унижением и волнениями.

И на этот раз Медный лоб оказался верен своей беспечности. Его машину Белый заметил на взгорке ровно в шестнадцать десять. Правда, до этого произошло мелкое изменение привычного графика проезда машин, но Железный не придал ему значения. Хлебный фургон, обычно возвращавшийся из города в гарнизон к вечеру, проехал незадолго до генеральского «уазика». Железный внимания на это не обратил. И зря.

Слово «бой» знакомо каждому. Но далеко не все мы вдумываемся в его смысл. «Полк пошел в бой»… «В бой идет отряд»… Фразы произнесены, и кажется — воевать двинулось нечто монолитное, способное нанести удар в одно время в одну точку.

Между тем отряд — будь то взвод, рота или батальон — состоит из множества людей, и бой — это десятки, сотни единоборств, огневых, рукопашных, это столкновение воли и отваги бойцов разной выучки, физической и волевой подготовки. В итоге побеждает не тот, на чьей стороне численный перевес, а тот, кто в большей степени обучен, стоек, лучше вооружен и дисциплинирован.

Если в строю семь бойцов — у них семь боев, у каждого свой. У тысячи солдат — тысяча. Никогда участник или очевидец не в состоянии обозреть все поле боя. Его правда может быть только правдой своего сражения. Он достоверно, если при этом память не подведет, способен рассказать лишь об одном бое — своем. О страхе — своем. О радости победы — своей.

Предвидя вооруженную схватку с бандой Железного, Прасол исходил из военной мудрости, гласящей «чем короче строй, тем меньше в нем ненужных людей». Прасол знал приблизительные способности своих людей и каждому определил собственное место в предстоящем деле. Решать задачи каждый должен был в меру своих сил и возможностей. Действуя в одиночку, они составляли единое целое — боевой отряд, работавший по единому плану против такого же единого отряда террористов.

С первых минут захват начал разворачиваться не так, как его планировал Железный, да и контуры боя, которые рисовал для себя Прасол, оказались иной конфигурации.

Хлебовозка, на которую боевики не обратили внимания, на миг останавливалась неподалеку от предполагаемого места схватки и высадила Пермякова. Ему поручалось разведать обстановку и блокировать тех боевиков, которые, возможно, засели за дорогой на стороне, противоположной поляне.

Пермяков залег в молодой еловой посадке и осмотрелся. В зоне своей ответственности он обнаружил лишь одного противника. Второго либо не было, либо он хорошо замаскировался…

Серый первоначально занял позицию в шалаше, который сложили для пулеметчика Бурый и Большой. Оба с детства занимались крестьянским трудом, одинаково хорошо умели пахать, сеять, жать и косить. Большой вечером после трудового дня на лужайке искренне признавался, что с удовольствием размял тело, помахав косой, и немного разогнал жирок с захрясшей от городской жизни фигуры. Конечно, все суставы, все мышцы и даже поясница нудом нудели, но Большой считал такую боль благотворной. Она рождалась не от того, что в тело прорывалась болезнь, а от того, что здоровье и сила вытесняли из организма бледную немощь, а та в меру своей живучести сопротивлялась, и борьба двух начал заставляла тело и кости болеть.

Шалаш получился отменный. В нем пахло подвялившейся травой, было значительно суше, нежели на лужайке под небом, сочащимся влагой. Однако, забравшись внутрь, Серый почувствовал все неудобства шалаша как огневой точки. Как он ни разгребал траву, образовавшую переднюю стенку, пытаясь сделать амбразуру поудобней, обзор лучше не становился. Впереди у самого шоссе земля вспучивалась горбом и главная цель пулемета — колеса генеральского автомобиля — оказывались прикрытыми. Покряхтев и матюкнувшись, Серый вылез из шалаша и вытянул наружу пулемет.

Новую позицию он выбрал на бугорке слева от балагана. Здесь все насквозь пропитала сырость, но разве в таком деле удобства важнее успеха?

Сам того не зная, Серый на некоторое время отсрочил собственный конец.

Едва машина генерала поравнялась с белым бетонным столбиком, стоявшим у обочины, он прицелился и высадил длинную точную очередь по шинам «уазика». Одной строчкой ему, первому меткачу банды, удалось прошить сразу оба колеса правой стороны — переднее и заднее. Машина завиляла, сбрасывая ход. Застонала резина, прикипая к асфальту: водитель до отказа выжал тормоз…

В то же мгновение оглушительный грохот ударил по перепонкам. Сооружение, еще недавно бывшее балаганом, взлетело вверх россыпью травы, грязи, ломаных жердей. Кто и когда швырнул туда гранату, Серый не понял. Так до конца своей жизни он и не узнал, что это рванул мощный заряд, заранее заложенный в балаган сапером.

Теперь, после поражения колес, Серому, по сценарию Железного, предстояло составить ядро группы захвата.

Он вскочил, отбросил пулемет и размашистым шагом рванулся к машине. Ему нужно было схватить генерала покрепче, стиснуть в объятиях, не дав возможности выхватить пистолет, если таковой вообще имелся у этого военачальника. Второй номер — сам Железный — в тот же миг должен был накинуть на голову жертвы черный мешок, затянуть завязки.

Серый, по-эстонски вальяжный и долгодумающий, еще не понял, что операция по добыванию «зелененьких» провалилась. По инерции он пытался добежать и достать генерала, когда из-за машины выскочил огромный и плечистый русский в камуфляжном костюме. Он с разбегу кинулся на Серого. Они схватились в единоборстве. Серый поначалу пытался сжать русского руками, лишить возможности двигаться, — сил на такое у него бы хватило. Но противник на тесный контакт не пошел. Ребром правой ладони Тесля остановил руку, которую боевик выбросил ему навстречу. И только тогда Серый понял: русский невероятно силен и ловок. Удар, на тренировках крушивший кирпичи, отбил Серому руку напрочь. Боль электрическим током ударила в плечо. Рука повисла как плеть.

В это время откуда-то из-за спины Серого по машине полоснула автоматная очередь. Пули застучали по металлу, как град по железной крыше. Борт «уазика» засверкал колючими искрами. До Серого дошло — машина бронирована.

Серый мазнул взглядом по лужайке и увидел Железного, который пятился к лесу. Прижатый к животу автомат расплескивал желтое пламя.

Черт побери этих русских! Выходит, они знали, что на машину будет совершено нападение, и забронировали бopтa. Знали и с терпеливостью охотников подкарауливали добычу. Так иной раз бывает в тайге, где дерзкий, но не очень умелый охотник становится жертвой тигра, за которым сам шел по следу.

Серый повернулся и побежал, не думая о том, что подставлял противнику под выстрел широкую спину, что от пули не убежишь, она быстрее, чем мысль, подсказавшая бегство, и опасней, чем схватка глаза в глаза. Спасло Серого, оттянуло конец то, что на глинистом откосе Тесля поскользнулся, со всего маху сел на задницу и проехался на ней до дна кювета…

Железный лежал метрах в пятнадцати справа от шалаша. Он видел, как Серый метко саданул по шинам, как заелозил по дороге и резко затормозил генеральский «уазик». Но он увидел и то, как от задней дверцы сыпанули искры. Пули рикошетили от металла, и это ничего хорошего не предвещало.

Впрочем, еще за мгновение до того, как Серый открыл огонь, Железный уже понял — операция сорвалась. Мысль эта обожгла его в ту секунду, когда под брюхом дрогнула и ходуном заходила болотистая земля, когда черным горбом вспучилось, взлетело в воздух и рассыпалось там то, что недавно выглядело шалашом. Одна лепеха жирной болотной земли, упав с небес, шлепнулась рядом с Железным, забрызгав его черными кляксами.

Железный просек: русские загодя узнали об ожидавшей их засаде. Но откуда? Кто предал? Когда? Неужели все же Зеленый? Гад! Подлец! Собачье дерьмо!

Интересно, на чем они подловили малого? Скорее всего в больнице, в жару или наркотическому бреду Зеленый мог болтануть что угодно.

Мысль о том, что Зеленый сам мог пойти к русским и все рассказать, в голову Железного не приходила. Слишком бесхитростным и открытым был этот парень.

В такой же мере Железный не мог предположить, что провал операции предопределен убийством лейтенанта Доронина, чьей фамилии он не знал, да и никогда ею не интересовался. А на деле выходило, что, погибая, молодой офицер все же прикрыл своим телом командира дивизии, и, хотя это утешение плохое — его смерть теперь оплачена по большому счету.

— Кур-р-рат! Перкеле! — ругался зло Железный на всех знакомых ему языках. — Фак ем!

Железный на своем недолгом веку немало повоевал. В Черной Африке, действуя с отрядом наемников Курта Вольфа, он перестрелял десятки туземцев, получая за каждую курчавую башку изрядный куш от Компании медных рудников. С туземцами главным было избежать засады. Из укрытий черные стреляли ловко, а прятаться умели безупречно. Но вот настоящего огневого и рукопашного боя они не держали, предпочитая сверкать пятками при открытой встрече. Едва наемники бросались в атаку, туземцы линяли, ища укрытия в лесу или в буше.

Русские — те наоборот. Они сами старались войти в боевое соприкосновение, чтобы извлечь из него максимум тактических выгод.

Конечно, баксы — это прекрасно. За них можно бороться и рисковать. Но, если тебе заведомо известно, что схватка неизбежно обернется большой дырой в брюхе, овчинка не стоит выделки. Имей мешок зеленых, дырявому они не пригодятся. Все, что выпьешь — выльется наружу; все, что сожрешь — выпадет из брюха само. Так что, выбирая между баксами и жизнью, выбор надо останавливать на последнем.

Железный сбросил с плеч плащ-палатку, остался в брюках и рубашке цвета хаки. Их он купил в Таллинне на барахолке у отставного военного. И вот…

Бурый — вне банды Март Метс из приморской Локсы был худой и бледный, как хвощ. На лоб, закрывая глаза белками, подернутыми красными прожилками, свисали сальные пряди желто-соломенных волос. Бурый второй год «сидел на игле» и для приобретения наркотиков постоянно нуждался в шальных деньгах. На авантюру, предложенную Железным, он согласился без колебаний. Приз, который ему обещали, позволил бы приобретать самое смачное зелье в нужном количестве и достаточно долго.

Оказавшись в лесу, для поддержания тонуса Бурый искал и как лось пожирал мухоморы, потом стал жевать утесалии — галлюциногены, похожие видом на лисички. Грибы помогали ему «ловить кайф» в полевых условиях. Нажравшись погани, Бурый терял контроль над собой, становился до крайности злым и неуправляемым.

Перед началом операции Бурый вдруг почувствовал, что его оставляет мужество, и тайком от подельников с поросячьей жадностью схряпал утесалию, которую с прошлого дня таскал на всякий случай в кармане. Через пять минут все страхи прошли, и предстоящее дело стало казаться легким и радостным.

Бурый, выкатив красные по-бычьи глаза, стоял, зажав в руке гранату. Все дальнейшее Шуршалов видел так, будто действие происходило в замедленном кинофильме.

Вот Бурый тряхнул головой, отбрасывая со лба немытую прядь волос, ухватил зубами кольцо чеки взрывателя, выплюнул шпильку, ощерил зубы, поднял гранату над головой, яростно выкрикнул ругательство: «Кур-р-рат!» — и замахнулся…

Свои действия Шуршалов ощущал с той же степенью замедления, с которой видел чужие. Не останавливаясь, Шуршалов оттолкнулся от мягко спружинившей хвои, взлетел на метр над землей, на лету отшвырнул автомат, двумя руками перехватил в замахе худую жилистую грабку Бурого. Одной ладонью сжал кулак боевика, в котором тот держал гранату, второй — предплечье, а локтем что было сил толкнул противника в грудь.

Бурый, не ожидавший толчка, потерял равновесие, начал заваливаться на спину. Чтобы придать ему ускорение, Шуршалов наподдал в подбрюшье коленом.

Бурый задохнулся, на мгновение завис над обрывом. Шуршалов толкнул его от себя и сам плашмя упал на землю.

Боевик полетел вниз головой, за ним с откоса, громко шурша, покатилась галька и глина.

Все это произошло столь стремительно, что Бурый не успел откинуть гранату. Она взорвалась в его руке. Тяжелые осколки пролетели над головой Шуршалова. Сверху посыпалась хвоя и желтые прозрачные чешуйки сосновой коры.

— Не умеешь в воду пердеть, не пугай раков, — сквозь зубы процедил Шуршалов и, не глядя под обрыв, схватил свой автомат.

…Пермяков аккуратно подвел мушку к левой лопатке Белого, который сидел в засаде на левой стороне шоссе. Когда на лугу простучал пулемет, Пермяков нажал на спуск. Выстрела не последовало, такое случается только в кошмарах, нередко преследующих военных, побывавших в бою: на тебя нападет противник, ты хватаешь верный «Макаров» («Калашников» или ТТ), жмешь на спуск что есть сил, крючок ватно утопает, а оружие тупо молчит, не желая стрелять. И чужой уже рядом, его нож оказывается у твоего беззащитного горла…

Первым желанием было обвинить в неудаче кого-то другого. «Чертов Чумак! — подумал Пермяков с искренним возмущением. — Никому верить нельзя, кроме себя самого». Однако мысль мыслью, но руки привычно обследовали оружие, ища неисправность. И вдруг… что это?! Холодный пот жаркого стыда окропил лоб. Затвор автомата был заблокирован предохранителем. От волнения перед началом боя Пермяков забыл перевести рычаг в положение «огонь».

Чувство стыда оказалось настолько острым, что минуту, не меньше, Пермяков приходил в себя от пережитого унижения. Потом вскочил и бросился вдогонку за бандитом, который скрылся за соснами…

На опушке Белый увидел преследователя, на миг задергался и вскинул автомат. «Узи» захлебнулся в длинной очереди. Пермяков прыгнул в сторону, как футболист, пытающийся перехватить мяч, который летит в правый нижний угол ворот. Лужа, в которую плашмя плюхнулось его тело, плеснулась в стороны каскадами брызг. Струя, рванувшаяся из-под груди, угодила в подбородок, забрызгала грязью лицо.

Упав, Пермяков перекатился влево, сквозь зубы матюкнулся, вынул из подсумка гранату, зубами выдернул чеку и затаился. Снова прогрохотала очередь, такая же заполошная, что и первая.

«Не любишь? — про себя подумал о противнике Пермяков. — Это уже хорошо».

Он понял, что боевик ведет огонь, не видя цели, лишь для того, чтобы взбодрить себя, отогнать выстрелами чувство страха и одиночества.

В тишине между очередями, когда, по предположению Пермякова, противник перезаряжал автомат, он быстро приподнялся и метнул гранату.

Но Белый уже сорвался с места. Он летел через лес, не разбирая дороги. Стойко дерутся за правое дело, у бандитов первое стремление при шухере побыстрее смыться.

Еще вчера Белый считал, что ему нечего терять, что у него — эстонца, как и у латыша — все богатство, что хер да душа, что даже самая небольшая добыча сделает его богаче в сто раз; но теперь он понимал — Железный втянул всех их в настоящую беду, что зеленые хрустящие бумажки с портретами заморских президентов для них так и останутся призраками, а настоящее — это русские, преследующие его и остальных по пятам.

Белый уже понял: противник превосходит его по всем статьям — по смелости, ловкости, выносливости и мыслит четко, по-военному. Когда Белый лупил из автомата почем зря и спалил до конца весь свой невеликий боезапас, русский отмалчивался, да и теперь не стреляет, ждет удобного момента, чтобы сделать последний выстрел.

Белый бежал, не помня себя. Ему даже не хватило догадливости остановиться, замереть на месте, подняв руки: авось пощадят, возьмут в полон. Страх подкатил к горлу тугим комком, не давая возможности здраво мыслить. Тонкие ветви хлестали по лицу. Паутина липла ко лбу, рождая неприятное ощущение и противный зуд. Впереди из-за деревьев сквозь завесу водяной пыли светилось небо. Там лежало спасительное болото. Белый бежал к нему в надежде, что русский не сунется в гнилую трясину. А он, а он — помоги господи добежать! — окунется в нее с головой и с ходу будет ползти, ползти, пока хватит дыхания и осока скроет его от врага.

Белый бежал, слыша, как позади него гремели выстрелы: гугнявые израильские из автоматов «узи» и дробные сердитые из какого-то другого оружия. Там, откуда он умчался, случилось то, чего Железный, а вместе с ним и все они предполагали меньше всего. Русские перехитрили их, подловили и теперь торжествуя, торопили победу.

До болота оставалось совсем немного. Белый несся как волк, преследуемый собаками: прорывался напрямик через кусты, перепрыгивал через валежины. Автомат, который без патронов оказался ненужным, он зашвырнул в сторону и теперь судорожной хваткой жал в руке гранату — последнюю надежду на избавление от преследователя.

Белый уже видел зеленую сочную осоку на кромке болота. Обогнув сосну, он взмахнул перед собой рукой и через плечо швырнул назад, как мячик в игре, увесистую картофелину гранаты. В то же мгновение негромко тутукнул автомат Пермякова.

Ни взрыва своей гранаты, ни чужого выстрела Белый уже не слышал. Пуля ударила ему в затылок, с невероятной силой толкнула вперед. Нога зацепилась за красный корень сосны, змеившийся по берегу болота. Со всего маху Белый рухнул лицом вперед в гнилую воду, и ее темная гладь окрасилась кровью.

Подобрав чужой автомат, Пермяков бросился влево, где увидел фигуру выскочившего на поляну у трясины человека…

Прасол хлопнул дверцей и выскочил наружу. Не было ни страха, ни отчаянной смелости. Выстрелы, словно пропущенные через вату — негромкие щелчки ударяющихся о ветровое стекло машины майских жуков. Зато он отчетливо слышал свое собственное дыхание — напряженное, свистящее, будто у задыхающегося астматика. Прасол не глядел по сторонам. Он знал — его ребята делают дело как надо и контролировать их нет нужды. Все продумано, обговорено, проверено. Перед ним маячила лишь спина Железного — его почерневшая от пота между лопаток рубашка. «Быстро он сопрел», — подумал Прасол.

Железный бежал, не оборачиваясь. Лишь временами из-под его левой руки вырывалось оранжевое пламя. Бандит на ходу стрелял из-под мышки, не пытаясь даже прицеливаться. Такие выстрелы действуют только на нервных. Прасол не послал в ответ ни одной пули. Он знал: его молчание сбивает Железного с толку, заставляет нервничать, злиться.

Генеральский китель с чужого плеча мешал. Прасол на ходу сдернул его и отшвырнул в сторону. Бежать, однако, легче не стало: бронежилет сковывал движения, давил на грудь.

Не желая, а точнее, боясь рисковать жизнью своих подчиненных, Прасол запретил им игру в лихих удальцов. Но рисковать собственной жизнью ему запретить никто не мог. Его давно интересовал Железный. Было ясно, что фигура это не простая, с большими связями в криминальном мире Прибалтики и, что вполне вероятно, — со связями в эстонских государственных структурах. И вот теперь, когда Железный остался почти безоружным (может, и есть еще нож — это не страшно), Прасол решил взять его живым. Ко всему, он чувствовал в себе достаточно сил, чтобы загнать противника до изнеможения.

Под ногами захрустела каменная крошка. Прасол не заметил, как они выбежали на берег. У самого уреза воды Железный неожиданно запнулся, нелепо взмахнул руками и со всей силы плюхнулся вниз лицом на камни берега.

— Кто?! — заорал Прасол и обернулся. Метрах в двадцати позади него с автоматом, который еще не успел опустить, стоял Пермяков. — Зачем?!

— А затем, — старший лейтенант, еще не отошедший от горячки боя, зло щурился, — чтобы никто не нарушал приказ. Было сказано: стрелять на поражение. Без предупреждения. А вы, товарищ полковник?!

— Ну, твою майло, Пермяков! Ну, уел!

Прасол махнул рукой, сел на пригорок и стал развязывать лямки, крепившие бронежилет.

— Укатали сивку крутые горки? — спросил Пермяков, забрасывая автомат за плечо.

— Нет, любезный, не горки, а годы, должно быть…

Прасол положил руку на грудь. Сердце билось часто и громко, казалось, его слышно всем. Потом оно испуганно трепыхнулось, и острая боль сжала грудину. Губы враз подернула синева.

Полковник прилег.

— Юра, не в службу… В кителе… я бросил… там валидол. Там…