Детство Смита

Я жил среди птиц. Дом мой покачивался на волнах, Он куда-то плыл и плыл. Я сам не знаю — куда.

В окно ко мне прилетала мама. Она была человек, но у нее были крылья, как у гуся. Она хлопала крыльями и говорила мне на гусином языке, гоготала мне что-то. Она обнимала меня крыльями, и мне было тепло возле нее. Мама прилетала ко мне раз в день. Она не могла прилетать ко мне чаще, папа ц так стал замечать, что после обеда она куда- то исчезает.

Мама, — спрашивал я. — А у папы есть крылья?

— Не говори глупости...Папа не птица, а человек.

— Мама! А папа знает, что у тебя есть крылья?

— Нет, он не знает. Я их прячу под платьем. Если бы он знал, что у меня есть крылья, он меня бы убил.

— Мама! А папа знает, что я живу на воде вместе с утками?

— Нет, не знает. Он думает, что ты утонул.

Я утонул в прошлом году. Папа мой стоял на берегу, когда я тонул, и грозил мне пальцем. Он снял ремень, чтобы выпороть меня за то, что я тонул, выпороть, когда меня спасут. Но они не спасли меня. Меня унесло в камыши, и они не могли меня найти.

Мама улетала. В окно я смотрел, как она летела над лесом, вытянув шею, и я боялся, чтобы какой-нибудь охотник не выстрелил в нее, не убил бы ее невзначай.

Мне было хорошо на воде. Я открывал дверь и смотрел в озеро, там плавали налимы и маленькие хариусы, и озеро показывало мне все, что было на Дне.

Маленькие утята, желтенькие, плавали возле окна, и некоторые из них поднимали крыло, чтобы пощипать под ним клювом.

Я думал, что, когда они подрастут, я схвачу их за ноги левой и правой рукой, они полетят и унесут меня в небо.

Но однажды мама не прилетела. Я ждал ее до вечера и на другой день, но ее не было. Должно быть, охотник в лесу выстрелил в нее или папа, заметив у ней под платьем крылья, убил ее.

Я плакал в домике. Налимы смотрели на меня из воды. Им, наверно, было меня жалко. Если бы я не был такой тяжелый, я побежал бы по их спинам, прыгая, к берегу — посмотреть, жива ли моя мама.

Две большие птицы сидели на воде возле меня: гусь и гусыня. Я схватил их за ноги, они взмахнули крыльями и стали подниматься. Небо летело на меня. Левая рука у меня зачесалась. Я разжал пальцы и выпустил гуся. Гусыня стала падать, и я стал падать вместе с ней. Лес, дома, трубы летели на меня. Я разжал пальцы правой руки и выпустил гусыню.

Я лежал в кровати за сеткой, а мои штаны и рубашка висели на спинке стула. Я оделся и босой подбежал к двери и распахнул ее. Воды не было за дверью. Стоял стол с самоваром, и за столом сидели мой отец, моя мама и гости. Они пили чай.

Я подошел к матери и посмотрел на нее. Она сидела живая, веселая, в летнем платье, и крыльев не было видно. Мама улыбнулась мне и сказала гостям:

— Посмотрите на моего пловца. Вчера он чуть не утонул в озере на наших глазах. Ему девять лет, но он умеет плавать.

И гости сказали мне что-то ласковое, но я не слушал их, я подошел к матери ближе и потрогал ей плечи в том месте, где росли у нее крылья.

— Мама, — сказал я ей тихо. — А я думал, что охотники подстрелили тебя.

Она налила мне чаю. Папа нахмурился. Он всегда хмурился, когда видел меня. Папа не любил, чтобы я подходил к столу, когда у нас сидели госта.

Папа рассказывал гостям об Австралии. Папа любил рассказывать об Австралии. Он жил когда-то там. Какой-то ирландец сказал папе, что папа жалкий трус. Папа ударил ирландца, и ирландец полетел с лестницы вниз с семнадцатого этажа.

— Ирландцы не любили меня, — сказал папа.

Гости слушали папу и смеялись, но не над ирландцем, а над папой. Они не верили папе, что он мог столкнуть ирландца. Папа был низенький. А про ирландца он сказал, что тот был большой и рыжий.

В Австралии папа переменил фамилию и стал называть себя Смитом. И мы все стали называться Смитами, словно мы в самом деле были Смиты.

Я не верил папе, что он был в Австралии. Австралия была далеко. А папа любил все, что было близко. Он хотел, чтобы все было у него под рукой.

А потом папа никому не верил. Он не разрешал мне читать сказки. Он говорил, что люди любят врать. Для того они и пишут книжки, чтобы обмануть не одного, а сразу тысячи.

— Люди любят обманывать, — говорил он.

Я любил, чтобы меня обманывали. Жизнь была как сказка. За домом начиналось неизвестное. Вечером в комнате менялись очертания предметов. Стул превращался в человека. Окно становилось темным. И все приближалось ко мне — стены, комод, часы и всего страшнее — темное окно.

Днем я смотрел на гору. Гору я видел живой. Она присела. Вот-вот встанет. Гора была уже не гора, а олень, поджавший под себя ноги.

Солнце, красное и яркое, бежавшее к горе, чтобы спрятаться от меня, играло со мной.

А позже, в моих ночных снах, мама превраща лась в птицу. И только папа оставался папой. Папа оставался папой даже во сне. Он был слишком строгий, чтобы меняться.

В мире моего детства реальным был только папа. Я его боялся. Но не так, как вечерних вещей. Папу я не любил бояться.

Когда я лежал вечером в кровати и смотрел на темнеющее окно и на вещи, меняющие свои очертания, я ждал и боялся. Мне приятно было бояться.

Детство было летом. Я не помню зиму. Словно в детстве не было зимы.

Тонкие коричневые ели и толстые сосны у реки. И солнце играет на их стволах и ветвях.

В детстве было много солнца. Я ходил и щурился. Солнце играло на стене, и, когда окно закрывали шторой, оно лезло в комнату сквозь шторы. Солнце любило меня и сердилось, что меня прятали от него.

Однажды в наш дом пришел высокий некрасивый человек и поселился у нас. Он смастерил подрамник, к подрамнику мелкими гвоздями прибил туго натянутый холст, достал из кожаной еумки тюбики с красками и кисть. Потом он сел напротив горы и долго-долго смотрел на нее и только много минут спустя стал водить кисточкой по холсту.

Не сразу я сообразил и догадался, что делал наш гость. Он хотел с помощью кисти и красок поднять присевшую перед нашим домом гору и пересадить ее к себе на холст.

Ему очень хотелось совершить чудо. И для этого он приехал сюда, оставив в далеком городе жену и детей. Он, по-видимому, поспорил с кем-то и дал им и самому себе слово, что уберет гору с того места, где она присела, и перенесет ее к себе на холст.

Ежедневно утром он садился напротив горы, долго-долго смотрел на нее, водил кисточкой по холсту и все ждал, что совершится, чудо. Я тоже ждал чуда не меньше его; Но чудо почему-то запаздывало.

Моя мать тоже думала, что это чудо рано или поздно случится. И только мой отец-посмеивался над гостем. Он считал его неудачником. И говорил всем, что наш гость зря теряет время.

— Кто он такой? — спросил я отца. —Ведь он очень некрасивый. Правда?

— Красота ему ни к чему, — ответил отец. — Он кудожник от слова «худо». Несчастный человек, который теряет свое время, думая и надеясь, что совершит чудо.

— А разве он его не совершит? — спросил я.

— Нет. Он только зря теряет время.

Я отлично понимал действительный смысл слова «терять». Однажды я потерял свой новый, хорошо очинённый и мягко писавший карандаш, долго разыскивал его, наконец нашел и снова потерял. Казалось, карандаш терялся нарочно, словно бы играя со мной в прятки. Но художник от слова «худо» терял не карандаши и не краски, а время. И мне думалось, что он рано или поздно найдет его, свое утерянное время, а потом снова потеряет.

Рано на рассвете, очень рано, художник от слова «худо» вставал и шел к реке. На небе небрежно лежала полоска зари, словно она попала туда не сама, а ее положил художник, нечаянно задев небо своей кистью. Пастух гнал коров, задумчиво играя на сопелке.

Выкупавшись в синей студеной воде, художник возвращался в дом, брал свой подрамник с натянутым на него холстом, краски и кисть и садился напротив горы.

Не знаю, но мне казалось, что горе это не очень нравилось. Она любила покой и тишину. А этот человек сидел, нарушая тишину хриплым кашлем, курил трубку и смотрел, смотрел на гору жадными глазами.

Однажды я подслушал его разговор с горой.

— Гора, — сказал художник тихо, — я дал себе слово, что подниму тебя и перенесу к себе на холст.

Но гора не ответила. Мне показалось, что она вот-вот встанет и подойдет к художнику. Она была очень похожа на оленя, который прилег, сложив цодхебя ноги, чтобы отдохнуть.

— Гора, — сказал еще тише художник. — Я полюбил тебя. И я не уйду отсюда, пока не пересажу тебя на свой холст.

И вдруг гора ответила. Она ответила мелодичным женским голосом, очень похожим на голое моей матери: Л

— Твой холст слишком мал для меня.

— Гора права, — сказал я художнику. — Твой холст действительно мал, а она большая.

— Ничего, — улыбнулся мне художник. — Если она захочет, она уменьшится.

Улыбка его показалась мне печальной. И я подумал, что художник жалеет не гору и даже но себя, а свое время, которое он теряет.

Мне тоже было жаль его времени. Художник очень уставал. Ведь он сидел перед горой с утра до вечера, а дело нисколько не подвигалось.

В этот раз я проспал. Я вскочил с постели и посмотрел в окно, чтобы узнать — сидит ли возле горы художник. В конце концов он мог тоже проспать. Ведь он очень устал и вчера жаловался моей матери, что у него болит спина и ноют руки.

Я посмотрел в окно, художника не было на его обычном месте. Я удивился. Но, посмотрев внимательнее, я удивился еще больше. Не было не только художника, но и горы. На том месте, где всегда стояла гора, теперь было пустое место.

Я поскорее оделся и выбежал из дому.

Еще не добежав до ворот, я увидел художника. Он нес свой холст, и лицо у него было смущенное и даже растерянное.

А где гора? — спросил я художника. — Ведь она всегда стояла на одном месте. Она всегда была здесь.

— А ты уверен в этом? — сказал художник.

— Уверен. Она стояла здесь еще до того, как я родился.

— Когда ты не родился, тебя не было. Не так ли? И ты не можешь знать, стояла ли тогда здесь эта гора. Не спорь.

— Но куда же она все-таки делась?

— Куда? — ответил спокойно художник. — Никуда. Ко мне на холст. Я ее очень долго просил. И она в конце концов согласилась. Мне удалось ее уговорить. Возможно, ей надоело стоять на одном месте. И я увезу ее в город вместе с холстом.

— А что же будем делать мы? Мы тоже любим эту гору. И к ней привыкли.

Художник промолчал. Он бережно нес свой холст, словно боялся, что гора сползет с холста и вернется на свое место.

Из дому быстро вышел мой отец. Он подошел к художнику и спросил его строго:

— Вы не знаете, куда делась гора? Я ее что-то не вижу. Может, у меня испортилось зрение?

— Нет, — ответил художник. — Ваше зрение тут ни при чем. Дело в том, что случилось чудо. И мне удалось уговорить гору и совершить почти невозможный поступок.

— Ничего не понимаю, —пожал плечами отец. — Где же гора?

— Она у меня на полотне, — ответил художник. — Гора сошла с места. И теперь я бережно несу ее домой.

Мой отец не поверил художнику так же, как он не поверил своим собственным глазам. Он подошел к тому месту, где еще вчера стояла гора и протянул руку. Но и рука подтверждала, что здесь уже не было никакой горы.

Тогда мой отец очень рассердился и сказал художнику:

— Из-за вас у меня испортилось зрение! Я стал очень нервничать, когда мне показалось, что нет горы. И от сильного волнения я почти ослеп. Вот как вы отплатили за мое гостеприимство.

Художник очень смутился и стал просить отца извинить его.

— Я не останусь перед вами в долгу, — сказал он. — Если хотите, я напишу портрет вашей милой жены. Уверяю вас, я зто сделаю не хуже даже покойного Леонардо да Винчи.

— Вам мало, что исчезла гора, — возразил мой отец. — Вы хотите, чтобы на том месте, где находится моя жена, вдруг ничего бы не оказалось.

Художник смутился еще больше и начал что-то невнятно бормотать.

— Дело в том, — сказал он, — что я вовсе не был уверен... Я думал, что гора останется на своем месте, а я уеду домой с пустым холстом. Но сегодня рано утром, когда пастух гнал коров, это случилось. Пастух играл на сопелке какой-то нежный грустный мотив. А коровы, как известно, обладают большим музыкальным слухом. Гора тоже прислушалась к мелодии пастуха. А потом это и случилось.

— Что случилось? — нервно крикнул мой отец, — Объясните мне толком.

Художник пожал плечами.

— Я не могу это объяснить.

— Почему?

— Это необъяснимое явление.

Люди быстро привыкают ко всем явлениям, в том числе даже к необъяснимым. И мы постепенно привыкли, что у нас под окном нет больше горы, хотя она стояла здесь много лет.

Художник в благодарность за наше гостеприимство стал писать портрет моей матери.

Я очень боялся, что мать исчезнет, как исчезла гора. Но отец говорил, что он не верит ни в какие чудеса, и по-прежнему посмеивался над художником, за глаза называя его мазилой и неудачником.

Проснувшись рано утром, художник брал подрамник с натянутым на него холстом и садился возле моей матери. Он не спускал с нее своих жадных глаз, ловя какое-то нужное ему мгновение. Но мгновение каждый раз ускользало. И художник просил мою мать не шевелясь сидеть на одном месте.

Я по-прежнему очень боялся, что мать исчезнет, как только художник окончит ее портрет. Но мать не исчезла, а вдруг исчез сам художник. Он скрылся незаметно, словно провалился сквозь землю, оставив нам два холста. На одном холсте стояла гора, а на другом сидела моя мать.

Прошло много-много лет, и я увидел эти две картины в музее.

Гора выглядела очень грустной, а моя мать, наоборот, смеялась с холста всем, кто к ней подходил.

Возле этих двух картин всегда толпилось много зрителей, а иногда появлялся экскурсовод и очень интеллигентным красивым голосом объяснял экскурсантам, что изображено на картинах и как это все надо понимать.

От многих повторений одной и той же лекции он иногда забывал нужные слова и называл гору — матерью, а мою мать — горой.

И зрители улыбались, и какая-нибудь старушка поправляла случайно оговорившегося лектора, желая внести точность в его беседу.

И хотя лектор каждый день, стоя возле картин, повторял одни и те же слова, выражение его лица менялось, становясь то грустным, то веселым.

Мне было тоже то грустно, то весело. Я вспоминал свое детство и всякие чудеса во сне и наяву. И я вспоминал синее небо над горой, оставшееся таким же синим и после того, как гора ушла, словно это была не гора, а присевший под окном олень.

1938