Вот и пролетели первые полгода моего царствования. Завтра наступит новый, 1889 год. И сегодня, в последний день уходящего года, можно подвести промежуточные итоги. За эти месяцы было сделано и много и мало одновременно. Чертовски много, если сравнивать не то что с реальным Николаем II, а, пожалуй, и с любым русским императором. И чертовски мало по сравнению с тем, что еще предстоит сделать…

Подавление мятежа стоило дорого — экономика получила сильный шокирующий удар, но, к счастью, сумела выстоять. Впрочем, наша экономика на девяносто процентов аграрная, и пострадала в основном промышленность. К счастью, до физического разрушения производственных мощностей не дошло, но материальные и финансовые связи между фабрикантами, банкирами и потребителями порвались довольно сильно. Однако хозяйство стального короля Рукавишникова не понесло потерь, поэтому Димыч сразу после окончания «гражданской войнушки» приступил к реализации крупномасштабных проектов — разработке месторождений Урала и Сибири. И очень скоро в стране появится гематит с горы Магнитная и золото с приисков на реке Лена. Стальград «выкинул» несколько «отростков», и теперь в Российской империи активно работают двенадцать «государственных товариществ», сочетающих в себе достоинства казенных и частных предприятий.

Сам Димыч, граф Рукавишников, непонятным образом умудряется сочетать должности командира лейб-гвардии бронекавалерийского Лихославльского полка и начальника Департамента промышленности, науки и торговли. Жалуется, что мало спит, но дело тянет. Полк мы используем в качестве учебного — прогоняем через него строевых унтер-офицеров, механиков-водителей штурмовых броневиков, башенных стрелков, техников, оружейников-ремонтников.

Молодые гении — Попов и Герц наконец-то разродились открытием. С помощью некоего Шнирельмана, «подаренного» Стальграду в прошлом году великим князем Алексеем Александровичем, создали первый в мире приемопередатчик на коротких волнах с дальностью действия в тысячу километров. Правда, работать пока приходится телеграфным ключом, но ведь лиха беда начало!

Афанасий Горегляд, двадцать лет проработавший главным инженером химкомбината «Корунд», практически закончил строительство первого в России химического предприятия, превосходящего по масштабу все, имеющиеся в мире. Аммиак, азотную и серную кислоты гнали сотнями тонн. А это минеральные удобрения и взрывчатка, моющие вещества и напалм, бездымный порох и красители. Но, кроме этого, Горегляд удивил всех — оказалось, что еще в «прошлой» жизни он увлекался дельтапланеризмом. И, попав в молодое тело, вернулся к занятию любимым хобби, построив несколько моделей «планеров», как их здесь назвали. Причем два летательных аппарата оснастили экспериментальными ротативными двигателями. Из-за всех этих обстоятельств в Стальград зачастили Николай Егорович Жуковский и Дмитрий Иванович Менделеев.

«Дядя Паша», великий князь Павел Александрович, он же бывший первый секретарь Ленинградского обкома КПСС Григорий Романов, вовсю развернулся на строительстве Транссибирской железной дороги. Темпы просто «стахановские» — к весне обещают полностью закончить прокладку маршрута, а на некоторых участках уже кладут рельсы. Если так пойдет и дальше, то можно ожидать окончание строительства не через десять, как «в реале», а через пять лет. И после этого перекинуть имеющиеся людские ресурсы и технику в европейскую часть России — здесь тоже нужны железные дороги.

Димкин дедуля, Владимир Альбертович, «в миру» Виталий Целебровский, получив карт-бланш на создание военной разведки, творит чудеса. И как он умудрился всего за год подобрать среди сослуживцев по Военно-учетному комитету[5] и офицеров Главного штаба достойных кандидатов на должности разных уровней своей организации? Создание централизованной структуры — очень важная часть дела, но агентура гораздо ценнее. Удивительно, но и с этим у Альбертыча все было в порядке — до вербовки австрийских генштабистов[6] пока не дошло, но глыба сдвинулась с мертвой точки. Новые «полевые» агенты, лично отобранные и обученные Целебровским, не считали вербовку осведомителей постыдным занятием и предавались этому процессу с огромным воодушевлением, выдумкой и мастерством. Мало того — Виталий Платонович замахнулся на формирование частей специального назначения. Впрочем, одна такая рота «спецназа ГРУ» у него уже была — после окончания мятежа он так и не вернул в Стальградскую народную дружину снайперскую команду, успешно осуществившую ликвидацию узурпатора — великого князя Владимира Александровича.

Еще круче действует Дорофеич — Илья Петрович Дорофеев, он же Владимир Петрович фон Шенк, бывший корнет лейб-гвардии Гусарского полка, официально ушедший в отставку после прошлогоднего памятного случая с «утоплением» лакея и поркой камердинера великого князя Николая Николаевича-младшего.[7] Дорофеич, дослужившийся в прошлой жизни до звания генерал-майора и должности заместителя начальника 5-го управления ГРУ,[8] попав на Британские острова под личиной идейного борца за освобождение Ирландии, резвился вовсю — создал подпольную боевую организацию под названием Ирландская республиканская армия. С помощью некоторого количества денег из личных «сбережений» цесаревича Николая и великих князей Алексея и Павла, а также присланных из России винтовок «Пищаль» стальградского производства и инструкторов — «чистокровных» ирландцев, — с трудом говорящих на английском, зато свободно владеющих русским матерным, начал полномасштабную партизанскую войну на Зеленом острове. Причем «по-взрослому» — с полным разгромом гарнизонов и полицейских участков, разрушением административных зданий и убийством английских чиновников. Специально обученные боевики ИРА устраивали диверсии и акты саботажа на английских военных заводах. Венцом их действий стала диверсия, уничтожившая два десятка готовых орудийных стволов крупного калибра на заводе Армстронга. А каждый ствол — это несколько тысяч человеко-часов квалифицированного труда. Четыре недавно спущенных на воду броненосца Королевского флота остались без орудий главного калибра. На изготовление нового комплекта уйдет полтора-два года.

Гейден закончил «умиротворение» Финляндии и почиет на лаврах. Собственно, примерно шестьдесят процентов финнов включились в строительство Транссиба или осваивают труднодоступные районы Сибири и Дальнего Востока, но на освободившиеся земли прибыли жители из Нечерноземья или центральных губерний России, и демографической пропасти в Великом княжестве Финляндском не наблюдается. Наоборот, там, скорее, демографический бум…

В Польше посложнее. Павел Карлович наводит порядок на просторах Царства Польского с таким размахом, что иногда мне кажется — если он будет продолжать такими темпами, то через десять лет в Русской Польше не останется ни одного поляка. Это, конечно, полезно в плане заселения Сибири, но что же потом с пустыми землями делать?

Наш доблестный генерал-адмирал плотно засел в Сингапуре, совершенно не собираясь его отдавать. Связь с ним, наконец-то, наладилась, но на мое предложение бросить все и следовать во Владивосток Платов ответил отказом. Мотивировав тем, что отдавать все «нажитое непосильным трудом» — большая глупость и Сингапур — ключ к английской торговле между Китаем и Индией. Ладно, с неисполнением приказов я потом как-нибудь разберусь! Но вот на мое робкое замечание, что да, отдавать хоть и жалко — да надо, иначе большая война будет, и разозленные англы нагонят туда коробок со всего света, и кончится это все тем, что рано или поздно все равно его отобьют. Или блокируют плотненько и подождут, пока бравая русская эскадра с голодухи кони двинет. Лучше самим отдать в обмен на какие-нибудь преференции. В ответ «злобный пират» предложил устроить Второй Берлинский, а еще лучше Парижский конгресс, и на нем официально изъять из договора о морском праве статейки, подписанные в 1856 году.[9] Мол, захватив город и порт, а также проводя взятия призов в океане, русские были в рамках правового поля, и точка! Враждебные действия против кораблей Российского императорского флота англичане произвели? Произвели! Неуважение к флагу — уже повод для войны, а враждебные действия по отношению к боевому кораблю, да еще и в своей гавани — casus belli.[10]

Обставить все это нужно предельно корректно, заявив, что Британия и королева… конечно, ни при чем, но ее вероломные подданные… Которых русские за это наказали достойным образом. Мы, конечно, вернем собственность короны законной владелице. Но за это… только из дружеского расположения потребуем денонсации Парижского трактата о морском праве и небольшой островок в Индийском океане. Где впоследствии создадим пункт материально-технического обеспечения флота.

Армия постепенно перевооружается. Магазинными винтовками обеспечены все полки первой линии, и уже более половины дивизий перешли на новые штаты, имея на вооружении не только винтовки, но и ручные и станковые пулеметы, минометы, гранатометы, а также современные средства управления и связи, включая телефонную и радиотелеграфную. Правда, почти никто из армейских командиров низшего и среднего звена не умеет всем этим богатством пользоваться, да и с тактикой у них не очень. Их приходится обучать на трехмесячных курсах типа нашего «Выстрела». С низшими чинами проще — есть новый устав, и в каждом полку присутствуют инструкторы из числа унтер-офицеров, успевших принять участие в подавлении мятежа, — через год войска получат необходимую подготовку. Сложнее с командирами высшего звена — полковников и генералов взялся обучать Куропаткин, неплохо усвоивший те нововведения, что я вносил по ходу гражданской войны. Очень хочется надеяться — хотя бы по прошествии пары лет армия станет современным инструментом ведения войны!

Отдельной статьей идут земельные реформы и работа по созданию трудового законодательства. Промышленность развивать, конечно, надо, но не варварскими же методами! Те условия труда и отдыха, что созданы у Димыча в Стальграде, для остальных российских рабочих — сказка, мираж, несбыточный сон! То, что рассказал при последней встрече Бунге, не просто ужасно, а вообще не поддается описанию! Рабочих держат в казармах, точно каторжан, грязь, антисанитария, поборы, удержания, вычеты, штрафы… Нет, ребята, это мы будем не то что менять, а каленым железом выжигать! И попробуй-ка мне кто бунтани! Транссиб райскими кущами покажется! Никель и кобальт с Таймыра нам тоже нелишними будут…

А что касаемо земли, то тут непаханое поле! И община, и постоянная переверстка земли, и низкая агрокультура… Как говорится — начать да кончить! Так что дел нам еще предстоит — ого-го! И за что хвататься первым — пока сам не представляю.

И если еще вспомнить, что у нас на повестке дня — война с Японией, которую пока никто не отменял, а только отложили, то мое правление начинается весьма и весьма насыщенно. Даже, я бы сказал, — перенасыщено! Так что — здравствуй, жопа, Новый год…

Я смотрю на покрытые грязной пеной, но все еще лазурные волны бухты Нью-Харбор. Или как называют ее все мои подчиненные — Новой гавани.[11] Заходящее солнце светит в правый висок, окрашивая стоящие в порту корабли в розовый цвет. Прямо напротив губернаторского дворца лежит покрытая густыми джунглями громада острова Пулау Блаканг Мати,[12] прикрывающего бухту с южной стороны. На его западной оконечности прячутся батареи форта Силосо — шесть девятидюймовых орудий, две шестидюймовые противодесантные скорострельные пушки, казармы, склады, соединенные подземными ходами. Да, намучились мы с ними во время прошлогоднего штурма — почти полсотни солдат и моряков потеряли.

Для меня было неприятной неожиданностью узнать, что начатые в 1878 году работы по усилению береговой обороны Сингапура полностью завершены. Британские инженеры разместили форты по обе стороны от входа в Нью-Харбор. Они построили батареи Пазир Паньянг на полуострове Лабрадор и Силосо на Пулау Блаканг Мати. Крутые скалы и густые мангровые болота, окружающие эти фортификационные сооружения, действовали как отличные естественные преграды против нападающих. К тому же все укрепления великолепно вписаны в ландшафт и прекрасно замаскированы. Уже после захвата города я обнаружил, что форты связывает тоннель, проходящий под дном пролива.

Мало того — в 1881 году англичане установили минные заграждения в водах между двумя фортами и на восточном входе в гавань для дальнейшего усиления обороноспособности. Заякоренные мины располагались прямо под поверхностью воды. Для гостей Сингапура британцы оставили в минных полях безопасный канал, по которому суда проводили лоцманы. Судя по оставленным в кабинете командира гарнизона записям, заграждения регулярно меняли конфигурацию.

Все это делало Сингапур практически неприступной для штурма крепостью. Однако мы начали атаку из гавани. Впрочем, не вынуди меня англичане своим ультиматумом, да не утопи они первым же выстрелом пароход «Москва», эскадра благополучно бы покинула Нью-Харбор. Воевать в предложенных условиях очень не хотелось. Но когда твои корабли оказываются запертыми во вражеской ловушке, а со всех сторон смотрят тяжелые пушки, штурм — единственный выход из положения. Думаю, британцы сто раз пожалели о том, что загнали нас в тупик своим беспримерным по наглости предложением. Подумать только — нам предписывалось снять с орудий замки и под конвоем английских судов следовать обратно!

А теперь хрен вам, «хозяева морей», по всей роже! Еще раз оглядываю стоящие в гавани корабли. Наша главная ударная сила — «Нахимов», «Корнилов», «Мономах» и «Донской». И здешнее приобретение — «Маринеско», бывший корвет HMF[13] «Аметист», а также три номерных двухсоттонных миноносца. Прибавилось быстроходных транспортов — было из чего выбирать, — перехвачено в море и захвачено в портах более семидесяти штук! К кораблям Доброфлота добавились «Москва» (бывший «London»), «Дон» (бывший «River Thames»), «Англия» (бывший «Sahara»), «Бурятка» (бывший «Princess of China»), «Бабка Лукерья» (бывший «Empress of India») и «Сингапур», чье название осталось без изменения.

Кроме этих трофеев, переименованных мной в соответствии с вызванными ассоциациями, склады ломятся от реквизированного в Коломбо и Бомбее чая и кофе, риса из Калькутты, засоленной австралийской баранины. Хватает и полученного из тех же источников оружия и боеприпасов. Кроме этого, в Мельбурне прихвачены несколько замечательных станков: для проточки валов, для нарезания зубьев, для шлифовки внутренних поверхностей мотыля. Это нам все во Владивостоке пригодится. Вряд ли вопрос с Японией удастся решить без потерь, а корабли во Владике чинить просто не на чем.

Эх, Владик, Владик… И когда мы уже туда попадем? Полгода прошло — ни фига себе путешествие затянулось! А в России сейчас зима, морозец… Здесь же, рядом с экватором, — вечное лето и сорок градусов в тени, не считая девяностопроцентной влажности.

Я отошел от распахнутого окна и сел за стол. Может, кликнуть вестового и спросить хинной воды? Но в дверь внезапно постучали и без вызова.

— Заходи! — разрешаю без особой радости. Чувствую копчиком, что предстоят какие-то неотложные дела, но совершенно не хочу ничего делать — так расслабляюще закат подействовал.

Входит Эссен[14] в сопровождении начальника штаба Алексеева.[15]

— Ваше высокопревосходительство! Час назад в порту отшвартовался немецкий пароход «Гамбург»! — вытянувшись в струнку, доложил Эссен. — На нем к нам прибыли гости…

— Ну, не тяните кота за яйца, Николай Оттович! — поощрительно советую я. — Кто такие, куда путь держат, чего хотят?

— Позвольте, я их сюда приглашу? — неожиданно спрашивает Эссен.

Это еще что за новости? На хрена мне немецкие купцы? Что-то Николай Оттович мудрит. За прошедшее с момента выхода из Питера время мне удалось немного выбить дурь, что завелась в его голове после общения с нашим обожаемым цесаревичем (ох, простите, уже императором!), но все-таки иногда в нем проскакивает этакое… вольнодумство. Что для человека военного — непростительно. Вопросительно смотрю на Евгения Ивановича, и тот едва заметно кивает. Мол, Эссен дело говорит.

— Хорошо, зовите! — обреченно машу рукой. Похоже, от неотложных дел не отвертеться.

В кабинет бодрым, почти строевым шагом заходит… мать моя, императрица!

— Да это же Шнирельман! — удивленно восклицаю я. — Мойша Лейбович, если мне не изменяет память?

— Так точно! — встав по стойке «смирно», рявкает бывший преподаватель электротехники в Гальваническом классе. Ничего себе выправка! Это кто же с ним так поработал? Неужели Димыч? Ведь я Шнирельмана в Стальграде оставил еще прошлой весной. В помощь Попову и Герцу.

— Какими судьбами, Мойша Лейбович? Да вы присаживайтесь, в ногах правды нет! Вон креслице, — радушно предлагаю я.

— Благодарю, ваше высокопревосходительство! — чеканит Шнирельман, спокойно усаживаясь. А ведь при первой встрече, помнится, он при аналогичном приглашении едва на краешек стула присел — робел сильно. А теперь заметно, что человек исполнен чувства собственного достоинства. Да и по фигуре и лицу видно — окреп физически и морально. Возле рта жесткая складка залегла, глаза стали… как у снайпера в засаде.

— Как-то вы, Мойша Лейбович, по-строевому… Откуда таких манер набрались? — любопытствую я.

— В мае прошлого года записался в Стальградскую народную дружину! — огорошил меня Шнирельман. — Окончил подготовительные курсы, получил диплом пулеметчика.

— Ни хера себе! — вырывается у меня. — Ох, простите, господа! Да… это полезная школа жизни! А с чем к нам пожаловали?

— Вот письмо от его сиятельства графа Рукавишникова! — Мойша Лейбович протягивает мне небольшой запечатанный конверт.

— Александра Михайловича? Это когда он графом стал? — удивляюсь, проверяя целостность печатей. Хм, а символ на них какой-то странный — нечто, напоминающее микроскоп.

— В октябре прошлого года! — отвечает Шнирельман и, закатив глаза, цитирует: — В ознаменование выдающихся заслуг перед государством и в связи с днем ангела!

— Ну-с, посмотрим, что его сиятельство написать изволили… — достаю из конверта несколько листков бумаги.

«Превед, кроссавчегг!» — стоит сверху на первой странице. На секунду кажется, что реальность вокруг начинает мерцать. Но нет — показалось. Давненько ко мне таким образом не обращались! Ну, блин, Димыч и шутник! Впрочем — это отличная кодовая фраза. Сразу становится понятным — письмо действительно написано своим.

Ниже нарисован смайлик. И что за сюрприз может быть круче прямой радиосвязи на девять тысяч километров? Даже в мое время такое было на грани фантастики, пока не появились спутники. Да и вообще — не побоялся Димка письмо с таким текстом через полмира отправлять?

Внезапно листок бумаги словно беззвучно вспыхнул у меня в руках, секунда — и на пол сыплется невесомый пепел. Вот ведь, блин, шутник хренов!

Шнирельман едва заметно улыбается, видя мою секундную растерянность. Видимо, знал, чертяка, о «сюрпризе». Интересно, а остальные листочки тем же макаром не развеются? Я ведь быстро прочитать о произошедших в мое отсутствие событиях просто не успею. Да и коды…

— Не беспокойтесь, ваше высокопревосходительство! Остальные бумаги не прошли обработку химикатами! — словно читает мысли Мойша.

— Сколько тебе потребуется на монтаж оборудования?

— Четыре дня! — удивляет Шнирельман.

— Погоди-ка… — быстро прикидываю в уме. Чтобы сигнал был устойчивый, нужна высокая вертикальная антенна или большое антенное поле. Он тут собирается за полнедели башню типа Эйфелевой или Шуховской построить?

— Александр Михалыч предложил воспользоваться для подъема антенны аэростатом! — объясняет мои сомнения Мойша.

— Ага, понял — связь только по расписанию. Ладно, это уже хорошо! Что тебе нужно? Люди, материалы, моральная поддержка?

Мойша усмехнулся уголками губ.

— Два десятка человек для разгрузки и доставки оборудования на место установки. И желательно, чтобы у них руки росли не из жопы. В ящиках — очень хрупкие предметы!

— Знаю, знаю! Радиолампы! — язвительно улыбнулся я. Мойша взглянул на меня, как на заговоривший портрет. Типа: мы это только полгода как придумали, а генерал-адмирал уже все знает. — Найдем рукастых, не беспокойся. Монтажники у тебя свои?

— Так точно! Бригада из двенадцати человек!

— А помещение для размещения оборудования тебе разве не нужно?

— Никак нет, ваше высокопревосходительство! Станцию разместим в специальном сборно-щитовом домике.

— Тоже Александр Михалыч предложил?

— Он самый! — кивнул Мойша. — Причем для Сингапура сделали облегченную конструкцию, а для России — утепленную и приподнятую на балках.

— Так вы и на родине радиотелеграф монтируете?

— Так точно! Попов развертывает станцию в Омске, при штаб-квартире великого князя Павла Александровича, а мы после вас поплывем во Владивосток.

— Это хорошо! — киваю одобрительно. — Теперь я не только с Москвой общаться смогу!

До этого счастливого момента связываться с друзьями приходилось кружным путем, через Филиппины и САСШ. Письма шли по два месяца. Поэтому о произошедших в России событиях имел крайне отрывочную информацию, составленную из доступных (при грабежах портовых городов) английских газет и того минимума, что Димка с Олегом сочли необходимым написать в депешах. Хорошо, что сейчас расщедрились.

Потому, думаю, было вполне понятно, что просто так отпускать «по делам» Мойшу Лейбовича я не собирался, решив хорошенько попытать его обо всем, что случилось на родине за время моего отсутствия. Письменное изложение на нескольких страницах — это, конечно, замечательно, но рассказ очевидца — еще лучше. Но хитрый еврей, отговорившись почти постоянным сидением в Стальграде, ловко перевел стрелки на старшего стрелка своей охраны, непосредственно принимавшего участие во всех боях, начиная от «битвы» под Лихославлем и заканчивая капитуляцией британского экспедиционного корпуса. И пришлось георгиевскому кавалеру Алеше Пешкову, бывшему стальградскому дружиннику, а ныне ефрейтору лейб-гвардии бронекавалерийского Лихославльского полка добрых три часа рассказывать во всех живописных подробностях перипетии гражданской войны. Рассказчиком он оказался замечательным, образы создавал живописные, характеристики участникам давал объемные, сцены «экшена» искусно перемежал «лирическими отступлениями», и я только под конец сообразил сопоставить имя и фамилию ефрейтора с известным мне классиком советской литературы.

— Алексей, а как тебя угораздило в Стальград попасть? — поинтересовался я.

— Так я с одиннадцати лет «в людях», ваше высокопревосходительство, а три года назад записался на завод господина Рукавишникова разнорабочим. Окончил вечернюю школу, техническое училище, стал работать токарем. Но больше всего мне военное дело полюбилось — рукопашный бой, стрельба из револьверов и винтовок. Этому нас, бойцов добровольной народной дружины, сам Хозяин и его помощник Еремей Засечный учили. Так в стрельбе из пулемета я таких успехов достиг, что Ляксандра Михалыч приказал меня во внутреннюю дружину перевести, что караулы по всему заводу несла. Слова мне еще тогда странные сказал: «Кто же тебя горьким назвал, сладкий ты мой?» Ну, Хозяин наш шутник-то известный.

Я громко рассмеялся — настолько фраза из старого анекдота диссонировала с подтянутым молодцеватым видом сидящего передо мной солдата.

Получив исчерпывающую информацию, не стал больше задерживать несостоявшегося пролетарского писателя (хотя кто его знает, может, еще и состоится? Напишет роман «Отец»…), распорядился разместить всю прибывшую команду на берегу и поставить их на довольствие.

Радиопереговоров ждал, как божественного откровения, — ночами не спал, предвкушая разговор. Я им, балбесам, все выскажу. И про тактику, и про стратегию, и про остальные премудрости. Да имей я в своем распоряжении те силы, которыми так бездарно распоряжались мои друзья, военные действия сейчас бы велись непосредственно на Британских островах!

Видимо, ребята тоже горели желанием пообщаться, так как при первом (после пробных прогонов) сеансе связи император Николай и Рукавишников присутствовали лично. Из-за этого получился почти телефонный разговор — радисты в целях экономии времени вели передачу без шифрования.

[11:27:31] Сингапур: У аппарата ГА Алексей.

[11:27:42] Москва: У аппарата ЕИВ Николай, Рукавишников.

Из-за присутствия радиотелеграфистов приходится общаться в рамках официоза:

[11:27:53] Сингапур: Здравия желаю, ВИВ!

[11:28:02] Москва: И вам не хворать, дядя!

Так и вижу ехидную усмешку Таругина — нашел, блин, дядю!

[11:28:09] Москва: Как самочувствие людей и состояние техники? Хватает ли медикаментов, продуктов, боеприпасов?

[11:28:22] Сингапур: Больных малярией 13 человек, медикаментов и продовольствия хватает с избытком. Состояние техники крайне плохое. Практически восьмидесятипроцентный износ судовых машин. Что можем — ремонтируем на месте, но не хватает запасных частей. Я посылал вам список необходимого два месяца назад.

[11:28:52] Москва: Список получили. Давай сверим!

[11:28:57] Сингапур: Давай! Нужны: рабочие и инженеры с Балтийского завода.

[11:29:11] Сингапур: Матросы.

[11:29:15] Сингапур: Офицеры.

[11:29:19] Сингапур: Провиант.

[11:29:25] Москва: Ты говорил, что провиант в Синге есть.

[11:29:38] Сингапур: Рис задолбал.

[11:29:52] Москва: Гречку прислать?

[11:30:12] Сингапур: Главное — муку. Ржаную. Хлеба хотим. Черного. А так и гречку тоже.

[11:30:34] Москва: Понял.

[11:30:38] Сингапур: Эскадра полгода в боях. Кончилось все. А то, что есть, — паллиатив военного времени.

[11:30:46] Москва: Понял.

[11:31:09] Сингапур: Броневые плиты различной толщины и размеров.

[11:31:27] Сингапур: Новые трубки для котлов.

[11:31:44] Сингапур: Хорошо бы новые котлы взамен поврежденных и изношенных.

[11:31:56] Москва: Это вряд ли.

Вполголоса матерюсь, а радиотелеграфист машинально отбивает ключом все мною сказанное:

[11:32:04] Сингапур: Мать вашу через [удалено цензурой] и долго [удалено цензурой], перевернув кверху [удалено цензурой].

Только через полминуты радиоволны доносят поставленную за сольное выступление оценку:

[11:32:46] Москва: Живописно!

Представляю, как ребята там ржали. Ладно, продолжим…

[11:33:04] Сингапур: Снаряды.

[11:33:14] Сингапур: Патроны к стрелковке.

[11:33:23] Сингапур: Орудия взамен выбитых.

[11:33:31] Москва: Хорошо.

[11:33:58] Москва: Через неделю к вам прибудет пароход. Тоже «немецкий», как предыдущий. На нем запчасти по списку, ремзавод, боеприпасы, медикаменты, оружие, топливо, моторные лодки.

[11:34:06] Сингапур: Можно подробнее?

[11:34:09] Москва: Ну, сам напросился. Лови!

[11:34:12] Москва: [Опись груза].

[11:42:06] Сингапур: А люди?

[11:42:28] Москва: Две бригады ремонтников, всего 48 человек, из них три инженера. 146 матросов, 22 офицера. Два специалиста от Альбертыча, один от Васильчикова.

[11:42:55] Сингапур: Понял. Без комитетчика никак?

[11:43:12] Москва: Порядок должен быть.

[11:43:35] Москва: Как там «Маринеско»?

[11:43:42] Сингапур: Захваченный корвет «Аметист» — старая рухлядь, построенная в 1871 году. Им только туземцев пугать. Его бы уже списали, если бы не мы.

[11:43:42] Москва: А я-то думал…

[11:48:38] Сингапур: До «Аметиста» класса «Самоцветы» еще пятнадцать лет!

Не удержался, сказал в сердцах. Таругин ни хрена по флоту не помнит, вот и нафантазировал себе нечто. Радиотелеграфист покосился на меня удивленно. Мол, адмирал может видеть будущее?

На другом конце эфирного моста молчали целую минуту. Видимо, усваивали информацию.

[11:50:17] Москва: Давай об англичанах. Они тут на нас с предложением мира вышли. Чего бы от них потребовать в качестве компенсации морального вреда?

[11:50:42] Москва: Кроме денонсации Парижского договора 1856 года и острова в Индийском океане, как ты в письме предлагал?

[11:52:36] Сингапур: ХЗ.

[11:52:37] Москва: Надо.

[11:52:40] Москва: Для торга.

[11:53:53] Москва: Мы тут уже целый список репараций составили.

[11:53:59] Москва: Денег требуем. Сто лимонов. Фунтов. Золотом.

[11:54:03] Москва: Тебе какое-нибудь специальное оборудование нужно?

[11:54:10] Сингапур: Надо подумать.

[11:54:17] Москва: Земли под базы ВМФ?

[11:54:26] Москва: В смысле — еще островов.

[11:57:07] Сингапур: Можно запросить Ямайку.

[11:57:11] Сингапур: Под настроение.

[11:57:58] Сингапур: А самим потихоньку обустраиваться на датских островах.

[12:03:15] Москва: Может, лучше о. Св. Елены? Или Ирландию? Все равно ведь не отдадут.

[12:04:31] Сингапур: Пофиг.

[12:04:52] Сингапур: Но лучше запросить побольше, а потом, когда они оху… [удалено цензурой] сильно удивятся — поторговаться и сбавить. Мы сейчас их за яйца держим — можем хоть бриллианты из королевской короны требовать. В общем, я подумаю.

[12:05:22] Москва: Ну, думай. Время есть. Союзнички предлагают помирить — приглашают поучаствовать в мирной конференции. В Париже.

[12:06:03] Сингапур: Когда?

[12:06:12] Москва: Не скоро. Пока соберутся да регламент обсудят — лето или осень текущего года.

[12:06:51] Сингапур: Понял. Буду иметь в виду.

[12:07:07] Москва: Ты точно не хочешь Синг оставлять?

[12:07:43] Сингапур: Точно. Все равно, пока во Владике бухта ото льда не очистится, мне здесь сидеть.

[12:08:17] Москва: И японцев нагибать не передумал?

[12:08:33] Сингапур: Нет.

[12:09:01] Москва: Ладно, тебе виднее. Только без фанатизма!

[12:09:28] Москва: Конец связи.

[12:09:34] Сингапур: Конец связи.

Вот и поговорили…

Вот уж не думал, не гадал, ешкин дрын, что когда-нибудь буду носить имя мифологического персонажа. Разрешите представиться, господа: товарищ Кухулин,[16] командующий Ирландской республиканской армии.

Начиналось все достаточно прозаически. После громкой и скандальной истории с недоутопленным лакеем пришлось оставить военную службу и отправиться за океан с простейшей задачей: сформировать отряды ирландских добровольцев, вернуться на Зеленый остров и устроить английским оккупантам веселую жизнь. Всего-то делов, ешкин дрын, ни больше ни меньше. В активе финансовая помощь Его Высочества цесаревича, опыт генерал-майора ГРУ, молодость тела. В пассиве все остальное.

Большой путь начинается с малого шага — прибыв в Бостон, вычислил район проживания ирландской диаспоры. Где собираются и общаются, не скрывая мыслей и чувств, настоящие мужики? Правильно, в пабах. Например, в «Фиолетовом трилистнике». А теперь достаточно только завести приятелей из соответствующего контингента да разобраться в оперативной обстановке, что при наличии денег и умении дружелюбно и заинтересованно слушать и сопереживать совершенно не является проблемой.

Послушать было что. После устроенного англичанами тотального геноцида в пятидесятых годах «просвещенного» девятнадцатого века, когда в Ирландии умерло от голода, болезней и массовых расстрелов более миллиона человек, много ирландцев предпочли эмиграцию каторге и смерти, укрывшись в Новом Свете. У парней хватало смелости, решимости, любви к родине, ненависти к оккупантам. Не было главного — вождя и боевой организации.

Как возглавить новое движение? Первоначально я рассчитывал на зажигательные речи в лучших традициях неудержимого Фиделя. Благо, и слушать его на митингах доводилось неоднократно, да и пожать руку, ешкин дрын, простому военному советнику в чине старлея товарищ команданте не брезговал. Только в дело вмешался случай…

Ирландский виски — продукт, конечно, неплохой, но против нашей водочки… не тянет, прямо скажу. А молодость гусарского тела и без малого полувековой опыт поправки здоровья дают результат, сильно выделяющийся на фоне хоть и крепких, но не отличающихся опять же правильной организацией употребления парней. Уж не помню, по какому случаю мы в тот раз набрались (да и подраться успели раза три), но, видя меня почти вменяемого, причем сохраняющего вертикальное положение, в то время как большинство собутыльников мирно дрыхли, уронив вихрастые рыжие головы на заляпанные столы, хозяин паба и он же по совместительству бармен О'Лири, крепкий дедок лет шестидесяти, покачал головой и глубокомысленно выдал:

— Влад, ты не русский! Так могут пить только ирландцы. Признайся: ведь были в роду предки из нашего народа?

— Конечно, не русский! Я остзейский барон! — ответило вместо разума «тело».

Видать, ешкин дрын, по пьяной лавочке гусарский корнет фон Шенк берет надо мной верх! Причем на этом гордом заявлении «тело» не остановилось, начав перечислять всех своих благородных предков. О'Лири только обалдело кивал, выслушивая длиннющий список имен. Внезапно на десятом колене лицо бармена изменилось, и он, жестом прервав мой монолог, попросил:

— Влад, повтори, пожалуйста, как звали твоего предка, который приплыл на берега Балтики вместе с викингами!

— Маклинн! Его звали Маклинн! Думаю, что он был шотландцем.

— Нет, — тихо, но твердо сказал О'Лири. — Мак в переводе с гэльского — сын. А Линн — один из самых старых наших кланов. Выходит, я не ошибся — ты действительно имеешь ирландские корни!

Опаньки! А вот это уже серьезно! Спасибо тебе, гусар, за нежданную помощь — теперь я для этих ребят не просто случайный собутыльник, иностранец, сочувствующий их борьбе с английскими оккупантами. Чем крепки эти парни — так это родственными связями и клановыми отношениями.

Уже на следующий после пьянки день народ в баре О'Лири знал новость. Ко мне постоянно подходили какие-то незнакомые мужики, одобрительно хлопали по плечу, чокались кружками и стаканчиками. И стал с этого момента отставной российский корнет для изгнанников полностью своим, да с фамильным авторитетом кланов за плечами.

Была, правда, еще одна проверка — бой на мечах. Притащили и в Америку свои фамильные ценности, берегущие память о предках. Моим противником оказался ражий детинушка, в мирной жизни работающий грузчиком в бостонском порту. Схватку организовали в старой конюшне, где в иное время устраивали кулачные бои, прообраз профессиональных боксерских поединков. Что интересно — всем процессом руководил все тот же бармен О'Лири, местный авторитет.

Удар, блок, клинок противника проскальзывает, а мое лезвие останавливается у его горла. Еще атака, еще пара финтов, и чужой меч вылетает из сильной, но не изощренной фехтовальной школой руки, а мой упирается в грудь. Ну, где ему? Меня ведь настоящие профессионалы учили: в гусарском полку месье Рабиньяк, потомок наваррских королей, перебравшийся в Россию после Великой французской революции, а в «той» жизни старшина Петренко, бывший смершевский «волкодав». Зрители, а посмотреть на «дуэль» собралось два десятка мужчин, одобрительно шумят.

— Достаточно, воины! — перекрывая шум, командует О'Лири.

Парни получили последнее доказательство моей «ирландскости», а я — вышитую чьей-то женой эмблему фамильных цветов клана Линн.

Дело пошло на лад. Мои искренние чувства, ораторское мастерство и методы политтехнологий вкупе с возможностью и желанием финансировать освободительную борьбу дали необходимый результат. Посражавшись в фракционных склоках (не зря дедушку Ленина прилежно конспектировал, ох не зря), продавив свою точку зрения и набрав три десятка горячих сторонников, через пару месяцев пересек на далеко не белом пароходе океан, вернувшись на родину. Да. С этого момента именно родину, потому что в дело надо верить по-настоящему.

Джон О'Лири, открывший в портовом Дублине новый паб, принял на себя обязанности резидента. Базу создали неподалеку — в горах Уиклоу. Первичной ячейкой организации будут пятерки — метод проверенный. Потом прошедшие проверку боем ребята сами станут командирами пятерок, а наиболее талантливые — координаторами сетей.

Подобно партизанскому движению в Великую Отечественную, мы сделали ставку на помощь беспощадно угнетаемых лендлордами, потерявших родных и близких крестьян. Небольшая денежная помощь из русских средств, защита от управляющих поместьями лендлордов (пришлось кое-кого показательно покарать) — и окрестное население стало нашими преданными разведчиками и снабженцами.

Первый ощутимый удар нанесли уже через месяц. Пропустивший сквозь свои застенки не одну тысячу патриотов, полицейский участок в Уэксфорде неосмотрительно оставил камеры пустыми, отправив очередных «постояльцев» на каторгу и виселицу. Счет к полицейским очень высок, мои парни просто горели ненавистью, забывая об осторожности. Но первое серьезное дело должно быть громким, воспитательным и без потерь. Поэтому я, проведя на месте будущей акции возмездия командирскую рекогносцировку, несколько дней разрабатывал план.

…Сухо щелкнул выстрел из «Кистеня» с глушителем, и полицейский у двери, получив пулю в сердце, свалился безвольной куклой. Счастливчик — он умер легко и быстро. Повинуясь бесшумным командам, вперед вышли гранатометчики, запалили фитили на бутылках и метнули стеклянную тару в окна. Никаких сеток и решеток — не пуганы и не научены. Звон, вспышки жадного коптящего пламени, первые жуткие крики. Да, коктейль Молотова прост в изготовлении и страшен при применении по живой силе. Вторая серия, третья… Двухэтажное здание полыхает, как вязанка высушенного хвороста, воздух раздирают вопли заживо сгорающих, звонко щелкает черепица, трещат деревянные стены. Превратившиеся в комки огня человеческие тела пытаются выскочить в окна, выбежать в двери… Выстрелы из «Кистеней» и «Клевцов» обрывают мучения. Однако треть моих храбрых бойцов блюет на улице.

Хорошо, что вопрос отступления тщательно продуман заранее, поэтому из городка убрались без потерь. В полузаброшенном сарае верных полчаса вставлял ума соратникам, доходчиво объясняя, какая их ждет теперь война. Да, говорил и раньше, но любые слова легки, пока не подкрепляются делом. Кросс на пределе выносливости к месту базирования подвел итог и дал необходимую психологическую разгрузку.

Через полмесяца прибыл долгожданный корабль с вооружением «от товарища Рукавишникова товарищу Кухулину». Мы получили ручные пулеметы, винтовки, револьверы, гранаты и, разумеется, деньги. С ними прибыли два инструктора: офицер князя Васильчикова ротмистр Михайлов и казак-рукопашник урядник Лихопляс. На новый уровень поднялись тренировки — втроем мы показали курсантам, что такое настоящие нагрузки. Михайлов взял на себя контрразведывательные мероприятия, Лихопляс — организацию комендантской службы. Буквально за неделю базовый лагерь окончательно обрел строгие военные черты, добавились учебные места.

Дополнительным обстоятельством, делающим жизнь полиции гораздо интересней, явилось использование в акциях закрывающих лицо шапочек-омоновок, цветных повязок на рукавах для опознавания в бою своих, и системы боевых жестов и знаков.

Деньги от Его императорского Высочества — это, конечно, замечательно. Но зачем отказываться от самоокупаемости в богатой Англии? Пришла пора познакомить банковское сообщество с революционными экспроприациями в лучших традициях товарищей Кобы и Камо! С поправкой на опыт конца двадцатого века, разумеется.

— …На пол! Лежать! Кто дернется — смерть!

Страшные фигуры в черных масках с зелеными повязками на левой руке, лежащие в ужасе на полу посетители, труп полицейского в растекающейся луже крови, трясущиеся банковские служащие.

— Мне нужны ключи от хранилищ! — тихим скучным голосом объявляю я. — Кто начинает говорить первым, тот живет дольше!

Судя по перекошенной праведным негодованием роже управляющего, клиент еще не пуган.

— Да как вы смеете?!

Бах! На полу прибавляется еще один труп.

«Тяжелая пуля в лоб прекрасно закрывает рот», — каламбур от Аль-Капоне.

— Ответ неправильный! — голос из-под маски пугающе спокоен. — Вопрос тот же: мне нужны ключи от банковских хранилищ!

Горячее дуло «Кистеня» прикасается ко лбу старшего кассира. О, а этот клиент уже готов! Трясущимися руками господинчик протягивает мне большую бренчащую связку.

Через полчаса две кареты увозили пятерку налетчиков с полными мешками. В банке остались два трупа и надпись красным на стене: «IRA». Очень доходчивое сочетание.

Возить деньги специальными экипажами — довольно опасный, но высокооплачиваемый труд. После нашего вмешательства он стал предельно опасным и на фоне этого недостаточно оплачиваемым. Отказываться выдать деньги налетчикам в характерных масках и с повязками на руках подобно игре в «русскую рулетку» с полным барабаном. Достаточно было положить два экипажа инкассаторов и охраны в полном составе, как остальные стали в разы сговорчивее.

Решив финансовый вопрос, нормально натаскав первую тридцатку, приступили к расширению дела. Конечно, можно ждать пароходы из Америки, но зачем? Практически каждый ирландец в возрасте от тринадцати лет горит желанием стать добровольцем ИРА. Отобрали сразу шестьдесят человек и параллельно с учебой приступили к обеспечению безопасности базы. Есть такое понятие: «договорная зона». Грамотно простимулированное официальное английское управление страдает поразительной слепотой, а повстанческие элементы не реализуют здоровые устремления там, где живут. Докладываю: наша стимуляция оказалась исключительно правильной. Конечно, в первое время гробы несколько подорожали… но потом на смену идейным, тупым и упертым пришли понятливые и вменяемые чиновники с гибким и прогрессивным мировоззрением. Так и хочется сказать: либеральные, толерантные и политкорректные, ешкин дрын.

Управляющие поместий лендлордов после поразившего их «морового поветрия» в виде отравления пулевым свинцом тоже сочли состояние превентивного неурожая вполне естественным для земель Зеленого острова. Конечно, полиция не отличалась подобной сговорчивостью, но умирать за одну зарплату… Развернувшийся во всю широту необозримой русской души Михайлов внедрил положенную агентуру, обеспечил контрразведывательные мероприятия. Любой новый человек, появившийся в радиусе сорока миль от лагеря, немедленно засекался местными жителями, а потом быстроногий мальчик приносил весть, подкрепленную недурственным словесным портретом незнакомца. И огромную роль в функционировании системы играло то, что за продукты питания мы исправно платили. Крестьяне не спрашивали, откуда берутся деньги. Все знают, что товарищу Кухулину их дают лепреконы.

«Политико-воспитательная работа является неотъемлемой чертой поддержания высокого боевого духа». Звучит казенно? А вот болеющий за свою воинственную паству католический священник стоит больше, чем корабль с оружием. Нам подошел только третий, поскольку с первыми двумя произошли несчастные случаи по причине профессиональной непригодности и непонимания политики партии. В общем, этот грех я взял на себя. Но принявший необычный приход третьим отец Максуин оправдал самые лучшие надежды, не говоря о том, что оказал неоценимую помощь контрразведке, сохраняя, впрочем, тайну исповеди.

Список наших дел рос стремительно. Освобождение и отправка в Америку заключенных, разгром полицейских участков, ликвидация наиболее одиозных чиновников колониальной администрации (индивидуальный террор — очень доходчивая штука), уничтожение карательных воинских команд возле городка Кипкенни.

…Просматриваемая почти насквозь дубовая роща, казалось бы, не представляла опасности, но боевая пятерка ИРА укрылась именно в ней — полученные от осведомителя лейтенантом Тейлором данные были однозначны. Конечно, «безликие» достаточно опасны, но не для шести десятков солдат Ее Величества. Держа наготове оружие, первый взвод углубился под тень лесных великанов. Минуты через три после того, как солдаты скрылись за густым подлеском, оттуда донеслась частая ружейная пальба. Настолько частая, что казалось — там стреляет несколько десятков стволов. До этой минуты англичане никогда не слышали «голос» пулемета.

Взвод, попавший под перекрестный огонь двух «Бердышей» и пули сидящих на деревьях «бекасников»,[17] перестал существовать в считаные секунды. Никто из солдат даже не успел выстрелить в ответ. Затем на полянке, ставшей «полем смерти», появились быстрые черные фигуры в масках. Хлопки револьверных выстрелов — быстрый контроль, и бойцы ИРА растворяются среди листвы.

Как поступит обычный пехотный командир в таком случае? Правильно: выдвинется к месту гибели попавших в засаду солдат. Выдвинется и постарается оказать помощь плюс захочет разобраться в происшедшем. Может быть, лейтенант Тейлор и успел что-то понять. Но вот рассказать о еще одной смертоносной новинке, именуемой «двойная засада», он точно никому не смог. Пулеметные очереди, взрывы самодельных ручных гранат, пули сменивших позиции «бекасников»… Финита.

Со вторым подразделением — полноценной ротой при двух пятнадцатифунтовых орудиях — пришлось немного повозиться. Целый день снабженные биноклями разведчики аккуратно отслеживали их путь, пока умаявшиеся в карательном походе вояки не встали лагерем у берега протекающей через местечко Терлес реки. Четыре утра, самое тяжелое время дежурства. Дозорных бесшумно вырезали ирландские пластуны урядника Лихопляса, а рванувшиеся к беззащитным палаткам гранатометчики под прикрытием снайперов мгновенно превратили спящую тишину в полыхающий и взрывающийся филиал ада. Кинувшихся в разные стороны горящих солдат встречало избавление от мук в виде кинжального пулеметного огня с трех сторон. В завершение эффектно рванул боекомплект орудий.

Конечно, англы не оставляют попыток ликвидировать одиозную фигуру. Убийцы с ядом, адскими машинами, компактными стволами (уже собрал нехилую коллекцию) и острым железом идут потоком. Попытки вербовки моих сторонников, внедрения агентуры осуществляются с завидным упорством. Только методам контрразведки меня учили зубры из СМЕРШа, а уж у них противники были в разы покруче. Агенты кололись на связи, на предпочтениях в еде, по итогам незаметных, но дотошных обысков, на фальшивых непроработанных легендах. Парни Михайлова, как и он сам, бодрости не теряли и свою задачу выполняли идеально.

Графство Ленстер только номинально считается находящимся под управлением Британской короны. На самом деле там правят мои люди. Та же судьба в ближайшее время ожидает графство Манстер. В тренировочных лагерях как пунктах постоянной дислокации находится по десять боевых пятерок, остальные регулярно прибывают на тренировки и для совершения акций. Пора переносить боевые действия на территорию противника!

Больше трехсот боевиков перебираются на Британские острова. В Лондон, Бирмингем, Ньюкасл, Ливерпуль. Начинаются мелкие диверсии на военных заводах. Но в основном мои люди приглядываются. Чего не скажешь о политическом терроре!

Лондон мгновенно превратился в город с самой насыщенной криминальной хроникой. Ни один, даже самый высокий пост не является защитой от меткой пули и отточенной стали. Финские ножи, револьверы, винтовки, растяжки, просто гранаты и коктейль Молотова в окна… Ухищрения, предпринимаемые живыми мишенями, требовали определенного напряжения ума, но столетняя разница в опыте проведения терактов не оставляла врагам шансов. Расправляясь с «ястребами», мы не забывали оказывать нужное давление на умеренных политиков. «Вы не трогаете нас, мы оставляем в живых вас», — основная идея ночных диалогов трясущихся от ужаса лордов в исподнем с нежданными гостями.

Не от большого ума ряд депутатов на заседании парламента предложил использовать систему взятия и казни заложников. К слову, действия пытающихся подавить национально-освободительную борьбу врагов уже и без этого мало чем отличались от зверств немецко-фашистских оккупантов на советской земле. Англы жестоко поплатились — на всех инициаторов нового законопроекта началась настоящая охота. Их находили и уничтожали по всей Англии. Не спасали стены уединенных поместий и десятки охранников.

Сорвавшейся с цепи английской прессе были противопоставлены изощренные методы информационной войны. Серия интервью журналистам ведущих лондонских газет: мы не грабители и убийцы, мы мстители. И список злодеяний англичан, за которые мы их караем. И вдобавок небольшое предупреждение акулам пера: переврете хотя бы одно слово, господа, — уничтожим вас и ваших близких, а здания газет сожжем! Листовки с аналогичными текстами. Для солдат, чиновников, обывателей. Очень многое можно сказать даже в нескольких предложениях.

…Марш вдов. Пятитысячная колонна ирландских женщин в траурных одеждах с плакатиками, на которых были написаны имена погибших за свободу и умерших от голода отцов, сыновей, братьев. Единственные мужчины в колонне — католические священники. Весь путь по улицам женщины пели псалмы полными горя и печали нежными голосами. Прохожие плакали и присоединялись к колонне. Находились те, кто хотел запретить и прекратить. Но на защиту от полиции встали сами полицейские. Раскаяние — великое чувство. Уволенные со службы, многие из них впоследствии пополнили наши ряды.

Конечно, моя власть в отряде является абсолютной. Но никогда не стоит упускать случай укрепить авторитет. На очередную идею навела заметка в газете о выставке регалий в Британском музее.

— …Сэр, к вам посетитель.

Подписав очередные акты приема экспонатов из Египта, господин директор уточнил у секретаря:

— Цель?

— Прошу прощения, сэр, пожертвования.

— Хорошо, пригласите.

Не люблю тянуть кота за хвост — войдя в кабинет, достаю из оперативной кобуры «Кистень» и кладу его на стол перед собеседником.

— Сэр? — Он удивленно вскидывает на меня глаза.

— Я Кухулин, командующий Ирландской республиканской армией!

— Но, сэр… — Директор в растерянности замолкает, не зная, как выразить сомнение в словах вооруженного гостя. Просто сейчас я не похож на портреты, напечатанные во всех газетах: на мне накладные рыжие усы, такие же брови, глаза прячутся за стеклами затемненных очков. А зачем давать рассмотреть себя вблизи свидетелю, которого я не планирую устранить? Да-да, оставлю в живых. Не из гуманизма, а в чисто рекламных целях. Мол, вот такой он, наш дракон, — строгий, но справедливый…

Неторопливо достаю из внутреннего кармана глушитель и ставлю его на револьвер. Выстрел звучит негромко, но в столешнице образуется дыра, а лицо визави обдает щепками.

Директор бледнеет и отшатывается, насколько ему позволяет спинка стула. Вот теперь поверил — такая штука, как бесшумный револьвер, имеется только у меня! Об этом полезном приспособлении много пишут в газетах. По слухам, глушитель пытались воспроизвести очень многие, начиная от лондонских налетчиков и заканчивая британскими военными, — тщетно!

— Что вам угодно, сэр? — испуганно блеет важный господин. Как бы кондратий не хватил бедолагу.

— Я пришел за тем, что принадлежит моему народу по праву!

— Н-но, сэр?..

— Или я получу регалии ирландских королей в вашем кабинете, или мы возьмем их сами. Во втором случае вы станете последним директором Британского музея, а сегодняшний день — последним днем существования самого музея.

— Сэр, здесь собрано достояние всей мировой культуры!

— Которое было захвачено солдатами Ее Величества силой. Говоря просто — узаконенным вашей королевой разбоем.

Щелкаю крышкой часов:

— У вас тридцать секунд на принятие правильного решения. Постарайтесь не ошибиться.

Через неделю в Лимерике представители древних кланов Макмурроу, О'Брайенов, О'Нейлов, Маклафлиннов и О'Коннор гадали, зачем они собраны в неприметном доме. Зайдя в комнату, здороваюсь (гэльское наречие дается все лучше) и приглашаю в зал.

Вы видели, как плачут пожилые, видевшие жизнь и имеющие власть мужчины? Даже у меня, старого циника, дрогнуло сердце. Не вытирая слез, они нежно гладили лежащие на подушечках клановых расцветок родовые мечи и короны.

«Ирландия, любовь моя…»

Джон О'Лири выполнил мою просьбу — нашел по-настоящему великого поэта. Уильям Батлер Йейтс, совсем молодой человек с горящим сердцем и огромным талантом. Романтика партизанского лагеря, беседы с бойцами, участие (под строжайшим контролем) в боевой операции, проповеди наших священников… Что еще надо, чтобы упавшие на благодатную почву семена дали обильные всходы?

Разве что вождь. Неуловимый и беспощадный, уничтожающий врагов и помогающий друзьям, герой своего народа. В общем, Кухулин. Парнем занимались умело, деликатно и продуманно, сочетая эффектные и эффективные методы. Результат не заставил ждать.

«Слышишь мерную поступь? Это воинов твердый шаг!»

Стихи, поэмы, баллады.

«Ирландия, ты будешь свободной! Пусть духом воспрянет мой гордый народ!»

Пришлось обеспечить его охраной — англичане далеко не дураки и быстро подсуетились, назначив за голову Уильяма кругленькую сумму.

«Бей, ливень пуль! Жги, яростный огонь! Пришло на землю отомщенье!»

Массовый приток добровольцев становится проблемой. К середине лета количество бойцов ИРА достигло тысячи, организовано еще два тренировочных лагеря. В церквях вместо проповедей священники читают его стихи. Очередной корабль из России привез уже шестнадцать инструкторов.

И тут грянул гром — пришло сообщение о покушении на российского императора и его семью. Сначала я подумал на Альбертыча, решившего расчистить дорогу к трону для Олега. Но вскоре выяснилось, что цесаревич не погиб при покушении только чудом. А после из России пошли совсем странные новости: великий князь Владимир объявил себя императором, а цесаревича самозванцем. В конфликт решило вмешаться английское правительство. Бо-о-о-о-о-ольшая ошибка!

Ввод в Россию английского оккупационного корпуса я воспринял как личный вызов. Для бойцов ИРА тоже не секрет, кто является преданным и честным союзником. Как вывод — пули полетели гуще, а гранаты начали взрываться чаще.

Кстати, железные дороги Англии (лучшие для этого времени) отчего-то пребывают в излишней расслабленности. И о ужас! В английском языке отсутствует словосочетание «рельсовая война». Непростительное упущение. Тренировки парней тоже с чего-то надо начинать. Например, с перебрасываемых в Дувр войск.

…Перед меловыми скалами побережья паровозик, тянущий колонну двухосных вагончиков, дал гудок и стал набирать ход. Инерция и скорость сыграли против батальона пехоты, когда взрыв мины снес пару метров железнодорожного полотна, отправляя воинский эшелон под откос. Грохот, лязг разрываемой стали, вопли гибнущих солдат… Через пять минут воплей заметно добавилось — гранатометчики забросали место катастрофы бутылками с коктейлем Молотова. Истошные крики за спиной заставляли даже видавших виды бойцов вздрагивать и нервно оборачиваться. Записавший на свой счет очередное дело, отряд без потерь покидал место диверсии.

Следующей жертвой стал набитый войсками транспорт в том же Дувре. Кто следит за работой грузчиков? Конечно, официальное лицо имеется, но в тот день оно было занято исключительно мыслями о ценности своей никчемной жизни. В итоге в форпик корабля попали весьма огнеопасные и взрывоопасные предметы (не надо технику безопасности нарушать. Хочешь жить долго — сиди дома, а не шастай за моря на чужие земли узурпаторов поддерживать), снабженные часовым механизмом. Пожар в открытом море повлек панику и давку — плохо у джентльменов с воинской дисциплиной. Полагаю, необходимо прививать соответствующие навыки. Регулярными тренировками, к примеру.

Судя по оперативным данным, спастись удалось немногим. Соответственно, цена головы «личного врага Короны» опять поднялась. Если бы только не запрет современников… Устроить парням экскурсию по Букингемскому дворцу и вырезать на сувениры королевскую семью — как два пальца об асфальт. Но большая политика пока не нуждается в элегантном и обаятельном слоне для горшков своей посудной лавки. Пока…

Получившее громкую, имеющую мощный политический резонанс оплеуху правительство Великобритании попыталось реабилитироваться — начались повальные аресты всех лондонских ирландцев. Девяносто девять процентов из них абсолютно непричастны, хотя многие сочувствуют делу освобождения. Но в сети попались и наши связники. Зверствующим полицаям мы делаем предложение не усердствовать, а то подобная любовь к своей работе может дурно сказаться на здоровье. Некоторые пересматривают свои поступки, аресты с их участием теперь, как правило, заканчиваются бегством арестантов, но большинство полицейских продолжают упорствовать. Разумеется, я этого ждал.

Берется чугунная крышка от котла. Ровным трехдюймовым слоем на нее наносится взрывчатка. Пропитанное экологически чистым костным клеем (чем вонючей — тем крепче) тонкое хлопчатобумажное полотно производит первоначальную фиксацию конструкции. Сверху на незасохшем клее аккуратно раскладываются поражающие элементы, к примеру, обычные пули. Лучше всего с работой справляются женщины. Первый слой, снова фиксирующее полотно и второй слой. Последний кусок липкой и «благоухающей» ткани, изделие отправляется на просушку. Что получили? Новое оружие, несущее смерть. Мину направленного действия.

Лондон немыслим без кэба. Поэтому никого не удивил очередной подъехавший к зданию Скотленд-Ярда экипаж, разве что встал он несколько неудачно. В определенный миг, сделав резкое движение рукой, кэбмен спрыгнул на землю и рванул за угол. Грохот мощного взрыва, вой поражающих элементов, нашинкованные в винегрет трупы руководителя оперативной группы по ИРА и его ближайших помощников. Суматоха, крики, пальба в воздух, к месту происшествия собираются полицейские, многие детективы выходят из побитого пулями здания. Толпа блюстителей британского закона представляет собой прекрасную групповую мишень. С незначительным временным расхождением взрывы разносят еще два фальшивых кэба. Зрелище не для слабонервных: то, что осталось, лучше собирать совковыми лопатами. Буквы «IRA» и листовки на соседних улицах просветляют даже тупые полицейские мозги.

Новое имя «Смерть-Кухулин» не доставляет мне особого эстетического удовольствия, но позволяет с гораздо большей эффективностью вести необходимые переговоры.

Кстати, мины направленного действия оказались прекрасным подспорьем в разгроме отдельных английских гарнизонов в Ирландии, как, впрочем, и противопехотные. Данные о приказах командования по цепочке связников и тайников теперь передают сами английские офицеры (я только забочусь о жизнях своих солдат, никакого нарушения присяги, сэр Кухулин), поэтому следование подразделений в походном строю по строго оговоренным маршрутам не приводит к пролитию крови. Разве что в прицелы снайперов попадают слишком рьяные проверяющие.

Венцом наших партизанских действий стали нападения на военные заводы Виккерса и Армстронга. Да, это большие предприятия, и у них есть солидная охрана. Человек по тридцать… с револьверами. Они ничего не смогли сделать против хорошо спланированной атаки двухсот боевиков. Все-таки до надежной защиты стратегических объектов тыла здесь еще не додумались.

У Виккерса мы уничтожили оборудование — высокоточные металлообрабатывающие станки. Жаль, что персонал по ночам не работает, но ведь ничего не мешает нам навестить их дома немного позднее? Через недельку-другую… А у большинства квалифицированных рабочих семьи. Нет, мы не монстры какие — никого убивать не будем, но реальная угроза жене и детям заставит работяг задуматься: а так ли им хочется быть передовиками производства?

На заводе Армстронга нам, можно сказать, повезло — из-за ошибок логистики на складе готовой продукции скопилось два десятка орудийных стволов крупного калибра — ГК новых броненосцев. Почему так вышло, ведь обычно столь ценные предметы делаются чуть ли не поштучно, и комплекты сразу отправляются на корабли, мы выяснять не стали. К чему? Улыбнулась фортуна — отлично! Практика показала, что изделия, на каждое из которых ушло несколько тысяч человеко-часов квалифицированного труда, легко уничтожаются засунутым в жерло зарядом взрывчатки, сформованной в форме колбаски.

В общем, устроили мы гордым альбионцам весьма несладкую жизнь — ну так не хрен, ешкин дрын, угнетать своих соседей и лезть во внутренние дела суверенных государств!

К Спасской башне мой автомобиль, роскошный черный «жигуленок», подлетел на полном ходу, испугав лошадей чьей-то пароконной коляски, выезжающей навстречу из ворот. Одна из лошадок даже встала на дыбы, и конюху совместно с двумя солдатами охраны пришлось потратить несколько минут, чтобы навести порядок и освободить проезд. Наконец движение через ворота восстановилось, и «Жигули» медленно проехали на территорию Кремля. Начальник караула виновато вытянулся во фрунт с рукой у козырька, часовые замерли, взяв «на караул по-ефрейторски».

«С этой новой формой сразу и не поймешь, что за полк! — недовольно подумал великий князь, небрежно махнув перчаткой к козырьку. — Хотя смотрится элегантнее, чем Сашины сюртуки и шаровары…»

Я усмехнулся, поймав себя на мысли реципиента. Сознание тридцатилетнего великого князя редко досаждало мне проявлениями своего «я», давая знать о себе в основном в регулярном желании натянуть гусарские рейтузы да иногда в неожиданных для восьмидесятилетнего старика поступках. Помолодеть сразу на полстолетия — это, знаете ли… В остальном личность Павла, человека мягкого и безалаберного, хотя и высокомерного, таилась где-то за гранью подсознания. Даже известие об арестах родственников, включая близкого с детства брата Сергея, не затронуло в душе ничего.

Команда внедренцев не встречалась в полном составе больше года — с той памятной посиделки прошлой зимой во дворце великого князя Алексея Александровича на Мойке. Конечно, за это время мы общались по делам — особенно первое время приставал Алексей-Платов по проблемам Морведа (здесь помог больше мой опыт не инженера-кораблестроителя, а секретаря Ленинградского обкома — судостроение являлось важнейшей отраслью экономики города, и вникать в его проблемы приходилось не поверхностно).

Затем вопросы строительства Транссиба заставили плотно общаться со Стальградом — металлоконструкции, механизмы, квалифицированные рабочие, монтажники, — это стало основной проблемой, куда более сложной, чем тайга, болота и горы. Не думаю, что это общение доставляет большое удовольствие внучку моего приятеля… Хотя и сам Дима, то бишь Александр Михайлович Рукавишников, тоже не подарок… Где сядешь — там и слезешь…

Наверняка ведь с его, стервеца, подачи молодая императрица прислала мне в Омск обеденный сервиз с императорскими вензелями из Зимнего дворца — наплел, небось, как бедный дядюшка в тайге обедает из одного котла с медведями…

Тогда, в восьмидесятых, провокационная статья в «Шпигеле» о свадьбе «в Таврическом дворце и взятом из Эрмитажа сервизе» стала первым сигналом о конце карьеры. А свадьба была скромная, на даче, пятнадцать человек — какие сервизы?

Андропов тогда так и сказал: «Не обращай внимания, мы знаем, что ничего подобного не было». Ну, так дайте информацию, что не было, какие проблемы? «Хорошо, мы разберемся…» Разобрались, мать вашу… Даже перед выборами первого президента СССР специально создавали комиссию Верховного Совета по этой посуде с перепугу — вдруг с Горбачевым конкурировать захочу…

Я с трудом стряхнул с себя воспоминания из «той жизни». Конечно, по сравнению с Политбюро здешние интриги — детский сад. Чтобы разобраться с основными точками силы и факторами влияния в современной империи, мне хватило несколько месяцев, тем более что «послезнание» было вполне основательным. Организация «стройки века» также не потребовала ничего сверхъестественного — в моей жизни ударных строек хватало.

На то, чтобы создать свой «обком», ушло полгода. Как учили — «кадры решают все». Благо ни с кем ничего не надо согласовывать и утверждать. На бюджет акционерного общества Госплана нету…

Сегодня мой «Омский двор», как его называют в свете, сконцентрировал у себя контроль над всеми ресурсами Сибири и Дальнего Востока. После того как полдюжины купцов, заводчиков и один не понявший «политику партии» губернатор резко съехали по социальной лестнице вниз (а трое стали к каторжной тачке) — сибирское чиновничество реагирует на распоряжения из Омска, как райкомы на планы пятилетки.

Весть об убийстве Александра III и самозванце в Петербурге напрягла, но особого беспокойства не вызвала. Дворцовый переворот — слишком мало, чтобы раскачать Россию. Даже с английским экспедиционным корпусом вкупе.

Перед поездкой в Германию на коронацию Вильгельма II поговорить с Ники толком не удалось, пришлось на фоне официальных мероприятий на свой страх и риск провести переговоры с рядом германских фирм.

Вот и Большой Кремлевский дворец. Автомобиль плавно остановился у крыльца. Начальник моей личной охраны ротмистр Московичев распахнул дверцу. Бывший начальник жандармского отделения в Томске был замечен за хватку и сообразительность, а когда Отдельный корпус жандармов влился во вновь организованный КГБ — я забрал его в свою свиту.

Группу встречающих возглавлял уже известный мне Гревс:

— С прибытием, Ваше Высочество. Его Величество ожидают вас в кабинете…

«Свежепомазанный» самодержец Земли Русской выглядел, как начальник отдела секретариата ЦК КПСС перед пленумом. То есть невыспавшимся и задерганным.

— Здравствуй, Ники.

— С приездом, Григорий Васильевич! Присаживайся. Как там Рейх и мой братец Вилли? Не обижал?

— Ну что ты… Репутация моя там известная — гусар и фанфарон, сосланный царственным братом Александром в сибирскую глушь. Так что — дали шефство над прусскими кирасирами и австрийскими уланами — и успокоились на этом. И слава богу. Было время заняться делами. Я там несколько контрактов с Круппом и кильскими судовладельцами заключил. Причем корабельщикам надо платить из казны.

— Григорий Васильевич, — скривился император, — тебе про казну рассказать — или сам догадываешься?

— Догадываюсь, что после мятежа ничего хорошего там быть не может! Но… но нам остро необходимы металлоконструкции из Германии.

— Неужели нельзя заказать в Стальграде? — вскинул глаза Ники.

— Можно! — вздыхаю и начинаю объяснять…

Мосты… мосты стали настоящим проклятием Транссиба. Дорога спроектирована по водоразделу. Только вот высоты здесь идут не так, как в европейской части России, а по отдельным пикам, соединенным перевалами и перерезанным глубокими лощинами. Строительство начали сразу на трех участках: Западно-Сибирская железная дорога от Челябинска до Оби, Средне-Сибирская — от Оби до Иркутска, Уссурийская — от Владивостока до Хабаровска. Вторым этапом планируется соединить Байкал с Хабаровском. Третий — Кругобайкальская линия.

Если на Западно-Сибирский участок мостовые фермы, изготовленные в Стальграде, можно доставить по железной дороге, на Средне-Сибирский — сплавом, то на Уссурийский — только морем через Владивосток. А там — Амур, между прочим, если кто не помнит… Через него мост в «той» истории три года строили. Из Киля на германских судах металлоконструкции доставлять дешевле и безопаснее, чем Доброфлотом. У САСШ на западном побережье металлургии еще толком нет…

— Теперь понял, — кивнул император, выслушав мой обстоятельный доклад. — Ладно, на такое дело деньги найдем.

Обсуждение железнодорожных проблем затянулось на добрый час. Снова всплыла тема КВЖД. Вроде бы уже решили еще в позапрошлом году — при яростном сопротивлении «августейшего адмирала» Платова, — что КВЖД в ближайшие лет тридцать-сорок не будет… Ах да, Ники же японскую делегацию ждет. Что ж, пройдемся еще раз по основным позициям.

Северная Маньчжурия сейчас — полупустыня, по которой бродят кочевники со своими стадами. Когда «в той жизни» Россия построила КВЖД, приграничные районы Китая стали заселяться в пятнадцать раз быстрее, чем наше Приамурье. Через пять лет китайский хлеб стал успешно конкурировать с амурским, вызвав упадок русского земледелия в Приамурье. Наши инвестиции в КВЖД и Порт-Артур на самом деле оказались инвестициями в китайскую экономику и пагубно сказались на развитии собственного Дальнего Востока. Тем более что вывозить по этой дороге и через этот порт нам оказалось нечего — доля России в торговле на Дальнем Востоке не превышала двух процентов в лучшие годы.

— А что там за войнушку ты с китайцами на Амуре устроил? Как ее — Желтуга? — спросил император, перестав делать пометки по ходу беседы.

— Точно. Речка Желтуга с китайской стороны Амура. Ты не поверишь — шлихтовое золото в неимоверных количествах. Бесконтрольная добыча с 1882 года. По прикидкам наших старателей, за это время там не меньше десяти тонн взяли. Целая хунхузская республика образовалась, этакая Амурская Тортуга. Даже свой президент был.

— Маньчжур?

— Еврей! — усмехнулся я. — Карл Иоганн Фассе. Из будапештских адвокатов, телеграфистом работал.

— Фигасе! И что?

— Послал казаков, хунхузов разогнали. Потом маньчжурский отряд появился. Казачки, как в Албазине, неделю оборону держали, пока Корф воинскую команду с артиллерией не подогнал.

— И что теперь китайцам отвечать?

— Да пусть дипломаты попереписываются… Я там уже форт поставил, дорогу построим. Нет, не отдадим! Золото нужно. В бюджет закладывали шестьдесят тысяч рублей на версту — выходит за восемьдесят. Но главная проблема, конечно, люди. То бишь их отсутствие. Всех, кого ты осенью прислал — порядка восьмидесяти тысяч мятежников и пленных англичан, я уже к делу приставил, но нужно еще три раза по столько же. Сейчас целыми эшелонами везут финнов и поляков. Хорошо, но пока их дисциплине научишь — семь потов сойдет… с них. А то и шкурка от кнута облезет. Да и работают эти «европейцы» из рук вон… Нужны нормальные работники, свои, исполнительные, инициативные и обученные. Но… Крестьян от хозяйства не оторвешь — только-только устраиваются на неосвоенных землях. Казаков с их льготами на работы калачом не заманишь — да и не надо это, они на своем месте. Китайцев и корейцев около десяти тысяч уже работает, на уссурийском участке в основном — но производительность труда крайне низкая. Забрал из острогов и с Сахалина почти всех ссыльнокаторжных — около тридцати тысяч. Ну и воинские команды из гарнизонов, извини, припряг — каторжников охранять.

— В славных советских традициях? Зря ты это…

— Да ладно, с кем им там воевать? Не сорок первый, чтоб сибирские дивизии Москву спасали. Да и нет там дивизий, к сожалению. Потом, я же не просто их конвоировать поставил, я им школы для обучения на машинистов, дорожных мастеров, телеграфистов открыл. Они потом не в деревню свою вернутся, а на Транссибе останутся с хорошей профессией.

— И сколько у тебя работающих на круг выходит? Если без семей считать?

— Всего около двухсот тысяч человек. А нужно полмиллиона!

— Ладно. Люди будут. Скоро. У нас тут аграрная реформа на сносях — крестьян из центральных губерний переселять надо — ну, это ты в курсе. Опять же «кровавая гэбня», «замирение» окраин… короче, нужно наладить прием и расселение нескольких десятков тысяч ссыльных. Кхм… Многих десятков. Ну и к делу всех пристроить, естественно…

— Пристроим, не вопрос!

— Кстати, Григорий Васильевич, давно интересуюсь: а как в Сибири иностранцы приживаются? Вроде уже лет двести туда ссылаем, еще со шведов и ливонцев, кажись…

— Ты знаешь, сразу в глаза бросилось, что почти вся высшая администрация в Сибири — остзейские немцы. Чуть ли не с Екатерины такая традиция пошла. И не скажу, что это плохо — чиновничество там не так распущено. Да и попам нашим не шибко с туземцами разгуляться дают — в смысле насильственного крещения язычников. Кстати, немцы перед бурятами-буддистами испытывают неподдельный трепет. И буряты им симпатизируют — что-то у них общее есть. То-то они в гражданскую Унгерна обожествляли.

Мы посмеялись.

— А теперь давай о крестьянах, — вернулся я к больному вопросу. — Ты же выкупные платежи отменил! Как в ближайшие годы крестьянина от своей грядки оторвешь? Что вы там с «декретом о земле» решили?

Земельный вопрос поднимался в нашем общении неоднократно, причем каждый из команды попаданцев имел по нему свое мнение. Подкрепленные тем или иным объемом знаний и опыта, наши рассуждения оставались чисто умозрительными. И не потому даже, что никто из нас не был специалистом по сельскому хозяйству. Просто этот вопрос не имел в истории России примеров положительного решения. Послезнание только помогало нам предвидеть негативные последствия того или иного шага, но верных рецептов дать не могло.

Император мрачно насупился, подошел к накрытому столику и плеснул в фужеры коньяк.

— Твою записку я читал. Завтра Государственный совет. Пока по Столыпину: разрешение выхода из общины, создание Крестьянского банка, принудительное землеустройство и усиление переселенческой политики! — Ники чокнулся с моим фужером и выпил. — Да понимаю я, что этот вековой фугас когда-нибудь нужно разрядить, не надо на меня так смотреть! Но не могу же я завтра вот так просто взять — и отобрать шестьдесят процентов сельскохозяйственных земель! Это только у дворян! А если еще и церковные земли…

— Будешь ждать, когда помещичьи усадьбы жечь будут? Шестнадцать лет осталось…

— Не будут — поджигалки поотрываю… Дай мне годик. Я сейчас дворянство, эту «опору престола», повоспитываю — через год отчуждение земель пройдет «по многочисленным просьбам нетрудящихся» влет. Да и пойми — нам промышленность строить надо. А что я с этого крестьянина с его шестью десятинами возьму? Гусар в продотряды посылать буду? Ты извини, Григорий Васильевич, за цинизм — но державе сейчас нужно, чтобы крестьянин разорялся, шел на завод или ехал на целину. А кулак концентрировал площади, обрабатывал их с помощью батраков, кормил страну и гнал зерно на экспорт. И когда я у помещиков землю отберу — она не на куски должна быть порезана, а присоединена к большому, хорошо организованному хозяйству.

— Ну и в чем разница? Помещик, кулак… Про классовую борьбу в школе рассказывали?

— Рассказывали. Только батрак батраку рознь. Я не Столыпин. У него расслоение деревни происходило, а индустриализации не было. Разорившийся крестьянин превращался в люмпена — в деревне или в городе, неважно. Вот и накопили «революционные массы». А у меня он будет иметь выбор — и за кусок хлеба батрачить не пойдет. И будут не батраки, а хорошо оплачиваемые сельскохозяйственные рабочие. Которые позже станут механизаторами и прочими… доярами.

— Значит, как в девяносто первом году? Из социализма — в дикий капитализм, из патриархальных общинных отношений — в буржуазные: каждый за себя? Не жалко мужика-то?

— И ты туда же… Мне Димон уже всю плешь проел: «Землю не делить, общины превратить в колхозы», — а он им трактора и сеялки поставлять будет… А кто этими колхозами рулить будет, кто заработки делить будет, какую-никакую бухгалтерию вести наконец? Они ж там друг друга в вилы возьмут на первом же колхозном собрании. Большевики вон и то с заводов «двадцатипятитысячников» в председатели призывали. Потому как одно дело мужику какому-нибудь Давыдову, из города с наганом приехавшему, подчиняться — или своему соседу Петьке, дед которого моему деду при царе Горохе аршин веревки задолжал…

— Ну, были же недавно «народники»… Можно как-то грамотную молодежь в деревню привлечь?

— С непредсказуемым результатом, ага… Знаешь, Григорий Васильевич, я что-то в наши девяностые годы в социалистические идеалы веру-то подрастерял. И в «моральный кодекс», и в «единую общность — советский народ». Я уж лучше на мужицкий инстинкт собственника поставлю…

…Я смотрел на этого молодого — молодого в квадрате — человека. Вот странно — при общении со всеми «нашими» мне вполне комфортно обращаться с ними по «здешним» именам. Наверное, это оттого, что я не знал их ранее и моя память не конфликтует с памятью реципиента. Олег же обращается к нам, как правило, «настоящими» именами — при отсутствии посторонних, разумеется. Интересно, в нем от Николая вообще ничего не осталось? Или просто настолько сильная натура, что для второго сознания места просто нет?

— Скажи, Ники… Вот ты сейчас собираешься «строить» дворян. КГБ — «в лучших традициях» — ты создал, преданными полками обзавелся — короче, собираешься развернуть террор. Ни красным, ни белым его не назовешь — скорее, опричнина. Какими ты видишь пределы этого террора? Под какой идеологией? На кого будешь опираться? Силовики — это орудие, это не опора. Вот всю семейку романовскую к ногтю взял — зачем? Претендентов на престол боишься?

Император насупился:

— Во-первых, не всю семейку: младших не тронул, воспитаем. Во-вторых, претендентов на трон у нас половина монарших столов Европы — только свистни. А считаю я, уважаемый Григорий Васильевич, что семейка «наша», Романовы оказались недостойны той ответственейшей роли, которую возложила на них История. Не справились с управлением-с… Если пароход утонул и пассажиры погибли — капитан по-любому должен сесть, какой бы распрекрасной души человеком он ни был! Вот я их и приговорил. Не тебе рассказывать, какую роль в крушении «той» монархии они сыграли. А потом, знаешь, честно скажу — если бы хоть кто-то из них в Златоустовском монастыре себя человеком показал — ну хоть обматерил меня, что ли, — освободил бы, честное слово… Теперь об опоре. Я сейчас хочу из дворян сделать то, чем они по жизни и должны быть, — служилое сословие. Вернуть, так сказать, к истокам… Активные сторонники «вольностей дворянских» и всякие Обломовы при этом поедут к тебе — дорогу строить и Сибирь заселять…

— И за что ты Обломова репрессируешь? Как турецкого шпиона?

— Угу. Или уругвайского. В стране должна быть дееспособная элита. Прекраснодушные Обломовы сдали империю и в семнадцатом, и в девяносто первом. И опираться мне сейчас в этом, кроме как на крестьян, не на кого. Разрушая общину, я делаю крестьянина мобильным. Активная часть поползет вверх по социальной лестнице — и обязаны этим будут только мне. Это и есть моя опора.

— Из крестьян, поднявшихся по социальной лестнице, получаются разночинцы. Которые начитаются известных книжек и станут тебе не опорой, а могильщиком. И начнешь ты их давить с помощью тех же дворян. А там и пролетариат появится. И пошло по кругу… И когда же придем к всеобщему счастью и благоденствию? Или хотя бы к стабильности?

Моя ирония, по-видимому, вывела собеседника из равновесия. Встав из-за стола, Николай-Олег подошел к окну и с минуту стоял спиной ко мне, разглядывая что-то в зимнем кремлевском дворе. Повернувшись и пристально глядя мне в глаза, негромко произнес:

— К всеобщему? Тогда же, когда и к коммунизму… Я ведь, Григорий Васильевич, у вас учусь. У большевиков. Террор должен быть целевым и соразмерным, направленным на конкретный сегмент общества и достаточным для нейтрализации деструктивного потенциала этого сегмента. Как вы — в двадцатые годы «красный террор» против дворянства и Церкви, в начале тридцатых — крестьянство, в конце тридцатых — интеллигенция и переродившаяся красная бюрократия… А стабильность… В России самыми стабильными были царствования Александра III и Леонида Брежнева. И оба раза после «стабильности» сразу наступала смерть империи. — Накопившееся раздражение заставило его повысить голос: — «Россия беременна революцией» — это когда было сказано? Она уже беременна! И это не лечится! Так что я лечить не буду — я кесарево сечение сделаю!

Николай присел к столу и залпом допил коньяк.

— Ладно, Григорий Васильевич, извини. Давай к делу. Я предлагаю тебе завтра стать председателем Государственного совета. И начать реформы. Обязанности председателя акционерного общества Транссиба ты сможешь выполнять и из Москвы.

Я помедлил и тоже взял фужер с коньяком. Собственно, раздумывать особо не о чем, только как сформулировать…

— Понимаешь, Ники… Госсовет должен проводить твою линию. Все окончательные решения за тобой. Поэтому в должности председателя там должен быть проводник твоей воли — хороший исполнитель без самодеятельности. Этакий интерфейс без искажений. Я думаю, ты такого легко найдешь. А я, если ты не возражаешь, продолжил бы заниматься Транссибом там, на месте.

Николай внимательно посмотрел мне в глаза и поднял свой фужер.

— Ну, хорошо. Я введу должность наместника по Сибири и Дальнему Востоку. Делай инфраструктуру и строй там «общество будущего». Тем более оттуда народ ссылать некуда, — улыбнулся Николай, пригубив коньяк. — Слушай, а давай Ленинград построим? На Лене где-нибудь?

— На Лене не получится. Там Новосибирск, то бишь Новониколаевск, строить нужно — на пересечении Оби Транссибом. Кстати, о Ленинграде. После переноса столицы в Питере наверняка возникнет интеллигентско-дворянская фронда. Там будут концентрироваться все тобой недовольные.

— Вот и хорошо — пусть концентрируются: профилактировать легче будет. А в Питере, Григорий Васильевич, у нас будет культурная столица России — вот так оригинальненько… Я там оставил Российскую академию наук, из Эрмитажа первый государственный публичный музей сделаем… Как-то так.

— Спасибо, Ники! — совершенно искренне сказал я.

Когда встреча завершилась, провожая меня в дверях, император сказал:

— А Новосибирск мы не Новониколаевском назовем. Построй там настоящую столицу Сибири, не хуже Ленинграда. И мы назовем ее Романов-на-Оби.

Я уезжал в Омск со смешанным чувством. Олег — молодец, и есть в нем что-то от того, настоящего, главного «хозяина», о котором даже в его времена вспоминали со смесью почтения и страха. Он крепко взялся и останавливаться не собирается. Но с другой стороны — ведь есть и те, кто мог бы лучше, разумнее, правильнее… Я пил чай в раскачивающемся вагоне, а в голове злой осой бились мысли: «Хорошо, что эта штуковина попалась Таругину. Какой-нибудь дерьмогад такого бы наворотил… Но почему, почему она попалась этому мальчишке, а не мне?»

Сегодня первое в мое царствование заседание Государственного совета.[18] Для заседания выбран Николаевский дворец[19] в Кремле.

Я прохожу мимо Чудова монастыря.[20] Занятно все же разглядывать строения, не дошедшие до нас «в той, другой жизни». Монастырь интересный. По сути, это один большой дом со встроенными церквями, здорово отличающийся по внешнему виду от привычных нам монастырей — эдаких пограничных крепостей-застав…

А ведь это будет единственный монастырь на территории Кремля. Пока есть еще один — Вознесенский, но скоро придется его сносить: в Кремле острая нехватка административных зданий. Построим вместо него, как и у нас, 14-й корпус Кремлевской администрации…

От размышлений об архитектуре Кремля я плавно перехожу к тому, что меня сейчас ожидает. Государственный совет… В нем минимум четыре партии: либералы — сторонники покойного Лорис-Меликова,[21] славянофилы — под общим руководством Каткова и Победоносцева, военные — сторонники Драгомирова и, наконец, недобитые скобелевцы — последователи покойного «Белого генерала». И все вот это вот я сейчас буду разгребать, мирить, ставить в позу…

Впрочем, не так страшен черт, как его малюют. Самыми горячими сторонниками «бархатного диктатора» Лорис-Меликова являются Бунге и Сольский. Поправка: Бунге ЯВЛЯЛСЯ горячим сторонником незабвенного изобретателя «диктатуры сердца». Сейчас Николай Христианович — мой горячий сторонник. И Димкин, кстати, тоже. А Сольский сильно болеет, потому серьезного противодействия от него ожидать, пожалуй, не приходится. Кто там еще? Статс-секретарь Каханов? С ним, возможно, и договоримся…

Славянофилы… Тут как карта ляжет. Могут попробовать и противодействие оказать. Хотя вряд ли. У них парадом «Змей» заправляет, а он-то точно знает, что великие князья Романовы пребывают не в карантине по случаю вспышки инфекционной болезни, а… в несколько иных… местах. И ожидает их весьма скорый… Ну, в общем, ни хрена хорошего их не ожидает. А Победоносцев отнюдь не дурак и идти следом за Романовыми не собирается. Ему еще жить не надоело…

Драгомировцы… Могли бы оказать серьезное сопротивление, но на моей стороне Гейден, Столетов, Алахазов, Духовский, Данилович… Да и сам Михаил Иванович во время мятежа был более чем лоялен ко мне. Ко всему прочему арестован и вскоре предстанет перед судом основной оппонент Драгомирова — Ванновский. Так что с этой стороны проблемы если и будут, то совсем незначительные…

Скобелевцы… Этих в Госсовете и вовсе немного. Редкин, Мансуров — вот, собственно говоря, и все. Правда, скобелевцы могли бы рассчитывать на помощь лорис-меликовцев и драгомировцев, но об этом смотри выше…

Взбодренный такими рассуждениями, я вхожу в Николаевский дворец. Лейб-конвойцы распахивают двери, и я появляюсь в большом зале.

С шумом отодвигаются кресла, и все, кто только ни на есть в этом зале, встают. Я милостиво киваю собравшимся и прохожу в центр зала, где у небольшого столика, покрытого красным сукном, стоит мое кресло-трон с высокой спинкой, на которой изображен государственный герб.

— Здравствуйте, господа! Прошу садиться.

Совсем рядом со мной с трудом опускается в кресло Государственный контролер Сольский.[22] Недавно он перенес инсульт, или, выражаясь здешним языком, апоплексический удар, и теперь может перемещаться, только опираясь на две толстые палки.

— Дмитрий Мартынович, — тихо говорю я. Сольский заинтересованно поворачивается, — я попрошу вас впредь не вставать при моем появлении. Ваши заслуги достаточны, чтобы иметь привилегию приветствовать государя сидя.

Он благодарно кивает, а я обращаюсь уже ко всем собравшимся в зале:

— Господа члены Государственного совета. Сегодня у нас на повестке дня множество крайне важных вопросов. Но первым, хотя и не самым главным, я полагаю, должен стать вопрос о новом председателе Государственного совета.

Зал напряженно молчит. Естественно, ведь прежним председателем был турецкий шпион, враг народа Михаил Николаевич Романов. Предлагать же кого-то на этот пост разумно опасаются. Во-первых, потому что назначать председателя Госсовета — прерогатива императора, во-вторых, кто его знает, чего государь император сейчас отчебучит?..

Наконец поднимается седой ветеран с созвездием орденов. Как же, бишь, тебя? Еще помню — фамилия у него занятная…

— Ваше императорское величество! — Вспомнил! Дондуков-Корсаков[23] — Если мне будет позволено высказать свое мнение, то, вероятно, как администратор, проявивший себя великолепнейшим образом, князь Ливен[24] мог бы весьма удачно управляться с делами…

Ливен? А почему бы и нет? Хотя… Ох, не нравится мне этот взгляд Победоносцева. Вроде как одобряет… Ну, вот уж нет, господин «Змей», вашему ставленнику ходу нету. Нечего было в Твери отсиживаться, когда противостояние между мной и «дядей Вовой» было в апогее. Выбирал, на чью сторону встать выгоднее? Ну, вот и не обижайся!..

— Я полагаю, что для князя Ливена найдется более интересная должность. Еще кто-нибудь?

Победоносцев ерзает. Что, не выходит каменный цветок?

Госсовет молчит, как рыба об лед. Ладно, придется мне. Все сам, все сам…

— Если других кандидатур нет, то я считаю, что на пост председателя следует назначить генерала Черткова! Это человек, много и плодотворно работавший над военной реформой, неоднократно в боях доказавший свою преданность императору и народу России.

А еще Чертков — близкий друг Гейдена и не особо дружил с великими князьями. Но об этом говорить необязательно…

Седой генерал встает, склоняет голову и по моему знаку проходит к председательскому креслу. Вот он уселся и выжидательно смотрит на меня. Я киваю Филе, тот подает мне папку. Достаю подготовленные листки и протягиваю Михаилу Ивановичу:

— Пожалуйста, господин председатель…

Чертков встает, откашливается:

— Господа члены Государственного совета. Сообщаю вам, что волей государя императора в совет назначены следующие новые члены: граф Рукавишников Александр Михайлович, князь Васильчиков Сергей Илларионович, генерал Духовский Сергей Михайлович, член-корреспондент Императорской академии наук Менделеев Дмитрий Иванович. Образуется новый постоянный департамент — промышленности, наук и торговли. В его компетенцию будут входить рассмотрение законопроектов и бюджетных ассигнований в области развития промышленности и торговли, а также просвещения; дела об утверждении уставов акционерных обществ и железных дорог; выдача привилегий на открытия и изобретения. Главой этого департамента назначается граф Рукавишников.

Чертков переводит дух, а я в это время разглядываю присутствующих на предмет реакции на услышанное. Победоносцев сидит молча и неподвижно, но рядом с ним заметно шевеление. Нехорошее такое шевеление…

Чертков между тем продолжает:

— Государь возлагает на нас, господа, следующие обязанности: рассмотреть и решить вопрос о гарантиях рабочим в отношении минимального размера заработка, о ликвидации общины в деревне, об изменении правил и принципов всех видов образования, о создании профессиональных союзов промышленных рабочих и работников транспорта, о предоставлении преимуществ титульным нациям, о бюджете на наступивший год.

В зале гробовое молчание. Господа члены Госсовета переваривают полученную информацию. Хотя насчет «гробового» молчания я, пожалуй, перегнул палку. Молчание, скорее, заинтересованное.

Чертков зачитывает мою программу реформ. Обязательный монетизированный минимальный заработок. Дабы у господ промышленников не возникло желания засчитать в МЗ стоимость койки в казарме и кредита в фабричной лавочке. Профессиональные союзы с правом надзора за охраной труда и промышленной безопасностью на предприятиях. Раздел крестьянской земли не по числу едоков или мужиков, а по количеству средств обработки земли, с правом преимущества для тех, у кого надел по этому критерию больше. Народное образование выводится из-под присмотра Синода и передается Министерству просвещения. Гимназии — для всех, кто в состоянии заплатить. Реальные и технические училища. Сельские училища с упором на агрономию, животноводство и прочее. Обязательное шестиклассное образование.

И, наконец, самое главное: преимущественные права титульной нации, то есть великороссов, малороссов и белорусов. Снижение налогов, преимущественное право при занятии государственных и выборных должностей. Льготы по вероисповеданию. Короче говоря: «Самодержавие, народность, православие!» Отныне и вечно!

Во время доклада я исподволь наблюдаю за Победоносцевым. Константин Петрович сидит совершенно спокойно, но по тому, как замертвели его скулы, я понимаю: он многим, очень многим недоволен. Но молчит. И не только потому, что боится. Возможно, просчитывает варианты противодействия.

Чертков переходит к заключительной части доклада. О! Скулы у Победоносцева ожили. Значит, или он придумал, чем противодействовать, или смирился и просчитал варианты на сотрудничество. Еще бы знать, что он выбрал?..

…Распределение вопросов по комиссиям… Глухое сопротивление одних, поддержка других… Господи, дай мне сил!..

…Рассматривается расходная часть бюджета. Тут, похоже, нервничают все. Хотя, приватно докладывал мне Долгоруков, все члены Госсовета, в общем, не против программы, предложенной Бунге. В дни перед заседанием Госсовета Долгоруков по собственной инициативе выполнил весьма серьезную миссию. Он приглашал к себе в гости членов Госсовета. Поодиночке. Хлебосольство бывшего хозяина Москвы было известно всем, и никто приглашения не отклонил. И не пожалел об этом: повара у Владимира Андреевича пользуются заслуженной славой. А во время обеда «князь Володька» исподволь начинал делиться полученной от меня информацией о программе будущего заседания. И отслеживал реакцию. Некоторые из гостей Долгорукова даже предлагали некоторые изменения и дополнения к бюджету, часть из которых после соответствующего доклада Владимира Андреевича была включена в окончательный вариант…

…Так, ну, вот и все. Голосование по бюджету окончено. Принято. Не единогласно, но большинством голосов. Господи, как я устал! А ведь еще не конец…

— Господа. Я благодарен вам за проделанную работу. Надеюсь, что и впредь наши заседания будут столь же полезны и плодотворны. — И уже к Черткову: — Господин председатель. Если вопросов больше нет, то…

Чертков кивает и встает рядом со мной:

— Господа, заседание окончено.

Зал поднимается, начинает расходиться. Пора…

— Константин Петрович! — Победоносцев оглядывается. — А вас я попрошу остаться…

…Через час я покидаю зал заседаний. Победоносцев если и не понял всего, то, во всяком случае, принял к сведению. «Змей» обещал поддержку. Хотя это еще ничего не значит. Что он мог сказать другого после заявления, которое, если отжать воду, озвучить все намеки и недосказанности, звучит примерно так: «Константин Петрович, я вас очень ценю и уважаю. Вы мой наставник, вас высоко ценил мой покойный отец. Но если вы попробуете мешать мне — раздавлю, как клопа! И душевными муками терзаться не буду»? Так что будем посмотреть. И следить…

— Серж!

— Да, государь. — Васильчиков весь внимание.

— Организуй-ка мне слежку за «Змеем». И прослушку тоже. Донесения — мне на стол. Каждую неделю…

Вот ведь не было печали — сидел себе тихо-спокойно на славной должности владельца заводов и пароходов — и так мне хорошо было… Вставал не раньше восьми часов утра да с полчасика сладко потягивался. Потом часовая тренировка, контрастный душ, массаж. Завтракал по-человечески — в отдельной столовой, на фарфоре, кашка да бутербродики с ветчинкой, чаек сладенький, газетка свежая… Неспешно покушаешь, статейки глазами пробежишь, папироску выкуришь, горничную Глашку за попку ущипнешь, пешочком из особняка до конторы прогуляешься — красота.

А теперь на ходу, между умыванием и одеванием, пару пирожков сжую — и то ладно! Ну, может, еще кренделек горячий, купленный на углу Мясницкой и Лубянки, по пути из дворца на службу съем. Уже и на утреннюю разминку с трудом десять минут выкраиваю. Некогда, некогда, времени практически нет — столько на меня сразу навалилось забот, — я ведь теперь не олигарх какой, а член Госсовета, мать его, глава Департамента промышленности, наук и торговли, в придачу граф и командир лейб-гвардии бронекавалерийского полка. Когда в крайний раз горняшку вечерком валял — уже и не помню. Встаю в шесть утра, спать ложусь в два-три, не до постельных утех. Жалею, что в сутках не тридцать часов.

Друг сердечный, его императорское величество, как-то после очередного доклада спросил участливо:

— Что-то ты, братишка, с лица спал — бледный какой-то, похудел! Мундир гвардейский как на вешалке висит! У тебя часом глисты не завелись?

— Иди ты в жопу! — вежливо ответил я. — С таким графиком работы, как у меня, — не до глистов! Я теперь, как мокрая соль…

— Это как? — Олегыч удивленно наморщил лоб.

— Как-как… Не высыпаюсь! — усмехаюсь хмуро. — А еще раз так подъебнешь — в морду дам и не посмотрю, что хозяин Земли Русской!

— Ну ладно, извини, Димыч! — Николай делает вид, что раскаивается, а у самого в глазах бесенята веселые скачут. Как же — взбодрил друга!

Мне этой бодрости надолго не хватило — быстро рассеялась. С утра в присутствие — дела государственные, прием посетителей, просмотр рапортов, отвешивание люлей подчиненным. Департамент образован всего пару месяцев назад, штаты не заполнены, имеющиеся чиновники сбиваются с ног, кутерьма и неразбериха. Мало того — больше половины функционеров среднего и низшего звена пришлось спешно заменять в процессе работы. Не справлялись — привыкли в других департаментах приходить на работу к десяти, два часа тратить на обед, а домой отправляться в шестнадцать тридцать. А я сразу завел такой порядок — подчиненные не должны приходить на службу позже руководителя и уходить раньше его. Не нравятся такие порядки — пошли вон с волчьим билетом! Теперь назначение на вакантные должности в мою контору отдельные несознательные господа воспринимают как отправку на Транссиб. Я только выгляжу раздолбаем и сибаритом, а на самом деле по натуре жуткий педант: люблю четкое планирование и систематизацию. И требую того же от других.

Однако когда еще работа Департамента промышленности, наук и торговли устаканится? Очень не хватает Сашки Ульянова — тот всегда большую часть текучки на себя брал. Но, к сожалению, пришлось отпустить его в университет доучиваться. Заодно дал ему задание — подобрать полсотни толковых ребят и после окончания учебы организовать научно-исследовательский институт фармакологии. Обещал за год управиться — хорошенечко подготовиться и все экзамены сдать экстерном. Ему тоже некогда пять лет убивать — время не ждет! Звонил тут на днях, рассказывал, как его в альма-матер бывшие однокурсники и товарищи по борьбе с царизмом «ласково» приняли — он в универ пришел в мундире гвардейского подпоручика, с крестом Георгия четвертой степени на груди. Ну, вылитый царский опричник и кровавый сатрап. Какие-то особо умные личности даже побить его пытались. Всемером на одного, храбрецы… Ага, побили… Сашка их так отмудохал, что всех в больничку свезли с многочисленными ушибами мягких тканей головы и переломами конечностей. Удивительно, но один из пострадавших, самый храбрый, додумался на Ульянова жалобу в деканат подать. Дурака выперли из университета с формулировкой: за клинический идиотизм.

Сейчас Сашку заменяют сразу два человека — Тихон Петрович Скобин, пожилой дядька в слишком маленьком для его возраста чине титулярного советника, опытнейший зубр делопроизводства, и дружинник моей стальградской «банды» Коля Воробьев, бывший бродяжка, а после снайпер-дальнобойщик экстра-класса, заваливший с расстояния в полверсты самого узурпатора. Воробьев, кроме невиданно меткой стрельбы, отличался огромными успехами в математике, что позволило ему с отличием окончить Нижегородское коммерческое училище.[25] Вкупе старый и молодой давали неплохой результат, но до высот Ульянова пока не дотягивали. Ну, тот тоже не сразу начал рекорды усидчивости ставить — почти год к секретарскому стулу притирался.

— Еженедельный отчет о работе государственного консорциума «Кораблестроитель», — докладывает Скобин, подавая тоненькую картонную папку.

— Доложите кратко, Тихон Петрович! — устало прошу я. И без того кучу бумаг с утра перелопатил. — Надеюсь, реструктуризация и модернизация идут по плану?

— Точно так-с! — степенно отвечает помощник. — Графики поставок нового оборудования на казенные верфи не сорваны, как в прошлый раз. Новый начальник верфей Галерного островка сообщает о законченном ремонте основных стапелей и строительстве новых.

— Ну, с ремонтом они затянули, хотя это старый начальник был виноват, — вспоминаю я. Месяц назад в срочном порядке пришлось выпинывать на пенсию заслуженного деятеля кораблестроительной промышленности адмирала Ракова. Хотя лично мне хотелось его расстрелять за саботаж и манкирование служебными обязанностями. — А что со строительством? В какой стадии оно находится?

— Восьмидесятипроцентная готовность! — не заглядывая в отчет, докладывает Скобин.

— Хорошо, если так! Хоть что-то радует! — без улыбки говорю я. — И еще… Тихон Петрович, уточните на Галерном островке — как у них с размещением новоприбывших рабочих из Стальграда!

— Понимаю-с, — кивает помощник. — О своих людях беспокоитесь? Все узнаю в лучшем виде и немедленно доложу-с!

Консорциум «Кораблестроитель» — еще одна моя головная боль. Помнится, этот хомут Олегыч с Серегой Платовым хотели взвалить на меня еще в прошлом году. Император тогда меня «спас» — послал сына Коленьку и братца Лешеньку по известному адресу. Но вот не стало Александра Третьего — и мне прибавилось забот. Ко всем прочим проблемам еще и отечественное кораблестроение поднимать.

— А как успехи в Николаеве? Напомните!

— Там работы ведутся с опережением графика-с. Сорокапроцентная готовность сооружений! — по памяти ответил Скобин. — Ну, так они и начали с чистого листа-с! Однако Варварин доложил на прошлой неделе, что стапеля будут готовы к закладке кораблей уже в июне-с.

— Да, это хорошо! — резюмирую я. Моисей Варварин — инженер Стальградской верфи, отправленный в Николаев «на усиление». Талантливым администратором оказался мужик — я от него подобной прыти не ожидал, рассчитывал, что стапели построят к осени. Надо будет его чем-нибудь наградить — «Анну», что ли, на шею повесить?

После Скобина заходит Коля Воробьев, неся в руках изящную кожаную папочку с каким-то золотым тиснением и чьими-то вензелями. Любит паренек мишуру — это у него так беспризорное детство сказывается.

— Тут это… Александр Михалыч, то дело, что вы мне вчера поручили… — издалека начал Воробей. Да, ораторское искусство — не его конек. — В общем… вот!

Он извлекает на свет божий несколько сплошь исписанных цифрами листов бумаги. Старательно разложив их передо мной на столе, Коля с гордым видом отходит на пару шагов, окидывая взглядом получившийся натюрморт.

— Воробей, твою мать, это что?! — хриплю я. Сил нет даже на мат. — Объясни нормальным языком! Или ты решил, что я Лобачевский?

— Дык… хозяин, это… того… — мямлит Коля, но под моим взглядом вытягивается в струнку и четко рапортует: — Расчет потребности в квалифицированных кадрах, технике, оснастке, материалах и времени на реализацию проекта «Бешеный пес».

— Так-так… — озадаченно качаю головой. Верно, сам вчера поручил Воробьеву рассчитать все вышеперечисленное. Только не ожидал, что он за сутки управится. Проект «Бешеный пес» — это строительство боевого корабля нового типа. По технологии, уже обкатанной на речных пароходиках, — шаблонно-плазовым методом. — Ты, Воробей, конечно, мастер вычитать, делить, умножать и складывать, но вот оформляешь свои выводы просто отвратительно! Ну и где у тебя итоговые цифры?

Коля, потупившись, ткнул пальцем с въевшейся под ногтем оружейной смазкой в обведенные квадратиками числа.

— Это в каких единицах измерения? В ньютонметрах али тройских унциях? — продолжаю издеваться.

— В человеко-часах! — на мгновение закатив глаза от моей тупости, ответил Николай.

— Четыреста тридцать пять тысяч человеко-часов на один корабль?

Воробьев кивнул.

— Переведи попонятней! — неопределенно потребовал я.

— Три месяца работы для двух бригад из двухсот тридцати четырех человек! — задумавшись всего на пару секунд, ответил ходячий калькулятор.

— Работающих в две смены по десять часов без выходных и праздников? — уточнил я.

Коля снова кивнул.

— Значит, так, Воробей, мне из тебя сведения силком тянуть неохота! — решительно говорю я. — Чтобы к вечеру оформил все как положено — в виде таблицы, где нормально видно каждый параметр и его значение.

Раздосадованный Николай торопливо собирает листочки со стола, складывает их в свою роскошную папочку и, понурив голову, топает на выход.

— Эй, Воробей, стоять! — командую я.

Коля четко разворачивается через левое плечо и вытягивается в струнку. Все-таки здорово его Емеля в свое время муштровал.

— За то, что расчеты так быстро сделал, объявляю благодарность!

Николай сразу расцветает в улыбке.

— Ладно, топай к себе! — разрешаю я. — Выезд через полчаса!

Обедать мы едем в полк. Родной лейб-гвардии бронекавалерийский Лихославльский расквартирован на севере Москвы, в новом военном городке, построенном полгода назад. Во время поездки Воробьев сидит на правом переднем сиденье «Жигулей» и настороженно оглядывает окрестности. «Мушкетон» с примкнутым прикладом лежит на его коленях. На заднем сиденье бдят, посматривая в свои сектора ответственности, Яшка с Демьяном. У обоих «Бердыши» с круглыми магазинами на семьдесят патронов. А в багажнике автомобиля лежат еще два СКЗ, цинк патронов и «Фузея».[26] Мало ли что… Это не Стальград — Москва — город большой, и всех приезжих не проконтролируешь. Я отчего-то абсолютно уверен, что «просвещенные мореплаватели» полученные от нас плюхи не простят, придумают асимметричный ответ.

В полку я ежедневно провожу три часа. Обязанностей командира с меня никто не снимал, но благодаря хорошему заместителю — капитану Брусилову[27] — у меня нет необходимости присутствовать в казармах целыми днями, вникая в каждую мелочь.

Доклад о состоянии личного состава и матчасти, проверка документации, обход территории постоянного пункта дислокации. Процедура отработанная и занимает всего час. Затем традиционный обед с офицерами, половина из которых — мои бывшие дружинники, включая командира бронедивизиона, героя подавления мятежа, поручика Еремея Засечного.

Полк укомплектован до штатов — восемь линейных кавалерийских эскадронов, разведэскадрон, пулеметный эскадрон с «Единорогами» на тачанках, гаубичная батарея, артиллерийский дивизион, бронедивизион, минометный дивизион, инженерно-саперная рота, рота связи. Всего тысяча восемьсот человек, из них полторы тысячи строевых, шестнадцать штурмовых бронемашин «Медведь», десять полуторок «Самара», восемь тракторов «Вол», четыре шестидюймовые гаубицы МЛ-20 «Московский лев»,[28] двенадцать легких 87-миллиметровых полевых пушек, тридцать два 82-миллиметровых миномета, шестнадцать 120-миллиметровых минометов, пятьдесят четыре крупнокалиберных пулемета. В каждом отделении пулеметчик с «Бердышом», снайпер, гранатометчик с 40-миллиметровым «Тромблоном».[29] В каждой роте четыре станкача и четыре «подноса». Мощь по нынешним временам очень большая. Мы можем в одиночку порвать пехотную дивизию, что не раз делали с войсками узурпатора. Но я не собираюсь на этом останавливаться — в перспективе кавалеристы должны пересесть на бронетранспортеры, вся артиллерия перейти с конной на механическую тягу, обоз — поменять пароконные фуры на грузовики.

После сытного обеда по закону Архимеда… а вот уж фиг! Поспать, как рекомендует детская присказка, не получится — а кто будет командиров подразделений тактике учить? Полтора-два часа занятий на картах и макетах и раз в неделю выезд на полигон для отработки усвоенного материала. На лекциях присутствуют не только мои «бронекавалеристы», но и два десятка офицеров из других полков. В чинах не ниже капитанского. Это император распорядился — вроде как мы лучше всех новую тактику, связанную с появлением броневиков и автоматического оружия, усвоили. К счастью, сейчас все эти полковники слушают меня крайне внимательно, аккуратно конспектируют, вопросы задают по существу.

А ведь в начале курса отношение к лектору, то есть ко мне, было крайне специфическим. Балансирующим на грани между пренебрежением и презрением. Большинство курсантов в гражданской войне поучаствовать не успели и «лихославльцев» в бою не видели, зато все знали, что новоиспеченный командир гвардейского полка — вчерашний купчишка. Эх, как мне иной раз хотелось дать кому-нибудь из слушателей в рожу, чтобы вместе с парой зубов вынести с лица наглую ухмылку. Однако проведенные в феврале большие маневры сразу расставили все по своим местам. Лейб-гвардии бронекавалерийский Лихославльский полк наголову разбил несколько подразделений, использующих старую тактику. И император добавил огоньку по итогам: выгнал с командных должностей «побитых» офицеров, заодно понизив их в звании.

Мотивация была простой: на курсы изучения новой тактики ходили? Ходили. Те приемы, которыми уничтожили вверенные вам подразделения, изучали? Изучали. Но ничего в ответ не предприняли. Значит, зря потратили служебное время, что приравнивается к саботажу. Вот после этого мои лекции стали пользоваться бешеной популярностью.

— «Огонь, маневр и рукопашная схватка — основные способы действий пехоты!»[30] — нарочито скучным голосом вещаю я. — Огневого превосходства над противником современная пехота добивается повышением плотности ружейно-пулеметного огня. Согласно новым штатам, на один пехотный батальон приходится триста восемьдесят четыре скорострельные магазинные винтовки «Пищаль», тридцать два ручных пулемета «Бердыш», двенадцать станковых пулеметов «Единорог», что в целом дает нам плотность ружейного огня в три пули на один погонный метр фронта. Однако путем маневра подвижными средствами усиления, а также применяя фланговый, косоприцельный и перекрестный огонь, мы можем добиваться на отдельных участках фронта плотности в восемь-десять пуль на погонный метр.

Полковники уже не зевают от моего монотонного голоса, как на первых занятиях, а тщательно записывают «перлы мудрости», небрежно изливаемые на их головы.

— Основными задачами пехоты считаю следующие: в наступательном бою, сочетая огонь и движение, сблизиться с противником, атаковать его, захватить в плен или уничтожить в рукопашной схватке! Закрепить за собой захваченную местность! — я продолжаю по памяти пересказывать Боевой устав пехоты Красной армии. — В оборонительном бою мощным и метким огнем и решительными контратаками отразить атаки противника, нанести ему тяжелые потери и удержать за собой обороняемую местность!

Я останавливаю свою неспешную прогулку вокруг большого, три на два метра, макета местности и спрашиваю слушателей:

— Кто уже имеет в своем подразделении пулеметную роту? Поднимете руку!

Из двадцати «курсантов» руки поднимают шесть-семь человек. Да, пока еще довольно медленно идет комплектование полков по новым штатам. Ничего — Стальград постепенно наращивает темпы производства, и к концу года пулеметчики будут полностью оснащены.

— Маловато! — констатирую я. — Но следующая информация все равно будет вам полезна! Итак, пулеметная рота во взаимодействии с артиллерией обеспечивает пехотному батальону и броневикам решительное продвижение вперед в наступлении и во встречном бою и упорное удержание своих позиций в обороне.

Слушатели напряженно строчат карандашами в блокнотах.

— В обороне огонь пулеметов роты в сочетании с огнем артиллерии является основой пехотного огня. Взводы пулеметной роты целесообразно придавать стрелковым подразделениям батальона для совместных действий. При этом управление ротой рассредоточивается.

— Простите, господин капитан, но на вчерашних занятиях вы подчеркивали важность массирования ружейно-пулеметного огня! — жестом попросив разрешения, задает вопрос моложавый подполковник с седыми висками. — Да и только что вы говорили о достижении огневого превосходства над противником за счет повышения плотности огня! Так как можно сочетать массирование и повышение плотности с рассредоточением пулеметной роты?

— Хороший вопрос! — улыбаюсь я. — А про маневр подвижными средствами усиления я говорил?

— Так точно! — кивают сразу несколько человек.

— Приданные стрелковым ротам пулеметные расчеты и являются этими самыми средствами усиления. Таскать по позициям двенадцать пулеметов не слишком удобно. Они будут мешать друг другу при передислокации, их маневр труднее скрыть, да и замаскировать в одном месте десяток «крупняков» — тяжелая задача. Гораздо выгодней маневрировать группами по два-четыре ствола, добиваясь на отдельных участках огневого превосходства.

Слушатели понятливо кивают, продолжая черкать в блокнотах.

— Получив задачу, командир пулеметной роты обязан произвести разведку местности и противника, решить, как целесообразнее в данной обстановке использовать пулеметную роту, и свои соображения доложить командиру батальона. При рассредоточении командир роты контролирует срок готовности к открытию огня, время и порядок переподчинения взводов стрелковым подразделениям, порядок питания боеприпасами. Он же определяет местонахождение резерва и пункта боевого питания, чтобы вовремя оказать помощь на наиболее угрожаемом участке. К тому же командир обязан проверять действия взводных командиров, приданных стрелковым подразделениям. Распределять цели, рубежи развертывания, огневые позиции, следить за правильностью маскировки, назначать общие ориентиры и единые способы целеуказания.

Шорох грифелей по бумаге. Слушатели торопливо фиксируют бесценные сведения. Делаю паузу, чтобы успели все записать. Дождавшись, когда последний офицер поднимает на меня глаза, продолжаю лекцию:

— Командир пулеметной роты обязан постоянно заботиться о питании пулеметов боеприпасами, смазкой, водой, запасными частями и всем необходимым, проверять состояние пулеметов, сбережение и уход, следить, чтобы пулеметы всегда были в полной исправности и боевой готовности. А теперь прошу всех пройти к макету! Сейчас я покажу, как использовать пулеметы в наступлении и встречном бою.

Целый час мы «возимся в песочнице», передвигая игрушечных пулеметчиков. Офицеры узнают, как организовать работу самого мощного на сегодняшний день пехотного оружия. Они активно задают вопросы, в них чувствуется неподдельный интерес. Надеюсь, что данная группа в совершенстве освоит новую тактику и с инициативой будет использовать ее на поле боя.

ППД полка покидаю около пяти часов пополудни. Пока едем обратно в департамент, дремлю на заднем сиденье — «Жигули» ведет Николай. Полчаса сна, умывание холодной водой, и я снова готов к работе.

Вечерняя проверка состояния дел, доклады начальников отделов о проделанной за день работе. Промышленный отдел радует сообщением о подготовке плана комплексного развития сталелитейных заводов, научный до сих пор возится с досье на ученых по составленному мной списку. Благодарю первого, ласково (на первый раз) журю второго. Теперь выбранные отборочной комиссией литейщики получат дотации, льготные кредиты, технологии и смогут обучить персонал в Стальграде, а вот ученым придется какое-то время плыть против течения самостоятельно. В принципе шестеренки нового госучреждения начали крутиться почти в нормальном режиме, деятельность нашего департамента набрала обороты. Дальше мощность будет только нарастать. Однако сколько еще предстоит усилий, чтобы работа не заглохла? Поэтому сегодня мне опять не светит раннее возвращение домой. Сижу на службе до девяти вечера, перечитывая рапорты сотрудников и составляя план приоритетных задач на завтрашний день.

Если кто думает, что, вернувшись во «дворец», светлейший граф Рукавишников ест ананасы, жует рябчиков и заваливается спать на пуховую перину, то глубоко ошибается! Впрочем, сегодня я приехал домой немного раньше обычного и могу нормально поужинать — с закусками, горячими блюдами, за обеденным столом. А не в кабинете бутербродами и чаем.

Вместе со мной за стол садятся Николай, Яков и Демьян. Последние перед этим совершили обход наружных постов и внутренних помещений особняка. Я разливаю по стопочкам «очищенную», и мы, молча чокнувшись, выпиваем водку и принимаемся за расстегаи с грибами.

— Все в порядке, Хозяин! — негромко сообщает Яшка. Демьян подтверждающе кивает с набитым ртом. — Ребята бдят, день прошел без происшествий! Вот только…

— Что?! — поднимаю глаза от тарелки.

Яшка переглядывается с Демьяном, и тот едва заметно кивает. До сих пор не могу понять, кто главенствует в этой парочке.

— Показалось нам, что за машиной следят! — получив одобрение товарища, единым духом выпаливает Яков.

— Это как? — удивляюсь я. — «Хвоста» я вроде не видел! Да и кто за нами угонится?

— Стационарные посты наблюдения, Хозяин! — прожевав расстегайчик и заев его парой ложек горячего мясного бульона, поясняет Демьян. — Одни и те же людишки вертелись по пути из дома в департамент и обратно. Причем вертятся они не первый день.

— Я четырех насчитал! — добавляет Коля.

— Молодец! — хвалит Яков. — Мы с Демкой только троих!

— Значит, они маршрут пробивают… — задумался я. — Места удобные для засады или чего похожего ищут… Вот что, ребятушки: завтра я поеду на службу на час раньше и по другой дороге — береженого Бог бережет!

— А небереженого — конвой стережет! — ощерившись, закончил поговорку Демьян. — Надо их… — Он делает своими громадными, размером с голову ребенка, кулачищами движение, словно сдавливает чье-то горло.

— Мы с Демкой завтра в цивильное переоденемся да пройдемся по засеченным местам! — с нехорошей ухмылкой, сулящей супостатам необычные ощущения, объясняет хватательное движение напарника Яков.

— Правильно! — привычно одобряю. И не менее привычно добавляю: — Только аккуратно!

— Хозя-я-я-яя-ин… — укоризненно тянет Демьян.

— Да знаю я, что ты сама аккуратность, но лишний раз напомнить не мешает! И если схватите кого — везите не сюда, а в полк. Допросить разрешаю, но без меня к третьей степени не приступать!

Мужики переглядываются, одинаково ухмыляются и понятливо кивают.

— Сделаем в лучшем виде, Хозяин!

— А ты, Воробей, вызови завтра в Москву Савву Алексеевича!

— Лобова? Начальника СБ? — зачем-то уточняет Николай и тут же, поняв, что сморозил глупость, густо краснеет и утыкается носом в чашку с бульоном.

Сообщение о слежке не мешает мне с аппетитом продолжить ужин — не так часто в последнее время удается побаловать себя хорошей едой. Все на бегу или между делом. На сладкое клубника со взбитыми сливками. Десерт простенький, но вкусный. А сложного повариха просто не успела бы приготовить — нечасто мы кушаем дома.

Хорошенько подкрепившись, перехожу в кабинет. На столе уже лежит запломбированный пакет, доставленный нарочным из Нижнего Новгорода сегодняшним вечерним поездом, — ежедневный отчет «братца Мишеньки», на подробный разбор которого у меня всегда уходит остаток вечера. А часть ночи тратится на выработку советов по управлению таким сложным хозяйством, как Стальград. Михал Михалыч Рукавишников неплохо исполняет в мое отсутствие обязанности директора Стальградского завода, он внимательный, цепкий к мелочам руководитель, но порой не видит общего за частным. Приходится постоянно контролировать его действия.

Вот и сейчас — он очень скрупулезно, вплоть до мельчайших подробностей описывает подготовку к серийному выпуску нового, восьмидесятисильного двигателя, забыв упомянуть про то, без чего все производство движков повиснет в воздухе, — запуск новой линии автомобильных электрических свечей. Впрочем, главное не в этом. Важнее всего — скорое открытие первой очереди нефтеперегонного завода, которое позволит нам гнать бензин в товарных количествах, а не двадцать бочек в день, как сейчас.

Это поможет ускорить автомобилизацию армии и страны в целом. Уже сейчас по дорогам бегают две сотни «Жигулей» и полсотни «Медведей». А ведь через полгода заработает конвейер автомобильного завода — и из его ворот будут ежедневно выезжать пять легковых автомобилей, три грузовичка-полуторки и один броневик. И в следующем году в серию пойдет проходящий сейчас полигонные испытания трехосный бронетранспортер «Вепрь», который позволит перевозить отделение солдат.

Так, пока не забыл, надо написать Михаилу ответное письмо, заострив его внимание на проработке комплекса мер по подготовке оборудования и персонала для автозавода. Необходимые шаги в этом направлении уже сделаны, но лишний контроль не помешает.

Что еще? Мишенька сообщает, что рабочие речных верфей перешли на трехсменный график. Не потому, что не успевают строить самоходные баржи, а исключительно в целях практического обучения заканчивающих годичный курс Стальградского профессионально-технического училища сварщиков и сборщиков. В мае у нас будет три тысячи молодых квалифицированных работников — двенадцать полных бригад для государственных верфей. Это означает, что уже этим летом мы сможем быстро и качественно строить шесть кораблей проекта «Бешеный пес» одновременно.

Закончив с отчетами, принимаюсь за очередное «изобретение» — восстанавливаю по памяти устройство пушки ЗИС-3 и реактивной системы залпового огня БМ-13. Надеюсь, что в ближайшие годы мы получим неплохую дивизионную пушку с унитарным заряжанием вместо того недоразумения, что стоит на вооружении сейчас, и в придачу невиданное чудо-оружие, аналогов которому не будет еще долгое время.

Отрубаюсь в два часа ночи. Очередной самый обычный рабочий день миллионера, графа, государственного деятеля и просто очень уставшего человека закончен.

Сегодняшнее утро — особенное. Сегодня мы с Татьяной второй раз в этом мире отмечаем Восьмое марта. Дражайшая супруга, императрица всероссийская, еще нежится в постели, а я вот уже вторую минуту пытаюсь отбиться от нападающих на меня Шелихова и Махаева. Упс! Филя неожиданно изменяет своей привычке бить руками, и я еле-еле уворачиваюсь от удара ногой в голову. Ох ты ж! Из немыслимого согнутого положения мне удается сбросить захват Егора и уйти с линии удара, которым тут же награждает меня щедрый Махаев. Ага! Егор чуть приоткрылся, и, кажется, не специально. На!.. Блин! Егора-то я достал, но вот Филя повис у меня на плечах, и стряхнуть его будет не так уж и легко… А если так?.. Кувыркаюсь назад, сминая Махаева своим весом… Все, братцы-кролики, приехали! Теперь я один на ногах стою, и встать у вас шансов нет! И не дергайтесь… Да твою же мать!.. Оба моих бравых адъютанта резко раскатываются по полу. В разные стороны!

— Батюшка, — Махаеву не терпится пояснить мне мою ошибку, — ты вперед не щади нас. Упали — так добивай! А то вишь, как вышло…

Вышло, вышло… Я вас добью, а где потом новых таких же отыщу?

— Нет уж, Филя. Я вас добивать не стану. Вы мне еще и живыми пригодитесь. — От нежданной похвалы оба расцветают. — Так, ладно… Закончить занятия! Умываться и жрать!

Обязательные водные процедуры после занятий «утренней гимнастикой» были введены по требованию Татьяны, которая, недели две тому назад, очаровательно сморщив носик, заявила: «Милый, иногда мне кажется, что я завтракаю на конюшне!» И поэтому водные процедуры перенесены с «после завтрака» на «до завтрака»…

Завтрак проходит как обычно. Я, Гревс, Махаев, Шелихов, полдесятка лейб-конвойцев и Моретта. Хотя день сегодня не совсем обычный. Или совсем не обычный…

Перед завтраком я вручил Татьяне два букета орхидей. Один — большой — из наших оранжерей. Другой — маленький, просто-таки миниатюрный — из мастерских Фаберже.

Удивленная Моретта расцветает, любуясь живым букетом, предварительно приколов ювелирный себе на капот. Она трогательно благодарит меня и делает попытку скомкать завтрак, переведя его в… ну, скажем, в другое помещение. И в другое положение…

Но в ее планы грубо вмешиваются Махаев и Шелихов, притащившие откуда-то свой подарок — целую корзину роз и невероятных размеров (не меньше аршина в диаметре!) печатный пряник. На прянике изображена, по мнению неизвестного мне мастера, царица — огромная, дородная бабища, состоящая из одних округлостей. Надпись на прянике гласит: «Царица моя». Судя по всему, такой пряничный каравай подают на крестьянских свадьбах или сговорах.

Татьяна в изумлении озирает это «великолепие», когда Гревс обращается к ней с изящным поклоном:

— Ваше Величество, позвольте и мне поздравить вас с вашим праздником…

С этими словами Александр Петрович вручает ей маленькую севрскую[31] бонбоньерку, скромно отмечая, что она расписана самим Георгом ван Осом.[32]

Сказать, что Татьяна удивлена, — вообще ничего не сказать! Она ошарашенно оглядывается по сторонам. Ее взгляд натыкается на двух лейб-конвойцев, держащих в руках букеты тюльпанов. После чего она окончательно понимает, что не понимает решительно ничего, и поворачивается ко мне:

— Милый, я забыла какой-то праздник? Прости, любимый, но я еще плохо знаю ва… наш календарь. Сегодня мои име… — тут она вспоминает, что ее день ангела был около месяца тому назад, и окончательно стушевывается. — Сегодня какой-то большой праздник?

А что? Сейчас вот как издам указ, и станет у нас восьмое марта — Восьмым марта! Айв самом деле?..

— Видишь ли, счастье мое, я вдруг подумал, что в России совсем нет праздников для женщин. Вот я и решил: пусть день восьмого марта станет женским днем. В этот день женщины будут самыми любимыми и самыми главными…

Блин! Последнее было лишним! Не успел я доразвить свою «светлую» мысль, как Моретта тут же сообразила, что можно получить из этого праздничка! Она будет главной! То есть все будут в этот день подчиняться ей. И только ей! Ну, это она погорячилась…

Пока ей вручают подарки остальные лейб-конвойцы и прибывший в Малую гостиную по делу Глазенап, я с превеликим трудом растолковываю ей, что хотя женщина и будет в этот день главной, но все же не до такой степени, чтобы отменять мероприятия государственного значения!..

Убеждение затягивается, а надо уже поторапливаться. Дело в том, что сегодня в Москву прибывает делегация Страны восходящего солнца…

Когда пушки «черных кораблей» командора Пэрри[33] поставили точку в истории изоляции Японии, маленькие желтые люди с островов кинулись за знаниями Запада. И хотя многие будущие японские офицеры отправились обучаться в Сен-Сир[34] или в Прусскую академию Генерального штаба, основными их учителями стали англичане. Именно англичане учили раскосеньких детишек богини Аматэрасу-оо-ми-ками[35] побеждать на море и на суше, именно англичане обучали будущих японских полководцев и флотоводцев, командиров рот, батарей, эскадронов и вахтенных офицеров. Что было и не удивительно: к этому времени за британцами закрепилась слава бойцов, не проигравших ни одной войны…

Когда во время моего посещения Японии случился весьма неприятный инцидент с японскими хронокарателями,[36] раскосые и лопоухие умные головы сразу сообразили: жди беды! Ответ России на такое вопиющее нахальство будет скорым и жестоким. Концентрация войск на Дальнем Востоке подтвердила это предположение. А уж когда из Кронштадта вышла крейсерская эскадра под командованием генерал-адмирала и взяла курс на Владивосток, самый тупой японец понял — русские собираются воевать.

Но самурайский дух в сынах Ямато был силен, и они не стали праздновать труса, а принялись весьма активно готовиться к «горячей встрече» заморских гостей. Неизвестно, чем бы закончилась эта операция, но тут как раз случились несколько событий, в корне изменивших взгляды японцев на предстоящее им тесное общение с подданными Российской империи.

Во-первых, при попытке англичан интернировать Платова современная морская крепость Сингапур была мгновенно захвачена.

Во-вторых, русская эскадра устроила тотальный террор в Индийском океане, и все попытки англичан пресечь расшалившихся современных корсаров либо не имели никаких последствий, либо, как в случае с Сиднеем, имели явно отрицательные результаты.

В-третьих, армия Британской империи, высадившаяся на территории России, была не просто разбита, а молниеносно уничтожена. При этом флоту Ее Величества опять досталось на орехи.

Проанализировав полученную информацию, умные головы Страны восходящего солнца попытались вообразить себе последствия столкновения с победителями своих учителей. Нарисованная их воображением картина ужаснула японское руководство. Как приватно сообщал нам германский консул в Японии, император Мацухито устроил истерику, объявил, что в самом скором времени поменяет премьера, а нескольких из своих советников, особо ратовавших за сближение с Англией, заставил покончить с собой. После чего, сообразив, что репрессии — дело хорошее, но на них далеко не уедешь, «наш раскосый кузен» Мацухито обратился к моему Величеству с нижайшей просьбой: не нападать на маленькую, беззащитную Японию, полностью осознавшую свои ошибки, дать возможность загладить и искупить. В своем послании Мацухито заранее соглашался на все, кроме оккупации Японии и потери независимости, умоляя принять его посольство и обсудить с ним условия примирения. В конце послания высказывалась робкая надежда на то, что «великий и могучий северный собрат» не затаит зла на глуповатого, но, в сущности, такого преданного и любящего младшего брата.

Если отбросить все восточные красоты и цветистости, это фактически было изъявление готовности принять капитуляцию на любых разумных условиях. Уже на следующий день по получении этой телеграфной депеши мы с Долгоруковым сочинили ответ. Если отжать из него воду, получилось бы следующее: «Приезжайте, а там посмотрим».

По получении сего послания японская делегация, возглавляемая ни много ни мало самим премьер-министром Курода Киетака[37] и почему-то министром внутренних дел Сайго Цугумити,[38] немедленно отправилась в Россию. За два с половиной месяца они пересекли Тихий океан, Северную Америку, Атлантику и с неделю тому назад высадились в Гамбурге. Откуда по железной дороге двинулись в Москву. И вот сегодня, восьмого марта по русскому календарю и двадцатого — по европейскому,[39] эта представительная делегация наконец прибывает.

…Окончательно выяснить отношения с моей благоверной удалось часа через три. И из-за этого ведомству Глазенапа пришлось отправлять телеграммы с пожеланием попридержать японцев, чтобы императорская чета успела привести себя в порядок для встречи высоких (шутка!) иностранных визитеров.

Наконец они прибыли. На вокзале их встречали Долгоруков и Васильчиков (новый глава МВД Манасеин прихворнул). Почетный караул, оркестр и все такое прочее. Руководителей японской делегации привезли в Кремль на машине, остальным пришлось удовольствоваться каретами. Ну, вот и они…

Я с любопытством разглядываю вошедших в Андреевский — тронный зал Кремлевского дворца — японских сановников. И кто из них кто? Оба невысокие, оба плотненькие, оба усатые, оба в черных мундирах с созвездиями орденов. Интересно: а как их вообще различают? Впрочем, с их точки зрения, мы с Мореттой отличаемся только по фасону платья и наличием у меня усов…

Ага. Тот, который чуть повыше, с усами чуть поменьше, — премьер-министр Курода Киетака. Он то и сообщает мне о том, что Величественные врата, Сын неба, Великий судья, Воплощенное божество, Ступени к трону, Высокий Дворец, Владыка судеб[40] Мацухито просит оказать ему несравненную честь позволить считать себя моим младшим братом. Ну, мы еще будем посмотреть, нужны ли мне такие родичи? Хотя после ареста большинства Романовых в моей семье масса вакансий. По крайней мере на роль «ступеней к трону» он вполне может претендовать…

Премьер Курода меж тем продолжает распинаться. Он говорит с той удивительной интонацией, которая всегда приводит в растерянность и замешательство человека, ранее не слыхавшего японской речи из уст ее коренных носителей. Когда он только начал говорить — любо-дорого было посмотреть на мою ненаглядную Татьяну. Услышав шипяще-рычащие слова японца, она крупно вздрогнула, побледнела и успокоилась лишь после того, как услышала перевод, но и теперь еще нет-нет да и подрагивает при звуках «мелодичного и напевного» японского языка, которые Курода Киетака произносит своим «нежным и ласковым» голосом.

А Курода между тем продолжает говорить и говорит такое!.. Вот не уверен я, что всего того, что предлагают японцы, удалось бы добиться в результате военной операции. Ну, разве что очень большой кровью…

— …Его Небесное Величество император Японии, демонстрируя свою добрую волю, — вещает мне переводчик, — отказывается от притязаний на Курильские острова, в том числе острова Малой Курильской гряды, в пользу великого и могучего северного соседа…

А вот это очень и очень важно. Если мне не изменяет память, на острове Шикотан находится месторождение рения[41] — единственное в мире экономически целесообразное при добыче, между прочим! А рений нам очень пригодится, когда начнем делать катализаторы для производства хорошего бензина и реактивные двигатели!

— …Его Небесное Величество император Японии, демонстрируя свою добрую волю, предлагает великому российскому императору занять порты Вакканай и Абашини на острове Хоккайдо, дабы могучий северный сосед мог разместить там своих людей, надзирающих за добрососедством и укладом в Империи Ниппон…

Та-ак, а Вакканай — это у нас где? Японцы с готовностью разворачивают карту… Мать моя, датчанка! Они ж базу на другом берегу Лаперузова пролива предлагают. Ой, шо деется, шо деется?

— …Его Небесное Величество император Японии, демонстрируя свою добрую волю, предлагает великому господину северной державы обратить свой взор на владения его младшего брата, Сына неба, на острове Цусима. Там великий император России может основать свое поселение или занять уже имеющееся для нужд военных и торговых кораблей великого северного соседа…

Афигеть! Вот и закончилось дело, начатое аж в 1861 году![42] Теперь у нас будет база на Тихом океане — не чета Порт-Артуру. И Японию держит под контролем, и Корею…

— …Его Небесное Величество император Японии, демонстрируя свою добрую волю, хотел бы привлечь благосклонное внимание своего старшего брата, повелителя Севера, к островам Комундо,[43] где великая северная Империя могла бы также получить удобный порт для своих военных нужд. Япония, со своей стороны, окажет этому начинанию северного соседа всемерную помощь, и его Небесное Величество император Японии, демонстрируя свою добрую волю, — господи, ну и лицо стало у господина премьера! Точно больным зубом маринованный перец раскусил! — готов пересмотреть или отменить условия Тяныдзинской конвенции[44] в пользу своего старшего брата, императора России…

Вот это да! Если я помню, англы с этих островов только два года как убрались! И потребовали гарантий, что Комундо и порты Кореи не станут объектами русской экспансии! Ну, правда, сейчас господам островитянам не до подтверждения своих требований. Будут много о себе воображать — Серегу Платова на них натравлю! Уж он-то, флотоводец наш великий, заради двух роскошных военно-морских баз англичанам такую свистопляску учинит — туши свет, сливай масло!..

Я погружаюсь в мысленное созерцание картины того, как по команде «Фас!» Платов выводит свои крейсера в Атлантику и устанавливает вокруг Британских островов морскую блокаду. Димыч еще крейсеров построит, и тогда Англия тихо загнется от голода. Или не загнется, но все равно: через пару лет ее можно будет брать голыми руками. Потому как особо крупных стратегических запасов сырья у них нет (если вообще они есть), а с полезными ископаемыми на островах негусто. Уголь, немного олова, малость свинца, чуть-чуть железа — вот, собственно говоря, и все. Ни порох производить, ни взрывчатку, ни сталь легированную…

…Опаньки! Оказывается, пока я мечтал о покорении Британии, эти дети Ямато продолжали свое низкопоклонство. По услышанному окончанию монолога я догадываюсь, что Курода Киетака только что предложил мне разместить часть наших военных заказов на японских заводах за половину цены. Ясно: хотите технологию слизать? Ну, это запросто: разместим на японских заводах и фабриках заказы на пошив сапог для армии. А вообще — мысль здравая, надо будет с Димкой посоветоваться. Может, он у джапов чего и надумает разместить. Они шикарные работяги и вполне могут выполнять какие-нибудь операции, требующие особой точности…

— …Его Небесное Величество император Японии просит своего великого старшего брата простить его за ту ошибку, которую нерадивые слуги его Небесного Величества допустили во время прошлого визита равного небу великого повелителя России. Виновные, осознав свою низость, покончили с собой…

Ну, в этом-то можно было не сомневаться: у них с этим строго. Ежели что не так — сеппуку, и никаких гвоздей! А это что за группа людей со скорбными лицами и катанами в чехлах? Это что, основных виновников сюда привезли? Надеюсь, они не станут прямо здесь себе животы резать?..

— …Его Небесное Величество император Японии, заботясь о жизни, здоровье и благополучии своего царственного старшего брата, да пошлют ему боги десять тысяч лет жизни, повелел назначить одного из членов императорской семьи дзисаем.[45] Им стал четвертый сын его Небесного Величества…

Сайго Цугумити выталкивает вперед мальчика лет семи-восьми. Черт возьми, что-то я слышал об этих дзисаях. Если память мне не изменяет, бедный дзисай не должен был ходить в баню, стричься и бриться, ему категорически запрещено ловить на себе насекомых, он не ест ничего мясного, а на женщин глядеть и вовсе не имеет права. А уж если на меня свалится какая-нибудь беда или я, не дай бог, серьезно заболею, то дзисая объявят виноватым и убьют, полагая, что тем самым облегчат мою участь.

Господи, несчастный малыш! И ведь наверняка это не то что не родной сын, даже не родной племянник императора. Усыновили, небось, какого-нибудь мальчонку-бедолагу, вот теперь ему и будет всю жизнь небо с овчинку казаться. Не-е, так не пойдет!

— Минуточку! — Переводчик осекается на полуслове и с ужасом глядит на меня. — Я бы хотел уточнить: где будет жить мой дзисай?

Курода Киетака рычит что-то. Переводчик сообщает, что дзисай будет обитать во дворце в Токио.

— Не, так не пойдет. Мой дзисай должен жить рядом со мной.

Премьер и глава МВД Японии, выслушав перевод, синхронно кивают. Мне показалось или они и в самом деле кивнули одобрительно? Может быть, я попал?..

— Милый, а дзисай — это что? — интересуется Татьяна.

Пока я шепотом растолковываю ей, кто этот мальчик и какая участь его ждала бы, оставь я его в Японии, глава японской делегации опять сообщает нечто благожелательное. Правда, таким тоном, что кажется, что он объявляет о своем желании сожрать меня живьем…

— …Его Небесное Величество император Японии, преклоняясь перед знаниями старшего царственного собрата, так много знающего об обычаях Страны восходящего солнца, послал девять потомков славных и древних родов из девяти главных провинций Ниппон, дабы они хранили покой бесценной сияющей жемчужины здоровья вашего величества…

Здрассте! Вот только этого мне и не хватало! Между тем девять мужиков с серьезными мордами и длинными свертками, в которые упакованы катаны, делают шаг вперед и синхронно, точно по неслышимой команде, кланяются. Весело! Что мне прикажете с ними делать?!

— Их Небесное Величество, император Японии, освободил их от присяги на верность ему и их дайме. Они принесли присягу вам, и отныне, ваше императорское величество, вы, и только вы, вольны в их жизни и смерти, в их телах и душах. Если же они не нужны вам, его Небесное Величество ходатайствует перед своим старшим братом о милости: даровать этим недостойным кайсяку, дабы облегчить им уход…

Та-ак! Значит, если я не возьму этих гавриков на службу, они немедля отправятся сеппуку совершать? Не, блин, нормально! Хорошо устроились…

А может, и в самом деле: послать Егора — пусть последнему башку снесет?! Девятка безучастно, словно скульптурная группа, стоит, ожидая решения… Нет, пожалуй, я их все же возьму, вот только…

— Хорошо. Пусть эти люди служат мне. Но только если они перейдут в православие…

Я не успеваю закончить, как переводчик бросает девятерым что-то короткое, повелительное. Все девятеро рявкают «хай!»[46] и дружно извлекают из-под кимоно нательные крестики. В зале разносится странный речитатив:

Мать моя датчанка! Да они ж «Отче наш» шпарят! И довольно уверенно. Но до чего ж забавно!..

Блин, вот это номер! Ладно, все, убедили: беру! И с Мацухитой помирюсь…

Аминь-то аминь, да вот чего ж делать-то? Серега Платов спит и видит, как показательно выпорет японцев. Как только очистится ото льда залив Петра Великого — Сингапурский и Владивостокский крейсерские отряды объединят силы, и начнется у раскосеньких веселая жизнь! Одно радует — посланное к генерал-адмиралу судно вовремя доставило в Сингапур радиостанцию. И я успею отдать «стоп-приказ».

Ух, ты! Они уже «Символ веры» читают! Интересно, они мне тут весь молитвослов с псалтырем выдадут, или все-таки у них есть кнопочка для остановки?

Слава тебе господи, вроде кончили… А то бы еще чуть-чуть, и хохотать бы мне до завтрашнего ужина. Могу себе вообразить: «…о Твоих вериких брягодеяниих на нась бывсих, сравяссе Тя хварим, брягосревим…»

Утро встретило бьющим в глаза ярким солнечным светом и прохладой. Денщик Семен распахнул шторы в спальне, вестовой Никанор сдернул с меня одеяло. В дверях застыл ординарец — гродненский лейб-гусар Иван Сидорин. Вот и выспался! Этим троим мучителям глубоко наплевать, что я вчера, а вернее — сегодня, только в три часа пополуночи спать лег. Вернее сказать: провалился и забылся…

…Вот уже пятый месяц как я в Польше. Работа адова. Раньше как-то никогда не задумывался, сколько поляков нас ненавидит. Теперь знаю: все. Все!

Нет на свете ни одного, рожденного под сенью крыл «Белого орла»,[48] ни одного, хоть раз произнесшего: «Jeszcze Polska nie zginkia»,[49] кто относился бы к России без лютой, фанатичной ненависти. И эту ненависть я прочувствовал на собственной шкуре!..

…Семен подпрыгнул и попытался достать меня подъемом стопы. Ага! Как говаривал однажды государь: «Бог дал человеку ноги, чтобы на них стоять, а не чтобы ими размахивать!» Перехватив ударную конечность, я вписался в движение и от всей души швырнул своего денщика-телохранителя, сопроводив бросок чувствительным пинком. Семен в полете попытался перегруппироваться, но времени ему не хватило, и он кубарем покатился по полу. Пока он не опасен. Оглядываюсь: Сидорин поймал Никанора на удушающий захват, так что и второго противника наша пара вывела из строя. Бой окончен…

— Закончили! — Два моих адъютанта: казачий сотник Дмитрий Гурьев и подпоручик Александр Армфельт оставили бесплодные попытки оторвать друг дружке головы. — Завтракать, друзья, завтракать…

Мы все сидим за одним столом. Так еще у государя повелось: вместе служим, вместе едим, вместе, коли доведется, и помирать будем. Никанор чуть задевает локтем Армфельта. «Сашенька» морщится: графу Армфельту еще непривычно завтракать за одним столом с нижними чинами. Ну, да лиха беда начало — когда-то и мне казалось это странным. Просто потом, когда в Иокогаме меня прикрыл собой атаманец, принявший предназначенную мне разрывную пулю, я понял: государь прав. Как всегда, прав. И теперь младший брат того самого урядника Гурьева служит у меня адъютантом. В прошлом месяце, когда в меня стреляли в Театре Бельки,[50] именно Дмитрий захватил одного из террористов живьем. Видимо, мне на роду написано быть должником казаков Гурьевых…

— Ваше превосходительство! — Сидорин протягивает мне какую-то бумагу. — Из КГБ велено передать. Незамедлительно…

Телеграмма? Ну-ну… Захвачены при попытке украсть оружие?.. Молодцы, что на месте не расстреляли… Так-так-так… гимназисты… чертовы мальчишки!..

— Ну-ка, Иван, пусть меня соединят с округом… Иосиф Владимирович? Ренненкампф. Этих захваченных допросить, выяснить все о семьях. Пусть свяжутся с местным управлением КГБ, возьмут казачков и арестуют всех их близких родственников. Всех до последнего человека. Самих задержанных и их отцов — выпороть на площади. Ударов по десять достаточно. И сразу после порки — на Транссиб. Что? Да, я тоже полагаю, что нужен циркуляр на будущее. Благодарю вас.

Итак, что мы имеем? Есть восемь сопляков, которые попробовали утащить оружие из расположения драгунского полка. Их поймали, допросили. Следователь КГБ считает, что взрослые в заговоре участия не принимали. Понятно… Непонятно одно: какого… этим пащенкам дома не сиделось?! Куда их папаши с мамашами смотрели?! Ну вот теперь и расплатятся за свой недогляд… А у России появятся еще недоброжелатели! Так же, как и у Павла Карловича Ренненкампфа…

Я — боевой офицер и под пулями ходил — не кланялся. И вел свои полки в атаку на англичан под Питером. А уж эти-то «краснопузые» точно знали, что ничего хорошего их в плену не ждет, и защищались с отчаянием смертников. Но я их не боялся. Вернее, не так боялся, как теперь, когда подумаю, что в любой момент какой-нибудь ошалевший поляк или полячка могут всадить в меня пулю из револьвера, как в беднягу Голубцова — прежнего председателя КГБ Царства Польского, подсыпать яд в чай, как бедолаге Саблукову — губернатору Варшавской губернии.

После прошлогоднего манифеста «царя Володьки» о независимости Польши местные паны, как выразился государь, «вконец обурели». У нас не было месяца, чтобы какой-нибудь паненок не устроил собственное powstania.[51] Причем некоторые случаи просто-таки анекдотичны. Не далее как в прошлом месяце два полудурка (иначе этих «мыслителей» не назовешь!) — бывшие «коронные шляхтичи» Миньковский и Дембовский — сколотили отряд в полтораста душ, вооружили их чем смогли (раздобыли даже гладкоствольную пушку «времен Очакова и покоренья Крыма»!), и началось! Два славных польских «полководца» захватили станцию Гродиск неподалеку от одноименного города, арестовали телеграфистов и велели им передать в Лондон депешу королеве Виктории с просьбой о принятии «независимой Польши» под Британский протекторат. Следующая депеша ушла в Париж. В ней содержалось предложение об обмене посольствами и гарантировалось признание нынешних французских границ «независимой Польшей». Подписаны оба эти послания были «президентом независимой Польской республики» Миньковским и «премьером» той же республики — Дембовским.

После чего, оставив на станции охрану из двух десятков олухов с девятнадцатью винтовками шестнадцати различных систем, «президент» и «премьер» двинулись в Гродиск, где осадили здание полицейского управления. Сдаваться прибывшим из Варшавы войскам они отказывались, ожидая, видимо, что прямо сейчас с безоблачного весеннего неба на них свалятся британские колониальные войска и дружественные французские зуавы. Вместе с французским послом…

Следователи КГБ, давясь от смеха, рассказывали, как были шокированы незадачливые правители «независимой Польши», когда до них, наконец, дошло, что ни одна из их «эпохальных» телеграмм не пересекла границ Российской империи. Миньковский даже заявил протест, дескать, при этом было нарушено его право переписки. Задыхаясь от смеха, один из следователей вопросил: «А вы телеграммы оплатили?» Получив отрицательный ответ, он под гомерический хохот своих товарищей процитировал Уложение о почтовых сборах, гласящее, что корреспонденция доставляется лишь, когда она оплачена надлежащим образом.[52] Можно представить себе, что началось в подвале, когда «президент независимой Польской республики» удрученно заметил: «Niestety giupi grosze. Przy innych okazjach madrzejszy ode mnie bkdzie!»[53]

Я не знаю, кто рассказал государю об этом случае, но долго хохотал, когда один из приговорных списков вернулся с пометкой: «Миньковскому — пожизненно. А то в следующий раз за телеграммы заплатит!»

Но все остальное — совсем не смешно. В меня стреляли трижды, в Ромейко-Гурко — четырежды. Правда, мне в карету еще дважды пытались подложить «адскую машину». Буквально на прошлой неделе ранили председателя съезда мировых судей Варшавской губернии, месяц тому назад убит полицмейстер Келецкой губернии, полтора месяца назад — мятеж в Ломжинской губернии. Совсем не смешной…

…Я видел людей, разорванных на куски артиллерийским снарядом. Я видел, что творят пулеметы с бегущими пехотинцами. Я видел, как казаки-оренбуржцы пластают врагов шашками «от плеча до седла»… Все это я видел. И думал, что больше никогда не убоюсь вида крови. Но когда я увидел семью полицмейстера из Стависки, вернее, то, что с ними сделали бунтовщики, — меня замутило, как сопливого кадета. Изуродованные тела детей, судя по обилию крови, разрубленных косами живьем, истерзанные тела жены и старшей дочери полицмейстера, сам несчастный, подвешенный над костром, на котором он «закоптился»… В тот день я снова поклялся, что никогда и никому ничего не прощу!..

…Доклад о расселении польских деревень в Опоченском уезде… Подписал… Рапорт о переселении семисот тридцати двух жителей Белограйского уезда… Есть… Донесение об уничтожении банды около Любстова в Кольском уезде… Ничего, ничего, господа поляки: сибирский климат вам полезен… Так… Приговор военно-полевого суда… двадцать девять человек… смертная казнь через повешение… Утверждаю…

— …Павел Карлович, — Саша Армфельт вошел в мой кабинет, — графиня Гаук просит вас принять ее.

— Проси…

Никанор и Иван стоят сзади меня. Если графине придет в голову несчастливая фантазия пострелять по русскому генералу — ее обезвредят еще до того, как она сумеет всерьез поднять оружие. Были уже подобные случаи…

В кабинет не входит, а вплывает расфранченная дама, лет эдак, ладно, не будем нескромными. В конце концов, ей не так уж и много лет, чтобы драгоценности и наряды совсем затмили ее собственный облик.

— Прошу, сударыня, — поднявшись, я указал ей на кресло. — Что вас привело ко мне?

Но вместо того, чтобы усесться на предложенное ей место, женщина внезапно упала передо мной на колени:

— Ваше превосходительство! Я прошу, умоляю вас о снисхождении. Она еще совсем молода, глупа. Низкие и дурные люди наговорили ей о ее дяде «bohaterze Powstania»[54] — и вот девочка решилась…

— Сударыня, во-первых, встаньте. Во-вторых, постарайтесь внятно изложить: о ком идет речь и чего вы хотите от меня…

— Ваше превосходительство! Пощадите ее! Не отправляйте ее в Сибирь. Мы с мужем готовы поклясться, что этого больше не повторится…

— Сударыня, вы не ответили на вопрос: за кого вы просите?

— Ах, ваше превосходительство, я прошу за нашу племянницу — Агнешку. Ведь это она стреляла в вас…

Ага. Вот оно, значит, как… Тетушка пришла просить за свою племяшку-террористочку… Точно! Вспомнил! Это та стерва, которая еще Армфельта за руку укусила…

— Сударыня, поймите: ваша племянница совершила преступление против родины и народа…

Графиня Гаук залилась слезами. Жаль ее… Э-э, да гори оно все ясным пламенем! На свой страх и риск выпишу этой дуре десяток плетей и домой! К тетушке и дядюшке — лечить выпоротую жопу!

Когда я сообщил графине о своем решении, истерика перешла в другое состояние: Гаук пыталась целовать мне руки. Я всегда ненавидел подобные проявления…

— Одну минуту, сударыня. Я только свяжусь с Варшавским КГБ…

Через пять минут у меня на столе начал стучать телеграфный аппарат:

Никольский вообще-то человек дельный. И лишнего шить не будет. Здесь вам не Россия, где можно состряпать дело против казнокрада или проворовавшегося подрядчика. Здесь война…

— Сударыня, вынужден вам отказать. Агнесса Гаук замешана в шести терактах, и я не могу ее помиловать. Да и не хочу: пусть получит то, что заслужила…

Гаук снова бросилась на колени. Может быть, генерал не так понял? А может быть, его превосходительство хочет благодарности? Какой угодно! Она сама готова отблагодарить его превосходительство…

— Так, ну хватит! Армфельт, проводите госпожу графиню!

Поручик вежливо, но твердо подталкивал Гаук к дверям, когда она прошипела:

— Chien pouacre Russe! Tu vas payer![55]

— Allemand, s'il vous plait,[56] — усмехнулся я.

Вот так. У Павла Карловича Ренненкампфа еще один враг…

Уже полгода, как в районе горы Магнитная не умолкает ни на секунду грохот огромного строительства. Унитарное предприятие «Магнитогорск-сталь» (пятьдесят процентов казенного капитала, пятьдесят — компании «Братья Рукавишниковы») ударными темпами строит металлургический гигант. Взметнулись ввысь многосаженные трубы, рядами встали кауперы, гордо выставили широкие бока доменные печи. Рядом на стройплощадках поднимались новые цеха. Мартены, конверторы, линии розлива. Огромный блюминг и несколько многозаходных прокатных станов. И целое море, целый океан людей. Под снегом и дождем, при солнечном сиянии и в неверном свете прожекторов они, точно неутомимые муравьи, трудятся не покладая рук на стройке…

— Ну что, господин ротмистр, как сегодня план? — Высокий человек в дорогом «автомобильном» костюме с модной застежкой-«молнией» и высоких ботинках на толстой каучуковой подошве посмотрел на офицера в выцветшем жандармском мундире.

— Думаю — на сто восемь процентов за эту неделю выйдем! — Жандарм потер переносицу. — Наш лагерь, во всяком случае…

— Смотрите, — удовлетворенно кивнул модник, — а то ведь не выполним!

С этими словами он показал на огромную растяжку, висящую над железнодорожными путями между двух кауперов. На закопченном, некогда трехцветном, а ныне буром полотнище красовались аршинные буквы: «Первой годовщине коронации — первая плавка!»

Ротмистр еще раз потер переносицу и, попрощавшись, заторопился куда-то, по своим делам. А модник широким шагом двинулся дальше вдоль строящегося цеха. Так быстро, что просто не мог заметить странных, оценивающих взглядов, которыми обменялись двое рабочих у него за спиной.

По виду обычные работяги, разве что наемные, а не мобилизованные — именно так на стройке Магнитогорска было принято называть заключенных, — эта пара не привлекала ничьего особого внимания. Один из них методично закручивал громадные болты сборных конструкций, второй что-то подправлял в паровике грузоподъемного механизма. Вокруг возились и суетились другие рабочие, занятые каждый своим делом, покрикивали десятники, надсаживались, перекрывая шум стройки, мастера. Тот, что крутил болты, неожиданно густо выматерился: сорвавшийся ключ чувствительно съездил рабочему по ноге…

Над строительством разнеслись размеренные удары колокола, и тут же завопили мастера и десятники:

— Шабаш! Шабаш! Обед! Обед!

Точно из-под земли, вынырнули откуда-то конвойные с карабинами наперевес, окружили мобилизованных, выстроили в колонну и погнали всю ораву туда, где вдалеке дымились и исходили паром огромные артельные котлы. Вольные разбредались группками или поодиночке, тащили припасенные узелки с нехитрой домашней снедью. Некоторые направились к низкому одноэтажному бараку, на крыше которого стояли огромные, сколоченные из досок буквы «Столовая».

Двое рабочих уселись рядышком, развернули узелки, доставая свои припасы. Один из них, крепкий мужик лет сорока с дочерна загоревшим обветренным лицом, протянул второму вареное яйцо:

— Спробуй-ка…

Тот, тоже крепыш, но помоложе, взял яйцо, быстро очистил, надкусил и чуть покривился.

— Аль не свежее?

— Нет, хорошее. Боже мой, чего бы я сейчас не отдал за нормальное яйцо, приготовленное… — Он замялся, словно подыскивая слово, и неожиданно закончил шепотом: — soft-boiled.

Загорелый посмотрел на своего визави неодобрительно. Затем придвинулся и зашептал:

— Послушайте, лейтенант. Ведь вас, кажется, предупреждали: ни при каких обстоятельствах не говорить на родном языке!

— Прошу прощения, я просто забыл это проклятое слово… Больше этого не повторится.

— Очень надеюсь. А вы хорошо рассмотрели прошедшего мимо нас инженера? Запомните: это сам Горегляд, изобретатель «Единорога». Даю вам три дня на подготовку. После исполнения немедленно уходите.

— Слушаюсь…

Сразу после завтрака ко мне явился Димыч. Не как представитель крупного капитала, а как вполне себе гражданский чиновник, их сиятельство граф Рукавишников, член Госсовета, глава Департамента промышленности, наук и торговли. И с порога спустил на меня собак.

— Здорово, твое величество! Я больше не могу работать в таких условиях! Где, блин, обещанные моему департаменту полномочия? Почему я до сих пор не имею права нагибать министерских? В патентном бюро — бардак, сотрудники — идиоты. Воротилы отечественного бизнеса — поголовно ворье. Ну, или через одного. Я бы их вывел в поле, поставил лицом к щербатой кирпичной стенке и пустил бы пулю в лоб! Блин, если те товарно-денежные отношения, что сложились у нас в стране, вообще можно назвать бизнесом! Да я сейчас «лихие девяностые» со слезами умиления вспоминаю! Там хоть по понятиям разбирались, а тут — ни законов, ни понятий! Я в таких условиях ни за что не отвечаю! Понял? Пока ты мне в стране порядок не наведешь!

На этой ноте я прервал своего друга:

— Твою мать, Димыч! Иди ты на хер! Ты все равно отвечаешь за все! Хочешь — расстреливай сотрудников, хочешь — вешай! Мне пофиг! Но чтобы дело делалось! Причем хорошо и в срок! Гениев я тебе не рожу — работай с теми, кто есть! И полномочий я тебе отсыпал выше головы, запрет только на массовые казни. А вот если ты не знаешь, как ими распоряжаться, — это сугубо твои проблемы! Включи, блин, мозги, если они не отсохли! А будете меня доставать — пошлю всех и уеду. В отпуск. На море. Доступно изложил или требуется перевод?

Димыч ошарашенно смотрит на меня, а затем начинает тихо хихикать. Постепенно он смеется все громче и все заразительнее. Я не выдерживаю и подключаюсь к нему. Минуты две мы хохочем, как два идиота. Наконец отсмеявшись, он спрашивает:

— Величество, а какое сегодня число, ты не помнишь?

— Ну… — Я лихорадочно соображаю, какой сегодня день нагадал мне календарь…

— Понятно… — Димка сокрушенно качает головой. — Совсем заработался, да? Если че, то сегодня первое. Апреля, месяца…

Блин! Разыграл меня! Вот собака… Ну-ну… Я тебе тоже устрою похохотать…

Тем временем Димка быстро докладывает мне о ходе ревизии в патентном бюро и пробирной палате. Я подбрасываю ему пару советов, он обещает подумать. А вот я, кажется, уже подумал. И придумал…

— Слушай, Димыч. А ты когда последний раз в театре был?

Рукавишников озадаченно чешет в затылке и сообщает, что со времен достопамятного бритья[57] он в театре и не был. Все как-то не успевал…

— А что?

— Да ничего. Понимаешь, что-то у нас с культурной жизнью затык получается. Надо бы больше внимания уделять культурной обработке населения…

Димка задумывается. Затаив дыхание, я слежу за ним…

— Слушай, Олегыч! Так все просто: нужно какой-нибудь надзирающий орган над всеми этими операми-балетами поставить!

Заглотил-таки приманку!..

— Не понял. — Я стараюсь говорить ворчливо, недоверчиво. — Цензура у нас уже есть…

— Да не, не цензура! — Все! Рыбка на крючке. — Знаешь, что-то типа Министерства культуры! Что худсоветы, чтобы репертуары утверждать…

Остапа понесло! Димка в красках расписывает мне все преимущества новой управляющей структуры, рисует яркими мазками перспективы возможной идеологической борьбы… Лишь через полчаса он, наконец, успокаивается и, вспомнив, что у него через четверть часа заседание департамента, исчезает. Ну, мил друг, сейчас…

— Егор!

Шелихов влетает в кабинет. Значит, первое апреля?

— Статс-секретаря ко мне.

Через десять минут у меня в кабинете стоит статс-секретарь, а рядышком сидит симпатичная барышня-стенографистка.

— Подготовьте указ о создании Министерства культуры. В его ведении правовое регулирование, а также разработка проектов нормативных актов по вопросам: культуры, искусства, кинематографии, историко-культурного наследия, средств массовой информации и массовых коммуникаций, информационного обмена, вещания дополнительной информации, печати, издательской, полиграфической деятельности, архивного дела, международного культурного и информационного сотрудничества, а также межнациональных отношений. Цензорский надзор переподчиняется данному министерству, организационно и структурно оставаясь в составе Комитета государственной безопасности. Министром культуры Российской империи назначаю графа Рукавишникова, Александра Михайловича. На исполнение — сорок пять минут. Мне на подпись уже в трех экземплярах, заверенных малой государственной печатью. Вопросы?

Статс-секретарь уносится исполнять. А я погружаюсь в текущие дела. Транссиб, Магнитка, Днепрогэс… Вчера был поганый день: обсуждал с Духовским среднеазиатские дела — ясности пока нет. У Менделеева произошел взрыв в лаборатории, и еще чудо, что никто не пострадал. Ребята Васильчикова носом землю роют, но никаким терактом тут и не пахнет: Дмитрий Иванович работает со взрывчатыми веществами, а там столько нестабильщины, что и без всяких террористов того и гляди на околоземную орбиту выйдешь. Кусками. Еще вчера Бунге в отставку просился — еле-еле старика уговорил. Финансовая реформа идет, хромая на все четыре ноги… Первое апреля, говоришь?..

Указ уже с печатями ложится мне на стол. Подписываю…

— Филя! — и когда Махаев «встает передо мной, как лист перед травой», — скорохода во Дворец Госсовета. Вручить графу Рукавишникову под подпись.

Сейчас что-то будет…

…Когда Димыч врывается ко мне в кабинет, я бросаю взгляд на часы. Однако… Он появился здесь через пятнадцать минут. Десять минут шел скороход, значит… Да вам, батенька, можно на Олимпиаду! Почти километр плюс три лестницы за пять минут! Могем…

— Ты что, сдурел?!

— Не понял?

— Какое, на х… министерство?! У меня что — работы мало?!

— А у кого ее мало? Покажи мне, я его нагружу…

— Ты че, какая культура?! Мало мне завода, мало мне ваших верфей, мало мне этого гребаного департамента?! Я и так по четыре часа сплю…

— Бли-ин! Да ты вон как — еще и высыпаешься? Лично у меня больше трех часов не получается… А тебя, значит, еще чем-нибудь догрузить можно, до кучи…

Димка сбавляет обороты. Он знает, что все засланцы здесь работают на износ, и решает зайти с другого конца:

— Нет, ну почему я?! Я что — театрал? Я что — самый культурный? Назначь кого-нибудь, но я-то?..

— Кого-нибудь? Предлагай. Я что, по-твоему, могу такое дело какому-то Станиславскому или Михаилу Чехову поручить? Ну, ты предлагай, предлагай!..

Димыч смят, раздавлен и уничтожен. Понурив голову, он медленно бредет к выходу из кабинета. Когда он уже переступает порог, я окликаю его:

— Граф! Эй, граф! — Он медленно поворачивается с убитым видом. — Напомни-ка мне, с какого числа ты у нас министр?

— С первого апре… Гад ты, величество! Так ведь и до инфаркта доскакаться можно!

На его лице написана такая неподдельная обида, что мне приходится достать из стола коньяк и рюмки.

— Ну извини, братишка! — Я жестом приглашаю его за стол. — Мировую?

— Да ладно, ладно… — говорит Димыч, враз повеселев, — я тоже хорош. Действительно, нашел время когда шутки шутить…

После четвертой «мировой» рюмки он уходит на свое заседание. А у меня уже через минуту — новый посетитель. Николай Авксентьевич Манасеин пришел с проектом нового уголовно-процессуального кодекса…

…Через два часа, когда мы добрались до сто шестьдесят восьмой статьи, в кабинет, чуть не сбив с ног Махаева, влетел Димыч:

— Государь! Беда! На Магнитке — взрыв на домне. В Горегляда стреляли…

— Пошел ты, граф, знаешь куда?! Два раза хохма — уже не хохма…

Но Димыч уверяет меня, что День дурака тут ни при чем. Блин, только этого нам и не хватало! Теракт?..

Я еду в Кремль, на прием к императору. Увы, безвозвратно канули в Лету те славные и счастливые времена, когда я каждый день был рядом с государем в должности его адъютанта и близкого друга. Другом, впрочем, я остаюсь и по сей день, но общаться с ним лично — хорошо если раз в неделю случается. А так — по телефонной связи. Но сегодня — сегодня иное: дело столь срочное, столь безотлагательное и столь конфиденциальное, что даже телефону доверять не стоит — лично, с глазу на глаз.

Кремлевская охрана козыряет, пропуска не спрашивая. А к чему спрашивать, если меня, моего шофера, моего адъютанта каждый из внутренней стражи обязан в лицо знать? Правда, и до сих пор действует правило «внезапного вопроса». Вот и он:

— Ваше сиятельство! Какой по счету от входа была ваша каюта на «Адмирале Нахимове»?

— Пятая, Михалыч, пятая.

Спрашивающего я тоже давненько знаю. Еще в кругосветку с государем вместе ездили. Бородатый урядник чуть улыбается, делает шашкой «подвысь». Все, можно проходить.

— Сергей Илларионович, — к нам подходит лично начальник императорской охраны генерал-майор Гревс с тремя казаками. — Прошу вас.

Александра Петровича я тоже знаю давненько. Менее, чем государя, но давненько. Дружбы между нами особой нет, но доверительные приятельские отношения — как и у всех, кто был и есть в «ближнем круге». Государь еще иногда его в насмешку «кругом первым» именует, по дантовому «Аду».

— Государь велел сразу по прибытии вас, Сергей Илларионович, к нему проводить.

А вот это уже интересно. Откуда бы государю знать, что новости у меня, отлагательства не терпящие? Неужели не доверяет и кто-то из моих докладывает? Так, с этим потом разберемся, а пока папку поудобнее перехватить и скорым шагом за Гревсом…

У дверей государева кабинета — неразлучные Шелихов и Махаев. На секунду я задумываюсь: а когда же эти двое отдыхают? Ведь в досье на Егора четко указано: «…из напитков предпочитает пшеничную или кизиловую водки, из еды — жареную дичь с гарниром. Наиболее интересующий тип женщин — блондинка, лет 20–25, среднего роста, с ярко выраженными женскими формами…», а на Филимона: «…из напитков предпочитает домашние настойки: на калгане, на брусничном листе и на чабреце, из еды — жаркое с соленым огурцом. Наиболее интересующий тип женщины — жгучая брюнетка, лет 20–25, высокая, среднего телосложения…» Интересно, когда они успевают насладиться «жареной дичью с гарниром», «жарким с соленым огурцом» и всеми перечисленными напитками? Или блондинками и жгучими брюнетками 20–25 лет? И еще: как это они умудряются, если верить этим же досье: «…в состоянии алкогольного опьянения обязательно исполняет песню на высочайшие стихи „Если завтра война“? Лично я их пьяными года полтора как не видел. Если не больше… В одном я уверен точно: мои сотрудники придумывать ничего не станут — чревато, знаете ли. Может, эта парочка время научилась растягивать?..»

…Хозяин Ближней дачи вопросительно смотрит на меня. Я чувствую, что его охрана топчется за дверью в ожидании команды. За окном — солнечный майский день, сквозь редкие подмосковные сосны проглядывает глухой зеленый забор. Внезапно накатывает тоска по густому хвойному запаху енисейской тайги, ощущению простора, незыблемости и вечности сущего, к которым я сподобился прикоснуться только в своей второй жизни…

— Ну, так что, Григорий Васильевич, я даю команду шашлыки ставить или Олежку подождем? — возвращает в реальность голос Владимира Альбертовича Политова, моего самого старого знакомца в этом мире, поскольку познакомились еще в «том»…

Политов был человеком Огаркова,[58] и Николай Васильевич представил его мне в далеком 1979 году. Сейчас «подполковник Виталий Платонович Целебровский» возглавляет недавно созданное Главное аналитическое управление Генерального штаба. Эта структура создана Политовым лично с нуля, о ее истинных функциях в самом Генштабе знают всего несколько человек. Формально военной разведкой в России продолжает заниматься канцелярия Военно-учетного комитета с весьма немногочисленным штатом и военными агентами в десятке столиц.

— Да пойдем уже на речку, пожалуй… Как тут, в Сетуни, рыба-то есть?

— А то! Чай, не двадцать первый век! — засмеялся Владимир Альбертович. — Пойду, команду дам.

Получив распоряжения, обслуга (или охрана?) объекта, с легкой руки Политова получившего среди узкого круга посвященных наименование «Ближняя дача», удалилась. Пара домиков и барак за глухим забором были выстроены прошлой осенью на «том самом» месте близ села Волынское и числились за каким-то интендантским ведомством. Невзрачная форма нестроевых, в которую одеты немногие попавшиеся на глаза обитатели объекта, на мой взгляд, плохо гармонировала с проскакивающим у них цепким взглядом и ловкостью движений. Из оружия на виду только «берданка» со штыком у часового в воротах.

На берегу Сетуни стоял небольшой стол под навесом, шезлонги, у мангала колдовал средних лет кавказец в форме ездового.

— Прошу вас, Ваше Высочество, — пригласил меня к столу Политов. — Спасибо, Тигран, можешь идти, дальше мы сами.

Сегодня 9 мая. Я приехал в Москву по своим «транссибовским» делам, график встреч и переговоров очень плотный, но отказываться от приглашения Политова «отметить День Победы» не стал. Скоро должен подъехать император, для всех убывший утром с высочайшей инспекцией на один из подмосковных полигонов. По случаю никому здесь не ведомого праздника мы сегодня «сообразим на троих» — как выразился Володя Политов…

Два броневика «Медведь» и роскошный пижонистый белый лимузин, носящий в этой реальности издевательское название «Жигули» (славно пошутил Володин внучок), показались на дороге минут через сорок. За это время мы успели опробовать шашлык под грузинское вино и обсудить несколько тем из прошлой и нынешней жизни.

Едущий последним броневик, затормозив, развернулся поперек дороги примерно в полукилометре от нашей стоянки ниже по течению Сетуни. Первый свернул на проселок и проскочил вдоль реки вверх по течению. Лимузин направился в нашу сторону. Владимир Альбертович с интересом наблюдал, как из броневиков выскакивают башибузуки из лейб-конвоя и растворяются в окружающем ландшафте. Из не доехавших до нас метров пятьдесят «Жигулей» появился Николай в полевой форме и двинулся в нашу сторону. За ним с солидной корзиной в руках поспешал его адъютант Шелихов.

Молча пожав друг другу руки, мы дождались, пока Егор, с подозрением зыркая по сторонам, не выложил принесенные припасы и побежал назад к лимузину. Автомобиль взревел двигателем и отъехал на триста метров.

— Ну, здорово, деды! — обнял нас Олег. — С праздником вас! Чувствую, уже все кости мне перемыли и сегодня с плинтусом ровнять будете? Хорошо, хоть Дорофеич еще не добрался…

— Это тебя не спасет, — проворчал Владимир Альбертович, споро раскладывая на мангале свежую партию шашлыков. — Давай, разливай, Твое Величество — ты сегодня самый молодой…

Сегодня мы втроем вернулись в «свой» мир. Николай, Павел и Целебровский куда-то исчезли. За столом у подмосковной речки сидели два тридцатилетних «деда» и один двадцатипятилетний «внук». Олег даже стал называть нас на «вы» — хотя раньше его положение и наш «здешний» возраст делали обращение на «ты» вполне естественным. Получившая соответствующие указания охрана в зоне слышимости не появлялась (да и в зоне видимости тоже; «не боись, на версту никто лишний не подойдет», — бросил Политов с интересом озирающему окрестности Олегу).

— За вашу Победу, товарищи ветераны! — провозгласил Олег, разлив принесенный Шелиховым коньяк.

Мы дружно чокнулись и выпили.

— Интересно, кайзеру сейчас не икнулось? — произнес Политов, накладывая в тарелку салат. — Ты что же, Олежек, всерьез на вечный мир с Германией рассчитываешь? Турцию собираешься в Тройственном союзе заменить?

— С чего бы это — Турцию? Австрию, старики, Австрию. Совместно с Венгрией. С Антантой один раз уже обломались, Владимир Альбертович. Что нам на этих граблях топтаться-то? — Олег с аппетитом расправлялся со своей порцией шашлыка. — И «не надо нас дурить» — вы наверняка не хуже меня знаете, что ни в каком Тройственном союзе Россия не будет. Да и Тройственный союз — так, сказка, миф, мираж… Можно считать — «Двойственный союз», да и то — дело это куда как не обязательное…

— Вот я как раз об этом. Воевать не будем и в союзе не будем — будем ждать, когда до нас у тевтонов очередь дойдет… Или ты считаешь, что в следующем веке наши хлеб и нефть им меньше нужны станут?

— А я, дорогие мои ветераны, английской королеве родственник, между прочим… — Олег выловил вилкой маслину. — Поэтому поступать собираюсь — как мои заклятые английские друзья. Я брата Вилли надеюсь на кого-нибудь другого натравить, так чтобы они друг дружку лупили долго, надежно и качественно. А я буду помогать обоим: кузену нашему — открыто, а тем, другим, — тайком. Через шведов, к примеру, или через Бразилию…

— О как! И где ж ты их, этих «нибудей» возьмешь? — восхитился Политов.

— У тебя уже есть кто-то на примете? — одновременно поинтересовался я.

Олег наполнил наши рюмки.

— Докладываю. Пока мы с вами будем воевать турка и поднимать крест на Святой Софии, свободолюбивые чехи и словаки сбросят австрийское иго и провозгласят реставрацию Чешского королевства. Которое Россия и признает через пять минут после провозглашения. Странно было бы не признать королевство, в котором королем будет мой младший братик Мишкин.

— Цесаревич Михаил? — уточнил Политов.

— Он самый! — кивнул Олег.

— А австрийцы?

— А австрийцы будут молиться, чтобы у наших командармов на картах были внятно обозначены их границы — а то заблудится кто-нибудь до Вены… Поскольку всех австрийских союзников в Европе займет в это время Вилли своим канканом в Галлии — они окажутся одни в этом жестоком мире…

— Хорошо выбран момент! — похвалил Альбертыч. — Что дальше?

— Дальше исполнится вековая мечта братского польского народа: воссоединение под скипетром славянского монарха. И получат они из моих державных рук… ну, не суверенную, независимую, но вполне себе автономную Польшу… со столицей в древнем Кракове. Это произойдет сразу после того, как лихие польские уланы и храбрые жолнежи под нашими знаменами закончат турецкую кампанию — вот они-то и получат. А то, что эти жолнежи говорят не совсем по-польски, а точнее — совсем не по-польски, так это никого не волнует. С австрийцами в Кракове разберемся. А мой титул «Царь Польский» придется изменить на «Великопольский». Братья-монархи, надеюсь, поймут…

Мы с Политовым переглянулись и одновременно фыркнули. Ну, мальчишка! Даже о титуле подумал, стратег!

— Теперь отвечаю на ваши вопросы! — продолжил Олег. — Оно, конечно, кузен Вилли галлов расколошматит. Но не с таким разгромным счетом, как мы англичан в недавнем прошлом или турок — в недалеком будущем. А братец Вилли безумно заинтересован в приращении территорий своей империи. Причем как можно скорее. Вопрос: где эти самые территории взять? Как гласит старый анекдот: тут есть два варианта. На востоке, сиречь у нас, и в Африке, Азии — типа колонии. По тому же самому анекдоту: если на Востоке, так это — ващще! Будет ему, как говорится, щасье! Тут и пулеметы, и броневики, и новые артсистемы, и новые средства связи, и общее превосходство в тактической подготовке — сами понимаете, что готовим мы наших офицеров по меркам конца XX века. И самое главное: знает об этом не только Вилли, но и вся королевская, пардон, кайзерова конница, вся кайзерова рать. Так что сразу соваться на Восток они не рискнут. А землицы хоцца. Значит, начнут либо французов грабить на предмет колоний, либо…

Мы с Политовым снова переглянулись. М-да, как говаривал мой обкомовский водитель Паша — «мастерство не пропьешь»… Российский император пока нас ничем не удивил — почти все им сказанное мы обсудили за полчаса до его приезда.

Выпив по второй, мы подождали, пока Альбертыч закончит колдовать у мангала. Олег по очереди посмотрел на нас с Политовым. Потом вновь перевел взгляд на меня:

— Ну, давай, Григорий Васильевич, не тяни… Что не так?

— Да, в общем, все так, Олег… Только все это германской проблемы не решит. Скорее усугубит. Парадокс в том, что при любых раскладах на сданных историей картах мы проиграем — раньше или позже.

Олег от неожиданности подавился куском мяса.

— Первый путь — на стороне Антанты — мы уже проходили, — продолжил я. — В нем по-любому выигрывала Англия, у которой выигрыш за долги забрали Штаты. Сейчас этот путь для нас уже закрыт, поэтому обсуждать его не будем. Второй путь — тот, который ты выбрал, — дружественный Германии нейтралитет в ее конфликте с Францией и, безусловно, Англией. Позиция могла бы быть выигрышной, если бы Франция оказала серьезное сопротивление и война затянулась. Россия смогла бы делать то, чем занимались САСШ в нашу Великую войну, — наживаться на поставках воюющим странам. И победителями в их войне стали бы мы. Но… Вероятность почти нулевая. Кайзер раскатает Францию — и не ослабнет, а только усилится. Что он будет делать, когда на европейской поляне вы с ним останетесь вдвоем?

— Во-первых, у нас с ним есть взаимные обязательства. Да-да-да, — махнул рукой Таругин. — Все понимаю. Несмотря на все обязательства, со временем претензии все равно появятся. Не у Вилли — так у его наследников. И если под ним окажется вся Западная Европа, то как мы мышцу ни качай — у него мышца всяко толще будет, однозначно… На наши танки, еропланы и пулеметы у него будут Шлиффен, Мольтке и Людендорф. А также орднунг унд дисциплин. Плюс свое собственное… Но есть еще две карты в колоде, которые вы, деды, вроде бы рановато со счетов списали…

— Это какие же?

— Да Англия ж, чтоб ей! — Олег, не дожидаясь нас, с чувством выпил рюмку коньяку. — Если, а вернее сказать — когда Вилли займется добыванием колоний и строительством Германской империи, «в пределах которой никогда не заходит солнце», британцы взвоют так, словно им кое на что наступили и потоптались там с изощренным садизмом. И обязательно начнут сколачивать блок для противодействия нашему родственничку. Полагаю, что основными участниками в этом блоке станут поколоченные франки и некоторая часть латиноамериканцев в качестве поставщика пушечного мяса. Возможно также участие китайцев. Ну и САСШ в качестве кормушки, источника военных материалов и золота. И вот тут на сцену выходит вторая карта…

— Предлагаешь массовый политический террор? — Альбертыч нехорошо усмехнулся. — А знаешь, как в серьезных кругах твой «кегебе» именуют? «Тайный приказ», и Васильчиков у тебя вместо Малюты Скуратова! Ты что ж, стервец, со Службой делаешь?! Ишь, навострились «липу» мастрячить да кураре в вену неугодным ширять! И, думаешь, этого достаточно?!

Олег медленно поднялся и посмотрел на Политова-старшего таким взглядом, что тот осекся на полуслове.

— Я, стало быть, стервец и Службу, стало быть, испоганил? — протянул нехорошим тоном Император. Именно Император — по-другому называть его в этот момент не хотелось. Вот так же обычно Хозяин… — А ты, значит, тут — в роли бокового судьи? А кому я все полномочия дал, кому Васильчикова только что не напрямую подчинил? Кто должен был, используя свой богатейший теоретический и практический опыт, из службы Службу сделать? Покойный «ас Пушкин» или один знакомый мне генерал ГРУ?

Альбертыч взгляд императора выдержал и ответил спокойно:

— Я должен был, я. И делал! Только у тебя, Олежек, уже конвейер включился. И процесс скоро станет неконтролируемым! Какая агентурная работа, какие агенты влияния, какие литерные мероприятия? Выбивать признательные показания — это работа спецслужбы? Да твои дуболомы, кроме как в Женеву киллеров заслать, ни на что не способны! А о том, что в западных газетках тебя уже «Николаем Кровавым» назвали, — не в курсе? Никого не напоминает?

— Напоминает. А вот скажи-ка мне, Владимир Альбертыч, знаешь, как тебя в КГБ и ГПУ прозвали?

— Знаю, «Никон». И что?

— Никого не напоминает?

Они мерялись взглядами минуты две. Потом Политов спокойно отвел взгляд и тихо, но твердо сказал:

— Хватит, дружок, бодаться, словно молодые бычки! Одно ведь дело делаем! Совместно работать надо! — Он помолчал и вдруг неожиданно продолжил: — Надумаешь нас убирать — так лучше сам предупреди. Скажи, так, мол, и так — ступайте, отцы, на покой. Всем легче будет…

Олег смешался и вдруг как-то виновато произнес:

— Лады. Только уж и вы, если вдруг надумаете меня… того, то лучше заранее предупредите. Всем легче будет…

За столом повисла неловкая пауза. Внезапно Олег хлопнул рукой по столу:

— Прости, Владимир Альбертович! Наговорил я тебе тут лишнего — прости. Сам видишь: у тебя работа нервная, а у меня — и того нервней. И уж извини, твоей подготовки у меня нет…

— Да ладно… — Никогда не видели смущенного генерала ГРУ? Зря! Преинтереснейшее зрелище, доложу я вам… — Ты меня прости, дурака старого. Привык, понимаешь, что надо мной — начальство еще более серьезное, нежели я сам. Если что — поможет, подскажет, подправит… А ты же у нас — как ледокол, впереди прешь, и пока — тьфу-тьфу! — вроде во льдах не затирает. Прости, что не то ляпнул: самому тянуть всех надо, да видишь — не всегда успеваю…

— Мир! — Таругин разлил по рюмкам коньяк и широко улыбнулся. — Мне без вас, старики, тяжко будет!

Выпили мировую, помолчали. Потом Политов-старший минут двадцать негромко перечислял внимательно слушающему Олегу перечень необходимых, на его взгляд, первоочередных мероприятий по КГБ. Сам Альбертыч, как я понял, в данном случае перед Васильчиковым «светиться» не желал категорически, поэтому «накручивал» императора.

— Григорий Васильевич! — внезапно оторвал меня от размышлений Олег. — А вы с Огарковым могли в восемьдесят четвертом взять власть?

Вначале я подумал, что Таругину уже «захорошело» и потянуло на откровенные разговоры, но взглянув в глаза, понял, что император отнюдь не пьян.

Гм. Хороший вопрос. Заданный самому себе тысячи раз…

— Скорее, в восемьдесят третьем.

— Даже так… Но вас «сделали»… — о чем-то размышляя, произнес Олег. — За вас была армия, за Горби — КГБ, и вас «сделали»… И сейчас вы хорошо знаете, кто, как и где…

После паузы Олег внезапно обратился к Политову:

— Владимир Альбертович, скажите честно: когда Димка вам мнемотранслятор отдал, почему вы все не ушли… в восемьдесят третий?

Политов вскинул голову. Потом посмотрел на меня. Ну что ж…

— Владимир Альбертович никогда не бросил бы тебя и внука! — ответил я за Политова. Помолчав, добавил: — А я отказался.

Таругин ждал, не задавая вопросов, но было понятно, что он хочет услышать продолжение. Я тоже молчал.

— Ну, ладно. Не хотите — не говорите. Вопросы, как говорится, — не по окладу. Хотя догадываюсь… Думается, что не захотели вы тем самым заниматься, за что меня сейчас топчете… Чтоб вас «Кровавым» газеты называли — не хотели… Хотя вас ведь все считали сторонником «жесткой» линии, а ленинградские диссиденты чуть ли не со Сталиным сравнивали…

— Ты почти прав. — Я задумчиво покрутил в руке пустую рюмку. — Но только почти. Видишь ли, Олег, в жизни, как в шахматах, — нельзя «перехаживать»… И я считаю это правильным. Мы, — я кивнул на хмуро смотревшего перед собой Политова, — свою империю уже просрали…

— Вот оно как… — тряхнул головой Таругин. — Теперь, значит, считаете — моя очередь…

— Тебе мы ее просрать не дадим! — Альбертыч пристукнул ножом об стол. — Не за тем приехали.

Все облегченно рассмеялись. Потом долго говорили об «историческом будущем» — то есть наших ближайших перспективах, которые в «том мире» описаны в школьных учебниках истории. Олег искренне полагал, что я в партийных архивах читал многое, что в учебниках не написано, — говорить пришлось много…

На западе наливался красками кровавый закат.

Оставив автомобиль на улице, я не торопясь вхожу в Златоустовский монастырь.[59] Конвой следует за мной так же не спеша. Разумеется, то, что тут происходит, — дело исключительно благое, да и делается это по моему же личному «социальному» заказу, но все равно торопиться неохота. Я ж не зверь…

Часовые у входа делают на караул. Небрежно киваю им и шагаю дальше. Молодец все же Васильчиков! С винтовками часовые только здесь, а дальше ребятки на постах с «Клевцами» или «Мушкетонами». По струнке вытягиваются, глазами едят, но бдительности не теряют.

Полгода тому назад я как официальный глава Русской православной церкви договорился с архимандритом Московским о передаче государству Златоустовского монастыря. Взамен Московская епархия получала изрядный кусок земли в ближнем Подмосковье, там, где сейчас ударными темпами строилась Рублевская дорога. Плюс ассигнования на строительство нового монастыря. Волки остались сыты на радость целым овцам. И теперь в бывшем монастыре на страх врагам внешним и внутренним располагается штаб-квартира и основные здания Комитета государственной безопасности, КГБ. Той самой милой аббревиатуры, от которой уже сейчас у многих нервный тик делается. А то ли еще будет…

…У Васильчикова — темные от хронического недосыпа круги под глазами. Видно, что он чертовски устал. Я делаю себе заметку на память: в этом году обязательно отправить Сергея Илларионовича на отдых. В смысле — в отпуск. Пусть месячишко поваляется на крымском пляже, попьет вина из новосветских подвалов, покрутит с нескучными девочками. А то ведь загонит себя Серж, а где я ему замену отыщу?..

— Государь, все готово. — Васильчиков кивает куда-то себе за спину, туда, где начинается спуск в обширные монастырские подвалы.

Там, возле здоровенных, кованых, позапрошлого века дверей угнездилась обычная стойка с конторкой, около которой стоит навытяжку блестящий жандармский поручик — эдакая кровь с молоком, добрых двух метров ростом, в сверкающей амуниции и прямо-таки сияющем мундире. При взгляде на этого молодца мне вдруг становится смешно: как же он, бедненький, в охраняемые двери сам пролазит? Они ж ему, дай бог, чтобы не до пояса! В голове тут же рисуется занимательная картинка: блестящий жандармский поручик, при шашке и револьвере, покряхтывая, на четвереньках вползает в низкий дверной проем…

Подавив улыбку, я вслед за Васильчиковым низко наклоняюсь, оберегая лоб от мощной каменной притолоки, прохожу в двери и начинаю спускаться по истертой узкой каменной лестнице, скупо освещенной несколькими электрическими лампами. Снова дверь. Большой зал, из которого уходят темные, так же слабо освещенные коридоры. Опять дверь. Подвалы у монахов были — ой-ей-ей! Интересно, а что они в них хранили? Освященный кагор? Или это с тех времен осталось, когда монастыри крепостями были? Селитряные подвалы, запасы провианта…

…Следующая дверь оказывается последней. По крайней мере, на нашем маршруте. Ярко горят лампы числом поболее двух десятков. Низкое сводчатое помещение, разделенное незримой границей на две неравные части. В одной части, где царит мягкий полумрак, стоят массивное кресло, десяток обычных конторских стульев и два стола. В другой, ярко залитой светом, — пара скамей. Так-с, ну, кресло — это для меня. Усаживаюсь. Можно начинать.

Железные двери распахиваются, и внутрь вталкивают грязного, заросшего человека в непонятной одежде. Он взмахивает руками, восстанавливая равновесие, и рапортует хриплым, сорванным, но каким-то удивительно знакомым голосом:

— Гражданин следователь, заключенный номер четырнадцать дробь сто двадцать восемь прибыл.

Да, если бы не голос, никогда бы не узнал в этом зэке некогда холеного, лощеного, сановного педераста — великого князя Сергея Александровича.

— Обвинение? — роняет уголком рта один из сопровождающих Васильчикова.

— Шпионаж в пользу Британской империи. Злоумышлял на покойного государя Александра III и нынешнего, Николая Александровича…

— Признаете вашу вину?

— Полностью. Я понимаю, что мне нет прощения, но прошу вас, позвольте ходатайствовать перед государем. Пусть мне сохранят жизнь. Я искуплю, я оправдаю, я…

Наверное, он готов еще что-то пообещать, но в этот момент вталкивают следующего арестанта. Бородатого Михаила Николаевича. Я с удовлетворением смотрю на его изодранный мундир и солдатскую шинель. Вот и встретились, великий, блин, наместник императорский, проводник, блин, политики российской на, мать его, Кавказе. Который горцев до того замордовал, что они чуть-чуть только восстание не подняли. И своего собственного покушения на мою особу не устроили. Политик, млять…

— …Обвинение?

— Саботаж в армии с целью ослабления обороноспособности России, — голос звучит тускло, безжизненно. — Шпионаж в пользу Оттоманской империи.

— …Обвинение?

— Саботаж в армии с целью ослабления обороноспособности России, — голос звучит тускло, безжизненно. — Шпионаж в пользу Австро-Венгрии.

— Признаете вашу вину?

— Полностью…

Он говорит еще что-то, вроде бы кается, просит дать загладить, искупить. А меня вдруг, точно обухом по голове, ударяет воспоминание из той, прошлой жизни…

…Я, только что вернувшийся из армии старший сержант, сижу за столом в квартире моего деда. Сам хозяин квартиры сидит напротив меня. Мы уже уговорили одну бутылочку под закуски и салат, а сейчас приканчиваем вторую — под жареную курицу. В далеком детстве я воспринимал его как какого-то сказочного великана — огромного, с большим животом и громким басом, с яркими глазами и сильными, но добрыми руками, которые так часто гладили меня по голове, созвездие орденов и медалей на майские и ноябрьские праздники. А теперь передо мной сидит невысокий расплывшийся старик с морщинистым лицом, седым пушком на лысой голове, хриплым, слабым голосом и рядом орденских планок на легком, летнем пиджаке. Дедушка, родной, это я вырос или ты постарел?

Застольная беседа серьезна и вдумчива. Как да что. Как кормили, во что одевали, чем вооружали. Дед — фронтовик, поэтому об Афгане, который мне довелось повидать, он не расспрашивает. Просто смотрит как-то… с пониманием, что ли? И вот от этого понимания я и решаюсь спросить о том, что в нашей семье всегда было под запретом…

Дед сидел. Дважды. До войны и после. Так называемые сталинские репрессии. И теперь я очень хочу узнать: за что? Что мог мой дед — инженер, коммунист — сделать такого, что его посадили?

От его ответа я опрокидываю рюмку на скатерть. Оказывается, дед считает, что его сажали с единственной целью: чтобы не дать ему спиться.

— Ну а что буровику делать? Денег у нас — с избытком, а потратить их куда? Эх, Олежка, мы там так пили, что иной раз субботу вместе с воскресеньем теряли! Бывало, в пятницу начнешь, а глаза открыл — понедельник! А как арестуют — водки нет! Работаешь тем же инженером, на том же нефтепромысле, зарплата — та же, кормежка — да, считай, тоже одинаковая, а водки нет! Только так меня и спасли!

Он смеется и наливает нам еще по одной. Из дальнейшего рассказа я узнаю, что именно во время второй, послевоенной, отсидки дед даже попал на Выставку достижений народного хозяйства, где и получил бронзовую медаль. То, что он лауреат ВДНХ, я знал, а вот что это было во время его заключения…

— Вот, а когда выпустили — вещи все вернули, в чем забирали. А как же! И пальто кожаное, и часы у меня были, золотые, — он, кряхтя, встает, лезет в шкаф и показывает мне свои золотые наручные часы, — а ботинки я у охранника на чемодан сменял. Чтоб было в чем зарплату за три с половиной года увезти…

Он еще что-то рассказывает, но меня больше интересует другое: в чем его обвиняли-то?

— В безродном космополитизме вроде. Или в буржуазном национализме. Не помню.

— Дед, а как допросы, показания? Ты подписывал?

Он вдруг подбирается и выплевывает грязное ругательство:

— Х…й им в ж…пу по самые муде, чтоб не пропердеться и еблом дристать, а не подпись![60] Ну, двинули меня пару раз, а потом следователь и говорит: «Таругина больше не бейте, а то он сразу весь белый стал! Сейчас кинется!» Больше и не били…

Мы выпиваем еще по одной рюмке, а потом дед начинает рассказывать мне, что бы он сделал с писателем Солженицыным («Вот же, млять, фамилия! Говорящая! Ох, Олежка, не зря говорят, что бог шельму метит!»), автором знаменитых книг об «ужасах сталинских репрессий», попадись он ему в руки. От его фантазий мне становится не по себе, и следующую рюмку я выпиваю за великую фортуну борзоописателя «Архипелага ГУЛАГ», которая не свела его с моим дедом на узенькой дорожке…

…Я не знаю, что вытворяли с господами Романовыми и их прихлебателями сотрудники Васильчикова, но раз они стоят на своих ногах и не харкают кровью — ничего такого, чего нельзя было бы пережить и перетерпеть. Так что ж они так «поют»? Рокоссовский, Горбатов, Поликарпов — ни один из них не признавался ни в чем. А уж там методы воздействия были — ого-го! Так чего ж эти все признают, ничего не отрицают?! О, еще один…

— …Обвинение?

— Саботаж с целью подрыва обороноспособности Российской империи и шпионаж в пользу Уругвая.

— Признаете вашу вину?

— Полностью. Я понимаю, что мне нет прощения, но прошу вас, умоляю: пусть мне сохранят жизнь. Я искуплю, я оправдаю, я… я буду ходатайствовать перед государем…

Да-с, ничего у меня так родственнички. Трусливая сволочь! Может, в самом деле: плюнуть, да и в расход их, к чертовой бабушке? На кой нам такие нужны?.. Рабочие руки? А что они делать-то могут? К тому же сегодня я читал очередное донесение Гейдена, в котором Федор Логгинович помимо прочего сообщает, что в вотчину «дяди Паши» отправлено еще восемьсот пятьдесят три семьи ссыльнопоселенцев. Считай, не менее полутора тысяч пар рабочих рук. И это если баб не считать. Ну, и на кой мне сдались эти Романовы?..

— …Государь, — Васильчиков тихо шепчет мне на ухо, — все. Больше нет…

— Все признались?

— Да.

Я внимательно оглядываю сидящих на лавках зэков. Пустые глаза, ничего не выражающие лица… Быстро же вы сломались, господа члены царствующего дома! А ведь кто-нибудь из вас мог занять престол, случись что с императором! М-да, хорошо, что я вами всерьез занялся…

Встаю с кресла и выхожу на освещенное место. Они увидели меня, а через секунду осознали — кого они увидели! Секундная пауза, а потом с лавок раздается дикий жалобный вой:

— Ваше величество! Пощадите! Помилуйте!

Сановная нечисть валится на колени и пытается ко мне подползти. Картинка, достойная кисти Босха. Особенно меня умиляет Сергей Александрович, истово тычущий своего жену-адъютанта Мартынова носом в пол, приговаривая: «Кланяйся, Анатоль, кланяйся! Николя добрый, он нас помилует! Я же его на коленях качал…» От осознания того, что некогда этот любитель мужчин качал на коленях маленького Николая, мне становится мерзко. Представляю себе, о чем он при этом мечтал, выродок!

Слюнявый Мартынов кланяется так, словно вознамерился пробить в монастырском подвале пол. Рядом с ним усердствуют Николай Константинович и Миш-Миш[61] — сынок Михаила Николаевича. Кое-кто из Романовых не перенес столь вольного обращения со своей персоной со стороны следователей КГБ и сменил монастырскую камеру на другое место жительство. Надо полагать — в районе N-ского круга вотчины Сатаны… Но оставшихся, все одно — до черта!..

Меня начинает утомлять это завывание. Пора и побеседовать:

— Ну-ка, вы, уроды! Заткнулись быстро. Иначе я сейчас уйду, а вот этих милых людей, — жест в сторону костоломов Васильчикова, — попрошу научить вас вести себя в присутствии императора и самодержца!

Вопли мгновенно стихают.

— Значит, так. Головы мне ваши не нужны. Вы сами тоже, но, к сожалению, вы носите мою фамилию. Так что убивать вас не будут, но в ссылку, на вечное поселение — сегодня же. Сидеть будете поодиночке, в монастырях, без связи с внешним миром. Охрана с вами общаться не станет. Кто решит постричься в монахи — подумаем. Газеты и журналы получать будете. Письмо можете отправить, одно. Мне. Если придумаете, чем вы можете быть полезны. Понравится — посмотрю, что с вами дальше делать. Все ясно? Не слышу ответа.

Романовы вразнобой сообщают, что им ясно.

— За сим — прощайте, милые родственнички. Надеюсь, что больше вас не увижу.

Вокруг меня смыкается лейб-конвой, и мы гордо уходим. Уже на лестнице меня догоняет Васильчиков:

— Государь, их и в самом деле по монастырям?

— Серж, ты с ума сошел? Помнится, мы с тобой уже оговаривали этот вопрос…

— Вас понял, государь. — И уже кому-то из своих: — Николай Воинович, распорядитесь: действия по плану «Народ». Акция прикрытия — директива «Неман»…

— Дядька Сысой! Ну, дядька Сысой! Ну, расскажи: чего еще-то в суде было-то?..

Пожилой мастер в железнодорожной тужурке, не обращая внимания на стенанья молодых слесарей, положил на место разводной ключ, обстоятельно вытер руки обтирочным концом. Затем даже не прошел, нет — прошествовал к курилке, так же, не суетясь, уселся на скамейке, поерзал, устраиваясь поудобнее. Молодые рабочие бросились к нему, но мастер все так же неторопливо вытащил кисет и принялся набивать махорочкой маленькую обкуренную трубку. Закончив священнодействовать, он начал не спеша рыться в карманах в поисках спичек.

Этого издевательства молодые рабочие депо уже перенести не могли. К трубке мастера протянулись сразу три горящие спички, две коробки со спичками и один тлеющий трут.

— Ну, дядька Сысой, ну не томи — рассказывай…

— Дак вот, робята, я и говорю: привезли нас, значит, в суд. А там народу — страсть! Но нас ведут, точно бар каких, до самых мест проводили. Любезно так, усадили, спросили, не надо ли, мол, чего. И еще других приводят, аккуратно эдак вот рассаживают. А мастеровщины — со всей Москвы собралось! И с Трехгорной, и от Эйнема, и от Абрикосова… Ну мы, ясно дело, меж собой переговариваемся, как да что друг дружке рассказываем. Тут вдруг глянь: что за притча такая?! Входят какие-то, по повадке судить — мастеровые, а по одежке — купцы, не иначе! Мы сперва оробели, а потом стали расспрашивать: что такое? Мастеровые с-под Нижнего, из Стальграду…

Мастер вкусно затягивается, выпускает клуб дыма. Молодые сидят как на иголках, ожидая продолжения.

— Так вот, стальградские нам порассказали такое!.. Хоть верь, хошь — нет, а только заработки у них супротив нашенских — втрое! Мало что не вчетверо!

Новый клуб дыма, новая пауза…

— Дык вот, заработки — это еще что! Ляксандра Михалыч Рукавишников им и школы устроил для рабочих, и для деток ихних. И больницы у них при заводе, и не казармы у них, а вовсе — коти… коты… котежды, о!

Мастер гордо обводит взглядом молодых.

— Дядь Сысой, а че это — котежды?

— Дура, это так называют — котежды, а поглядеть — дома! Свои собственные. На четыре семьи! И каженной семье — вход отдельный. И которы женились — тем разом такую квартиру и выделяют.

— Ну да? — Один из молодых недоверчиво чешет в затылке, сбив на сторону картуз.

— Да вот так, мил друг. И Рукавишников, хозяин ихний, кажное лето детишков ихних собирает и отправляет к морю. Лагерь он им устроил… этот… пионерский, о!

— И скока ж это наприклад встает? — теперь уже интересуются сразу несколько молодых. Хором.

— А нискока! Ляксандра Михалыч из своего карману за все кладет!

— Живут же люди, — завистливое многоголосье.

— И то! Они каженное воскресенье за него земные поклоны бьют. А коли в цехах где встретют — он мимо пройдеть, а они его в спину-то — крестить. Чтобы, упаси господь, не приключилося с ним чего…

Трубочка догорела. Мастер начал аккуратно выстукивать ее о каблук.

— А в суде-то че было? Ну с этими, преступниками. Которы супротив государя?..

— Дак вот, вывели их всех и почали спрошать: что, мол, да как? А те честно говорят: шпионили, значит, пакостили всемерно. Как сказал один, что господина Рукавишникова убить хотел, — стальградских едва-едва казаки сдержали. Все ж двое добрались, в морду его дрызнули. А потом и вовсе страшное: государь-то, батюшка, хочет, чтоб по всей Рассее было как в Стальграде. А дядьям его это ясно — супротив горла! Они и его убить замышляли. Тут такой шум поднялся — спаси Христос! Все с мест повскакали, все лезут. Один с Трехгорки сапог с себя стятнул — да в них и пустил. Попал…

Потом все закончилось. Добер, государь, добер. За такое вешать прилюдно, на площади нужно. А он их только в ссылку определил. Не могу, мол, кровь проливать.

Мастер встал, отряхнулся:

— И вот че я вам скажу, робяты: изведут нашего государя! Через доброту свою он и пропадет. Ежели народ за нашего государя не встанет — как есть изведут…

— …Так вот, молодой человек. Вам как одному из лучших студентов, предоставляется стажировка по будущей специальности. Все попробуете, так сказать, пощупаете своими руками. Вот здесь распишитесь. И вот здесь тоже. Ну-с, разрешите поздравить нового секретаря Харьковского губернского суда. А на то, что «временно исполняющий обязанности», внимания не обращайте. Кем бы вы ни стали по окончании курса: адвокатом ли, прокурором ли — нынешняя практика вам весьма пригодится. Помянете еще мои слова. Весьма. Проездные извольте получить в кассе университета…

Утренний чай с куском ситного, быстро побрился — и бегом в суд. На извозчика тратиться жалко, хотя и маменька, и братец не забывают «бедного студиозуса». Вчера шестьдесят рублей получил. Хватит и за квартиру уплатить, и на питание достаточно, и можно еще с Оленькой Верховской в театр… А на извозчика, право слово — жалко. Ничего худого нет в том, чтобы своими ногами полторы версты. А что у нас со временем? Поспеваю…

В присутствии вечная толкотня. Кто с жалобой, кто с просьбой, кто с заявлением. Кому справочку дать, кому выписка из дела нужна. Лиза Батурина, машинистка в канцелярии, уже вовсю по клавишам стальградской «печатки» стучит. А вот и оно, мое место. Мое…

Около конторского стола уже ждет господин. Хоть и в штатском, а выправка военная. Это уже и гадать не надо, откуда. Что же вам угодно, господин из Комитета?

— Здравствуйте. Слушаю вас…

Штатский удостоверение вынул, раскрыл, показал. Для верности еще и сам представился:

— Ротмистр Черемисов. По представлению губернского Комитета государственной безопасности прошу вас, господин секретарь, перевести дела за номерами триста шестьдесят восемь и триста девяносто три в разряд преступлений против народа и государства и пометить, что рассмотрение их будет вестись в особом, предусмотренном для такого случая порядке.

— Позвольте, ваше благородие, как же это? — Пальцы быстро перебирают папки с делами. — Я отлично помню: это же дела казнокрада Елатомцева и купца второй гильдии Смирнова, уличенного в поставках некачественной муки. Где же тут измена родине? Обычная уголовщина. К чему же тут особый порядок?..

Ротмистр слегка улыбается:

— Мне вас так и описали, господин секретарь. Горячий, увлекающийся, но дельный, знающий и учиться хочет… Вы пометочку-то поставьте, а вот далее… Вы, кстати, когда обедать ходите?

— В полдень, — непонятно, зачем спрашивает, но отвечать приходится. С господами из Комитета лучше не ссориться. — Тут за углом кухмистерская есть. Недорого и вкусно.

— В полдень, значит. — Черемисов щелкает крышкой часов. — Не позволите ли присоединиться?

— Сделайте одолжение, ваше благородие…

— В таком случае до встречи, господин секретарь…

…В кухмистерской гомон и сутолока. В воздухе разлито целое море запахов. Так, если взять пять, нет — шесть… семь… восемь кусков черного хлеба, то можно обойтись и без котлет. Тарелка щей с говядиной и восемь кусков черного хлеба. И еще три стакана чаю. Вот если есть так каждую неделю, тогда можно будет не только сходить с Олечкой в театр, но и подарить ту серебряную брошку, которая ей так понравилась. И еще останется на три книги: Оуэна, Писарева и «Жизнь Вольтера». А кому нужны эти котлеты? Прекрасно и без них обойтись можно…

— …Господин секретарь! Сюда!

Ротмистр Черемисов машет из-за стола у окна:

— Присаживайтесь, располагайтесь. — Он снова щелкает часами. — А вы точны. Это приятно. Уж не обессудьте: я чуть раньше пришел, вот и взял смелость на вас тоже заказать.

Канальство! Он же даже не котлеты взял! Мясо! Да еще самый дорогой гарнир — жаренный с грибами и луком картофель. Если завтра и удастся сэкономить, то дальше все равно придется выбирать: или брошь, или книги…

…Черемисов отпил из кружки с квасом:

— Знаете, господин секретарь, мне вдруг стало как-то очень грустно. Последний раз я так ел, когда вышел в полк. Еще подпоручиком. Боже, как же давно это было! Спасибо вам большое, что вытащили меня сюда!

Он улыбается, но не мне, а чему-то своему. Наверное, вспоминает свои юные годы. Он уже почти старик: ему, верно, около тридцати…

— …Вы не слушаете меня, господин секретарь?

А? Чего? Оказывается, пока я разглядывал его, он что-то там говорил, а я и прослушал! Неудобно-то как!

— Я говорю, что вы, скорее всего, рассчитывали на нечто большее, чем ежедневная монотонная рутина в канцелярии губернского суда?

— Нет, почему же — рутина? Среди дел иногда попадаются очень любопытные…

А ведь прав этот «гэбэшник», прав. Если не считать той забавной истории, когда пьянчужка укусил настоятеля городского собора за лодыжку, ничего любопытного в делах и нет. Обычные тяжбы, скучные разбирательства. И на судебных заседаниях ни разу не был. Только в канцелярии…

— А вы, господин секретарь, не хотели бы заняться чем-то более интересным? Ну, к примеру, послужить у нас делопроизводителем следственной части?

— А какая разница? Что в губернском суде бумажки подшивать, что у вас?

— Ну, не скажите, сударь мой, не скажите… А вести протоколы допросов? И следователь, если он, конечно, не дурак, всегда прислушается к доброму совету. А вы ведь наверняка захотите давать советы…

Интересно. «Если он, конечно, не дурак…» А дураков в их ведомстве не держат, всем известно… Соглашаться?

— Соглашайтесь, молодой человек, не раздумывайте. Где еще вы найдете такую, с позволения сказать, школу, как у нас?

А, была не была! Если воевать, так по-военному! В конце концов, что это за практика такая: сидеть в канцелярии и перебирать папочки с делами?!

— Я согласен, ротмистр…

— …Ваше благородие, господин следователь, да какой же я враг народа? Ну, бес попутал — купил муку из проросшего зерна. Так на копеечку же польстился! Семья-то, семья — это ж шесть ртов! Как всех прокормить?

— Не враг народа, говорите… Ну-ну. А то, что хлебом из вашей, так сказать, муки восемь человек отравилось, причем из них двое — маленькие детишки — до смерти? Это как?

— Так ведь, ваше благородие, ну кто ж знал, что детишкам-то? Мне б этот грех отмолить, а? Я бы и за вас свечку поставил…

— Ну, со свечками мы после разберемся, а пока скажите-ка мне вот что… Сами бы вы не додумались такую пакость делать. Так кто-то подсказал?

— Помилуйте, ваше высокоблагородие, да кто ж подсказывать-то станет? Ну, вот как есть, бес попутал…

— Господин делопроизводитель, запишите: подследственный упорствует и от дачи показаний отказывается. Значит, так: перерыв, а подследственного увести. Пусть поразмышляет…

Следователь Рославлев отодвигает папку с бумагами:

— А что, молодой человек, не испить ли нам с вами чайку, пока господин Смирнов размышляет и пока ему… хм… помогают собраться с мыслями? Подсаживайтесь-ка к моему столу…

Чай горячий и ароматный — не чета тому, что в кухмистерской.

— Сухарики берите… По вашему лицу вижу, что хотите что-то спросить, так?

— Да. Василий Федорович, но какой же он враг народа? Вор — да, но враг?..

Рославлев молчит, сосредоточенно мешая в стакане ложкой.

— Ну, в самом деле, ну, украл. Ну, люди пострадали. Но разве за это можно…

— Что «можно»? Можно ли за это в Сибирь? Да сколько угодно. Но вот скажите-ка мне, молодой человек: вот закатаем мы его в Сибирь. А кто в его лавке останется? Жена? Правильно, она и останется, благо половина имущества на нее записана. И что, думаете, она не станет худую муку продавать? Да еще как станет, даже больше чем этот сиделец. Ей же мужу посылки надо в Сибирь слать. А, скажете, не знала она, что он муку из проросшего зерна в дело пустил. Может быть, только верится слабо. Супруга его из самого что ни на есть купеческого звания и всю эту торговую премудрость не хуже мужа разбирает. Так что, вернее всего, знала. А раз так, то и ответ ей вместе с мужем держать…

— …Господин следователь! Подследственный Смирнов на допрос просится.

— Ну, раз просится — допросим. Вели, голубчик, чтоб привели. Давайте-ка, молодой человек, посмотрим да послушаем: не поумнел ли наш отравитель?..

— …Ай-яй-яй, гражданин Смирнов. Да как же это вы так? Должно быть, упали?

— Ваше превосходительство, да какой там «упал»?! Это же ваши… так отделали…

— Да что это вы такое говорите?! Да неужели же вы хотите сказать, что служащие Комитета государственной безопасности вас ударили? Не может быть!

— Да как же не может быть, ваше превосходительство. Как есть отделали — мое почтение. Особенно этот вот старался!

— Нет, в этом надо разобраться. Подследственного увести, а вас, ефрейтор Кузьмин, я попрошу остаться… Ну, что, Петр Прович, упирается?

— Упирается, вашскабродь. Ну, да ништо: и не таких упертых ломали.

— Так давай, голубчик, давай. Только уж постарайтесь, чтоб больше не жаловался. И на сегодня нам его больше не присылать. Как там у вас Елатомцев поживает?

— Да как сказать, вашскабродь? Вроде доходит…

— Как думаешь, Петр Прович: к завтрашнему дню дойдет?

— К завтрему, Василий Федорович, непременно дойдет!

— Вот и хорошо, вот и славно. Чайку с нами не выпьешь, Петр Прович?

— Отчего же не почаевничать. Я вот туточки примощусь…

— Вот, молодой человек, не желаете ли Петру Провичу ваш вопросец адресовать?

— Да я вот только хотел сказать, господин ефрейтор, что Смирнов, разумеется, вор, но разве так можно? Нужно?

Ой! Что-то я, должно, не то спросил. Ой, какое у него лицо стало… аж пятнами пошло…

— Вы, Петр Прович, успокойтесь. Чайку вот, сухарик… Молодой человек просто не знает…

— Э-эх, барчук, да моя б воля была б, я б таких без суда, без следствия на березу! Со всем выводком!

— Видите, молодой человек, как повернулось. Я каюсь, не ожидал, что Петр Прович столь близко к сердцу ваш вопрос воспримет… Дело в том, что четыре года назад у него вот от такой муки вся семья сестры потравилась…

— Да кабы сестра, барчук, а ведь она мне заместо матери была… Враг он, народу враг, России враг! Правильно государь велел, таких в Сибирь гнать, всего лишать. Пусть там грехи свои замаливает!

— Вот видите, молодой человек. Глас народа — глас божий! Петр Прович у нас как раз тот самый народ и есть…

— …Итак, господин Елатомцев, если я вас правильно понял, приказ украсть деньги, отпущенные на ремонт моста, вы получили от резидента британской разведки?

— Так.

— И приказ вы выполнили, так?

— Так.

— Ну, что ж, тогда вот тут подпишите, и все — мы вас больше не задерживаем. Ступайте-ка, голубчик, в камеру, сил для суда набирайтесь. А кстати, резидент британской разведки — статский советник Смагин? Из Министерства путей сообщения?

— Да…

— Ну, вот и славно. Молодой человек, дайте ему еще последний листик подписать. Вот и хорошо, голубчик, вот и умница. Ну, ступайте, Елатомцев, ступайте… А славно мы с вами сегодня, Володя… Вы позволите мне вас так называть?

— Пожалуйста, Василий Федорович. Мне будет очень приятно…

— Славно мы сегодня, Володя, потрудились, правда? Давно у нас на этого Смагина сигналы поступали, что с казенными деньгами слишком вольно обращается, да вот все никак не подступиться было. И тут — такой подарок. Славно…

— …A-а, господин Смирнов! Душевно, знаете ли, рад, что снова к нам попросились. Душевно рад. Проходите, присаживайтесь. Жалоб больше нет? А то вид у вас какой-то нездоровый…

— Ва… ваше превосходительство! Пощадите!

— Да что это вы, сударь мой?! Немедленно встаньте с колен! Иначе…

— Батюшка! Отец родной! Пощади!

— Эх, Смирнов, Смирнов… Ну вот скажи ты мне на милость: много ли заработал-то на этой муке?

— Так ведь… батюшка… три рубли на рупь… Все отдам, все до копеечки, только не погуби! Заставь за себя богу молиться, сердечный…

— Да-а… Три рубля на вложенный рубль. А знаете, Володя, вот странность: читал я когда-то одного из запрещенных ныне авторов — немецкого еврея Маркса. Так вот, господин Маркс изволил писать, что при трехстах процентах прибыли не найдется такого преступления, на которое не пошел бы капитал. Как полагаете, молодой человек, это наш случай?

— Совершенно точно, Василий Федорович, наш! Словно про него этот Маркс написал…

— Батюшка! Заступник! Отец родной! Не знаю я никакого Марксу!..

— Так-таки и не знаешь?.. Ефрейтор!

— Нет! Не надо! Солгал я, господин следователь! Знаю Марксу! Оченно хорошо знаю! Вредный жид! Он сам ко мне приходил и велел муку порченую продать! Велел в драгунский полк!.. А я испугался, только по пекарням продал!

— Ты смотри, как повернулось… Володя, запишите: обвиняемый Смирнов добровольно признался в связях с социалистическими организациями. Сообщил о приеме курьеров и делегатов из-за рубежа…

— …Василий Федорович, разрешите вопрос?

— Конечно, Володя, спрашивайте.

— А как с Марксом-то быть? Я, каюсь, сам его читал когда-то… Правда, не понял ничего. Мне брат давал. Но вы не подумайте: он потом от этого отошел…

— Да я, Володенька, и не думаю. Я знаю, что он сейчас у господина Рукавишникова правой рукой… Мы, уж извините, прежде чем вас приглашать, семь раз вас проверяли-перепроверяли. Но вы хотели что-то спросить?

— Как же с Марксом-то быть, Василий Федорович? Ведь Смирнов не то что не читал его, а и узнал-то про него только сейчас…

— Ну так что же? Маркс — враг, и Смирнов — враг. Пусть ему легче станет, бедолаге, что не один он враг народа… Да, собственно, мысль про капитал и триста процентов прибыли отнюдь не Марксу принадлежит. Он ее у Теодора Даннинга[62] украл! Был в Англии такой профсоюзный деятель и публицист… — И Василий Федорович процитировал по памяти: — «Капитал избегает шума и брани и отличается боязливой натурой. Это правда, но это еще не вся правда. Капитал боится отсутствия прибыли или слишком маленькой прибыли, как природа боится пустоты. Но раз имеется в наличии достаточная прибыль, капитал становится смелым. Обеспечьте 10 процентов, и капитал согласен на всякое применение, при 20 процентах он становится оживленным, при 50 процентах положительно готов сломать себе голову, при 100 процентах он попирает все человеческие законы, при 300 процентах нет такого преступления, на которое он не рискнул бы, хотя бы под страхом виселицы. Если шум и брань приносят прибыль, капитал станет способствовать тому и другому. Доказательство: контрабанда и торговля рабами…»

…Вот и лето миновало. Как-то незаметно, быстро. Прошло — и нет! Хотя, если подумать: сколько хорошего было за эти три месяца! И театры, и балы, и Олечка Верховская, и Катенька Белышева… И рыбалка, и охота. Петр Прович замечательные места знает… И, конечно, Рославлев… Но сегодня я увижу его в последний раз. Через два дня начнется курс, так что сегодня вечером — на поезд и в Казань…

— …Что ж, Володя, вот и настала печальная пора прощания. Я, уж извините за прямоту, привязался к вам. Привык.

— Я буду скучать по вас, Василий Федорович. Вы мне стали как родной…

— Приятно слышать, приятно слышать. Ну, и какое впечатление вынесли вы, молодой человек, из вашей практики?

— Знаете, Василий Федорович, я очень рад, что в России есть такая служба, как ваша. И не сочтите за лесть: что здесь служат такие люди, как вы!

— Спасибо на добром слове, Володенька, спасибо. А ведь у меня к вам есть дело. Будет у нас с вами, Володя, сейчас очень важный разговор. И для вас, и, не скрою, для меня тоже. Володя скажите, как вы относитесь к тому, чтобы работать у нас?

— Да я же… Я, господин коллежский асессор… Я сам хотел… думал, вот курс окончу — и буду к вам проситься. Возьмете?

— Очень рад, Володенька, очень рад. Рад, что не ошибся в вас, не ошибся…

— Вот только боюсь, справлюсь ли?

— Справитесь, Володя, справитесь. Можете быть уверены. Вот-с, возьмите. Это в вашу Казанскую alma mater: характеристика, результаты стажировки, отзыв начальства. Можете прочесть: конверт, как видите, не запечатан. Да-с, а вот тут распишитесь. А вот эту бумаженцию сразу же по прибытию в университет отнесете в губернское управление КГБ. Там уже в курсе… Ну-с, коллега, за сим желаю вам доброй дороги и успехов в учебе!

— До свидания, Василий Федорович. Можно мне вам писать?

— Конечно, Володя, конечно. Буду очень рад. Вы ведь, так сказать, теперь мой крестник. Удачи вам, Володя!

Интересно, что там, в конверте, написано? Эх, любопытство сгубило кошку — посмотрю! Отзыв… «…Проявил себя… внимательный и усердный работник… благодарность за выполненную во внеурочное время работу… быстрый ум…» Быстрый ум — надо же?! А приятно все-таки, что тебя оценили! Та-ак, что тут еще? «Оценка за практику — превосходно»! Замечательно! Есть чем похвастаться перед братцем. А через три годика и вообще ему нос задирать станет неуместно: в КГБ работа не проще, чем у него…

…После обязательной утренней гимнастики — русской гимнастики, разумеется, — я усаживаюсь завтракать. Татьяна в утреннем туалете чмокает меня в щеку и устраивается рядом. Вместе с нами завтракают неразлучные Шелихов с Махаевым, Гревс, несколько лейб-конвойцев, двое караульных самураев и две фрейлины Моретты. Подозреваю, что она приглашает их за общий стол в пику мне. Показать, что и у нее имеется свой собственный «ближний круг». Хотя, возможно, я и ошибаюсь…

Юкио Хираока и Таканобу Хасуда — в крещении Федор и Матвей — единственные, кто озаботился молитвой перед началом завтрака. Теперь они чинно сидят за столом, аккуратно отщипывая маленькими кусочками ветчину, хлеб, яичницу. Они полностью отказались от японской кухни и только чай пьют не из чашек или стаканов, а из японских… не знаю, как они правильно называются, но похожи на пиалы.

Неистребимая привычка — читать за столом. Я вскрываю столовым ножом пару официальных писем, а после них принимаюсь за газеты. Ха, поглядите-ка! «Дядя Паша» собственной персоной. За спиной какие-то люди, паровой экскаватор, штабеля бревен… «Его высочество великий князь Павел Александрович на читинском участке трассы Великого сибирского пути». Неплохо, неплохо… Что-то давно я от «дяди Паши» весточек не получал. Читинский участок… А это сколько в процентах от всего объема строительства?..

— …Милый, — голосок Татьяны звучит раздраженно и обиженно, — милый, ты, что, меня не слышишь?

О-па! Оказывается, моя ненаглядная уже минуты три мне что-то рассказывает, а я и не замечаю! Мамочка моя, императрица вдовствующая! Святители-заступники, не выдавайте! Сейчас такое начнется!..

— Ну что ты, счастье мое, я внимательно тебя слушаю.

— Да? — в голосе сквозит недоверие. — И как же, ты считаешь, следует поступить?

Все. Хана! Если бы я имел хоть малейшее представление о том, с чем «следует поступить»? Или с кем?

В отчаяний я оглядываюсь. О! Гревс изображает у себя над головой корону, Егор яростно разглаживает усы, а Филя Махаев пытается встать «во фрунт», не вылезая из-за стола. Чего-чего? Ага! Значит, Татьяна имеет в виду прибытие к нам с официальным дружественным визитом Вильгельма.

— Солнце мое, что касается визита твоего брата (мои сподвижники облегченно кивают — угадал!), то мне кажется… мне кажется…

Шелихов изображает из салфетки некое подобие пологой лестницы. Гревс чуть плещет ложкой в стакане. Махаев, оскалившись, яростно раздирает руками рябчика. Спасибо, братцы!..

— …Мне кажется, что проводить весь прием в Петергофе не стоит. Все-таки туда ехать часов двенадцать, — если не больше. Полагаю, что куда разумнее будет мне принять Вилли в Москве, а ты, если, конечно, хочешь, можешь вместе с Донной, племянниками и Мишкиным выехать в Петергоф завтра же. Через пару-тройку дней мы к вам присоединимся…

Жена смотрит на меня, изумленно раскрыв глаза:

— Любимый, ты… ты — удивительный человек! Я была готова поклясться, что ты не слушаешь свою глупенькую Моретту, что ты совсем закопался в свои противные газеты и забыл обо мне… Нет, я, конечно, читала про Юлия Цезаря, который мог делать несколько дел одновременно, но ты!..

Ее глаза светятся таким счастьем, что я решаю расплатиться хотя бы за часть незаслуженных комплиментов:

— Счастье мое, что бы я ни делал, я еще и люблю тебя. И всегда об этом помню…

Она расцветает улыбкой. Как приятно, что такой малостью можно доставить радость хорошему человеку!..

…После завтрака я отправляюсь в кабинет. Нынче у меня множество дел. Во-первых, сегодня у меня с докладом премьер-министр, светлейший князь Долгоруков. Во-вторых, явятся Васильчиков и Манасеин и начнут поливать друг дружку грязью, грозиться подать в отставку и вообще — требовать невозможного! В-третьих, сегодня нужно, наконец, дать ответ Бунге на его предложения о профессиональных союзах и соответствующих изменениях в трудовом законодательстве. А ведь есть еще в-четвертых, в-пятых, в-шестых… И в довершение ко всему завтра прибывает Вилли. Бли-и-ин, ну почему я не умею растягивать время?! Сделал бы себе сегодня в сутках часов эдак шестьдесят — все бы и успел…

…Грохот артиллерийского салюта, почетный караул вытягивается еще больше, оркестр врубает встречный марш на всю катушку, и окутанный белыми клубами пара локомотив, наконец, соизволяет остановиться. Из вагона, грозно встопорщив свои знаменитые усы, появляется хозяин Земли германской, могучий кайзер, великий вождь, солнце нации — короче говоря, наш Вилли. Братец названый.

— Здравствуй, брат! Я рад снова встречать тебя на Русской земле!

— Здравствуй, брат! Я счастлив снова быть на Русской земле!

Мы обнимаемся. Затем я целую руку Донны (разумеется — императрицы Августы, но я же свой и могу именовать родственницу по-домашнему!), а следом подхватываю на руки радостно взвизгнувших племянников: Вилли и Фрица.

— Приветствую ваши высочества на земле дружественной России. Ну, что новенького в Берлине?

Восьмилетний Вилли начинает было обстоятельно повествовать мне о тяготах учебы и обязанностях наследника, но неугомонный живчик Фриц нетерпеливо перебивает брата:

— Папа говорит, что тебе, дядя Ник, нужно побольше трудиться по ночам…

— Это еще зачем? — Вот тебе и здрасте! — Дружок, ты уверен, что папа всерьез считает, будто я мало устаю за день?

— Нет, просто он говорит, что если ты не будешь больше трудиться по ночам, у нас еще долго не будет кузенов…

Моретта, горячо обнимающая брата, отшатывается от него, мгновенно покраснев как маков цвет. Вильгельм смущенно переводит взгляд с нее на меня. А добродетельная Донна заносит карающую длань над филейной частью нарушителя приличий…

С трудом удержавшись, чтобы не расхохотаться во все горло, я заступаюсь за племянника:

— Ну что вы, сестра, — Фриц, сообразивший, что ляпнул что-то не то, моментально прячется за моей спиной. — Фридрих совершенно прав: нам уже стоит подумать о наследнике, и мне, разумеется, нужно постараться. И потрудиться…

Татьяна смущенно улыбается, Донна, слегка покраснев, тоже. «Однорукий рыцарь», сообразив, что я не обиделся, хлопает меня по плечу:

— Уж потрудись, братец, потрудись! — громогласно провозглашает он на весь вокзал. — Ради таких, как они, — он указывает на своих сыновей. — Стоит постараться! Уж поверь мне!

— Рад стараться! — рапортую я.

Моретта краснеет еще сильнее. Обе свиты фыркают, уже не в силах сдерживаться, лишь лейб-конвойцы стоят с отсутствующим видом. Не то чтобы они были лишены чувства юмора, просто немецкого из них почти никто не знает. И правильно! «В многия мудрости — многия печали…»

…Так как на этот раз автомобилей уже пять, то в них размещаются не только обе царствующие четы, но часть свитских. Фриц усаживается рядом с водителем в автомобиле кайзера, чем приводит Вильгельма-младшего в глубокое уныние. Которое я пресекаю самым простым способом: приглашаю мальчишку сесть возле НАШЕГО водителя. Сердца германских принцев я, кажется, покорил. А всего-то и надо — плюнуть на протокол. И правильно: ни один протокол не стоит того, чтобы из-за него пролилась одна-единственная слеза хотя бы одного ребенка!

В Кремле нас встречает еще один парад. В парадном строю проходят гвардейцы, скачут кавалергарды и атаманцы. Правда, один занятный штрих: замыкают колонну фыркающие двигателем «Медведи» с задранными «по-походному» стволами. Забавно, а если… вернее, когда Димыч танки сделает — в почетном карауле танки будут ходить? Право же, Гревс перегибает палку со своей любовью к технике…

…Я рассчитывал провести переговоры завтра, когда Татьяна и Донна с детьми уедут в Петергоф. Но Вилли вносит свои коррективы в мои планы. Сразу же после парада он поворачивается ко мне:

— Любезный брат мой, мне совершенно необходимо переговорить с вами наедине. По вопросу, решение которого не терпит отлагательства, — многозначительно произносит он.

Такое нарушение протокола свидетельствует, что Вилли очень, ОЧЕНЬ жаждет со мной побеседовать! Я заинтригован! Ну-с, молодой человек, и что вы нам хотите сказать?..

…Возле кабинета изваяниями застыли Петр и Алексей — Дзюнда Хасуда и Дзэмэй Аюгава. Лейб-конвой остался за дверями, в кабинет вместе с нами прошествовали только братья Шелиховы: Егор и Степан. Степан, старший брат Егора, теперь прочно занял должность адъютанта при кайзере. За прошедшие три года он уже более-менее освоил немецкий язык, носит чин уланского лейтенанта, вот только напрочь отказывается переодеваться в прусский мундир из своего, атаманского. Впрочем, как высказался Вильгельм еще на нашей с Татьяной свадьбе: «Мундир не может заменить чистоты души и преданности сердца!» «Однорукий рыцарь» всегда тяготел к красивым фразам…

…Мы с Вилли усаживаемся у стола, наши адъютанты стоят поодаль. Пожалуй, их стоит отпустить.

— Егорка, можешь пока быть свободен. Братец, — я поворачиваюсь к Вильгельму, — может, и Степана отпустим?

— Идите, Штефан. — Вильгельм величественно взмахивает рукой. — Вам есть о чем поговорить с братом.

Оставшись одни, мы секунд пять смотрим друг на друга молча. Затем я, как гостеприимный хозяин, предлагаю Вилли коньяк, сигары, закусить чем бог послал.

Он нетерпеливо отмахивается:

— Ники, у меня к вам серьезный разговор. Скажите мне сейчас как брат брату, — он вперивается в меня своими чуть выпуклыми глазами, — что вы станете делать, если завтра я объявлю войну Франции?

Вот так. Кончилась отсрочка, полученная год назад с помощью уникально бессодержательного письма. Ну что, Ваше Величество: пора открывать карты?

— Вилли, я скажу тебе совершенно честно и прямо. Если ты нападешь на лягушатников завтра, то послезавтра, — он напрягается, — я объявлю войну Турции. А послепослезавтра мои полки будут стоять в Константинополе.

Вильгельм смотрит на меня изумленно. Он пытается понять: где тут подвох? Сейчас поймешь.

— Но еще я хочу добавить, брат: если Австро-Венгрия попробует вмешаться — хоть как-нибудь, хоть два патрона туркам подарит или хоть два сантиметра земли себе попробует прихватить, — раздавлю, как жабу! Даже на турок плюну, но в Вену на белых «Жигулях» въеду!

Он собирается что-то сказать, но сейчас я должен изложить ему все. Чтобы он не питал каких-то надежд:

— Подожди, Вилли. Я не собираюсь помогать французам. Твои дела с ними — это твои дела. Если ты предупредишь меня о своих действиях заранее, то за день до твоего вторжения я денонсирую договор с французами. А начнешь войну — помогу, если потребуется. Но и ты учти: турки и славяне — это мое дело! Полученной от меня информацией можешь распорядиться по своему усмотрению. Хочешь — предупреждай шенбрунского засранца, хочешь — оставь его мне на растерзание. После этого можешь Австрию к своей империи присоединять — мне они без надобности. Но в любом случае помни, брат: славян я соберу под свою руку. Всех. И храни господи того, кто рискнет мне помешать!

Вильгельм переваривает услышанное. Наливает себе рюмку коньяку, закуривает сигару. Затем осторожно интересуется:

— Ники, я хотел бы напомнить тебе, что у меня есть некоторое количество поляков…

— Это — НЕ славяне! — рублю я. — Со своими поляками можешь делать все, что тебе угодно, а мои поляки — коренные жители Сибири! Но чехи — славяне, и словаки тоже.

— А например, хорваты?

— Это тоже не славяне. Забирай их себе, если они тебе нравятся. Вместе со словенцами. Но Дубровник — славянский город. И будет в конце концов портом в Сербском генерал-губернаторстве. Царногоры, болгары, сербы — мое! Так было и так будет!

Вильгельм смотрит на меня… нет, не испуганно, а скорее, потрясенно. Он предполагал; видимо, что ему придется долго и нудно меня уговаривать. Что-то просить, что-то предлагать, долго торговаться… А никакой торговли не получается! Все уже решено, и осталось только оговорить мелкие детали вроде демаркационной линии на Балканах, размеров моей помощи и оплаты за нее. Это еще что, любезный братец! Хочешь, я тебя доконаю?

— Я очень рад, Вилли, что ты приехал ко мне с этим вопросом именно сейчас. Потому что иначе мне пришлось бы ехать в Берлин уже на следующей неделе. Дело в том, — я «доверительно» понижаю голос, — что буквально вчера я утвердил планы войны с Турцией. Все уже разработано, рассчитано и выверено. Весной следующего года на Кавказе, в Бессарабии и в Крыму начнется сосредоточение войск. Флот будет готов выйти в море, как только отшумят весенние шторма. Согласись, — я приобнимаю его за плечо, — лучшего момента нам с тобой не дождаться! Мы друзья, уважаем интересы друг друга и, значит, не станем друг другу мешать. Англия пребывает в шоковом состоянии после общения со мной в прошлом году и не полезет. Значит — вперед!

Вильгельм молчит. На его лице написана такая адская работа мысли — аж усы шевелятся! Все, сейчас будут сбой системы и перезагрузка!..

— Ники, но… Я понимаю твое отношение к туркам… двести лет войн… — начинает он неуверенно. — Возможно, мы можем оговорить с тобой и интересы Рейха… Надеюсь, ты согласишься с тем, что вся территория Османской империи… Собственно, а нужна ли она тебе?.. Я имею в виду — целиком… Пойми меня правильно: я полностью поддерживаю и разделяю твои устремления… где-то даже. Но и у нас есть интересы в Турции… Я имею в виду — свои… наши… интересы Рейха.

Что, Вилли, обалдел? То ли еще будет?..

— Разумеется, брат. Я совсем не против рассмотреть и твои интересы. Но вот только одно: у меня есть кое-какие интересы во Франции. Надеюсь, что обсуждение взаимных интересов будет двусторонним?

На кайзера жалко смотреть. Он пытается сообразить, какого лешего русским понадобилось во Франции и сможет ли он это дать? Но по прошествии пяти минут он, наконец, сдается. Понятно думалка перегрелась…

…Мы чуть не опаздываем на парадный обед. То есть мы опоздать не можем — просто его начало сдвигают по времени. Восемь раз. В последний раз Егор приватно сообщил мне, что «матушка-государыня закипать начинают. И шипят уже…». Но зато достигнуты договоренности по основным позициям. Вилли получит пару портов в Ираке и концессии на нефтедобычу. Ой, да господи, что у нас — своей нефти мало? Зато по Франции мы договорились о следующем: Мартиника — наша. Станочный парк Ле-Крезо и, если немцы до них доберутся, Гавра и Тулона мы получим по «остаточной стоимости». То есть по цене металлолома. Хотя я сомневаюсь, что Вилли доберется до Тулона. Да и до Гавра тоже. Затем: среди пленных и на оккупированных территориях можно будет вербовать квалифицированных рабочих в Россию. За это Вилли попросил сто пулеметов. Я предложил по пулемету за каждую тысячу навербованных. Сошлись на сорока пулеметах сейчас и тридцати потом.

Кстати, братец просто-таки с ножом к горлу пристал: продай да продай ему патент на «Единорог»! Да блин горелый! Во-первых, патент не мой, а Рукавишникова, а во-вторых, я не уверен, что этот патент стоит продавать. Хотя… Лицензию все-таки стоит продать. Наверное. Денюжки нам пригодятся. К тому же, если я не ошибаюсь, у французов уже первые экземпляры «Гочкиса» появляются… Ладно. С этим потом. А сейчас я, пожалуй, и пообедать не откажусь…

Нас встречают сияющий электричеством зал, гром оркестра, великолепно сервированный стол и… и сердитые лица Моретты и Донны. Детишкам-то все равно: Вилли-младший и Фриц быстро нашли общий язык с Мишкиным, который их совсем немного старше.

Мишкин тоже здесь. После всех печальных событий годовой давности он отправлен в Александровский кадетский корпус. Там к нему в качестве местных «дядек» подключились кадеты-кавалеры, те самые, что уцелели во время Октябрьского восстания. Попав в надежные руки старших кадетов, постреляв из револьвера, винтовки и пулемета, Мишкин окончательно плюнул на свои прошлые военно-морские увлечения, и теперь его кумирами являются два Александра — Македонский и Невский, Суворов, Ренненкампф и старший брат. По данным Васильчикова, в корпусе у Мишкина под подушкой хранятся цветные открытки серии «Государь и православное воинство громят врагов Отечества». И самой любимой его открыткой является моя раскрашенная фотография верхом, в алом чекмене и с шашкой на излет, которую неугомонный Рукавишников-барон успел щелкнуть в момент нашей атаки на бритишей, прищучивших «Железняк».

На летние каникулы Мишкин прибыл в Москву, где тут же попал в заботливые руки Татьяны, Шелихова, Махаева, Васильчикова, Глазенапа и всех прочих окружающих меня сподвижников. Татьяна мгновенно занялась с ним немецким и литературой, Шелихов и Махаев — рукопашным боем и стрельбой. Долгоруков показывал ему работу министерств и ведомств, и Мишкин даже умудрился отдать одно толковое распоряжение: чтобы чай пить ходили не всем столом, а оставляя одного дежурного («Ну надо ж было малыша чем-то повеселить, государь, — одышливо объяснял мне Владимир Андреевич. — Вот и развлекли, как сумели. Заставили всех уйти, а ему потом показали: мол, стол-то — пустой!»). Васильчиков долго водил его по кабинетам и в конце концов сумел дать мальчишке более-менее разумное представление о своей работе, опустив, разумеется, некоторые моменты. Глазенап познакомил наследника с работой связи, дал постучать ключом, показал, как устроен телефон, — короче говоря, после общения с Глазенапом Мишкин долго сидел, чуть не замотавшись в добрый километр медной проволоки, пытаясь собрать телеграфный аппарат. В общем, впечатлений на него обрушилось столько, что последнюю неделю он только и мог восхищенно уточнять у меня: «И вы, братец, все это знаете?!»

Так что сейчас Мишкин взял шефство над своими младшими кузенами и весь день активно посвящал их в таинства свежеполученных познаний. Поэтому Вилли-младший и Фриц где-то даже расстроены началом обеда. Им еще так много нужно было спросить, узнать и понять у такого взрослого и солидного «господина кадета», а тут…

За столом Моретта дуется и шепотом выговаривает мне, что я ее совсем забыл, что она мне не нужна и хотя она знала об этом всегда, но все же надеялась, а вот теперь… Короче говоря, исполнять совет Фрица мне придется начинать уже нынешней ночью, причем со всем прилежанием, иначе она так и будет дуться… Ну да ладно: где наша не пропадала!

На втором году активной боевой деятельности Ирландской республиканской армии самодеятельность, наконец-то, закончилась. Российская империя не только накачала военную мышцу, но и создала достойную разведку, обросла агентурой, приступила к плановому ведению «диверсионного хозяйства». Мне поступили четкие приказы, новые средства ведения войны — крупнокалиберные пулеметы и снайперские винтовки, гранатометы и минометы, прибыла еще одна группа инструкторов и боевиков — специалистов по групповому оружию.

Что интересно — дипломаты России и Великобритании, сидя в Париже, ведут мирные переговоры, а на Британских островах царит настоящая массовая истерия. Победоносное выступление русской армии и флота вызвало в Англии ожесточенный зубовный скрежет. Да, пинок гордые бритты получили смачный. «Ястребы» с пеной у рта орали с трибуны парламента, газеты выли на разные лады, требуя всего и сразу. В первую очередь — поставить на колени обнаглевших русских варваров. Все это напоминало вакханалию, творившуюся в прессе и Конгрессе США перед Карибским кризисом. Эх, ешкин дрын, недодавили мы тогда… Чертов кукурузник на попятную пошел. А сейчас — хер вам, господа! На императора Николая где сядешь — там и слезешь! И для самых крикливых есть отличное лекарство — мягко досылаемое затвором в патронник. Впрочем, бегать за каждым, стрелять, проводить контроль… Тяжелая работенка, несовместимая с рациональной организацией труда. Как нас учили старшие товарищи в разведшколе ГРУ? Бить в самые уязвимые точки!

Где вся эта воинствующая шушера собирается? В своих клубах, салонах, пабах. Что стоит пробраться туда под видом обслуги и разложить толовые шашки. А эти милые английские домики так смешно складываются после взрыва — и хоронить никого не надо! Но это все тоже мелко! Вскоре одна интересная дата будет отмечаться — пятое ноября, празднование чудесного избавления короля Якова, и все интересующие нас фигуранты соберутся в одном месте…

…Традиционный, проводящийся перед каждой сессией парламента осмотр Вестминстерского дворца йоменами прерывается самым бесцеремонным образом. Из черноты темного угла большого зала бесшумно появляются расплывчатые фигуры. Призраки? Нет — звучит несколько негромких хлопков, и стражники валятся, заливая кровью истертые плиты. Над распростертыми на полу зала заседаний телами мгновенно возникает страшная фигура «безликого» с белой повязкой на руке и револьвером, «украшенным» толстой трубкой глушителя. Боевик привычно делает «контроль» и снова исчезает среди теней. Двадцать минут — и в здании не остается живых охранников.

Бойцы ИРА споро заносили доставленные на барже по Темзе ящики мелинита. Вот и пригодился накопленный изряднейший запас взрывчатки и не имеющие аналогов средства взрывания. К реализации плана я приступил с особым цинизмом — здание Вестминстерского аббатства вкупе с Биг-Беном является историческим памятником, гордостью англичан и визитной карточкой Лондона. Вот и получат, суки, от всей широты русской души новое украшение набережной — развалины всемирно известного комплекса. Снесем все на хер, чтобы, ешкин дрын, до седьмого колена помнили, твари! Пришлось напрячься, вспоминая положения «Руководства по подрывным работам» и формулы расчета потребного количества ВВ. До трех часов ночи распределяли у несущих стен и соединяли детонирующим шнуром заряды. Что я, что бойцы уломались по полной. Но оно того стоило.

Ровно в полночь, когда вокруг парламента собралась изрядная толпа и запылали первые чучела Гая Фокса,[63] из-под земли раздался глухой удар и, окутавшись клубами пыли, башня Биг-Бена рухнула на самое большое скопление народа. Стены аббатства, на протяжении многих веков успешно противостоящие времени, сложились, как карточный домик. Пороховой заговор[64] получил логическое завершение.

…Военный корабль — это единение брони, мощных орудий и хорошей мореходности. Из истории известно, что вывод стальной махины из строя, не говоря уже об утоплении, представляет собой далеко не тривиальную задачу. Но насколько корабль защищен снаружи, настолько же он беззащитен изнутри. Когда в полыхающей топке котла самый обычный на вид кусок первоклассного кардиффа внезапно взрывается, разнося паровые трубки и глуша команду кочегаров, это страшно, но почти не сказывается на боеспособности — на корабле может стоять до двадцати котлов. И потеря одного — всего лишь досадная помеха. Да, в походных условиях котел не восстановить, но в базе есть ремзавод и запас котельных трубок. Хотя после русской взрывчатки товарища Горегляда помочь может только капитальный ремонт.

Однако «угольная мина» не одна — раз за разом гремят в топках взрывы. И вот уже потерявший ход и безвольно раскачивающийся на волнах броненосец становится обузой для всего отряда. И буксировать тяжело, и бросить нельзя. И он такой не один — аналогичные диверсии происходят почти на каждом корабле эскадры, — ведь бункеровались они в одном порту. Кому-то везет больше — отделываются всего парой котлов, кто-то почти полностью лишается хода. Проверка запасов топлива ничего не дает — фальшивый уголек выглядит, как кардифф, пахнет, как кардифф, и по весу не отличается. Можно посоветовать пробовать каждый кусок на зуб. Если зубов хватит… Эскадра, идущая с «дружественной» миссией в Сингапур, застревает на Фолклендах.

Новинок удостоились и мои излюбленные английские железные дороги. Оригинальное приспособление, придуманное белорусскими партизанами во время Великой Отечественной, безотказно действует шестьюдесятью годами ранее — «партизанский клин»[65] стабильно отправляет поезда под откос. Самое приятное заключается в том, что следов диверсии не остается. Их просто не рассмотреть под грудой хлама, в который превращается эшелон.

После практических упражнений с подрывом стволов морских орудий на заводах Армстронга нашего пристального внимания удостоились другие предприятия военной промышленности — заводы Виккерса и Уитворта. Сколько времени уходит на изготовление одного пушечного ствола? Слово «много» относится к правильному ответу. А на изготовление специализированных станков? «Очень много» дополняется не менее существенным: «И очень дорого». Заряд в металлической оболочке легко превращает достижение инженерного гения в груду металлолома. Достаточно положить фугас на станину и поджечь фитиль запального шнура. После нашего недружественного визита проще построить предприятие заново, чем мучиться с ремонтом.

Да, господа Армстронг, Митчелл, Виккерс и Уитворт были очень возмущены. Требовали голову командующего ИРА, погашения убытков государством, охраны предприятий войсками, карательных операций… Вот только они забыли, что никакие деньги, как, впрочем, и жадность, не делают фабриканта пуленепробиваемым. Пришлось эффектно напомнить — началась охота на оружейных фабрикантов.

А до кучи мы решили разобраться со всеми, кто кует меч Британской империи, — высококлассными инженерами, квалифицированными рабочими и в особенности с изобретателями. Послезнание без проблем позволило выбрать несколько сотен человек, чьи действия в будущем помогут Англии сохранить и преумножить славу «Владычицы морей». Ну, мы ведь не звери — для начала всем занесенным в проскрипционные списки делалось предложение сменить страну пребывания на расположенную несколько восточней Британских островов. К сожалению, добрым увещеваниям вняли считаные единицы. Среди них Уильям Уайт[66] и Джон Айзек Торникрофт.[67] Остальные, видимо, сочли, что климат туманного Альбиона подходит им больше, нежели континентальный. В итоге вскоре газеты украсились некрологами о скоропостижной смерти в результате передозировки свинца в организме блестящих математиков и преподавателей Йоркширского научного колледжа Барра и Струда, великолепных инженеров-изобретателей Парсонса, Максима, Норденфельда, талантливых кораблестроителей Рида, Ренделла, Ярроу и многих других…

Параллельно проводилась зачистка комсостава армии и флота — «машина смерти» скосила десятки офицеров армии и флота, которые могли бы прославить Великобританию.

В ответ на невиданный разгул диверсий и террора британское правительство решило объявить в стране чрезвычайное положение и послать в Ирландию карателей. Большая часть Кабинета министров была деморализована постоянными политическими убийствами и не хотела предпринимать резких действий, а премьер-министр Рэндольф Черчилль подал в отставку и скрывался в поместье под охраной целой армии телохранителей, но общественность в лице самой демократической на свете прессы давила… Планировались массовые аресты и казни местных жителей, взятие заложников из числа женщин и детей. В общем — типичные действия современных эсэсовцев на оккупированной территории.

Однако «зондеркоманды» так и не вступили на землю Зеленого острова. Уиклоу и Арклоу, два порта, где был преподан запоминающийся урок. Транспорты с войсками едва успели причалить, как с берега по ним открыли беспощадный огонь. Работали крупнокалиберные пулеметы и минометы. Все, кто находился на верхней палубе, полегли за секунды. Зажигательные мины превратили набитые солдатней трюмы в смертельные ловушки. Выгоревшие, полные обугленных трупов суда стали жутким, но впечатляющим «украшением» пейзажа.

Конечно, после такого можно ждать визита парочки броненосцев, которые, прикрывая высадку войск, превратят окрестности в лунный ландшафт. Но тут вступила в действие вторая часть моего плана — дипломатическая. Поскольку почти все «непримиримые» политики уже мертвы, пришло время поговорить с «умеренными». «Безликие» похищали их или навещали в собственном доме, а специально отобранные и обученные бойцы проводили беседы. Суть которых сводилась к следующему: вы не трогаете нас, мы не трогаем вас! Волна террора быстро пойдет на убыль (тем более что практически все фигуранты уже устранены), если английское правительство выполнит ряд условий. Нет, мы не станем требовать формальной независимости Ирландии (пока не станем!), но де-факто она должна состояться. И так еще по нескольким пунктам. Что интересно — внешне Британия «сохраняет лицо», а ирландцы получают множество послаблений. Добрым словом и пистолетом можно добиться гораздо большего, чем просто добрым словом, — постепенно все видные члены Кабинета «осознали» всю пагубность предыдущего политического курса. Террористические акты и диверсии прекратились (просто закончились цели) — и чрезвычайное положение было отменено. На свободу выпустили несколько сотен томящихся в тюрьмах ирландцев. Естественно, что эти люди выбирались по предложенному нами списку. Бойцов ИРА среди них не было, в основном под случайные аресты попадали сочувствующие при небольшом проценте наших мелких помощников.

Годичная диверсионно-террористическая война на Британских островах закончилась скрытой капитуляцией противника. Мы достигли всех поставленных задач. Но пока я жив, метрополия не сможет спать спокойно. В любой момент при малейшем нарушении англичанами негласных правил теракты, налеты и диверсии снова начнут терзать сердце «Империи, над которой никогда не заходит солнце». А жить я собираюсь долго…

Больше года прошло, как я покинул родину. Если честно — устал уже по чужим морям болтаться. Скорее бы домой, за работу. Взяться за модернизацию флота, да и вообще всего Морского ведомства. Хорошо еще, что мирная конференция, проведенная в Париже по итогам моего «Южного морского круиза» и «Северной катастрофы» (как называли в английских газетах разгром и пленение экспедиционного корпуса под Санкт-Петербургом), прошла достаточно быстро — всего две недели отняла. Во Францию я с пятью офицерами штаба прибыл инкогнито на немецком пароходе. Иначе мне в обозримые сроки из Сингапура в Марсель было не добраться. Уже на месте я встретил и возглавил русскую делегацию — больше трех десятков дипломатов, экспертов, помощников.

Октябрь в Париже — бархатный сезон. Со всех сторон слетелись в мировую культурную столицу представители творческой, мать ее, интеллигенции — художники, поэты, писатели и прочая шваль. Погода стоит великолепная — золотая осень во всей красе. Даже мне, технофилу до мозга костей, чуждому всякого рода «прекрасного», захотелось прогуляться по бульварам, посидеть в кафешке под полотняным навесом, поболтать с первым встречным об искусстве плетения макраме. Жаль, что важные дела отнимали почти все мое время — не до прогулок. Так, пару раз прошелся, переодевшись в цивильное и надвинув широкополую шляпу до бровей. А то без маскировки меня сразу узнают на улицах — во всех парижских газетах мои портреты. Я для лягушатников почти герой — надрал зад их вечным противникам. Круче только император Николай и генерал Ренненкампф.

Мирная конференция, созванная благодаря стараниям Франции и Германии, взявших на себя роль посредников, проходила довольно бурно. За столом переговоров мы рубились с обосравшимися «хозяевами морей» по-черному: я наотрез отказывался возвращать Сингапур и отдавать пленных, пока проигравшая сторона (это определение даже в официальные протоколы попало, словно мы действительно войну вели) не выполнит все мои условия. Требовал репараций, денежной компенсации в сто миллионов фунтов, островов в Атлантическом, Индийском и Тихом океанах, включая Ямайку и остров Святой Елены. Грозился снова вывести на океанские пути свои крейсера, стращал тотальным уничтожением морской торговли и массовыми расстрелами попавших в плен солдат экспедиционного корпуса, как захваченных на территории Российской империи вооруженных бандитов.

И доломал-таки: гордые британцы, засунув в жопу свое уязвленное достоинство, как миленькие согласились на выполнение моих требований. Чему очень поспособствовала серия терактов, проведенных на Британских островах бойцами Ирландской республиканской армии, устранивших наиболее одиозных и упертых политиков-ястребов. Их в упор расстреливали прямо на улицах из револьверов, им бросали гранаты в окна квартир, им поджигали особняки и загородные дома. Волна заказных убийств просто захлестнула добрую старую Англию. Под раздачу попали наиболее одаренные изобретатели вроде «отца паровой турбины» Парсонса или спроектировавших дальномер профессоров колледжа Барра и Струда. Пули настигли заводчиков Армстронга, Виккерса, Митчелла и Уитворта. А также десятков прогрессивных офицеров армии и флота. Особенно меня порадовала смерть адмирала Джона Фишера — возможно, что теперь флот Ее Величества останется без «Дредноута». Пиком стала диверсия, когда в ночь с четвертого на пятое ноября, в разгар празднования чудесного избавления короля Якова, взлетело на воздух Вестминстерское аббатство. Погибло больше сотни человек, еще полтысячи покалечило — вокруг здания парламента, как обычно в «Ночь Гая Фокса», собралась большая толпа. Случившееся стало увесистым шлепком по носу наглым лимонникам. Наверняка к этому бессмысленному с точки зрения выгоды деянию Дорофеич лично руку приложил — чувствовались его цинизм и некий черный юмор. После такого громкого случая до самых тупых дошло, что всякий, кто призывает к войне с Россией, очень быстро попадает на мушку «бекасникам» или получает стилет в бок.

Поторговались, конечно, не без этого. В общем, денонсировали мы Парижский договор 1856 года. И все стороны признали действия Военно-морского флота Российской империи в Индийском и Тихом океанах совершенно законными. Включая перехват судов и захват городов. Напротив — действия британского экспедиционного корпуса сочли огромной ошибкой.

Итоговое коммюнике гласило: «Русские действовали в состоянии отражения неспровоцированной агрессии, вызванной эксцессами исполнителей — отдельных гражданских и военных чинов Британской империи, неправильно интерпретировавших приказы руководства». Конец цитаты. Виновные, естественно, будут строго наказаны. А в качестве возмещения морального ущерба Российская империя получит денежную компенсацию в сумме двадцати миллионов фунтов. Британцы под это дело новый займ объявили. Вроде как для выкупа пленников, томящихся в тяжелой неволе «на сибирских рудниках». Еще нам достались два острова в Индийском океане, один в Атлантическом (но не Ямайка, конечно!) и один в Тихом. Для организации поэтапного возвращения английских военнопленных решили создать специальную комиссию. На том и разошлись.

Ну, наконец-то! Можно ехать домой! Правда, столица сменила дислокацию, так что какое-то время придется жить в гостинице. Или как они там гостей размещают? И что мне теперь с собственным дворцом на Мойке делать? Продавать? А вот фиг вам, товарищ Таругин! Не стану я в Москве жить! Невместно генерал-адмиралу российскому службу без моря нести! Решено — сделаю необходимые визиты к друзьям-попаданцам, отчитаюсь, денег из казны выбью — и в Питер!

Так… Фронт предстоящих работ настолько широк, что надо хотя бы начерно программу набросать — за какое дело первым хвататься. Для начала неплохо эскадру из Сингапура вывести. На Балтику вернуть, раз Япония лапки кверху подняла? Пожалуй, нет… Пусть во Владик идут. И все наворованное, ох, простите, честно реквизированное туда тащат. Транспортов для перевозки хватит — взятые в качестве призов я так и не отдал. Кстати, надо бы устроить в Сингапуре генеральную уборку — в том смысле, что разрушить до основания все, чего нельзя открутить и увезти. Хотя… здания оставить, надо же людям где-то жить.

Лейб-гвардии Гусарский полк надо на место постоянной дислокации возвращать. Ребята хорошо себя показали во время десантов — пробить через императора создание корпуса морской пехоты и сделать гусаров его основой. Опыта у них сейчас выше головы — ни одно подразделение в мире столько раз не высаживалось на вражескую территорию за столь малый промежуток времени.

Затем надо заняться обустройством баз на вырванных у англов островах. Однако с кондачка тут не решить — нужны планы строительства. Работа не на один год. Для начала квартирьеров туда послать — точные карты составить, глубины в бухтах промерить, общие условия оценить. Хорошо, пишем вторым пунктом… Или третьим? Запутался…

Очистить Синг — первое! Вернуть гусар в Питер — второе! Отправить разведку на острова — третье! Четвертое…

А там еще пятое, шестое, десятое… Записать, пока не забыл? Достаю блокнот и карандаш, открываю чистую страницу, но, так и не написав ни строчки, принимаюсь смотреть в окно вагона. Просто так смотреть, бесцельно… Поезд подъезжает к западной границе России. Здесь в отличие от Парижа уже чувствуется зима — выпал первый снег. Мысли скачут с одной незначительной темы на другую. Спохватываюсь, что больше года не был в бане. Понятно, что мылся, но чтобы в парную да с веничком… А потом в прорубь и снова в парную! И квасу! По цепочке ассоциаций «баня — водка — девки» вспоминаю, что крайний раз имел бабу уже очень давно — полтора месяца назад в Сингапуре. Была там у меня китаяночка… Эх, хороша! Владела какой-то древней техникой орального секса — так у меня во время полового акта волосы на спине дыбом стояли! Может, свистнуть ребятам, чтобы при эвакуации Синга и ее прихватили? Да, так и сделаю! А вот парижские телки мне как-то не глянулись — натуральные коровы! Такой у них сейчас эталон красоты, что без трех складок на животе — никак! Э-э-э, что-то я увлекся — настроение таким… приподнятым стало. Надо отвлечься!

Снова беру карандаш и начинаю старательно записывать пункты программы. Зачистить Синг (или пусть живет?), загнать гусар, послать разведчиков далеко и надолго…

Да, а ведь ехать мне еще два дня!

— А Зимний на мой вкус — красивей! — сказал Алексей, когда мы высадились из автомобилей возле главного подъезда Большого Кремлевского дворца.

— Зато в Кремле территорию контролировать проще и удобней! — возразил Николай. — Это же настоящая крепость — поставил на стенах часовых — и спи спокойно!

— Я смотрю, твоя паранойя неизлечима! — усмехнулся адмирал.

— Благодаря моей паранойе, как ты ее называешь, мы уцелели во время покушения!!! — неожиданно резко ответил Николай. — И давай уже не будем возвращаться к этому вопросу!

— Хорошо, хорошо! Уже никто никуда не ползет! — В притворном ужасе Алексей Александрович поднял руки. — Чесслово, ваше императорское величество, больше не буду!

— Хватит уже собачиться! — шикнул я на друзей. — Блин, как дети малые! Не приведи Господь — охрана услышит! И что они о нас подумают? Что их героические начальники — просто дураки?

Генерал-адмирал Российского императорского флота великий князь Алексей Александрович Романов, пират Индийского океана, как его окрестили в английских газетах, захватчик Сингапура, Калькутты и Сиднея, похудевший и загорелый, скромно прибыл в Москву простым пассажирским поездом из Варшавы всего лишь полчаса назад. Мы еще даже толком не успели поздороваться — на вокзале демонстрировали официоз.

Пройдя сразу в кабинет, скинули шубы на руки ординарцам и, наконец, смогли нормально поздороваться и обняться. Все-таки почти год Сережку Платова не видели!

— Ну и как тебе после жарищи южных морей наши ноябрьские морозы? — улыбнулся Николай, усаживая Алексея Александровича в кресло для почетных посетителей. — За окном сейчас минус пятнадцать градусов, между прочим!

— Дык, я же к вам не прямым беспересадочным рейсом «Аэрофлота» прилетел! — усмехнулся Алексей. — Почти три недели в Европе, а потом на поезде через западные губернии — достаточный срок, чтобы привыкнуть к холодам!

— Ну, тебе водочки накатить или коньячку? — гостеприимно поинтересовался Николай. — Рекомендую — калганная! Шелихов в отпуск домой ездил, так из родной станицы привез.

— Давай! — махнул рукой адмирал. — Но только одну — с морозца сам Бог велел! Эх, печень моя, печень…

Николай сам разлил по рюмкам деревенскую водку, мы чокнулись и махнули залпом, закусив хрустящими солеными огурчиками из хрустальной вазочки.

— Что, все еще мучает? — заботливо поинтересовался я.

— Ну, как сказать… Периодически напоминает! — прислушался к своим ощущениям после выпитого Алексей. — На югах-то белые люди от разных тропических болезней в основном джином спасаются. А мне этот способ профилактики противопоказан. Пришлось употреблять в огромных количествах разбавленный лимонный сок и хинную воду. Но Бог миловал — пронесло, не подхватил ничего. И, в общем, по эскадре потерь от болезней было мало — десятка четыре.

— Так давай я ребят кликну и лимонаду прикажу! — предложил Николай и позвонил в колокольчик. — И мы тоже по стаканчику выпьем! Как-то, знаешь, после подавления мятежа мы с Димычем стали гораздо меньше водки жрать!

— Да ну? — поразился Алексей. — Ну, это же все! Конец света — Олегыч и Димыч ведут трезвый образ жизни! Там снаружи еще дождь из лягушек и жаб, первый вестник апокалипсиса, не начался?

— Смейся, смейся! — улыбнулся Николай, отдавая распоряжение ординарцам принести прохладительные напитки, чай, кофе и легкую закуску. — Хорошо смеется тот, кто смеется в последний раз!

— Ой, напугал! — радостно воскликнул Алексей Александрович. — Это как бы намек, что я могу в опалу попасть? Слышал, что семейку Романовых ты изрядно проредил! Твой КГБ всех пересажал…

— Нет, так легко ты, дружище, не отделаешься! — усмехнулся Николай. — Мы тебе особую пытку приготовили — торжественную встречу и награждение «Георгием» первой степени!

— Бля-я-я-я-я-я-я-я-я! — испуганно замахал руками адмирал. — Пожалейте, братцы, только не это! Речуги, небось, часа три двигать будете! Да и первая степень… Гм… не слишком ли круто?

— Нормально! — отрезал Николай. — Ты у нас чуть ли не единственный герой в этой заварухе! Большая часть Романовых в мятеже замешана — за то и сели. Кстати, а как Николай Николаевич погиб?

— Неужели не доложили? — съехидничал Алексей.

— Только факт гибели, без подробностей! — без тени улыбки ответил Николай.

Когда дело касалось его так называемой семейки, друг Олегыч был непреклонен — по его твердому убеждению, вся эта великокняжеская сволочь должна сидеть в тюрьме.

— Значит, так… — начал генерал-адмирал. — Погиб он в Мельбурне. Обстановка сложилась крайне тяжелая — город два раза из рук в руки переходил. Эти идиоты бросили против нас ополчение, сформированное из полицейских, чиновников и даже пожарных. И местные жители огоньку добавили. В буквальном смысле — в городе начались грабежи и пожары. Контингент там сам знаешь какой — бывшие каторжники. Ну, а мы маху дали — слишком увлеклись. Высадились сразу на пирсы — регулярные части растрепали и занялись привычным делом — конфискациями. Продовольствие, снаряжение, уголь и прочее по списку. А они возьми да в контратаку пойди. При поддержке того самого ополчения. Загнали нас снова в порт. Ну, гусары, что нашей главной ударной силой были, начали их пулеметами с баррикад косить. Народу поубивали — страсть! Те через какое-то время — врассыпную, кто уцелел. Наши — за ними. Тут-то эта беда и случилась — на пирс, где «Маринеско» стоял, какая-то городская банда выскочила. А там как раз погрузка раненых шла. Только тяжелых человек двадцать, а всего около сотни. В том числе и командир лейб-гвардии Гусарского полка великий князь Николай Николаевич Романов-младший. Ему осколком по башке прилетело. Бандитов было несколько десятков, и все наши там бы, прямо на пирсе, и легли, но Николай Николаевич лично возглавил легкораненых. Местных частично перебили, но большей частью просто прогнали. А великий князь в бою две пули в грудь получил. Умер, не приходя в сознание, у меня на руках. Похоронен со всеми надлежащими почестями в Коралловом море.

— Надо же! — с легкой досадой произнес Николай. — «Долговязый» геройски погиб в бою! Ладно, может, и к лучшему, а то после мятежа от авторитета царской семьи только ноль без палочки остался!

— Сам виноват! — ухмыльнулся Алексей. — Кто в прокат фильму историческую «Император в октябре» запустил, где в главных злодеях вся верхушка Романовых?

— О, ты смотрел уже? — улыбнулся Николай. — А я тебе хотел специальный показ организовать. Где сподобился?

— В Варшаве! — ответил генерал-адмирал. — На открытии нового аттракциона — кинематографического театра братьев Рукавишниковых «Иллюзион». Естественно, был аншлаг, все билеты проданы чуть не на месяц вперед, но меня Ренненкампф контрамаркой снабдил. Вот так я и приобщился к высокому искусству! Кто автор-то, кстати? Ты или Димыч?

— Ты будешь смеяться, но я к этому никаким боком! — серьезно ответил Николай. — Картину мне уже готовую показали. А автором сценария и режиссером выступил братец Димыча старшенький — Сергей Михайлович.

— Ни хера себе! — поразился Алексей Александрович. — Ну, тогда это новый Эйзенштейн растет! Какие там кадры с телом невинно убиенной девочки, плывущим вниз по каскаду петергофских фонтанов, — народ в зале рыдал! А когда в финале император с шашкой прискакал спасать милого друга Рукавишникова — зрители настоящую овацию устроили. В общем, это надо было видеть. Эмоции народа просто через край били. Словами не передашь. И вообще, знаешь ли, дружище, я только сейчас понял, что из всех искусств для нас, верной опоры российского императора, важнейшим является кино!

Мы с Николаем громко рассмеялись.

— Ладно, товарищи, поскольку я, наконец, вернулся в родные пенаты, то пора приниматься за модернизацию флота! Вы, если не врали, построили чуть ли не десяток новых стапелей, поменяли оборудование на заводах и обучили пару тысяч рабочих. Когда я могу ждать первые броненосцы? Если вы мне хотя бы десяток наклепаете, мы устроим англам такой террор, что прошлогодние приключения им покажутся невинной шуткой!

— Вот что, Леша, пулеметов, ох, извини, броненосцев я тебе не дам! И не проси! — с улыбкой объявил я. — Клепать сейчас броненосцы нет смысла. Построить нечто вроде «Ямато», как тут намедни Николаша предлагал, — мы еще долго не сможем. Даже если спроектировать кораблик поменьше. Раза в три… Не тот уровень технологий. Броню освоили, дальномеры есть, с радиосвязью почти наладилось, но все остальное — йок! Артиллерия главного калибра, машины, системы управления — ничего пока не готово. А изготавливать, тратя время квалифицированного персонала и материальные ресурсы, на типичные для данного исторического этапа броненосцы, которые морально устареют через год, — увольте!

— Так, а что ты мне в прошлом году песни пел? — скривился, будто слопал лимон, Алексей Александрович. — Про шаблонно-плазовый метод, электрическую сварку и модульную сборку своих речных пароходиков? И турбину мы тогда испытывали! Неудачно, правда… Орудия ты мне показывал. Вернее — стволы! Это все где?!

— Это все есть! — Я успокоительно положил руку на рукав адмиральского мундира. — Только тратить все это на броненосцы мы не хотим!

— Плохо! Неконструктивно! — Алексей Александрович встал из кресла и задумчиво прошелся по кабинету. — Броненосцы необходимо строить именно сейчас, чтобы укрепить оборону Балтики. Если не получается у господина Рукавишникова, то на заказах Российского императорского флота заработают герр Крупп и месье Крезо. Будем заказывать то, чего не хватает и сами не умеем. Насчет того, что корабли быстро устареют, можешь не беспокоиться, с учетом модернизаций лет пятьдесят будут на плаву и при деле!

— Предлагаешь инвестировать наших потенциальных противников? — прищурился Николай. — Помогать им создавать рабочие места, улучшать оборудование, модернизировать производство?

— Это когда же Франция с Германией успели нашими противниками стать? Пусть и потенциальными? — удивился генерал-адмирал. — Что тут за ветры дули ураганной силы в мое отсутствие?

— Есть кое-какие основания вывести эти страны из круга наших друзей… — переглянувшись со мной, медленно и отчетливо произнес Николай.

Алексей, вопросительно подняв правую бровь, терпеливо ждал пояснений, но их не последовало. Вместо этого Николай изволил пошутить:

— Помнишь, что мой батя-покойник говорил? У России есть только два союзника: ее армия и флот!

— Кстати, далеко не дружественные отношения с англичанами не мешали нам заказывать у них корабли и необходимое оборудование! — с усмешкой сказал генерал-адмирал, подходя к сервировочному столику и наливая себе стакан лимонада.

— Казна практически пуста, дружище! — огорошил Николай. — Мы еще от последствий мятежа не оправились. А наши злейшие друзья в долг поверят?

— К тому же есть немаленькая вероятность, что, даже наскреби мы на три-четыре броненосца, они нам не достанутся! — вставил я.

— Никто не предлагает заказывать боевые корабли целиком, нам бы сначала достроить заложенные! — веско сказал Алексей. — И потом — непоставка заказанного и оплаченного оборудования ударит по недобросовестным заводчикам сильнее, чем по нам. Международная репутация того же Круппа будет подорвана, а мы без труда переразместим заказ у французов.

Адмирал еще раз прошелся по кабинету и добавил:

— Кстати, насчет денег можешь сильно не беспокоиться! Генерал-адмиралам российского флота не впервой оплачивать необходимые стране корабли за свой счет. Так поступал мой предшественник, почему так не поступить мне?

— Ты не понял, Леш! — негромко ответил Николай. — Нам через пару лет будет насрать на международную репутацию Круппа. С Германией может начаться война, и я очень сильно сомневаюсь, что они настолько дорожат своей репутацией заводчиков, что в разгар боевых действий между нашими странами достроят заказанные корабли. Вернее — достроят, но оставят себе. И плакали наши денежки!

— Эх, здорово тебя контузило! — весело рассмеялся Алексей. — Это ты не понял: корабли мы строим у себя, у немцев, французов и тех же англичан мы покупаем то, что у нас получается хуже! Раз уж Стальград бессилен…

— Бля! — выдохнул Николай и посмотрел на меня. — А ты чего молчал? Я ему битый час про войну твержу, а он совсем другое имел в виду!

— Кстати, систему оплаты госзаказов в нашем времени помнишь? — Алексей Алексеевич тоже посмотрел на бедного русского купчину. — С федеральным заказом работал когда-нибудь?

— Нет, никогда! — понурился я.

— Могу рассказать, если хочешь. Не дураки придумали! Обжегшись несколько раз с неисполнительностью частников, наше государство научилось платить предоплату по контрактам так, что до полной и окончательной поставки и приемки товара ни копейки в жадные лапки не попадало!

— И что? — не понял я.

— И ничего! — отрезал адмирал. — Любые попытки урезать бюджет Морского ведомства будут пресекаться быстро и решительно! Ну, что примолкли? Сказать больше нечего?

— А чего говорить? — грустно сказал Николай. — Хочешь потратить свои личные деньги на бесполезные, морально устаревшие, не успев сойти со стапеля, корабли? Да, пожалуйста! А платить жалованье экипажам ты тоже из своих средств будешь?

— Да поймите вы, крысы сухопутные, у нас в достройке «Император Александр II» и «Память Азова». Прекращать их строительство сейчас — выгнать с трудом набранных квалифицированных рабочих и оставить флот без крупнотоннажных кораблей на много лет! — горячо сказал Алексей Александрович.

— Выгонять мы никого не собираемся! — решительно стукнул кулаком по столу Николай. — Вот только не нужны нам такие крупнотоннажные суда! Лучше их уже на стадии строительства разобрать, чем потом тратить казенные деньги на обслуживание никчемных корыт! У них ведь ни брони толковой, ни машин нормальных, ни артиллерии! Да одна батарея «Московских львов» раскатает твои броненосцы в блин, даже не приближаясь к морю!

— Точно! — восхитился Алексей. — Бронировать их еще не начали. Как раз подойдут стальградские бронеплиты. Артиллерия — да, тут сказать нечего. На Обуховском заводе до сих пор восхищенно языками цокают от того ствола, что им Димыч показал. Обещали с его стволами такие орудия поставить, что англичанам небо с овчинку покажется. Ну, а машины, у кого они сейчас лучше?

— Блин, Димыч, ну хоть ты этому мореплавателю скажи! — воззвал к моей помощи Николай. — Тут бьешься, твою мать, бьешься, а ему как об стенку горох! Черт упертый!

— Ты, знаешь, Олегыч, а ведь в Лешкином предложении есть некоторый резон! — призадумался я. — Если и правда? Поставить на них стальградскую броню, дальномеры, системы управления огнем, современную артиллерию? Даже энергетические установки мы можем сделать, пусть и в ограниченном количестве — водотрубные котлы на жидком топливе и машины тройного расширения. Вот турбины нужной мощности — пока нет, не сможем. В результате получатся совсем другие броненосцы. И шпионам мозги запудрим! Вот только кто проект под новые материалы и вооружение переделает?

— А что? Разве крупповская броня тяжелее сталежелезной? — делано простодушно улыбнулся Алексей.

— Ты это… про крупповскую помолчи! — Я шутливо приложил палец к губам. — Не дай бог, кто-то услышит и превратно истолкует! Стальградская — это броня! Никто больше, включая твоего любимого Круппа, такую сейчас не делает и в ближайшее время не сможет! Гарвей свой способ только в прошлом году запатентовал, а до цементирования лет через десять додумаются!

— Да не вопрос, терминологию я оспаривать не буду! — усмехнулся Алексей Александрович. — Надо прикинуть, сколько веса может съесть совершенно другая система подкрепления бронеплит, да и остальное… Необходимо как минимум собрать Кораблестроительный отдел Морского технического комитета, всех, кто выжил во время мятежа.

Перестав мерить шагами кабинет, Алексей присел в кресло. Пару минут генерал-адмирал беспечно покачивал носком ботинка, насвистывал непонятный веселый мотивчик, а потом вдруг поинтересовался у собеседников:

— Тут насчет войны с немцами кто-то обмолвился и «московские» пушки хвалил, а про экстраординарные траты на подготовку к этой войне ничего не сказал. Хох-зее-флот мне в Либаве матом встречать или на береговые батареи их таки выделят?

— Выделят! — пообещал Николай. — Как только в серийное производство запустим, так и начнем потихоньку распределять.

— Отлично! — довольно потер руки генерал-адмирал и попросил: — Александр Михайлович, не в дружбу, а в службу, подай, пожалуйста, мой кейс! Вон он, возле тебя стоит.

Я поднял притулившийся к моему креслу большой, больше напоминающий саквояж, портфель из потертой шотландки с большими медными застежками. Мельком подивившись его тяжести, передал просимое Алексею. Он запустил внутрь руку и начал выкладывать прямо на ковер разнообразные предметы: револьвер «Кистень», две серебряные ложки, мясорубку стальградской работы с ручным приводом, объемистую кожаную папку с «орлом» и вензелем.

Глянув на ассортимент, мы с Олегычем заржали в голос.

— Тут… тут только лифчика для полного комплекта не хватает! — давясь смехом, пробурчал Николай.

— Сей предмет нынешним модницам неизвестен! — отмахнулся Алексей.

— Тогда — кружевных панталончиков! Трусов сейчас тоже не носят… — сказал я, вытирая выступившие слезы.

— Я не фетишист! — гордо ответил адмирал.

— А ложки? — поинтересовался Николай.

— Что ложки? — переспросил Алексей.

— Ложки тебе зачем?

— А ложки приходится с собой носить как память о доме… чтоб не украли! Сингапурская привычка, — объяснил генерал-адмирал.

— А мясорубка — память о чем? — спросил я.

— О Пенанге! — совершенно серьезно ответил Алексей.

— Это еще что?

— Город такой. В тех краях, — с легкой грустинкой в голосе ответил адмирал. — Крепость там стояла и сипайский полк. Такая мясорубка была…

Мы с Олегычем переглянулись — было абсолютно непонятно, прикалывается над нами Сережка Платов или говорит на полном серьезе.

— Тут вот один старый проектик завалялся, — раскрывая на коленях папку с вензелем, сказал Алексей. — По переводу всех прибрежных крепостей в подчинение Морского ведомства. Брат так и не успел подписать, надеюсь, у племянника время найдется!

— Фигня делов! — протягивая руку за документом, сказал Николай. — Сейчас завизирую!

Олегыч, пребывая в состоянии аффекта от устроенного Алексеем забавного спектакля, подмахнул проект, даже не подумав, что теперь ВСЕ прибрежные крепости будут подчиняться морякам, а не сухопутным комендантам. Аккуратно вынув из рук Николая подписанный документ, адмирал нарочито небрежным жестом отложил его в сторону и достал из папки новую бумагу.

— Раз пошла такая пьянка, то хорошо бы подписать представление на награды для старших офицеров! — Алексей внимательно посмотрел на меня и императора. — Мужики, представляете какая засада, я не знаю, как посмертно моряков орденами наградить. Здесь так не принято. Надеюсь, пенсион их семьям пустая казна потянет?

— На святое дело деньги найдем! — отбросив игривое настроение, строго ответил Николай. — И с наградами что-нибудь придумаем! Может, новый орден введем. Специально для таких случаев.

— Отлично! — благодарно кивнул адмирал и стал убирать выложенные в ровный рядок на ковре предметы обратно в свой объемистый «кейс». Внезапно он притормозил погрузку.

— Совсем забыл с этими разговорами, — хлопнул себя по лбу Алексей, доставая из портфеля немного помятый лист бумаги. — Тут вот еще один документ, о формировании частей Береговой обороны. Здесь же перечень полков, которые туда войдут. Крепостные части, саперы всякие, гусары вот… сами захотели. А что? Мобильный резерв необходим. Штаты по опыту боевых высадок я расписал. Ребята привилегии лейб-гвардии не хотят терять, так я думаю, в этом проблемы нет?

Николай от неожиданности поперхнулся.

— Гусары? Лейб-гвардии Гусарский полк? В Береговую охрану? Они там что — перепились до белой горячки? Они точно пойдут?

— После возвращения в Питер не пойдут, а побегут! — усмехнулся Алексей. — Лейб-гвардия практически разгромлена или в Сибири дорогу строит. Ну-ка, ответь мне: где сейчас цвет и гордость Русской армии — Семеновский и Преображенский полки?

— Э-э-э… охраняют границу! — с заминкой ответил Николай.

Гвардейцев в полном составе закатали в Кушку. Искупать кровью измену. И если бы они не отвратились в последний момент от Владимира Александровича — то сейчас совместно с другими блестящими столичными полками укладывали бы шпалы на Транссибе. Бессрочно… А на Кушке у них есть шанс.

— Ну, и гусары тоже будут охранять границу! Морскую! Тем более что лейб-гвардейские привилегии остаются. И старшинство полка… по штатам развернутого в бригаду.

— Я так понимаю, что под скромной вывеской Береговой охраны подразумевается Морская пехота? — уточнил Николай, ставя на документ подпись.

— Она самая! — довольно улыбнулся генерал-адмирал. — В преддверии неизбежной, как ты уверяешь, войны с немцами я предвижу, что и в этот раз враги назовут наших бойцов «Черная смерть»!

— Есть у нас отличная идейка — если все получится, то немцы до берега просто не доплывут! — заявил Николай.

— Ну-ка, ну-ка! — Адмирал поудобнее расположился в кресле и, закинув ногу на ногу, изобразил лицом максимальное внимание.

— Хочу предложить в качестве основной ударной силы флота многоцелевой артиллерийско-торпедный корабль, пригодный для выполнения самых различных боевых задач — от разведки до крейсерских и набеговых операций! — торжественно продекламировал я. — Это будет совершенно новый тип корабля! Назовем его «Фрегат». И построим огромной серией!

Реакция Алексея Александровича была странной — он весело рассмеялся.

— Ох, Димыч, ты уж прости… Но ты так это произнес… Сейчас я должен проникнуться пафосом и ответить тебе в духе: дерзайте, мой юный друг! Меч победы будет выкован на верфях Стальграда! Ладно, к делу… Во-первых, в реале никто не отменял существующий класс фрегатов! А во-вторых, хотелось бы узнать краткие тактико-технические характеристики предлагаемого тобой шедевра передовой кораблестроительной мысли!

— Изволь: стандартное водоизмещение одна тысяча триста тонн, полное — полторы тысячи тонн; длина — девяносто два метра, ширина — девять с половиной, осадка — три с небольшим.

— «Новик»?[68] — улыбнулся Алексей. — Энергетическая установка — водотрубные котлы на жидком топливе и турбины?

— Ну почти! — подмигнул я. — Будем ставить четыре дизеля суммарной мощностью восемнадцать тысяч лошадок! С ними максимальная скорость достигнет двадцати восьми узлов по проекту, дальность плавания составит шесть тысяч миль экономическим шестнадцатиузловым ходом.

— Дизели? — вскинул глаза Алексей Александрович. — Опять я что-то за время странствований по южным океанам пропустил? Когда это у нас появились дизели, если сам Рудольф, если мне память не изменяет, приступит к их проектированию только через пару лет?

— Да тут смешная история получилась! — обрадовался адмиральскому удивлению Николай. — Один из инженеров Димыча недавно учудил. Димыч, расскажи!

— Не далее как месяц назад прибегает ко мне Майбах и тащит чуть не за ухо белобрысого испуганного паренька, — с удовольствием начинаю рассказ. — Я спрашиваю: что случилось, Вильгельм? А он отвечает со своим неистребимым акцентом: «Александр Михайлович, увольте меня немедленно!» Я натурально в шоке, а Майбах продолжает: «И назначьте на должность начальника конструкторского бюро номер три вот этого милого молодого человека!» Выяснилось, что парень в инициативном порядке разработал двигатель внутреннего сгорания, основанный на принципе воспламенения распыленного топлива от соприкосновения со сжатым разогретым воздухом. Каково?

— Нормально! Не оскудела еще русская земля талантами! — восхитился генерал-адмирал. — Надо же — придумать дизельный двигатель за несколько лет до Дизеля!

— Наши дизели правильней называть «Корбутами»! — улыбнулся я.

— Корбут? — попробовал слово на вкус Алексей. — А почему такое странное название?

— Изобретателя зовут Александр Петрович Корбут. Он из белорусов, отсюда и такая фамилия.

— Молодец, парень! И все же мне непонятно: максимальный ход в двадцать восемь узлов? Это вообще как? Первый дизель и такие характеристики? Ох, прости — корбут!

— Так это же проектная скорость! — объяснил я. — Корбут, предназначенный для установки на эсминцах, еще даже не построили!

— А как мощность рассчитали? — не унимался дотошный адмирал. — И скорость без опытового бассейна?

— Математически! — пожал я плечами. Не говорить же адмиралу, что в приемной вместе с другими ординарцами сидит Коля Воробьев — живой суперкомпьютер.

— Так, ну понятно: если на практике скорость составит хотя бы двадцать узлов — это все равно будет невиданный рекорд! Ну ладно, с двигателями разобрались. Какое на твоем «универсальном» корабле вооружение?

— Вооружение — две поворотные четырехтрубные торпедные установки, три 120-миллиметровых орудия «Гром» в бронированных башнях, аналогичных тем, что стояли на «Железняке».

— Ну, вашего «Николаевского монстра» я видел — внушает! — хмыкнул Алексей. — Можно про орудия поподробней?

— Длина ствола пятьдесят калибров, масса снаряда тридцать восемь килограммов. Максимальная дальность стрельбы — шестнадцать километров, живучесть ствола — две тысячи выстрелов. Угол возвышения орудия от минус пяти до плюс сорока пяти градусов.

— Не поверил бы, если сам бы уже не увидел! Вы с ними воевали — как они в бою?

— Замечательно себя показали! Правда, после фактических полевых испытаний пришлось снаряд переделывать — укоротили его немного, соответственно снизилась масса, возросла скорость и настильность. Практическая скорострельность при ручном заряжании составила семь выстрелов в минуту.

— Неплохо! — похвалил адмирал. — Ладно, с артиллерией разобрались. Что за торпеды?

— Они пока проектируются! Но к моменту спуска на воду головного корабля будут готовы! Планируются следующие характеристики: калибр — пятьсот десять миллиметров, длина — семь с четвертью метров, вес — две тонны, вес боевой части — четыреста двадцать килограммов. Дальность при сорокапятиузловом ходе — десять тысяч метров!

— Сколько?! — недоверчиво переспросил Алексей Александрович.

— А при тридцатипятиузловом ходе дальность составит восемнадцать тысяч метров! — похвастался я. — Это оттого, что вместо сжатого воздуха в парогазовом двигателе хотим использовать чистый кислород. Как у японцев с их «Лонг лэнсами»!

— А, ну да — это ведь опять математические вычисления! — рассмеялся адмирал. — Пока не увижу это своими глазами на испытаниях — не поверю! Двигаемся дальше — какое бронирование?

— Борт — двадцать миллиметров, палуба — тридцать миллиметров, рубка и лоб башни — пятьдесят миллиметров.

— Все это неплохо, но… Корабль уже заложен?

— Первые восемь единиц — в августе! Шесть в Николаеве, два в Питере. Через пару недель планируем заложить еще четыре.

— Чего?! — оторопел Алексей Александрович. — Целую дюжину эсминцев без моего ведома заложили?! Блин, про пустую казну мне песни поете, а стоимость корабля хоть умозрительно кто-нибудь прикинул? Даже во время Первой мировой «Новик» был очень дорогим кораблем для своего класса. Так во сколько миллионов выльется строительство такого корабля сейчас? Не лучше было потратить эти деньги на броненосцы?

— Каких миллионов? — язвительно спросил я. — Ты все еще тамошними категориями мыслишь? Из двадцать первого века! Стоимость строительства при выходе на серию не будет превышать, по всем расчетам, семисот тысяч рублей. Возможно, что головной обойдется несколько дороже, но уж никак не миллион!

— Димыч, ты сумму точно посчитал? — задумчиво потер лоб генерал-адмирал. — А стоимость торпед включил?

— Пока нет. Но мы планируем делать обыкновенные парогазовые. Выдумывать ничего не стали — взяли готовую схему. А преимущества такой энергетической установки в простоте и дешевизне производства, а также нетребовательности в обслуживании.

— Кроме того, парогазовая энергетическая установка обеспечивает отличные показатели дальности действия и скорости! — вставил слово Николай.

— И потребует огромной доли ручного труда при производстве, — продолжил генерал-адмирал. Затем, улыбнувшись в усы, продолжил, сбавив голос до шепота: — Признайся, Димыч, у тебя при расчетах стоимости рабочие вкалывают только за еду и по двадцать часов в сутки?

— Блин, Леха, что за бред?! — возмутился я. — У меня в Стальграде нормальный десятичасовой рабочий день! И самая высокая зарплата по стране! При расчете стоимости это учитывается. Как и то, что квалификация, к примеру, моих токарей позволяет им изготавливать детали по чертежам! И насчет доли ручного труда ты очень сильно заблуждаешься! Понятно, что автоматизацией там не пахнет, но разбивка всех технологических процессов на цепочку небольших операций очень здорово способствует ускорению и удешевлению производства в целом! Ты знаешь, почему мои орудийные стволы готовы брать на Обуховском заводе, хотя они делают и свои? Да потому, что у нас на один ствол уходит всего пятьсот семьдесят человеко-часов, а на Обуховском — три тысячи! И так по всем техпроцессам!

— Ладно, зайдем с другой стороны! — вздохнул Алексей. — Ты в курсе, сколько сейчас стоит постройка одного миноносца? Полтора миллиона рублей золотом! И это миноносец, а не инновационный эсминец, как ты предлагаешь!

— «Воруют!» — процитировал я с усмешкой.

— На казенном заводе Морведа? — нарочито округлил глаза адмирал.

— За счет отработанной технологии и дешевых материалов цену можно опустить! — заявил Николай, все время спора тихо сидевший за своим столом. — Леша, у Димыча ведь повсеместно электросварка используется, а не заклепки. Прокат стальной — свой собственный. Броня — своя! Машины, оборудование, вооружение — все свое. И накручивать на таком деле он не будет! И люди у него работают значительно лучше, быстрее, качественнее.

— Блин, вам хоть кол на голове теши! — рассердился Алексей Александрович. — Хрен с вами, рассчитали вы стоимость… своим математическим способом. А как вдруг появились оборудование и подготовленный персонал? Клонированием?

— Делением! — улыбнулся я. — Еще в мае Стальградское техническое училище выпустило двенадцать полных бригад. И все лето эти рабочие стажировались на речных верфях.

— И какие сроки строительства? Год, полтора, Два?

— Точно не скажу, но по расчетам… математическим — три месяца! Ох, нет — вру! Воробей делал расчет для двух бригад, работающих посменно. А у нас сейчас выходит одна бригада на один корабль. Значит — полгода. Думаю, что к спуску на воду мы и торпеды успеем сделать.

— Три месяца?! Полгода? Они у тебя реактивные, что ли? — с нескрываемой иронией в голосе спросил адмирал.

Генерал-адмирал вскочил с кресла и стал задумчиво вышагивать по кабинету. Нарезав десяток кругов, Алексей остановился напротив меня и сказал:

— Верится с трудом, но проверить можно только одним способом — попробовать на практике! Вопросов по изготовлению у меня больше нет.

— Ну, блин, слава богу! — радостно воскликнул я.

— Но есть вопросы по применению! — охладил восторг адмирал. — Вот вы, такие умные, скажите мне: при встрече с линейным флотом что будет?

— С чьим? И зачем нашим с ним встречаться? Новый класс кораблей предназначается для уничтожения крупных боевых кораблей противника, действуя в составе отряда себе подобных. Замечу: одиночных кораблей противника или небольших соединений. Ставить эсминец в линию при современном эскадренном сражении «стенка на стенку» — глупость.

— Ага, подлавливать небольшие караваны на переходе морем? — скривился Алексей Александрович. — Это вы «убийцу броненосцев» решили смастрячить по типу горшковского МРК?[69] Дешево и сердито? Ладно, раз вам так загорелось, я согласен! Шесть штук на Черное море, восемь — на Балтику!

— Почему так мало? — оторопел я.

— А больше на хер не нужно! — криво усмехнулся генерал-адмирал.

— Я планировал строить на шести стапелях по одной штуке каждые три месяца! С оборудованием и вооружением!

— А зачем? — ехидно поинтересовался Алексей.

— Как это — зачем? «Новиков» в реале сколько построили?

— Время «Новиков» еще не пришло! — отрезал адмирал.

— А что мешает? — недоумевал я.

— Отсутствие дизельного топлива и береговой инфраструктуры! Это раз! — загнул один палец Алексей. — Электрификации. Это два! Механизации! Три! И самое главное — обученных людей. И в экипажи, и на берег. Нам матросиков, прежде чем на «коробки» запускать, приходится по полгода грамоте учить! Это четыре!

— Хорошо, отвечаю тоже по порядку! — Я приготовился загибать пальцы. — Первое — дизтопливо произвести легче, чем достать качественный уголек. А инфраструктура — дело наживное. Второе — электрификация будет неизбежной по-любому, как восход солнца. И развитие механизации. Что касается людей… Обученный персонал — твоя вотчина. До спуска на воду первого кораблика серии пройдет полгода. Есть время подготовить. Учи грамоте, создавай училища, курсы повышения квалификации — на то ты и генеральный адмирал флота российского!

Алексей Александрович посмотрел на меня с жалостью.

— Как ты сказал: дизтопливо произвести легче? Где произвести?

— Весной Стальградский нефтеперегонный завод запустил первую линию. Через месяц запустим вторую. И такие же заводы можно построить на Черном море и Балтике.

— В Стальграде, это хорошо. И в Питере и Севастополе — тоже неплохо, а в море-то где взять? Значит, крейсерские операции вычеркиваем…

— А танкеры на что? Если уж я на такую серию кораблей замахнулся, построить пару танкеров — не проблема!

— Не пару, далеко не пару! — устало улыбнулся Алексей. — Беда в том, что весь мир ходит на угле. Перехватит супостат танкер с дизтопливом — и все, самый лучший крейсер можно списывать как боевую единицу!

— Ну, наш танкер убежит — он быстроходный! — прихвастнул я. — Собственно, мы эти кораблики для глубоких океанских крейсерских операций и не предлагаем — автономность не та, всего дней тридцать. Для крейсирования мы немного позже построим океанские рейдеры. Броненосные крейсера с очень большой автономностью. Тысяч на шесть тоннажа.

— Блин, а со мной вообще кто-нибудь советоваться собирается?! — возмутился Алексей Александрович. — Они тут без меня новую концепцию придумали, а генерал-адмирал сбоку припека? И эти люди называют себя моими друзьями? О, горе мне, горе! На минуточку нельзя вас оставить, не говоря уже про год! Давайте договоримся: решения о строительстве кораблей вы без меня принимать не будете, хорошо? Мне ведь потом все, что вы понастроите, в бой вести!

— Уговорил, черт красноречивый! — расхохотался я. — Как же мы без адмирала?

— А до авианосцев вы еще не додумались? — съехидничал Алексей.

— Подумываем! — небрежно ответил Николай. — Если серьезно: Афанасий построил и облетал дельтаплан с мотором. Так эта штука взлетает с пятачка! Ему полоса всего двадцать метров в длину нужна. Вполне можно для морской разведки использовать.

— А дальность у этого чуда технической мысли какая? — скептически скривил губы адмирал.

— Дальность? — переспросил я. — Фиг знает, он пока на дальность не летал. Так, сейчас прикинем… Почти два часа полета при скорости шестьдесят километров…

— Все понятно! — перебил меня Алексей. — Дальность никакая! В качестве разведчика не годится, а использовать его как корректировщика… Так маленьких раций, чтобы с него огонь корректировать, в природе пока не существует. В общем — с этими дельтапланами возни будет больше, чем от них пользы. Вот как только доведете проект создания воздушного флота до уровня хотя бы начала тридцатых годов двадцатого века той реальности, то милости прошу ко мне! Тогда и авианосцы можно строить. И…

— Да понял я все, понял! — в свою очередь, перебил я адмирала. — Какой же ты ретроград, твое высокопревосходительство! Хочешь уже готовенькое получить! А кто будет бедного изобретателя и фабриканта спонсировать? На свои ведь кровные изыскания веду!

— Ничего, потом на производстве наживешься, толстосум! — отмахнулся Алексей. — Так вы мне все-таки скажите: против кого нож точите? Чем вам Германия насолила?

— Пока ничем! — вздохнул и пожал плечами Николай. — Но Альбертыч считает: война между нашими странами — дело времени! И лучше нам быть готовыми заранее! А пока потренироваться на кошечках — показательно выпороть Турцию и Австро-Венгрию. В конце концов, нам проливы нужны или нет?

— Сами по себе? Или как база флота? — хитро прищурился адмирал. — И если как база, то против кого?

— А кто у нас сейчас считает себя самым крутым в том болоте? — скривился, словно от зубной боли, Николай. — Неужели Италия с Грецией? Кстати, о греках — ведь неплохой повод для войны: потребовать у турок очистить Крит и передать его под наш протекторат. Мы, мол, греков-единоверцев защищаем!

— Да повод — дело десятое! — задумчиво сказал Алексей. — Значит, вы все-таки планируете устроить махач с Англией?

— Блин, можно подумать, что ты будешь возражать!

— Буду возражать, если полезем нахрапом, без подготовки! Если нам удался прошлогодний гамбит, это не значит, что так будет везти и дальше! А вот хорошенько подготовившись…

— Ну, мы ведь и не призываем начать войну с Великобританией следующей весной! — вставил я. — Вот как с Турцией разберемся…

— Да там и разбираться особо не с кем! — презрительно бросил Алексей Александрович. — Их флот — куча ржавого барахла. Самый новый броненосец спущен перед прошлой войной. Да если у них вдруг «Дредноут» появится или даже парочка — пользы не прибавится! Десять лет назад они имели на Черном море вполне современный флот, мы не имели ничего! И что? Макаров их ссаными вениками гонял, то бишь паровыми катерами с шестовыми минами! Их броненосцы почти от стенок не отходили. И с тех пор организация турецкого флота не претерпела видимых изменений. Думаю, что, начни мы сейчас, даже с тем, что имеем — «Екатериной», «Синопом» и «Чесмой», — туркам ловить нечего! Вот только… боюсь, что опять нагличане вмешаются. И на этот раз не парой колониальных канонерок, а бронированным кулаком из десятка современных кораблей! А нам в базе, как прошлой осенью на Балтике, отсиживаться нельзя — иначе проливы нашими не станут.

— Вот потому мы начали строить эсминцы с торпедным вооружением! — с энтузиазмом воскликнул я.

— Дались тебе эти… эсминцы! — в сердцах рявкнул адмирал. Я понял, что он в самый последний момент удержался от матерного термина. — И торпеды не сверхоружие! Напомни мне хотя бы один бой надводных сил в Первую или Вторую мировые войны, в котором вражеский корабль был утоплен торпедами! Уточню — если он до этого не был избит артиллерией до полной потери возможности к сопротивлению.

— Блин, Серега, твою мать! — срываюсь на крик. — Нашел, что в качестве примера предложить! В обе мировые войны сражались корабли примерно одинакового технического уровня! Увеличилась дальность и скорость торпед — так и артиллерия увеличила скорострельность, точность и ту же дальность! А мы хотим выставить против врага инновационный корабль, опережающий общий уровень развития лет на двадцать!

— На сорок, а то и на шестьдесят! — спокойным тоном, примирительно сказал адмирал. — Если вы сделаете торпеды с теми характеристиками, что ты озвучил, — то это уровень Второй мировой.

— Тем более! — тоже сбавляю громкость. — И что могут турки, да даже и англичане противопоставить торпедам, имеющим дальность, сопоставимую с дальностью максимальной стрельбы современных орудий? К тому же данные орудия имеют скорострельность — один выстрел в три минуты, про точность я вообще молчу.

— Чего ты меня учишь? Я эти ТТХ лучше тебя знаю! — тихим усталым голосом говорит Алексей. — Ладно, будь по-вашему: согласен испытать ваши супер-пупер-эсминцы в бою! Но если они себя не оправдают — будешь строить то, что закажу, и без всяких возражений? По рукам?

— Договорились! — Мы пожали друг другу руки.

— Значит, первый «Новик» будет спущен на воду уже через…

— В апреле! Если не отстанем от графика.

— Маловато у меня времени на подготовку экипажей, не находишь? Ну, допустим, что часть матросиков и почти всех офицеров я возьму со своей пиратской эскадры, ей все равно во Владике на ремонте долго стоять придется. Пошлю туда сменные экипажи из новичков. Мои флибустьеры — ребята проверенные, боевые, смелые, хватает инициативных и тактически грамотных. Но ведь для комплектации двенадцати кораблей их не хватит? Сколько человек нужно для управления твоим эсминцем?

— Сто семьдесят три человека. Из них двадцать два офицера, тридцать семь унтеров. Полагаю, что в качестве костяка пираты подойдут, а недостачу восполним за счет нового призыва. Если набрать грамотных, а лучше — имеющих техническое образование людей, то за полгода вполне можно подготовить необходимое количество моряков. Нам и нужна-то всего тысяча с небольшим низших чинов.

— Было бы неплохо! — грустно усмехнулся Алексей. — Только где же их взять-то, грамотных, а уж тем более готовых техников? Или ты со своего завода рабочих отдашь? Жертва, конечно, достойная, но это как микроскопом гвозди забивать.

— Нет, дорогой генерал-адмирал, квалифицированных рабочих я тебе, естественно, не предложу! Но обещаю, что в ближайшее время у тебя отбою не будет от призывников со средним и высшим техническим образованием!

— Это как?! — искренне удивился Алексей Александрович. — Неужели массовый приход попаданцев?

— Таких людей можно найти гораздо ближе! — усмехнулся долго молчавший Николай. — Как думаешь: сколько у нас в стране студентов?

— Э-э-э, так если вы на них рассчитываете — то это дохлый номер! Призыву они не подлежат, а идти служить в армию или флот считают недостойным. Вот когда начнется война, мы можем рассчитывать на некоторое количество добровольцев. А в мирное время хренушки! Только на войне их придется использовать как пушечное мясо — просто не успеем подготовить нужных специалистов.

— Есть у нас одна задумка, при воплощении которой приток добровольцев просто захлестнет призывные пункты. Ты еще отбирать будешь — самых лучших оставлять.

— Ну, блин, заинтриговали! — откинулся на спинку кресла Алексей. — Ладно, черти, колитесь, чего вы там припасли?

Чем себя занять после воскресной обедни, семинарист не знал. Товарищи звали в трактир, поесть постных пирогов с белорыбицей и выпить свежего кваса — отказался, не хотелось шума. Засесть в общежитии с книжкой? Все имеющиеся уже читаны-перечитаны, разобраны по словам и тщательно проанализированы. Нет, и к книгам сегодня душа не лежала. Пошел бесцельно бродить по городу, наслаждаясь первым снегом и легким морозцем.

Вроде бы на вечер планировалось очередное собрание, но в этот раз он туда не пойдет. За последние полгода посещать социалистический кружок перестали очень многие товарищи. А смысл читать Маркса и готовиться к борьбе за народное счастье, если новый император уже сделал в этом направлении гораздо больше, чем они мечтали? Одно только введение профессиональных союзов, призванных защищать пролетариат от капиталистов, чего стоило? А ведь еще и крестьянскую реформу обещают! Ходят упорные слухи, что скоро царь раздаст крестьянам всю помещичью землю, а самих помещиков загонит в армию простыми офицерами.

— Чего загрустил? — Знакомый по кружку незаметно догнал и толкнул в бок. — Скучаешь?

— Думаю…

— Чего думать, разложить надо да вдуть, чтобы дым из ушей пошел! — скабрезно пошутил знакомый.

Семинарист едва заметно поморщился.

— Что, некому? — хихикнул парень. — Так давай в рукавишниковский «Иллюзион» завалимся, с барышнями познакомимся? Сегодня новый журнал показывать начнут!

Поскольку художественных фильмов было пока всего три штуки, из них полнометражный — прошлогодний «Император в октябре», до сих пор идущий с аншлагом на вечернем сеансе, народ ходил в синематографический театр Рукавишниковых посмотреть «журналы» — серию трехминутных кинофильмов, рассказывающих о жизни в стране и за рубежом. Журналы обновлялись раз в неделю. Стоило это развлечение всего три копейки в дневные часы и пользовалось бешеной популярностью у молодежи, выбравшей «Иллюзион» в качестве своеобразного клуба. Ведь перед показом можно попить в фойе кофе с булочкой, чая с крендельком, а то и пива с баранкой. А уж после, познакомившись с девушками, отправляться «по интересам» — просто погулять по городскому парку, в кафе или сразу, если девка окажется сговорчивой, на квартиру к друзьям.

— Что-то не тянет! — откровенно признался семинарист. Ему хотелось, чтобы приятель оставил его, наконец, в покое, чтобы продолжить бесцельное кружение по улицам, ловя губами легкие пушистые снежинки.

— О, смотри! Премьера! — внезапно воскликнул назойливый знакомый, показывая на афишную тумбу. — Новая полнометражная кинолента «Адмиралъ». Режиссер Сергей Рукавишников. В главной роли Константин Станиславский. Говорил тебе, надо в «Иллюзион» идти!

— Так ведь премьера, там, наверное, все билеты на неделю вперед раскуплены! — ответил семинарист, которому тоже захотелось посмотреть новый фильм. Нашумевший «Император» он смотрел четыре раза и каждый раз выходил из зрительского зала обалдевшим.

— Ничего! Мой родственник в синематографе полотером работает. Он меня уже проводил пару раз. Там можно на полу в боковом проходе посидеть. Только берет он за это удовольствие целый полтинник! У тебя деньги есть?

Семинарист торопливо пересчитал наличность — чуть больше рубля, все его деньги до конца месяца. А, ладно! Будь, что будет! Потом можно попоститься, но зато уже вечером рассказать товарищам в общежитии про новый фильм. В том, что это будет незабываемое зрелище, он не сомневался.

— Пойдем! — решительно сказал семинарист, и они быстро зашагали к синематографу.

Действительность превзошла самые смелые ожидания. Кинолента, снятая по мотивам южного похода русской эскадры, поражала размахом батальных сцен. Морские бои, горящие и тонущие корабли, залпы орудий создавали причудливую фантасмагорическую картину. Временами семинаристу казалось, что это он сам стоит на мостике крейсера «Варяг» рядом с адмиралом и смотрит на выходящие из предрассветного сумрака английские броненосцы. И, судя по реакции, весь зрительный зал разделял его чувства — публика аплодировала, когда русские высаживались под огнем на скалы Сингапура, стучала ногами при виде заносчивых британских офицеров, выдвигающих эскадре ультиматум, свистела в четыре пальца, глядя на убегающих под ударами русских моряков солдат Ее Величества. А в финале, когда эскадра адмирала выходила на смертный бой с десятком броненосцев Королевского флота, народ в зале в едином порыве встал. В наступившей тишине отчетливо было слышно доносящуюся из фонографа песню:

А на экране гордо реял на мачте русского крейсера Андреевский флаг. Он был цветным — ярко-синий крест на кипенно-белом полотнище.

К сожалению, саму битву не показали — после слов «Конец фильма» на экране появилась надпись «Продолжение следует». Но больше всего поразили идущие за этим титры: «Хочешь помочь нашим морякам? Запишись во флот!» Расходилась публика чрезвычайно задумчивая.

На следующий день, сразу после занятий, семинарист рванул вместе с десятком сокурсников на приемный пункт, развернутый в полицейском участке. Там уже скопилась изрядная очередь — больше ста парней. Однако здесь полностью отсутствовал звуковой фон, сопровождающий такое большое скопление молодых людей, — никто не шутил, не ругался, не толкался, не лез вперед. Два подтянутых молодцеватых унтер-офицера с медалями за прошлогоднюю кампанию ходили вдоль вытянутой колонны, раздавая вновь прибывшим листы с анкетами, карандаши, забирая уже заполненные бумаги. Для удобства заполнения рядом стоял десяток небольших столов. К ним тоже образовались небольшие очереди. Потом из глубины участка хмурые полицейские притащили еще несколько столов и пару конторок. Семинаристу повезло — одну из них поставили совсем рядом с ним, и он, быстро сориентировавшись, успел положить на нее свой листок.

Анкета оказалась довольно простой. В ней не понадобилось указывать социальное положение и вероисповедание. Зато нужно было указать возраст и образование. Причем степень последнего требовалась очень точная: в графе «начальная школа» указывалась необходимость подчеркнуть нужные слова: «умею читать», «умею читать и писать», «читаю и пишу свободно».

Быстро заполнив нужные строчки, семинарист отдал анкету унтерам и принялся ждать. Вскоре выяснилось, что вызывают не в порядке живой очереди, а выкликают по именам. Семинариста вызвали в числе второго десятка.

В отдельном кабинете за большим канцелярским столом сидел молодой офицер с белым крестиком ордена Святого Георгия на груди и нашивкой за ранение. Нетрудно догадаться, что награду и рану он получил, воюя с англичанами.

— Поручик лейб-гвардии Измайловского полка фон Смиттен, — представился офицер, жестом предлагая семинаристу присаживаться.

Внимательно перечитав лежавшую перед ним на столе анкету, поручик поднял на посетителя глаза и негромко спросил:

— Так, значит, вы хотите служить во флоте, Иосиф Виссарионович?

Май в 1890 году выдался жаркий. Причем послезнание подсказывает — и лето будет таким же. На Россию обрушивается первая волна засухи. Неурожаи продлятся три года. Хорошо, что мы помнили об этом и заранее создали на государственных элеваторах приличный запас зерна.

По новой традиции, собираемся всей компанией праздновать День Победы. Дед обещает замечательный шашлык, «пикник» организован на «Ближней даче» — секретной резиденции на берегу Сетуни. По легенде, в этих местах сегодня проходят совместные маневры лейб-гвардии бронекавалерийского Лихославльского и лейб-гвардии Атаманского полков. Четыре кольца оцепления вокруг нашего мангала! Не то что муха не пролетит — червяк не проползет!

Собрались все, даже Дорофеев, который наконец смог на некоторое время оставить свой пост руководителя Ирландской республиканской армии, успешно снизившей в прошлом году демографическую нагрузку на инфраструктуру Британской империи.

По возвращении «блудного сына» официально восстановили в гвардии, а накануне вместе с Гореглядом, в обстановке хоть и торжественной, но при весьма ограниченном количестве приглашенных, наградили в Георгиевском зале Большого Кремлевского дворца. Бывший корнет лейб-гвардии Гусарского полка Владимир фон Шенк получил из рук императора один из высших орденов Российской империи — Апостола Андрея Первозванного. С формулировкой: «За организацию и успешное проведение боевых действий на территории противника и подрыв его обороноспособности». Награждение этим орденом автоматически возводило дядю Илью в кавалеры ВСЕХ орденов Российской империи, за исключением Святого Великомученика и Победоносца Георгия и Святой Екатерины. Но последний — извините, пол не тот, а вот «Георгия» он бы получил тут же, да сам отказался. Этот орден дают только за подвиги на поле боя, а Дорофеич на поле боя как-то побывать не сподобился… Еще Илье Петровичу присвоили внеочередное звание подполковника лейб-гвардии. Афанасия Ивановича Горегляда наградили орденом Святой Анны второй степени за «неоценимый вклад в повышение мощи империи».

Так что сегодня у нас было целых три повода для выпивки. Роль председателя собрания взял на себя Альбертыч. Дождавшись, когда накрывавшие на стол вестовые удалятся за пределы слышимости, дед самолично наполнил рюмки водкой и негромко сказал:

— Друзья, мы встретились сегодня по очень торжественному поводу. Мы отмечаем День Победы! И неважно, что это событие здесь еще не произошло. И, скорее всего, не произойдет. Будет немало славных побед, но такой страшной войны, как Великая Отечественная, мы не допустим! Однако этот день навсегда останется в нашей памяти. За Победу, товарищи!

Мы встали и, повторив «За Победу!», выпили.

— А что, друзья, не сделать ли нам девятое мая государственным праздником? Так сказать — в ознаменование всех побед русского оружия? — с улыбкой спросил Николай.

— Дело хорошее, надо подумать! — одобрил Павел Александрович. — Но лучше сделать это после какой-нибудь по-настоящему громкой виктории!

— Вот разгромим турок… — мечтательно сказал император.

— А ты что же, собираешься целый год с ними воевать? — удивился дед. — Мы ведь планировали начать летом!

— Товарищи, а вы окончательно решили? — спросил Павел Александрович. — Страна едва-едва оправилась от последствий Гражданской войны, а тут новая!

— Ну, дядя, операция против турок несравнима по напряжению даже с нашей прошлогодней войнушкой! Легкой прогулки не будет, но по всем расчетам османов мы вынесем быстро и качественно! — ответил Николай. — Владимир Альбертыч, подтверди!

— Истину глаголешь, государь! — усмехнулся дед. — Сейчас самый подходящий момент для нападения и завоевания проливов. Султан Абдул-Хамид Второй довел Османскую империю до полного развала. Впрочем, в этом постарались его предшественники. Флот в упадке, армия — просто толпа кое-как вооруженных людей. Только ошибки нашего командования и вмешательство англичан не позволили России добиться всех поставленных целей еще в прошлую кампанию.[70] Сейчас — совсем другая ситуация.

— Я вообще не сомневаюсь в победе над турками! Все, что они могут выставить против нас, — старый ржавый хлам! — решительно сказал генерал-адмирал Алексей Александрович. — Однако существует немалая вероятность, что бритты снова вмешаются. Понятно, что создать коалицию, подобную той, которая воевала против нас в Крымскую войну, англичашки не смогут. Но и без того у них огромный перевес в тяжелых кораблях. Очень надеюсь, что все приготовленные Димкой сюрпризы сработают!

— Кстати, сухопутные силы полностью готовы! — заметил Николай. — На острие прорыва пойдут лейб-гвардии бронекавалерийский Лихославльский и полностью перевооруженные и снаряженные по его образцу лейб-гвардии Атаманский и Кирасирский полки.

— Сколько всего? — спросил Дорофеич.

— На европейском ТВД три кавалерийских и шесть армейских корпусов, всего около двухсот тысяч человек, — ответил Николай. — Сотня штурмовых броневиков «Медведь», полторы сотни бронетранспортеров «Вепрь», свыше шестидесяти новых гаубиц МЛ-20, больше тысячи пулеметов «Единорог», ручников «Бердыш» два десятка… тысяч. Кроме того, четыре бронепоезда, точные копии «Железняка»…

— Только вместо паровозов мы используем тепловозы с новыми корбутами, аналогичными тем, что мы ставим на эсминцы! — вставил я.

— На Кавказском фронте: один кавкорпус, две горские кавдивизии и три армейских корпуса, — невозмутимо продолжил перечислять Николай. — Плюс двадцать один батальон армянского ополчения. Эти сами в драку рвутся, у них к туркам уже счеты имеются. Хотя резни еще не было…

— Была, — ввернул Альбертыч. — Еще в семьдесят первом была. Не такая масштабная, но осадочек, как говорится, остался.

— Про «Медведей» я слышал, да и видел уже не раз, пока сюда добирался, а вот что это за зверь такой — «Вепрь»? — спросил дядя Илья.

— Прошлогодняя разработка — бронетранспортер на базе пятитонного грузовика «Зубр». Трехосный, полноприводный. Движок восьмидесятисильный. Броня противопульная — двенадцать миллиметров. Вмещает отделение стрелков. Вооружен станковым «Единорогом» на турельной установке. Внешне смахивает на старый добрый советский БТР-152. Правда, выпущен ограниченной партией — не прошел войсковых испытаний. Будем обкатывать в бою — почти все бэтээры пошли в три полка. Мой Лихославльский, Атаманский и Кирасирский. Кстати, бронедивизион в моем полку частично перевооружен новыми пушечными броневиками — с трехдюймовкой в башне.

— Здорово! Это же практически танк уже, только колесный! — похвалил дядя Илья. — Альбертыч рассказал, что вы не стали заморачиваться и просто скопировали ЗИС-3,[71] МЛ-20 и ОБ-25?[72]

— Есть такое дело! — подтвердил я. — Отлично зарекомендовавшие себя образцы! Только небольшая поправка: шестидюймовая гаубица только называется МЛ-20, а на самом деле это копия гаубицы Д-1.[73]

— Все это хорошо, но ведь воюет не техника, люди! Как обстоят дела с подготовкой солдат и офицеров? — уточнил Дорофеев.

— В целом отлично! — ответил император. — Костяк корпуса — солдаты и офицеры, принимавшие участие в разгроме мятежников и интервентов. Остальные — прекрасно обученные профессиональные военные. Знают и с пользой применяют новую технику и тактику.

— А что флот? — повернулся Дорофеев к генерал-адмиралу.

— Матчасть готова, но мне нужно больше времени на подготовку экипажей! — твердо ответил Алексей Александрович. — Эсминец не пулемет, научиться им пользоваться гораздо сложнее! А ведь, кроме техники, необходимо разработать и освоить новую тактику.

— Сколько тебе еще нужно времени? — напрямую спросил Николай.

— Не меньше пары месяцев, а лучше…

— Даю тебе срок до начала июля! — решительно сообщил император.

Генерал-адмирал только молча кивнул в ответ.

— Да, вот еще что. — Олегыч обмакнул в солонку пучок зеленого лука и принялся им аппетитно хрустеть. — В Болгарии князя менять надо.

— В смысле? — удивился дядя Илья. — Ты там не республику учинить задумал?

— Еще чего не хватало! — хмыкнул император. — Может, им еще генсеком Димитрова поставить? Да нет, я не про то. Просто Кобурги на Балканах — это неправильно. Да и имя у него какое-то не болгарское. Фердинанд…

— А какое ж ты имя для князя болгарского правильным считаешь? — улыбнулся Дорофеев. — Михаил, что ли?

— Ну, зачем Михаил… Евгений, например. Очень хорошее болгарское имя… — вернул улыбку Николай.

— И кто это у нас Евгений? — поинтересовался генерал-адмирал с таким видом, словно почувствовал какой-то подвох.

— Алексеев, Евгений Иванович. Капитан первого ранга и георгиевский кавалер, между прочим… — небрежно пояснил император.

— Между прочим, это мой начальник штаба! — немедленно взвился Алексей Александрович.

— Хороший? — с едва уловимой издевкой спросил Николай.

— Да, таких еще поискать!

— Отлично, значит, сможет и с Болгарией управиться! — рассмеялся Николай.

— Да почему его?! — упорствовал Алексей Александрович.

— Да потому, блин! — начал закипать Николай. — Объясню для тех, кто в тан… э-э-э… на броненосце: бастард он. Дедули моего, незабвенного Александра-Освободителя…

— С чего ты взял? Ну, вот с чего ты взял?! Сплетен бабских наслушался?! — почти выкрикнул генерал-адмирал.

— А ты его хоть раз видел, начштаба твоего? Он же на тебя как две капли похож! Сам-то не ошибаешься типа: кто перед тобой? Начштаба или зеркало?! — тоже повысил голос император.

— Я в отличие от тебя не пью!..

— Чего-о?!

— Того! Не отдам! Толковый начштаба самому нужен!

Император смерил генерал-адмирала тяжелым взглядом.

— Значит, так, — начал он тихим, спокойным тоном, каким в свое время допрашивал пленных. — Прикажу и отдашь. Причем в тот срок, в какой укажу. Это понятно?

— Понятно… — помолчав, сказал Алексей. — Мне вот только не понятно…

— Брэк! — Дорофеич встал из-за стола и вклинился между ними. — Вы что сцепились, горячие финские парни? Нам только драки в День Победы не хватало! Уймитесь!

— Я только не понимаю… — начал было Сергей, но дядя Илья тут же оборвал его:

— Ты вот чего скажи, Олежек, а как ты это с дипломатической точки зрения проводить собираешься?

Помедлив секунд пять, Николай очень толково и доходчиво изложил план «дипнаезда» на Блистательную Порту. Волнения на Крите[74] достигли критической точки, там уже начинается резня местного населения. Российская империя как официальный защитник православия вступается и требует передачи Крита под управление наблюдательного совета с Джорджи[75] во главе. Турки, ясен хрен, не согласятся, вот вам и повод. Проход армий через Румынию и Болгарию уже согласован, а Румыния даже снова готова принять участие в боевых действиях…

— Молодец! — подвел итог услышанному Павел Александрович. — Все понятно. Работа проделана значительная, подготовка проведена капитальная, успех вряд ли подлежит сомнению.

Поскольку с закусками мы быстро покончили, вестовые принесли источавший аппетитные ароматы шашлык. Жестом отпустив суетящихся вокруг стола солдат, император встал и поднял рюмку.

— Товарищи! Рядом с нами сидят два человека, которые лично бились с умным и умелым врагом. Это Григорий Васильевич Романов и Афанасий Иванович Горегляд. А раз есть они — праздник всегда с нами! Так выпьем за них, за их неоценимый вклад в общее дело, за Победу, товарищи!

— Ура! — гаркнул Дорофеич, лихо отправляя водку в рот.

Под дружественные похлопывания по плечам, ветераны выпили, и все принялись за еду. Разговор на время прекратился.

— А вот скажите мне, други верные, чего полезного вы придумали и сделали за время моего отсутствия? — небрежно поинтересовался Илья Петрович. — Ну, ты, Альбертыч, мне уже на прошлой неделе все по своему ведомству рассказал, а вот как, например, обстоят дела на главной стройке века?

— Очень хорошо обстоят! — серьезно ответил Павел Александрович. — Полностью закончены участки от Челябинска до Омска и от Владивостока до Хабаровска. В принципе дорога протянулась уже до Оби, но дальше моей временной столицы регулярного грузопассажирского сообщения пока нет.

— Отлично! — искренне похвалил Дорофеев. — А что скажут представители промышленности?

— Ну, про корбуты ты уже слышал? Теперь Руди Дизель отдыхает! — усмехнулся я. — Сейчас над усовершенствованием работаем — хотим уменьшить, чтобы в танк влез. Афанасий Иванович, кроме химзавода, авиацию развивает!

— Вот с этого места поподробней! — попросил Илья Петрович.

— Сделали вполне надежную модель мотодельтаплана! — похвастал Горегляд. — Майбах нам под него ротативный тридцатисильный двигатель создал.

— А как насчет самолета? — вкрадчиво поинтересовался Дорофеев. — При прочих равных самолет с нормальной схемой всяко лучше вашего «крыла Рогалла»! И если уже создана принципиальная работающая схема ротативного двигателя, то что вам стоит тупо увеличить мощность?

— Мы сейчас над этим работаем! — ответил Горегляд. — К проекту подключились Жуковский и Менделеев. Надеюсь, что в следующем году мы будем иметь настоящий самолет типа По-2. Простой в пилотировании и надежный, как лом! Ведь почему в 1903 году братья Райт сляпали этакое страшилище? Да потому, что просто не знали — как должен выглядеть самолет. И весь мир методом проб и ошибок шел к нормальной аэродинамической схеме долгие годы. У нас есть большое преимущество в данном вопросе! Мы знаем, как это сделать!

— И сделаем! — добавил я. — Не в следующем году, так через пару лет! А до того враги могут идти по проторенной дорожке и строить дельтапланы. Если получится…

— Авиация — это очень хорошо! — кивнул Илья Петрович. — Полк торпедоносцев гарантированно сносит с поверхности моря все живое! Ну а пока их нет, потренируемся на кошечках… Слышал, что вы скоростные торпедные катера осилили?

— Есть такое дело! — Я вскочил на любимого конька. — Торпедный катер «Скат». Водоизмещение — семнадцать тонн. Каркас стальной, обшивка алюминиевая. Бронированная рубка. Две торпеды. Восемь двигателей внутреннего сгорания суммарной мощностью шестьсот сорок лошадей, максимальная скорость — тридцать пять узлов!

— Глиссирующий? — уточнил Дорофеев.

— Нет, килевой. С хорошей мореходностью. Правда, с небольшим запасом хода — всего двести миль. Но мы построили для их обеспечения плавбазу.

— Неплохо! — похвалил Илья Петрович. — А что за торпеды? Я знаю, что вы их и на эсминцы ставите.

— Торпеды на уровне Второй мировой! — горделиво сказал я. — Калибр — пятьсот десять миллиметров, длина — семь с четвертью метров, вес — две тонны, вес боевой части — четыреста двадцать килограммов. Дальность при сорокапятиузловом ходе — десять тысяч метров!

— Ого! — восхищенно воскликнул Дорофеев.

— При тридцатипятиузловом ходе дальность составит восемнадцать тысяч метров! — не преминул добавить я. — Назвали «Таранами»… Правда, на флоте это название отчего-то не прижилось. Там все больше «рыбками» кличут.

— Это потому, что слово «таран» имеет вполне определенное значение! Отличное от того, что делает торпеда! — словно малолетним дебилам, объяснил генерал-адмирал.

— Спасибо, Сережа, а то мы не знали! — язвительно сказал Дорофеев. — Ладно, будем считать технический ликбез законченным. Новинками я доволен — вы тут зря на месте не сидите.

— Ну, раз экскурс в мир техники закончен, то я предлагаю третий тост! — негромко сказал дед. — Величество, наливай!

Олегыч неторопливо расплескал водку по рюмкам. Все молча встали.

— Выпьем за наших соотечественников, всех, кто воевал на полях сражений, кто ковал им в тылу оружие, за тех, кто не вернулся…

— Хорошо сказал! — на выдохе произнес Илья Петрович, опустошая рюмку. — Эх, сколько раз я этот чертов третий тост произносил… Сколько друзей схоронил…

Дорофеев уселся на место и пригорюнился.

— Отставить грусть! — скомандовал дед. — Они погибли, чтобы мы жили! Давай-ка, возьми гитару да спой! Тысячу лет твоих песен не слышал.

Илья Петрович послушно взял стоящую в сторонке гитару, взял несколько аккордов, проверяя настройку, пару секунд посидел, настраиваясь, а потом запел:

Допев, Дорофеев взял поднесенную дедом рюмку, встал и громко предложил:

— Давайте выпьем за могущество и военную мощь нашей Родины!

— Ныне и присно! — добавил Альбертыч.

— Во веки веков! — подхватил Николай.

— Аминь! — закончил я.

Вскоре, как это часто бывает, общее застолье распалось на небольшие компании. Дед обсуждал что-то с Дорофеевым, Павел Александрович делился с Афанасием Ивановичем административным опытом, а Николай на пару с генерал-адмиралом решили расставить все точки над «ё».

— Я тебе пацан сопливый? — тихонько, чтобы не услышали «старики», наезжал адмирал. — Что за херня? Мы договаривались — флотом командую я!

— Ну, блин, и командуй! — тоже тихо отвечал император. — Кто, блин, тебе мешает?!

— Ты мешаешь!

— Я?! Совсем обурел, водоплавающий?! Да тебе создан режим наибольшего благоприятствования!!! Новую технику — тебе, лучшие кадры из последнего набора — тебе! Что ни попросишь — все даем! А ты, зараза, одного человека в государственных целях отдать не хочешь! Можно подумать, что я Алексеева к себе лакеем забираю!

— Серега, ты, в натуре, не прав! — вмешался я, пока эти альфа-самцы не сцепились по-настоящему. — Алексеев — не твой крепостной! Он на государственной службе! И начальство решило, что на другом посту капитан первого ранга принесет России больше пользы! Ты вообще про субординацию забыл? Решил, что ты один главный, а мы группа обеспечения?

— Сережа, ребята правы! — веско сказал незаметно подкравшийся дед. — Не путай личную шерсть с общественной! Мы все должны работать в команде!

Генерал-адмирал завернул сложную матерную конструкцию и повернулся к нам спиной. Постояв так несколько секунд, он обернулся и совершенно спокойным голосом сказал:

— Я все понял! Приношу свои извинения! Если Алексеев нужнее на посту князя Болгарии — забирайте. Одна просьба — после Босфорского десанта. Мне тяжело будет найти на должность начштаба подходящего человека, и куда сложнее ввести новичка в курс дела накануне серьезной операции.

— Принято! — сказал император, протягивая Алексею руку.

Дождавшись, когда мужики обменяются рукопожатием, дед хлопнул обоих по плечам и ушел к Дорофеичу, рассудив, что миссия по примирению конфликтующих сторон успешно завершена.

Выпив мировую, Николай все-таки решил прояснить один из вопросов, касающихся новинок отечественного кораблестроения.

— Вот скажи мне, Леша, почему ты отказался ставить на броненосцы двенадцатидюймовки с длиной ствола в сорок калибров? — решительно спросил у адмирала император.

— А, так солнце нашей промышленности уже настучать успело? — осклабился Алексей Александрович. — Отвечу по порядку! Ну, во-первых, у Димыча столько стволов все равно нет, сам знаешь, что крупнокалиберные орудия — изделия штучные и чрезвычайно трудоемкие.

Николай вопросительно посмотрел на меня.

— Истинная, хоть и печальная правда! — кивнул я. — Чтобы перевооружить «Екатерину», «Чесму» и «Синоп», требуется восемнадцать орудий. Это, блин, на два года работы! Сейчас готово всего шесть штук.

— Вот именно! — ехидно сказал Алексей Александрович. — Это по два ствола на корабль. Вместо двух стволов на барбетную установку — один. При этом кормовая установка вообще остается старой. И зачем нам этакая недовундервафля? С орудиями, способными вести загоризонтную стрельбу?

— Так именно для этого! Раскатать британцев с недоступной для их орудий дистанции! — с энтузиазмом воскликнул Николай.

— Эх вы, сапоги… — с отеческой усмешкой произнес адмирал. — Дистанция — всего лишь одна из составляющих морского боя. И не всегда большая дистанция — благо. Время стрельбы на расстояние в сто — сто двадцать кабельтовых еще придет. Построим новый тип боевых кораблей, где и будут стоять предложенные Рукавишниковым двенадцатидюймовки. Не волнуйся, не пропадут эти замечательные пушки!

— Ну а ты чего сделал, морячок? Поставил на броненосцы старье из Особого запаса?

— Это не совсем то старье, что ты имеешь в виду, Ники! Там из Особого запаса только стволы — все остальное сделано заново, причем ничего выдумывать не пришлось — унификация, кроме затворной группы, с предложенными Димычем артустановками, — объяснил Алексей Александрович. — Тебе подробно рассказать, почему я предложил ставить на «Катю» и ее систершипов восемнадцатидюймовые орудия с длиной ствола двадцать калибров?

— Ну, давай, водоплавающий, просвети нас, темных сапогов! — улыбнулся Николай.

— Самое главное — для новой артиллерийской системы нашлись готовые стволы. Весьма значительная экономия средств и особенно времени!

— Так! — кивнул император, загибая палец. — Согласен, фактор важный!

— Использование этих пушек дало привычную дистанцию боя для наших моряков. Артиллеристов не пришлось переучивать, что опять-таки сэкономило нам кучу времени на тренировки и боевое слаживание экипажей броненосцев. Они занимались учебными стрельбами всего три месяца, но даже такой небольшой срок позволил достичь высоких результатов. А время нам, сам понимаешь, дорого!

— Хорошо, и с этим доводом я, пожалуй, соглашусь! — загибая второй палец, сказал император.

— Новый тип фугасных снарядов — спасибо Афанасию Ивановичу за взрывчатку — весьма жуткая вещь! Испытания показали, что даже близкие разрывы корежат корпуса мишеней — обшивка расходится, образуя многочисленные течи. Мало того — выходят из строя машины и механизмы. А уж прямое попадание — апокалипсис местного масштаба. Причем нам не понадобятся специальные бронебойные снаряды — для английской компаундной брони хватит простых фугасов. Тем более что баллистика нашего главного калибра позволяет вести навесной огонь, при котором снарядам противостоит тонкая палубная броня.

— Да, это весьма существенный довод! — покачал головой Николай, загибая третий палец. — Можно будет топить вражеские броненосцы одним выстрелом?

— Ну, почти… — рассмеялся Алексей Александрович. — Скорее — гарантированно выводить из строя одним-двумя попаданиями, ради которых придется сделать несколько десятков выстрелов. У нас пока нет артиллерийских радаров, лазерных дальномеров, электронных вычислителей и прочей необходимой любому прогрессивному флоту машинерии!

— Моя недоработка! — развел я руками. — Причем замечу — самолетов-разведчиков и спутников-шпионов тоже нет. И в ближайшее время не предвидится!

— Весьма жаль! — в тон мне ответил адмирал. — Но ты уж постарайся, чтобы хоть в следующем веке…

— Непременно, ваше благородие! — шутливо поклонился я. — И противокорабельные сверхзвуковые ракеты, и ядерные силовые установки…

Император, глядя на нашу пикировку (которую по счету? Я уже сбился), рассмеялся и произнес:

— И заметь, Димыч, я не требую от тебя баллистических межконтинентальных ракет с разделяющимися боеголовками! Мои запросы гораздо скромней!

— Да, скромней… Тебе, блин, танки подавай! Причем в таком количестве, чтобы хватило на целую механизированную армию!

Теперь рассмеялись уже все. Выпили по рюмашке за здоровье наших ветеранов, закусили, и тут Алексей Александрович, понизив голос до конфиденциального шепота, сказал:

— Но вышеперечисленные достоинства крупнокалиберных короткоствольных орудий будут здорово перекрыты в случае нашей победы!

— Хм, это как? — удивился Николай. — Мы что-то получим от этих пушек ПОСЛЕ победы?

— Да! — гордо кивнул адмирал. — Причем получим очень полезные вещи!

— Ну-ка, ну-ка! — заинтересовался я. — Колись, чего ты там придумал, стратег, блин, недоделанный!

— Вот смотрите — почему такие большие орудия, пользующиеся популярностью во многих флотах мира, довольно быстро сошли со сцены, уступив место шестидюймовкам, а после соответствующего усовершенствования — десяти- и двенадцатидюймовкам? Это ведь уже гораздо позже все снова стали строить подобных монстров — но уже длинноствольных и на совсем другом техническом уровне…

— Ответ простой — скорострельность! — ответил я. — Один выстрел в десять минут — совершенно неприемлемо в морском бою. И это при дистанциях в двадцать-тридцать кабельтовых и скоростях под пятнадцать-шестнадцать узлов. В современном морском сражении такое орудие может сделать один выстрел. Больше просто не успеет.

— Правильно, дружище! — хлопнул меня по плечу Алексей. — Ты знаешь, что англичане, не будь дураками, засылали разведчиков на стапели, где производилось перевооружение наших броненосцев?

— Конечно, знаю! После того как их Лобов поймал, я сам с ними беседу проводил!

— А потом с ними ребята Васильчикова работали, когда светлейший граф Александр Михайлович, как и подобает законопослушному гражданину, сдал шпиенов в КГБ! — с нехорошей ухмылкой добавил Николай.

— Ну, значит, не всех поймали! — ляпнул адмирал. А когда мы с императором возмущенно вскинулись, примирительно добавил: — Или они уже успели сведения наверх передать! Тем не менее информация о том, какие орудия русские ставят на броненосцы, дошла до лордов Адмиралтейства. Что очень нам помогло!

— Чего? Слив инфы нам помог? — поразился я.

— И довольно значительно! — с усмешкой подтвердил Алексей. — Ведь что подумали многомудрые «хозяева морей», узнав, что русские ставят на свои «коробки» гигантские карронады? Что глупые варвары повторно наступили на грабли, пойдя по итальянскому пути! У тех орудия имели «бешеную» скорострельность — аж четыре выстрела в час! Ну, прогресс на месте не стоит, и русские вполне могли довести скорострельность до десяти выстрелов в час.

— Да, такие пушки англичан не напугают! — довольно сказал император.

— Скорее наоборот — расслабят! — подтвердил адмирал. — Они же, бедолаги, не в курсе, что благодаря стараниям инженеров графа Рукавишникова черноморские броненосцы могут давать четыре залпа за пять минут! И это не считая скорострельных «Громов», которые на средней дистанции сделают из любого корабля противника дуршлаг.

— Так в чем наш послепобедный выигрыш? — уточнил император Николай.

— Да в том, что в случае нашей победы весь мир будет строить броненосцы с такими пушками. А у наглов, я в этом уверен на сто процентов, в отсутствие направляющей руки невинно убиенного ирландскими товарищами адмирала сэра Джона Фишера и эмигрировавшего в Россию кораблестроителя сэра Уильяма Генри Уайта возникнет концепция «дальнобойных», «сокрушающих» броненосцев с очень толстой броней. Приснился мне такой в прошлом году… «Аннигилятор»…

— Кстати, про интересные названия! — встрепенулся Николай. — Мне решительно не нравится «Екатерина Вторая Великая»! Вы знаете мое отношение к этой бабе!

— Да, знаем… Мол, не Великая она была, а просто умела умных мужиков в свою койку класть, — усмехнулся я. — И что ты предлагаешь? Переименовать «Катю» в «Сашу»? Типа в честь мученически погибшего отца?

— Хм… «Александр III Мученик»… — Император задумчиво покатал название на языке. — Годится! Сегодня же подпишу указ!

— Эй, а меня вы спросить не забыли? — ехидно напомнил о своем присутствии генерал-адмирал.

— А корабль не твоя личная яхта, а государственная собственность! — отрезал Николай. — Будет «Александром»! Я сказал!

— Да черт с тобой, самодержец недорезанный! — Алексей обиженно отвернулся и отошел к столу, сделав вид, что проголодался.

— Ну чего ты с ним так… резко? — упрекнул я друга. — Только помирились…

— Да, блин, достал уже Сережа Платов! — в сердцах сказал Николай. — Флотоводец великий! Ведет себя так, словно он удельный князь, а флот — его вотчина! Ты мне лучше скажи — он точно к сроку успеет?

— Уверен, что успеет! — подумав, ответил я. — В принципе все готово!

Подготовка к захвату пролива Босфор шла полным ходом и до нашего появления в этом мире. Делалось это как при моем царственном «отце» Александре с порядковым номером «Два», так и при «братце» Саше.

Почти десять лет назад, в далеком 1881 году, на особом совещании в Питере приняли долгосрочную кораблестроительную программу, приоритетным направлением которой стало возрождение Черноморского флота. При этом на флот сразу после завершения формирования возлагалась обязанность овладеть проливом Босфор, а если повезет — то и Дарданеллами. Достигаться это должно за счет качественного преимущества русского флота над турецким и увеличения количества транспортных судов, предназначенных для перевозки десанта. Захват проливов задумывался не из-за неприязни к Турции и желания захапать новые территории, а исключительно для обережения акватории Черного моря от посягательств неких враждебных сил. Поскольку турки не считались достойным противником на море, под термином «враждебные силы» скрывалась Великобритания.

Ведь что произошло в последнюю Русско-турецкую войну? Флот Великобритании стоял в Босфоре, готовый в любой момент обрушиться на беззащитное черноморское побережье России. Из-за этой угрозы победоносная русская армия, остановившись почти под самыми стенами столицы поверженного врага, не смогла нанести финального удара и обеспечить своей стране выгодную позицию при заключении мира.

Сразу после захвата контроля над проливами русское командование собиралось перегородить фарватеры минными заграждениями и разместить для их прикрытия береговые батареи. Для комплектации батарей тяжелыми орудиями учредили так называемый Особый запас. Это делалось в условиях строжайшей секретности. Помнится, пару лет назад, когда Ники в разговоре с отцом проговорился, что знает о его существовании, император вставил мне большой фитиль, справедливо рассудив — поделиться с цесаревичем секретной информацией мог только я. Затем случился еще один тяжелый разговор с «братцем Сашей» — после того как Его Величество узнал, что я посмел своей властью распотрошить запас для обустройства береговых батарей на Дальнем Востоке. Даже тогда, в самый разгар Японского кризиса, Особый запас считался неприкосновенным!

Планы начали проводить в жизнь практически сразу после совещания. Осенью того же года в Оттоманскую империю прибыл капитан 2-го ранга Макаров,[77] назначенный командиром колесного парохода «Тамань», стоящего в Константинополе стационером.

Выполняя полученные из-под шпица указания, Макаров осуществил в проливе полноценную разведку: уточнил места размещения береговых батарей, их состав, определил наиболее удобные места высадки десанта, провел гидрографические и картографические съемки и даже несколько раз тайком по ночам под носом у турок ставил, а затем снимал мины, чтобы определить их отклонение от вертикали на течении.

В 1883 году на верфях РОПиТ[78] в Николаеве и Севастополе заложили будущую основу ударной мощи флота — броненосцы «Екатерина II» (позже переименованный в «Александр III»), «Чесма» и «Синоп». Корабли имели водоизмещение одиннадцать тысяч тонн и несли по шесть 305-миллиметровых орудий главного калибра, расположенных довольно непривычно — четыре из шести орудий концентрировались в двух барбетных установках на носу. Причем расположенных не вдоль корпуса, а поперек. Это делалось для увеличения веса залпа, но не бортового, как во всем мире, а носового — броненосцы спроектировали для ведения встречных боев в узком проливе и обстрела береговых батарей.

Броненосцы спустили на воду и ввели в строй несколько раньше, чем в нашей истории, — уже в 1888 году они могли отправиться в поход. Я хотел усилить ими свою дальневосточную эскадру. Именно для проводки их через проливы летом того года в Севастополь ехали император с наследником. Не доехали — как раз в пути и произошло покушение. А потом стало не до броненосцев — я застрял в Индийском океане, где все решали крейсера.

Спасибо Димычу — он про них не забыл. Сразу после назначения Рукавишникова исполнительным директором концерна «Кораблестроитель» светлейший граф принялся за улучшение — на броненосцах планировалось заменить все орудия, котлы, часть броневого пояса и поставить новые системы управления.

Модернизация мне понравилась — замена сталежелезной брони на стальградскую (гетерогенную цементированную)[79] существенно облегчила корабли, ведь при аналогичной прочности новые плиты были значительно тоньше. В целом на этом экономилось больше семисот тонн, что помогло, не перегружая корабли, установить новое вооружение и оборудование. Теперь броненосцы несли три восемнадцатидюймовых двадцатикалиберных орудия в трех барбетных установках с противоосколочными куполами и по восемь 120-миллиметровых скорострелок «Гром», установленных в казематах. Башни поставить не удалось — по расчетам, слишком сильно возрастал «верхний» вес. Можно было, конечно, провести модернизацию по образцу предложенной в 1899 году — срезать часть корпуса, сделав батарейную палубу верхней. Но это лишнее время и деньги — быстрее и дешевле окажется построить новые корабли. От малокалиберной артиллерии отказались полностью. Вместо бронеплощадок с установленными на них 37-миллиметровыми противодесантными пушками Гочкиса надстройки «украсились» дальномерными постами. Управление огнем осуществлялось по проложенным к орудиям проводам с помощью ПУАО.[80] От смены котлов тоже отказались в процессе переделки — это отняло бы пару лет.

На сегодняшний день эти «утюги» уверенно опережали по своим тактико-техническим характеристикам любые корабли мира. Эх, будь их у меня хотя бы десяток, к англичанам быстро пришел бы толстый полярный лис, но… Димыч, гад такой, встал насмерть, не желая тратить ресурсы на производство «морально устаревших корыт».

В реальной истории в начале девяностых годов на Черном море заложили еще три броненосца — «Георгий Победоносец», «Двенадцать апостолов» и «Три святителя». Но мы по понятным причинам решили от этой троицы отказаться, сделав ставку на «минные крейсера» проекта «Бешеный».

К дате начала операции, 5 июля 1890 года, мы имели восемь единиц этой серии: «Бешеный», «Безумный», «Страшный», «Злой», «Дикий», «Смелый», «Грозный», «Ужасный». «Адмиральский призыв» дал нам несколько тысяч образованных молодых людей, лучшими из которых укомплектовали две трети штатов. Оставшуюся треть составили опытные «пираты».

Несмотря на мою любовь к большим кораблям, я понимал, что главная ударная сила флота не броненосцы, а именно они — эсминцы, уже прозванные «Бешеной стаей». И случись нам схватиться с англичанами — рвать борта их броненосцев клыками быстроходных торпед будут эти «псы».

Для операции в эскадру, кроме броненосцев и эсминцев, собрали шесть канонерских лодок,[81] восемнадцать транспортов с войсками, шесть тральщиков и корабли нового типа: плавбаза «Днепр» — носитель разведывательно-дозорных планеров и плавбаза «Волга» — носитель катеров-торпедоносцев. До полного сходства с памятным сновидением[82] не хватало только плавбазы «Дон» — носителя мини-субмарин. Подлодок в нашей альтернативной реальности пока не было, а вот скоростные торпедные катера с дизельными двигателями и мотодельтапланы, называемые тут «планерами», эксплуатировались вовсю. Мало того — я натурально охренел, когда узнал, что некий инженер Найденов, талантливый пилот-самоучка из стальградского КБ, за год тайком подготовил три десятка пилотов.

Противопоставить этой армаде турки ничего не могли. Их флот не получал крупные боевые корабли с 1879 года. Основная ударная сила состояла из броненосца «Мессудие» (водоизмещение девять тысяч тонн); четырех броненосцев по шесть тысяч тонн («Османие», «Махмудие», «Азизие» и «Оркание»); броненосца «Ассари-Тефтик» (четыре тысячи тонн) и нескольких мелких (по две тысячи тонн водоизмещением) броненосцев береговой охраны «Ассари-Шевкет», «Люфти-Джелиль», «Авни-Иллах», «Фетхи-Буленд» (тот самый, что гонялся за «Вестой»), «Иджалие». Все корабли несли дульнозарядные орудия с хреновой баллистикой и невысокой скорострельностью и имели броню из мягкого железа. Они почти не отходили от стенок, обучения экипажей не проводилось, боевых стрельб тоже. По сути, все это «добро» — просто ржавый хлам, неспособный к выходу в море.

На береговых батареях Босфора стояли семи- и девятидюймовые дульнозарядные орудия, стреляющие на двадцать кабельтовых, — мы, не напрягаясь, легко могли уничтожить их с безопасного расстояния.

Как только красный солнечный диск показался над горизонтом, эскадра увеличила ход и начала перестроение. Вперед вышли броненосцы. На них возлагалось самое главное — уничтожение береговых батарей. Командовал броненосным отрядом опытный вице-адмирал Казнаков.[83]

За ними на расстоянии десяти миль тремя кильватерными колоннами шли основные силы. В правой выстроились сведенные в один отряд канлодки под флагом контр-адмирала Назимова.[84] Их основной задачей являлось непосредственное прикрытие транспортных судов на переходе и при высадке. В левой колонне находилось два дивизиона эсминцев (по три единицы), в центральной шли транспорты с десантом — тремя стрелковыми полками (Нахимовским, Корниловским и Истоминским), артиллерийским полком и механизированной разведротой на броневиках «Медведь».

Сам я держал свой флаг на «Бешеном», которым командовал Эссен.

Турецкий берег открылся в семь часов тридцать две минуты. Я стоял на крыле мостика и наслаждался ясным солнечным утром. Впрочем, радовался не столько красоте природы, а погоде, при которой ничего не помешает броненосцам вести прицельный огонь.

— Радиограмма с «Александра»! — доложил выглянувший из рубки начштаба Алексеев. — Дистанция до Румели-Фенер[85] по дальномеру сорок кабельтовых. Отряд начинает пристрелку!

В этот самый момент идущие впереди броненосцы окутались клубами белого дыма.

— Бог им в помощь! — Я медленно перекрестился. Первая бомбардировка проливов началась.

Начальник штаба повторил мой жест.

— Евгений Иванович! Радируйте на «Днепр» — пора запускать наблюдателей!

— Слушаюсь! — Алексеев вернулся в рубку.

Вскоре с нашего «авианосца» взлетели три дельтаплана, набрали высоту в триста метров и медленно двинулись в сторону берега. Жаль, что сделать из них корректировщиков артогня мы так и не смогли — радиостанции пока что занимали целый корабельный отсек, а передавать координаты цветными ракетами, миганием электрическим фонариком, жестами, вымпелами или иным способом представлялось затруднительным. Поэтому летчики просто наблюдали за общей обстановкой. А в данном случае должны были, сменяясь через каждый час, сообщать результаты обстрела.

Солнце тихонько карабкалось по небосводу. Прошло всего полчаса, а на мостике начало ощутимо припекать — только порывы легкого ветерка изредка освежали разгоряченное лицо. Однако пора работать. Я вздохнул и полез в полутемную рубку. Вестовой немедленно задраил за мной крышку бронированного люка. Большие вентиляторы поддерживали в отсеке приятную прохладу — спасибо Димычу, который подумал о такой мелочи. Мало того — три «бешеных» из восьми строились по специальному плану — в качестве командирских кораблей. На них и рубка попросторнее, чтобы штаб подразделения вместить, и радиостанций две штуки, да и жилых кают повышенной комфортности побольше. Правда, платой за это послужил запас торпед — их всего на два залпа. Собственно, первый «адмиральский» эсминец достался мне, а два других — командирам дивизионов Макарову и Витгефту.[86]

Увидев командующего, офицеры вытянулись в струнку.

— Докладывайте! — оглядев по очереди подчиненных, приказал я.

— Эскадра закончила перестроение сорок минут назад. Отряд Казнакова открыл огонь двадцать три минуты назад. Курс сто девяносто пять, эскадренная скорость двенадцать узлов, прямо по курсу Румели-Фенер, дистанция тридцать пять кабельтовых! — четко отрапортовал Алексеев. — До поворота на новый курс — двенадцать минут.

— Спасибо, Евгений Иванович, — кивнул я начальнику штаба.

Ну, что же… Подождем… Я медленно прошелся по рубке и остановился возле узкой смотровой щели. Отсюда отчетливо видно, как идущие впереди «Александр III», «Чесма» и «Синоп» каждую минуту окутываются облаками белого дыма. Броненосцы вели беглый огонь — видимо, уже хорошо пристрелялись. Турецкие батареи молчали. Неужели прорвемся без потерь? Тьфу ты! Не говори «гоп»! Накаркаешь! Но все же… неужели прорвемся?

Я так замечтался, что не услышал, как ко мне обращается командир Алексеев, и тому даже пришлось деликатно тронуть меня за рукав кителя.

— Что? — выныриваю из мира сладких победных грез.

— Радиограмма с «Днепра», ваше высокопревосходительство! Первая тройка воздушных разведчиков только что села, и пилоты доложили об эффективности поражения вражеских батарей.

Так, ну посмотрим! Я внимательно читаю поданную записку. Ничего себе! Это как?.. Перечитываю три раза, а когда поднимаю глаза от бумажки, вижу, что все присутствующие в рубке офицеры смотрят на меня. Этак выжидательно смотрят… Не буду их разочаровывать!

— Поздравляю, господа! — негромко говорю я. — Результаты стрельбы броненосцев впечатляющие — полностью уничтожены батареи Фенераки, Каридже, Беюк-Лиман.

— Ура! — тихонько выдохнули офицеры.

— Евгений Иванович! Командуйте к повороту! Займемся Анатолийской частью!

Основные силы флота через пять минут легли на курс 110 и уменьшили ход до шести узлов. Ударная группа развернулась на курс 300. Еще сорок минут обстрела, и существование прекратили батареи Юм-Бурну и Пайрас. После подтверждения воздушной разведкой результатов броненосцы повернули к устью пролива. Началась вторая фаза боя — прорыв. Теперь отряду Казнакова противостояли орудия, стоящие в глубине Босфора — на батареях Филь-Бурну, Кичели-Бурну, Анатоли-Кавак, Мавро-Моло, Сары-Таш и Румели-Кавак. И снова турки предпочли не открывать огня.

— Кроется здесь какой-то подвох, — тихонько пробурчал себе под нос стоящий рядом Алексеев.

— А мне кажется, что они просто испугались! — не согласился Эссен. — По данным разведки, у них полный развал — практически абсолютная потеря боеспособности.

— Вашими бы устами, Николай Оттович… — Алексеев неопределенно хмыкнул.

Мне тоже было не по себе. Слишком легко протекала операция. Конечно, мы хорошо подготовились, да и турки уже не те, что в последнюю войну. Правда, следует учитывать спешно перевооруженный англичанами противодесантный корпус. Да и сбрасывать со счетов самих «хозяев морей» нельзя. Хотя в позапрошлом году они получили от нас хороших звиздюлей, наверняка захотят поквитаться. Поэтому следует ждать от них чего угодно — вплоть до прямой атаки. Зря, что ли, британская Средиземноморская эскадра под командованием вице-адмирала Джорджа Трайона и младшего флагмана контр-адмирала Маркхэма второй месяц стоит у Принцевых островов в Мраморном море. А это восемь вполне современных броненосцев, не считая всякой мелочи вроде миноносцев. По мощи просто не сравнить с той колониальной шелупонью, которую мы гоняли ссаными вениками в Индийском океане. Это настоящий флот, а не канонерки, призванные пугать туземцев.

Ну, что же, если они рыпнутся — у нас есть чем их встретить. Бриттов ждет большой сюрприз.

А между тем сражение шло своим чередом — к полудню ударный отряд закончил бомбардировку и полностью втянулся в пролив. С «Волги» спустили восемь торпедных катеров, и они на экономичной, двадцатипятиузловой скорости унеслись к Стамбулу. 1-й дивизион «бешеных» догнал Казнакова и пристроился броненосцам в кильватер. За ними в Босфор вошли транспорты с десантом и отряд канлодок. 2-й дивизион задержался, чтобы прикрыть основные силы со стороны Черного моря. С «Днепра» начали подъем всей авиагруппы — сейчас нам требовалась самая свежая информация о действиях турок.

Высадка планировалась в Бешикташе — небольшом поселке севернее турецкой столицы. Здесь размещался пехотный полк урезанного состава. Шестьсот человек при трех офицерах. Еще на подходе с транспортов начали спускать мотоботы и шлюпки. Не прошло и двадцати минут, как на берег выкатилась первая волна — тысяча десантников, большинство из которых являлись ветеранами Индоокеанских рейдов. Успевших выйти из казарм и даже построиться турецких солдат смели автоматическим огнем за тридцать секунд. До самого вечера высадке никто не мешал.

Несколько рот 19-й пехотной дивизии 2-го пехотного корпуса (так называемого «противодесантного») появились возле плацдарма уже в полной темноте. К этому времени на берег высадились все три стрелковых полка и взвод бронеавтомобилей. Попытавшись атаковать с ходу, турки попали под хорошо организованный пулеметный огонь и откатились, чтобы перегруппироваться и с наступлением утра попробовать снова. На рассвете к Бешикташу подтянулись еще две турецкие дивизии.

Русские, словно не замечая приготовлений турок к атаке, продолжали спокойно заниматься выгрузкой артиллерии и оставшихся «Медведей». Однако беспечность оказалась наигранной — едва турецкие солдаты, подбадривая себя частыми (но неприцельными) выстрелами из скорострельных карабинов, вышли из-за укрытий, по ним с канонерских лодок немедленно открыли огонь главным калибром. Двенадцать шестидюймок работали по узкому фронту. Ряды османской пехоты скрылись в густом дыму и клубах пыли. К их чести — почти никто не побежал назад. Во 2-й пехотный корпус набирали самых лучших, наиболее умелых и храбрых солдат и офицеров. Они продолжали атаковать защитников плацдарма. Однако прорвавшихся через заградительный огонь канонерок встречали пулеметные очереди. Турки гибли тысячами, но безрассудно шли вперед. В какой-то момент мне, наблюдающему за развернувшимся сражением с мостика «Бешеного», показалось, что черные шеренги захлестнули позиции Истоминского полка.

В окопах началась рукопашная схватка. Однако командир полка подполковник Семенов вовремя ввел в бой резервную роту, и врага почти мгновенно выбили с позиций. Штурм захлебнулся — уцелевшие аскеры повернули назад. Авиаразведка докладывала, что турки готовят новый штурм плацдарма и накапливают силы, но в полдень десантники сами начали наступление.

Сначала был мощный полуторачасовой артиллерийский обстрел, в котором приняли участие броненосцы и канонерские лодки. Затем в атаку пошли «Медведи». Под прикрытием их брони двинулись цепи пехоты. Полностью деморализованные артналетом турки начали разбегаться. Десантники, подавляя массированным огнем отдельные очаги сопротивления, быстро продвигались вперед. К вечеру наши части почти повсеместно вышли к берегу залива Золотой Рог, полностью захватив районы Пера и Галата. Наиболее сильное противодействие противник оказал возле старых янычарских казарм, на севере Пера. Здесь десантники, подтянув гаубицы, положили целый турецкий батальон.

По общему плану десантный корпус должен был дождаться начала общего штурма города и, пока армейцы шли с запада и северо-запада, ударить через залив по юго-восточной стороне Стамбула, в самый тыл обороняющихся. Однако радиограмма из штаба Балканской армии повергла меня в состояние легкого недоумения — генерал от кавалерии Павел Ренненкампф сообщал: несмотря на то что вверенные ему части полностью вышли на распланированные для штурма рубежи, атака начаться не может — генерал ждет прибытия государя императора. Мать его за ногу! Вот оно — таругинское воспитание! Шагу без него сделать не могут! И что мне теперь, возле берега до морковкиного заговенья торчать? От нечего делать я приказал флоту с наступлением рассвета начать бомбардировку города.

Через час авиаразведка донесла, что к Стамбулу медленно и осторожно ползет английская эскадра. Впереди шли три миноносца, за ними броненосные крейсера «Орландо»[87] и «Аврора», и только в десяти милях от передового отряда — основные силы. Восемь новейших броненосцев, пять современных крейсеров и пятнадцать миноносцев. Очень внушительно! На пару секунд я позволил себе поддаться панике — ведь против этой армады мы имеем всего три броненосца, шесть канонерок, восемь эсминцев и десять торпедных катеров. Дождавшись, когда адреналин заставит сердце стучать чаще, разгоняя кровь по венам, делаю несколько глубоких вдохов. Голова ясная, тело горит — лучшее состояние для хорошей драки.

— Евгений Иванович! Командуйте сниматься с якорей и ложиться на курс 140! Покажем лимонникам, кто на море хозяин!

Алексеев звонким от волнения голосом репетует команду. Эскадра отходит от города и, прибавив ход, начинает сближение с британцами, на ходу перестраиваясь полумесяцем — дивизионы эсминцев выдвигаются на фланги, по центру идут броненосцы. Торпедные катера до поры прячутся за строем «Бешеных». Канонерки остаются прикрывать зону высадки.

До вероятного противника всего час быстрого хода. Передовой отряд, вступив с нами в зрительный контакт, закладывает широкую циркуляцию, возвращаясь к главным силам. А вот и они! Красиво идут, черти! Прямо как в финальных кадрах культового фильма, полгода идущего в синематографических театрах с непременными аншлагами.

Впереди «Виктория»,[88] за ней «Трафальгар», дальше вроде бы что-то типа «Энсона»,[89] но на таком расстоянии не различить. Да и не нужно, если честно — я и так знаю, что вся бригада «адмиралов»[90] находится здесь. Во второй колонне старички «Инфлексибл» и «Эдинбург». За ними броненосные крейсера — все семь штук типа «Орландо»[91] и восемнадцать миноносцев (передовой дозор уже занял свое место в общем строю).

Война между Великобританией и Россией не объявлена. Но хитрожопым бриттам не впервой вести боевые действия без официального предупреждения. Однако сейчас, наученные горьким опытом, англичане на рожон не лезут — над флагманом взлетают сигнальные флаги. Посмотрим, что они там пишут!

— Флаг-офицер, мать твою! — орет Эссен. — Заснул?!

— Никак нет, ваше высокобродие! — скороговоркой выпаливает молоденький мичман, напряженно всматриваясь в приближающиеся английские корабли. — Пишут, что рады приветствовать нас. Спрашивают, не нуждаемся ли мы в чем?

— Совсем охренели, суки?! Нашли, блядь, что спросить! — развеселился я. — Или не знают толком, с чего разговор начать? Мичман, поднять сигнал: нуждаемся в запасе воды и угля!

— Пишут, что не имеют возможности предоставить воду и уголь! — через пять минут озвучил аглицкий ответ флаг-офицер.

— Тогда напиши так: провожу маневры и учебные стрельбы боевыми выстрелами. На норд — опасность! На зюйд — опасность! На вест — опасность! На ост — опасность! Прошу покинуть опасную зону!

Пока сигнальщики поднимали флаги, в рубке царила гробовая тишина. Если сейчас нагличане пожелают нам удачных маневров и отвернут, то… пусть живут. В спину бить не будем. Но ведь они не отвернут… Так и есть — «Виктория», и не подумавшая менять курс, украшается новыми сигналами.

— Требуем немедленно застопорить машины, лечь в дрейф и быть готовыми принять досмотровые партии! — почти прошептал мичман.

— Юноша, что вы там мямлите? — рявкнул Эссен. — Извольте говорить громко и четко!

— Да не кричите так, Николай Оттович! — морщится Алексеев. — И так все понятно — бритты все-таки решились на обострение.

— Да, проявили свою звериную сущность! — усмехаюсь я и тут же командую: — Радируйте Макарову, Витгефту и Казнакову: ордер номер три! Торпедная атака по сигналу! А пока они перестраиваются, потянем время — напишем англичанам: на каком основании требуете лечь в дрейф и хотите проводить досмотр?

Оба дивизиона «бешеных» начали расходиться в стороны, охватывая вражескую (да, уже вражескую!) эскадру. «Александр», «Чесма» и «Синоп» приняли на пятнадцать градусов левее, чтобы не перекрывать мне директрису. Ложиться на более крутой курс, чтобы открыть углы обстрела для своих кормовых артустановок, им было ни к чему — на борт у них все равно могло стрелять два орудия из трех. Так что пусть так и прут вперед строем пеленга — лобовая проекция всяко меньше, чем боковая.

Ордер номер три — атака на контркурсах двух кильватерных колонн противника. «Псы» бьют торпедами головные корабли, затем отходят, перезаряжают аппараты, разворачиваются и нападают на концевые. Наши броненосцы связывают боем уцелевших, давая возможность эсминцам отойти. Флагманский «Бешеный» и его напарник «Безумный» проводят «контроль».

Схема сложная, «минные крейсера» непрерывно маневрируют, но только так можно реализовать наш главный козырь — скоростные дальнобойные торпеды, — не попав при этом под огонь главного калибра противника.

В ответ на наш простой вопрос о полномочиях англичане предпочитают ответить выстрелом. С «Виктории» прилетает шестнадцатидюймовый подарочек. С большим недолетом. Ну что же — они сделали свой выбор. Понеслась!

— Мичман! Дайте бриттам сигнал: «Вы сделали большую ошибку!» Евгений Иванович! Радируйте «псам» — атака!

Бой начинается на дистанции сорок кабельтовых. Для нас, имеющих самые совершенные на сегодня дальномеры и электромеханические баллистические вычислители (по сути — механические компьютеры) стрельбы, это дальность эффективного огня. Для британцев — предел. Стрелять можно, попасть затруднительно. К тому же скорострельность их главного калибра — один выстрел в три минуты.

«Александр» спокойно начинает пристрелку. Добившись накрытия третьим залпом, передает данные мателотам, и «Чесма» с «Синопом» открывают беглый огонь. «Инфлексибл» скрывается среди разрывов. Эге! Во дает Казнаков! Таким манером, глядишь, и торпеды не понадобятся — он раньше эсминцев всех бритишей на дно пустит!

Отчетливо вижу несколько попаданий во вражеский корабль. На нем вспыхивают пожары, и, так и не сделав ни единого выстрела, «Инфлексибл» вдруг резко вываливается из строя и прет точняком на своего флагмана. Повреждены рули? Возможно…

Отряд Казнакова переносит огонь на «Эдинбург». Ого! Не зря Николай Иванович полгода дрючил комендоров — попадание с четвертого залпа. И в следующем залпе еще три накрытия! Старичок броненосец, снижая ход, окутывается клубами дыма и пара. Попали в котлы? «Александр» переносит огонь на следующую жертву — броненосный крейсер, вынужденный подставить борт, обходя поврежденный броненосец. А «Чесма» и «Синоп» продолжают долбить полностью потерявший ход «Эдинбург». Да они же его, как мишень, расстреливают — в каждом залпе не меньше одного-двух попаданий! Ну, молодцы!

Еще три минуты беспрерывного обстрела — и вражеский корабль начинает быстро крениться, ложась на левый борт. Минус один! А «Инфлексибл» за это время, так и не сумев устранить неисправность рулевого управления, преодолел расстояние до флагмана. Не может быть — на «Виктории» даже не пытаются увернуться, и кованый таран товарища пробивает борт! Вот так шутка![92]

Нда… Не перестаю удивляться гримасам истории! Вот если бы сам, собственными глазами не увидел — ни за что бы не поверил в такое совпадение! Как говорил классик: если в реальной истории происходило что-то невероятное, то историки называют это очередным парадоксом, а если то же самое случается в АИ — все дружно скажут «рояль»! Вот вернемся мы на базу, и народ у нас спросит: а что с «Викторией»? И что мы им ответим? «Она утонула…»

Тем временем две стаи «бешеных псов», резко увеличив скорость, сблизились с противником и открыли огонь из скорострелок. Макаров атаковал броненосные крейсера, а Витгефт — броненосцы. В головах обеих английских кильватерных колонн творилось сущее столпотворение — корабли смешались в кучу, — и момент для пуска торпед был самый подходящий. И ребята не подкачали — Степан Осипович и Вильгельм Карлович, получив в свое распоряжение быстроходные дальнобойные торпеды, просто влюбились в это мощное оружие. Весенние тренировки не прошли даром — первый же залп 2-го дивизиона оказался настолько результативным, что все присутствующие в рубке «Бешеного» офицеры замерли на несколько секунд, а потом разразились криками «Ура!» — «Трафальгар» и идущие за ним «адмиралы» скрылись за настоящей стеной воды и пламени.

После того как дым рассеялся, стало видно, что «Трафальгар» просто исчез, следующий броненосец уходит под воду носом, а у третьего отсутствует корма — он тоже не жилец.

Макарову повезло меньше — его торпеды достали всего один крейсер. Правда, не повезло еще трем миноносцам — они тоже резво спикировали на дно. Но была ли в том вина торпед или постарались артиллеристы — мы так и не поняли.

Степан Осипович вышел на связь, запросив разрешение на атаку концевых миноносцев. По плану он должен отходить на перезарядку аппаратов, но, видимо, не смог удержаться. Особой опасности для его дивизиона я не видел — ему изначально достался более слабый противник, поэтому я дал добро. И Макаров не подкачал — его эсминцы и катера устроили в хвосте английской колонны легких сил настоящее избиение. В течение десяти минут «бешеные псы» отправили в гости к Нептуну восемь миноносцев.

А паре «Бешеный» и «Безумный» досталась почетная роль добивающего — мы сблизились с головными кораблями британцев на пятнадцать кабельтовых. Что интересно — по нам никто не стрелял. Возможно, что из-за столкновения «Инфлексибла» и «Виктории» управление английской эскадрой было потеряно. Эссен приказал довернуть вправо на тридцать градусов и, дождавшись сокращения дистанции до двадцати кабельтовых, разрядил один из аппаратов, целясь по еще державшейся на плаву «Виктории». Торпеды попали удивительно кучно — две вспороли борт флагмана, одна досталась «Инфлексиблу». Оба корабля утонули в считаные минуты.

С «Безумного» тоже дали четырехторпедный залп, но добились всего одного попадания — в пытающийся обогнуть «кучу малу» «Хоув». Ему хватило — броненосец переломился пополам и мгновенно скрылся под водой. И как мы узнали немного позднее — остальные торпеды с «Безумного», проскочив нестройную шеренгу уцелевших «адмиралов», нашли себе цели в колонне легких сил — досталось крейсерам «Австралия» и «Галатея». Первый утонул сразу, а второй продержался всего полчаса.

Прошло всего сорок минут после первого выстрела англичан, а от их эскадры остались только рожки да ножки. Каким-то чудом еще держался на плаву с оторванной кормой «Кампердаун». «Родней», «Коллингвуд» и «Бенбоу» торопливо разворачивались, ведя огонь из всех орудий — явно для собственного успокоения, — было даже непонятно, куда они стреляют. Легкие силы британцев пронесло на контркурсе мимо нашего броненосного отряда. Крейсера «Орландо», «Нарциссус», «Иммортелит» и «Аврора» обстреляли «Александра» и «Синоп». И даже добились нескольких попаданий. Однако стальградская броня успешно выдержала обстрел. Словив в ответ несколько стадвадцатимиллиметровых снарядов, «Иммортелит» потерял ход и загорелся. Идущие за крейсерами миноносцы попытались произвести торпедную атаку, но не преуспели — им для гарантированного поражения своими самодвижущимися минами Уайтхеда необходимо было подойти к нашим кораблям на пистолетный выстрел. Однако стоящие в казематах броненосцев скорострельные орудия «Гром» успешно поставили огневую завесу, через которую англичанам так и не удалось пробиться — потеряв четыре миноносца, бритты отвернули.

Таким образом, силы противника оказались разбиты на два отряда — броненосцы бежали на юго-восток, а крейсера оказались у нас за спиной, двигаясь на северо-запад. И мне теперь нужно быстро решить — кем заняться в первую очередь. Проблема заключалась в том, что легкие силы следовали в направлении зоны высадки, где им могли противостоять лишь канонерские лодки контр-адмирала Назимова. А их все-таки слишком мало для сопротивления четырем броненосным кораблям и полудюжине миноносцев.

— Евгений Иванович! Радио Макарову — пусть догоняет крейсерский отряд англичан, а мы займемся броненосцами.

— Слушаюсь! — радостно проорал Алексеев, бросаясь выполнять распоряжение.

Вообще в рубке «Бешеного» царила эйфорическая атмосфера. А ведь бой еще не закончен!

— Господа! Все по местам! — рявкнул я на офицеров. — Радируйте Витгефту — надо обойти бриттов с головы, а мы с броненосцами навалимся сзади. Да, я знаю, что Вильгельм Карлович еще не перезарядился. Пускай работает артиллерией, не входя в зону эффективного огня противника. И потом — у него пять катеров есть, которые еще не стреляли. Их задействуйте. Ему и нужно всего лишь притормозить эти утюги.

2-й дивизион, прибавив ход до максимального, пошел на пересечку бодро уматывающим аглицким броненосцам, стреляя по «Роднею». Тот отвечал из всех стволов, но не добился успеха. Три катера, значительно вырвавшись вперед, лихо пошли в атаку на ставший головным «Бенбоу». Малокалиберные пушки «адмирала» развили бешеный темп стрельбы, но не смогли остановить торпедоносцы. Один за другим катера выпустили торпеды и отвернули. Вот тут им и не повезло — британцы сумели несколько раз попасть в юркие быстрые кораблики. Один из катеров получил точно в середину корпуса шестидюймовый снаряд и мгновенно скрылся под водой. Второму досталось два подарочка поменьше — по тридцать семь миллиметров. К несчастью — в кормовую часть, проделав в ней большие дыры. Катерникам пришлось сбросить скорость, чтобы вода не захлестывала пробоины. Это их и погубило — англичане быстро пристрелялись по «хромой утке», еще пара минут — и очередной снаряд разворотил корму. Потерявший ход катер беспомощно закачался на волнах.

Третий торпедоносец, уже успевший оторваться от своих собратьев на целую милю, развернулся и поспешил на помощь. Однако англичане, дождавшись момента, когда он подойдет к поврежденному товарищу поближе и притормозит, обрушили на ребят настоящий град — катера просто исчезли за столбами разрывов.

Эта трагедия происходила у нас на глазах, но мы ничем не могли помочь парням — слишком далеко. Оставалось скрипеть зубами от бессилия. Однако гибель катеров оказалась ненапрасной — две выпущенные ими торпеды все-таки настигли «Бенбоу». Броненосец начал медленно заваливаться на борт, заставляя идущие следом «Родней» и «Коллингвуд» искать пути обхода. Их капитаны приняли правильное решение — взяли левее, чтобы оказаться подальше от настигающих «бешеных псов». Но тем самым они приблизились к заходящим с той стороны «Александру», «Чесме» и «Синопу».

И адмирал Казнаков не преминул этим воспользоваться — теперь по «Роднею» лупили не только скорострелки эсминцев, но и восемнадцатидюймовки броненосцев. То и дело встающие возле бортов британца столбы воды указывали на накрытие, но попаданий почему-то не было. «Родней», словно заколдованный, продержался целых пять минут, ответным огнем повредив полубак эсминца «Злобный» и надстройку «Синопа». Потом везение закончилось — оставшиеся два катера, сделав очень широкую полупетлю, зашли с носовых углов и всадили свои торпеды почти в упор. В цель угодили четыре штуки — на месте английского броненосца вырос гигантский столб дыма, похожий на ядерный «гриб». А когда он опал, корабля на поверхности моря уже не было.

Теперь нам противостоял одинокий «Коллингвуд».

— Евгений Иванович! Радируйте Казнакову — преследовать британца до последнего. Думаю, что втроем они с ним справятся. А нам пора идти на помощь Макарову — там противник серьезнее. Николай Оттович, командуйте разворот на сто восемьдесят градусов.

Эссен кивнул и дал команду рулевому. «Безумный» синхронно повторил наш маневр.

— Евгений Иванович! Не забудьте сообщить о развороте Витгефту! А то с Вильгельма Карловича станется — будет, как заведенный, выполнять последний приказ. Вон он как в «Коллингвуд» вцепился! А там и Казнаков без него прекрасно справится. Пусть «псы» следуют за нами. И запросите у Макарова обстановку. Может, он уже утопил всех, а мы к нему на помощь спешим, надрываемся.

2-й дивизион, прекратив обстрел «Коллингвуда», начал разворачиваться. «Злобный» взял на буксир уцелевшие катера. Видимо, у них кончилась горючка. Да и сам поврежденный эсминец заметно сдал — все больше и больше отставал от товарищей. Отряд Казнакова, выстроившись в ряд, пристроился точно в кильватерный след британца, окучивая того из шести орудий. Учитывая, что противостояло им всего две вражеские двенадцатидюймовки, поединок не должен продлиться долго.

— Макаров отвечает, что успел перезарядить торпедные аппараты и уже добил «Иммортелит»! — доложил Алексеев. — И еще три миноносца сильно повредил артиллерией. Сейчас ведет перестрелку с оставшимися тремя крейсерами, постепенно обходя голову их строя и вынуждая отклоняться к весту, подальше от зоны высадки.

— Молодец! — похвалил я лихого адмирала. — Николай Оттович! Ложимся на курс 315, чтобы зайти к ним с левого борта и взять в клещи!

— Слушаюсь! — улыбнулся Эссен, предвкушая новый бой. А то всего два подранка, записанных на счет в сегодняшней бойне, — маловато.

— И сбросьте скорость — пусть нас догонит Витгефт. Нет смысла насиловать корбуты — ситуация у Макарова не критическая.

Снизив ход до двадцати узлов, мы дождались эсминцев 2-го дивизиона и неторопливо пошли на перехват английских крейсеров. Через полчаса на связь вышел Казнаков, порадовав сообщением о гибели «Коллингвуда». Правда, крепко досталось «Чесме» — англичанин, погибая, сумел влепить нашему броненосцу снаряд в надстройку. Погибло двадцать шесть моряков.

— Передайте Казнакову: «Флагман выражает удовольствие!»

Все-таки наши ударные силы проявили себя сегодня с самой лучшей стороны. Я, честно говоря, не ожидал от броненосцев такой прыти. Думал, что они просто свяжут противника перестрелкой, а «псы» под шумок будут рвать англичан по одному. Но Казнаков меня приятно удивил: это же надо — за каких-то два часа утопить артиллерийским огнем три вражеских корабля! И не какие-нибудь лоханки, а вполне современные броненосцы. Рано, ох рано Димыч их списал! Они еще повоюют! Впрочем, я прекрасно понимал, что половина заслуги в сегодняшнем разгроме принадлежит именно Рукавишникову и его инженерам. Взять те же броненосцы — хрен бы они что сделали, не поставь на них светлейший граф новые орудия, дальномеры и ПУАО.

В принципе — в исходе сражения я уже не сомневался. Сейчас главное — не лезть на рожон, а четко и спокойно добить деморализованного врага, стараясь по возможности сберечь людей и матчасть.

Видимо, англичане тоже поняли, что битва проиграна: как только мы приблизились к крейсерам, на мачте идущего головным «Орландо» взвился белый флаг. Минутой позже его примеру последовали «Нарциссус» и «Аврора». А еще через пять минут — избитые, но каким-то чудом державшиеся на плаву миноносцы.

Сражение закончилось полным поражением англичан. Наверняка оно войдет в историю как первый эскадренный бой броненосцев с массированным применением минного оружия. Для нас теперь главное — не почивать на лаврах, а продолжать укреплять флот в преддверии новых морских битв. Ведь могу поспорить на ящик коньяка — «хозяева морей» не захотят расставаться с этим титулом и рано или поздно попытаются отыграться. «У короля много…»

Месяцы тяжелой подготовки пролетели незаметно. Хозяин гонял полк в хвост и гриву, но добился того, что все подразделения стали действовать как единый живой организм. Численность бронекавалерийского значительно возросла — был усиленный батальон, стала чуть ли не бригада. Причем от кавалерии у нас ничего и не осталось уже — все на механической тяге. Разведка на «Медведях», стрелки на «Вепрях», артиллерия на грузовиках «Зубр», обоз на полуторках «Самара».

И наконец, случилось то, к чему так долго готовились, — война. Да не с кем-то, с врагом старинным — турками. Государь наш батюшка за греков единоверных вступился, коих на островке каком-то османы резать собрались. Потребовал этот остров под свое покровительство отдать, да султан уперся — не отдал, собака. Так, стало быть, мы сразу в поход и двинулись, благо, что все войска готовы были. Я так думаю, что не случись того островка с греками, так царь-батюшка да Хозяин еще чего другого придумали бы. Они на такие вещи мастаки. Александр Михалыч мне потом объяснил, что это на дипломатическом языке называется мудреным латинским словом «казусбели». «Повод к войне», по-нашему. Еще сказал, что туркам по-любому не отвертеться — конец им пришел.

Полк наш еще в июне к болгарской границе перебросили. И как сигнал по радио пришел — так мы сразу и выступили. Завели моторы да поехали потихоньку. Мой бронедивизион в середине колонны идет — как главная ударная сила. Часть броневиков, что в него входят, — особые. В башнях не пулеметы, а пушки! Трехдюймовые! Хозяин их почему-то «танками» назвал. Хотя они на баки совершенно не похожи!

Середина лета на Черноморском побережье — благодатная пора! Жарко светит яркое солнышко. Дни длинные, ночи короткие — за десять-двенадцать часов можно отмахать добрую сотню километров, если бы не дороги. Движемся мы по самому берегу — местность тут полудикая, всего два больших города на пути — Варна да Бургас. Болгария — красивая страна, много садов, вообще яркой южной зелени, почти как на моем родном Тереке. Только тут еще и ласковое море рядом — шуршит мелкой галькой волна, блестят белые барашки на гребнях.

Хозяин, как утром из палатки вылезет, посмотрит на это благолепие да скажет загадочно: «Лепота-то какая, так и хочется отель с оллинклюзивом здесь построить!» Что такое лепота и отель — я уже знаю, а про этот самый «оллинклюзив» меня Сашка Ульянов просветил — мол, это по-аглицки «все включено». Вот и думай теперь — что Александр Михалыч в виду имеет, когда такое говорит.

В каждой деревушке нас, как родных, встречали — не забыли еще болгары, кто их от турок десять лет назад освободил. Мужики кувшины с домашним вином и пузыри с виноградной водкой тащат, бабы — сыр и хлеб, девки так и норовят на шею броситься и расцеловать. В общем, замечательно нас привечают.

Так и шли два дня, как Хозяин сказал, «в обстановке непрерывного праздника». А потом начались неприятности…

На рассвете 1 июля на внешних постах ночного бивака завязалась перестрелка — секреты засекли неприятеля. Полк поднялся по тревоге. 10-й взвод бронедивизиона, посадив на броню стрелков, выдвинулся на фланг и внезапно обрушился на противника всей мощью. Часть турок побежала, но большинство, что удивительно, с ожесточением сопротивлялись, пока их не перебили. Мы тоже понесли значительные потери — лихославльцы потеряли двенадцать человек убитыми и двадцать восемь ранеными. Гололобые даже умудрились подбить один из «Медведей» — кинули, твари, связку динамитных шашек под колеса.

— Прямо самураи какие-то! — непонятно сказал Хозяин и велел привести к нему пленных.

На поле боя нашли всего десяток живых. После быстрого допроса выяснилось, что нас атаковал полк из особого противодесантного корпуса. В него зимой собрали самых лучших солдат и офицеров из всей турецкой армии. А агличашки их скорострельными американскими ружьями вооружили, пулеметами «Максим» со своими расчетами да взрывчатку дали. И вроде как значительная часть офицеров — чуть ли не с ротного командира начиная — состоит из англичан.

Услышав все это, Хозяин посмурнел лицом и велел собирать совещание.

— Итак, господа, увеселительная прогулка по живописному побережью закончилась! — объявил Александр Михалыч, когда командиры подразделений собрались через полчаса в его палатке. — Разведка докладывала, что британцы вооружили три дивизии винтовками Ремингтона и дали несколько пулеметов, но про необыкновенную стойкость этих частей мы узнали только сейчас. Если они и дальше будут сражаться с таким мужеством и умением, то мы потеряем всю бронетехнику еще по пути к Стамбулу.

В этот момент на столе зазуммерил полевой телефон. Командир взял трубку, назвался и молча выслушал доклад.

— Хреновые дела, господа! Сегодня на рассвете противник атаковал не только нас. После продолжительной артиллерийской подготовки несколько полков турок напали на наш авангард — Атаманский и Кирасирский полки. Там до сих пор идет бой. Потери в живой силе и технике еще подсчитываются, но, по первым прикидкам, они довольно большие. Командарм Ренненкампф выехал на капэ кирасир, чтобы лично оценить обстановку. Возможно, что раньше времени придется разворачивать наши главные силы. А это грозит потерей темпа наступления, что может привести к тому, что основная масса турецкой армии сумеет как-то оправиться и начать оказывать серьезное сопротивление.

Командир по очереди оглядел присутствующих, задержав взгляд на мне.

— Поэтому приказываю: усилить боевое охранение и головной дозор. Огонь открывать с дальней дистанции, не ждать, когда они с динамитом под колеса бросаться начнут. Капитан Брусилов!

Заместитель командира полка вскочил, словно его толкнула под зад пружинка.

— Распорядитесь перестроить полк из походных колонн в походно-боевые! Выступаем через час!

— Слушаюсь! — отчеканил Брусилов.

— Садитесь, капитан! — махнул рукой Хозяин. — Думаю, что противник намеревается, пользуясь численным преимуществом, разгромить наши авангардные части. Наша задача — погасить этот порыв, окружить и полностью уничтожить их элитные войска. Все, господа, за дело! Поручик Засечный, а вас я попрошу остаться!

Офицеры быстро, но без суеты покинули палатку. Александр Михалыч сделал вокруг опустевшего стола пару кругов и обернулся ко мне:

— Вот что, Ерема… На твой дивизион ляжет основная тяжесть борьбы с этими самураями-янычарами! Наше преимущество — скорость, огонь, маневр! Их и надо реализовывать. «Единороги» эффективно поражают цели на дистанции в километр, трехдюймовки бьют на три! Этим и пользуйся. А для защиты от гранатометчиков посади на броню лучших стрелков. Турки наверняка будут пытаться поразить наши машины из засад. Начнут прятаться по кустам, канавам и прочим естественным укрытиям. Поставь задачу десантникам — пусть стреляют по всему, что пошевелится в «зеленке»! Если они перестараются и прибьют парочку крестьян — я их за это ругать не буду. Понял?

— Так точно!

— Ну и молодец! Ступай, готовься к маршу! У разбитого «Медведя» оставь ремлетучку и полувзвод для охраны. Пусть догоняют, как починятся.

До самого вечера мы двигались с максимальной осторожностью. Как и советовал Хозяин — десантники с брони лупили очередями по всем опасным местам. И даже пару раз действительно покрошили засевших в кустах у дороги турок с динамитными шашками.

Место для лагеря выбирали с особым тщанием — проверили все подходы, прочесали овражки и сады в радиусе километра. Наметили ориентиры, распределили и пристреляли сектора, чтобы не путаться в темноте. Не успели мы закончить все дела, как меня вызвал командир. Убедившись, что дивизион неплохо перенес дневной переход, техника в порядке, а личный состав начал принимать пищу, я пошел в штабную палатку.

Здесь уже собрались несколько офицеров полка. Рядом с Александром Михайловичем сидел знакомый подполковник — Виталий Платонович Целебровский. Его Хозяин, когда увлечется, отчего-то «дедом» называет. Доложив, что вверенная мне матчасть в исправности, а люди хоть и устали, но бодры, я присел за стол. Постепенно палатка заполнилась командирами подразделений. Приняв доклады, Александр Михайлович встал и представил собравшимся своего гостя, назвав его «представителем военной разведки». Поскромничал — уж я-то знал, что Целебровский всей разведкой заведует.

— Господа, я прибыл в расположение вашего полка, чтобы лично донести важные сведения, только что поступившие от наших разведгрупп и полевых агентов, — сказал подполковник, устало вставая с раскладного стула. — Итак, что мы имеем? Нам противостоит хорошо подготовленный, вооруженный и полностью укомплектованный пехотный корпус. Все его солдаты имеют винтовки Ремингтона (надеюсь, что все помнят их тактико-технические характеристики?) и достаточный запас патронов. В продовольствии и воде нужды не испытывают. Сегодня они понесли серьезные потери, но все еще очень сильны. А главное — их боевой дух весьма и весьма высок. В так называемый противодесантный корпус набрали не только наиболее умелых бойцов, но и наиболее фанатичных. На участке ответственности Атаманского полка уже зафиксированы случаи издевательств над пленными русскими солдатами.

— Атаманцы попали в плен? — по-бабьи всплеснул руками Брусилов.

— Да, турки захватили трех раненых казаков, — кивнул Целебровский. — Мои разведчики отбили… то, что от них осталось. Я продолжу? Командиры дивизий — опытные генералы, хорошо показавшие себя в прошлую кампанию. Командиры полков — молодые прогрессивные офицеры, рвущиеся показать свою состоятельность. Личный состав горит желанием сбросить нас в море. В целом враг нам достался непростой. Конечно, когда подтянутся наши главные силы — мы раскатаем любого противника, но авангард оторвался от них в среднем на семьдесят километров.

— Полтора дневных перехода, — тихонько вставил Брусилов.

— Именно, Алексей Алексеевич! — Подполковник не стал ругать капитана за то, что тот посмел повторно его перебить. Целебровский даже как-то поощрительно улыбнулся заместителю командира полка. — Поэтому нам нужно продержаться эти самые полтора дня. По моим проверенным данным, турки начнут массированную атаку завтра на рассвете. Против трех наших полков, не имеющих между собой оперативной связи, противник бросит до трех дивизий. Это около тридцати тысяч человек при двухстах орудиях и даже… при сотне пулеметов.

— Пулеметы английские? — уточнил Брусилов.

— Да, системы Максима. Их ТТХ вы тоже должны были изучать при подготовке.

— Как же — помним, помним… — сказал капитан. — С нашими не сравнить — скорострельность низкая, патрон слабоват, задержки, зависимость от водяного охлаждения, но все же, все же… Это правда, что пулеметы обслуживаются английскими расчетами?

— По нашим данным — только некоторая часть. Все пулеметы сведены в батареи. По двенадцать штук. И использовать они их будут, скорее всего, массированно. Изысков тактики не предвидится. Никаких кинжально-фланкирующих обстрелов — просто тупо выставят все машинки по фронту. Поэтому я настоятельно рекомендую избегать лобовых атак. Все-таки дюжина пулеметов на относительно узком участке — не шутка.

— Значит, так, господа, — поднялся Рукавишников. — Непосредственно перед нами стоит практически полнокровная дивизия — двенадцать тысяч человек при полусотне пушек и трех десятках пулеметов. Я не сомневаюсь в стойкости наших людей и надежности техники, но все-таки перевес шестикратный. А то, что противник этот чрезвычайно опасный, вы могли убедиться утром. Предлагаю следующий план: как только турки пойдут в атаку, мы измотаем их обороной, а потом, используя механизированные части, обойдем с обоих флангов. И образовавшийся мешок накрываем артиллерией. Прошу высказываться.

Командиры подразделений по очереди одобрили предложение Александра Михалыча.

— Уверен, что бронедивизион успешно справится! — сказал я, когда пришел мой черед. — Но все-таки считаю: главное — чтобы наш центр не провалился!

— Правильно мыслишь, Ерема! — кивнул Хозяин. — На всякий случай в резерве оставим взвод «Медведей». А чтобы стрелки имели достаточную устойчивость — подготовим позиции. Перекрытые ячейки для пулеметов, окопы полного профиля. В общем — зароемся в землю. А теперь, господа, прошу к карте — наметим линию обороны.

Всю ночь полк зарывался в землю. Подготовили две линии траншей — основную и запасную. На правом фланге разместились два взвода «Медведей» и три взвода «Вепрей», на левом, прижатом к морю, — один взвод броневиков, зато пушечных, и два взвода бронетранспортеров. Еще один взвод «Медведей» остался в резерве, на случай прорыва встав рядом с артполком и обозом.

Как и ожидалось, турки атаковали на рассвете. Их тактика не отличалась оригинальностью — они просто перли более-менее стройными рядами на нашу линию обороны. Наши полковые трехдюймовки начали собирать обильную кровавую жатву еще на стадии развертывания противника. Турецкие батареи активно отвечали, но с меткостью у них было не очень — ни один разрыв не встал ближе двухсот метров от наших позиций. А после короткого ответного налета «Московских львов» турецкие пушки вообще замолчали.

Когда враги приблизились на тысячу метров, огонь открыли наши пулеметчики из фронтальных ячеек. И тут же к ним присоединились минометчики. Но турки, не считаясь с потерями, рвались вперед — их изрядно прореженные цепи подошли на триста-четыреста метров. Тут в дело вступили стрелки ручных пулеметов и снайперы. Смелые аскеры валились сотнями, но продолжали тупо переть на нас, беспрерывно стреляя из своих американских ружей. Но, как и в случае с их артиллеристами — не попадая. Немудрено — на ходу, да с такого расстояния. Ремингтон не пищаль, дальность его эффективного огня всего двести метров.

Враг подходил все ближе, огонь наших стрелков усилился. Заработали гранатометчики. Потери турок уже исчислялись тысячами, но движение непрерывно продолжалось.

— Блин, да это же в натуре какие-то роботы, мать их! — негромко пробормотал Хозяин, следя в бинокль за полем боя. — Зомби…

Мы стояли в наскоро отрытом блиндаже (всего два наката). Мне тоже показалось на мгновение, что нас атакуют не живые люди — слишком уверенно, презирая свистящую вокруг них смерть, двигались на нас синие шеренги янычар. Словно эти самые зомби — вставшие мертвецы, про которых мне Александр Михалыч как-то рассказывал. А вот что за роботы такие? Надо будет потом спросить — в целях повышения образования, как шутит Хозяин.

— Мне кажется, что пора начинать контратаку! — раздался за спиной спокойный голос.

Все офицеры штаба, приникшие к смотровой щели, обернулись. Подполковник Целебровский спокойно сидел за раскладным столом и, дымя папиросой, делал какие-то пометки на расстеленной карте.

— Что? — вскинул на нас глаза Виталий Платонович, заметив, что все внимание обратилось на него. — Неужели не пора?

— Да, вы правы, ваше высокоблагородие! — с ноткой легкой иронии в голосе произнес Рукавишников. — Поручик Засечный! Атакуйте!

— Есть! — Я щелкнул каблуками и бросил ладонь к фуражке. И, уже выходя из блиндажа, услышал краем уха шепот Хозяина:

— Ну, дед, ну, блин, дает!

Наверху уже свистели пули — аскеры приблизились на сто-двести метров. Пригибаясь, рванул к стоящему неподалеку «Медведю». По его броне тоже пощелкивал свинец, поэтому я, не став испытывать судьбу, обогнул машину и залез внутрь с подбойного борта. Так, еще пара секунд — фуражку долой, натянуть шлемофон, подключить ТПУ. Черт, где ракетница? Ага, вот она — на своем месте, в гнезде. И чего это я так разволновался? Приоткрываю верхний люк — пошла родимая! Как шутит Хозяин — сигнал «три зеленых свистка». Даже сквозь сплошную ружейную пальбу слышно, как взревывают пять десятков моторов. Надеюсь, что Сашка Ульянов на левом фланге увидел ракету и тоже заводит движки.

— Осколочный!

Заряжающий отработанным движением бросает на лоток снаряд. Сочно лязгает затвор. Поехали!

«Медведь» плавно трогается с места и начинает разгоняться. Ну все — сейчас мы этим янычарам покажем кузькину мать! В маневрирующий на большой скорости броневик не то что из пушки — из винтовки не враз попадешь.

Мчимся прямо по полю, подпрыгивая на ухабах, огибая шеренги турецкой пехоты. «Медведи» и «Вепри» разворачиваются в две линии. Есть — мы точно на фланге противника. Огонь, ребята, бей их! Пулеметы бронетранспортеров начинают косить врага. А мне стрелять еще рано — поберегу снаряды для более вкусной цели. Вот сейчас выйдем в тыл. Тут где-то должны быть пушки и пулеметы…

Вот же они! Как и говорил Целебровский — эти дураки выставили в ровный рядок свои нелепые, с толстыми кожухами водяного охлаждения «максимы». Без укрытия — просто под деревьями.

— Короткая!

Выстрел! Удачно легло — словно городошной битой, снесло сразу три пулемета. Соседним тоже неплохо досталось тяжелыми осколками из сталистого чугуна. Идущие следом броневики тоже выпускают несколько снарядов. Вражеская батарея тает на глазах. Видно, как там мечутся фигуры в красных мундирах. Англичане? Ну, побегайте… пока. Ах ты ж, сволочь! Крайний пулемет выплевывает в мою сторону длинную очередь. Пули колотят по броне, словно град. Этак он мне панораму разобьет, гад такой!

— Осколочный!

Получи, британец, подарочек! Эх, поторопился я — промазал. Добил несколько уже поврежденных, а этого бойкого не достал.

— Осколочный, мать твою! Водила, возьми правее!

Забираем подальше, выходя из сектора обстрела. Чем плохи эти тяжелые английские установки? Маневренность у них никакая! Наш «Единорог» при угрозе с фланга или тыла можно в одиночку на другое место переставить, а эту чушку только вдвоем-втроем и разворачивать. Сейчас мы их по дуге объедем… А вообще чего это я? Убегаю от него? Что он мне сделает? Броню поцарапает? Вот Яшка Кузнецов, командир 1-го взвода, быстрее меня сообразил — налетел на вражину и задавил к ебеням! Маладца!

Вперед, вперед! Где позиции их артиллерии? Вот ведь хрень какая пошла — ямы дурацкие понакопаны, а в них железки торчат. Это они так от атак бронесил берегутся? Нет… Вот я дурак — не соображаю ничего в горячке! Это ведь и есть искомые вражеские батареи — только по ним «Львы» отработали. Значит, приехали? Пора остановиться? Наверное, пора — с другой стороны показались броневики Сашки Ульянова. Кольцо окружения замкнулось.

Подавая пример, мой «Медведь» первым тормозит и разворачивается. Остальные повторяют маневр. Только взвод Демьяна Ермилова, как учили на маневрах, отъезжает и встает подальше, спиной к нам — прикрывает тыл. Правильно — вдруг там еще кто-то остался. Хотя вряд ли… Мы же километра на четыре отмахали. Какая глубина построения по турецкому уставу полагается дивизии? Вроде как раз километра три. Так что — все здесь, в «мешке». Но пару машин все-таки нужно будет еще дальше послать. Но сначала сигнал! Так, ракетница где? Где, где… в гнезде! На своем месте! Перезарядить… а чего так руки трясутся? Все-таки переволновался, словно новичок в первом бою. Приоткрываю люк — пошла родимая! Зеленая, значит, все в порядке — задача выполнена. В ответ с позиций полка тоже выпускают зеленую ракету — порядок, нас увидели. Можно начинать ровнять чурок с землей. Однако… уже некого! Присматриваюсь — и никого не вижу! Это что же? Мы всех перестреляли? Все двенадцать тысяч? Ни хрена себе…

Ан нет! Смотрю на поле и вижу — шевелятся там. Есть еще живые. Просто залегли. Не выдержали. Впрочем, что их винить — под перекрестным пулеметным огнем дрогнет самый отчаянный храбрец.

Целых четыре часа после боя мы собирали с этого поля пленных — офицер на турецком предлагал бросать оружие и выходить с поднятыми руками, а эти придурки продолжали тупо лежать, надеясь, наверное, что расточатся небеса и воинство Джабраила придет к ним на помощь. Шевельнуться им не давали — на каждый выстрел с их стороны начинали лупить два-три пулемета. Всех, кто поднимался с земли, не выпуская из рук винтовок, — валили снайперы. Поначалу сдавшихся было мало — отдельные единицы. Но постепенно мозги аскеров вставали на место — кто-то, не желая смириться с поражением, вставал и принимал смерть от пули бекасника, те, кто выбирал жизнь, бросали «ремингтоны» и поднимали над головой руки.

К полудню мы согнали в узкий треугольник между двумя выстроившимися клином взводами «Медведей» толпу примерно в четыре тысячи голов. Потом до самого вечера прочесывали все окрестности — Рукавишников не хотел оставлять в тылу ни одного вражеского бойца. При прочесывании не церемонились — лупили по всем, кто еще шевелился. Ведь желающие сдаться уже сделали это. Все равно и с нашей стороны были потери — несколько раз на поле завязывались настоящие перестрелки с затаившимися недобитками.

Всего лихославльцы потеряли в этом сражении сто тринадцать человек. Из них убитыми — тридцать четыре. Основные жертвы пришлись на момент апофеоза атаки, когда турки приблизились к окопам на двадцать-тридцать метров. К счастью, они нигде не смогли подойти ближе — в рукопашной шансов получить случайную пулю в упор или нож в спину гораздо больше.

Собрав нас вечером на совещание, Хозяин сказал, что в принципе доволен — первый бой полк провел грамотно. Хотя потерь вообще можно было не допустить — при таком-то превосходстве в автоматическом оружии. В общем, Александр Михайлович не баловал — ругать не стал, но и не хвалил. Хотя он прав — за что хвалить, — ведь коли мы солдаты, то это всего лишь наша работа, которую нужно делать быстро и качественно.

На следующее утро бойцы, что ночью присматривали за похоронными командами турок, доложили — супостаты положили в землю более семи тысяч человек. Из них, судя по мундирам, — восемьдесят англичан. Примерно поровну сержантов и офицеров. В плен британцы не сдавались — я их даже зауважал маненько.

Мы своих покойных похоронили отдельно. К тому же решив потом перезахоронить на родине. Хозяин вообще сначала хотел взять тела с собой, но сообразил, что на такой жаре это недопустимо. Могилка хоть и временная, но сделали все честь по чести — отпели, отсалютовали…

В восемь часов, проверив технику и личный состав, двинулись вперед. Особое внимание уделялось питьевой воде — впереди пойдет местность, в которой ее не будет хватать. Поэтому солдаты заполнили фляги, а также заранее запасенные бочонки.

В течение дня мы догоняли редкие разрозненные группки уныло бредущих на юг аскеров — остатки разгромленной вчера дивизии. Сопротивление нам оказали только один раз — кто-то очень смелый шарахнул из кустов, которые тут же накрыли многослойным огнем. Под вечер возле какой-то деревушки с непроизносимым названием нам попыталось противостоять довольно большое подразделение. Судя по активности и организованности, не из вчерашних. Они даже что-то вроде траншей успели выкопать с помощью местного населения. Правда, неглубоких — примерно по пояс. Но даже вырой они окопы для стрельбы стоя с лошади — это бы их не спасло. «Медведи» привычно обошли с флангов, причесывая турок продольным огнем, а «Вепри», дождавшись, когда нестройная стрельба с той стороны утихнет, подошли к позициям противника на полсотни метров и выгрузили десант. Стрелки, в уже привычной манере лупя во все, что шевелилось, быстро зачистили остатки полевых укреплений. Взяли несколько пленных, в том числе и человека в красном мундире. Лейтенанта Королевского Уэльского фузилерного полка.

С ним Александр Михалыч решил поговорить лично. Допрос продолжался полтора часа. Сначала, конечно, офицерик покочевряжился, но после вызова Демки сразу заговорил. Еще бы — я сам через раз пугаюсь, когда рожу Демкину вижу. Так что прапорщику, кавалеру орденов, командиру 2-й роты бронедивизиона Демьяну Ермилову даже кулаки показывать не пришлось. А они у него знатные — размером с голову. Всего-то вошел в палатку и улыбнулся. Однако англичашку от этой улыбки пробрало.

И напел он про все, что знал, что только слышал и о чем догадывался. Всего британцы прислали в Турцию пять тысяч военнослужащих. Большая часть — в составе бригады морской пехоты и пулеметных команд, раскиданных по разным турецким подразделениям. Меньшая — инструкторы и в редких случаях командиры рот или батальонов. Подробно рассказал, где и как размещаются все названные им британские военные. И что все они очень боятся «Единорогов» и «злых русских казаков». Общее настроение — упадническое, воевать не хотят, но все-таки будут — честь заставит.

В общем, раскололся до донышка, как сказал Хозяин. И в самом конце, когда Рукавишников уже конвой вызвал, чтобы офицерика увести, тот стал орать, что русские воюют неправильно: вместо себя посылают на вражьи головы дождь из пуль и осколков, а уж опосля подбирают то, что уцелело.

— Наглы начинают выть! — прокомментировал Рукавишников рассказ лейтенанта, когда того увели. — Это хороший признак! Значит, мы все делаем правильно. Так держать, господа офицеры!

Вот и сподобили меня Господь да государь Царьград повидать. Ужо второй день, как мы сюда прибыли. Государев личный состав да бронепоезд «Железняк», фыркнув корбутами, в самом лагере и остановились. Хотел было Александр Петрович государя в городе разместить, да батюшка наш не позволил. Так прямо и сказал: «Нечего, Александр Петрович, нечего. Охрану в городе сложнее ставить, чем в лагере». А потом и повелел: пусть, мол, путя проложат, там, стал быть, ставка евойная и будет.

Нам-то с Филей и государевым конвоем чего? Нам оно только к лучшему. В лагере и впрямь государя легче охранить, от беды уберечь. Вот когда к Царьграду отправлялись, оченно государыня-матушка наша убивалась! Вцепилась в государя — не пущу, мол, говорит! Ты — государь то есть — опять в драку самолично полезешь, особливо коли дружок твой первеющий — граф Рукавишников — рядом будет! Он-то, говорит, известный шалопут: где что ни загорись — там его и ищи! А у тебя, говорит, наследник скоро появится — матушка-то наша, Татьяна Федоровна, чижелая ужо, — так ему что, сиротой расти? Не пущу, говорит, и весь разговор!

Государь уж и так ее и эдак уговаривал и на образах клялся, что не полезет сам в бой, и отца своего, светлой памяти Александра Мученика, и деда своего — Александра Освободителя в пример приводил: мол, были ж они под Плевной — и ничего, а государыня все свое гнет. Я, говорит, отца твоего хорошо помню, так он-то разумный был человек, зазря в пекло не лез, а ты, мол, самолично на англичан в атаки сколько раз ходил? Батюшка-то ей, мол, ни разу, а она — что ж тогда в ленте[93] показывают? Короче, отпустила государя только после того, как он при ее духовнике снова на образах поклялся. Да и с нас с Филимоном она — матушка-то наша — такую же клятву взяла. Чтоб, значит, государя ни за что никуда не отпускали. Мол, хоть силою вяжите, а только чтоб ни-ни!

Ну, про то, чтоб государя силой повязать, — это государыня погорячилась. Поди-ка свяжи его, когда он сам кого хошь повяжет, но поклялись. И с япончиков этих, которые теперь при государе состоят, тоже клятву взяла. А тем что? Поклонились, ровно аршин проглотили, рявкнули свое «хай!», опять стоят, словно и неживые.

И ехали мы ажно целую неделю. Сперва — до Киева, посля — до Румынии, потом — по Болгарии, а там уж и до Царьграда рукой подать. В Румынии государя ихний король принимал — Король Первый.[94] Чтоб все, значит, знали, что у них он — первый. Так этот Король — родственник нашей государыни. Не то он ей двоюродный дядя, не то она ему троюродная внучка. Я, честно, так и не разобрал, да оно мне и не надобно. Главное, что этот «король Король» нашему государю — союзник. И армия его сейчас под командой Павла Карловича через Болгарию в Турцию ужо вошла и вроде даже воюет… Хотя ежели армия этого короля Короля такая же, как то, что перед нами парадом прошло, — Павлу Карловичу не позавидуешь! Или, вернее сказать, румынам этим не позавидуешь! Пал Карлыч, он — ого! Он в Оренбурге казачков в чувство приводил, а уж наши-то — всяко-разно посурьезнее румынов будут…

В Букуреште мы всего день пробыли и дальше поехали. В страну Болгарию. Про энту Болгарию мне дядька мой рассказывал. Они со старшим братом моим, Степаном, в той Болгарии турка в семьдесят седьмом воевали. Степка-то у нас — молчун, а дядька мой, Тимофей, — говорун, каких поискать. И про Плевну нам рассказал, и про башибузуков, и про всякое разное. Вина, помню, они тогда привезли. Лудогорского, что ли? Слабоватенькое такое, кисленькое…

В Болгарии нам вроде бы и рады были, а вроде и не очень. Народ простой радуется. Цветы в поезд бросают, священники на каждой станции, мимо которой проезжаем, молебен благодарственный служат, где остановимся — хлебом-солью встречают. И во стольном городе Софье встречали — ну почти как в Москве, после того как Володьку-иуду да его аглицких прихвостней разгромили. Флаги повсюду, штандарты государевы. Из роз агромадный вензель его выложили, цветами всю дорогу нам засыпали. И князь болгарский, Фердинанд,[95] вроде радовался. Кинулся к государю, обнять-облобызать норовит…

А только государь вроде как не радуется. Посмотрели мы с Филей на него, посмотрели, перемигнулись и прикидывать начали: как нам на случай чего Фердинанда этого скрутить да присных его, как государь говорит, ликвидировать. Как класс. И Александр Петрович Гревс тем же часом велел нам за княжьими людишками в оба глаза приглядывать. Ну да это мы уж ученые. Сами знаем, что к чему…

Ввечеру и Павел Карлович Ренненкампф со своими к государю прискакал. Весь штаб свой на конь посадил да наметом-то двенадцать верст и летел, торопился батюшке нашему доложиться. Государь его обнял да в кабинет, да вдвоем они много о чем говорили. Всю-то ночь напролет судили-рядили, а о чем говорили — о том только мы с Филей и знаем, потому как никого кроме в кабинете том не было, да казаки со стрелками вокруг — в три кольца стояли. Только мы про то, о чем государь с Пал Карлычем говорили, до самого своего смертного часа никому не расскажем. Потому как тайна государева…

На другой день Пал Карлыч с штабными ихними ускакали, а к государю — вот чудеса — Сергей Илларионович прибыли. И опять три часа совещались, а потом — раз! — и точно не было никого. И пошел государь к князю Фердинанду на обед.

За обедом ничего вроде и не было. Разве что…

Князь все за государя пил, а тот — за дружественную Болгарию да за братский болгарский народ, за героев Шипки, за героев Плевны… А вот за князя только один бокал и поднял, и так, вроде как нехотя… А вечером велел лейб-конвой и лейб-стрелков в ружье поднять и быть наготове. И ведь как знал… хотя, конечно, знал. Незачем болгарскому князю имя Фердинанд носить. Уж на что я невеликого образования человек, а и то понимаю: Фердинанд — имя не болгарское. А немцы пущай у себя, в немецкой земле правят…

Ночью шум, пальба, суматоха… К нам, правда, никто сунуться не посмел, да и правильно: и мы-то сами почитай дивизию остановим, а к нам еще из гарнизона три пехотных да казачий полки подошли, государя охранять. А поутру — с добрым утром! Являются к нам выборные от болгар, государя просят дать им князя из матушки России. Фердинашку-то они ночью свергли и под арест посадили. Вот теперь, мол, и просят, чтобы из России у них князь был.

Мы-то с Филей поначалу думали, что государь им сейчас братца своего младшенького, Михаила Александровича, предложит, а он какого-то морского капитана им называет — Алексеева Евгения Ивановича. Мы про такого даже и не слыхали. А только как потом фотографическую карточку увидели — так и обомлели! Этот капитан первого ранга Алексеев на государя похож, только разве что лет на двадцать постарее будет. А уж на невинно убиенного великомученика императора Александра, отца государева, — ну, как брат родной. Ровно две горошины из одного стручка вынули!

Спасибо Александр Петрович нам потом разобъяснил. Это государя нашего дядя, да только дед государев, император Александр Освободитель, не по закону его прижил, а так, на стороне. Ну, ясное дело, байстрюка, пусть хоть бы и императорского, кто терпеть захочет? Вот бедолагу в море и сослали. Весь прошлый год он при Его Высочестве генерал-адмирале начальником штаба состоял, в боях лично геройствовал, при взятии Мельбурна десантной партией командовал. За то ему государь после возвращения лично крест Георгиевский на грудь повесил.

И теперь вот настал час: стал Евгений Иванович князем Болгарским. Все ж болгарами сподручнее управлять, чем по морю-океану в скорлупе железной болтаться. При деле опять же состоять будет…

Три дня мы в Софье болгарской провели, а потом дальше поехали. И вот тут уж почти до самой бывшей турецкой столицы — без остановок. Не к самому Царьграду, ясно, а к Адрианополю. Туда, где Павел Карлович уже ставку государеву оборудовал…

Вот тут и армия наша. Здесь ужо — натуральный парад, а не игрушечный, как в Букуреште. Почитай три кавалерийских корпуса да шесть армейских. Ну, то есть, конечно, не все они здесь собраны: часть их по стране рассыпаны. Турок бьют, порядок наводят… Но и в самом лагере войска прилично. И бои ведут, к Царьграду рвутся. Государь разом с Пал Карлычем советоваться ушел, а мы под дверями кабинета… тьфу, ты! То есть у самой штабной палатки и расположились.

И слышим: государь вдруг ка-а-ак рявкнет! И пошел, и пошел честить на все корки. Слов не разобрать, а только мы уже ученые: коли он таким тоном рычит, так, значит, ругается. И вдруг отчетливо так:

— …Да тебя в конюхи отдать! Коням хвосты крутить! — и еще кое-чего добавил. По матери…

Эшелон с нашими конями лейб-конвойскими нас уже на месте дожидался, так что мы теперь снова верхами. Хорошо это и превесьма, да только видеть Пал Карлыча в конюхах — увольте! Отошли мы от палатки в сторону: незачем нам такое слышать. У нас сейчас с Филей дела и другие есть. Вот, к примеру…

— Здорово, господа-товарищи!

— И вам здравствовать, — степенно ответствует один из адъютантов Павла Карловича, донской сотник Гурьев. А второй адъютант, подпоручик конных гренадер Армфельт, щелкает каблуками и четко приветствует:

— Здравия желаю!

Мы подходим поближе и присаживаемся к столу, стоящему под полотняным навесом. На столе — самовар, закуска нехитрая. Ну, да мы к ним не столоваться пришли — чай, нас и так не худо кормят.

— А что, господа-товарищи, — осторожно закидывает удочку Филя. — Не слыхали ль вы чего нового? Скоро ль у Царьграду будем?

Ренненкампфовы переглянулись меж собой, помолчали, а потом заговорили враз. Выходит так, что до решительного наступления только государя и ждали. У Царьграда-Константинополя турок уже почитай и нету. Остатки пяти дивизий, да какие-то ополченцы. Еще англичане, накажи их господь! Всего одна бригада морской пехоты — вроде как для охраны посольства. А на море, говорят, наши моряки намедни под командой государева дядьки Алексея Александровича аглицкий флот утопили!

За этим разговором да за самоваром не заметили, как и время пролетело.

Вот чего никогда не любил, так это подхалимажа! Пусть даже из лучших побуждений! Ренненкампф умудрился задержать наступление своей армии на целых два дня с единственной целью: штурмом Стамбула должен командовать, по его мнению, сам государь. Вот так. И только так! В общем, когда он мне все объяснил, я ему вложил. По-дружески, но от души. Даже матушку его, кажется, помянул. Нет, я все-таки иногда со своих ближних балдею: надо ж такое удумать?! Там десант на берегу уже третий день сидит, а Паша, мать его, вместо того чтобы нанести по городу одновременный удар с двух сторон, как планировали, начал политесы разводить!

Ренненкампф сперва краснел, потом бледнел, а после выдал:

— Государь, я осознал свои ошибки и прошу отстранить меня от командования Балканской армией!

— Павел Карлович… Да душу твою, вперехлест, об забор! На кого я тебя сейчас менять буду, ты подумал? Какого лешего ты тут опять со мной в игры играешь? Пока дела будешь сдавать, да пока новый командарм принимать их будет — десант так в блокаде и останется?! А ну, прекратить! Докладывай лучше, когда планируешь Европу от турок очистить?

Ренненкампф деловито доложил, что войска — на позициях, в исходных районах для атаки. Наступление пойдет двумя сходящимися ударами. Десантники, захватившие районы Пера и Галата, ударят в тыл обороняющим город туркам. На острие удара пойдет лейб-гвардии бронекавалерийский Лихославльский полк. Почти сотня броневиков и бронетранспортеров, против которых у турок, да и кого бы то ни было, еще пока противоядия нет. Не время еще для артиллерии ПТО, а все другое не работает. Полевую пушку в движущийся броневик не навести, старые «маузеры», равно как и новейшие «ремингтоны» стальградскую броню не берут. А вот пулеметы броневиков на поле боя — смерть гарантированная. Турки Лихославльский полк уже «кнутом шайтана» именуют. Привели мне тут одного такого, образно мыслящего…

— …Государь, — Павел Карлович усмехается в свои роскошные усы, — позвольте представить вам одного из моих «гостей».

Повинуясь его знаку, ординарцы распахивают дверь, и к нам под конвоем вводят седоусого и седобородого, щедро украшенного орденами осанистого турка.

— Вот, государь, рекомендую: Гази Ахмед Мухтар-паша,[96] мушир[97] и великий визирь султана.

— Великий визирь Блистательного и Великолепного Абдул-Хамида II, — неожиданно каркает турок на приличном русском языке и продолжает: — Шейх-уль-Ислама, покровителя правоверных и потрясателя вселенной…

Ага. Дурью своей он ее потрясает! Впрочем, позвольте-ка, что-то я про этого тезку милицейской собаки слышал… или читал?.. Точно! Единственный турецкий генерал, которому удалось добиться хоть чего-то в последнюю войну. Правда, помнится, его потом поколотили…

— Итак, вы, любезный — «Победоносный»? А какие же победы вы одержали, чтобы заслужить подобный титул?

— Ваше величество, — снова каркает турок, — я могу напомнить вам сражение у горы Кизыль-тапа и бой у села Даяр… И если бы не ваше дьявольское оружие…

— Что-то я не помню таких сражений… Павел Карлович, а вы не напомните мне, что это за битвы такие?

— Ваше императорское величество, позвольте мне ответить…

Высокий седоватый генерал-майор-кавказец делает шаг вперед. Я помню его. Это Исмаил Хан Нахичеванский, герой Баязета.[98] Странно, а мне казалось, что он должен быть в армии Алахазова…

— Это были мелкие стычки! — сообщает Исмаил Хан. — Во всех крупных сражениях Мухтар-паша потерпел поражение, но полного разгрома избежал. Потому-то на фоне остальных турецких полководцев, почти все из которых были отданы под суд за «особо успешное» руководство войсками, мушир Мухтар-паша был объявлен «гази» — победоносным. Ошибочность данного титула он в полной мере продемонстрировал в нынешнюю кампанию.

По мере того как Хан Нахичеванский давал эту убийственную характеристику пленному полководцу, тот смотрел на оратора все злее и злее. Когда же Исмаил Хан закончил, турок вдруг выплюнул какую-то длинную тираду на непонятном мне языке:

— Bu kâfirler olarak hizmet sadik. Bir kopek daha kötü demektir![99]

Хан Нахичеванский мгновенно ответил пленнику на том же языке:

— Eski bir çakal, Ýngiliz aslant tablosundan hurda whimpers hizmet vermektedir. Ve peregryzet kez geri çakal kýrdý ve aslant boðazgenç kaplan, hizmet![100]

От услышанного турок вдруг поник, сгорбился, втянул голову в плечи, а потом сокрушенно произнес:

— Evet, evet haklisin. Allah bize sirtini döndü…[101]

Я даже не успел ничего спросить, как мне тут же любезно сообщили перевод тюркской перебранки. Да-а, русский язык, конечно, великий и могучий, но восточные — цветисты и образны. Даже ругаются так, словно сказку из «Тысячи и одной ночи» рассказывают…

— Я благодарен вам, генерал Хан Нахичеванский, за ваши слова. Особенно мне понравилось про тигра. — Он слегка смутился, но взгляд мой держит. — Вы хороший генерал, и я надеюсь, что и вы, и ваши потомки всегда будут моей верной опорой. А что касается вас, мушир, то, по-моему, ваши поражения закономерны. В прошлую войну вы были вооружены лучше нас. И сильно вам это помогло? Ну, а то, что мы с прошлой войны не стояли на месте, — так это естественно. Когда ваш султан отвечал на наши справедливые требования, то должен был бы вспомнить, как тринадцать лет назад наши войска уже стояли в виду Константинополя. Но он, ослепленный своим самомнением и надеждами на британскую помощь, дал мне оскорбительный отказ. Ну, и каково ему теперь?

Турок подавленно молчит, а я поворачиваюсь к Ренненкампфу:

— Павел Карлович, распорядитесь, чтобы мушир получил почетное место на нашем параде в Царьграде. Кстати, я желаю видеть генерал-майора Хана Нахичеванского в своей свите…

На следующий день наступление на Стамбул продолжилось. Собственно, теперь это уже можно было бы назвать каким-то парадным маршем. Остатки полевых войск противника практически не оказывали сопротивления. К вечеру первого дня наши войска заняли Лозенград,[102] Родосто,[103] а передовые разъезды казаков добрались до Черкезекей. Всего за два дня наши войска подошли к самым стенам. Штурм начался практически сразу после перегруппировки — удар наносился с трех сторон. С запада и северо-запада атаковали солдаты Ренненкампфа, а заждавшиеся в Галате морпехи ударили через Золотой Рог прямо по центру города и дворцу султана. Жаль, но Абдул-Хамиду удалось сбежать в последний момент.

Завязались ожесточенные уличные бои. В Стамбуле остались только те, кто желал до конца сражаться с русскими, — сборная солянка из различных подразделений. Разношерстно вооруженные, имеющие большие проблемы с боеприпасами, действующие без связи друг с другом, турецкие солдаты бились с храбростью обреченных.

Воевали они таким образом: небольшой отрядик, как правило не превышающий по численности сорок-пятьдесят человек, занимал и пытался удерживать какое-нибудь здание. Наши штурмовые группы, состоявшие из пары броневиков, четырех орудий и двух взводов пехоты и саперов, наткнувшись на очередной турецкий шверпункт, брали такие «укрепления» за пару часов. В отдельных случаях, когда не могли справиться сами, вызывали огонь гаубиц, после работы которых оставались только груды битого камня.

Больше всего возни пришлось на долю англичан, занявших целый квартал, — они отбили две попытки штурма и сумели пережить артобстрел.

Но всякое сопротивление имеет свой предел — сломаться может даже клинок дамасской стали, особенно если согнуть его посильнее. А мы давили, как паровой каток, — неспешно, но неотвратимо. И наступило, наконец, очередное утро, когда в Стамбуле не раздалось ни одного выстрела — просто некому было стрелять.

А на следующий день капитулировала английская бригада морской пехоты, к уничтожению которой мы готовились с особым тщанием, подогнав для ее разгрома несколько лишних батарей минометов и гаубиц. Правда, британцы оговорили почетные условия сдачи — сохранение знамени и прочих атрибутов вроде духового оркестра.

…Я стою на Галатской башне и обозреваю панораму города, расстилающегося у моих ног. Рядом со мной — Егорка и Филя, которых этот вид явно не впечатляет. Махаев покуривает папироску и презрительно поглядывает то в одну, то в другую сторону. Наконец, отшвырнув окурок, он обращается ко мне:

— Государь, может, пойдем уже отсюда, а то, не ровен час, пальнет какая-нибудь сволочь недобитая!

— Верно, государь, пойдем уже! — поддерживает друга Шелихов. — Ну чего тебе в этом городе сдалось? Дикари ведь кругом немытые!

— Дикари, говоришь, немытые? Ну-ну… — За что люблю Егорку, так это за абсолютную уверенность в своей правоте. Иногда, правда, стоит его просвещать. — А скажи-ка мне, есаул, сколько бань в нашей столице?

Шелихов начинает считать в уме, шевеля губами и загибая пальцы.

— Не старайся, Егор, в Стамбуле всяко поболе будет! Раз в сто! Причем первая баня, что еще при греческих кесарях построена была, до сих пор работает! А ты, Филя, напомни мне, когда в Москве первая трамвайная линия открылась?

— Ну-у… В прошлом годе вроде… — неуверенно говорит Махаев.

— Не, Филимон, в позапрошлом! Аккурат накануне покушения! — приходит на выручку Шелихов.

— Точно, Егорушка, в позапрошлом. А у этих диких азиатов первая линия открылась в тысяча восемьсот семьдесят первом!

— Ну, ты подумай! — удивленно восклицает Махаев, озадаченно почесывая в затылке. — Так, государь, а какого ж хрена они тогда нам так просрали? Неужто потому, что у нас броневики да гаубицы новые? Ну, сколько тех «Медведей»-то?

— Верно, друг мой Филя! Не одними броневиками да пулеметами мы их сделали, хотя от всего этого добра польза немалая! А вот боевой устав пехотный новый, что Александр Михайлович придумал, — он намного от старого отличается?

— Как небо от земли, государь!

— Так вот, турецкий устав — примерно на уровне нашего старого!

— Значит, мы их только за счет подготовки войск победили? — На лицах моих верных опричников появляются понимающие улыбки. — Так когда, государь, ты парад победы на белых «Жигулях» принимать будешь?

— Откуда это? — резко поворачиваюсь я к ребятам.

— Дык… государь, Александр Михалыч намедни так говорил! — простодушно пожимает плечами Шелихов.

— Ох, и дошутится у меня светлейший граф! — в сердцах обещаю я. — Рано еще, Егорка, про парад думать. Нам еще султана отловить надо…

— Сбежал все-таки, собака турецкая? — изумляется Филимон. — Ничего — Сергей Илларионович его быстро поймает!

— Нет, Филя, князь на данном ТВД еще не развернулся. Вот попозже, когда начнем здесь мирную жизнь налаживать…

— Значит, Виталий Платонович со своими ребятами! — вставляет Шелихов. — Они все тылы облазили, каждый день по «языку» приводили, да не солдат, а сплошь офицеров — стало быть, места такие знают, где турки-то в больших чинах водятся…

…Альбертыч появился в моем поезде, как обычно, то есть без предупреждения, без пароля, без пропуска и чуть не сломав Егорке руку. Вместе с ним прибыли трое увешанных оружием парней с глазами профессиональных убийц и таким выражением лиц, которые могли бы вызвать приступ диареи даже у Николая Валуева, — бойцы спецназа ГРУ, набранные из стальградских дружинников. Для человека с более слабыми, нежели у меня, нервами эта делегация могла бы стать причиной сердечного приступа с летальным исходом.

Политов-старший отставил в сторону «Бердыш», взмахом руки отпустил своих головорезов и без приглашения уселся на диван, закинув ногу на ногу.

— Твое Величество, пожрать ничего не найдется? — покачивая носком пыльного сапога, хрипло спросил глава разведки.

— Сейчас распоряжусь. А с чем пожаловал, Влади… — тьфу ты, пропасть! — Виталий Платонович?

— Так это… — Владимир Альбертович рывком придвинул к себе блюдо с копченым фазаном и принялся деловито запихивать в себя кусок за куском.

— Ну, не тяни, Альбертыч. Потом отъешься. Чего приперся-то?

— Так это, Величество, — Целебровский проглотил последний кусок, — ты Абдул-Хамида заказывал?

— Вы что, охренели?! Исполнили, что ли, султана?! Я, блин, не заказывал, а приказывал. Приказывал захватить султана Абдул-Хамида Второго в плен, живого и невредимого!

— Ну а я чего говорю? Заказывал — получи…

По его приказу хмурые спецназовцы внесли в салон-вагон тюк, свернутый из пыльного ковра, перетянутого ремнями. В моем мозгу мелькнула очумелая мысль: «Они султана в таком виде приволокли?! Обалдели вконец!» Бойцы небрежно вытряхнули пленника на пол. Повелитель Блистательной Порты, немолодой, лет под пятьдесят, мужик, держался исключительно на остатках гордости — не стонал, вообще не издавал звуков, вот только встать самостоятельно не смог. Спецназовцы рывком поставили страдальца на ноги, но он, постояв секунд пять, беззвучно упал — ноги не держали. Один из парней уже сделал замах, чтобы хорошенько пнуть поверженного владыку, но я остановил его. Неловко как-то месить сапогами поверженного противника. Кликнул своих ребят. Лейб-конвойцы все-таки смогли установить пленника в вертикальное положение.

— Жалеешь, небось, что Крит не отдал? — с усмешкой спросил я и, спохватившись, повторил вопрос по-французски.

Султан захрипел и потерял сознание, обмякнув на руках державших его лейб-конвойцев.

— Унесите! — приказываю своим парням. — Окажите медицинскую помощь! Накормите, напоите, переоденьте! Чтобы к завтрашнему дню он был как огурчик — ему еще капитуляцию подписывать. Да и на параде придется поприсутствовать — привяжем его к бамперу броневика…

Целебровский весело фыркнул.

— Альбертыч! Кто до такого способа транспортировки додумался? Вы ведь его чуть не уморили, черти! Но все равно — молодцы!!! Сверлите дырочки под ордена! Тебе, Альбертыч, Андрея Первозванного!

— Да ладно, государь, не за ордена воюем! — Политов-старший устало махнул рукой и откинулся на спинку дивана. Его лицо вдруг неуловимо быстро разгладилось — Владимир Альбертович, исполнив свой долг, мгновенно заснул.

Один из его бойцов коротко сообщил, что Целебровский не спит уже четвертые сутки, после чего снял с себя нечто камуфляжное, напоминающее пончо, и заботливо укрыл командира. Я смотрю, все тут начинают собственным ближним кругом обзаводиться…

Утром, как обычно, в спальню, осторожно ступая мягкими войлочными туфлями, вошел Керим. Низко поклонился и почти шепотом произнес:

— Солнцеподобный, утро уже настало, и тебя ожидают великие дела.

От этих слов Абдул-Хамид поморщился. Все его «великие дела» сводились теперь к чтению нескольких газет на французском и английском языках, а также одной газеты, издаваемой специально для турецких военнопленных на турецком языке. Русского языка он не знал, вернее — знал, но не в той мере, чтобы читать газеты на языке этих… этих…

Экс-султан замялся, подыскивая нужное слово, но так и не нашел. Порождения шайтана? Да сам шайтан убежал бы, поджав в ужасе хвост, от этих… Всего полгода тому назад он читал истерические доклады с фронтов о том, что вытворяют с его войсками новые чудовищные пушки, бронированные самоходные пулеметы, просто пулеметы. Несколько раз в донесениях сообщалось о последних, отчаянных штыковых боях на развалинах опорных пунктов и узлов обороны, когда аскеры — его аскеры! — утратившие уже страх перед смертью и инстинкт самосохранения, вставали навстречу русским гренадерам или армянским ополченцам с единственной целью — умереть, прихватить с собой как можно больше противников.

Но чаще докладывали о другом. О том, как его войска бегут, бросая оружие, бегут, спасая свои жалкие никчемные жизни, поднимают руки перед численно меньшим противником. Сначала он метался, точно тигр в клетке дворцового зверинца, писал указы, угрожал своим генералам всеми возможными карами, требовал остановить гяуров. Но даже казнь нескольких командиров дивизий и одного командира корпуса ничего не смогла изменить.

А потом случилось то, чего не могло случиться вообще никогда. В одном-единственном скоротечном и страшном морском бою в Мраморном море его союзники-англичане были разбиты наголову. Он был еще совсем ребенком, когда случилась трагедия в Синопе, но прекрасно помнил, какой ужас воцарился во дворце, когда Яхья-бей[104] принес весть о гибели эскадры Осман-паши. Но тогда можно было рассчитывать на помощь союзников, которые должны были прийти и дать окорот неверным, дерзнувшим вознести меч над Блистательной Портой, хранительнице заветов Пророка, а тут… Те самые союзники, повелители морей, даже не смогли убежать, как сделали его трусливые аскеры. Они погибли, словно нечестивые хашишины, сами бросившись на услужливо подставленный клинок…

Абдул-Хамид помотал головой, отгоняя тяжелые мысли, поднялся, позволил себя одеть и, тяжело приволакивая ногу из-за очередного приступа подагры, пошел к завтраку. Здесь суетился второй его слуга, Мустафа. Он уже выставил на низкий столик большой чайник, блюдо с ароматным пловом, миску со сливками и свежие лепешки. Тяжело вздохнув, бывший повелитель бывшей великой державы, а ныне — просто тучный, нездоровый мужчина, уселся на корточки перед завтраком.

Совсем недавно за его завтраком собиралась добрая сотня людей, подавалась тысяча блюд, а что теперь? Теперь на столе одиноко стоит плов, да и тот не с мясом, а с сушеными сливами. И он — один. А за окном — не парки Йылдыз-сарая,[105] а просто сарай во дворе небольшого домика в занесенном снегом небольшом городке Уфа. Должно быть, во времена седой древности тут обитали какие-то его предки, ведь недаром название города созвучно со старинным словом «уба» — курган, холм. Возможно, что молодой белый царь что-то знал об этом, а потому отправил его доживать свой век на древнюю прародину. А может быть, и не знал ничего, а просто отправил ставшего ненужным пленника подальше, с глаз долой…

Еда казалась безвкусной. Здесь все было не так и все было не то. И снова мысленно Абдул-Хамид возвращался туда, к пышным дворцам, теплому ласковому морю и буйным зарослям роз…

Все! Оттоманская империя прекратила свое существование. Больше никогда не будет торжественного выхода по праздникам из «Пушечных врат»[106] к мечети Айя-София.[107] Больше не будет шумной, резкой, но такой прекрасной, отзывающейся в душе музыки, изящных танцовщиц и могучих, точно тельцы, борцов с лоснящимися от масла телами. Не будет прохлады гарема и жаркой неги купальни…

Ему вспомнились последние дни его султанства. Отчаянное бегство, когда во дворец вот-вот должны были ворваться вражеские воины и не было сил не то что остановить, а даже задержать их. На него накинули чадру, и в окружении нескольких слуг, оставшихся ему верными, он поспешил к выходу. Ежесекундно рискуя жизнью, ибо в городе еще сражались обезумевшие аскеры, да в районе старых казарм сопротивлялись инглизи, они добрались до берега. Дождались темноты и на маленькой рыбацкой фелюге, проскочив под самым носом у одного из русских кораблей, переправились через Босфор. А потом была бешеная скачка, тяжело сказавшаяся на уже немолодом теле и, наконец, прибытие в Болу, где его встретили остатки некогда великой армии. Несколько пехотных батальонов, конный полк и ала башибузуков — вот и все, чем он мог теперь располагать…

Кулаки стиснулись сами собой. Надо, конечно, надо было призвать весь народ к священной войне — газавату — против неверных. Надо было вооружить их всех, и тогда враг захлебнулся бы в крови! Но… побоялся. А еще понадеялся на то, что русские, как всегда, дойдут до Стамбула и остановятся. Не остановились…

Абдул-Хамид рассчитывал на международный конгресс, как случилось в прошлую войну, но вместо этого был плен. Пленение султана… Вздохнув, он прикрыл глаза тяжелыми веками. Это был позор — попасть в руки противника живым. А ведь у него был при себе яд…

Они сидели у стола в маленьком домике на окраине города, где была его полевая ставка. Над разложенными на столе картами и бумагами горели коптящие сальные свечи. Генерал Мехмед-паша докладывал, предлагая путь отхода на юг, в Ливан. Абдул-Хамид хотел возразить, указать путь на Багдад и уже приподнялся к столу, но в это мгновение свечи задуло сильным сквозняком. Стало так темно, словно его глаза выпили дэвы из детских страхов.

— Что это?.. — начал было он, но в этот момент с отчетливым звоном разлетелось стекло.

Чужой незнакомый голос произнес, коверкая слова:

— Ваша — сдаваться! Сопротивление — смерть!

А потом снова вспыхнул свет. И он шел из окон.

У врагов оказались небольшие, но мощные фонари, которыми они слепили всех, кто был в комнате. Вокруг внезапно оказались какие-то непонятные люди, которые схватили его за руки и грубо обыскали. Отобрали саблю, пузырек с ядом, сняли кушак, завернули, словно барана, в ковер. Потом его долго везли на жутко громыхающей железной повозке. Руки и ноги настолько затекли, что, когда ковер развязали, Абдул-Хамид не мог стоять. Тогда ему казалось, что все это происходит не с ним, что он сейчас проснется. Словно от страшного сна, которые он иногда видел в детстве. Но пробуждение все не наступало и не наступало…

Молодой мужчина с небольшими усами и холодными серо-ледяными глазами смерил его взглядом, затем что-то спросил. И, поняв, что Абдул-Хамид его не понимает, произнес по-французски:

— Сейчас, наверное, жалеешь, что Крит не отдал?

После чего отдал его казакам. Его помыли и переодели, ворочая, как бездушную куклу. А потом был парад, где его поставили рядом со своими генералами и офицерами. Маршировали колонны войск под медный грохот оркестра, и падали славные знамена, помнящие еще Вену, Белград и Севастополь, — падали подбитыми птицами к ногам русского царя, стоящего на башне громадного железного чудовища — самоходного орудия «Медведь». Затем Абдул-Хамида заставили подойти к броневику и поднести торжествующему императору свою усыпанную драгоценностями саблю.

Неподалеку стояли, понурившись, пленные аскеры, которым не суждено было больше увидеть свои дома. Их ждали необъятные просторы Сибири и тяжелый труд на благо победителей. Но даже тогда он еще не знал, не подозревал, что замыслил этот совсем еще молодой человек, правивший их извечными врагами. И потому, когда ему сообщили, что Порты больше нет, Абдул-Хамид сперва не понял. Потом — не поверил. Как выяснилось — напрасно.

И вот теперь он сидит здесь, в этом маленьком домике, и только двое слуг прислуживают своему бывшему повелителю.

С дальней мечети донесся призыв муэдзина. Абдул-Хамид тяжело поднялся из-за стола, с трудом опустился на колени. По дряблым щекам катились слезы. О, Аллах, милостивый и милосердный, за что ты предал нас в руки неверных? Что сотворили мы, что ты отвернул от нас лик свой?..

В груди вдруг родилась ноющая боль, поднялась выше, перехватила дыхание. Он покачнулся, схватился за левую сторону. В глазах потемнело. Вдруг ему показалось, что перед ним снова площади Стамбула, а он сам — не жалкий пленник, а вновь великий султан, потрясатель вселенной. Он услышал восторженный рев толпы, попытался гордо выпрямиться, но пошатнулся и неловко завалился набок…

Камин, сигары, кларет…

— Джентльмены хотели бы знать: чего мы добились, поддавшись приступу вашей русофобии, милорд? — хриплый, одышливый голос был просто-таки наполнен издевкой. — Сотни тысяч фунтов ушли на перевооружение турецкой армии, миллионы фунтов стоили погибшие в бесполезном сражении в Мраморном море корабли, наш флаг если и не стал еще поводом для насмешек, то, во всяком случае, уже не вызывает ни у кого ни малейшего уважения. И ради чего все это, милорд, ради чего?

— Милорды, милорды… — успокаивающий голос хозяина гостиной слегка дрогнул. — Достаточно уже того, что нас отстреливают, точно фазанов, и травят, точно мышей и крыс. Как видите, с нами больше нет дорогого графа и уважаемого маршала. Они оба пали от рук проклятых ирландских террористов. Надо ли нам усугублять это своими ссорами?

— Сэр, при всем уважении к вам, я просто хочу узнать: доколе мы еще будем ввязываться в эти авантюры? Первый раз мы вмешались в русские дела, когда имели все шансы на успех: лояльного нам правителя, часть армии, готовую принять нашу сторону, собственные войска, никогда не знавшие поражений в войнах, непобедимый и несравненный флот. И чем все закончилось? — Теперь в одышливом голосе звучала неподдельная скорбь. — Сокрушительным поражением на море и позорной капитуляцией на суше. Затем мы поддались на уговоры этого подозрительного грека Захарова, который обещал нам развернуть тотальный террор в России и наладить производство пулеметов. Со вторым обещанием он, предположим, справился, но как насчет первого? Наша агентура в России, и без того ослабленная после короткой, но более чем энергичной гражданской войны, нужно признать, с блеском проведенной императором Николаем, теперь просто обескровлена, чтобы не сказать — уничтожена. Пленные, попавшие в руки русских, до сих пор остаются у них. Сингапур, захваченный этим пиратом, великим князем Алексеем, оставлен им в таком состоянии…

— Да уж, — вмешался осипший бас, — этот парень крепко подшутил над нами. Согласно договоренности, он ничего не взорвал и ничего не разрушил. Строго по букве договора. Вот только он залил цементом все потерны, все батареи, а фарватер засыпал бутовым камнем! Крепость цела, но сейчас она годится только на то, чтобы служить монументом азиатской хитрости и нашей глупой доверчивости!

— Вот именно! — Одышливый хрип приобрел истерические нотки. — Нашему престижу, нашему положению был нанесен немалый урон. Но поправимый, тогда еще поправимый! И что же делаем мы — лучшие люди империи? Мы готовим армию к новым боям? Мы развиваем промышленность? Мы ищем новых путей в борьбе? Нет! Мы снова ввязываемся в авантюру! Посылаем туркам сто пятьдесят тысяч винтовок Ремингтона, чтобы уравнять шансы в стрелковом вооружении, а сами гоним всю Средиземноморскую эскадру на перехват русского флота. Можно подумать, что нам было недостаточно первых двух уроков! Надо быть кромешным идиотом, чтобы снова и снова, с упорством безмозглой скотины, лезть туда, где уже один раз получен жестокий урок.

— «Признаемся по-деловому, честно и наперед: мы получили урок, а впрок ли он нам пойдет?» — процитировал вкрадчивый мягкий голос известное стихотворение.[108] И добавил: — Не пошел…

— Вот именно! Благодарю вас, баронет. Я не ценитель изящного, но в данном случае ваш пример абсолютно к месту! Одного урока оказалось недостаточно! Понадобилось полезть в эту драку еще раз. И что имеем в итоге? Средиземноморской эскадры более не существует, бригада морской пехоты разгромлена, а ее остатки сдались в плен. Порта — хотя какая она теперь Порта? — стоит на коленях и с ужасом ожидает своей участи. На Крите русские корабли, в Стамбуле взрывают мечети, из Болгарии изгнан родственник нашей королевы и посажен никому не известный бастард из рода Романовых… Но этого мало, нужно вспомнить еще все то, что творится сейчас в России и у нас дома!

— А что вы имеете в виду, сэр, говоря о том, что в России что-то «творится»?

— А расправа с домом Романовых — это, по-вашему, как называется? Теперь у нас нет ни одного шанса вызвать заговор против этого новоявленного Атиллы с хотя бы минимальными шансами на успех! Из всей правящей фамилии уцелели лишь родной малолетний брат императора и двое его дядей, в преданности которых он пока не сомневается. Хотя лично я абсолютно уверен, что, если в нем зародится хоть малейшее сомнение в их лояльности, они последуют той же дорогой, что и предыдущие.

— И все же, и все же, сэр, если есть хотя бы еще один претендент на престол, то…

— То он находится под пристальным вниманием и «отеческой опекой» этого «кэй джи би», сэр! И если он даже не посмотрит, а просто подумает о том, что можно взглянуть в нашу сторону, «разгневанные патриоты» мгновенно выведут его из игры! И что самое страшное: сам московский дракон останется с чистыми руками! Он милостив, это простой народ покарал изменников!

— Джентльмены, джентльмены! — Хозяин гостиной почел за благо снова вмешаться. — О том, что собой представляет сей варвар, мы все знаем. Вопрос сейчас в другом: что делать дальше?

— Как утверждает «сей варвар», это любимый вопрос русского общества. — Насмешливый баритон позволил себе хихикнуть. — Правда, еще они обожают интересоваться: кто виноват?..

— Это-то как раз не секрет, — сыронизировал надтреснутый дискант, — виновник сидит в Москве.

— Генерал, позвольте я продолжу?

— Мои извинения, милорд…

— Итак, результаты последних действий… Образцово-показательный молниеносный разгром Турции, разумеется, получил значительный резонанс во всем мире. Собственно, Турции больше нет. Есть десяток-другой независимых арабских княжеств, султанатов и эмиратов, значительная армянская автономия, править которой вытащили какого-то дальнего потомка династии Рубенидов,[109] и курдское вассальное княжество, где с восторгом приняли неожиданное известие о собственной независимости.

— Позвольте, а почему бы нам самим не разыграть эти карты? Еще ничего не определено и можно…

— Хм-м… — Баритон стал еще более мягким и вкрадчивым. — Джентльмены, может, кто-то из вас соблаговолит сообщить мне: кто готов этим заняться и кто имеет достаточно влияния на курдов и армян? По моим сведениям, сейчас в империи таких людей нет!

Повисла неловкая пауза. Наконец одышливый голос произнес:

— Продолжайте, баронет, просим вас.

— По донесениям нашего МИДа, персы, например, весьма впечатлены всем произошедшим. И теперь склоняются к тому, чтобы заключить с Россией договор, предусматривающий самые широкие права русских на территории, подвластной Шахиншаху, в обмен на защиту и гарантии территориальной неприкосновенности. Такая же ситуация сложилась и в Афганистане…

— Этого нельзя допустить! — в одышливом голосе звучала неподдельная тревога. — Этого никак нельзя допустить!

— Интересно бы узнать, как?

— Вот к этому я и подвожу, джентльмены. Нам нужно признать, что на данный момент противник переиграл нас на нашей же лужайке. И теперь мы просто обязаны признать: действия старыми методами не дадут ничего, кроме новых расходов потерь и унижений.

— Позвольте, баронет, позвольте…

— Джентльмены, разрешите мне закончить. Давайте разберемся, что же конкретно мы имеем на сегодняшний день? В России нам противостоит массовая и хорошо организованная служба «кэй джи би», которая относительно легко пресекает все попытки извне повлиять на положение внутри страны. Плюс к ней имеется ряд других, менее афишируемых служб, которые, по своей сути, дублируют деятельность «кэй джи би» в отдельных областях, привнося к тому же в их деятельность дух здоровой конкуренции. Здесь, дома, у нас есть ирландские террористы, чья деятельность — и об этом можно говорить с полной уверенностью — направляется и координируется из России, причем тем же пресловутым «кэй джи би» или каким-то из его аналогов. И мы — и это следует признать со всей откровенностью! — абсолютно бессильны и там, и здесь, потому что не имеем аналогичных служб.

— Так значит, надо создать аналогичную службу у нас! — уверенно рявкнул сиплый бас. — И немедленно!

— Совершенно верно, сэр! — радостно согласился баритон. — И я полагаю, что вы даже могли бы предложить человека, способного возглавить подобную службу.

— М-м-м… — Сиплый бас явно пребывал в замешательстве. — А, собственно, почему именно я, баронет?

— А разве не вы, сэр, имеете наибольшее влияние в нашем флоте? А у флота, как я помню, имеется собственный Отдел военно-морской разведки, который в последнее время показал себя наиболее эффективным в борьбе с ирландскими фениями.

— Ясно… Ну что же. В таком случае… — Сиплый бас на мгновение задумался. — Рискну предположить, принц Баттенберг[110] будет наилучшей кандидатурой.

— А судьба его младшего брата[111] не подтолкнет его к отмщению?

— А хоть бы так? Если к служебному рвению добавляются личные мотивы… Принц Луи-Александр достаточно разумный человек с сильной волей и холодным рассудком.

— Итак, если ни у кого нет возражений?..

— Нет, баронет…

— В таком случае я рад сообщить вам, джентльмены, что наше ведомство приступает к созданию Королевской службы безопасности.

— «Ар эс эс»?[112] — в одышливом голосе проявились веселые нотки. — Я предлагаю тост: за «ар эс эс» и его победу над «кэй джи би»!

Коротко, льдисто звякнули бокалы. Огонь камина блеснул сквозь янтарь кларета. И снова голубоватый дымок «гаван» с яркими бандерольками, и только вкрадчивый баритон продолжает свой доклад:

— Я хотел бы отметить, джентльмены, что в настоящий момент нужно думать не столько о скорой победе над извечным соперником, сколько о том, что мы можем предложить ему за столь необходимую нам передышку.

— Простите, баронет, я вас правильно понял? — после долгой паузы поинтересовался надтреснутый дискант. — Вы хотите умиротворить агрессора? Накормить тигра-людоеда?

— Вот именно, генерал. — Баритон потерял большую часть своей мягкости и вкрадчивости. — Вам не нужно говорить, кого я здесь представляю. Так вот, мы решили, что для того, чтобы у нас появились шансы на успех, нам нужна передышка. И довольно долгая…

— Позвольте, позвольте. Передышка — это я понимаю. Нам нужно накопить силы. Но ведь и противник не замрет на это время. Они будут копить силы, строить корабли, развивать производство…

— Все это верно, — покладисто согласился баритон. — Но мы считаем, — он выделил голосом слово «мы». — Мы считаем, что за это время мы успеем больше. Простой экономический расчет дает нам основания предполагать, что за пять-шесть лет наше отставание в области военной техники будет полностью ликвидировано. И потому в случае долговременной, затяжной войны выиграет тот, чья промышленность мощнее и эффективнее. По нашим оценкам, подкрепленным расчетами казначейства, ни за пять, ни за шесть, ни даже за десять лет Россия не сможет ликвидировать свое промышленное отставание от империи.

— Хм… — вмешался в разговор новый голос, напоминающий тембром лязг металлической двери. — Это, на мой взгляд, весьма смелое утверждение. Что вы скажете о Стил-сити[113] и новой стройке на Урале, дорогой баронет?

— Скажу, что это весьма впечатляющие достижения, делающие честь любой державе…

— А если за пять-шесть лет в России появится несколько новых Стил-сити и новые предприятия на Урале, или что у них там есть?

— Они могут появиться, милорд, и я даже почти уверен, что появились бы, но… Милорд, у них просто нет столько рабочих рук!

— Разве у них случился мор?

— Нет, милорд, но для того, чтобы работать на современном предприятии, нужно обладать знаниями и опытом. За пять-шесть лет им неоткуда будет взять столько квалифицированных рабочих.

— Помнится, у русских бурно развивались другие отрасли промышленности. Почему бы им не перебросить рабочих оттуда?

— Вот уж не скажу, милорд. Хотя мне кажется, что если поставить ткача к токарному станку — дела это не поправит.

— М-м-м… Пожалуй. Прошу вас, баронет, продолжайте.

— Благодарю. Итак, можно с уверенностью сказать, что нами потеряны рынки на Ближнем и Среднем Востоке. И нет смысла пытаться их вернуть в кратчайшие сроки. Еще одно поражение, и правительство слетит к чертям, начнется кризис, из которого мы уже можем и не выбраться… Каким образом еще держится бедняга Рэндольф — один бог знает!

— И что же делать? Куда сбывать наши товары?

— Мы предлагаем обратить взгляд за Атлантический океан…

— Что вы имеете в виду, баронет?

— Мы полагаем, что настала пора решить проблему под названием Северо-американские Соединенные Штаты.

Пауза, последовавшая за этим заявлением, была ужасающе долгой. Однако в ней не чувствовалось ни боязни, ни насмешки. Джентльмены просчитывали варианты…

Первым отважился задать вопрос дребезжащий дискант:

— Положим, баронет, я тоже не в восторге от этих парвеню из-за океана. Но все же не соблаговолите ли вы объяснить, зачем нам это, собственно, надо? Я имею в виду войну с САСШ?

— Все очень просто, генерал. Во-первых, нам нужны рынки сбыта, и лучшего приложения сил и средств, нежели Латинская Америка, мы не видим. Но тут вступает в действие пресловутая «Доктрина Монро». Мы не лезем к вам, вы не лезьте к нам. И это нас не может устраивать. Ну а во-вторых, — баритон стал предельно мягким и удивительно вкрадчивым, — нам кажется, что после этих позорных поражений большая победа должна поднять дух армии. И в-третьих, по нашим расчетам, непосредственно империя вмешается только на заключительном этапе, что гарантирует нас от различных неприятных неожиданностей.

— Что вы хотите сказать, баронет?

— Что эта война начнется как продолжение войны Севера и Юга. С посильным участием Мексики.

— И кто же призовет южан к оружию?

— У нас есть на примете один человек. Бывший генерал Юга, Джубал Андерсон Эрли.[114] Предварительные переговоры с ним уже проведены. Он рассчитывает на помощь деньгами и оружием. Также проведен предварительный зондаж почвы в Мексике. В случае нашей поддержки сеньор Диас[115] с радостью вспомнит о том, что Калифорния и Нью-Мексико не так давно были мексиканскими территориями.

— А как отнесутся к этому южане?

— Есть все основания полагать, милорд, что они будут рады восстановлению своей независимости и ради этого согласятся пожертвовать часть территорий. Кроме того, у нас появится великолепная возможность опробовать новейшие виды вооружения в действии…

— Все это прекрасно, баронет, и я хочу вам сказать следующее: вы и тот молодой человек… то есть те молодые силы, которые вы имеете честь представлять, могут быть уверены: армия — на их стороне!

— Могу добавить, что и флот тоже! — сообщил сиплый бас.

— Можно с уверенностью говорить, — вмешался одышливый голос, — что приобретение рынков сбыта в Южной и Северной Америках с лихвой покроет те убытки, которые мы понесем от потери рынков Персии и Афганистана.

— Останется лишь озаботиться тем, чтобы Афганистан со своими пуштунами остался нейтральным и не пропустил в случае каких-либо осложнений русские войска к Индии, — заметил дребезжащий дискант. — Не забывайте, джентльмены, что если мозг империи находится в Англии, то ее сердце, несомненно, расположено в Индии.

— Генерал, тут вам и карты в руки. Это уж, простите, в первую очередь — ваша забота.

— Безусловно, но мы рассчитываем на помощь МИДа.

— Можете не сомневаться, — твердый, не допускающий возражений голос. — Министр иностранных дел получит соответствующие распоряжения.

— Благодарю вас, милорд. Вы вселили в меня уверенность…

— А в качестве платы за передышку можно предложить даже пару островов в Тихом океане. — Сиплый бас позволил себе короткий смешок. — Пусть осваивают эти забытые Господом места. Это потребует от русских много средств и много труда, которые уже нельзя будет применить в другом месте…

— Мы ждем от вас предложений, адмирал…

— В любой момент и по первому требованию.

— В таком случае… — Мягкий вкрадчивый баритон собрался было подвести итог беседы, но тут…

— Прошу меня извинить, джентльмены, за это невольное опоздание, но обстоятельства, вынудившие меня задержаться, были чрезвычайного характера. Разрешите представить вам нашего гостя…

— Позвольте, сэр, но ведь это!..

— Как вы осмелились, сэр?!

— Кто дал вам право?!

— Мсье, прошу меня извинить за столь неожиданное вторжение. — Низкий, грассирующий голос перекрыл возмущенные крики. — Я являюсь членом родственного вашему… м-м-м… клуба, но только Парижского. И прибыл к вам в некотором роде с официальной миссией.

— Джентльмены, джентльмены, прошу вас… — Хозяин гостиной вспомнил о своих обязанностях и долге гостеприимства. — Сэр, прошу вас, проходите. Вина, сигару?

— Благодарю вас, не откажусь. Мсье, я прибыл к вам, чтобы задать всего лишь один вопрос. Позволите?

— Пожалуйста… сэр, — дребезжащий дискант просто-таки звенел ледяным холодом.

— Мсье отдают себе отчет, что после того, как гунны поглотят нас, они возьмутся за вас?

Пауза. Долгая. Очень.

— Объяснитесь, сэр!

— Извольте. Русский царь и германский кайзер — не отдельные проблемы. Это одно, ужасное двухголовое чудовище. И если сейчас кайзер нападет на нас, то Россия не останется в стороне. Мы достаточно сильны, чтобы попытаться устоять против ОДНОЙ Германии, но что прикажете делать, если русская императрица обнимет своего мужа и скажет: «Милый, у моего брата — проблемы с галлами»? Возможно, император и не пойдет на поводу супруги, хотя есть основания предполагать, что он все же прислушается к ее просьбам, но ведь его шурин предложит ему что-то за помощь. И что прикажете делать нам, если на фронте, кроме германской армии, окажется еще экспедиционный корпус в три миллиона русских солдат? Сколько после этого продержится Франция? А после нас — ваша очередь, мсье. Вам припомнят ваши демарши прошлого и нынешнего годов, ваши колонии заинтересуют немцев и русских, одни заберут Африку, другие — Индию. Нас сведут к положению сырно-винного придатка, а что ждет вас? Угольной станции для русского и немецкого флотов? Роль портовой шлюхи?

— Вы забываетесь, милейший!..

— Отнюдь. Я просто обрисовал вам картину будущего мироустройства. Это двуглавое чудище поделит мир пополам…

— Вы сгущаете краски, сэр! У них наверняка возникнут разногласия…

— Бесспорно, но это произойдет не сегодня и не завтра. Возможно, их внуки даже передерутся, но только чем это поможет нам сейчас?

Пауза. Еще более долгая…

— Но… Что же вы предлагаете, сэр?

— Мсье, если нас разобьют, вы останетесь в одиночестве. У нас есть разногласия, но мы можем решить их цивилизованным путем, как и полагается между людьми благородными. А от этой гидры с Востока ничего хорошего ожидать не приходится. Мы предлагаем вам военно-политический союз. Более того — военно-политический блок. В него можно вовлечь Австрию, Италию, которой пообещать приращение на Балканах…

— Возможно, Швецию, — ввернул вкрадчивый баритон и тут же пояснил: — Там слишком много финнов, которые рассказали об ужасах, творящихся в России. Шведы боятся русских и ухватятся за любой вариант их ослабления.

— Совершенно верно, мсье. Но более всего мы рассчитываем на Китай…

— Сэр! — Хозяин гостиной прервал гостя. — Мы поняли вас. Думаю, что выражу общее мнение, сказав: мы готовы обсудить ваше предложение!