Эта земля Вайдекра ранее принадлежала Тайкам и людям, жившим на ней, но была силой отнята у них Ле Сэями в 1067 году и в течение семисот лет переходила по наследству от отца к сыну. Мужская линия пресеклась, и в 1776 году дом был уничтожен пожаром. Тогда порядок наследования был изменен так, чтобы поместьем владела дочь сквайра вместе со своим двоюродным братом. После их смерти наследников не осталось, род прервался, и их имя было забыто. И теперь в Экре помнят только ту женщину, избранное дитя, которая заставляла землю плодоносить.

— Это не моя жизнь, — сказала я себе, даже не успев открыть глаза.

Это был мой утренний ритуал, который должен был защитить меня от грязи и зловония, драк и шума наступавшего дня. И сохранить для меня тот замечательный зеленый сад, который мне снился и названия которого я не знала. Я звала его Вайд.

— Это не моя жизнь, — повторила я, глядя заспанными глазами в тусклый сумрак раннего утра сквозь тусклое же окно.

Потом я перевела взгляд на мокрый, вечно протекающий потолок фургона, в котором мы жили. После этого я взглянула на соседнюю койку, чтобы проверить, проснулась ли уже Данди.

Данди, моей сестре-двойняшке, тоже было пятнадцать лет, и она выглядела такой же грязной, как я сама. Моя любимая сестра была лентяйкой, лгуньей и воровкой.

Ее глаза, темные как ежевика, блеснули в сумраке фургона.

— Это не моя жизнь, — прошептала я, прощаясь с миром, который исчезал при моем пробуждении, соприкасаясь с действительностью. И обернулась к Данди: — Встаем?

— Ты видела его во сне, Сара? — тихо обратилась ко мне Данди, называя меня тайным, магическим именем, которое пришло ко мне из снов.

— Да.

Я отвернулась к грязной стене и постаралась забыть Вайд, забыть мое имя Сара, которым никто не называл меня здесь. Все смеялись надо мной и звали меня только Меридон.

— Что тебе снилось? — продолжала расспрашивать Данди.

Она не была жестока, она была только любопытна.

— Мне приснилось, будто мой отец, высокий светловолосый человек, поднял меня и посадил в седло впереди себя. И я скакала на большой лошади, сначала по аллее, ведущей от дома, потом мимо полей. Дорога стала уходить все выше, и, когда мы достигли вершины холма, отец остановил лошадь и мы обернулись. Тут я увидела дом, чудесный квадратный дом из желтого камня. Сверху он казался маленьким, будто игрушечным.

— Рассказывай дальше, — попросила Данди.

— Заткнитесь вы там, — раздался хриплый голос из глубины фургона. — Еще ночь.

— Уже нет, — немедленно ввязалась я в спор.

Лохматая черная голова моего отца приподнялась с койки, и его опухшие глаза хмуро уставились на меня.

— Я сейчас выпорю тебя, — пригрозил он, не тратя лишних слов. — Спите немедленно.

Я промолчала. Данди выждала несколько минут и прошептала так тихо, чтобы отец, чья голова уже нырнула в ворох грязных одеял, не услышал нас:

— А что потом?

— Мы поскакали домой. — Я сощурила глаза, пытаясь воскресить в памяти образ лошади, скачущей под тенистой аркой высоченных буков и несущей на своей спине двух всадников. — Потом отец позволил мне править самой.

Данди кивнула, но она не была покорена этим образом. Лошади были частью нашей жизни с тех пор, как нас отняли от груди. Я же не находила слов, чтобы передать восторг, какой охватил меня во сне.

— Он учил меня скакать верхом, — тихо произнесла я, и мое горло сжалось. — Он любил меня. Да-да, я слышала это по его голосу. Это был мой отец, но он действительно любил меня, — жалобно продолжала я.

— Дальше, — нетерпеливо попросила Данди.

— Я проснулась, — ответила я. — И все.

— А ты не видела дом, твои платья и еду? — разочарованно протянула она.

— Нет, — подумав, ответила я. — В этот раз нет.

— О, — сказала Данди и притихла. — Как бы я хотела видеть такие же сны!

Угрожающий кашель раздался с нижней койки, и мы заговорили еще тише.

— Ты увидишь этот дом в действительности, — пообещала я. — Это же реальное место, оно в самом деле где-то есть. Мы обе туда когда-нибудь попадем.

— Вайд, — повторила она. — Смешное название.

— Это не полное название, — объяснила я. — Там есть еще какой-то слог, я не могу расслышать какой. Но где-то такое место в самом деле существует. И моя жизнь будет проходить там.

Я улеглась на спину и уставилась на грязный потолок, стараясь забыть о хриплом голосе отца, о запахе застоявшейся мочи и о кислой духоте небольшого фургона с закрытыми окнами, в котором спали четверо человек.

— Во всяком случае, я должна там побывать, — повторила я себе.

У меня были три маленькие радости, делавшие сносной жизнь беззащитного цыганского ребенка с отцом, который ничуть не заботился о своем потомстве, и с мачехой, которая заботилась о нем еще меньше. Первой из них была Данди, моя двойняшка, с которой мы были тем не менее ничуть не похожи. Второй — лошади, которых мы дрессировали и затем продавали. И третьей — сны о Вайде.

Если бы не Данди, мне кажется, я бы уже давно сбежала отсюда. И к нынешнему жаркому лету 1805 года, когда мне исполнилось пятнадцать, меня бы уже давно здесь не было.

К лету, когда я впервые восстала против отца.

В тот день мы должны были дрессировать пони для езды под дамским седлом. Я считала, что лошадь еще не готова к этому, а отец настаивал на своем. Всякий увидел бы, что лошадь совсем еще не объезженная. Но отец поставил ее на корду два или три раза, она пошла хорошо, и он велел мне начать ее объезжать. Данди он не мог приказать это. Она просто улыбнулась бы одной из своих дразнящих медленных улыбок и сбежала бы на целый день, засунув мимоходом в карман корку черствого хлеба и кусок заплесневелого сыра. Но домой она вернулась бы с тушкой украденного цыпленка, и это спасло бы ее от битья.

Поэтому мне было приказано скакать на этом пони, слишком молодом для дрессировки и слишком пугливом для седла.

— Он совсем не готов, — попробовала я настоять на своем.

— Готов, — отрезал отец. — Садись.

Я внимательно посмотрела на отца. Вчера он страшно напился, и его сегодняшняя бледность и красные веки свидетельствовали о том, что у него нет никакой охоты стоять под полуденным солнцем с игривым пони на поводу.

— Давай я потренирую его, — предложила я.

— Ты будешь скакать на нем, — оборвал он меня. — И не учи меня, сучка.

— К чему такая спешка? — поинтересовалась я, на всякий случай отступая от него подальше.

— У меня есть для него покупатель, — последовал ответ. — Один фермер хочет купить его для своей дочери. Но он должен быть готов к следующей неделе.

— Ну так я и приготовлю его к следующей неделе, — опять предложила я, — а сегодня повожу его на корде.

Отец искоса взглянул на меня и позвал: «Займа!» При этом крике из фургона выскочила моя мачеха и выжидающе остановилась.

— Иди подержи ее! — сказал он мне, кивнув на лошадь. — Я хочу воды.

И он пошел к телеге. Я как дура стояла и ждала, пока он пройдет мимо меня. Но, едва поравнявшись со мной, он резко бросился на меня и заломил мне руку за спину с такой силой, что я даже услышала, как затрещала кость.

— Немедленно садись на пони, — прошипел он мне в ухо, — или я так выпорю тебя, что ты не сможешь сидеть ни на нем, ни на чем другом целую неделю.

Я попробовала вырваться, но безрезультатно. Моя мачеха стояла, ковыряя в зубах и наблюдая эту сцену. Она никогда не вступалась за меня, беспокоясь только о себе, чтобы мои крики не разбудили ее собственного ребенка.

— Ладно, сяду. — Я посмотрела на отца взглядом таким же каменным, как и у него. — Но он тут же сбросит меня. Я опять сяду, и он опять сбросит. Мы так ничего не добьемся. Если б у тебя в голове было столько мозгов, сколько в желудке пива, ты бы понял это.

Прежде я никогда не разговаривала с ним так. От страха у меня даже заболел живот. Отец не сводил с меня глаз.

— Садись на лошадь, — повторил он.

Ничего не изменилось.

Он подвел ко мне пони, я выждала мгновение и прыгнула в седло. Едва почувствовав мою тяжесть, бедная лошадка взбрыкнула, как коза, и замерла, дрожа. Затем, будто поняв, что ее свободе пришел конец, она встала на дыбы, вырвав поводья из рук отца. Этот дурак, конечно, выпустил их, и теперь пони была предоставлена полная свобода. Я скрючилась на его спине, вцепившись в гриву мертвой хваткой, а он принялся скакать, то наклоняя голову вниз и вскидывая задние ноги, то становясь на дыбы и колотя воздух передними копытами, в попытках избавиться от меня. Мне ничего не оставалось, кроме как держаться за гриву пони и надеяться, что отец сумеет схватить поводья и придержать его, пока я не слезу. Я видела, что отец уже приближается к этому норовистому животному, но тут пони резко отпрыгнул в сторону, я не удержалась и тяжело рухнула на землю.

Лежа на боку, я инстинктивно пригнула голову и увидела, как в дюйме от меня просвистело тяжелое копыто, потом испуганный пони унесся на другой конец поля. Отец бросился за ним, даже не посмотрев в мою сторону. Мачеха по-прежнему занималась своими зубами, безучастно глядя на меня. Когда я по ночам плакала, оттого что никто на свете не любит меня, это не были страхи нервного ребенка. Это была горькая правда.

Я с трудом поднялась на ноги. Отец вел на поводу лошадь, нещадно стегая ее кнутом по морде. Хотя она жалобно ржала, во мне не проснулось сочувствия. Оно вообще было мне незнакомо.

— Садись на пони, — велел мне отец. А так как я медлила, он, угрожающе сжимая кнут, добавил: — Еще одно слово, и я изобью тебя до потери сознания.

Я смерила его ненавидящим взглядом и, чувствуя за собой новую, незнакомую прежде силу, сказала:

— Кто же тогда будет скакать на ней? Ты, что ли? Или, может, твоя Займа, которая даже на осла без скамейки залезть не может?

Сказав это, я повернулась на каблуках и отошла от отца, нагло раскачивая бедрами, как это делала при мне мачеха. Думаю, что, учитывая мою худобу и рваную юбку, едва прикрывавшую голени, зрелище это нельзя было назвать соблазнительным. Но мой отец справедливо увидел в нем открытое неповиновение и с гневным криком схватил меня за плечо.

— Ты сделаешь так, как я велю, или я выгоню тебя вон. — В нем клокотала ярость. — Сделаешь, или я изобью тебя, едва лошадь будет продана. Спустить с тебя шкуру я могу в любой день.

Я потрясла головой, чтобы убрать волосы с глаз и немножко прийти в себя. Конечно, мне еще недоставало храбрости, чтобы сопротивляться жестокости отца. Мои плечи поникли, и решимость оставила меня. Я знала, что, если сейчас уступлю, отец будет припоминать мне это всякий раз, когда напьется.

— Ладно, — угрюмо отозвалась я. — Ладно. Я поскачу на ней.

Вместе мы загнали пони в угол, я уселась в седло. Отец на этот раз крепче держал поводья, и я оставалась в седле чуть дольше. Но снова и снова он сбрасывал меня, и к тому времени, когда Данди вернулась домой, пряча за спиной украденного из чьих-то силков кролика, я лежала в своей подвесной койке вся в синяках и голова моя раскалывалась от боли.

— Спускайся, — предложила она, протягивая мне на второй ярус тарелку с кроличьим рагу. — Они с Займой напились и успокоились. Спускайся, и мы пойдем на реку купаться.

— Нет, — угрюмо отозвалась я. — Я буду спать. А его я просто ненавижу. И хочу, чтобы он умер. И эта идиотка Займа тоже.

Данди привстала на цыпочки, чтобы коснуться щекой моего лица.

— Очень больно? — спросила она.

— Больно и внутри и снаружи, — тихо ответила я. — Когда я вырасту, я убью его.

— А я тебе помогу, — пообещала Данди и погладила грязным пальцем мой лоб. — Пойдем, Меридон. Мы можем поплавать с детьми Ференц, они как раз приехали.

— Нет, — вздохнула я. — У меня все болит. Посиди со мной, Данди.

— Не-а, — отказалась Данди. Если уж она захотела уйти, то удержать ее было невозможно. — Я пойду с мальчишками Ференц. А завтра ты тоже будешь объезжать пони?

— Да, — ответила я. — И послезавтра. Лошадь должна быть готова к субботе. А девчонку, которой ее подарят, мне очень жаль.

В темноте я увидела, как блеснули в улыбке зубы Данди.

— Ты только не ссорься с ним завтра, — предупредила она меня. — Ты его все равно не победишь. Он опять изобьет тебя.

— Постараюсь, — пообещала я.

Затем я отвернулась от нее, от сумрачной духоты нашего жилища, от вечернего неба, виднеющегося в дверном проеме. Я поплотней зажмурила глаза и постаралась забыть о боли в теле и о страхе в моем мозгу. И об отвращении к отцу, и о ненависти к Займе. И о моей беспомощной и безоглядной любви к Данди. И обо всем моем безотрадном, грязном, нищенском существовании.

Я постаралась вообразить себя дочерью сквайра, владельца Вайда. Я стала думать о высоких деревьях, отражающихся в спокойной реке. О розах, так сладко цветущих в саду у дома. И, уже проваливаясь в сон, я увидела себя в обеденном зале, освещенном пламенем горящих свечей, за огромным, махагонового дерева, столом. Лакеи в ливреях вносили в зал одно блюдо за другим. Мое вечно голодное тело отозвалось на это видение дрожью, но заснула я с улыбкой счастья на губах.

Так как накануне отец не стал напиваться до полусмерти, на следующий день он лучше справлялся с лошадью, и я ухитрилась оставаться на ней дольше, а падая, приземляться на ноги.

— Завтра ты сможешь управиться с ней? — спросил он меня за обедом, который представлял собой остатки вчерашнего кролика и кусок черствого хлеба.

— Да, — уверенно сказала я. — Мы уедем на следующий день?

— В ту же ночь, — беззаботно ответил отец. — Я знаю, что эта лошадь никогда не будет ходить под дамским седлом. Она очень злобная.

Я сохраняла спокойствие, хоть и прекрасно знала, что пони был добрым и чутким животным, когда мы впервые увидели его. Но жестокость, с которой отец пытался достичь быстрых результатов, действительно сделала из него зверя. Если бы этого пони тренировать подольше, его можно было бы продать довольно дорого в богатый дом. Но понять это отец был не в состоянии. И эта глупая спешка в погоне за мизерными прибылями злила меня в отце больше всего.

Но вмешиваться я не стала.

— Куда мы отправимся потом? — лениво поинтересовалась я.

— В Солсбери, — без колебаний ответил отец. — Там можно будет сделать хорошие деньги на конской ярмарке. Даже эти лентяйки Займа и Данди смогут хоть раз в жизни немного заработать.

— Данди всю зиму кормила нас мясом, — немедленно ринулась я на защиту сестры.

— Она дождется, что ее когда-нибудь повесят. — Голос отца был по-прежнему спокоен. — Думает, что всю жизнь сумеет, закатывая глазки перед сторожами, выпрашивать у них дичь. Но когда девчонка станет старше, ей это не сойдет с рук. Они потребуют кое-чего другого взамен. А если она откажется, ее отдадут под суд.

— Ее посадят в тюрьму? — Я уже не могла усидеть на месте от тревоги.

— Они бы всех нас упекли в тюрьму, — горько засмеялся отец. — Или сослали бы в Австралию. Все против нас, даже самые лучшие из богатых людей. Я достаточно насмотрелся на них.

Я кивнула. Это была любимая тема отца. Когда он встретил мою мать, он был просто медником и неудавшимся торговцем. Она же была настоящая цыганка, странствующая со своим табором. Но ее муж умер, и она осталась с двумя дочками-двойняшками на руках. Он расхвастался о своем великом будущем, она поверила ему и вышла за него замуж, даже не получив благословения своей семьи. Они стали путешествовать все вместе. Но отца все время одолевали великие идеи. То он собирался стать крупным лошадником, то думал купить гостиницу, то хотел выводить новую породу лошадей. Одна бесполезная идея сменяла другую, а они все путешествовали и путешествовали в том самом бедном фургоне, который мать принесла с собой в приданое.

Я смутно помню ее: бледная и полная, слишком утомленная кочевой жизнью, чтобы играть с нами. К несчастью, она заболела тифом и вскоре умерла в страшных страданиях, заклиная похоронить ее по цыганскому обычаю. Все ее вещи полагалось сжечь в ночь ее смерти. Но отец не придерживался обычаев, поэтому он сжег какие-то лохмотья, а остальное продал. Данди он отдал мамину расческу, а мне — старый грязный шнурок с двумя золотыми застежками с обоих концов. Он сказал мне, что раньше это было ожерелье из розового жемчуга.

Откуда оно оказалось у мамы, он не знал. Это тоже было ее приданое, и он продавал жемчужину за жемчужиной, пока не остался только этот шнурок. На одной золотой застежке было выгравировано имя «Джон», а на другой — «Селия». Он бы и их продал, если б осмелился.

— Ты имеешь право на него, — сказал он, с видимым нежеланием отдавая мне этот шнурок. — Мать всегда говорила, что это для тебя, а не для Данди. Давай я продам застежки, а тебе оставлю шнурок.

Я помню, как крепко мои грязные пальцы сжали полученное сокровище.

— Я оставлю себе все, — ответила я.

— Но я поделюсь с тобой вырученными за них деньгами, — уступил он. — Мне — шестьдесят пенсов, тебе — сорок.

— Нет, — отрезала я.

— Этого хватит, чтобы купить булку с сахаром.

Мой голодный желудок сжался, но я оставалась тверда.

— Нет, — повторила я. — Кто такие эти Джон и Селия?

— Не знаю. — Отец пожал плечами. — Должно быть, какие-то люди, которых знала твоя мать. Она всегда говорила, чтобы я отдал его тебе. А обещания, данные мертвым, надо исполнять. Она велела тебе беречь его и показать тем людям, которые станут тебя искать. Когда кто-нибудь спросит, кто ты.

— А кто я? — немедленно потребовала я ответа.

— Одна из двух образин, с которыми я должен нянчиться, пока не избавлюсь от них.

Его хорошее настроение улетучилось вместе с надеждой получить обратно золотые застежки.

Это время уже не за горами, думала я, посасывая стебелек травы. Наш разговор произошел довольно давно, но отец по-прежнему считал, что он с нами нянчится. Он не замечал, что Данди практически кормит нас. Что без меня он не смог бы объезжать тех лошадей, которых он готовил на продажу. Он был отъявленным эгоистом, и притом очень глупым.

Я предчувствовала, что Данди кончит на панели. Это светилось в ее бесстыжих черных глазах. Если бы мы жили в настоящей цыганской семье, ее бы рано выдали замуж и муж и дети удержали бы ее. А здесь с нами никого не было. Отцу было безразлично, что с нами будет. Займа только хохотала, говоря, что к шестнадцати годам Данди уже попадет на улицу. Но я поклялась, что этого никогда не случится. И уберегу ее я.

Плохо, что это совсем не пугало Данди. Она была тщеславная и привязчивая. Она думала, что это означает хорошие наряды, танцы, внимание мужчин. Она прямо не могла дождаться, когда вырастет, и всякий раз, когда мы переодевались или купались, она допытывалась у меня, не стала ли ее грудь больше и привлекательнее. Данди смотрела на жизнь смеющимися ленивыми глазами и не ждала от нее ничего дурного. А я, которая встречала проституток в Саутгемптоне и в Портсмуте и замечала страшные язвы на губах и пустоту во взглядах, — я скорей предпочла бы видеть Данди воровкой и попрошайкой, какой она сейчас была, чем проституткой.

— Ты так говоришь, потому что не переносишь, чтобы к тебе прикасались, — лениво говорила мне Данди, пока наш фургон медленно катился по дороге в Солсбери на ярмарку. — Ты такая же, как твои дикие пони. Я единственный человек, которого ты можешь выносить рядом с собой, и даже мне ты не позволяешь заплетать твои волосы.

— Мне это не нравится, — объяснила я. — Я терпеть не могу, когда отец сажает меня на колени, если он пьян. Или когда ребенок Займы трогает меня. Меня начинает бить дрожь. И я ненавижу быть в толпе. Я люблю, когда рядом никого нет.

— А я как кошка, — призналась Данди. — Я люблю, когда меня гладят. Я даже против отца не возражаю. Прошлой ночью он дал мне полпенни.

— А мне он никогда ничего не дает, — с раздражением пожаловалась я. — Хоть без меня он никогда бы не продал эту лошадь.

— Как ты думаешь, этот пони сбросит дочку фермера? — со смешком в голосе поинтересовалась Данди.

— Похоже на то, — безразлично ответила я. — Если бы папаша не был идиотом, он бы увидел, что я едва справляюсь с лошадью, и то только потому, что она чертовски устала.

— Будем надеяться, что будущая хозяйка лошади отличный наездник, — сказала Данди.

Мы немного помолчали. В тишине фургона, который еле тащился по грязной дороге, слышно было бормотание отца, разучивающего карточные фокусы, и похрапывание Займы, улегшейся рядом со своим ребенком.

— Может, он даст нам пенни на подарки, — предположила я без особой надежды.

— Я дам тебе пенни, — просияла Данди. — Я стащу для нас шестипенсовик, и мы с тобой сбежим на всю ночь — накупим себе сластей и погуляем на ярмарке.

Я улыбнулась ей в предвкушении этого рая и отвернулась к стене. Фургон все катил и катил вперед, покачиваясь на рытвинах и ухабах дороги, ведущей к Солсбери. И у меня не было другого дела, как только дремать и мечтать о Вайде и придумывать способы, как нам с Данди спастись от отца.

Это было долгое, выматывающее душу путешествие по долине реки Эйвон, вниз к Солсбери, вдоль влажных полей и пастбищ с круторогими коричневыми коровами, стоящими по колено в мокрой траве. Мы проехали через Фортинбридж, где маленькие дети долго бежали за нашим фургоном, свистя нам вслед и бросая в нас камнями.

— Поди-ка сюда, — позвал меня однажды отец, сидевший у стола и тасовавший карты. — Смотри. — Он привязал поводья к краю фургона и стал опять тасовать карты, подрезая и вновь смешивая их. — Заметила что-нибудь? — требовательно спросил он.

Иногда мне удавалось разглядеть тайное движение пальцев, нащупывающих в колоде крапленые карты, иногда нет.

Он не был хорошим шулером, это ремесло требовало сноровки, ловких рук и свежей колоды. Наши засаленные карты не тасовались достаточно легко.

— Я видела отогнутую карту, отец, — сказала я. — Это неудачный трюк.

— У тебя, чертовки, глаза как у рыси, — недовольно нахмурился отец. — Сделай это сама, если ты такая умная.

Я аккуратно собрала карты, отбирая в правую руку те, что покрупнее. Затем, сложив их веером, я сделала вид, что заметила на столе насекомое, и смахнула его картами, отчего на них образовался незаметный изгиб, и теперь я отлично чувствовала пальцами меченые карты. Глядя отсутствующим взглядом в окно, я стала сдавать, оставляя мелочь отцу, а крупные карты — себе.

— Я все видел, — удовлетворенно сказал отец. — Здорово ты сделала мостик из карт, якобы смахивая жука.

— Это не считается, — возразила я. — Если бы ты был простофилей, которого надо ощипать, ты бы даже не заметил этого трюка. Ты же не видел, что я подтасовываю карты.

— Не видел, — неохотно признал отец. — Но ты все равно должна мне пенни за то, что я заметил фокус. Отдай карты обратно.

Я протянула ему колоду, и он принялся вновь и вновь тасовать ее своими скрюченными пальцами. «Нет смысла учить девчонок чему-либо, — бурчал он про себя. — Если они и могут заработать деньги, то только горизонтальным ремеслом. Бабы — это лишнее племя на земле».

Я оставила папашу наедине с его жалобами и забралась обратно на свою койку. Напротив изнывала от безделья Данди, все расчесывая и расчесывая свои волосы, внизу дремала Займа с ребенком, сосущим грудь. Я отвернулась и высунулась в окно. Кролик перебежал дорогу позади нашего фургона, поблескивающая невдалеке река несла свои воды на север, к Солсбери, куда направлялись и мы.

Отец знал Солсбери очень хорошо, он пытался там купить пивную, но прогорел и вместо этого приобрел тот жалкий фургон, в котором мы сейчас путешествовали. Ярмарка устраивалась за городом, и мы медленно проезжали шумные улицы, приводившие в восторг Данди и ужасавшие меня. Когда мы приехали на место, ярмарка уже была в разгаре; на поле скопилось много фургонов, и целые табуны лошадей пощипывали короткую траву.

— Отличные лошади, — сказала я отцу.

Он зорко огляделся кругом.

— Ага, — согласился он. — И мы должны получить хорошую цену за наших кляч.

Я ничего не ответила. Позади нашего фургона были привязаны две лошади: одна из них такая старая, что ее хриплое дыхание было слышно даже в пяти шагах. Другая же была двухлетним, слишком молоденьким для дрессировки пони.

— Жеребца мы выдадим за горячего молодого скакуна, — конфиденциально сообщил мне отец. — А пони пойдет под дамское седло.

— Он еще совсем не обученный, — осторожно возразила я.

— Его купят из-за масти, — уверенно ответил отец, и мне нечего было возразить.

Жеребенок действительно был очень красивого серого цвета, почти серебряный, с атласным блеском на шкурке. После того как я вымыла его и начистила ему копыта, он стал похож на сказочного единорога.

— Может быть, — согласилась я. — Отец, если ты продашь лошадей, можно, мы с Данди пойдем на ярмарку и что-нибудь себе купим?

Отец нахмурился, но сегодня он не был зол: предвкушение ярмарочной суеты и больших прибылей подняло его настроение, насколько это было возможно.

— Идите, — нехотя согласился он. — Может, я и дам вам несколько пенни на безделушки. Но только если лошади будут проданы.

Он снял сбрую с Джесси и небрежно швырнул ее на ступеньки фургона. Лошадь взбрыкнула от этого шума и больно ударила меня при этом копытом по босой ноге. Я выругалась и потерла ссадину. Отец не обратил на нас обеих ни малейшего внимания.

— Начинать работу можешь прямо сейчас, — продолжал он. — До обеда поводи пони на корде, а к вечеру ты должна уже сидеть на его спине уверенно. Если усидишь, можешь отправляться на ярмарку. Не иначе.

Я проводила удалявшуюся фигуру отца разъяренным взглядом.

«Ты просто скотина и ленивый дурак, — прошептала я про себя. — Ненавижу тебя. Чтоб ты сдох».

Я взяла длинный кнут, поводья и пошла с лошадьми на другой конец поля, где стала их учить медленно и терпеливо всему тому, что лошадь должна была узнать за два месяца и что нам нужно было пройти за один день.

Я так углубилась в свое занятие, что совершенно не заметила человека, сидящего с трубкой на ступеньках другого фургона. Я терпеливо учила нашего серебряного пони ходить по кругу вокруг меня. Я стояла в центре, опустив кнут, и разговаривала с ним тихо и любовно. Иногда у него все получалось, но иногда он вдруг взбрыкивал, вставал на дыбы или уносился на другой конец поля, и мы начинали все сначала…

Все мое внимание было поглощено этим занятием. Мой пони был красив как картинка, но ему совершенно не хотелось работать этим жарким летним утром, так же как и мне.

Едва отец, нахлобучив шляпу, ушел в сторону ярмарки, мы сделали перерыв, и я, отбросив кнут, ласково заговорила с пони, поглаживая его шею. Он навострил уши при звуке моего голоса и принялся щипать траву, а я улеглась рядом, закрыв глаза. Данди ушла на ярмарку, поискать работу для себя и Займы, которая сейчас гремела кастрюлями в фургоне, не обращая внимания на плачущего ребенка. Как всегда, я была одна. Я вздохнула и прислушалась к пению жаворонка высоко в небе и тихому жеванию лошадки рядом со мной.

— Эй, девочка! — донесся до меня мягкий голос человека из соседнего фургона.

Я немедленно села и, заслонив глаза от солнца, посмотрела в его сторону. У него был прекрасный фургон, гораздо больше нашего и ярко раскрашенный. Его стенки были расписаны красными и золотыми буквами, составлявшими неизвестные мне слова. В центре красовалась великолепная картина, изображавшая вздыбившуюся лошадь и стоящую перед ней нарядную, как королева, женщину с хлыстом в руке.

На мужчине была белая, чистая рубашка, его аккуратно выбритое лицо казалось приветливым, на губах играла дружелюбная улыбка. Я немедленно насторожилась.

— Такая тяжелая работа, должно быть, вызывает жажду. — Его голос звучал ласково. — Не возражаешь против кружечки легкого пива?

— С чего это? — спросила я.

— Ты хорошо поработала, и я получил удовольствие, наблюдая за тобой.

Он вошел в фургон, едва не задев головой притолоку, и тут же вышел, неся в руках две оловянные кружки эля и протягивая одну из них мне. Я встала, во все глаза глядя на него, но не беря кружку, хотя уже ощущала во рту прохладу приятного напитка.

— Что вы хотите от меня? — опять спросила я, не отводя глаз от кружки.

— Может, я хочу купить лошадь, — сказал мужчина. — Бери, бери. Я не кусаюсь.

— Я вас не боюсь. — Теперь я рассматривала его лицо. — Но у меня нет денег.

— Но это бесплатно, — сказал он уже нетерпеливо. — Бери поскорей.

— Спасибо, — хмуро пробурчала я и взяла кружку.

Сделав три жадных глотка, я отставила ее, стремясь продлить удовольствие.

— Ты занимаешься лошадьми? — спросил мужчина.

— Спросите лучше моего отца, — ответила я.

Он улыбнулся и присел на траву; немного поколебавшись, я сделала то же самое.

— Это мой фургон, — показал он рукой. — Видишь надпись «Роберт Гауэр»? Это я. «Потрясающее конное представление Роберта Гауэра». Это мой бизнес. Танцующие пони, пони, предсказывающие судьбу, пони-акробаты. И история Ричарда Львиное Сердце и Саладина, представленная в костюмах. В ней тоже участвуют два жеребца.

— Сколько же у вас всего лошадей? — взглянула на него я.

— Пять пони, — ответил он. — И один жеребец.

— Мне показалось, вы сказали два жеребца, — возразила я.

— Как будто два, — объяснил мистер Гауэр. — Ричард Львиное Сердце скачет на сером жеребце. Потом мы перекрашиваем его в черный цвет, и Саладин появляется на вороном коне. Саладина представляю я. Понятно?

— Да, — сказала я. — Это ваши лошади?

— Да, — ответил он и указал рукой на четырех пони и одного пегого жеребца, которые паслись у фургона. — Мой сын объезжает сейчас ярмарку, созывая зрителей. Сегодня на соседнем поле мы даем два представления. Сегодня и Ежедневно. По Просьбам Публики. Последние Гастроли.

Я ничего не сказала, многих слов я даже не поняла. Но на соседнем поле я увидела огороженную арену.

— Ты любишь лошадей? — спросил мистер Гауэр.

— Да, — отозвалась я. — Мой отец покупает их, и мы вместе занимаемся дрессировкой. Часто мы покупаем пони для детей. Тех дрессирую я.

— Когда он будет готов? — Мистер Гауэр кивком указал на моего серого пони.

— Отец настаивает, чтобы к концу недели, — ответила я. — Но к этому времени он будет не совсем еще обучен.

Он вытянул губы дудочкой и беззвучно присвистнул.

— Спешная работа, — протянул он. — Тебе приходится трудно. Или это твой отец дрессирует их?

— Вот еще, — строптиво возразила я. — Конечно я. Сегодня до обеда я буду водить его на корде, а вечером уже оседлаю.

Мистер Гауэр кивнул и ничего не ответил. Эль уже кончился, и за разговором я не заметила его вкуса. Теперь я жалела об этом.

— Я бы хотел повидать твоего отца, — сказал мой новый знакомый, вставая. — Он вернется к обеду?

— Да, — подтвердила я, тоже поднимаясь на ноги. — Я передам ему, что вы хотели его видеть.

— Отлично, — сказал он. — А ты, когда закончишь работу, можешь прийти посмотреть мое представление. Вход Только Один Пенни. Но ты будешь нашим почетным гостем.

— У меня нет пенни. — Я не все понимала в его словах.

— Придешь бесплатно, — пояснил он. — Приходи, сколько хочешь.

— Благодарю вас, — неловко сказала я и добавила: — Сэр.

Он величественно кивнул и пошел гордо, как лорд, к своему замечательному фургону. Я проводила его взглядом и перевела глаза на картинку. Наверное, эта женщина с хлыстиком его жена. Как, должно быть, замечательно жить такой жизнью, носить такие платья, управлять лошадьми на арене, когда все смотрят на тебя и даже платят за это деньги.

— Эй! — Он вдруг обернулся. — А ты можешь щелкать кнутом?

— Да, — уверенно отозвалась я.

Я научилась этому тогда же, когда научилась ходить. И достигла такого совершенства, что однажды мы с Данди решили устроить представление. Она взяла в рот цветок на длинном стебле, а я издали кнутом сорвала цветок со стебля. Но мы проделали это только однажды. В следующий раз я промахнулась, и кончик кнута попал Данди в лицо. Дело кончилось всего лишь небольшим синяком, но больше я никогда не отваживалась на такие опыты, как ни просила меня об этом моя сестра.

— Щелкни сейчас, пожалуйста, — попросил мистер Гауэр.

— Нет, — отказалась я. — Это напугает пони, а он не сделал ничего плохого. Я щелкну для вас, когда он уйдет.

Он согласно кивнул и выпустил из трубки колечко дыма.

— Хорошая девочка, — пробормотал он. — Как тебя зовут?

— Меридон, — ответила я.

— Цыганских кровей? — поинтересовался он.

— Моя мама была цыганка, — независимо сказала я.

Мистер Гауэр опять кивнул и слегка подмигнул мне на прощание. Затем он скрылся в своем фургоне, а я осталась с лошадью, которую мне предстояло еще многому выучить, если я хотела, чтобы мы с Данди отправились на ярмарку с деньгами.

Мы не уходили с арены до ночи, пока не кончилось представление и я не вычистила и не покормила лошадей. Я спокойно работала, зная, что Данди рядом и ждет меня, не сводя с Джека глаз.

— Я сегодня получила два пенса, — ликующе сообщила я, подходя к сестре и вытирая грязные руки о такую же грязную юбку.

— А у меня есть три шиллинга, — просияла в ответ Данди. — Могу один из них дать тебе.

— Данди! — с ужасом воскликнула я. — Из чьего это кармана?

— Одного толстого старого джентльмена, — тут же призналась она. — Он дал мне полпенни, чтобы я купила для него стакан лимонада у разносчика. И когда я вернулась со стаканом, его карман оказался в опасной близости от моей руки.

— А вдруг он узнает тебя? — спросила я.

— Конечно узнает. — Данди с раннего детства была осведомлена о своей красоте. — Но он никогда не подумает, что это сделала я. Побежали скорей, потратим деньги.

Мы оставались на ярмарке, пока не спустили все наши денежки. Данди с удовольствием обчистила бы еще пару карманов, но вокруг работала целая шайка воров и они могли ее заметить. В этом случае нам пришлось бы отдать им все, что было у нас, и получить взамен изрядную взбучку.

Было уже темно, когда мы возвращались домой. Я пошла взглянуть на наших лошадей: старый мерин улегся спать, и было мало надежды, что утром он сможет проснуться. А от дохлой лошади проку немного, даже если попытаться выдать ее мяснику за говядину.

Мы все уже спали, когда дверь отворилась и в фургон ввалился отец. Займа даже не проснулась. Она храпела как извозчик, причем развалилась на кровати прямо в одежде и даже не сняв позолоченного ожерелья. Все это заставило нас предположить, что она тоже не теряла времени даром. Наш фургон шатало, как корабль в плохую погоду, пока отец добирался до койки, я слышала, как хихикала Данди под одеялом, но мне было не до смеха. Отвернувшись к грязной стене, я пыталась вообразить знакомый дом из желтого песчаника, тенистый парк и белого, как морская пена, жеребца, скачущего ко мне. А я стояла на террасе в зеленой, как трава, амазонке, поджидая его.

Утром отец жестоко расплатился за свое пьянство, но Займа пострадала еще больше. Он увидел ожерелье и потребовал деньги, которые она заработала. Она клялась, что у нее был только один мужчина и заплатил ей всего шиллинг, но отец не поверил и принялся бить жену ее же ботинком. Данди и я поспешили укрыться под фургоном. Сестра прихватила с собой и ребенка, она всегда очень боялась, что Займа однажды запустит им в отца в пылу драки.

Мы сидели между колесами и чувствовали себя в полной безопасности. В это время на ступеньках своего фургона появился Роберт Гауэр с кружкой дымящегося чая и приветливо пожелал нам доброго утра.

Следом за ним вышел Джек. Они оба вели себя так, будто были слепы и глухи, но мы не покидали своего убежища. Наконец шум наверху затих и плач Займы стал тише. Данди и я не спешили вылезать, но Роберт Гауэр встал со ступенек и зашагал к нашему фургону.

— Джо Кокс! — громко позвал он.

— А, это вы, — угрюмо отозвался отец, появляясь в дверях и щурясь от яркого солнца. — Вы надумали купить моего прекрасного жеребца? Он все еще продается.

Прекрасный жеребец лежал совсем неподвижно. Вызывало большое сомнение, что он сможет когда-нибудь подняться.

— Может быть, я куплю пони, если он будет готов к концу недели, — ответил Роберт Гауэр. — Я наблюдал, как ваша дочка тренирует его. Сомневаюсь, что она добьется этого.

— Она просто ленивая сучка, — огрызнулся отец и сплюнул на дорогу. — Она и ее ни на что не годная сестрица. Это не мои дочки, меня ими однажды наградили. — Тут он повысил голос. — А моя жена — шлюха и воровка. И она тоже намерена всучить мне девку.

Роберт Гауэр понимающе кивнул. Его чистая рубашка так и сверкала в утренних лучах.

— Уж очень много ртов вам приходится кормить, — с сочувствием сказал он. — Кому, интересно, удастся кормить семью из четырех человек и при этом наладить свое дело.

Отец тяжело опустился на ступеньки фургона.

— Вы правы, — согласился он. — Две бесполезные девчонки, одна бесполезная шлюха и один бесполезный ребенок.

— Что, если пристроить их на работу? — предложил Роберт. — Девочкам уже пора зарабатывать на жизнь.

— Скоро я так и сделаю, — пообещал отец. — До сих пор я нигде не останавливался достаточно долго, чтобы отдать их на работу. К тому же я поклялся матери этих чертовок, что не выкину их из фургона. Но скоро я, пожалуй, заставлю их взяться за ум.

— Я бы взял маленькую, — безразлично предложил Роберт. — Как ее там, Мери, что ли? Она могла бы работать с моими лошадьми. Толку от нее было бы не много, но у вас бы стало одним ртом меньше.

Босые грязные ноги отца появились около наших голов и направились к сияющим ботинкам Роберта Гауэра.

— Вы возьмете Меридон? — недоверчиво переспросил он. — И дадите ей работу?

— Почему бы нет? — подтвердил Роберт. — Если бы мы сговорились насчет пони.

Последовало короткое молчание.

— Нет, — тихо сказал отец. — Я все-таки дал ее матери обещание заботиться о ней. Я не могу отпустить ее, пока она не найдет хорошую работу с твердым жалованьем.

— Как хотите, — ответил Роберт Гауэр, и его ботинки стали удаляться. Они не успели сделать и трех шагов, как босые ноги отца поспешили за ними.

— Если бы вы отдавали ее жалованье мне, я бы еще подумал, — предложил он. — Я поговорю с Меридон. Она неглупая девочка. А для вашего бизнеса просто находка. Всех моих лошадей дрессировала она.

— Эти девчонки идут десяток за пенни, — сказал Роберт Гауэр. — За первый год мне придется ухлопать на нее кучу денег. Гораздо выгоднее взять парнишку, за учение которого мне станут еще и платить. Если бы вы уступили мне пони по сходной цене, я бы, пожалуй, освободил вас от вашей дочки, как ее там. У меня большой фургон, и я ищу помощника.

— Это очень хороший пони, — вдруг сказал отец. — Я хочу получить за него приличные деньги.

— Например? — поинтересовался Роберт Гауэр.

— Два фунта. — Эта цена ровно в четыре раза превышала то, что отец заплатил при покупке жеребенка.

— Гинея, — быстро предложил Роберт.

— Один фунт и двенадцать шиллингов и Меридон в придачу. — В голосе отца звучала настойчивость.

— Решено, — быстро согласился Роберт, и я поняла, что папаша продал пони слишком дешево.

Тут меня осенило, что меня он продал еще дешевле. Я выскочила из-под фургона как раз в ту минуту, когда он плевал на ладонь в подтверждение сделки.

— И Данди, — вмешалась я, теребя его руку, но смотря при этом на Роберта Гауэра. — Данди и я пойдем вместе.

Роберт посмотрел на отца.

— Она очень ленивая, — сказал он просто. — Вы сами сказали.

— Она могла бы готовить, — с отчаянием возразил отец. — Она будет держать ваш фургон в чистоте.

Роберт Гауэр перевел взгляд со своей ослепительной рубашки на застиранное белье отца.

— Мне не нужно двух девчонок, — твердо сказал он. — Я не собираюсь платить за то, чтобы дешевый плохонький пони и две никудышные девчонки занимали место в моем фургоне.

— Одна я никуда не пойду, — отрезала я, и мои глаза сверкнули. — Данди и я будем работать только вместе.

— Ты сделаешь, как тебе говорят, — гневно вскричал отец.

Он попытался схватить меня, но я увернулась и спряталась за спину Роберта Гауэра.

— Данди не бесполезна, — затараторила я. — Она умеет ловить кроликов и хорошо готовит. Она может вырезать цветы из дерева и плести ивовые корзиночки. Она показывает карточные фокусы и танцует. И она очень хорошенькая, вы же сами видели. Она могла бы собирать плату за вход. Она ворует только у чужих!

— И ты без нее ко мне не пойдешь? — испытующе спросил Роберт.

— Без Данди — нет, — решительно отказалась я. Мой голос дрогнул при мысли, что я могла бы избавиться от отца, от Займы, от грязного фургона и от всей этой жалкой жизни. — Я не могу уйти без Данди. Она единственный человек, которого я люблю. Если у меня ее отнимут, мне некого станет любить. А что будет со мной, если я никого не буду любить?

Роберт Гауэр посмотрел на отца.

— Гинея, — сказал он. — Гинея за пони, и я забираю у вас обеих девчонок.

Отец вздохнул с облегчением.

— По рукам, — согласился он и сплюнул на ладонь. В закрепление сделки они обменялись рукопожатием. — Они могут перебраться в ваш фургон сразу. Я собираюсь сегодня уезжать.

Я проводила его глазами. Папаша не собирался уезжать сегодня. Он заторопился, боясь, что Роберт Гауэр передумает и лишит его одиннадцати пенсов прибыли. Но я понимала, что гинея была первой ценой, предложенной Робертом, и подумала, что он, должно быть, с самого начала знал, как развернутся события.

Я пошла в свой фургон, Данди уже суетилась там, намереваясь прихватить с нами и ребенка.

— Нет, Данди, — сказала я так, будто была намного старше ее. — Мы сегодня достаточно испытали свое счастье.

Нас с Данди воспитывали как настоящих цыганок. Когда наступали холода и в фургоне становилось так сыро, что одежда на нас не просыхала даже к утру, отец задерживался в каком-нибудь маленьком городке, где люди не слишком интересовались тем, кого они берут на работу. Он нанимался куда-нибудь либо конюхом, либо носильщиком. Отец не намечал маршрутов наших путешествий заранее, нас вели либо его карточные подвиги, либо необходимость ускользнуть от возмездия обманутых покупателей.

Путешествие в фургоне Роберта Гауэра было совершенно иным. Мы никогда не задерживались где-либо дольше чем на три дня, кроме случаев, когда Роберту вдруг приходила в голову фантазия осмотреть город или поискать там знакомых, а также во время больших ярмарок, которые собирали сотни людей на много миль вокруг. Но к концу октября сезон ярмарок кончился, погода стала холоднее, все меньше зрителей посещали наши представления, и по утрам мне приходилось разбивать в воде корочку льда, прежде чем напоить лошадей.

— Эта неделя станет последней, — объявил Роберт после одной из тренировок, во время которой я уже смогла стоять на неоседланной лошади без всякой поддержки.

— Как это? — спросила Данди, накрывая на стол.

— Последняя неделя в дороге, — ответил Роберт. — Мы переезжаем на зиму в мой дом в Уорминстере. Вот там мы действительно начнем работать.

— Уорминстер? — переспросила я. — Я не знала, что у вас есть там дом.

— Ты еще многого не знаешь, — согласился Роберт, откусывая огромный кусок хлеба с сыром. — Вы с сестричкой не представляете, чем будете заниматься в следующем сезоне. — И он указал на Данди и подмигнул ей. — У меня уйма планов.

— Амбар уже готов? — спросил Джек.

— Мм, — удовлетворенно промычал Роберт. — И к нам приедет человек, который будет учить вас, он обещал пройти с вами курс за два месяца, но я посулил ему премию, если он справится быстрее.

— Чему он будет нас учить? — Я не могла сдержать любопытства.

— Именно тому, чего ты не знаешь, — лукаво ответил мне Роберт. — Тебя научат прыгать через горящий обруч. Данди и Джек будут выступать на трапеции.

— На трапеции? — Данди даже подпрыгнула, ее глаза сияли от восторга. — И на мне будет короткая юбочка!

— Которая всем покажет твои хорошенькие ножки, — рассмеялся Роберт. — Данди, детка, ты просто родилась для этих дел.

— С блестками? — Она ничего уже не слышала.

— Это безопасно? — прервала я ее восторги. — Как она будет этому учиться?

— Я пригласил артиста из Бристоля, он будет учить Данди и Джека, а также тебя, если мы сумеем победить твои страхи.

Мне стало дурно, и я едва успела выскочить из-за стола. Меня вырвало прямо у дверей фургона, и пришлось подождать несколько минут, прежде чем я смогла вернуться обратно.

Все смотрели на меня с изумлением.

— Тебе плохо при одной мысли об этом? — Роберт даже забыл о еде. — Что с тобой, девочка? Или ты больна?

— Я здорова. — Металлический привкус во рту даже мешал мне говорить. — Это я от страха.

Джек с интересом смотрел на меня.

— Как странно, — сказал он без всякого сочувствия. — Никогда бы не подумал, что Меридон такая неженка. Прямо как леди.

— Оставь Меридон, Роберт, — спокойно сказала Данди, — не обижай ее. Я буду учиться с удовольствием. А она пусть занимается лошадьми. Не может же она делать два дела сразу.

— Да, конечно. — Голос Роберта звучал неуверенно. — В конце концов, я всегда могу взять девчонку из работного дома.

Мне опять стало плохо, но теперь от сочувствия к этой девчонке. Однако я кивнула Роберту. В мире существовал только один человек, который стоил моих забот и сочувствия, это была Данди.

— Пообещай мне, что ты попробуешь, — не отставал от меня Роберт. — Я не стану тебя ни к чему принуждать, но ты все-таки должна попытаться, это будет справедливо.

Я не видела в этом никакой справедливости, но с большой неохотой согласилась.

— Я попробую, — мрачно сказала я. — Но вы должны дать мне слово, что не будете ни к чему принуждать меня.

— Договорились, — закончил дискуссию Роберт. — Тебе надо еще многому научиться с лошадьми. Не воображай, что я стану кормить тебя всю зиму из любви к твоим зеленым глазам. А вы, мисс, — тут он резко повернулся к Данди, — обратитесь, пожалуйста, к какой-нибудь мудрой женщине в деревне, и пусть она научит вас всяким женским премудростям. Я не собираюсь потратить целое состояние на девчонку, которая того и гляди забеременеет. И держись подальше от деревенских парней. Это маленькая деревня, и я не хочу иметь неприятностей с соседями.

Мы обе послушно кивнули, но Данди украдкой подмигнула мне, а я улыбнулась в ответ. Жить в своей комнате, в которой не будет еще трех-четырех человек, спать в своей собственной кровати. Это была почти жизнь леди. Так, наверное, живут в Вайде.

Эта мысль пришла ко мне, когда я легла в постель, почистив и накормив лошадей. Я видела Вайд так ясно, будто передо мной лежала карта. Чудесный старинный дом с башенкой в западном крыле, где находилась очаровательная круглая гостиная. Солнце заглядывало в комнаты по вечерам, низкие подоконники были обиты розовым бархатом, чтобы можно было с полным комфортом любоваться вечерним солнцем, прячущимся за далекие-далекие холмы. Дом смотрел окнами на юг, и от парадной двери уходила аллея высоких буков, которые были, вероятно, старше нескольких поколений людей. Заканчивалась аллея старинными чугунными воротами, их петли слегка заржавели, и они всегда оставались приоткрытыми. Семья — это была моя семья — не любила их закрывать.

Как бы мне ни нравилось странствовать с Гауэрами, я знала, что мой дом не здесь. И я не цыганка. Я не Меридон Кокс из Великолепного Конного Шоу Роберта Гауэра. Меня зовут Сара. Сара из Вайда. И когда-нибудь я туда вернусь.

На следующий день мы дали только одно представление, которое собрало очень мало зрителей. Лошади замерзли и не хотели работать, Джек дрожал в своей тонкой рубашке, да и зрителям было холодно сидеть на влажной траве.

— Пора собираться, — объявил Роберт, подсчитывая деньги в сумке. — Вы трое начинайте укладывать вещи, а мне нужно сходить в деревню.

С этими словами он надел парадный твидовый сюртук и ушел.

— Когда нужно работать, он сразу исчезает, — тихо проворчала Данди. — Чем больше денег человек имеет, тем ленивей и скаредней он делается.

— А он хорошо зарабатывает? — поинтересовалась я: Данди сидела у входа и лучше знала, как обстоят дела.

— Да, — уверенно бросила она. — Он получает шиллинги и фунты каждый день, а нам платит пенни. Э, Джек, — крикнула она. — Сколько тебе платит отец?

Джек в это время тщательно укладывал костюмы в огромный деревянный сундук с крючьями на внутренней стороне крышки. Он выпрямился и взглянул на Данди.

— А тебе-то что? — презрительно спросил он.

— Просто интересно, — ответила она, отвязывая полотно декорации от поддерживающих ее перекладин. — На следующий сезон твой отец готовит шоу в воздухе, и, зная, сколько ты получаешь, я могу прикинуть, сколько он будет платить мне.

— Ты собираешься получать столько же, сколько я? — насмешливо поинтересовался он. — Все, что ты имеешь, — это смазливое личико и стройные ножки. А я работаю с лошадьми, разрисовываю декорации, готовлю аттракционы и созываю зрителей.

— Хорошо, — твердо стояла на своем Данди. — Пусть я буду получать три четверти того, что стоишь ты. Но все-таки скажи мне, сколько ты зарабатываешь.

Джек расхохотался и взвалил тяжелый сундук себе на плечо.

— Договорились! Ты в жизни не совершала лучшей сделки! — воскликнул он. — Он ничего мне не платит! И ты можешь рассчитывать на три четверти от этого ничего.

Мы с Данди обменялись разочарованными взглядами, и она принялась отстегивать другой конец занавеса.

— Это несправедливо, — опять обратилась она к Джеку, когда он вышел из фургона. — Ты сам сказал, как много работы ты делаешь. Даже с нами он обращается лучше.

Джек разложил центральную часть декорации на земле и принялся ее складывать. Только после этого он поднял глаза на нас с Данди, как бы размышляя, стоит ли нам что-либо рассказывать.

— Вы многого не знаете, — сказал он. — Мы не всегда занимались шоу. И не всегда преуспевали. Вы узнали отца только сейчас, когда у него появились деньги и свое дело. А раньше, когда я был маленьким, мы были совсем бедными. И отец был очень жестоким человеком.

Мы стояли на траве, освещенные ярким солнцем теплой осени, но при этих словах я почувствовала, как дрожь пробежала по моему телу.

— Когда отец станет слишком стар, чтобы продолжать путешествовать, это шоу станет моим, — доверительно сказал Джек. — Мы никогда больше не будем бедными. И поэтому я слушаюсь его во всем. Я был единственный человек, который поверил в него, когда он взял нашу старую лошадь и отправился в путь. Мы ходили из деревни в деревню и показывали наши трюки за пенни. Потом он купил еще одну лошадь, потом еще одну. Он очень умный человек, мой отец, и я никогда не пойду против него.

Мы с Данди не произносили ни слова, зачарованные его рассказом.

— А в чем проявлялась его жестокость? — задала я свой главный вопрос. — Он бил тебя? Или твою мать? Она ездила с вами?

Джек наклонился так, чтобы мы с Данди могли взвалить декорацию ему на спину. Он отнес ее к фургону и оставил там, потом вернулся.

— Он никогда не поднял бы на меня руку, — ответил он. — И пальцем не тронул бы мою мать. Но она не верила в него. Мы оставили ее с тремя ребятишками и ушли из деревни. Он обучил меня скакать на лошади. Мне было всего пять или шесть лет, и это оказалось нетрудно. В конце лета мы вернулись домой. И весной опять отправились в путь, на этот раз все вместе. Это был отличный сезон. В тот год был хороший урожай, и у всех водились деньги. Мы даже смогли купить этот фургон. Мама продавала билеты, а малыши торговали булочками, которые она пекла. Мы зарабатывали хорошие деньги.

Он опять замолчал.

— А что дальше? — торопила его Данди с ответом.

— Что, что, — пожал он плечами. — Мама была только женщина. Отец увидел Сноу и захотел купить его. А она хотела, чтобы мы вернулись обратно в деревню. Они спорили об этом день и ночь. Мама ничего не понимала в делах. Тогда она сказала отцу, что беременна и что они не могут позволить себе купить лошадь.

— А что твой отец? — спросил я.

— Он оставил ее, — хмуро бросил Джек. — Это случилось около Эксетера, а наш дом — возле Плимута. Я не знаю даже, сумели ли они добраться домой. Он взял все деньги, купил Сноу, и на следующий день мы уехали. Мама плакала и просила взять их с собой, но он просто проехал мимо. Она попыталась забраться на ступеньки, но он столкнул ее. Она шла за нами примерно милю, но потом они отстали, так как малыши не могли идти так быстро. Они все звали и звали нас, но мы не остановились.

— Ты когда-нибудь позже встречался с ней? — спросила я, пораженная до глубины души.

Эта рассчитанная жестокость была страшней пьяных выходок отца. Он никогда бы не бросил Займу, что бы она ни натворила. Он бы никогда не столкнул нас с Данди со ступенек.

— Никогда, — безразлично отозвался Джек. — Если мой отец мог так поступить со своей женой, которая родила ему четверых детей и была беременна пятым, то сами понимаете, что он может сделать с вами двоими.

Я молча кивнула, но Данди была разгневана.

— Это ужасно! — воскликнула она. — Как он мог так поступить? Ведь она не сделала ему ничего плохого!

— Он считал, что она поступает плохо, — отозвался Джек из глубины фургона. — Для меня этого достаточно.

Данди хотела еще что-то сказать, но я тронула ее за руку и отвела в сторону.

— Я не могу поверить в это, — тихо проговорила она. — Роберт кажется таким добрым.

— А я могу, — возразила я. Я всегда обращала внимание на безоговорочное послушание Джека, было видно, что он очень боится отца. — Так что старайся не сердить его, Данди. Особенно в Уорминстере.

— Я не собираюсь оставаться без денег и крова, как его жена, — кивнула она. — Лучше умереть.

И опять я почувствовала эту странную дрожь.

— Не говори так, — попросила я. — Мне страшно.

— Хорошо, мисс Предчувствие, — рассмеялась она. — Куда нести эти ведра?

Уорминстер понравился мне с первого взгляда. Его главная улица, вымощенная серым камнем, с тремя или четырьмя магазинами и двумя хорошими гостиницами, произвела на меня хорошее впечатление. Городок выглядел таким спокойным, будто здесь никогда ничего не происходит. Я была довольна, что мы проведем в этом тихом месте зиму. Похоже было, что Данди не найдет здесь особого применения своим талантам по выуживанию монет из карманов пожилых джентльменов, — и я была этому очень рада.

Я наклонилась вперед, чтобы разглядеть все получше, Роберт улыбнулся моему нетерпению и гордо произнес:

— Это здесь.

Слева от нас я увидела хороший каменный дом с двумя окнами внизу и одним — на втором этаже, с черепичной крышей, маленьким огородом перед домом и выгонами для лошадей.

— О господи! — воскликнула потрясенная Данди, когда фургон остановился около огромной конюшни.

— Вы удивлены, маленькая мисс Данди, — удовлетворенно улыбнулся Роберт. — При всем вашем воображении вы не предполагали, что я являюсь домовладельцем в довольно большом торговом городе. Представьте себе. Я имею право голосовать, и все такое.

Мы с Данди вышли, и я немедля направилась к пони и стала отвязывать их. Роберт кивнул мне.

— У меня здесь превосходная конюшня, — похвастался он. — Лошади вполне могут провести там всю зиму. И для каждой есть отдельное стойло. Неплохо, правда?

— Неплохо, — согласилась я.

Казалось действительно чудом, что человек тяжким трудом выбрался из нищеты к такому богатству. И я стала уважать Роберта еще больше, видя, что он мог расстаться с таким комфортом и странствовать все изнурительное лето, работая каждый день.

Дверь дома отворилась, на пороге появилась пожилая седая женщина в нарядном переднике и присела в реверансе перед Робертом. Так, будто он был джентльменом.

— Добро пожаловать домой, сэр! — сказала она. — Гостиная и ваша спальня уже готовы, я разожгла там камин. Позвать лакея, чтобы он отнес ваши вещи наверх?

— Да, — ответил Роберт. — Приготовьте чай в гостиной на двоих, миссис Гривс. Эти две молодые особы, Меридон и Данди, будут пить чай на кухне вместе с вами.

Она приветливо мне улыбнулась, но я не ответила на ее улыбку. Возвращение домой превратило Роберта Гауэра в знатного джентльмена, оно изменило его и Джека. А мы с Данди остались тем, кем были: цыганским отродьем.

Джек тоже сумел оценить ситуацию. Он соскользнул с лошади и небрежно бросил мне поводья, будто я была его грумом. Теперь мне следовало отвести в конюшню стайку испуганных пони и двух больших лошадей.

— Благодарю, Меридон, — снисходительно бросил он. — Конюх покажет тебе, куда их вести. — С этими словами он прошел мимо меня в дом.

— Пффу, — фыркнула Данди, спрыгивая со ступенек фургона, чтобы помочь мне. — Пожалуйте в служанки, Мери.

— Да уж, — протянула я. — Неудивительно, что Роберт не подпускал Джека ни к одной из нас. Он, видно, считает себя джентльменом.

Лукавая улыбка скользнула по лицу Данди.

— Наш милый Джек, наверное, собирается подцепить одну из молодых леди Уорминстера, — предположила она.

В дверях конюшни появился молодой парень, видимо конюх. Он был одет неплохо, но во все дешевое; дешевые брюки, рубашка, жилет. Он подхватил поводья Блубелли и ласково потрепал его по холке.

— Я — Уильям, — представился он.

— Меня зовут Меридон Кокс, а это моя сестра — Данди.

Он внимательно оглядел меня, но его глаза удивленно расширились, когда он обернулся к Данди и увидел ее ярко-красную юбку, оставляющую открытыми лодыжки, зеленую шаль и тщательно расчесанные черные волосы.

— Вы работаете с Робертом Гауэром? — недоверчиво спросил он.

— Да, я работаю с лошадьми, а Данди сидит у входа, — объяснила я.

— Вы те девушки, которые будут качаться на качелях? — еще раз спросил он.

Мой желудок сжался при мысли об этом.

— Возможно, — ответила я. — Я только попытаюсь, а моя сестра, наверное, будет.

— Мы уже подготовили амбар, — настойчиво продолжал он. — Вчера прибыл плотник и установил там веревки, блоки и все такое. А под трапецией натянул сетку, чтобы вы не могли разбиться. Мы проверили ее прочность, бросив туда два мешка с сеном.

Я кивнула. Видимо, Роберт имел в виду это, когда обещал нам трудную зиму.

— А где мы будем спать? — спросила я. — И есть?

— Для вас приготовлена комната над конюшней, — объяснил Уильям. — Мы положили там соломенные матрацы, у окна стоит сундук для ваших вещей. И ваши собственные кувшин и ванна. Там даже есть камин, и мы все там чисто прибрали. Есть вы будете в кухне с миссис Гривс и со мной.

Мы вместе прошли в конюшню. Над каждым стойлом была прикреплена табличка с именем лошади, но я не умела читать и недоумевала, куда же мне пристроить Сноу.

— Вы не умеете читать? — удивленно спросил Уильям.

Забрав у меня лошадь, он отвел ее в самое лучшее стойло подальше от сквозняков. Блубелли поставили в соседнее стойло, а потом разместили остальных пони. Везде для них были приготовлены сено и вода.

— Когда вы будете их выводить, — объяснил он, — идите вон по той тропинке, там за садом есть специальное поле, чтобы выгуливать лошадей.

— А чем здесь занимаетесь вы? — раздраженно спросила я. — Разве не вы будете ухаживать за лошадьми?

Уильям уставился на меня из-под своей спутанной гривы.

— Я делаю то, что мне скажут, — недоуменно ответил он. — Роберт Гауэр взял меня из работного дома. Если он велит мне быть грумом, то я буду им. Я работал им прошлой зимой и позапрошлой тоже. Но сейчас это ваша работа, а я буду выполнять тяжелую работу по дому и все остальное. Я делаю все, что мне прикажут. Я так благодарен мистеру Роберту Гауэру и не имею никакого желания отправиться обратно в работный дом.

Данди бросила на меня многозначительный взгляд.

— А сколько он вам платит? — спросила она.

Уильям прислонился к двери и почесал в затылке.

— Он совсем не платит мне, — откровенно признался он. — Я живу на его счет, так же как миссис Гривс и Джек.

— Неужели он и миссис Гривс не платит? — поразилась я, вспомнив эту опрятную почтенную женщину.

— Ее тоже взяли из работного дома, — объяснил Уильям. — Мистер Гауэр поручил ей смотреть за домом, и она тут хорошо питается. Кроме того, каждые три месяца он дает ей немного денег на новые передники и на стирку. А зачем ей еще деньги?

— Для себя, — угрюмо ответила я. — Например, если она захочет уйти отсюда.

— Она никогда этого не захочет, — хихикнул Уильям. — Так же, как и я. Куда она пойдет? Разве что обратно в работный дом. Никому не нужна прислуга без рекомендаций, да и зачем платить жалованье, когда всегда можно нанять человека оттуда. А вам разве платят? — поинтересовался он.

Я собиралась ответить утвердительно, но потом задумалась. Роберт действительно платил мне пенни в день. Но из этой мизерной суммы я должна была расплатиться с ним за юбку и бриджи, так что когда мои пенни собирались в шиллинг, я отдавала их обратно Роберту.

— А у тебя есть деньги, Данди? — спросила я.

— Нет, — последовал ответ. — Я должна выплачивать Роберту за материал для моей амазонки. Я еще задолжала ему два шиллинга.

— Мы все в одинаковом положении, — с непонятным удовлетворением сказал Уильям. — Но ведь у вас есть такая чудесная комнатка наверху.

Мы с Данди быстро взбежали по лестнице без перил и оказались в первой в нашей жизни собственной спальне. Комнату загромождали огромный комод и камин, рядом с которыми лежали два соломенных матраца с одеялами. Два маленьких окошка выходили на конный двор.

— Как славно! — воскликнула Данди с восторгом и тут же бросилась к осколку зеркала, прибитому к стене. — Наша собственная комната! Наше собственное зеркало! Просто замечательно!

Я выглянула в окно. За конным двором виднелась улица с уютными коттеджами, за ними зеленели поля и сверкало серебро широкой реки.

— Пойдемте пить чай, — пригласил нас Уильям, возникнув в дверях. — Он уже готов. Принести вещи можно попозже.

Данди обернулась к нему с высокомерием обладательницы собственных покоев.

— Разве ты не знаешь, что надо стучать, прежде чем входить в комнату дам? — раздраженно спросила она.

Улыбка сползла с его круглого лица, и он покраснел до корней волос.

— Прошу прощения, леди, — пробормотал он и скрылся из виду. — А чай все-таки готов, — донесся до нас его упрямый голос.

— Пойдем! — Я оторвала Данди от зеркала, кувшина и ванны, не дав ей даже осмотреть сундук для одежды, которой у нас не было.

Теперь, когда мы были девушками из шоу Роберта Гауэра, мы соблюдали все обычаи провинциальной жизни. И поэтому днем нам с Данди разрешили пройтись по главной улице городка рука об руку. Для меня — скакавшей на неоседланной лошади на глазах сотен людей — было бы легче прыгнуть в огонь, чем составить компанию Данди в этой прогулке. Но сестра упросила меня, ведь она так любила быть в центре внимания и разглядывать публику, даже такую невзрачную, как в Уорминстере. К тому же Роберт послал мне многозначительный взгляд поверх своей трубки, говоривший о том, что он будет мне весьма признателен, если я присмотрю за Данди.

При этом я ужасно покраснела. Кокетство Данди было постоянным поводом для шуток во время наших странствий, но здесь оно могло рассматриваться как преступление.

— Едва ли этим крестьянам удастся заинтересовать меня, — гордо вскинула головку Данди.

— Отлично, и не забудь об этом, пожалуйста, — отозвался Роберт. — Потому что если я услышу хоть шепоток относительно вас, мисс Данди, то прощайте и новые выступления, и короткие юбочки. И ваш собственный новый фургон.

— Новый фургон? — сразу заинтересовалась Данди.

— Да, я собираюсь приобрести для вас с Мери новый фургон, — улыбнулся ей Роберт. — Вам нужно переодеваться дважды за одно представление и хранить где-то ваши новые наряды. Я даже подумываю о служанке для вас.

— А какая лошадь повезет этот фургон? — задала я свой вопрос.

— Для тебя всегда на первом месте лошади? — удовлетворенно кивнул Роберт. — Да, я собираюсь купить новую лошадь. И потому хотел бы съездить с тобой послезавтра на ярмарку в Солсбери. Кстати, как тебе нравится наша жизнь здесь?

Я предпочла промолчать.

— У нее свои преимущества, — бесстрастно заметил Роберт. — Наша настоящая жизнь проходит на дорогах. Но только лудильщики и цыгане все время разъезжают. У меня хороший большой дом, и я собираюсь купить еще один. Я хотел бы иметь такую усадьбу, чтобы никто уже не осмеливался интересоваться моим происхождением. — И он вскользь взглянул на меня. — Для тебя, Мери, эти слова не пустой звук, правда?

Я немного помолчала, взволнованная этим разговором, и тихо объявила:

— Я хотела бы родиться в богатой семье. И чтобы мы жили в доме, обращенном на юг, и солнце бы целый день освещало его желтые стены, и вокруг дома тянулся бы розовый сад, а с западной стороны к дому примыкал бы выгон для лошадей.

Тут я прервала сама себя и со страхом глянула на него. Но Роберт не смеялся.

— Единственный способ для меня достичь этого — это много и усердно трудиться, — сказал он. — А для тебя этот путь лежит через брак. И тебе надо поработать над собой, чтобы стать такой же хорошенькой, как твоя сестра. Вряд ли тебе удастся подцепить сквайра, имея такие обкорнанные патлы и грудь, плоскую, как у парня.

При этих словах я вспыхнула до корней волос. Я была зла на себя за то, что сказала слишком много, и притом человеку, которому не доверяла.

— А теперь можете отправляться на свою прогулку, — дружелюбно сказал Роберт. — Потому что завтра рано утром начнутся тренировки.

Я прекрасно представляла, что это значит, и постаралась сделать нашу прогулку покороче. А после обеда, игнорируя протесты Данди, мы рано вышли из-за стола и отправились на конюшню, чтобы я успела вывести лошадей до темноты. Возвращаясь с выгона, Данди предложила заглянуть в огромный сарай, приготовленный Робертом для наших тренировок.

Мы толкнули дверь и вошли внутрь. И сразу наши ноги утонули в толстом слое опилок, которыми был усыпан пол. Высоко над нашими головами, почти невидимая в темноте, висела на тонких веревках узкая деревянная балка. Вид этой трапеции, раскачивающейся даже от легкого сквозняка, вызвал у меня тошноту, в то время как Данди глядела на нее с восторгом.

— Боже, как же мы сможем туда забраться? — Я едва могла шевелить губами.

— По ней, я думаю, — предположила Данди и подошла к концу веревочной лестницы, свисавшей с небольшой рамки, сделанной из светлого дерева в форме буквы А. — С этой рамки очень легко перепрыгнуть на трапецию.

Я с ужасом смотрела вверх. Да, это было очень легко — тем, кто не боится прыгнуть вперед как можно дальше и пролететь над пустотой до трапеции.

— А что мы будем делать на ней? — жалобно спросила я.

— Думаю, что мы, раскачавшись, прыгнем к Джеку вот сюда. — Данди указала на такую же опору в виде буквы А. — Он, стоя здесь, должен поймать нас за ноги и перебросить обратно. — Она проговорила таким тоном, будто в жизни не делала ничего более легкого.

— Я не полезу туда, — хрипло выговорила я. — Я просто не смогу это сделать. Неважно, что я обещала Роберту. Я не знала, что это будет так высоко и что веревки будут такие тонкие. Может быть, ты тоже не станешь это делать, а, Данди? Давай вместе откажемся. Если ты заартачишься, он не сумеет нас заставить.

Данди повернула ко мне круглое личико.

— Что за чепуха, Мери! — Она легко улыбнулась. — Я не такая трусиха, как ты, и собираюсь добиться этим трюком большого успеха. Я буду единственной летающей девушкой в стране. Все захотят смотреть на меня. Все, даже знать! Обо мне будут писать в газетах. Я просто не могу дождаться этого, Мери!

Я попыталась успокоиться. Но пока мы стояли здесь и я смотрела вверх, где под самой крышей раскачивались хрупкие качели, я чувствовала, как во рту появляется горечь и начинает кружиться голова.

В ушах у меня зазвенело, я даже не слышала, что говорит Данди. Я потрясла головой, стараясь прийти в себя, но тут все померкло перед моими глазами, и я пришла в себя от легкого шлепка по щеке. Открыв глаза, я увидела склонившегося надо мной Джека.

— Тебе лучше? — тревожно спросил он.

— Да, — ответила я и попыталась высвободиться из его рук.

— Это оттого, что ты смотрела на трапецию? — В его голосе звучало недоверие, что можно упасть в обморок от такого пустяка.

— Наверное, — неуверенно отозвалась я.

— Тогда не смотри на нее, — велел он мне без тени сочувствия. — И не расстраивай Данди. Не забудь, что ты обещала отцу попробовать выполнить этот трюк.

— Я сдержу свое слово, не беспокойся, — хрипло сказала я и сплюнула горькую слюну.

— Ты не будешь работать на такой высоте, — успокоил меня Джек. — Посмотри, что велел приготовить для тебя отец.

И он указал на установленные около двери качели, подвешенные так низко, что, раскачиваясь, они не поднимались выше десяти дюймов от пола.

— Ой, как хорошо! — воскликнула я, и Данди с Джеком рассмеялись, глядя на мое лицо. Напряжение спало, и я смогла присоединиться к их веселью. — На этом даже я смогу качаться.

— Вот и отлично, — отозвался Джек. — Не забывай, что мой отец заплатил большие деньги человеку, который взялся обучать нас этому трюку. Он специально приедет из Бристоля и будет с нами заниматься целых два месяца.

— Скорей бы! — воскликнула неугомонная Данди. — Только пусть твой отец не заставляет Меридон карабкаться сюда, если она не захочет. Ей достаточно работы с лошадьми.

— Конечно нет, — сказал Джек. — А теперь пошли спать, завтра придется рано вставать.

Мы вышли в уже наступившую темноту и пошли к дому.

— Как вам спится в доме после вашей вечной жизни на колесах? — поинтересовался Джек.

— Слишком уж тихо, — ответила Данди. — Мне недостает твоего храпа. А как ты, Джек? Ты не скучаешь без нас? Теперь тебе не за кем подглядывать во время умывания?

Джек рассмеялся, но я была уверена, что он покраснел в темноте.

— В Уорминстере полно девушек, Данди, — ответил он.

— Таких же красивых, как я? — спросила она.

В ее голосе звучали лукавые серебряные нотки. Джек шагал между нами, и я даже почувствовала, что его бросило в пот.

— Нет, — честно отозвался он. — Но зато с ними меньше хлопот. — Тут он резко остановился. — А теперь я с вами прощаюсь, спокойной ночи, — сказал он и пошел по направлению к дому.

Данди одним духом взлетела по лестнице и остановилась, снимая у зеркала шляпку, пока я зажигала нашу единственную свечку.

— Я могу заполучить этого парня, — сказала она своему отражению, будто колдуя. — Я могу заполучить его, несмотря на предупреждения его отца и на его собственные страхи. Я могу приманить его, как приманивают маленькую птичку на корочку хлеба.

Она развязала свой передник и через голову сбросила платье. Ее груди с бледно-розовыми сосками, темный мысок волос под животом, округлые ягодицы — все это казалось какими-то символами магии из старой волшебной книги.

— Я его заполучу, — повторила она опять.

Я аккуратно сняла свое воскресное платье, сложила его в сундук и, улегшись на матрац, накрылась до подбородка одеялом.

— Даже не думай об этом, — попросила я.

И сразу же таинственное выражение исчезло с лица Данди, и она обернулась ко мне, смеясь.

— Ох, старая матушка Меридон! — воскликнула она. — Ты во всем ждешь неприятностей. Единственное, что тебе нужно, это лошади.

— Да, — согласилась я. — Потому что мне понятно, о чем они думают. Этот миляга Джек может задумать убийство, и ты ничего не прочтешь в его глазах. А Роберт вообще думает только о деньгах. Нет, я предпочитаю иметь дело с лошадьми.

Данди рассмеялась и тоже стала укладываться спать. Я услышала, как заскрипели половицы под ее матрацем.

— Интересно, — пробормотала она сонным голосом, — какой он, этот артист? Старый ли он? Есть ли у него жена? Он был таким красивым на той афише, помнишь, Мери? И почти голый.

Я улыбнулась в темноте. Мне не нужно было бы бояться ни слабохарактерности Джека, ни гнева его отца, если бы этот акробат на трапеции пококетничал с Данди два месяца, которые он должен пробыть здесь. А потом бы уехал.

Под влиянием страха перед веревками и раскачивающейся на них трапецией я было подумала, что Дэвид заставит нас работать наверху в первое же утро. Но он так не сделал. Еще до того, как вернулась Данди, очень хорошенькая даже в мешковатых бриджах Уильяма и льняной рубашке Джека, он велел нам приседать, а затем совершить пять кругов по амбару во все нарастающем темпе.

Затем мы прыгали, бегали и разминались до тех пор, пока не разогрелись. Тщательно уложенные волосы Данди распустились, и она небрежно сколола их на затылке. Все мы находились в хорошей спортивной форме. Мы с Джеком каждый вечер упорно тренировались на неоседланной лошади и приобрели молниеносную реакцию. При всей любви Данди поваляться она была в состоянии пройти за день двадцать — тридцать миль, а после этого еще поплавать наперегонки.

— Дело пойдет. — Дэвид сам уже слегка запыхался, и мы устроили себе минутку отдыха, усевшись на опилки. — Я боялся, что вы толстые и ленивые, а у вас прекрасные мускулы и никакой одышки.

— А когда мы начнем работать наверху? — требовательно спросила Данди.

— Когда захотите, — беззаботно ответил Дэвид. — Пока вы будете завтракать, я проверю оборудование, и потом можем начинать. Я покажу вам, как надо падать в сетку, и вы убедитесь, что можете работать совершенно безопасно.

— Меня никогда в этом не убедить. — Я пыталась говорить спокойно, но мое дыхание прерывалось.

— Я знаю, что ты боишься, — успокаивающе улыбнулся мне Дэвид. — Я хорошо понимаю это, я и сам раньше боялся. Ты прекрасно сложена для такой работы, но если сердце не лежит к этому, мы не станем тебя заставлять.

— А как вы начали работать на трапеции? — спросил Джек.

— О, это длинная история, — лениво отозвался Дэвид. — Меня завербовали служить на флот, но я был деревенским парнем, и это пугало меня. Я сбежал с корабля при первой же возможности. А она представилась мне в Португалии, когда мы зашли в Лиссабон. Мне не на что было жить, и я стал странствовать вместе с бродячими акробатами. Однажды я увидел выступление на «римских кольцах» и просто сошел с ума. — Он замолчал и подкрутил усы. — Я напросился в ученики к человеку, выполнявшему его, и он стал заниматься со мной. Затем мы стали использовать трапецию вместо колец, а этого до нас не делал никто. Сначала я выступал один, а потом научил младшего сына своего напарника, и мы изменили номер: он раскачивался на трапеции и перелетал ко мне, а я ловил его и кидал обратно. Это был хороший номер.

Тут он замолчал, и в глазах мелькнула боль. Мой желудок сразу сжался от страха.

— Что случилось потом? — спросила я.

— Этот парень упал, — сказал он просто. — Он сломал себе шею и умер.

Никто не произнес ни слова.

— Мери, ты прямо зеленая, — вдруг испугался Джек. — Тебе плохо?

— Нет, — покачала я головой. — Продолжайте, Дэвид. Что вы делали потом?

— Я вернулся в эту страну и нашел себе партнера. Но твой отец — человек с идеями. Он подал мысль выступать в этом номере с девушками. Это обязательно понравится зрителям. Я старею, — продолжал Дэвид. — И устаю уже после двух представлений. Роберт предложил мне королевское жалованье за то, чтобы я научил вас этому трюку и отказался от своих выступлений на два сезона. И он заплатит мне сверх того, чтобы я не учил этому других. — Тут Дэвид усмехнулся Джеку и опять подкрутил усы. — Это обычно практикуется, и твой отец знает это так же хорошо, как я.

— До какого возраста можно выступать на трапеции? — спросил Джек.

— Вы будете выступать лет до двадцати пяти, — после недолгого размышления сказал Дэвид. — Я плохо питался и часто болел. Поэтому я не смогу работать после тридцати.

— Это тяжелая жизнь, — задумчиво сказала я, глядя на Дэвида.

Кожа на его лице была розовая, усы топорщились молодо и задиристо, но под глазами лежали глубокие тени.

— Разве не каждая работа трудна? — спросил он.

И я кивнула.

— Пора, — вскочил он. — За работу, ребята.

Он велел Джеку пробежать пятьсот шагов на месте, а затем отжиматься на руках. Данди он дал металлическую палку и велел бегать, держа ее перед собой, затем над головой, а затем поднимая и опуская ее. Меня же он приподнял за талию, так чтобы я смогла охватить трапецию пальцами.

Я повисла на ней, как загипнотизированная летучая мышь, и Дэвид велел вытянуть ноги вперед, а затем резко отвести назад. Я так и сделала и почувствовала, как качнулась трапеция.

— Ноги вместе! Не сопротивляйся откату! — скомандовал он. — При возвращении опять ноги вперед, затем резко назад. Давай!

Снова и снова он учил меня, и скоро стены амбара словно пришли в движение. Внизу качались потные лица Джека и Данди, и мой страх проходил, уступая место сосредоточенности.

Мне никак не удавалось поймать ритм движения; уже услышав голос Дэвида, я понимала, что мои ноги опять отстают, что я двигаюсь слишком медленно и вяло. Я в жизни не чувствовала себя такой неуклюжей и неповоротливой. Я вновь и вновь пыталась выполнить упражнение как следует, хотя уже была близка к слезам от усталости и досады на себя. Наконец Дэвид сказал мягко:

— Достаточно, Меридон. Отдохни.

Я перестала раскачиваться, качели остановились, и я спрыгнула на пол. Ноги не держали меня, и я присела там же, где спрыгнула. Данди и Джек смотрели на нас с понимающей улыбкой.

— Тебе понравилось это? — спросил Дэвид.

— Да, — улыбнулась я. — Я чувствую, что у меня должно получиться. Но я никак не могу поймать этот ритм.

— Можно, я попытаюсь? — попросил Джек и, встав с пола, отряхнул опилки.

Я сердилась на себя, но была страшно довольна, что у Джека получилось еще хуже. Меня уже давно раздражало, что он так уверенно держится на спине Блубелли, в то время как я до сих пор нуждаюсь в поддержке. Сейчас я чувствовала себя отомщенной, Джеку и близко не удалось войти в ритм раскачивания, и он спрыгнул с трапеции злой, тихонько чертыхаясь, но один спокойный взгляд Дэвида заставил его сдержать свои эмоции.

— Моя очередь? — спросила Данди, выступая вперед.

— Твоя, — сказал Дэвид и помог ей ухватиться за трапецию.

У сестры получилось гораздо лучше, чем у нас. Она обладала прекрасным чувством ритма и не боролась с качелями, а чутко подстраивалась к их движению. Я следила за выражением лица Дэвида, когда Данди работала. И хоть она выглядела очаровательно и натянувшаяся блуза подчеркивала ее грудь, он даже не смотрел на нее, спокойно отсчитывая такт. Я могла быть спокойна.

Мы работали все утро, пока не пришел Уильям и не позвал нас завтракать. Мы были голодны как волки, миссис Гривс вносила поднос за подносом со свежими булочками с домашним маслом, ветчиной и сыром, мы никак не могли наесться. Дэвид и Джек пили пиво, а мы с Данди — воду.

Дэвид объявил перерыв на час и пошел проверить оборудование. Данди отправилась пошарить в гардеробе Джека в поисках более нарядной рубашки, а мы с ним пошли проведать лошадей.

Когда мы вернулись в сарай, кузнец уже устанавливал там железную печку и выводил трубу от нее за окно. Я обратила внимание, с какой скоростью выполнялись приказы Дэвида, но ничего не стала говорить.

Данди и Джеку не терпелось забраться наверх, и Дэвид позволил им это. Он показал Джеку, как надо придерживать веревочную лестницу, пока Данди взбиралась по ней, а затем сам придержал ее для Джека. Я в это время сидела в углу, не решаясь отнять руки от лица, и смотрела на них сквозь растопыренные пальцы.

Дэвид рассмеялся, когда Данди сверху крикнула, что она уже устала, взобравшись на эти двадцать пять ступенек, и научил их подниматься, экономя силы: с пятки на носок, с пятки на носок. Сам он взвился на трапецию как птица. Сверху он крикнул мне:

— Меридон, я сейчас буду учить их падать в сетку, так что не пугайся, пожалуйста, у нас все в порядке.

Я немножко приоткрыла лицо и кивнула в ответ. Затем Дэвид притянул к себе трапецию, крепко ухватился за нее и шагнул с рамки. Пролетев до самой низкой точки, он разжал пальцы и мягко приземлился, подтянув повыше ноги, так что удар пришелся на спину и плечи. Затем он вскочил на ноги, легко подбежал к краю сетки и спрыгнул на пол.

— Вот так! — сказал он. — Ноги повыше, подбородок прижмите к груди, и вы никогда не ушибетесь.

Далеко в вышине побледневший Джек кивнул в ответ и стал подтягивать к себе трапецию. Я видела, как он ухватился за нее, но тут же была вынуждена зажмурить глаза, чтобы не смотреть на самое ужасное. Через мгновение звон сетки подсказал мне, что Джек благополучно приземлился, и сразу же раздался его радостный крик:

— Давай, Данди! Это отлично! Необыкновенное ощущение. Это даже лучше, чем скакать на лошади. Падать немного страшно, но это совершенно безопасно. Давай, Данди.

Тут во мне что-то сломалось.

— Не смей заставлять ее! — закричала я и, вскочив с пола, кинулась к нему. — Ты не смеешь, не смеешь этого делать. Это совсем не безопасно!

Я была вне себя и, сжав руки в кулаки, норовила ударить его в лицо. Изумленный Джек едва успевал увертываться.

Он не мог бы со мной справиться, но тут подоспел Дэвид, который был на добрый фут выше и много тяжелее Джека. Он схватил меня за руки и прижал их к бокам.

— Это безопасно, — тихо сказал он мне. — Я не причиню твоей сестре никакого вреда. Я бы не позволил ей взобраться туда, если бы не знал, что в этом нет никакого риска. Она хочет научиться этому, и ты не должна из своего эгоизма останавливать ее.

— С ней что-нибудь случится. — Я уже рыдала от бессилия. — Я знаю. Я цыганка. Я умею предсказывать. Это опасно для нее.

Дэвид повернул меня лицом к себе и пристально глянул мне в глаза.

— А что тогда безопасно? — тихо спросил он. — Она сама выбрала этот путь. Она могла бы выбрать хуже.

Это заставило меня замолчать. Если Данди будет слышать аплодисменты многих сотен людей и станет хорошо зарабатывать, тогда она не будет бегать за незнакомцами и позволять им за пенни задирать ей юбку. И насколько я знала Роберта Гауэра, он, потратив на нее столько средств, не посмеет теперь выбросить ее на дорогу даже ради своей собственной выгоды.

— Она разобьется, — неуверенно проговорила я, подавляя рыдание. — У меня предчувствие, она разобьется.

— А своими причитаниями ты можешь накликать на нее беду, — сказал Дэвид предостерегающе. — Ты можешь напугать ее, ты ломаешь ее веру в себя и мешаешь тренировкам. Это глупо, Меридон. Мы с тобой оба знаем, что Роберт Гауэр не станет держать ее, если она будет бездельничать.

Я взглянула ему в лицо.

— Мы можем продолжать странствовать, — сказала я, хоть была близка к отчаянию. — Но нам некуда идти.

— Ты не цыганка, — сказал Дэвид с сочувствием. — Тебе нужен дом. — Помолчав, он добавил: — Данди научится хорошо выполнять этот номер, когда мы закончим обучение. Береги те деньги, которые станут платить вам, и тогда через один или два сезона ты сможешь купить дом и забрать ее отсюда.

Я кивнула. Я все поняла. Данди все еще стояла на маленькой рамке, опирающейся на платформу, и смотрела на нас спокойно.

— Скажи ей что-нибудь, Мери, — попросил Дэвид. — Ей нужно услышать твой голос.

— Все в порядке, Данди! — крикнула я, хотя едва видела ее лицо, так высоко она стояла. — Извини меня, пожалуйста. Прыгай, если хочешь. Или спускайся по лестнице. Я больше не стану мешать тебе.

Она кивнула, и я увидела, как она стала подтягивать к себе трапецию.

Джек продолжал удивленно смотреть на меня.

— Я никогда прежде не видел, чтобы ты плакала. — Он протянул руку и коснулся моей мокрой щеки. Я резко подалась назад, но его это не остановило. — Я даже не думал, что ты умеешь плакать. — Его голос был тихим и нежным, как у влюбленного.

Я бросила на него тяжелый взгляд.

— И больше никогда не увидишь, — мрачно пообещала я. — Во всем мире есть только один человек, о котором я забочусь, и это моя сестра. Если она хочет это делать, значит, у нее получится. Я не стану больше плакать.

И я стала напряженно смотреть вверх. Мне не видно было лица Данди, и я не знала, о чем она думает, стоя на такой вышине. Немного помедлив, она ухватилась за перекладину и нырнула вниз, как ласточка. Оказавшись ближе всего к сетке, в наиболее безопасной точке полета трапеции, она отпустила руки и упала вниз, ровно, как камень, точно на спину и в самой середине сетки.

Дэвид и Джек бросились поздравлять Данди, я же была так взволнована, что даже не смогла говорить с ней, когда она подбежала ко мне, сияющая от гордости.

— А теперь — снова за работу, — велел Дэвид.

И мы возобновили тренировку. Джека он поставил к стене и велел отжиматься на руках. Я работала рядом с ним, повиснув на перекладине и подтягиваясь. А Данди Дэвид поднял на трапецию и велел повторять давешнее упражнение.

Затем мы немного отдохнули и пошли обедать. После обеда к нам в кухню заглянул Роберт со стаканом портвейна в руке.

— Не пропустите ли стаканчик со мной, Дэвид? — спросил он.

— Я никогда не пью во время работы, — ответил тот. — Это правило, которому вам тоже придется следовать, ребята. Алкоголь замедляет реакцию и делает вас чуточку тяжелее. К тому же вы становитесь самонадеянными, и это самое худшее.

— Многие считают это достоинством, — рассмеялся Роберт.

— Но я бы не доверился человеку, который будет работать со мной в таком состоянии, — улыбнулся в ответ Дэвид.

— Сами вы выступаете без сетки, — обратился вдруг к нему Роберт. — А почему вы предложили установить ее здесь?

— Прежде всего для вашего спокойствия, — ответил Дэвид. — Я видел такую сетку во время одного представления во Франции, и мне это очень понравилось. Если бы ребята готовили номер на кольцах или еще на чем-нибудь неподвижном, вы могли бы рискнуть и использовать мягкие подушки на полу. Но так как они раскачиваются и Джек должен их поймать, стоит им немного промахнуться, хоть на полдюйма, и они могут разбиться.

При этих словах комната поплыла у меня перед глазами, и я почувствовала, как Данди прижала мою ногу коленом, чтобы я успокоилась.

— Сам я работаю без сетки и без подушек, — продолжал Дэвид. — Но парень, с которым я работал, погиб, сломав себе при ударе шею. Он был бы жив и сегодня, если бы его отец не надумал экономить. — Тут он искоса взглянул на Роберта. — Это ложная бережливость. Хорошим артистом становишься лишь после долгого обучения, и это стоит дорого. Ничем не следует пренебрегать во имя безопасности.

— Согласен с вами, — коротко ответил Роберт.

И тут я смогла перевести дух.

— Ну как, готовы вернуться к работе? — спросил нас Дэвид.

Мы кивнули, испытывая, правда, меньший энтузиазм, чем до обеда. Я ощущала знакомую боль перетруженных мышц вдоль спины и в руках.

— У меня так болит живот, будто у меня понос, — сказала Данди, и мужчины с улыбкой переглянулись.

— Это мускулы, — добродушно объяснил Дэвид. — Пока что они у тебя очень слабые. К тому времени, когда закончатся наши тренировки, Данди, я смогу резать хлеб на твоем животе и ты даже ничего не почувствуешь, таким он будет твердым.

Данди откинула со лба волосы и кокетливо взглянула на него.

— Не думаю, что я позволю вам обедать на мне, — сказала она, но мягкость ее голоса говорила о противоположном.

— Все болит, Джек? — обратился Роберт к сыну.

— Только здесь. — И тот со смущенной улыбкой указал на спину. — Боюсь, что завтра мне не захочется работать.

— Меридон завтра не придется работать, — завистливо протянула Данди. — Вы возьмете ее на ярмарку. Можно, мы все поедем туда?

— Ей там тоже предстоит трудиться, — твердо ответил Роберт. — А не флиртовать и строить глазки молодым парням. Я хочу, чтобы она незаметно понаблюдала за лошадьми и послушала, что говорят их хозяева. Мери разбирается в лошадях лучше любого из нас, — честно признался он. — И завтра она будет моими ушами и глазами.

Я просияла от этой похвалы. В конце концов, мне ведь было только пятнадцать.

— Но уж, пожалуйста, надень юбку и передник, Меридон, — добавил Роберт. — И позволь Данди причесать тебя как следует. Вчера в церкви ты выглядела словно приютская. Мне это не понравилось.

— Хорошо, Роберт, — скромно согласилась я, слишком гордая своим признанием в качестве эксперта, чтобы обижаться на такие обидные замечания.

— И обязательно будь готова к семи часам, — строго сказал Роберт. — Мы рано выезжаем и позавтракаем в дороге.

Мы отправились на ярмарку в Солсбери с некоторым шиком. У Роберта была неглубокая повозка ярко-красного цвета с желтыми колесами, и первые несколько миль он позволил мне править Блубелли, который лихо скакал вперед, выгибая шею на радостях, что он везет легкую повозку, а не громадный фургон. Миссис Гривс снабдила нас увесистой корзинкой с завтраком, и, пока я правила, Роберт уплетал свою долю с большим удовольствием, не забывая показывать мне окружающую местность.

— Видишь, какого здесь цвета земля? — спросил он. — Какая она бледная?

Я кивнула. В светлом оттенке этой земли было что-то напоминавшее мне Вайд, что-то говорившее мне, что он совсем близко.

— Мел, — объяснил он. — Это лучшая в мире земля для выращивания пшеницы. Это замечательный край, — мягко продолжал он. — Когда-нибудь я построю себе дом в этих местах, вот увидишь. Я выберу какое-нибудь высокое место, так чтобы поблизости протекала река, где я смогу удить рыбу.

— А как же ваше шоу? — поинтересовалась я.

Он с улыбкой взглянул на меня и впился зубами в кусок мяса.

— Да, это не пустяки для меня, — сказал он. — Мне кажется, что я рожден для этого. Но мне очень хочется приобрести имение. И я бы хотел, чтобы оно носило мое имя. Гауэр-холл, — тихо проговорил он. — Жалко, что его нельзя назвать Гауэршир, боюсь, что на большое имение у меня не хватит денег.

— Наверное, — неопределенно ответила я, постаравшись сдержать улыбку. — Думаю, невозможно.

— Это позволит моему мальчику начать новую жизнь. — В голосе Роберта звучало глубокое удовлетворение. — Я всегда хотел, чтобы он женился на девушке, которая выступает с цирковыми зверями и имеет свое шоу. Но если он выберет девушку, которой в приданое дадут землю, я не стану возражать.

— Тогда все его тренировки пропадут зря, — возразила я.

— Нет, — не согласился со мной Роберт. — Накопленный опыт никогда не пропадет. С моими лошадьми у него будет лучшая охота в графстве. И он гораздо умнее всех этих лордов.

— А что же будет со мной и Данди? — спросила я.

— У вас все будет хорошо. — Его голос оставался добрым, но улыбка угасла. — Как только твоя сестра встретит парня, который ей понравится, она бросит нас, я уверен в этом. Но поскольку ты очень заботишься о ней, а я внимательно слежу за кассой, она не сбежит с кем попало. Если же она встретит какого-нибудь богача, которого сможет удержать, ее судьба будет устроена. Особенно если ей удастся выйти за него.

Я ничего не ответила, но при мысли о том, что Данди станет содержанкой, я вся похолодела.

— Но ты для меня загадка, Мери. — Роберт говорил очень мягко. — Пока ты работаешь хорошо, я всегда найду для тебя место. Но твое сердце не принадлежит нашей профессии, и будь я проклят, если я знаю, как ты можешь найти свой дом, если только кто-нибудь не купит его для тебя.

Я покачала головой. Добродушные размышления Роберта о моем будущем заставляли меня скрежетать зубами.

— Погоди-ка, — прервал он себя. — Я возьму у тебя поводья, а ты позавтракай. И ради самого Господа Бога, надень шляпку поровней. Твои вихры опять торчат во все стороны.

Я протянула ему вожжи и, надев шляпку поглубже, туго завязала ленты. Это была старая шляпка, которая принадлежала раньше миссис Гривс, а вчера вечером она предложила мне надеть ее вместе со своим стареньким плащом. Все это было слишком велико для меня, и я стала похожа на девочку, которая в шутку надела материнское платье. Но с юбками дело обстояло еще хуже. При каждом шаге мои ноги, казалось, путались в ярдах материи. Когда я ходила, Данди просто стонала от смеха и советовала мне передвигаться мелкими дамскими шажками, иначе я просто растянусь на земле.

Когда мы прибыли в Солсбери, Роберт направил лошадь прямо к рынку. Улицы были заполнены народом, и повсюду витал теплый запах лошадей, которых провели здесь незадолго до нас. Везде сновали пирожники, носились вездесущие мальчишки, цветочницы предлагали вереск и букетики падуба, покупатели торговали лошадей, а на одном углу цыганка предсказывала желающим судьбу.

Я искоса глянула на нее. Меня всегда тянуло к моему народу, хотя я совсем забыла наш язык и наши обычаи. Я едва помнила свою мать, ее смуглое лицо, улыбку и странно звучащие колыбельные.

Эта цыганка продавала плечики для одежды и вырезанные из дерева цветы, которые доставала из большой ивовой корзины. Там же она держала тщательно обернутые в шаль маленькую кружку и бутылку, и я заметила, что многие мужчины останавливались и протягивали ей пенни за глоток из этой кружки. Видимо, она торговала ромом или джином, вполне подходящими для такого промозглого дня.

Внезапно наши глаза встретились, и я сделала два шага к цыганке. Из кармана я достала пенни из тех шести, что предназначались на ленты для Данди и сладости для меня, и протянула его ей.

— Ты не могла бы погадать мне? — попросила я.

Цыганка наклонилась над моей грязной ладонью и сказала:

— Дай-ка мне еще пенни, а то вижу все будто в тумане.

— А ты и расскажи туманно, — нашлась я.

Но она неожиданно выпустила мою ладонь и отдала монетку обратно.

— Я не стану гадать тебе, — быстро проговорила она. — Я не могу сказать тебе ничего такого, что ты еще не знаешь.

— Почему? — не поняла я. — Потому что я тоже цыганка?

Она подняла на меня глаза и рассмеялась.

— Какая же ты цыганка? — сказала она. — Ты дочь знатных людей, и ты очень тоскуешь по тому месту, где родилась.

— Что? — воскликнула я.

Она будто подслушала мои детские сны, когда я рассказывала их Данди.

— Они много думают о тебе, — насмешливо продолжала цыганка. — Но у тебя грязное лицо, тебя воспитали простолюдины, и твоя сестра — цыганка. Если ты захочешь жить как они, тебе придется сломить себя.

— Неужели я стану леди? — спросила я свистящим шепотом, оглянувшись на Роберта, чтобы узнать, не слышит ли он нас.

Цыганка в это время схватила свою ивовую корзинку и поспешила от меня прямо в толпу. Я бросилась за ней и ухватила ее за шаль.

— Я найду когда-нибудь свой дом? Я стану леди?

Цыганка обернулась ко мне, ее лицо теперь не смеялось, а было серьезным и добрым.

— Похоже, твоим родным удастся найти тебя, — сказала она. — Они очень стараются. Это их голод ты чувствуешь. И ты будешь принадлежать их земле так, как никогда не принадлежали они.

— А Данди? — спешно спросила я.

Но кончик ее шали выскользнул из моих пальцев.

Я стала оглядываться, не потеряла ли я Роберта в этой толпе, но он стоял в нескольких ярдах позади меня и беседовал с каким-то краснолицым джентльменом в сдвинутой на затылок шляпе.

— Убийца, — говорил тот громко. — Эта лошадь убийца. Я купил ее у вас с добрыми намерениями, а она чуть не убила меня.

— Эта лошадь трудно поддается дрессировке, — тихо и вразумительно отвечал Роберт. — Я тоже продавал ее с добрыми намерениями. И я рассказал вам, что я купил ее для своего сына, но мы не смогли справиться с ней. Это произошло шесть месяцев назад, и мы не договаривались, что я заберу ее назад, если она вам не понравится. Но вы уверяли, что справитесь с ней, и заплатили недорого, если учесть ее плохой нрав. Я честно предупреждал вас об этом.

— Я не могу избавиться от нее. — Краснолицый человек говорил очень громко, даже приплясывая на месте от раздражения. — Сегодня она сбросила одного покупателя и чуть не сломала ему руку. Сейчас все смеются надо мной. Вы должны вернуть мне мои деньги, мистер Гауэр, или я расскажу, что вам нельзя доверять.

Это задело Роберта за живое, и я мрачно усмехнулась, вспомнив, какие неприятности бывали в таких случаях у отца.

— Я посмотрю животное, — спокойно ответил он. — Но ничего не обещаю. Я дорожу своим добрым именем и репутацией моих лошадей и не хочу, чтобы их зря пятнали, мистер Смитти.

Мистер Смитти со значением посмотрел на Роберта.

— Вы вернете мне мои деньги плюс проценты, мистер Гауэр, или же вы никогда больше не продадите ни одной лошади в нашем городе.

Я пошла за ними сквозь толпу, замечая, что люди почтительно расступаются перед краснолицым мистером Смитти. Он определенно был важным лицом в этом городе.

Я знала, что нам предстоит увидеть, до этого я достаточно повидала испорченных лошадей. Их глаза все время выкатываются от страха, а шкура вечно блестит от пота. Если вы подходите к ним спереди, они норовят отступить назад, протянутую руку они обязательно укусят. Стоит подойти к ним сзади, они стараются лягнуть вас копытом, а уж если вы упали, они затопчут вас до смерти.

И тут мы завернули за угол, и перед моими глазами предстал самый прекрасный конь, какого я когда-либо видела. Он был сияющего серого цвета, с гривой белой, как лен, и глазами черными, как ягоды плюща. Конь увидел меня и тихонечко заржал.

— Кей, — тихо сказала я, будто знала его имя.

Но я помнила, что это только первая буква его имени, коня звали то ли Колдун, то ли Кондор, то ли Коралл.

Я подбежала к Роберту и дернула его за рукав. Мистер Смитти все еще перечислял свои жалобы, но взгляд Роберта подсказал мне, что он меня внимательно слушает.

— Я смогу удержаться на нем, — почти неслышно прошептала я.

— Ты уверена? — удивился Роберт.

— Да, я прокачусь на нем, если вы отдадите его мне.

К мистеру Смитти подошли двое его подвыпивших друзей. Один из них был тем самым незадачливым покупателем и теперь всем рассказывал, как опасна эта лошадь.

— Ее надо просто пристрелить, — запинаясь, говорил он. — Как собаку. Чрезвычайно опасна.

— Заключите пари, — тихо говорила я. — Вы сможете выиграть кучу денег.

— Это очень опасная лошадь, — возразил мне Роберт. — Я едва сумел избавиться от нее. Ты не удержишься на ней.

— Меня все здесь знают, — продолжал бушевать мистер Смитти. — Да и в вашем городке я известен многим. И я всем расскажу, какую лошадь вы мне всучили. Она чуть не сломала этому человеку руку. Она могла сломать ему спину или убить его.

Роберт потянулся за кошельком, но я схватила его за руку.

— Я уверена, — прошептала я. — Если не получится, я целый год буду работать на вас бесплатно.

Роберт заколебался.

— И Данди тоже, — добавила я. — Я правда смогу.

— Эта лошадь не так плоха, как вы говорите, — сказал Роберт, и его голос звучал так же громко, как у мистера Смитти. — Я предупреждал вас, что она плохо поддается дрессировке, но скакать на ней можно. Даже моя маленькая служанка сможет усидеть на ней. А она всего лишь слабая девушка. Я готов спорить на это.

— Пари! Пари! — закричало сразу несколько голосов.

Мистер Смитти, который сиял оттого, что находится в центре внимания, внезапно замолчал.

— Хорошо, — неохотно согласился он. — Вы утверждаете — и все здесь слышали это, — что девушка сможет удержаться на этой зверюге. Я ставлю пятьдесят фунтов, что это ей не удастся, мистер Гауэр. Если вы не примете это пари, то вы вернете мне деньги за лошадь и хорошие проценты.

— Ладно, — сказал Роберт. — Пятьдесят фунтов. Но девушка должна только усидеть на ней.

— Отлично, — проревел Смитти. — Кто еще будет спорить? У кого еще деньги жгут карман? Я ставлю четыре к одному, нет, лучше пять против одного. — Тут он оглянулся и схватил меня за руку. — Черт побери, да я ставлю десять против одного.

— А я ставлю гинею на девушку, — крикнул кто-то сзади. — Похоже, что она знает толк в лошадях. Я ставлю на нее.

Я в смущении отступила назад и опять дернула Роберта за рукав.

— Записывайте ставки, бога ради. И найдите кого-нибудь, кто поставит деньги за вас.

Тут я увидела, что к коню направляется конюх с тяжелым мужским седлом и полной упряжью, которая весила чуть ли не сотню килограммов. Незамеченная, я скользнула к нему.

— Мой хозяин не хочет, чтобы вы так запрягали лошадь, — вежливо сказала я парню. — Он просит передать, что нам нужно только седло и повод. И ничего больше.

Парень удивленно уставился на меня и хотел было возразить, но я убежала. Пока мы шли на поле, к нам присоединилась по меньшей мере пара дюжин спорщиков. Я увидела, что маленький остролицый человек записывает все ставки Роберта. Я шла за ними мелкими семенящими шагами, опустив глаза.

Когда конюх подвел к толпе коня, все, включая Роберта, ахнули. Он злобно косился на всех, плотно прижимая уши к голове и оскалясь. Но я улыбалась от счастья. Мне казалось, что я знала его всю мою жизнь. Что он принадлежал мне еще до рождения, что на нем скакала моя мама и даже моя бабушка.

— Кей, — тихо позвала я и выступила в середину круга.

Ленты на моей шляпке развязались и полоскались на ветру. Конь испугался и отпрыгнул назад, толпа вздрогнула и расступилась, издав громкое «ах!». Люди продолжали заключать пари, и я знала, что сегодня я заработаю небольшое состояние для Роберта и смогу получить Кея в свою собственность.

Я подошла к голове жеребца, он тревожно отпрянул в сторону. Роберт слишком туго натягивал его поводья. И я выждала минутку, чтобы он успокоился.

Кей вытянул ко мне голову и стал обнюхивать платье, лицо, волосы. Разговоры позади нас смолкли, и некоторые люди вдруг попытались расторгнуть пари, хотя делать это было уже поздно. Но я едва слышала их. Я тихонько положила руку на холку коня и почесала его теплую кожу за правым ушком так же ласково, как гладит кобыла своего жеребенка. Кей смешно фыркнул, будто сразу забыл все побои и свой страх при одном чужом прикосновении, и я повернулась к Роберту, улыбнулась и сказала:

— Теперь можно садиться.

Роберт помог мне забраться на коня, но в глазах его застыл испуг.

— Отойдите, пожалуйста, в сторону, — тихо попросила я, садясь в седло.

И тут произошло то, чего я боялась. Почувствовав седока, конь вспомнил жестокость тренировок, и боль побоев, и злую радость от сбрасывания своего мучителя. Он мгновенно взвился на дыбы, и только быстрота, с которой Роберт бросился на землю и откатился в сторону, спасла его от убийственных ударов копыт.

— Хватайте его! — раздался крик из толпы.

Но Роберт уже был на ногах.

— Подождите. — И он властно поднял руку. — Ставки сделаны.

Я скрючилась на спине жеребца, как блоха. Когда он опустился на ноги, я стала ждать новых фокусов, но их не последовало. Видимо, я так мало весила по сравнению с дородными фермерами, что Кей решил, будто он уже меня сбросил, и теперь все, что от меня требовалось, это усидеть на нем в течение трех минут. Краем глаза я увидела человека с часами в дальнем углу поля и понадеялась, что он не настолько пьян, чтобы пропустить движение стрелки.

Конь стоял, замерев. Я тихонько положила руку ему на шею и погладила атласную кожу. По его крупу пробежала дрожь, будто прикосновение человеческой руки было ему приятно.

— Кей, — прошептала я. — Мальчик драгоценный. Не волнуйся, я хочу взять тебя домой.

Его ушки вытянулись вперед, и он стоял спокойно и горделиво, напоминая статую. Я легонько тронула его каблуками, и он сделал несколько неторопливых плавных шагов. Потом я слегка натянула поводья, и он остановился. Я глянула вперед и увидела бледное лицо Роберта, у которого от удивления отвисла челюсть. Я улыбнулась ему, и он, взяв себя в руки, постарался скрыть свою растерянность.

— Две с половиной, — пробурчал пьянчужка с часами.

Все смотрели на меня так, будто были разочарованы, будто они предпочли бы видеть меня распластанной на земле и с переломанной шеей. Они жаждали кровавого зрелища, безразлично какой ценой.

— Три, — торжественно объявил пьяница. — Точно три.

— Подстроено! — завопил вдруг мистер Смитти. — Лошадь была подучена. Эта девчонка дрессировала ее. И вообще, я готов спорить, что это не девчонка, а переодетый сын этого человека. Все подстроено, чтобы одурачить меня и вытряхнуть содержимое из моего кошелька.

Услышав звук его противного голоса, Кей будто сошел с ума. Он так быстро присел на задние ноги, что я мгновенно скатилась к хвосту и вынуждена была уцепиться за седло, чтобы остаться на спине лошади. Тогда он забил ими в воздухе, и толпа с испуганным криком подалась назад. Шум напугал коня еще больше. Взбрыкнув, он опустил голову почти до земли, и я скатилась с него на мерзлую землю с грохотом, который оглушил меня саму.

Когда я пришла в себя, оказалось, что я сижу на земле, уткнувшись головой в колени, а из носа капает кровь прямо на мой новый чистый передник. Роберт, не обращая на меня никакого внимания, собирал свой выигрыш. Один сердобольный человек, проходя мимо, погладил меня по склоненной голове и кинул шестипенсовик. Другой прошел мимо, бормоча в мой адрес ругательства. Я подняла голову и увидела, что Роберт смотрит в мою сторону, карманы его оттопыриваются, а маленький человечек продолжает собирать выигранные деньги. Конюх придерживал коня, но на его лице был написан страх и он явно ждал, чтобы кто-нибудь поскорее освободил его от опасной работы.

— Он мой, — сказала я и сплюнула накопившуюся во рту кровь.

Я поднялась, пошатываясь, и заковыляла к коню, протягивая руку за поводьями. Парень отдал их мне с откровенным облегчением.

— У тебя фонарь под глазом, — сказал он мне.

Я кивнула, чувствуя, что начинаю плохо видеть. Я прижала к глазу уголок передника, который был таким чистым сегодня утром.

— Я тоже думал, что все было подстроено, пока не увидел, как ты упала с лошади, — сказал он мне.

Я попыталась улыбнуться, но было очень больно шевелить губами.

— Я даже никогда не видела этой лошади прежде.

— Что ты будешь с ней делать? — спросил конюх. — Где будешь держать ее?

— Вы станете ее кормить вместе с другими лошадьми, да, мистер Гауэр? — нарочито громко обратилась я к Роберту.

Несколько человек, уходивших с поля, обернулись, чтобы услышать его ответ. Но я думаю, что он и без свидетелей не стал бы меня обманывать.

— Я обещал тебе, что лошадь будет твоей, если ты сумеешь на ней удержаться, — сказал он. — Я согласен кормить ее и держать в своей конюшне всю зиму. Ты довольна, Меридон?

Вместо ответа я счастливо улыбнулась и почувствовала, как корка запекшейся крови треснула у моего глаза. Затем я оперлась рукой на шею Кея, и так мы пошли с поля.

Роберт велел мне вернуться в гостиницу, в которой мы оставили нашу тележку. Я поставила Кея в свободное стойло, а сама уселась в углу на куче соломы, слишком усталая и больная, чтобы заботиться об удобствах. Да я и не решилась бы заказать себе горячий обед и посидеть в гостинице, как велел мне Роберт. Сам он вернулся через несколько часов, когда уже стало слишком темно, чтобы выбирать для покупки лошадей. На поводу он вел за собой двух больших коней и трех пони.

— О господи! — воскликнул он, увидев меня. — Мери, ты похожа на маленькую ведьму. Вымой лицо и волосы, я не могу везти тебя домой в таком виде.

Я провела рукой по голове и обнаружила, что шляпка моя потерялась, а волосы все слиплись от крови. Разбитый глаз почти ничего не видел, а вокруг носа и рта тоже все было покрыто коркой крови.

— Тебе очень больно? — сочувствующе спросил Роберт, когда я, пошатываясь, вышла из конюшни.

— Нет, — сказала я. — Это только вид у меня такой устрашающий.

Он кликнул конюха и передал ему поводья купленных лошадей, а сам включил водяной насос и подозвал меня.

Ледяная вода заставила меня буквально задохнуться, но зато я сразу почувствовала себя лучше. Смыв кровь, я насухо вытерлась, но задрожала от холода, так как вода попала за воротник и холодными струйками стекала по спине.

— Вы хотите, чтобы я правила? — спросила я, глядя на маленький табунчик лошадей, которых нам надлежало доставить домой.

— Ну что ты, — возразил Роберт. — Ты сегодня достаточно поработала, я очень доволен тобой, еще ни одна живая душа не радовала меня так, как ты. Правда-правда. Какая удача выиграть триста фунтов, а ведь я никогда не отважился бы на это пари, если б ты не уговорила меня. Я тебе очень обязан. Ты можешь забрать себе эту лошадь с полного моего согласия; кроме того, я подарю тебе десять гиней. Ты хорошая девочка. Хотел бы я иметь дюжину таких.

Я просияла в ответ.

— А теперь давай отправляться домой, — весело сказал Роберт и послал в гостиницу за дополнительными одеялами, чтобы заботливо укутать меня, когда я усядусь на сиденье.

Он оставил всех пони в гостиничной конюшне и велел покормить их, а двух больших лошадей и Кея привязал к задку телеги, потом уселся рядом со мной, тронул поводья, и мы отправились в обратный путь.

Роберт добродушно мурлыкал что-то себе под нос, а когда мы выехали из города, неожиданно спросил меня:

— Ты проделывала такие номера, когда ездила со своим отцом, да, Мери? Вы заключали пари и выманивали у простаков деньги?

— Иногда, — осторожно сказала я, не уверенная, одобрит ли он такие занятия. — Но это редко удавалось, так как было хорошо известно, что я тренирую лошадей для отца, да и выглядела я тогда как цыганка. Это сегодня я была похожа на домашнюю прислугу.

— Я никогда в жизни не зарабатывал такую уйму денег за один день, — задумчиво проговорил Роберт после паузы. — Я бы даже вернул половину из них, если б мог.

— Да, это был удивительный выигрыш, — согласилась я. — Но ему есть объяснение. В тот момент, когда я увидела Кея, я поняла, что когда-то эта лошадь принадлежала мне. Я знала, что он не может обидеть меня.

— Однако нельзя сказать, что тебе удалось остаться невредимой, — сказал Роберт, искоса глянув на мое лицо.

— Это потому, что он услышал голос того ужасного человека, — объяснила я. — Это напугало его. Иначе он бы меня не сбросил.

Роберт ничего не ответил, только гикнул лошадям, и они поскакали быстрее в наступающей темноте. Из лесу по временам доносилось уханье совы, и на небе показался тоненький серп луны, бледный и как будто прозрачный, подобно ломтику козьего сыра.

— А что, если мы сделаем новый аттракцион, в котором будем приглашать желающих зрителей прокатиться на нем? — предложил вдруг Роберт, как бы думая вслух. — Мы назовем его Жеребец-Убийца, и тому, кто усидит на нем минуту, мы назначим награду. Нет, лучше пять минут, — поправился он. — А затем, когда соберется толпа и он уже сбросит несколько человек, выйдешь ты, одетая в хорошенькое платьице, и попросишься прокатиться. Джек соберет ставки с желающих держать пари, что ты не усидишь на нем, и мы все получим приличные деньги.

Он повернулся и победно взглянул на меня.

— Нет, — спокойно отказала я, и тут же ласковая улыбка сползла с его лица.

— Почему? — спросил он, недоумевая. — Ты будешь в доле, Мери. Вспомни, как было сегодня. Я не забуду этого и непременно отдам тебе десять гиней.

— Все равно нет, Роберт, — уверенно повторила я. — Извините, но я не хочу, чтобы так поступали с моей лошадью.

Что-то в моем голосе сдержало его гнев.

— Но почему все-таки, Мери? — продолжал настаивать он. — Это не принесет ей вреда.

— Принесет, — убежденно сказала я. — Я не хочу, чтобы его приучали быть жестоким и злым. Я хочу сделать его хорошей верховой лошадью. И не желаю, чтобы каждый дурак, считающий себя лихим наездником, мог мучить и третировать его за два пенса. Это моя лошадь, и я не хочу, чтобы она выступала как жеребец-убийца.

Роберт помолчат. Цокот копыт доносился до нас из темноты.

— Вы обещали этого коня мне. — Я испугалась, что он отменит свое слово. — Вы не говорили, что ему придется работать на арене.

Роберт хмуро глянул на меня, но потом расплылся в улыбке.

— Ладно, Мери! — грубовато воскликнул он. — Ты слишком хороший наездник, чтобы торговаться с тобой. Забирай свою чертову лошадь и делай с ней что хочешь. Ты будешь верхом на ней объезжать деревни, созывая зрителей, и мы научим ее каким-нибудь трюкам для выступлений. Ей не придется делать ничего, что тебе не понравится.

Я улыбнулась в ответ и, ласково тронув его за рукав, поблагодарила. Он прижал мою руку к себе, и мы продолжали путь в согласном молчании. Моя голова клонилась от усталости, и глаза слипались. В полудреме я почувствовала, как Роберт пристроил мою голову у себя на плече, и заснула.

Когда я пришла в себя, я лежала в постели, но не в своей собственной, а в чистенькой, благоухающей лимоном комнатке в доме Роберта. Мои веки дрогнули, и я услышала голос самого Роберта, который прошептал мне, что я в безопасности. Он знал, что я не могу открыть глаза и оглядеться. Я ничего не видела.

Роберт Гауэр сидел рядом со мной. Когда Джек и Дэвид внесли меня в гостиную, он тут же велел им вернуться к занятиям, а Уильяма послал в Солсбери за хирургом, так как не доверял местному цирюльнику. Данди кричала, что не оставит меня, но он просто вытолкал ее из комнаты и сказал, что разрешит ей прийти и посидеть со мной, когда она выполнит все задание на сегодняшний день.

Я хотела подать голос и запретить Данди работать на трапеции, сказать, что это слишком опасно для любого, особенно для моей дорогой сестры, но я не могла выдавить ни звука. Горло было сжато судорогой, и все, что я смогла сделать, — это издать беспомощный всхлип. Я чувствовала, как горячие слезы выступили из-под моих сомкнутых век и покатились по щекам.

— Это для ее же пользы, — тихо объяснил мне Роберт. По его голосу я чувствовала, что он где-то рядом с моей кроватью. — Твое падение произвело на нее очень тяжелое впечатление, и нужно, чтобы она поборола себя. Иначе этот страх засядет в ней навсегда. Поверь мне, Меридон. Это не жестокость. Дэвид говорит то же самое.

Я хотела кивнуть в ответ, но малейшее движение шеи причиняло мне острую боль, будто все сухожилия в ней были разорваны. Я продолжала лежать неподвижно, и мне почудилось, что кровать подо мной раскачивается и подбрасывает меня вверх, как ужасная сетка под трапецией. Мне показалось, что я снова теряю сознание. «Боже, кто станет заботиться о Данди, когда я умру?» — думала я, чувствуя, что реальность ускользает от меня.

Данди вернулась ко мне в комнату, когда приехал хирург из города, но она так ужасно плакала, что ничем не могла помочь ему. Когда она полотенцем, которое жгло меня словно огненное, пыталась смыть кровь с моего лица, ее слезы безостановочно лились на меня, так что я тихо ее спросила:

— Данди, я умираю, да?

Поэтому именно Роберт Гауэр приподнял меня осторожно с подушек, чтобы хирург мог осмотреть мою несчастную шею. Их опытные руки не причинили мне страданий, хотя каждый дюйм моей шеи, плеч и горла и даже кожа на голове нестерпимо болели. Именно Роберт Гауэр бережно уложил меня обратно на подушки и расстегнул мою рубашку, чтобы врач осмотрел ребра. Каждое нажатие пальцев было подобно прикосновению раскаленного железа, но я не кричала. Не от храбрости, совсем нет. Мое горло по-прежнему сжимала судорога, и я не могла издать ни звука.

— Она в плохом состоянии, — заявил наконец хирург. — Перелом носа, ушиб головы, контузия, травма шеи, вывих плеча, трещина в ребре.

— Она поправится? — спросил Роберт тихо.

— На это уйдет по меньшей мере месяц, — ответил доктор. — Сейчас мы должны ожидать послешоковой лихорадки. Но она кажется крепкой девушкой и, по всей видимости, выживет. А сейчас я должен вправить вывих.

Он наклонился ко мне, так, что я в своей наполненной болью темноте почувствовала его дыхание.

— Мне придется причинить вам боль, мисс. Это будет довольно неприятно, но зато потом вы сразу почувствуете себя лучше.

Ответить я была не в состоянии, но если бы я могла говорить, я бы только попросила оставить меня в покое.

— Данди, тебе лучше выйти, — обратился Роберт к моей сестре, и я была рада, что он подумал о ней.

Внимательно прислушиваясь, я уловила ее удаляющиеся шаги и щелканье закрываемой двери и после этого позволила доктору взять мою руку и разжать до сих пор сжатый кулак. Роберт взялся за мое больное плечо, и они приступили к этой операции. Это было так больно, что я кричала и кричала до тех пор, пока сгустившаяся темнота не поглотила меня и я снова не потеряла сознание.

Когда я проснулась в следующий раз, я уже понимала, где нахожусь. Хоть мои глаза по-прежнему не открывались, но я ощущала запах лаванды от чистых простыней и чувствовала свет в комнате. За окном торжествующе распевала малиновка. Плечо болело гораздо меньше, как мне и обещали. На глазах лежало что-то прохладное и влажное, и они тоже стали болеть значительно меньше. Зато голова просто раскалывалась, будто по ней колотили, как в барабан. Но где-то в глубине моего существа родилась радость. Я была жива.

Я ведь действительно думала, что жизнь оставляет меня. А сейчас я здесь, под этими сладко пахнущими простынями, на сомкнутые веки падает нежаркое зимнее солнце. Я жива и способна заботиться о Данди и оберегать ее от всех невзгод. И ощущать чистую радость жизни, несмотря на боль.

— Понятия не имею, какие у тебя причины радоваться, — ворчливо пробурчал голос Роберта рядом со мной, он, оказывается, опять был рядом.

— Я жива, — выговорила я.

Мой голос был похож на воронье карканье, но все-таки я могла говорить.

— Да уж, — согласился он. — Ты как тот счастливый маленький котенок, которому удалось спастись и не утонуть в речке. Я думал, что ты убилась насмерть, когда Джек и Дэвид внесли тебя в дом. Ты была вся в крови, и руки висели как плети. Миссис Гривс кричала от ужаса, а Данди, не помня себя, бросалась с кулаками на Дэвида. Дэвид же, в свою очередь, проклинал себя и всех нас за то, что мы не слушали тебя. Все это было как ночной кошмар, да и сейчас ты выглядишь так, будто тебя переехала телега, однако лежишь себе и улыбаешься.

Моя улыбка стала чуть шире, но тут же превратилась в гримасу боли.

— Я и вправду счастлива, — хрипло прошептала я. — А с Данди все в порядке?

Роберт издал короткий возглас нетерпения.

— А что с ней сделается? Она сидит на кухне и с удовольствием обедает. Я обещал им подежурить возле тебя, пока они поедят.

В наступившем молчании стала слышнее песня малиновки за окном, и постепенно комнату наполнили ранние осенние сумерки. Тут я почувствовала легкое прикосновение пальцев Роберта к моей руке.

— Извини меня, пожалуйста, Меридон, — тихо произнес он. — Я ни за что в жизни никогда не причиню тебе боль. Ты больше не станешь подниматься на эту трапецию. А я завтра же поеду в работный дом и подберу там подходящую девушку. А ты будешь заниматься только лошадьми.

Я закрыла поплотнее глаза при этом напоминании и стала соскальзывать в сон, в котором меня меньше беспокоила боль и где запах лаванды напоминал мне о Вайде. Как бы издалека я услышала слова Роберта: «Спокойной ночи, моя храбрая малышка». Затем я почувствовала — но, скорей всего, я ошиблась — нежное прикосновение его губ к моему до сих пор судорожно сжатому кулаку.

Роберт сдержал свое слово, и уже на следующий день я услышала от Джека и Данди, что к нам прибыла новая девушка и что она уже начала заниматься. Роберт выбрал именно ее, потому что она была родом с фермы, где выращивали пшеницу, и имела хорошо развитые мускулы живота и рук. Дэвид также сказал мне, что она восхитительно выглядит (разумеется, подобного признания я бы не дождалась от Данди). У новенькой были длинные светлые волосы, которые она носила распущенными. При полном отсутствии страха перед высотой она уже выполняла самые простые трюки в сетке, хотя и начала тренироваться на месяц позже остальных.

Доктор велел мне больше отдыхать, и теперь я наслаждалась покоем. Мое лицо по-прежнему выглядело ужасно. Под обоими глазами были страшные синяки и такие отеки, что я ничего не видела в первые три или четыре дня. Нос был сломан, и теперь на всю жизнь он останется у меня несколько кривоватым.

Прошло еще много долгих дней, пока я не смогла наконец выйти на улицу. Первым делом я зашла к лошадям — проведать Кея. Роберт пообещал мне, что, пока я болею, никто не будет дрессировать его. Так что теперь он был несколько диковат, зато ничуть не озлоблен. Его кормили вместе с другими лошадьми и уводили ночевать в конюшню, когда ночи были холодные. Когда всех лошадей выводили в поле и начинали с ними тренировки, Кей наслаждался свободой.

Земля уже крепко промерзла, и казалось, что к Рождеству выпадет снег. Но мысль о празднике не волновала меня. Отец и Займа никогда не отмечали Рождество, и мое единственное воспоминание о празднике заключалось в том, что это было самое удобное время обчищать карманы подгулявших простаков и продавать лошадок для избалованных ребятишек. Наш с Данди день рождения приходился примерно на это время, в этом году нам должно было исполниться шестнадцать. Но и этому празднику в нашей жизни никогда не уделялось никакого внимания.

— Как холодно, — заметил Роберт, шагая рядом со мной и поддерживая меня для страховки под локоть.

— Да, очень, — согласилась я. — Если пойдет снег, вы вообще не станете выводить лошадей из конюшни?

— Отчего же, — ответил он. — Я совсем не хочу баловать их. Я думаю, придет время, когда мы будем выступать круглый год. Уже сейчас я договорился о выступлении в Бате во время рождественских каникул. Если бы ты поправилась к этому времени, вы с Джеком могли бы выступить там. А на следующий год мы в октябре отправимся на отдых, потом поработаем до Крещения и снова будем отдыхать до Масленицы.

Он говорил увлеченно, будто видя перед собой будущее.

— Летом во время гастролей мы станем давать полные представления. Выступления лошадей откроют их и займут все первое отделение. После антракта мы покажем полеты на трапеции. Сейчас появляется все больше и больше цирков, которые работают круглый год, — мечтательно протянул он. — Там обычно ряды ставятся амфитеатром, в центре — арена, а за ней — сцена, где артисты могут петь и танцевать. Несколько удачных сезонов, и я смогу построить такой же цирк, и нам больше не придется странствовать из деревни в деревню — публика сама будет искать нас.

Я не могла оторвать глаз от его восхищенного лица.

— Вы обязательно добьетесь своего, — улыбнулась я. — Это должно получиться. Надо выбрать хороший город, через который проезжают много людей и где живут много богачей, которые могут себе позволить приходить к нам не один раз. Это все вполне возможно.

— Ты веришь в меня? — спросил Роберт и заглянул в мои глаза.

— Да, — призналась я. — И всегда верила.

Затем наступило короткое молчание.

— Пойдем посмотрим, чему научилась за это время твоя любимая сестра, — предложил Роберт, и мы вошли в сарай.

Там уже выполнялись последние трюки ежедневных упражнений. Новенькая девушка, которую звали Кэти, стояла на лестнице, а Данди — на той самой злосчастной платформе. Джек находился, где ему и положено: на противоположной платформе.

Когда я увидела, на какой высоте находится Данди и какой она кажется маленькой, у меня от страха пересохло в горле.

— Приготовились! — раздался голос Дэвида, он стоял у лестницы девушек. — На сегодня последнее упражнение — к нам пожаловала публика. Постараемся показать, чего мы достигли. Данди, приготовиться!

Данди поднялась еще на несколько ступенек по новой лестнице, установленной на платформе, и взялась за трапецию обеими руками. Джек проверил специальную пряжку на своем страховочном поясе, который не давал ему упасть с платформы, и, нахмурясь, глянул вверх. Но я едва замечала его, я следила за Данди, как полевая мышь следит за парящим в вышине ястребом. Я видела ее улыбку и чувствовала, что сейчас она счастлива.

Затем я перевела взгляд на Джека: его платформа была построена на такой высоте, что, когда Данди раскачивалась, он мог поймать ее за ноги. Сосредоточившись, он нетерпеливо поморщился и крикнул: «Начали!» — как учил его Дэвид. Данди оттолкнулась от платформы. Трапеция совершила полный размах, и, когда она приблизилась к Джеку, он крикнул: «Ап!» Данди отпустила перекладину и вытянулась в струнку.

На минуту показалось, что Данди повисла в пустом пространстве, но Джек протянул уверенно руки, и раздался громкий хлопок — это он крепко ухватил ее за лодыжки. И моя сестра полетела головой вниз под его платформой, удерживаемая им за ноги.

Совершив пол-оборота, она качнулась обратно как раз в тот момент, когда возвращалась трапеция. Сосредоточенно хмурясь, Джек дал новую команду. Данди перевернулась в воздухе, чтобы оказаться лицом к трапеции, вытянула руки и схватила перекладину как раз в тот момент, когда Джек выпустил ее ноги. Трапеция продолжала свое движение к платформе, и Данди легко перепрыгнула обратно на нее, где уже стояла Кэти, протянув к ней руки и помогая найти равновесие на крохотном пространстве. Данди обернулась лицом к нам, широко раскинула руки, воскликнула: «Браво!», и мы все разразились аплодисментами.

— Отлично! — воскликнул Роберт. — Это замечательно, Данди! Джек и Дэвид, какие вы молодцы! Это просто грандиозно!

А они в это время уже подготавливались к следующему номеру. Данди, подтянув к себе трапецию, села на нее и замерла в таком положении. Джек, проследив за этой подготовкой и убедившись, что Данди готова, крикнул: «Начали!» — и затем: «Ап!» Данди оттолкнулась от платформы и, повиснув на трапеции вниз головой, совершила размах. Прошла, казалось, целая секунда после того как она, выпрямив ноги, полетела к Джеку. Он точно рассчитанным движением схватил ее запястья. Джек качнул ее вперед, затем назад, и Данди, совершив легкое элегантное сальто, мягко приземлилась в сетке.

Мне было жаль, что из-за своих страхов я не могу сейчас находиться рядом с ней. Мне показалось, что я гораздо лучше Джека могла бы работать с Данди.

— А чему научилась Кэти? — поинтересовался Роберт у Дэвида.

— Уже довольно многому, — ответил тот. — Но пока она работает одна и учится выполнять этот трюк с Джеком.

Роберт кивнул, и мы проследили, как Кэти совершила полет на качелях. Когда она достигла платформы Джека, тот вытянул руки и поймал ее за лодыжки, затем отпустил, и она прыгнула в сетку, сгруппировавшись и мягко упав на спину.

— Хорошая работа, — похвалил Роберт, пожав руку Дэвида и пропуская его вперед.

Кэти вылезла из сетки и улыбнулась мне. Мы с ней уже встречались — Данди нас познакомила, — но никогда не разговаривали.

— Как хорошо у тебя получается, — сказала я. — Ты можешь уже гораздо больше, чем я, а ведь я тренировалась целый месяц.

— Это потому, что у меня хороший учитель, — лукаво улыбнулась Кэти.

Я подумала, что она говорит о Дэвиде, но, к своему удивлению, заметила, что она не отрывает глаз от приближающегося к нам Джека.

— Ты сегодня сделал мне очень больно, — кокетливо пожаловалась она ему, откидывая волосы со лба. — Посмотри, у меня до сих пор красные запястья.

И она протянула ему руки ладонями вверх, чтобы были видны красные отметки. Бросив украдкой взгляд на Данди, я увидела, что она так удивленно смотрит на Кэти, будто никогда не видела ее прежде.

— Ничего страшного, — равнодушно сказал ей Джек. — Привет, Мери. Тебе не трудно было идти сюда?

— Все нормально, — ответила я. — Только немного покачивало. Но сейчас я в порядке.

Улыбка Джека светилась теплотой.

— Я скучал без тебя, — откровенно признался он. — И рад опять видеть тебя здесь. Как тебе понравился номер Данди?

И он дружески притянул меня к себе и обнял за талию. Я позволила ему помочь мне выйти из сарая, так же как до этого помогал мне его отец. Отец и сын Гауэры нравились мне. Я привыкла доверять им. Я шла более уверенно, ощущая тепло его грубой ладони сквозь рубашку.

Кэти быстро подбежала к нему с другого бока и взяла за руку.

— Что ты думаешь о нашем выступлении, Меридон? — спросила она. — Разве Джек не отлично все это делает? Я чувствую себя такой храброй, если слышу его голос. Когда он зовет меня, я просто прыгаю не раздумывая.

Я заколебалась. Мне вдруг показалось, что за время моей болезни между ними произошло что-то важное. В сгущающихся сумерках я попыталась разглядеть лицо Данди. Она шагала рядом с равнодушным видом.

— Это было замечательно, — осторожно ответила я. — Роберт остался очень доволен.

— Роберт! — с деланым смущением повторила Кэти. — Я называю его мистер Гауэр. Я бы никогда не осмелилась назвать его по имени. — И она чуть прижалась к Джеку. — Я так уважаю твоего отца, Джек.

Джек повернулся ко мне и послал мне одну из своих медленных, хитрых улыбок.

— Ей можно, — заверил он Кэти. — Они с отцом старые друзья. Папа разрешил ей звать его по имени. И Данди тоже. Когда мы путешествовали по дорогам, все было совсем по-другому.

— Я просто не могу дождаться! — восторженно воскликнула Кэти. — Я не могу дождаться, когда мы уедем из этой противной маленькой деревушки, где каждый пялит на меня глаза. Скорей бы наконец начались наши выступления и мы с Данди надели бы короткие юбочки.

Снова взглянув на Данди, я поняла, что та едва сдерживает гнев. Я редко видела у нее такое злое выражение лица.

— Данди! — быстро окликнула я ее. — Ты не могла бы отвести меня в кухню?

Джек мгновенно остановился и приготовился отнести меня на руках, но я, выставив локоть, отстранила его.

— Я пойду с Данди, — заявила я.

— Отлично, — нагло отозвалась Кэти. — А мы с Джеком пойдем проведаем лошадей, правда, Джек?

Джек кинул мне насмешливо-страдальческий взгляд и позволил ей взять себя под руку и повести в сторону конюшен, где кучами было навалено мягкое сено.

— О боже, что за стерва! — тихо сказала я Данди.

— Чертова сука! — Глаза моей сестры сверкали от злости, и она не собиралась понижать голос. — Я выдеру ей волосы, если она примется водить шашни с моим Джеком.

— Это для тебя неожиданность? — поинтересовалась я. — Ты же не отсутствовала эти три недели.

— Но ничего подобного до сих пор не было! — воскликнула Данди, вне себя от гнева. — Неужели ты думаешь, что я стала бы это терпеть? С моим Джеком? Кэти не позволяла себе ни взгляда, ни шепота. Она день и ночь работала на трапеции и училась раскачиваться. Она даже не смотрела в его сторону!

— А что случилось с ней сегодня? — недоумевая, спросила я.

В свете, льющемся из кухонного окна, я увидела, как Данди мрачно нахмурилась.

— Это из-за тебя, — вдруг произнесла она. — Прежде Кэти никогда не вела себя так. Она думает, что Джек влюблен в тебя. Он каждый день спрашивал, как твое здоровье, два раза ездил в Солсбери за цветами для тебя, а один раз — за фруктами. И отец не стал ругать его за то, что он тратит время. Кэти, видно, решила, что он ухаживает за тобой, и решила насолить тебе.

— Да она сумасшедшая, — удивленно сказала я. — А разве она не знает, что Роберт пообещал сделать, если Джек начнет крутить любовь с кем-нибудь из нас?

— Не знает, — отрезала Данди. — Она едва видела Роберта это время. Мы все время занимались в сарае, а он был с лошадьми. Они даже ни разу не разговаривали друг с другом.

Минутку мы стояли в молчании, а потом вдруг разразились смехом.

— Ой, нет, нет! — стонала я, держась за бока. — Ой, мои бедные ребра. Ой, не смеши меня, Данди!

— Он просто озвереет, когда увидит такую картинку! — веселилась Данди. — Он же сразу отошлет ее обратно в работный дом. Невзирая на ее таланты.

Тут я перестала смеяться.

— По-моему, это уж чересчур, — сказала я. — Это слишком высокая цена за столь сомнительное удовольствие.

— А нам-то что? — Лицо Данди было каменным. — Я не позволю ей виснуть на Джеке. Если он и достанется кому-нибудь из нас, то только мне. Я не собиралась флиртовать с ним из-за его отца и потому что ты просила меня. Но если Кэти будет цепляться за него, будь я проклята, если позволю увести его у меня.

— Оставь, Данди, пока еще ничего не произошло, — попыталась я урезонить сестру. — Возможно, она действительно хотела подразнить меня. Она не знает, что мы с тобой совсем не интересуемся Джеком. Я скажу ей об этом.

Но Данди отбросила волосы за спину и упрямо посмотрела на меня.

— Я бы, конечно, предпочла, чтобы мы рассказали все Роберту и он отослал ее туда, откуда она явилась, — недобро сказала она. — Мне не нравится, что она живет в моей комнате. Мне не нравится, что она охотится за Джеком. Я первая познакомилась с ним. И он тоже положил на меня глаз с самого первого дня. Мы просто не хотели злить его отца. Ты прекрасно знаешь это, Мери.

Я на минуту задумалась и вспомнила горячие взгляды Джека, обращенные ко мне, его расспросы, не мечтаю ли я о нем, вспомнила, как он разглядывал меня на берегу и как злился на мое равнодушие.

— Он такой же, как эта Кэти, — осуждающе сказала я. — Он побежит за любой девушкой, которая пощекочет его тщеславие, и бросит ее ради той, которая будет держать его на расстоянии. Я не удивлюсь, если увижу, что он связался с Кэти.

Данди схватила меня за руку, заставив замолчать.

— Я знаю это, Мери, — резко бросила она. — Я держалась от него подальше, потому что хотела убедиться, реально ли для него то будущее, о котором говорил Роберт. Но я влюбилась в Джека, как только увидела его в первый раз. И сейчас я хочу его.

Я отстранилась от нее и уставилась в ее лицо. Я прекрасно знала Данди, я оберегала ее, как мать, и любила сильно, как влюбленный. И сейчас я понимала, что она говорит лишь часть правды. Для нее невыносима мысль о близости Джека с другой девушкой, и ее тщеславие больно ранит, что какая-то нищая девка будет наслаждаться любовью Джека, а она останется ни с чем.

— Погоди, Данди, — попробовала я урезонить сестру. — Я знаю, что ты мечтаешь о нем. Он смазливый молодой парень. Глуп, правда, как обезьяна, но хорош собой. Ты же знаешь, как высоко метит Роберт. У тебя нет шансов ни на что, кроме поцелуев и объятий украдкой, где-нибудь за дверью. Но ты ведь заслуживаешь лучшего. Когда ты начнешь выступать, ты встретишь людей гораздо богаче его. Помнишь, как сказал Роберт? Если ты будешь правильно себя вести, ты можешь сделать очень удачную партию. Это гораздо лучше, чем барахтаться в сене с парнем, чей отец выгонит тебя, если вас застукает.

На минутку Данди задумалась, но тут мы услышали хлопанье двери в нашей комнате наверху. Ее глаза зло блеснули, и она вихрем взлетела по лестнице.

Я попыталась побежать вслед за ней, но у меня заболели плечо и ребра. И к тому времени, когда я добрела до конюшни, оттуда выбежал Джек, на ходу надевая куртку. Он бросил на меня смешливый взгляд.

— Привет, Мери, — сказал он. — Данди выставила меня из комнаты, заявив, что собирается переодеваться. Увидимся попозже.

— А что ты делал в нашей комнате, Джек? — Мне было очень интересно, что он ответит.

— Ничего серьезного, — подмигнул он мне.

— Разве твой отец не предупредил тебя насчет Кэти? — поинтересовалась я.

— Она переспала с половиной парней Уорминстера, — беззаботно ответил он. — Отец не станет из-за нее беспокоиться. Он знает, что это не повлияет на мою работу. Всем понятно, что это никакая не любовь. И он не тревожится из-за этого.

И тут Джек просиял.

— Может, ты ревнуешь, Мери? — тихо спросил он. — Ты представляла, как я целовал ее, и хотела того же самого? Ты хочешь меня, Мери?

Я сделала шаг назад, чтобы он по выражению моего лица убедился, как глубоко равнодушна я к нему.

— Нет, — спокойно сказала я. — Я не хочу тебя, и я не думала о ваших поцелуях. Мне было интересно, достаточно ли ты взрослый, чтобы пойти против своего отца, или ты всю жизнь будешь делать только то, что разрешит он. Теперь мне все стало ясно.

Лицо Джека сделалось багровым от гнева при этой насмешке.

— И меня совсем не восхищает твой вкус, — продолжала я. — Но только не забудь, что твой отец позволил тебе иметь дело именно с Кэти. И не смей думать о Данди.

— Данди! — Джек далее всплеснул руками от негодования. — Да только ты о ней и думаешь.

— А ты о ней не думаешь? — Я налетела на него, как ястреб.

— Разве что изредка, — пожал плечами Джек. — Я могу прекрасно прожить без нее.

— Отлично, — удовлетворенно сказала я.

И я действительно была довольна. Роберт Гауэр был единственным человеком в мире, который мог кормить и содержать нас в это тяжелое время, пока я больна, а Данди еще только учится своему ремеслу. Мы зависим от него, как служанки. Я знала, что Данди поглощена мечтами о Джеке и намерена его добиться. И единственное, что стояло между нами и мерзлой и пустынной дорогой прочь из Уорминстера, — это уважение Джека к отцу.

— Так что не забывай о своем отце и не смей даже думать о Данди, — предупредила его я.

Джек опять пожал плечами и поднял глаза к небу.

— Мери, ну ты прямо как католический священник, — насмешливо проговорил он. — Да не хочу я твою чертову сестренку. Кэти мне предоставляет все удовольствия бесплатно и без всяких хлопот. Так что я не коснусь Данди даже кончиком пальца. Ты довольна?

— Довольна, — наконец сказала я.

И я воззвала к Богу, чтобы все то, что Джек наговорил мне, было правдой.

Я ожидала, что сейчас увижу Кэти в разорванной юбке и с исцарапанными щеками. Ни одна обитательница работного дома или уорминстерская потаскуха не могли превзойти мою сестру по части драк. Но когда я наконец взобралась по лестнице и открыла дверь, то увидела, что Кэти и Данди мирно сидят бок о бок на кровати и беседуют.

— Он просунул руку мне под рубашку, вот так, — рассказывала Кэти под восторженное хихиканье Данди. — А я ему говорю: «Что это ты там ищешь, Джек?»

Данди покатилась со смеху, словно услышала что-то необыкновенно остроумное.

— А он что?

— А он взял мою руку и сунул ее себе в штаны, — с триумфом завершила Кэти свой рассказ.

— И? — Данди едва дышала.

Острое, как у хорька, личико Кэти стало похотливым.

— Он так горяч, — сказала она. — У него там все как у хорошего жеребца.

По лицу Данди промелькнула тень откровенной зависти. Но она, сделав над собой усилие, весело рассмеялась.

— Жалко, что я вошла и испортила вам вечер, — легкомысленным тоном сказала она. — А ты бы переспала с ним, если бы я вам не помешала?

— Конечно! — сразу отозвалась Кэти. — Я тоже была возбуждена.

Они с Данди свалились друг другу в объятия в пароксизме смеха. Но я встретилась с Данди глазами и увидела, что на самом деле ей вовсе не смешно.

— Удивляюсь, как он осмелился, — наконец проговорила она. — Когда мы с Мери присоединились к шоу, его отец предупредил нас, чтобы мы не заводили тут никаких романов.

Улыбка Кэти стала житейски умудренной.

— Не могу назвать это романом, — ответила она. — Это скорее забава. Мы с ним не новички в этих делах и не собираемся разводить тут церемонии. Мистер Гауэр не разрешил мне забавляться в деревне, но он ничего не говорил мне о доме.

— Скажи, ты неравнодушна к Джеку? — резко спросила Данди.

Кэти лениво рассмеялась, закинув руки за голову и запустив пальцы в волосы.

— Минуту назад я действительно была к нему неравнодушна, но сейчас я о нем и не думаю. Если мне очень захочется, я сбегаю на вечерок в деревню. Там есть двое парней, с которыми я близко знакома. Они подождут меня у изгороди, куда мистер Гауэр не догадается заглянуть. И к тому же не пожалеют для меня пенни.

Улыбка Данди была все такой же теплой, как лед в ведре по утрам.

— Тогда, может, ты откажешься от Джека? — вкрадчиво поинтересовалась она. — Я с прошлого лета положила на него глаз. Его отец сказал «нет», и он ни на что не осмеливается. Откажи ему, если он придет опять, хорошо? Ради меня, Кэти?

Кэти закинула назад свою хорошенькую головку и громко рассмеялась.

— С чего бы это? — спросила она. — Я что, бесчувственная корова? Мне очень понравилось то, что у него между ног. Вряд ли я заставлю себя сказать ему «нет».

— Я заплачу тебе, — терпеливо продолжала Данди. — Я дам тебе больше денег, чем ты когда-либо в жизни держала в руках.

Кэти фыркнула.

— Тебе удалось сберечь пару пенсов, да, Данди? Или ты стащила кошелек у мистера Гауэра?

— Я дам тебе гинею, — невозмутимо пообещала Данди. Она услышала мой вздох и твердо глянула мне в глаза. — Я заплачу тебе целую гинею и отдам ее, когда мы приедем в Уитсен.

— Откуда у тебя гинея? — Кэти была поражена в самое сердце.

— Мы гораздо богаче, чем ты думаешь, — гордо ответила Данди. — Например, у Мери есть своя собственная лошадь. И мы скопили десять гиней и несколько шиллингов на мелкие расходы. Ты ведь прямо из работного дома и не понимаешь, что такое работать в цирке. Мери может заработать кучу денег, выступая с лошадьми. Это только в этом году мы выступаем с Робертом Гауэром, на следующий год мы станем выступать одни. Короче говоря, я предлагаю тебе гинею. Только убери свои ручки от Джека.

— Данди, — предостерегающе сказала я.

Но уже было поздно. Кэти сплюнула в свою грязную ладошку, и они ударили по рукам. Данди поднялась и, подойдя к зеркалу, распустила волосы.

— Только смотри, я узнаю, если ты меня обманешь.

Кэти удовлетворенно откинулась на свой тюфяк.

— Я тебя не обману, — презрительно процедила она. — Держи своего Джека при себе. У меня есть любовники, которых мне не надо покупать. Будь счастлива.

Я думала, что Данди взорвется от этой насмешки, но ее лицо оставалось спокойным.

— Мне еще надо облапошить его отца, — задумчиво сказала она, будто про себя. — Купить тебя — это только начало.

Она скинула платье и стала причесываться. Но затем, увидев на своей шее грязь, послюнила палец и стала оттирать ее.

Я молча сидела в стороне. Кэти поднялась, надела вместо брюк юбку и, оглядев нас с сестрой, молча вышла из комнаты.

— Целая гинея, — со вздохом сказала я.

Данди отвернулась от зеркала и протянула ко мне руки.

— Не смотри на меня так, Мери, дорогая. Если я подцеплю Джека и выйду за него, нам не нужны будут твои жалкие десять гиней, мы станем хозяйками этого дома и целого шоу.

— Если ты будешь так себя вести, — жалобно сказала я, — то у нас только эти гинеи и останутся. Роберт ведь предупреждал тебя и Джека, и ни один из вас не возразил даже шепотом. Он прогонит нас обеих. И куда нам тогда деваться? Все, что у нас есть, — это норовистый конь без всякой дрессировки, твой номер на трапеции без всякой трапеции и мой до конца не подготовленный номер на неоседланной лошади.

Данди подошла ко мне, но я жестом отстранила ее. У меня от ушибов все еще болело тело, да я и не хотела ее объятий.

— Ты никогда не выйдешь за него, Данди, — уверяла я сестру. — Если ты очень постараешься, он тебя, может, и трахнет, но тут же забудет об этом.

Данди медленно, многозначительно улыбнулась мне. Затем полезла под матрац и вытащила оттуда полотняный мешочек.

— Роберт однажды посылал меня к одной мудрой женщине, — сказала она. — Я солгала и назвала ему двойную цену. За эти деньги она рассказала мне, как можно избавиться от нежелательного ребенка. И как жить с мужчинами и не беременеть. И… — Тут она развязала шнурок и показала мне мелко истолченные листья какой-то травы. — И она продала мне вот это.

— Что это? — спросила я и поскорее уселась обратно.

Я вдруг почувствовала ужасную слабость. У меня заболели не только ушибы, но и сердце, как будто бы на нас надвигалась страшная опасность, а я не могу защитить Данди от нее.

— Это приворотное зелье, — торжествующе объявила Данди. — Старуха догадалась, что я цыганка и знаю, как с ним обращаться. Я приворожу Джека, Мери, он будет увиваться за мной, и тогда он упросит своего отца разрешить нам пожениться.

Я прислонилась к стене и закрыла глаза. Уже наступила ночь, и комната освещалась только светом камина.

— Ты сумасшедшая, — устало сказала я. — Роберт Гауэр никогда не отдаст тебе Джека.

— А вот тут ты ошибаешься! — Данди торжествовала. — Все заметили, как Роберт относится к тебе. Даже Джек сказал, что его отец беспокоился о тебе, словно ты его родная дочь. Он добрее к тебе, чем к кому-либо из нас, и мой ключ к Роберту Гауэру — это ты, Мери. Он хочет, чтобы ты всегда работала на него и тренировала его лошадей. И скоро он поймет, что единственный путь удержать тебя лежит через свадьбу. А так как ясно, что ты никогда не выйдешь замуж, значит, остаюсь только я. То есть мы с Джеком, — заключила она.

Я опять закрыла глаза и стала думать. Это показалось мне вполне возможным. Роберт Гауэр и вправду относился ко мне как к собственной дочери. Один счет хирурга составил целые фунты. Я умею хорошо дрессировать лошадей, и я выиграла для него целое состояние на ярмарке в Солсбери. Правда, все, что у меня есть, — это Кей, но с ним мы могли бы подготовить замечательный номер. Данди пока только ученица, однако такого аттракциона с трапецией нет больше нигде в мире. Она — единственная летающая девушка.

Тут я остановилась и открыла глаза. Данди спрятала мешочек с травами и теперь завязывала свой передник.

— Тебе никогда не уломать Роберта, — убежденно сказала я. — Даже за тысячу лет. Единственный, кому это, может, удалось бы, — это Джек. Но он не пойдет против отца.

Лицо Данди было безмятежным, как майское утро.

— Пойдет, — доверительно произнесла она. — Когда он станет моим любовником, он сделает ради меня все.

Я бы продолжала спорить, но у меня совсем не осталось сил. Я знала, что Данди нуждается в защите и помощи сейчас более чем когда-либо. Даже когда мы втроем вышли из дома, я могла бы сказать Кэти, что обещанная гинея — моя и что я не стану отдавать ее. Пускай она путается с Джеком с полного моего согласия.

Но я устала и была больна, и к тому же мне все почему-то стало безразлично. Я только молча следила, как Данди открывает мешочек и украдкой насыпает траву в чай Джека. Я позволила ей идти своим путем, хотя что-то упорно говорило мне об опасности. Но я не имела сил спасти Данди от самой себя.

Мое подавленное настроение не проходило так долго, что его заметил даже Роберт и вновь заговорил о хирурге.

— Ты где-то растеряла свои улыбки, Мери, — сказал он однажды, когда мы стояли на конном дворе и я собиралась работать с Кеем.

Я решила учить моего конька так, будто он был совсем неопытным жеребенком, начав с того, чтобы водить его на корде. Сейчас он приветливо ржал мне из стойла, но Роберт задержал меня.

— Может, послать за хирургом? — предложил он. — Он, правда, не практикует с сочельника до Крещения, но если я попрошу, он придет.

Я молча смотрела на Роберта. В его глазах таилась теплая улыбка, и лицо светилось добротой.

— Роберт, — прямо начала я, — может быть, вы разрешите мне стать вашим партнером в бизнесе? У меня есть десять гиней, те, что вы мне подарили, и мы могли бы работать вместе. Вы не хотите, чтобы мы с Данди были вашими партнерами?

Роберт молча смотрел на меня одно мгновение, будто не понимая, о чем я говорю. Но затем я увидела, как холод разлился по его лицу. Он зародился в глазах, из которых исчезли теплые лучики. Его взгляд стал жестким и холодным, как у человека, которого пытаются надуть. Затем с губ исчезла улыбка и рот стал узким и злым. Даже его профиль заострился, и мне показалось, что я вижу лицо того разоренного и голодного крестьянина, который оттолкнул от себя женщину, пытавшуюся удержать его своей любовью.

— Нет, — наконец выдавил он из себя, и его голос стал ледяным. — Это мое шоу, только мое, и один Бог знает, как тяжело оно мне досталось. И я никогда и ни с кем, кроме Джека, не стану им делиться. Оно не уйдет из моей семьи. Я буду хорошо платить тебе и Данди, но брать вас в партнеры я не стану.

На мгновение выражение его лица стало почти умоляющим, будто он просил меня понять его страсть.

— Я так долго шел к нему, — продолжал Роберт. — Я сделал такие вещи, за которые мне придется держать ответ перед Богом… — Тут он оборвал себя, и мне показалось, что в его ушах звучит голос женщины, умолявшей не бросать ее. — Я не буду ни с кем делиться, Мери. Это не в моей природе.

Помолчав, я протянула ему руку.

— Не сердитесь, пожалуйста, — попросила я. — Можно, я задам вам один вопрос?

Его лицо еще больше замкнулось.

— Какой?

На мгновение я разозлилась на себя за то, что вынуждена стоять на ветру и просить человека простить мне еще не высказанный вопрос. Агрессивная женственность Данди принуждала меня играть рабскую роль перед людьми, которых я уважала. Видимо, что-то отразилось на моем лице, потому что Роберт вдруг усмехнулся.

— Праздное любопытство не характерно для тебя, Мери. Тебя беспокоят отношения между твоей сестрой и этой потаскушкой из Уорминстера?

Невольно я рассмеялась.

— Нет, конечно, — ответила я. — Но я знаю, что мой вопрос вам не понравится.

— Говори же. — Казалось, он устал от моих загадок.

— Я хочу получить свою долю в шоу, — опять повторила я. — Но если вы не хотите принимать туда чужих, то, может, стоит поженить Данди с Джеком? Я знаю, у вас на него другие планы, но они выступают вместе, у них все отлично получается, и они могут зарабатывать хорошие деньги. Для вас единственный путь удержать Данди — это выдать ее за Джека. А если она уйдет, то и я уйду.

Глаза Роберта пусто смотрели мимо меня.

— Нет, — отрезал он. — Незаменимых женщин нет. Если у Данди есть лучший вариант, она может убираться. И ты вместе с ней. Было время, когда я любил тебя как родную дочь, Мери. Однако я сумел расстаться даже со своей собственной дочерью и ни разу не пожалел об этом. Если ты не можешь работать со мной за жалованье, тогда уходи. Я просто отложу на сезон свои планы. И скорее я откажусь от них навсегда, чем увижу своего Джека с твоей сестрой. — Его голос звучал громче. — Вы просто пара мокрохвостых цыганок, а она ведет себя как сука во время течки. Лучше я увижу вас обеих мертвыми у своих ног, чем позволю ему жениться на ком-нибудь из вас и замарать вашей цыганской кровью мою семью.

Я глубоко втянула в себя морозный зимний воздух и сделала Роберту почтительный реверанс.

— Благодарю вас, сэр, — сказала я, будто он подарил мне фартинг.

Теперь я все поняла.

Я отвернулась и пошла к своей лошади. Слепая от ненависти, я набросила на нее поводок и открыла перед ней дверь. Я прошла мимо Роберта — Роберта, который был так добр ко мне и который держал меня, когда хирург вправлял мне руку, — я прошла мимо него, словно не видя. Мои глаза застилал красный туман, и мне подумалось, что если бы я осмелилась плюнуть на его ботинки, то вместо слюны была бы кровь. В глубине души я знала, что только неуместные желания Данди довели меня до этого идиотского разговора о свадьбах и прибылях. За долгие теплые летние дни, проведенные в фургоне Роберта, и за часы тяжелой работы этой зимой я привыкла считать наши интересы общими. Глупая похоть Данди ослепила меня так же, как ее. И мне понадобилась оплеуха Роберта, чтобы отрезветь.

Он смотрел на меня, как смотрят на ничтожную служанку. Он говорил со мной так, как почтенный землевладелец разговаривает со всякой швалью. Работа, которую я сделала для него, и все удары, которые приняла ради него, ни на йоту не изменили того факта, что он за грош купил меня у отца вместе с пони и развратной девкой. Я прошла мимо него с крошечной надеждой в сердце, что я сумею построить мостик к миру достойных людей. Я не буду грязью на дороге.

Когда я вела Кея на выгон, я тосковала по Вайду с той же силой, с которой тосковала по нему, лежа в моей завшивленной койке и слушая перебранку между отцом и Займой. Там я была чужой. Но здесь я тоже чужая. Я буду чужой везде, пока не обрету свою собственную землю. Другого пути для меня нет. Я должна сама прокладывать себе путь наверх. Я должна найти свой Вайд.

Я вывела Кея во двор, и мы начали работать. Он был либо новичком в дрессировке, либо забыл все, чему его учили. Я работала с ним все утро, хотя едва могла шевелить пальцами и мои щеки застыли от холода. Но когда я пошла на кухню позавтракать, они оказались красными и растрескавшимися. Я все утро проплакала, даже не замечая этого.

Мы все скучали по Дэвиду, но дни протекали так же, как всегда. Теперь вместо низкого приятного валлийского выговора слышался голос Джека, отсчитывающего такт. Данди и Кэти стали чаще ссориться и спорить, настаивая каждая на своем и не слушая друг друга. Джек часто приходил к нам с Робертом на выгон, и мы вместе отрабатывали новые номера с лошадьми.

Зародившаяся у Роберта идея за деньги разрешать желающим прокатиться на Кее теперь приняла формы комической буффонады. Сначала я должна была скакать по кругу на Блубелли, делая кульбиты и танцуя на его спине. Еще от меня требовалось научиться прыгать через обруч, но пока что я освоила только первую часть номера.

— Выпрямись! — кричал мне Роберт, в то время как я, стоя на полусогнутых ногах, пыталась балансировать.

Оторваться от гривы лошади казалось мне архитрудным делом.

Опять слышалось:

— Выпрямись!

И я снова пыталась выпрямить ноги и смотреть прямо перед собой, высоко задрав подбородок и не думая о притягательной и надежной спине лошади.

Я должна была выполнить разучиваемый прыжок через обруч. После чего Джек, одетый в просторные крестьянские штаны и блузу, по плану Роберта появлялся из толпы и требовал своей очереди. Сначала я отказывалась и отворачивалась от него, в ответ на это Джек бежал ко мне через арену, вскакивал на лошадь и спихивал меня на другую сторону.

Чего с нами только не случаюсь по ходу тренировок: то мы стукались головами, то, не сумев удержаться, падали в разные стороны. Блубелли всегда был великолепен, он шел ровным отличным галопом, даже когда Джек вскакивал на него, но мне не удавалось вовремя упасть, и мы хватались друг за друга в приступе гомерического хохота.

Оставшись на лошади, Джек должен был выполнить свою часть трюков, то усевшись задом наперед, то якобы соскальзывая со спины лошади и оказываясь у нее под брюхом, то ложась на нее ничком и по бокам свесив руки и ноги.

Мы так много тренировались, что уже достигли заметных успехов, но зато потеряли вкус к этой интермедии. О ее смешной стороне мы могли только догадываться по тому, как Кэти и Данди, придя к нам после тренировки, буквально валились на траву от смеха, наблюдая за нами.

Роберт же, стоя в центре поля, неизменно попыхивал своей трубкой и повторял: «Леди и Шут, Девушка и Бродяга, Клоуны и Лошади».

Я еще не знала, что он планирует включить в представление, но у нас была довольно большая программа: танцующие пони, Сноу, подсчитывающий флаги и угадывающий цифры, мы с Джеком на двух неоседланных лошадях, мое выступление на спине Блубелли и затем вторая часть с Джеком, переодетым крестьянином. Маленькие пони могли опять представлять битву под Бленхеймом, даже еще лучше, чем раньше, поскольку теперь их было целых семь.

На дорогах мы представляли собой впечатляющее зрелище. За нами следовали Сноу, огромный жеребец Роберта, мой прекрасный серый Кей, Блубелли и Морис, две лошади для вольтижировки, Лофти, запряженная в новый фургон, и целый выводок маленьких пони. Лофти Роберт купил на выигранные на пари деньги, этому тяжеловозу предназначалось тащить фургон с оборудованием для воздушного номера и двумя новыми декорациями. Блубелли и Морис везли два спальных фургона. Этим летом в путешествие впервые брали Уильяма. Как ни скуповат и прижимист был Роберт, он понимал, что им с Джеком не справиться с установкой трапеций. Нам также требовалась помощь с лошадьми.

Мы очень много работали. В январе выпало столько снегу, что, когда я падала с лошади, мне совсем не было больно. Вот только я все время мерзла, пока наконец Роберт не сжалился и не заказал для меня новые бриджи и куртку, так что теперь в обеденный перерыв я могла забежать в теплую кухню миссис Гривс и быстро переодеться в сухую одежду, которую она держала специально для меня на дверце плиты.

Однажды, когда я только сняла насквозь промерзшую фуфайку, в кухню вошел Уильям с охапкой дров, но миссис Гривс тут же выставила его за дверь. Затем она повернулась ко мне:

— Мери, милая, ты уже не маленькая девочка. Пора начинать стесняться мужчин.

Она сняла со стены большое зеркало и поднесла его ко мне, так что, выгнув шею, я могла увидеть всю себя. Выяснилось, что я сильно выросла и немного поправилась и теперь не была костлявой и низкорослой девчонкой. Округлости моего тела, обычно скрытые неуклюжими куртками Джека, ясно обрисовывались под рубашкой. Ноги у меня были длинными и гладкими, но сплошь покрытыми синяками, как у непоседливого школьника, а ягодицы округлыми и твердыми, как у породистой лошади, грудь стала значительно больше. Я подошла к зеркалу поближе и стала разглядывать свое лицо.

Волосы, которые я так безжалостно обкорнала летом, отросли и теперь падали мне на плечи густой волной. Их богатство скрадывало острые черты моего лица, и, улыбнувшись, я не узнала свое отражение. Мои зеленые глаза приобрели за эту зиму еще более яркий оттенок и стали раскосыми, как у кошки, нос, правда, слегка искривился от падения с трапеции. В общем, это лицо не было совершенным, как у Данди, со вздохом отметила я.

— Ты будешь очень красива, — вдруг сказала миссис Гривс и забрала у меня зеркало. — Я только надеюсь, что это принесет тебе радость.

— Я не хочу быть красавицей. — Я говорила абсолютную правду. — И не хочу, чтобы в меня влюблялись мужчины. Мне только нужен мой дом и немного золота на черный день. И чтобы Данди была со мной.

Миссис Гривс рассмеялась и помогла мне завязать тесемки на рукавах.

— Единственный способ достичь этого для такой девушки, как ты, — это влюбить в себя человека по возможности богатого, — посоветовала она. — Ты поймешь это, когда вырастешь.

Я покачала головой, но ничего не сказала.

— Как там твоя сестра? — поинтересовалась миссис Гривс. — Она, по-моему, строит глазки мистеру Джеку? Не многого же она так добьется.

Я удивленно посмотрела на нее. Миссис Гривс целыми днями работала у плиты, не поднимая головы, но, оказывается, замечала больше, чем другие. Я побоялась, что она расскажет Роберту о том, что знает.

— Кто вам это сказал? — угрюмо спросила я.

— Ты думаешь, что я слепая? — рассмеялась она. — В чае Джека плавает бог знает какая бурда, которую Данди каждый день ему подсыпает. Это как, помогает ей?

Мое лицо ничего не выражало.

— Я не знаю, — тихо проговорила я. — Не понимаю, о чем вы.

Но я все прекрасно понимала. Да, это помогло Данди. Не знаю, правда, что больше: приворотное ли зелье или просто скука долгих зимних вечеров, кокетство двух хорошеньких девушек или удовольствие чувствовать себя их старшим. Но что-то вечер за вечером влекло Джека в нашу комнатку, в то время как его отец сидел, склонившись над картой Англии и альманахами ярмарок.

Каждый вечер мы слышали его шаги на нашей шаткой лестнице и затем его тихое «привет!». «Входи же, Джек», — отзывалась Данди сладким голосом.

Готовясь к его визиту, она бросала пригоршню зерен лаванды в камин, и комната наполнялась сладковато-горьковатым дымком. Несвежее белье она спешно совала под матрац и расстегивала верх своей блузки так, чтобы была видна нежная округлость груди. Затем она подмигивала мне и Кэти и тихо говорила быстрым шепотом:

— Через десять минут, имейте в виду.

Вечер за вечером Джек появлялся в наших дверях с полусмущенной-полунасмешливой улыбкой и говорил:

— Привет, Меридон, Данди и Кэти, я принес вам немного яблок из кладовой.

Он протягивал их нам, и мы, сидя кружком у камина, грызли ледяные яблоки и болтали о том, что было днем.

Минут через десять Кэти поднималась и, видно рассчитывая заработать золотую гинею на Пасху, говорила:

— Я помогу тебе принести воды, Мери.

И мы выходили из комнаты. Иногда мы задерживались около лошадей, давая Данди и Джеку возможность подольше побыть вместе. Я едва прислушивалась к болтовне Кэти о парнях в Уорминстере и об одном почти настоящем джентльмене из самого Бата. Прижавшись щекой к шее Кея, я мечтала оказаться с ним далеко-далеко отсюда. Стоило мне рассказать об этом ухаживании Роберту, как оно бы мгновенно прекратилось. Он бы, конечно, ужасно разозлился, но мигом охладил бы пыл Джека и ничего страшного бы не произошло. Или я могла пообещать Кэти вторую гинею за то, чтобы она соврала Данди, что у Джека есть девушка. Но почему-то я оставалась пассивной. Будто колдовство Данди очаровало всех нас. И поэтому я солгала миссис Гривс, хотя она могла бы подсказать мне, что я должна делать.

— Данди совсем не думает о Джеке, — неубедительно проговорила я. — Просто мы очень подружились после того, как проработали все лето втроем. Роберт наметил для Джека грандиозные планы, и Данди знает свое место.

Миссис Гривс только кивнула в ответ и отвернулась к плите.

— Обед будет готов через двадцать минут, — объявила она и подобрала мои вещи с полу.

Я вышла в сгустившуюся темноту и побрела к себе домой, подумав, что могу улучить несколько минут и поспать. Но, поднявшись на несколько ступенек, я услышала в нашей комнате голоса и помедлила. Это были Джек и Данди.

— Я думаю, что ты приворожила меня, Данди, какими-нибудь своими цыганскими штучками, — говорил он. — Правда-правда!

— Все колдовство у тебя в штанах, — тихо сказала Данди, в ее голосе слышалась улыбка. — Разве не так?

— Ох, Данди, — вздохнул Джек. — Нет, убери свои руки. Я не хочу, чтобы ты меня дразнила. А то я завтра не смогу работать.

— Дэвид наказывал мне лететь к тебе так, будто я люблю тебя, — задумчиво сказала Данди. — Я так и делаю. И я на самом деле люблю тебя, мой милый. Ты же знаешь это.

— Данди. — Его голос прозвучал укоризненно.

— А ты любишь меня? — серьезно спросила она.

— Данди!.. — опять вздохнул Джек.

— Ты любишь меня, когда я трогаю тебя вот так? — продолжала она грудным голосом. — И любишь меня, когда я вот так расстегиваю свою кофточку? И любишь меня, когда я вот так целую тебя, да, Джек?

Я услышала, как его дыхание стало тяжелым. Послышался шум, видимо, он резко вскочил на ноги.

— А сейчас оставь меня, Данди, — задыхаясь, проговорил он. — Нам пора остановиться. Если отец узнает об этом, он выставит нас обоих на улицу и нам не на что будет жить. Он ведь предупреждал нас. Я — дурак, что прихожу сюда, но это все твое колдовство. Ты же знаешь, я не могу обещать жениться на тебе. И я не собираюсь обещать это никакой девушке. Когда мы с тобой только флиртовали друг с другом, ты сама говорила, что это в шутку.

В комнате воцарилось глубокое молчание. Я придвинулась чуть ближе к двери и навострила уши. Я ожидала, что Данди рассвирепеет и сейчас вышвырнет Джека вон, но она оказалась намного умнее.

— Хорошо, — тем же любящим голосом согласилась она. — Хорошо, милый Джек. Мы будем играть по твоим правилам и не станем расстраивать твоего отца. Ты можешь мне ничего не обещать, и я не стану ничего обещать тебе.

По скрипу половиц я поняла, что Данди встала, и тут же послышался шорох упавшей одежды.

— А сейчас, — сказала она, и в ее голосе слышалось торжество красивой и уверенной в себе женщины, — скажи мне правду, Джек. Не говори, что любишь меня, мы договорились не произносить этого слова. Только скажи, нравлюсь ли я тебе обнаженной?

Тут я услышала стон Джека и скрип кровати под их упавшими телами. Моя сестра всхлипнула, когда он овладел ею, и затем прозвучали ее тихие стоны. Вскоре раздался приглушенный крик Джека и затем удовлетворенный глубокий вздох Данди, будто она наконец получила то, чего так долго хотела.

Я молча сидела на лестнице, уткнув подбородок в ладони, и ждала, когда они кончат свое дело, чтобы зайти в комнату. Я не чувствовала ни зависти, ни волнения. Я тысячу раз в своей жизни видела, как занимались любовью отец и Займа, и это ничего не значило для меня. Меня только удивляло, как быстро нежность сменялась у родителей враждой и озлобленностью. Я предупреждала Данди. Джек тоже просил ее не говорить с ним о любви. Но она помешалась на этом парне с того жаркого летнего дня, когда впервые увидела его в красной рубашке и белых бриджах в поле около ярмарки в Солсбери. Что ж, сейчас она добилась своего. Не знаю, удовлетворится ли она этим. Джек, может быть, горяч, как огонь, но он не влюблен в нее, это ясно. И если Данди считает эту возню помолвкой, то она очень скоро пожалеет о том, что сделала сегодня.

Я пожала плечами и встала. Следовало ожидать, что Данди лишится невинности в очень юном возрасте, и было так же бесполезно помешать этому, как утихомиривать зимний ветер. Может быть, между ними все закончится через пару недель и мои беспокойства напрасны. Когда мы начнем выступать, у них останется меньше времени для этих радостей. Джек ясно дал понять, что он не собирается жениться на Данди, так что все будет в порядке. Посчитав, что они достаточно насладились любовью, я встала и начала подниматься наверх. К тому времени, когда я наконец открыла дверь, они оба успели привести себя в порядок и Джек, сидя у камина, разводил огонь. Он кивнул в ответ на мою угрюмую усмешку и поспешил убраться к себе.

Данди кинула на меня косой взгляд и удовлетворенно произнесла:

— Между нами все произошло.

— Я знаю, — сказала я. — Я была на лестнице.

Мы никогда не были обладателями отдельных покоев и почти всегда находились друг от друга в пределах слышимости.

— Ты довольна? — спросила я. — Завела его для удовольствия и теперь забудешь обо всем остальном?

Данди развязала черную ленту, связывающую ее волосы, и они свободно упали ей на лицо.

— Да, как же! — тихо произнесла она и, улегшись на матрац, стала причесываться.

Я смотрела на нее в полном смущении. Своим восклицанием она как бы воздвигла стену между нами. Мы обе знали, как это происходит. Мы с ней могли бы все делать друг при друге, не стесняясь, но вполне успешно при этом скрывать свои мысли.

— Но вы не сможете заниматься этим, когда мы будем на гастролях, без того чтобы Роберт не догадался обо всем, — предупредила я сестру.

Данди откинула копну волос и спокойно улыбнулась мне, ее глаза хранили удовлетворенно-бесстыдное выражение. Она знала, что делает, и была довольна этим.

— Я все обдумала, — ласково сказала она. — Не трусь, Мери, ты вечно кудахчешь, словно старая наседка. У меня еще впереди десять недель.

Я отвернулась от нее и уставилась в огонь. Если бы я была настоящей цыганкой, я могла бы разглядеть в языках пламени подстерегающую нас опасность. Я бы узнала, чего именно я так боюсь. Конечно, Роберт непременно выгонит нас всех, если узнает, что его драгоценный Джек спит с Данди. Ну и что из этого? Полно других трупп, которые с удовольствием примут нас. Данди обладает совершенно уникальным талантом, а у меня есть опыт дрессировки лошадей. Кроме того, нам принадлежат десять гиней (впрочем, теперь уже девять) и пятидесятифунтовый жеребец. Так что голодная смерть нам уже не грозит. Не этот страх сжимал ледяными когтями мое сердце.

Данди может упасть. Этот риск останется навсегда. Несмотря на то, что она хорошо тренируется, высота не пугает ее и Джек хороший партнер. И Роберт поклялся, что они никогда не станут выступать без сетки. А сейчас она, похоже, получила то, чего добивалась. Я не верила, что это любовь. Я понятия не имела, что это такое. Я никогда не видела влюбленных людей. Но Данди будет удерживать Джека при себе, пока он ей нужен.

— Ты все переживаешь, матушка Мери? — насмешливо обратилась Данди ко мне, кончив наконец причесываться и повязывая на шею свежий платок.

Она наблюдала за мной все это время и прекрасно поняла муки, которые отражались на моем лице.

— Да. — И тут я задала самый важный вопрос: — Ты уверена, что старуха научила тебя, как не забеременеть? И правильно сказала, когда для тебя безопасно спать с мужчиной?

— О да, — протяжно ответила Данди, и ее черные глаза засмеялись. — Есть такое время, когда ты совершенно не можешь забеременеть. Есть травы, которые помогут тебе в этом. Я знаю все это. И я даже знаю, когда можно специально сделать ребеночка, — поддразнивая меня, сказала она.

— Надеюсь, ты этого не захочешь, — мрачно буркнула я.

— Оставить Кэти выступать на трапеции в нарядном розовом платье? — И она хихикнула. — Ты, Меридон, что, с ума сошла?

Весь февраль простояли сильные морозы, в марте началась небольшая оттепель, но потом опять все замерзло. Роберт заставлял нас работать во всякую погоду, мы вчетвером ужасно возмущались и протестовали, но делали это только про себя. По вечерам мы шили свои костюмы и мастерили упряжь для лошадей. Миссис Гривс, конечно, намучилась со мной и с Данди, поскольку Кэти и Джек оказались гораздо более умелыми, чем мы. Джек занимался этим делом всю жизнь, Кэти была обучена шитью еще в работном доме. Мы же с Данди только портили дешевый шелк, кладя кривые крупные стежки. Время от времени миссис Гривс заставляла нас все распарывать и начинать сначала, так что ткань уже выглядела старой и заношенной от наших рук.

— Выстираем, — спокойно отвечала миссис Гривс на мои жалобы, что костюмы состарились, хотя мы не успели их поносить.

Данди и Джеку оставалось теперь гораздо меньше времени на любовные утехи, хотя они часто предлагали попоить лошадей на ночь и мы с Кэти давали им полчаса на удовлетворение лошадиных и собственных аппетитов, прежде чем, накинув на голову шаль, тоже бежали в конюшню помочь им.

Я не расспрашивала Данди о ее делах, а сама она никогда не заговаривала об этом первой. Я надеялась, что их роман не продлится долго, так как видела заигрывания Джека с Кэти. Глаза Данди смотрели в это время угрожающе, но ее улыбка, обращенная к Джеку, была все такой же ровной и ласковой. За все последние холодные месяцы я заговорила с ней об этом только однажды. Мы были в конюшне, я надевала на пони новую упряжь, а Данди полировала пряжки и чистила медные украшения для лошадей.

— Ты не любишь Джека, — уверенно сказала я.

Она откинула с глаз волосы и улыбнулась мне.

— Да, не люблю, — ответила она. — Не думаю, что кто-нибудь в нашем фургончике очень верит в любовь.

— Тогда зачем это продолжать? — терялась я в догадках.

Данди томно улыбнулась мне, за эти дни она стала медлительной и плавной, как сытая кошка.

— Ах, холодная малышка Меридон, ты никогда не поймешь этого, — сказала она. — Мне нравится то, что мы делаем. Если б это был не Джек, то на его месте оказался бы кто-нибудь другой. Мне нравится прикосновение его губ и рук и то, как он входит в мое тело. И это становится все приятней и нравится мне все больше и больше.

— Но ты не любишь его, — возразила я. — Ты просто ревнуешь его к Кэти.

Данди состроила гримаску.

— Да, может быть, — сказала она. — Если эта потаскушка будет строить ему глазки, она отведает моих когтей. Но он мне нравится, и я хочу его.

— Неужели можно так рисковать ради удовольствия? — спросила я.

В это время один из маленьких пони поднял голову и заржал — оказалось, что мы затянули на нем ремни слишком туго, и мне пришлось ослабить подпругу. На морозе мои пальцы плохо слушались, да и кожа на ремнях была новая и негнущаяся.

Данди передала мне колокольчик и стала наблюдать, как я привязываю его к уздечке.

— Джек — часть моих планов, — значительно произнесла она. — Обещаю тебе, Мери, что я в скором времени обвенчаюсь с ним и стану хозяйкой в этом доме.

Моя рука дрогнула, и колокольчик звякнул, словно предупреждая об опасности.

— Не рассчитывай на согласие Роберта, — сказала я. — Я говорила с ним об этом, и он обозвал нас цыганским отродьем. Он не потерпит цыганской крови в своей семье, Данди, и не надейся на его согласие. Занимайся с Джеком любовью, если тебе уж так хочется, но не строй никаких иллюзий.

Я перешла к другому пони, и Данди передала мне упряжь для него.

— Ты всегда найдешь о чем беспокоиться, — лениво произнесла она. — Оставь, Мери. Я знаю, что делаю, а ты в этих делах ничего не понимаешь.

Я пожала плечами, чувствуя легкое раздражение. Молча я закончила свое дело, вывела весь выводок пони в поле и стала с ними работать.

За этот день мы проехали очень небольшое расстояние, я думаю, потому, что Роберт хотел посмотреть, как пойдут у нас дела, и испробовать лошадей. Мы обогнули Уорминстер с севера по старой меловой дороге, еще липкой от зимней грязи, которая привела нас к пологой Уорминстерской возвышенности. Далее мы проехали через Уэстбери, маленькую деревушку, в которой мельничиха продала нам свежеиспеченный хлеб. Роберт, разложив на коленях самодельную карту, велел нам не сворачивать на ночлег в Троубридж, о чем мы весьма пожалели, а направил лошадей к виднеющемуся впереди лесу, который на его карте назывался Каслвуд. Мы с Джеком прискакали туда первыми и стали собирать хворост для костра.

— Хорошенько запаситесь дровами, сегодня ночью будет холодно, — скомандовал нам Роберт, возглавлявший вереницу фургонов.

— Мерзнете? — дерзко спросила я.

Он усмехнулся и поплотнее запахнул свой плащ.

— Что ж удивительного, еще не лето, — ответил он.

Мы с Джеком опять взгромоздились на лошадей и отправились подальше, туда, где виднелись густые кусты, которые могли обеспечить нас топливом на всю ночь.

Пока мы, вернувшись, привязывали лошадей, кормили и поили их, Данди, не обращая ни на кого внимания, углубилась в лес. Кэти проводила ее недовольным взглядом и пробормотала так, чтобы слышал Роберт, что эта девица бежит от любой работы, как заяц. Роберт глянул на меня вопросительно, и я посоветовала Кэти придержать язычок и подождать, пока вернется Данди. И действительно, моя сестра вернулась менее чем через час, держа в руке связку из трех крупных форелей.

— Держите-ка, — обратилась она к недоумевающему Роберту. — Я хорошо знаю этот ручей, не раз бывала здесь с отцом и Займой. Здешний сторож совсем стар, а сквайр не беспокоится ни о чем, кроме дичи. Так что рыбу можно ловить безопасно, а к фазану я не прикоснусь, даже если он упадет мертвым к моим ногам.

Затем она выпотрошила форель и хорошо ее вымыла, поджарила на сковородке немного бекона из наших запасов и на этом жиру стала готовить рыбу. Кэти и я вынули хлеб, потом тарелки, ножи, вилки, и к тому времени, когда мужчины управились с лошадьми, обед был готов.

— Черт побери, — вдруг воскликнул Роберт, — я опять забыл соль. — И он виновато нам улыбнулся. — Всегда я что-нибудь забываю. В этот раз я даже заранее составил список, и миссис Гривс упаковала все, что я записал. Но соль я совсем упустил из виду.

— Я могу съездить в Мелкшем завтра после обеда, — предложила Данди, — и купить ее. Кстати, нам нужно еще хлеба и бекона.

— Захвати с собой кого-нибудь из девушек, — согласно кивнул Роберт. — Или Уильяма. Я не хочу, чтобы к вам приставали на улицах. Держите себя как леди и не разгуливайте в одиночку.

Кэти и Данди хихикнули, а я улыбнулась. Роберт опять стал тем веселым человеком, который когда-то следил, как я работаю, сидя на ступеньках своего фургона. На дорогах, работая вместе, нам не было нужды притворяться другими людьми. Мы были одной командой, мы были друзьями.

Наш следующий день оказался образцом всех последующих дней этого турне. Мы встали с рассветом, около пяти или шести часов утра, и поили лошадей. Кей, Сноу и тягловые лошади получали еще и овес, а про пони Роберт сказал, что они и так уже толстые и могут прокормиться на подножном корму. Сам он очень любил ранние подъемы, всегда просыпался первым, а потом, стуча по стенке фургона, будил Данди и меня. Когда мы, одевшись, выходили на свежий утренний воздух, он уже успевал побриться и просил кого-нибудь из нас облить его из ведра холодной водой.

Данди ставила чайник на огонь, а мы с Уильямом приносили растопку. На случай дождей мы всегда держали под фургонами несколько сухих поленьев. Джек никогда не появлялся раньше, чем слышал звяканье оловянных чашек, тогда хмурый и заспанный он вылезал из фургона, закутанный в одеяло, и сразу хватался за чай.

— Ты просто ленивый щенок, — выговаривал ему Роберт, и Джек в смущении улыбался и окунал лицо в горячий пар.

Но еще ленивее Джека оказалась Кэти. Она оставалась в постели до самого последнего момента, и ни бульканье закипающего чайника, ни шипение поджаривающегося бекона не могли заставить ее подняться. И только когда мы начинали укладываться и Роберт стучал в стенку фургона, угрожая оставить ее на дороге, она появлялась в дверях. Ну и зрелище это было! Глаза красные и отекшие, волосы всклокоченные. Роберт мрачнел на глазах от такой картины и посматривал на Джека, надеясь, что сын разделяет его отвращение.

Но он был слеп. Самое важное он упустил. Присущий ему снобизм делал его таким. Данди и Джек, собирающие хворост, Данди и Джек, ушедшие надолго за водой, Данди и Джек, почему-то отставшие от всех и нагоняющие нас, счастливые и раскрасневшиеся, — всего этого Роберт не замечал. Он ожидал чего-то другого — каких-то знаков внимания, заметного всем ухаживания. Он не знал, что эти стадии пройдены долгими зимними вечерами, а сейчас все, в чем они нуждались, было удовлетворение мимолетного желания и похоти. Потом они не искали друг друга.

Они не были товарищами. Данди всегда искала моего общества, путешествие опять сблизило нас. Когда я правила лошадьми, она усаживалась рядом со мной, прильнув к моему плечу. Если же она сидела с поводьями, я брала в руки колоду и тренировалась в шулерстве, вытаскивая задуманные карты из любой ее части.

— Ты заметила что-нибудь, Данди? — снова и снова спрашивала я.

У сестры были острые глаза, но мне всегда удавалось одурачить ее.

Из своих браконьерских набегов она часто приносила мне какой-нибудь трофей — то переливающееся синее перо сойки, то первую белую фиалку. Часто мы ехали бок о бок, и я поглядывала на нее с интересом, стараясь угадать ее мысли.

— О чем ты думаешь, Данди? — спросила я сестру однажды, и она улыбнулась сладкой, беспомощной улыбкой.

— Да о том же, о чем и ты, — кивнув на грязную дорогу, ответила она. — О теплом очаге и хорошей еде, приготовленной кем-то для тебя.

Когда мы устраивались на ночлег и Кэти не было поблизости, Данди без слов протягивала мне свою расческу и я расчесывала и гладила ее волосы, как это делала, когда мы были еще совсем маленькими. Иногда, если я была в добром расположении духа, я позволяла ей то же самое, и она с удовольствием заплетала мне на ночь косу.

Затем мы целовали друг друга и ложились спать. Кожа Данди пахла пряно: женским потом и теплом, сеном и дешевой парфюмерией. Это был запах моей любимой сестры.

Они с Джеком не были друзьями. Когда Джек в свою очередь искал компании, он приподнимался в седле, поворачивался ко мне и кричал: «Эй! Мери! Давай поскачем?»

Верхом — он на Сноу, а я на Кее — мы оставляли дорогу и скакали напрямик через поле к гребню холма или вниз по реке. Если же я шла позади фургона, Джек присаживался на ступеньку, и мы принимались болтать: он рассказывал о деревнях и городах, где он бывал, а я о дрессировке лошадей, об обманутых простаках, о мошенничестве в картах. Он научился держать руки подальше от меня и не лезть с разговорами, когда я этого не хотела.

— Не смей обнимать меня, — раздраженно сказала я, когда однажды мы поили лошадей и Джек беззаботно обнял меня за талию.

Он тут же убрал руку.

— Я едва прикоснулся к тебе, — удивленно пожаловался он. — И я не обнимал тебя. Я… — тут он помолчал, подыскивая слово, — просто похлопал тебя. Как лошадку.

— И не хлопай меня, — рассмеялась я. — Я тебе не пони.

Джек был здоровым молодым животным, охочим до ласк. Если бы я позволяла, он бы с удовольствием флиртовал со мной. Он глазел на Кэти, когда думал, что его никто не видит. А с Данди они каждый день уединялись, чтобы поцеловаться. Но я думаю, он даже не любил ее.

Он был первым мужчиной в жизни Данди, и она наслаждалась этой близостью. Джек, в отличие от нее, давно потерял невинность, но в ней он впервые нашел страстную и горячую партнершу. В общем, они подходили друг другу. Но, удовлетворившись, они потом едва замечали друг друга.

Кэти наблюдала за ними с понимающей усмешкой. Она считала, что Джек скоро устанет от Данди, и по-своему была права. Но она не позволяла себе ни улыбнуться ему, ни заговорить с ним, она помнила про мою золотую гинею. Однако я была уверена, что как только она получит деньги и сделка будет завершена, она примется флиртовать и кокетничать с Джеком, пока он не предпочтет ее Данди. Что случится тогда, я могла только догадываться.

В ответ на мои вопрошающие взгляды Данди только смеялась.

Наименее счастливым из нас выглядел Уильям. Он не жаловался, но его лицо было вытянутым, а глаза — грустными. В конце второй недели Роберт спросил его, что случилось, и Уильям ответил, что он не любит путешествовать. Мы с Данди уставились на него в удивлении, а Кэти понимающе улыбнулась и сказала:

— Ты, наверное, никогда не уезжал из Уорминстера, да, Уильям?

Он грустно кивнул.

Роберт вытер свою тарелку о траву и, откинувшись назад, стал ковырять в зубах травинкой.

— Ну что ж, если тебе не нравится путешествовать, я могу отослать тебя домой, — сказал он. — Там для тебя работы тоже достаточно. — Лицо Уильяма просияло, словно к нему поднесли фонарь. — Но сначала я должен найти на твое место парня.

Больше мы об этом не говорили, но, приехав в Уинчестер, Роберт надел свой лучший пиджак и отправился на Сноу в город. Вернулся он не один, а с костлявым парнем, взятым явно из работного дома. Едва увидев его, я поняла, что это цыган.

— Вся его семья сидит в тюрьме, — представил его Роберт. — Отца должны повесить, мать сослать на каторгу. А дед с бабкой осуждены на долгий срок. Так как его вина не была доказана, его отправили в работный дом.

— И за что? — спросила я, кинув взгляд на черноглазого бродягу.

— Воровство с применением насилия, — ответил Роберт.

— На самом деле все было совсем не так, — заговорил парень, и мы с Данди улыбнулись, узнав гортанный цыганский акцент. — Моя бабушка умела предсказывать судьбу. Одна леди дала ей шиллинг и спросила, будет ли ей верен ее возлюбленный. Бабушка раскинула карты, и вышло, что нет. — Тут он вздохнул. — Тогда леди попыталась отобрать шиллинг назад, она вела себя с бабкой очень грубо. Мой старик хотел помочь ей, но лакей ударил его. В перепалку вмешались отец с матерью, но кучер отхлестал их кнутом и позвал на помощь. И всех нас забрали в тюрьму, потому что леди не хотела поверить картам.

Роберт лишь покачал головой, все остальные сидели молча, подавленные. То, что рассказал цыган, могло быть правдой. Мир вокруг был полон больших воров и маленьких воришек. Я не испытывала сочувствия ни к тем ни к другим, но я была рада, что парень присоединился к нам. По крайней мере, теперь браконьерствовать сможет он, а не моя сестра.

Меня беспокоила только она. В целом мире я любила только Данди и своего коня Кея. Это, конечно, не слишком много, думала я, следя, как слезы медленно ползут по щекам парня. Годы жизни в фургоне так ожесточили мое сердце, что оно теперь не вмещало других чувств.

— Ты умеешь работать с лошадьми? — спросила я его.

— Да, — ответил он, и его лицо озарилось улыбкой. — Я люблю лошадей. Мой отец покупал их, дрессировал всю зиму и потом продавал.

— Теперь у вас есть еще один наездник, — хмуро сказала я Роберту, — если он, конечно, вам нужен.

— Да, — довольно ответил Роберт. — И мне еще заплатили, чтобы я взял его. — Он побренчал монетами в кармане и повернулся к Уильяму: — А ты можешь отправляться домой. Завтра утром я покажу тебе, куда идти, и дам немного денег на еду. Дорога не займет у тебя много времени.

Бледное лицо Уильяма расплылось в счастливой улыбке.

— Спасибо вам, мистер Гауэр, — сказал он сердечно. — Большое вам спасибо.

«Есть за что благодарить», — мрачно думала я, разглядывая его башмаки, которые, без сомнения, завтра же развалятся. Но я ничего не сказала. Уильям меня не интересовал.

— Сегодня парень может переночевать в фургоне у девушек, — предложил Роберт. — А завтра он займет место Уильяма с нами.

— Мы его не пустим, пока он не вымоется как следует, — твердо сказала я. — Он весь во вшах и блохах. Я не разрешу ему спать в нашем фургоне, пока он не выстирает свою одежду.

— Очень хорошо, Мери, — улыбаясь, тихо сказал Роберт. — Но когда я в первый раз увидел тебя, ты тоже была покрыта укусами блох, а может, и вшей.

— Да, — не смущаясь, согласилась я. — Но это было очень давно. Теперь я люблю чистоту. Уильям может сводить парня к реке и помочь ему.

Паренек ухватился за ворот своей рубашки, словно боялся, что для начала я окуну его в кипящее масло. Я не могла удержаться от улыбки.

— Не бойся меня так. Послушай, как тебя зовут?

— Ри, — ответил он хмуро. — А вас?

— Я — Меридон, а это моя сестра Данди. Мы тоже цыганки, но любим мыться. Так что ступай скорее на речку. А если по дороге встретишь кролика или зайца, то можешь захватить его с собой.

Эти беспокойные видения держали меня в напряжении всю ночь, мне казалось, что я бодрствую даже во время сна. Однажды Роберт, искоса взглянув на меня поверх трубки, спросил, не больна ли я. Я ответила «нет», но чувствовала я себя страшно уставшей.

К тому же в это время мы плохо питались, поскольку в Западном Суссексе очень строго относились к браконьерам, и в нашем меню постоянно присутствовали только хлеб, сыр и бекон, и никакого жаркого из дичи. Работать мне приходилось намного больше, чем когда-либо с отцом. Отец уж во всяком случае устраивал себе время от времени выходные и нам давал отдохнуть, когда отправлялся играть в карты или пропустить стаканчик. С Робертом же я работала в постоянном, ровном ритме, и, кроме выступлений и переездов, в моей жизни ничего не было.

Все остальные тоже много трудились. Кэти не пропускала ни одной тренировки и ни одного выступления и к вечеру готова была просто свалиться в койку, едва сняв костюм. Я часто видела, как она и Данди спят мертвым сном, не успев даже сложить и убрать в сундук свои вещи. Данди тоже была совершенно вымотана. Ей приходилось контролировать их номер не только как артистке, но и как тренеру, она следила за добросовестностью их репетиций. К тому же она отрабатывала свой номер. Когда Кэти и Джек уходили на отдых, она снова и снова взбиралась на свою платформу и, совершив сальто на пустой трапеции, падала в сетку.

Очень часто, накормив и напоив лошадей, я, возвращаясь домой, слышала звяканье сетки и заходила, чтобы уговорить Данди отправиться отдохнуть. Иногда я приносила ей кружку теплого эля, и она спрыгивала с сетки и усаживалась на скамью рядом со мной.

— В этом помещении нельзя ни пить, ни есть, так нам говорил Дэвид, — как-то напомнила она мне, вытирая мокрое от пота лицо.

— Здесь также нельзя потеть, а мы все это делаем, — возразила я. — Пора спать, Данди. Завтра мы даем опять три представления, и тебе надо отдохнуть.

Она зевнула и потянулась.

— Хорошо. А ты пойдешь?

— Мне еще надо почистить упряжь, — покачала я головой, хотя безумно хотела спать. — Она очень грязная. Я ненадолго.

Когда я вернулась через пару часов в наш фургон, они с Кэти уже спали как убитые. Я забралась на свою койку и поплотнее закуталась в одеяло. Но едва я закрыла глаза, как мои сны опять явились ко мне. Мне приснилось, что я та рыжеволосая девушка, против которой ополчилась земля. Я смотрела на урожай, зреющий в полях, и страх лишиться всего этого холодом сжимал мое сердце. Потом мне приснилось, будто бы я женщина, бегущая в грозу с ребенком, имя которого Сара. Разбуженная собственным криком, я уселась в постели, ударившись лбом о потолок.

Утром я едва смогла открыть глаза, но работа уже ждала каждого из нас, и на мне лежали хлопоты о двенадцати лошадях, которых надо было кормить и холить.

Конечно, мне помогал Ри. Но Роберт тренировал его для скачек на неоседланной лошади, и к вечеру у парня болело все тело. Помогал мне и Джек. Однако он работал на трапеции и занимался с Ри, так что большая часть работы все равно лежала на мне. Я не могла обратиться за помощью к Кэти, так как она боялась Кея и Сноу и могла ухаживать только за маленькими пони. А просить Данди мне не хотелось. Наоборот, я всегда старалась, чтобы она немного отдохнула.

Самым спокойным временем для нас был полдень. Готовили еду почти всегда Кэти и Данди, а Ри и Джек мыли посуду. Иногда после обеда мы заваливались немного вздремнуть, а как только потеплело, мы стали отправляться на берег ближайшей реки или озера, чтобы часок поплавать. Так случилось и одним солнечным днем, когда мы выступали в окрестностях небольшой рыбачьей деревушки Селси в Западном Суссексе. После обеда все отправились на берег моря. Мы проскакали на лошадях по гальке, затем по глубокому песку и стали заставлять лошадей войти в воду. Кей отчаянно сопротивлялся и фыркал, и испуганная Кэти предпочла слезть с него. Когда вода дошла ему до колен, Кей вздрогнул и поплыл, тогда и мы с Данди поплыли рядом с ним, держась за гриву. Ри и Джек закричали от восторга, въехав на Сноу и пытаясь удержаться на нем, а Кэти, забыв свой страх, плескалась в прибрежных волнах. Мы, будто опять став детьми, играли так, как могли играть в детстве, если бы нам это позволялось. Спустя некоторое время Джек посмотрел на солнце и кивнул мне.

— Время возвращаться, — громко объявил он.

Остальная троица просила остаться еще у теплого чистого моря, но мы с Джеком были непреклонны.

— Мне надо вымыть лошадей. — Я указала на Кея и Сноу, шкура которых побелела от соли.

— Я помогу тебе, — тут же пообещала Данди. — Только давайте еще побудем тут.

— Нельзя, — коротко ответила я, и Джек согласно кивнул.

На обратном пути Кэти уселась между Джеком и Ри, а мы с Данди скакали на Кее позади них.

Стояла еще середина апреля, но солнышко пригревало совсем по-майски.

— Ты хорошо назвала его, Кей, — сонно произнесла, обернувшись ко мне, Данди. — Как ты придумала такое имя, Мери?

Она сидела впереди меня, и мне было так хорошо и спокойно чувствовать, что она в безопасности рядом со мной.

— Из-за Вайда, — сказала я. — Я почувствовала, что прежде знала его и что у него было короткое имя. Я не помнила, какое именно, но что-то похожее на Кей. Поэтому я так его и назвала.

— А, Вайд, — лениво ответила она. — Ты все еще думаешь об этом, Мери?

— Думаю, — отозвалась я. Прежняя тоска вдруг поднялась во мне. — И наверное, буду думать всегда.

Данди прислонилась ко мне и задремала. Поцеловав ее волосы, я ощутила на губах соль.

Она почувствовала поцелуй и, оглянувшись через плечо, улыбнулась мне.

— Я наконец заполучила его, — сообщила она.

— Кого? — не поняла я.

Из-за своей постоянной усталости я даже плохо соображала, а тут еще яркое солнце светило прямо в глаза, и моя голова совсем отказывалась работать.

Данди мотнула головой, указывая на Джека.

— Его, — сказала она удовлетворенно. — Теперь он никуда не денется от меня, и шоу будет наполовину принадлежать нам, как я тебе и обещала.

— Что ты сделала, Данди? — воскликнула я, мгновенно очнувшись от дремоты.

Но мы уже приблизились к фургонам, где нас поджидал разгневанный Роберт Гауэр.

— Где, черт побери, вас всех носило? Мери Кокс, тебе придется работать как негру на плантации, чтобы привести лошадей в порядок к сегодняшнему выступлению. Тем более что нас должен посетить человек, специально приехавший из Лондона.

— Какой человек? — живо заинтересовалась Данди.

— Неважно, любопытная сорока, — сверкнул на нее глазами Роберт. — Скажу только, что придет он сегодня либо на первое, либо на второе выступление. И если ему понравится то, что он увидит, то будущее всех нас обеспечено. — И он со значением продолжил: — Сезон в Лондоне! В специально построенном цирке. Знатная публика. Никаких переездов. Только два спектакля в день.

Тут он замолчал и оглядел всех нас по очереди.

— Боже правый, да вы выглядите как цыганский табор! Мери, принимайся немедленно за лошадей! Ты, Ри, помоги ей! Джек, проверь снаряжение и потом ступай к ним, делай, что скажет Мери. — Затем он обратился к Кэти и Данди: — И это летающие ангелы! Да вы смотритесь как пара бродяжек! Немедленно причешитесь и умойтесь. Проверьте костюмы. Вы должны выглядеть наилучшим образом.

Он взял Данди под руку и отвел ее в сторону, что-то шепча. Я знала, что он просит ее причесать меня как следует, после того как я закончу работу. Роберт, как всегда, хотел всего сразу. И ухоженных лошадей, и очаровательную маленькую мисс, выступающую с ними.

Девушки бросились выполнять его приказание. Я же притащила два тяжелых ведра с водой и принялась мыть Кея, в то время как Ри занялся Сноу. На очереди были Морис и Блубелли. Морис успел днем поваляться на лужайке, и теперь мне стоило огромного труда смыть с него пятна от зеленой травы.

Пришел Джек, закатал рукава и стал возиться с маленькими пони. Следовало почистить их шкурку крест-накрест, чтобы она переливалась в свете фонарей. Потом предстояло их накормить, напоить, запрячь и приготовить маленькие медные бубенчики, чтобы надеть их на упряжь за минуту до выхода.

Данди подошла, когда я уже заканчивала работу.

— Вам с Джеком пора идти, — велела она. — Ри доделает все остальное.

Я выпрямилась и взглянула на нее. Данди была очаровательна. Мне не верилось, что мы сестры. На висках она заплела четыре маленькие летящие косички, в которые вплела зеленые и золотые ленты. Остальные волосы она оставила распущенными, и они каскадом падали на ее плечи и спину. Она чуть подрумянила губы и щеки и чем-то темным обвела глаза. Данди была чудо как хороша!

— О Данди! — сказала я. — Ты такая красивая!

Она улыбнулась в ответ. Сладкой, обманчивой улыбкой своего детства.

— Правда? — с невинным тщеславием переспросила она. — Я правда красива, Джек?

Он выронил из рук бубенчик и протянул к ней руки.

— Правда. — Его голос был нежен, как никогда. — Ты просто прекрасна!

Данди со вздохом скользнула к нему, но, увидев грязь на его руках, отпрянула назад.

— Не трогай меня, ты грязный, — громко объявила она. — И вообще, сейчас не время. Роберт сказал, чтобы я помогла тебе одеться, Меридон, и вымыла тебе волосы. Пойдем к насосу, я захвачу расческу и полотенце. Тебе тоже надо вымыться, Джек. И поспеши, пожалуйста, твой отец уже у ворот.

Краем взгляда я заметила тень досады, мелькнувшую на лице Джека. Он не любил, когда Данди им командовала, ни на трапеции, ни тем более на земле. А сейчас, когда он впервые показал свои чувства при других, его это просто обидело. Он надулся, как избалованный ребенок, и пошел к своему фургону. Думаю, что Данди даже не заметила этого.

Из насоса бежала ледяная струя воды, и когда Данди стала причесывать меня, я дрожала от холода.

— Если бы ты расчесывала их каждый день, — сердито говорила Данди, — они не были бы такими запутанными. Погоди, не вертись, я должна привести тебя в порядок.

— Оставь, Данди, — попросила я. — Это займет у тебя целую вечность, а я терпеть не могу опаздывать.

— Роберт велел, чтобы все девушки были причесаны одинаково, — сообщила она. — У Кэти в косах синие и золотые ленты, у меня — зеленые и золотые, а у тебя — красные. Опустись на колени, пожалуйста, — нетерпеливо сказала она. — Если ты будешь крутиться, получится еще дольше.

Я так и сделала. Трава подо мной была мокрая и холодная, и я задрожала сильнее.

— Что ты хотела рассказать мне, когда мы возвращались с моря? — спросила я ее. — Мы еще говорили насчет Джека.

Незнакомая тайная улыбка скользнула по ее лицу.

— Не сейчас, — ответила она. — Я расскажу тебе после шоу, когда мы не будем никуда спешить.

— Ладно, — неохотно согласилась я. — Но в этом нет ничего плохого, Данди?

Она опять улыбнулась мне самодовольной улыбкой женщины, у которой есть наконец все, чего она желала.

— Конечно, ничего плохого, — ответила она.

Я собиралась продолжить расспросы, но тут появился Ри и сказал, что ворота уже открыты и публики набился полный зал. Кэти и Данди пора было отправляться продавать сласти.

— И тот человек из Лондона тоже здесь, — сообщил он нам по дороге.

— Откуда ты знаешь? — Данди даже остановилась. — Как он выглядит?

— Красивый сюртук с огромными пуговицами, — с почтительным восторгом рассказал Ри. — Длинная накидка, высокая шляпа. И очень блестящие ботинки.

— Я пошла, — кивнула Данди в ответ на сообщенные сведения и, подхватив свою короткую юбку, понеслась к фургону.

— Ты сегодня очень хорошо выглядишь, — неловко заметил Ри.

Но я знала, что это не так. Кэти и Данди выбрали ленты, которые шли им, и не подумали о том, как буду выглядеть я с красными лентами в рыжих волосах. Эти цвета никак не сочетались. К тому же Данди слишком туго натянула волосы у висков, и теперь кожа на голове у меня ужасно зудела. Я даже морщилась от этого.

— Ничего подобного, — спокойно ответила я. — Но это не важно.

— Хочешь, я расплету твои косички? — предложил Ри.

— Что ты, Роберт будет ругаться, — замотала я головой. — Как бы то ни было, главное, что я уже готова.

С этими словами я побежала к своему фургону, а Ри направился к воротам собирать пенни с опоздавших.

Надев голубую амазонку, я тут же накинула поверх нее рабочий халат и бросилась к лошадям.

Сейчас мы путешествовали по обширной плодородной земле, дававшей огромные урожаи, и, соответственно, амбары здесь тоже были огромными или, во всяком случае, достаточно большими, чтобы на арене могли разместиться все лошади. Поэтому открытие представления Роберт решил провести так: следом за Сноу, верхом на котором сидел Джек, на арену парами выходили пони. За ними на Кее выезжала я, а потом Кэти и Данди, одетые в развевающиеся накидки, появлялись на сцене, сидя по-дамски на Морисе. Блубелли выходил на задних ногах, украшенный разноцветными флажками. Начало было впечатляющим, но это означало, что все лошади должны быть готовы одновременно.

Джек уже стоял позади задних дверей амбара, подвязывая пони бубенчики. Ри пытался приладить к голове Кея плюмаж, но тот фыркал и отмахивался от ярких перьев, которые он видел уже сотни раз.

— Я сделаю это, оставь, — велела я Ри. — Лучше надень попоны на Мориса и Блубелли.

Перед номером вольтижировки на лошадях мы с Джеком набрасывали накидки такого же розового цвета, что и у девушек, и обычно они хранились в ящике вместе с конской сбруей, но сейчас, к испугу Ри, их там не оказалось.

Последовала отчаянная перебранка шепотом. Джек обвинял меня, но я отчетливо помнила, что, аккуратно свернув, положила их на место вчера вечером. Ри клялся, что они были там минуту назад, Джек нагрубил цыгану и заявил, что это он забрал их оттуда и неизвестно куда девал. Ри отрицал это, и я попросила Джека успокоиться и получше поискать в ящике. В самый напряженный момент вплыла Данди, прекрасная, как ангел, и протянула нам накидки, которые она, оказывается, взяла почистить. Джек тут же выругал ее, но она, не поведя бровью, невозмутимо ему улыбнулась. А я почувствовала, как меня опять неизвестно почему обдало холодом.

В эту минуту Роберт распахнул обе створки дверей амбара и заглянул к нам, позади него слышался громкий гомон толпы.

— Все готовы? — спросил он. Роберт был весь красный от волнения, но старался говорить спокойно. — Сегодня отличная публика. Полный сбор. И человек из Лондона уже здесь. — Он прекрасно держался, но я видела, как дрожат его руки. — Ребята, я не могу даже передать вам, как важно, чтобы вы сегодня выступали хорошо. Это может изменить вашу и мою жизнь. — Его голос был почти умоляющим. — Лошади готовы, Меридон?

— Да, Роберт, — отозвалась я и ободряюще улыбнулась ему.

Он заставлял меня работать до полного изнеможения, но у него была в жизни высокая цель, и я не могла не радоваться, видя, как успешно он добивается ее.

— Тогда начинаем! — решительно сказал он и скрылся за дверями.

Провожая его глазами, я представила, как он выходит в самый центр арены, которую мы сегодня засыпали свежими опилками. Мы огородили ее мешками с сеном, и все маленькие дети устроились непосредственно позади них, блестя глазенками в предвкушении удовольствия. За детьми располагалось два ряда стульев, предназначенных для знати и для тех, кто не пожалел три пенса за вход. Ряд мешков с сеном отгораживал двухпенсовые места, а сзади теснились люди, платившие за вход по одному пенсу, но хлопавшие нашему выступлению громче всего — ибо кто, как не они, знали, чего стоит научить лошадь слушаться твоего шепота.

— Милорды, леди, джентльмены и наш почетный гость! — громко провозгласил Роберт. И шум в зале немедленно прекратился. Стало так тихо, что я услышала, как Джек ковыряет ногтем в зубах.

— Перестань, Джек, это раздражает, — тихо сказала Данди.

— Мы счастливы представить вам сегодня — и еще следующих три дня — Великолепное Конное и Воздушное шоу Роберта Гауэра!

После этого наступила наша очередь. Ри налег своим худеньким телом на двери и распахнул их. Джек мгновенно стер с лица угрюмое выражение и выехал на сцену, высоко подняв голову и улыбаясь. Сноу гордо гарцевал на арене, а зрители даже ахнули оттого, какой он большой и красивый.

Я кивнула Ри, придерживавшему упряжку пони, он отпустил их, и они поскакали следом за Сноу, громко звеня бубенчиками. Тут последовало продолжительное «а-а-а-ах!» детворы, которое подхватили и взрослые, им было в новинку видеть этих маленьких лошадок. Пальцем я проверила подпругу на Кее и затем оглянулась назад — посмотреть, в порядке ли Данди. Она уже сидела на Морисе и улыбалась мне своей таинственной довольной улыбкой.

— Давай, Мери! — нетерпеливо сказал Ри.

И я, оторвав взгляд от Данди, поскакала на арену, где меня встретили аплодисменты. Я не настолько тщеславна, чтобы отнести их на свой счет. Аплодировали красоте лошади и отчасти — моей хрупкости, которая выглядела очень привлекательно на арене. Как говорил Роберт, зрители платят деньги за то, чтобы видеть породистых лошадей и прекрасных женщин, и им просто не надо ничего другого. Я улыбнулась публике, и последовал новый шквал аплодисментов.

Появление Данди и Кэти вызвало еще большую бурю оваций, зрители даже вскочили на ноги, приветствуя их, а они грациозно кивали и улыбались, как две королевы. Мы совершили два почетных круга по арене, и Роберт дал знак покинуть ее.

За кулисами Ри быстро распряг пони и передал их мне. Джек забрал у меня Кея и отвел их со Сноу в сторону передохнуть. Данди должна была проследить за Морисом и Блубелли, но они и сами были достаточно опытны, чтобы сразу отправиться на место. Роберт оставался это время на арене, раскланиваясь. Затем он подождал, давая мне минутку, чтобы управиться с пони, и когда толпа вновь притихла, он щелкнул кнутом и торжественно представил публике мамзель Меридон и танцующих пони.

Номер прошел хорошо. Пони выступали с каждым днем все лучше, и выглядели они на сцене необыкновенно мило. Они были очень сообразительными, да и я постаралась сделать мои знаки доступными их пониманию. Шаг вперед с поднятым кнутом означал остановку. Мой поворот с опущенным кнутом — круг на арене. Вращение кнута — пируэт. Закончив номер, они попятились к двери, приседая на передние ноги и раскланиваясь.

Я стояла впереди, улыбаясь и глядя на человека из Лондона.

Узнать его было нетрудно. Он сидел в переднем ряду, куря огромную сигару в опасной близости от мешка с сеном. Человек улыбнулся мне и, зажав сигару между зубами, хлопнул громко и отчетливо три раза. Я присела в неловком поклоне — я до сих пор не умела раскланиваться так грациозно, как Данди, — и мы покинули арену.

Ри тут же перехватил пони и отвел их на место, а я, накинув халат поверх амазонки, побежала к Джеку помочь ему вывести лошадей для следующего номера.

— Данди нужна тебе? — спросил Ри. — Я могу сбегать и позвать ее.

— Нет, — отказалась я. — Все в порядке.

— На Данди сегодня какая-то тень, — вдруг произнес он.

Вздрогнув, я быстро взглянула на него. Его цыганские глаза, подернутые дымкой, были устремлены куда-то вдаль, но он почувствовал мой вопрошающий взгляд, посмотрел на меня и улыбнулся.

— Не смотри так испуганно, Меридон! Так говаривала когда-то моя бабушка, когда гадала на картах. Я только хотел сказать, что Данди сегодня выглядит как-то странно.

— Ты предчувствуешь какое-то несчастье? — требовательно спросила я. — Может быть, ей сегодня не надо выступать на трапеции?

— По-моему, несчастье случится с тем, кто попытается остановить ее, — справедливо заметил Ри. — Не бойся, Меридон, у меня нет дара предвидения. Не знаю, почему я так сказал.

— Тогда не болтай лишнего, — резко заметила я. — И приготовь-ка лошадей, Джек уже заканчивает.

До нас донесся шум аплодисментов, и в дверях появился улыбающийся Джек с Блубелли и Морисом. Лицо Джека было покрыто потом, а глаза сияли.

— Я понравился ему! Он мне хлопал! — радостно сообщил он. — Отец очень рад.

— Очень хорошо, — сухо произнесла я, думая о трех хлопках, доставшихся мне.

— Он хлопнул мне целых три раза. — Джек говорил так, будто его забросали букетами цветов.

— Целых три? Подумать только! — саркастически заметила я и повернулась к Сноу, услышав голос Роберта, объявляющего следующее выступление: «Несравненная Читающая и Считающая в Уме Лошадь!»

Сноу пошел на арену, а я, стянув с себя рабочий халат, отправилась в фургон переодеваться. Данди разносила зрителям сласти, и некому было помочь мне управиться с пуговицами на спине. Я стала надевать красную юбку и жакет к ней. Он мне очень нравился, миссис Гривс отделала его по краю тонким золотым шнуром, который подошел к красным и золотым лентам в моих волосах. Пока я переодевалась, номер Роберта со Сноу был закончен, и я поспешила к амбару.

Блубелли уже поджидал меня, укрытый от холода теплыми одеялами. Я скинула свои неуклюжие башмаки, и Ри помог мне взобраться в седло. Уже выпрямляясь, я услышала голос Роберта: «Очаровательная, Брильянтовая Мамзель Меридон!»

Я кивнула Ри, и он распахнул перед нами двери. Утвердившись на крупе лошади, я выехала на сцену, и тут же раздалось долгое «о-о-ох!». Блубелли ровно поскакал по кругу, и я, не дрогнув, держала баланс, но из-за усталости чувствовала, что не могу выступать наилучшим образом. Даже ради человека из Лондона.

После того как мы три раза объехали вокруг арены, на ней появился Ри и, вытянув руку с золоченым жезлом, подал мне знак. Когда мы поравнялись с ним, я легко подпрыгнула и снова оказалась на спине лошади.

Щелкнув кнутом, Роберт заставил Блубелли ускорить галоп, и Ри протянул мне позолоченную скакалку. Этот номер я ненавидела всей душой, поскольку мои руки в нем были заняты и это мешало мне держать баланс. Стоя в середине арены, Роберт выкрикивал «браво!», но его суровый взгляд показал мне, что он недоволен моими низкими прыжками. Я вспомнила про почетного гостя и в третий раз подпрыгнула чуть повыше.

Очередной щелчок кнута заставил лошадь еще больше ускорить шаг, и хотя на моем лице по-прежнему играла сияющая актерская улыбка, взгляд, который я послала Роберту, говорил о моей растерянности яснее всяких слов. Роберт знал, как трудно мне удерживаться на лошади при таком быстром темпе, но он также знал, какое это производит впечатление на зрителей. Тут Ри исчез с арены, и Роберт объявил мой финальный трюк:

— А сейчас, уважаемые гости, леди и джентльмены, мамзель Меридон представит вам свой наиболее опасный и сногсшибательный трюк — Прыжок Через Обруч! — прежде представлявшийся исключительно перед коронованными особами Европы и всего мира!

Все дружно сказали «о-о-о!», а я, сделав несколько шажков по крупу Блубелли, помолилась, чтобы Роберт не послал его слишком быстрым галопом.

Ри вспрыгнул на один из мешков, окружавших арену, и поднял обруч высоко над головой. Закрыв глаза, я прыгнула прямо в его бумажную середину и после секундной темноты опять утвердилась обеими ногами на спине лошади, а зал взорвался аплодисментами.

Люди повскакивали с мест и стали бросать мне цветы и даже монеты, а я, выполнив сальто в прыжке с лошади, очутилась в самой середине арены, рядом с Робертом. Мы оба раскланялись. Затем он отпустил мою руку, и я опять вспрыгнула на лошадь для прощального поклона. Едва восторженные крики публики стали стихать, как раздался пьяный возглас: «Ура! Зам-м-мечательно!» — и из толпы вывалился Джек.

Я наблюдала за человеком из Лондона и увидела, как он с недоумением глянул на Роберта. «Отстань, садись обратно!» — закричали остальные. Несколько рук пытались схватить Джека, но он увернулся и бросился на арену прямо к нам. Я видела, как почетный гость тревожно смотрит на меня, и про себя подумала, что не так уж он умен, если мы провели его на трюке, предназначенном для детей. Те, конечно, сидели разинув рты и затаив дыхание, да и их родители взволнованно ожидали, что случится с человеком, который осмелился прервать самое прекрасное представление, которое они, живя в деревне, когда-либо видели.

Джек сделал четыре неверных шага по арене и, неожиданно вспрыгнув на лошадь, уселся лицом к ее хвосту. Затем он испуганно уставился на мои ноги, а потом, задрав голову, стал смотреть на мое лицо. Тут публика принялась хихикать, поняв, в чем дело. И одно за другим осветились радостью лица малышей, когда он начал свои кульбиты на лошади, то оказываясь под ее брюхом, то лежа поперек спины, то хватаясь за шею. Все, что от меня требовалось, это, сохраняя на лице спокойную улыбку, стоять на лошади. Джек делал остальное, и теперь взрывы хохота сопровождали каждую его проделку. Когда мы заканчивали номер, я глянула в сторону нашего почетного гостя. От его светской сдержанности не осталось и следа. Выронив сигару, он буквально катался от смеха и утирал выступившие слезы. Мы с Робертом обменялись триумфальным взглядом, и Блубелли оставил арену под гром нестихающих оваций и звяканье медяков, бросаемых ему под ноги. Зрители вызывали нас с Джеком, пока не охрипли.

Мимо нас пробежали пони с трепещущими разноцветными флажками, а мы с Джеком устало соскользнули со спины Блубелли. Кэти и Данди вернулись с подносом сластей и булочек и большим кувшином лимонада.

— Им понравился ваш номер, — кивнула Данди в сторону зала.

Джек был на вершине блаженства.

— Они вызывали нас сто раз и бросали монеты, — захлебываясь, рассказывал он. — А тот из Лондона смеялся как помешанный. Так что не знаю, как вы, а мы с Мери точно будем в Лондоне.

Данди загадочно взглянула на него из-под черных ресниц.

— Думаю, что Лондон ждет всех нас, — многозначительно сказала она. — Я, во всяком случае, поеду с тобой, Джек.

— Они так отчаянно хлопали. — Джек не слышал ее. — Я даже не знал, что это так смешно.

— Сегодня ты был в ударе, Джек, — отдавая ему должное, сказала я. — Ты выглядел точь-в-точь как пьяный крестьянин. Когда ты появился из толпы, все подумали, что это чужой, даже человек из Лондона. Я видела, как он смотрел на Роберта и не понимал, в чем дело.

— Я тоже видел его лицо, — кивнул Джек. — И сам чуть не рассмеялся. У него прямо глаза выпучились.

— Интересно, кто он? — спросила я сквозь смех. — Твой отец еще не сказал.

Джек оглянулся, не пора ли нам поторопиться, но Роберт еще представлял с пони битву при Бленхейме, и мы услышали, как все запели старинный гимн. В голосах крестьян отчетливо звучал протяжный суссекский выговор.

— У него в Лондоне шоу, которое он называет цирк, — тихо стал объяснять Джек. Кэти и Данди не слушали, готовясь отправиться в зал с подносами. — Это специально построенное здание с огромной ареной и залом со множеством мест. Люди платят целый шиллинг за вход.

— За одно представление? — не веря своим ушам, переспросила я.

— Да, — утвердительно кивнул Джек. — И деньги, которые у него получают артисты, потрясающие. Дэвид знаком с ним и рассказал ему о нас. Мой отец прав, Мери: если мы ему понравимся, то наше будущее обеспечено. Он нанимает артистов на целый сезон и платит им золотом. За один год мы заработаем столько, что всю остальную жизнь сможем не работать, если не захотим.

Я сразу же подумала о Вайде. Данди могла забыть о нем, но со мной этого никогда не случалось. Мои сны пугали меня, но они становились все яснее и яснее. Вайд не мог быть далеко, я точно знала это. Каждое утро я предчувствовала, что следующий наш переезд приближает то, что я ждала всю жизнь. Там росли такие же деревья, небо было такого же цвета. Если Вайд недалеко и его можно купить… Я оторвалась от своих мыслей и повернулась к Джеку.

— Как у тебя с Данди? — вдруг спросила я.

— Нормально, — коротко бросил он. Затем оглянулся и посмотрел на меня почти умоляюще. — Ну и время ты нашла для своих расспросов, Мери. В любую секунду может появиться мой отец, да и этот человек здесь. У нас с ней все как обычно. Мы хотим друг друга, как две собаки во время течки, а потом разбегаемся. Она редко нормально и мирно говорит со мной, а я… я хочу ее так же сильно, как ненавижу. А сейчас оставь это, Мэри, спроси лучше ее. Я стараюсь даже не думать об этом.

Ри открыл двери, и вся стайка пони ворвалась внутрь. Джек схватил двух первых, я — следующих, а Ри остановил последних трех, считая самого маленького. Мы привязали их неподалеку, и я попросила цыгана накормить их и снять с них упряжь. Сама я побежала переодеваться к следующему выходу. Одновременно со мной отправился и Джек.

Вернулась я первой, в блестящей голубой рубашке и облегающих белых бриджах, точном подобии наряда Джека. Своего номера я совсем не боялась, моя задача была заинтриговать зрителей перед главным выступлением на настоящей трапеции. Но мои ноги были ледяными и все тело болело, будто я упала и ударилась животом. Я едва слышала возбужденные голоса Кэти и Данди, рассказывающих о рекордной распродаже булочек и о ласковом тоне незнакомца из Лондона, когда он сказал: «Нет! Благодарю вас». У меня было странное ощущение, будто я заблудилась в глубоком темном тоннеле, и голоса долетали до меня как эхо, отдающееся от его стен.

— Ты в порядке, Мери? — участливо спросил возвратившийся Джек. — У тебя больной вид.

Я поискала его глазами. Передо мной все слегка кружилось, и его лицо то приближалось, то удалялось.

— Я, кажется, заболела, — едва выговорила я и затем, ощутив знакомый холод в животе, добавила: — И мне страшно.

Рука Джека легла на мое плечо, и я сбросила ее.

— Ну как же, — насмешливо обронила Кэти. — Ты ведь выступаешь на такой опасной трапеции.

Я взглянула в ее сторону сквозь туман, застилавший мне глаза.

— Нет, — слабо отозвалась я. — Дело не в этом.

Глазами я поискала Данди. Тут вышел Роберт и велел Джеку помочь им с Ри установить трапецию.

— Данди! — испуганно позвала я, и тут же ее любимое лицо появилось передо мной и она мягко спросила:

— Что случилось, Меридон? Ты такая бледная, будто увидела привидение. Это мне полагалось бы плохо себя чувствовать, а не тебе.

У меня зашумело в ушах, словно невдалеке находился водопад.

— Почему? — требовательно спросила я. — Почему ты должна себя чувствовать плохо?

Данди откинула назад голову и рассмеялась.

— Давай я расскажу тебе об этом попозже, — сказала она.

Она замолчала, и я услышала голос Роберта, доносившийся из-за дверей:

— А сейчас, леди и джентльмены, а также наш почетный гость, мы представляем вам вторую половину нашего всемирно известного шоу. На арене Воздушные Акробаты Роберта Гауэра! Первой выступает мамзель Меридон на Своей Трапеции!

— Выходи! — нетерпеливо скомандовала Кэти, открывая для меня дверь.

В образовавшуюся щель я увидела Джека и Ри, укрепляющих сетку на столбах. Джек стоял спиной ко мне, но по лицу Ри я поняла, что беспокоиться не из-за чего, он все сделает на совесть.

Я слышала нетерпеливые хлопки публики, но мои ноги будто приросли к полу. Возвратившийся с арены Джек, поравнявшись со мной, ободрил меня:

— Ступай, Меридон! Пора!

Он подошел к маленькому зеркалу Данди, прибитому на дверях, чтобы поправить волосы.

— Я не пойду, пока ты мне все не расскажешь, — обернулась я к сестре.

Мне показалось, будто я ищу выход из своего тоннеля.

Данди легонько подтолкнула меня в спину, ее лицо светилось торжеством и радостью.

— Иди, пожалуйста, Мери. Ты упряма как мул. — Но поскольку я не сделала ни шага, она, еще раз подтолкнув меня, добавила: — Все будет, как я сказала, Мери. Я поймала Джека и собираюсь рассказать об этом его отцу. Я беременна от него, и это будет внук Роберта, которому все здесь станет принадлежать. А я буду хозяйкой шоу. Я сказала тебе, что сделаю это, и сделала. Я поймала его, и он никуда теперь не денется. Я расскажу ему все после представления.

Круто повернувшись, я схватила ее за руки, но Кэти оторвала меня от нее и вытолкала за дверь. Уже выходя, я краем глаза заметила искаженное ужасом лицо Джека и поняла, что он все слышал. Он обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть ее улыбку и услышать ее слова: «Я поймала его, и он никуда не денется».

Я беспомощно стояла перед публикой, будто забыв, зачем я здесь. Оглянувшись назад, я увидела, как Джек помогает Ри притворить створку двери, послушный, как всегда, воле отца, велевшего во время выступления держать дверь закрытой.

Я подошла к низкой трапеции, установленной под платформой девушек, и скинула башмаки. Роберт поднял меня, и я на минуту застыла без движения. Но затем я стала выполнять чисто механически все, что было положено.

Я еще не осознала смысла слов, сказанных Данди, и была слишком вымотана, чтобы вдумываться в них. У шоу свои законы и свой непреклонный ритм. И я сгибала и разгибала ноги, подтягивалась, вращалась и, зацепив коленями перекладину, висела вниз головой. Зрители зааплодировали.

Мне казалось, что где-то далеко отсюда одна в пустом доме рыжеволосая женщина ожидает своей судьбы. А здесь я ожидаю своей. У нас обеих высоко поднята голова, и мы улыбаемся. Мои красные ленты развязались и упали мне на глаза. Но они мне не мешали, я медленно погружалась в густой красный туман и не могла ни видеть, ни даже думать.

Спрыгнув с трапеции, я выполнила положенное сальто и, раскинув руки, застыла перед публикой. Мне хлопали очень громко, почти восторженно. Я оглянулась на Данди.

— А сейчас, — раздался голос Роберта, — мы представляем Отважного, Великолепного… Джека Гауэра!

На арене появился Джек и склонился в поклоне. Я видела, что он бледен, как полотно его бриджей. Его глаза смотрели так странно, будто перед ним разверзлась земля. Он бросил косой взгляд туда, где стояла я, протянув к нему руку, как учил нас Дэвид. Лицо Джека было недоумевающим и обиженным, как у испуганного ребенка.

Я попыталась улыбнуться ему, дать понять, что сейчас он не должен думать ни о чем, кроме своего номера, но не смогла. Мои губы застыли в каком-то страшном подобии улыбки. Я скалила публике зубы, а не улыбалась. Джек посмотрел на меня так, будто ожидал от меня помощи, будто спрашивал меня, что же ему теперь делать. Будто не верил тому, что только что услышал.

Мое лицо застыло. Я едва видела Джека. Мы были далеко, очень далеко друг от друга, и оба знали, что после этого представления кончится наша прежняя жизнь, наша дружба, спокойные ранние утра и трудовые дни. Страшная ссора положит конец той жизни. И все долгие месяцы тренировок и триумф нынешнего представления окажутся напрасными.

Данди не уломать Роберта, а уступить она не захочет. Бедный Джек будет разрываться между двумя конфликтующими сторонами. И мне придется забрать ее отсюда, беременную, ленивую, не способную заработать ни фартинга. Она и я, да еще лошадь, да еще маленький кошелек с гинеями. Джек сделал грациозный жест, как бы переадресуя аплодисменты мне, но лицо его по-прежнему оставалось бледным и умоляющим.

Глаза Роберта на секунду задержались на нем, словно спрашивая, в чем дело. Затем он провозгласил:

— А также представляю вашему вниманию: Единственные Летающие Девушки в Мире. Ангелы без Крыльев: Мамзель Кэти. — Кэти вышла на арену, низко присела в поклоне, адресованном человеку из Лондона, и начала взбираться по лестнице, — и Мамзель Данди.

Данди вышла, не глянув на меня. Я стояла в футе от ее лестницы, как пугало протягивая руки к середине арены, где моя сестра с ослепительной улыбкой присела в поклоне. Я подошла придержать подножие лестницы, и она, глядя смеющимися глазами на меня, прошептала:

— Старая ворчунья! Я давно уже задумала это. Ты увидишь, как все будет здорово!

Не глядя вверх, я подождала, пока Данди перейдет с лестницы на платформу. Я никогда не смотрела вверх. После этого я оставила арену, уходя с высоко поднятой головой и бессмысленной улыбкой. Двери за мной захлопнулись, я прижалась лицом к их гладкой поверхности и застыла. Я всегда слушала, что происходит на арене. Сначала послышался вздох толпы, это означало, что одна из девушек соскользнула с платформы на трапецию. Потом громкое «а-а-ах!» зрителей возвестило, что она вернулась от толчка Джека обратно на платформу. Сейчас я знала, что моя сестра в безопасности. Опять восторженные хлопки зрителей: это Джек на своей платформе сделал стойку на руках. Зал замер в молчании. Значит, Джек укрепил на себе пояс, сунул ноги в специальные подставки и потер руки, как он это делал всегда.

Затем он красивым открытым жестом протянул руки навстречу девушкам, и это заставило толпу перевести взгляд на них. Я услышала громкое «о-о-ох!», когда Кэти, ухватившись за перекладину, скользнула в пустоту. Она всегда шла первой, я знала это. Публика затаила дыхание, и возглас Джека «Приготовилась!» я услышала так ясно, будто сидела в первом ряду. Я вцепилась пальцами в дверь и почувствовала, что кто-то находится рядом. Это был Ри.

— С тобой все в порядке? — спросил он.

Изнутри послышались возглас Джека «Ап!» и приглушенный стон толпы. Кэти оставила перекладину и мгновение летела в воздухе, затем раздался хлопок ладоней Джека о ее лодыжки и восторженный рев толпы, говоривший о том, что, подброшенная Джеком, Кэти снова схватила трапецию и вернулась на платформу.

Я взглянула на встревоженное лицо Ри, которое расплывалось, как и все вокруг меня.

— Ты почему-то вся в поту и дрожишь, — послышался его голос. — И лицо ужасно бледное. Ты больна, Меридон?

Я услышала движение толпы, означавшее, что девушки поменялись местами и теперь Данди взяла в руки перекладину трапеции. Затем она зацепилась за перекладину согнутыми в коленях ногами и при возгласе Джека «Приготовилась!» оттолкнулась от платформы. Теперь она летела к нему с торжествующей улыбкой, которая говорила Джеку, что она его поймала и теперь не отпустит, что она погубит его вместе с отцом.

— Тебе плохо? — продолжал тревожно спрашивать меня Ри. — Ты слышишь меня, Меридон?

— Ап! — крикнул в это время Джек, и я услышала в его голосе что-то странное, чего никогда не слышала прежде.

Туман в моей голове рассеялся, и мир вновь стал осязаемым и привычным.

— Дай мне войти туда! — крикнула я и, распахнув дверь, посмотрела вверх.

Как раз в это время их руки соприкоснулись, я видела крепкую, надежную хватку Джека. А затем он вдруг бросил Данди на всей скорости полета и со всей своей проклятой силой прямо на каменную стену амбара. Когда моя сестра летела туда, руками беспомощно хватая воздух, она вдруг завизжала страшным долгим, отчаянным визгом, который я мгновенно узнала, будто слышала за месяцы до того. Потом раздался глухой удар ее головы о стену и тело упало на пол. Эхо ее крика, многократно повторенное каждым человеком в толпе, раздалось в зале.

Я ворвалась на арену, как взбесившаяся лошадь. Все вскочили, смотря в ту сторону, где лежала Данди, я пробиралась сквозь толпу, отчаянно извиваясь всем телом. Кому-то я наступила на ногу, кого-то оттолкнула плечом, и вот я уже увидела край ее розовой юбки и странно вывернутую голую ногу.

Где-то позади кричал Роберт:

— Отойдите! Отойдите все назад! Дайте девушке воздуху! Есть ли здесь хирург? Или цирюльник? Хоть кто-нибудь?

Я схватила за плечо какого-то ребенка и отшвырнула его, он упал и заплакал. В этот момент я уже была рядом с Данди.

Тут же все будто стихло вокруг.

Я положила руку на спутанную массу черных волос и повернула ее лицом ко мне. Ее плечи были еще теплыми и влажными от пота, но голова легко откинулась назад, потому что была сломана шея. Лицо искажала гримаса ужаса, а крик, казалось, еще дрожал в горле. Верхняя часть головы представляла собой жуткую массу раздробленных костей, но кровь больше не текла. Глаза так сильно закатились вверх, что видны были только белки.

Я осторожно опустила голову Данди и одернула задравшуюся юбку. Она лежала в странной, неестественной позе: плечи и голова — в одну сторону, ноги и бедра — в другую. Ее спина была так же изломана, как и ее шея. Она лежала как кукла из драгоценного китайского фарфора, поломанная неосторожным ребенком. И только в углу рта запеклась капелька крови.

Конечно, она была мертва. Она была мертвее всего, что я когда-либо видела. Моя любимая, единственная, сверкающая улыбками, как капля росы, так хитроумно интриговавшая сестра была теперь далеко отсюда. Если она вообще где-либо была.

Я взглянула вверх. Джек пытался расстегнуть пояс, но, видимо, его руки так дрожали, что он даже не мог удержать пряжку в пальцах. Когда наши глаза встретились, его рот приоткрылся, будто он хотел мне пожаловаться на то, что он сделал.

Я встала.

Толпа подалась назад от этого моего движения. Я ясно видела их взволнованные лица, двигающиеся рты, но я не слышала ни звука.

Ри стоял рядом со мной. Когда я обратилась к нему, мой голос звучал совершенно спокойно.

— Последи, пожалуйста, чтобы ее сожгли по всем правилам, — попросила я. — Как принято у нашего народа.

Он кивнул, его лицо было желтым от ужаса.

— Чтобы сожгли всю ее одежду и тарелку ее разбили, — продолжала я. — Не фургон, фургон принадлежит Роберту, — все так же ровно говорила я. — Но все, что она носила, одеяла, постельное белье тоже надо сжечь.

Он опять кивнул.

— И ее расческу. Ленты. И маленькую подушку.

Я отвернулась от изуродованного тела и сделала два шага. Там был Роберт, он протягивал ко мне руки. Но я взглянула на него так, будто никогда прежде не видела. И опять обернулась к Ри.

— Смотри, чтобы никто, кроме тебя, не прикасался к ней. — Тут я несколько встревожилась. — Это правильно, Ри? Таков обычай нашего народа? Я не знаю точно, как это делается.

Ри пытался мне ответить, но губы его дрожали.

— Я все сделаю как положено, — наконец удалось ему выговорить.

Я кивнула и пошла через арену. Вверху все еще боролся со своей пряжкой Джек, но я не смотрела вверх. Я пошла мимо Роберта и почувствовала, как он попытался остановить меня. Я сбросила его руку, даже не взглянув в его сторону, и подошла к двери, у которой стояла, как дура, когда Данди, смеясь, летела к своей смерти. Потом вышла наружу и отправилась к лошадям.

Я навьючила седло на спину Кея, и он подставил мне голову для уздечки. Я видела, как блестят металлические защелки, но не слышала их щелчка. Затем я затянула подпругу и повела его через поле к нашему фургону.

Постель Данди все еще пахла ею. Сладким запахом, не то подсолнуха, не то свежескошенной травы. Кругом были разбросаны ее одежда, заколки для волос, ленты, коробочки с пудрой и пустой флакон из-под духов.

Я сняла с себя костюм и вынула из волос ленты. Вместо этого я надела свою старенькую рубашку, безрукавку и бриджи. У меня была пара старых ботинок Джека, и я без колебания сунула в них ноги. Потом полезла под матрац и достала свой кошелек с гинеями, одну из них я положила Кэти на подушку. Она честно ее заработала, оставив Джека для Данди. Я сунула кошелек в карман бриджей и привязала его тесемку к поясу. Затем из дыры в матраце я вынула шнурок с золотыми застежками и надела его на шею. Сверху я накинула старенькую шерстяную куртку Роберта, а оказавшуюся в кармане кепку надела на голову, спрятав под нее волосы. В дверях фургона внезапно возникла Кэти.

— Меня послал Роберт, — прошептала она еле слышно. — Он говорит, чтобы ты шла в его фургон и полежала, пока он придет. Сейчас он выводит зрителей из амбара. — Тут она на минуту заколебалась. — Ри остался с телом Данди. Он накрыл ее накидкой.

У нее вырвалось короткое рыдание, и она протянула ко мне руки.

Я озадаченно посмотрела на нее. В жизни не могла бы себе представить, чтобы она из-за чего-то плакала.

Я прошла мимо, стараясь не коснуться ее, и постояла мгновение на ступеньке фургона. Увидев меня, Кей поднял голову, и я стала разбирать поводья.

— Что ты делаешь? — встревожилась Кэти. — Роберт сказал, что ты должна…

Она замолчала с приоткрытым ртом, когда я села в седло.

— Меридон…

Я глянула на нее, мое лицо было словно стянуто морозом.

— Куда ты собираешься? — спросила она.

Я повернула Кея и поскакала к краю поля. Люди расступались передо мной, их лица светились интересом, они узнали меня даже в этом наряде. Что ж, сегодня они насладились редким зрелищем. Лучшим, которое мы когда-либо показывали. И определенно будоражащим нервы. Все-таки не каждый день можно увидеть, как девушка разбивается о каменную стену. За это стоило заплатить и дороже.

Когда я подскакала к воротам, толпа отхлынула по обе стороны. Кей немного помедлил, выбирая дорогу. Тот пляж, на котором мы были утром, находился к югу от нас. Я повернула коня к северу, и его копыта тихо застучали по влажной земле. Солнце медленно клонилось к розовому горизонту. Кей шел спокойно, и я отпустила поводья.

Я не рыдала. Я даже не пролила ни слезинки. Мы осторожно объезжали людей, возвращавшихся домой и обсуждавших высокими, взволнованными голосами, какое они видели ужасное событие! И ее лицо! И этот страшный крик! Я молча миновала их, и наконец мы выехали из деревни и направились по дороге, ведущей в Лондон. Мы все еще скакали на север, когда небосвод стал шафрановым. Мы скакали на север, когда вечерние птицы стали выводить свои трели. Мы скакали на север, и я не уронила ни одной слезы. Я едва могла дышать.

Еще не начало смеркаться, когда мы достигли дороги, идущей вдоль берега. Кей свернул направо, и я позволила ему идти, куда ему заблагорассудится. Это значило, что мы едем на восток, и я была рада этому. Мне не хотелось скакать лицом к солнцу, так как его свет резал мне глаза и они слезились, будто от плача. Но я знала, что я не плачу и никогда не заплачу впредь. Тот уголок моего сознания, который занимала любовь к Данди, умер так же скоропостижно и бесповоротно, как умерла она. Я никого больше не смогу полюбить, я знала это. И я даже была этому рада.

В противоположном направлении, видимо в Чичестер, мимо нас прогрохотал почтовый дилижанс, и солдат, сидевший на запятках, весело протрубил в рожок при виде меня. Меня пронизывал холод, и поднятый воротник куртки не спасал от него. Руки мои дрожали, но я постаралась овладеть собой и пристально смотрела на них, пока они не успокоились. Слева от нас, низко над горизонтом стоял тоненький серп месяца, очень белый и чистый в вечернем потемневшем небе. Казалось, что он смотрит прямо на меня.

Меня очень мало заботил путь, который мы выбрали. Дорога постепенно начала подниматься, и вскоре мы поскакали по гребню холма. К тому времени уже совсем стемнело и воздух наполнился ароматами ночных цветов. Кей медленно ступал, высоко подняв голову, и прядал ушами, прислушиваясь к непонятным шорохам и скрипам. Я невольно хмыкнула при мысли о страхе. Страхе жизни, страхе падения, страхе смерти.

Все уже прошло.

Я достигла состояния полного покоя. Теперь мне нечего было терять, та маленькая девочка, которая, лежа в койке и глядя в низкий потолок, считала стоящими только три вещи в ее жизни, превратилась в человека, не имеющего ничего. У меня отняли любовь, жизнь, нежность. Теперь я стала пустой и прозрачной, как речка глубокой осенью.

Дорога шла лесом, вокруг нас сгустилась темнота. Кей ступал по-прежнему неторопливо, я ссутулилась в седле, будто провела весь день на охоте, и даже задремала, очнувшись, только когда мы выехали из леса и остановились. Я протерла глаза и оглянулась. Мы были на самой вершине огромного холма, спускающегося к самому морю. Сосны и буки остались позади, и под нашими ногами была только трава, сильно ощипанная овцами: три или четыре из них и сейчас стояли невдалеке.

Лунный свет заливал все вокруг, позади виднелся мыс, уходивший в море, неподалеку от той проклятой деревни Селси. Кей тоже оглянулся, и его ноздри дрогнули, будто от удивления, что мы ушли уже так далеко. Я понятия не имела, куда он собирается идти дальше. Так же я не имела понятия, куда собираюсь я. У меня не было сил даже подумать об этом. Двигаться на север было не хуже, чем в любом другом направлении, дорога была гладкой, а местность вокруг — спокойной. Я тронула повод, и мы снова отправились в путь.

Некоторое время мы скакали по гребню холма, затем дорога начала понижаться и перед нами раскинулась небольшая долина. Кей пошел быстрее, и мы стали к ней спускаться. Его задние ноги скользили, тогда он пригнул голову и попытался перейти на рысь. Но я придержала его, поскольку торопиться нам было некуда. Он почувствовал мое желание и перешел на прежний мерный шаг.

Я подумала, что уже, наверное, восемь часов, но уверена я не была. Да это было и не важно. Я не успела проголодаться, мне не хотелось спать, хотя устала я до изнеможения. Но мне было безразлично, началась ли ночь только что или уже скоро рассветет. Я опять сгорбилась в седле и, ослабив поводья, позволила Кею самому выбирать себе путь среди обступивших нас деревьев.

Спустя некоторое время мы оказались в деревне у подножия холма. В стороне от дороги бежала крохотная речушка, около каждого из коттеджей находился небольшой мостик, чтобы хозяева могли добраться до дороги даже в половодье. В некоторых окнах горели свечи, чтобы освещать путь домой задержавшимся в поле крестьянам. Я лениво подумала, чем, собственно, сейчас можно заниматься, работая в поле. Возможно, они пашут? Или сеют? Я не имела об этом ни малейшего понятия. Я вообще практически ничего не знала о жизни обыкновенных людей, о тех, которые не танцуют на спине неоседланной лошади в странных костюмах. Затем мне пришла в голову мысль, что, пожалуй, я сослужила бы Данди лучшую службу, если бы дрессировала лошадей для крестьян или дворянства.

Мы проехали деревню, и дорога постепенно пошла вверх. Если бы было светло, я могла бы предположить, что мы опять взбираемся по склону. В воздухе витал запах свежей зелени и аромат луговых цветов. Должно быть, здесь начиналась гряда Южного Даунса, подумала я.

Теперь я представляла мысленно, где мы примерно находимся. Оставив Селси и отправившись на север, мы, должно быть, обогнули Чичестер, следовательно, дорога, по которой мы ехали, вела в Лондон. Об этом говорили также ее ширина и укатанность. На ней вполне могли разъехаться две кареты. Это открытие напомнило мне о дорожной пошлине. Кроме того, мне не хотелось встретиться с каким-нибудь экипажем. Мне не только не хотелось рассказывать о себе, я даже боялась, что кто-нибудь увидит мое лицо. Они бы сразу догадались, что внутри я мертва, потому что в моих глазах застыла вечная темнота. Я свернула с дороги и поскакала полем.

Я так сильно устала, что мне казалось, я не могу скакать на лошади галопом. Я едва напоминала ту девушку, которая вспрыгивала на спину лошади и танцевала на ней с обручем или позолоченной скакалкой. Сейчас она казалась мне маленьким ребенком, и я даже лениво удивилась про себя, зачем ее заставляли так много работать. Ее и ее бедную маленькую сестру… Я оборвала свои мысли. Странно, но я думала и чувствовала себя как старая женщина. Усталая и готовая к смерти.

Девушка, игравшая сегодня утром на морском берегу, казалась сейчас на тысячу жизней далека от меня. Я подумала, что больше напоминаю ту женщину, которая бежала за цыганским фургоном, увозившим ее ребенка в грозовую безумную ночь. Я чувствовала себя человеком, потерявшим все и даже ощущение жизни. Старой женщиной с сердцем, из которого вытекла по капле любовь. Готовой к смерти.

Я тяжело вздохнула и заметила, что мы опять спускаемся в долину и в ней прячется небольшая деревушка.

Света в окнах уже не было, настала ночь. Кей тихо ступал по мягкой траве, и ни один человек не видел нас. Только маленький ребенок, смотревший из окошка на луну, заметил нас и поднял руку, как бы приветствуя. Я даже не шелохнулась в ответ. И когда вместо открытой радостной улыбки на его лице появилась гримаса разочарования, я все равно не подняла голову и не помахала ему. Зачем? Завтра его ждут еще худшие разочарования. Я не собиралась быть доброй к маленьким детям. Никто не был добр ко мне, когда я была ребенком. Никто за всю жизнь не сказал мне ни единого доброго слова. Кроме Данди. По-своему она любила меня. Но сейчас это мало утешало.

Скорее наоборот.

Я подумала, что, наверное, мне следует прервать мой путь и где-нибудь поесть. Может, заночевать. Но Кей продолжал идти дальше, и я не стала останавливать его. Его уши все время шевелились, будто он что-то слышал в темноте.

Я не знала, что было слышно ему, но в моих ушах звучала какая-то странная высокая мелодия. Слишком высокая для человеческого голоса и слишком приятная. Она зазвучала во мне, как только я села в седло в Селси. Теперь она звучала громче и чище. Я прижала палец к одному уху, потом к другому, но она не исчезала. Я равнодушно пожала плечами. Это не имело никакого значения, точно так же, как то, что моя кожа задубела от холода, живот подвело и руки дрожат.

Кей опять перешел на рысь, и я не стала мешать ему. Мыслями я была далеко-далеко отсюда. Я вспомнила одно лето, когда мы были грязными, оборванными детьми и лазали через высокую стену в сад за яблоками. Я была совершенно не способна даже посмотреть на эту стену, не то что перелезть через нее, и протискивалась в сад через пролом в ней, разрывая и без того разорванное платье. А Данди смеялась над моим испуганным лицом. «Мне больше нравится наверху», — говорила она.

Я жалела, что не внушила ей такой же страх высоты, который был у меня. Мне нужно было настоять, чтобы она всегда оставалась на земле. Или нужно было отговорить Роберта от мысли об этом выступлении. Ведь подала же мне знак амбарная сова. И я вдруг вспомнила, что единственный несчастливый цвет на арене — это зеленый.

Кей резко повернул вправо, так что я чуть не упала. Ухватившись за его шею, я оглянулась. По каким-то ему одному ведомым причинам он свернул с поля на тропинку шириной с телегу. Я хотела было повернуть его назад, но он заупрямился, а я слишком устала, чтобы применять силу. Кроме того, это значило так мало.

Неожиданно впереди в темноте послышалось журчание ручейка, и я подумала, что Кей, видимо, захотел пить, поэтому и свернул сюда. И позволила ему спуститься к реке, ибо знала, что лошадь всегда должна быть накормлена и напоена. Неважно, ели ли вы сами. Даже если вы забыли, что такое еда.

Пока мы спускались к реке, мелодия в моей голове стала еще чище и яснее. Как будто бы неведомый голос шел именно оттуда. На берегу росли высокие белые цветы, и они словно светились в лунном свете. Кей вошел в середину реки и, склонив свою высокую гордую шею, стал пить. Сидя неподвижно в седле, я чувствовала на своих щеках прикосновение легкого ночного ветерка, будто ласковую руку. Где-то тихо прокричала сова, а потом запел ночной дрозд, выводивший трели так ясно, как журчала ночная река. Или мелодия у меня в ушах.

На берегу виднелись цветки первоцвета и сладко благоухали первые фиалки. У тропинки сгрудились небольшие березки, и их сережки матово поблескивали на фоне серебристого неба. Вокруг было так тихо, что я услышала шум капель, падающих с морды Кея. Тихо стояла вода в заводях, в которых, подумала я, должно быть, водится форель или даже лосось. Кей опять поднял голову и стал неловко выбираться на берег. Мне показалось, что он собирается выйти на главную дорогу, но он свернул на едва видную в темноте узкую тропинку так доверчиво, будто возвращался домой.

Я не стала поворачивать его, хотя ясно было, что это частное владение. Мне не было до этого дела. Мы проехали мимо сторожки, затем мимо чугунных ворот. В окнах домика было темно, и мы бесшумно миновали его, тихо, как привидения. Я почти спала от усталости, и мне снился один из моих снов про Вайд. Как будто мои сны вели меня именно сюда, вели долго, пока я не лишилась всего: любви, прошлого, будущего.

Шаги Кея замедлились, и вот перед нами вырос темный фасад здания, ясно вырисовывающийся на фоне серебристого неба.

Это был небольшой квадратный дом, окруженный разросшимися деревьями. Ни одно окно не светилось, а ставни были заперты, будто тут давно никто не жил. Я смотрела на него с любопытством, мне казалось, что для меня откроется здесь дверь, что меня давно ждут.

Я подумала, что Кей, должно быть, ищет конюшню, так ровно и уверенно он шел вперед. Так ровно и уверенно, будто мы с ним когда-то здесь жили. Его уши вздрогнули и наклонились, когда мы вступили в тень огромного каштана, и я почувствовала запах цветов, белых и огромных, как свечи.

После всех этих лет снов и надежд, ожиданий и страха мне показалось, что наконец я дома. В Вайде.

Дорога была та же, на которой человек, которого я называла папой, посадил маленькую девочку на свою лошадь и научил ее скакать верхом. Те же деревья, и воздух пах точно так же, даже глина под копытами Кея была такого же цвета, как в моих снах. Я знала это, не понимая откуда.

Я знала, что появится сейчас налево, за углом дома. Шаги Кея удлинились, и он свернул за угол. Я увидела розовый сад, я уже видела его, высокие кусты роз, тропку, ведущую к летней ажурной беседке, за которой виднелся выгон, густо заросший травой, а за ним вставал темный, молчаливый лес, стена деревьев, которая прежде была парком.

Справа виднелась терраса. Ограниченная низким парапетом, она бежала вокруг всего фасада и прерывалась только раз, образовав несколько пологих ступеней, ведущих к парадной двери. Кей направился туда, где, как мы с ним знали, были конюшни. Но я остановила его и стала смотреть на дом.

Он был очарователен, одну его сторону украшала маленькая круглая башенка, смотревшая в сад. Посредине фасада была массивная дверь, сделанная из какого-то светлого дерева, с большой круглой бронзовой ручкой. Она будто приглашала войти в этот казавшийся знакомым дом, к которому я стремилась всю мою жизнь.

Ни в одном окне не было света, словно дом покинули люди, но я соскользнула с Кея и направилась к двери.

Откуда-то сзади послышался отдаленный лай собаки. Я помедлила и оглянулась. Я смотрела за розовый сад, за выгон, на таинственную тень парка, на высившуюся за ним круглую тень холмов, которые окружали и охраняли мой дом.

Глубоко вдохнув пряный ночной воздух, я открыла дверь и шагнула в холл.

Пол здесь был деревянным, и темные ковры покрывали полированный паркет. Из холла выходили четыре двери, а огромная полукруглая лестница вела на второй этаж. Внизу витал слабый запах сухих розовых лепестков и лаванды. Мне был знаком этот дом и этот запах, я знала его всю жизнь.

Лай собаки слышался все громче и громче, скоро он разбудит прислугу, и мне придется держать ответ, что я делаю в чужом доме. Но это меня ничуть не встревожило. Меня не беспокоило, что станет со мной сейчас или когда-нибудь потом. Рядом со мной на полу стояла огромная китайская ваза на гнутых ножках, и я с любопытством заглянула в нее. Оказалось, что это она наполнена розовыми лепестками и зернышками лаванды и распространяет такой чудесный аромат в холле. Я зачерпнула полную пригоршню лепестков и принюхалась, не беспокоясь о том, что часть просыпалась на пол. Все было мне безразлично. На террасе послышался шум, чья-то тень загородила дверной проем, и спокойный голос спросил:

— Что вы здесь делаете?

Я обернулась и увидела мужчину в рабочей одежде. Его лицо было загорелым и обветренным, светлые морщинки окружали глаза. Копна черных волос, широкий рот, карие глаза, простая домотканая одежда. Это был простой йомен, не джентльмен.

— А что вы здесь делаете? — ответила я вопросом, будто имела право спрашивать.

Но он признал мое право на вопрос.

— Я был в лесу, — вежливо объяснил он. — Тут у нас есть несколько браконьеров, из Питерсфилда, я думаю. И они ставят силки на птицу. Я ненавижу силки. И я как раз поджидал, чтобы схватить их, когда увидел, как вы скачете по аллее к дому. Почему вы здесь?

Я беспомощно пожала плечами.

— Я разыскиваю Вайд, — я слишком устала, чтобы выдумать историю получше, — и хочу жить там.

— Это — Вайдекр, — ответил он. — Вокруг лежит поместье Вайдекр, а это Вайдекр-холл. Вы разыскиваете это место?

Мои колени подогнулись, и я бы упала на пол, если бы он в ту же минуту не оказался рядом со мной и не вынес бы меня на свежий воздух, усадив на ступеньку террасы и расстегнув воротник моей рубашки, чтобы я могла свободно дышать. Блеск золотой застежки привлек его взгляд, и он осторожно коснулся ее загрубевшим пальцем.

— Что это? — спросил он.

Я расстегнула шнурок и протянула ему.

— Это было ожерелье из розового жемчуга, — сказала я. — Но жемчужины все проданы. Моя мать оставила его мне, когда умирала, и велела показать тем, кто станет меня искать. — Я немного помолчала. — Меня никто никогда не искал, — закончила я с отчаянием, — но я сохранила его.

Он повертел шнурок в пальцах и поднес близко к глазам. «Джон и Селия», — прочел он. Эти имена он произнес как заклинание. Будто он знал, что здесь будет написано, прежде чем разглядел блеск застежки в лунном свете.

— Кто эти люди? — спросил он меня.

— Я не знаю, — отозвалась я. — Может быть, их знала моя мама, но она никогда не рассказывала мне о них. И мой отец тоже. Но я должна хранить это и показать тем, кто будет меня искать. Правда, никто так и не нашел меня.

— Как вас зовут? — Его взгляд из-под нависших бровей пронизывал меня насквозь.

Я хотела ответить «Меридон», но немного помедлила. Я больше не хотела быть Меридон. Мамзель Меридон на неоседланной лошади, мамзель Меридон на проклятой трапеции. Пусть ничто не напоминает мне больше о Великолепном Шоу Роберта Гауэра. Я хотела забыть ту жизнь, будто ее никогда не было. Будто никогда не было никакой Меридон и никакой Данди. Будто они обе мертвы. И даже никогда не жили на свете.

— Мое имя Сара, — сказала я. И неожиданно в моем мозгу вспыхнули два слова: — Сара Лейси.

Следующие несколько дней прошли словно в оцепенении, они оставили какое-то смутное впечатление, как сон, который вы не можете вспомнить по пробуждении. Я помню, что человек, ненавидевший силки для птиц, поднял меня на руки, и я была такой измученной и усталой, что не только не возражала против этого, но даже прижалась головой к его плечу, как раненое животное. Он внес меня в дом, там оказалось двое людей: мужчина и женщина, — и последовало множество быстрых вопросов и ответов, которые давала не я. Он внес меня по лестнице в спальню наверху, и женщина раздела меня и уложила в постель, надев на меня сорочку из тончайшего батиста, которого я не видела никогда в жизни. Ее подол, вырез и манжеты были красиво вышиты белыми нитками. Я хотела возразить, что я простая цыганка и меня надо устроить где-нибудь в уголке конюшни, но у меня не было сил. Я словно провалилась в огромную постель и мгновенно заснула без снов.

Я была больна два дня. Человек, который ненавидел силки, привез из Чичестера доктора, и тот стал расспрашивать меня, почему я не ем и как я себя чувствую. Он также спросил меня, откуда я, но я ответила, что не помню ничего, кроме своего имени и того, что я искала Вайд. Доктор оставил для меня склянку с лекарством и посоветовал отдыхать и не вставать с постели.

Человек, который ненавидел силки, сообщил мне, что Кей устроен очень хорошо. «Отличная лошадь», — сказал он, явно ожидая моего рассказа о том, как оборванная и нищая цыганка могла обзавестись первоклассным жеребцом.

— Да, — только и ответила я и отвернулась от его пронизывающего взгляда.

Затем я уснула и проснулась от бликов солнечного света на потолке, запаха ранних роз, доносившегося из полуоткрытого окна, и воркования голубей. Мне все еще хотелось спать. Женщина принесла мне бульону, стакан вина и немного фруктов, я выпила только бульон и опять заснула.

На другое утро я проснулась и неожиданно ощутила, что моя усталость прошла. Я потянулась, как кошка, упершись пальцами ног в резную спинку кровати, откинула превосходные простыни и подбежала к окну.

Ночью прошел дождь, и теперь лучи солнца играли на влажных листьях и цветах сада, а над выгоном поднимался легкий туман. Ступеньки террасы были еще влажными и отливали темно-желтым цветом. Там, где они уже просохли, они казались почти белыми и будто слегка шероховатыми. За террасой блестел гравий подъездной аллеи, по которой мы с Кеем проскакали, далее виднелись очаровательные клумбы и посыпанные светлым песком дорожки сада. Слева была ажурная беленькая беседка, и я увидела, как туда залетела ласточка с комком глины в клюве. Видимо, она свила там гнездо.

На огромном зеленом поддоне стоял Кей, пощипывая траву, а за ним серебрилась река. На ее берегах росли старые буки и дубы с листьями такими блестящими и ярко-зелеными, что они казались покрашенными. А за всем этим белели вершины меловых холмов, охранявших меня и мой дом. Впервые в жизни я смотрела вокруг себя со спокойной уверенностью человека, обретшего наконец дом.

Раздалось цоканье копыт, и, взглянув на аллею, я увидела приближающегося к дому человека, который ненавидел силки. Он сидел на невысокой коренастой лошади, хорошей крестьянской лошадке, способной таскать и тяжелую груженую телегу, и рабочий плуг, а по праздникам возить своего хозяина на ярмарку. Он оглядел окна и, увидев меня, натянул поводья.

— Доброе утро, — приветливо поздоровался он, улыбаясь, и снял шапку.

В утреннем свете его волосы отливали бронзой, а лицо казалось молодым. Я предположила, что ему года двадцать четыре, но из-за своей серьезности он выглядел старше. На минутку я вспомнила о Джеке, который и в сорок лет будет вечным дитятей, но тут же прогнала всякую мысль о нем. Джека больше нет. Нет Роберта Гауэра. Меридон и ее сестры тоже нет. Я все забыла.

— Утро доброе, — ответила я, высунувшись из окна, чтобы разглядеть его лошадь получше. Его посадка в седле была крепкой и уверенной, будто он целыми днями ездил верхом. — У вас неплохая лошадь, — заметила я.

— Не сравнить с вашей красавицей, — махнул он рукой. — Но для меня она достаточно хороша. А вы уже чувствуете себя лучше? Может быть, оденетесь и спуститесь вниз?

— Да, — ответила я. — Мне уже получше. Но эта женщина забрала мою одежду.

— Ее зовут Бекки Майлз, — объяснил он. — Она взяла вещи, чтобы постирать и выгладить. Сейчас все уже лежит в вашем комоде. Я пошлю ее к вам.

Он повернул лошадь и направился к черному входу, а я вернулась в комнату.

В кувшин была заботливо налита теплая вода, и рядом стоял очень красивый фарфоровый таз для умывания, расписанный цветами даже изнутри. Я вымыла лицо и не без внутреннего трепета вытерлась прекрасным льняным полотенцем. В душе я считала себя недостойной таких чудесных вещей.

Одевшись, я ощутила приятное прикосновение выглаженного белья и хорошо выстиранных бриджей. Воротник старой рубашки Джека был аккуратно заштопан, а я ходила с этой дырой уже несколько недель. Сверху я накинула теплую куртку, не потому что мне было холодно, а потому что в этом роскошном доме ходить в тонкой мужской рубашке и старых бриджах было неловко. А в куртке я чувствовала себя солидней.

Перед большим зеркалом лежали расческа с серебряной ручкой, щетка и ленты, чтобы я могла завязать волосы, и стоял флакон с духами. Я начала причесываться, но волосы были так сильно спутаны и в них торчало столько соломинок, что вскоре я потеряла надежду привести их в порядок. Человек, ненавидевший силки, был не похож на тонкого ценителя дамской моды, и с ним, кажется, можно было чувствовать себя совершенно спокойной, независимо от того, как выглядишь. Правда, в этом доме, таком изящном и очаровательном, мне хотелось тоже выглядеть изящно и очаровательно. Но пока в заштопанном белье и чужих ботинках мне это, наверное, плохо удавалось.

Раздался тихий стук в дверь, и вошла женщина, которую он назвал Бекки Майлз. Она была крепко сбитой, высокой и опрятно одетой.

— Здравствуйте, — добрым голосом сказала она. — Уилл послал меня, чтобы пригласить вас в гостиную, если вы уже готовы.

— Я готова, — отозвалась я.

Она пошла впереди меня, указывая мне путь и при этом продолжая говорить через плечо.

— Бекки Майлз. Мистер Фортескью поселил нас с Сэмом здесь, чтобы мы смотрели за домом. Если вам что-нибудь понадобится, пожалуйста, позвоните мне и я мигом поднимусь к вам.

Я согласно кивнула, хотя это поразило меня. Я хотела узнать у нее, почему они прислуживают мне и кто такой мистер Фортескью, но тут мы прошли через холл, и ее каблучки стали стучать не так громко, утопая в толстых коврах.

— Я принесу вам кофе.

Она жестом пригласила меня сесть и вышла.

Комната, в которой я очутилась, была гостиная. Стены ее были обиты светлым кремовым шелком. На узком диване, расположенном по периметру, лежали подушки глубокого розового цвета, квадратный ковер был тоже кремовым, но по каемке шли темно-розовые цветы. Полукруглая башенка, составлявшая угловую часть комнаты, была застлана круглым же ковром глубокого вишневого цвета. Около камина стояли клавикорды и несколько высоких кресел, обитых розовым шелком. В центре всего этого розового сияния стоял человек, ненавидевший силки для птиц, и мял в своих больших руках шапку.

Мы улыбнулись друг другу, разом ощутив свою чуждость этому комфорту.

— Эта комната для леди, — объяснил он. — Гостиная, одним словом.

— Очень розовая, — в тон ему отозвалась я.

— Хм, некоторым это нравилось. — И, помолчав, он посмотрел на меня, такую смущенную моими подержанными ботинками и курткой с чужого плеча. — Мы могли бы перейти в столовую, — предложил он.

Я кивнула, он провел меня через холл к красивым двойным дверям, и мы вошли в столовую. Здесь надо всем доминировал огромный, махагонового дерева стол, за которым могло уместиться, я думаю, человек шестнадцать. По одну сторону от него стоял массивный буфет, сверкающий серебром, а по другую — небольшой столик с подогретыми тарелками. Человек, ненавидевший силки, подвел меня к стулу во главе стола и сам сел рядом.

— Я думаю, что деловой разговор мы отложим до встречи с мистером Фортескью, которому доверено управлять имением. Я написал ему, что вы здесь, и он только сейчас прибыл из Лондона. Он спустится к нам через полчаса.

— Кто он? — нервно спросила я, но, видя его непринужденность, постепенно успокоилась.

— Он управляет имением, — повторил мой новый знакомый. — Душеприказчик, назначенный по завещанию вашей матери. Он порядочный человек. Вы вполне можете доверять ему.

Я кивнула, а про себя подумала, что ему самому, пожалуй, тоже можно доверять.

Немного расслабившись, я положила руки на стол, будто готовилась начать переговоры. Вошла мисс Майлз с подносом, на котором стояли серебряный кофейник и три чашки. За ней следовал человек высокого роста, одетый как джентльмен. Он придержал дверь для мисс Майлз и, поздоровавшись со мной, затем помог ей расставить чашки. Но я видела, что все это время он украдкой разглядывает меня.

Ему было примерно столько же лет, сколько Роберту Гауэру, во всех его движениях сквозили сила и уверенность в себе. Но выражение лица было невеселым.

Едва успев расставить посуду на столе, он издал непритворный возглас изумления.

— Я, кажется, забыл представиться, — негромко сказал он. — Я Джеймс Фортескью.

— А я Сара, — ответила я.

Его рука, державшая мою, сжалась чуть посильнее, и он оценивающе прищурился.

— Вы всю жизнь носили это имя? — поинтересовался он.

Я хотела немного приврать, но почему-то ничего умного не пришло мне в голову.

— Нет, — призналась я. — Мне часто снилось, что это мое настоящее имя. Но люди, среди которых я жила, называли меня по-другому.

Мистер Фортескью кивнул, выпустил мою руку и попросил позволения сесть. В наступившем затем молчании человек, ненавидевший силки, пододвинул к себе поднос и разлил кофе по чашкам. Когда Джеймс Фортескью поднес свой кофе к губам, я отчетливо видела, как дрожит его рука.

Он сделал глоток и взглянул на меня поверх чашки.

— Думаю, что я узнал бы ее где угодно, — тихо проговорил он как бы про себя.

— Не сомневайтесь, — сказал ему человек, ненавидевший силки, — ради своего спасения и ради всех нас.

Я обернулась и удивленно посмотрела на них.

— О чем вы говорите?

В моем голосе прозвучала нотка раздражения, и мисс Майлз успокаивающе улыбнулась мне:

— Вы сейчас все узнаете. Он все вам расскажет через минуту.

Мистер Фортескью поставил на стол чашку и достал из портфеля бумаги, перо и даже небольшую чернильницу.

— Мне придется задать вам несколько вопросов, — предупредил он меня.

О, это было слишком слабо сказано. Он выспросил у меня буквально все, начиная с моих самых первых воспоминаний и до той ночи, когда мы с Кеем скакали по залитой лунным светом аллее. Сделав две-три ошибки, я перестала притворяться потерявшей память и рассказала ему все, что помнила: о моей матери, как ее звали, где путешествовал их табор и где они, бывало, останавливались. Потом я покачала головой:

— Она умерла, когда мы были совсем маленькими детьми. И я едва помню ее.

Затем он принялся расспрашивать меня о моем детстве. Я рассказала ему об отце, о его бесконечных скитаниях, о грандиозных прожектах и ничтожных результатах, постаравшись, впрочем, не упоминать о том, что он был лошадиным барышником и шулером. Хотя я дважды или трижды пыталась произнести имя Данди, я не в состоянии была говорить о ней. Даже мысль о сестре вызывала саднящую боль в сердце.

Я не хотела, чтобы им стало известно о шоу Роберта Гауэра, и потому упомянула только, что я была ученицей человека, который дрессировал лошадей, но что я решила оставить его и теперь я здесь. После этого я замолчала и выпрямилась на стуле. Мистер Фортескью глядел на меня, будто ожидал продолжения.

— Есть некоторые вещи, о которых я предпочла бы умолчать, — объяснила я. — Ничего плохого. Но это мое личное дело.

Он понимающе кивнул и попросил у меня мой шнурок с золотыми застежками. Внимательно осмотрев его через специальное маленькое стеклышко, вынутое из кармана, он вернул его мне.

— У вас сохранилось что-нибудь из ваших детских вещей? — спросил он затем. — Видели ли вы их когда-нибудь?

Я невольно сощурила глаза, стараясь что-то припомнить.

— Видела, — неуверенно проговорила я. — Помню белую кружевную шаль, очень красивую, отделанную кружевами. Кто-то, должно быть, дал ее нам. — И тут же неясная память об этой вещи уплыла от меня. — Все было продано после маминой смерти.

Мистер Фортескью кивнул и затем тихо спросил меня:

— Вы сказали «нам». С кем вы делили ваше детство?

Стул подо мной неожиданно скрипнул. Руки опять начали дрожать, и я, пристально уставившись на них, попыталась их успокоить. Тогда человек, ненавидевший силки, наклонился ко мне и накрыл их своей большой ладонью.

— Вы можете не отвечать, — тихо сказал он.

— Мне не хотелось бы говорить об этом. — И я глубоко вздохнула. — Мы росли вместе, мы были сестрами. Данди никогда не видела во сне Вайд. Мы вообще были очень не похожи.

— И где ваша сестра сейчас? — спросил мистер Фортескью.

Мне послышался тихий плач, словно скулил больной зверек, я сжалась, как от боли в животе, и все померкло у меня перед глазами. Затем я почувствовала, что меня легонько хлопают по щекам; я открыла глаза и увидела прямо перед собой стол. Вокруг меня суетился человек, ненавидевший силки. Он держал меня за плечи и отпустил их, только когда я перестала дрожать и подняла голову со стола.

— Хватит, — сказал он мистеру Фортескью. — Это она. Ей не вынести больше ваших расспросов.

Я услышала звук шагов и звяканье горлышка графина о стакан.

— Выпейте это, — попросил мистер Фортескью.

И я проглотила полстакана коньяка залпом, вспомнив, как это делал мой отец Кокс.

Коньяк растопил лед в моем нутре и согрел меня. И снова я почувствовала, что никогда больше не стану плакать. Мне было безразлично, как они восприняли мой рассказ, мне все было безразлично.

В комнате повисло тяжелое молчание. Во дворе у конюшен кто-то свистел.

— Я знаю достаточно много, — сказал мистер Фортескью, — и все понял, едва увидев ее. Я не стану больше мучить вас вопросами, Сара. Давайте я расскажу вам о вас.

Время от времени меня снова охватывали приступы дрожи, и я взяла кофейную чашку, чтобы согреться. Было очень трудно удержать ее в руках, но я сосредоточилась и поднесла ее ко рту. Кофе имел странный вкус, но был горячим и сладким. На минутку мне пришла в голову мысль, как бы это понравилось Данди, но я напряглась и выбросила ее образ из памяти. После этого я смогла слушать мистера Фортескью.

— Я верю, что вы дочь Джулии и Ричарда Лейси и единственная наследница этого имения, — просто говорил он. — Ваша мать, заболев горячкой после вашего рождения, отдала вас цыганке. Ваш отец был убит сбежавшим преступником, мать умерла вскоре после этого. — Тут он минутку помолчал. Когда он вновь заговорил, его голос звучал так же ровно. — У нее не было близких родственников, и она поручила мне разыскать вас, а до вашего возвращения управлять этим имением.

Он взглянул на меня и продолжал:

— Сожалею, но я потерпел неудачу, мисс Лейси. Мне не удалось найти вас, но я честно все эти годы искал ваши следы и даже нанял человека для этой цели. Мы разыскали тот табор, в котором вы воспитывались, и даже узнали, кто ваша приемная мать, но, к сожалению, она уже умерла. Я так никогда и не нашел человека, которого вы называете своим отцом.

Я молча кивнула. Если бы они нашли нас обеих, мне бы не пришлось перенести столько побоев. Если бы они только нашли меня прежде, чем отец продал нас Роберту Гауэру. Или хотя бы несколько дней назад, когда мы были в одном дне пути отсюда и мы с Данди купались в море и ее волосы пахли солью.

Я опять сжалась от боли, и только лишь через несколько минут до меня вновь донесся голос мистера Фортескью.

— Но думаю, что с поместьем я управился лучше, — говорил он. — Мы сохранили ту систему совместных прибылей, которую ввела еще ваша мама. Сейчас о нашем эксперименте по совместному землепользованию знает вся Англия. Уилл Тайк действует здесь как старший и по мере необходимости связывается со мной либо в Лондоне, либо в Бристоле. Я только приглядываю за всем этим. Все решения принимаются здесь на месте, самими людьми.

— Это большое поместье? — тихо спросила я.

Мистер Фортескью взглянул на маленький портфель, который он привез с собой.

— Ваша доля составляет десять тысяч фунтов в год, — сказал он. — Но если вы не станете вносить ее в экономические преобразования, то она составит сорок тысяч фунтов. Я тут привел некоторые цифры для вас.

Он протянул мне бумаги, но я покачала головой.

— Я… я не умею читать, — неловко призналась я.

Он кивнул с таким видом, будто он и сам не умел этого.

— Конечно, — мягко сказал он. — Тогда мы займемся этим в другой раз. Но вы можете мне поверить, что это имение процветает, оно является своего рода корпорацией, то есть люди, работающие здесь, участвуют в получении доходов. Это приносит верную и надежную прибыль.

Я вспомнила о девяти гинеях, лежащих в моем кошельке, и о той работе, которую была вынуждена делать за них. Я вспомнила о Данди, танцевавшей с поднятыми юбками за какие-то жалкие пенсы, и о том, как отец продал нас, как рабов, в придачу к лошади. Я подумала о Джеке, о его безотчетном страхе перед отцом, таком ужасном, что он даже решился убить…

— И оно мое? — спросила я.

— Да, вы — наследница всего Вайда, — кивнул в ответ мистер Фортескью. — Все долги по имению выплачены, вы владеете им полностью. Ваша мама хотела подарить его деревне, у меня есть письмо, в котором она писала о таком намерении. Но она умерла прежде, чем сумела исполнить это желание. Она хотела, чтобы Холл был вашим домом и кроме него вы владели парком и садом. Но должен сказать, что пока что вы слишком молоды, чтобы полностью войти в наследование. Пока вы не выйдете замуж или вам не исполнится двадцать один год, вы будете получать от меня содержание, я буду действовать как ваш опекун и управлять имением, как я это делал до сих пор.

Я медленно встала из-за стола и подошла к окну. Во дворе какой-то человек убирал двор подле конюшни.

— Этот человек работает на меня? — спросила я тихо.

Позади меня мистер Фортескью слегка прочистил горло и сказал:

— Да.

— И Бекки Майлз? — продолжала я.

— И Бекки Майлз, — подтвердил он. — Если в деревне, управляемой традиционным способом, вы могли бы нанимать поденных работников, то здесь именно на вас постоянно трудится примерно сотня людей.

Я прислонилась головой к холодному стеклу и подумала об этом неожиданном богатстве и о его могуществе. Я никогда больше не буду голодать, мне никогда не будет холодно, я не буду работать в снег и ветер. Я буду есть за своим собственным столом, и не один, а, наверное, четыре раза в день мне будут прислуживать слуги. Я достигла того, чего всегда хотела, но считала невозможным. И богатство пришло ко мне так легко и естественно, будто я принадлежала к знати.

Я моментально одернула себя. Я действительно была одна из знати. Я, Сара Лейси, родилась с серебряной ложкой во рту, и сейчас я наконец там, где мой дом. Весь этот огромный прекрасный особняк принадлежит мне, и он набит слугами, которые только и ждут моих приказаний. И я поняла, что теперь это не значит для меня ровным счетом ничего.

— Слишком поздно, — сказала я обреченно.

— Что?

— Слишком поздно, — повторила я опять.

Я повернулась лицом к окружающим и увидела, что они смотрят на меня настороженно и непонимающе. Я взглянула на мистера Фортескью.

— Слишком поздно для меня, черт вас побери за вашу глупость! — взорвалась я. — Я очень хотела этого! Да, конечно, я вечно голодала, меня били, я только и делала, что работала и работала. Но я хотела этого и для Данди тоже! Но я хотела привести ее сюда и спасти!

Я слышала, как мой голос постепенно переходит на крик.

— И все это время вы сидели здесь, на моей земле, вы, толстый, глупый торговец, пока я была там, голодная и избитая, и она тоже была там, и я ничего не могла сделать для ее спасения.

— Сара… — Человек, который ненавидел силки, встал из-за стола и подошел ко мне, протягивая руки, как к испуганной лошади.

— Нет! — завизжала я и понеслась мимо него к двери. — Где вы были хотя бы три ночи назад? — закричала я оттуда мистеру Фортескью. — До меня был всего один день пути. Вы вовсе не искали меня. Вы не исполнили своего долга. Я была там одна и не знала, как мне спасти сестру! А она… она…

Я резко повернулась к двери и судорожно стала искать ручку. Наконец найдя ее, я распахнула дверь и взлетела по лестнице к себе наверх, в свою собственную комнату своего собственного дома. А она, моя сестра, лежала в это время в холодной земле, все ее вещи были сожжены, и пепел развеян.

Я упала на пол в углу комнаты и зарыдала сухими, раздирающими сердце рыданиями. Я так рыдала, что у меня даже заболело горло, но боль не утихла, мне стало даже хуже.

Послышался стук в дверь, и Джеймс Фортескью возник на пороге комнаты.

Он уселся рядом со мной на пол, ничуть не заботясь о своих чистых брюках и сюртуке, и он не стал утешать меня, он даже не произнес ни одного слова соболезнования. Он только быстро взглянул в мои красные и опухшие глаза и отвел взгляд.

— Вы правы, обвиняя меня, — тихо начал он. — Я не сумел помочь вам, так же как я не сумел помочь женщине, которую любил. Я понимаю ваше горе, поскольку я сам потерял любимое существо и…

Я затихла.

— Это была ваша мать, — продолжал он. — Ее звали Джулия Лейси, и она была самой храброй, самой веселой и самой прекрасной девушкой на свете. — Он на минуту замолчал, а потом кивнул, будто в подтверждение своих собственных слов. — Да, я очень любил ее.

Мистер Фортескью перевел дыхание.

— Вы похожи на нее, — добавил он, взглянув на меня. — Хотя волосы у нее были белокурые, но у вас такие же раскосые глаза и овал лица, напоминающий лепесток. И у нее так же вились волосы. Ее принудили выйти замуж за ее кузена, и он разрушил те планы, которые она строила относительно поместья. И она в припадке безумия, думая, что делает это ради вашей же безопасности, отослала вас отсюда. Она хотела прекратить господство сквайров, чтобы люди в деревне могли жить независимой жизнью.

— Я видела это во сне, — медленно выговорила я.

Мистер Фортескью быстро оглянулся на меня. Я думаю, что мы, сидя вдвоем на полу, представляли собой дурацкое зрелище.

— Во сне? — непонимающе переспросил он.

— Да, — попыталась объяснить я. — Мне часто снились сны о Вайдекре. Я видела женщину, бегущую куда-то под дождем с ребенком на руках. Вдруг она увидела цыганский фургон и отдала ребенка цыганке. И она еще долго кричала им вослед: «Ее зовут Сара. Слышите, Сара!»

Джеймс Фортескью прикрыл глаза ладонью, будто заслоняясь от моих слов.

— Я поместил объявления во всех местных газетах, — с болью заговорил он вновь. — Я нанял специального человека, чтобы он разыскал вас. Я никогда не забывал об этом. Каждый год я переписывал объявления, меняя ваш возраст, и просил каждого, кто знал о вас, сообщить мне. Я обещал награду за это.

— Слишком поздно, — горько сказала я, пожав плечами.

Он стал медленно подниматься на ноги.

— Нет, не слишком поздно, — заговорил он убежденно. — Вы молоды и получили в наследство прекрасное имение. У вас превосходное будущее, и я найду способ утолить боль и печаль вашей утраты. Я обещаю вам это.

Я равнодушно кивнула, обессиленная долгим разговором.

— Поймите, что теперь вы дома, — тепло продолжал мистер Фортескью. — Дома, в Вайдекре, и я стану любить вас как отец, которого у вас никогда не было, и как мать.

Я посмотрела на него тяжелым, непрощающим взглядом, которым смотрит каждая уличная побирушка на прохожего, собираясь выпросить у него пенс на еду, а потом побыстрее улизнуть.

— Вы — не мой отец, — заговорила я. — И не моя мать. У меня была женщина, которую я так звала. А сейчас вы говорите мне, что и этого не было в моей жизни. У меня была сестра… — Тут голос мой прервался, и я поспешила сглотнуть поднявшуюся горечь. — А вы говорите мне, что ее тоже не было. Вы для меня никто. И мне не нужна ваша любовь.

Мистер Фортескью подождал продолжения, но его не последовало. Тогда он, мягко коснувшись моих волос, вышел из комнаты и оставил меня одну.

Я боялась, что мне будет неловко снова встретиться с Джеймсом Фортескью, но я не знала привычек знати. Оказалось, что они могут не слышать и не видеть чужого гнева и обращенных к ним криков. Они слышали только то, что им удобно. И когда я спустилась в гостиную выпить чаю, он сидел там, будто и не было нашего такого тяжелого разговора.

Бекки налила чай нам обоим и передала мне чашку. Я глянула краем глаза на то, как управляется с ней мистер Фортескью, и обнаружила, что чашку и блюдце можно держать в двух руках, отдельно чашку и отдельно блюдце. Но я на это не осмеливалась, я боялась уронить их.

Когда мы наконец покончили с чаем, он пригласил меня в столовую, в которой на огромном столе оказалась расстелена карта.

— Но я не умею читать, — напомнила я ему.

— Я знаю это, Сара, — кивнул он. — Я все вам объясню. Это карта поместья Вайдекр.

Я подошла чуть ближе и увидела разрисованную картинку, которую, наверное, видят под собой птицы.

— Смотрите, — начал он. — Вайдекр напоминает большую чашу, зажатую с юга и запада холмами Южного Даунса, а с севера — общественной землей.

Его палец описал на карте большой овал, и я увидела ту ее часть, которая была окрашена зеленым и коричневым.

— Сейчас у нас ведется смешанное хозяйство, — продолжал свои объяснения мистер Фортескью. — Мы выращиваем намного больше фруктов и овощей, чем наши соседи, поскольку у нас есть квалифицированные рабочие. Но мы также занимаемся овцеводством, ради мяса и шерсти, и имеем молочную ферму.

Пока я все понимала.

— Мы кормим животных нашими собственными кормами и выращиваем много пшеницы, которую продаем здесь и на лондонском хлебном рынке. Это поистине волшебный край. — И в его голосе появилась теплота. — Вот это Вайдекр-холл, он расположен в середине парка. Вы видите его, Сара? Позади него — общественная земля, она свободна от посевов, чтобы люди могли пасти на ней скот, собирать хворост, ловить дичь и ставить ульи. Там растет много вереска, буки и дубы и несколько сосен. Здесь, — он обвел пальцем место впереди дома и южнее, — расположены розовый сад и выгон. Вдоль дороги растет небольшой лесок, который мы не стали вырубать. Все это принадлежит вам, это ваша собственность, завещанная вам матерью. Она подолгу играла тут, когда была маленькой, ловила в нашей речке Фенни форель и училась плавать с одной из деревенских девочек. Весной в лесу полно желтых нарциссов и колокольчиков. А летом здесь попадаются полянки, сплошь заросшие синими и белыми фиалками. На западе ваши земли граничат с поместьем Хаверингов — на этой карте оно не указано, — которое пустует большую часть года. Эта семья живет в основном в Лондоне, а здесь бывает только летом. Они — ваши отдаленные родственники.

— Это деревня? — поинтересовалась я, указывая пальцем на массу маленьких квадратиков справа.

— Да, — ответил он. — Если вы выйдете из Холла и повернете направо, вы окажетесь на дороге в Чичестер, видите? А если пойдете налево, то попадете в деревню, которая называется Экр. Почти все дома в ней расположены вдоль главной улицы. Здесь церковь, — показал он на карте. — Когда-то она была разрушена молнией, но мы восстановили ее. Коттеджи на этой стороне были разрушены тоже, и некоторые построены заново. На другой стороне все дома уцелели. Теперь, конечно, они уже нуждаются в ремонте. Напротив церкви стоит дом викария. Наш викарий, доктор Пирс — с ним вы еще познакомитесь, — не очень одобряет тот путь, по которому мы идем. Дальше расположены дома сквоттеров.

Я кивнула, кое-что о сквоттерах я знала. Это было одной из причин, почему церковные власти всегда вынуждали отца уезжать из их прихода. Они боялись, что он однажды заявит, что прожил здесь достаточно долго и имеет право стать членом прихода.

— Вы никогда не высылаете их отсюда? — резко спросила я.

— Нет, — покачал головой мистер Фортескью. — Мы даем им возможность работать и получать жалованье. Если они захотят, то могут присоединиться к корпорации. У нас не так много людей, чтобы прогонять их.

— А где живет тот человек? — задала я новый вопрос. — Управляющий?

— Это Уилл Тайк, — ответил мой опекун. — Он происходит из очень древней фамилии. Они поселились здесь задолго до того, как пришли Лейси. Его кузен был здесь управляющим, после того как умерла ваша матушка. Но потом произошел несчастный случай, и его место занял Уилл, приехавший из другого графства. К югу от деревни расположены поля. Некоторые из них сейчас отдыхают, мы каждый третий год предпочитаем оставлять их под паром. На большей их части мы сеем пшеницу, тут отличные условия для нее. — Он помолчал немного. — Когда-то здесь произошел страшный мятеж из-за того, что Лейси продали всю свою пшеницу в Лондоне, оставив людей без хлеба. Но теперь многое изменилось, мы делим между всеми урожай, так же как делим прибыли. На вершинах холмов пасутся овцы. Там очень красиво, весной там вьется множество желтых и синих бабочек, а высоко-высоко над ними парят жаворонки и кроншнепы. — Тут он внезапно оборвал себя.

— Вам нравится Вайдекр, — полуутвердительно, полувопросительно сказала я. — Почему же вы не живете здесь?

— Я хотел жениться на вашей матери, — медленно выговорил мистер Фортескью. — И когда ее не стало, я не смог здесь оставаться. Но я часто появляюсь здесь, — после минутной паузы продолжал он. — Уилл Тайк знает о сельском хозяйстве гораздо больше, чем я, но мне нравится приезжать сюда и самому за всем приглядывать.

Я смотрела, не отводя глаз, на карту, которая была похожа на клочок дорогой, расшитой узорами материи.

— Вам тоже придется научиться хозяйствовать, — спокойно сказал он. — Теперь вы будете жить здесь, и вам нужно еще многое узнать о людях, которые работают здесь, и о земле.

— Да, нужно, — согласилась я.

— Уилл Тайк сказал, что он сегодня после обеда заедет за вами и покажет вам вашу землю. Лучшего провожатого вам не найти, он знает здесь все.

— Хорошо, — безразлично согласилась я. — Я поеду.

— Сара, и еще… — сказал он, когда я была уже у двери. — Вы стремились жить здесь, и это произошло. Не запрещайте себе наслаждаться тем хорошим, что вы обретете на вашей земле. Я не стану советовать вам забыть прошлое, ибо это значило бы отказаться от предыдущей жизни и от тех людей, которых вы любили. Но откройте ваше сердце для Вайдекра. Не смотрите на него как на что-то, что пришло слишком поздно.

Я помолчала, обдумывая его слова. Что и говорить, он был прав. Но во мне жило еще слишком много обиды.

— Это все? — холодно спросила я.

— Да, — ответил он, участливо глядя на меня.

Мистер Фортескью ожидал нас возле конюшен. Он пригласил Уилла остаться с нами и пообедать, но тот отказался, сославшись на дела. Подождав, пока я соскользну с седла, он подошел к нам попрощаться.

— Если позволите, я вечером еще раз зайду к вам, — сказал он. — Когда закончу свои дела.

Затем он послал мне дружескую улыбку, в которой, казалось, было что-то прощающее. И уехал.

— Вы не возражаете, если я пойду умоюсь перед обедом? — сказала я, приложив руку к щеке и ощутив на ней пыль.

— Бекки Майлз приготовила вам платье в вашей комнате, — как бы между прочим сказал мистер Фортескью. — Оно принадлежало вашей матушке, но Бекки полагает, что оно придется вам впору. Если вы не откажетесь надеть его.

Я почувствовала, что он старается устранить некоторую эксцентричность моего мальчишеского наряда, оглядела себя и рассмеялась.

— Разумеется, мистер Фортескью, — сказала я. — Я понимаю, что мне не следует всю жизнь одеваться конюхом, и как раз собиралась поговорить с вами об этом. Также я хотела бы поговорить с вами о некоторых других вещах.

Лицо мистера Фортескью просветлело.

— Я счастлив буду помочь вам, — сказал он. — Мы обсудим это за обедом.

Я согласно кивнула и побежала наверх переодеваться.

В тысячный раз за этот день меня пронзила боль оттого, что Данди нет рядом, когда я увидела платье, оставленное для меня на кровати.

Это была изумительная амазонка из бархата сливового цвета, обшитая по краям двойной шелковой лентой; рядом лежала подобранная в тон к ней небольшая шляпка и более темные кожаные ботиночки с фиолетовыми стрелками по бокам.

Я подумала о том, как бы Данди вспыхнула от радости при виде их, как бы хороша она была, надев все это, и от боли в сердце мне пришлось прислониться к двери и вдохнуть побольше воздуха, чтобы перенести мысль о том, что я никогда не увижу ее. Всю свою жизнь она так стремилась к прекрасному, но не видела ничего лучше дешевых тряпок и мишуры.

Поэтому мне доставило мало радости почувствовать тепло пышного платья и нежность чистого льняного белья. Но когда я, надев все это, подошла к зеркалу, я даже улыбнулась своему отражению.

Чтобы увидеть всю себя до самых кончиков очаровательных ботиночек, мне пришлось подтащить стул и взобраться на него. Я показалась себе чужой. Линии щеки и шеи на фоне белоснежных кружев выглядели будто нарисованными, а фигура словно стала выше и стройнее.

Но волосы мои были безнадежны. Я несколько раз провела по ним щеткой, прилежно пытаясь их выпрямить, но мне удалось лишь слегка пригладить их, а не расчесать, и они прежней беспорядочной волной упали на мои плечи и спину. Только усилием воли я заставила себя не позвать мисс Майлз с большими ножницами.

Я отвернулась от зеркала и стала спускаться по лестнице, чувствуя себя более уверенной и сильной в этих замечательных ботиночках, которые так мило постукивали по полу.

Мистер Фортескью ожидал меня в обеденном зале. Когда он увидел меня, его рот открылся и он только выдохнул:

— О господи!

Бекки Майлз, несшая супницу к столу, едва не выронила ее от удивления.

— Мисс Сара! — проговорила она. — Вы так чудесно выглядите.

Я почувствовала, что вспыхнула от радости, как тщеславная и глупая цыганка.

— Благодарю вас.

Я взяла себя в руки и, произнеся эти слова ровно, поспешила занять свое место во главе стола.

Мистер Фортескью уселся справа от меня, а Бекки Майлз заставила все пространство огромного стола различными блюдами и закусками, по-моему, чтобы компенсировать малочисленность обедающих.

— Вы получили удовольствие от сегодняшней прогулки? — вежливо поинтересовался мистер Фортескью, принимаясь за суп.

Я незаметно наблюдала за ним. Он не наклонялся над тарелкой, чтобы сократить расстояние между собой и супом. Он не стал крошить в свой суп хлеб, как уже сделала я. И теперь я покраснела от досады. Его ломтик хлеба лежал на специальной тарелке, и время от времени он отламывал от него кусочек и мазал маслом. В подражание ему я попыталась выпрямить спину, но оказалась слишком далеко от края стола; кроме того, я боялась, что моя рука дрогнет и я обязательно пролью несколько капель на новое платье. Тогда я вспомнила про маленькую салфетку и поспешила расстелить ее на коленях. Все будто специально было придумано так, чтобы есть было труднее.

— Да, получила, — рассеянно ответила я.

Когда мистер Фортескью доел суп, он не стал вытирать тарелку кусочком хлеба, он даже оставил больше ложки на дне. Я успела последовать его примеру, хотя, когда Бекки Майлз уносила суп, я провожала ее тоскливым взглядом.

Затем она внесла огромный серебряный поднос с жареной говядиной и поставила его перед мистером Фортескью, а он начал разрезать жаркое на тоненькие, почти прозрачные кусочки. Когда он разложил несколько таких кусочков на тарелке веером, Бекки Майлз поставила ее передо мной. Запах свежеподжаренного мяса, розового в середине и более темного по краям, заставил меня сглотнуть слюну. На моей тарелке также оказался хрустящий и поджаристый картофель, крошечные молоденькие морковки, немного горошка и примерно полдюжины каких-то штучек, похожих на зеленые камышинки.

— Вы любите спаржу, Сара? — поинтересовался мистер Фортескью, показывая на них.

— Не знаю, — честно призналась я. — Я никогда прежде ее не видела.

— Попробуйте парочку, — предложил он. — Мы выращиваем их в теплице. Уилл Тайк большой любитель теплиц и рекомендует установить их побольше.

Я кивнула, и Бекки Майлз положила мне на тарелку несколько стеблей этого неизвестного растения, а затем щедро полила мясо винным соусом.

Я была так голодна, что мне хотелось жевать мясо не разрезая его, а все остальное просто собрать с тарелки ложкой и отправить прямо в рот. Но я взяла себя в руки и подождала, как поступит мистер Фортескью.

Он целую вечность не принимался за еду, пока я сидела, вдыхая запах пищи и глотая слюну. Сначала ему положили на тарелку овощи, затем Бекки Майлз налила ему вина, а мне воды с вином. Я предпочла бы пиво, но не осмеливалась заявить об этом. После этого мистер Фортескью, сделав маленькую горку соли на тарелке, взял наконец в руки одновременно нож и вилку и принялся разрезать мясо и отправлять его в рот, да при этом еще и разговаривать, не показывая виду, что жует.

Это несколько превышало мои возможности. Я ела так аккуратно, как могла, но некоторые конфузы все же приключились. Когда я резала мясо, несколько капель соуса брызнули в стороны и запачкали скатерть. Затем с несчастной спаржи капнуло масло и запачкало мою салфетку. Если бы я не была так голодна, я бы, пожалуй, лишилась аппетита, сидя напротив такого опрятного едока, как мистер Фортескью. Прежде я была голодна всегда, а ему это чувство, видимо, было незнакомо. Но разница между нами лежала гораздо глубже. Он себе мог позволить относиться к еде как к чему-то такому, что он получает по первому желанию, а я ела, будто вижу еду в последний раз. Мне пришло в голову, что, пожалуй, трудновато будет научиться вести себя за столом как полагается в обществе.

После мясного блюда был подан яблочный пирог и что-то вроде белого крема в стаканах. Потом на столе появился сыр, бисквиты, портвейн для мистера Фортескью и стакан сладкой желтой ратафии для меня. Я вспомнила, как когда-то Роберт Гауэр предложил Дэвиду выпить портвейну после обеда, и мне показалось, что с тех пор прошло не менее сотни лет.

— Теперь, Сара, — мягко заговорил мистер Фортескью, когда Бекки Майлз убрала со стола все, кроме вазы с фруктами и двух графинчиков, — вам полагалось бы перейти в гостиную, оставив меня с моим портвейном и сигарой. Но поскольку нас здесь только двое, вы не составите мне компанию?

— С удовольствием, — сказала я.

После непродолжительного молчания он слегка улыбнулся и спросил:

— Вы позволите мне закурить? Я знаю, это отвратительная привычка, но…

Я посмотрела на него в полном недоумении.

— А почему вы спрашиваете меня?

— Потому что вы — леди, — объяснил он. — Джентльмен не может курить в присутствии дамы без ее особого разрешения.

Я совершенно ничего не понимала.

— Почему не может? Зачем ее спрашивать?

Мистер Фортескью несколько растерялся.

— Не знаю, — протянул он. — Наверное, чтобы выказать ей свое уважение.

Мы смотрели друг на друга в полном недоумении.

— Я, должно быть, никогда не пойму этого, — жалобно сказала я. — Мне нужен кто-нибудь, кто мог бы учить меня таким вещам.

Мистер Фортескью, не торопясь, взял маленькие серебряные ножнички, обрезал кончик сигары, затянулся с удовольствием и проследил за поднимающимися к потолку колечками дыма.

— Я уже думал об этом, — сказал он. — И вот что я могу предложить. Вам нужно знать все, что положено молодой леди. — Тут он помолчал и ободряюще мне улыбнулся. — Ничего мудреного. Ваша матушка была настоящей леди, а ее воспитывала только ее мать, ваша бабушка.

Он взглянул на меня. Я хранила молчание.

— Я поговорил об этом с моей сестрой Марианной, как только узнал, что вы вернулись домой. Марианна была близким другом вашей матушки, и она считает, что вам нужна компаньонка. И к счастью, ей известна женщина, которая могла бы взять на себя такие обязанности. Эта леди была когда-то гувернанткой, сама она вдова офицера флота и дочь сквайра. Так что она имеет прекрасное понятие о жизни, которую вы будете вести. Она готова приехать сюда и обучить вас всему, что вам следует знать. Например, она научит вас читать и писать, управлять домом и нанимать слуг. Познакомит вас с вашими обязанностями хозяйки дома и члена прихода.

Он помолчал, ожидая ответа.

— Она также научит вас танцевать, — продолжал он. — Играть на фортепьяно, петь, рисовать. Она научит вас ездить в дамском седле, и вы сможете охотиться. Она введет вас в общество и подскажет, кому следует наносить визиты, а от общения с кем следует воздержаться.

Я по-прежнему молчала. Мистер Фортескью налил себе еще один стакан портвейна, я видела, что его тяготит мое молчание. Он не мог объяснить себе, что оно означает.

— Сара, — мягко начал он. — Если вам это не нравится, вам стоит только сказать слово. Я хочу вашего счастья. Я назначен вашим опекуном до тех пор, пока вы не выйдете замуж или же вам не исполнится двадцать один год. Но я знаю, что вы не обычная молодая леди, вы можете иметь особые, не такие, как у других, желания. Только скажите мне, и я все сделаю для вас.

— Я еще не знаю, — ответила я, говоря правду. — Все время, что я здесь, я злюсь на что-то, но ни вы, ни Уилл Тайк не обращаете на это внимания.

Мистер Фортескью улыбнулся мне поверх нового колечка дыма.

— Я слишком мало знакома с этой жизнью, чтобы что-то понять в ней, — пыталась объяснить я. — Сегодня Уилл Тайк показал мне яблоневый сад, который посадила моя мама. Я же совсем ничего не знаю о хозяйстве и, наверное, не смогу сама управлять своим имением.

— Ни в коем случае, — уверенно сказал мистер Фортескью. — Я совсем не хочу, чтобы вы работали и занимались землей. Это противоречило бы последней воле вашей матушки. К тому же хозяйство здесь развивается по проторенному пути. Никто не ждет сквайра, который владел бы нами, как в стародавние времена. В наши дни деревня существует как добровольное сообщество работников, и этого-то и хотела ваша мать. Она не допускала мысли, что ее дочь станет еще одним сквайром из семьи Лейси. Она желала, чтобы вам принадлежали дом, парк и сады. Но общественную землю, поля и холмы она собиралась отдать крестьянам.

Я кивнула. Это было как раз то, что я ожидала услышать.

— Итак, моя жизнь будет довольно беспечной? — осторожно спросила я, стараясь не выдать себя голосом.

— Если захотите, то да, — с готовностью ответил он. — Моя сестра работает очень много и получает истинное наслаждение, создавая бесплатные приходские школы для детей-сирот и для тех, кого бросили родители. Ее муж — олдермен в Лондоне, и она видит вокруг много нужды. Она работает больше, чем я, причем совершенно бесплатно. Ее жизнь чрезвычайно наполнена. И здесь вы вполне можете найти, куда приложить свои силы, Сара.

Я опустила ресницы, чтобы спрятать насмешливый блеск глаз. Я прекрасно знала таких, как его сестра Марианна. Когда я была маленькая, мы обчищали их карманы особенно успешно. Пока одна из нас, усевшись на обтянутые шелком колени добросердечной леди, размазывала по лицу слезы и рассказывала, как наш отец бьет нас, другая острым ножичком осторожно срезала ее кошелек и улепетывала. Однажды нас поймали, но, когда мы разразились жалобными рыданиями, леди простила нас, взяв обещание никогда больше так не поступать, иначе крошка Иисус не сможет спасти нас от ада. После чего вручила нам по шиллингу из вновь приобретенного кошелька. Простая душа.

— Вы могли бы также следовать собственным склонностям, — продолжал мистер Фортескью. — Если, например, у вас обнаружится талант к музыке, пению или рисованию, вы сможете, работая над собой, развить его. И если вы любите лошадей, вы можете нанять хорошего управляющего и заняться разведением новых пород.

Я кивнула.

— А кто станет учить меня музыке, танцам и манерам? Словом, всему, что мне следует знать.

— Миссис Редвуд будет вашей наставницей, — с уверенной улыбкой ответил он. — Она научит вас вести себя как положено молодой леди.

— Сколько времени? — спросила я.

— Прошу прощения, не понял. — Он удивленно поднял брови.

— Ну, сколько времени мне потребуется, чтобы стать настоящей леди?

Он тонко улыбнулся, будто сочтя этот вопрос занятным.

— Думаю, что хорошим манерам следует учиться всю жизнь, — ответил он. — Но полагаю, что вы уже через год сможете быть приняты в обществе.

Целый год! Я мысленно присвистнула. Танцевать на спине неоседланной лошади я выучилась гораздо быстрее. А Данди уже через два месяца стала выполнять трюки на трапеции. Либо всему этому трудно учиться, либо это просто не стоящая внимания чепуха, вроде того, как сидеть за столом очень прямо, наверное, специально, чтобы ронять кусок за куском себе на колени.

Я промолчала, и мистер Фортескью, наклонившись, налил мне в бокал ратафии.

— Вам еще многое нужно будет понять, — сказал он мягко. — Но вы, должно быть, устали сегодня, в свой первый день после болезни? Может быть, вы хотели бы отдохнуть? Или посидеть в гостиной?

Я достаточно хорошо изучила манеры богатых людей, чтобы понять, что дело вовсе не в моей усталости, а в том, что он не хочет больше говорить со мной. У меня во рту появился какой-то неприятный привкус, я хотела было сплюнуть, но вовремя сдержалась.

— Пожалуй, надо отдохнуть, — согласилась я. — Я поднимусь к себе. Доброй ночи, мистер Фортескью.

Он поднялся одновременно со мной и, когда я пошла к двери, направился туда же и поспешил распахнуть ее передо мной. Я на минуту заколебалась, предполагая, что он тоже хочет выйти, но потом поняла, что это как бы знак внимания. Затем он взял мою правую руку и поднес ее к губам. Не успев даже подумать, что я делаю, я вырвала у него руку и спрятала ее за спину.

— Извините ради бога, — пораженно сказал он. — Я просто хотел пожелать вам спокойной ночи.

Я побагровела от смущения.

— Это вы меня извините, — неловко сказала я. — Я терпеть не могу, когда кто-нибудь прикасается ко мне. Ничего не могу с собой поделать.

Мистер Фортескью понимающе кивнул, но я была уверена, что он растерялся.

— Спите хорошо, Сара, — пожелал он. — Позвоните в колокольчик, если вам что-нибудь понадобится. Сказать Бекки, чтобы она принесла вам попозже чашку чая?

— Да, пожалуйста, — ответила я.

Пить чай в постели было, наверное, очень приятно. Я вспомнила, как мы с Данди ели на своих койках, а потом бросали пустые тарелки на пол возле себя и продолжали болтать лежа.

Никогда я не думала, что буду с тоской вспоминать эти времена.

— Вы можете звать меня Джеймс, если хотите, — предложил мистер Фортескью. — Или дядя Джеймс, если вам так больше нравится.

— У меня нет никакого дяди, — довольно грубо ответила я. — Я буду звать вас Джеймс.

Он с улыбкой поклонился, но больше уже не делал попытки взять меня за руку.

— Джеймс, — спросила я, уже собираясь уходить. — Как часто вы приезжаете сюда?

— Примерно один раз в три месяца, — удивленно ответил он, — чтобы встретиться с Уиллом и проверить книги.

— Вы уверены, что он не обманывает вас? — помолчав, вдруг спросила я.

Он даже раскрыл рот, будто я его ударила.

— Сара! — воскликнул он, вновь обретя голос, с таким негодованием, будто подобную мысль даже допустить было нельзя. Но он тут же опомнился и послал мне сокрушенную улыбку. — Прошу прощения, — извинился он. — Сегодня вечером вы выглядели совершенно как застенчивая молодая леди, и я на время забыл, что вы пришли из другого мира. Я вполне уверен, что Уилл не обманывает меня, потому что он аккуратнейшим образом представляет мне все счета и основные наши расходы мы предварительно обговариваем. Кроме того, я всегда проверяю ведомости на выплату жалованья. Он не станет обманывать меня, ведь деревня имеет равные паи с имением, и мы постоянно получаем хорошую прибыль. И наконец, и это наиболее важно для меня, я знаю, что Уилл Тайк — честный человек. Я доверял его кузену, Теду Тайку, и я доверяю ему.

Я кивнула, все же не убежденная. Счета и ведомости представлялись мне малосущественными. Вот то, что Уилл Тайк является честным человеком, было уже важнее, в это я могла поверить.

— Выплачивает ли вам ренту мельник? — поинтересовалась я.

Непонимающее выражение сменилось на лице мистера Фортескью улыбкой.

— Сара, дорогая, — с легким упреком заговорил он. — Ради бога, не забивайте себе голову такими премудростями. Наш мельник действительно не платит ренту с тех пор, как образовалась наша корпорация. Мельница существует на таких же правах, что и кузница, и мастерская плотника. Все работы для наших крестьян они выполняют бесплатно. И следовательно, не получают никакой доли в прибылях. Так решили когда-то еще мы с Тедом Тайком, и с тех пор ничего не менялось.

— Понимаю, — спокойно кивнула я и притворно зевнула. — Как я устала! Мне пора уже спать.

— Конечно, вам пора в постель, — мягко согласился он. — Если вы заинтересовались деловой стороной вопроса, то мы могли бы заглянуть завтра в учетные книги. А пока что вам надо хорошо отдохнуть. Спокойной ночи, Сара.

Я нежно улыбнулась мистеру Фортескью. Этой улыбке я научилась давным-давно от Данди, когда она, стараясь выглядеть очаровательной, улыбалась сонно и по-детски. Затем я стала медленно подниматься по лестнице.

На сегодня я слышала достаточно. Не исключено, что Джеймс Фортескью успешно ведет дела у себя в Бристоле или в Лондоне, но здесь, в деревне, его могли обманывать каждый день в течение этих шестнадцати лет. Он целиком положился на одного человека, который был одновременно и счетоводом, и управляющим. Уилл Тайк мог преспокойно уменьшить долю прибыли и увеличить долю расходов. Он устанавливал долю каждого члена корпорации. Он устанавливал и мою долю. Этот Уилл Тайк родился и воспитывался в деревне и не имел никаких оснований заботиться о процветании своих бывших господ.

Тут мои пальцы коснулись деревянных перил и что-то сказало мне: «Это мое».

Это принадлежало мне. Эта лестница с изящными перилами, сладко пахнущий сумрачный холл, земля, протянувшаяся до холмов, и даже сами холмы, уходящие к горизонту. Это все принадлежало мне, и я стремилась сюда всю жизнь не для того, чтобы проводить свои дни в розовой гостиной. Я пришла наконец сюда, чтобы взять мою землю, чтобы владеть ею, независимо от того, чего это будет мне стоить. И чего это будет стоить другим.

Я отнюдь не была той слабовольной нищей, какой они меня считали. Я была озлобленной падчерицей и приемной дочерью цыганки. Мы были ворами и бродягами всю нашу жизнь, каждый день нашей отчаянной жизни. Моего Кея я выиграла на пари, а все деньги, которые я ухитрялась заработать, доставались мне либо шулерством, либо обманом покупателей лошадей. Я не чувствовала в себе ничего общего с этими жителями Суссекса. Я не была похожа на их нищих. Меня ребенком бросила мать, воспитали цыгане, продал отчим, и я была обучена всем премудростям, каким только можно было выучиться на дорогах. И теперь я научусь читать их чертовы книги, только чтобы узнать, что означают для меня их прибыли и кто из этих бандитов обманывает меня. Они видят во мне безвольную куклу, но я займу свое место сквайра. Я прошла через одиночество и отчаяние не для того, чтобы играть на фортепьяно в розовой гостиной.

Я неторопливо вошла в свою комнату и уселась на подоконник. Внизу расстилался залитый солнцем сад, а надо мной розовело жемчужное небо, освещенное заходящим солнцем. «Это все принадлежит мне, — сказала я себе сурово. — Это все мое».

Я проснулась на рассвете, в час, когда просыпаются цыгане и бродяги, и, еще находясь в полудреме, спросила:

— Данди, встаем?

В последовавшей тишине я услышала только свой собственный стон, будто меня смертельно ранили: я вспомнила, что сестра больше не ответит мне, что я никогда не услышу ее голос.

Боль в сердце пронзила меня так сильно, что я просто скрючилась на кровати. «О, Данди», — только и смогла выговорить я.

Я постаралась побыстрее встать с постели, будто убегая от моей к ней любви и от моей потери. Я поклялась, что больше никогда в жизни не пророню слезы. Рыдания не могли облегчить мое горе. Мне казалось, что от моей тоски можно даже умереть.

Я подошла к окну. День сегодня обещал быть чудесным. Мне опять предстояло выслушивать ненавязчивые советы мистера Фортескью и объезжать мои земли с Уиллом Тайком, словно я не понимала, что они давят на меня, чтобы я не помешала плавному ходу их жизни здесь, в этой уютной теплой долине между холмами. Они оба хотели видеть во мне сквайра, которого обещала им мама, — милосердного, проникнутого состраданием к бедным. При этой мысли я даже скривилась. Им повезет, им чертовски повезет, если я не переверну здесь все вверх дном за один год. Не следует отдавать ребенка чужим, недобрым людям, если хотите видеть его благородным и щедрым. Я часто встречала жадность богатых и удивлялась ей. Но жизнь бедняков меня больше не интересовала.

Роберт Гауэр тоже был скупым и расчетливым, потому что когда-то его коснулось дыхание бедности. Я же была никому не нужной сиротой, пока на меня чудом не свалилось это богатство. И теперь я не собиралась расставаться с ним только из-за того, что когда-то моей матери пришла в голову замечательная идея всеобщего равенства.

Было очень рано, не больше пяти часов утра. В этом доме придерживались распорядка дня богатых бездельников, и даже прислуга еще не собиралась вставать. Я подошла к комоду, достала свои старые бриджи и рубашку, надела их и с башмаками в руках стала осторожно спускаться по лестнице. На входной двери по-прежнему не было ни одного замка, как и в первую ночь моего появления здесь. В Вайдекре не запирали дверей. Что ж, это не мои проблемы. Но, вспомнив о красивых маленьких картинках на стенах и серебре в шкафу, я подумала: хорошо, что некоторые из друзей отца не знают об этом.

На террасе я немного помедлила, чтобы надеть ботинки. Утренний воздух был сладок, как белое вино. Небо быстро светлело. Если бы все было как прежде, мы с Данди уже давно отправились бы в дорогу, с тем чтобы до полудня проехать как можно больше. Затем мы сделали бы небольшой привал, расседлали лошадей и стали готовить обед. Мы с сестрой отправились бы в лес поискать дичь в зарослях, или фруктовые деревья, или какой-нибудь пруд, чтобы половить в нем рыбу. Все жаркие часы мы провели бы в свое удовольствие, купаясь и нежась на солнышке, а когда бы настал вечер, мы вернулись бы к костру, немного поели и снова отправились в путь, торопясь либо на очередную ярмарку, либо на представление.

Но теперь это стало невозможным. Я обрела место, которое искала всю жизнь. Дни моих странствований, когда дорога бесконечной лентой разматывалась передо мной и ярмарки следовали друг за другом, закончились, и одновременно пришел конец моему детству. Я вернулась сюда, на эту землю, которую я называла своей. Странно, но сегодня утром мысль об этом не доставляла мне радости.

Я обогнула дом и направилась к конюшням. Двери там тоже были отперты, я взяла седло и поводья и тихо закрыла за собой дверь, стараясь никого не разбудить. Я не хотела ни с кем говорить и не хотела никого видеть.

Это было довольно странно. Я даже предположить раньше не могла, что буду томиться по одиночеству. Но в моей прежней жизни, когда мы жили вчетвером, а то и впятером в одном фургоне, мы как-то ухитрялись не замечать друг друга. Мы научились не вмешиваться в дела других. А здесь, в этом огромном доме, мы словно наступали друг другу на пятки. Обедая вместе, мы говорили, говорили и говорили, и каждый все время спрашивал, не нужно ли мне чего-нибудь. Не хочу ли я что-нибудь сделать, не нужно ли мне что-то подать. Это ужасно утомляло.

Я прошла через розовый сад, где цветы потихоньку раскрывали свои лепестки навстречу солнцу. Затем я открыла ворота и вышла на выгон. Кей, увидев меня, радостно заржал и побежал мне навстречу, навострив уши. Приблизившись, он послушно подставил спину, чтобы я оседлала его. На минутку мне стало так хорошо с ним, что захотелось, как бывало, птицей взмыть на него, но какая-то тяжесть в сердце не отпускала меня, я подвела его к террасе и, поднявшись на три ступеньки, тяжело плюхнулась в седло. Я казалась себе старой, уставшей от жизни женщиной, которая спокойно ждет смерти.

Кей был весел, как майское утро, его уши прядали во все стороны; шевеля ноздрями, он принюхивался к свежему утреннему воздуху. Казалось, он забыл, как ходить не торопясь, и то и дело срывался в галоп. Пока мы проезжали по гулким камням мимо дома, я придерживала его, но затем отпустила поводья, и он радостно поскакал вперед.

В конце аллеи я опять придержала его. Я не хотела проезжать через Экр, зная, что крестьяне поднимаются рано и увидят меня. Я устала быть в центре внимания, я устала говорить со всеми. Мне надоело, что меня учат, убеждают, что мне льстят, словно я первый ученик в школе. Я бы с удовольствием рассказала им, что думаю по поводу их корпорации. Но пока что я придерживала свой язычок, размышляя, какие они на самом деле.

Вместо дороги на Лондон я повернула Кея в сторону, откуда мы явились той ночью. Тогда мы медленно-медленно, будто притягиваемые неведомым магнитом, ехали в единственное сулящее нам безопасность место, где меня ожидал приют. Но я так же, как обитатели Вайдекр-холла, была разочарована. Они хотели найти во мне доброго сквайра, который освободил бы их от работы, а вместо этого у их дверей оказалась молодая бродяжка со злым лицом, которая не выносила прикосновения к ней дружеской руки и даже, оказывается, никого на свете не любила.

Что ж, тут я ничем не могла им помочь. У меня были свои представления о Вайдекре. В моих снах это было место, где сама земля улыбалась мне и где находился мой дом. В действительности же чужие джентльмены здесь с недоумением размышляли, что делать со мной, и даже, кажется, обманывали меня. У всех нас оказались глупые мечты. Все мы заслуживали разочарования.

Скоро мы оказались на проезжей дороге, и я помедлила, размышляя, куда нам отправиться: на север, к Лондону, или на юг, к морю. Пока я раздумывала, невдалеке показался человек, ведущий на поводу лошадь.

Сначала я поглядела на лошадь. Это было прекрасное, породистое животное, с примесью арабских кровей. Красивый гнедой конь с гордо посаженной головой и большими глазами. К сожалению, он хромал, припадая на переднюю ногу, и я с удивлением перевела глаза на хозяина, который мог так сильно покалечить свою лошадь.

Едва я взглянула на него, как у меня перехватило дыхание. Я встречала прежде изображения ангелов, которые когда-то давно нарисовали люди в далеких странах. Так вот, этот юноша был прекрасен, как ангел. Он шел с непокрытой головой, и его белокурые волосы развевались на ветру. Черты его лица были необыкновенно чистыми и четкими, будто начертанными карандашом на листе бумаги. Но все эти линии стремились вниз, в какой-то странной грусти. И его прелестный рот был скорбно изогнут. Он даже не заметил Кея, пока не поравнялся с нами.

— Доброе утро, сэр, — сказала я громко.

Я была уверена, что он не слышал обо мне, он не походил на человека, знакомого с Уиллом Тайком. И, понимая, что вполне могу сойти за парня, я почему-то хотела поговорить с ним и увидеть его глаза.

При звуке моего голоса он даже вздрогнул и сделал несколько неверных шагов в сторону. Похоже, что он здорово выпил накануне и еще не совсем протрезвел. Его большие голубые глаза щурились, пытаясь разглядеть меня.

— Утро доброе, — ответил он. — Во всяком случае, я надеюсь, что сейчас утро. — Тут он опять пошатнулся. — Слушай, парень, где, черт побери, я нахожусь? Ты, случайно, не знаешь, до Хаверинг-холла еще далеко, а?

— Я недавно в этих местах, — ответила я. — Эта дорога ведет в Экр и в Вайдекр-холл. Хаверинг-холл где-то поблизости, но я не знаю точно где.

Он положил руку на шею лошади, чтобы не качаться.

— Это дорога на Экр? — обрадовался он. — Но это замечательно! Значит, я выиграл!

Он так сиял от восторга, что я невольно улыбнулась.

— Понимаешь, — попытался он объяснить, — я поспорил с Томми Харрапом на триста фунтов, что доберусь до дому раньше его. И его еще здесь нет!

— А что, Вайдекр — это его дом? — пораженная, спросила я.

— Нет же, — нетерпеливо ответил молодой человек. — Он живет в Пертворде. Мы с ним были в таверне «Брайтон Белл», и он предложил пари. А так как он живет дальше, чем я, я дал ему фору. И теперь я выиграл! Целых триста фунтов!

— А откуда вы знаете, что он еще не приехал? — спросила я, улыбаясь.

Обычно я презирала такую пьяную болтовню, но слушать его было почему-то необыкновенно приятно.

Внезапно он стал серьезным.

— Священник! — вдруг проговорил он. — Ты, парень, совершенно прав. Мне нужно пойти к священнику, чтобы он засвидетельствовал время, когда я возвратился домой. Отличная мысль! Вот тебе шиллинг.

С этими словами он полез в глубокий карман жакета и стал там что-то искать.

— Нету, — скорбно сказал он. — Ничего там нету. Я знаю, что я не тратил денег. Ты знаешь, что я их не тратил. Но там все равно ничего нету. Знаешь, что я сделаю? Я напишу тебе долговую расписку, — продолжил он после небольшой заминки, снова просияв. — И заплачу, когда получу содержание за следующие месяцы. Хотя нет, не заплачу, — внезапно погрустнел он. — Я его уже получил и потратил. Я заплачу тебе в следующем квартале. Все это ужасно запутанно, — в расстройстве добавил он. — Иногда мне кажется, что я живу уже в следующем веке.

Я громко рассмеялась, и он взглянул на меня, готовый обидеться.

— Насмехаешься? — сумрачно спросил он.

Я покачала головой.

— Потому что если это так, то ты отведаешь моего меча, — сказал он и потянулся к поясу. Но там ничего не оказалось. — В закладе, — доверительно сообщил он мне и покачал головой. — Как и еще кое-что.

— Кто вы? — поинтересовалась я, размышляя, следует ли мне отвезти его домой или оставить здесь.

Он с достоинством выпрямился и отвесил поклон.

— Я Перегрин Хаверинг, — представился он. — Наследник поместья и великого имени. Я лорд Перегрин Хаверинг, если желаете знать.

— Могу я сопроводить вас домой? — с улыбкой спросила я.

В его глазах было что-то детски доверчивое, и мне было приятно помочь ему. Похоже, что передо мной был хотя и пьяница и бездельник, но очень добрый юноша.

— Я хочу купить вашу лошадь, — внезапно заявил он. — Или же мы можем поменяться. Я поскачу на вашей лошади, а вы можете взять мою.

Я даже не посмотрела в сторону его гнедого.

— Нет, милорд, — вежливо отказалась я. — Я люблю эту лошадь и не хочу никакой другой. Но если вы соблаговолите сесть позади меня, я привезу вас в Хаверинг-холл, а вашу лошадь мы приведем с собой.

— Отлично, — с внезапной решимостью пьяного согласился он. — Ты опять прав, парень.

Он замолчал и взглянул на меня.

— Кто ты такой? — спросил он. — Ты не из наших крестьян? Может быть, конюх или что-нибудь в этом роде?

— Нет, милорд, — ответила я. — Я из Вайдекра. Недавно приехал сюда.

Он кивнул, удовлетворенный этой полуправдой. Я считала, что мне следует отвезти его домой, поскольку он был слишком пьян, чтобы добраться самому. И к тому же, хотя денег у него не было, какие-нибудь бродяги вполне могли снять с него его прекрасную одежду и кружева. Как ни странно, прикосновение его руки не было мне неприятно. В следующую минуту он взгромоздился на спину Кея позади меня и обнял меня за талию. Я знала, что для Кея эта ноша невелика, но понятия не имела, куда ехать.

— Я не знаю дороги, — сказала я.

— Я тебе ее покажу, — последовал уверенный ответ.

Но уже в следующую минуту его голова ткнулась мне в плечо, и он заснул.

Поместье Хаверингов, как позже выяснилось, имело два входа. Одни ворота находились невдалеке от лондонской дороги, и лорд Перегрин уже пропустил их. Другие были неподалеку, но я понятия не имела об этом. Дело кончилось бы тем, что я привезла бы его к завтраку в Вайдекр-холл, если бы мы не встретили Уилла Тайка, направлявшегося в Мидхерст. Он в изумлении посмотрел сначала на Кея, постепенно узнавая его, затем узнал меня с лордом Хаверингом за спиной.

— Сара! — воскликнул он. — Что вы здесь делаете с лордом Хаверингом?

Я бросила на него недовольный взгляд.

— Он пьян, — коротко ответила я, — и один не мог бы найти дорогу домой. Что же мне было делать? Бросить его здесь?

Уилл заколебался.

По его виду было совершенно понятно, что именно это мне и надо было сделать.

— Куда вы его везете? — спросил он.

— В Хаверинг-холл, — объяснила я. — Но он заснул прежде, чем сумел показать мне дорогу. Вы не скажете, где это?

— Прямо перед бродом слева вы увидите тропинку, — сдержанно ответил Уилл. — Если вы поедете по ней, то приедете как раз к дому. Его мать, вдовствующая леди Кларенс, сейчас здесь. Но они придерживаются другого распорядка дня, Сара, и в это время у них бодрствуют только слуги.

— И отлично, — обрадовалась я. — Они уложат его в постель и займутся лошадью. Вы видели, как она хромает?

— Да, сразу заметил, — ответил Уилл. — Похоже, что она потеряла подкову и прошла без нее много миль. Остается надеяться, что само копыто не повреждено. А ваш конь сможет нести двоих? А то я мог бы доставить его домой сам.

Я собиралась ответить ему, как вдруг слова застряли у меня в горле, и я вспомнила наше возвращение с моря тем солнечным полднем, когда волосы Данди щекотали мое лицо и солнце пригревало наши спины. Я помнила ее запах, вкус соли на ее волосах и теплый ветерок, дувший мне в лицо. В тот раз Кей тоже нес двойную ношу.

Инстинктивно я прижала руки лорда Хаверинга к себе, будто старалась уберечь его.

— Эта лошадь может нести двоих, она делала это прежде, — мрачно произнесла я.

— Я приеду в Холл позже, когда выполню одно поручение, — крикнул нам вслед Уилл Тайк. — Мы совершим с вами прогулку сегодня после обеда?

Я только кивнула. Мне не хотелось говорить. Мысль о том сияющем полдне пронзила болью все мое существо, будто я выпила яду. Стараясь ни о чем не думать, я чуть откинулась назад, чтобы лорду Перегрину было удобнее, будто его пьяное тепло могло согреть мне сердце.

Уилл оказался прав. Хаверинг-холл было легко найти. Тропинка была совершенно заросшей, ею, очевидно, редко пользовались. Экипажи предпочитали лондонскую дорогу. Гнедой печально хромал рядом с нами. Я подумала, что лорд Перегрин жестоко обошелся с такой хорошей лошадью, и пожала плечами. Во время ярмарок я обращала внимание, как ведут себя знатные люди. Они редко давали себе труд о чем-то заботиться, даже о дорогих вещах. И я не сомневалась, что этот высокородный лентяй окажется еще хуже, чем другие.

Внезапно из кустов выпорхнул фазан и низко пролетел между деревьями. Кей испуганно отпрянул в сторону, и мой спутник проснулся. Я услышала сзади себя его смешок, будто он чему-то чрезвычайно обрадовался.

— Я заснул, — сказал он, сияя, как дитя. — И мне приснилось, что я лежу дома в кровати. Где мы сейчас, черт побери?

— Я вас везу домой, сэр, — вежливо ответила я. — Думаю, что вы немного задремали.

— Ах да, вспомнил, — удовлетворенно сказал он. — Ты отличный парень. Я дам тебе шиллинг. Итого будет уже два. Смотри не забудь.

— Хорошо, не забуду. Спасибо, — улыбнувшись, поблагодарила я.

— Когда мы приедем домой, если уже утро… — Тут он прервал себя: — А сейчас утро?

— Полагаю, что да, — ответила я. — Часов около шести.

— Правда? — с интересом воскликнул он. — Значит, когда мы приедем домой, мы пойдем вместе на кухню и позавтракаем. Тебе понравится завтрак в моем доме. — Тут он немного помолчал. — Потому что я лорд. И я могу есть все, что захочу.

— Благодарю вас, сэр, — отозвалась я.

— Я не всегда был лордом, — задумчиво продолжал он. — Раньше, когда были живы папа и Джордж, меня, как младшего сына, почти не замечали. Это было ужасно неприятно. Но потом Джордж умер от тифа, а папа отправился в Америку и по пути утонул. С тех пор я стал лордом и делаю все, что хочу.

Я кивнула, но ничего не сказала.

— А кто ты? — В ответ он тоже ожидал каких-нибудь откровений.

— Думаю, что мы — кузены, — пожала плечами я. — Я совсем не конюх, я — Сара Лейси из Вайдекр-холла. Просто я ношу эту одежду, так как недавно вернулась домой и мои новые платья еще не привезли.

— Ты — девушка? — Он мне не верил.

Я кивнула.

Лорд Хаверинг тронул меня за плечо, чтобы я оглянулась и он мог посмотреть в мое лицо.

— Стоп, — приказал он. — Давай спешимся.

Я придержала Кея, и мы оба спешились. Лорд Хаверинг протянул руку и снял шапку с моей головы. Я даже рассмеялась при виде его вытянувшегося от удивления лица. В первый раз он смотрел на меня внимательно.

— Значит, ты не можешь пойти на кухню, — озадаченно проговорил он. — Тебе нужно будет отправиться в гостиную. А я думал, что мы будем друзьями.

Разочарование на его лице было так велико, что я не выдержала и опять рассмеялась.

— Я опять надену шапку и все-таки пойду на кухню, — предложила я. — Никто не узнает, кто я. Или ты сходишь в кладовую и принесешь немного еды прямо сюда. Я умираю от голода.

Он сразу просветлел.

— Отлично! Подожди, пожалуйста, здесь. Я недолго. Иди вон туда.

И он махнул рукой в сторону, откуда слышался шум реки. Мы, по-видимому, были недалеко от того места, где Кей спустился напиться, когда ночью вез меня в Вайдекр.

Лорд Хаверинг взял под уздцы свою лошадь и стал подниматься по тропинке, солнечные лучи, казалось, путались в его волосах, превращая их в золотые и бронзовые нити.

Я нашла славное местечко, где землю устилали сухие листья буков и пахло орехом. Кей спустился к реке и стал жадно пить сладкую свежую воду, затем я привязала его к ближайшему дереву. Усевшись, я стала следить за рекой, перекатывавшей по дну светлые камешки, раз или два в ее глубине промелькнула коричневая форель.

Лорда Перегрина не было так долго, что я уже подумала, не забыл ли он про меня или не уснул ли где-нибудь на мягкой соломе в углу конюшни. Но затем я услышала звук его шагов и голос, зовущий: «Ау-у!» Я быстро вскочила на ноги и крикнула: «Сюда!»

Из ближайшего кустарника появился он, неся в руках огромную корзину с провизией.

— Посмотри, что я принес! — гордо объявил он. — Сейчас уже позже, чем мы думали, около семи часов. Прислуга встала, и чего только они мне не приготовили. Мама просила разбудить ее сегодня пораньше, она собирается в Чичестер, и они побежали ей рассказать, что я тебя встретил. Она просила тебя прийти к ней после того, как мы позавтракаем.

— Я не могу, — вдруг испугалась я.

Мое ощущение праздника, избавления от докучной опеки мистера Фортескью и Уилла Тайка покинуло меня при мысли о встрече с матерью лорда Перегрина.

Он усмехнулся.

— Все будет в порядке, не бойся, — дружески сказал он. — Она будет добра к тебе и наверняка скажет, что ты прелестно выглядишь. Мы все с тревогой следим за тем, что делается в твоем поместье. Папа подумывал купить его несколько лет назад, но твой опекун, или кто он там, не согласился. И сегодня, когда я объявил на кухне, что встретил тебя, мисс Блуэтт, наша домоправительница, вихрем взлетела по лестнице, чтобы рассказать маме, что загадочная наследница вернулась наконец домой.

Он снял крышку с корзины и вдруг замер.

— Послушай, а ты не врешь? — озадаченно спросил он. — Ты, случаем, не дурачила меня? Это вправду ты?

— Я, я, — убедительно закивала я, не отрывая глаз от корзины. — Я бы не стала так разыгрывать тебя.

— Тогда все в порядке, — успокоившись, проговорил он, не интересуясь дальнейшим. — Давай ешь цыпленка.

Лорд Перегрин поставил корзину между нами, отодвинул в сторону салфетки, серебряные приборы и тонкий фарфор и стал есть прямо руками. Я колебалась с минуту, не в состоянии поверить, что лорд Перегрин может есть как цыганское отродье, но затем чувство голода взяло верх, и я, оторвав ножку от тушки цыпленка, жадно впилась в нее зубами. Впервые после моего возвращения домой я получала такое удовольствие от еды.

Мы были как дети в том далеком детстве, которого я была лишена. Мне ведь было только шестнадцать лет, и лорду Хаверингу, я думаю, немногим больше. Беззаботно сидя под яркими лучами ласкового майского солнышка, мы с удовольствием ели, пока на земле не осталась лишь кучка чисто обглоданных костей. Я спустилась к реке и стала пить чудесную свежую воду, и у меня заломило зубы от холода. Затем я умыла лицо и вернулась к лорду Перегрину. Он заботливо протянул мне салфетку, и я вытерлась.

— Им следовало бы положить сюда бутылочку вина, — сказал он, ложась на спину и глядя в небо. — Или шампанское. Но они пытаются отучить меня от пьянства. Они даже имели наглость предположить, что сегодня я был пьян. — И он устремил на меня обиженный взгляд.

Над нашими головами раздавалось мягкое воркование лесных голубей, солнце щедро заливало нас лучами, и светлый профиль лорда Перегрина вырисовывался на фоне темневшего позади леса, как профиль греческой статуи.

— Вы только слегка промочили горло, — невинно сказала я, любуясь его ресницами.

Они широко распахнулись, но глаза были веселыми.

— Я бы сказал, что не совсем слегка, — со смешком произнес лорд Перегрин. — Ну и что же? А чем же еще заниматься юноше в моем возрасте? Можно подумать, что у нас не дом, а методистская церковь. Мать у меня отличная, но вечно бранится. А теперь, когда меня выставили из Оксфорда, будет, наверное, еще хуже.

— Как это выставили? — Я не совсем понимала его.

— Исключили, — пояснил он. — Я совсем не хотел учиться и ничего там не делал. Но зато мы такие проказы устраивали! Меня и вышвырнули из-за них, я думаю. Особенно из-за последней, когда я провертел дырку в лодке декана.

Я вытянулась рядом с ним, улегшись на живот, чтобы удобнее было наблюдать за его выразительным, изменчивым лицом.

— Свечной воск! — продолжал он. — Я сделал в днище лодки дыру и залил ее воском. Все было отлично продумано. У меня ушла уйма времени на то, чтобы выполнить мой план как следует. Она начала тонуть, только когда выплыла на середину реки. О, это было замечательно! Все хохотали как помешанные! И каждый знал, что это сделал я. А он, дурак, никогда не понимал шуток.

— А что ты будешь делать теперь? — спросила я.

Внезапно лорд Перегрин замер.

— А что у нас сейчас? — тревожно спросил он. — Еще не июль?

— Нет, — успокоила я его. — Только май.

Тогда его лицо мгновенно просветлело.

— Отлично, — успокоился он. — Если мама даст мне деньги, положенные за июнь, я поеду в Лондон на конец сезона. Лето я проведу здесь и в Брайтоне. Нам нужно устроить несколько приемов. В августе я обычно езжу в Шотландию, а потом в Лестершир охотиться на лис. Вот так вот.

Я понимающе кивнула. Я и понятия раньше не имела, что богатые путешествуют так же много, как цыгане. Видно, только респектабельные йомены вроде Уилла Тайка и горожане вроде мистера Фортескью живут на одном и том же месте годами и могут точно предсказать, где они окажутся через год.

— Звучит очень заманчиво, — серьезно сказала я.

— Так и есть на самом деле, — ответил он и закрыл глаза. — Побольше бы денег в моих карманах, и я подумал бы, что я в раю. А если бы мне не пришлось еще возвращаться снова в университет, то я и в самом деле жил бы словно в раю.

Он вытянулся и задремал, а я, облокотившись на локоть, стала рассматривать его лицо. Над нашими головами тихо шумели деревья, река спокойно несла свои воды, журча у наших ног, зимородок вылетел из своего гнезда и опустился на землю рядом с нами. Потом он так осмелел, что пропрыгал мимо нас, как стрелка ярко-бирюзового цвета.

Тут лорд Перегрин вздрогнул и сел.

— Пойдем к маме, — сказал он, вставая на ноги и помогая мне подняться.

Я встала очень неохотно и стала отвязывать Кея.

— Может, я лучше поеду домой, переоденусь и вернусь в нормальном виде? — предложила я. — Заодно и предупрежу мистера Фортескью, где я.

Лорд Перегрин рассмеялся.

— И не вздумай, — сказал он. — Мама как раз очень хочет поговорить с тобой, прежде чем ты кого-нибудь предупредишь о нашем знакомстве, а с мистером Фортескью они на ножах уже много лет. Ей не нравится, как он управляет в Экре, она считает, что он сбивает цены на рынке и слишком уж завышает жалованье. Ей очень хочется встретиться с тобой, и если это расстроит мистера Фортескью — то тем лучше.

С этими словами он забрал корзину, и мы направились к дому.

— Она действительно не любит его, лорд Перегрин? — спросила я.

Это навело меня на некоторые размышления: если леди Хаверинг недовольна ценами и жалованьем, которые устанавливает мистер Фортескью, то она может оказаться тем самым лицом, которое мне нужно.

— Зови меня просто Пери, — попросил он небрежно. — Понимаешь, раньше они были в довольно хороших отношениях. Тогда еще был жив мой отец, у нас водились деньги, и мы собирались купить это имение, чтобы выращивать там пшеницу. Но когда родители обратились к мистеру Фортескью, он наотрез отказался продать им Вайдекр-холл да к тому же прочел целую лекцию о том, как надо вести хозяйство. Им это страшно не понравилось. А когда он устроил там какую-то корпорацию, то они подумали, что мистер Фортескью просто сошел с ума.

— Твоя мать говорила с ним когда-нибудь об этом?

— О, конечно. — Глаза Пери засверкали. — И он стал объяснять ей, что рост прибыли не имеет большого значения. Что в жизни есть более важные вещи, чем увеличение капитала. Это было как раз в то время, когда погиб наш отец и мама отчаянно нуждалась в деньгах. Для нас тогда это был самый важный вопрос.

Я кивнула и ничего не сказала. Леди Хаверинг нравилась мне все больше и больше.

— Кто из вас управляет поместьем, она или ты? — поинтересовалась я.

Лорд Перегрин посмотрел на меня с удивлением.

— Разумеется, пока не я, — ответил он. — Я был это время в университете. Когда я женюсь или стану совершеннолетним, тогда я буду управлять имением сам или же найму бейлифа.

— Значит, сейчас вашим хозяйством управляет она?

— Да, — сказал он. Тут он прервал себя и с тоской посмотрел на небо. — Совершеннолетия еще так долго ждать. Мне только семнадцать, и у меня никогда не бывает достаточно денег.

Тропинка вывела нас к дому, и лорд Перегрин пошел в обход его, по-видимому, к конюшням. По пути он махнул рукой в сторону обнесенного высокой стеной сада:

— Это наш сад. А там — огород.

Затем он открыл калитку, и мы оказались около конюшни. Он показал мне стойло, в котором я могла оставить Кея, и пока я расседлывала лошадь, он молча наблюдал за мной.

— Почему ты так странно одета? — спросил он, будто это только что пришло ему в голову.

Я оглянулась. Лорд Перегрин стоял в дверях, и солнце, освещавшее его сзади, создавало как бы нимб вокруг его прекрасного лица. Мир нужды и тяжелого труда, грубые ссоры и ложь казались невыразимо далеки, когда я смотрела на него.

— Прежде чем приехать сюда, я много работала, — коротко ответила я. — Это моя рабочая одежда. Другой у меня пока нет.

Он кивнул, открывая передо мной дверь конюшни, и затем конфиденциально наклонился к моему уху. К его дыханию явственно примешивался аромат бренди.

— Это не совсем прилично, — тихо сказал он. — Я подумал, что тебе следует знать об этом. Конечно, я ничего не имею против. Мама тоже. Но окружающие этого не поймут и не одобрят. Тебе надо носить платья.

— Я и буду их носить. — Я говорила так же серьезно, как и он.

— А сейчас мы идем к маме, — провозгласил он.

Мы вступили в холл, пол которого был вымощен черными и белыми плитками мрамора, и стали подниматься по каменным ступеням. Я даже опешила при виде огромного полукруглого окна, свет из которого заливал все вокруг. Мы поднялись еще на один марш и оказались в просторном, устланном дорогими коврами коридоре, в который выходили четыре двери.

Мы подошли к одной из них, и лорд Перегрин постучал.

— Войдите, — произнес приятный голос.

Мой кузен скорчил мне смешную гримаску, и мы вошли.

Леди Кларенс сидела в необъятной кровати, держа в руках изящную, малинового цвета фарфоровую чашку. На голове ее был надет высокий красивый чепчик, и вся она была задрапирована во что-то шелковое и переливающееся. Ее лицо, гладкое и розовое, приветливо улыбалось, а глаза словно буравили меня.

— Вот она, — громко объявил лорд Перегрин.

Леди Кларенс бросила в его сторону холодный взгляд, и он поспешил исправиться. Он вежливо поклонился и произнес:

— Мама, разреши представить тебе мисс Сару Лейси из Вайдекра. Мисс Лейси, это моя мама, леди Кларенс Хаверинг.

Я присела в реверансе.

— Вы можете поцеловать меня, моя дорогая. — Ее голос звучал довольно властно, но приглушенно. — Полагаю, что я прихожусь вам тетей. Добро пожаловать домой.

Я неловко шагнула вперед и запечатлела поцелуй на ее прохладной щеке.

— Перегрин, ты можешь идти, — велела леди Кларенс. — Скажи на кухне, чтобы нам прислали еще шоколаду и две чашки. И поскольку мисс Лейси погостит у нас, пошли кого-нибудь в Вайдекр-холл предупредить мистера Фортескью. — Она повернулась ко мне: — Вы ведь останетесь с нами на целый день?

— Я не могу, — вспыхнула я. — Благодарю вас, я бы с радостью, но не могу. Мистер Фортескью ожидает меня сегодня, чтобы заняться делами.

— Хвала Всевышнему, что теперь ими будете заниматься вы! — воскликнула она. — И хвала Всевышнему, что там есть еще чем заниматься. — Тут она мне улыбнулась. — Тогда обязательно приезжайте к нам на этой неделе. Думаю, что вы не будете возражать против того, чтобы немного отдохнуть от этого бристольского коммерсанта, не правда ли, моя дорогая?

Затем она опять повернулась к лорду Перегрину.

— Ступай, дорогой, — сладким голосом сказала она. — Ты можешь вернуться, когда переоденешься.

Лорд Перегрин улыбнулся мне и пошел к двери. Я обернулась к его матери в некотором смятении, так как чувствовала, что она открыто рассматривает меня.

— Просветите меня, ради бога, откуда вы явились? — не теряя времени даром, приступила она к расспросам. — Где вы были столько времени?

Немного поколебавшись — я не собиралась упоминать ни одним словом о мамзель Меридон из Умопомрачительного Шоу Роберта Гауэра, — я уклончиво ответила:

— Меня вырастили цыгане, я всю жизнь путешествовала с табором и сама зарабатывала себе на жизнь.

Она кивнула.

— Вы нуждались? — Это прозвучало скорее как утверждение.

— Очень, — честно ответила я.

— Скоро вы забудете, что это такое, — пожав плечами, сказала леди Кларенс. — Теперь вы знатная богатая леди. Вам это нравится?

Мой взгляд невольно скользнул мимо ее лица к виднеющимся за окном холмам.

— Думаю, я привыкну, — равнодушно ответила я.

При этих словах леди Кларенс рассмеялась глубоким, гортанным смехом, будто смакуя хорошую шутку.

— У вас есть какие-нибудь родственники? — последовал новый быстрый вопрос. — Кузены? Тетушки? Приемные братья или сестры? Возлюбленные? Друзья? Молодой муж? Внебрачный ребенок?

— Никого, — твердо ответила я.

Она испытующе поглядела на меня, словно стараясь заглянуть прямо в душу.

— Вы, может быть, невинны?

— Да, — покраснев от смущения, неловко призналась я.

Удивленно подняв брови, она продолжала молча смотреть на меня, и я дала необходимые, как мне казалось, пояснения:

— Я терпеть не могу, когда меня трогают.

Леди Кларенс важно кивнула, будто одобряя мои чувства.

— Вы порвали с теми людьми, с которыми жили прежде?

Я не опустила глаз под ее испытующим взглядом.

— Со всеми.

Раздался стук в дверь, и в комнату вплыла одетая в темное платье служанка с подносом в руках. Милостиво кивнув ей, леди Хаверинг, отбросив одеяла, встала и подошла к окну. Жестом она пригласила меня присесть к столу.

— Чем вы собираетесь заняться? — последовал новый вопрос. — У вас ведь нет никого из близких. Не считая, конечно, этого маленького торговца из Бристоля.

— Его и не нужно считать. — На мгновение мне стало неловко за мою бестактность, но я вспомнила, как он мучил меня за обедом, и мое сердце ожесточилось. — Я не знаю, чем мне заняться. Мистер Фортескью говорит об учителях музыки и танцев и о том, что мне нужна компаньонка. — Тут я сделала недовольную гримасу. — Но мне нужно другое: мне нужно все узнать о земле, а спросить мне некого, кроме него и Уилла Тайка.

Разлив шоколад, леди Хаверинг уселась рядом со мной.

— Разве вы не одобряете его методы опекунства над вашей землей? — равнодушно поинтересовалась она.

— Ни в коей степени, — твердо ответила я. — Эти методы преследуют только интересы крестьян. Деревня процветает, а Холл получает лишь долю того, что ему следует.

Леди Хаверинг мрачно кивнула.

— Я не видела их хозяйственных книг, но воображаю, что в них творится, — сказала она. — Они постоянно сбивают цены на хлеб в Мидхерсте. Это просто какая-то революция! Это разрушает право на собственность.

Помолчав немного, она спросила:

— Сколько вам лет?

— Наверное, шестнадцать или около того, — ответила я.

В задумчивости леди Кларенс постукивала пальцами по столу.

— Еще пять лет до того времени, когда вы сможете самостоятельно управлять вашим поместьем, — тихо проговорила она. — Вам чертовски долго придется терпеть дилетантские методы управления мистера Фортескью.

— И чертовски долго выносить общество компаньонки, — сказала я с чувством.

Леди Хаверинг вдруг кивнула, словно приняв какое-то решение.

— Не переживайте, — уверенно заговорила она. — Пейте поскорее ваш шоколад, дитя мое, и потом мы вместе с вами отправимся проведать мистера Фортескью. Я возьму вас под свое крылышко, и никакая компаньонка вам не потребуется. Я ввела уже одну из своих дочерей в свет и могу быть уверена, что помогу вам. Кроме того, ваши манеры не шокируют меня, а ваша компаньонка сбежит от вас уже через неделю.

Я послушно взяла чашку с шоколадом, но, не став пить, внимательно посмотрела поверх нее на леди Хаверинг.

— Что вы имеете в виду, когда говорите «возьму под свое крылышко»? — спросила я.

Леди Кларенс послала мне одну из своих редких улыбок.

— Я буду присматривать за вами, — приветливо произнесла она. — Вы сможете приезжать сюда, и я буду учить вас вещам, которые необходимы в свете. Я стану выбирать ваши платья и учить вас есть, танцевать, в общем, вести себя как подобает леди. Когда начнется сезон, я представлю вас ко двору. В конце концов, вы — моя кузина и это мой прямой долг.

Мне показалось, что леди Хаверинг не похожа на тех женщин, которые делают что-либо из одного только чувства долга. И я со стуком поставила чашку на стол.

— Вы будете это делать для меня? — требовательно спросила я.

— Да, конечно, — последовал ответ.

Минуту мы обе помолчали. Затем я заговорила, и сама поразилась, как вульгарно звучит мой голос.

— С чего это? — грубо спросила я. — Что вы с этого будете иметь?

Леди Кларенс рассмеялась и налила себе еще шоколаду.

— Вы просто прелесть, Сара, — сказала она. — Во-первых, это выведет из себя вашего мистера Фортескью, а для меня это большая радость. Во-вторых, пока я буду покровительствовать вам, счета от моих портных будут оплачиваться из ваших доходов, что для меня весьма кстати. В-третьих, делая это, я могу быть уверена, что вы не заразитесь тем духом якобинства, который витает в Вайдекре и который я не допущу в моем доме. Чем скорее мистер Фортескью оставит вас в покое, тем раньше вы сможете привести в порядок свое имение.

— Вы научите меня читать их хозяйственные книги и все в них понимать? — спросила я с надеждой.

— Конечно, — ответила леди Кларенс, — вы можете нанять моего управляющего, чтобы он проверил это безобразие, и отстранить деревню от участия в прибылях. А когда вы достигнете совершеннолетия, вы сами расставите все по местам.

Я решительно сплюнула в ладонь и протянула ей руку:

— Заметано.

С прежней улыбкой на лице она проделала то же самое, и мы обменялись рукопожатием. Затем вдруг ее лицо изменилось, и она перевернула мою руку ладонью вверх, чтобы разглядеть на ней грубые мозоли.

— Боже мой! — воскликнула леди Кларенс. — Превратить вас в молодую леди — это отнюдь не синекура. И начнем мы с ваших рук. Как вы довели их до такого состояния? Сомневаюсь, что когда-либо они станут мягкими.

Минуту я смотрела на свои руки и вспоминала бесчисленные поводья, которые мне приходилось натягивать, перекладину трапеции, за которую я держалась, и многое другое. Кожа на моих ладонях была шершавой, как седло.

— Я работала, — сдержанно объяснила я.

Леди Кларенс важно кивнула.

— Вам нет нужды посвящать меня во все подробности, — ответила она. — Пока никто из ваших знакомых не докучает мне, они меня не интересуют. Но скажите мне, пожалуйста, только одну вещь: есть кто-нибудь, кто мог бы сейчас преследовать вас?

— Нет, — уверенно ответила я.

Роберт Гауэр не интересовался мной, а Джек готов был скорее убежать на десяток миль, чем встретиться со мной.

— И вы не совершали никаких преступлений? — резко спросила она.

На минутку я запнулась, вспомнив о браконьерстве, мошенничестве в картах и о всех остальных маленьких обманах.

— Ничего особенного, — ответила я.

Тут леди Кларенс запрокинула голову и расхохоталась так, что оборочки на ее чепце прямо запрыгали.

— Очень хорошо, — наконец проговорила она, задыхаясь от смеха, — «Ничего особенного». Больше я, пожалуй, не буду ни о чем вас расспрашивать. Вы рассказывали о себе мистеру Фортескью?

— Немного, — пожала плечами я. — Только чтобы доказать ему, что я — это я. И ничего больше.

Леди Кларенс кивнула, будто услышала что-то приятное.

— Отлично, — сказала она. — Как ваша дуэнья, я должна установить для вас некоторые правила поведения. Прежде всего, вы никогда не должны снимать перчаток.

Я молчала.

— Затем, вы не должны ни с кем говорить о своем прошлом. Когда вы начнете выезжать в свет, мы просто скажем, что вы жили в деревне у весьма достойных людей, прежде чем вас отыскали ваши опекуны. Ваше прошлое несколько туманно, но весьма респектабельно.

— Туманно, но весьма респектабельно. — Я словно пробовала эти слова на вкус. — Что ж, мне это нравится.

Она кинула на меня смеющийся взгляд.

— Договорились, — сказала она.

Раздался негромкий стук в дверь, и леди Кларенс сказала:

— Войдите!

Лорд Перегрин просунул в дверь голову и сказал:

— Это я, мама.

— Отлично, можешь войти, — коротко велела она.

Мой кузен был ослепительно прекрасен. Его белокурые волосы еще не высохли после купания, глаза сияли голубизной, и только фиолетовые тени под ними говорили о бессонной ночи. На нем был темно-синий костюм для верховой езды. Меня поразили прекрасные кружева на его рубашке и ботфорты, сшитые из необычайно мягкой кожи. Его мать холодно оглядела его.

— Ты неплохо выглядишь, — произнесла она.

Лорд Перегрин расцвел, будто услышал замечательный комплимент.

— О, благодарю тебя, мама, — улыбнулся он и застыл, будто ожидая приказаний.

Скоро он их получил. Ему предстояло сопровождать меня домой и передать мистеру Фортескью визитную карточку его матери со словами, что она навестит Вайдекр-холл после полудня. Ему велели подождать ответа, но не оставаться дольше двадцати минут и не пить ничего, кроме чая или кофе.

— Я не знаю, какого ты мнения о нем, мама, — добродушно заметил лорд Перегрин. — Но лично мне не кажется, что пить шампанское в десять часов утра входит в его привычки.

— Надеюсь, — мрачно ответила она. — Затем ты вернешься прямо домой.

— Хорошо, мама. — Его улыбка была безмятежной.

Я поняла, что мне пора уходить, и встала. Леди Кларенс внимательно оглядела меня.

— Если вас как следует одеть, вы будете неотразимы, — произнесла она. — Я завтра же пошлю в Чичестер за своей портнихой. Приезжайте ко мне, и мы закажем для вас несколько нарядов.

— Благодарю вас, леди Кларенс, — вежливо поблагодарила я.

Она протянула мне на прощанье руку и подставила для поцелуя щеку. После этого я ухитрилась благополучно добраться до двери и, когда мы вышли, с облегчением вздохнула.

— Взяла тебя в руки, да? — с сочувствием спросил мой кузен.

— Да, — согласилась я.

Лорд Перегрин несколько помедлил, глядя на меня.

— Это же очень хорошо, — ободрил он меня. — Она закажет для тебя подходящие платья. Я ломал голову над этим, пока принимал ванну, и все не мог придумать, где их достать. А теперь все складывается отлично.

— Я тоже очень рада, — хмыкнула я.

— И то, что ты будешь приходить сюда, тоже очень здорово, — продолжал он. — Просто замечательно. Я боялся, что до моего отъезда в Лондон время здесь будет тянуться ужасно медленно, а теперь мы можем вместе кататься верхом, и я все тебе тут покажу.

— Спасибо, — отозвалась я.

— Не стоит благодарностей, — сердечно ответил он и, взяв меня за руку, повел через холл.

Мы шли по огромному залу так дружно, будто я родилась и выросла в двух шагах отсюда, будто мы были наилучшими друзьями.

Лорд Перегрин отправился провожать меня на холеном жеребце из их конюшен. Мистер Фортескью вышел на террасу встретить нас, и по его лицу я поняла, что ему неприятно видеть нас вместе.

Но он, разумеется, пригласил Пери в дом и предложил ему чаю. Пери повернулся ко мне и смешно закатил глаза, постаравшись, впрочем, чтобы мистер Фортескью не заметил этой гримасы. Распивая чай, он не сводил глаз с часов, и когда истекли назначенные матерью двадцать минут, он поднялся и стал прощаться.

После его ухода мистер Фортескью с упреком уставился на меня.

— Мне жаль, что вы привлекли к себе внимание леди Кларенс, — начал он. — Это не та женщина, с которой я бы посоветовал вам общаться.

Я смотрела на него с таким же наглым видом, с каким я, бывало, смотрела на своего отца.

— Хочу вам сказать, — мой голос звучал вызывающе, — что к той женщине, которую выбрали бы вы, я не собираюсь обращаться.

Джеймс даже задохнулся от неожиданности и молча покачал головой. Затем он подошел к окну и, отдернув занавеску, стал смотреть на улицу. Я на секунду подумала, что сейчас он закричит на меня, но потом вспомнила о манерах знати. Он специально пережидал, пока утихнет его гнев и он сможет говорить со мной спокойно.

Ну и глуп же он, решила я.

— Вы совсем не понимаете меня. — Его голос звучал так же спокойно, как и прежде. — Я не собираюсь ничего диктовать вам. Вы, конечно, будете самостоятельно выбирать себе друзей. Но я бы уклонился от выполнения своего долга, если бы не рассказал вам, что леди Кларенс имеет в свете репутацию мотовки, заядлой картежницы и вообще женщины слишком искушенной. У ее сына, лорда Перегрина, репутация также весьма сомнительна. Он игрок и пьяница.

— Вы хотите сказать, что их поймали на каких-то неприглядных поступках? — ставя точку над «i», спросила я.

— Я терпеть не могу сплетен и не хотел бы говорить о людях плохо, — ответил Джеймс, — но я должен сказать, что эти двое не вполне подходящая компания для молодой леди.

— Для меня они вполне подходящая компания, — улыбнулась я. — Я не считаю нужным рассказывать вам о себе все, но должна признаться, что мой отец был шулером и пьяницей, а я зарабатывала на жизнь, продавая покупателям плохих лошадей и мошенничая. Я не та молодая леди, которую вы хотели бы видеть, и никогда ею не буду. Слишком много я повидала в своей жизни, чтобы выступать в такой роли. Хаверинги для меня достаточно хороши.

Мистер Фортескью собирался что-то ответить, но в это время Бекки Майлз постучала в дверь и спросила, поеду ли я кататься верхом с Уиллом Тайком, который ожидает меня во дворе.

Я кивнула Джеймсу, как бы заканчивая разговор, и вышла из комнаты, глубоко удовлетворенная. Ему пора уже почувствовать разницу между мною, которой я была на самом деле, и тем ребенком, которым я могла быть, если б он отыскал меня вовремя.

Уилл сидел на лошади и, увидев меня, улыбнулся.

— Вы благополучно доставили лорда Пери домой? — поинтересовался он.

— Угу, — неопределенно кивнула я, не собираясь распространяться на эту тему.

— Он приятный молодой человек, — продолжал Уилл.

— Угу. — И я наклонилась затянуть потуже подпругу.

Уилл явно ожидал моей реакции.

— Несколько, правда, буйный, — не дождавшись ее, заговорил он снова.

— Угу. — Теперь я принялась зачем-то перебирать гриву Кея.

— Должно быть, многие женщины находят его красивым. — Уилл старался быть справедливым.

— Угу, — сказала я.

— Некоторые девушки могут не заметить, что он пьяница и эгоист, который не любит никого, кроме себя. — Его голос звучал уже напряженно.

Я молча кивнула.

— Они готовы все отдать за одну улыбку такого замечательного молодого джентльмена.

— Ага. — Я постаралась внести разнообразие в нашу беседу.

Уилл сдался.

— А вам он понравился, Сара? — прямо спросил он.

Я оставила в покое Кея и взглянула Уиллу прямо в лицо. Я видела, что для него этот вопрос очень важен и он ждет честного ответа.

— Закончим этот разговор, — отрезала я и замолчала.

После этого мы долго ехали молча. Я любовалась цветущими изгородями вдоль дороги, стремительным полетом птиц. Уилл сосредоточенно смотрел прямо перед собой.

— Я намеревался сегодня познакомить вас с нашим школьным учителем, — сказал он наконец, когда мы уже въехали в деревню. — В прошлый раз его не было дома. Мы очень гордимся нашей школой.

И мы поскакали вдоль улицы. Сапожник сидел на своем привычном месте, он приветливо махнул нам, и я помахала в ответ. Тележник громко выкрикнул: «Добрый день» — из своего двора. Я улыбнулась ему широкой показной улыбкой, будто кинула фальшивую монету.

За церковью, вдоль улицы стояло длинное приземистое здание, из него явственно слышался гомон детских голосов, повторяющих стишок или разучивающих песню.

Уилл громко свистнул, через несколько минут дверь отворилась и на пороге появился молодой человек, щурившийся от яркого солнца после сумрака класса.

Одет он был очень странно. Весь в зеленом. Мешковатые зеленые бриджи, заправленные в кожаные сапоги, и такая же мешковатая куртка с широким кожаным поясом. Его прямые черные волосы были коротко острижены и расчесаны на прямой пробор, что делало его лицо широким и довольно некрасивым. Но вместе с тем каким-то значительным.

— Это Майкл Фрай, — представил его Уилл. — Это Сара Лейси.

— Привет, сестра, — провозгласил этот человек. — Я не стану обращаться к тебе с титулом, поскольку никогда так не делаю. Я верю, что все люди созданы равными и ко всем надо обращаться одинаково. Ты можешь называть меня Майкл или же звать меня братом.

За шестнадцать лет, проведенных на дорогах, я повидала разных людей. Таких я тоже встречала.

— Привет, Майкл, — ответила я. — Ты здешний учитель?

Он улыбнулся, и его смуглое лицо внезапно просветлело.

— Да, я учитель этих юных граждан, — сказал он. — А по вечерам я читаю или беседую с их родителями. Мы вместе учимся работать по-новому, чтобы стать примером для всей страны.

— О! — только и смогла вымолвить я.

— Майкл приехал к нам три года назад из Уэльса, — объяснил Уилл. В его голосе звучала усмешка, но относилась она явно не к Майклу. — Он много сделал для нашей корпорации и своими занятиями с детьми, и своими советами.

— В них наше будущее, — улыбнулся Майкл. — И они должны быть готовы к нему.

Уилл кивнул.

— Эта школа была основана еще вашей матерью, — продолжал он. — Раньше здесь был амбар для десятины. — Тут он окинул это здание взглядом. — Видите, какое значение она придавала духовной жизни?

— Не вижу, — призналась я.

Майкл расплылся в доброй улыбке.

— В этом амбаре хранил и десятую часть урожая, предназначенную для викария и церкви, — стал объяснять он. — У нас и теперь есть викарий, но он получает лишь незначительную часть из доли сквайра. Мы ничего не платим ему, ведь он не сеет и не пашет.

— Он, наверное, в восторге, — предположила я.

Они оба усмехнулись.

— Да уж, — сказал Уилл. — В большом восторге. Как бы то ни было, сейчас здесь находится школа, а вторая половина здания отдана Майклу и тем детям, у которых нет родителей. В нашей школе три таких ребенка.

Я достаточно много знала о деревенской жизни, чтобы понять, что это значит. Обычно таких детей отправляли в сиротский дом, где они влачили ужасное существование и были даже рады, когда их отдавали на работу.

«Они били меня все время, — рассказывал мне Ри. Я не была очень изнеженной особой, но даже меня удивило, что можно бить просто ни за что. — Каждое утро перед завтраком. За то, что я цыган».

— В доме, — продолжал объяснять Уилл, — живут также старики, которые больше не могут работать. Они прядут шерсть или же занимаются с маленькими детьми, пока их матери в поле. Некоторые из них умеют резать по дереву или разбираются в травах. Мы немного платим им за работу и потом продаем их поделки в Вайдекре.

Тут его внезапно осенило:

— Сара, вы же выросли в цыганском таборе. Вы могли бы показать им, как вырезать эти чудесные деревянные цветы, которые делают цыгане, и затем раскрашивать их?

— Единственный опыт, который я приобрела, — рассмеялась я, — это мошенничество. Вы, наверное, не захотите, чтобы я поделилась им с вашими почтенными старичками?

— Нет уж, спасибо, — улыбнулся в ответ Уилл.

— А здесь располагается школа. — Майкл открыл дверь и пригласил нас войти. — Когда я только приехал сюда, это была обычная школа, в которой детей практически не учили. Лишь некоторые из них могли читать. Девочек здесь готовили в служанки, а мальчиков — в пахари. Теперь здесь все по-другому! — воскликнул он. — Мальчики и девочки у нас учатся вместе. Они знают, как заточить плуг, как подковать лошадь, как приготовить обед. Когда все будут знать такие вещи, рабству бедных придет конец!

— О! — опять сказала я.

Уилл улыбался, глядя на мое изумленное лицо.

— Но я также учу их наукам. Я научу их читать, и все знание мира станет открытым для них. Они научатся писать и смогут общаться с людьми, живущими далеко. Они узнают географию и историю и всё узнают о своей стране. И еще я обучу их французскому, и они смогут общаться со своими братьями и сестрами в славной Французской республике.

— О, — проговорила я, кажется некстати.

— Вы напугаете Сару своим якобинством, — смеясь, сказал Уилл. — Она решит, что вы задумали отрезать ей голову.

Майкл посмотрел на меня и улыбнулся. Улыбка у него была очень добрая, хотя и несколько щербатая, поскольку один из передних зубов отсутствовал. Я увидела, что он моложе, чем кажется. Лицо его не было некрасивым, хотя в нем проглядывало что-то странное. Я догадалась, что его зеленая одежда означает причастность к какому-то обществу.

— Я совсем не собираюсь гильотинировать мою сестру, — просто сказал он. — Когда она была бедной, она вела такую простую жизнь, как и каждый из нас. И я надеюсь, что ты найдешь здесь много знакомого. Тот честный труд, к которому ты привыкла.

Я усмехнулась при мысли о «простой» жизни, которую я вела и которая на самом деле являлась сплошным обманом. А что касается честного труда, то я думаю, что я и одного дня в своей жизни не работала честно, по понятиям Майкла. Но объяснять ему это я не стала.

— Вы, должно быть, не очень довольны, что я вернулась домой? — открыто спросила я.

Майкл опять улыбнулся мне, на этот раз немного застенчиво.

— Да, конечно, — признался он. — Но так как все равно рано или поздно здесь появился бы сквайр, то пусть это лучше будешь ты. Ты жила среди бедных людей и видела их страдания. И ты поведешь нас к лучшей жизни. Я приветствую тебя, сестра.

Я посмотрела на него с подозрением. Я никак не могла понять, то ли он отъявленный бандит, то ли простак.

— Вы хотите зайти к нам, брат? — повернулся он к Уиллу. — Юные граждане будут рады видеть свою новую сестру.

Уилл испытующе глянул на меня.

— Нет. — Он догадался, что, прежде чем встречаться с детьми, я хочу обдумать впечатление, произведенное на меня их странным учителем. — У Сары сегодня много других дел. Передай привет от нее.

— Братский привет, — поправил его Майкл.

— Ага, братский, — хмыкнул Уилл. — И скажи, что она встретится с ними попозже.

Майкл улыбнулся нам обоим и вернулся в школу. Мы подождали, пока за ним закроется дверь, и тут же услышали шум ребячьих голосов, прерываемый громкими расспросами обо мне. Затем мы повернули наших лошадей и поскакали в сторону общественной земли.

— Майкл — наша удачная находка, — сказал Уилл. — На первый взгляд он может показаться странным, но он сделал для нашей корпорации больше, чем кто-либо другой. Он работал чуть ли не в десятке других корпораций и на экспериментальных фермах. Во время революции он жил во Франции. Он состоит во всех существующих легальных обществах, да и, я думаю, в каждом нелегальном. Нам повезло, что мы нашли его. Он, кроме того, обладает даром убеждения.

— Вы сами пригласили его сюда? — удивленно спросила я.

Я скорее предположила бы, что он идиот, который пристроился здесь, поскольку нигде больше не смог найти работы.

— Я чуть ли не на коленях умолял его приехать, — горячо сказал Уилл. — Он очень опытный учитель. Но боюсь, что он не захочет остаться здесь навсегда. Есть и другие корпорации, которые нуждаются в его опыте, а он, я думаю, предпочел бы жить в Америке. Наша страна ничего не может предложить такому человеку, как он, наоборот, здесь его подвергают преследованиям.

— А он безопасен? — спросила я.

У меня было довольно туманное представление о французских санкюлотах, о казненных короле и королеве.

Уилл снисходительно улыбнулся.

— Он очень мирный человек, — объяснил он. — Я таких никогда не видел. Он даже не ест мяса, потому что считает, что животных нельзя убивать. Мне кажется, из него бы получился хороший викарий. — Тут он замолчал и глубоко вздохнул. — Ладно, хватит об этом, — переменил он тему. — Держу пари, что я легко обгоню вас, если мы поскачем до вершины вон тех холмов.

Я взглянула на тропинку: почва была песчаная и рыхлая, очень тяжелая для скачки.

— Пари? — спросила я.

— Да, — рассмеялся Уилл. — Я ставлю дамское седло, мы уже нашли его, но мне еще надо починить его для вас. Что поставите вы?

Он насмешливо прищурился, и я улыбнулась в ответ.

— Я не знаю, что вы хотите, — ответила я.

Его глаза вдруг потемнели.

— Если бы вы были обычной девушкой, — серьезно сказал он, — я бы хотел получить поцелуй.

Мы оба замолчали, и я почувствовала, что больше уже не улыбаюсь. И только я собралась объяснить ему, что я не обычная девушка, как он неожиданно добавил:

— Но так как вы не обычная девушка, я не хочу вашего поцелуя. Вместо этого я попрошу у вас разрешения прочесть вам лекцию о корпорациях.

Я рассмеялась. Уилл, оказывается, был плут и обманщик, и вдруг я подумала о том, как он понравился бы Данди, и мое тело пронзила знакомая боль.

— Что случилось? — быстро спросил он, увидев, как изменилось выражение моего лица. — Что с вами, Сара? Это была только шутка.

— Дело совсем не в этом. — Я попыталась скрыть подступившую тоску своей дежурной улыбкой. — Ничего особенного. Немного болит живот.

Глаза Уилла тепло смотрели на меня. Он протянул было ко мне руку, но, вспомнив, как я ненавижу прикосновения, отдернул ее.

— Все прошло? — спросил он.

— О да, — ответила я, берясь за поводья. — Поскакали на пари.

Уилл принялся считать:

— Один, два, три! — И на последнем счете мы послали лошадей вперед.

Пока мы скакали по ровной белой дороге, через общественную землю, лошади шли голова к голове. Но когда дорога стала подниматься по склону холма, Уилл чуть вырвался вперед.

Я привстала на стременах и гикнула на Кея. Он опустил голову и начал быстрее перебирать ногами. Песок был очень глубок, и, понимая, как ему тяжело, я послала его на обочину дороги, где рос густой вереск, там ему стало легче скакать, и скоро мы вырвались вперед.

— Вы победили! — крикнул сзади Уилл, и я придержала Кея.

Мы уже достигли гребня холма. Бока моей лошади тяжело вздымались, вся спина стала темной от пота.

— Ваша взяла, — повторил опять Уилл. — Хотя скакать по обочине мы не договаривались. Это мошенничество.

— А я всегда мошенничаю, — сверкнула я глазами. — Особенно если ставки высокие.

— Мне следовало бы догадаться, — кивнул Уилл. — Во что же вы играли, Сара? В кости?

— Нет, в карты, — покачала я головой.

Уилл хмыкнул, и мы повернули домой.

— Где вы научились этому? — поинтересовался он.

Солнце тепло пригревало мою спину, в лесу раздавалось громкое «ку-ку», воздух был прохладным и пахучим. Я наконец почувствовала себя счастливой оттого, что нахожусь на своей земле. Мы с Уиллом дружески скакали бок о бок, и я рассказала ему об отце, о его проделках в придорожных гостиницах. Я рассказала ему, как, когда я была маленькой, я специально заходила за спину его партнеров, заглядывала в их карты и сигнализировала отцу. Я рассказывала, как я научилась по-особому тасовать карты, так чтобы все козыри оказались у отца.

— И вас ни разу не поймали? — изумленно спросил Уилл.

Я рассмеялась при виде его наивности.

— Конечно ловили, и не раз, — ответила я. — У меня тогда были еще слишком маленькие руки, чтобы уместить всю колоду, Данди тоже была там…

Тут я замолчала. Я собиралась рассказать Уиллу, что моя сестра тоже была там и она пела или танцевала в центре зала. А мужчины, севшие играть с отцом, были настолько глупы, чтобы, отвлекшись от игры, следить за тем, как она танцует. Но при этих воспоминаниях я потеряла нить своего рассказа и мое лицо стало расстроенным.

— Не помню, что я говорила… — сказала я.

— Не важно, — ответил Уилл. — Вы расскажете мне об этом в другой раз.

— Возможно. — Но я знала, что я никогда больше не буду говорить на эту тему.

Уилл тоже помолчал и взглянул на небо.

— Скоро полдень. Я собирался поехать к холмам, чтобы взглянуть на ягнят. Вы не хотите съездить со мной? Это очаровательное зрелище.

Я было согласилась, но потом вспомнила о визите леди Кларенс.

— Нет, не могу, — с сожалением сказала я. — Сегодня после обеда к нам должна приехать леди Кларенс, и мне следует переодеться.

Уилл согласно кивнул.

— Тогда я провожу вас домой. Знатных леди нельзя заставлять ждать.

— Я и одна прекрасно доберусь, — ответила я. — Мне известна дорога.

Уилл помолчал, испытующе глядя на меня.

— Вам плохо?

Его чуткость подсказала ему, что, несмотря на мои заверения, мне не стало легче. Но он не знал того, что знала я. Эта боль никогда не оставит меня, она всегда будет со мной. Я вспоминала о Данди каждый раз, когда смеялась, когда встречала что-то, что могло бы доставить ей радость.

— Нет. — Я отказала ему в сочувствии, а себе — в утешении, которое оно могло бы мне дать. — Мне совсем не плохо. Но домой я поскачу одна, а вы отправляйтесь по своим делам.

Уезжая, я спиной ощущала его взгляд и постаралась выпрямиться в седле, даже что-то замурлыкав себе под нос. Оказалось, что это была та песенка, под которую выступали наши пони. Веселая песенка из веселого шоу.

Леди Кларенс оказалась права. В Пери я нашла легкого, нетребовательного товарища, и та мгновенная симпатия, которую я ощутила к нему, когда впервые увидела его, теперь укрепилась даже помимо моей воли. Он был самым приятным молодым человеком, какого я когда-либо видела. Он никогда не бывал в плохом настроении. Я всегда видела его неизменно улыбающимся и счастливым.

Его мать поощряла нашу дружбу. Когда она хотела видеть меня в Хаверинг-холле, она посылала за мной Пери, а не своего лакея. Если мне случалось задержаться у них, то она отпускала меня только в сопровождении Пери. Когда она учила меня делать реверанс в ответ на поклон мужчины, именно Пери стоял передо мной с рукой, прижатой к сердцу.

Дома я никогда не видела его таким пьяным, как в тот первый день. А если он имел неосторожность выпить слишком много портвейна после обеда, то, сосредоточившись, шел к нам через гостиную твердой походкой и предусмотрительно усаживался рядом со мной, а не с матерью.

Я не могла понять, замечает ли она это. В ней непостижимым образом уживались искренность и манерность. Иногда Пери удавалось сказать что-нибудь забавное, и она весело смеялась, запрокинув голову. А иной раз ее голубые глаза заволакивались дымкой, и она из-под ресниц взглядывала на меня, будто проверяя мою реакцию. И я никогда не слышала, чтобы она бранила Пери.

Это была знать — знать, с которой я прежде никогда не общалась. Они жили по совершенно особым правилам, в своем собственном мире. Читая письма из Лондона, леди Кларенс часто смеялась над похождениями богатых аристократов и светских дам. Знатные господа вели себя так, как мы бы никогда не осмелились. Они никого не боялись. Для них не существовало ни приходского старосты, ни суда, ни викария. Весь мир принадлежал им.

Но леди Кларенс была очень умной женщиной. Дочь ирландского пэра, она молодой и прекрасной вышла замуж за старого подагрика, лорда Хаверинга. Я получила некоторое представление об этом браке из рассказов Пери о долгих годах, проведенных матерью в деревне, пока его милость пил и играл в карты в столице. Она знала, что он купил ее, и выполняла свой долг с каменным лицом. У них родились дети. Когда лорд Хаверинг позволял ей выезжать в город, она тратила его деньги как хотела. Я подозреваю, что она выжидала, когда он умрет и она, пока еще молодая и прекрасная, станет наконец богатой и свободной. Но едва лорд Хаверинг умер, как ее постигло разочарование. Она получила наследство, но не такое, на которое надеялась.

Но леди Кларенс сумела поправить дела. Она наняла управляющего и объяснила ему, что земля должна давать прибыль. Она обложила арендаторов огромным налогом: они должны были платить ей за рождение детей, за свадьбы и даже за похороны. Она все поля засеяла пшеницей, а крестьян держала на ячменном хлебе. Для работы она нанимала нищих, и даже им она платила меньше, чем в других поместьях. Она была жестоким, неумолимым хозяином и стала наконец получать прибыли, о которых мечтала. Они не могли компенсировать ей прошлые лишения, но, по крайней мере, теперь она имела богатое поместье, роскошный особняк в Лондоне, гардероб, полный платьев, и конюшню с превосходными лошадьми.

Наблюдая за леди Кларенс, я многому училась у нее. Я не любила ее, да я думаю, ее никто не любил. Но я понимала эту женщину. Мне было прекрасно известно, что такое нужда и бедность. И мне нравилось, как она победила их. Большего контраста моему спокойному, обязательному опекуну я не нашла бы, даже если бы обыскала всю Англию. Мы оба это знали. Боюсь, это обижало его.

Однажды в конце второй недели, когда я почти каждый день проводила в Хаверинг-холле, мистер Фортескью попросил меня задержаться в гостиной. Я уселась на стул, расправив на коленях мое новое шелковое платье.

— Дела вызывают меня в Бристоль, Сара, — начал он. — Я дал вам время узнать поближе семью Хаверингов и понять их. Леди Хаверинг — очаровательная женщина, а лорд Перегрин — весьма привлекательный молодой человек. И теперь я хотел бы узнать, как вы относитесь и как вы смотрите на то, чтобы леди Кларенс стала вашим спутником в обществе.

— Вам же она не нравится, — резко сказала я.

Он заколебался на мгновение, затем улыбнулся мне.

— Пожалуй, лучше мне быть откровенным, — сказал он. — Вы правы, я не люблю ее. Ее репутация как жены и затем как вдовы несколько подмочена. Но что, на мой взгляд, более важно, она слишком жестока к людям. Арендаторы живут на ее земле, отчаянно нуждаясь. Она засеяла все поля пшеницей, а несчастным людям негде пасти скот или посадить овощи. Каждый раз, когда она повышает цену на хлеб, целые семьи умирают с голоду, умирают прямо на ее глазах. Некоторые винят во всем ее бейлифа, но она сама рассказала мне, что он только выполняет ее приказы. Она очаровательная собеседница, Сара, но если бы вы посмотрели на нее глазами ее слуг, вы бы ужаснулись.

Я кивнула.

— Как вы думаете, чего она хочет от меня?

— Не знаю, — пожал он плечами. — Она прекрасно разбирается в платьях и шляпках, она вращается в лучшем лондонском обществе, и, я думаю, для нее не составит труда ввести вас в него. Может быть, она смотрит на вас как на средство развеять скуку деревенской жизни. Кроме того, — помолчав, добавил он, — возможно, ей доставляет удовольствие сердить меня.

— Но вы ничего не можете с ней сделать? — бросила я.

— Да, не могу, — согласился он. — Я являюсь вашим опекуном только в вопросах управления имением и контролирую ваши финансовые дела, пока вы не достигнете совершеннолетия или не выйдете замуж. Я могу советовать вам, но не приказывать.

— Вы могли бы отказать мне в деньгах, — подсказала я ему.

Джеймс спокойно улыбнулся.

— Я не стану принуждать вас таким способом, — мягко ответил он. — Может быть, я выгляжу глупо в сравнении с блестящими Хаверингами, но я отнюдь не тиран, Сара. Я очень любил вашу матушку, и во имя ее памяти я хочу, чтобы вы были счастливы. Если общество леди Кларенс приятно вам, наслаждайтесь им, я не буду вам мешать. Ввести вас в свет она сможет лучше, чем кто-либо другой.

— Я повторяю, что хочу только самое лучшее из того, что можно иметь, — выпалила я, потеряв терпение. — Та леди, которую вы собирались определить мне в компаньонки, это второй сорт. Я поняла это, когда услышала о ней. Она могла бы только научить меня жить здесь, в захолустье. Какое счастье! Стоило проделывать такой путь от цыганского фургона до этой гостиной, чтобы быть благодарной за приглашение на бал в Чичестер!

Джеймс спокойно смотрел на меня, и его улыбка была полна жалости.

— А вы думаете, что леди Кларенс — это самый лучший из вариантов? Так же, как лорд Перегрин?

Я на мгновение задумалась. В глубине души я понимала, что леди Кларенс жестокая, скупая и лукавая женщина, настоящий старый барышник. А ее сын — просто слабое, очаровательное дитя, лучшее в котором — это его льняные кудри и безмятежные голубые глаза.

Но мне было весело с ними, они часто приглашали меня к себе в гости и обещали помочь мне отобрать мое состояние у этих крестьян.

— Да, я так думаю, — упрямо стояла я на своем, обманывая при этом и саму себя, и Джеймса. — Я хочу принадлежать к их миру.

— Ну что ж, очень хорошо, — вздохнул Джеймс. — Я написал леди Кларенс записку с подсчетами, сколько вы можете тратить в месяц. Там же указан банк, куда вам следует обращаться, и адреса моих контор в Лондоне и Бристоле. Я буду рад видеть вас у себя. И если вы вдруг перемените свое решение, Сара, сразу же напишите мне, я приеду и заберу вас.

Я кивнула, не обращая внимания на странное предчувствие, что я совершаю очень серьезную ошибку.

— Если вы все-таки передумаете, Сара, — настойчиво повторил он, — и захотите вернуться в Вайдекр, то помните: двери этого дома всегда открыты для вас. Вы не должны жить у Хаверингов вопреки своему желанию.

В ответ я отрицательно покачала головой.

— Мне они нравятся, — с вызовом сказала я. — Я не тот человек, о котором вы мечтали, мистер Фортескью. Их образ жизни я полюблю, я знаю это.

— Очень жаль, — тихо произнес он и церемонно мне поклонился.

И оставил комнату, не поцеловав моей руки.

Некоторое время после его ухода я сидела в смущении. Казалось, я должна была чувствовать торжество оттого, что победила его. Но у меня не было такого ощущения. Более того, мне вдруг показалось, что вместо настоящего золотого у меня в руках фальшивая монета. Я слегка повела головой, чтобы ощутить шнурок с золотыми застежками на своей шее. Интересно, что подумала бы обо мне мама, если б увидела, как я отвергла помощь так любившего ее человека и отвернулась от земли, которую я назвала своим домом.

Когда мистер Фортескью уехал, я почувствовала необъяснимую грусть. Мне не нравилось, что в доме остались жить только Бекки и Сэм, что над крышей дома не вьется дымок, что входная дверь всегда остается закрытой.

Хотя мысль о том, что я предпочла мистеру Фортескью семейство Хаверингов, приятно щекотала мое самолюбие, я бы, конечно, предпочла видеть его у себя дома, когда я надумаю вернуться. Но сейчас Вайдекр-холл стоял пустой, чехлы покрывали мебель в нежилых комнатах, и в воздухе витал запах пыли.

Все это заставляло меня радоваться визитам Уилла. Только он один знал и любил Вайдекр так, как знала и любила его моя так рано ушедшая мама. И он, будто понимая это, приезжал к нам ежедневно, и мы с ним отправлялись в поля. Скоро я знала о каждом участке земли, что там посажено или когда его надо будет вспахать или же оставить под паром.

Леди Кларенс поощряла мои поездки.

— Разумеется, поезжайте, — говорила она. — Каждый дюйм вашей земли должен быть знаком вам, если вы хотите одержать победу над вашим управляющим и опекуном. В ближайшие пять лет вам предстоят нелегкие баталии, и вы имеете шанс победить, только если будете знать землю так же хорошо, как Уилл Тайк.

Таким образом, помимо моих светских занятий меня ожидали ежедневные прогулки с Уиллом. Теперь я, конечно, не носила мужских брюк. Вместо них я надевала одну из двух прелестных амазонок — либо бледно-зеленую, под цвет моих глаз, либо элегантного цвета маренго. Уилл обычно ждал возле конюшен, пока я надену перед зеркалом в холле шляпку и разыщу перчатки и хлыстик.

— Не суетитесь, Сара, — говорила леди Кларенс, глядя на меня поверх дамского журнала. — Двигайтесь медленнее, и ваши движения будут более грациозными.

Я кивнула и как можно более плавно приблизилась к зеркалу, чтобы сдвинуть шляпку на полдюйма.

— Уже лучше, — одобрила она.

Лично я никакой разницы не заметила, но меня это уже не касалось, главное, что ее видела леди Кларенс.

— Сегодня такой зной, — томно продолжала она. — Постарайтесь держать лицо в тени, вы и так уже слишком загорели.

— Непременно, леди Кларенс, — безропотно согласилась я.

— Когда вы вернетесь с прогулки, можете предложить Уиллу Тайку выпить стакан пива на кухне.

— Боюсь, что это ему не понравится, — заколебалась я.

— Бог мой, почему? — удивленно подняла она брови. — Пожалуйста, не говорите мне, что он пьет только воду. Это было бы слишком смешно.

— Нет, не поэтому, я видела, как он пил и вино, и пиво. Но он — гордый человек, и боюсь, что ему не понравится пить пиво на кухне вместе со слугами, в то время как я буду сидеть в гостиной.

Леди Кларенс отложила журнал в сторону и взяла в руки свой веер. По этим признакам я могла безошибочно догадаться о ее раздражении и насторожилась.

— Вы считаете, Уилл будет себя комфортно чувствовать в моей гостиной? — спросила она вкрадчиво.

— Нет, — ответила я. — Он не любил входить в гостиную даже в Вайдекре, мы всегда оставались с ним в столовой.

— А вы комфортно себя чувствуете в гостиной? — последовал новый вопрос.

— Нет, — коротко отозвалась я. — Вы, конечно, научили меня вести себя как положено, но в душе я все еще не чувствую себя Сарой Лейси, богатой молодой леди. Я все еще…

Тут я оборвала себя. Я готова была произнести: «отважная наездница Меридон», но мне не хотелось, чтобы эти слова звучали здесь, чтобы леди Кларенс знала, как убога была моя жизнь, пока я не обрела свой дом.

— Иногда в душе я тоже чувствую себя той маленькой девочкой, которая не любила умываться по утрам, но зато охотно играла с крестьянскими детьми в поле, — холодно улыбнувшись, сказала леди Кларенс. — Втайне каждый из нас совсем иной, Сара, и ничего необычного здесь нет. Чтобы стать одной из самых элегантных женщин Лондона, мне пришлось долго учиться. Вам тоже это предстоит, но вы обязательно научитесь. Вы же хотите этого, правда?

— Да, — ответила я.

И это было правдой. Я хотела оставить прежнюю жизнь и прежнюю любовь далеко позади. Даже сами воспоминания причиняли моему сердцу неимоверную боль.

— Значит, вы должны пить чай в гостиной, а Уилл Тайк — на кухне, — подытожила она. — И я настоятельно советую вам предложить ему пиво. Мы должны быть внимательны к слугам. После прогулки верхом в такой жаркий день пиво будет ему очень кстати.

— Хорошо, леди Кларенс, — послушно согласилась я и вышла из гостиной, открыв, как полагается, дверь правой рукой и закрыв ее левой.

Уилл сидел на самом солнцепеке, терпеливо ожидая меня. Кея он держал под уздцы, и они оба обрадованно повернули ко мне головы.

— Вы уверены, что уже готовы? — улыбаясь, поинтересовался он.

— Да, — ответила я. — Меня немного задержали по дороге сюда. Прошу прощения, что опоздала.

— Ничего, я не тороплюсь. Вам помочь? — спросил он.

В этом не было нужды, я все еще могла одним прыжком оказаться в седле, как делала прежде.

— Он несколько застоялся, мисс Сара, — предупредил меня один из конюхов, вышедший из конюшни.

— Мисс Лейси с ним справится, — со спокойной уверенностью ответил Уилл.

И мы поскакали по дороге, ведущей в Вайдекр.

— Куда сегодня, Сара? Давайте отправимся на верхние пастбища, вы не были там уже несколько дней, а скоро начнется стрижка овец.

— О, давайте! — воскликнула я с радостью. — Я очень хочу на это посмотреть. Это тяжелая работа?

— Обычно мы нанимаем сезонных стригальщиков или же дополнительно людей из Мидхерста, — объяснил мне Уилл. — Это позволяет нам уложиться за неделю. Шерсть мы всегда отправляли в Лондон на продажу, но в этом году мы заключили контракт с несколькими прядильнями в Хемпшире и продадим шерсть им. После окончания стрижки, как правило, устраивается вечеринка для стригальщиков и пастухов с их семьями.

Я молча кивнула. Солнце так великолепно светило на старую дорогу, поблизости журчала река, в вершинах деревьев распевали птицы, и воздух пах так тепло и сладко, совсем по-летнему.

— О, — восторженно простонала я. — Как бы я хотела совсем никогда не уходить в комнаты, даже спать на воздухе.

— Да, — вполголоса отозвался он. — Мне это знакомо. Мы с вами не рождены для жизни взаперти. Мне кажется, я сошел бы с ума, если бы мне пришлось провести целый день в гостиной, как это делаете вы.

— Я там работаю, — защищаясь, сказала я, — над тем, что мне необходимо знать.

— Очень хорошо, — согласно кивнул Уилл. — Если вы уверены, что вам это действительно пригодится.

— Уверена, — твердо произнесла я.

Уилл ничего не ответил, и мы продолжали скакать молча. Но молчание это было легким и дружелюбным. Наездником он был превосходным. Его лошадь не могла бы поспорить с Кеем ни в скорости, ни в выносливости, но дай мы его гнедому двадцать ярдов форы, нам пришлось бы изрядно приналечь, чтобы догнать их.

Уилл не был слишком разговорчивым собеседником, но никогда не оставлял меня без объяснений, по каким бы местам мы ни проезжали. И если нам приходилось встретиться на дороге с кем-либо, он не забывал представить мне этого человека или напомнить, где я его видела прежде. Наблюдая за ним, я знала, что Уилла любят здесь и, несмотря на молодость, уважают. Более пожилые прислушивались к его суждениям и считались с его мнением. Молодые разговаривали с ним приветливо и весело. Полагаю, что они поддразнивали его относительно наших совместных прогулок, но при мне они держались скромно. Молодые женщины разглядывали самым внимательным образом каждую деталь моего туалета. Меня это не слишком смущало. Я могла спокойно стоять в центре арены, куда летели цветы и монетки, так что теперь едва ли стала бы смущаться того, что полдюжины деревенских девушек не сводят глаз с золотого шнура на моем жакете. Часто я перехватывала особо теплые взгляды, которые они бросали на Уилла.

Однажды мы встретили двух молоденьких девушек, которые, поздоровавшись со мной, обратили на него смеющиеся глаза.

— Вы пользуетесь успехом, — сухо заметила я.

— Помните этих девушек? — спросил он. — Это дочки Смита. Они живут напротив кузницы. Их отца все здесь называют Малыш.

— Да, помню, — ответила я. — Кстати, почему его так называют? Не такой уж он маленький.

— По-настоящему его зовут Генри, — улыбнулся Уилл. — Его мать умерла при родах, а сам он был такой маленький и хилый, что никто не думал, что он выживет, и ему не потрудились дать имя. Но потом, когда ваша матушка приняла на себя заботу о деревне, ее дядя Джон взял мальчика на попечение и он вырос сильным и крепким. Он выжил, но прозвище осталось.

Даже в именах людей ощущалась власть, которую владельцы земли имели над теми, кто работал на ней. Многие из женщин лет двадцати или чуть старше носили имя Джулия, в честь моей мамы, в деревне было несколько Ричардов и Джонов. Но в те далекие годы, когда моя семья пыталась своей алчностью погубить деревню, детей называли либо именами старших братьев и сестер, либо давали им прозвища. Никому не было известно, сумеют ли они выжить. И на кладбище было много маленьких холмиков, возле которых стояли столбики с пустыми дощечками: у людей или не имелось денег на то, чтобы вырезать прощальные слова, или в отчаянии они не находили этих слов.

— Сейчас в Экре умирает очень мало детей, — заметил Уилл, точно прочитав мои мысли. — Конечно, бывает, они болеют или происходят несчастные случаи. Но на вашей земле, Сара, никто не умирает от голода. Имение управляется так, что каждый имеет свою долю в общем богатстве, и этого достаточно, чтобы хорошо питаться.

Мы повернули лошадей на узкую тропинку, ведущую к вершине холма, я уже хорошо знала этот путь.

— Здесь многое должно измениться, — ровным голосом сказала я. — И когда я достигну совершеннолетия, я приложу к этому все силы.

Уилл улыбнулся мне и, придерживая свою лошадь, пропустил меня вперед.

— Может быть, вы сами сначала изменитесь? — предположил он с улыбкой. — Понимаете, жить на земле, где люди хорошо питаются и хорошо работают, гораздо приятнее, чем получать лишнюю толику денег. Земля должна приносить доход, Сара, но не за счет людей, которые на ней работают.

— Я не могу позволить себе содержать кого-либо. — Мой голос стал хриплым от злости. Я была рада, что леди Кларенс не слышит меня в эту минуту. — Сейчас мы вступаем в новый мир. Люди открывают новые страны и приобретают огромные состояния. Выжить можно, только победив соперников, а если вы потакаете собственным работникам и делитесь с ними прибылями, то вы сражаетесь со связанными руками.

Краска гнева выступила на его лице.

— Я вижу, вы уже научились говорить, как говорят все богатые. — Он пытался держать себя в руках. — Но вам всем придется понять главное: самое большое богатство страны — это ее люди. Если они голодны, они не могут работать. Если они не умеют читать и писать, то как же они будут делать сложные машины и механизмы? На короткое время вы обеспечите себе хорошие прибыли, заставляя их работать через силу и при этом недоплачивая им. Но кто же станет покупать ваши товары, если у людей не будет денег?

— Мы будем продавать их за границей, — ответила я. Мы уже добрались до вершины холма, и при этих словах я указала на расстилающееся перед нами огромное море, потемневшее на горизонте. — Там, где живут туземцы.

— Тогда и там произойдет то же самое, что устроили здесь вы и ваши новые друзья, — покачал головой Уилл. — Вы будете покупать дешево и продавать дорого. Вы будете мало платить, но много требовать. Когда туземцы восстанут, вы приведете армию и заявите, что делаете это для их же блага. Вы постараетесь, чтобы они не получили образования, а потом скажете, что им нельзя доверять потому, что они невежественны. Вы будете держать их в голоде, нищете и грязи, а потом пожалуетесь, что они плохо пахнут и не умеют красиво говорить. Вы сделаете с ними то, что сделали с людьми в этой стране.

Он замолчал. Я молчала тоже.

— Ничего у вас из этого не выйдет, — спокойно продолжал он. — Эти самые туземцы выкинут вас со своих территорий вместе с вашим дешевым виски и плохим хлопком. А в нашей стране простые люди завоюют себе право самим выбирать правительство. Тогда такие поместья, как наш Вайдекр, где люди уже научились делиться прибылями, укажут остальным путь вперед.

— Это мои прибыли, а не просто прибыли, — упрямо повторила я.

— И земля ваша? — спросил он.

Я кивнула.

— И люди ваши?

Я заколебалась.

— Ваши небеса? Ваши дожди? Птицы? Солнце?

Я отвернулась от него, внезапно охваченная раздражением.

— Ничего не получится, Сара, — продолжал он. — Ваше представление о собственности ошибочно. Вы сами это понимаете. Вы ведь жили в другом мире и знаете, что он полон вещей, которые никому не принадлежат.

— Именно потому, что я в нем жила, — пожала плечами я, — мне и не хочется ни с кем делиться. Вы не понимаете этого потому, что никогда не были бедны. Вы сладко спали и вкусно ели всю свою жизнь, Уилл Тайк. Так что не надо рассказывать мне о бедности.

— Ах, извините, — со злостью сказал он. — Я и забыл, что все мы должны расплачиваться за ваши несчастья.

Он повернул лошадь, и мы молча поскакали вдоль гребня холма. День стоял такой чудесный, что я сердилась на себя за то, что позволила старым горьким чувствам портить то ощущение счастья, в котором я пребывала оттого, что обрела свой дом.

Я скакала обиженная, злая и смущенная, и Уилл, словно почувствовав это, обернулся ко мне и потеплевшим голосом предложил скакать наперегонки. Я возразила, что здесь его конь Бо может легко потерять подкову, вместо ответа Уилл рванул с места, как ветер, и мне не оставалось ничего другого, как, пригнув голову, пустить Кея следом.

Наши лошади пролетели всю дистанцию голова к голове, и лишь у засохшего дерева, которое служило нам финишем, Кей чуть вырвался вперед.

— Я думала, вы нас обгоните, — задыхаясь, едва выговорила я.

Мои волосы распустились, а шляпка болталась где-то на спине.

— В следующий раз — непременно, — ответил Уилл, улыбаясь. — Бо прежде никогда не скакал наперегонки.

— Как бы я хотела, чтобы вы увидели Сноу, — бездумно произнесла я. — Это был настоящий арабский скакун, белый как снег, и Роберт научил его делать чудеса: он мог считать, находить флажки нужного цвета и танцевать на задних ногах. Роберт даже научил его носить вещи в зубах, словно собака.

— Роберт? — безразлично переспросил Уилл.

— Это один мой друг, — бросила я, и по моему тону он понял, что я не желаю расспросов.

— Я бы тоже хотел взглянуть на вашего Сноу, — ответил Уилл. — Я люблю хороших лошадей. Но лошадей такой масти, как ваш серый, я никогда еще не видел. Откуда он у вас, Сара, вы купили его еще жеребенком?

Меня опять начинали злить его вопросы, но день был таким теплым и ласковым, высоко в небе лилась песня жаворонков, внизу, у подножия холма, примостилась деревушка, отсюда похожая на кубики, разбросанные на зеленом ковре. Поля желтого и зеленого цветов свидетельствовали о богатстве моей земли. Густые купы деревьев окружали мой дом, мой родной, наконец обретенный Вайдекр.

Я улыбнулась.

— Эту лошадь я выиграла на пари, — сообщила я.

И Уилл, затаив дыхание, выслушал мой рассказ о том, как я впервые увидела Кея, такого дикого, по мнению его владельцев, как я убедила моего хозяина позволить мне сесть на него (сказала Уиллу, что моим хозяином был торговец лошадьми), и как он, записав все заключенные пари, выиграл в этот день несколько сотен гиней. Уилл захохотал, услышав, как я, одетая в одежду служанки из бедного дома, вдруг уселась в седло по-мужски. Но когда я рассказала, как Кей испугался и сбросил меня на землю, он нахмурился.

— Вам, должно быть, часто приходилось падать? — мягко спросил он.

Я кивнула, все еще храня на лице улыбку при воспоминании о том смешном дне в Солсбери.

— Это тогда вы ударились лицом? Ваш нос до сих пор смотрит немного вбок.

Я невольно поднесла руку к носу.

— Нет, это было в другой раз.

Я готова была рассказать Уиллу о падении с трапеции, но мысль о том, что придется назвать имя Данди, вызвать его из той глубины, в которой я похоронила его, была нестерпима. Мне казалось, будто мое горе камнем застряло у меня в горле, будто я проглотила что-то слишком большое.

Я отвернулась, чтобы он не увидел, как горестно исказился мой рот, а глаза покраснели и налились слезами. Плакать мне не хотелось. Я знала, что стоит мне начать плакать, и я не смогу остановиться. Целой жизни не хватит, чтобы оплакать мою потерю и одиночество.

— Это было в другой раз, — повторила я.

— Давайте поскачем обратно через общественную землю, — предложил Уилл неожиданно, словно забыв то, о чем мы только что говорили. — Там есть такой участок, на котором можно сажать деревья. Дело в том, что недавно в Кенте обнаружили большие залежи каменного угля, которых хватит на много лет, и там очень нуждаются в небольших бревнах, могущих служить подпорками в галереях шахт. Что вы думаете на этот счет? Мы могли бы посадить сосны на этой земле, и лет примерно через десять они будут как раз нужной величины.

— Мм, — отозвалась я.

Говорить мне было еще трудно.

— К тому же оттуда вы сможете взглянуть на северную сторону нашей земли и Хаверинг-холл. — Он говорил быстрее и громче, чем обычно, давая мне время поглубже спрятать боль. — Вы никогда не бывали там, я полагаю, разве что с лордом Хаверингом. Вы много гуляете с ним?

— Едва ли. — Мне почти удалось взять себя в руки.

Уилл взглянул на меня с доброй улыбкой.

— Лорд Пери, должно быть, скоро уедет в город? — поинтересовался он. — Или куда-нибудь еще, где они проводят лето.

— Нет, — ответила я. — В этом году он пробудет здесь несколько дольше.

Мы спокойно скакали бок о бок по старой, почти заброшенной дороге, ведущей в Кент. Уилл посмотрел на меня, вопросительно подняв брови.

— Прежде он никогда не оставался здесь так надолго, — сказал он. — Что его задерживает?

Я ответила ему прямым взглядом. С Уиллом я не собиралась играть в молчанку.

— Он любит меня, — объяснила я ему.

— А какого мнения на этот счет его мать? — поинтересовался он.

— Его мать тоже любит меня, — слегка улыбнулась я. Он увидел мою улыбку и нахмурился.

— А это то, что вам нужно? Вы уверены в этом?

Я усмехнулась Уиллу, было забавно видеть его таким взволнованным.

— Я не собираюсь выходить замуж, — объяснила я. — Это не для меня. Я не рождена для этого.

В остальные дни лета я видела Уилла Тайка уже реже. Он сдержал свое обещание, данное Джеймсу, и учил меня всему, что надо знать при управлении поместьем, но таких прогулок, как было в последний раз, когда он то поддразнивал меня, то жалел, когда мы сначала поссорились, а потом опять стали лучшими друзьями, — таких прогулок больше не было.

Остальные наши встречи больше походили на работу. Мы приезжали на сенокос, он знакомил меня с косарями или с пастухом, а потом уезжал, торопясь по другим, более важным делам. Мне казалось, что люди по-иному стали смотреть на меня. Они больше не улыбались лукаво, видя нас вместе. Они словно поняли, что наша дружба кончилась, и стали в свою очередь относиться ко мне скорее по-деловому, чем по-дружески. Конечно, они все так же рассказывали мне о том, чем заняты или чем собираются заниматься, но больше не улыбались мне и не махали вслед, когда я проезжала мимо. Когда я приезжала на сенокос и оставалась поглядеть, как мелькают на солнце блестящие косы, как зеленой, сладко пахнущей волной ложится трава, я слышала приветливое «добрый день», обращенное преимущественно к Уиллу.

Я понимала, что произошло, и ни в коем случае не винила в этом Уилла. Разумеется, он не разболтал всей деревне о нашей размолвке. Просто они видели, что я много времени провожу с Хаверингами и учусь быть настоящей леди. Они поняли, что во время прогулок с Уиллом я изучаю поместье, чтобы обратить свои знания против них, когда придет время взять все в свои руки. И еще они поняли, что хотя я вернулась в свой дом, но в моем сердце живут ожесточение и безнадежность. И поэтому они не хотели тратить на меня ни слов, ни любви. Они знали, что я не принадлежу и не хочу принадлежать этой земле. Я хотела только владеть ею, а в любви я не нуждалась.

С каждым днем Уилл становился все более похожим на клерка или бейлифа. Он перестал называть меня Сарой и обращаться ко мне первым. Когда он в первый раз назвал меня «мисс Лейси», я почувствовала, как далеки мы стали друг от друга. Конечно, я могла бы попытаться вернуть наши отношения, восстановить то доверие, которое возникло между нами. Но… Но будь я проклята, если бы заставила себя это сделать. Когда он уезжал от меня и я видела его напряженную спину и гордо поднятую голову, мне хотелось выругаться и швырнуть в него камнем за то, что он такой упрямый дурак. Но я училась быть настоящей леди, а настоящая леди никогда не ругается и не швыряется камнями.

Я сказала себе, что Уилл глуп и заносчив, и решила игнорировать его. Поэтому я не стала предпринимать никаких шагов к примирению и начала вести себя высокомерно и заносчиво, так же как и он. В эти сказочные летние дни птицы высокими голосами распевали в вышине свои счастливые песни, а в прелестных вечерних сумерках кружились и ныряли ласточки. Когда я сидела на вершине одного из холмов и Кей мирно пощипывал траву у моих ног, я понимала, как мне не хватает друзей, нет, не Данди, а Джеймса Фортескью, которого я отослала прочь, Уилла, которого я держала на расстоянии, и всех этих людей из Экра, которые приняли меня с улыбками и приветливыми лицами, но вскоре поняли, что я не собираюсь оставаться с ними. Я отдавала себе отчет в том, что причиной их отчужденности была я сама, но я настолько привыкла к одиночеству, что и не думала садиться на лошадь и скакать в деревню к Уиллу, чтобы объясниться. Вместо этого я усаживалась поудобнее, обхватывала руками колени и, держа в зубах травинку, следила за падающим в море солнцем и прятала глубже и глубже свою боль.

В отсутствие Уилла я каталась верхом с Пери, часто леди Кларенс приглашала меня на прогулку. А иногда она приказывала своему бейлифу Бриггсу свозить меня на их поля. Это был суровый человек с безжалостным лицом, и я не любила его. Но нельзя было не оценить его способности предсказать урожай, когда из земли выглядывали росточки не больше дюйма, или не более чем за минуту подсчитать в уме величину ренты.

Уилл не преувеличивал, говоря о нужде, что царила на земле Хаверингов. Я видела ее на каждом шагу. Деревня более походила на табор. Домишки готовы были упасть, и с подветренной стороны их съехавшие крыши почти касались земли. Ветер носил вдоль улицы тучи мусора, а вонь стояла такая, что буквально заставляла сжиматься желудок. Люди работали от зари до зари за самое низкое жалованье, которое только могла назначить леди Кларенс. Все чаще и чаще работу выполняли нищие, которых привозили ежедневно из работного дома в Мидхерсте. «Мы оказываем услугу этим людям, спасая их от лени», — объяснил мне Бриггс, улыбаясь.

Леди Кларенс, видимо, намеревалась совсем очистить деревню от людей. Ее раздражали грязь и те постоянные жалобы, которые, несмотря на старания Бриггса, все же иногда достигали ее ушей. Несчастные крестьяне, живя в нищете и скверне, верили, что если б хозяйка поместья узнала об их страданиях, она бы пожалела их и что-нибудь сделала.

— Однажды я все-таки вызову солдат и сотру эту деревню с лица земли, — мрачно говорила леди Кларенс. — Они живут как свиньи и, должно быть, совсем лишены чувства стыда.

Я промолчала. Гневные обвинения Уилла все еще эхом звучали у меня в голове: «Вы оставляете их в невежестве, а потом жалуетесь, что они ничего не знают». Поэтому я принимала отсутствующий вид, когда леди Кларенс говорила, что она прикажет снести деревню.

К тому же я считала, что она просто пугает людей тем, на что в действительности никогда не решится. Но однажды утром, когда я, одетая в амазонку, спустилась в гостиную, застегивая на ходу перчатки, она кинула на меня безмятежный взгляд и предупредила:

— Вам не следует проезжать мимо нашей деревни, Сара, как раз сегодня ее сносят.

— В самом деле? — не поверила я своим ушам.

Леди Кларенс мрачно кивнула.

— Я устала от них. От их вечных жалоб, нужды, грязи и болезней. К тому же v них началась эпидемия тифа. Я не потерплю на своей земле такого.

— Что же они станут делать? — спросила я.

Она равнодушно пожала плечами.

— Отправятся в работный дом, я полагаю. Те, кто раньше жил в других приходах, вернутся, должно быть, туда. Если, конечно, наскребут денег. Во всяком случае, меня это не заботит.

Я заколебалась. Такая откровенная безжалостность не была для меня новостью. Мой отчим, не питавший ко мне теплых чувств, продал меня человеку, заботившемуся обо мне, только когда я приносила ему деньги. Поэтому я не видела причин, по которым судьба дюжины бедняков должна меня волновать. Но где-то в глубине души я была несколько обеспокоена. Я не могла спокойно себя чувствовать, сидя здесь, в нарядной гостиной, в обществе элегантной и сияющей леди Кларенс, когда в каких-то трех милях от меня люди молили безжалостного бейлифа не прогонять их. Я знала, что их просьбы напрасны и они останутся без крова над головой. Меня только озадачивало, как поступят с детьми. Неужели их разлучат с родителями? А как будут жить теперь супруги? Тоже раздельно?

— Я поскачу к Вайдекру другим путем, — поспешно сказала я.

Леди Кларенс подняла руки и слегка взбила волосы на висках.

— Конечно, моя дорогая, — ответила она. — И если вы встретите кого-нибудь из них, не подходите слишком близко. Они могут быть заразны или же дурно настроены. Хотя это довольно странно: я ведь предупреждала их, вы знаете. И Бриггс сказал им еще вчера.

Я кивнула, думая при этом, что одного дня маловато, чтобы собраться, если человек здесь прожил всю жизнь.

— Лучше будет, если Пери поедет с вами, — внезапно решила она и позвонила в колокольчик.

Я согласно кивнула. В Хаверинге мы все делали только то, что угодно было леди Кларенс. Через десять минут мы с Пери послушно скакали по общественной земле позади их поместья.

Тропинка вела через небольшую березовую рощицу, и листики-сердечки радостно трепетали на ветру, сладко пахнущем мятой и свежей землей. Доскакав до гребня холма, мы остановили лошадей и обернулись.

В деревне чувствовалось какое-то беспокойство. Оттуда, где мы находились, мы видели конец улицы и стоящих там солдат с Бриггсом во главе. Они собрались возле огромной телеги, в которую крестьяне должны были грузить свой скарб. Примерно полдюжины мужчин с топорами взламывали запертые двери. Выносить вещи помогал крестьянам какой-то высокий мужчина. Мне не нужно было долго присматриваться к нему, чтобы узнать Уилла Тайка.

— Кто это? — спросил меня Пери.

— Понятия не имею, — неожиданно для самой себя солгала я. — Возможно, кто-то из работного дома.

— А-а, — протянул Пери, не отрывая глаз от зрелища, открывшегося перед ним.

Теперь взломщики поравнялись со следующей лачугой, и тут произошла небольшая заминка. Мы находились слишком далеко, чтобы разглядеть все в деталях, но, как я поняла, находившийся в доме человек не желал покидать его. Я следила за происходящим равнодушно. Во-первых, это не была моя земля, а во-вторых, возможно, леди Кларенс была по-своему права. Если она не собиралась тратить деньги на то, чтобы сделать их домишки пригодными для жилья, то лучше было их снести. Арендаторы вполне могли устроиться в любом другом месте. Она не обязана была отвечать за всех и каждого на ее земле.

— Что там происходит? — поинтересовался Пери. — Солнце слепит мне глаза, и я ничего не могу разглядеть.

— Какая-то женщина не хочет уходить из своего дома, — объяснила я.

Я едва видела маленькую фигурку, застывшую в дверном проеме одной из лачуг. Она уцепилась за столбик крыльца и не собиралась двигаться с места. Один из мужчин подошел к ней и попытался уговорить. Когда это ему не удалось, он просто схватил ее за ноги и потащил с крыльца.

Ее поза была совершенно непристойна, и мы с Пери расхохотались. Но не для всех это было забавой. Уилл Тайк быстро подошел к ним и заставил мужчину отпустить несчастную упрямицу. Он наклонился над ней, помог подняться и повел к телеге. Из дверей дома вышли трое маленьких детей и гуськом потащились следом.

Уилл поднял одного за другим и посадил в телегу, а сам вернулся в дом за их скарбом. Он вынес сковороду, скамейку, маленькую стопку тарелок и постельное белье. Не слишком много. Даже меньше, чем бывало у нас в фургоне.

— Неважное развлечение, — сказал Пери с внезапным отвращением.

Мой рот наполнился кислой слюной, и мне захотелось сплюнуть, но я вспомнила, что леди не подобает плеваться, и сдержалась. Вместо этого я тронула Кея каблуками и мы поскакали.

По гребню холма мы добрались до межевого столба, разделявшего наши владения. Сразу после границы тропинка расширялась и превращалась в песчаную дорогу, словно приглашавшую к скачке.

— Давай наперегонки, — предложил Пери, и я осадила лошадь назад, чтобы мы поравнялись.

Лошади рванули с места в карьер, Кей скакал быстрее, чем всегда, и легко вырвался вперед. Лошадь Пери была ничуть не хуже, но Кей находился в лучшей форме из-за наших ежедневных прогулок да и к тому же нес более легкого всадника. Поэтому к финишу наши соперники пришли не меньше чем на полкорпуса позади.

Пери рассмеялся и спрыгнул с седла.

— Я потерял шляпу, — объявил он. — Придется возвращаться тем же путем.

Без шляпы его золотые волосы так и блестели на солнце, глаза сияли, как незабудки, и щеки горели румянцем. Любая девушка влюбилась бы в него с первого взгляда.

Я опустила руку и погладила его по голове. Он поднял на меня глаза и помог мне спрыгнуть с седла. Едва я оказалась на земле, как он снял руки с моей талии.

— Меня огорчило то, что мы видели в деревне, — вдруг сказал он.

— Меня тоже, — отозвалась я.

Пери отвернулся от меня и, сняв сюртук, расстелил его на вереске. Мы уселись рядышком и принялись следить за водами текущей мимо Фенни. Темный массив леса Хаверинг-холла находился справа от нас, Вайдекр — слева.

— Я уверен, что всему виной Бриггс, — сказал Пери. — А я не имею права вмешиваться, пока не женюсь или не достигну совершеннолетия.

— Двадцати одного года? — спросила я.

Он мрачно кивнул.

— Придется ждать целых четыре года.

— Мне и того дольше, — пожаловалась я. — Я младше тебя на год.

— Я знаю, чего хочет мама. — Он искоса глянул на меня. — Если быть честным, Сара, она велела мне попросить тебя. Вернее, — скрупулезно уточнил он, — она пообещала заплатить мои карточные долги, если я попрошу тебя об этом.

— О чем? — поинтересовалась я, хотя уже все поняла.

— Попросить тебя выйти за меня замуж, — проговорил Пери без всякого выражения. — И я могу объяснить тебе, почему я пообещал это сделать.

Он поудобнее улегся на спину, беспечный и прекрасный, как падший ангел, и принялся загибать пальцы.

— Во-первых, я получаю свою землю и капитал. Во-вторых, ты тоже станешь хозяйкой своего поместья. В-третьих, мы можем совместно управлять ими так, чтобы прекратить эти глупости в Вайдекре, но и не допускать таких жестокостей, как у нас в Хаверинг-холле. В-четвертых, нам не придется жениться ни на ком другом и мы будем ездить в Лондон, когда захотим.

Я вытянулась рядом с ним и облокотилась на руку, чтобы было удобнее смотреть ему в лицо.

— А почему ты не ухаживаешь за девушками? — поинтересовалась я. — Я живу у вас уже несколько месяцев и еще никогда не видела, чтобы ты поздно возвращался домой. Тебе не нравятся девушки, да, Пери?

Он обернулся ко мне, его глаза оставались такими же чистыми и ясными.

— Это тоже существенно, — продолжал он. — Мы с тобой оба не любим, когда к нам прикасаются. Я еще выношу это от моих сестер или от тебя. Но терпеть не могу, когда это делают другие. Меня бросает в дрожь, когда они гладят мой рукав, или норовят коснуться плеча, или подходят ко мне вплотную. Я это просто ненавижу. И знаю, что я никогда не женюсь, если мне нужно будет ухаживать за какой-то девушкой, целовать ее или еще что-нибудь.

Я кивнула. Все это я понимала прекрасно. Но для молодого человека это, должно быть, еще хуже, все-таки от него ожидают тепла и внимания.

— Если мы поженимся, нам придется позаботиться о наследнике, а потом мы сможем жить просто как друзья. Думаю, это понравится тебе, Сара.

Я села поудобнее, обхватив руками колени.

— Не знаю, — тихо ответила я.

Пери закрыл глаза и подставил лицо солнцу.

— Мне кажется, это было бы хорошим выходом для всех нас, — заговорил он. — Я знаю, ты боишься лондонского общества. А если все сложится именно так, ты появишься там как моя невеста. Тебе не придется много выезжать, мужчины не станут докучать тебе, а мама или мои сестры всегда будут рядом. К тому же там буду и я.

Я молчала. Глубоко в душе я ужасно трусила перед лондонским сезоном и проклинала собственное упрямство, которое заставляло меня стремиться к самому лучшему, что могла предложить мне жизнь.

— Мне нравится эта мысль, — согласилась я.

— И потом, ты будешь сама управлять своим поместьем, — заметил Пери. — Не понадобится ждать столько лет.

Я согласно кивнула. Пять лет казались невообразимо долгими для моих шестнадцати. Я едва могла поверить, что когда-нибудь мне исполнится двадцать один год. К тому же какая-то хитрая деловая жилка во мне предупреждала меня, что зависеть пять лет от решений Уилла Тайка и Джеймса Фортескью — это слишком долго.

— Кроме того, мы соседи, — снова заговорил Пери. — Если ты выйдешь замуж за кого-нибудь другого, то тебя увезут отсюда. И ты будешь приезжать в Вайдекр, только когда тебе это позволят.

— О нет! — воскликнула я. — Только не это! Об этом я никогда не думала.

— Но тебе придется подумать, — настаивал Пери. — Твой муж пришлет сюда своего управляющего, и еще неизвестно, что тут начнется.

Я протянула к нему руку и повернула его лицо ко мне.

— Поцелуй меня, — попросила я.

Поцелуй был легким и прохладным, как прикосновение кончиков пальцев его матери. Едва губы Пери коснулись моих, как он тут же отстранился и взглянул на меня.

— Я правда люблю тебя, — сказал он. — И хочу, чтобы мы были друзьями. Мама тоже хочет, чтобы мы поженились, и я думаю, она права. Но мне непременно нужно, чтобы мы были только друзьями.

Одиночество и боль, которые я носила в себе постоянно, неожиданно нахлынули на меня, когда Пери предложил мне свою дружбу. Его поцелуй напомнил мне легкое касание губ Данди, когда она желала мне спокойной ночи. И тут я осознала, как давно я живу без любви и сочувствия. Из моей груди вырвался стон, я закрыла лицо руками и упала в траву.

Я не плакала. Еще в тот день я пообещала себе, что никогда больше не заплачу. Я просто лежала, неподвижная как статуя, и сама с ужасом слушала свои стоны, звучавшие так, будто мое сердце разрывалось на части.

Пери не шевелился. Он сидел спокойно, прекрасный как цветок, и ожидал, что я буду делать дальше. Когда мои стоны затихли, он протянул руку и погладил меня по шее. Его рука была мягкой и какой-то бескостной.

— Я несчастен так же, как и ты, — тихо проговорил он. — Потому я и пью. Я не тот сын, которого хотела мама. Таким был Джордж. И она никогда не полюбит меня так, как любила его. Я думаю, что если б мы с тобой поженились, мы оба стати бы менее одиноки. Мы могли бы быть друзьями.

Я подняла голову, мои глаза блестели, словно в них попал песок. Я потерла их тыльной стороной ладони.

— Да, — сказала я. Мое согласие было продиктовано всей глубиной моего одиночества и отчаянным пониманием того, что я никогда никого не полюблю. — Я думаю, что мы сможем стать друзьями.

Ничего не могло быть хуже, чем это горестное ожидание, когда боль утихнет. Пери и я были никому не нужными детьми. Моей сестры больше нет, его умный, талантливый брат Джордж тоже погиб. Мы остались одни на этом свете, и мы могли помочь друг другу выжить.

— Ну и отлично, — сказал Пери.

Мы оба встали на ноги, и он тщательно отряхнул свой сюртук от приставших к нему листьев и почистил рукава.

— Теперь мама согласится заплатить мои карточные долги, — с удовольствием продолжал он. — Мы можем рассказать ей об этом за обедом?

— Да, — ответила я.

Мне казалось, что годы прошли с тех пор, когда кто-то нуждался во мне и обращался ко мне за помощью. Было так приятно осознавать себя частью этого «мы», хотя это были только я и бедный глупенький Пери.

— Мы можем пожениться, как только контракт будет подписан, — предложил Пери. — Свадьба состоится в Лондоне, а если захочешь, то здесь.

— Неважно, — сказала я. — Мне это безразлично.

Пери кивнул и протянул мне руку, помогая сесть в седло.

— Мама будет очень довольна, — сообщил он мне и улыбнулся.

Он боялся своей матери так же сильно, как любил ее. Может быть, даже сильнее.

— Она будет довольна нами обоими, — добавила я и почувствовала удовлетворение оттого, что являюсь теперь частью их семьи.

Кто бы мог представить, что вечно лохматая маленькая Меридон скажет «да» в ответ на предложение знатного лорда. И кто бы подумал, что это «да» не будет продиктовано ни нуждой, ни отчаянием. Потому что нужда и отчаяние оставили меня и теперь я искала богатства и власти над землей.

О любви я не думала вовсе.

За обедом мы сообщили новость леди Кларенс. Думаю, что если б она выказала малейший признак удовлетворения, я бы насторожилась. Но она пристально глянула на меня через стол и сказала:

— Вы еще очень молоды, Сара, а это серьезный шаг. Не лучше ли будет подождать и посмотреть, что может предложить вам лондонское общество?

— Я думала, что таково ваше желание, леди Кларенс, — после краткого колебания ответила я.

Дверь позади меня отворилась, и появился дворецкий, пришедший убрать со стола. Но леди Кларенс отослала его легким движением руки. Мне пришло в голову, что проживи я хоть сотню лет, мне никогда не освоить таких жестов.

— Конечно, я бы хотела, чтобы имения управлялись совместно, — заговорила она. — И могу сказать, что я не видела двух более подходящих друг другу молодых людей. Ваше воспитание не совсем обычно, Сара, но Пери единственный человек, начисто лишенный всякого снобизма, из тех, кого я знаю в обществе. — Тут она помолчала и слегка улыбнулась Пери, сидевшему между нами. — И вы очень подходите друг другу по темпераменту, — продолжала она деликатно.

Пери хмуро глядел в свою тарелку, и я чуть не фыркнула от едва сдерживаемого смеха при мысли, что леди Кларенс рекомендует нас друг другу, так как он холоден, а я не женственна.

— Но я еще не знаю, что скажет на это мистер Фортескью, — продолжала она. — Ведь это означает, что вы отбираете у него право управлять поместьем.

— То, что он скажет, не имеет никакого значения, — жестко проговорила я. — Его это больше не касается. Он не имеет права критиковать мой выбор, тем более что я выхожу замуж за Пери, который является моим кузеном, лордом и к тому же сосед мне.

— Голос, — сказала леди Кларенс.

— Извините, — ответила я.

Она приподняла брови.

— Я хочу сказать, что прошу вашего прощения, — исправилась я.

Она улыбнулась.

Пери, не поднимая головы, налил себе еще один стакан портвейна.

— Если вы оба так настроены, то мне нечего возразить, — сказала леди Кларенс с милым жестом беспомощности. — Помолвку можно объявить сразу же. В Лондоне Пери будет сопровождать вас на все балы и вечера, а когда сезон закончится, мы вернемся сюда. Венчание состоится в кафедральном соборе в Чичестере.

Я только кивнула, Пери ничего не говорил.

— Вам следовало бы сразу написать мистеру Фортескью о своем решении, — заметила леди Кларенс. — И сообщить ему о том, что я поручу своим адвокатам составление брачного контракта. Они, безусловно, тут же свяжутся с его поверенными.

— Но Вайдекр должен оставаться моим, — вмешалась я. — Это майорат, который наследуется старшим ребенком, независимо от его пола.

Леди Кларенс улыбнулась.

— Конечно, Сара, — ответила она, — его наследует ваш первенец. Хаверинг же может наследоваться только младенцем мужского пола. Так что адвокатам будет достаточно работы на все лето и осень.

— Вайдекр должен быть моим, — упрямо повторила я.

Леди Кларенс помолчала.

— Замужние женщины не имеют своей собственности, Сара, — объяснила она мягко. — Вам ведь это известно. Вайдекр станет принадлежать Перегрину, как только вы поженитесь. Какого бы мужа вы ни выбрали, он станет хозяином Вайдекра.

Я нахмурилась.

— Даже несмотря на то, что это мое наследство? — спросила я.

— Даже несмотря на это, — прозвучал ответ.

— И с этим ничего нельзя поделать? — Мой голос звучал жалобно.

— Таков закон в нашей стране, — сухо объяснила она. — Значительно более богатые женщины, чем вы, вручают свое состояние мужу. Хотя вы можете проконсультироваться с адвокатами мистера Фортескью. Но мне кажется, что лучше, чтобы поместье управлялось от имени Перегрина, чем мистером Фортескью и его бандой якобинцев.

— Я знаю, — кивнула я.

— Сара вполне сможет управлять им сама, — вмешался Перегрин. Он уже выпил два стакана портвейна, и его щеки приятно порозовели. Свою ласковую улыбку он адресовал мне. — Почему бы и нет? Она целыми днями объезжает поля и уже все здесь изучила. Если она не захочет нанимать бейлифа, она может заниматься этим сама.

Леди Кларенс кивнула и взяла со стола свой веер.

— Конечно, — ответила она. — Все будет, как вы решите. Как мило, что у нас в доме скоро состоится свадьба.

Перегрин довольно уверенно встал на ноги и подал руку матери, провожая ее к дверям. Он широко распахнул их перед леди Кларенс и остался там, ожидая меня. Когда я приблизилась к нему, он по-братски улыбнулся мне, словно мы были двумя мальчишками, пустившимися в опасное путешествие.

— Отлично придумано, — тихонько проговорил он и вернулся к столу.

Я рано ушла к себе в тот вечер и, прежде чем лечь спать, подошла к окну и отдернула тяжелые шторы. После долгих лет жизни в фургоне я наслаждалась простором и покоем своей собственной комнаты и возможностью любоваться природой, стоя у распахнутого окна. Но видимо, я была неблагодарным созданием. При всех удовольствиях богатой жизни я скучала по тесноте фургона, по присутствию других людей, храпящих, сопящих и жующих рядом. Мне будто не хватало теплого нечистого запаха обжитого места, вида всклокоченной головы отца и жирных завитков на голове Займы, легкого дыхания их ребенка. А о койке напротив меня, где виднелась темная голова Данди, посылающей мне сонную улыбку, я старалась не думать.

Что и говорить, при всех своих недостатках Роберт Гауэр был по-своему добр ко мне. Он заплатил мне десять гиней и бесплатно кормил Кея всю зиму. Когда я упала с трапеции, он уложил меня в собственную постель и не вычел с меня ни пенни по счетам доктора. Я вспомнила маленький дом на Хай-стрит в Уорминстере, фургон, расписанный аляповатыми картинками, с одной стороны которого красовался мой портрет и мое имя. Прежнее имя, которое я не взяла в Вайдекр.

Всю мою жизнь меня сопровождали расставания. В моих снах я вспоминала, как меня маленьким ребенком забрали чужие люди и увели прочь, чтобы я даже не слышала голоса своей матери. Отец заключил жестокую сделку, сбыв нас с рук и поскорее уехав из города, чтобы мы не передумали. В тот ужасный вечер, когда погибла Данди, я, забрав лошадь, гинеи и шнурок с золотыми застежками, умчалась прочь, словно Роберт Гауэр был моим врагом. Сейчас я понимала, что, останься я с ними, и мне, возможно, было бы легче пережить свое горе. Здесь, в Вайдекре, я не могла не только говорить о нем, но даже показать виду, что несчастна. Здесь мне пришлось запереть его в самой холодной части моего сердца и не показывать никому, что я пуста внутри, как старая поломанная кукла.

Я прислонилась лбом к холодному стеклу и выглянула наружу. Небо заволокло тучами, и неполная луна едва проглядывала сквозь них. Моя комната была обращена окнами на восток, туда, где за выгоном виднелась общественная земля Вайдекра и на фоне неба вырисовывалась цепь старых елей. Я хотела бы всю свою жизнь засыпать и просыпаться, видя этот пейзаж перед глазами.

Отвернувшись от окна, я задвинула шторы. Эта комната была слишком большой для меня, она словно была заполнена эхом чужих голосов и тенями предков. Отрывисто вздохнув, я стянула с себя дорогое платье и аккуратно разложила его на стуле. Затем я надела ночную рубашку, сняла с кровати одеяло, закуталась в него и улеглась прямо на холодном ковре. Я чувствовала, что мне предстоит одна из тех ночей, когда горе подступает к самому горлу и словно душит меня. Сейчас жизнь была добра ко мне, и мысль о том, что Данди, которая так любила удобства и радости, не со мной, была непереносима.

Если бы я могла плакать, я бы рыдала всю ночь напролет. Но у меня не было слез. Я лежала, плотно закутавшись в одеяло и глядя сухими глазами в потолок. Потом я, видимо, уснула, и, когда проснулась, мое лицо было влажным. Влажным был даже ковер под моей головой, словно слезы, не выплаканные днем, лились всю ночь. Я поднялась с пола и скользнула между простынями на кровать. Как жаль, что она мертва, а не я.

Проснулась я рано, когда только забрезжил серый рассвет. И с моих губ опять сорвались слова, слова, которые я надеялась оставить в прежней жизни: «Я чужая здесь».

Я полежала еще немного, прислушиваясь к звуку этих слов. Мой внутренний голос говорил мне, что я совсем одна, что я одинока и нет на земле места, которое было бы моим домом. И это была чистая правда.

Было еще очень рано, а я не могла найти себе места, словно дворовая кошка, запертая в доме. Я встала и тихонько прокралась к гардеробу за своей одеждой. Ее там не оказалось, я вспомнила, что одна амазонка в стирке, а другую взяла в починку горничная леди Кларенс. Она должна была принести ее к завтраку, но я хотела выйти сейчас же. На самом дне шкафа валялась невесть как попавшая сюда моя старая одежда: поношенные бриджи Джека, его ботинки и теплая куртка Роберта. Я вытащила их и быстро оделась. Только ботинки я оставила свои собственные. Потом я на цыпочках пробралась к двери и выскользнула на лестницу.

Я была права, в доме все спали. Когда я спускалась по лестнице, часы пробили четверть шестого. Бесшумно пройдя через холл, я оказалась на кухне. Там все было чисто, аккуратно прибрано и царила тишина. Только мерцали красные поленья в камине и черный кот грелся подле него.

Отперев входную дверь, я выскользнула в холодное предрассветное утро. Кей пасся на выгоне, я подошла к воротам и свистнула ему, хотя прекрасно помнила, что леди не должны свистеть. Он поднял голову, запрядал ушами и радостно заржал, словно был рад видеть меня в старой одежде. Я ухватила его за холку и подвела к воротам. Он высился рядом со мной, как гора, — оказывается, я забыла, насколько он высок. И вряд ли я уже сумею вскочить на неоседланную лошадь.

Кей стоял спокойно, и оказалось, что я ничего не утратила из своего опыта. Одним прыжком я мгновенно очутилась на его спине, и он смешно переступил с ноги на ногу, будто удивляясь, что я сижу на нем по-мужски, как в давние времена. Я сжала коленями его упругие бока, и он послушно поскакал через темный парк в сторону Вайдекра.

Неожиданно запел черный дрозд, и было странно слышать его песнь в полной тишине. Солнце еще не взошло, и в серой полутьме мы с Кеем двигались словно два привидения в лунном свете. Сунув руку в карман, я обнаружила там свои золотые гинеи в целости и сохранности. Так что мы сейчас свободно могли бы раствориться в мире простых людей, в мире фургонов и бродяг. Вайдекр при этом остался бы таким же, как прежде, — прекрасным, плодородным, щедрым. Ничто не изменилось бы, если бы я исчезла. Пери по-прежнему пил бы и играл в карты, ища затем прощения у матери, а леди Кларенс мое исчезновение было бы глубоко безразлично.

Никто не стал бы горевать обо мне, а через пару месяцев все бы меня забыли.

Копыта Кея стучали по мощеной дороге, ведущей к моему дому. Я полуосознанно хотела посмотреть на него напоследок, а потом исчезнуть навсегда. Я не принадлежала ни к этой земле, ни к моей старой жизни, понятия не имела, куда идти и что мне делать, и скакала вперед, как в ту ночь. И так же, как тогда, Кей спустился к воде напиться.

— Сара, — послышался неожиданно голос, и я взглянула назад.

Это был Уилл Тайк, стоящий под деревом на берегу реки.

— Это вы? — удивилась я.

Кей вышел из реки и подошел к нему, вытянув шею для ласки. Уилл был единственным мужчиной, которого он любил.

— Сара в своем прежнем облике, — проговорил он.

— Обе мои амазонки в починке, — объяснила я. — А мне хотелось прогуляться рано утром.

— Бессонница? — спросил он.

Я молча кивнула, и он улыбнулся.

— Слишком мягко стелют вам у Хаверингов?

Месяцы нашей ссоры мгновенно растаяли под лучом этой улыбки.

— Слишком мягко, слишком просторно, слишком удобно, — сказала я. — Это не для меня.

— А что тогда для вас? — Он подошел вплотную к Кею, чтобы лучше видеть мое лицо.

— Ничего, насколько я знаю, — ответила я. — Я попала сюда слишком поздно для новой жизни, а к старой я уже не могу вернуться. Такой, как леди Кларенс, я никогда не стану. И думаю, что не буду счастлива, если мне придется работать, как прежде. Боюсь, что нигде для меня нет места.

Уилл положил руку на мое колено. Мне это не было неприятно.

— Скажите, а могли бы вы остаться здесь? — спросил он тихо. — Жить с нами в Экре? Не в Холле, как хозяйка, а в деревне, вместе с простыми людьми? Жить с нами, работать с нами, возделывать землю, кормить людей?

Я опустила глаза и увидела, как он смотрит на меня. Он хотел, чтобы я сказала «да»? По-моему, он хотел этого больше всего на свете. Несмотря на наши ссоры, он так хотел, чтобы я сказала «да» и пошла с ним в Экр как равная.

— Нет, — сказала я, — оставьте ваши надежды, Уилл Тайк. Нет такого места на земле, где я могла бы быть счастлива: ни в деревне, ни в Хаверинге, ни в Вайдекре. Ибо я мертва внутри. Так что не надо так на меня смотреть и так говорить со мной. Вы зря тратите время.

Уилл уронил руку и отвернулся. Я подумала, что он хочет уйти, но он подошел к воде и стал смотреть на ее темную поверхность.

— Я вчера был в деревне Хаверингов, — помолчав, сказал он. — Некоторые из ее жителей переехали в Экр, в свободные дома. И одна девушка попросила меня забрать кое-что из ее вещей, но там ничего не оказалось, они уже все сожгли.

Я промолчала.

— Они увезли даже камни, — удивленно выговорил Уилл. — Через несколько месяцев нельзя будет определить, где стояла деревня, которой скоро исполнилось бы три сотни лет.

— Это вы были около телеги? — поинтересовалась я.

Уилл с изумлением посмотрел на меня.

— Да, я, — ответил он. — Но вас я не видел.

— Я стояла вдалеке, — объяснила я и вдруг вспомнила, как мы с Пери смеялись, глядя на женщину на крыльце. — Мне запретили подъезжать ближе, так как у них тиф. — Я сама чувствовала, что это довольно жалкое объяснение.

— Нет там никакого тифа, — покачал головой Уилл. Он говорил очень тихо и спокойно, но я отчетливо чувствовала, что он зол. — Просто у одной женщины началась горячка от голода. Она не была больна тифом, она умирала от горячки.

— Это она тогда стояла на крыльце? — спросила я.

— Вы видели это, да? — Его голос стал грубым, видимо от удивления, что можно смотреть на такое откровенное горе и ничем не помочь. — Да, это она цеплялась за столб. Ей некуда было податься, а в работный дом она боялась идти, так как там у нее отняли бы детей. Я привез ее и детей в свой дом. Пока для них это подойдет.

— Собираетесь поступить к ним в няньки? — спросила я насмешливо.

Мне хотелось обидеть Уилла, я разозлилась на него за то, что он взял эту женщину и ее детей к себе. И будет жить с ними как с семьей.

— Я, пожалуй, предпочел бы жить с тремя детьми в моем доме, чем с одним великовозрастным дитятей в Холле, — поддразнил меня Уилл.

— Вы имеете в виду лорда Перегрина? — переспросила я таким тоном, каким обычно леди Кларенс говорила со слугами.

Уилл гневно глянул мне в глаза.

— Не смейте так со мной разговаривать, глупая девчонка, — закричал он. — Не понимаю, зачем вы пытаетесь изображать из себя то, чем на самом деле вы не являетесь. Лучшей подругой вашей матери была девочка из деревни, сама она была влюблена в Джеймса Фортескью. Но леди Лейси никогда не позволила бы себе говорить так, как вы сейчас! А ваша бабушка Беатрис, которая ругалась как кучер, и то отшлепала бы вас, если бы услышала, как вы разговариваете с рабочим человеком.

Я вонзила каблуки в бока Кея, и он встал на дыбы. Вцепившись в поводья, я крикнула прямо в лицо Уиллу:

— Вы уволены, Уилл Тайк! Уволены и можете убираться ко всем чертям! И чтоб вы сегодня же очистили ваш дом от этих выродков. Прочь с моей земли и не смейте возвращаться!

Упершись руками в бока, Уилл в ответ закричал на меня:

— Вы забываетесь, Сара Лейси! По-моему, вы еще несовершеннолетняя и не можете ни нанимать, ни увольнять. Я получаю приказы от Джеймса Фортескью и знать не хочу никого другого. Так что можете отправляться к лорду Пери и передайте ему привет от меня!

— Да я выгоню вас в ближайшие же двенадцать месяцев, — продолжала кричать я, выплескивая весь свой гнев и свою обиду. — Я выхожу замуж за лорда Пери, как только закончится осень. Вся земля от Мидхерста до Кокинга станет тогда нашей, и мы еще посмотрим, кто тут будет отдавать приказы и где вы сможете найти работу.

При этих словах он одним молниеносным прыжком рванулся ко мне. Кей даже вздрогнул от неожиданности и подался назад. Схватив меня за талию, Уилл стащил меня прямо в воду, и мои новые ботинки оказались мокрыми. Он ухватил меня за плечи и принялся трясти так, что у меня даже голова закружилась.

— Что?! — закричал он.

Я зло глядела на него, ничуть не испуганная.

— Да-да, я выхожу замуж за лорда Пери. Его мать знает об этом и очень рада за нас. Скоро будет объявлена помолвка.

При этих словах Уилл резко отпустил меня, так что я даже пошатнулась, и пошел прочь, тяжело переставляя ноги в сапогах, полных воды. Я вихрем взлетела на коня, словно была на арене, и заставила себя улыбнуться, догнав его.

Но первый же взгляд на его лицо стер мою злобную улыбку, как будто ее и не бывало. Его глаза буквально жгли меня.

— Вы выходите за него замуж? — спросил он.

— Да, — тихо проговорила я.

Весь мой гнев схлынул, и не осталось ничего, кроме стыда, от взгляда его горящих вопрошающих глаз.

— Вы сообщили об этом Джеймсу Фортескью?

— Я напишу ему сегодня.

— Сара, скажите, вы хотите этого?

— Да, — произнесла я.

Мне так хотелось объяснить ему, что я не могу больше жить в одиночестве, что я хочу иметь семью и свой собственный дом. И что мы с Пери похожи друг на друга: оба нежеланны, нелюбимы, одиноки.

— Я уеду отсюда, как только вы поженитесь, — холодно сказал Уилл. — И я предупрежу людей в деревне, что наши надежды и чаяния — все пошло прахом.

Он повернулся и пошел прочь. Кей и я не отрывали от него глаз. Плечи его были опущены, сапоги смешно чавкали на каждом шагу. Я попыталась было рассмеяться, но смех замер у меня на губах. Когда он исчез из виду, я повернула лошадь и медленно направилась в сторону Хаверинг-холла.

Я сделала все, как и собиралась. Это не потребовало от меня больших усилий. Я сообщила мистеру Фортескью о своем решении и ждала его ответа без всякого волнения. Он был озадачен и недоволен, разумеется, но поделать ничего не мог. Его честный и прямой ответ, однако, заставил меня задуматься, правильно ли я поступаю. Леди Кларенс попросила разрешения взглянуть на письмо и прочла его вслух, высмеивая каждую фразу. Затем она сочинила за меня ответ, в котором я благодарила за советы, но от принятого решения не отказывалась, и рекомендовала обратиться к адвокатам семьи Хаверинг.

— Не мешало бы вам напомнить ему, что он несколько поздно начал беспокоиться о вашем счастье. Ему следовало бы сделать это лет шестнадцать назад. Но тогда он был слишком занят превращением Вайдекра в земной рай, я полагаю.

Это подействовало мгновенно, и письмо, отосланное мистеру Фортескью, было холодным и невеликодушным. Больше я о нем ничего не слышала.

Я не слышала больше и об Уилле. Но мне часто казалось, что я вижу его глаза, глядящие на меня с болью и гневом. Однажды мне приснилось, что он уходит от меня: я позвала его, и, обернувшись, он улыбнулся мне так тепло и ласково, как никогда не улыбался наяву. Проснувшись, я поняла, что не позову его никогда в жизни и пропасть, возникшая между нами, слишком глубока.

Пери и я стали много дружнее, и он был единственным близким мне человеком в эти ясные дни позднего лета, когда леди Кларенс учила меня разливать чай и играть в карты, делая это как леди, а не как карточный шулер. Пери сидел за столом напротив во время этих уроков, и, когда его мать хвалила меня, он сиял, как мог бы сиять добросердечный, но бездарный ученик, при виде успехов своего более способного друга.

— Ты будешь украшением общества, — пообещал он мне, видя, как леди Кларенс учит играть меня в пикет.

— Не знаю, как насчет украшения, но лучшим игроком в обществе будет, — улыбнулась леди Кларенс, признавая свой проигрыш. — Сара, не знаю, где вы учились играть, но с вами лучше не делать больших ставок.

Я улыбнулась и ничего не ответила, вспомнив на минуту об отце и его подвигах с засаленной колодой карт в деревенских гостиницах.

«Ну, кто хочет сразиться в картишки? — предлагал он. — Играем только на пиво, просто ради интереса». К столу подсаживались толстые фермеры с деньгами, полученными за ренту, или арендаторы, чьи деньги тоже жгли им карман. Отец надувал их одного за другим, неважно, пьяным он был или трезвым. Карты были, пожалуй, единственным занятием, в котором он достиг успеха.

— Сара, похоже, может вернуть наше состояние не только землей, но и наличными, — в шутку сказал Пери, улыбаясь мне.

Он не заметил предостерегающего взгляда, который кинула на него мать. Зато заметила его я. Леди Кларенс не хотела, чтобы я знала о долгах Хаверингов. В этом она была не права. Задолго до того, как огласить нашу помолвку, я попросила моих адвокатов узнать, насколько погряз в долгах мой будущий муж. Мы с Пери улыбнулись. Мы нуждались друг в друге и доверяли друг другу. И больше нам ничего не было нужно. В тот вечер мы пошли прогуляться в сад. Ночи стали прохладнее, и Пери накинул мне на плечи свой нарядный сюртук и предложил руку. Я приняла ее. Должно быть, мы выглядели красивой парой: мои рыжие локоны, вьющиеся у его плеча, составляли красивый контраст с его золотыми волосами. Но, гуляя по вечернему саду, мы говорили о деньгах и делах, а не о любви. Это никогда не приходило нам в голову.

Когда Пери проводил меня до дверей спальни, он наклонился и поцеловал меня в губы. Его прикосновение опять напомнило мне церемонные поцелуи его матери.

— Ты никогда не испытываешь ко мне желания, Пери? — задержала я его своим вопросом.

— Похоже, что нет, — несколько встревоженно ответил он. — А ты?

Я задумалась. Во мне словно боролись два разных существа: та девушка, которая не могла выносить ничьих прикосновений, кроме одного-единственного человека, и которая видела и слышала слишком много в покачивающемся фургоне. И другая, которая постепенно превращалась в женщину, которой уже довелось видеть, как смотрит на нее мужчина при расставании.

— Нет, Пери, — честно сказала я. — Думаю, я никогда не захочу тебя.

Он тепло улыбнулся мне, как обычно, слегка хмельной от выпитого портвейна.

— Отлично, — отозвался он. — Я ужасно люблю тебя, ты же знаешь.

Я бесшумно открыла тяжелую полированную дверь и проскользнула к себе. Из коридора послышались удаляющиеся шаги Пери, затем довольно громкое лязганье. Я выглянула наружу — оказывается, он наткнулся на статую рыцаря в доспехах, стоящую в углу.

— Извините, сэр, — церемонно поклонился он статуе и прошел дальше.

Я подошла к окну и отдернула шторы. Было довольно поздно, и в небе показалась луна. Неожиданно я увидела всадника, скачущего по залитой лунным светом общественной земле по направлению к Хаверинг-холлу. Подскакав к ограде нашего сада, он неожиданно исчез из виду, видимо привязывая лошадь, потом появился снова, перепрыгнул через ограду и без всякой боязни приблизился к дому. Я застыла от удивления. Потому что Уилла Тайка я узнала бы и за пятьдесят миль.

Перейдя лужайку, он остановился перед домом и стал пристально изучать окна, словно кого-то разыскивая. Тихонько рассмеявшись, я распахнула окно и высунулась наружу. Он приветственно поднял руку и неторопливо прошел через клумбу прямо ко мне. В моей груди родилось смутное воспоминание о какой-то другой девушке из моей семьи и каком-то другом парне, которые вот так же разговаривали ночью, но они болтали о любви.

— Что случилось? — требовательно спросила я.

— Вот смотрите. — И Уилл протянул мне руку, в которой что-то белело. Мне было не видно, что именно. Тогда он наклонился, поднял с земли камешек и обернул его в какую-то бумагу. — Я подумал, что вам это будет интересно. — Его голос звучал почти просительно. — Вы как-то рассказывали об этом раньше, когда мы с вами были друзьями.

Уилл приготовился бросить камешек в окно, и я отступила на шаг, не успев спросить, можем ли мы опять ими стать. Бросок был метким, и небольшой снаряд влетел прямо в комнату. К тому времени, когда я, подняв его с пола, снова подошла к окну, Уилл уже уходил. Я не стала окликать его.

Развернув камень, я разгладила бумагу. Лист был смят и зачитан, словно прошел через руки по меньшей мере дюжины людей. На нем красовалась картинка, изображающая прекрасную белую лошадь и трапецию с двумя фигурками на ней. Внизу витиеватыми нарядными буквами было выведено: «Великолепное Воздушное и Конное Шоу Роберта Гауэра».

Это были они. Маршрут, разработанный Робертом, привел их сюда. Мне следовало ожидать их раньше, ведь Селси находилась в двух шагах от Вайдекра, но, видимо, они выступали в деревушках. К тому же их задержали похороны Данди.

На мгновение жгучий гнев ослепил меня, в глазах потемнело. Ничто не повлияло на ход их жизни. Роберт гастролировал, как прежде. Джек, как прежде, стоял наверху, сияя лучезарной улыбкой. Кэти, наверное, была такой же пустой и глупой. Они продолжали выступать, делая хорошие сборы. Все было как прежде. Они будто не заметили, что убили ее и меня.

Я выронила афишу и подошла к окну глотнуть свежего воздуха. В эту минуту я могла бы убить их всех. Они ничего не чувствовали, хотя жизнь Данди оборвалась, а моя была пуста, как ореховая скорлупа. Я простояла у окна довольно долго, пока наконец мое дыхание не выровнялось и я не смогла вернуться в комнату. Подняв с пола бумагу, я посмотрела, где они сейчас выступают.

Это было недалеко от Мидхерста, и последнее вечернее шоу происходило как раз сейчас. При желании я могла бы успеть на него.

Глубоко вздохнув, я задумалась. Конечно, можно было бы позволить им работать спокойно. Пусть Ри ворует кроликов на моей земле, пусть они пройдут дорогой кочевников и цыган мимо моего дома, ни о чем не догадываясь. Наши дороги разошлись, мы больше никогда не встретимся. Они принадлежали к той, другой жизни, которую я оставила навсегда.

Я задумчиво провела пальцем по буквам. Именно они позволили Уиллу догадаться обо всем. Там было написано «Роберт Гауэр», а я рассказывала ему, что работала у человека, которого звали Роберт. Надпись над картинкой гласила: «Сноу — Изумительный Считающий Конь», а Уилл, конечно, запомнил мой рассказ о белоснежной лошади, которая умела показывать фокусы. Я знала — он помнил все, что я когда-либо говорила ему. И возможно, он подумал, что это мои старые друзья, которые помогут мне взглянуть на Хаверингов и на Пери трезвыми глазами. Уилл чувствовал, что потерял меня, и подумал, что эта встреча может помочь нам.

Я расхаживала по комнате большими шагами и не могла найти себе места. Взгляд, брошенный на часы, подсказал мне, что если я хочу увидеть, как Гауэры живут без нас с Данди, то мне пора ехать. Я смогу, смешавшись с толпой, удовлетворить свое любопытство, а потом так же бесследно исчезнуть.

Или же я смогу явиться к ним, как разгневанная фурия, жаждущая мщения. Это моя земля, и я здесь хозяйка. Я могу назвать Джека убийцей, призвать Ри в свидетели, и никто не осмелится возразить мне. Я могу добиться того, чтобы Джека повесили. Я велю конфисковать лошадей, отослать Кэти обратно в работный дом, а Ри — в тюрьму и заставить Роберта в позоре доживать свои дни в Уорминстере. На моей стороне теперь были закон и власть.

А можно поступить по-другому. Я могу вернуться к ним от скуки и безделья новой жизни. Я не сомневаюсь, что они встретят меня как заблудшую, но дорогую дочь. Они обнимут меня и заплачут вместе со мной светлыми, облегчающими душу слезами. Я научусь новым номерам и исчезну отсюда навсегда, не оставив и следа. А человек, ненавидевший силки, и Джеймс Фортескью могут управлять Вайдекром и дальше, не беспокоясь обо мне.

Мне казалось, что целая жизнь прошла с тех пор, как я уехала от них, сказав себе, что никогда не вернусь обратно. Но тогда я еще не знала, как это тяжело.

Нерешительность измучила меня. Метнувшись к гардеробу, я достала амазонку и надела ее. Пери, должно быть, пьет у себя в комнате, леди Кларенс либо пишет письма в гостиной, либо читает в библиотеке. Никто из них даже не услышит моих шагов по коридору. Я надела перчатки и шляпку, опустив на лицо вуаль, чего никогда не делала раньше. Взглянув на себя в зеркало, я поняла, как сильно изменилась за это время. Человек, не знавший меня, подумал бы, что я знатная леди, и, возможно, назвал бы меня красавицей. Я не была больше вечно голодным цыганским отродьем с синяками на лице. Отвернувшись от зеркала, я вышла и крадучись спустилась вниз по черной лестнице.

Поскольку ночи стали холодными, Кея ставили на ночь в конюшню, но дверь туда была открыта, и я, войдя, быстро оседлала его. Когда я затягивала подпругу, появился конюх с охапкой сена и удивленно уставился на меня.

— Я собираюсь на прогулку. — Мой голос не был похож на нерешительное сюсюканье молодой леди. Я снова была Меридон, которая могла кричать на пьяного отца и приказывать Ри. — Я поеду одна и не хочу, чтобы они, там в доме, знали об этом. Вы понимаете меня?

Он молча кивнул.

— Если кто-нибудь хватится Кея, скажите, что вы приведете его позже.

Парень опять кивнул. Его глаза округлились от удивления.

— Все в порядке? — улыбнувшись, спросила я.

В ответ он неожиданно просиял.

— Конечно, мисс Сара, — сказал он, обретя голос. — Я никому не расскажу, что вы уехали. К тому же все ушли на представление и оставили меня здесь одного. Никто ничего и не узнает.

— Спасибо, — сердечно поблагодарила я его, вывела Кея и села в седло.

Я поскакала по главной дороге на Мидхерст, предполагая, что Роберт выбрал южное предместье города, и не ошиблась. Издалека я увидела ярко освещенную дверь большого амбара и целый табунчик лошадей, привязанных поодаль. У изгороди также стояло несколько фермерских повозок.

В дверях никого не было. Спешившись, я привязала Кея к изгороди и направилась внутрь сарая.

Войдя, я встала позади толпы и прислонилась к стене. Раздалось громкое «ох!», и я взглянула вверх. Там на платформе стоял Джек. Джек — дьявол, Джек — улыбающийся убийца. Все было так, как я боялась, все было как всегда. Будто Данди и не выступала здесь, не летела к нему, как доверчивый ангел с распахнутыми руками, улыбающаяся открытой торжествующей улыбкой, потому что думала, что выиграла главную ставку своей жизни и добилась счастья. Все было так, словно никогда здесь не было ни ее, ни меня.

Закрыв глаза, я услышала его крик «Начали!», как слышала его сотню, нет, тысячу раз прежде. Затем раздалось: «Пошла!», и возбужденная толпа громко охнула. Раздался шлепок крепких ладоней по ногам и гром аплодисментов.

Мне не следовало приходить сюда. Я отвернулась и, зажимая рукой рот, поспешила обратно к выходу. Когда я очутилась на улице, меня вырвало. Меня рвало снова и снова, и между двумя приступами рвоты я вновь и вновь слышала его «Пошла!» и видела его руки, протянутые для того, чтобы бросить Данди. Бросить ее…

— Итак, леди и джентльмены, наше представление на сегодня закончено! Но мы остаемся с вами до четверга! Милости просим к нам снова! Приводите своих друзей! Вас приветствует Великолепное Шоу Роберта Гауэра!

Голос принадлежал Роберту. Радостная уверенность, звучащая в нем, подействовала на меня как удар. Я вытерла рукой рот и пошла к дверям. Толпа двигалась мне навстречу, какая-то женщина нечаянно толкнула меня, но, глянув на мой роскошный наряд, рассыпалась в извинениях. Я даже не видела ее. Мои глаза были прикованы к арене, к яркому кругу свежих древесных опилок, к Роберту Гауэру, стоящему в центре.

Все так же не глядя по сторонам, я пошла к арене и, перешагнув через мешки с сеном, очутилась на своем обычном месте, где стояла всегда, принимая аплодисменты. Роберт обернулся ко мне, его обычная улыбка угасла, уступив место недоуменной гримасе. Он не узнавал меня и явно не понимал, чего хочет от него эта благородная дама. Я остановилась прямо перед ним и, не произнося ни слова, подняла кнут и хлестнула его по лицу: сначала по одной щеке, потом по другой. Его руки сжались в кулаки, он шагнул ко мне, но внезапно заколебался и взглянул на меня более пристально.

— Меридон! — воскликнул он. — Это ты?

— Да, — процедила я сквозь зубы. Гнев и горе подступили к самому горлу. — Это вам за Данди.

Он непонимающе моргнул. Две красные полосы выступили на его щеках, толпа позади нас притихла, люди стали оборачиваться, прислушиваясь к нашим голосам.

Роберт быстро оглянулся по сторонам, боясь скандала.

— Что, черт побери, с тобой такое? — зло спросил он. — И откуда ты взялась? Что это на тебе надето? Как ты посмела ударить меня?

— Посмела? — Мой выкрик напоминал плевок. — Я посмела? Как ты посмел убить Данди? Как твой проклятый сын, это гнусное отродье, посмел убить ее? И теперь вы выступаете снова, как ни в чем не бывало!

Роберт, недоумевая, поднес руку ко лбу.

— Данди? — переспросил он.

При звуке ее имени что-то словно перевернулось во мне.

Слезы хлынули из глаз, и голос захлебнулся.

— Она делала, как ей велели! — кричала я. — Как велел ей Дэвид! «Бросайтесь к нему, словно верите ему, как себе. Он обязательно поймает вас».

Роберт кивнул, его руки, держащие кнут для пони, дрожали.

— Да, Меридон, — с трудом выговорил он. — Да, я знаю. Но произошел несчастный случай. Джек ведь поймал Данди. Мы все видели это. Но она выскользнула из его рук.

— Он бросил ее! — закричала я.

Роберт задохнулся, и кровь мгновенно отлила от его щек, так, что следы от ударов стали багровыми.

— Он бросил ее о стену! — безжалостно продолжала я. — Он поймал ее, но потом бросил о стену. Он выбросил ее за страховочную сетку, чтобы она разбилась и сломала себе шею. Погибла прежде, чем я успела подбежать к ней. Он сломал ее, как куклу.

Роберт выглядел как человек, которого настиг апоплексический удар, глаза его блуждали, синие губы тряслись.

— Мой Джек… — прошептал он. Затем дико взглянул на меня. — Но зачем? — Его голос был слаб, как у ребенка.

— Потому что она была беременна. — Я едва могла говорить. Силы оставляли меня. — Она носила его ребенка, вашего внука. Он поступил не хуже, чем поступили вы, когда оставили вашу жену на дороге. Он вполне достоин вас.

Глаза Роберта странно моргали, а губы кривились, будто он держал во рту лимон.

— Он убил ее, — повторял он, словно в беспамятстве. — Она носила его дитя, а он убил ее. И она мертва.

Я не сводила с него глаз, опять ставших сухими. Его тщеславие и гордость слетели, словно шелуха. Мне казалось, что он сейчас упадет.

— Да, она мертва. — Я сама не слышала своего голоса. — И я мертва тоже.

С этими словами я оставила его и прошла через толпу, скопившуюся в дверях и глазевшую на то, что происходило на арене. Они напоминали мне тех, в Селси, хоть это и было целую жизнь назад. Выйдя на улицу, я отыскала Кея и оглянулась, мои ноги дрожали, и я не могла забраться в седло.

— Сюда, — послышался голос, и я увидела две подставленные руки.

Это был Уилл Тайк.

Я кивнула и позволила ему подсадить меня. Затем я, не дожидаясь его, повернула лошадь и поскакала к дому. Через несколько секунд он нагнал меня. Лицо его было непроницаемым. Я не знала, видел ли он меня во время этой тягостной сцены, но не сомневалась, что он услышит о ней в ближайший же рыночный день.

Глядя на Уилла, никто ничего бы не понял. Но когда он посмотрел на меня, его глаза были полны жалости.

— Обратно в Хаверинг? — спросил он.

— Да. — Я ощущала себя коконом, из которого вылетела бабочка, сморщенной, безжизненной оболочкой. — Мне некуда больше возвращаться.

Сейчас он скакал рядом со мной, а не позади, как, бывало, он делал, стараясь показать, что сердит на меня. Сегодня мы скакали как равные. И в своем отчаянии я была рада его обществу, чувствуя себя менее одинокой. На небе ярко светили звезды, а окружавший нас лес будто стал темнее.

— Благодарю вас, — сказала я, когда мы подъехали к дому и конюх вышел забрать лошадь.

Мое горло болело, видно, я здорово кричала на Роберта там, на арене.

— Подождите. — Взгляд Уилла был темным и незнакомым. — Погодите, не торопитесь. Не выходите замуж за лорда Пери. Подумайте еще.

Вокруг стояла гулкая тишина и никого не было, кроме конюха, державшего Кея и гладившего его белый нос.

— Все пройдет, — продолжал Уилл. — И ваша боль тоже. Со временем вы станете менее одинокой.

Я покачала головой и даже нашла в себе силы улыбнуться.

— Нет, — хрипло ответила я. — Я и раньше никогда не была счастлива, даже до того, как потеряла Данди. И теперь я не жду от жизни никакой радости.

Уилл наклонился вперед и погладил грубой шершавой ладонью мою щеку, затем лоб и висок. И прежде чем я поняла, что он делает, он взял мое лицо в обе ладони и поцеловал меня единственным ласковым поцелуем. Но так уверенно, будто мы были любовниками.

— Тогда счастья вам, Сара, — проговорил он. — Во всяком случае, вы знаете, куда можно от них уйти.

Я не отстранилась, просто закрыла глаза и позволила Уиллу делать, что он хочет. Мне все было глубоко безразлично. Я прижала его ладони к моим щекам и заглянула ему в глаза.

— Я молю Бога о смерти, — сказала я.

Мы постояли минуту в молчании. Затем Кей шевельнулся и нарушил тягостную тишину. Конюх подставил мне ладони, и я спрыгнула с седла. Уилл сидел неподвижно, будто статуя, и следил, как я иду по сверкающему в лунном свете, словно залитому льдом, двору.

Когда леди Кларенс утверждала, что я достойна войти в лондонское высшее общество, это вызывало у меня большие сомнения, так как, пока мы оставались в Суссексе, она была недовольна всем, что бы я ни делала. Но когда мы переехали в Лондон, она смягчилась и стала критиковать меня значительно реже. Мне это напомнило Роберта Гауэра, который никогда не ругал нас во время представления. Требовательным учителем он был на репетициях, а на арене всегда старался ободрить нас.

Так же поступала и леди Кларенс, и моя жизнь в Лондоне превратилась в нескончаемое шоу, на котором я демонстрировала трюки, которым она меня научила, и предоставляла ей заглаживать мои промахи. Делала она это замечательно. Однажды вечером, когда одна молодая леди, подойдя к пианино, спросила меня, не пою ли я, леди Кларенс поспешила ко мне на выручку и объявила, что вообще-то я занимаюсь с одним из лучших педагогов Лондона, но он настоятельно советует мне беречь голосовые связки.

Все вокруг с уважением закивали, и только молодая леди у пианино выглядела несколько обескураженной.

Танцевать я отказывалась до тех пор, пока мы не побывали в «Олмаке», своего рода великосветском клубе, где я впервые с успехом станцевала с Пери.

В наш особняк из художественной школы были доставлены наброски, и леди Кларенс настояла, чтобы я поставила на них свою подпись, и отдала вставить их в рамки. Они вызвали много похвал, и мой скромный вид был при этом особенно уместен. Вышивки, которые были доставлены оттуда же за дополнительную плату, я небрежно оставила в рисовальной комнате, и, когда пришли гости, леди Кларенс мягко попеняла мне за небрежность. Мои цветочные композиции выполняла одна из наших служанок, которая прежде служила ученицей в цветочном магазине. Единственное, в чем я могла щегольнуть без всяких подтасовок, было умение скакать верхом и играть в карты.

«Вы делаете это слишком хорошо для молодой леди», — говаривала леди Кларенс. Правда, ей хотелось, чтобы я медлительно прогуливалась верхом, взяв одну из ленивых холеных лошадей из ее конюшни, но я доверяла только Кею, и ей пришлось послать за ним в Суссекс. Конюшни находились вниз по улице недалеко от нашего дома, и иногда после обеда, когда леди Кларенс отдыхала, я надевала шляпу с густой вуалью и выскальзывала за ограду взглянуть на моего коня. Мне не полагалось выходить из дома без сопровождения лакея, а когда мы собирались выезжать, экипаж подавали к ступеням особняка. Но я ужасно беспокоилась за Кея и сомневалась, сумеют ли лондонские грумы справиться с его норовом, вовремя накормить и напоить его, держать в чистоте его стойло. А если сказать правду, я просто тосковала без него, без его такого родного запаха и живительного тепла.

Леди Кларенс узнала об этих моих проделках уже через несколько дней, но ничего не сказала. Я думаю, она с присущим ей здравым смыслом понимала, что в своей новой жизни я оказалась лишена очень многого и мне необходимо иметь что-то привычное, представляющее интерес для меня. Этим «что-то» оказывался Кей и иногда Пери.

Мне разрешили каждое утро ездить на прогулку при условии, что сопровождать меня будет наш лакей и что я не стану скакать галопом. Часы еще только били семь утра, а мы уже выходили на улицу, спозаранку запруженную народом. Сначала мы спускались по Дэвис-стрит, затем пересекали Гросвенор-сквер, пыльный от строительных работ, и ехали вдоль Аппер-Брук-стрит к парку, где листочки казались сухими и сморщенными, а кустарник уже пожелтел. Почти всегда мой грум и я были единственными живыми существами в парке, не считая уток в пруду и великого множества голубей.

Однажды я услышала громкое хлопанье крыльев и, взглянув вверх, увидела, как два белых лебедя кружат над спокойной гладью воды и, снижаясь, будто рассматривают в ней свое отражение.

В эти дни я часто вспоминала Вайдекр. Я видела мысленным взором кусты, осыпанные спелыми ягодами, и орешник с крупными гроздьями орехов. Некоторые деревья в лондонском парке тоже плодоносили, но это казалось скорее случайностью, чем законом природы. Белки на дорожках и утки в пруду больше походили на мягкие домашние игрушки, чем на диких животных.

Даже грум, скакавший несколько позади меня, казался мне не слугой, а тюремщиком, сторожившим меня, а Кея я вынуждена была все время держать в узде, чтобы он не сорвался в запрещенный галоп. Шум большого города пугал его, и каждый раз, когда я оставляла Кея в конюшне, я замечала его прижатые ушки и тревожный взгляд, и мне казалось, будто он упрекает меня за то, что мы не остались в Вайдекре, который он сам нашел для нас. Здесь, в удобной и теплой конюшне среди холеных лошадей, он явно не был счастлив, да и я часто спрашивала себя, что же я все-таки делаю. И почему, если я хотела самого лучшего, то теперь, получив его, я не чувствую себя триумфатором.

Пери никогда не катался со мной по утрам. Всю эту неделю он возвращался домой далеко за полночь, то из игорного дома, то с петушиных боев, то с боксерского ринга. Однажды он пригласил меня пойти с ним на конное шоу, но я отказалась, сказав, что леди Кларенс не одобрит этого, и он пошел один. Наутро я даже не поинтересовалась, что он там видел.

Ведя рассеянный образ жизни, Пери не поднимался раньше полудня и однажды даже спустился к завтраку одетым в утренний халат. Когда у него болела голова, он пил крепчайший кофе с капелькой бренди, если же он чувствовал себя хорошо, то ограничивался кружкой эля или вином, разбавленным водой. Его мать, казалось, даже не замечала перемен в его поведении. Она продолжала невозмутимо читать письма или болтать со мной, невзирая на то, сидел ли он рядом с нами смертельно бледный, не притрагиваясь ни к чему за столом, или же чувствовал себя нормально. Однажды утром Пери покачивался, даже сидя на стуле, и я думала, что он вот-вот упадет, но леди Кларенс все равно не сказала ни единого слова. Она совсем не пыталась обуздать его пьянство и очень редко интересовалась, где он бывает. С каждой неделей он становился все бледнее и бледнее, но леди Кларенс, казалось, не видела ничего, кроме своего отражения в зеркале, и не интересовалась никем, кроме меня.

Джульетту и ее гувернантку я встретила в первый же вечер. Они спустились к нам перед обедом, но остаться за столом ей не разрешили. Присев передо мной в реверансе, она даже не подняла глаз, а когда я ей сообщила, что Пери и я собираемся пожениться, одарила меня холодным поцелуем и пожеланием счастья.

Я не стала делать усилий сойтись с ней ближе. Иметь новую сестру мне не хотелось.

На следующее же утро после нашего приезда к нам примчалась леди Мария в ореоле трепещущих страусовых перьев.

— Дорогая! — промолвила ее мать, как только она вошла в комнату.

Мария поцеловала ее и тут же, грациозно изгибаясь, повернулась кругом, чтобы дать нам полюбоваться своим нарядным бархатным синим платьем и такого же цвета жакетом, шляпкой с перьями и темной меховой накидкой, накинутой на плечи.

— Вульгарно, — вскользь заметила леди Кларенс.

Мария рассмеялась, ничуть не обиженная.

— А где же наша знаменитая нищенка наследница? — громко спросила она.

Леди Кларенс слегка нахмурилась и притворилась глухой.

— Сара, позвольте представить вам мою дочь, леди де Монтрей. Мария, это мисс Сара Лейси.

Мария подала мне застегнутую в перчатку руку и послала колючий взгляд.

— Я слышала, что вы с Пери намереваетесь пожениться, — холодно обратилась она ко мне. — Я уверена, что вы будете счастливы.

— Я тоже в этом уверена, — тем же тоном ответила я. — Вы недавно вышли замуж, не так ли? Надеюсь, что вы тоже счастливы.

Мы обменялись улыбками, настолько кислыми, словно каждая из нас только что проглотила дольку лимона. Леди Кларенс стояла рядом, наслаждаясь этим спектаклем.

— Как поживает Бэзил? — кратко осведомилась она, протягивая руку к звонку, чтобы заказать утренний кофе.

Мария сняла перед зеркалом шляпку и поправила прическу. Затем оглянулась и послала матери гримаску.

— Все так же, — ответила она. — Работает, работает, работает, словно какой-то торговец.

— Довольно удачливый торговец, — заметила ее мать. — А кстати, он не поинтересовался ценой того вечернего туалета, о котором ты мне писала?

— Нет. — Лицо Марии просияло. — Я подложила этот счет к другим счетам по его имению, и он подписал его не глядя.

Леди Кларенс улыбнулась.

— Только не повторяй такой фокус слишком часто, — предупредила она.

Служанка внесла поднос с кофе и, встав подле меня, стала ожидать, пока я наполню чашки, чтобы разнести их присутствующим. Мои пальцы не дрогнули, и я не пролила ни капли, хотя видела, что леди Кларенс краем глаза наблюдает за мной. Мария же словно забыла о моем присутствии.

— Представляешь, мама, — тарахтела она, — я только что получила у Бэзила деньги на мое содержание, и всю прошлую ночь мы играли в винт у леди Бармейн. Мне так ужасно везло! Ты даже не поверишь. Клянусь, я выиграла четыреста фунтов! Ты бы видела лицо ее милости! Когда я встала из-за стола, она была положительно больна. Говорят, она содержит дом на свои карточные выигрыши. Думаю, что эта игра стоила ей расходов за месяц!

Леди Кларенс рассмеялась острым смешком, которым она начала смеяться здесь, в Лондоне, и продолжала слушать сплетни и новости о своих знакомых.

К своему удивлению, я узнала, что пороки и злосчастья так же преследуют знать, как и бедных людей. Разница между миром богатых и самым дном нищеты оказалась гораздо меньше, чем я ожидала. Когда-то я была ослеплена красотой их домов и качеством пищи, великолепием нарядов и мягкостью манер, но теперь, когда я сама была ухоженной и внешне ничем не отличалась от них, их убогость меня просто изумляла. Они могли так же, как бедняки, пить и играть в карты, бить жену или любовницу, обижать друга или ребенка. Разница была только в одном: они были хозяевами своей земли. Когда я жила на самом дне общества и у меня ничего не было, я привыкла, что обо мне думают хуже, чем я есть. Теперь же, когда я стала богатой, мне могли бы простить все недостатки.

И когда я каталась на Кее по безлюдному парку, и когда наблюдала за танцующими парами в бальном зале, я все больше и больше понимала, что роскошь бала и нищета крестьянского двора во многом схожи между собой. Знать богата, потому что умеет держаться за свои деньги, а бедняк либо слишком слаб, либо глуп, а может, слишком добр для такой борьбы. Из всех людей, которых я встречала каждый день, лишь немногие унаследовали свое богатство от знатных предков, огромное же большинство всего поколение назад были хитрыми торговцами, удачливыми солдатами или пронырливыми крестьянами. Просто они выиграли там, где проиграл мой отец.

О, я отнюдь не стала якобинцем от этих размышлений! Нет! Они только настроили мое сердце против таких, как мой отец, и ожесточили его. Я совсем не собиралась уходить из очаровательного круга богатых и становиться бедной. Но теперь я лишилась своих иллюзий и видела в знати лишь удачливых коммерсантов, победителей в игре с крупными призами.

И между прочим, эти победители не работали и вполовину так усердно, как работали мы у Роберта Гауэра. Чаще они трудились, как мой безалаберный отец.

Мне оказалось достаточно месяца, чтобы изучить привычки знати и перестать бояться ее. Я видела, как леди Кларенс насмехалась над какой-то дамой, считая ее слишком вульгарной и не умеющей выбирать знакомых, а потом тут же включала ее в список приглашенных. И я поняла, что мне может проститься великое множество ошибок, если я останусь богатой. И все те маленькие барьеры, которые они любили воздвигать, например поручительство для клуба «Олмак», или соответствующий наряд ко дню презентации, или покровитель при дворе, имеют своей целью отсеять тех, у кого нет достаточного капитала или земель, кто не может позволить себе купить за громадные деньги страусовые перья для украшения бального туалета.

Но я имела достаточно денег. И достаточно земли. И если я пару раз случайно позабуду, как держать нож, или в беседе вставлю неподходящее словечко, все это быстро забудут и простят, потому что я прекрасная богатая мисс Лейси из Вайдекра.

Да, меня находили красивой, поскольку я носила великолепные наряды и хорошо сидела в седле. Молодым людям нравилось, когда я шла рядом широким легким шагом, а не семенила, подпрыгивая. Они называли меня Дианой в честь какой-то старой греческой леди и посылали мне корзины цветов и приглашения на балы. Один из них, потомственный баронет, попросил меня разорвать мою помолвку с Пери и выйти замуж за него. Когда мы возвращались из бального зала, он завел меня в какую-то комнату и упал на колени, клянясь в вечной любви.

— Нет, — резко сказала я и повернулась, чтобы уйти.

Тогда он вскочил на ноги, схватил меня и попытался поцеловать. Прежде чем подумать, что должна делать в таких случаях настоящая леди, я резко двинула его коленом и услышала треск рвущегося подола. Леди Кларенс зашла в комнату как раз вовремя, чтобы увидеть, как он, упав на софу, задыхается и ловит ртом воздух.

— Сэр Руперт! Что случилось? — воскликнула она изумленно.

Но сэр Руперт, белый как полотно, держался руками за низ живота и молчал.

— Сара! — обратилась леди Кларенс ко мне. — Я видела, как сэр Руперт повел вас сюда после ужина. Что вы здесь могли делать?

— Ничего, — ответила я, красная как рак. — Ничего особенного.

Ухватив за локоть, она повлекла меня к окну.

— Сара! Быстро расскажите мне, что здесь произошло, — шепотом велела она.

— Он схватил меня и пытался поцеловать, — ответила я после небольшой заминки.

Я не знала, как объяснить ей то, что произошло, в светских выражениях.

— А потом? — настаивала она. — Сара! Этот молодой человек — один из самых богатых людей в Англии, а я вижу, как он катается по софе в доме своей собственной матери. Что тут произошло? — Она сжала мой локоть, и ее глаза испуганно расширились. — Только не говорите мне, что вы дали ему пощечину!

— Нет-нет, — испуганно возразила я. — Я только двинула его коленом по яйцам. Ему скоро станет легче.

Леди Кларенс издала невольный смешок и тут же зажала рукой рот.

— Никогда больше так не говорите, — проговорила она сквозь пальцы. — Мы сейчас же уезжаем.

Сжав мою руку, она быстрым шагом вывела меня из комнаты, даже не взглянув в сторону бедного сэра Руперта. Проходя через залу, она кивнула его матери, но не соизволила подойти к ней попрощаться. Недоумевающий лакей вызвал наш экипаж, и мы умчались домой. Леди Кларенс не вымолвила ни слова, пока мы не оказались дома, там она рухнула в кресло и стала хохотать до колик. Когда она подняла голову, я увидела, что из ее глаз от смеха катятся слезы.

— О Сара! — воскликнула она. — Такой вечер я не променяла бы на полжизни. Но никогда больше так не делайте. Вы можете вскрикнуть, или упасть в обморок, или убежать. Но только не это! — Затем она помолчала. — Разумеется, это не относится к простым мужчинам. Но с лордами так поступать нельзя.

— Хорошо, — послушно сказала я.

Она стала снимать перчатки, не сводя с меня пронзительного взгляда.

— А он предложил вам выйти за него замуж? — спросила она.

— Да, перед тем как схватить меня, — ответила я.

— Но вы помолвлены.

— Я не забыла об этом, — отвечала я. — Он попросил меня расторгнуть помолвку, но я отказалась.

— Стало быть, вы предпочли Пери, — констатировала ее милость.

— Да, — правдиво подтвердила я.

— Несмотря на то, что сэр Руперт хорош собой и настоящий джентльмен?

— Я думаю, Пери подходит мне больше, — спокойно ответила я.

Я больше не собиралась обсуждать эту тему, но леди Кларенс была любопытна.

— Почему? — настойчиво спросила она. — Почему Пери подходит вам больше?

— Ну, потому что сэр Руперт ведет себя как страстный человек, — ответила я, подумав. — Он думает, что влюблен в меня, и будет ждать, чтобы на его любовь ответили. А я не могу это сделать.

— А Пери согласен на это? — Ее губы скривились в презрительной усмешке.

— С Пери мы друзья, — защищаясь, сказала я.

— Вы никогда не целовались и он ни разу не прикасался к вам? — продолжала расспрашивать леди Кларенс.

Я почувствовала, что краснею.

— Мы об этом не думаем, — смущенно произнесла я. — Таково наше решение.

Она кивнула.

— А у него есть женщина?

С этими словами она поднялась со стула и медленно направилась к лестнице, волоча за собой меховой палантин.

— Нет, — удивленно ответила я.

Я так привыкла думать о Пери как о человеке, лишенном всяких желаний, что была почти шокирована, когда его не в меру проницательная мать предположила, что он имеет любовницу.

Леди Кларенс на мгновение застыла, поставив маленькую, обутую в атласный башмачок ножку на первую ступеньку лестницы.

— Я полагаю, он в состоянии иметь наследника? — жестко спросила она. — Как вы думаете, Сара, он не импотент?

Мое лицо хранило такое же непроницаемое выражение, как у нее.

— Он осознает свой долг, — кратко ответила я.

Она смягчилась и улыбнулась мне.

— Тогда все в порядке, — сказала она, будто вопрос о наследнике был самым важным в ее жизни. — Доброй ночи, моя дорогая.

В ответ и я пожелала ей доброй ночи и проводила ее глазами.

Я подумала о тех женщинах, которых видела когда-то с отцом. О Займе. О потаскушке Кэти. И я поняла, что в жизни своей не видела более красивой и более бессердечной женщины, чем та, которая вскоре станет моей свекровью.

Даже если бы Уилл не предупредил меня насчет Пери, я все равно стала бы присматриваться к нему более внимательно. С каждым днем он стал возвращаться домой все позже и позже мертвецки пьяным. Однажды утром, отправляясь на прогулку, я встретила его у наших дверей, беспомощно цепляющегося за ограду.

Ухватив Пери за воротник, я резким рывком поставила его на ноги и, закинув его руку себе на плечи, наполовину повела, наполовину потащила к ступенькам. Молоденькая служанка, в обязанности которой входило мытье посуды и растопка каминов, отворила нам входную дверь, полумертвая от страха, что осмелилась на это, так как дверь полагалось открывать дворецкому, а также оттого, что видит его милость в столь непотребном виде.

— Помогите, — резко приказала я. — Одной мне ни за что не втащить его наверх.

Она испуганно присела в реверансе и поддержала Пери с другой стороны.

— Хорошо, мисс Лейси, извините, мисс Лейси, но мне не полагается подниматься в парадные комнаты.

— Не важно, — проговорила я сквозь зубы.

Пери тем временем уцепился за перила лестницы и не желал никуда двигаться.

— Продолжайте в том же духе, Пери, сейчас выйдет ваша матушка и увидит, как вы развлеклись ночью.

Я ожидала, что эта угроза заставит его сдвинуться с места, но не тут-то было. Он повернулся ко мне, и я неожиданно увидела, что его глаза наполнились слезами.

— Маме это безразлично, — горестно выговорил он. — Она никогда не любила меня. И никогда не полюбит.

— Что за чепуха, — уверенно ответила я, отрывая его руку от перил и кивая служанке. Послышалось цоканье копыт, это наш грум Джерри вел под уздцы Кея, готовый сопровождать меня во время прогулки. — Давайте поторопимся, — велела я, и мы, напрягшись, втащили Пери в холл.

Но на нижней ступеньке внутренней лестницы Пери вырвался из наших рук и, осев на пол, уставился на меня.

— Как забавно, — сказал он вдруг. — Сара, это ты? Здесь почему-то две Сары!

— О Пери! Ради бога! Не упрямься! Мы хотим отвести тебя в твою комнату, чтобы слуги не видели тебя в таком виде.

Прелестный рот Пери горестно искривился.

— Мне это безразлично, — заявил он. — И им тоже. Все и так знают, что Джордж был во всех отношениях лучше меня. Никто не ждет от меня ничего хорошего. Никто не любит меня так, как любили его.

Я подала знак служанке, и мы, взяв его под руки, подняли опять лицом к лестнице.

— Все любили Джорджа, — печально шептал Пери. — Он был как две капли воды похож на моего папу. И папа любил его как собственного сына.

Нам удалось поднять его на пару ступенек вверх, но от усталости мы не удержались на завоеванной позиции и отступили на одну ступеньку обратно.

Пери совершенно обмяк и покрепче уцепился за перила.

— Но он и был его сыном, ты же не сомневаешься в этом, Сара? — обернулся он ко мне.

— Да, да, не сомневаюсь, — задыхаясь, едва выговорила я, мы готовились к новому подъему.

— Я тоже. — Голос Пери был все так же печален. — Это казалось так не важно.

Я следила за тем, чтобы он переставлял ноги. Наполовину он шел сам, наполовину мы тащили его на себе.

— Папа всегда говорил, что я похож на маму, а не на него, — продолжал Пери. — Он говорил, что я похож на девушку. И называл меня маленькая мисс Перегрин.

На этот раз я резко остановилась, и это стоило нам нескольких с трудом завоеванных ступеней.

— Что? — ошеломленно переспросила я.

— Да, он называл меня хорошенькая мисс Пери. Я никогда не чувствовал, чтобы он любил меня. В школу меня отослали, когда мне было всего лишь шесть лет. Где я только не был во время каникул! В Шотландии, Лондоне, один раз даже во Франции. Но ни разу дома, вместе с папой и Джорджем. — Слезы заструились по его лицу, и оно стало совсем мокрым. — Когда они умерли, я надеялся, что все будет по-другому. Но по-моему, я все равно не похож на настоящего лорда.

— Ты самый настоящий лорд, — зло сказала я. — Самый настоящий. И ты красив как ангел, Пери. Ты самый красивый человек, которого я когда-либо видела. Если бы ты не пил, тебя любили бы все.

— Ты так думаешь? — Лицо Пери немного просветлело, и он на мгновение задумался. — Но пожалуй, лучше я буду пить.

К этому времени мы оказались уже у дверей его спальни и решительно втолкнули его внутрь.

— Как вы думаете, с него нужно снять ботинки? — спросила я служанку.

— Извините, мэм, но мне не полагается входить в спальни. — Девушка опять присела в реверансе.

— Отлично. — Я уже устала от правил, господствующих в этом доме, правил, которые позволяли отправить шестилетнего ребенка в школу и затем запретить ему возвращаться обратно. — Можете идти.

Я сунула руку в карман и обнаружила завалявшийся там шестипенсовик.

— Вот, возьмите за труды. — И я протянула служанке монетку.

Глаза ее радостно расширились, и я вдруг вспомнила, каким неожиданным богатством могут показаться шесть пенсов молоденькой девушке. Такой, как она. Или как были мы с Данди.

Она вышла и закрыла за собой дверь, а я принялась трудиться над ботинками Пери. К этому времени он уже добрался до кровати и сейчас лежал на спине. Слезы струились из его закрытых глаз. Я присела с краю кровати, он повернулся и судорожно уткнулся лицом мне в колени.

— Я никого не полюблю так, как я любил Джорджа, — жалобно простонал он. — Я так хотел бы, чтобы он был жив и мне не пришлось бы становиться лордом, жениться и обзаводиться наследником.

Я погладила его светлые кудри и стала наматывать один локон на палец.

— Я все понимаю, — мягко говорила я. — Мне тоже очень не хватает одного человека.

Руки Пери судорожно вцепились в мои колени, и я увидела, как его плечи затряслись от рыданий.

— Сара, — голос его звучал приглушенно, — пожалуйста, вытащи меня из этого дерьма. Спаси меня, Сара! Я с каждым днем становлюсь все более и более несчастным.

— Ну, ну. — Я успокаивающе гладила его спину, словно утешая маленького раскапризничавшегося ребенка.

— Мне нужно занять место моего отца, а все знают, что я не справлюсь с этим. — Пери поднял лицо и взглянул на меня красными от слез и спиртного глазами. — Мне нужно занять место Джорджа, а никто не любит меня так, как любили его.

— Я люблю тебя, — сказала я, едва понимая, что говорю.

Мое горе, тоска и одиночество той пустой жизни, которой мы все здесь жили, могли создать видимость любви между нами. Во всяком случае, нам с Пери следовало быть добрее друг к другу. Этот мужчина, страдавший, как маленький ребенок, нуждался в моей любви.

— Не горюй так, Пери, — тихо сказала я. — Я люблю тебя. Мы не станем здесь долго оставаться, поедем домой и будем жить поблизости от Вайдекра. Люди забудут Джорджа, забудут твоего отца. Мы будем вместе управлять поместьем, и все поймут, какой ты хороший человек. Даже твоя мама будет довольна, когда увидит, как хорошо ты можешь хозяйничать.

— Правда, она поймет это? — переспросил он, доверчивый, как дитя.

— Да, да, — успокаивала я. — Мы вместе станем учиться жить, и ты увидишь, как счастливы мы будем.

Он позволил мне уложить его на подушки и укрыть одеялом. Но все еще не отпускал моей руки.

— Не оставляй меня одного, — попросил он.

— Не оставлю, — не отнимая руки, пообещала я.

— Пожалуйста, не оставляй меня, — повторил он, его рука разжалась, и он тут же заснул.

Я вспомнила об одном друге отца, который захлебнулся в собственной блевотине, и перевернула Пери на бок. Затем на цыпочках вышла из спальни, спустилась по лестнице и вышла на крыльцо, у которого ждал меня Кей.

Грум подсадил меня в седло, и мы молча поскакали в парк. Я так глубоко задумалась, что даже не заметила пронесшуюся мимо нас телегу, которая напугала моего коня. Я думала о Пери. Он вызывал к себе громадную нежность и жалость, любовь и сочувствие. И только где-то в самой глубине моего черствого цыганского сердца какой-то голос шептал мне: «Он просто тряпка и дурак».

Когда я вернулась после прогулки, Пери еще спал. Мне встретилась горничная леди Кларенс, она несла ей утреннюю чашку горячего шоколада.

— Я отнесу это, — сказала я и забрала поднос.

Леди Кларенс уже проснулась и приветливо улыбнулась, увидев меня.

— Доброе утро, Сара! Как приятно видеть вас так рано! Но как сильно пахнет лошадью! Моя дорогая, подойдите, пожалуйста, к окну и немного проветрите платье.

— Извините, — сказала я, мгновенно смутившись. — Это после прогулки верхом.

— Конечно, конечно, — успокоила она меня. — Но оставим это. Я уверена, платье можно будет выстирать.

Я стояла уже красная до корней волос.

— Не смейтесь надо мной, леди Кларенс, — попросила я. — Или хотите сказать, что мне не следовало приходить?

— О нет, — улыбнулась она. — Я всегда рада вас видеть, даже пахнущую как грум. Позвоните и попросите горничную принести еще чашку шоколада и присаживайтесь. Что привело вас в такую рань?

Я подождала, пока горничная принесет чашку, нальет в нее шоколад, подаст леди Кларенс утреннюю почту и затем выйдет. Только после этого я глубоко вздохнула и начала.

— Я пришла из-за Пери.

Голубые глаза леди Кларенс были ясны и безмятежны, как майское утро.

— Он не пришел сегодня домой? — холодно спросила она. — Он пьян? Или до сих пор играет в карты?

— Нет! — воскликнула я. — Утром я встретила его у входной двери. Он сам добрался домой, но он был мертвецки пьян.

Она кивнула и жестом попросила продолжать.

— Он пьет все больше и больше, — сказала я. — Он очень несчастлив. Я считаю, что жизнь в Лондоне не подходит ему. Пери необходимо какое-то занятие. Ведь он бездельничает целый день. Лишь к вечеру, совершив со мной небольшую прогулку, он куда-то отправляется, чтобы вернуться домой в совершенно невменяемом состоянии.

— Но это же абсолютно нормально, — удивилась леди Кларенс. — Он ведет обычную жизнь молодого джентльмена. А что бы вы от него хотели, Сара? Чтобы он ходил за плугом? Ткал пряжу?

— Я не знаю, — пожала я плечами. — Но когда он жил в Хаверинг-холле, он пил меньше. Такая жизнь делает его больным. Он худеет и бледнеет с каждым днем, леди Кларенс. Я видела в своей жизни людей, которых погубило пьянство. С Пери может случиться то же самое.

Она, казалось, слегка встревожилась.

— Но вы успеете обзавестись наследником, я надеюсь? — сказала она.

Я в изумлении уставилась на нее. Неужели она не шутит? Нет, она говорила совершенно серьезно.

— Что? — переспросила я.

— Нельзя говорить «что», — немедленно указала леди Кларенс.

— Прошу прощения, я хотела сказать: «Повторите, будьте любезны».

Она кивнула.

— Если Пери умрет, не оставив наследника, то Хаверинг-холл перейдет к младшему брату моего покойного мужа, офицеру флота ее величества, и мне останется маленький Дауэр-хаус, который представляет собой не что иное, как руины. А вам, Сара, придется поискать себе другого мужа, чтобы он управлял вашим имением, как вы того хотите.

После небольшой паузы я осмелилась заметить:

— Вы говорите так, словно совсем не любите Пери.

Леди Кларенс опустила глаза на вышитое покрывало на ее кровати.

— Едва ли это имеет какое-либо значение, — холодно сказала она.

— Но он ваш сын? — воскликнула я.

Она улыбнулась одними губами.

— Это также не имеет никакого значения, — продолжала она. — Когда Пери достигнет совершеннолетия, он будет распоряжаться моим состоянием. Конечно, я хотела бы, чтоб он не растратил его попусту, также я хотела бы, чтоб он был счастлив в браке. Разумеется, я не люблю его. Он — слабое, эгоистичное дитя, к тому же всего через несколько лет он будет моим хозяином. Да, я не люблю его.

— Он сказал мне, что вы любили Джорджа, — тихо проговорила я. — Он понял, что вы никогда не полюбите его так, как любили старшего сына.

Леди Кларенс пожала своими прекрасными белыми плечами, потом бросила взгляд на мое расстроенное лицо и улыбнулась.

— Мы с вами в чем-то похожи, Сара. Мы обе пришли к богатству совсем из другой жизни. И мы обе холодные женщины. Я думаю, ни одна из нас не позволила бы себе роскошь влюбиться в мужчину. Я хорошо отношусь ко всем моим детям. Я вижу их недостатки, но я люблю их. Я хорошо отношусь к вам. Я уважала и чтила моего мужа. Но я никогда не забывала, что я живу в мире, где женщин продают и покупают. Когда лорд Хаверинг умер — а я сознательно выбрала немолодого человека себе в супруги, — я поклялась, что никогда больше не выйду замуж. Я хочу быть свободна. И не зависеть от всякого рода хозяев.

Она помолчала и посмотрела на меня, словно проверяя, понимаю ли я ее.

— Именно по этой причине я хотела помочь вам освободиться от опеки мистера Фортескью. Ваш путь к свободе лежит через брак, Сара, через брак с такой тряпкой, как Пери. Если вы захотите удержать его от пьянства и пороков, живя в деревне, я думаю, вам это удастся. Если же вы решите избавиться от него, то дайте ему денег и он никогда не побеспокоит вас. И едва мое будущее перестанет вызывать у меня опасения, я тоже больше не побеспокою вас.

Тут леди Кларенс прервала себя и улыбнулась мне, но глаза ее были холодны как лед.

— Почему вы смотрите на меня как на какое-то чудовище, Сара? Вы думали, что я любящая мать? Что я обожаю Пери? И теперь вы в шоке?

— Не знаю, — слабо выговорила я. — Мне казалось, что люди становятся жестоки друг к другу, только когда бедны. А для того чтобы быть добрым, достаточно иметь деньги и заботиться о других. Я считала, что знать живет совершенно по-другому.

Леди Кларенс неожиданно рассмеялась своим журчащим музыкальным смехом.

— Нет, — откровенно ответила она. — Для этого у знати тоже недостаточно денег. Мы живем в мире, где деньги — мера всего. И сколько бы их ни было, их всегда мало.

— Я хотела бы увезти Пери в Хаверинг-холл, — твердо сказала я.

Леди Кларенс кивнула.

— Тогда вам придется выйти за него замуж. Я не могу оставить Лондон в разгар сезона, чтобы сопровождать вас туда, где вы будете жить на лоне природы, изображая пастушков.

Набрав полную грудь воздуха, я наконец решилась произнести самое главное:

— Прекрасно, тогда я намерена ускорить сроки свадьбы. Мы хотели бы пожениться, как только контракт будет подписан, и уехать в деревню.

Леди Кларенс улыбнулась.

— Если таково ваше желание, Сара, то я не буду отговаривать вас. Но имейте в виду, что жизнь в деревне так же жестока.

— Но не в Вайдекре, — с гордостью сказала я.

— Сейчас, возможно, — быстро согласилась она. — Но вы же сами хотите положить этому конец.

— Да, — неуверенно ответила я. — Хочу.

Она потянулась ко мне и потрепала меня по щеке.

— Не торопитесь, — попросила она. — Поговорите сначала с Пери. Если он согласен вернуться с вами в деревню и ускорить свадьбу, тогда и я не возражаю. Но оставьте ваши иллюзии относительно безмятежного Вайдекра, Сара, пока не узнаете побольше, как там управляют имением. Поймите, в Экре не делятся с вами вашей долей, а отбирают ее у вас. А вы отдаете им то, что принадлежит вам по праву.

— Да, — невольно согласилась я с ней.

— Они просто волки в овечьей шкуре, — тихо продолжала леди Кларенс. — Все их гуманные идеи оплачены из вашего кармана. Они играют с мистером Фортескью, они играют с вами. Вас просто дурачат, Сара.

Я даже ссутулилась. Вся моя вера в справедливость, торжествующую на моей земле, рухнула в одну минуту.

— Вы правы, леди Кларенс, — повторила я, на этот раз говоря твердо. — Я положу этому конец.

— Прекрасно, — весело ответила она. — А мне уже пора вставать. Мы приглашены на завтрак к леди Гилрой, вы не забыли? Я надену белое платье и белую саржевую шляпку. Вам же советую надеть свое темно-зеленое, хорошо? Ее дочь безнадежно бесцветное создание, и вы просто убьете ее наповал своей яркой внешностью. И не забудьте распустить волосы.

— Хорошо, леди Кларенс, — покорно согласилась я и пошла к двери.

Здесь я на минутку задержалась. Леди Кларенс обернулась ко мне, удивленно подняв брови.

— Вы все это уже давно обдумали? — спросила я. — Стало быть, планируете будущее каждого из нас?

Она выскользнула из-под одеяла и не торопясь подошла к своему туалетному столику. Сев перед зеркалом, она принялась пристально изучать свое отражение, одновременно разглаживая тонкую кожу под глазами. Только сетка морщинок в этом месте выдавала ее возраст.

— Да, — ответила она. — Когда маленький Джордж был жив, я много занималась им, чтобы он полностью находился в моей власти к тому времени, как вырастет. Но он умер. И мне пришлось делать то же самое с Пери.

Леди Кларенс вздохнула и, небрежно сняв ночной чепчик, бросила его на кровать.

— С Пери было легче по многим причинам. Он всегда был слабым, всего на свете боялся. Я могла управлять им. Единственное, что меня беспокоило, это то, что он попадет в руки какой-нибудь хитрой девки и она станет настраивать его против меня.

Тут ее глаза встретились с моими, и она улыбнулась.

— Я верю вам. Вы, Сара, так же холодны, как и я. Я поняла это, едва вас увидела. Когда Пери привел вас ко мне, я сказала себе: это она. Это та, которая обеспечит нам с Пери безбедное будущее.

— Вы запланировали наш брак с самого начала, — полуутвердительно спросила я.

— Да, — прозвучал ее уверенный ответ. — Это устроило бы нас всех. Пери не справиться с высокомерной знатной женой, она скрутила бы его в считаные дни. Мне нужна невестка, которой я могла бы доверять. А вам нужен кто-нибудь, кто помог бы вам взять власть над Вайдекром в свои руки и поддержал вас в борьбе с мистером Фортескью. Вам нужна семья.

— Все это звучит очень туманно, — заметила я.

— Только не подумайте, что я обманываю вас, — улыбнулась мне леди Кларенс. — Мне нечего скрывать. Если вы решите, выйдя замуж за Пери, навсегда увезти его в деревню, я не стану вам перечить. Все, что вы должны сделать для меня, это аккуратно выплачивать мое содержание и дать Хаверингу наследника. Остальное — ваше собственное дело.

— Я сегодня же отправлюсь к адвокатам, — заявила я.

— Если хотите, — безмятежно улыбнулась она, — пошлите к ним лакея с запиской. Но только, пожалуйста, переоденьтесь к завтраку и сделайте что-нибудь с этим ужасным запахом лошади.

Пери пришел домой очень поздно, даже позже нас, возвратившихся с безумно скучного бала после половины второго. Поэтому мы увиделись только на следующее утро, когда Пери постучал ко мне.

Он небрежно кивнул горничной, и она поспешно вышла из комнаты. Продолжая поправлять перед зеркалом шляпку, я подумала, что, пожалуй, в жизни не выучусь таким великосветским манерам.

— Сара, у тебя при себе много денег? — отрывисто спросил он. — Я оказался на мели, вчера я опять здорово проигрался.

Я потянулась за перчатками и стала, не торопясь, их разглаживать.

— Я действительно еще не потратила своего содержания за ближайшие месяцы, но оно мне потребуется для оплаты некоторых счетов. Мы с твоей мамой непрестанно покупаем платья с тех пор, как приехали в Лондон.

Пери кивнул, вид у него был нездоровый, руки безостановочно дрожали, а глаза, казалось, налились кровью.

— Ну, будь паинькой, одолжи их мне. Завтра я тебе все верну.

Я заколебалась.

— Не думаю, Пери, что мне стоит это делать. Если ты проиграл все свои деньги в карты, то тебе следует прекратить играть, а не брать взаймы.

— Черт возьми, Сара, ты разговариваешь как моя мать, — зло проговорил он. — Я никогда не говорил, что мне хватает моих денег. То, что ты ведешь себя с деньгами как маленькая ханжа, еще не значит, что я должен делать то же самое.

Я громко рассмеялась в ответ на эту мальчишескую выходку.

— Я вовсе не ханжа. Просто я сомневаюсь, что увижу когда-нибудь свои денежки, если они попадут в твой карман.

— Ну и что из этого? — беззаботно улыбнулся Пери. — Когда мы поженимся и у нас будет много денег, я верну тебе все.

— Легко сказать, — упрямо стояла на своем я. — Если ты будешь продолжать играть, то оставишь нас обоих без гроша. Игроку всегда мало денег.

Неожиданно Пери принял покаянный вид.

— Я знаю, — печально сказал он. — Не вини меня, Сара. Это все из-за этой жизни, которую мы вынуждены вести в Лондоне. Я все время играю и все время пью. Я уже так много должен, что боюсь даже думать об этом. Я весь в дерьме, Сара. Я так хочу, чтобы мы уехали отсюда.

— Тебе нравится играть в карты? — поинтересовалась я.

Еще раньше я встречала людей, погибших из-за игры, но там счет шел на пенни, а тут на сотни фунтов.

— Нет, — откровенно сказал он. — Выигрывать, конечно, приятно, но я ненавижу проигрыши. И я терпеть не могу, когда игра не ладится. Поверь мне хоть один раз, Сара, и я побыстрее заплачу свои долги и больше не стану играть.

— Но это волнующее ощущение, правда?

Я доискивалась до истины, поскольку помнила замечание Уилла, что Пери в душе игрок.

— Только не тогда, когда я проигрываю, — честно ответил он. — Я занимаюсь этим, чтобы убить время, не больше. И потом, ведь все играют. Ты же знаешь это, Сара.

Мне пришлось согласиться с ним. Аристократы проигрывали в карты целые состояния. Я верила, что Пери играет только потому, что это делают другие, потому что это часть лондонской светской жизни. В душе он все же не был игроком. И если я смогу увезти его из Лондона, я спасу его от карт и пьянства.

Кроме того, я ведь обещала не оставлять его. Он просил меня об этом. Мы были помолвлены. Я не хотела омрачать нашу жизнь из-за пригоршни гиней.

— Вот, возьми.

С этими словами я открыла правый ящик моего туалетного столика. Свои деньги я хранила в кошельке, запертом в шкатулке для драгоценностей. Сейчас в нем лежало пятьдесят золотых соверенов, мистер Фортескью был щедр ко мне.

— Ты можешь взять сорок из них, — сказала я. — Остальные я должна заплатить портнихам, иначе стану должником не хуже тебя.

Пери схватил мою руку и попытался поцеловать ее, но когда я ее отняла, не возобновил своей попытки.

— Спасибо тебе, дорогая, — сердечно поблагодарил он. — Этим я смогу расплатиться с самыми неотложными долгами. В следующем месяце я получу свои деньги, да и фортуна должна мне улыбнуться. Я чувствую это. Кроме того, мы ведь скоро поженимся, и я получу все свои деньги, а не это жалкое содержание.

— А почему ты не попросишь леди Кларенс давать тебе больше денег?

Пери уже шел к двери, но остановился и послал мне оттуда одну из своих очаровательных полуулыбок.

— А ей нравится, когда я в долгах. Тогда она может заставить меня делать то, что она захочет.

Мне все стало ясно.

— Ладно, тогда береги деньги, иначе я заставлю тебя делать то, что я захочу.

— Но ты же ничего от меня не хочешь, разве только увезти из Лондона? Пожалуйста, только прикажи.

Я хотела ответить, но тут послышался стук во входную дверь.

— Это за мной! — воскликнула я, хватая со стола перчатки. — Я должна бежать, Пери! Я еду кататься в парк с леди Джейн Уитли.

Пери церемонно поклонился мне, как бы отдавая должное моему блестящему обществу, и мы вместе сбежали по лестнице.

Мне кажется, леди Джейн выбрала меня в ближайшие подруги потому, что ее светло-каштановые волосы и орехового цвета глаза выглядели чрезвычайно изысканно рядом с непокорной копной моих рыжих кудрей.

Она всегда держалась очень томно: избегала сквозняков, не танцевала после полуночи, не ела ничего слишком горячего или слишком холодного. Ее матушка, видимо, полагала, что те поклонники, которых шокировала моя необузданность, с удовольствием остановят взгляд на ее анемичной дочери.

Сама леди Джейн со всей откровенностью делилась со мной своими планами поскорее выйти замуж, пока ее больной, прикованный к постели отец не подсчитал в точности расходы на содержание дочери во время лондонского сезона и срочно не вернул ее домой.

Она была единственной дочерью в семье, и выезжать ей, кроме меня, было не с кем. Меня же ее общество вполне устраивало, как устроило бы и общество любой другой леди, которая не расспрашивала бы меня о моем детстве и родителях. Единственное, что я в ней не переносила, это ее манеру словно бы присасываться к моему боку во время прогулок или брать меня под руку, когда мы сидели в экипаже. Интимность этих жестов заставляла меня буквально стискивать зубы.

Мы уселись в ландо ее отца, и леди Джейн раскрыла свой зонтик. Она была бледной, словно гриб, и по сравнению с ней я выглядела загорелым и обветренным пиратом, несмотря на все кремы и лосьоны, которыми в изобилии снабжала меня леди Кларенс. Как бы то ни было, я тоже элегантным жестом раскрыла зонтик и стала слушать почти бессмысленную болтовню своей спутницы.

Она рассказывала о каких-то перчатках, которые купила, и я словно со стороны слышала свой голос, произносящий «Что вы говорите?» или «Вообразите только!» во время редких пауз. Почти не понимая, что она говорит, я следила за тем, как лошади прокладывают дорогу среди уличной толкотни, и думала, что, пожалуй, знаю тут уже каждый камень. А ведь если мне суждено изучить что-то до такого совершенства, то лучше бы это был мой родной Вайдекр.

При мысли о доме мое сердце сжалось от тоски. Зима сделала Лондон холодным и промозглым, уличные торговцы поставили печурки прямо на улицах и торговали печеным картофелем, горячими имбирными пряниками и жареными каштанами. Они были немногими людьми на улицах Лондона, которые мерзли не так отчаянно.

Мне было прекрасно известно, что в Вайдекре сейчас тоже холодно, — я не принадлежала к числу тех, кто, восхищаясь красотами природы, забывает о жестокой боли в окоченевших ногах. Но я представляла четкие и благородные, словно на гравюрах, силуэты деревьев, сбросивших листву, вспоминала смешной круглоголовый каштан, стоявший на повороте дороги, и мягкий ковер листьев, устлавших землю под ним. Я хотела вернуться в Вайдекр, я чувствовала, что земля нуждается во мне.

— …и я совсем не люблю белый цвет, — с триумфом закончила свою болтовню Джейн.

— Я тоже, — внесла я свою лепту в беседу.

— Вам-то хорошо… — начала она опять.

Еще один поворот, и вот мы уже были в парке. Наше ландо влилось в общий поток экипажей, и мы начали нашу медленную прогулку по бесконечным аллеям. Продолжая болтать, Джейн выискивала острым взглядом знакомые лица в толпе. Каждый раз, когда яркие цвета гвардейского мундира попадали в поле ее зрения, она теряла нить разговора и пристально изучала их, размышляя, не остановить ли экипаж, чтобы поздороваться.

— К тому же это так старомодно — быть представленной ко двору в белом, — ворковала она.

Под величайшим секретом Джейн призналась мне, что на церемонию представления ко двору родные заставляют ее надеть белое атласное платье, переделанное из подвенечного наряда ее матери. Я обещала никому не рассказывать об этом, потому что знала: она умерла бы от унижения, если бы это стало широко известно.

— Как, должно быть, приятно быть богатой, — вздохнув, сказала она.

И тут же просияла. Даже не поворачивая головы, я поняла, что она увидела молодого человека.

— Кучер, остановите! — приказала она и, наклонившись вперед, бешено замахала двум прогуливающимся в отдалении фигурам.

Это были сэр Роберт Руперт и мистер Гил Девениш.

— Как вы поживаете, сэр Руперт? — поздоровалась я, когда они приблизились.

Джейн чуть не выпала из экипажа.

— О, сэр Руперт! — воскликнула она и, когда он сказал ей: «Доброе утро!» — залилась смехом, будто в этом было что-то необыкновенно забавное.

Он улыбнулся и подошел к ее стороне коляски, а мистер Девениш направился ко мне с самым томным видом, будто оказывал мне величайшую услугу.

— Увижу ли я вас сегодня на приеме у леди Кларк? — поинтересовался он.

— Да, я там буду, — ответила я. — Но сомневаюсь, что там у нас появится возможность увидеть друг друга. Леди Кларк объявила, что она пригласила две сотни гостей.

— О да, — быстро согласился мой собеседник. — Не думаю, правда, что все придут.

Я не смогла сдержать злой улыбки.

— Не допускаете же вы мысль о том, что подобные приглашения можно проигнорировать?

— Мне придется явиться туда, — скорбно сказал он. — Наши матери были в молодости закадычными подругами. Так что пойти к ней меня обязывает долг.

— Мы собираемся рано уехать, — продолжала я, — так как приглашены на карточную игру к леди Митинг.

— Но она же живет где-то за городом, — удивленно приподнял брови мистер Девениш.

— После этого мы отправимся на ужин к леди Марии.

Брови Гила Девениша поползли еще выше.

— Белокурая Мария, — с отвращением пробормотал он. — Ваша будущая золовка. Я, пожалуй, беру назад свое замечание о леди Митинг. Если бы мне предстояло выйти замуж за бедного Пери и обедать у белокурой Марии, я мог бы сбежать даже в Брайтон.

Я послала ему сдержанную улыбку.

— Скажите мне, кого в лондонском обществе вы любите?

Он хмыкнул, чтобы скрыть свое раздражение, и ответил:

— Я вполне сносно отношусь к Джорджу Уэллесу. Мой собственный отец тоже вызывает у меня большое уважение. — Тут он внезапно помолчал. — Ладно, согласен, я испытываю мало симпатий к моим приятелям, но вы, леди Сара? Кому в Лондоне удалось завоевать ваше расположение?

Его взгляд скользнул мимо меня к леди Джейн, которая отчаянно смеялась незамысловатым шуткам своего собеседника, а потом ко всей знатной публике, прогуливавшейся здесь по нескончаемому кругу, стараясь скоротать время до обеда, а потом еще более долгие часы до ужина.

Я пожала плечами. Неожиданно меня оставило желание быть приличной молодой леди, и я заговорила голосом грубой цыганки Меридон.

— Увы, никому. Я не виню в этом вас или кого-либо другого, но у меня нет здесь друзей или тех, кем я могла бы восхищаться. И сейчас я более одинока, чем была прежде. Я крепче спала на полу и лучше ела из деревянных тарелок. И если сказать правду, — я помолчала и кинула на него оценивающий взгляд, — я встречала гораздо более привлекательных мужчин, чем вы.

Он побагровел от ярости, и на его лице не осталось и следа улыбки.

— Вам нельзя отказать в оригинальности, — сквозь зубы прошипел он.

В его устах это было наиболее тяжкое оскорбление. Он поспешно отошел от меня, будто испугался. Увидев это движение, сэр Руперт с облегчением попрощался с леди Джейн и присоединился к нему. Джейн пыталась удержать его, но безрезультатно.

— Как вы могли позволить ему уйти? — сердито выговаривала она мне, когда наше ландо снова влилось в общий поток. — Вы должны были видеть, что я говорю с сэром Рупертом. Я уверена, что он собирался пригласить меня на танец у леди Кларк. А сейчас по вашей милости я не имею ни одного кавалера на сегодняшний вечер.

Мне вдруг стало тошно от этого мира хлыщей и кокеток.

— Извините, — с трудом произнесла я. Мое горло болело, будто я нахваталась сырого лондонского тумана. — Этот ехидный Девениш был сегодня особенно невыносим, и я хотела избавиться от него.

Джейн испуганно вытаращила на меня глаза.

— Надеюсь, вы не сказали ничего такого, что бы могло вызвать его неприязнь? Потому что в этом случае уже завтра весь Лондон будет говорить об этом.

— Я не сказала ничего такого, что не было бы правдой, — со вздохом ответила я. — А лондонские слухи мне глубоко безразличны. Джейн, вы не могли бы меня высадить у Гросвенор-сквер? У меня сильно болит горло.

— О нет! — тревожно воскликнула она, и на мгновение я приняла эту тревогу на свой счет. — Нет, Сара, давайте сделаем еще один круг. Мы можем встретить кого-нибудь интересного.

Я покорно кивнула. Джейн необходим был кавалер на сегодняшний бал, а прогуливаться одной ей не разрешали. Я подняла повыше воротник жакета и уселась в самую глубь ландо. Осеннее солнце светило ласково, мои руки согревали перчатки на меху, и еще несколько месяцев назад я почувствовала бы себя в раю, если бы имела такой теплый жакет, как этот.

— Но только один круг, — со вздохом предупредила я.

— Спасибо, милочка. А если мы встретим какого-нибудь вашего знакомого, вы меня обязательно представите, хорошо?

— Хорошо.

И я принялась пристально изучать движущийся нам навстречу людской поток. Ибо, насколько я знала Джейн, если она не найдет себе партнера на сегодня, мы будем здесь кружить до полуночи.

Сославшись на нездоровье, я не поехала в этот вечер ни на бал, ни на ужин к леди Марии. Леди Кларенс пощупала прохладной рукой мой лоб и велела отправляться в постель, с тем чтобы к завтрашнему дню быть здоровой. Принцесса Кэтрин давала вечер, и мы были удостоены приглашения. Я согласно кивнула и, поднявшись в свою спальню, переоделась и улеглась в постель, позже мне подали суп, печенье и фрукты.

Я попыталась читать один из романов леди Кларенс, но дело не пошло на лад. Я сердилась на его автора по имени Филдинг за то, что он в предисловиях к каждой главе не описывает того, о чем там будет рассказываться.

Затем мне вдруг вспомнились банковские чеки, и я решила взглянуть на них. Ключ от верхнего ящика был, как всегда, в замке, и я легко открыла его. Слишком легко. Так, словно он был пустым.

Он и был пустым. Утром я отдала Пери большую часть своих золотых, а банковские чеки, на три тысячи фунтов каждый, исчезли.

— О! — сказала я очень тихо, затем опустилась на один из роскошных бело-голубых стульев и задумалась, глядя на пустой ящик.

Сначала мне пришла в голову мысль о горничной, но она служила у Хаверингов уже много лет, и одни только драгоценности леди Кларенс стоили много дороже моих чеков. Я подумала о служанке, которая помогла мне дотащить Пери до спальни, но она никогда не появлялась в моей комнате. Лакеи тоже редко входили в комнаты наверху и никогда — ко мне в спальню.

Никто не был тут с утра, кроме леди Кларенс, моей служанки, меня самой и Пери.

Я поняла, что это сделал Пери, едва увидев, что ящик пуст. Просто я пыталась убежать от этой мысли.

Теперь мне требовалось немного посидеть и подумать.

Он был игрок. Я видела их прежде. Они были не такие, как мой отец, который играл, чтобы заработать на жизнь; они не играли для забавы. Эти не могли жить без игры. Они верили, что рано или поздно им обязательно повезет, и им было безразлично, в карты ли играть или в кости, делать ли ставки на скачках, петушиных боях или на собачьих бегах. Когда они играли, их лица лоснились от пота, глаза сияли, как у голодающего, увидевшего наконец пищу. Они были благословением для моего отца, ибо он мог сколько угодно надувать их, а они ничего не замечали.

Я боялась, что Пери таков же.

Во мне не было гнева. Я догадывалась, что сам он не в состоянии избавиться от этого порока. В глубине души я чувствовала себя по-прежнему нищей и не верила, что эти толстые пачки денег принадлежат мне. Мое сердце не лежало ни к свадьбе, ни к этой жизни. Богатая я или бедная, замужняя или одинокая, со мной не было Данди. К тому же я так мало надежд возлагала на Пери.

Мне было давно известно, что он пьяница. Я догадалась, что он игрок. Я могла бы предсказать, что когда-нибудь он попытается ограбить свою мать, или меня, или кого-нибудь еще, кто поверит ему.

Но сейчас, сейчас нужно что-то делать. Я должна увидеть Пери, рассказать о происшедшем мистеру Фортескью или леди Кларенс.

Чувствовала я себя ужасно. Горло болело, голова просто раскатывалась. Я медленно поплелась к своей кровати и легла, решив сначала дождаться Пери и поговорить с ним.

Должно быть, я немного задремала, потому что, когда я очнулась в следующий раз, часы били три. И почти в ту же минуту я услышала легкое поскребывание у двери и увидела, как медленно поворачивается ручка. Я чуть повернула голову, но не шевельнулась.

Пошатываясь, в комнату вошел Пери. Я смежила веки и следила за ним сквозь сомкнутые ресницы.

— Ш-ш-ш-ш-ш-ш, — пробормотал он сам себе и тихо хихикнул.

Я молча ждала, что будет дальше: пьяное раскаяние, бурные объяснения, слезы, обещания исправиться.

Он спокойно подошел к моему столику и рухнул на стул.

— Не шуми! — одернул он себя довольно громко. — Не надо так много шуму! Мы можем ее разбудить! Пусть-ка она узнает о сюрпризе утром.

Я открыла глаза пошире. Мне показалось странным, что Пери настроен так игриво. Я ожидала, что он пришел забрать последние десять гиней или драгоценности, одолженные мне леди Кларенс.

При свете догорающего камина я видела, как он достает что-то из карманов, и услышала звяканье монет.

— Пери, что тебе взбрело в голову? — окликнула я его и села в кровати.

Он подпрыгнул от неожиданности, как олень.

— Черт побери, Сара, не надо кричать на меня, когда я пытаюсь устроить тебе небольшой сюрприз!

— Ты мне уже устроил один, — сдержанно проговорила я. — Ты обокрал меня, Пери. В этом ящике лежали чеки на тридцать три тысячи фунтов, и теперь они исчезли. Я знаю, что взял их ты.

— Ты имеешь в виду вот эти? — шутливо спросил он.

Я подняла повыше свечу и увидела, что в руках он держит пачку бумаг, по виду тех же самых.

— Ты что, принес их назад? — спросила я удивленно. — Разве ты не играл?

— Играл! И я выиграл! — победоносно объявил он.

Пери подошел к кровати и облокотился на один из столбиков. Затем засунул руки глубоко в карманы и побренчал монетами.

— Я выигрывал, выигрывал и выигрывал! Целый вечер!

Он восторженно хихикнул и высыпал целую пригоршню монет и бумаг на мою кровать.

— У меня есть замечательная система! — объяснил он. — Совершенно несокрушимая! Я изобрел великолепную, беспроигрышную, сногсшибательную систему!

— Сколько здесь? — Сейчас во мне говорила дочь старого картежника.

Пери отложил мои бумаги в сторону, а остальное мы принялись сортировать, строя столбики из монет, укладывая стопками бумажные деньги, разглаживая чеки.

Все вместе, не считая моих денег, составило двадцать две тысячи фунтов.

— Пери, — испуганно протянула я.

Он кивнул, сияя.

— Совершенно несокрушимая система! — удовлетворенно повторил он.

Минуту мы посидели в молчании.

— Но тебе не следовало брать мои деньги, — начала я.

— Мне они были необходимы, — медленно произнес он. — Я собирался попросить тебя, но тебя не было дома. А мне было очень нужно. Мама сказала, что на презентацию ко двору ты должна надеть ее бриллианты. Мне нужны были деньги.

Я замерла.

— При чем тут бриллианты твоей матери? Неужели ты их проиграл? — с ужасом спросила я.

— Заложил, — мрачно признался Пери. — Я должен был во что бы то ни стало забрать их из заклада, или я окончательно бы пропал. Сара, она дает мне так мало денег, что я никак не могу избавиться от долгов. А некоторое время назад я нашел ключик от ее сейфа. Это было до начала сезона, и я подумал, что бриллианты не понадобятся ей еще долго. Поэтому я их стащил и отнес в заклад.

Он минуту помолчал, и тут лицо его просветлело.

— А теперь я могу забрать их обратно! — с восторгом воскликнул он и взглянул на меня. — Ты ведь не возражаешь, правда?

— Ты — вор, — уверенно сказала я. — Вор, пьяница и игрок.

Пери явно не хотел соглашаться с этим.

— Но я же выиграл!

— Но и я не лучше тебя, — продолжала я. — Я тоже воровала, мошенничала в карты и дрессировала лошадей. Но имей в виду, Пери, я тебе запрещаю воровать у меня.

— Обещаю, — с жаром согласился он. — Ни у тебя, ни у мамы. И никогда не стану закладывать ваши вещи. Это было так отвратительно, Сара! Я ужасно боялся, что не смогу забрать их и она обо всем узнает!

Я кивнула, прекрасно понимая, каково было Пери.

— Ладно, теперь все устроилось, — сказала я. — Но ты обещал мне, Пери, и должен сдержать свое обещание. А я тоже никогда не стану обманывать тебя.

Он протянул мне свою узкую слабую ладонь, и мы обменялись рукопожатием.

— А сейчас забери все это к черту с моей постели, — сказала я, — у меня очень болит горло.

Пери небрежно собрал бумаги и рассовал их по карманам. Мои же чеки он, тщательно пересчитав и разгладив, оставил на туалетном столике, добавив к ним те золотые, что занял у меня утром. Затем вернулся к кровати и наклонился надо мной. От него шел теплый, сладкий запах бренди.

— Доброй ночи, Сара, — ласково сказал он и поцеловал меня в щеку. — Спи хорошо, мой самый лучший друг.

После этого странного визита Пери в мою комнату я долго не могла заснуть, все ворочалась, улыбаясь и вспоминая, как карманы Пери были набиты смятыми бумажками, словно эти деньги не представляли для него никакой ценности. Вскоре я услышала, как часы пробили семь, и встала.

Сразу же я вспомнила, что сегодня вторник и должен приехать Уилл. В спешке я причесала волосы, заколола их и, одевшись, сбежала по лестнице. Внизу меня встретила угрюмая после сна служанка с руками, испачканными в саже по локоть.

— Прошу прощения, мэм, — присела она в реверансе.

Я кивнула и, открыв сама дверь, выскользнула на улицу. Напротив входа маячила одинокая фигура, державшая на поводу двух лошадей.

— О, Уилл! — воскликнула я обрадованно.

— Я замерз, — сердито сказал он. — Сара, я жду вас здесь целых полчаса, а ваша милая служанка даже не могла передать вам, что я приехал.

Я сбежала по ступенькам и взяла у него поводья.

— Какое вы, оказывается, изнеженное создание, — усмехнулась я. — Стоит всего лишь бодрящий морозец.

— Ничего себе бодрящий, — пробормотал он вполголоса, помогая мне сесть в седло.

— Вот-вот, — продолжала я. — Поживи вы с мое в кибитке, вы бы знали, что такое плохая погода. Вы просто избалованный жизнью неженка, Уилл Тайк.

Уилл недовольно поерзал, затем его лицо разгладилось и он рассмеялся.

— Что это вы так щебечете с утра? У вас хорошее настроение? Из-за чего?

— Просто так, — ответила я. — У меня были небольшие заботы, и я не спала всю ночь. Но теперь все в порядке, и я рада, что вышла из дома и что вы здесь.

Он тепло посмотрел на меня.

— Я всю ночь был в дороге, шел снег, но я чувствовал себя счастливым. Я выехал пораньше, чтобы не опоздать к вам. Ах, Сара, вы единственная девушка, которая стоит таких хлопот.

Инстинктивным жестом я протянула ему руку, и он крепко пожал ее, словно скрепляя честную сделку.

— А что за заботы у вас были? — поинтересовался он.

— Расскажите мне сначала о Вайдекре, — попросила я. — И как прошла та ваша встреча?

— В Вайдекре все хорошо, — начал он. — Овес и ячмень мы уже посеяли, все изгороди и дренажные канавы приведены в порядок. Корнеплоды скоро примутся. Меня просили передать вам, что вас ждут на вашей земле. — Затем он немного приосанился и продолжал: — Я выбран президентом Национальной ассоциации корпораций. Это большая честь.

— Как здорово! — воскликнула я и спросила после паузы: — А что это значит?

— Почти ничего, — усмехнулся Уилл. — Каждые два месяца мы будем собираться и обсуждать, как идут дела. Вот только шпионы, которых засылает к нам правительство, доставляют уйму хлопот.

— Шпионы? — переспросила я.

— Наше правительство видит предателей за каждым кустом, — объяснил он. — Они не могут допустить даже мысли о собственной неправоте: раз ты тоже англичанин, значит, должен соглашаться с их политикой и методами ведения хозяйства. А если не согласен, то ты либо платный шпион, либо иностранец. — Помолчав, он добавил: — Все эти богачи считают себя хозяевами страны. Дело доходит до того, что все письма подвергаются проверке. После последней встречи по Вайдекру бродили двое и расспрашивали всех, не поджигатель ли я. Чертовы дураки! — усмехнулся он.

— Я об этом и понятия не имела, — удивилась я.

В детстве единственными моими врагами были сторожа, а теперь я узнала, что существуют и сторожа мыслей.

— Теперь я не пишу писем, если есть возможность передать весточку с посыльным. Но наша встреча была очень интересной. Приехали несколько джентльменов с севера, которые собираются организовать экспериментальные фермы. С одним из них мы потом проговорили до самой ночи. У него гончарное производство, и он хочет создать ферму для своих рабочих. Я рассказал ему о нашей школе и о принципах, на которых мы основали наше хозяйство. Он собирается заехать к нам, когда в следующий раз окажется на юге.

Я кивнула, будто бы что-то понимая, но на самом деле я была полным профаном во всем, что не имело отношения к жизни цыган или к жизни молодой леди. На минуту я даже позавидовала контактам Уилла с внешним миром.

— Впрочем, хватит обо мне, — оборвал себя Уилл. — Как поживаете вы? Вы сегодня опять бледны. И какие заботы не давали вам заснуть?

— Это из-за Пери, — объяснила я. — Вы были правы насчет его пьянства, он пьет слишком много. Но этот дурак также думает, что он умеет играть в карты. Он выкрал у меня несколько банковских чеков и ухитрился на них выиграть большие деньги. А вчера ночью он явился в мою спальню и осыпал мою кровать золотом, словно я принцесса из сказки. Теперь, конечно, все уже в порядке, но если ему станет иногда везти, то мне трудно будет отучить его от карт.

Уилл так резко осадил лошадь, что она чуть не взвилась на дыбы.

— Что он сделал? — переспросил он и побелел как полотно.

Улыбка сползла у меня с лица, и я довольно робко ответила:

— Взял мои деньги и пошел играть в карты.

Некоторое время мы помолчали, затем Уилл немного обогнал меня.

— И вы не подняли шум, не устроили скандал? — обернулся он ко мне.

Я слышала, как гнев клокочет в его голосе.

— Помилуй бог, Уилл, — улыбнулась я. — Вспомните, откуда я пришла. Я прожила всю жизнь среди воров и картежников. Конечно, я рассердилась, что он украл мои деньги, но он же их сразу вернул… И к тому же он выиграл! Там были тысячи, Уилл! Он засыпал деньгами всю мою кровать.

— А вы были в ней? — строго спросил Уилл.

— Конечно, — растерянно ответила я. — Это же происходило ночью.

— И он спокойно вошел в вашу комнату? — продолжал допрашивать он.

— Но, Уилл, мы же должны пожениться, — резонно объяснила я, заглядывая ему в лицо. — И он не пришел, чтобы посмотреть на меня, он пришел положить назад деньги. Я случайно проснулась.

Тут я вспомнила, как Пери уговаривал самого себя не шуметь, и улыбнулась.

Уилл увидел эту улыбку и разозлился.

— Черт побери, Сара, — громко заговорил он. — Вы так говорите об этой свадьбе, словно влюблены в него! Вы только посмотрите, Сара, в какое общество вы попали! Лорд Перегрин — пьяница и игрок, а по сути дела — вор! Его матушка ничего не может с ним поделать и ждет, чтобы он спился. Его прекрасные сестрички недостойны завязать шнурки на ваших ботинках! Он уже обманывает вас, он играет на ваши деньги, а вы даже еще не женаты!

Голос Уилла сорвался на этих словах в крик, и он поспешил взять себя в руки.

— Вы просто дурочка, Сара, если продолжаете оставаться с ними, и сами это знаете. Поклянитесь, что вы сейчас же вернетесь к ним и скажете леди Кларенс, что Пери обокрал вас и вы расторгаете помолвку. Напишите мистеру Фортескью о том, что случилось, и закажите экипаж, чтобы ехать домой. Я провожу вас. Если вы останетесь в Лондоне, вас ограбят до нитки.

— Вы не понимаете, Уилл, — покачала головой я. — Вы никогда не понимали меня.

— Не понимаю! — Уилл окончательно рассвирепел. — Вы что думаете, я слепой или такой же дурак, как ваши прекрасные лорды? Я же видел все ваши чеки, знаю, какое содержание вы получаете! Пока мы там в Вайдекре ремонтируем давно изношенные плуги и работаем с ними — а в этом году даже не могли себе позволить сделать закупки семян, — вы тут крутитесь перед зеркалом, чтобы танцевать с лордами!

— Ерунда! — горячо возразила я. — Я трачу очень мало!

Но Уилл не слушал.

— Вы, Сара, живете как паразит! А он еще хуже вас! Он еще в постель вас не уложил, а уже тратит ваши денежки, и вы смотрите на это спокойно и говорите мне, что не поедете домой! О господи! Если бы я мог стащить вас с лошади и отправить в Вайдекр пешком, я бы так и сделал!

— Нечего пугать меня, Уилл Тайк! — Я тоже разозлилась. — Я вам не служанка из пивной! И со своими делами сама смогу превосходно управиться, не спрашивая ваших советов. Я не желаю выслушивать выговоры ни от кого, а меньше всего от вас.

— Да вы никого и не слушаете, — продолжал бушевать Уилл. — Вы не слышали мистера Фортескью, когда он предупреждал вас о Хаверингах, вы не слушали меня. Вы даже не прислушиваетесь к… здравому смыслу, который подсказывает вам, что этот человек грабит вас еще до свадьбы, а его родственники ограбят после. Да любая женщина, будь у нее в голове хоть капля мозгов, давно расторгла бы помолвку и убежала от этой банды!

— Я не только не стала расторгать помолвку, но назначила свадьбу уже на осень, — выпалила я Уиллу в лицо новость, которая, я знала, разозлит его еще больше. — Мы собираемся обвенчаться и приехать в Вайдекр к Рождеству. Вот так-то, Уилл Тайк, и не пытайтесь учить меня, что мне делать.

— Вы ускорили свадьбу?

Он смотрел на меня, открыв рот. Затем наклонился вперед и положил руку на поводья, будто стремясь остановить меня.

— Сара, ради бога! Я не знаю, в какую игру вы играете, — заговорил он тихо. — Сначала я думал, что вы хотите использовать Хаверингов, чтобы войти в высшее общество. Потом я стал думать, что вы связались с ними, потому что вам все безразлично. Сейчас вы рассказываете мне, как он грабит вас, а вы тем не менее торопитесь со свадьбой. — Тут он оборвал себя и резко отпустил поводья Кея, словно они жгли его. — Вы просто потаскуха! Глупая маленькая потаскушка! Он спит с вами, и вы отдаете ваши денежки первому мужчине, который дважды посмотрел на вас!

Я даже задохнулась.

— Как вы смеете! — начала я, но Уилл оборвал меня.

— Слава богу, что хоть этого я не увижу! Я поклялся себе, что останусь с вами, чтобы защитить вас, если понадобится, в вашем собственном доме. Я думал, что вам будет нужен добрый совет или помощь, если он осмелится поднять на вас руку или попытается отобрать у вас деньги. О, какой же я был дурак, — горько вскричал он. — Я встречал прежде таких, как вы. Им и в постели все равно, что с ними делают, у них нет ни гордости, ни здравого смысла. Я уеду отсюда, я оставлю Вайдекр навсегда! Мне безразлично, что с вами будет! Тайки жили в Вайдекре с тех пор, как он носит это имя. Намного дольше, между прочим, чем ваши проклятые Лейси. Но теперь вы победили! Однако помяните мое слово, ваш маленький Пери заложит и перезаложит Вайдекр в первый же год после свадьбы. Когда вы станете леди Сара-без-Экра, то мы еще посмотрим, как он к вам будет относиться. Интересно знать, куда вы тогда отправитесь?

Уилл даже скривился от злости.

— Вы так мало знаете, а считаете себя такой умной. Да я перееду туда, где меня ждут, в поместье мистера Норриса. И я возьму с собой свою женщину. Да-да, я возьму с собой Бекки и ее детей. И мы с ней обвенчаемся. И если я не увижу вас до самого второго пришествия, то не слишком буду горевать.

— Бекки?

— Вот именно, Бекки. — И Уилл торжествующе посмотрел на меня. — Та самая, которую ваша будущая свекровь вышвырнула полуголодную, с тремя детьми на улицу. Она моя любовница, разве вы не знали? Я собираюсь жениться на ней и окончательно поселить у себя. Дурак я, что не сделал этого раньше. Она очень милая, любящая и сердечная женщина. — Глаза Уилла холодно оглядели меня всю. — И очень гордая. Но она любит меня и обожает мои ласки, а к тому же собирается подарить мне сына. Я счастлив с ней, как ни с кем другим. Она самая красивая женщина из всех, что когда-либо лежали в моей постели.

Я подняла кнут и одним злым движением хлестнула Уилла по лицу. Он мгновенно вырвал его и, сломав о колено, бросил в меня. Кей испугался и попятился, мне пришлось успокоить его, ласково похлопав по холке.

— Я ненавижу вас, — прошипела я.

От злости я не могла даже найти бранных слов.

— А я ненавижу вас, — тут же отрезал Уилл. — Конечно, я был дураком, проводя столько времени с вами, но зато каждый раз я возвращался к Бекки и она обнимала меня.

— Вот можете к ней и возвращаться. — Мой голос сипел от гнева, и щеки стали влажными, хотя я не плакала. — Любите друг друга на здоровье, мне это глубоко безразлично. Вы, Уилл, всего лишь грязный наемный работник и ничуть не лучше других арендаторов. Разумеется, я предпочла Пери. Так что возвращайтесь к своей подружке и ее маленьким грязным выродкам. Отправляйтесь на эту глупую ферму на севере и грабьте и обманывайте кого-нибудь другого. Я не хочу вас больше видеть.

Я стегнула Кея и вихрем умчалась из парка, забыв о запрете скакать галопом. Невероятно злая, я всю обратную дорогу ругалась вполголоса сочным и выразительным языком моего детства. Добравшись до дома, я соскочила с лошади и забарабанила в дверь, как бейлиф. Лакей уставился на меня, и я приказала ему отвести Кея на конюшню таким тоном, что он даже подпрыгнул от спешки, выполняя мое приказание. В одно мгновение я преодолела лестницу и, влетев к себе в комнату, захлопнула за собой дверь. И замерла, не зная, что делать.

Я вспомнила, как Уилл говорил о Бекки, и почувствовала, что мои руки сжимаются в кулаки. Он посмел мне сказать, что любит ее, что собирается жениться на ней.

Эта мысль была невыносима. Я вспомнила, как он целовал мое запястье, улыбался мне, а потом он, оказывается, возвращался в свой дом, где его поджидала эта негодяйка. Я представила, как они сидят с детьми за столом, как она, отправив их спать, кладет ему руки на плечи, как они спят всю ночь в одной кровати.

Я долго стояла так, прижавшись спиной к двери и глядя куда-то в пустоту. Затем я подошла к письменному столу, достала лист дорогой почтовой бумаги с золотым гербом Хаверингов и их лондонским адресом в правом верхнем углу. В Хаверинг-холле они использовали бумагу с адресом Суссекса. Как только я стану новой леди Хаверинг, все это будет моим.

Составление письма заняло у меня много времени, поскольку я писала еще довольно медленно, выговаривая про себя слова. Поэтому письмо вышло у меня не таким гордым и гневным, как мне хотелось.

Затем я написала другое.

Я встала из-за стола и подошла к окну. В жизни никогда я не чувствовала такой обиды и гнева. И мне казалось, что официальные слова не могут передать их. Я переписала письмо.

Над этим вариантом я сидела довольно долго. Затем вздохнула и потянулась еще за одним листом. Гнев покидал меня.

Часы пробили одиннадцать, мне пора было одеваться к завтраку, а затем наряжаться к приему у принцессы. Я попробовала глотнуть: горло болело, но не настолько, чтобы леди Кларенс позволила мне пропустить ответственный прием. Поднеся руку ко лбу, я почувствовала, что он горячий. И все же мне придется идти. А до ухода надо написать и отправить письмо.

Я представила, как Уилл возвращается сейчас в Суссекс, разозленный и одинокий. И мне захотелось поговорить с ним, взять обратно свои опрометчивые слова. Перед моими глазами стоял след от кнута на его щеке, и, хотя я выросла в мире жестокости и побоев, я чувствовала: это худшее, что я сделала в жизни.

Я слишком груба и невоспитанна, я не подхожу деликатному Пери. Я слишком жестока для Уилла. Я должна была оставаться там, где я выросла, где живут сквернословы и воры, где люди бездумно орудуют кулаками, где никто никого не любит.

Так как я писала очень медленно, то это письмо отняло у меня больше часа. Затем я остановилась и опустила голову на руки. Меня охватил стыд при мысли, что Уилл, конечно, пишет намного лучше меня и может посмеяться над моими каракулями. Я застонала, будто меня ранили в самое сердце. Я казалась себе старой больной лошадью, сама не знаю почему. Когда я вспомнила его слова об этой женщине и об ударе хлыстом, мне захотелось умереть.

Я опять взяла лист бумаги и снова принялась писать. Во мне не было ни гнева, ни обиды. Я не была больше той Меридон, которая заставляла отца беситься от злости, я не была больше мамзель Меридон, хладнокровно скачущей на неоседланной лошади. Во мне рождалась другая женщина, имени которой я пока не знала, но чье сердце было полно тоски, звало, звало и звало кого-то. Я даже знала кого. Уилла.

Потом я схватила все эти шесть листов бумаги, скатала их в плотный тугой комок и швырнула в камин. Взяв в руки кочергу, я даже разровняла пепел, чтобы не видеть никаких следов. Затем повернулась спиной к камину и письменному столу.

Я была помолвлена с Пери и не могла писать такие письма другому мужчине. Я не могла разрушить надежды Пери или без единого слова покинуть леди Кларенс. По-своему они обращались со мной очень хорошо, и теперь мне было не уйти от них так же легко, как я пришла.

Я должна завоевать себе свободу, честную свободу, а уже потом писать Уиллу. Пока же мне остается только думать о нем.

Я прислонилась лбом к холодному оконному стеклу и посмотрела на улицу. Низкое серое небо, казалось, лежало прямо на крышах домов. Уилл сейчас возвращается домой с малиновым шрамом на лице. Я не имела права так поступать. Я не имела права кричать на него. Я сожгла письма и никогда не напишу других. Я никогда не стану писать Уиллу ни в гневе, ни в любви. Наши дороги разошлись навсегда. Возможно, придет день, когда он простит меня. И поймет.

Я позвонила служанке и велела помочь мне одеться.

Я не могла даже ни о чем думать.

Я явно заболела и из-за этого на приеме у принцессы была угрюма и необщительна.

— Как вы жестоки! — просюсюкал у меня под ухом сэр Ричард Фуллер.

Я непонимающе взглянула на него.

— Как вы жестоки к тем, кто обожает вас! — повторил он, улыбаясь.

Его губы были слегка подкрашены, а около рта красовалась небольшая родинка в виде сердечка.

— Неужели жестока? — довольно тупо сказала я.

Он одарил меня кокетливым смешком, и несколько старых аристократок осуждающе взглянули в нашу сторону. Но, увидев сэра Ричарда, снисходительно улыбнулись.

— Диана! Настоящая Диана! — восторженно вскричал он.

Я пожала плечами. Проводя много времени в светском обществе, я наполовину не понимала, о чем вокруг меня говорят, к тому же у меня вызывала раздражение постоянная экзальтация мужчин при разговоре со мной.

— Вы полагаете, что я не читаю утренних газет? — продолжал поддразнивать меня сэр Ричард. — Непременно читаю. И то, что я сегодня прочел, разбило все мои надежды!

Я опять уставилась на него. Мы сидели у окна, выглядывая в парк. Уилл был прав, предсказывая похолодание: белой изморозью были покрыты крыши вокруг, яркое солнце светило в морозном небе.

— О чем вы говорите? — спросила я.

Блеклые глаза сэра Ричарда сверкнули от злой радости.

— О том, что ранило меня прямо в сердце, дорогая!

Я не была сильна в такого рода флирте и поднялась, чтобы оставить его.

— Я знал, что вы помолвлены, но не ожидал, что лорд Пери будет так настойчив. — Сэр Ричард даже протянул руку, чтобы держать меня. — Неужели его проигрыши так велики?

— Пери? — попыталась я разобраться в хаосе этих намеков.

— Разумеется! — прояснил ситуацию мой собеседник. — Или есть еще кто-то, за кого вы собираетесь выйти замуж?

Я молча смотрела на него, все еще не понимая, в чем дело.

— Вы так удивлены, мисс Лейси? — тараторил он. — Нет, положительно, вы очаровательны, очаровательны! Но я все-таки не могу поверить, что даже Пери способен поместить в газете объявление о помолвке, не предупредив вас.

Вполне способен, подумала я, но не стала сообщать это сэру Ричарду.

— Вот причина моего смятения! — с торжеством продолжал сэр Ричард. — Мы все знали, что его проигрыши в фаго были ужасающи, он играет в пикет, как бог! Какой же каприз, обворожительная мисс Лейси, заставляет вас вручать ему свое состояние с такой готовностью? Это любовь? Значит ли это, что мне нужно оставить всякие надежды?

Я стиснула зубы и встала.

— Вы должны извинить меня, сэр Ричард, — вежливо сказала я. — Я вижу, леди Кларенс зовет меня, я должна идти.

Леди Кларенс на противоположном конце комнаты играла в вист с принцессой. Я встала за ее спиной, подождала, пока она не взяла взятку, и тогда наклонилась к ее уху.

— Пери поместил объявление о нашей помолвке в сегодняшней «Морнинг пост».

Она даже не повела бровью. При ее незаурядном мастерстве карточной игры ей следовало быть шулером в игорном доме. Здесь она просто зря растрачивала свой талант.

— Я его не видела, — тихо сказала она. — Но надеюсь, вы не возражаете, моя дорогая?

— Он мог бы сначала сказать мне. Я чувствовала себя очень неловко, когда сэр Ричард стал буквально допрашивать меня.

— Да, вы правы, — кивнула леди Кларенс. — Впрочем, вы можете сказать это ему сами. Вот он.

Подняв глаза, я увидела Пери, с улыбкой пробирающегося сквозь толпу у дверей. Он задержался там, чтобы перекинуться парой слов со знакомыми, но, поймав мой взгляд, просиял и поспешил ко мне.

— Сара! — воскликнул он. — Я так и знал, что найду вас здесь! Вы видели сегодняшнюю газету? Там написано про нас! Разве это не мило! Я дал им лишнюю гинею, чтобы они поместили объявление прямо сегодня.

Он поцеловал мне руку, но затем, повинуясь кивку матери, придвинулся и поцеловал меня в щеку.

— К чему такая спешка? — поинтересовалась я.

Пери озорно усмехнулся.

— Ты же сама все знаешь. С начала этой недели я лишился всякого кредита, а теперь они просто начнут бегать за мной по пятам. — От этой мысли он прямо танцевал на месте. — Но самое смешное, что как раз теперь мне деньги не нужны.

Во время нашей беседы с моего лица не сходила фальшивая улыбка, будто то, что я слушала, было необыкновенно приятно.

— Но теперь я покончил с игрой, — уверенно сказал Пери. — Через пару недель после свадьбы мы уедем в деревню и будем жить как старые толстые сквайры. Все будет, как ты захочешь, Сара.

Если бы около дюжины любопытных не сводили с нас глаз, я бы разрыдалась. Я так устала после этой бессонной ночи, и у меня так сильно болело горло. А от мысли об Уилле, уехавшем от меня рассерженным, оставившем меня ради Бекки и своего маленького уютного дома, у меня сжимало от боли виски.

«Хорошо, — сказала я себе. — Я никогда не буду жить в доме Уилла Тайка. Я никогда не буду любить его, как та женщина. Мне никогда не спать в его объятиях. Но я уже научилась любить людей и теперь должна обратить эту любовь на Пери. Я смогу дать ему счастье. Мы еще молоды, нас ждет впереди много хорошего, мы научимся управлять хозяйством и сделаем Вайдекр и Хаверинг счастливыми. Мы сделаем гораздо больше того, что сделали лорды и сквайры до нас».

— Не играй в пикет, — попросила я.

— Не буду, не буду, — замотал головой Пери. — Сара, ты выглядишь усталой, и у тебя горит лицо. Давай я отвезу тебя домой.

— Не могу, — жалобно отказалась я. — Твоя мама…

— Твой жених — это я, — улыбнулся Пери. — И я считаю, что тебе следует поехать домой и отдохнуть. Вы ведь сегодня вечером приглашены еще куда-то? А ты едва ли спала прошлой ночью. Я скажу маме, что ты себя плохо чувствуешь.

Я собиралась сказать «нет», но мое самочувствие действительно было отвратительным, мне хотелось уехать подальше от яркого горячего пламени свечей, от противных смеющихся лиц. К тому же было любопытно посмотреть, удастся ли Пери настоять на своем. Впервые на моей памяти он пошел против желания матери.

Он подошел к столу и склонился над плечом леди Кларенс. Она выглядела недовольной, но взгляды нескольких знатных старушек были устремлены на нее, они даже вытянули вперед шеи, чтобы услышать обмен репликами между ней и сыном. Поэтому раздражение, написанное на ее лице, сменилось сладкой улыбкой, она милостиво кивнула Пери и приветливо помахала мне рукой.

Вернувшись, Пери галантно предложил мне руку.

— Мы можем ехать. Нас отпустили, — сказал он.

— Как это ты осмелился противоречить своей матери? — улыбнулась я.

Мои глаза закрывались сами собой.

Пери одернул свой смокинг с шутливым тщеславием.

— В конце концов, это я — жених одной из самых богатых женщин в Лондоне, а не она. И не советую становиться мне на пути.

Мы рассмеялись. Я приняла его руку, и мы подошли попрощаться к принцессе. За ее стулом, изогнувшись, стоял сэр Ричард и улыбался мне из-под нарисованных бровей.

— Убегаете, чтобы провести несколько мгновений наедине? — игриво спросил он.

Принцесса рассмеялась и ударила его веером по костяшкам пальцев. Ее слегка обвисшие щеки заколыхались от смеха, а маленькие глазки сверкнули.

— Оставьте, сэр Ричард! — сказала она глубоким, сочным голосом. — Не дразните молодых. Увижу ли я вас завтра при дворе, моя милочка? — поинтересовалась она у меня.

— Нет, ваше высочество, — приседая, как меня учили, ответила я. — Я должна быть представлена лишь в конце этого месяца.

— В качестве следующей леди Хаверинг, — вставил сэр Ричард. — Как ослепительны вы будете в бриллиантах Хаверингов!

Мой желудок сжался от страха, будто это я заложила их. Я почувствовала, что краснею, но тут Пери увлек меня за собой. У дверей, где нас не могли услышать, я спросила:

— Как он мог догадаться?

— А бог его знает, — беззаботно ответил Пери. — Такого рода вещи становятся известны сами собой. Как хорошо, что я могу выкупить их обратно, Сара, представляешь!

— Что и говорить, — слабо отозвалась я.

Наш экипаж был уже у дверей, и Пери усадил меня в него. Я засунула руки поглубже в меховую муфту и поднесла ее к лицу, чтобы согреться.

— Ну-ка, хлебни вот этого, — предложил Пери, доставая из кармана фляжку.

Я слегка отпила из нее. Напиток словно обжег мое горло, на глаза навернулись слезы.

— Что это? — спросила я.

— Голландский джин и бренди, — объяснил Пери, завинчивая флягу. — Мы зовем это «Голландец и Француз». Тебе стало легче?

— Да, — согласилась я.

Экипаж ровно катился вперед по обледеневшей мостовой. Прислонившись головой к подушкам, я закрыла глаза и задремала. Когда экипаж остановился у дверей нашего дома, я принуждена была тяжело опереться на руку Пери, чтобы подняться по ступенькам.

— У меня кружится голова, — сказала я вышедшей мне навстречу горничной.

Мое горло болело еще больше, я даже сипела.

— Вы выглядите не очень хорошо, мисс Сара, — заботливо сказала горничная. — Могу я принести вам горячий поссет? Не хотите ли отдохнуть?

У себя в комнате я минутку помедлила, глядя на постель, устланную чистыми крахмальными простынями. Когда я была девчонкой, я могла идти пешком целый день за фургоном, а вечером еще скакать верхом, чтобы заработать шесть пенсов. Сейчас же я не смогла бы пошевельнуть рукой, даже если бы от этого зависела моя жизнь.

— Сначала помогите мне расстегнуть сзади платье, — сказала я, — и, пожалуйста, передайте, чтобы меня не беспокоили до вечера.

Я скользнула между холодными простынями и легла. Когда вернулась горничная с поссетом, я едва могла его проглотить. Затем я сразу заснула, но, едва она снова вошла в комнату, проснулась.

— Уже пять часов, мисс Сара, — сказала горничная. — Леди Кларенс переодевается к выходу. Она велела вам с лордом Перегрином следовать за ней во втором экипаже. Я сказала ей, что вы лежите.

Я попыталась откинуть одеяло, но оно показалось мне непомерно тяжелым, а когда я, усевшись, спустила ноги на пол, деревянные половицы словно поплыли подо мной.

— У меня, похоже, лихорадка, Сьюел, — сонно сказала я. — Передайте мои извинения сэру Перегрину, но я не смогу сегодня никуда поехать. Мне нужно полежать, завтра я поправлюсь.

Я тяжело рухнула обратно на подушки, мне казалось, что даже ресницы у меня горячие.

— Вы будете обедать? — равнодушно спросила горничная.

— Нет. — Сейчас мне казалось, что я в жизни больше не смогу проглотить ни куска. — Принесите мне только лимонаду, и я хотела бы поспать.

Ее возня у камина и звук шагов эхом отдавались у меня в ушах, потом до меня донеслось бормотание голосов у двери — это она передавала Пери мои слова, а затем все звуки смешались и превратились в рокот морских волн, которые я слышала в тот день в Селси.

После этого я опять заснула, и мне приснилось, что я вовсе не в Лондоне. Какие-то страшные образы замелькали передо мной, я старалась проснуться, но не могла. Потом мне показалось, что я лежу в нашем фургоне и прошу Данди принести мне кружку воды. Мое горло распухло, и я испугалась, что это тиф и что я умираю. Во сне я видела ее склоненное ко мне лицо и слышала свой тонкий жалобный голос, умоляющий о глотке воды.

Я проснулась, потому что меня бил озноб, и долго не могла понять, где нахожусь. Мне показалось, что я сержусь на Данди за то, что она не разбудила меня, и я гневно крикнула ей: «По-моему, я достаточно часто будила тебя, ленивая девчонка». И я вспомнила о тех временах, когда я будила ее и ухаживала за ней, а она отвечала мне иногда благодарной улыбкой, иногда прикосновением, но чаще ничем. И хотя это могло разбить мое сердце, я подумала, что, беря у меня так много, все, что я могла предложить, она ничего не давала взамен. Данди была избалованной маленькой эгоисткой, и, если бы она послушалась меня в тот день, она не стала бы взбираться на эту ужасную трапецию. Если бы она слушалась меня, она не пыталась бы заловить парня, который пуще всего боялся жениться на ней. Если бы у нее в голове было хоть что-нибудь, кроме тщеславия и глупости, она поняла бы, что ступила на худшую из дорог. И тогда она не была бы сейчас мертва, а я не валялась бы здесь больная и никому не нужная, и все не было бы так непоправимо плохо.

Так непоправимо плохо.

Настолько плохо, что теперь я уже не знала, кто я и что мне делать.

С этой мыслью я потянулась в темноту за стаканом лимонада. Была еще ночь, глубокая ночь. Пока я спала, кто-то принес мне попить и затопил камин. Я чуть приподнялась и отпила из стакана.

Мне показалось, что там был лед. Дрожь пробежала по моему телу, словно снежный ком прокатился вдоль горла и упал прямо в желудок. Свалившись обратно в кровать, я скорчилась под одеялом. Я коченела от холода, но когда поднесла руку ко лбу, он оказался страшно горячим.

Теперь я точно знала, что ужасно больна и что сон, в котором Данди была эгоистична и упряма, являлся частью этой болезни. Я должна принимать вещи такими, какими я привыкла их видеть. Я должна помнить ее такой, какой она была, — моей любимой сестрой. Я должна продолжать думать о Пери как об очаровательном юноше, который станет добрым. А об Уилле — как о мстительном и своевольном управляющем на моей земле, которого я совершенно справедливо выставила вон.

Я должна думать так, иначе даже не знаю, что со мной может случиться. Если я допущу в свой разум сомнения и неопределенность, то будущее ускользнет от меня.

— Я хочу быть леди Хаверинг, — раздался мой голос, похожий на карканье. — Я хочу управлять Хаверингом и Вайдекром. Я хочу стать самой богатой женщиной в стране. Я хочу, чтобы меня все знали.

Последняя мысль показалась мне довольно приятной, и я зарылась в подушки поглубже. И снова заснула.

Ранним утром я опять проснулась, но даже не смогла открыть глаза, такими опухшими и красными стали мои веки. Меня разбудил крик, вырвавшийся у моей горничной, когда она, увидев мое лицо, опрометью вылетела из комнаты. Я попыталась все-таки разлепить глаза, но свет тусклого утреннего солнца показался мне ослепительным, и я поскорей зажмурила их. Я сама чувствовала, что мое тело полыхает от жара, а горло болит так, что я не смогла бы проронить ни звука, даже если бы захотела.

Дверь отворилась опять и пропустила Риммингс, горничную леди Кларенс, казавшуюся очень высокой и величественной, несмотря на утренние папильотки в волосах под ночным чепчиком. Игнорируя мою горничную, семенившую позади нее, она направилась прямо к моей постели и взглянула на меня. Когда я увидела, как переменилось ее лицо, я поняла, что, видно, на самом деле тяжело больна.

— Мисс Сара… — начала она.

Я попыталась ответить «да», но остатки моего голоса расплавились в жаре горла, и я только кивнула. Даже это легкое движение заставило опухшие мускулы моей шеи сжаться от боли, а сама боль эхом отозвалась в голове, точно звон далекой колокольни.

— Вы не очень хорошо выглядите. У вас что-то болит? — Голос Риммингс казался мне громоподобным.

— Да, — удалось мне выдавить из себя.

Она меня едва слышала, но не стала наклоняться ко мне ближе.

— Это тиф, я уверена, — прошептала сзади Сьюел, моя горничная.

Я чуть повернула голову и взглянула на нее. Если это на самом деле тиф, тогда я пропала. Я видела, как моя мать-цыганка умирала от него, и знала, что эта страшная болезнь сначала, как жестокий хозяин, ломает ваш дух, а потом уносит тело. Если б я была в Вайдекре, я, наверное, нашла бы в себе силы с ней бороться, но здесь, в Лондоне, где я и без тифа чувствовала себя полубольной и где в моих днях было так мало радости, у меня вовсе не было шансов.

— Может быть, — резко сказала Риммингс. — Но ни слова об этом на половине слуг, если вы не хотите потерять свое место.

— Сомневаюсь, что я захочу оставаться в доме, в котором тиф, — непокорно заявила девушка, направляясь к двери и не сводя с меня глаз. — Кроме того, если у нее тиф, значит, ей скорее потребуется сиделка, а не горничная.

— Сиделку непременно наймут, — кивнула головой Риммингс.

Я с ужасом слушала их беседу, понимая, что не смогу вынести чужих прикосновений к своему больному телу, чужих рук, унизительно моющих и переворачивающих меня. Я слыхала о лондонских сиделках: нечистоплотных, сквернословящих, пьющих женщинах, которые со своими больными обращаются как с трупами.

— Среди них попадаются совсем неплохие, — словно услышав мои мысли, сказала Риммингс. Затем она повернулась к Сьюел: — Позаботьтесь о свежем лимонаде и кувшине теплой воды. Вам придется обмыть ее.

— Не стану я ее мыть, — твердо заявила девушка.

— Придется, если прикажут, мисс, — взорвалась Риммингс.

Лучше бы она этого не делала, этот крик навалился на меня мутной волной.

— Я не прикоснусь к ней, — стояла на своем моя горничная. — Я видела тиф прежде. Это будет просто Божье благословение, если мы все не заразимся от нее. Кроме того, взгляните только на ее лицо! Оно уже серое, она долго не протянет. Мытьем горячку не смоешь, и я не стану ухаживать за умирающей. А она уже не жилец.

— Если вас услышит ее милость, то вас в мгновение ока вышвырнут на улицу без всяких рекомендаций.

Голос Риммингс оглушал меня.

— Это несправедливо! — заплакала девушка. — Меня нанимали в горничные, а не в сиделки. Никто не может сказать, что я плохо ухаживала за нарядами мисс Лейси, и это не моя вина, что она не вылезала из своей амазонки. И я не виновата, что она отощала за то время, что живет в Лондоне. Но нянчиться с ней я не буду. Мне придется бегать по этой лестнице двадцать раз на дню, и в конце концов я сама заражусь. Не буду я делать это!

Мои растрескавшиеся губы скривились в улыбке. Сьюел права, похоже, что я уже мясо для червей. Стоит тифу прихватить вас своим корявым пальцем, и вы больше не жилец на этом свете. Не придется Пери заплатить карточные долги моим приданым. Никогда мне не быть леди Хаверинг. А ее милость никогда не дождется от меня наследника.

Все наши труды пойдут насмарку. Я почему-то всегда это предчувствовала. Все, чего я добилась, это фешенебельных похорон: смерть придет за мной в этот лондонский богатый дом так же неотвратимо, как пришла бы в грязный фургон.

Во мне не было сожалений о том, что я умираю, не встретив даже своего семнадцатилетия. С тех пор как я потеряла Данди, я и не жила. А сейчас я иду туда же, и если на свете существуют Бог и рай, то мы непременно с ней встретимся. Я представила мою сестру с распущенными волосами, в сверкающем белом одеянии и с пушистыми розовыми крылышками за спиной. Она должна быть очаровательной. Мне хотелось быть с ней.

— В конце концов, этим может заняться одна из служанок, — решила Риммингс.

— Например, Эмили? — воскликнула моя горничная. — Конечно! Это как раз для нее. Вы поставите в известность свою госпожу? Я бы ни за что не осмелилась будить ее раньше, чем она проснется сама и потребует свой утренний шоколад.

— Думаю, вы правы, — после некоторого колебания согласилась Риммингс. — Леди Кларенс придется посылать за доктором, хотя лично я не стала бы это делать. Молодая барышня уже не жилец на белом свете. — И, взглянув на часы над камином, она добавила: — Раньше восьми я не стану будить госпожу. Все равно это уже не имеет никакого значения. Я лучше велю Эмили дать ей немного лауданума.

Подойдя на шаг ближе к моей постели, она сказала еще громче:

— Вы слышите меня, мисс Лейси? Я передам со служанкой для вас лекарство. Вам сразу станет лучше.

Я чуть заметно кивнула. Эмили, Сьюел — какая разница. Горничная права, тиф схватил меня мертвой хваткой, не похоже, что мне удастся выкарабкаться.

Они поспешно ретировались, оставив меня наедине с моей жаркой, пульсирующей болью, в душно натопленной комнате. Я опять провалилась в какое-то подобие дремы.

Едва закрыв глаза, я увидела перед собой незнакомую, но очень похожую на меня девушку, она была одета в странную, тяжелую одежду и сидела на лошади. Ее амазонка из серого бархата была незнакомого, старинного покроя. Ее глаза казались гораздо зеленее моих, такие бывали у меня, только когда я чувствовала себя счастливой. Она выглядела беззаботной, и было не похоже, что она пролила хоть одну слезинку в своей жизни.

Я услышала смех девушки, кто-то держал поводья ее лошади, и я увидела ее любящую улыбку, обращенную к нему. Но хотя ее лицо было ласковым, я знала, что она учит себя быть злой и жестокой, что она погубит того, кто стоит сейчас рядом, как погубит каждого, кто посмеет встать на ее пути. Я знала, кто она. Это была моя бабушка, великая Беатрис Лейси, которая умела заставить землю цвести, а людей, работавших на ней, умирать с голоду. Беатрис, остановить которую могли только огонь и гнев. Почему-то сейчас я точно знала, что я — настоящая Лейси. Когда я, стоя на арене, была уверена, что держу публику в своем грязном и потном кулачке, это была уверенность Лейси. И холодность, которой моя бабушка прикрывалась, точно ледяным плащом, она тоже передала мне. Она словно говорила: «Я! Только я! Кто тут собирается любить меня? Прочь!» Было странно, что именно сейчас, стрелой мчась к смерти, я вдруг увидела Беатрис и поняла, что я — Лейси до самого мозга костей.

Дверь опять отворилась, и я увидела маленькую бедную служанку Эмили в надетом поглубже чепце.

— Пожалуйста, мэм, — сказала она. — Они велели дать вам это. — В одной руке она держала флакон лауданума, в другой — стакан воды. — И велели прислуживать вам, пока ее милость не вызовет сиделку. Но извините, мэм, я никогда ничего такого не делала и не знаю, с чего начать.

Я попыталась улыбнуться ей, но не могла даже пошевелиться. Видно, дела мои быстро ухудшались, поскольку еще несколько часов назад я могла пусть плохо, но говорить.

Служанка явно встревожилась моей неподвижностью и молчанием.

— Вам так плохо, мисс? — спросила она и подошла чуть поближе. — Ох, какой кошмар, — со страхом произнесла она.

Я невольно каркнула от смеха, и она даже отпрянула.

— Прошу прощения, мэм, — упавшим голосом сказала служанка и капнула в стакан немного лекарства. — Они велели дать вам это.

Я подумала, какой сильной должна быть доза, чтобы унять мою боль. Постаравшись поднять голову, я почувствовала, как комната закружилась перед моими глазами, а кровать закачалась, словно корабль в штормовую погоду.

— Я поставлю его вот сюда. — И служанка поставила стакан с лекарством рядом с лимонадом. — Вы возьмете его, когда захотите.

Она беспомощно оглядела комнату, пытаясь найти подходящее для себя занятие.

— Я разожгу для вас камин, — обрадовалась она и поспешила к нему.

Та маленькая часть моего существа, которая с упрямством цеплялась за жизнь даже в самые тяжкие минуты моего детства и в страшную ночь смерти Данди, сейчас поддерживала меня и приказывала подняться и выпить лекарство. Я пыталась позвать служанку и попросить ее помочь мне. Ибо, если я выпью лекарство, я смогу заснуть. А если я засну, то, когда настанет кризис, у меня будут силы бороться. Я должна бороться. Я должна победить.

Я попробовала вскрикнуть, но смогла выдавить лишь сдавленный хрип, который служанка даже не услышала. Затопив камин, она выпрямила спину и встала, комната казалась жаркой, как плита, а отблески камина сияли как бешеные.

— Вот так-то лучше! — довольно воскликнула она и опять подошла к кровати. — Вам больше ничего не требуется, мэм?

— Эмили, — прокаркала я.

Она тут же встревожилась.

— Постарайтесь пока не говорить.

Служанка участливо наклонилась ко мне, но не догадывалась, что мне нужно помочь. Ей слишком часто запрещали входить в господские комнаты, приказывали подниматься только по черной лестнице, не подходить к господам и низко приседать, когда они оказывались поблизости. Она была слишком хорошо вышколена, чтобы дотронуться до меня хотя бы пальцем.

Эмили проскользнула к двери и, присев, исчезла. Я хотела позвать ее обратно, но у меня так перехватило горло, что из него не вырвалось ни звука. Я смотрела на расписной потолок, на нарядный фриз, украшенный пухлыми золотыми купидонами. Я вспомнила жестокую, выносливую, как мужчина, Меридон и попыталась встать.

Но ничего не получилось. Я не была больше Меридон. Я была маленькой Сарой Лейси с опухшим от тифозной горячки горлом, от меня исходил запах смертного пота, и у меня ломило все кости. Я бы заплакала от жалости к себе, если бы сами слезы не сгорели в жаре моего тела.

Я упала обратно на подушки и постаралась не бояться. Теперь я знала, почему Сьюел отказалась ухаживать за мной, почему Риммингс побоялась даже коснуться меня и почему Эмили воскликнула: «Какой кошмар!», когда увидела мое лицо.

Я поняла это, когда мельком увидела свое отражение в зеркале напротив. Мое лицо было белым, как у трупа, глаза будто обведены кругами, а губы были такими запекшимися и потрескавшимися, что казались просто засохшей под носом кровью. У меня был тиф.

Я лежала одна в течение долгих-долгих часов. Никто не пришел проведать меня. Весь дом был погружен в утреннюю тишину, которой всегда требовала леди Кларенс. На улице послышались звуки шарманки, но тут же хлопнула входная дверь, и наш лакей коротко приказал шарманщику убираться. Часы церкви Святого Георга начали отбивать время, но сколько я ни пыталась сосредоточиться, я не могла сосчитать число ударов. Наверное, их было около десяти.

Я чувствовала, как неведомые жестокие клещи все туже сжимают мое горло, и боялась, что скоро совсем не смогу дышать. И тогда я умру. Но теперь во мне не было того равнодушия и готовности к смерти, которые сопровождали меня после того, как погибла Данди. Меня охватил приступ паники, как тогда на трапеции, когда я судорожно цеплялась за перекладину, боясь, что упаду. Должно быть, скоро я задохнусь.

Закрыв глаза, я попыталась погрузиться в сон, но это оказалось невозможно. Мое горло было сухим, как бумага, распухший язык не помещался во рту. Мне казалось, что я умираю от жажды, а не от тифа. Графин с лимонадом стоял на столике, недоступный, как мираж. Там же виднелась склянка с лауданумом, который мог облегчить мои мучения.

Внезапно комната наполнилась каким-то скрежещущим звуком, похожим на звук пилы в сухом лесу. Он то возникал, то опять пропадал. Я догадалась, что это был звук моего дыхания, и, в страхе открыв глаза, подумала, что когда-то в фургоне точно так же дышала моя мать. Я со стыдом вспомнила, как в своей неосознанной детской жестокости ругала ее про себя оттого, что она мешала мне спать, вырывая из сна о Вайдекре.

Дверь в мою комнату открылась, когда часы пробили половину второго. Я попробовала открыть глаза, но веки почему-то склеились и не разлипались. Наверное, я ослепла, подумала я.

— Сара, мне сказали, что вам нехорошо.

Голос леди Кларенс звучал отчетливо и уверенно. Прислушиваясь к звуку ее шагов, я догадалась, что она подошла к моему изголовью и в страхе отпрянула. Затем она быстро позвонила в колокольчик. Послышался торопливый бег Риммингс, Сьюел и Эмили.

Она велела подать кувшин теплой воды и вымыть мне лицо. Скоро я смогла открыть промытые глаза и увидела, как Риммингс моет мне лицо, стараясь отодвинуться как можно дальше и не дышать, а Сьюел тихо плачет в углу, вытирая глаза краем передника. Я догадалась, что тот тихий обмен словами, который произошел между нею и леди Кларенс, означал ее немедленное увольнение.

— Можете идти, Сьюел, — добавила леди Кларенс. — Соберите вещи, и чтобы к вечеру вас тут уже не было.

Сьюел безмолвно исчезла.

— Ей нужна сиделка, ваша милость, — робко сказала Риммингс, переворачивая подушку так, чтобы ее холодная сторона оказалась под моей щекой.

— Разумеется, глупое вы создание, — послышатся голос леди Кларенс от моего столика. — И доктор. Я не понимаю, почему меня не разбудили.

— Я не хотела беспокоить вашу милость, к тому же мисс Лейси хорошо спала после лауданума, который ей дала Эмили.

— Вы? — Леди Кларенс с удивлением глянула на нее.

— Да, мэм, — присела несчастная Эмили.

— Сколько капель?

Эмили испуганно глянула на Риммингс, которая без запинки ответила:

— Три, ваша милость. Мисс Сара потеряла голос сегодня утром, но она была не очень горячая.

— Тем не менее она больна, — твердо сказала леди Ктаренс. — Риммингс, пошлите лакея с этой запиской к доктору Плейеру, и пусть он приезжает немедленно.

Риммингс с облегчением поспешила отойти от моей кровати и выбежала из комнаты.

— А вы, — обратилась она к Эмили, — уберите все здесь, поняли?

Эмили присела, а леди Кларенс повернулась ко мне.

— Вы слышите меня, Сара? — Я ухитрилась чуть кивнуть. — Я послала за доктором, он скоро будет здесь. Он поможет вам.

Я была так слаба от страха и так хотела получить возможность дышать, что готова была разрыдаться. Я вспомнила мать, умиравшую без всякой помощи и сочувствия, и испугалась такой же участи для себя. Я хотела, чтобы кто-то гладил мне лоб и утешал меня.

— Скажите, Сара, вы написали завещание? — обратилась ко мне леди Кларенс.

Я замерла от ужаса.

— Вы написали завещание? — повторила она, думая, что я не расслышала.

Я покачала головой.

— Тогда я пошлю за вашими адвокатами, — жестко сказала она. — Не тревожьтесь, моя дорогая, но если это тиф, то надо принять все меры предосторожности. — Она помолчала. — Вам нужно что-нибудь?

Я попыталась говорить, с силой проталкивая слова сквозь наждачную бумагу моего горла.

— Пить, — прохрипела я.

— Налейте мисс Саре лимонаду, — кивнула леди Кларенс Эмили, не шелохнувшись. — Не так. Налейте до самого края. Поднимите ей голову… придерживайте за плечи… возьмите стакан и поднесите к ее рту.

Холодная чистая влага потекла в мой жадно подставленный рот, и после первого же глотка я поперхнулась. Но сумела откашляться и принялась жадно пить снова. Так я один за другим осушила три стакана, и лишь после этого Эмили бережно опустила меня на подушки и сказала:

— Прошу прощения, мэм.

Дышать мне стало чуть легче, но этот страшный скрежещущий звук по-прежнему заполнял собой мою комнату, и во взгляде, обращенном на меня леди Кларенс, я прочла ужас. Я знала, она думает о том, что я могу умереть и ей придется искать новую сговорчивую невесту для своего сына, причем делать это быстро, пока его карточные долги не погубили их.

— Я вернусь через минуту, — сказала она и вышла из комнаты.

Мы с Эмили остались вдвоем, прислушиваясь к ужасным хрипам, вырывающимся у меня из горла. Я опять задремала, и это было мое последнее более и менее ясное воспоминание на все последующие дни.

Я металась в жару, но бывали моменты, когда я дрожала от холода. Время от времени около меня оказывался человек с мягкими руками, мне казалось, что это Роберт Гауэр ухаживает за мной после падения с трапеции. Какая-то женщина, наверное сиделка, переворачивала меня с боку на бок и меняла подо мной простыни. Когда она касалась меня, по моей коже пробегали мурашки и я морщилась, а она, видя это, громко смеялась.

Иногда ко мне приходила леди Кларенс, она каждый раз спрашивала меня, не найду ли я в себе силы подписать какую-то бумагу. Однажды она даже вложила в мои пальцы перо и поднесла к ним лист бумаги. Но в своем сумеречном состоянии я подумала, что она хочет отнять у меня Кея, и выронила ручку. Я помню, что мои волосы скатались от пота и так мне мешали, что сиделка обкорнала их. Я ничуть не пожалела и решила, что я снова стала Меридон.

Часто, очень часто ко мне приходил Пери, иногда пьяным, иногда трезвым. Он всегда был мягок и добр. Он приносил мне маленькие букетики цветов и однажды заплатил шарманщику, чтобы тот спел для меня. Он покупал для меня оранжерейный виноград и ананасы и резал их на маленькие дольки, чтобы я могла их проглотить. Я любила его приходы, потому что своими всегда прохладными руками он, касаясь щеки, облегчал мой жар. Однажды, когда сиделка вышла из комнаты, он наклонился ко мне и спросил, можно ли ему взять несколько гиней из моего кошелька.

— Мне отчаянно нужны деньги, Сара, — объяснил он.

Я знала, что мне не следует позволять ему это. Я помнила, что он обещал мне не играть, но у меня не было сил отказать этим умоляющим и печальным глазам ребенка.

— Пожалуйста, Сара, — просил он.

Я моргнула, и он, приняв это за согласие, проскользнул к столу и, взяв деньги, вышел из комнаты.

Доктор приходил снова и снова.

Однажды, когда я чувствовала себя такой слабой, что даже хотела, чтобы все оставили меня и дали мне спокойно умереть, я видела, как он кивнул леди Кларенс и сказал, что больше не в силах ничего сделать. Все, что им остается, это ждать. Как я поняла, моей смерти.

— Ее мать умерла от послеродовой горячки, — произнесла леди Кларенс.

— Это ужасно, когда умирают такие знатные леди, — кивнул доктор. — Сквайры — украшение нации.

Леди Кларенс было прекрасно известно, что я выросла совсем не как украшение нации, но она ничего не сказала.

— Но мисс Лейси очень выносливая, — с надеждой произнесла она. — И такая сильная.

— А что станет с ее поместьем? — вопросительно поднял он брови.

— Отойдет к другим Лейси, — мрачно ответила леди Кларенс. — Все контракты были подписаны на случай свадьбы. Одной помолвки, чтобы считать их действительными, недостаточно.

— Это неприятно, — со значением сказал ее собеседник.

Леди Кларенс даже издала легкий стон и отвернулась к окну.

— Пери погиб, если он не сможет в ближайшее время получить в руки свой капитал, — объяснила она. — Я тоже рассчитывала на доходы от Вайдекра. Ведь это имение — просто золотая жила. Мое содержание, зависящее от Хаверинг-холла, не так уж мало, но если Пери совсем не женится…

Отчаяние, прозвучавшее в ее голосе, напомнило мне о том, как она боится остаться с одним полуразрушенным Дауэр-хаусом.

Доктор Плейер искоса взглянул на меня, я лежала, закрыв глаза, и они думали, что я сплю. И действительно, я бодрствовала лишь наполовину, то засыпая, то вновь просыпаясь от их голосов.

— Специальное разрешение… свадьба, — услышала я его слова.

— Это законно? — требовательно спросила она.

— Ее опекун уже дал свое согласие, — равнодушно говорил доктор Плейер. — Если таково было ее желание…

Леди Кларенс стремительно подошла к постели и, забыв свой страх перед тифом, положила руку на мой лоб.

— Но она едва может говорить, — сказала она. — Как она выразит свое согласие?

Голос доктора Плейера звучал заговорщически.

— Я буду счастлив засвидетельствовать ее добровольное согласие в случае, если возникнут какие-либо осложнения. Ведь я всегда с исключительным уважением относился к вам, леди Хаверинг. Я высоко ценю ваше расположение. И может быть, если представится возможность поселиться по соседству с вами… в каком-нибудь маленьком домике…

— Но в Вайдекре имеется очаровательный Дауэр-хаус! — воскликнула леди Кларенс. — Вы окажете мне честь, поселившись там… Разумеется, совершенно бесплатно… Аренда, скажем, лет на тридцать…

В ее голосе уже слышалась радость, та радость, когда человек получает то, чего он хотел.

— Доктор Плейер, вы просто бесценный человек. Могу я предложить вам стакан ратафии? И пригласить вас в гостиную?

Он вынул из саквояжа маленький пузырек с лекарством и поставил его на мой столик.

— Я оставлю это для мисс Лейси, пусть она примет, когда проснется, — объяснил он. — И ее свадьбу с вашим сыном, леди Кларенс, я бы рекомендовал не откладывать. Она и вправду очень плоха.

Они вышли вместе, и я услышала, как они говорят пониженными голосами, спускаясь по ступенькам. После этого я осталась совершенно одна, наедине с мягким тиканьем старинных часов и потрескиванием горящих дров в камине.

Я соскользнула в жаркую дремоту, а проснувшись, уже дрожала от холода. Если бы я имела силы, я бы рассмеялась. Я считала своего отца большим негодяем, но даже он не стал бы, к примеру, выдавать меня замуж за умирающего. Он был бандитом, но он отдал мне шнурок с золотыми застежками, потому что пообещал это своей покойной жене. В нашем мире мы серьезно относились к обещаниям, данным мертвым. А здесь, где все говорили так тихо и выглядели такими красивыми, святым было только одно. Деньги.

Леди Кларенс отнюдь не ненавидела меня. Я знала ее достаточно хорошо и была уверена, что, когда я стану ее невесткой, она будет относиться ко мне не хуже, чем к собственной дочери, а возможно, и лучше. Она не давала себе труда любить или ненавидеть. Единственным предметом ее забот была она сама, ее единственным долгом на земле было заботиться о своем состоянии и имени. Каждая богатая семья завоевала свое положение за счет сотен других. Я знала это. Но никогда не понимала это лучше, чем в тот вечер, когда следила за потолком, расплывающимся над моей головой, словно облако в небе, и находясь во власти женщины, которую не заботило ничего, кроме моей подписи.

То, что произошло потом, напоминало ночной кошмар. Я проснулась оттого, что Эмили умывала меня прохладной, сладко пахнущей водой. Но мне было так больно, что я вырвалась из ее рук.

— Извините, мэм, — как обычно, пробормотала она.

Я все еще горела в лихорадке. Дверь позади Эмили отворилась, и на пороге возникла леди Кларенс. Страшная решимость, которая превратила ее рот в узкую полоску, а глаза — в два больших серых осколка камня, испугала меня.

Затем появился Пери, он сам казался больным, видно, от продолжающегося пьянства. Но что меня больше всего удивило, так это его одежда. Дома он обычно носил костюм для верховой езды или шелковый халат, надетый поверх ослепительного белья и шаровар. Но в это утро на нем был светло-серый сюртук и новый жилет цвета лаванды. В руке он сжимал серые же перчатки.

Именно перчатки вызвали наибольший страх в моей душе, и мой прежний цыганский голос произнес про себя: «Черт возьми! Они собираются поженить нас, пока я тут валяюсь больная!» Злость затуманила мои глаза и лишила меня последних сил.

Пери наклонился над кроватью и взглянул мне в лицо.

— Не слишком близко, Пери, — предупредила его мать.

— Извини нас, Сара, — говорил мне в это время Пери. — Я не хотел, чтобы все было так. Мне хотелось, чтобы мы поженились по-настоящему и были счастливы друг с другом. — Его тревожное лицо колыхалось надо мной. — Ты умираешь. И если мы не поженимся, я погибну, Сара. Я должен получить свое состояние, пожалуйста, помоги мне. В конце концов, какое это имеет для тебя значение, ведь ты все равно умрешь.

Я отвернулась и закрыла глаза. Мне ничего не хотелось делать ни для него, ни для кого другого.

— Дайте ей немного лауданума, чтобы успокоить ее, — услышала я голос доктора.

Все они собрались здесь. Эмили приподняла меня за плечи, и я проглотила лекарство. Видимо, оно оказалось сильнее, чем обычно, ибо я словно опьянела. Доктор Плейер честно отрабатывал свой гонорар — домик в Вайдекре. Внезапно гнев и борьба за жизнь оставили меня, мое дыхание стало тише и реже. Мне не хотелось ни с кем спорить, все казалось далеким и несущественным. Пусть Пери будет хорошо, лишь бы он не выглядел таким испуганным и несчастным. Если он получит свои деньги, это будет только справедливо.

Я улыбнулась ему и оглянулась вокруг. Мы находились в той же комнате, которая прежде принадлежала Марии и которую я так невзлюбила с самого начала. Обидно, что именно здесь мне предстоит окончить мои дни. На моем письменном столике стояли белые цветы: лилии и гвоздики, — рядом лежала Библия, тут же виднелась чернильница, отточенные перья, печать и воск. Все было готово. На полке над камином тоже стояли цветы, их тяжелый запах делал воздух в комнате еще более удушливым. От осенившей меня мысли я рассмеялась про себя: по-моему, эти оранжерейные цветы используют еще раз на моих похоронах. Иначе леди Кларенс не стала бы на них тратиться в середине зимы.

Раздался стук в дверь, и голос Риммингс произнес:

— Преподобный Фоссет, мэм.

Сквозь приоткрытые веки я увидела, как, войдя, ректор церкви Святого Георга приветливо поздоровался со всеми и затем подошел к моей кровати. Когда он увидел меня, его улыбка стала менее уверенной.

— Мне грустно видеть вас, мисс Лейси, в дни тяжелой болезни. Вы слышите меня? Знаете ли вы, зачем я здесь?

Леди Кларенс поспешно шагнула к моему изголовью, бесстрашно взяла меня за руку и материнским жестом положила другую руку на мой пылающий лоб. Она знала, как я ненавижу прикосновения, она и сама их не слишком любила. Но сейчас было не до таких тонкостей. Все это я хорошо понимала. Я сама достаточно много выступала в шоу.

— Дорогая Сара прекрасно понимает нас, — твердо заявила она. — Эта свадьба была ее заветным желанием с тех пор, как она и мой сын встретились прошлой весной. И никто из нас не стал бы разочаровывать ее. Они помолвлены уже несколько месяцев, и я не могу отказать ей в этом праве перед…

Она сдержала подступившие рыдания. В наступившей тишине был слышен только мой хрип, я не смогла бы протестовать, даже если бы захотела. Я чувствовала себя как дитя в жаркий летний день, такой же ленивой, усталой и счастливой. Мне все было безразлично.

— Это ваше осознанное желание? — прямо спросил меня ректор.

Леди Кларенс смотрела на меня с отчаянной мольбой. Если я скажу «нет», ее сын, а вместе с ним и она будут разорены. Но я едва ли даже видела их. Я вспоминала высокие чистые леса Вайдекра, звонкое пение птиц и наши прогулки с Уиллом.

Вспомнив о нем, я улыбнулась.

Они приняли это за согласие.

— В таком случае я начинаю, — сказал ректор.

Он был хорошим союзником леди Кларенс, постаравшимся побольше пропустить из венчального обряда, насколько я, конечно, могла судить. Когда мы с Данди были маленькими, мы частенько торчали в задних рядах церкви во время таких служб, ожидая монетку от добрых людей, сжалившихся над нашими босыми ногами и ветхими платьями. Правда, чаще монеты нам бросали, чтобы ушли и не портили своим видом красивой церкви. Но нас это не трогало, нас интересовали только медяки. Поэтому я знала некоторые части службы, ждала, что мне будут задавать вопросы, и приготовилась ответить на них «нет».

Но когда дело дошло до этого момента, ректор не стал дожидаться моего ответа. Леди Кларенс поспешила вставить уверенное: «Она кивнула», и служба продолжалась дальше.

Поняв, что моими ответами здесь не интересуются, я стала представлять себя верхом на Кее в ту первую ночь, когда мы, свернув с лондонской дороги, спустились с холма к Фенни и Кей стал, не торопясь, пить, а вода тяжелыми каплями стекала с его нижней губы обратно в реку. Я словно опять чувствовала свежесть весенней ночи и запах цветов в воздухе. В темноте слабо светились белые нарциссы на другом берегу ручья, а в лесу гулко ухала сова…

— Объявляю вас мужем и женой, — ворвался в мои видения чужой голос.

Леди Кларенс вставила в мои пальцы что-то твердое, оказалось, что это было перо, и я нацарапала свое имя на листе бумаги.

…Напившись, Кей уверенно направился к железным воротам, и из леса появился темный силуэт мужчины, который ненавидел силки для птиц. Это был Уилл Тайк…

— Она улыбается, — удивленно произнес ректор.

— Это было ее самым заветным желанием, — быстро сказала леди Кларенс. — Где мне нужно расписаться? Здесь? А где нужно расписаться доктору как второму свидетелю?

Они повернулись и стали переговариваться.

…Я соскользнула со спины Кея прямо в руки подошедшего Уилла…

— Нам следует дать ей отдохнуть, — предложила леди Кларенс. — Эмили, останьтесь с ней.

— Мы станем молиться за нее, — набожно проговорил ректор. — Это будет трагедия…

— Да, да, — прервала его леди Кларенс, и дверь за ними закрылась.

…Уилл Тайк наклонился ко мне, и я подставила ему лицо для поцелуя. Он обнял меня, и мои руки сами легли ему на плечи, чтобы прижаться ближе. «Я люблю вас», — сказал он.

— Не плачьте, мисс Сара. — И Эмили промокнула мои щеки своим грубым платком.

Я чувствовала, как струятся по моему лицу горячие слезы, но заплакать по-настоящему у меня не было сил.

— Не плачьте, — повторила она беспомощно. — Не из-за чего плакать. Прошу прощения, мэм.

Где-то далеко послышалось пение малиновки, и я поняла, что наступила зима. Воздух вокруг меня пах свежестью, а не потом тяжело больного человека. Не слышно было хрипов. Я могла дышать. Я чувствовала, как благословенный воздух входит в мои легкие и выходит из них без всякого труда. Я свободно подняла подбородок, подушка под головой не обжигала меня. Не было больше боли, натруженные мускулы отдыхали в покое, горло не саднило. Я прошла через худшее.

Я поняла это раньше, чем кто-либо другой, проснувшись ранним сереньким утром. Сиделка оглушительно храпела, сидя в кресле у догорающего камина. Наконец появилась Эмили, и, открыв глаза, я увидела над собой ее изумленное лицо.

— Черт меня возьми, — пробормотала она и метнулась к сиделке. — Эй, проснитесь же! Проснитесь! — принялась она ее расталкивать. — Посмотрите на мисс Сару! Она совсем не потная. И даже не горячая. Она начала поправляться!

Сиделка тяжело поднялась из кресла и направилась ко мне, ее клубничного цвета лицо оставалось таким же равнодушным.

— Вы меня слышите, дорогуша?

— Да, — ответила я тоненьким, но чистым голосом.

— А ей действительно получше, — сообщила сиделка Эмили. — Вы бы принесли ей теплого питья из кухни. Да и я с удовольствием чего-нибудь бы перекусила.

Эмили торопливо выбежала из комнаты и с грохотом сбежала вниз по лестнице. Старуха оценивающе взглянула на меня.

— Вы помните, что они вас женили? — прямо спросила она.

Я кивнула.

— Он спит все время в соседней комнате, и дверь в вашу открыта, — добавила она. — Это и правильно, и по закону. Вам что-нибудь нужно?

Будь она проклята за свое любопытство. Я не хотела думать ни о Пери, ни о леди Кларенс, ни о докторе, которому обещали домик в моем Вайдекре, ни о ректоре, поженившем нас, пока я не могла говорить. Все, что я хотела, это слушать пение малиновки, следить за облаками, проплывающими в пасмурном зимнем небе, и ощущать радость оттого, что могу наконец свободно дышать и горячий пот не заливает мне глаза. Я победила тиф. Теперь я здорова.

В последующие недели я, совершенно обессилевшая, училась ходить, будто маленький ребенок. В первые дни я могла только сидеть в кровати и ужасно уставала от этого. Потом я смогла сидеть на стуле. Через несколько дней я попросила Эмили надеть на меня платье и вышла в коридор, но, едва дойдя до лестницы, повернула обратно, и Эмили помогла мне лечь. На следующий день я нашла в себе силы и спустилась по лестнице, а чуть попозже я сошла в гостиную пить чай.

Той маленькой мисс Сары, что заболела тифом, больше не было. И светская леди, которая попыталась с этим тифом бороться, тоже куда-то пропала. Исчезла даже мисс Лейси, которая, сжав зубы, велела Эмили помочь ей встать на ноги, хотя они подкашивались на каждом шагу.

Выжила только Меридон, ожесточенная, готовая сражаться, маленькая злая цыганка. Остальные все умерли. Чтобы выжить от такой болезни и при таком уходе, нужно было быть прочной, как железный трос. А чтобы не остаться после этого инвалидом, нужно было быть еще прочнее. Я не позволила себе ни одного дня отдыха. Каждый день я проходила чуть больше, каждый день я оставалась на ногах чуть дольше. И скоро я попросила привести из конюшни Кея и, спустившись самостоятельно по ступеням, прижалась к его носу белым как мел лицом. Его родной вид и чистый запах придали мне сил.

После моего выздоровления я едва видела Пери и леди Кларенс. Они почти не бывали дома. Сначала я не могла понять, в чем дело, но Эмили посвятила меня в слухи, просочившиеся на их половину. Леди Кларенс носилась по городу, стараясь замять скандал вокруг имени ее дочери. Всего несколько месяцев спустя после свадьбы Мария завязала роман с собственным учителем пения, и если леди Кларенс сейчас не удастся ее миссия, то отголоски сплетен достигнут ушей злополучного мужа, а Бэзил и так, по всей видимости, устал как от непомерных счетов за туалеты своей супруги, так и от ее злого язычка и вечного недовольства.

Я знала, что леди Кларенс сделает все возможное, и совсем не из любви к дочери и не из уважения к священному институту брака. Она была в смертельном ужасе от того, что Бэзил выставит белокурую Марию вон и она вернется под родимый кров, прихватив с собой несчастного учителя, погубленную репутацию и бесчестье для семьи. Леди Кларенс сама сказала мне об этом.

— Рада видеть вас на ногах, дорогая, — приветствовала она меня. — Просто замечательно, что вы в состоянии обедать внизу, в столовой. Уже завтра Пери возвращается из Ньюмаркета.

— Я тоже рада, — ответила я, придерживаясь рукой за перила. И после некоторого колебания добавила: — Вы выглядите усталой, леди Кларенс.

— Я и в самом деле устала. — И она скорчила забавную гримаску. — Но мне непременно нужно быть у Марии. Бэзил сегодня обедает дома, и я не решаюсь оставить их наедине. Мария со своим острым языком раздражает его, я это прекрасно знаю. Найдется немало людей, готовых кое в чем просветить его, если он будет склонен их выслушать. Так что на мне возлежит миссия миротворца.

— Вы специализируетесь по заключению выгодных браков, не правда ли? — Я холодно смотрела на нее. — Но сохранить их гораздо труднее.

Ее ответный взгляд был так же холоден, как и мой.

— Но не тогда, когда этот брак устраивает обоих супругов, — четко произнесла она. — Мария глупа и не видит ничего дальше своих мелких страстишек. Вы не такая. Вы станете хозяйкой состояния Пери и своего собственного Вайдекра. Жить вы можете хоть на луне, мне нет до этого дела. Вы хотели, чтобы вас ввели в светское общество, я без колебаний сделала это для вас. Я представлю вас ко двору. Ваше дитя будет самым богатым землевладельцем на юге Англии. Вы сами выбрали для себя такую судьбу, Сара. Решение принадлежит вам. Не надо обвинять в этом меня.

— Мне придется научиться жить такой судьбой, — кивнула я. — Но я не выбирала ее.

Леди Кларенс пожала плечами, она была слишком умна, чтобы продолжать такой разговор.

— Ваша судьба принадлежит вам, — повторила она. — К тому же у вас нет выбора.

Я промолчала, но во мне теплился слабый огонек надежды на освобождение. Когда я давала свое согласие на свадьбу, я имела на это несколько причин: я жалела Пери, жалела себя и уважала, даже почти любила леди Кларенс. Но, увидев, что Пери грабит меня, даже не дожидаясь свадьбы, а леди Кларенс крадет у меня, умирающей, мою землю, я отбросила всякую жалость. Если мне удастся вернуть свободу, я сделаю это. Меня ждет Вайдекр. Там все еще живет Уилл.

Я послала лакея с запиской к адвокату мистера Фортескью и пригласила его к себе. Когда я рассказала ему о том, что произошло, он изменился в лице и заходил по комнате, как рассерженный кот.

— Я ничего не знал об этом, — сказал он. — У меня запросили специальное разрешение на брак, поскольку вы были не совсем здоровы. И мне было известно, что вы живете в этой семье как родственница довольно долгое время.

— Я ни в чем не виню вас, — успокоила я его. — Я никого не виню. Но скажите мне, пожалуйста, может ли этот брак быть признан фиктивным?

Он неловко отвернулся к камину и принялся изучать поленья.

— Спал ли ваш муж в вашей постели? — деликатно спросил он.

— Нет, — кивнула я. — До этого дело не дошло. Между нами ничего не было.

Он чуть не подпрыгнул от моей откровенности. Но перед ним сидела не прежняя мисс Сара.

— Понимаю, — неуверенно произнес он. — В таком случае возможно медицинское освидетельствование, если вы решитесь на это.

— Это будет делать доктор? — спросила я.

— Да, — кивнул он. — С целью доказать отсутствие серьезных намерений при заключении брака и подать просьбу на его аннулирование. — Теперь он пристально изучал коврик перед камином, покраснев, как школьник.

Я вспомнила о всех своих падениях с лошадей и бесконечных поездках верхом. О прыжках на спине неоседланной лошади и лазании по деревьям.

— У меня никогда не было мужчины, но боюсь, что я не смогу доказать это, — тихо произнесла я. — Там, откуда я пришла, лишь немногие девушки имеют в первую ночь кровь на простынях. Там живут слишком трудной жизнью.

Адвокат кивнул, но я была уверена, что он ничего не понял.

— Тогда мы столкнемся с проблемой развода, — осторожно начал он. — Но развод, даже если мы выиграем дело, не возвратит вам вашего состояния.

От подступившей слабости я прислонилась к спинке стула.

— Поясните, пожалуйста, то, что вы сейчас сказали, — попросила я. — Я не смогу добиться аннулирования брака?

— Нет.

— Тогда я согласна на развод.

— Причиной развода может быть вопиющая жестокость и насилие, — мягко объяснил он.

Я взглянула на него недоумевающе.

— Например, лишение свободы, пытки, побои.

Теперь я все поняла. В моей прежней жизни, если муж и жена уставали друг от друга, им достаточно было появиться в людном месте и объявить себя неженатыми. После этого они могли вновь жениться или оставаться холостяками. Но знать должна была отвечать за свои земли и наследников.

— К тому же теперь это земля лорда Хаверинга, — продолжал адвокат. — Он ваш муж и хозяин. Все, чем вы владели до свадьбы, теперь принадлежит ему. И он может поступать, как ему заблагорассудится. Таков закон нашей страны, леди Хаверинг. Религия, законы и наши традиции полагают, что гораздо больше пользы, когда всем управляют мужчины. — Тут он немного помолчал. — Я знаком с вашим брачным контрактом и должен признать, что он составлен на редкость великодушно. Вы будете получать прекрасное содержание.

— Все будет принадлежать ему? — переспросила я.

Перед моими глазами встала буковая роща у подножия холма, пронизанная солнцем и пахнущая орехами.

— Все, — твердо ответил он.

— Значит, я обвенчана и обеспечена прекрасным содержанием, — горестно сказала я. — Придется мне с этим примириться.

Адвокат взял со стула шляпу и перчатки.

— Очень сожалею об этом неприятном происшествии во время вашей болезни, — церемонно сказал он. — Но как только вы поставили свою подпись под брачным контрактом, дело было сделано.

— Понимаю. — Я даже ухитрилась улыбнуться. — Мне не мешало быть осторожней. Я прожила первую половину своей жизни среди воров, и мне следовало знать, что я и теперь живу среди них.

Мой собеседник промолчал. Он не мог разделить мое мнение о том, что почтенная вдова пэра и его сын являются ворами, но, так как он получал жалованье за счет моего Вайдекра, он предпочел не вносить ясность в этот вопрос.

После его ухода я позвонила Эмили. Чтобы подняться наверх и лечь в постель, моих сил было недостаточно. Я чувствовала себя как наполовину утопленный котенок.

Все долгие недели моего выздоровления я не видела Пери, он уезжал на скачки в Ньюмаркет. Он появился дома ясным морозным днем, когда в воздухе носился запах снега, поглотивший вечный лондонский смог.

Я выезжала кататься в ландо леди Кларенс и теперь возвратилась уставшей. Пери сиял, как только что отчеканенная монетка. К тому же он был изрядно пьян. Он буквально вывалился из дорожного дилижанса и стоял, хихикая, как младенец. Когда он попробовал направиться к дому, его ноги разъехались в разные стороны, и он бы свалился прямо к ступеням крыльца, если бы не подоспевший лакей.

— Смотрите-ка, Сара! — радостно изумился он при виде меня. — Ты уже на ногах? Как я рад! Выглядишь ты замечательно.

Я прекрасно знала, как я выгляжу: бледная как смерть, с коротко подстриженными волосами.

— А мне так везло! — продолжал радоваться Пери. — Я все время выигрывал, и теперь новенькие гинеи просто отягощают мой кошелек. Давай отправимся сегодня в театр, Сара, и отпразднуем это событие.

— Помогите ему войти, — коротко приказала я лакею и пошла впереди них.

Очутившись в доме, Пери стал держаться прямее. В гостиной он тяжело опустился в кресло и одарил меня улыбкой.

— Мне и вправду чертовски везло, — продолжал он.

— Я рада за тебя, — едва выговорила я.

Послышался стук в дверь, и вошедшая служанка подала нам чай. Пери принялся жадно пить; пока я допила свою чашку, он опорожнил целых три и с удовольствием откинулся на спинку кресла.

— Как хорошо все-таки быть дома, — блаженно произнес он.

— Я советовалась со своим адвокатом, — резко начала я. — И брак, и контракты признаны действительными, и изменить уже ничего нельзя. Документы на Вайдекр они перешлют тебе на днях.

Лицо Пери вытянулось.

— Мои дела были ужасно плохи! — сказал он. — Меня бы посадили в долговую тюрьму, если б мы не поженились.

Мое лицо оставалось каменным.

— И мама сказала… — Но тут он оборвал себя. — Я чертовски сожалею, Сара, если огорчил тебя. Но я ни о чем плохом не думал. Доктор сказал нам, что ты умрешь, и я совсем не стремился получить Вайдекр. Я хотел только свои собственные денежки. Мне казалось, что ты не станешь возражать. В конце концов, ты же не собиралась выходить замуж за кого-то другого. Мы с тобой очень подходим друг другу.

На гнев у меня не было сил, и я просто смотрела на него. Тряпка и пьяница. Настолько труслив, что не может спорить со своей собственной матерью, и настолько глуп, что не в силах бросить игру и выпивку. Мужчина, который не только не может влюбиться в женщину, но не в состоянии даже просто уважать ее. И тут я подумала о себе: а кто же я? Женщина, которая не выносила прикосновений мужчины, которая отказывается принять его любовь. Я всю свою жизнь мечтала только о Вайдекре, а когда я обрела его, оказалось, что богатство, досуг, роскошь, которые он мне принес, почти ничего не значат.

Я не была больше маленькой Сарой Лейси, мечтавшей о блестящем лондонском сезоне, о светском обществе, о всем самом лучшем для себя. Теперь я снова стала Меридон, которую достаточно обманывали в детстве и грабили во взрослой жизни. Грабили те, о которых я думала как о прибежище.

— Да, мы подходим друг другу, — подтвердила я. — Но не знаю, почему это тебя радует.

Пери забеспокоился.

— Помнишь, ты хотела домой, — заговорил он. — В деревню. Как только ты поправишься, мы можем уехать в Хаверинг. Или, если захочешь, в Вайдекр.

— Хочу, — ответила я. — Я хочу поехать в Вайдекр как можно скорее. Уже через несколько дней.

Пери послал мне шаловливую, как у избалованного ребенка, улыбку.

— Ты больше не сердишься на меня, Сара? — заискивающе спросил он. — У меня и в мыслях не было огорчать тебя. И мама так же сказала. Все были уверены, что ты умрешь. Я надеялся, что ты не стала бы возражать. Какая тебе, в конце концов, разница?

— Никакой. — Поднявшись, я оперлась для устойчивости на каминную полку. — Я не собиралась ни за кого замуж. Просто все вышло не так, как я думала.

— Зато теперь ты — леди Хаверинг, — ободряюще сказал Пери и, покачнувшись, открыл передо мной дверь. — Тебе должно это понравиться.

Мысленно я оглянулась на долгие годы моего детства, когда немытая, завшивевшая девчонка, лежа на своей койке в фургоне и уставившись в темноту, мечтала о достойном имени, о достойном доме, о прекрасном пейзаже за окном.

— Мне это понравится, — задумчиво ответила я. — Я мечтала об этом всю свою жизнь.

Мой тон успокоил Пери, и он наклонился и поцеловал мне руку. К счастью, Пери унаследовал холодность своей матери и не докучал мне ласками и нежностями. Хоть это радовало меня. Я медленно поднялась по лестнице в свою комнату, улеглась на кровать и постаралась ни о чем не думать.

Два дня спустя я получила письмо:

Я прочла письмо несколько раз. Досадно, что Джеймс так горюет, оттого что не смог защитить меня. Кто знал, что я заболею, как и никто не мог знать, что я поправлюсь. Если бы я умерла, как все и ожидали, это не имело бы никакого значения. Все равно вайдекрской корпорации, этому грандиозному и храброму эксперименту, придет конец под властью нового лорда. Но Джеймс прав, я могу быть хозяйкой в собственном доме и управлять имением, как того захочу и как это делал Уилл. Вспомнив о нем, я загрустила. Без него это, конечно, будет совсем не то.

Я развернула письмо и перечла постскриптум. Уилл так и сказал, что уедет, сказал еще в тот день, когда мы поссорились в парке. Он пытался предупредить меня, но я не стала его слушать. Он хотел защитить Вайдекр, одно из немногих мест, в котором богатство достается тем, кто работает, а не сквайрам, торговцам или церкви. Прежде я была на их стороне. Но не теперь. Когда я оказалась на грани смерти и кто-то взял мою холодеющую, беспомощную руку и вывел подпись помимо моей воли, я стала другой. И теперь я не считала, что одним людям нужно больше, чем другим. Мы все имеем одинаковые права. Но разница в том, что кто-то более хитрый и сильный присваивает себе права другого.

Но Уиллу я этого уже не могу сказать. Он уехал, как и обещал, строить новую корпорацию, еще раз попытаться установить на земле справедливость. Для него это не было пустыми словами, болтовней за обеденным столом. Это была реальная возможность для реальных людей. Но я знала, что этот эксперимент тоже не удастся, как не удастся он еще много раз, и Уилл уедет на новое место, потом — на другое, потом — на третье. И так он будет путешествовать всю жизнь, пытаясь разрушить стену алчности и насилия, воздвигнутую богатыми.

Я аккуратно сложила письмо и кинула его в огонь. Ни леди Кларенс, ни Пери, чьи неловкие извинения я приняла, не нужно знать мои подлинные мысли. Они победили, как всегда побеждают богатые. Они устанавливают правила. Они правят миром. И они выигрывают битвы.

Жаль, что мне понадобилось много времени, чтобы понять это. Я вышла из нищеты, столь тяжкой, что богатые казались мне какой-то особенной расой, совсем не похожей на остальных. Они хорошо одевались, вкусно ели, красиво говорили, будто право на это дал им сам Господь Бог. Вы никогда не увидели бы их борьбы за деньги. Вы никогда не замечали их плохо оплачиваемых слуг и нищих клерков, которые зарабатывают для них эти деньги. Все, что вам удалось увидеть, — это блестящий результат кем-то сделанной работы. И они делали вид, будто богатство пришло к ним само собой, будто они заслужили его.

Я была так же плоха, как и любой из них, — нет, я была гораздо хуже. Я знала, какой жизнью живут на самом дне, но стремилась только к одному — чтобы я не знала нужды, чтобы я проложила себе путь наверх. Но когда я делала это, когда я была маленькой жеманной Сарой Лейси, я чувствовала себя такой же грязной и порочной, как в детстве, воруя на улицах.

Какой ужасный мир они построили — люди, которые имели власть, деньги, но не имели сострадания. Теперь мне все это надоело. Я больше не желала быть маленькой жеманницей.

Раздался стук в дверь.

— Леди Сара, для вас пакет, — сказала горничная.

Я хмуро глянула на нее, и она даже отпрянула. На минуту я забыла, что леди Сара — это я и что от одного моего слова зависят несколько десятков людей.

Смутившись, я поблагодарила ее и взяла пакет. Он был от Пенкисса, моего адвоката, с документами на Вайдекр. Вайдекр, который лишился своих прежних хозяев и перешел в руки Хаверингов.

Я разложила старинные пергаментные листы на столике и принялась их изучать. Разобрать я в них не могла ничего, ни старинный почерк, ни их странный язык. Но на меня большое впечатление произвели тяжелые растрескавшиеся печати темно-красного цвета и атласные розовые ленты под ними. В тексте все время повторялось слово «Вайдекр», и я понимала, что речь идет о моей земле.

Когда-то Ле Сэи получили ее в дар от короля норманнов, который пришел в эту страну и завоевал ее. Так рассказывали об этом в гостиных. В домах же Экра говорили, что Ле Сэи украли эту землю, ограбив крестьян, таких как Тайки, живших тут за много лет до их прихода. Цыгане рассказывали про них, что это был мирный народ, друживший с феями и эльфами и знавший старинную магию, пока не пришли воины с мечами и копьями. Надо же, вся знать — воры, поколение за поколением. Я сокрушенно пожала плечами. И наихудшие из воров те, которые украли у народа его историю. В школах детей учили, что земля всегда принадлежала богатым, и им самим ничего не остается делать, кроме как снимать шапки перед знатью и работать не покладая рук.

Я осторожно свернула пергаментные листы и вложила их в пакет. Если Пери не вернется сегодня слишком пьяным, то завтра мы могли бы передать их его адвокатам.

За окном уже темнело, наступили ранние серые сумерки последних дней января. Было так приятно сидеть у камина в теплой тихой комнате. Я позвонила, чтобы принесли еще поленьев, и тут вошел Пери.

Он не совсем твердо держался на ногах, но я видала его и в худшем состоянии. Пери просиял мне навстречу счастливой пьяной улыбкой.

— Я рад видеть тебя, Сара. Хорошо, что ты уже поправилась. Мне ужасно не хватало тебя, когда ты болела.

— Ты был бы неутешным вдовцом, — улыбнулась я в ответ.

Пери кивнул, ничуть не обиженный.

— Я бы всегда скучал по тебе. Но послушай, какие деньги я выиграл!

— Ты больше проигрываешь или выигрываешь в последнее время? — сухо поинтересовалась я.

— В том-то и дело, что все время выигрываю! — восторженно воскликнул Пери. — В мои карты вселился какой-то дьявол. Я ни разу не проиграл с тех пор, как вернулся из Ньюмаркета. Со мной даже никто не садится играть, кроме капитана Томаса и Боба Редферна. Я сдернул с них обоих уже не меньше тысячи гиней.

— О! Как же ты решишься бросить такое волнующее развлечение? Скоро я собираюсь возвратиться в Вайдекр, потому что достаточно окрепла для этого.

Пери позвонил в колокольчик и велел принести пуншу.

— Когда захочешь, дорогая, — ответил он безмятежно. — Но дороги сейчас просто ужасные. Может быть, подождем, пока не станет немного потеплее?

Внесли огромную серебряную чашу, и Пери налил нам по бокалу.

— Ох, Пери! Но это же ужасно крепко! Прямо чистое бренди.

— Зато отлично изгоняет простуду, — улыбнулся он.

— А ты сможешь перестать пить, когда мы вернемся в Вайдекр? — слегка встревоженно спросила я. — Ты обещал мне бросить пить и играть в карты, когда мы будем дома.

— Я скажу тебе правду. — И Пери вытянул ноги к теплу камина. — Я стал играть, потому что мне было скучно, а пить, так как я был одинок и всего боялся. Ты знаешь это. Я уверен, что брошу это запросто. Как только захочу.

— Послушай, Пери, — медленно заговорила я. — Я видела человека, который мог кого-нибудь убить за стакан вина. И видела таких, которых била безудержная дрожь, когда у них не было выпивки. Я даже слышала об одном торговце, который сошел с ума из-за этого и убил своего собственного ребенка, а потом ничего не мог вспомнить.

— Не говори о таких вещах! — произнес Пери с внезапным отвращением. — Не говори об этих ужасных людях, среди которых ты жила. Они совсем не такие, как мы. Мне не обязательно пить. Я брошу это в любой момент. И потом, в Лондоне, во время сезона, все пьют и играют в карты. Ты бы сама играла, если бы не сидела все время дома, Сара.

— Может быть, — неуверенно ответила я. — Только помни, что ты обещал никогда не ставить на Вайдекр.

Пери благодушно улыбнулся, ему было слишком хорошо, чтобы обижаться на мою настойчивость.

— Конечно, я никогда не стану играть ни на твою, ни на мою землю, — успокоил он меня. — Мама объявила это мне, когда я был еще ребенком. Все, что я позволю себе, — это потратить проценты и дополнительные доходы с ренты. Остальной капитал мы положим в банк. К тому же, — привел он резонный довод, — я выигрываю! Я выигрываю больше, чем успеваю потратить. Знаешь, как меня называют в клубе Редферна? «Счастливчик Пери»! Довольно мило, не правда ли?

— Гм, — с сомнением промычала я, но не слишком встревожилась.

Я видела Пери в Лондоне и видела его в Хаверинге. Я знала, что он совсем не играл, когда был вдали от города и скуки лондонской светской жизни. Он и не пил так сильно, когда жил в деревне. И я подумала, что когда мы совсем переедем туда, он сумеет справиться со своими пороками.

Нельзя сказать, что я была совсем уж глупа и наивна, но, в конце кондов, мы обвенчаны и от этого никуда не деться. И единственное, чего я могу добиться от него, — это поскорей уехать в деревню.

— Ты собираешься выезжать сегодня вечером? — спросила я его.

В ответ Пери скорчил гримасу.

— Тебе тоже придется, — мрачно ответил он. — Пожалуйста, не ругай меня, Сара, это решила мама. Она просила нас обоих приехать на музыкальный вечер у Марии, там будет и Бэзил, и мы все должны сидеть там и сиять от счастья.

— Я тоже? — удивленно переспросила я.

Со времени моей болезни мне удавалось очень успешно избегать всех светских обязанностей, и леди Кларенс не докучала мне. Она выполнила свое обещание и ввела меня в высшее общество. А теперь она была день и ночь занята улаживанием пошатнувшегося брака Марии и не слишком вникала в мою жизнь.

— Твоя мама велела мне приехать?

Пери смущенно провел рукой по волосам.

— Назревает скандал, — нехотя объяснил он. — Болтают, что мама подсунула Бэзилу какую-то вертихвостку, а не порядочную жену и что мы ограбили тебя и теперь мама заперла тебя дома. Мама сказала, что с нее хватит. И сегодня ты должна приехать на этот вечер, Мария должна выглядеть счастливой и вести себя хорошо.

— А ты? — смеясь, спросила я.

— Мне следует просто светиться от счастья, — мрачно ответил Пери. — Но через полчаса я хочу удрать оттуда в клуб Редферна. Я обещал им партию в пикет. Они хотели бы отыграться.

— Я тоже не хотела бы оставаться там долго.

— Как удачно! — просиял Пери. — Тогда мы скажем, что тебе пора домой и я должен сопровождать тебя. И таким образом мы улизнем.

— Заметано, — согласилась я и показала на его бокал с пуншем. — Только не увлекайся этим, Пери, он очень крепкий, и твоя мама будет недовольна, если ты будешь слишком уж весел у Марии.

— Все, что тебе угодно, дорогая, — галантно сказал он и распахнул передо мной дверь.

Поднимаясь, я взяла со стола доставленные мне бумаги.

— Это от моего адвоката, — объяснила я Пери. — Завтра же их надо переслать твоим поверенным.

— Наконец-то, — сказал Пери, забрал пакет у меня и сунул в карман пальто.

У дверей моей спальни мы расстались, и я пошла переодеваться.

Признаться, в этот раз я не без удовольствия собиралась делать визит, злорадно предвкушая посмеяться над надменной Марией.

Моя новая горничная уже ожидала меня, распахнув дверцы гардероба, чтобы я могла выбрать наряд. Я остановилась на шикарном шелковом платье изумрудного цвета с низким вырезом, белыми пышными рукавчиками и такой же шалью.

— Я надену это, — сказала я горничной и стала собираться.

Она помогла мне управиться с трудной застежкой, и я села к зеркалу делать прическу.

Неожиданно мы встретились в зеркале глазами, и обе рассмеялись.

— Вы зря тратите время, — призналась я. — Мои волосы настолько коротки, что я даже не могу завязать их обычной лентой. Пусть остаются так. Подождем, пока отрастут.

— Может быть, вы наденете чепец или я приколю накладные волосы?

Она задумчиво рассматривала меня, склонив голову набок.

— Оставьте, — успокоила я горничную. — Все знают, что я перенесла тиф. Я не стану их прятать, а то подумают, что я еще и облысела.

Улыбаясь, она сделала реверанс, и я спустилась в столовую.

Там уже сидела леди Кларенс, она выглядела великолепно в светло-голубом платье в тон ее глаз, бриллиантовых серьгах и ожерелье.

— Пусть видят, что мы еще не совсем разорены, — желчно сказала она в ответ на нервный и испуганный комплимент Пери по поводу ее прекрасного вида. — Ходят сплетни, что ты обанкротился, а я держала Сару взаперти до тех пор, пока она не согласилась выйти за тебя замуж. — Она сделала гримаску отвращения. — Сегодня мы пресечем эти глупые толки, но в дальнейшем я бы хотела, чтобы вы оба выезжали несколько больше.

— Но я хочу возвратиться в Вайдекр, — возразила я. — Я не собираюсь оставаться в Лондоне до конца сезона.

Леди Кларенс глянула на меня сквозь опущенные ресницы, но ничего не ответила. Лишь когда дворецкий, кончив разливать суп, удалился, она перевела взгляд с меня на Пери и сказала:

— Я буду вам крайне обязана, если вы останетесь в Лондоне еще на месяц. Вам следует больше выезжать вместе, люди ждут этого. К тому же Сара еще не представлена ко двору, мы должны непременно сделать это, как только ее волосы станут длиннее. Не думаю, что деревня доставит вам удовольствие в это время года. Там ужасно в любой сезон, но в феврале она просто может свести с ума.

Я молча ожидала, что скажет Пери.

— Кроме того, почти вся прислуга сейчас в Лондоне. В Хаверинг-холле нет ни дворецкого, ни вашей горничной, Сара. По-моему, вам лучше подождать до весны.

— Мы все же собираемся уехать в Вайдекр, леди Кларенс, — возразила я. — Для меня не имеет значения, что ваша прислуга останется в Лондоне.

— Лучше не делать этого, — тем же ровным голосом перебила меня леди Кларенс. — Сплетен и так достаточно. Я бы хотела, чтобы вас видели в городе, Сара. А если вы оба уедете, это будет выглядеть так, будто мы что-то прячем.

Я подняла на нее глаза. Она сидела во главе стола, пламя свечей согревало ей щеки, глаза сияли. Она выглядела очень величественно. Пери сидел на противоположном конце, я же, как особа самая незначительная, посередине.

Пери робко кашлянул.

— Дело в том, что Сара непременно хочет уехать, — нерешительно начал он. — Она еще не совсем здорова, и ей нужно отдохнуть в деревне.

Его мать взглянула на него с плохо скрытым презрением.

— Я уже сказала, что это невозможно.

Я чувствовала, что во мне разгорается гнев, но я была не из тех невесток, которые в слезах выскакивают из-за стола, бросая на пол салфетку. Я сделала глоток воды и глянула на леди Кларенс поверх стакана.

— Мы потеряли управляющего в Вайдекре, — сказала я. — Мне необходимо быть там, чтобы встретиться с новым человеком. Я не хотела бы оставлять поместье без присмотра, и я планирую уехать через две-три недели.

У стола возник лакей, чтобы поменять тарелки. Дворецкий внес блюда с ломтиками говядины в винном соусе и обслужил сначала леди Кларенс, затем меня и Перегрина. На гарнир были поданы артишоки с картофелем и свежей брюссельской капустой. Пери ел как проголодавшийся щенок и делал вид, что слишком занят, чтобы прийти мне на помощь. Но я и не ожидала ее.

— Это невозможно, Сара, — приветливо произнесла леди Кларенс. — Сожалею, что приходится разочаровать вас, но вы нужны мне в Лондоне.

— Сожалею, что мне приходится разочаровывать вас, — таким же тоном ответила я. — Но я не хочу оставаться здесь.

Леди Кларенс мельком взглянула на лакея и дворецкого, стоявших у буфета с таким видом, будто они были слепы и глухи.

— Не сейчас, — коротко сказала она.

— Нет, сейчас, — ответила я. Мне было глубоко безразлично, что думает обо мне лондонское общество, а уж тем более ее прислуга. — Мы с Пери собираемся уехать в Вайдекр.

Леди Кларенс подняла голову и в упор посмотрела на Пери. Он сидел, низко наклонившись над столом и стараясь не встречаться с ней глазами. Молчание затянулось.

— Пери… — прошептала она тихо.

Больше ей ничего не требовалось говорить.

— Извини, Сара, — заговорил Пери. — Мама права. Мы останемся в Лондоне, пока дороги не просохнут. Возможно, до конца сезона. Мы поступим так, как хочет мама.

Я чувствовала, что заливаюсь краской, но молча кивнула. Да и что мне было говорить. Я не собиралась состязаться с леди Кларенс в степени влияния на Пери. Но по закону он был моим хозяином, а он во всем подчинялся матери.

Я хотела одного, леди Кларенс — другого, и я вынуждена была подчиниться. Сила была на ее стороне, а жестокость, неизменно сопутствующую силе, я познала на своем опыте еще в раннем детстве.

— По-моему, мы договаривались, что я буду жить так, как захочу? — спросила я ровным голосом.

Леди Кларенс с неудовольствием покосилась в сторону лакеев, но все-таки ответила мне.

— Мы говорили об этом, но тогда еще не случилось глупого скандала с Марией. Сейчас вы нужны мне, Сара, как нужен и Пери. Я не могу допустить никаких сплетен о нашей семье, иначе мы потеряем Бэзила. Когда кончится сезон, ради бога.

Я спокойно кивнула, но сразу поняла, что я опять в рабстве, как была в рабстве у Роберта Гауэра или у своего отца. Я не была свободной женщиной. Все, чего мне удалось добиться, — это поменять хозяина.

За время разговора еще раз переменили тарелки и подали пудинг. Пери ел так, словно не надеялся еще хоть раз в своей жизни увидеть даже корочку хлеба. И между делом приканчивал вторую бутылку.

Одним словом, эту семейную трапезу нельзя было назвать счастливой. Обильной — да, но не счастливой.

Так же, как и последующий вечер. Мария, одетая в вызывающе яркое малиновое платье, стояла на площадке лестницы вместе с мужем, выглядевшим несколько неуверенно рядом с ней.

— А вот и мама! — преувеличенно громко воскликнула моя золовка. — С Пери и нашей цыганской наследницей, — чуть понизив голос, добавила она.

— Дорогая! — И Бэзил склонился над рукой леди Кларенс. В свою очередь Мария поцеловала мать в щеку, а затем по очереди нас с Пери.

— Все в сборе! — объявила она. — Но особенной толчеи не предвидится, леди Тарагон, например, не явилась.

— Придержите язычок, — делая каменное лицо, вполголоса произнесла леди Кларенс. — И ведите себя как подобает.

Мария бросила на нее непокорный взгляд, но следующих гостей приветствовала более сдержанно.

Бэзил, подойдя к леди Кларенс, увлек ее к окну, и я увидела, как они склонили друг к другу головы и он забубнил что-то тонким, монотонным голосом. Мы с Пери остались одни. Он взял с подноса стакан вина и одним духом осушил его.

— Извини меня, Сара, — пробормотал он. — Я не мог сказать «нет».

— Почему? Все, что от тебя требовалось, это сказать, что ты согласен со мной, а я бы сделала остальное.

Он безвольно пожал плечами.

— Не знаю, — жалобно ответил он. — Я никогда не мог противоречить ей. И думаю, что теперь уже не научусь.

— Сейчас самое время начать, — попыталась убедить его я. — Я всегда поддержу тебя, и мы оба знаем, чего мы хотим. Ты уже взрослый, Пери, и даже хозяин своего состояния. Что она может нам сделать? Просто рассердится, и все.

— Ты ее еще не знаешь… — начал он.

— Кого «ее»? — раздался голос подошедшей сзади Марии.

При виде сестры Пери скривился.

— Мы хотели уехать в Хаверинг, — недовольным голосом объяснил он. — А мама не отпустила нас. Хотя не возражала, пока ты не затеяла эти глупости.

И он отвернулся от Марии в поисках полного стакана.

— Полагаю, что вы считаете это гадким? — Мария пристально смотрела на меня.

— Не считаю, — равнодушно ответила я. Я не боялась ее.

— Как же так? Юная невеста, вышедшая замуж по большой любви, не может…

— Я не выходила замуж по любви, и вам это прекрасно известно. — Я старалась говорить тихо, к тому же мой голос заглушили звуки арфы и скрипки, донесшиеся из зала. — Но я не стала бы вести себя настолько глупо, чтобы, выйдя замуж за человека вдвое старше себя и заполучив его денежки, еще и надувать его.

— Вы так думаете? — Глаза Марии сверкнули. — Да я влюбилась в Рудольфа без памяти! Мы хотели убежать вдвоем, и ни о каких деньгах я не думала.

Она со злобой глянула на склонившиеся друг к другу головы леди Кларенс и Бэзила.

— Она всегда добивалась от меня чего хотела, — с обидой заговорила Мария опять. — И он тоже. Теперь они подкупили Рудольфа, я знаю. Конечно, это не свидетельствует в его пользу, но я никогда и не говорила, что он очень хороший. Дело в том, что он заставил меня почувствовать себя живой, какой я никогда себя не чувствовала. — Она вызывающе смотрела мне прямо в глаза. — Вы этого даже не поймете.

— Не пойму, — покачала я головой. — Я никогда не знала близости с мужчиной.

Она вытянула перед собой руки и оглядела тяжелые кольца.

— Он любил снимать их по одному и целовать каждый освободившийся пальчик. И когда его язык касался ложбинки между ними, я вся дрожала. Вся. — И она снова дразняще вскинула голову.

Я подумала об Уилле Тайкс и о том, как я предупредила его, что не могу дать любовь мужчине. Я вспомнила тот раз, когда он, отогнув мою перчатку, поцеловал мне запястье, а потом снова застегнул ее, словно сохраняя тепло поцелуя. Как он незаметно провожал меня на шоу Роберта Гауэра и видел, как рвало меня от горя. Я подумала, что, хотя у него была Бекки и ее любовь, он всегда приезжал в Лондон, когда я его просила. Он никогда не подводил меня. И никогда не давал пустых обещаний. Однажды Уилл пообещал, что если я выйду замуж за Пери, то не увижу его больше.

Это обещание он тоже сдержал.

— Я им никогда ничего не прощу, — сказала Мария с вызывающей злобной улыбкой. — Никогда не прощу этим двоим. — И она кивнула в сторону матери и Бэзила. — Старой сводне и гнусному дешевому развратнику.

Леди Кларенс и Бэзил, словно подслушав эти слова, поднялись и направились к нам.

— Вам следовало использовать свой шанс, когда вы его имели, — тихо говорила мне Мария. — Когда я впервые увидела вас, то подумала, что маме не удастся окрутить вас. Как же! Вы захотели быть леди. И много радости вам это принесло?

Она рассмеялась горьким смехом обманутой женщины, и окружающие стали на нас оглядываться.

— Не пора ли вам послушать Ла-Палача? — поспешила задать вопрос леди Кларенс. — Я мечтаю послушать ее, Мария, наш милый Бэзил только что рассказывал мне, как она очаровательно поет.

Мария послушно кивнула и направилась к мужу.

— Мне пора идти, — твердо сказала я.

Леди Кларенс угрожающе повернулась ко мне.

— Не начинайте, бога ради, — предупредила я ее, и она осеклась. — Я вышла в первый раз после болезни и очень устала. Пери проводит меня домой. Вы просили меня прийти, и я пришла. И я останусь в Лондоне, раз вы так настаиваете. Но не слишком давите на меня. Я этого не люблю.

Она кротко улыбнулась.

— Разумеется, поезжайте, дорогая. И не забудьте подойти попрощаться с принцессой, вы приглашены завтра к ней на ланч.

— Да, мэм. — Я удачно имитировала простонародную речь Эмили. — Благодарю вас, мэм.

Ее глаза сузились от злости, но она, пересилив себя, наклонилась и поцеловала меня в щеку. Я улыбнулась зазывной улыбкой цирковой наездницы и направилась за Пери.

— Пора идти, — сказала я.

Мы помедлили минутку у кресла принцессы. Она поахала по поводу моих стриженых волос и бледности. И сказала, что я завтра непременно должна быть у нее на ланче, чтобы хорошенько поесть русской еды. Потом она поинтересовалась, как прошла наша свадьба.

— Скромно, — шаловливо объяснил Пери. — В высшей степени скромно.

Маленькие глазки принцессы сверкали от любопытства.

— Я так и слышала! Там была только ваша семья?

— Исключительно скромно! — повторил Пери.

Принцесса смотрела на меня, ожидая ответа.

— Это было во время моей болезни, ваше высочество, — пришла я ему на выручку. — Спокойная церемония, в домашних условиях. Нам не терпелось пожениться, а мы боялись, что болезнь продлится долго.

Тут лакей распахнул перед нами двери, и я, положив руку на рукав Пери, выплыла из комнаты.

— Ты чертовски пьян, Пери! — с раздражением сказала я. — Я же просила тебя не пить.

— Не надоедай мне, Сара. — Пери надул губы, как капризный ребенок. — Вы с мамой за обедом утомили меня. Будь хорошей, пожалуйста. Я провожу тебя домой.

— Не нужно, Пери, — сказала я. — Поезжай прямо в свой клуб. Но пообещай мне уйти, как только начнешь проигрывать.

— Конечно обещаю, — легкомысленно ответил он. — Я уйду, как только начну проигрывать, и выпью не больше пары бокалов. А завтра можем поехать верхом в парк, хочешь?

— Хочу.

Подъехал наш экипаж, и Пери заботливо усадил меня и поцеловал на прощание руку. Его рот был мокрым, и я незаметно вытерла руку о подушки.

— Увидимся завтра часов в десять, — предложил он.

— Хорошо, — ответила я. — Доброй ночи.

Пока экипаж медленно отъезжал от ярко освещенных дверей, я наблюдала за ним. Капризный бутончик-рот, копна золотых кудрей, невинные голубые глаза. Это был тот самый мальчик, которого я однажды весенним днем встретила на дороге, когда он не мог добраться до своего дома.

Такой же, но не тот. Тогда, весной, радость жизни светилась в нем. А нынешний юноша стоял у дверей роскошного дома, будто не зная, куда идти, и не ожидая удовольствия ни от чего, что бы он ни делал.

Я выбралась из экипажа и медленно поднялась по ступенькам, не сказав ни слова ни дворецкому, ни лакею. Мне хотелось плакать от усталости и казалось, что я никогда больше не смогу выпрямить спину. Наверное, если я бы родилась и воспитывалась как леди, я позволила бы себе и разрыдаться, и пожаловаться, и остаться на несколько дней в постели.

Но я не была леди, я была жестокой маленькой цыганкой и не собиралась отдыхать. Я позволила горничной раздеть меня и уложить в постель, но велела разбудить меня завтра в восемь, поскольку собиралась на прогулку верхом. Я боролась за себя. Всю свою жизнь мне приходилось только бороться, ни на что другое у меня не оставалось сил.

Едва горничная вышла за дверь, я мгновенно провалилась в сон, и мне приснился теплый солнечный день, когда я скакала вдоль берега моря и когда Данди была жива. И вдруг я начала просыпаться. Я услышала что-то странное среди ночных звуков дома. Легкие шаги мимо моей комнаты, тихий шум на лестнице, клацанье хорошо смазанного дверного замка. И звук отъехавшего экипажа. Я поняла, что Пери возвращался домой за чем-то.

Какой-то голодный цыганский инстинкт заставил меня приподняться на локте и уставиться в мерцающий полумрак комнаты. Что-то в доме было не так.

Откинув одеяла, я встала, подошла к двери и выглянула в холл. Все было спокойно. Лакей дремал на стуле, дворецкий уже ушел в свою комнату. Злясь на саму себя, я пожала плечами и вернулась в постель.

Послышался стук колес на улице около дома, это вернулась леди Кларенс. Лакей засуетился, дворецкий вышел ей навстречу. Парадная дверь отворилась, высокие каблучки леди Кларенс простучали по мраморному полу. Я услышала, как она поинтересовалась у дворецкого моим самочувствием и затем прошла мимо моей комнаты к себе.

Входная дверь закрылась в последний раз, и затем я услышала, как со вздохом прошла к себе служанка, неся в руках перепачканные пылью юбки леди Кларенс. За ночь они должны быть выстираны и отглажены на случай, если госпожа надумает их завтра надеть.

Теперь все уже были в постелях, кроме кухарки. Это ей предстояло возиться со стиркой, затем с золой в каминах и еще со многим, прежде чем она отправится в свою маленькую комнатку на самом верху. Все было спокойно.

Я выскользнула из постели, накинула на плечи капот и босиком подошла к двери. Осторожно выглянув и убедившись, что снаружи никого нет, я вышла в коридор и крадучись направилась к комнате Пери. Дверь открылась с легким скрипом. Я замерла и прислушалась. Никого. Я открыла дверь чуть пошире и скользнула внутрь.

В камине угасало пламя, мерцали три свечи в канделябре, здесь никого не было. Я переставила свечу поближе и раскрыла дверцу гардероба.

Сегодня, когда я отдала Пери брачный контракт и документы на Вайдекр, он был одет в темно-красный сюртук и зеленый жилет. Они оба висели здесь среди двух десятков других. Я проверила правый карман, затем левый. Потом я сняла сюртук с плечиков и потрясла, на случай, если находившиеся в нем документы были тщательно перепрятаны.

Там ничего не было.

Документы на Вайдекр исчезли. Я разложила сюртук на полу и еще раз тщательно его осмотрела. Пакет пропал. Я уже прекрасно понимала, что его здесь нет, но во мне теплился лучик надежды, что было весьма глупо с моей стороны. Документы не пропали. Меня ограбили.

Я швырнула этот сюртук в угол и принялась за другой. Я запускала озябшие маленькие руки в каждый карман и все их обыскивала. Я трясла каждую вещь в надежде услышать хруст бумаги. Ничего. Я искала так, будто еще верила, что найду документы, будто не знала, что Пери пьяница, лжец, картежник и вор.

Ничего.

Тогда я принялась за ящики. В самом верхнем лежали его прекрасные льняные рубашки. Я вынимала их одну за другой, осматривала и затем бросала на пол. Когда в ящике ничего не осталось, я вынула его и потрясла. Оттуда выпал маленький муслиновый мешочек с сухой лавандой.

Я знала, что документы украдены. И я знала имя вора. Но я снова и снова осматривала ящики, пока все они не оказались пусты. Ничего. Я подошла к умывальнику и бессмысленно посмотрела на бритвенный прибор, флакон туалетной воды и мягкое полотенце. Теперь я точно знала, что документов нигде нет.

Письменный стол Пери был завален грудой бумаг. Я стала внимательно просматривать их, шевеля губами, будто надеясь прочесть «Вайдекр», а потом бросать их на середину кровати. Иногда я медлила, пытаясь разгладить смятые листы, прочесть непонятное, сравнить их с другими. Все это время мой мозг напряженно работал, пока наконец все бумаги не оказались сваленными в одну кучу. Это заняло у меня немало времени. В основном там были долговые расписки или квитанции из банка. Мне трудно было их разобрать, я не знала ни их терминов, ни многих слов. Обессиленная, я оглянулась вокруг. Комната носила следы настоящего погрома, будто кто-то в бешенстве расшвырял все, что находил. Но я была совершенно спокойна. Я искала свои бумаги. В этом мире мне не нужно было ничего, кроме моей земли. К тому времени, когда часы пробили два, я сидела на стуле и в моей голове возникла точная картина того, что случилось. Я любила Вайдекр, это был мой родной дом. И тот, кто украл его у меня, становился моим врагом. Что бы я ни потеряла в прошлом, что бы я ни надеялась обрести в будущем, Вайдекр был для меня главным. Мне он был нужен, как воздух для дыхания и вода для питья. Я любила свою сестру и потеряла ее. Но Вайдекр я должна сохранить.

Я сидела очень спокойно, глядя на огонь. Впервые за всю свою жизнь я подумала о маме, моей настоящей маме, и о том, как она хотела, чтобы меня нашли и воспитали как обычного деревенского ребенка. Джеймс Фортескью рассказал мне, что она любила землю и людей, живущих на ней. Я знала, что одним из ее друзей был Тайк, родственник первого человека, встреченного мной в Вайдекре. И мое ожесточенное сердце в первый раз потянулось к памяти о ней и простило ей то, что она отдала меня, такую маленькую, в жестокий мир. Я простила ей все, потому что она попросила любившего ее человека найти меня и научить жить честно.

В ту минуту, когда бумаги на Вайдекр находились в чужих руках, я поняла, что они не должны принадлежать никому. И не просто моя житейская осторожность заставила меня встревожиться, когда Пери унес их из дому. Думаю, это было нечто большее. Чувство справедливости.

Нельзя продавать и покупать землю, по которой ходят люди, дома, в которых они живут. Землю можно доверить только тем, кто трудится на ней. Воздух, солнечный свет, чистая вода не могут принадлежать только одному человеку. Они нужны всем.

Сидя неподвижно, я гадала, где сейчас может находиться Пери. Что является ставкой в его сегодняшней игре, я знала. И знала, в каком он состоянии после сегодняшнего обеда, когда мы с его матерью шипели друг на друга, как разъяренные кошки. Пери никогда не научится противостоять матери или мне. Он будет всю жизнь лгать, юлить и изворачиваться и потом по-своему мстить за свое унижение.

Я вдруг поняла, где он играет сегодня. Как я могла не догадаться, что его новоявленные друзья — два картежных шулера, они заманивали Пери пустяковыми выигрышами с самого его возвращения из Ньюмаркета, они называли его «счастливчик Пери», и сегодня, именно сегодня, когда он пьян и обижен, они решили расставить ему ловушку.

Я сидела, грызя костяшки пальцев и ломая голову над тем, как мне его разыскать.

Внезапно раздался тихий шум, будто кто-то бросил в окно пригоршню камешков. Я бросилась к окну, на минутку подумав, что вернулся Пери и не хочет будить прислугу. Прижав лицо к стеклу, я пыталась разглядеть темную фигуру на улице. Стоило ей войти в круг света, как я мгновенно узнала, кто это.

Это был Уилл Тайк, стоящий на темной улице, как карающий ангел, пришедший убить меня.

Босая, я бесшумно сбежала по лестнице, сдернула цепочку и открыла входную дверь.

— Уилл! — вскрикнула я и кинулась к нему. — Как вы мне нужны!

Он грубо отстранил меня, и в удивлении я увидела, что его лицо полыхает от гнева.

— У меня нет времени на ваши обиды, — сказала я. — Вы, наверное, сердитесь на меня, но есть более важные вещи. Это Вайдекр. Вы должны помочь мне спасти его.

Но лицо Уилла не смягчилось.

— Я пришел задать вам один вопрос. — Его голос был хриплым от гнева. — Всего лишь один вопрос, и тогда я уйду.

Я дрожала, стоя на ледяных ступеньках босиком, в одном тонком капоте.

— Вам известно, что ставит ваш муж сегодня на карту?

— Что?..

— Вы знаете, на что играет сегодня ваш муж? — повторил он.

— Да, — твердо ответила я. — Он приходил домой и забрал бумаги. Вы знаете, где он?

Уилл кивнул.

— Я хотел видеть вас, — объяснил он. — И пошел к тому дому, где вы сегодня были. Мне сказали, что вы уже уехали домой, и вместо вас я встретил его милость. — Уилл помолчал. — Потом он отправился в один игорный дом, это в бывших конюшнях позади Керзон-стрит. Он был мертвецки пьян, но начал играть в пикет. В клубе болтают, что он выигрывал весь вечер, но потом счастье изменило ему. Когда я уходил, ставили на Вайдекр.

Мы оба молчали. Я дрожала все сильнее, но не уходила.

— Он его еще не проиграл? — спросила я.

— Нет.

— А вы видели его? Вам разрешили войти в клуб?

Твердый рот Уилла дрогнул в усмешке.

— Это отнюдь не клуб для джентльменов, туда впускают всякого, у кого достаточно денег или глупости. Они превратили старые конюшни в игорные заведения, поставили у входа швейцара, а в комнате, где спали грумы, поставили столы для игры. Его открыли-то всего несколько недель назад.

Мой мозг судорожно работал.

— Подождите здесь, — попросила я. — Я только что-нибудь накину.

Не дожидаясь ответа, я бросилась к себе, накинула на плечи плащ и сунула ноги в сапоги для верховой езды. Я не чувствовала никакой усталости, да и ужасно торопилась, так как боялась, что Уилл уйдет, не дожидаясь меня. Сунув в карман кошелек с гинеями, я сбежала по лестнице, уже не заботясь о шуме.

Уилл был на месте.

— Пойдемте! Это ваша лошадь?

Уилл кивнул и отвязал своего большого гнедого. Он подсадил меня в седло, затем вспрыгнул на лошадь сам.

— Куда? — спросил он меня.

— К нашей конюшне.

Когда мы подскакали туда, я увидела внутри свет и стукнула в дверь. Чьи-то шаги раздались у входа, и хриплый голос спросил:

— Кто там?

— Леди Хаверинг! — крикнула я.

Я почувствовала, как Уилл вздрогнул от гнева, услышав ненавистный титул, но зато грум мгновенно отомкнул замок и высунулся наружу.

— Леди Хаверинг? — недоверчиво спросил он. И, увидев меня, выскочил на улицу. — Чего изволите, ваша милость?

— Вы могли бы одолжить мне ваш костюм и шляпу? — отрывисто спросила я. — Ваш лучший воскресный костюм? Мне он очень нужен, Джерри.

Он продолжал стоять, раскрыв рот.

— Быстро, Джерри! Я переоденусь в вашей комнате.

Уилл выступил вперед и снял меня с лошади.

— Вы слышали? Делайте, как она сказала.

Наконец оторопевший грум обрел дар речи.

— У меня есть один хороший костюм. Я как раз собирался надеть его на свадьбу моего брата.

— Отлично, — сказала я. — Чем лучше я буду одета, тем скорее меня пропустят в клуб.

Парень подошел к комоду и с благоговением достал костюм. Тот действительно был очень неплохим, почти как у джентльмена или клерка, из хорошего фабричного сукна темно-серого цвета. Если в клуб Пери впустили Уилла в его домотканых брюках, то меня они определенно пропустят.

Одевшись, я накинула сверху свой плащ, сапоги я оставила тоже свои, так как башмаки этого парня наверняка были слишком велики для меня. Когда я появилась в комнате, они оба ахнули.

— Бог мой, леди Хаверинг, что вы задумали?

Я оглядела их по очереди.

— Как вы считаете, я могла бы сойти за молодого человека?

— Ага, — запинаясь, ответил Джерри. — Но зачем вам это, ваша милость?

Я весело рассмеялась, какая-то неведомая сила подхватила меня и несла, словно на крыльях.

— Спасибо, что выручили меня, — сказала я. — Я верну его вам в целости и сохранности. Никому ни о чем не говорите, и вы получите от меня гинею. К рассвету приготовьте, пожалуйста, Кея и этого гнедого. И ждите меня.

Джерри хотел что-то ответить, но я уже стрелой вылетела на улицу, за мной спешил Уилл. Он ни о чем не спрашивал меня и только ободряюще улыбался. Если бы я уже не любила его, я влюбилась бы в него сейчас за одну эту улыбку.

— Показывайте дорогу, — попросила я. — Нам надо спешить.

Новый клуб был всего в нескольких минутах ходьбы от дома; свернув с Керзон-стрит, мы взялись за руки и неторопливо, словно гуляки, пошли к бывшим конюшням.

— Это здесь, Майкл, — громко сказал Уилл.

— Тогда стучи. — Я старалась немного заикаться, словно была чуть навеселе. — Стучи-ка погромче в эту чертову дверь.

Но не успел Уилл поднять руку, как дверь распахнулась и появился швейцар в поношенной ливрее. Он широко улыбнулся нам, и я увидела, что во рту у него недостает зуба.

— Это частный клуб, джентльмены, — сказал он. — Только для благородных господ и их друзей.

Поскольку они явно экономили на освещении, он не мог хорошо разглядеть мое лицо, но мой плащ был дорогим и держала я себя уверенно.

— Я приятель сэра Генри Питерса, — хвастливо заявила я. — Он сегодня здесь?

— Сегодня нет. Но вы можете войти, господа, заплатив совсем небольшую пошлину.

Я сунула руку в карман и достала кошелек, при виде которого глаза швейцара алчно блеснули.

— Будьте как дома, господа. Надеюсь, у нас вам понравится.

Мы спустились по шаткой лестнице и вошли в зал. Первое, что я услышала, был голос Пери:

— Черт побери! Опять не вышло! Счастье отвернулось от меня сегодня!

Я минутку помедлила, размышляя, настолько ли пьян Пери, чтобы не узнать меня и не вскрикнуть в удивлении. Но швейцар распахнул дверь, и нас окутали клубы табачного дыма. Теперь ничего уже не боясь, я шагнула внутрь.

В зале было полно народу и так накурено, что игроки щурили глаза, чтобы разглядеть свои карты, а у меня сразу стало щипать глаза. Никто не обратил на нас никакого внимания.

— Слуга! — позвал Уилл.

Слуга принес бутылку бургундского, мы уселись за столик и стали не торопясь осматриваться. Со стороны мы, верно, казались старыми приятелями, надумавшими кутнуть.

Швейцар подошел к мужчине, сидевшему за столиком наискосок от двери, и стал что-то шептать ему на ухо. Тот метнул на нас быстрый взгляд, встал и, подкручивая рыжие усы, направился к нам.

«Капитан Томас», — подумала я и не ошиблась.

— Доброе утро, друзья, — армейским басом приветствовал он нас. — Рад, что вы заглянули ко мне в заведение. Не хотите ли сделать ставочку?

Я заколебалась. Пока что мои планы не шли дальше спасения Пери и моих бумаг. Но было похоже, что капитан Томас не привык так просто расставаться с добычей. Заведение имело по меньшей мере трех слуг и дюжину крепких вышибал, у большинства из которых были у пояса дубинки.

Я оглянулась. Пери сидел спиной к входу, его золотистые кудри казались потемневшими и слипшимися. Он безвольно сутулился. Около его противника лежала куча бумаг и золотых монет. Большинство из них, несомненно, являлись долговыми расписками, но там вполне могли оказаться и мои документы. Мы с Уиллом явились слишком поздно.

— Конечно хотим, — развязно сказала я. — Во что тут играют?

— Лорд Хаверинг и я играли в пикет, пока не было партнеров на вист. Возможно, если вы и ваш друг…

И он вопросительно глянул на Уилла.

— Нет, я лучше посижу тут, — неловко ответил тот.

— Хорошо, тогда позвольте представить вам мистера Редферна, который сидит вот за тем столиком. Рядом с ним — лорд Перегрин Хаверинг. Друзья, я привел для вас партнера. Сыграем в вист.

Пери поднял глаза и замигал в удивлении, как разбуженная сова.

— Простите, мы не знакомы? — спросил он у меня.

— Знакомы, но сомневаюсь, что вы меня помните. Мы с вами встречались прошлым летом в Брайтоне. Я был там на скачках с Чарлзом Прендерли.

— Да-да, конечно, — отсутствующе ответил Пери.

— Так мы играем в вист, милорд? — настойчиво повторил свой вопрос капитан.

— Нет, — твердо ответил Пери. — Оставим прежние ставки. Я должен отыграться. Иначе я не могу вернуться домой.

Капитан Томас кинул на меня лукавый взгляд.

— Его милость сегодня несколько увяз, — объяснил он.

Я лихо сдвинула на затылок шляпу. В меня словно вселился какой-то чертенок, мне хотелось смеяться. На карту было поставлено все мое состояние, за этим столом мой вдребезги пьяный муж проиграл все, что мы имели, а мной овладело какое-то бесшабашное веселье.

— Может быть, я принесу ему счастье? — улыбнулась я. — Хотите, сыграем в вист, милорд?

Пери непонимающе моргнул, углы его рта опустились, словно он собирался заплакать.

— Я не хотел бы менять игру, — сказал он. — Как же я отыграюсь, если мы переменим ставки.

Капитан Томас заколебался. К Пери подошел сзади швейцар и что-то прошептал ему на ухо, наверное, рассказывал, какой толстый кошелек с деньгами он видел у меня.

— Хорошо, давайте сохраним ставки, — уступила я. Какое-то странное возбуждение охватило меня. Сейчас я была прежней Меридон, ни земли, ни мужа, ни любимого. И очень мало шансов на выигрыш. — Я вступлю в игру, и у милорда будет возможность отыграться.

— Отлично, — просиял капитан Томас. — Ставлю сто гиней. Отвечаете, Боб?

Я потянулась за кошельком и незаметно пересчитала деньги. Их было немного.

Уилл с суровым лицом сидел за столиком, потягивая вино. Он не имел азарта игрока, мой солидный Уилл Тайк. И не догадывался, что я задумала.

Первым сдавал капитан Томас. Я внимательно следила за тем, как он это делал. Насколько я могла судить, все было чисто: новая колода, чистые карты, и раздавал он сверху. Он даже дал Пери срезать колоду.

Мне не очень везло. Пару взяток я взяла, пару — проиграла, но меня это не тревожило. Мне хотелось знать, как они работают. Раздача перешла к Пери, Боб Редферн заказал масть, и он выбрал трефы. Мои карты оказались отличными, и я взяла четыре взятки из шести. Следующая очередь была моя, и я опять выбрала трефы, но карты были не слишком хороши, и я взяла всего две взятки. Боб Редферн взял три и получил следующую раздачу.

Я все еще ничего не замечала и к концу игры уже оказалась должна капитану Томасу восемь гиней. Пери остался должен десять. Проигрыши Пери объяснялись очень просто — он совершенно не умел играть, не помнил, ни какие карты выходили, ни кто заказывает масть. То, что он взял несколько взяток, объяснялось просто удачей.

Я все поняла во время второй игры. Конечно, мне следовало заметить это гораздо раньше, ведь я провела среди карточных шулеров все детство. В распоряжении капитана Томаса и Боба Редферна был полный репертуар трюков: сдача снизу колоды, крапленые карты, засовывание карт в рукав и так далее. Играя с Пери и со мной, они использовали самый простой шифр. И тут я вспомнила своего отца, когда он, сидя на ступеньках фургона и попивая из кружки чай, учил меня:

— Запомни: ухо означает туз. Рот — король, плечо — дама. Запомни, Меридон, это очень просто. Правая рука — красная масть. Левая — черная. Сцепленные ладони — трефы, средний палец на большом — черви, сжатые пальцы — пики, расставленные — бубны. Все просто.

Я никогда не думала, что буду когда-нибудь благодарна этому человеку. Но сейчас я наклонила голову, чтобы скрыть теплую улыбку.

Теперь они были у меня в руках. Эти два отъявленных мошенника, укравших у меня землю. Один из них, тот, у кого были лучшие карты, сигнализировал другому требуемую масть. Время от времени они позволяли выигрывать Пери или мне, чтобы поддерживать в нас интерес. Игра самая простая, и обман тоже.

Я следила за ними из-под опущенных ресниц. Теперь я понимала все так же хорошо, как они. К Редферну пришли бубны, поэтому капитан назвал бубны козырем, хоть сам не имел их на руках. Зато я смогла использовать две небольшие бубны и взять под них взятки.

Такая игра вполне устраивала меня с моим тощим кошельком. Жалкие долговые расписки Пери не интересовали шулеров совсем. Они предпочитали золото — как у меня или недвижимость — как у Пери.

Резко отодвинув стул, Пери встал.

— Я не стану больше играть, — грустно объявил он.

Я видела, как дрожит его нижняя губа, и понимала, что он, быстро трезвея, начинает осознавать, что он наделал.

— Джолион, — обратился он жалобно к капитану. — Умоляю вас, примите от меня долговую расписку вместо этих бумаг. Мне не следовало ставить их на кон. Вы не должны были принимать их.

— Бросьте, милорд. — Капитан улыбался, но глаза его были холодны как лед. — Вы выиграли у меня в Ньюмаркете целое состояние. В золоте, заметьте! А не какое-то дурацкое поместье, которое еще неизвестно, где находится. Что вы за игрок, в конце концов!

— Никогда не видывал такого, — тут же поддержал его Редферн.

Пери часто моргал, и я видела, что в глазах его стоят слезы.

— Дело в том, что я нарушил обещание, данное одной леди… Я не должен был играть на них… Я надеюсь, что вы примете мою расписку вместо них.

Капитан Томас поднялся на ноги и обнял Пери за плечи.

— Конечно, — приветливо пообещал он. — Хотите, я завтра навещу вас, милорд? Заодно покажу вам мою новую лошадь.

— И я смогу расплатиться с вами? — с надеждой спросил Пери. — Они будут в сохранности?

— Как новорожденный младенец у своей мамочки. — Капитан потихоньку выпроваживал Пери за двери. — Поосторожней на ступеньках, Пери. Я хочу, чтобы вы завтра были в полном ажуре.

Пери помедлил на лестнице и опять обратился к капитану:

— Вы не подведете меня, Джолион? Я обещал одной леди, я поклялся ей…

— Конечно, конечно, — заверил его капитан.

Он махнул на прощание рукой, и мы услышали шаги Пери по лестнице и хлопанье входной двери.

Капитан и Редферн обменялись мимолетной понимающей улыбкой. Я знала, что Пери получит свои бумаги не раньше, чем эти двое оценят и уточнят стоимость моего поместья.

Я рассмеялась, как отчаянный сорванец.

— Играем на землю, да? — спросила я. — Давно мечтаю выиграть какой-нибудь райский уголок. Что скажете, если я поставлю свое имение против вашего?

Капитан рассмеялся так же беззаботно, как я, но я видела его оценивающий, осторожный взгляд, брошенный сначала на меня, потом на Уилла.

— И ты, Уилл! — воскликнула я. — Присоединяйся к нам. Не так уж часто мы выбираемся в Лондон поиграть в настоящем клубе для джентльменов.

Уилл обиженно выпрямился.

— Никогда в жизни я не поставил бы на ставку отчий дом, — строго сказал он. — А ты, Майкл, должно быть, просто сошел с ума. После смерти твоего отца не прошло и недели, а ты уже играешь в карты на его деньги, еще даже не успев получить все бумаги.

Я мельком подумала, что для честного управляющего эта ложь довольно лихо закручена, но дерзко рассмеялась.

— Ну и что из этого? В конце концов, земля ведь моя, правда? Что ж мне, так и похоронить себя в ней, что ли?

И я повернулась к капитану:

— Самое премилое поместье, которое я когда-либо видел. Отец всю жизнь копил деньги и прикупал к нему все больше и больше земли. Ни одного пенни не истратил на меня. Только после его смерти я обзавелся хорошим портным. И черт меня побери, если я буду так же жмотничать! Я ставлю Гейтли-эстейт против вашего, как оно там называется. И тот, кто выиграет, пусть получит оба!

— Не так быстро, — ответил капитан. — Лорд Пери очень просил поберечь его бумаги.

Я равнодушно пожала плечами.

— Да я хоть завтра продам ему их. Я уверен, что сегодня выиграю.

— Это какое-то сумасшествие, — выступил вперед Уилл. — Ты не должен ставить на свое поместье, Майкл. Одна рента дает четыре тысячи фунтов в год! — И, наклонившись к моему уху, добавил: — Я ничего не понимаю, Сара! Что вы задумали?

Я откинулась на спинку стула и глянула на него. Мною владело такое же великолепное чувство непобедимости, какое было тогда, на ярмарке в Солсбери, когда я впервые увидела Кея.

— Да не хочу я жить как скряга! — воскликнула я. — Я — джентльмен и хочу играть как джентльмен.

— Ну ладно, — вступил Боб Редферн. — Не выпьете ли бургундского, мистер… мистер…

— Тайкс, — быстро ответила я. — Майкл Тайкс, сквайр. Гейтли, близ Солсбери. Приятно познакомиться.

Я протянула им руку, с которой еще не сошли мозоли моей прошлой жизни.

На столе появилась непочатая бутылка и свежая колода карт.

— Так на что же играем? — плотоядно посмотрел на меня капитан, уже предвкушая соблазнительную добычу.

— Слушай, Майкл, я обещал твоей матери… — продолжал осторожничать Уилл.

— Оставь ты, сиди спокойно, — отмахнулась я. — Это просто шутка между джентльменами. Я дам расписку за Гейтли, и все. Как ты думаешь, будет кто-нибудь возражать, если я вернусь с двумя поместьями в кармане?

Капитан с сочувствием улыбнулся Уиллу.

— Нелегкая это работа — приглядывать за юношами? Но вы не беспокойтесь, здесь все мы друзья и никого не разоряем. Мы, конечно, играем на землю, но с условием, что проигравший может затем выкупить ее по номинальной стоимости.

— Я профан в карточных играх, — насупился Уилл. — Как и в номинальных стоимостях.

— Не переживай так! — легкомысленно заявила я. — Капитан, дайте мне, пожалуйста, лист бумаги, я напишу долговую расписку и отдам вам.

— Ладно, а я поставлю тысячу гиней, — будто внезапно решившись, вскричал Редферн.

— Но пусть владельцу все-таки останется возможность выкупить землю обратно, — стоял на своем Уилл.

— Разумеется, — тонко улыбнулся Редферн. — По номинальной стоимости.

— Бога ради, Уилл, оставьте. Мы все-таки в приличном обществе, — сказала я.

Боб Редферн поддернул рукава и принялся тасовать колоду. Я опустила глаза и принялась следить за ним взглядом ястреба.

Я не была карточным шулером, я дрессировала лошадей, занималась браконьерством, таскала из карманов. В этом лондонском клубе, переодевшись в мужчину и сдвинув со лба шляпу, я играла против человека, который зарабатывал шулерством себе на очень неплохую жизнь. Здесь я была голубем, которого надо ощипать.

Новость быстро распространилась по залу, и несколько джентльменов подошли к нашему столу. Они вполне могли быть сообщниками моих противников, но у меня не было ни времени, ни возможности узнать это. Первый раз в жизни я хотела бы, чтобы отец был сейчас рядом. Я понятия не имела, что за трюки они станут использовать на этот раз.

Однако все обошлось. Они делали те же трюки, что и отец, только более изящно. Я глянула на Уилла: он сидел, хмуро глядя на свои карты, и, видно, догадывался, что его надувают, но не понимал как. Он не был ни отъявленным лгуном, ни жуликом. Он понятия не имел о таких вещах. Я все должна была делать в одиночку. И делать это быстро.

Задача каждого хорошего шулера заключается в том, чтобы убедить свою жертву в одной вещи: в том, что он, шулер, необыкновенный простак, а его жертва — очень опытный игрок. Следя за ними из-под опущенных ресниц, я поняла, что Уилл их совсем не интересует: либо они считали его слишком бедным, либо слишком осторожным. Главное свое внимание они сосредоточили на мне и, поглядывая на мое открытое лицо, даже облизывались от предвкушения близкой победы.

Я бросила карты на стол и глянула на Уилла.

— Кажется, ты был прав, удача сегодня не со мной.

Про себя Уилл, несомненно, удивился такому повороту событий, но ничем этого не выдал.

— Тогда заканчиваем игру и уходим, — спокойно сказал он. И повернулся к обоим приятелям. — Благодарим вас за гостеприимство, господа, но я обещал матери этого молодого человека доставить его домой в целости. Как и его наследство.

Громкий смех капитана Томаса заставил дрогнуть подсвечник на столе.

— Да вы прямо как гувернантка, сэр, носитесь с ним, — сказал он. — Я думаю, мистер Тайкс сам может решить за себя.

Одновременно он постукивал ногтем по основанию большого пальца, что означало маленькие козыри. Видимо, он боялся, что у меня карта лучше.

— Не заказать ли нам еще бутылочку! — воскликнул Боб Редферн. — Выбравшись в город, не грех и пошалить. Что за возвращение домой, когда и рассказать нечего. То-то пораскрывают они рты, когда узнают, как вы здесь играли.

Черви были козырями, и у меня нашлись две-три неплохие карты. Но вместо того, чтобы пойти с них, я выбросила бубнового короля, который собрал их козырей. После этого я стала ходить с червей, пока не осталась с пиковым валетом, выше которого ни у кого ничего не было, за исключением дамы у капитана Томаса, и к концу игры мы пришли вровень.

— Думаю, нам пора идти, — сказал Уилл. — Хороший конец хорошей шутки.

Я громко рассмеялась.

— Уходить сейчас, когда счастье само плывет ко мне в руки? Нет же, черт побери! Я не выйду из-за стола, пока у меня в кармане не окажутся два поместья. Нас ждет отличная игра! Я чувствую, что так оно и будет!

— О, у вас есть инстинкт хорошего игрока, — глубокомысленно изрек Редферн. — У меня самого бывает такое. Вы просто знаете, что не можете проиграть. В такие дни я, бывало, вставал из-за стола с карманами, набитыми деньгами. Это редкий дар, мистер Тайкс… Могу ли я называть вас просто Майкл?

— Конечно, Боб, — легко отозвалась я. — Вы тоже верите в удачу?

— Какой же настоящий игрок не верит в нее? — туманно отозвался он и стал тасовать карты.

Внимательно наблюдая за его руками, я окончательно все поняла. Он все время тщательно, но быстро ощупывал рубашку каждой карты правой ладонью. Я не видела, что он находил там, на вид все карты были одинаковы, но некоторые из карт он аккуратно придерживал и отделял от остальных. Закончив тасовать, он протянул мне колоду, чтобы я срезала. Предчувствуя подвох, я медленно попыталась ощупать карты. Вроде все по-честному. Карты не выгнуты, не отделены, чтобы срезать их в нужном месте.

Я вернула ему колоду, и он начал раздавать. В этот момент я поняла, что он делал. Это было так очевидно и так грубо, что я чуть не рассмеялась и перестала умолять тень моего отца явиться мне на помощь. Помощь не требовалась.

Боб не подтасовывал карты, не высчитывал крупные картинки, он просто верхние карты раздавал Уиллу и мне, а себе и Редферну доставал снизу колоды. Это был настолько незамысловатый трюк, что я кинула предостерегающий взгляд на Уилла, чтобы он молчал.

Но предосторожность была излишней. Этот честный деревенский йомен ничего не замечал. Я с интересом огляделась вокруг. Никто тоже ничего не видел. Все уже устали и были в хорошем подпитии, в комнате плавали густые клубы сигарного дыма. Только мне удавалось безошибочно отмечать ловкие движения мизинца правой руки Боба.

В эту раздачу мне повезло. Обманчивые руки хитро сдали мне хорошую карту. Правда, ничего слишком крупного, ничего ошеломительного, кроме туза треф. Я взяла три взятки и с радостным смехом потянула в свою сторону документы.

И сразу же рядом со мной возник слуга с бутылкой шампанского.

— Выпьем за талантливого юношу! — провозгласил Боб, наполняя игрокам стаканы.

— Нам пора в путь, — строго проговорил Уилл.

— Нет-нет, я выпью за свою победу, — не соглашалась я. — А завтра утром ты пойдешь со мной к лорду Пери. Как он будет смеяться! Пей же за меня, Уилл! Еще рано уходить!

— Игра как раз пошла, — возбужденно кричал капитан. — Я чувствую, что счастье возвращается ко мне, черт меня побери! Играем на обе ваши фермы, Майкл!

— Против чего? — торжествующе согласилась я.

— Майкл, — пытался остановить меня Уилл, в его голосе слышалась настоящая боль.

Слуга наполнил опять мой стакан, и гул голосов будто стал удаляться. Я молча прокляла вино, ведь я была еще слишком слаба после болезни.

— Против всего, что у меня есть, дьявол его возьми! — кричал капитан.

Раздался приветственный рев, и подбадривающие крики из толпы донеслись до моих ушей:

— Давай, давай, старина! Постарайся выиграть! Мы с тобой!

— Играю! — чуть запинаясь, сказала я.

Я передвинула бумаги на Вайдекр обратно на середину стола, и капитан Томас набросал несколько слов на листке бумаги, услужливо принесенном слугой. Боб и Уилл добавили свои расписки.

— Ваша раздача, — сказал мне Боб и протянул колоду.

Я глубоко вздохнула и заскользила пальцами по рубашкам карт. Сначала ничего не чувствовалось. Я все свое внимание сосредоточила в кончиках пальцев. Было вполне возможно, что колода не крапленая, шулеры могли полагаться только на свои перемигивания во время игры и на незамысловатый трюк с раздачей то снизу, то сверху колоды.

Но тут же мои пальцы нашли это. Крохотная шершавость сбоку, будто несколько наколов тончайшей иглой, нарушила однообразие колоды. Иногда эти наколы располагались слева, иногда справа, я пока не знала, что это значит.

— У вас сердитый вид, — заметил капитан Томас, — вам нехорошо, Майкл?

— Я чувствую себя немного… — Я старалась с трудом выговаривать слова, и это не было полным притворством. — После этой игры я оставлю вас, джентльмены, как бы ни развернулись события. Я непременно вернусь завтра.

— Конечно! — вскричал Боб. — Я и сам изрядно устал. Но что вам сейчас нужно, парень, так это хорошего кларету. Кларет — незаменимая вещь для раннего утра.

Слуга убрал мой стакан из-под шампанского, поставил на стол чистый и налил его до краев красным вином. Уилл сидел неподвижно.

Пока они суетились вокруг меня, я продолжала спокойно тасовать колоду. Я думала об отце. Теперь я думала о нем совершенно по-новому, с какой-то даже гордостью. Он играл на перевернутых бочонках, на чем придется, и ставка была пенни, но его шулерство было мастерским по сравнению с игрой этих завзятых мошенников. Если отец был трезв, он просчитывал все: и количество вышедших карт, и все оставшиеся на руках козыри, а раздавать он умел так, что безошибочно знал, кому какие карты достались. Пока шулеры потягивали вино и рассуждали о том, в меру ли оно холодное, я быстро прикинула карты. Каждому по семь карт, игроков четверо, значит, сильной должна быть каждая четвертая карта; поскольку Уилл сидит напротив меня, это должны быть вторая, шестая, десятая и так далее. Я нащупала меченые карты, видимо, это были тузы, короли, дамы и валеты.

— Вы готовы, Майкл? — спросил Боб.

Я бросила на него осторожный взгляд. Нет, ни о чем не подозревая, он улыбнулся капитану, как бы говоря: «Ну, теперь они у нас в кармане».

Я взяла поудобнее колоду и приготовилась раздавать.

— А срезать? — напомнил мне капитан.

— Ах да, — вспыхнула я.

В этом клубе было принято срезать карты перед раздачей.

Отец знал этот трюк. Он всегда говорил, что в руках хорошего игрока колода и после того, как ее срежешь, останется в полном порядке.

Я быстро оглянулась вокруг. На нас никто не смотрел, за соседним столиком громко обсуждали поданный счет, и все внимание было устремлено туда.

— Что там? Какие-то неприятности? — спросила я у капитана, кивая в сторону столика.

Капитан посмотрел туда. Я быстро перехватила карты; верхнюю половину в левую руку, нижнюю — в правую. Затем слегка сместила карты, зажатые в правой руке, и протянула капитану.

— Ничего особенного, — сказал он, отворачиваясь от столика, и сдвинул протянутые ему карты по подсказанной мной линии.

Сам того не подозревая, он возвратил мою тщательно перетасованную колоду в ее первоначальное состояние. И никто ничего не увидел.

Мне казалось, что сердце бьется у меня в ушах, да так громко, что, наверное, слышно даже на улице.

Я метала карты с некоторой неловкостью. Уилл неторопливо брал свои, и я увидела, как постепенно расширялись у него глаза. Но рука, потянувшаяся за стаканом, была тверда.

Разумеется, он выиграл.

Капитан тщательно разглядывал свои карты, таращился на карты Уилла. Свои я старалась держать низко под столом, чтобы он не заметил на них отметок. Я видела, как эти двое сигнализировали друг другу о трефах и пиках, о червях и бубнах, но это не имело никакого значения. У Уилла в каждой руке были тузы, короли и дамы. Остальные картинки я раздала всем играющим для некоторого оживления игры.

Они не смогли уличить меня. Все прекрасно видели, что я честно тасовала карты, к тому же потом колоду срезали. Какие могли быть сомнения?

Я пошла своей последней картой, капитан побил ее, и это была его третья взятка. У Уилла их было пять, у Боба Редферна три, у меня две. В карты Уилл играл действительно ужасно, при такой раздаче он мог просто изничтожить нас троих.

— Я, кажется, выиграл, — не веря самому себе, произнес он.

Боб Редферн сидел белый как стена. Дрожащей рукой капитан передвинул документы на Вайдекр Уиллу. Я забрала все остальные бумаги и встала.

— Мы покидаем вас, господа, — фальцетом сказала я и тут же сжала руки так, что ногти впились в ладонь. Моя роль еще не закончена. — Мы с удовольствием провели с вами вечер.

— До свидания, — едва шевеля губами, проговорил капитан. — Если не возражаете, я навестил бы вас завтра. Где вы остановились?

— На Хавмун-стрит, — уверенно ответила я. — В четырнадцатом номере.

— Я зайду после обеда, — сказал он. — Или мы придем вдвоем с лордом Пери. Нам есть что обсудить после сегодняшнего вечерка, не так ли?

— Что и говорить, — улыбнулась я. — Для меня это была нелегкая игра. Но зато компания радовала мне душу. Пожалуй, я еще как-нибудь забегу к вам.

— Добро пожаловать. — В глазах капитана не было добра. — Игра начинается после одиннадцати.

— Прекрасно, — ответила я. — Мой плащ, пожалуйста.

Уилл засунул бумаги на Вайдекр поглубже в карман, потом положил туда все остальные. Затем двинулся к двери, не сводя с меня глаз.

Оба шулера провожали каждый наш шаг взглядом змеи. Я не была уверена, что они не собираются броситься на нас.

Вот уже до двери осталось две ступеньки, Уилл шел вплотную за мной, наконец я оказалась у двери и вышла на улицу.

Уилл присоединился ко мне, и мы зашагали под руку, слегка покачиваясь, как подвыпившие гуляки.

Солнце еще не вставало, все окутывал легкий серый туман.

— Мы не мошенничали? — тихо спросил меня Уилл.

— Нет.

Мы оба знали, что это было не совсем так.

— Иди медленно — на главной улице они не рискнут броситься на нас, — посоветовал Уилл.

— Эй, Майкл! Погодите! Вы забыли вашу трость! — послышалось позади нас.

Тут мы прибавили шагу. Улица впереди была совершенно пустынна: ни кебов, ни людей.

— Проклятье! — пробормотал Уилл.

— Сюда! — И я свернула за угол, где надеялась укрыться в тени домов.

Сзади послышались шаги нескольких людей.

— Сюда! Они свернули сюда!

Я поняла, что нас засекли.

Мы побежали вдоль Куин-стрит, но они не отставали от нас. Мои ноги путались в плаще, я уже задыхалась. Вперед меня гнал только страх.

— Куда теперь? — спросил Уилл.

— В парк, — ответила я, не раздумывая.

Мы с Уиллом оба не были городскими, и спасти нас могла только природа, а не город.

Теперь я уже бежала медленнее, с трудом переводя дыхание.

— Беги, Уилл! У тебя документы. Спасайся, — задыхаясь, сказала я ему.

Он оглянулся, и его глаза зло блеснули.

— Мы их обманули, — уверенно ответил он. — Беги.

Я озлилась на то, что он не понимает, как мне плохо. Мы бросились через дорогу, далеко на углу стояли два или три кеба, но до них нам было не успеть.

— К этим деревьям, — прошептал Уилл.

Нас уже догоняли, еще несколько минут, и они схватят нас.

— Снимай свои бриджи, быстро, — велел мне Уилл.

Я непонимающе уставилась на него.

— Снимай, быстрее же.

Теперь я поняла. Я быстро скинула плащ и зашвырнула его под кусты, затем стянула бриджи, и они полетели туда же. Мгновение, и я стояла перед Уиллом в одной сорочке. Ухватившись руками за ворот, он разорвал ее на мне так, что обнажилась моя грудь и замерзший твердый сосок.

— Они где-то здесь! Ищите под деревьями! — услышала я голос капитана.

Уилл повалил меня на землю и бросился на меня.

— Раздвинь ноги, Сара, ради самого Бога, раздвинь, — прохрипел он нетерпеливо.

Я почувствовала, как он расстегивает свои брюки, и залилась краской.

— Уилл! — негодующе прошептала я.

Он мгновение помедлил и взглянул мне прямо в глаза. Его лицо светилось озорством.

— Глупая маленькая трусиха, — прошептал он с любовью и спрятал лицо у меня на шее.

— Алло!

Капитан резко остановился при виде нас, пятеро его товарищей выглядывали из-за его спины.

Они таращились на мои обнаженные ноги, и я, спрятав лицо поглубже в сюртук Уилла, прокляла и его, и капитана, и всех мужчин на земле.

— Вы не видели, случайно, тут двух джентльменов? — выдохнул Томас.

Не поднимая головы, Уилл издал рев возмущения.

— Вы что, не видите, что я делаю? — заорал он. — Конечно, не видел. Идите своей дорогой, черт побери. Я заплатил за двадцать минут и получу их сполна. Не мешайте!

Они заколебались, двое из них отступили.

— Они побежали туда, — стараясь не показывать лица, хрипло сказала я и махнула рукой.

Капитан Томас насмешливо отвесил мне поклон.

— Премного обязан вам, мэм, — сообщил он. — И простите, сударь, что побеспокоил вас. — Тут внезапно голос его изменился. — Смотрите, вон они. Садятся в кеб.

Их шаги стали удаляться.

Уилл Тайк лежал на мне, зарывшись лицом мне в шею и плечо, он взволновал самую тайную глубину во мне, что, я думаю, была такой же, как и у любой влюбленной девушки.

— Перестаньте притворяться, Уилл. — Мой голос дрожал от смеха. — Все в порядке. Они уже давно ушли.

Когда Уилл взглянул на меня, его лицо светилось любовью.

— Господи, как я тебя люблю, — проговорил он. — Ради того, чтобы задрать твою сорочку и лечь на тебя, я бы согласился быть потом повешенным за жульничество в картах.

Я потянулась, у меня было такое чувство, будто прежде в моих жилах струилась вода, а не кровь. Все: моя кожа, ладони, запястья, подошвы, дрожащий кончик языка, каждая крохотная часть меня, — казалось, стало драгоценным. А глубоко-глубоко, между ногами, я чувствовала, как бьется пульс, будто раньше я не была живой. Уилл словно плутом вспахал нетронутую землю, и теперь мое тело жаждало семени.

— Не сейчас, — медленно проговорила я. — Скоро вернутся, не так уж они глупы.

— Одевайся! Быстрей! Вот твоя одежда.

Пока я одевалась, Уилл привел себя в порядок и затем накинул мне на плечи плащ.

— Я должна забрать Кея, — сказала я.

Уилл посмотрел на меня, словно я рехнулась.

— Но мы не можем. Нам нужно бежать через парк в другую сторону и заметать скорей следы.

— Мне нужен Кей, — упрямо повторила я. — Он доставит нас домой.

— Но они заставят тебя… — начал он.

— Не заставят. С Хаверингами я покончила навсегда. Но забрать мою лошадь надо непременно.

С удовольствием глядя на мое решительное лицо, Уилл заколебался.

— Без Кея я никуда не пойду, — повторила я.

— Ну что ж, очень хорошо, — угрюмо отрезал он.

И мы пошли из парка плечо к плечу, словно два товарища, но без тени привязанности или любви. Злые, как два кота.

На повороте с Парк-лейн нам попался кеб, мы наняли его и уселись внутрь. Уилл отвернулся к окошку и, вынув из кармана мелочь, стал ее пересчитывать. Разумеется, его денег хватило бы на десять таких кебов, но он любил быть во всем осторожным, мой Уилл Тайк.

Я прислонилась к грязным подушкам и вздохнула.

— Сколько?

— Девяносто восемь гиней, — закончив свои подсчеты, ответил он. — А ты потеряла свои ставки?

— Потеряла, — улыбаясь из-под опущенных ресниц, ответила я. — Я люблю играть, как играют джентльмены.

— Ты любишь играть, как играют обманщики, — немедленно отозвался он и неожиданно поднял голову.

— Эй, кебмен! Стой! — услышали мы крики на улице.

Лицо Уилла стало белым.

— Это они. Что делать?

— Мы обгоним их, — сказала я.

Прежде чем он успел что-либо понять, я забрала гинеи у него из рук и высунула голову в окошко.

Кебмен уже натягивал поводья, прислушиваясь к крикам.

— Не останавливайся! — приказала я и протянула ему деньги. — Это карточные шулеры, они не любят проигрывать свои денежки, зато очень любят выигрывать у других. Погоняй быстрей и получишь двадцать гиней.

Он быстро оглянулся назад. Капитан и двое его спутников догоняли нас, но были еще далеко. Если эта старая кляча пойдет быстрее, мы убежим от них.

— Гони! — приказала я.

Кебмен осклабился в беззубой усмешке.

— Двадцать гиней? — переспросил он.

— Тридцать.

Он повернулся к лошади и взмахнул кнутом. Она прибавила ходу. Похоже было, что нам удастся улизнуть от наших преследователей, но тут я увидела, что какая-то телега с сеном преградила нам путь в узком переулке. Она стояла неподвижно, покосившись на один бок, и рядом сгрудились, разглядывая поломку, зеваки.

Я оглянулась назад. Капитан Томас, красный от долгого бега, торжествующе осклабился.

— Держите вора! — крикнул он во всю мочь.

Я сунула руку в карман и вытащила горсть монет.

— Эй, парни! Смотрите-ка! — закричала я.

С этими словами я подбросила высоко в воздух деньги, и они сверкающим дождем посыпались на землю. Все кинулись подбирать их, и мы беспрепятственно обогнули телегу.

— Скорее! — приказала я кебмену и бросила пригоршню монет.

— Сара! Что ты делаешь? — попытался урезонить меня Уилл, но я показала назад.

— Посмотри, что там творится.

Там на дороге уже собрался народ, и капитану с его спутниками пришлось задержаться. Они пытались протиснуться мимо телеги, но кто-то схватил капитана за воротник и оттолкнул его.

Мы были свободны.

— Высадите нас у конюшен на Дэвис-стрит, — приказала я кебмену, и он согласно кивнул.

— Веселенькую ночку вы сегодня, похоже, провели, — заключил он и покрутил головой.

По дороге мы сосчитали оставшиеся у нас деньги, оказалось только семнадцать гиней.

— Ладно, — сказал кебмен. — Цена справедливая. Счастливо вам! — И он уехал, все еще посмеиваясь.

— Сара, но это были все мои деньги, — с упреком сказал Уилл. — Как мы доберемся домой?

— Верхом, — безмятежно ответила я.

— Но у нас нет денег даже на еду.

— Я стащу для нас что-нибудь, — просияла я в ответ.

Сердитое лицо Уилла невольно расплылось в улыбке.

— Оказывается, ты просто отъявленный бандит. По правде говоря, я не должен брать тебя к нам в Вайдекр, там живут порядочные люди.

И мы оба рассмеялись.

Было очень рано, город еще не проснулся, и на улицах стояла звонкая утренняя тишина.

Грум уже поджидал нас, его глаза полезли на лоб от удивления, когда он увидел, в каком состоянии находится его лучший костюм.

— Миледи… — беспомощно произнес он.

— Я не смогла уберечь его, — виновато сказала я. — Но я пришлю вам деньги на другой. Я заплачу и за вашу службу, когда вернусь домой.

— Домой? — переспросил он.

— В Суссекс.

Его лицо окаменело.

— Миледи, вы никогда не доберетесь туда. Если они узнают, что я дал вам уйти, я потеряю место. Возвращайтесь к себе, миледи. — И он повернулся к Уиллу. — Она не для вас. Я видел, как вы смотрите на нее, но ведь она теперь леди Хаверинг. Вы погубите ее, если увезете с собой.

— И тем не менее я увезу эту леди, — улыбаясь, сказал Уилл. — Там ее дом. А силой заставить сделать то, что она не хочет, так же легко, как унять ветер. Она сама решила уехать туда. И я помогу ей.

Я послала ему счастливую улыбку.

— Сейчас мне только нужен Кей, — рассмеялась я. — А мистер Тайк заберет своего гнедого. Пожалуйста, наденьте на мою лошадь мужское седло.

Грум вздохнул, но побежал в конюшню за лошадьми. Скоро он вернулся, ведя их обеих под уздцы.

— Что мне сказать леди Хаверинг? — нерешительно спросил он.

— Скажите, что ее милость приказала вам отдать ей лошадь. Разве вы могли ослушаться ее? — посоветовал Уилл.

— Но они спросят, где она взяла одежду! И седло лорда Пери… — отчаянно говорил парень.

— Черт побери, поехали с нами. — Я вдруг потеряла терпение от всей этой чепухи. — Берите лошадь и поехали с нами. Мы едем в Вайдекр. Там и для вас найдется работа.

Уилл в изумлении смотрел на меня.

— Почему бы и нет? — спросила я. — По-моему, это прекрасно согласуется с твоими радикальными взглядами. Мы освобождаем работающего человека от его рабства.

Уилл рассмеялся одними глазами.

— Бери лошадь, — сказал он. — Кстати, как тебя зовут?

— Джерри, — радостно ответил грум уже из конюшни. — Я могу взять одну из лошадей лорда Перегрина?

— Конечно нет. Тебе понадобится рабочая лошадь, — объяснил Уилл. — Ты же не на пикник собираешься!

Сияющий Джерри появился в дверях конюшни, ведя под уздцы молодого вороного жеребца.

— Нам пора отправляться, — скомандовал Уилл. — Сара, когда они могут хватиться вас?

— Не раньше восьми.

— А сейчас, должно быть, около шести, — решил он, глядя на небо. — Я бы дал целую гинею, лишь бы уже оказаться дома.

Он помог мне взобраться в седло, Кей радостно гарцевал на месте, навострив ушки.

— Смотрите, он словно понимает, что поскачет домой, — удивился Джерри. — Это замечательное животное, я таких никогда не видел.

— Поехали, нам надо выбраться на портсмутскую дорогу. Ты можешь показать нам путь? — спросил Уилл.

Джерри кивнул, и копыта лошадей звонко застучали по мостовой. Уилл заботливо глянул на меня.

— Надень, пожалуйста, поглубже шляпу, а то холодно. Ты что-то ужасно бледная.

— Мне очень хорошо, — успокоила я его.

На углу Дэвид-стрит мы помедлили. Из трубы шел дымок, видно, Эмили затеяла свою утреннюю суету на хозяйской кухне. Эмили! Единственный человек, который был добр здесь ко мне. Она видела мои прогулки с Уиллом и никому не рассказала о них. Она помогла мне дотащить Пери до постели. Она сидела со мной ночь за ночью, вытирала мой потный лоб, а днем топила камин, мыла посуду и никогда, ни разу в жизни не слышала ни слова благодарности за все это. Через несколько лет леди Кларенс отправит ее в работный дом, как она всегда поступала со слугами.

— Эмили, — проговорила я вслух. — Я беру с собой Эмили. Я не должна оставлять ее в этом доме, ей следует жить в Вайдекре вместе с нами.

— Ты берешь свою служанку? — Лицо Уилла выражало неподдельный гнев. — Ты, оказывается, уже жить не можешь без горничной?

— Нет, ты просто дурак. Она была единственным человеком, который хоть на пенни заботился обо мне. Она должна жить с нами в Вайдекре. А сейчас она может сесть позади Джерри на его лошадь.

Я соскользнула с лошади, бросила поводья Уиллу и прежде, чем он успел возразить, уже взбежала по ступенькам дома и забарабанила в дверь. Я услышала, как испуганно простучали по полу каблучки Эмили и как она на бегу приговаривала сама себе:

— Но мне не позволяется открывать самой двери, как же быть…

Тут она распахнула дверь и увидела меня.

— Сара! — воскликнула она. — Извините, пожалуйста, я хотела сказать — ваша милость.

— Ш-ш-ш! — прошептала я, невольно улыбаясь. — Захватите свою одежду и все деньги, какие есть. Вы можете сбежать отсюда со мной, если хотите. Я возвращаюсь к себе домой в Суссекс. Там найдется работа и для вас — не очень тяжелая и справедливо оплачиваемая. Вам она понравится. Хотите поехать?

— Хочу, — решительно тряхнув головой, сказала Эмили. — Черт меня побери, хочу!

И, круто повернувшись, она храбро бросилась к главной лестнице и побежала за своими вещичками на чердак, где была ее комната.

Я вышла на улицу. Занимался холодный зимний день, хороший день для путешествия, и я ласково помахала Уиллу, глядевшему на меня.

Теперь я не боялась ничего, меня не заботило, что меня увидят или поймают. С того момента, как там в парке я лежала в объятиях Уилла, я перестала бояться всего. У меня исчез всякий страх. Я не боялась ни леди Хаверинг, ни бедного Пери. Я знала наконец, кто я и где мое место.

Сзади меня послышался легкий шум, и в дверях появилась Эмили, в одной руке она держала небольшой дорожный саквояж, в другой — клетку со скворцом.

— Можно, я возьму его? — тревожно спросила она. — Он у меня уже год и так чудесно поет.

Я глянула на Уилла, и смех задрожал у меня в горле.

— Конечно можно.

Эмили осторожно закрыла за собой дверь, и мы пошли к лошадям.

Джерри ловко подсадил Эмили, затем приторочил к седлу ее саквояж и клетку и уселся сам. Уилл не выказывал никаких признаков нетерпения или спешки.

— Ты готова, дорогая? — ласково спросил он меня, и я покраснела, как будто была застенчивой влюбленной девушкой. — Ты не забыла взять ни знакомого трубочиста, ни комнатную собачку?

— Не забыла, — ответила я и почувствовала, как где-то внутри меня рождается смешок. — Пожалуйста, скажи мне поскорей, что ты очень любишь скворцов.

— Обожаю, — ответил он, и его глаза светились любовью.

Джерри велел нам держаться южного направления. Мы через Грин-парк выехали на Уоксхоллскую дорогу и оказались в совершенно не известной мне части города, немного напоминавшей деревню. Около каждого домика были грядки или небольшой хлев, и часто попадавшиеся нам навстречу телеги везли на рынок бидоны с молоком. Но там же находились и большие величественные здания, казавшиеся непомерно огромными рядом с приземистыми лачугами. По Уоксхоллскому мосту мы переправились через какую-то реку. Когда мы скакали через мост, Кея ужасно испугало эхо находившейся под нами пустоты.

Туман раннего утра медленно поднимался над землей, и река казалась совсем перламутровой. Скользившие по ней рыбачьи лодки и небольшие парусники тихо рассекали ровную поверхность. Видневшийся позади нее город сверкал под утренним солнцем, как новый Иерусалим.

— Какое чудесное место! — сказал Уилл. — Какой великолепной могла бы здесь стать жизнь даже сейчас, если бы люди начали использовать те новые машины, которые они придумывают, чтобы облегчить свой труд. Если бы они больше думали о земле, о том, как сделать ее богатой, и о том, как оставить воду в реках чистой. Это был бы самый замечательный город на свете!

— Люди всегда это обещают, — заметила я. — Но потом оказывается уже поздно.

— Да, если люди не будут думать ни о чем, кроме денег, то они еще жестоко раскаются в этом, — согласился Уилл. — Им кажется, что в худшем случае исчезнет рыба в реке и звери в лесах. Но это не так. Гораздо хуже то, что они приучают себя и своих детей к бездушию, они сами издают законы и сами же нарушают их. В конце концов, нужно когда-то решить, что важнее — богатство или счастье людей.

Я улыбнулась ему.

— Но они скажут, что люди не могут быть счастливы, если они не богаты.

— Разумеется, какое уж тут счастье, если нечего есть и нет крыши над головой, — согласился Уилл. — Но есть более важные вещи, чем кров и еда. И все люди должны иметь на них равные права.

Я вспомнила о том, как выселяли людей из их домов в Хаверинге. И подумала о тех людях, которых встречала в Лондоне: они были ничуть не умнее и не порядочнее прочих, но купались в роскоши. Еще я подумала о Данди и о себе, когда мы были маленькими босоногими нищенками и не имели ни малейшего шанса на хорошую жизнь. Я подумала о Роберте Гауэре, борьба которого за лишний фартинг превратила его сердце в камень, а его сына в убийцу.

Некоторое время мы ехали в молчании.

— Ты что-то бледная, — сказал вдруг Уилл. — Тебе нехорошо?

— Нет, все в порядке, — отозвалась я, хотя на самом деле чувствовала себя смертельно, до умопомрачения уставшей.

Но мне хотелось скорей добраться до Вайдекра, до моего дома, где я смогу отдохнуть.

Эмили оглянулась на меня.

— Вы еще слишком слабы, мисс Сара, — сказала она и укоризненно добавила, обращаясь к Уиллу: — Ей не следовало бы скакать верхом.

— Почему она слаба? — Он ничего не понимал. — Я слышал, что ты больна, но потом прочел в газете о вашей свадьбе и решил, что болезнь не так уж серьезна.

— Он что, ничего не знает? — спросила меня Эмили. — О том, что случилось?

— В чем дело? — В голосе Уилла зазвучало раздражение.

— Все в порядке, — поспешила я его успокоить. — Я расскажу тебе позже, Уилл.

— Но ей плохо, — стояла на своем Эмили, и Джерри тоже встревоженно оглянулся. — К тому же она не отдыхала всю ночь.

— Что тут, черт побери, происходит? Сара, что случилось?

— Ничего. — Я тоже разозлилась. — Просто я была довольно долго больна, но теперь мне уже лучше.

— Ты в состоянии ехать верхом? — спросил он.

— Конечно, — вздернув подбородок, твердо произнесла я.

Но голова у меня закружилась, и я закрыла глаза.

— Ты уверена?

Его голос доносился словно издалека. Моя воля была сломлена.

— О, Уилл, — простонала я, почти падая. — Любовь моя, пожалуйста, помоги мне. Мне так плохо.

Последнее, что я помню, это накатывающаяся на меня шея Кея. Затем наступила темнота.

Уилл постучал в дверь, и я услышала, что внутри кто-то есть.

— Это Салли Сайлз, — объяснил он мне. — Она сидит с детьми, когда меня нет дома.

Дверь отворилась, и он втолкнул меня в освещенную комнату. Женщина приветливо улыбнулась мне, но, приглядевшись, узнала и ахнула.

— Мисс Сара? — воскликнула она. — То есть леди Хаверинг?

Ее глаза совсем расширились, когда Уилл снял с меня плащ, и она увидела, что я в брюках и рубашке.

— Ваша милость? — Она явно ничего не понимала.

— Сара оставила лорда Перегрина, — просто объяснил Уилл. — И пришла жить с нами. Со мной. Сейчас она останется здесь.

— Очень хорошо, — еле вымолвила Салли и присела передо мной в реверансе.

— Не делайте этого, — попросила я. — Мне это не нужно. Я так и не сумела стать настоящей леди. Сейчас я там, где должна быть, и рада этому. Я только попрошу вас научить меня все делать по хозяйству и обращаться с детьми.

— Да, конечно, — все еще удивленная, согласилась она и глянула на Уилла. — Как это все понимать? Вы же собрались уезжать на север?

Уилл присел передо мной на корточки и стал стягивать с меня мокрые ботинки.

— Как видите, Салли. Я все расскажу вам утром. А сейчас мы очень хотим спать, мы весь день были в дороге, да и прошлой ночью не спали.

— Конечно, конечно, — кивнула она. — Овсянка в горшке, а эль — в кувшине. Приготовить вам чаю?

Уилл взглянул на меня, и я покачала головой.

— Не надо, — сказал он. — Дети спят?

— Да, все в порядке. — Она помолчала. — Тогда я, пожалуй, пойду?

— Доброй ночи, премного благодарен, — кратко ответил Уилл.

Она немного помедлила у двери.

— Я знала вашу маму, мисс Джулию. Я думаю, она была бы рада, что вы вернулись к нам. Может быть, это покажется вам странным, но она и сама бы так поступила, если б могла.

— Я тоже так думаю, — ответила я.

Улыбнувшись нам на прощание, Салли ушла.

— Уже утром вся деревня будет знать об этом, — философски заметил Уилл. — Ты не голодна?

— Нет.

— Тогда в постель.

Он привлек меня к себе, взял на руки и бережно понес по лестнице наверх в спальню. Там он снял с меня мокрые носки и бриджи, затем белье и осторожно положил на широкую кровать. Мы любили друг друга до рассвета, когда я услышала пение птиц.