Обервинтер, Германия

В то утро деревню укрывал толстый слой снега. Ледяная тишина сковала улицы. Машины, припаркованные у гостиницы, были скованы коркой изморози — все, кроме одной, в которой рука в перчатке расчистила просвет на лобовом стекле. За тонированным стеклом светился неровным светом красноватый глазок сигареты.

По ступенькам в гостиницу торопливо взбежала молодая женщина. Она была одета словно для пробежки: свитер с капюшоном, спортивные брюки, кроссовки, шерстяная шапочка и небольшой рюкзак на спине. Вот только утро было для пробежек неподходящее, и никто еще не выходил из гостиницы после ночного снегопада — не оставил следов на снегу. Она подошла к двери и исчезла за ней. Сигарета в машине засветилась ярче, а потом погасла.

Джиллиан поднялась по лестнице на верхний этаж гостиницы, на цыпочках прошла по площадке и проскользнула в свой номер. Сквозь занавеси внутрь просачивался грязноватый сумеречный свет, отчего убогая комната выглядела еще более удручающе. Все провоняло никотином: тонкий матрас и нетронутое постельное белье, мебель, густо покрытая лаком, протертые дорожки на полу. Черный ноутбук на туалетном столике являл собой единственный знак перемен, произошедших здесь за последние тридцать лет.

Джиллиан стащила с головы шапочку и тряхнула черными как смоль волосами. Посмотрела на себя в зеркало и почувствовала слабый укол удивления: ей все никак не удавалось привыкнуть к новому цвету волос. Если она не может себя узнать, то, вероятно, и другим это будет не по силам. Она расстегнула молнию свитера и сняла его. Ее бледные руки были испачканы, пальцы растрескались и кровоточили после лазания по скалам в темноте, но она этого не замечала. Она нашла то, за чем приехала. Подойдя к компьютеру, Джиллиан раскрыла его и включила. На улице хлопнула дверь машины.

Компьютер стал загружаться, и тут что-то словно сломалось в Джиллиан. Адреналин ушел из крови. Она устала до изнеможения и дрожала от холода. Слишком устала, чтобы ждать, когда загрузится компьютер. А потому отправилась в ванную, разделась, отлепляя влажную одежду от тела. Оставив все снятое лежать грудой на полу, она шагнула под душ. В этой старой гостинице не было особых удобств, но, по крайней мере, сантехника работала. В лицо Джиллиан ударила горячая струя воды. Колючие капли возвращали тепло в ее тело, мышцы начали расслабляться. Она закрыла глаза. В открывшемся ей темном пространстве она увидела замок на утесе, обледенелую скалу и крохотную щель и вновь ощутила ужас, схвативший ее за горло, когда она толкнула древнюю дверь.

Она резко открыла глаза. За монотонным шумом душа ей послышался какой-то звук в комнате. Может быть, на это не стоило обращать внимания — в старой гостинице нередко что-то потрескивало и поскрипывало, — но последние три недели приучили Джиллиан к страху. Она, не выключая воду, вышла из-под душа, завернулась в маленькое гостиничное полотенце, на цыпочках прокралась в комнату, оставляя на полу мокрые следы.

В комнате никого не было. Компьютер стоял на туалетном столике между двух окон и тихонько урчал.

Потом снова раздался этот звук — стук в дверь. Она не шелохнулась.

— Фройляйн, телефон.

Мужской голос, но не хозяина гостиницы. Она забыла набросить предохранительную цепочку. Хватит ли ей смелости сделать это теперь, или она только насторожит человека за дверью? Она схватила свитер с капюшоном, быстро натянула на себя, застегнула молнию на груди, потом вытащила из-под подушки пижамные штаны. Так она чувствовала себя менее уязвимой.

— Фройляйн?

Голос звучал резко, нетерпеливо… или это было только игрой ее воображения? Нет. Она в ужасе увидела, как начала поворачиваться дверная ручка.

— Я здесь, — отозвалась она, пытаясь не показать, что испугана. — Кто там?

— Телефон. Это важно для вас, фройляйн.

Но она не услышала важности в голосе, услышала фальшь — заученную ложь, ничуть не отвечающую моменту, съехавшую звуковую дорожку фильма. Ручка все еще была в нижнем положении, язычок замка шевелился в гнезде — человек за дверью пытался его открыть.

— Я сейчас не могу ответить, — сказала Джиллиан. Она схватила ноутбук с туалетного столика и сунула его в рюкзак. — Спущусь через пять минут.

— Это важно.

Плохо подогнанный ключ скребся в замочной скважине. Джиллиан пробежала по комнате и накинула цепочку, потом ухватилась за ручку в попытке удержать ее, но ей было не по силам противостоять давлению с другой стороны. Пальцы ее побелели, запястье вывернулось.

Замок со щелчком подался. Дверь резко приоткрылась, отбросив Джиллиан на пол. Цепочка натянулась, но удержалась, так что дверь, завибрировав, не пошла дальше. Джиллиан услышала приглушенную ругань с другой стороны. Невидимая рука отвела створку двери немного назад, а потом резким толчком подала вперед. И снова цепочка выдержала.

Джиллиан в испуге и отчаянии поднялась. По щеке, там, где ее царапнула дверь, струилась кровь, но она этого не замечала. Она знала, что должна делать. Накинула рюкзак на плечо, распахнула окно и выбралась на крохотный балкон. По стене здания проходила ржавая пожарная лестница. Джиллиан специально сняла номер рядом с лестницей, хотя надеялась, что не придется воспользоваться этим способом. Ей казалось, она оторвалась от них в Майнце. Теперь, натянув рукава на пальцы, она потянулась к ближайшей ступеньке.

За секунду до того, как она прикоснулась к металлическому стержню, вся лестница вздрогнула. Посыпался снег со ступеней. Джиллиан, так и оставаясь с вытянутыми руками, посмотрела вниз.

Морозный воздух в ее легких, казалось, превратился в лед. Сквозь снег и клубящийся туман она увидела темную фигуру, поднимающуюся к ней. Из комнаты до нее донесся еще один удар, который, вероятно, почти вырвал цепочку из гнезда. Возможно, кто-нибудь и услышал шум, но она в этом сомневалась. Она не видела в гостинице ни одного постояльца с того самого дня, как поселилась в ней сама.

Она оказалась в ловушке. Теперь имело значение только одно. Джиллиан нырнула сквозь балконное окно назад в комнату, забежала в ванную и заперла дверь. Это задержит их еще минуты на две, но, возможно, этого будет достаточно. Дрожа, она примостилась на краешке ванны и открыла компьютер, потом услышала, что цепочка все-таки сорвалась. Раздались быстрые шаги, замерли, а потом направились в сторону окна. Это даст ей еще несколько секунд.

Но времени, чтобы написать, объяснить, ей не хватит. Она протянула руку и включила веб-камеру, встроенную в компьютер. Засветился диод на мобильном модеме, подтверждая: она в Сети. Открылось новое окошко со списком имен. Она выругалась. Все были в сером цвете — недоступны в онлайне. Вероятно, еще спали.

В комнате голоса посовещались несколько секунд, потом шаги приблизились к ванной. Тяжелый ботинок ударил в дверь с такой силой, что та чуть не слетела с петель. Джиллиан бешено прокручивала имена в списке контактов. Ну хоть кто-то из них должен бодрствовать! Диод на модеме оранжево моргнул, и сердце ее чуть не остановилось, но секунду спустя связь вернулась и снова загорелся зеленый. Еще один удар — на этот раз дверь прогнулась.

Вот оно! В самом конце списка она нашла то, что искала: одно-единственное имя, выделенное жирным шрифтом. Ник — конечно, он не спит. Дурное предчувствие охватило ее, но еще один удар в дверь мгновенно рассеял сомнения. Ему придется действовать. Она кликнула по иконке с его именем, чтобы установить связь. Не дожидаясь ответа, нашла нужный файл и нажала «отправить». Диод модема бешено замигал, когда из компьютера пошла информация.

— Да быстрее ты, — одними губами проговорила Джиллиан. Она ждала, когда лицо Ника появится на экране, чтобы предупредить его, сказать, что делать с этим, но квадрат, в котором должно было появиться его лицо, оставался черным, пустым. — Отвечай же, черт тебя дери!

«До завершения загрузки остается около минуты» — появилось сообщение на мониторе. Но минуты у нее не осталось. За ванной было маленькое окошко, и она сунула компьютер на подоконник. Ее пальцы наспех пробежали по клавиатуре — она набрала две короткие строчки, молясь о том, чтобы послание дошло до кого-нибудь. Еще один удар. Она задернула занавеску над ванной, чтобы скрыть компьютер от глаз.

Дверная рама треснула, и дверь распахнулась. В ванную вошел человек в длиннополом черном пальто и черных перчатках. Сигарета, словно иголка, торчала в уголке его рта. Джиллиан автоматически подтянула доверху молнию на своем свитере.

Господь, будь милостив к моим прегрешениям. Как и народ Вавилона, я построил башню, чтобы приблизиться к небесам, а теперь я повергнут в прах. Но не грозным Богом, а собственной слепой гордыней. Я должен был уничтожить этот богохульный предмет, утопить его в реке или жечь огнем, пока золотой лист не расплавится и не сойдет со страниц, пока не выкипят чернила, пока бумага не превратится в пепел. Но — очарованный его красотой и создателем — я не смог сделать это. Я похоронил его в камне; я напишу мои признания, всего одну копию, и они будут вместе лежать в вечности. И пусть Господь судит меня.

Все это начинается в Майнце, городе пристаней и шпилей на берегах реки Рейн. У человека в жизни может быть много имен; в это время меня звали Хенхен Генсфлейш. Хенхен было уменьшительным от Иоганна, а Генсфлейш — это фамилия отца. Означает она «гусиное мясо», и его такая фамилия вполне устраивала. Богатство нашей семьи росло, а вместе с ним рос и отцовский живот, пока не стал перевешиваться через ремень, а щеки у отца обвисли ниже подбородка. Он, как и гусь, умел больно щипаться.

Вполне естественно, что финансовые интересы отца в конечном счете привели его в самое доходное место. Он вступил в товарищество монетного двора — синекура, которая идеально тешила его тщеславие. Это дало ему годовую ренту и право в День святого Мартина шествовать в почетных рядах, от него же за это почти ничего не требовалось, кроме редких инспекций монетного двора. Как-то раз, когда мне было десять или одиннадцать, он взял меня с собой.

Стоял пасмурный ноябрьский день. На шпилях соборов висели тучи, а пока мы перебирались через площадь, дождь исхлестал нас с ног до головы. Рынок в тот день не работал — из-за дождя на улицах не осталось ни единой живой души, но на монетном дворе было тепло и полно людей. Нас встретил сам главный мастер, угостил горячим яблочным вином, которое обожгло мне горло, но зато разлилось внутри приятной теплотой. Мастер неизменно соглашался с моим отцом, и я от этого был счастлив и горд (позднее я понял, что он возглавлял монетный двор по контракту и надеялся на продление договора с ним). Я стоял позади отца, цепляясь за мокрую полу его одеяния, а потом мы вместе последовали в мастерские.

Это было все равно что войти в сказку, лабораторию волшебника или пещеру гномов. Одни только запахи совершенно опьянили меня: соль, сера, древесный уголь, пот и гарь. В одном из помещений литейщики выливали дымящееся золото из тиглей в канавки в столах; за дверью длинная галерея звенела от ударов звонких молотков — мастера на скамьях расплющивали заготовки. Еще дальше человек с гигантскими ножницами легко, словно материю, резал металл на кусочки размером не более ногтя. Женщины обрабатывали эти кусочки на точилах, спиливая углы и придавая им округлую форму.

Я был очарован. Я и представить себе не мог, что такая гармония, такое единство цели могут существовать за пределами небес. Я автоматически потянулся к одному из золотых кусочков, но тяжелая ладонь отца остановила мою руку.

— Не трогай, — остерег он меня.

Маленький мальчик, еще младше меня, собрал кусочки в деревянную чашу и отнес клерку, сидевшему во главе комнаты, и тот взвесил каждый на маленьких весах.

— Все они должны быть совершенно одинаковы, — сказал мастер, — иначе все, что мы тут делаем, будет совершенно бессмысленно. Чеканка монет имеет смысл только в том случае, если все монеты идентичны.

Клерк сгреб горку золотых дисков со стола в фетровый мешочек, взвесил его и сделал запись в гроссбухе на столе. Потом передал мешочек ученику, который торжественно понес его к двери в дальней стене. Мы двинулись следом.

Я сразу же увидел, что это помещение отличается от предыдущего. Окна здесь были забраны железными решетками, на дверях висели тяжелые замки. Чеканщики, четыре громадных человека с обнаженными руками и в кожаных передниках, стояли за рабочим столом и лупили по металлическим плашкам, как по миниатюрным наковальням. Ученик подал мешочек одному из них. Чеканщик рассыпал заготовки на столе перед собой, потом вложил один из дисков в формочку, замахнулся молотком и ударил. Один удар — взрыв искр, щечки формочки раскрылись, и к горке готовых добавилась новая монетка.

Я смотрел, распахнув глаза. В свете тяжелой лампы монетки сверкали и подмигивали своим идеальным блеском. Отец и мастер стояли спиной ко мне, разглядывая в лупу одну из формочек. Чеканщик за столом сосредоточенно укладывал золотую заготовку в формочку.

Я знал, что делать это нельзя, но разве можно считать воровством, если ты берешь какую-то вещь, которая тут же стократно будет заменена на новые? Это все равно что зачерпнуть горсть воды из реки, чтобы напиться, или сорвать ягодку с куста ежевики. Я протянул руку. Монетка еще была горячей от формы. На мгновение передо мной мелькнуло отштампованное лицо святого Иоанна, укоризненно смотрящее на меня. Потом оно исчезло в моем сомкнувшемся кулаке. Я не испытывал ни малейшего чувства вины.

Это не имело никакого отношения к корысти — я не нуждался в золоте. Это было какое-то желание, которого еще не изведал мой детский ум, жажда чего-то совершенного. Я смутно понимал: эти монеты отправятся в мир и будут видоизменяться и видоизменяться снова — в собственность, власть, войну и спасение, и все это будет происходить потому, что каждая представляет собой одну из множества составляющих единой системы, столь же непреходящей, как в природе вода.

Они закончили. Отец пожал руку мастера, произнес несколько одобрительных слов, мастер хищно улыбнулся и предложил выпить шнапсу в его покоях. Он отвлекся, чтобы сказать несколько слов чеканщикам, а я потащил отца за рукав, показывая на дверь и елозя ногами, мол, невтерпеж. Он с удивлением посмотрел на меня, словно забыл о моем присутствии, потом взъерошил мне волосы — максимум проявления нежности, на какое был способен.

Я понял, что попался, в тот момент, когда мы перешагнули порог. Клерк стоял у стола, напротив него ученик, оба недоуменно смотрели на весы, одна чаша которых, с бархатным мешочком, ушла высоко вверх, а другая неподвижно покоилась на столе, придавленная медной гирькой. Я почувствовал, как в животе у меня словно образовалась пустота, но одновременно не переставал удивляться системе, столь четко отлаженной, что она способна обнаружить отсутствие одной-единственной монетки.

Мастер подбежал к столу. Последовали сердитые слова. Клерк поднял гирьку, поставил другую — чаши прошлись туда-сюда, но результат остался тем же. Вызвали чеканщика, который яростно принялся отстаивать свою невиновность. Клерк вытряхнул из мешочка его содержимое и принялся пересчитывать монетки, выкладывая каждую в квадратик клетчатой скатерти. Я безмолвно вел счет вместе с ним, чуть ли не веря, что отсутствующая монетка может каким-то чудесным образом появиться. На столе выстроился один ряд из десяти монет, потом второй, третий, и начал выстраиваться четвертый.

— Тридцать семь. Тридцать восемь. Тридцать девять. — Клерк запустил руку в мешочек, вывернул его наизнанку. Ничего. Он сверился со своим гроссбухом. — Прежде тут было сорок.

Клерк гневным взглядом посмотрел на чеканщика. Чеканщик уставился на мастера, тот взволнованно смотрел на моего отца. Никто не подумал посмотреть в мою сторону, но это не имело значения. Я знал, что на меня устремлено всевидящее око Господа, чувствовал его гневный взгляд. Ладошка у меня вспотела. Гульден в моей руке налился свинцовой тяжестью, усугубляя мою вину.

Моя рука разжалась. Может быть, монетка выскользнула сама, может быть, я хотел, чтобы она вывалилась, но так или иначе гульден выпал, стукнулся о пол у моей ноги и покатился в сторону. Пять голов повернулись на звук и проводили катящуюся монетку взглядами, потом глаза всех остановились на мне. Один из пяти оказался проворнее других. Сильный удар по затылку сбил меня с ног. Сквозь слезы я видел, как клерк нагнулся и поднял беглую монетку, протер и любовно положил к остальным. Последнее, что я помню, прежде чем отец уволок меня: клерк облизывает перышко и заносит итоговую цифру в свой громадный гроссбух.

Тем вечером отец снова поколотил меня, исхлестал своим клепаным ремнем, предавая вечному проклятию мой смертный грех. Я охотно вопил — стоицизм приводил его в еще большее бешенство. Но я, лежа на лавке и глядя в камин, видел только бесконечный водопад золотых гульденов, каждый из которых являл собой сверкающий фрагмент совершенства.

Нью-Йорк

«Раньше у каждого был круг друзей, — думал Ник, — а теперь — список».

Маленькие фотографии на веб-странице, словно звездочки на истребителе по числу сбитых самолетов врага или перечень контактов с людьми, с которыми ты выходил на связь в хронологическом порядке. И неважно, как ты себя чувствовал; даже если ты не был расположен к разговору, твои друзья безжалостно заставляли тебя соучаствовать в их словесном поносе. Какая-то часть Ника возражала против такого положения, но тем не менее он продолжал пользоваться онлайн-чатами. Он сейчас смотрел на один из таких списков на своем мониторе, на зеленую кнопочку, мигающую против высветившегося имени. Это имя вот уже несколько месяцев находилось в конце его списка — среди прежних коллег, старых школьных приятелей и всяких друзей друзей. Но это пока еще ничего ему не говорило.

Джиллиан. Ник откинулся к спинке кресла. В его квартире было темно — свет исходил только от сиреневатых экранов: один на его столе, другой в противоположном углу комнаты, где телевизор неизвестно кому показывал ночной фильм. Он несколько месяцев ждал этого момента: проверял сотовый, голосовую почту, «Скайп» и несколько адресов электронной почты, его надежды даже воспаряли ежедневно, когда он видел приближающегося почтальона, — ах, сколько существует способов не обращать на человека внимания. И вот она объявилась.

Курсор завис над продолжающей мигать зеленой кнопкой. Сердце Ника бешено колотилось. Он глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться, потянул ворот свитера, распрямляя его. Нужно бы побриться. Он кликнул мышкой.

Крик вспорол тишину, словно нож. Поначалу он подумал, что это из телевизора, но звук там был выключен. Он подождал еще секунду — не повторится ли? Тишина. Может, послышалось? На мониторе компьютера в окошке появилось зернистое изображение. Что-то похожее на рисунок обоев: серобелая стена с небольшими елочками, нарисованными на ней. А может, это была занавеска — елочки словно шевелились и раскачивались перед камерой. Картинка была дерганая, и разобрать ничего не удавалось.

— Джиллиан? — сказал он в микрофон над компьютером. — Ты там? — Он прищурился, глядя в камеру. — Это какая-то шутка?

Он почувствовал горечь разочарования. А ведь знал же, что так оно и будет.

Но кто-то там все же, видимо, был. Он услышал голоса — мужские голоса — и что-то похожее на звуки потасовки. Вдруг елочки резко съехали в сторону. Появилось лицо мужчины — смуглое, средиземноморского типа, сплюснутое, как картофелина (следствие искажения камерой), в губах зажата горящая сигарета. На его щеке вроде бы мелькнуло кровавое пятно — наверное, порезался во время бритья. Ник увидел коричневые плитки стены ванной комнаты и небольшое зеркало за его плечом.

Мужчина злобно прокричал что-то — Ник не разобрал его слов, потом протянул руку, словно собирался затащить Ника через окно на мониторе. Рука заполнила весь экран, расплывчатая и зернистая, но такая реальная, что Ник в панике отшатнулся от стола. Потом изображение почернело.

Ник ошеломленно взирал на экран. В окне зияла чернота, но иконка послания все еще была открыта. Он впервые заметил две строчки внизу.

А рядом мигающая иконка сообщала, что файл закачан.

Франкфурт, 1412 г.

В детстве я видел, как заживо сожгли двух человек. Это было во Франкфурте, в одном дне пути от Майнца. У отца были там какие-то дела на Веттерауской ярмарке, и случилось это три месяца спустя после происшествия на монетном дворе. Он пребывал в веселом настроении, смеялся вместе со своими компаньонами над лавочниками и калеками, тащившимися по дороге. Я тоже смеялся, хотя и не понимал их шуток.

По мере нашего приближения к городской площади толпа становилась все плотнее, но отец всей массой своего тела и с помощью палки протолкался в передний ряд, а потому я видел все, и никто мне не мешал. Глаза у меня от возбуждения были широко распахнуты, потому что я не понимал, какое зрелище может привлечь столько народа. Я надеялся увидеть танцующего медведя.

Виселица стояла в середине площади, как косяк невидимой двери. Но я даже в свои юные годы знал, куда ведут эти двери. Под ними лежали кипы соломы. Мне захотелось заплакать, но я знал, что отец не позволит мне этого.

Два пристава вывели преступников из толпы. На одном был длинный черный балахон и белый колпак, на котором были нарисованы несколько чертей, держащих знамя с надписью «Ересиарх» — глава еретиков. Другой шел с обнаженной бритой головой, его щиколотки и запястья были скованы цепью.

— А что он сделал? — спросил я.

— Этот человек был мастером на монетном дворе, — сказал мне отец. — Он выпускал монеты пониженной ценности, как недобросовестный пивовар, который разбавляет пиво водой. — Он присел рядом со мной и вытащил гульден. Повертел его в пальцах, и золотые зайчики заиграли у меня в глазах. — Что ты видишь?

— Святого Иоанна.

— А на другой стороне?

— Герб принца.

Отец одобрительно улыбнулся. Сердце у меня возрадовалось.

— Святой и принц. Власть Бога и власть человека. Два столпа нашего мира.

Он показал на мастера монетного двора. Приставы пристегнули его руки к железному крюку в левой части перекладины, а теперь пытались пристегнуть его закованные цепью ноги ко второму крюку в правом конце. Один из приставов поднялся, посадив себе на плечи приговоренного, а другой помогал ему, сев на корточки и подталкивая снизу, чтобы облегчить подъем. Толпа засвистела, послышались одобрительные выкрики.

— Против кого он согрешил, Хенхен?

— Против принца, отец.

— И?

— Против Бога.

Он облизнул толстые губы и кивнул.

— Если чеканка монет не поддерживается на идеальном уровне… если в монетке не хватает хотя бы одного грана, то никто не будет ей доверять и божественный порядок разрушится. Хотя бы одного грана, — повторил он.

Наконец два пристава на виселице сумели растянуть мастера монетного двора между крюками, словно тушу на вертеле, чтобы он горел дольше, перед тем как умереть. Еретику повезло больше: его привязали вертикально к столбу, где пламя должно было быстро его поглотить. Поэтому я сделал вывод, что его преступление менее злостное.

Бейлифы принесли дрова из углов площади и положили их на солому. Приставы попрыскали на них маслом из фляги так, чтобы немного попало и на преступников. Магистрат забрался на возвышение и зачитал обвинения, написанные на большом свитке с печатью. Я не слышал его слов, но отец с немалым удовольствием повторял их для меня. Еретик, мол, отрицал, что Христос — Сын Божий, а церковь — путь к спасению. Что он призывал церковь отдать ее собственность. Что он в полночь, прибегая к черной магии, вызывал самого Люцифера, в вино причастия подсыпал прах мертворожденных младенцев, предавался блуду на алтаре и совершил кровосмесительный акт со своей сестрой. Глядя на этого по виду добродушного человека с выпирающим кадыком, трудно было поверить во все это, но, как говорил отец, дьявол надевает маски, чтобы обманывать нас. Наверное, я должен был слушать внимательнее.

Собирались облака, усиливался ветер. Факел в руке пристава разгорался все ярче, а день становился все темнее. Приговоренные истерически читали молитвы. Лицо магистрата побагровело — он пытался перекричать рев животных, звон колоколов и крики толпы. Закончив, он сразу же спрыгнул с возвышения и дал знак приставам поджигать.

Огонь занялся за считаные мгновения, принялся плясать на сваленных горкой дровах, лизать тела несчастных наверху. Еретик умер мгновенно. А может, потерял сознание. Фальшивомонетчик продержался дольше. Я видел, как пламя вгрызлось в его одежду там, где на нее попало масло, и впечатление создалось такое, будто пламя пожирает его изнутри, а не снаружи. Его вопли и треск огня смешались с криками толпы.

Я почувствовал удар по спине и оглянулся. Это был мой отец. Его кривые ноги были широко расставлены, глаза обращены к небесам, лицо горело праведным гневом, а его палка молотила по моим плечам, вбивая в меня память о происходящем.

Мне и после этого доводилось видеть, как сжигали других людей за их непомерные грехи. И каждый раз некая малая часть моей души сжималась от сочувствия к ним.

Нью-Йорк

Даже в Нью-Йорке погода может тебя достать. Ника разбудил дождь — ледяные иглы молотили по окну. Он перевернулся, чтобы еще несколько секунд понежиться в тающих объятиях сна. Но вдруг вспомнил.

Глаза его мигом раскрылись. Часы на прикроватном столике показывали без десяти одиннадцать, хотя за окном стояла темнота и определить время было невозможно. Неудивительно, что он проспал. Он резко поднялся с кровати и подошел к открытому ноутбуку на полке у окна. Он оставил его включенным на ночь и даже звука подбавил на тот случай, если она вызовет его еще раз. Никаких вызовов не поступало. Он посмотрел почту, даже не потрудившись выкинуть спам, но и там ничего не было. В висках запульсировала боль. Ему захотелось выпить кофе.

Увидев Брета, он понял, что встал слишком поздно. Приятель, снимавший на пару с ним квартиру, сидел в вальяжной позе на стуле и одной рукой стучал по клавиатуре, а в другой держал подсохший кусок вчерашней пиццы.

— Ты чем там занят?

— Капчи,[1] — проговорил Брет с полным ртом пеперони. — Этот сайт за каждую сотню капчи выдает бесплатную порнуху.

Когда машины завоюют эту планету, подумал Ник, Брет будет их пятой колонной. Он питался всякой падалью — паразит, обитающий на самом дне Интернета. Он находил адреса электронной почты для спамеров, вздергивал цены на онлайновых аукционах, рекламировал преимущества сомнительных лекарств или, как теперь, расшифровывал написанные враскоряку символы, с помощью которых веб-сайты блокировали автоматическую регистрацию; Брет за несколько центов был готов делать что угодно. Если бы существовало влиятельное сообщество, выступающее против Интернета (а Ник полагал, что такие сообщества где-то существовали), то Брет был бы для этих людей идеальным образцом всего недопустимого. Ник толком не понимал, почему стал на пару с Бретом снимать эту квартиру.

— Ты куда это намылился ночью? — пробурчал Брет. — Сутенер вызывал?

Ник направился к кухонному столу и включил чайник.

— Я получил письмо от Джиллиан.

— Мм… — Брет облизнул жирные пальцы и потянулся к мышке. — Она что, вернулась?

— Я думаю, она в Европе.

— Сотенка. — Брет кликнул мышкой. Символы исчезли, и на экране появилась пара сладострастно обнимающихся обнаженных женщин, на их лицах с приоткрытыми ртами застыло выражение наслаждения. — Она хорошенькая.

Ник плеснул кипяток на молотый кофе, но потом решил, что не может ждать. Он выпьет кофе в забегаловке на углу.

— Я ухожу.

Брет помахал ему на прощание. Пицца колыхалась в его руке, как дряблая кожа.

— Я буду здесь.

Майнц, 1420 г.

— Когда Сарра увидела, что ее сын Исаак играет с Измаилом, она сказала Аврааму: «Выгони эту женщину и сына ее; ибо не наследует сын рабыни сей с сыном моим Исааком».[3]

Голос лектора был слышен и за пределами трапезной. Я сквозь арочный дверной пролет видел его, читающего громадную Библию, которая лежала на кафедре, и ряды сидящих на скамьях монахов, молча поглощающих этот урок. Я слышал не все его слова, потому что в галерее судья выносил приговор.

— Главный вопрос, стоящий перед судом в данном деле, в деле о разделении наследства Фридриха Генсфлейша, это вопрос старшинства.

Слабое апрельское солнышко едва пробивалось в галерею. В сумрачных аркадах вокруг нас своим чередом шла монастырская жизнь. Спешили по делам послушники. Я слышал, как по коридору с грохотом катят бочку в кладовку. Но в центре двора все внимание было приковано к судье. Он сидел лицом к нам за столом перед грудой книг, в которые ни разу не заглянул. Одна его рука лежала на коленях и играла четками, другая поглаживала мех мантии, словно зверек все еще был жив.

— С одной стороны, у нас есть претензии детей покойного через его вдову Эльзу. — Он сделал движение рукой в сторону скамьи, на которой сидел я с братом Фриле, моей сестрой и ее мужем Клаусом. — Никто не подвергает сомнению тот факт, что покойный любил свою жену, дочь лавочника. И никто не оспаривает того, что, завещая немалое состояние трем своим чадам, он слушал собственное сердце.

Мой отец умер в ноябре, смерть его была неожиданной, но трагедией ни для кого не стала. Он прожил свои семьдесят лет и до конца был полон энергии. Он до последнего дня мог вытащить ремень из брюк и отхлестать горничную, которая плохо вычистила серебро. По слухам, она его так боялась, что выждала целых десять минут после того, как мой отец рухнул на пол, и лишь затем повернулась, желая узнать, почему отсрочивается избиение. Меня в тот момент в доме не было, но те, кто был, говорили мне потом, будто никогда не видели такого умиротворенного выражения на его лице.

— Но сердцем должна управлять голова, как муж управляет женой и заветы Христовы управляют церковью. — Судья перевел взгляд на другую скамью, где сидела моя единокровная сестра Патце с ее дядей и двоюродным братом. — И вот почему в данном случае мы должны рассмотреть претензии и другой стороны — дочери покойного от первой жены.

Мой брат смерил Патце взглядом, полным ненависти. Она сидела, наклонив голову, словно молилась.

— Никто не оспаривает того факта, что Эльза, вдова усопшего, — добродетельная женщина, которая горько скорбит о смерти мужа. Но лавка, даже выстроенная из камня, остается всего лишь лавкой — и не более того.

Это был вымученный каламбур, основанный на девичьей фамилии моей матери, означавшей «лавка, построенная из камня».

— И посему было бы ошибкой, если бы настоящий суд не принял во внимание происхождение его первой жены. Кто может забыть, что она была дочерью магистрата и племянницей председателя суда? Воистину старинный род. И настоящему суду известно также, что в духе служения и послушания, характеризирующих эту семью, ее дочь Патце теперь исполнилась намерения принять обет и стать невестой Христовой в монастыре Блаженной Девы Марии.

Как это ни странно, но почти то же самое я почувствовал, узнав о смерти отца. Ощущение, будто у меня отбирают то, чем я на самом деле никогда не владел. Мой брат прореагировал острее: он так сжал руки в кулаки, что ногти до крови впились в ладонь.

— В последнее время много говорилось об изменении порядков в Майнце. О том, что старые семьи, которые всегда властвовали в городе, должны разделить свое бремя с новыми людьми, ремесленниками и лавочниками. — На лице судьи появилось презрительное выражение. — Мы в этом городе всегда признавали и поддерживали порядок, установленный Господом. Но в равной мере мы защищаем малых и сирых, как предписано Христом. По этой причине суд присуждает «Хоф цум Гутенберг» с его мебелью и всем необходимым для безбедной жизни вдове Эльзе до конца ее дней. Трем ее детям от Фридриха, уважая их любовь к родителям, мы присуждаем по двадцать гульденов каждому. Остальную часть наследства по праву старшинства мы присуждаем его первенцу, самой любимой и самой добродетельной дочери Патце.

Он ударил судейским молотком по столу в подтверждение своего приговора.

Нью-Йорк

Поезд линии «А» грохотал по туннелю где-то под Гарлемом. Свет из вагона выхватывал пыльные кабели и ржавые трубы на стенах. Ник прижал голову к исцарапанному стеклу и закрыл глаза.

Джиллиан была единственным человеком, с которым он познакомился в вагоне, возможно, единственным, с кем мог бы познакомиться. В середине дня в электричке Метро-Норт из Нью-Хейвена не было никого, кроме нескольких детишек из частной школы и семьи, направляющейся в город — в театр. Она села в Гринвиче и, хотя вагон был практически пуст, уселась прямо напротив него. Он избегал ее взгляда (истинный ньюйоркец), сосредоточенно вглядывался в экран ноутбука у него на коленях. Но Джиллиан была не из тех, кто легко сдается.

— Вы знали, что «коммьютер»[4] происходит от латинского слова commutare? Которое означает «полностью измениться»?

Пристальный взгляд. Ник отрицательно покачал головой и уставился на экран.

— Есть в этом некоторая ирония.

Ник уклончиво хмыкнул. Но это ее не остановило.

— На самом деле если вы коммьютер, то никогда ничего не меняется. Вы в одно и то же время садитесь в один и тот же поезд, сидите против одних и тех же людей, которые ездят на одну и ту же работу. Потом возвращаетесь домой в тот же дом, к той же жене и тем же детям, к той же ипотеке и тому же пенсионному плану. — Она выглянула в окно — там мелькала чересполосица пригородного ландшафта. — Я вот говорю, эти места — Рай, Нью-Рошель, Гаррисон… Они разве существуют? Вы встречали когда-нибудь местных жителей?

Ник смутно помнил, как мальчишкой был в парке аттракционов в Райе.

— Людей я там видел, но были ли они местные…

Она, словно ребенок, заелозила на сиденье.

— А вы знаете, что по-настоящему коммьютирует?

— Смертный приговор?

Она засияла.

— Точно. Да, кстати, меня зовут Джиллиан. — Она с преувеличенной официальностью протянула руку.

Как он узнал позднее, все в Джиллиан было преувеличенным — этакий небрежный способ сообщить о ее иронической отстраненности. А еще позднее он понял, что это был ее способ самозащиты.

— Вы, наверное…

— Ник. — Он неловко протянул пятерню над крышкой ноутбука, и они обменялись рукопожатием.

Она не была красива на манер «Мэйбелин»:[5] на подбородке чересчур глубокая ямочка, руки слишком длинные, каштановые волосы тусклые. Похоже, она была из тех женщин, которые пренебрегают косметикой. Но таилось в ней нечто, приковывающее взгляд, — энергия или аура, то, что притягивает к себе.

— Я не коммьютер, — добавил он, чувствуя необходимость оправдаться.

Она развернулась и пересела на место рядом с ним.

— Где вы работаете?

Ник закрыл крышку ноутбука, потом неловко рассмеялся. Оглянулся, не зная, куда бы ему посмотреть, потом его взгляд встретился с ее взглядом. Зеленые озорные глаза без всякого смущения смотрели на него.

— Вы мне поверите, если я скажу, что у меня секретная работа?

Она закатила глаза, на лице у нее появилось выражение типа «не морочь мне голову», которое перешло в восторженный писк, когда она поняла, что он говорит серьезно.

— Правда? Вы шпион?

— Не то чтобы шпион. — Он откашлялся. — Так, собираю отдельные части в одно целое…

Кельн, 1420 г.

— Ну, все устраивает?

Я сидел за рабочим столом и пытался сосредоточиться на лежащем передо мной листе бумаги. Я хотел произвести впечатление на нового хозяина моим усердием, но все, что окружало меня здесь, отвлекало внимание. Впечатление было такое, будто все мечты, порожденные моим воображением, воплотились в этой комнате. На гвоздях в стене висели бесчисленные инструменты: резцы и шлифовальные устройства, скребки и чеканы. И еще много всякого — я даже названий всех этих штук не знал, но с удовольствием выучил бы. Целая доска была отдана всевозможным молоткам, размерами от здоровенной киянки до миниатюрных ювелирных молоточков. Стеллаж на противоположной стене был заполнен целым набором сокровищ: стеклянные и серебряные бусины на длинных тесемках, кристаллы хрусталя и кусочки свинца, склянки с сурьмой и ртутью для добавления к золоту, розовый коралл, разветвляющийся, как рога оленя, длинные железные пальцы со множеством колец. В зарешеченном шкафу у окна — золотые кубки и блюда в ожидании покупателей. Даже щербины на столе у моего локтя, казалось, говорили о чудесах. На улице, по другую сторону площади, вокруг незаконченного собора поднимались леса и крепи.

Конрад Шмидт, ювелирный мастер, а теперь еще и мой хозяин, вздохнул, возвращая меня с небес на землю.

— Я беру на себя обязательство в течение семи лет обучать тебя искусству, мастерству и тайнам ювелирного дела. Ты будешь жить под моей крышей, есть с моей семьей и делать любую работу, какую я тебе поручу в соответствии с законами нашей гильдии. Я не буду требовать ничего такого, что ущемляло бы твое достоинство ученика. Ты будешь носить воду для закалки металла, но не для питья, ты будешь доставать дерево для кузни, но не для печки моей жены. За это ты заплатишь мне десять гульденов сейчас и еще по десять гульденов каждые три месяца за стол и крышу над головой. Ты будешь себя вести, как подобает члену этой благородной гильдии. Ты не станешь раскрывать секреты нашего искусства кому бы то ни было. Ты не будешь красть ни из моей лавки, ни у моей семьи. Ты умеришь свои аппетиты и не обесчестишь своим поведением мою семью. Ты не совершишь никакого безнравственного или гнусного поступка под моей крышей. Ты не оскорбишь мою семью. Тебя это устраивает?

Я схватил тростниковое перышко из чернильницы и крупно нацарапал подпись в конце листа. Горя желанием произвести на хозяина впечатление ученостью, я подписался по-латински. Johannes de Maguntia — Иоганн из Майнца. Хенхен Генсфлейш, мальчик, которым я был, исчез, оставленный на пристани Майнца шестью днями ранее.

Конрад Шмидт был не из восторженных людей. Он взял бумагу, посыпал впитывающим влагу песком и оставил сохнуть.

Я воспользовался этим мгновением, чтобы получше разглядеть человека, от которого теперь зависело мое будущее. Ему было лет пятьдесят. Глаза темные и глубокие, щеки впали от возраста. На нем была бордовая рубаха, а поверх нее длиннополый жилет, отороченный мехом; на пальце левой руки здоровенное кольцо — дорогое, но не безвкусное. Из-под бархатной шапочки выбивались седые кудри, в каждой его черте, казалось, сквозила умеренность и рассудительность. Когда он улыбался, что случалось редко, то казался лишь печальнее.

А что же он получит взамен? Я посмотрел на свое отражение в серебряном зеркале на стене за его плечом. Безусловно, я был идеальным молодым учеником. На мне была свежая белая рубашка, которую я купил в Майнце и не надевал целую неделю, пока баржа шла вниз по реке. Мои волосы под матерчатой шапочкой были причесаны и подстрижены, кожу я отскреб от грязи в бане, щеки были свежевыбриты. Все мои вещи уместились в мешке, лежащем у ног. С того момента, как я сошел на пристань в Кельне и увидел на холме собор, напоминающий стеклянный клинок, я чувствовал себя свободным — вне пределов досягаемости отца и вырвавшимся из удушающей атмосферы собственной семьи. Я знал, что здесь найду свое место под солнцем.

Шмидт подметил мой взгляд, но ничего не сказал.

— Идем, я покажу тебе остальной дом.

Я взял мешок и последовал за ним. Дверь в задней части помещения вела в небольшой двор, где находились туалет, кладовка, дровник и большой горн у задней стены. У горна стоял человек в кожаном переднике, раздувавший мехи. Услышав наше приближение, он повернулся.

— Это Герхард, — сказал Шмидт. — Он закончил ученичество прошлым летом. Теперь работает здесь подмастерьем.

Герхард мне сразу не понравился. Его руки казались слишком большими, чтобы создать какие-либо изысканные вещицы в ювелирной мастерской. Лицо у него было красное и лоснящееся, потное от жара, под узкими глазами набрякли мешки. Он напомнил мне отца, хотя и был старше меня не больше чем лет на пять. Он кивнул мне, прокряхтев что-то, потом отвернулся и продолжил свои занятия.

— Пока я занят в лавке, руководить тобой будет Герхард.

Мое настроение несколько упало. Конрад Шмидт обладал всеми качествами, какие я хотел видеть в хозяине и учителе: серьезный, властный человек, которому легко подчиняться. А вот Герхард, это сразу стало мне понятно, — неотесанный мужлан, который ничему не сможет меня научить. Я с мрачным выражением на лице последовал за Шмидтом вверх по деревянной лестнице, ведущей снаружи дома на второй этаж.

— Здесь живем мы с женой.

Этаж делился на две комнаты — гостиная и спальня. Каменные стены были задрапированы зелеными портьерами, а по углам комнаты стояли три темных сундука. На одном из них — на том, что рядом с люлькой, — в расшнурованном платье сидела светловолосая женщина, кормившая ребенка.

— Моя жена, — мрачно проговорил Шмидт.

Перед тем как он вытащил меня назад на лестницу, я успел увидеть на ее лице предназначавшуюся мне дружескую улыбку. Она, видимо, возрастом была ближе ко мне, чем к мужу, и время пощадило ее фигуру. Теперь я понял, почему Шмидт напирал на мою нравственность.

— А другие дети у вас есть? — спросил я, когда мы поднимались в чердачное помещение.

Мы уже находились довольно высоко: крыши, трубы и шпили окружали нас со всех сторон. А Герхард во дворе отсюда даже казался маленьким.

— У меня есть дочь, которая сейчас в ученичестве у ткача, и сын. С ним ты скоро познакомишься. Гильдия только-только одобрила его регистрацию в качестве моего ученика. Вы с ним будете жить в одной комнате.

Мы добрались до площадки на самом верху и вошли в чердачное помещение. Слуховое окошко пропускало внутрь холодный осенний свет. В комнате почти ничего не было — только лампа, сундук и кровать.

— Здесь вы с Петером будете спать.

Я подошел к окну и выглянул. Напротив поднимался недостроенный собор; доведена до конца была лишь часовня с иглообразным шпилем. От собора широким полумесяцем расходился город, повторяя излучину реки, которая, извиваясь, уходила на юг — назад в Майнц. Этот вид приободрил меня. Может быть, учение у Герхарда не будет таким уж тяжелым испытанием.

Дверь распахнулась, и я повернулся, думая, что ее открыл порыв ветра. На площадке снаружи стоял парнишка, совсем еще мальчик, он с любопытством заглядывал внутрь. У него была нежная белая кожа, абсолютно гладкая, и шапка золотистых кудрей. На мгновение мне показалось: я вижу ангела. Потом я заметил сходство с Конрадом. Они были похожи, как два глиняных сосуда, сделанные рукой одного гончара, только один обожженный и потрескавшийся, а другой влажный и ровный, еще не побывавший в печи для обжига. Мальчик улыбнулся мне.

Шмидт повел рукой от одного к другому.

— Это мой сын Петер.

И в эту минуту я почувствовал, как демон вошел в мою душу.

Нью-Йорк

Глаза Брета расширились — по крайней мере, он был жив. Он посмотрел на Ника из окошка программы на мониторе, потом дернул головой к плечу. Человек с пистолетом стоял лицом к двери, и лица Ника в ноутбуке Брета не заметил.

Мысли Ника метались. Тошнота подступила к горлу. Что происходит?

За ним с грохотом распахнулась дверь.

— Ник? Ты что делаешь?

Ник повернулся. Это был Макс — сосед. Восьмилетний парнишка, который всюду совал свой нос. Мать его работала чуть ли не круглосуточно в какой-то крупной фирме. Ник два-три раза помогал ему готовить домашние задания. Макс высунул голову из дверей своей квартиры, посасывая лимонад и с любопытством глядя на Ника.

— Тебя опять Брет не впускает?

— Я…

Ник услышал звук выстрела за стеной. Секунду спустя этот звук отдался в наушниках цифровым эхом, которое было чуть ли не громче, чем первичный звук выстрела. К этому мгновению Брет был уже мертв. Его тело дернулось под пулями, конвульсивно и неестественно, словно чудовищность случившегося невозможно было передать веб-камерой. Человек в комнате уставился в монитор, глядя на Ника. На мгновение их глаза встретились, искусственно разделенные виртуальным пространством. После этого киллер двинулся к двери.

Макс вскрикнул и захлопнул дверь. Ник подхватил компьютер и побежал. Плохо владея собой от потрясения и притока адреналина, он бросился к лестнице. Вверх или вниз? Внизу была улица, люди, безопасность — предусмотрел ли это киллер? Может быть, внизу Ника поджидал кто-то еще? А если он побежит наверх, то не окажется ли в ловушке?

Дверь его квартиры открылась, и он принял решение: вниз. Он понесся как сумасшедший, держась рукой за перила, чтобы не грохнуться на поворотах. Пробегая мимо двери второго этажа, он пнул ее ногой и распахнул, надеясь сбить с толку преследователя. Но кроме него, на лестнице больше никого не было, а стук его ботинок был слышен, наверное, и на самой крыше. Нет, этим отвлекающим маневром ему не обмануть киллера.

Ник остановился внизу. Холл был пуст, но за стеклянной дверью, ведущей на улицу, он уловил движение. Какой-то человек ошивался снаружи, держась подальше от лампы над дверью. На нем было черное пальто, накинутое на правую руку и закрывавшее предмет, который он сжимал в пальцах.

Это мог быть кто угодно — молодой человек, поджидающий свою девушку, курильщик, получающий кайф от сигареты, водитель, ждущий пассажира. У Ника не возникало желания выяснять это. Верх в нем, казалось, начали брать животные инстинкты. Все остальное — ужас, недоумение, страх — отошло на задний план. Он слышал грохот подошв на лестнице.

Ник бросился в кабину лифта, принялся исступленно давить пальцем на кнопку; стук подошв был уже совсем рядом.

Двери, ворчливо проскрипев, закрылись. В сужающейся щели Ник увидел киллера, вбежавшего в холл. Он стащил с себя шлем-маску, обнажив бритую наголо голову и несколько золотых сережек-гвоздиков, сверкнувших в одном ухе. Человек повернул лицо, и их взгляды встретились. Потом лифт начал подниматься.

Ник нажал кнопку последнего этажа, опять же повинуясь инстинкту, непреодолимому желанию убраться от опасности как можно дальше. Только вот насколько далеко? Все коридоры кончались тупиками. Была еще одна дверь, на крышу, — летом он водил туда Джиллиан посмотреть на звездное небо, правда, им не удалось увидеть ничего, кроме навигационных огней самолетов, заходящих на посадку в Ла Гуардиа. Но куда потом?

Лифт остановился. Снизу до Ника донесся грохот ботинок по ступенькам. Он свернул в короткий коридор, который заканчивался дверью с зеленой табличкой «ПОЖАРНЫЙ ВЫХОД». Ударил по металлическому запору, распахнул дверь и выбежал на крышу.

У него за спиной раздался высокий вой, само здание защищалось от его несанкционированного входа на крышу. Пожарная сирена. Когда он поднимался сюда с Джиллиан, они отключили сигнализацию с помощью кредитной карточки и скотча. Теперь сигнализация завыла в полный голос, заполняя своим звучанием вечерний воздух. Хорошо. Это означало, что он может рассчитывать на помощь — пожарных или полиции.

Но до их прибытия…

Капли дождя падали ему на лицо. По телу прошла дрожь отчаяния. Он добрался до небольшой площадки искусственной травы, выложенной каким-то оптимистом, — пусть, мол, думают, будто это лужайка. Его окружали емкости с водой, блоки вентиляционных систем и спутниковые тарелки, словно наросты на крыше. Укрыться есть где, но долго прятаться невозможно.

Сирена пожарной тревоги била по ушам. Он даже шаги убийцы не мог услышать. Стоял неподвижно на влажной искусственной траве, не в силах принять какое-либо решение. Вся его основанная на здравом смысле жизнь была упорядоченной, скучной, безопасной. Теперь же у него не было ничего. Никакой идеи. И никакого времени для размышлений. Инстинкт, приведший его сюда, теперь помалкивал. Идти было некуда.

Странно, но в этот момент пустоты он не подумал о Джиллиан, или о родителях, или о своей сестре. Он подумал о Брете, который лежал мертвый на стуле четырьмя этажами ниже. Тот самый Брет, который тысячам людей объяснил, как трахаться всю ночь напропалую, но ни разу, насколько было известно Нику, не привел в квартиру ни одной девицы. Брет, который без конца торговался на аукционах, не имея ни малейших намерений покупать что-либо. Брет, который видел направленное на него дуло пистолета, но все же сумел предупредить Ника. «Позвони мне».

Ник пробежал по влажной крыше и спрятался за блоком кондиционера. Он угодил в лужу, подняв брызги, — и его рубашка сразу же намокла. Хорошо хоть пальто на нем было черное. Он выглянул из-за угла между двумя опорами, на которых была установлена емкость с водой.

На мгновение ему показалось, что преследователь отказался от погони. В розовых сумерках вечера он увидел раскачивающуюся на ветру дверь, через которую вошел сюда. Сирена продолжала выть. Влажная рубашка прилипла к его груди, словно свеженаложенный гипс.

Потом Ник увидел его — он стоял ссутулившись в дверном проеме и оглядывал крышу. Пистолет прошелся по месту, где укрывался Ник, и двинулся дальше. Киллер был невысокий и коренастый. Судя по всему, он запыхался, поднимаясь наверх. И только теперь, впервые, Ник понял, что имеет дело вовсе не с каким-то сверхчеловеком.

Он знал, что именно этого от него и ждут, а потому испытал сильную самоубийственную потребность броситься наутек. Но поборол в себе это желание. Не будут же они вдвоем оставаться в этих позах вечно. Даже в Нью-Йорке кто-то наверняка должен был слышать выстрелы и вызвать полицию.

Киллер тоже знал это. Под вой сирены он беззвучно двинулся от двери, делая резкие движения пистолетом, словно стараясь держать под прицелом всю крышу.

Потом сирена смолкла так же неожиданно, как и включилась. Даже киллера это застало врасплох. Он замер и неуверенно оглянулся.

Ник засунул руку в карман, нащупал там ключи, холодные и влажные. Он сжал их в кулаке и вытащил. Фоновый шум вечернего города снова достиг его ушей, но он не мог рисковать — боялся, что его услышит киллер. А тот тем временем двигался по крыше как раз в его в сторону.

Ник вытянул руку — она замерзла и отяжелела от напитанного влагой пальто. Он вытащил ключи, чтобы сделать это. Швырнуть их, отвлечь преследователя, броситься на него, выбить пистолет из его руки. Если киллер сделает еще шаг в его сторону…

Ника трясло. Он ничего подобного за всю свою жизнь не совершал.

Киллер приблизился еще на шаг и повернулся. Ник напряг мышцы, готовясь бросить ключи, но теперь киллер смотрел прямо в его сторону — если Ник шелохнется, то будет убит еще прежде, чем ключи вылетят из его руки. Даже если он не будет шевелиться… Он затаил дыхание, чувствуя, как нарастает давление в легких, распирает грудь и горло. Единственным его желанием теперь было закричать.

Но тут киллер развернулся и пошел к двери. Ник ждал, все еще не осмеливаясь дышать. Он сжал ключи в кулаке и закрыл глаза. Может быть, сейчас? Он и не представлял себе, что его может охватить такой страх.

Когда он снова открыл глаза, киллер стоял на коленях рядом с блоком кондиционера, оглядываясь через плечо. Он повернулся спиной к Нику — и более подходящего момента для атаки и представить себе было нельзя.

Ник набрал полную грудь воздуха и изготовился к прыжку. Мышцы у него занемели от холода. А если ему не хватит скорости? Если этот тип услышит, как Ник бежит по траве?

Киллер встал. Он в последний раз оглядел крышу, снова прошелся взглядом над самой головой Ника, потом шагнул в дверной проем и исчез из виду. Ник услышав его шаги по лестнице.

Ник подождал немного и, когда сомнений в том, что киллер ушел, у него не осталось, поднялся на ноги. Тут же все его тело охватила неконтролируемая дрожь. Он едва мог стоять. Слава богу, он не предпринял никаких идиотских попыток напасть на убийцу. Он снял с себя мокрое пальто и побрел по влажной траве к двери, нервно поглядывая на лестницу — не вернется ли тот человек. Он почти свалился на колени у блока кондиционера, пытаясь понять, что же делал тут киллер.

Темная трещина свидетельствовала о том, что сервисный кожух не захлопнут до конца. Ник открыл его. Внутри среди приборных щитков и трубок он увидел черный пистолет.

Ник протянул руку и взял оружие. Оно оказалось тяжелее, чем можно было ожидать, и пистолет чуть не выпал из его онемевших пальцев. Где тут был предохранитель? Он не прикасался к оружию со времен скаутского лагеря, а эта штука имела мало общего с малокалиберным ружьем для стрельбы по бумажным мишеням. Пистолет поражал своей мощью — стоило только просто взять его в руку. Из этого пистолета убили Брета.

Ник положил оружие на траву и отошел в сторону. Между стен уличного каньона мигали синие и красные огни, отражаясь от рядов черных окон типовых апартаментов. Только теперь Ник услышал вой сирен.

Кельн, 1420–1421 гг.

Осенью того года я сделал целый ряд открытий, касающихся Конрада Шмидта.

Он был справедливым хозяином, но произвести на него впечатление мне никак не удавалось. Учеником я оказался более чем способным. Когда он показал нам, как вытягивать золотые заготовки в проволоку, у меня с первой же попытки получился гибкий и ровный кусок. Петер потратил полдня — и немалую часть отцовского золота, — но у него раз за разом получалась проволока, которая растягивалась, распухала и рвалась, словно влажное тесто. Когда мы плющили золото между пергаментными прокладками, чтобы формировать листы, то у меня получались воздушные, как паутинка, а у Петера — комковатые, как овсяная каша. Когда Конрад учил нас обжигать сернистым серебром гравировку, чтобы линии получались резкими, то моя поделка оказывалась словно хрустальной, а у Петера такой, словно он передержал ее на печной решетке.

И тем не менее Конрад не замечал моих успехов. Каждый раз, когда я показывал ему мое изделие, он всего лишь кряхтел и давал мне новое задание, а потом возвращался к тяжелому труду по исправлению ошибок сына. Когда я — после долгих часов наблюдений — предложил способ улучшения волочильного устройства, он молча меня выслушал и отмахнулся от моей идеи, покачав головой. Поначалу я объяснял это отцовской любовью к сыну, но чем больше я наблюдал за ними двумя, тем менее вероятной представлялась мне такая причина. Конрад редко критиковал работу Петера, но колотил его за самые малые промахи: за бидон с молоком, оставленный на солнце, за не снятую перед клиентом шапку, за молоток, положенный не на место в стеллаже. В конечном счете я решил, что одно подменяет собой другое и Конрад находит столько других промахов, так как не в силах признать перед самим собой, что сын не сможет стать достойным преемником его дела. Очевидно, именно поэтому ему и пришлось взять в ученики собственного сына, хотя такая практика и не поощрялась гильдией. И возможно, по этой же причине он не хотел признавать мое мастерство.

Герхард тоже не пылал ко мне любовью, но я приписывал это очевидному соперничеству между нами. Его толстые руки оказались на удивление ловкими при работе с металлом — гораздо ловчее, чем я предполагал, — но вот моего чутья к золоту у него не было. Поначалу он пытался держать меня на заднем плане, давая всякие пустячные задания и льстя Петеру ответственными поручениями, но вскоре это Герхарду вышло боком, ведь именно ему приходилось отвечать за ошибки Петера. Впоследствии он решил, что лучше все же получать благодарности за мою работу, чем нахлобучки за Петера, и удовлетворялся устраиваемыми мне по малейшему поводу головомойками.

Нью-Йорк

После смерти Брет стал необычайно популярным, чего ему никогда не удавалось при жизни. Ник стоял в коридоре, накинув одеяло на плечи, и смотрел, как целая армия специалистов и экспертов входит в квартиру и выходит из нее, словно армия муравьев, отрывающая кусочки от тела Брета. Зачем для всего этого нужно столько людей, когда он своими глазами видел, как умер Брет? Они даже не впускали его в квартиру — держали в коридоре, дали только чашку кофе и одеяло. Дверной проем был перекрыт черно-желтой полицейской лентой.

Он был на грани изнеможения: еще немного — и свалится с ног. Он уже рассказал все, что знает, двум полицейским. Они отнеслись к нему вовсе без того сочувствия, которого он ожидал. Теперь с ним должен был поговорить детектив, но это было обещано уже полчаса назад.

В дверях появились два человека, один в форме, другой в сером костюме, судя по виду дорогущем, — у Ника никогда ничего подобного не было. Человек в форме показал на Ника и пробормотал что-то — Ник не расслышал что. Тип в костюме кивнул, поднырнул под ленту и подошел к Нику.

— Мистер Эш? Я — детектив Ройс.

Детектив Ройс был худощавым и слишком загорелым для января; глядя на него, можно было принять его за марафонца. Его волосы, вроде бы начавшие седеть, были подстрижены ежиком, а баки, словно шпоры, рассекали щеки.

— Я слышал, у вас есть на этот счет целая история.

Ник прислонился к стене и плотнее закутался в одеяло.

Он был на грани обморока.

— Еще чашечку кофе как-нибудь можно устроить?

— Я не отниму у вас много времени. Если бы вы просто могли рассказать мне своими словами…

А чьими еще словами это можно рассказать?

— Брет…

— Вы имеете в виду убитого? Мистера Диэнджело?

— Он позвонил мне на мобильник.

— Приблизительно в какое время?

— Кажется, около пяти. Я могу проверить по телефону.

— Мы так или иначе запросим сведения у телефонной компании. Вас в это время не было в квартире?

Ройс что — вообще не слышал его?

— Я же вам сказал: он позвонил мне на сотовый. Меня не было дома.

— А вы помните, где вы были?

Ник мысленно вернулся на два часа назад. Ему показалось, что с того времени прошла целая вечность.

— В кофейне на углу пятнадцатой и десятой. У меня телефон был выключен. А когда я…

Он замолчал. Ройс повернулся и смотрел в конец коридора, где появился человек в комбинезоне, белом капюшоне и маске — он шел к ним. Вид у человека был такой, будто он только что вышел из зала ядерного реактора. Рукой в перчатке он держал пистолет киллера, уложенный в пластиковый мешок.

— Мы нашли это на крыше. Направим на баллистическую экспертизу и снимем отпечатки пальцев.

Ник вздрогнул.

— Постойте. На нем будут мои отпечатки.

Ройс с большим любопытством посмотрел на него.

— Я вытащил его оттуда, где он был спрятан — за кондиционером. Я вам говорил.

Эксперт кивнул в сторону детектива.

— Занесите это в протокол.

Он направился в квартиру, а детектив повернулся к Нику, на лице у него было написано: это не моя компетенция.

— Извините. Я знаю, вы думаете, что сейчас для этого не лучшее время. Поверьте мне, время всегда не лучшее. Вы слышали сентенцию: девяносто процентов убийств раскрываются за двадцать четыре часа или вообще никогда?

Ник устало кивнул.

— Вроде бы.

— Это вранье. Но чем больше мы выясним сейчас, тем скорее разберемся с этим позднее. — Ройса переполняли какая-то неуемная энергия, беспокойство и нетерпение. — Остальную часть вашей истории я выслушаю завтра в участке. А пока мне просто необходимо знать: известно ли вам, не был ли мистер Диэнджело втянут в какую-нибудь криминальную или противозаконную деятельность?

Ник помедлил. Что он мог сказать такого, что не свидетельствовало бы против Брета? Ничтожный, бесчестный, может, даже отвратительный… но никак не уголовник.

Ройс увидел его неуверенность и сделал собственные выводы.

— Нам это необходимо знать, Ник. — Он стоял слишком близко к Нику, смотрел на него сверху вниз, голос его звучал чересчур громко в тесном коридоре. — Это сделала не ревнивая любовница и не какой-то чокнутый ворюга, который ошибся адресом. У убийцы был мотив. Брет не был связан с торговлей наркотиками?

Ник чувствовал себя как уж на сковородке. Он прекрасно понимал: эти ребята так тщательно шуруют в квартире, что все равно очень скоро найдут травку.

— Он курил коноплю. Многие теперь курят. — Он хотел сказать это небрежным тоном, подумаешь, мол, дела, но получилось у него так, будто он оправдывается.

— А вы курите?

— Нет. — Ник плотнее завернулся в одеяло. — Ну, баловался. — Насколько это прозвучало убедительно? — Я думаю, дело здесь не в Брете. Думаю, на самом деле им был нужен я.

— Им? — Ройс вытащил тоненький блокнот и пролистал его. — Сержант, с ваших слов, сказал, что в комнате был только один преступник.

— Да, один. — Ник с трудом преодолевал усталость. — Я имел в виду, им… — Он неопределенно развел руками. — Ну, вы понимаете… тем, кто это сделал.

— Хорошо.

— Послушайте. — Ник схватил Ройса за рукав. Одеяло соскользнуло на пол. — Вчера вечером я получил по Интернету послание от моей бывшей подружки. Такое отчаянное… будто кто-то ее преследовал. Когда я включил веб-камеру, то услышал только крик, а потом какой-то тип выключил ее компьютер. — Он увидел выражение лица Ройса и понял, что стороннему человеку его слова могут показаться бредом сумасшедшего.

Ройс высвободил рукав, разгладил складку, оставленную Ником.

— Мы с этим разберемся. У нее имя есть — у вашей подружки?

— Бывшей. Джиллиан Локхарт. Она теперь работает в Париже у Стивенса Матисона. Это аукционный дом.

Ройс убрал блокнот, ничего не записав.

— Мы снимем с вас полные показания завтра. А теперь, я думаю, вам нужно отдохнуть.

Ник отошел в сторону, пропуская еще двух человек в комбинезонах, выходящих из его квартиры. Они несли большую серебряную коробку, завернутую в пленку. Он не сразу понял, что там внутри.

— Это же мой компьютер.

— Улика, — сказал один из экспертов. Из-за маски на лице голос его звучал приглушенно. Он сунул в руки Нику планшет с прикрепленным листом бумаги. — Распишитесь здесь.

— Брет никогда не прикасался к этому компьютеру. — «Я бы его убил, если бы он прикоснулся», — чуть не добавил Ник. — Он пользовался собственным компьютером, когда… когда это случилось.

— Его компьютер мы тоже взяли, — сказал Ройс. — Но если киллер на самом деле пришел за вами, как вы сказали, то, может, это как-то связано с чем-то еще. И потом, ноутбук был в той же комнате, где находился Брет, когда его убили. Если камера была включена или что-нибудь… — Краем глаза он увидел, как один из полицейских делает ему знаки из квартиры. — Посмотрим, что там обнаружится.

Он кивнул человеку у дверей, потом снова повернулся к Нику и уставился на него безжалостным взглядом.

— Мы поймаем того, кто это сделал. Это я вам обещаю.

Кельн, 1421–1422 гг.

Конрад Шмидт был щедрым учителем, но об одной из сторон своего ремесла он никогда не рассказывал. Он никогда не говорил, сколько денег зарабатывает. А я никогда не спрашивал — не было нужды. Состояние моего отца всегда казалось чем-то неопределенным (рассредоточено по складам и баржам вдоль Рейна), в отличие от вполне осязаемого богатства ювелира, выставленного напоказ в окне лавки и размещенного в шкафу с металлической оплеткой. Месяц за месяцем в ходе моих ночных экспедиций я обнаруживал, что сокровищ становится все меньше и меньше. Изделия исчезали, а новые не появлялись; оставшиеся передвигались вперед, чтобы клиентам не были видны пустые полки за ними. Как-то раз я застал Конрада — он стоял на карачках перед плавильной печью. Руки его были черны от сажи — он просеивал холодный пепел. Когда он посмотрел на меня, я поразился, увидев безумное выражение в его глазах.

— Золото, которое вытекает из формы, когда мы делаем отливки, — куда оно девается? — спросил он. — Тут должно быть целое состояние в поде, но я не нахожу ни грана. Тебе что-нибудь об этом известно, Иоганн?

Я ничего не ответил. Решетки должен был очищать Петер, но вместо него это делал я. Я ему сказал, что так будет лучше — у него останется больше времени закончить работу в мастерской — и что если его отец узнает, то лишь добавит ему еще какую-нибудь работу. Я подбирал крошки перелившегося золота и держал их в мешочке под половой доской на чердаке. Это было, конечно, не состояние, но вполне достаточно для того, чтобы я мог изготовить мой шедевр, когда придет время.

Нью-Йорк

Пять или десять секунд Ник не помнил случившегося. Он лежал между жестких гостиничных простыней, чувствуя тепло и не понимая, где он. Дождь кончился, сквозь белые занавеси в комнату проникал солнечный свет.

А потом он вспомнил, и одновременно к нему пришло осознание того, что мир уже никогда не будет прежним. Ник перевернулся на живот и зарылся лицом в подушку, словно так мог смирить мысли, переполнявшие его. Потом зарыдал и принялся биться под простыней, как тонущий в море. Перед его мысленным взором мелькали картинки пережитого: Джиллиан, Брет, киллер, преследующий его по бесконечной лестнице. Он чувствовал себя сломленным.

В его скорбь ворвался звонок сотового. Он застонал и решил не отвечать. Ему хотелось, чтобы звонок смолк. Но тот продолжался.

Он протянул руку и пошарил по прикроватной тумбочке.

— Ник?

Женский голос. Британский акцент. Узнал он его или нет?

— Это Эмили Сазерленд. — Она подождала. — Из музея «Клойстерс».

— Да-да. — Какая-то часть Ника все еще могла функционировать. — Слушайте, на самом деле…

— Я тут провела небольшое расследование — я говорю о карте, что вы принесли. Это… довольно любопытно.

— Хорошо.

— Могли бы мы встретиться и поговорить об этом?

— А сейчас вы не можете сказать?

Она помедлила.

— Я… лучше будет сделать это лично. Тут возникают кое-какие интересные вопросы. Мне нужно сегодня в Метрополитен-музей. Не могли бы вы встретиться со мной там на одном из балконов на крыше?

— Конечно.

Что угодно — лишь бы закончить поскорее этот разговор.

— Я буду там в четыре.

Он пробормотал «до свидания» и отключился. Но еще не успел положить трубку, когда та зазвонила снова. Он поднес телефон к уху.

— Да?

— Ну как вы утром? — Это был Ройс. Голос из его ночного кошмара. Он продолжил, не дожидаясь ответа: — Нам нужно, чтобы вы явились в участок и объяснили нам события вчерашнего вечера.

На Ника накатила еще одна волна усталости.

— А который теперь час?

— Двадцать минут десятого. Приходите как можно скорее.

Верхний Рейн, 1432 г.

Путешественник подвел коня к краю утеса и посмотрел на долину. Что он там увидел? Конечно, реку внизу, которая ускоряла течение в узком русле вокруг мыса, а потом снова замедлялась, текла ровной лентой между лесистых холмов. Около берегов на мелководье плескалась рыба, протискиваясь между тростников, вилась, как дым в воде. Над поверхностью воды жужжали стрекозы, золотые лучи солнца разогревали донный песок.

Сразу за мысом река образовывала неглубокий залив, где в нее вливался приток, узкий и резвый в сравнении с величественным Рейном. Путник, посмотрев вниз, увидел бы полянку в том месте, откуда вытекал приток, и — если бы солнце не светило ему в глаза — примитивную хижину, сооруженную из ветвей и глины. Перед ней, где берег резко уходил вниз, склоняясь под угрожающим углом к реке, стоял стол с двумя отпиленными ножками. К столу были приколочены доски, словно ступеньки. Все это сооружение поблескивало влажной глиной. Рядом с ним лежал выдолбленный ствол дерева, похожий на примитивный лоток.

Путник дернул уздечку, развернул коня и направил его назад в лес. Тропинка была довольно крутой, но не опасной.

Солнечные лучи пятнами падали на землю, пробиваясь между кронами деревьев, лес полнился гудением пчел и других насекомых, которое по мере спуска заглушалось журчанием воды. Скоро путник был уже на берегу притока, он оказался глубже, чем ему думалось поначалу. Он спрыгнул с седла, набросил поводья на ветку и вошел в воду проверить — можно ли здесь перейти реку вброд.

Сильное течение влекло его ноги, а он пытался не потерять равновесие на скользких камнях. Немного ниже по реке виднелся одинокий ряд камней — все, что осталось от попытки перегородить реку, которая прорвалась через преграду, и камни, призванные перенаправить водный поток, теперь лишь подхлестывали его, когда он прорывался в узостях между ними. Но путник тем не менее решил, что его коню по силам перейти на другой берег.

Когда он повернулся, собираясь возвращаться, солнечный луч мелькнул в листве и ударил ему в глаза. Путник поднял ладонь, защищаясь от света, но при этом потерял равновесие. Он подался в сторону, чтобы не упасть, но камень под его ногой подвернулся. И человек, подняв фонтан брызг, свалился в реку.

Течение немедленно подхватило его, повлекло к пролому в разрушенной дамбе. Он сопротивлялся, но река была слишком сильна. Она крутила его, как соломинку. Он почувствовал, что идет на дно, хлебнул воды и вынырнул на поверхность, открыв рот, чтобы глотнуть воздуха. Потом он ударился головой о камень, и мир вокруг него потемнел.

Нью-Йорк

Колючий ветер ударил в лицо Нику, когда он вышел из лифта на балкон. Воспоминания вчерашнего вечера нахлынули на него: бак с водой, искусственная трава и ужас перед неминуемой смертью. Здесь все было иначе: белая плитка на полу и стеклянный бокс кафе, сейчас закрытого на зиму; огромный паук из крученого металла, размером больше Ника. За перилами виднелись безжизненные деревья Центрального парка — настоящий мертвый лес. За ветвями просматривался пруд. Это напомнило ему стихотворение из школьной программы.

Эмили Сазерленд ждала его, сидя на металлической скамье. Было что-то старомодное в этой его новой знакомой. Нет, она не походила на специализирующихся в медиевистике студенток, которых он знал в годы учебы в колледже, с их прерафаэлитскими кудряшками и платьями в цветочек, но при этом поражала истинным изяществом, свойственным женщинам середины двадцатого века. На ней была облегающая черная юбка чуть выше колена и красная куртка с высоким воротником. Ее блестящие черные волосы были связаны на затылке красной ленточкой, а руки целомудренно лежали на коленях. Она казалась потерянной.

Он сел рядом с ней. Почувствовал под собой холод стальной скамейки.

— Извините, опоздал.

— Я не была уверена, придете ли вы.

«А я почти и не пришел». После того как Ройс отпустил его, он почти два часа бесцельно бродил по городу. Одна только мысль о необходимости говорить с кем-то вызывала у него тошноту. Что можно сказать, если твой мир развалился на части? Люди, мимо которых он проходил на улице (продавцы хотдогов, регулировщики движения, туристы, вываливавшиеся из универмага «Мейси»), не имели к нему никакого отношения. Он среди них был призраком. Но в конечном счете потрясение и жалость к самому себе понемногу прошли. Если он замкнется в своей раковине, то сойдет с ума: нужно что-то делать, действовать. И поэтому он пошел на встречу с Эмили.

— Значит, вы нашли что-то?

Эмили вытащила из сумочки книгу и раскрыла ее у себя на коленях. Внутри была сложенная распечатка, которую дал ей Ник. Книга вроде бы была на немецком.

— «Старейшие сохранившиеся немецкие игральные карты», — прочел Ник заглавие наверху страницы.

Эмили удивленно посмотрела на него.

— Вы знаете немецкий?

— Я два года проработал в Берлине.

— Тогда вам стоит посмотреть эту книгу. В ней перечислены все сохранившиеся работы, приписываемые Мастеру игральных карт.

— И?

— Вашей карты в ней нет.

Она заложила пальцем открытую страницу и перелистнула книгу назад. Перед ним появился целый зверинец изящно вырисованных львов и медведей — две карты, одна подле другой. Животные были изображены в разных позах.

— Это две сохранившиеся копии из восьми животных. Одна из Дрездена, другая — в парижской Национальной библиотеке. Вы замечаете что-нибудь?

Ник несколько секунд разглядывал их.

— Они разные.

Он показал на верхние правые уголки. На дрезденской карте был изображен стоящий лев, в угрожающем рыке закинувший назад голову. Парижский лев сидел на задних лапах, величественно глядя в сторону со страницы.

Он протянул руку и взял свою распечатку. Расположение было таким же — четыре медведя и четыре льва в три ряда, — но в правом верхнем углу там был чешущийся медведь.

— Вы сказали, что карты были напечатаны. Если с одной гравировальной доски, то разве они не должны быть одинаковыми?

— В какой-то момент их истории первоначальные доски были разрезаны. Иногда это можно заметить на картах. — Она провела ногтем по одному из львов на парижской карте.

Ник присмотрелся и увидел едва заметные, неправильной формы очертания вокруг животного, словно его вырезали из журнала ножницами и наклеили на страницу.

— И зачем это кому-то понадобилось?

— Вот вам наиболее логичное объяснение: первоначальные карты пользовались необычайным успехом и он надумал сделать еще. Медные доски изнашиваются довольно быстро, если делать с них слишком много отпечатков. Может быть, гравер вырезал хорошо сохранившиеся части, чтобы соединить их с другими и использовать для изготовления новой колоды. — Она положила ладонь на страницу, закрыв двух львов в центре. — Уберите их — и у вас вместо восьмерки получится шестерка. Прибавьте одного — и получится девятка, что мы, кстати, и имеем.

Она перешла к следующей гравюре в книге, девятке этой же масти. Здесь животные были размещены в три ряда по три — добавился еще один медведь.

— В некотором роде это послужило прообразом печатного текста, набранного шрифтом из подвижных литер, — добавила Эмили. — Разбор страницы до более мелких элементов, что дает вам большую гибкость.

Ник присмотрелся еще внимательнее.

— На этой карте нет очертаний вырезки, как на предыдущей.

— Нет, — согласилась Эмили. — Хотя тут перед нами распечатка цифрового изображения… кто это знает. Слабые линии вполне могут потеряться. Где, вы говорите, нашли это?

Ник оглядел балкон. Небо снова затянулось тучами, большинство других посетителей вошли в помещение. Двое студентов разглядывали скульптуру и пытались обсуждать ее достоинства с видом знатоков, а ортодоксальный еврей в черном костюме и фетровой шляпе решал кроссворд у перил. Привратник смел несколько опавших листьев с плиток. Больше наверху никого не было.

И птицы смолкли.

Он вдруг увидел, с каким ожиданием смотрит на него Эмили. Ее бледные щеки порозовели на холодном воздухе. Что он может сказать ей такого, чтобы она не сочла его сумасшедшим?

— Джиллиан Локхарт… моя… гм… подружка, прислала мне этот файл два дня назад.

— Вы можете у нее спросить, где она его взяла?

Ник проигнорировал этот вопрос.

— Вы думаете, она обнаружила одну из оригинальных карт? О которой никто не знал?

— Может быть. А может, это была подделка. Либо физическая подделка, которую она нашла, либо цифровая, которую она создала ради шутки. — И, словно читая выражение на его лице, Эмили добавила: — Вы сказали, что вас интересует Джиллиан Локхарт, и я поспрашивала про нее в музее. Судя по всему, у нее была репутация человека непредсказуемого.

Порыв ветра унес ее слова. Ник чувствовал, как холод пробирает его до костей. Шутка? Когда он получил эту карту по Интернету, ему тоже показалось, что это шутка. Какая-то его часть продолжала так думать. Но он видел смерть Брета, прятался на крыше от киллера с пистолетом, сидел в полицейском участке, где его допрашивали, — все это вовсе не было похоже на шутку. И начались эти ужасы с той самой карты.

— Если эта карта настоящая, то сколько она может стоить?

Эмили нахмурилась.

— Не знаю. Я не работаю в закупочном отделе. Думаю, собственники карт на протяжении многих десятилетий не менялись, так что даже и сравнивать не с чем.

— Ну хотя бы приблизительно. О чем идет речь — о миллионах долларов? — Он видел, что этот вопрос пришелся Эмили не по душе, и смутился, словно предлагал ей переспать с ним за деньги.

— Я видела гравюры Дюрера — их частным образом предлагали менее чем за десять тысяч долларов. Он жил позднее, но он гораздо известнее. Что же касается Мастера игральных карт… — Она задумалась на несколько секунд. — Ну, может, не больше сотни тысяч.

— Из-за этого станут убивать?

— Что-что?

Ник глубоко вздохнул. Ему отчаянно хотелось сказать ей все, озвучить мучившее его. С каждой секундой умолчания он все больше чувствовал себя мошенником. Он приходил в ужас при мысли о том, что она сочтет его сумасшедшим.

— Когда Джиллиан отправляла файл с картой, мне показалось, что она попала в какую-то переделку. После этого она пропала. А вчера убили моего приятеля — мы с ним на пару снимали квартиру.

Эмили охнула.

— Господи, какой ужас. Примите мои соболезнования. — Она, плотно прижимая руки к бокам, уставилась в книгу, лежащую у нее на коленях.

— Я думаю, им… тем, кто сделал это… на самом деле был нужен я.

Присваивать себе трагедию, случившуюся с Бретом, было глупо… и самонадеянно. Он скосил глаза на Эмили. Она не смотрела на него.

— А в полиции вы были?

— Конечно. Они считают это выдумкой. И вообще думают, что это сделал я.

— Это не выдумка. — Она произнесла эти слова тихо, но отчетливо. — Не знаю, что случилось с Джиллиан Локхарт, но… Это становится ясно, стоит произнести ее имя в музее. Люди реагируют так, будто вы открыли им дверь в комнату, куда нельзя входить. Они не очень распространяются на ее счет, но…

Стая птиц сорвалась с деревьев у пруда. Они принялись кружить у башен на дальней стороне парка. Эмили подняла повыше ворот своей куртки.

— И потом, эти карты… они такие необычные. У всех животных несчастный вид. Что же касается людей…

Она открыла страницу с еще одной гравюрой. На странице танцевали или важно расхаживали крохотные человечки, хотя чем внимательнее присматривался к ним Ник, тем меньше они вроде бы походили на людей. Некоторые были волосатыми, как животные, у других кожа, казалось, висела лохмотьями. Они дули в рога, целились из лука, размахивали дубинками. Один бренчал на лютне — дурачок, не замечающий суматохи вокруг него.

— Это пятая масть, дикари. Глядя на них, испытываешь какое-то беспокойство. — Она грустно рассмеялась. — Ну вот, теперь вы будете думать, что я сумасшедшая.

— Нет-нет. — Ник прикоснулся к ее локтю успокаивающим жестом и тут же пожалел о своем порыве.

Она отпрянула, как испуганная птица, обхватила себя руками.

— Извините. — И этого говорить тоже не следовало. Он словно чувствовал себя в чем-то виноватым.

Она поднялась на ноги, расправила юбку сзади. Ее лица почти не было видно за высоким воротником.

— Мне пора.

Ник встал, держась от нее на почтительном расстоянии.

— Будьте осторожны. Я вам очень признателен за консультацию, но я, видимо, сейчас такой человек, которому не следует помогать.

Базель, 1432–1433 гг.

Мой отец как-то сказал, что нет таких перемен, к которым человек не смог бы приспособиться за полмесяца. Может быть, не в душе, но в своих поступках и ежедневном поведении, выборах и ожиданиях. В первую ночь моего путешествия с Энеем я спал на полу в гостинице и ел только хлеб. В середине второй ночи я забрался на общую кровать и завернулся в одеяло, устроившись в уголке. Третьим вечером я ел и пил столько же, сколько и остальные в таверне, и не возражал против того, чтобы спать на соломе, а не на земле. Эней заплатил цирюльнику, который постриг и побрил меня, благодаря чему я помолодел лет на десять. Целый час я отскребал с себя грязь в бане, после чего помолодел еще лет на пять.

— Но тебе все же непременно нужно посетить священные бани в Базеле. Там ничуть не возражают, если мужчины моются вместе с женщинами и занимаются непристойностями. Можно такое увидеть…

Он сделал неприличный жест рукой; я постарался показать ему, будто меня это не волнует. Чтобы излечиться от некоторых воспоминаний, нужно куда как больше, чем полмесяца.

Королевство Искьярд

Гостиница стояла на обдуваемом всеми ветрами холме над большой рекой, высокая и перекошенная, как кривые деревья вокруг нее. Вывеска, свисавшая с конька, раскачивалась на ветру, словно веревка на виселице. Издали на фоне заходящего солнца хорошо были видны очертания четырех замков Хранителей, стороживших царство с наступлением темноты. Одинокий Странник ускорил шаг, помогая себе посохом. Он не хотел оставаться под открытым небом с наступлением темноты, когда выходили на охоту варги.

Он поднялся по ступенькам и вошел в гостиницу, предварительно оглядев помещение из-под капюшона плаща. Свечи горели слабо, а огонь в камине не мог рассеять мрак. Три мечника, так и не снявшие доспехов, сидели за столом, пили медовуху из рогов и хвастались своими подвигами. В углу перешептывались и пересчитывали монетки два купца, один из них — карлик. Больше здесь никого не было, если не считать барменши в блузе с глубоким вырезом. Девушка вышла из-за стойки и приблизилась к нему.

— Приветствую тебя, незнакомец, чего ты желаешь?

— Я ищу Урзреда Некроманта.

Выражение ее лица не изменилось, но голос зазвучал почтительно.

— Урзред в своих покоях наверху. Но имей в виду, незнакомец, у него свирепая стража.

Странник кивнул. Он направился к винтовой лестнице в конце зала и стал подниматься, минуя узкие зарешеченные окна, покрытые паутиной, потом прошел через перекошенную дверь в темный коридор. Из окон на пол струился лунный свет, а в дальнем конце коридора перед еще одной дверью висела переливающаяся и потрескивающая синяя ткань.

Странник шагнул к ней, потом остановился. Не звук ли какой донесся до него?

— Ни-йарг!

Из тени на него бросилась какая-то фигура. Странник успел увидеть нос крючком и громадные клыки, меч, сверкнувший в лунном свете. Но Странник был героем тысячи битв в этой земле. Он шагнул в сторону и выставил свой посох, как копье, направив его прямо в нападающего. Гоблин оказался отброшен назад, потерял равновесие, а Странник шагнул вперед, размахнулся посохом и двумя быстрыми ударами добил его.

— Кто смеет вторгаться в покои Некроманта? — раздался голос из ниоткуда, отдаваясь в ушах Странника.

Нити света в конце коридора подрагивали, как струны арфы.

— Николас Странник. — Он задрал рукав своего плаща, показывая знак братства, выжженный у него на запястье. — Именем Фаранга, пропусти меня.

Мерцающие щупальца убрались. Дверь бесшумно распахнулась. Странник вошел внутрь.

Он оказался в сумеречном каменном помещении, освещенном только лунными лучами и двумя вделанными в стену керосиновыми светильниками. Потолок был так высок, что балки, на которых висели летучие мыши, были почти не видны. По углам стояли всевозможные магические и алхимические устройства — сифоны, емкости, кувшины с драконьим ядом и гривой единорога. А за каменным столом, глядя на незваного гостя, сидел старик с пронзительным взглядом, в серой накидке. Его длинные белые волосы были схвачены серебряным обручем. Урзред Некромант.

— Николас Странник. Много лун ты не пересекал пределов этих земель.

— Извини, — сказал Ник. — Я был немного занят.

Лицо Урзреда оставалось непроницаемым, но Ник знал, что тот не терпит панибратства.

— Слушай, прости, но у меня нет времени на формальности. Мне нужно с тобой поговорить.

— Так почему тогда просто не позвонил? Тут ведь тебе не онлайн-чат.

— Не хотел, чтобы меня отследили.

Урзред вздохнул.

— Ты на почве своей работы становишься параноиком.

— Вчера убили парня, с которым мы на пару снимали квартиру.

Сказать это аватару было не так-то просто — искать признаки потрясения или сочувствия в лице, созданном цифровым способом, и не увидеть ничего. Глаза старика смотрели без всякого выражения.

— Черт возьми, старина, мне очень жаль. — Напыщенно англизированный голос Урзреда исчез, его заменил средиземноморский говор, который где-то в Чикаго принадлежал компьютерному фанату по имени Рэндал. — И как это случилось?

Ник рассказал, начав с послания от Джиллиан. Добавил то, что ему удалось узнать про карту.

— Если она настоящая, то чего-то стоит. Но возможно, это просто подделка.

— Хочешь, чтобы я проверил?

— Будь добр.

Странник, забредший в дом Некроманта, засунул руку в карман и выудил что-то похожее на гигантскую жемчужину — стеклянный шар, наполненный клубящимся цветным туманом. Он протянул его Урзреду, который поставил его на стеллаж у стены рядом с другими похожими сферами. Где-то на пуле серверов в Орегоне или Китае файл скопировался с аккаунта Ника на аккаунт Рэндала.

— Ну, я просмотрю.

Аватар Рэндала замер, когда Ник ушел в офлайн. Несколько секунд спустя Некромант начал что-то вроде бега на месте с верчением рук — этакая разновидность скринсейвера в человеческом обличье. Странно, подумал Ник, ведь хотя на экране ничего не изменилось, одно только знание того, что Рэндал больше не смотрит с этого искусственно воссозданного лица, порождает ощущение одиночества в этой воображаемой комнате. Даже еще более странно, потому что он никогда не видел Рэндала во плоти.

Они познакомились на онлайновой конференции два года назад, оба тогда участвовали в веб-симпозиуме. Рэндал в то время стал известным, убедив судью, что помещенная в таблоиде фотография супермодели, входящей в реабилитационную клинику, на самом деле является подделкой. Супермодель получила неназванную сумму компенсации от газет, а Рэндал заработал репутацию одного из самых толковых исследователей в данной области. Информированный источник сообщал, будто Рэндалу достался жирный кусок от суммы ущерба. Лживый источник добавил к тому же, что признательный клиент отблагодарил Рэндала лично.

«Надежность цифрового свидетельства — это один из самых серьезных вызовов для правоохранительных органов в двадцать первом веке, — сообщил Рэндал участникам конференции. — С цифровой камерой за пятьдесят долларов и компьютером можно подделать что угодно. Но надежда есть. В тот момент, когда вы меняете цифровой образ, вы оставляете на нем отпечатки пальцев. Почти невозможно реалистично соединить две картинки, не развернув или не изменив каких-либо размеров. Это называется математическими манипуляциями, и они оставляют отметины в данных, словно круги на воде, когда вы кидаете камень в пруд. Если вы сможете измерить все эти круги, их высоту, длину волны, скорость, то сможете рассчитать, куда упал камень и каковы его размеры. Тут используется та же идея».

Эта идея требовала серьезного математического подхода, который оказался полезным как для восстановления реальных документов, так и для обнаружения подделок. Ник после этого переписывался с Рэндалом по электронке, хотел сравнить записи, и с тех пор они время от времени сотрудничали. Вдобавок Рэндал привел его в «Готическую берлогу». В течение нескольких месяцев они чуть ли не каждую ночь бродили по этому фантастическому онлайновому королевству — убивали драконов, спасали принцесс, брали штурмом замки, наполненные невообразимыми сокровищами. А потом Ник поменял компанию принцесс на Джиллиан.

Нимб белого света замигал вокруг Урзреда Некроманта — он снова ожил.

— Есть что-нибудь?

— Один мусор.

Ник испытал немало разочарований, часами ожидая компьютерных вердиктов, и был готов к тому, что и в данном случае многого ждать не приходится. Но теперь речь шла не об очередном эксперименте. Он раздосадованно сжал мышку и случайно отправил Странника в дальний угол обиталища Урзреда.

— Дело не в алгоритме. Вся эта картинка поддельная.

— Что ты имеешь в виду? — Ник привел Странника назад в центр помещения. — Файл испорчен?

— Это не файл.

Ник с опозданием понял: Рэндал пытается что-то ему сообщить.

— Ты знаешь мою аналогию с рябью на воде? Так вот представь, ты берешь пример, а тут выясняется, что в этом пруду даже нет воды. Вот о чем я говорю.

— Я не…

— Кто-то что-то сделал с этим файлом. Картинка явно остается — я ее прекрасно вижу. Но под поверхностью происходит нечто, совершенно меняющее файловую кодировку.

Наконец Ник понял.

— Шифровка.

— Именно. Кто-то что-то спрятал внутри этого файла, и когда смотришь на картинку, то ничего такого не видишь. На этом изображении имеется более пяти миллионов отдельных пикселей, и каждый хранится в виде цепочки из шести знаков. Нужно только изменить некоторое их количество, чтобы эти цифры и буквы образовали послание, и ты тут можешь скрыть большой кусок текста, и никто даже догадываться об этом не будет. Невооруженному взгляду он не виден.

Ник знал, как действуют такие штуки — он сталкивался с ними прежде.

«Почему мне самому это в голову не пришло?»

— А Джиллиан могла знать, как это делается?

— Конечно. Есть масса программ, с помощью которых это можно сделать. Узнай, какой она пользовалась, обработай файл с ее помощью и получишь то, что там сейчас скрыто. Но возможно, файл еще и защищен паролем.

«Ключ — медведь».

— Сейчас этим и займусь.

В первый раз с тех пор, как имя Джиллиан засветилось на его мониторе, Ник снова исполнился надежды.

— Можешь еще попробовать ее IP-адрес, — предложил Рэндал. — Ты видишь, где она оказалась?

— Она выходила на меня через «Базз». По одноуровневой сети. Я думал, проследить тут что-нибудь невозможно.

— Но кому-то это удалось сделать. — Урзред повернулся и посмотрел на Ника. — Иначе как бы они смогли тебя найти?

Париж, 1433 г.

Эней как-то сказал, что жизнь человека — это чистая страница, на которой Господь пишет то, что пожелает. Но бумага, прежде чем ее коснутся чернила, должна быть создана. Я думал об этом, ожидая в мастерской изготовителя бумаги. В помещении пахло сыростью и гнилью, как в хранилище яблок в конце зимы. За столом сидела женщина с ножом и кипой влажных листков, которые она нарезала на крохотные кусочки. Последние отправлялись в деревянную кадку, а там два ученика с длинными лопатками сбивали их в жидкую кашицу. Когда эта кашица будет готова, ее поставят в углу помещения, где она будет бродить неделю, потом ее собьют снова, пока от первоначальных обрезков ничего не останется. Только после этого мастер-бумажник перечерпает содержимое кадки в проволочную форму, спрессует там, выжав влагу, укрепит клеем и перетрет пемзой, чтобы она была ровной под пером. Так вот и человеческая жизнь должна быть растворена и переделана, прежде чем хоть капля Господнего желания будет записана на ней.

Бумагоделатель принес мне связку бумаги, перевязанную бечевкой. За его спиной один из учеников закручивал винт пресса. Послышался хлюпающий звук воды, выдавливаемой из влажной бумаги на фетровую подложку. Игра воображения родила такую фантазию: я представил себе, что вода — это чернила, словно из бумаги можно выжать и сами слова, переписать судьбу.

— Видать, твой хозяин загружает тебя работой. — Бумагоделатель взял у меня монетки.

Я пожал плечами.

— Мы продаем спасение грешникам и знание невеждам. Клиентов у нас всегда хватает.

Я отнес бумагу в нашу мастерскую по другую сторону моста, так плотно застроенного домами, что река за ними была не видна. На близость воды указывало лишь урчание мельничных колес под арочными пролетами внизу. Я прошел под пристальными взглядами двадцати четырех царей Израилевых, высеченных на фасаде собора Парижской Богоматери, и еще раз пересек реку, а потом углубился в лабиринт улиц вокруг церкви Святого Северина под сенью университета. Здесь был мой дом. В воздухе, словно снег, летали гусиный пух и обрезки пергамента; делая вдох, ты рисковал набрать полные легкие этой дряни. Писцы сидели у открытых дверей и окон, на подставках перед ними стояли раскрытые книги; иллюминаторы[14] вызывали к жизни чудных, легендарных животных, превращая их в буквицы или изображая на полях рукописей, а студенты в поношенных нарядах торговались с книготорговцами, чтобы сэкономить на шлюх, обитающих за рю Сен-Жак.

Мастерская располагалась приблизительно в полпути по улочке, на окнах здесь были матерчатые маркизы, а на столике перед входом лежали несколько потрепанных книжек. Рядом с дверью было приколочено большое объявление, рекламирующее множество специализаций книготорговца: жирное готическое письмо с замысловатыми буквицами, изящные рукописные шрифты с буквами, переплетенными, как плющ в саду, теснящиеся миниатюрные шрифты, прочесть которые удалось бы только с помощью лупы. На углу дома на груде книг расположилась фигура Минервы, оглядывающей улицу.

— А, вот и ты.

Оливье де Нарбонн (книготорговец, переплетчик и мой наниматель) оторвал взгляд от Библии, которую внимательно изучал вместе с клиентом. Я собирался бочком проскользнуть наверх и начать работу, которую обещал ему на этот день, но он поманил меня, развернув клиента так, чтобы я мог видеть его лицо.

— Твой земляк. Позволь представить Иоганна Фуста. Из Майнца.

Я знал, откуда он. Я знал, где он жил, в какую церковь ходил, в какой школе учился. Я знал, что разница между нами всего в два года, хотя он и казался старше из-за седины, пробивавшийся в его темных волосах. Я, убегая от своего прошлого, исходил весь христианский мир, и каждая новая катастрофа наваливалась на следующую, как костяшки домино. И вот в Париже я видел лицо из моего детства — Фуст стоял и с любопытством улыбался мне.

И он тоже знал меня.

— Хенхен Генсфлейш. — Он пересек комнату и неловко обнял меня.

Я отстранился, стал вглядываться в его лицо в поисках каких-либо свидетельств того, насколько он осведомлен, пытаясь скрыть мой страх от Оливье, который вытаращил глаза от удивления. После моего бегства из Кельна я не знал, что стало известно обо мне, насколько широко распространились слухи о моем преступлении. Возможно, Конрад сохранил его в тайне, желая защитить своего сына. На лице Фуста определенно не было видно никаких признаков того, что он знает о моем проступке, одно искреннее изумление от встречи старого знакомого так далеко от дома.

Я тоже обнял его.

— Рад тебя видеть.

Мы никогда не были друзьями. Фуст, честолюбивый и умный, водился с отпрысками из безупречных аристократических семейств, среди предков которых по материнской линии не было лавочников. Он, должно быть, многого добился в жизни: его синий плащ был сшит из дорогой ткани, оторочен медвежьим мехом и золотой бахромой. Не то чтобы это было криком моды, но такие плащи носили люди старшего поколения — одеяние человека, чуждающегося ровесников.

— Какими судьбами ты в Париже?

Он приподнял маленькую Библию.

— Хочу вот купить книги и увезти в Майнц.

— Никогда не думал, что ты станешь книготорговцем.

Он улыбнулся, чуть скривив губы.

— Зарабатываю на жизнь разными способами. У меня несколько дел. Ну а ты? Ты поехал в Кельн учиться на ювелира — это последнее, что я о тебе слышал.

— Оказалось, я не создан для этого ремесла. — Я беспомощно улыбнулся. — Я приехал в Париж работать писцом.

— Лучше Парижа в этом смысле места нет. — Фуст, казалось, был исполнен искреннего энтузиазма. — Столько книг. И такого качества. Я покупаю все, что могу. — Он показал на легкий экипаж, стоявший на улице. — К вечеру наполню его книгами, а вскоре вернусь за новой порцией.

— Вы обязательно должны приобрести Библию, — вставил Оливье. — С любого другого я бы потребовал семь золотых экю, но поскольку эта была написана вашим другом, то я дам вам скидку в четыре су.

— Поскольку она была написана моим другом, я заплачу вам семь экю, при условии, что эти четыре су получит переписчик.

— Конечно. Вообще-то говоря, он немало и других книг переписал для меня. Давайте покажу…

— Не сегодня. — Фуст закрыл книгу. — Мне нужно поторопиться. До темноты я должен встретиться еще с несколькими людьми. А завтра отправляюсь в Майнц. — Он повернулся ко мне. — Я снова приеду весной.

— Возможно, тогда и увидимся.

— Надеюсь. Всегда приятно увидеть знакомое лицо. — Он двинулся к двери, потом остановился, вспомнив что-то. — Извини, забыл сказать об этом сразу. Я расстроился, узнав про твою мать.

Мне так хотелось, чтобы он поскорее ушел, что я слышал его слова, не понимая их значения.

— Мою мать?

— Она была доброй христианкой. На ее похоронах многие плакали. Да возьмет ее Господь на небеса.

Нью-Йорк

Загрузка завершена

Ник бросил взгляд на экран, одновременно елозя последним куском вафли по тарелке, чтобы впитать побольше сиропа. Он вернулся в неоновый кокон ресторанчика и впервые в этот день, хотя на улице уже было темно, ел по-человечески. Он расположился в крайней кабинке в задней части зала, с опаской оглядывая входящих и уходящих посетителей. Публика была обычная для вечернего времени: банковские служащие в костюмах, секретарши, несколько студентов. Никто не задерживался надолго. У стойки из динамиков музыкального автомата доносилась музыка — Чарли Дэниелс со своими ребятами исполнял «Дьявол спустился в Джорджию».

Ник слизнул сироп с пальцев и нажал клавишу на ноутбуке.

Вы уверены, что хотите установить «Криптик»?

Да.

Он испытывал уже третью программу, еще одну из бесплатных. Пожевывая соломинку, он смотрел на индикатор, показывающий процент установки.

Какие мотивы руководили Джиллиан? Когда они были вместе, она проявила себя… не то чтобы луддиткой, но человеком, лицо которого перекашивалось, когда разговор становился слишком уж техническим. Она была из тех, кто хотел пользоваться компьютером, но не желал знать никаких подробностей о том, как это делается. Как это она нашла способ зашифровать файл, если даже Ник о таких вещах знал только понаслышке?

Хотите запустить «Криптик» сейчас?

Да.

На экране открылось новое окно, простой интерфейс из трех белых плашек в ряд. Ник кликнул по средней.

Пожалуйста, выберите файл для дешифровки.

Еще два клика — и в центре плашки появилась карта с восемью животными. Эта часть не вызывала затруднений.

Ник глубоко вздохнул и кликнул еще раз. Экран мигнул.

Введите пароль:

Получилось. Ник от радости ударил по столу. Пустая тарелка загремела на пластиковой столешнице. Маленькая девочка за соседним столиком подняла на него удивленный взгляд, а потом снова принялась за свое мороженое. Ник попытался смирить надежду, которая проснулась в нем.

Ключ — медведь.

Ну вот, сейчас ничего и не будет. Он отодвинул тарелку, подтянул к себе компьютер, чтобы не ошибиться при вводе. МЕДВЕДЬ.

Неверный пароль

Введите пароль:

Он попробовал еще раз. Теперь уже строчными буквами. Его дрожащие от волнения пальцы скребли клавиатуру; ему пришлось набирать три раза, прежде чем он уверился, что ввел правильно. Каждый раз один и тот же отказ.

Крушение надежд было невыносимо. Запрос пароля дразнил — пустая иконка, скважина, ждущая правильного ключа. Если бы ему только удалось открыть этот замок… Он пробовал снова и снова, менял заглавные буквы, добавлял цифры — день рождения Джиллиан, даже (хотя он и чувствовал, что это глупо) их годовщину. Ему хотелось пробить дыру в экране, проникнуть сквозь эту стену пикселей и ухватить находящуюся внутри тайну. Узнать ответы на все вопросы, которые за последние тридцать шесть часов вывернули наизнанку его жизнь.

Он включил наушники и снова связался с «Готической берлогой». Видимо, Рэндал искал его. Он появился из ниоткуда в облаке искр через секунду после прибытия Ника.

— Это «Криптик», — сразу сказал Ник. — Программа, — пояснил он на тот случай, если Рэндал не понял, о чем речь.

— Я знаю. Я посмотрел.

— Ее как-нибудь можно взломать?

Пауза.

— Это довольно надежная программа. Тебе не удастся так просто заставить ее работать без пароля. Джиллиан тебе разве ничего не прислала?

— Она написала «ключ — медведь».

Ник набрал этот текст. В «Готической берлоге», залитой лунным светом, Странник вытащил из плаща клочок пергамента и вручил его Некроманту.

— Тут на картинке четыре животных. Может быть это и есть наводка?

Ник переключил программы. Четыре медведя кувыркались со львами в своей цифровой плашке. Один словно копал невидимую нору. Ник кликнул и получил желанный запрос.

Набрал: четыре.

Неверный пароль

Введите пароль:

— А если… — Рэндал задумался. — Ты сказал, что это средневековые карты. Они тогда, кажется, говорили на латинском?

Урзред подошел к пыльной полке и открыл большой том в металлическом переплете, покоящийся на пюпитре. Ник знал, что это действие открыло окно в Сети.

— Ursus, — по буквам прочел Рэндал. — Получается?

Ник попытался — прописными, строчными.

— Нет.

— А как насчет…

Приглушенный звонок мобильника проник в уши Ника и сквозь наушники.

— Подожди. — Он вытащил наушники, принял вызов. — Слушаю.

— Ник, дружище. — Ройс, как всегда, неприятно энергичный. — У нас к вам еще несколько вопросов. Вы бы не зашли?

Ник посмотрел на часы. А Ройс, словно увидев это, добавил:

— Не сейчас. Я сейчас ухожу. Завтра утром. Приводите друга.

Когда Ник вернулся к игре, Урзреда уже не было, а Странник держал в руках пергаментный свиток.

Нужно уходить. Удачной охоты на медведей.

Ник не улыбнулся. Он заказал еще содовой и снова открыл «Криптик». Он пробовал все возможные варианты «медведей» и цифр, какие приходили ему в голову, все комбинации дат. В уголке экрана шел отсчет времени, под стук клавиш утекали секунды. Может быть, Джиллиан в панике ошибочно набрала «медведь»? Мед ведь? Мед ведьм?

— И близко не лежало.

Ник захлопнул крышку ноутбука и знаком попросил у официантки счет. Бросив кредитку на подносик, он взирал в освещенное неоном пространство, пока официантка заправляла карточку в терминал. Запрос пароля впечатался ему в мозг; он знал, что уляжется спать и эта иконка во сне будет плясать перед его глазами.

— Сэр? Извините, сэр?

Официантка вернулась с его кредиткой. Он вытащил ручку, собираясь подписать чек, но чека не было.

— Извините сэр, но ваша карточка не авторизуется. — Говорила она усталым тоном, словно перечисляла фирменные блюда.

Для Ника это было полной неожиданностью.

— Вы можете еще раз попробовать?

— Я пробовала уже три раза. Вам нужно позвонить в банк. У вас есть что-нибудь еще?

— Сколько с меня?

— Двадцать семь долларов семьдесят пять центов.

Он залез в бумажник. Двадцатка и десятка. Вытащил две купюры, положил их на стол. Официантка увидела чаевые и презрительно скривилась.

— Всего доброго.

Париж, 1433 г.

На церковном кладбище стоял человек в плаще и переводил взгляд с арки у него над головой на книгу, которую держал в руке. Любому, кто увидел бы его, — любому, кроме меня, — могло бы показаться, что на его глазах происходит что-то благочестивое, а книга в руках человека, вероятно, Библия или часослов. Но я-то знал: это не так.

Полночи я провел, переписывая книгу при свете свечи, с восторгом вчитываясь во фразы, которые выходили из-под моего пера. Мне нужно было бы передать книгу другому писцу, сказать Оливье, что у меня нет времени, наплевать на жалованье и бежать. Но я не мог. Эти слова вползли в меня, ухватили меня, как и той ночью в Кельне. От Оливье я узнал имя клиента: Тристан д’Анбуаз. Когда он пришел за своей рукописью, я задержался на лестнице в дальнем конце мастерской и, как только он вышел, последовал за ним — до самого кладбища при церкви.

Я наблюдал, стоя за надгробием. Солнце, садившееся за шпилем Святого Иннокентия, отбрасывало длинную тень на его плечи. Семь разрисованных панелей над ним украшали большую арку кладбищенских ворот, установленных Николя Фламелем, магом, который соединил ртуть с красным камнем и получил полфунта чистого золота. Эти картинки возвращались ко мне, как давно забытый сон: король с мечом, крест и змий, одинокий цветок на высокой горе, охраняемый грифонами. На стене сбоку от арки были нарисованы два ряда женщин в цветных платьях, торжественно направляющихся к воротам.

Я оглянулся. Тристан д’Анбуаз исчез. Я и глазом моргнуть не успел, как кто-то грубо обхватил меня за плечи, обездвижил руки. Я почувствовал, что к моей шее приставлен нож. Кожу на щеке оцарапала щетина — он зашептал мне в ухо:

— Кто ты такой? Что ты тут делаешь?

— Я м… молюсь, — прошептал я в ужасе, боясь, что стоит мне запнуться, как он перережет мне горло.

— Ты шел за мной от самой мастерской книготорговца. Зачем?

— Книга, — выдохнул я.

Глаза у меня вращались в орбитах в отчаянной надежде увидеть какого-нибудь дьячка или кюре, которые спасут меня. Но кладбище было пустынным.

— При чем тут книга?

— Я знаю, что ты ищешь. Я… я хочу помочь.

Он убрал нож и развернул меня, держа на расстоянии вытянутой руки, кроме которой нас разделял и его нож.

— Как помочь?

Я впервые увидел его не со спины. Он был красив, с вьющимися волосами и гладкой матовой кожей. В его глазах горел огонь юности. Несмотря на ситуацию, я почувствовал, что в моих чреслах зашевелился давно спящий демон.

— Я учился на ювелира. Я умею делать металлические сплавы и очищать их с помощью ртути. Я умею закалять их порошками, выковывать так, что они становятся прозрачными, умею гравировать на них мистические символы. И я знаю особенности золота.

Нож замер в его руке. Тристан понизил голос, хотя, кроме мертвецов, нас здесь никто не мог услышать.

— И ты знаешь секрет камня?

— Нет, — откровенно сказал я.

Я посмотрел ему в глаза и шагнул к нему — побуждая либо бросить нож, либо пронзить меня. Он опустил клинок.

— Позволь мне помочь тебе.

Нью-Йорк

Они снова были в той же комнате полицейского управления со складными металлическими стульями и пластиковым столом. На этот раз дверь была открыта и за ней виден коридор, в котором все время мельтешили люди. Может быть, поэтому комната казалась более безопасной. Возможно, это было сделано специально для Сета Голдберга, которого Ник привел с собой. И почему раньше он приходил без адвоката? Но ведь он и не думал, что ему придется в чем-то оправдываться.

Сет сидел за столом и просматривал бумаги в своем портфеле. Нику адвокаты всегда представлялись своего рода волшебниками, мудрыми, седобородыми, ворчливо-добродушными, — но Сету было лишь немногим за тридцать, и он вполне мог учиться одновременно с Ником. Правда, если судить по характеру, то разница в возрасте между ними могла составлять лет десять. Если Ник ощущал себя вечным мальчишкой, опасающимся быть выгнанным из бара, то Сет распространял вокруг себя ауру уверенности, которая, казалось, производит впечатление на всех, с кем он имеет дело. Они познакомились в Нью-Йоркском университете, знакомство было шапочное — какие-то общие приятели и интерес к софтболу. Ник и представить себе не мог, что в один прекрасный день они окажутся в полицейском участке в качестве клиента и адвоката.

Ник выглянул в дверь и потрогал свежий порез у себя на подбородке. Первым делом Сет тем утром купил Нику завтрак. После этого отправил его в магазин на другой стороне дороги купить бритву и гель для бритья, после чего настоял, чтобы Ник воспользовался этим в многолюдном туалете кафе.

— Правило номер один: ты невиновен лишь в той мере, в какой выглядишь невиновным. Если запись твоего допроса принесут в суд и двенадцать присяжных увидят, что ты похож на Унабомбера,[16] то они и слушать тебя не станут.

— А как насчет того, что нельзя судить о книге по обложке?

— А ты когда-нибудь покупаешь книгу с паршивой обложкой?

Дверь хлопнула о стену, и в комнату влетел Ройс. Сегодня на нем снова был серый костюм, но в тонкую белую полоску, отчего он стал похож на биржевого брокера.

— Спасибо, что пришли. Мы вас долго не задержим.

Ройс сел и дождался, когда техник установит камеру.

— Мы говорили с парнишкой ваших соседей. Он подтвердил, что видел вас в коридоре приблизительно во время выстрела.

— В то время, когда раздался выстрел, — поправил его Ник.

— Он не смог подтвердить присутствие человека в маске, о котором вы говорили, потому что, услышав выстрел, убежал в свою квартиру. Но он слышал шаги.

Впервые после звонка Брета Ник ощутил, как узлы, завязавшиеся в его нутре, начинают распутываться. Он откинулся к спинке, испытывая такое облегчение, что почти не слышал разглагольствований Ройса о других направлениях расследования, потенциальных связях, различных гипотезах. И только услышав имя…

— Не могли бы вы описать ваши отношения с мисс Джиллиан Локхарт?

Ник моргнул. Имя Джиллиан даже теперь вызывало у него физическую реакцию. Какая-то его часть всегда была готова говорить о ней, даже отчаянно жаждала этого, как жаждет разговора грустный пьяница в баре. Сет стрельнул в Ника взглядом, говорившим: «Будь осторожен».

— Я познакомился с Джиллиан около года назад в поезде. Мы разговорились. Я дал ей свой телефон, мы созвонились, в конечном счете мы начали…

Что начали? У Ника и прежде были девушки, и для характеристики отношений с ними имелись точные слова, каждую фазу можно описать и проанализировать в серьезном разговоре. «Свидания. Постоянные партнеры. Живем вместе. Женаты. Разведены». Полная систематизация. С Джиллиан все происходило как-то сумбурно.

— Мы сошлись.

Ройса это не устроило.

— Между вами были сексуальные отношения?

Ник покраснел. Он словно опять вернулся в летний лагерь, где зеленые юнцы по ночам отчаянно хвастались в спальнях, рассказывая, кто и кого. Он бросил взгляд на Сета, тот в ответ пожал плечами.

— Да.

— Вы жили вместе?

— Джиллиан жила у себя. Где-то в Ист-Сайде. Она снимала комнату с какой-то ужасной особой… в общем, мы туда никогда не ездили.

Это была еще одна рана. Он эмоционально всегда опережал ее на шаг, всегда был готов брать на себя обязательства. Но она оставалась непреклонной. «Ник, мне нужно собственное пространство. У меня уже есть печальный опыт. Я должна проходить все этапы медленно». И он поклялся себе, что докажет ей: он не такой, как другие, она может ему доверять.

— И чем она занималась в то время?

— Она работала хранителем в музее «Клойстерс». — Ник готов был спорить, что Ройс никогда там не бывал. — Это в Форт-Вашингтон-парке. Там, где Метрополитен-музей хранит свои средневековую коллекцию.

— А мисс Локхарт была знакома с вашим приятелем Бретом Диэнджело?

Ник посмотрел на Сета, который кивнул и сделал пометку в желтом блокноте.

— Конечно. Мы с Бретом уже снимали эту квартиру, когда я начал встречаться с Джиллиан.

— Они ладили?

— По-моему, да.

Хотя квартира была маленькой и Брет редко ее покидал, Ник мог припомнить лишь два-три случая, когда они оказывались там вместе. Он помнил всю неловкость подобных моментов: Брет старался, чтобы никто не увидел, как он разглядывает грудь Джиллиан, Джиллиан, словно деревянная, сидела на койке, а Ник суетился, пытаясь сломать лед дурацкими шутками. В остальных же случаях, когда появлялась Джиллиан, Брет каким-то образом умудрялся становиться невидимым. На протяжении большей части этих шести месяцев. Нику только теперь пришло в голову, что Брет оказывал ему услугу.

— Когда вы в последний раз видели мисс Локхарт?

— В прошлом июле.

Двадцать третьего июля около половины одиннадцатого.

— Она вас кинула? — И опять неожиданная подростковая грубость.

Ник дернулся, но Сет прореагировал моментально.

— Не могли бы вы перефразировать этот вопрос, детектив?

Ройс поправил галстук.

— Ваш разрыв был болезненным?

— Нет.

Париж, 1433 г.

Жилище Тристана представляло собой целый дворец: огромный каменный дом неподалеку от церкви Сен-Жермен. Впрочем, он мог бы находиться где угодно — стоило вам войти в ворота, как город низводился до отдаленного дымного облака и шпилей за стенами. Отец Тристана играл заметную роль при дворе короля Карла, который отправил его с каким-то дипломатическим поручением в Константинополь. Он отсутствовал уже несколько месяцев, и его возвращения в ближайшем будущем не предвиделось. Он взял с собой жену, двух дочерей и большую часть домочадцев, оставив Тристана в почти пустом доме и со строгим наставлением вести себя подобающим образом.

Отец Тристана опасался, как бы его сын не связался с проститутками, бездельниками и игроками, и для таких опасений у него были все основания. Если бы тайну камня можно было раскрыть с помощью блуда или выиграть в карты, то Тристан получил бы желаемый результат в течение месяца. Но шлюхи, пьянство и азартные игры лишь отвлекали его от истинной цели. Он понимал, что при трех старших братьях и двух сестрах, которым в скором времени понадобится приданое, дни его шикарного житья в доме-дворце были сочтены. Это знание, казалось, разрывало его пополам, приводя две части души в состоянии войны друг с другом. Он проматывал свое наследство с еще большим неистовством, предавался блуду и азартным играм с одной-единственной целью — бросить вызов отцу. Но еще он искал философский камень, пребывая в безумной убежденности, что тогда ему не нужно будет думать об отцовском наследстве.

Нью-Йорк

Возвращение в квартиру оказалось еще неприятнее, чем он предполагал. Полицейский, дежуривший у дверей, был уже предупрежден и выдал им резиновые перчатки и бахилы, потом поднял ленту, натянутую поперек двери. Ник и Сет поднырнули под нее и вошли в гостиную.

Ник понял, что в последний раз видел эту комнату через окно «Базз». Он посмотрел на стол Брета, потом туда, куда была направлена веб-камера, пытаясь понять, где стоял киллер. Компьютер Брета исчез, как и стул, к которому был привязан бедняга. Исчезло, к счастью, и тело, хотя на полу остались пятна, возможно, кровь Брета. Как долго сохраняют в неприкосновенности улики на месте преступления?

Он прошел в свою спальню. Полиция, видимо, побывала и здесь, кавардака не было, но привычный порядок нарушился — кое-что явно вынимали из упаковок, а потом засовывали обратно. Он хотел сесть на кровать, но передумал. Все его тело сжималось от боязни оставить след на том, к чему он прикоснется. Он присел перед прикроватной тумбочкой, вытащил ящик. Кожаный дорожный бумажник — подарок родителей к окончанию университета — лежал у задней стенки под обычным хламом: лосьоны после бритья, дешевые книжки и презервативы. Он вытащил паспорт, потом сунул бумажник в карман пиджака. Никогда не знаешь, что может понадобиться. С обложки паспорта на него взирал золотой орел со связкой стрел в когтях.

— Ник?

Он задвинул ящик, повернулся, пытаясь не выглядеть виноватым. Сет стоял в дверях, за ним полицейский, глядя через его плечо. Видели они, что он сделал? Выпячивается ли бумажник в его кармане?

— Нашел. — Голос его прозвучал безжизненно в погруженной в тишину квартире. Он кинул паспорт Сету. — Идем.

Он в последний раз окинул взглядом комнату. Свернутый носок лежал на полу в том месте, где он оставил его три дня назад. Журнал был открыт на той статье, которую он читал за обедом в тот вечер. Две помятые рубашки, которые собирался погладить, висели на дверце стенного шкафа. Его прежняя жизнь. Он вспомнил статью, которую когда-то читал в «Нэшнл джиографик», о пещерном человеке, замерзшем в Альпах. Он идеально сохранился, вплоть до горстей ягод, зажатых у него в руках. Ученые пришли к выводу, что он заснул рядом с ледником и надвигающийся лед поглотил его. Ник часто вспоминал о нем. Понимал ли он, что с ним происходит? Был ли момент, когда он пробудился и понял, что находится в ловушке? Был ли лед достаточно прозрачен, видел ли он залитый солнцем мир за пределами ледяного панциря? Кричал ли он, или же лед заморозил его легкие?

Ник кинул взгляд на будильник у кровати, чтобы сориентироваться во времени, но даже часы стали жертвой чар, околдовавших комнату. 00:00.00:00.00:00. Синие цифры подмигивали ему, дразня своим безвременьем. Вероятно, полицейские вытаскивали шнур из сети, обыскивая комнату.

— Идем. — Сет ждал его.

Ник медленно двинулся к двери, пытаясь впитать в себя как можно больше воспоминаний. В этот момент он и увидел фотографию Джиллиан. Она стояла на туалетном столике, почти невидимая за склянками и аэрозолями. Он так и не собрался убрать ее. Он протянул руку, чтобы взять и рассмотреть получше.

— Не делай этого, — сказал Сет, размахивая паспортом. — Ты и так уже достаточно помог полиции.

Париж, 1433 г.

Я проснулся на голых камнях. Кожа у меня была влажная и холодная, все тело одеревенело. Я был голый, если не считать короткой повязки на поясе. Голова болела, а когда я открыл глаза, то тут же скривился от резкого зимнего света.

Я с трудом поднялся. Не увидев нигде своей одежды, стащил со стены занавеску и накинул себе на плечи. Я босой шел по пустому дому, и занавеска тащилась за мной по полу, оставляя широкий след в пыли. Дойдя до двери в башню, я остановился. Боль в голове еще усилилась. Я знал, что увижу за дверью.

И все же я не подозревал, насколько ухудшилось состояние башни за эти последние безумные недели. Все было в грязи. Черный осадок кристаллизовался в кувшинах, которые я не мыл; то, что оставалось после неудачных экспериментов, превратилось в сгустки. Стол местами был покрыт затвердевшим птичьим пометом. На полу перед остывшей печью лежал разбитый яйцеобразный тигель. Осколки стекла посверкивали, как части разбитой короны, рядом валялся меч.

Я услышал звук у двери и повернулся в ту сторону. Там стоял Тристан в коричневом плаще с полным бокалом вина в руке. Синие круги очерчивали его глаза. Я ждал, что сейчас он возьмет меч и снесет мне голову, как Ирод на картине. И отчасти я был бы рад этому.

Он посмотрел на кусок застывшего металла среди разбитого стекла. Тускло-серый, почти ничем не отличающийся от свинца, которым мы первоначально наполнили сосуд. От порошка, над получением которого я трудился столько времени, не осталось и следа.

Мы потерпели неудачу.

Нью-Йорк

Карта разделилась на две части, которые отошли к левой и правой границам окна. Одна часть представляла собой копию карты, неотличимую от закодированной картинки в центре. В другой части появились три строки текста.

177 ru de Rivoli

Boite[19]628

300–481

— Прошу прощения.

Ник так быстро поднял голову, что ноутбук чуть не упал на пол. Продавщица смотрела на него сверху вниз, держа в руках кипу учебных пособий. Он наклонился над монитором ноутбука, закрывая его.

— Вы что-то ищете? Вам помочь?

Ник хлопнул крышкой ноутбука.

— Спасибо.

— В кафе есть Интернет, — услужливо сказала девушка.

— Спасибо.

Он поднялся по лестнице на первый этаж, прижимая компьютер к груди. Тот душевный подъем, что он испытал, обнаружив пароль, сменился смятением. Когда телефон завибрировал у него в кармане, он не сразу обратил на это внимание.

На экране высветились два пропущенных звонка, оба за последние десять минут. Вероятно, сигнал в подвале не принимался. Он проверил номера. Один звонок был от Сета, другой — неизвестный ему местный номер. Он набрал Сета.

— Ник? — почти сразу же ответил тот. — Слава богу.

— Что случилось?

Сет, вероятно, был в машине. Нику приходилось кричать, чтобы адвокат услышал его за дорожным шумом.

— Плохие новости. Парнишка поменял историю.

Мимо телефона Сета промчалось что-то, похожее на ракету.

— Теперь он говорит, что, может, и не видел тебя в коридоре, когда раздался выстрел. Может, это было до того. Или после.

— Что ты этим хочешь сказать? Он услышал выстрел, испугался и убежал к себе. Он… Алло?

Тишина в трубке заставила его замолчать. Когда Сет вернулся на линию, голос его прерывался помехами, был почти неразборчивым.

— Тебе нужно… Ройс… Джиллиан… арестовать тебя…

— Я тебя не слышу, — прокричал Ник.

— Я въезжаю в туннель Холланда. Движение довольно напряженное. Я перезвоню…

Сигнал перешел в низкий гул. Ник уставился на трубку. Он, словно заледенев, на всякий случай нажал «повторный набор», и сразу же ему ответила голосовая почта Сета.

У него снова заболела голова, все тело дрожало от усталости. Почему это Макс поменял историю? Может быть, по настоянию матери, которая пытается его защитить? Мстит за все те ночи, когда она жаловалась на просачивающийся из-под двери дымок косяков, которые курил Брет. Это было так несправедливо — Нику хотелось сокрушить что-нибудь.

Телефон зазвонил снова. Покупатели, рывшиеся среди предлагаемых со скидкой книг, бросали на него неодобрительные взгляды. Он посмотрел на высветившийся номер — местный телефон. А если это Ройс?

Звонок вынудил его принять решение. Он ответил.

— Ник? Это Эмили.

— Как поживаете? — Ничего не значащие слова, бездумное словесное рукопожатие. И только произнеся эти слова, он понял: что-то тут не так.

— Мне страшно. — Это было слышно по ее голосу. — Ник, кто-то следит за мной.

Ее голос был едва слышен — почти шепот, слова спотыкались одно о другое. Ему показалось, будто он слышит какое-то шипение на заднем фоне, словно журчание воды.

— Где вы?

— В женском туалете Публичной библиотеки.

— Это та, что со львами у входа?

— Да. Пятая авеню и Сорок вторая улица.

— Понял. — Ник напряженно размышлял. — Человек, который следил за вами, — как он выглядел?

— Я не видела его лица. На нем был капюшон. Он… — Тихий вскрик. — Тут кто-то есть. Я…

Он услышал удар в дверь, потом грохот, а за ним — тишина.

— Я иду, — сказал Ник.

Но эти слова он говорил уже в пустоту.

Штрасбург, 1434 г.

Штрасбург — это перекрестье дорог. Дорог с севера, с богатых рынков тканей в Брюгге и еще дальше — Лондона. Дорог с юга, из Милана, Пизы и далеких берегов Африки на другой стороне Средиземного моря. Дорог с запада, из Парижа и Шампани, продолжающихся на восток в столицы империй — Вену, Константинополь, Дамаск и славящиеся пряностями города Востока. А в нескольких милях от Штрасбурга — великая текучая дорога Рейна, излом моей жизни.

Дороги были артериями христианского мира, а Штрасбург — его сердцем. Я стоял на острове среди реки Иль, притока Рейна. Необходимость и человеческая изобретательность превратили Иль в целую сеть каналов, закольцевавших город водой и камнем. Войдя в город, ты совершал удивительное путешествие по мостам, перекинутым через рвы, огибал ворота, башни и углублялся в узкие проулки, которые вели, казалось, к очередному мосту, но ты оказывался вдруг на громадной площади. Там, где сходились все дороги, стоял собор Богоматери. Здесь я и нашел то, что искал.

Я прибыл по западной дороге. Стояло изумительное весеннее утро, после дождя, вымывшего ночью улицы, с синего неба ласково светило солнышко. В воздухе висела росистая свежесть, вернувшая цвет моим щекам. Во мне было не узнать того несчастного, который убивал себя перед печью в башне Тристана. Ожоги и пузыри у меня на руках сошли, осталась только красноречивая проплешина в бороде в том месте, где я обжег себе щеку купоросным маслом. У меня был новый плащ из неброской синей ткани и новая пара сапог, купленных мною на деньги, которые я заработал, копируя индульгенции на Рождество. Я чувствовал себя новым человеком. Незнакомые люди больше не отскакивали в сторону и не переходили на другую сторону улицы, когда я останавливался, чтобы спросить у них дорогу. И я таки нашел дом под вывеской медведя.

Я бы так или иначе нашел его. Он стоял напротив собора, на другой стороне площади, ставшей складом для камней, из которых строилась новая башня по южному фасаду собора. Я, словно по лабиринту, шел мимо громадных каменных блоков. В дальнем конце я увидел позолоченного медведя, который карабкался по металлической лозе над дверью ювелирной лавки.

Я вытащил из сумки, висевшей у меня на шее, карту и посмотрел на нее. Впрочем, этого почти и не требовалось. По прошествии четырех месяцев все мельчайшие подробности запечатлелись у меня в голове, став такой же идеальной копией, как и сама карта. Медведь в левом верхнем углу был тот же, что и на карте, хотя на карте виноградная лоза не была видна.

Я в возбуждении приблизился к лавке. Все тут было знакомо: колечки на стержнях, коробки с бусинами и кораллами, золотые пластины и чаши, сверкающие из теней за решетками шкафа. Даже человек за прилавком напомнил мне Конрада Шмидта. Чем-то он был похож и на моего отца. Он настороженно приветствовал меня, когда я подошел.

Я показал ему карту и сразу же увидел, что он ее узнал.

— Это ты сделал?

Париж

Такси проехало мимо туристов, уже скопившихся у собора Парижской Богоматери. Потом пересекло реку по Пон-Нёф и свернуло в квартал узеньких проулков, петлявших вокруг собора Святого Северина неподалеку от Сорбонны. Машина остановилась, проехав приблизительно половину улочки, перед отелем, старинным зданием с маркизой над входом, рекламирующей какую-то марку пива. Когда Ник и Эмили вошли в здание, полосатый кот спрыгнул со столика портье и затрусил в сторону. Мгновение спустя из двери поблизости вышел пожилой человек. На вопрос Эмили он ответил кивком и ухмылкой, достал из ящика два ключа. Никакой регистрации не потребовалось.

Они поднялись на нужный этаж лифтом. Войдя в номер, Ник посмотрел на двойную кровать и попытался скрыть посетившие его мысли.

— Я просила с двумя кроватями, — извиняющимся тоном сказала Эмили. — Сейчас спущусь и попрошу поменять.

— Я могу спать и на полу.

В этот момент он готов был уснуть где угодно. Но только не сразу.

Он положил на пол сумку, подошел к столику у окна и вытащил жесткий конверт из кармана плаща. По молчаливому соглашению они не стали открывать конверт сразу — ждали, когда окажутся в номере отеля.

Словно пара неумелых любовников, они одновременно потянулись к конверту. И, соприкоснувшись руками, тут же отдернули их. Потом Ник взял конверт, засунул палец под клапан и вскрыл. Внутри его ждало что-то твердое и ровное. Он выдавил этот предмет из конверта на стол — вытянутая пластинка размером с почтовую открытку, в оберточной бумаге.

— Позвольте мне.

Теперь он уступил. Эмили подсунула ноготок под отрезок клейкой ленты и оторвала его. Они оба уставились на представший перед ними предмет.

После всего, что Нику довелось вынести, ничего, кроме чувства разочарования, он не испытал. Находка отнюдь не поразила его новизной. Четыре медведя и четыре льва, но только теперь не на мониторе, а напечатанные на жесткой, плотной бумаге. От возраста карта посерела, но отпечаток по-прежнему оставался четким.

Эмили натянула перчатки и взяла вещицу за края.

— На ней нет ни печати, ни эмблемы.

— А должны быть?

— Если она из библиотеки или крупной коллекции.

Она включила настольную лампу и поднесла карту к колпаку, так что та засветилась.

— Вокруг животных нет контуров. Это было напечатано с цельной медной доски, а не с более поздней, составной. И вот еще. — Она показала на середину карты. — Водяной знак. Корона. Такой же, как и на других ранних картах.

— А это? — Ник притронулся к скоплению темных пятен в правом нижнем углу. Часть из них была черная, часть красновато-коричневая. — Похоже на засохшую кровь.

— Может быть, плеснули вина во время игры? — Эмили положила карту назад в оберточную бумагу и почтительно укрыла ее, словно мертвое тело. Губы ее повлажнели от возбуждения. — Она подлинная, Ник. Первая из таких карт, найденная за последние сто лет.

Ник не ответил. Если ее волнение и вызвало у него какую-то реакцию, то главным образом раздражение. Ему вдруг захотелось разорвать эту карту на куски.

— Предполагается, что мы приехали, чтобы найти Джиллиан.

— Которая хотела, чтобы вы получили эту карту.

— И что я должен делать теперь? Поместить ее в музей с подписью: «Дар Джиллиан Локхарт. Жаль, что она исчезла»?

Ник понимал, что раздражен из-за усталости, но ничего не мог с собой поделать.

— Больше она ничего не оставила?

Вопрос Эмили остановил его, как пощечина. Ник взял конверт и встряхнул его. Внутри что-то звякнуло.

Он перевернул конверт. На стол вывалились пластмассовая пластинка размером с кредитку и маленький золотой микрочип.

Сначала он принялся рассматривать пластиковую карту. Она была красной, рядом с изображением раскрытой книги стояла аббревиатура BnF. Ник перевернул карточку. В углу была дюймовая фотография Джиллиан. Она смотрела в камеру, словно в дуло ружья. Он не сразу узнал ее. Лучи расположенной наверху лампы отсвечивали от ее лба, погружая лицо в уничижительную казенную тень. Она постригла волосы и перекрасилась в блондинку. Он вспомнил строку из стихотворения, которую она любила ему повторять: «Изменчивость одна лишь неизменна».[21]

— BnF — это Bibliotheque nationale de France, — сказала Эмили. — Национальная библиотека Франции. Там хранится сорок оригинальных игральных карт. Вероятно, это читательский билет. — Она показала на золотой микрочип. — А это что?

Ник взял микрочип большим и указательным пальцами.

— Это сим-карта. Для телефона.

— Зачем ей нужно было оставлять это?

— Может быть, чтобы мы посмотрели, кому она звонила.

Ник вытащил свой сотовый, снял с него заднюю крышку, вытащил сим-карту, заменил ее на карту Джиллиан. Он уже собирался включить телефон, но остановился. Его палец замер над кнопкой включения.

— Или…

— Или что?

— Или затем, чтобы они не могли по сигналу определить, где она находится.

Он сунул телефон в карман, схватил куртку и направился к двери. Эмили встревоженно вскочила на ноги.

— Вы куда?

— В метро.

Штрасбург, 1434 г.

Что могу я сказать о Каспаре Драхе? Я не встречал другого человека, который имел бы такой выдающийся талант; даже Николай Кузанский, думаю, уступал ему. Если Кузанский лелеял свои мысли в огороженных кущах, то Драх свободно бродил по земле; если Кузанский был склонен упрощать, искал ясную форму и лаконичность, то Драх бездумно сеял зерна своего искусства, где получалось. Там, где он проходил, расцветали сочные луга ярких и фантастических цветов. Правда, между их переплетшихся стеблей водились змеи.

Но ни о чем этом я не знал в тот весенний вечер. Я помню, как его босые ноги шлепали по ступеням лестницы, когда он спускался. Помню кривую ухмылку, когда он заметил мое удивление. Я ожидал увидеть кого-то вроде ювелира, мудрого и почтенного старца, который посвятил жизнь достижению высот в своем новом искусстве. Вместо этого я увидел худенького человека с копной непослушных черных кудрей, совсем молодого, на несколько лет моложе меня. Кожа у него была цвета дикого меда, а глаза, наподобие нефтяных разводов, меняли свой оттенок — голубые, зеленые, серые или черные по прихоти изменяющегося света. Лоб его пересекал мазок синей краски.

Он выхватил карту из моей руки и посмотрел на нее. Я искал на его лице признаки узнавания, возможно, выражения родительской гордости при виде того, что блудное дитя вернулось к нему. Ничего такого я не заметил. Он вернул мне карту.

— Ты проиграл?

— Что?

Я слушал его невнимательно. Его пальцы коснулись моих, когда он передал мне карту. В этот момент я почувствовал, что демон, таившийся во мне, шевельнулся — порыв ветра, который приносит ощущение грозы.

— Игру. Ты ее проиграл?

Я вспомнил избитое лицо Жака, его кровь на камнях.

— Нет.

Драх ухмыльнулся своей кривой улыбкой.

— Плохой мастер винит инструменты. Плохой игрок винит того, кто изготовил карты.

Он внезапно повернулся ко мне спиной и пошел к реке. Я не понял, то ли он таким образом отказывался говорить со мной, то ли нет. Я двинулся следом. Он присел у кромки воды и плеснул водой на палитру. По реке потекли цветные ниточки.

Я смотрел на него с высокого берега.

— Как ты их сделал? — прокричал я. Мой голос в вечерней тишине прозвучал неестественно громко. — Как тебе удалось сделать их такими совершенными?

Он не повернулся.

— Ты чем занимаешься?

Я помедлил с ответом.

— Был прежде ювелиром. — Лучше я ничего не мог придумать.

— А если бы я пришел в твою мастерскую и попросил поделиться секретом эмалировки или методом прижигания золота медью, чтобы заиграла гравировка, каков был бы твой ответ?

— Я…

— Я открыл такое, чего еще не открывал никто. Неужели ты думаешь, я буду делиться этим с первым попавшимся на перекрестке дорог незнакомцем?

Он вытащил деревянную палитру из реки, стряхнул с нее воду и сунул себе под мышку. Потом поднялся по склону на берег и прошел мимо меня.

— Я хочу сделать что-нибудь совершенное, — сказал я, и, наверное, какое-то чувство в моем голосе (отчаяние или безутешность) показалось ему искренним.

Драх повернулся.

— Совершенен только Бог.

Написанные на бумаге, эти слова выглядят напыщенной отповедью. Но на бумаге невозможно передать интонацию Драха: претенциозная торжественность, приниженная дернувшимся уголком рта, озорной косинкой в глазах, когда они заговорщицки встретились с моими.

— Бог — и твои игральные карты, — поправил его я.

Этот ответ очень понравился ему. Он раскинул руки и поклонился. Театральность была у него в крови.

— Даже Бог не мог создать двух совершенно одинаковых людей, в отличие от моих карт. — Он обдумывал эту мысль, а я старался скрыть потрясение от услышанного. — Исключая близнецов. А они неестественны.

Он посмотрел на небо. Солнце уже скрылось, небеса начали чернеть.

— Ты хочешь есть?

Париж

Институт Жоржа Саньяка занимал комплекс невысоких бетонных зданий на западной окраине Парижа. Пластиковые жалюзи закрывали почти все окна; те же немногие, за которыми горел свет, светились, словно экраны телевизоров. На одном из подъездных пандусов гоняла на скейтбордах группа подростков, кроме которых тут никого не было видно.

Ник и Эмили остановились перед одним из зданий и нажали кнопку звонка с надписью «ВАНДЕВЕЛЬД». Пластиковый корпус домофона был расколот, динамик заглушен скопищем выцветших стикеров, рекламирующих андерграундные оркестры, радикальных политиков, авангардное искусство или просто прославляющих анархию.

— Oui?

Эмили подалась к стене.

— Профессор Вандевельд? Это доктор Сазерленд.

Громкоговоритель издал звук, похожий на жужжание.

Дверь с щелчком отворилась.

— Venez.

Лифт не работал, и им пришлось подниматься пешком. Кабинет профессора Вандевельда находился на четвертом этаже в конце длинного коридора, устланного линолеумом, который не менялся, вероятно, со времени постройки этого здания. Они постучали. Бодрый голос пригласил их войти.

Они оказались в просторном кабинете. Слева из широкого окна открывался мрачный вид на точечные дома с зарешеченными окнами. В кабинете стоял стол с фанерной столешницей, забросанный бумагами, на стене доска, исписанная полустертыми уравнениями, у стола два низких стула. Из дыр в сиденьях торчал желтый поролон. Единственным украшением был постер на стене — страница из иллюстрированного манускрипта, — рекламирующий давно закончившуюся выставку в Лувре.

Профессор Вандевельд встал и обошел стол, чтобы пожать им руки. Он был высок, крепкого сложения, одет в вельветовые брюки и синий свитер с закатанными рукавами. Если бы не очки в серебряной оправе, то Ник сказал бы, что перед ним рыбак, а не физик.

— Эмили Сазерленд, — представилась Эмили. — А это мой помощник Ник.

Вандевельд включил чайник, примостившийся на сером каталожном шкафу, пригласил их садиться.

Эмили села на стул, закинула ногу на ногу.

— Спасибо, что согласились принять нас без предупреждения, к тому же в субботний день. К сожалению, мой имейл так до вас и не дошел.

Вандевельд вытер ложку о свой свитер и открыл банку «Нескафе».

— Ca ne fait rien. Я так или иначе здесь. А вы приехали из такой дали — из Метрополитен-музея в Нью-Йорке.

— Я читала много ваших статей. — На самом деле надергала из Интернета в кафе и просмотрела за чашкой эспрессо. — Но мой коллега пытался понять суть процесса.

Ник извиняюще улыбнулся, словно говоря, что ни в чем Вандевельда не обвиняет.

— Я подумала, может, вы могли бы ему объяснить…

— Конечно. — Профессор встал и через боковую дверь провел их простую комнату без окон. — Вот здесь у нас протонный миллианализатор.

Прибор был похож на какую-то штуковину из кабинета дантиста: белые металлические трубки торчали из стены и потолка, сходясь в сопло, направленное на стальной пюпитр. Пучок толстых кабелей змеей уходил от этой штуковины к компьютеру на столе у стены.

— То, что мы делаем, называется РЭСИЧ — методика рентгеноэмиссионной спектроскопии, индуцированной частицами. — Все слова он произносил подчеркнуто медленно, отчего из-за его акцента они стали почти неразборчивы. — Она была разработана в Сан-Диего в восьмидесятых годах двадцатого века. Вы выстреливаете пучком протонов по трубе — вот этой — в исследуемый объект. В моем эксперименте таким объектом является страница из книги. Протоны проходят через страницу, ударяют по атомам, разрушают их, высвобождая рентгеновское излучение, которое мы и измеряем флуороскопической системой.

Он постучал по соплу, свисающему с потолка, потом показал на компьютер.

— Компьютер анализирует излучение и говорит нам, что находится внутри страницы.

— И это не повреждает книгу?

— Non. Мы сканируем лишь миллиметр страницы, а протоны разрушают всего несколько атомов. Так что какие-либо повреждения происходят только на молекулярном уровне.

Ник посмотрел на Эмили. Она, казалось, не возражала против его вопросов.

— И так вы определяете, что находится на бумаге?

— Мы определяем, что находится в чернилах. У каждых чернил есть химический состав, который мы и устанавливаем. Мы анализируем первые печатные тексты и таким образом узнаем, кто их сделал.

Ник набрал в грудь побольше воздуха и залез в карман.

— И что вы нашли, когда анализировали вот это? — Он показал карту, уставившись взглядом в Вандевельда.

— Я работаю только с книгами. Я не анализировал эту карту.

Но Ник прочел на его лице узнавание и что-то еще. Страх?

— Вам это приносила женщина по имени Джиллиан Локхарт.

— Я никогда не видел этой Джиллиан Локхарт. — Он произнес это тем же тоном, каким объяснял смысл аббревиатуры РЭСИЧ, как нечто заученное.

— И что вам удалось узнать?

— Я вам уже сказал — я не видел этого прежде. — Вандевельд встал. — Мне кажется, моя работа вас не интересует. Извините. Ничем не могу вам помочь. — Он положил руку на дверь. — S’il vous plait…

Ник и Эмили не шелохнулись.

— Когда Джиллиан приходила сюда?

— Никогда.

— Она звонила вам месяц назад. Три недели спустя она исчезла.

Вандевельд вздохнул.

— Мне очень жаль. Искренне вам говорю. Но… помочь ничем не могу.

— Вы не помните, что она вам звонила?

— Как, вы говорите, ее зовут?

— Джиллиан Локхарт.

Вандевельд отрицательно мотнул головой — на долю секунду раньше, чем если бы сделал это естественно.

— Non.

— У нас есть запись ее разговора, который продолжался почти пятнадцать минут.

— Может быть, моя секретарша перевела ее в режим ожидания, пока искала меня. Может быть, она не представилась… или назвалась каким-то другим именем. Может быть, она сделала вид, что ее интересует моя работа, хотя ей нужно было что-то другое.

Он отпустил ручку двери и вернулся к своему аппарату.

— Вы думаете, я что-то от вас скрываю? Ничего я не скрываю. Клянусь вам, я никогда не видел вашего друга или эту карту. Но если вы хотите, чтобы я ее проанализировал, — бога ради. Oui?

Он протянул руку и склонил набок голову. Ник посмотрел на Эмили, которая опасливо кивнула.

Француз положил карту на пюпитр перед трубкой, потом направил трубку так, как ему было нужно. Ник наклонил голову и прищурился.

— Но она направлена не на текст.

— Мы делаем два измерения. Чернила поглощаются бумагой. Так что поэтому мы сначала замеряем одну бумагу. А потом — бумагу с чернилами. Потом мы вычитаем вторую величину из первой и получаем только ту составляющую, которая относится к чернилам.

Он повернул рукоятку, фиксируя сопло, и направился к компьютеру. Ника все еще мучили дурные предчувствия.

— И нам не нужно выходить из помещения?

— Это абсолютно безопасно. Вы поглощаете больше протонов, простояв пятнадцать минут на солнце. Если вы мне не доверяете, можете держать карту в течение всего эксперимента.

Ник сделал шаг назад.

— Я буду наблюдать отсюда.

Но наблюдать было не за чем. Вандевельд нажал клавишу на компьютере, за стеной раздался рычащий звук, и над трубкой зажегся красный свет. Несколько секунд спустя свет погас и рычание прекратилось. Вандевельд перенастроил трубку — теперь она была направлена на роскошную львиную гриву, где чернила были самые густые. Свет снова мигнул, потом выключился. На мониторе компьютера появился график с зубчатой кривой.

— И что это значит?

— Это показывает разные элементы, которые мы можем выявить. — Вандевельд провел по одному из зубцов пальцем. — Вот кривая, определяющая содержание натрия. А эта — меди.

— И… что из этого вытекает? Вы можете определить, из чего были сделаны чернила?

— Не полностью. Флуороскопическая система определяет не все параметры. Иногда мы не знаем, откуда берется тот или иной элемент. Скажем, мы обнаружили свинец. Возможно, он появился из массикота — пигмента, который использовался в качестве кроющей, быстро высыхающей краски. Но может быть, его источник — оксид свинца, используемый для цвета. Или — если мы имеем дело с книгой — источником свинца, возможно, являются литеры, изготовленные из свинцового сплава. С помощью нашего прибора мы лишь можем установить, что свинец там присутствует.

— И какой в этом смысл?

— Каждые чернила имеют свой состав. Вы это понимаете? Каждый печатник использует свои чернила или краску. У нас есть банк данных на этот счет.

— И вы можете проверить эти чернила?

— Bien sur. Я вам покажу.

Он нажал клавишу. Над графиком неторопливо возникли песочные часы. Несколько секунд спустя внизу экрана появилась строка текста. Ник догадался, что она означает, прежде чем Вандевельд резюмировал текст одним словом:

— Rien.

Он пожал плечами и отошел от компьютера. Нику показалось, что в его движениях чувствовалась некоторая настороженность, словно у собаки, которую слишком часто пинали. Он грустным взглядом посмотрел на Ника и Эмили.

— Если ваша подруга приходила сюда — а я вам клянусь, что не приходила, — то я бы сказал ей то же самое.

Ник взял карту с пюпитра, завернул ее в ткань и сунул в сумку. Он посмотрел на Вандевельда, уверенный, что тот сказал им не все, но не зная, как добиться откровенности.

Вандевельд открыл дверь и печально улыбнулся.

— Я надеюсь, вы найдете вашу подружку.

Ник неохотно вышел в темный коридор. Эмили последовала за ним, но Ник услышал, как Вандевельд пробормотал ей что-то по-французски, прежде чем закрыть дверь. Они молча вышли на лестницу. На улице солнце уже зашло и парни со скейтбордами исчезли. Единственным источником света были теперь оранжевые пятна под уличными фонарями. Стужа стояла лютая.

— Что он вам сказал в дверях? — спросил Ник.

— Он сказал, что не все следы на карте чернильные.

Ник кинул взгляд назад, соображая, что бы это могло значить, но свет в окне на четвертом этаже уже погас.

Окрестности Штрасбурга, 1434 г.

— Осторожнее. Если прольешь хоть каплю, мы сгорим, как еретики.

Драх проткнул луковицу заточенной палкой и ухмыльнулся. Это испугало меня. Улыбался он только тогда, когда был серьезен.

Наверное, его предупреждение сыграло свою роль, потому что в тот день все мои чувства были обострены. Сладковатый запах угля и неприятный — масла из льняного семени, яркое августовское солнце, лучи которого образовывали столбы света в дыму, тягучие пузыри, булькающие в котле между нами… Я ощущал даже каждую капельку пота, стекающего по моей обнаженной спине.

Драх присел рядом с котлом со своей нанизанной на палку луковицей. Я надел кожаные перчатки и потянулся к медной крышке на котле. Наши взгляды встретились через маслянистый пар.

— Помни — ни капли.

Я чувствовал свое единство с миром. Никогда в жизни я не был так счастлив.

Париж

— Почему он врал?

Поезд, стуча по рельсам, возвращался в Париж. Ночь опустилась на проносящиеся мимо пригороды: когда Ник выглянул из окна, то увидел лишь собственное расплывчатое отражение и отражение Эмили напротив — призраки в темноте.

Он перефразировал свой вопрос.

— Зачем ему нужно было врать? Зачем делать вид, будто он не видел ни этой карты, ни Джиллиан?

Эмили пробрала дрожь, и она поплотнее запахнула на себе куртку.

— Он так спешил пропустить карту через свою машину — знал, что совпадений не будет.

— Потому что уже анализировал ее, когда приходила Джиллиан.

— Но если он ничего не нашел…

— …то зачем ему нужно было врать?

Поезд затрясло на стрелках, мимо пронеслась станция.

— Интересно, зачем Джиллиан возила сюда эту карту?

Ник недоуменно посмотрел на Эмили.

— Чтобы проанализировать чернила.

— Вандевельд прежде работал только с печатным материалом — с книгами. Но первая книга была напечатана лишь около тысяча четыреста пятьдесят пятого года. Насколько нам известно, эти карты созданы на двадцать лет раньше. Напечатаны они глубокой печатью — краска при этом способе находится в канавках, выгравированных в форме, и вдавливается в бумагу. А текст печатался высокой печатью, когда краска наносится на выступающую поверхность литеры. Точно я не знаю, но мне думается, что они использовали разные типы красок.

— И значит, Джиллиан пошла к человеку, который мог ей помочь, но ничего не выяснила. И все это настолько тайно, что ему приходится врать?

Головная боль из-за смены часовых поясов не отпускала Ника; вот и теперь в висках застучало.

— Наверное, у него побывал кто-то еще, — спокойно сказала Эмили. — Кто-то после Джиллиан… может быть, они нашли Вандевельда. И поэтому он так испуган.

Штрасбург

— Тут слишком темно.

— Зато нас никто не увидит.

Драх соскреб паутину с одной из балок. Бедолага паук повис на нити в руке Драха, его ножки прямо в воздухе пряли нить.

Я оглядел пыльный подвал. В окне на высоте головы я увидел колеса телег, подковы и ноги проходивших мимо людей. Придется установить здесь матовое стекло, которое пропускало бы свет с улицы и в то же время защищало нас от чужих глаз. Я бы не выбрал это место для тонкой работы, но Драху оно вроде бы понравилось.

Вообще-то говоря, содержание моего дома у реки обходилось мне дороже, чем я рассчитывал, — большую часть моих поступлений от наследства. А пока основная часть процентов уже ушла на покупку составляющих для чернил, инструментов для мастерской, медных листов, угля, бумаги… Нагрузка на мой кошелек была неподъемной. А теперь еще Драх настоял на том, чтобы мы обзавелись второй мастерской для пресса, которого у нас пока не было.

— Где дубильщики дубят кожи? — спросил Драх.

— В дубильном поле за городской стеной.

— Поэтому вонь не проникает в город. Но где кожевники и седельщики изготовляют свой товар?

— Здесь, в Штрасбурге.

— Чтобы быть поближе к своим клиентам. Мы должны сделать то же самое. — Он показал налево и вверх — приблизительно в направлении, где располагался собор. — И нам отсюда до центра рукой подать. А там, где центр, там и наше с тобой богатство.

На лестнице скрипнула ступенька. Это был домовладелец — крупный человек по имени Андреас Дритцен, он вошел, пригнув голову, чтобы не удариться о балки. Его положение в обществе и телосложение были таковы, что при первой встрече люди обычно побаивались его, но позднее обнаруживали, что он превыше всего ценил хорошее мнение о себе и старался никого не обидеть. Хотя, судя по размерам и основательности его дома, он при всей своей покладистости не забывал и о выгоде.

— Вас все устраивает? — У него был нарост на горле, отчего говорил он всегда с хрипотцой.

— Идеально, — ответил Драх, прежде чем я успел сказать хоть слово. — Будто специально для нашего ремесла построено.

«Помещение слишком темное, слишком дорогое и слишком большое по площади для наших потребностей», — вот что было у меня на языке.

Таким образом мы могли добиться хотя бы некоторой скидки за аренду. Но я не мог противоречить Драху, поэтому стоял с неловким видом и помалкивал.

Дритцен уставился на нас.

— А чем, вы сказали, вы занимаетесь?

— Копированием.

Дритцен ждал, думая, что последуют разъяснения. Я взглядом приказал Драху молчать и сам ничего больше не сказал.

— Вы не должны разводить здесь огонь или делать что-то сильно пахнущее. — Дритцен помахал рукой у себя перед носом. — Предыдущие арендаторы у меня были кожевенниками. Они не просушивали толком свои кожи, и отсюда воняло, как от покойника.

На улице проходившая мимо лошадь подняла хвост и испражнилась. Один из шариков попал в сточный желоб, прокатился сквозь открытое окно и плюхнулся к нам на пол.

Париж

Когда Ник проснулся, вокруг было темно, хотя часы показывали половину десятого. Смена часовых поясов изнурила его. Он полежал на полу десять минут, но уснуть снова ему не удалось, мозг был перегружен. Наконец он поднялся и тут же чуть не упал от слабости.

Из крохотной ванной появилась Эмили, уже одетая и накрашенная. В том, как она в таком тесном пространстве умудрялась скрывать интимные подробности своей жизни, для Ника было что-то кошачье, невообразимое. Он всю ночь провел в одной с ней комнате, но даже не мог сказать, какого цвета у нее пижама. Теперь на ней был плотный, кремового цвета свитер, шоколадно-коричневая юбка и черные чулки.

Ник стащил с себя футболку, бросил ее на стул. Эмили встревоженно посмотрела на него.

— За углом есть кафе. Я буду ждать вас там.

Штрасбург

Пресс был установлен на крепком столе в передней части помещения. Он состоял из рамы, включавшей сланцевое ложе, двух вертикальных опор, которые удерживали перекладину и деревянную доску, и прижимного устройства между ними на металлическом винте. Он мало чем отличался от прессов, которыми пользовались изготовители бумаги, отжимая полученные листы.

Нас в помещении было четверо. Я бы предпочел, чтобы тут были только мы с Каспаром, но наше предприятие давно уже переросло то, чем являлось вначале. Тут, конечно же, присутствовали Дюнне и плотник Саспах, готовые управлять сделанным им прессом. Я знал, что домохозяин Дритцен наверняка присел у двери в подвал, приложил ухо к замочной скважине, но впустить его я категорически отказался. Чем больше золота я тратил, тем ревнивее относился к сохранению нашей тайны.

Но я так долго ждал этого момента, а теперь странным образом чувствовал себя отстраненным от него. Я не то чтобы увиливал от работы. Варил чернила с Каспаром, измерял доски с Саспахом, изучал медные пластины с Гансом Дюнне, шлифовал острые кромки, оставленные резцом. Я записал текст индульгенции. Потом проводил бесконечные часы, глядя на него перед зеркалом, чтобы можно было перенести его на медь в зеркальном отражении. И самое главное, я платил за все это. И все же не чувствовал, что оно принадлежит мне.

Драх вытащил медную доску из фетровой сумки и протер ее тряпицей. Потом положил на край стола и налил на нее черные чернила из одного из кувшинов, размазал их березовой лопаточкой, пока вся медь не стала черной, потом острой кромкой лопатки снова соскреб чернила. Наконец он протер дощечку жесткой сетчатой тканью. Я с изумлением следил за его действиями. Он мог в отношении некоторых вещей быть очень небрежным, нередко делал что-то нарочито наплевательски, но когда хотел, то мог работать с восхитительной точностью. Тряпица почернела, впитав в себя чернила с отполированной поверхности, но в бороздах — глубиной всего в волосок — чернила остались.

Драх установил дощечку на каменное ложе пресса. Я увлажнил губкой лист бумаги и передал ему. Он положил его на дощечку и отошел в сторону.

Саспах и Дюнне на пару принялись поворачивать рычаг, который приводил в действие винт, раздался скрип резьбы. Деревянная доска прикоснулась к бумаге и прижала ее. Я услышал, как выдавливаются крохи жидкости — возможно, вода, которой я смочил бумагу, но мысленно я воображал, что это льются чернила, которые впитываются из меди в бумагу.

Саспах и Дюнне прижали доску до упора, потом раскрутили стержень в обратную сторону, отпуская доску. Я вперился в листок бумаги, воображая, что вижу слабые отпечатки с другой стороны. Драх снял листок с медной пластины и показал мне. Дыхание у меня перехватило.

То, что я увидел, было ужасно. Буквы, которые казались такими аккуратными и правильными на медной доске, на бумаге получились будто вычерченные неумелой детской рукой. На некоторых словах чернила расплылись, образовав сеточку, на других были густыми и тяжелыми, словно отлитыми смолой. Мне хотелось рыдать, но под взглядами трех других я не осмелился.

— И почему же это произошло?

— Медь — как человеческая плоть. Чем глубже порез, тем сильнее кровотечение.

Драх провел пальцем по особенно уродливой из букв.

— Но на твоих картах каждая линия была идеальной. — Я понимал, что говорю как маленький ребенок, которого снедает зависть. Именно так я себя и чувствовал.

— Да. — Драх почесал подбородок и принялся разглядывать бумагу. — А тут все не так хорошо.

— Всегда проще прорезать длинную линию, чем короткую, — сказал Дюнне. Часть текста он выгравировал собственной рукой и теперь должен был сказать что-то в свое оправдание. — Каждая буква требует столько тонких линий, что некоторые неизбежно получаются глубже или мельче, чем нужно.

— Неизбежно, если руки растут не из того места, — пробормотал Драх.

Я показал на букву «U», которая была так искажена, что походила скорее на «В».

— А это?

— Форма букв не оставляет возможностей для ошибки, — сказал Дюнне. — Картинку может нарисовать любой дурак. Измени немного форму рогов оленя — и он все равно останется оленем. Измени форму буквы «А», и получится бессмыслица. Я думаю, что искусство Драха, вероятно, не годится для этой цели.

— Может быть, ты не годишься для этой цели, — сказал Каспар.

— Может быть, следующая будет лучше.

Саспах пытался восстановить мир. На его лице не было ни следа того отчаяния, которое испытывал я. Для него это была лишь работа, на которую впустую ушли его таланты.

Мы повторили процедуру. Когда все было готово, Драх извлек листок из пресса и положил на скамью рядом с первым. Мы склонились над ним.

— То же самое, — пробормотал Дюнне.

Он в отвращении отвернулся. Но я продолжал вглядываться. Там, где он видел подтверждение нашей неудачи, я разглядел искру надежды. Они были одинаковыми. Тот же разухабистый шрифт, те же корявые буквы и пьяные строки, та же ошибка в третьем предложении, где вместо «помилуй мя, Боже» было написано «понилуй мя, Боже». В своих явных несовершенствах два этих листка были идеальными копиями.

— Процесс правилен, — провозгласил Драх. Упрямство было его главным качеством. — Нам остается только усовершенствовать его.

Париж

С Сены задувал колючий ветер. На набережной над рекой четыре L-образные башни устремлялись к серому небу. Архитектор добивался сходства с открытыми книгами, поставленными вертикально, но Эмили они скорее казались похожими на углы громадного стеклянного замка. Вот только самого замка не было. Пространство между башнями — площадь в несколько футбольных полей — оставалось пустым. И только глядя сверху, можно было увидеть вывернутую наизнанку сердцевину комплекса: стеклянную шахту, глубокий прямоугольник, на шестьдесят футов уходящий в землю, а разные этажи библиотеки взирали на этот утопленный двор. И вместо замка в лесу — лес в замке: во дворе росли деревья, посаженные на такой глубине, что верхушки их крон едва достигали уровня земли. Эмили не видела другой такой библиотеки.

Деревья начали подниматься над ней, когда она опускалась эскалатором в эту яму. Она спустилась до половины — на уровень бельэтажа, где скучающий охранник бегло осмотрел содержимое ее сумочки. Внутри было тепло, здесь, словно в фойе театра, царила бархатная атмосфера красных ковров и полированного дерева. Даже компьютеры располагались в деревянных боксах. Эмили подошла к одному из них и положила читательский билет Джиллиан на считывающее устройство. На мониторе появилось сообщение на французском — приветствие Джиллиан Локхарт. Эмили посмотрела на пучок проводов, змеящихся из компьютеров и уходящих в отверстие в полу. Интересно, подумала она, как далеко тянутся эти щупальца, в каких закоулках электронного мира стало известно, что Джиллиан Локхарт снова появилась в Национальной библиотеке.

Эмили поднесла палец к сенсорному экрану. Появился список.

Потерянные книги Библии

Анализ «Физиолога» Средневековья

«Физиолог» (Анонимный, XV век)

Эмили нахмурилась. «Физиологом» назывался бестиарий, собрание притч под личиной зоологии. Она работала с этим памятником, когда исследовала средневековые анималистические изображения. Зачем эта книга понадобилась Джиллиан? Нашла ли она что-то, связанное с животными на игральных картах?

Она снова прикоснулась к экрану, чтобы заказать книги из башен, где они хранились.

Merci, Gillian Lockhart

Эмили поежилась от ощущения неловкости. Ей не нравилось быть Джиллиан Локхарт. Они никогда не встречались, но Джиллиан присутствовала в «Клойстерсе», словно призрак, привезенный вместе со средневековыми камнями; стоило назвать это имя, и тема разговора гарантированно менялась. У всех музеев есть свои тайны, и Эмили (которая только что защитила диссертацию, жаждала понравиться и должна была скрывать собственные тайны) решила не затрагивать эти вопросы. Знал ли Ник, спрашивала она себя. Была какая-то подкупающая наивность в том, как он безоглядно пустился на поиски Джиллиан. Странствующий рыцарь, ринувшийся спасать свою даму. Эмили читала немало средневековых романов и знала, что женщины, на поиски которых по зову сердца отправляются рыцари, не всегда являют собой то, чем кажутся.

Книги должны будут принести в читальный зал на уровне двора. Она сдала сумочку в гардероб и отправилась к ряду турникетов, приложила билет еще к одному считывающему устройству. Турникет повернулся, она прошла через него, стараясь скрыть дрожь, которую ощутила, когда холодная штанга турникета коснулась ее ноги.

Штрасбург

Лапа начинала обретать форму. Как мать-медведица, облизывая медвежонка, придает ему окончательную форму, так и кончик долота, вонзаясь в камень, высекает будущую скульптуру. Я уже видел линию задней ноги, проступающую из каменной плиты, наклоненную спину и выпуклость, которая станет ухом или мордой.

Резчик стоял возле скамьи на площади и работал долотом. За его спиной виднелась громада собора, где среди колонных прогалин и под сводчатыми ветвями найдет себе место это животное.

«Именно так создает нас всех Господь, — подумал я, — обрушивает удары, которыми придает форму грубому камню нашего творения».

Удар — трещина, облачко пыли, звон осколков, падающих на мостовую. Вот отсечен еще один ненужный фрагмент на пути к совершенству. Ровнейшая кожа — ткань шрама.

— Изгиб колена слишком крут.

На скамейку упала тень. Появился Драх — тихо подкрался ко мне сзади. Он бросил взгляд на медведя, появляющегося из камня, словно из леса, потом посмотрел на рисунок, пришпиленный к столешнице.

Резчик поднял глаза на Драха. Он давно привык к его вмешательствам.

— Этот медведь должен соответствовать размерам колонны. Я сделал его присед более низким.

Драх рассмеялся и отвернулся. Я двинулся за ним по камнерезному двору, похожему на кладбище. Это было поле, усеянное камнями самой разной степени завершенности, от грубых плит, только-только привезенных с карьера, до каннелированных секций арок, которым не хватало только замкового камня, чтобы запереть их на месте.

— Вот как нужно создавать копии, — сказал Драх. — Я рисую картину, а он копирует ее. Что может быть проще?

— Ты сам сказал, что это плохая копия.

— Довольно близкая к оригиналу.

— Я так не думаю.

Мы уселись на едва обработанный облицовочный камень. Напротив бородатый человек на капители колонны, раздвинув, словно занавес, листву, смотрел на нас. Я прищурился, но эта работа не имела отношения к Каспару.

— Я нашел способ заработать деньги, — без всякого вступления сказал он.

Целый сезон прошел со дня нашего эксперимента в подвале Дритцена. Я не хотел, чтобы так получилось, но время иногда не подчиняется нашим планам и соображениям. В течение трех дней я не мог себя заставить даже мысли обратить в ту сторону. Когда моя меланхолия немного прошла, мне уже было все равно. Я нашел себе иные занятия — сосредоточился на зарабатывании хлеба насущного и средств для поддержания дома. Я все дольше оставался в Сент-Арбогасте, а Драх все реже наведывался ко мне. Страсть, которая горячила мне кровь, ослабла. Но когда Драх прислал мальчика, чтобы позвать меня на эту встречу, прежняя горячка вернулась с еще большей силой.

— Рассказывай.

— Тут в городе есть одна вдова по имени Эллевибель. Она живет у винного рынка.

Он помолчал, подогревая интригу. Я пошутил:

— Уж не предлагаешь ли ты мне жениться на вдове ради ее состояния?

— Нет. Но у нее есть дочь. Эннелин. Ей двадцать пять, и она еще не замужем. Если бы Эллевибель нашла для нее мужа, то дала бы за дочку огромное приданое. Как раз те деньги, что нужны нам для совершенствования нашего искусства.

Я уставился на него. Он улыбнулся и кивнул, приглашая меня следовать за ходом его мысли.

— Это одна из самых абсурдных идей, какие приходили тебе в голову.

— Почему?

— Ты знаешь почему.

Мы никогда не говорили о том демоне, которым я был одержим. Но он наверняка знал об этом с того самого момента, когда мы впервые выпили вместе в «Дикаре». Он позволял мне тереть ему спину и смотреть, как он одевается; если он оставался на ночь в моем доме, мы спали вместе, словно давно женатая пара. Иногда он позволял моей руке опуститься к его бедру, и тогда я мог лежать без сна, муча себя мыслями о возможностях. Дальше этого дело не заходило. Демон так глубоко обосновался в моей душе, что стал моей частью, опухолью, которую я не мог удалить, не уничтожив при этом и себя. Каспар не питал ко мне желания, но поощрял мои аппетиты, потому что любил извращенность, опасность, любил идти по краю на самой грани проклятия. Может быть (молил я Бога в одинокие часы по ночам), потому, что он любил меня.

Но теперь он был безжалостен.

— Ты остаешься холостяком в тридцать с лишком лет. У тебя есть доход, дом, хорошая семья в прошлом. Почему бы тебе не жениться на этой девушке?

«Потому что я люблю тебя», — готов был прокричать я.

Но понимал, что, сказав это, погублю все.

— Если ей двадцать пять и за нее дают хорошее приданое, то почему она до сих пор не замужем?

Он погладил мне щеку пальцем, поддразнивая меня.

— Ах, какой ты жестокий, Иоганн. Возможно, она еще не распустившийся бутон.

— Это в двадцать-то пять?

— Тогда она, возможно, уродлива, как двухголовый мул. — Он пожал плечами. — Ты не должен думать об этом. Когда из-под нашего пресса рекой потекут индульгенции, купишь себе одну, чтобы успокоить свою совесть.

Он соскользнул с камня и принялся расхаживать передо мной.

— Если бы каждая трудная задача решалась с первой попытки, то в чем была бы ее трудность? Ты знаешь, сколько медных досок и бумаги я испортил, прежде чем сделал игральные карты? Сколько у меня получалось трехногих медведей и единорогов, похожих на козлов?

— Твой единорог по-прежнему похож на козла.

Мне хотелось уязвить его, но он с необычной для него сдержанностью отмахнулся от моих слов.

— Ты мне поймай единорога — и я нарисую его лучше.

— Ну, по крайней мере, хоть что-то можно будет выручить за единорога.

— Но мы охотимся за более редким зверем. Если — когда — мы сделаем его правильно, то это будет более ценное животное.

Он вытащил монетку из кармана и швырнул ее мне. Наверное, он специально принес ее для этого жеста, потому что до этого я ни разу не видел у него денег. Я поймал монетку.

— Представь, что это твоя невеста.

На монетке был изображен Иоанн Креститель, его голову окружал нимб в форме сердца. Я прочел надпись по краю. IOHANNIS ARCHIEPISCOPVS MAGVNTINVS. Иоанн, архиепископ Майнцский.

— Я вчера видел ювелира Дюнне, — сказал Драх. — Он делает новую доску и утверждает, что буквы там будут более ровные. Но на это требуется много часов работы. Он не может тратить столько времени без дополнительной платы.

Я не слушал его. Буквы на монете вернули меня к дням моего детства. У нас в доме некоторое время жили коллеги моего отца по монетному двору. Одним из этих жильцов был гравер. Помню, однажды я прокрался в его комнату и смотрел, как он работает. Он взял металлическую болванку, на которой выгравировал рисунок, поднес к ней металлический стержень и сильно ударил по нему молотком. Увидев высеченные ударом искры, я удивленно вскрикнул. Он услышал меня и подозвал к себе. Позволил подержать в руке стержень, сказал, что это называется «пуансон». Он показал мне кончик, на котором была гравировка в виде буквы «А». Когда он ударил молотком и пуансон вдавился в форму, на металле остался идеальный отпечаток. Потом его должны были залить золотом, чтобы отпечаток буквы перешел на монету. Таким был бесконечный цикл творения и воспроизведения: пуансон и форма, мужское и женское начала, удар и отпечаток.

Это происходит, когда отыскивается решение любой идеи: потом дивишься, почему это на открытие столь очевидное ушло так много времени? Почему мы тратили месяцы, пытаясь выгравировать слова, тогда как и я, и Дюнне знали: наилучший отпечаток буквы в металле можно получить с помощью пуансона? Я могу только сказать, что Драх делал свои доски для карт методом гравировки, и мы шли проторенной им тропой, даже не давая себе труда задуматься.

Драх нетерпеливо смотрел на меня. Он не любил, когда его игнорируют. Я встретил его взгляд и улыбнулся. Конечно, я видел, что с ним происходит, но удержаться не мог.

— И какое приданое дают за Эннелин?

Париж

«Может быть, они следили за мной?»

Три часа потратила Эмили, чтобы вернуться в отель. Она пересаживалась с одного поезда метро на другой, прыгала в автобусы и внезапно выходила из них, неожиданно меняла маршрут, застывала у витрин, всматриваясь в отражения, и постоянно оглядывалась через плечо — не идет ли кто следом. Когда она проскользнула в отель, на город уже опустилась темнота. Она разбудила Ника, который так и не адаптировался к смене часовых поясов, и потащила его в кафе в тихом переулке недалеко от Монпарнаса. Она все еще не чувствовала себя в безопасности.

— Если они следили за вами, то знают про отель. — Ник отхлебнул пива и в десятый раз повернул голову, оглядывая кафе. Он не мог сидеть спокойно. — Слава богу, что у вас был баллончик.

— У меня был кое-какой неприятный жизненный опыт. — Эмили почти не шевелилась, не в силах отойти от пережитого потрясения. — Наверное, все дело в книге. Я каким-то образом привела в действие их сигнализацию. Задела своеобразную растяжку.

Еще несколько дней назад Ник воспринял бы это как параноидальный бред, а сегодня он только кивнул.

— Может быть, так они и Джиллиан нашли. Поэтому-то она и спрятала свой читательский билет в банковской ячейке.

Карты, что оставила им Джиллиан, все больше становились похожи на коробку с заточенными ножами, а не на сундучок с сокровищами.

— Если бы только мы могли так же легко найти и ее.

Эмили молча грела ладони о кружку с кофе. Два раза Нику показалось, будто она собирается что-то сказать, но так ничего и не произнесла. Ник мог только догадываться, что у нее на уме.

— Если вы хотите вернуться домой, я вас пойму, — быстро сказал он, зная, что не произнесет этого, если даст себе время задуматься. — Бог знает что бы они сделали с вами, если бы вам не удалось вырваться. У вас нет причин подвергать себя опасности ради Джиллиан.

Эмили словно передернуло.

— Я не… — Она не закончила, замолчала, потом начала снова: — Я не вернусь домой.

Он знал, что должен возразить, но у него не хватило воли. Она бросила на него настороженный взгляд, и он выдержал его, пытаясь подбодрить ее. Это было нелегко — он чувствовал себя совершенно выпотрошенным.

— Ну, по крайней мере, я что-то получила за свои труды. — Краска вернулась на лицо Эмили. — Джиллиан искала сведения по «Физиологу» — книге, описывающей животных. Именно в этой книге она и нашла карту. В библиотеке замка наверняка была одна такая книга.

Ник задумался на секунду.

— Мне известен человек, который должен это знать.

Штрасбург

Этот дом напомнил мне отцовский. Отчего неприязнь мгновенно усилилась. Он располагался вблизи пристаней, где по улицам гулким эхом разносился грохот бочек, скатываемых с барж. Площадь напротив напоминала кроличий садок: все дома зияли открытыми откидными дверями, через которые бочки загружались в подвалы внизу.

Такая же дверь была и под окном в доме вдовы Эллевибель, только она оставалась закрытой. Как и ставни в окнах на первом этаже. Я постучал в дверь, надеясь, что мне никто не ответит.

Дверь распахнулась. Одетый в черное слуга впустил меня в дом и провел в комнату, выходящую на площадь. Первое впечатление от комнаты сложилось весьма благоприятное. Стены забраны богатыми тканями бордового цвета, в камине горит приятный согревающий огонь. Хотя снаружи не было темно, я увидел зажженные свечи. Четыре больших сундука в разных углах комнаты возвещали о достатке.

Но при более пристальном взгляде картинка теряла свой блеск. Пыль на полу вокруг сундуков была прорезана полосами, будто эти сундуки только недавно туда затащили. Канделябры были очищены от старого воска, но свечи внутри оказывались не более чем огарками. Материя на стенах во многих местах пестрела заплатками, одна из них была похожа на старое платье, которое специально отгладили, чтобы завесить им дыру. Даже я, полжизни проведший в хибарках и на чердаках, видел это притворство. Наверное, это был первый случай в моей жизни, когда кто-то хотел произвести на меня впечатление.

Когда я вошел, мне навстречу поднялась женщина лет пятидесяти. На ней было длинное, подпоясанное чуть ниже грудей платье с белым воротником и шаль, тщательно накинутая таким образом, чтобы скрыть ее седые редкие волосы. Уголки ее рта были опущены, маленькие глаза смотрели холодно. Но как и при украшении комнаты, она старалась изо всех сил и использовала все имеющиеся у нее средства. Она выдавила на лице улыбку и сумела сохранить ее на все то время, что мы шли с ней по комнате. Она посадила меня на почетное место — стул с высокой спинкой, за которым, вероятно, сидел ее муж, — и приказала слуге принести лучшее вино.

— Моя дочь сейчас придет, — сказала она. — Я решила, что сначала лучше будет познакомиться нам с вами.

Слуга принес на подносе вино. Я взял кубок и с жадностью приложился к нему, выходя за рамки приличия. Эллевибель удивленно посмотрела на меня, но сдержалась — ничего не сказала и жеманно пригубила из своего кубка.

— Я слышала, что вы — ювелир, герр Генсфлейш.

— Я прошел обучение.

На этом я остановился — вряд ли вдова Эллевибель хотела бы услышать, чем кончилось мое ученичество.

— Мой покойный муж был виноторговцем.

Я не стал оспаривать это.

— Я слышала, что Майнц тоже знаменит своими винами. — Она с надеждой подняла на меня взгляд. — Ведь вы родом из Майнца?

— Верно.

— И ваш отец — он был…

Грубиян? Свинья?

— Он торговал тканями. А еще он был компаньоном монетного двора.

На вытянутом лице Эллевибель засветилась надежда.

— А семья вашей матушки?

— Лавочники.

Это заметно поубавило ее энтузиазма, как я и предполагал. Мне это доставило удовольствие. Вино и мои дурные предчувствия настроили меня на жестокий юмор.

— Расскажите мне о вашей работе в Штрасбурге.

— Я участвовал в разных предприятиях, — неопределенно ответил я.

— Андреас Дритцен сказал мне, что вы обучали его искусству гранения драгоценных камней.

— Я был ему должен.

Она и бровью не повела.

— Но у вас есть постоянный доход?

— Небольшой.

— И дом?

— Я снимаю дом. В Сент-Арбогасте. Вы, вероятно, не знаете — это в нескольких милях от Штрасбурга.

Она сощурилась.

— Прекрасно знаю. Милая деревенька. И совсем рядом с городом.

Я хотел было рассказать ей скабрезную историю о женщине, на которую по пути в Сент-Арбогаст напали бандиты и похитили ее, но тут раздался стук в дверь. Эллевибель встала.

— Моя дочь. Она будет рада познакомиться с вами.

Я был готов увидеть монстра. На самом же деле меня поразила ее абсолютная заурядность. Да, она была далеко не красавица. Лицо плоское, с выражением жестким, как перепеченный хлеб, белый головной убор подчеркивал овал ее лица. Нос у нее был небольшой, зубы кривые (но не слишком). Кожа уже утратила гладкость. Если к ней в придачу полагалось две сотни гульденов, то не было никаких причин, по которым любой мужчина не желал бы брака с ней. Любой, кроме меня.

Она сделала книксен. Мы оба стояли, не зная, что делать дальше. Я, вздрогнув, понял, что она разглядывает меня, как мгновение назад разглядывал ее я. И кого она видела? Мужчину средних лет, потеющего под шапкой, отороченной мехом, и взятым в долг по такому случаю плащом. Спина у меня сутулилась, на лице были шрамы от многих неудач в кузне. В бороде начала пробиваться седина, хотя и не очень заметная в светлых волосах. У меня было хорошее имя и неплохой доход — какие у нее могли быть возражения против брака со мной?

— Конечно, встает вопрос о приданом, — сказал я.

— Мой покойный муж — да будет земля ему пухом — был честный и экономный человек. Когда он умер, его состояние оценивалось в две сотни гульденов. Я готова все свои надежды возложить на Эннелин.

В ее манерах было что-то уклончивое.

— Это очень щедро.

— Радость матери, которая видит, что ее дочь устроена, стоит любых затрат.

Я не ответил. Мой позаимствованный плащ камнем висел на мне. Воротник душил меня. Я не мог заставить себя взглянуть на Эннелин. Червь глодал меня изнутри.

— Мне нужно будет подумать…

Эннелин была хорошо воспитана. Она скромно смотрела на меня, и на ее лице не было ни тени сомнения. Ее мать оказалась прямолинейнее.

— Герр Генсфлейш, вы хотите жениться на моей дочери?

Париж

«Ягуар» отъехал от тротуара и двинулся по Севастопольскому бульвару в направлении шоссе Е-19 и дальше — к Бельгии. Ательдин развернулся через две полосы, проехал мимо Гар-дю-Нор, а потом, когда перед ними открылась дорога, придавил педаль газа. Ник откинулся к спинке кожаного сиденья, спрашивая себя, сидела ли здесь Джиллиан, впечатлялась ли этим гудением мощного двигателя.

Он бросил взгляд назад — не преследует ли их кто. Дорога была пуста. Он увидел только Эмили, свернувшуюся в уголке заднего сиденья и поглядывающую в окно.

— Что вы имели в виду, когда говорили, что книга заморожена? — Говорила она тихим голосом, едва слышным за ревом двигателя.

— Это последний этап консервации. Худшим врагом книги после огня является вода. Нужно избавиться от нее как можно скорее. Но сушка книги — ценной книги — дело ох какое хлопотное. Если у вас на руках целая библиотека, то вы не можете обрабатывать каждую книгу отдельно. На это нет времени. Поэтому вы их замораживаете и держите в холодном месте, пока у вас не дойдут до них руки, и тогда уже размораживаете и консервируете надлежащим образом.

— И сколько времени нужно, чтобы разморозить книгу?

— Несколько часов. У них там есть все необходимое оборудование. — Ательдин обогнал несколько грузовиков. — И тогда посмотрим, что нам удастся найти. Может быть, вашу таинственную игральную карту. — Он нажал на тормоза, когда перед ними вывернул маленький «пежо», а потом перестроился, чтобы обогнать его. — Если только, конечно, вы уже не нашли ее.

Ник ждал этого момента и долго обсуждал с Эмили варианты ответа. Он засунул руку в сумку у него под ногами и вытащил карту из жесткого конверта. Ательдин стрельнул в нее глазами.

— И где вы ее нашли?

— Джиллиан оставила ее мне. — Ник понимал, что таким ответом он словно оправдывается. Он посмотрел на карту, потом на значок на рулевом колесе — рычащая голова ягуара. Куда бы он ни бросал взгляд, перед ним были открытые челюсти и острые зубы.

— А подсказок, куда она сама направилась, видимо, не оставила?

— Никаких.

— Жаль. — Ательдин снова впился взглядом в дорогу. Стрелка спидометра переместилась чуть выше.

— Ник сказал, что вы по телефону упомянули «Бедфордский часослов», — подала голос Эмили. — Какая тут связь?

— Вы, Эмили, наверняка знаете, что часослов — это молитвенник, предлагающий людям молитвы на разное время суток. Он основан на идее монашеского распорядка дня. «Бедфордский часослов» — одна из таких книг. Он была сделана к свадьбе герцога Бедфордского в тысяча четыреста двадцать третьем году. Необыкновенно замысловатая и богато иллюстрированная книга, изготовлена она в Париже. Мы не знаем имени художника, который рисовал ее, поэтому называем Бедфордским мастером.

— На манер Мастера игральных карт, — сказал Ник. — У этих людей что — имен не было?

— Почти никаких, — ответил Ательдин. — По крайней мере до конца пятнадцатого века. А до этого времени преобладает средневековый дух анонимности. Искусство рассматривалось как способ проявить не свой гений, а гений Господа. Вдохновение — дар Божий, так тогда считалось. А мастер или ремесленник были всего лишь проводниками божественного вдохновения. И только в эпоху Возрождения искусство снова становится эгоцентричным. Можно провести прямую линию от да Винчи до Пикассо, отвратительного мистера Херста[26] и всей остальной шайки.

— Привлекательная теория, — сказала Эмили.

— Вот только от нее мало проку, когда нужно определить происхождение той или иной вещи. Мы можем всего лишь попытаться идентифицировать работу, основываясь на стилистических особенностях. Вот тут-то и может пригодиться Бедфордский мастер. На настоящий момент известно, что у него была мастерская в Париже и он использовал для работы нескольких ремесленников и помощников. Разные люди исследовали книги, приписываемые его мастерской, и они обратили внимание на присутствующие в этих книгах мотивы игральных карт. Очень похожие птицы и звери, а иногда просто идентичные с теми, на картах. Мне кажется, Джиллиан пыталась, пусть и уклончиво, донести мысль, что картинки в бестиарии тесно связаны с изображениями на картах.

Ник переварил услышанное.

— Так вы думаете, что Мастер игральных карт и Бедфордский мастер — это одно лицо?

— Может, и нет.

Ательдин напоминал Нику одного из университетских профессоров — был в годы его учебы такой напыщенный тип, который больше всего любил демонстрировать свою ученость, в особенности распуская на павлиний манер хвост перед хорошенькими аспирантками. Неужели это произвело впечатление на Джиллиан?

— Он мог работать в этой мастерской учеником. Он мог видеть эти картинки и скопировать их. А может быть, существовала некая модельная книга.

— Модельная книга?

Ательдин не позволил вопросу Ника отвлечь его.

— Европа пятнадцатого века погружена в сумерки Средневековья, но уже не за горами рассвет Нового времени. Все меняется, и в первую очередь это относится к распространению всевозможных идей. Люди все яснее начинают понимать, что им нужно более широкое общение. Вот только у них нет средства для этого. Модельные книги — один из ответов на требование времени. Вы изготовляете книгу с примерами самых разных картинок, и тогда любой человек, увидевший такую книгу, может создать более или менее точную копию этой картинки. Некоторые книги сопровождаются пошаговыми инструкциями, объясняющими, как делать рисунки и раскрашивать их. Рисование по числам. Мастер игральных карт доводит это до логического завершения — он изобретает способ печати с медной доски, а это уже массовое производство. — Он шмыгнул носом. — А несколько лет спустя Гутенберг осуществляет прорыв, создав печатный станок.

Машина по-прежнему катила по пустому шоссе.

Штрасбург

Что я натворил?

Я вышел из дома, изумляясь сам себе. На другой стороне улицы два грузчика с помощью рычагов заталкивали здоровенную бочку с вином в открытый подвал. Я хотел броситься туда следом и сломать себе шею или утопиться, сунув голову в бочку. Справа от меня в конце проулка неторопливо текла мимо пристаней река. Меня это устроит. Она донесет меня до Рейна, а потом мимо Майнца, где мои брат или сестра смогут, оторвавшись от работы, увидеть какой-то плавучий мусор в потоке. А потом меня вынесет в бескрайний океан.

Золото было моей погибелью. С того момента, как в моем детском кулачке скрылась украденная монетка, я был одержим не меньше, чем демоном, мечтами о золоте и совершенстве. Совершенство стоило дорого. Я со всеми моими несовершенствами продался за две сотни гульденов.

Безумие, словно горячка, не отпускало меня. Я брел по улицам, не понимая, куда иду. Впрочем, мне это было безразлично. Наступил вечер. Постыдная страсть расцветала в моем сердце. Червь, владевший мной, разбух до размеров чудовищного дракона. Он взлетел и опалил огнем мою душу. Долгие годы я сдерживал это желание, теперь же позволил ему завладеть мной. Мне нужна был плоть, чтобы вцепиться в нее, драть, кусать, сжимать. Обладать.

Я знал, что в любом городе есть места, где все это можно получить. С первого дня в Штрасбурге я старался обходить эти места стороной. Теперь я спешил туда. Одно из них располагалось неподалеку от собора, ведь зло завидует добродетели и всегда обитает где-то поблизости. Дальше по улице, где кричаще одетые женщины предлагали удовольствия, которые мне были не нужны, потом по проулку, где предложения становились все более необычными, и в тупичок, который представлял собой сточную канаву между задними стенами домов.

Меня удивило, насколько тут было многолюдно. Я держал взаперти своего демона так долго, потому что думал — он обитает только во мне. А тут я увидел целое сообщество. Мужчины, одетые как женщины, с нарумяненными под щетиной щеками, мускулистые мужчины, руки которых были иссечены шрамами, костлявые остролицые парни, окидывавшие меня жадными взглядами, тощие мальчишки в блузах, едва прикрывавших мягкую кожу их ягодиц.

Наверное, я должен был почувствовать сродство с ними, но ничего такого не ощутил. Они вызывали у меня чувство негодования: одним своим существованием они принижали меня. Ревность подогревала мою злость и убивала мои сомнения. Я углубился в тупичок. Ко мне прикасались руки, дергали за рукава плаща, мужчины свистели и выкрикивали предложения, называли цену. Я не замечал их.

Ближе к концу тупика, где темнота и вонь были сильнее, я нашел то, что мне было надо: худощавого смуглого человека с копной черных кудрей. Красотой он не мог сравниться с Каспаром — у него был небольшой горб, а многие годы греха искривили его лицо, как старую лозу. Но он устраивал меня. Он назвал цену, и я заплатил, не споря. Приданое Эннелин.

Он развернулся и дал мне знак идти за ним. Огонь в моей душе остывал. Я не знал, что мне делать. Я был испуган, но исполнен решимости довести дело до конца хотя бы для того, чтобы досадить Драху, Эннелин и миру, который обрек меня на несчастье и отчаяние.

В стене обнаружилась щель чуть шире плеч. На большее уединение рассчитывать нам не приходилось. Мой спутник затолкал меня туда и развернул. Он присел передо мной и распахнул полы моего плаща. Я попытался расслабиться и получить удовольствие. Закрыл глаза. Я слышал только звук сточных вод в тупичке.

И шаги. Я открыл глаза. Я думал, что темнее этого места на земле нет. Но невероятным образом темнота еще сгустилась. Чья-то тень закрыла проход в узенькую щель. Человек оттащил от меня мужчину-проститутку и отбросил его на землю.

— Иоганн?

Голос Драха.

— Ты сошел с ума? Если стражники поймают тебя здесь, то сожгут заживо.

Я увидел, как проститутка за плечом Драха поднялся с грязной земли. В его руке матово блеснула сталь.

— Каспар! — выдохнул я.

Драх повернулся. Он был так быстр, что я даже не уловил его движения, но в следующее мгновение нападавший покатился по тупику, вопя от боли. Драх подобрал выпавший нож и бросил вслед воющему человеку — к той дыре, где сточные воды уходили в канал. После этого он посмотрел на меня.

— Ты весь дрожишь.

Ноги у меня подкосились. Драх подхватил меня.

О том, чтобы доставить меня домой в Сент-Арбогаст, и речи не было. Я был как стебель травы. Драх меня то нес, то тащил по пустым улицам в свое жилище. Около церкви Святого Петра нас остановили два стражника. Страшные видения костра возникли перед моим взором, но Драх притворился пьяным и сказал, что я свалился в подвал. Они нас отпустили.

Драх обитал на чердаке дома, принадлежавшего Андреасу Дритцену. Я рассердился, узнав об этом. Мне тогда пришло в голову, что настойчивость Драха, с которой он требовал снять подвал под нашу мастерскую, объяснялась его сговором с домохозяином. Теперь же я был благодарен, что мне не нужно тащиться до своего дома.

Драх затащил меня наверх и уложил на собственный соломенный матрас. Другой мебели здесь не было, если не считать его сундука с инструментами. Он сел на пол рядом со мной и погладил меня по лбу.

— Что было у тебя в голове?

— Эннелин, — пробормотал я. — Я согласился жениться на ней.

Он расстегнул плащ и стащил его с меня.

— Мне его дали на время, — простонал я.

— Я знаю. — Он поднял плащ, чтобы разглядеть получше. — Могло быть и хуже. Ты угодил в дерьмо только по щиколотку.

— Благодаря тебе.

Он встал у меня за спиной и стащил с меня через голову рубаху. Она была мокрая от пота.

— Поспи.

Он накинул на меня одеяло. Я закрыл глаза и обмяк на соломенном матрасе.

— Я тебя люблю, — прошептал я.

Я не знал, услышал ли он меня, а открыть глаза не осмеливался.

Окрестности Брюсселя

Когда Ательдин сказал про Брюссель, перед мысленным взором Ника возникли мощеные улицы, островерхие крыши и барочные дома. Но Ательдин привез их в бельгийскую разновидность Нью-Джерси. «Ягуар» съехал с шоссе и принялся петлять в резком свете прожекторов по асфальтовому лабиринту, образованному стенами из ребристого сайдинга и сетчатыми заборами. На пути им попадались одни грузовики.

Наконец они свернули с дороги и остановились у шлагбаума рядом с будкой. Морозный воздух хлынул в машину, когда Ательдин опустил окно, чтобы показать охраннику пропуск. Ник услышал, как зашевелилась на заднем сиденье Эмили. Она спала с самой границы.

Он посмотрел на циферблат: час ночи.

— А они нас впустят?

— У них клиенты со всех концов света, — ответил Ательдин. — Они работают двадцать четыре часа в сутки.

И верно — охранник вернул пропуск, шлагбаум поднялся. Ательдин провел машину по дорожке и, припарковавшись перед безликим серым строением складского типа, заглушил двигатель. После трех часов езды внезапная тишина воспринималась как облегчение.

Они вышли из машины. Ник поморщился, всем телом почувствовав холод, и подумал, не повредит ли мороз игральной карте. Оставить ее в машине Ательдина ему не хватило духа.

— Сейчас, чтобы заморозить книгу, никакой склад не нужен, — сказал Ник.

Никто ему не ответил. Они пошли следом за Ательдином по короткому пролету бетонных ступенек, их дыхание клубилось на морозе. Ательдин открыл дверь, набрав шифр на кнопочной панели. Они оказались в пустой комнате со стенами, выложенными шлакобетоном. За окном в стене сидел охранник в коричневой форме, просматривая зачитанный журнал. Стекло поначалу не казалось надежной защитой, но, приглядевшись, можно было заметить, насколько оно толстое. Когда охранник открыл им следующую дверь, Ник увидел, что она сделана из четырехдюймовой стали.

— Они что — опасаются каких-то волнений? — спросил Ник, когда они вошли в кабину лифта.

— Книги и манускрипты, хранящиеся здесь, стоят миллионы долларов, — уверенно сказал Ательдин. — Некоторый перебор с точки зрения безопасности не помешает.

Кнопок в кабине лифта не было. Синтезированный голос произнес два-три слова по-французски, потом дверь закрылась и кабина пришла в движение — начала спускаться. Ник посмотрел на Эмили, которая все еще куталась в свою красную куртку. Выглядела она испуганной, но выдавила усталую улыбку.

Двери открылись. Ник уставился на то, что предстало его взору. Первой его мыслью было, что они оказались в чреве подводной лодки. Все здесь заливал красный свет, отражавшийся от бесконечных рядов высоких остекленных шкафов. Низкий электрический гул заполнял помещение.

— Добрый вечер, герр Ательдин.

Человек в костюме из ткани в узкую полоску под белым халатом вышел им навстречу из прохода между шкафов. У него было круглое лицо, мягкие волосы и широкие усы, обвислые по концам, что придавало ему выражение серьезности и готовности услужить. Его, казалось, ничуть не удивили посетители, заявившиеся в столь поздний час. Возможно, в неизменных сумерках этого подземелья время не имело значения.

— Доктор Хальтунг. — Человек обменялся дружеским рукопожатием с Ательдином, Ником и Эмили. — Ваш визит очень… гм… неожиданный.

— Срочный запрос клиента, — сказал Ательдин. — Коллекция Мореля.

— Конечно. Никаких проблем. Конечно. — Доктор поклонился, выпрямился, снова поклонился. — Прошу вас входить.

Они последовали за ним по коридору между шкафов. Ощущение было довольно жуткое — с каждым их шагом чувствительные к движению датчики автоматически включали в полу огни, провожавшие их и гаснувшие, когда они удалялись. В шкафах Ник видел книги и кипы бумаг, лежавшие на полках, как мясо в лавке мясника. Цифровые дисплеи показывали температуру — минус 25 градусов по Цельсию.

Доктор Хальтунг остановился у ряда шкафов почти в середине помещения, порылся в кармане халата и вытащил компьютер-наладонник.

— Коллекция Мореля.

— Никто больше не приезжал посмотреть на нее? — спросил Ник.

Хальтунг потыкал пальцем в экран наладонника.

— Никто не имел доступа к этим материалам, кроме нашего персонала. В соответствии с вашими инструкциями, герр Ательдин.

Ник испытал привычный укол разочарования. Джиллиан здесь не было.

— Что именно вы бы хотели посмотреть, будьте добры?

— Каталожный номер двадцать семь «Ди», — сказал Ательдин. — Бестиарий неизвестного автора, пятнадцатый век.

— Конечно.

Хальтунг снова потыкал пальцем в наладонник, затем нажал кнопку на дверях шкафа. Ник услышал чмокающий звук ломающейся печати, потом шипение воздуха. Хальтунг надел пару плотных рукавиц, пересчитал полки, снял с одной том, положил его на деревянную тележку.

Ник попытался разглядеть книгу в сумеречном свете. Она была меньше, чем он предполагал, — размером с обычное издание, в потрепанном кожаном переплете. На корешке образовалась ледяная корочка, как у мороженого, залежавшегося в морозилке. Книга была перехвачена двумя полосками бинта.

Быстрым шагом Хальтунг покатил тележку в остекленную комнату в конце подземелья. В тот миг, когда они пересекли дверь, загорелся ряд огней наверху.

Ник протер глаза, испуганный неожиданным светом. К полу в центре помещения, похожая то ли на реактивный двигатель, то ли на турбину, была прикручена странная машина: огромный цилиндр, прикрепленный к коробу, и все это сверкало нержавеющей сталью. Сбоку горели красные и зеленые огни, а из стен и пола выходили трубки и провода, исчезавшие в коробе.

— Вообще-то процесс довольно прост, — сказал Хальтунг. — Похож на приготовление растворимого кофе.

Он распахнул дверь в передке машины, и они увидели еще один ряд полок, словно в духовке пекаря. Хальтунг сунул туда книгу, потом зашел сбоку и принялся нажимать кнопки. На панели замигали огни.

— Вот в этот самый момент давление в камере близко к норме, тысяча миллибар. Мы уменьшаем его до шести миллибар. Это почти полный вакуум.

Он нажал последнюю кнопку, и машина зашипела и завибрировала, послышался рев, словно на полную мощность включили фен для сушки волос.

— Вакуум мгновенно превращает лед в газ, минуя стадию превращения в воду. Испарение, верно? И вот книга сухая. Чернила не текут, материя удерживает страницы на месте. Идеально!

— И можно посмотреть сейчас?

— К сожалению, нет, — сочувственно сказал Хальтунг. — Книга по-прежнему имеет температуру минус двадцать градусов по Цельсию. Если вы перевернете страницу, она хрустнет в ваших руках. Теперь мы должны вернуть нормальное давление и нормальную температуру в плюс двадцать градусов.

— И сколько на это уйдет времени?

— Может быть, часа два. — Хальтунг отошел от машины. Звук урагана стих, его заменило низкое урчание. — Хотите пока выпить кофе?

— Вы его тоже готовите в этой машине? — спросил Ник.

Хальтунг не понял шутку.

— Мы пьем «Нескафе». — Он снял трубку со стены и набрал номер. Подождал. — Видимо, охранник вышел в туалет.

Хальтунг повесил трубку, на лице у него появилось озадаченное выражение.

— Я схожу наверх. Пожалуйста, ждите здесь.

Он вышел из помещения. Ник проводил его взглядом по освещенному красным светом складу — напольные огни с опережением зажигались перед ним, словно ударная волна, а когда он проходил — гасли.

Ник подошел к машине и заглянул внутрь сквозь окошко. Книга неподвижно лежала на полке. Ледяная корочка исчезла. Два дисплея у дверки показывали, как растут температура и давление.

— Невероятно, если подумать, — сказала за его спиной Эмили. — Пять или шесть столетий назад эта самая книга представляла собой листы пергамента и склянку с чернилами где-то на столе в Париже. Она пережила бог знает сколько королей, войн, владельцев… Она промокла, была заморожена, высушена в замороженном виде с использованием самых современных технологий двадцать первого века… и после всего этого мы сможем снова увидеть те самые слова, что написал автор.

— Если повезет, — добавил Ательдин.

Волна усталости накатила на Ника. Было почти два часа ночи, и смена часовых поясов все еще давала о себе знать. Хальтунг с кофе все не появлялся.

— Я пойду прогуляюсь.

Ательдин хотел было возразить, но ограничился недовольным:

— Только ничего не трогайте.

Дверь автоматически раскрылась и выпустила Ника в красный кокон склада. Он пошел по коридорам замороженных книг, загипнотизированный тем, как напольные огни словно растекались перед ним. Он на ходу заглядывал в двери шкафов, видел связки книг на полках и спрашивал себя: что там — под этими потрепанными обложками. Может быть, никто не читал этих страниц и своего открытия ждут окаменелые ископаемые, пока запертые в вечной мерзлоте. Может быть, что-то в этом роде и обнаружила Джиллиан?

Он завернул за угол и увидел сплошную бетонную стену: конец хранилища.

«Теперь, наверное, нужно возвращаться назад», — подумал он и развернулся.

Почти в то же самое мгновение желтый свет разлился чуть поодаль по передней стене, когда открылись двери лифта. Появился Хальтунг. Кофе он не нес, и это было к лучшему — его трясло так, что он наверняка расплескал бы его.

Из кабины лифта появилась рука в черной перчатке и с пистолетом, сунула оружие в спину Хальтунгу.

Штрасбург

Винт затянули сильнее. Доска заскрипела, вдавливаясь во влажную бумагу. Мы выдержали ее прижатой немного, потом отпустили винт. Драх поднял листок и повесил на веревку, натянутую между двумя балками.

— Двадцать восемь.

Двадцать восемь. Я отошел от рукояти пресса и пошел посмотреть листок. В некотором смысле видеть там было нечего — он был абсолютно неотличим от двадцати семи предыдущих. Но для меня это значило все. Я разглядывал этот листок, как отец свое чадо. Но это было лучше, чем чадо, потому что сын — всего лишь несовершенная копия отца. Эта копия была идеальной.

Она не была красивой. Однообразный текст, трудночитаемый, потому что на изготовление стальных пуансонов ушло слишком много времени и мы ограничились только прописными буквами. Тут не присутствовало разнообразия размеров или толщины линий, какие применяются писцами, если не считать одной-единственной витиеватой буквицы, которую Каспар собственноручно вырезал на медной доске. Я в двадцать восьмой раз взглянул на листок и вздохнул. Мой скучный ряд букв, единственное достоинство которых состояло в их упорядоченности, против живописных кривых и буйных щупалец его единственной буквы. В этом что-то было.

Каспар установил следующий лист бумаги, и мы заняли наши места по обе стороны рукояти винта. Для меня это были золотые времена: тихие вечера в нашем подвале за запертой дверью, мы вдвоем работаем, имея общую цель. В эти моменты я почти забывал, какую цену мне пришлось заплатить за это.

— Я как-то познакомился с одним итальянским купцом, который добрался аж до самого Катая,[27] — сказал Каспар. — И знаешь, что он там увидел?

— Людей с собачьими головами и ногами как грибы.

Каспар не рассмеялся. Как и многие остроумные люди, он ревниво относился к юмору других.

— Они расплачиваются друг с другом не серебром и золотом, а бумагами.

Я рассмеялся и мотнул головой, показывая в угол комнаты. На скамье там стояла перевязанная бечевкой кипа бумаги, ждущая своей очереди в прессе.

— Нам стоит поехать в Катай. Мы станем богачами. Мы сможем купить серебра на нашу бумагу, перевезти его сюда, продать, купить еще больше бумаги и снова отправиться в Катай за серебром… — Я подозрительно посмотрел на него, спрашивая себя, уж не очередная ли это его изощренная шутка. — Уж если бы все было так просто, то наверняка каждый бумаготорговец в Италии был бы богат, как Папа Римский.

— Может быть. — Он пожал плечами. — Я думаю, что их принцы, видимо, метят свои бумаги какими-то символами, на манер наших королей, которые чеканят монету.

— Ты можешь расплавить монету, чтобы на ней не было головы короля, но золото при этом останется золотом. Соскреби твой знак с бумаги, и она станет простой бумагой. Сожги ее — и у тебя вообще ничего не останется. — Я отпустил винт и вытащил листок бумаги. — Двадцать девять. Я думаю, твой купец просто морочил тебе голову.

— Неужели в это так трудно поверить? Разве мы здесь делаем не то же самое? Берем бумагу, которая обходится нам в грош за дюжину листов, и продаем церкви по три гроша за каждый листик. А они, в свою очередь, продают его за шесть грошей. Разве природа бумаги при этом меняется?

Это было остроумно.

— Люди платят не за бумагу. Они покупают искупление грехов. Бумага — это только чек, выдаваемый церковью.

— Да, но без этой бумаги нет и сделки. Неужели ты думаешь, что в Судный день мы поднимемся, сжимая в руках кипы индульгенций, и вручим их святому Петру, словно выбивая из него ренту?

— Это известно одному Господу.

— Если Господу известно, то зачем Ему для напоминания требуется клочок бумаги? Людям нужна бумага, потому что они доверчивые глупцы.

Меня всегда удивляла эта способность Каспара говорить о людях так, будто сам он принадлежал к какому-то другому виду.

— Эта бумага освящена церковью.

— Церковь знает: люди будут платить больше, если получат что-то взамен. Даже если оно стоит не больше, чем так называемые деньги Катая. — Он улыбнулся мне своей особенной улыбкой — одновременно заговорщицкой и снисходительной. — Ты ведь знаешь. Это то средство, которым ты надеешься обогатиться: берешь что-то бросовое и делаешь его ценным.

— Если только получится.

Я вернулся к прессу. За время нашего разговора мы сделали еще три индульгенции. Я вытащил свежую копию из пресса и проверил ее, не уставая поражаться совершенству. Сколько таких отпечатков нужно получить, прежде чем их вид начнет меня утомлять? Сто? Тысячу? Десять тысяч?

Но даже вкушая эту радость, я чувствовал, как она спадает. Я рассмотрел бумагу внимательнее. Все буквы оставались на месте, каждая там, где и полагается. Но они казались менее четкими, чем раньше, словно камень, изношенный множеством подошв. Я протер глаза, думая, что постоянное сидение в подвале притупило мое зрение.

— Что такое?

Я встал у окна. Матовое стекло отбрасывало дымчатые тени на бумагу, но буквы были видны отчетливо. Я не ошибся.

Кромки потеряли четкость, расплылись, все буквы пожирнели. Некоторые превратились в почти нечитаемые кляксы. Даже буквица Драха распускалась не так ровно.

Я взял первую изготовленную нами индульгенцию и сравнил их. Буквы на ней были четкие, гораздо более читаемые, чем на последней. Я показал листок Каспару.

— Может быть, давление в последний раз было недостаточным.

Мы сделали еще один отпечаток, потом еще. На третьем все сомнения пропали. С каждым отпечатком линии становились менее четкими. В конечном счете это постепенное ухудшение сделало бы текст совершенно нечитаемым.

Я оглядел подвал, скользнул взглядом по тридцати с небольшим индульгенциям, висящим на веревке. Они обманули меня своим иллюзорным совершенством.

Но у меня на уме были более неотложные вопросы.

— Почему это случилось?

Драх наклонился над прессом, провел пальцами по канавкам в медной доске.

— Медь — материал мягкий, а нам для получения отпечатка нужно громадное давление. С каждым новым отпечатком медь сжимается и деформируется.

— И мы ничего не сможем сделать?

— Изготовить новую доску.

— Дюнне целую неделю над ней работал. — Я произвел грубый подсчет в уме. — Я заплатил ему три гульдена за работу. Если с одной доски мы можем делать только сорок или пятьдесят индульгенций по три гроша за штуку, то на каждой партии мы будем терять по гульдену. А это еще без учета стоимости чернил, бумаги, аренды…

— Ты говоришь как купец.

— А как иначе? — напустился я на него. — Почему ты мне не сказал, что так оно будет?

— Я никогда не печатал столько карт и не знал этого.

Я опустился на пол. Обещания приданого Эннелин было достаточно, чтобы убедить ростовщика Штольца дать мне новый кредит, но больше мне уже не дадут. Даже женившись на ней, мне придется большую часть капитала растратить просто на погашение долгов.

Я подобрал одну из индульгенций — она упала на пол рядом со мной. От слез в глазах буквы расплывались, превращались в ничто. Я заложил мою жизнь ради этого дела в искреннем убеждении, будто мне удастся сделать что-то ценное.

Теперь у меня была только бумага.

Окрестности Брюсселя

Человек вытолкнул Хальтунга и сам вышел из кабины лифта. За ним появился еще один. На обоих были черные кожаные куртки и черные шлемы-маски, скрывавшие их лица. Оба были вооружены.

Один из них подался вперед и прошептал что-то Хальтунгу. Тот дрожащей рукой указал ему в сторону помещения в конце хранилища. Двое киллеров обменялись несколькими словами, один показал другому, что тот должен обойти помещение по стене. Ник инстинктивно шагнул назад.

Это была ошибка. Пока он стоял спокойно, напольные огни у его ног были выключены, но при его движении они тут же загорелись. Не слишком ярко, но достаточно, чтобы выдать его присутствие. Киллеры развернулись и увидели Ника. Один из них поднял пистолет, но в этот момент Хальтунг вырвался из его хватки и побежал к вакуумной. Киллер промедлил, и этого оказалось достаточно — Ник метнулся в проход слева.

Кошмар на крыше повторялся. Грохнул выстрел, непонятно кому предназначенный. Ник побежал по проходу между шкафами, достиг угла и повернул направо. Перед ним волной вспыхивали огни. Он выругался, но ничего поделать не мог. Повернул еще раз налево, потом еще раз направо и остановился, дожидаясь, когда погаснут огни. До вакуумной оставалось, видимо, еще полпути. Но что, если киллеры доберутся туда первыми?

Напольные огни погасли, и Ник остался в полутьме. Тяжело дыша, он прислонился к холодному стеклу. Попытался повернуться, не двигая ногами, обшарил взглядом пространство над шкафами — не проявится ли движение мерцанием света.

Он погрузился в разглядывание потолка и почти не заметил опасности. Только шестое чувство — возможно, отражение в стекле, а может, что-то, замеченное краем глаза, — спасло его. Он повернулся в ту сторону, откуда прибежал, и замер. Огни подступали к нему, рябью распространялись вперед по мере приближения шагов. Они разлились за угол и устремились к его ногам, как приливная волна, потом остановились.

Киллер, вероятно, находился за углом. Знал ли он, что Ник рядом? Или ждал, не появятся ли снова напольные огни? Все нутро Ника требовало, чтобы он бросился наутек, хотя это означало неминуемую смерть. Но стоять и дальше он не мог.

Огни продолжали гореть. Ник мог двинуться, не обнаружив себя, но только в сторону опасности. Он поборол в себе страх.

Боясь, как бы огни не погасли, он устремился к проходу между шкафами — так ребенок с опаской подходит к краю высокого трамплина для прыжков в воду. Он присел, ощущая лицом тепло от светильников.

Огни замигали снова — киллер вышел из-за угла. Ник не стал ждать: он вскочил на ноги и нырнул головой вперед. Человек выстрелил, но пуля прошла слишком высоко. Ник врезался в него, сбил с ног. Потом откатился в сторону: он знал, что шансов одолеть противника в борьбе у него нет. Он выбил пистолет из рук киллера, вскочил на ноги и побежал.

В панике Ник петлял вокруг шкафов, стараясь пробраться к вакуумной. Он заблудился в лабиринте, потому что видел вперед или назад не дальше чем на расстояние вытянутой руки. Последовали еще три выстрела, три удара грома — ужасающе громкого в помещении с низким потолком. Последний зазвенел у него в ушах, вспышка озарила темноту. Неужели пуля попала в него? Неужели то, что он почувствовал, и есть смерть?

Нет, это всего лишь завыла тревожная сигнализация. Вероятно, одна из пуль воздействовала на какой-то чувствительный датчик. Нику от этого было мало проку. Тревожные огни замелькали в хранилище, а звон убивал малейшую надежду услышать приближение врага. В дальнем конца прохода с потолка спускался железный щит, перекрывая доступ к стеклянным стенам вакуумной. Он был уже ниже уровня головы и продолжал движение вниз со зловещей скоростью. Выбора не оставалось. Ник бросился вперед, понесся по коридору, молясь о том, чтобы у него за спиной не оказалось стрелка. Напольные огни теперь светились в полную силу, а записанный голос выкрикивал инструкции, которые Ник не мог ни слышать, ни понимать. Повсюду вокруг него скрежетали опускающиеся щиты и раздавался пронзительный звон, а где-то на заднем плане возник рев, как будто самолет запустил двигатели перед взлетом. Датчик, почувствовав его приближение, автоматически раскрыл двери. Щит продолжал опускаться, высота просвета теперь составляла немногим больше фута. Ник рухнул на пол и проскользнул внутрь.

Щит коснулся пола и надежно прижался к нему. Ник оглянулся, дрожа от пережитого. Ательдин и Эмили выглядывали из-за машины. Киллеров здесь вроде не было.

Он поднялся на колени. Ногам своим он не очень доверял, а потому пока не встал в полный рост.

— Что произошло? — Ему пришлось кричать, иначе его голос был бы не слышен за ревом, доносящимся из-за щита.

— Дым от выстрела привел в действие пожарную сигнализацию, — сказал Ательдин. — Она тут очень чувствительная, как вы понимаете, — такие ценности.

— А почему не включились спринклеры?

— Здесь их нет. Что намочить эти книги, что сжечь — особой разницы нет. Хранилище закупоривают, а потом выкачивают оттуда весь воздух. — Он постучал кулаком по вакуумной машине. — Примерно как в увеличенном варианте такой штуки.

Ник потер голову.

— Хорошо, что я успел выбраться оттуда.

— Да уж.

— А что случилось с Хальтунгом?

— Они убили его, — сказала Эмили. Лицо ее посерело. — Эти люди, уж не знаю, кто они. Они его убили.

По другую сторону щита рев воздуха смолк. Тревожный звонок прекратился… или, подумал Ник, просто звук в вакууме не распространяется.

— И что мы будем делать теперь?

Ательдин кивнул в сторону металлического щита.

— Ничего. Щит можно поднять только сверху. Но даже если бы мы и могли его поднять, то делать это не стоило бы. Там, за щитом, считайте, настоящий космос.

— И как же мы отсюда выберемся?

Ник оглянулся. Дверей тут не было, кроме той, что вела в хранилище.

— Придется ждать прибытия полиции. Она появится очень скоро.

Ника это мало утешило. Пусть он сейчас и в Бельгии, но, как только полицейские введут его имя в компьютер, сразу все о нем и выяснится. Он принялся оглядывать помещение. Где-то ведь тут должен быть вентиляционный люк, аварийный выход, туннель для сервисных работ. Ничего. Сплошная бетонная тюрьма. Вот разве что отверстие в стене, куда уходит двухфутовая труба вакуумной установки.

Ник осмотрел машину.

«Почти идеальный вакуум», — сказал несколько минут назад Хальтунг. Значит, воздух должен куда-то деваться. В том месте, где труба уходила в стену, была стальная муфта, из которой торчали четыре винтовых штифта с гайками-барашками на них. Ник подбежал и попытался открутить один из них. Барашек не поддался.

Он поискал, чем бы его ударить. Увидел пожарный топор в стенной нише. Схватил его и обухом ударил по лепестку барашка. Барашек дрогнул, повернулся на несколько градусов. Ник продолжал колотить по барашку, пока тот не сделал несколько оборотов. Сам штифт был толщиной в дюйм, и когда барашек отошел достаточно далеко, его можно было крутить рукой.

— Сюда, — подозвал он Эмили. Показал на штифт. — Крутите, если получится.

Она сразу же поняла. А Нику предстояло стронуть еще три барашка. Он посмотрел на щит, спрашивая себя, что происходит там, с другой стороны. Прибыла ли уже полиция? Задохнулись ли парни в шлемах-масках, или же они успели убежать до того, как опустился щит с другой стороны?

Самым упорным оказался четвертый барашек. К тому времени, когда удалось его стронуть, Эмили отвинтила все три. Ник присел рядом с ней, их руки соприкасались, словно у детей, с нетерпением разворачивающих рождественский подарок. Несмотря на холод, с Ника тек пот.

Барашек отвинтился, и Ник отпрыгнул в сторону, ожидая, что труба камнем упадет на пол. Труба не шелохнулась.

По другую сторону что-то ударило в щит. В ярости и разочаровании Ник поднял ногу и ударил по трубе — она с хлопком выскочила из муфты и упала на пол, едва не угодив ему по пальцам. В стене перед ним зияла черная дыра. Сунув в нее руку, он ощутил поток холодного воздуха.

— Лучше, чем ничего, — неуверенно проговорил он и оглянулся на машину. — Книга готова?

Ательдин посмотрел на дисплеи.

— Чтобы довести ее до комнатной температуры, нужно еще не меньше часа.

— У нас нет времени.

— Что вы имеете в виду? — Ательдин схватил его за руку. — Эта книга бесценна. Вы не можете взять ее сейчас, когда процесс не дошел еще и до половины.

Ник отмахнулся от него и подбежал к пульту управления машиной. Он нашел большую красную кнопку, под которой было написано NOTAUSSCHALTUNG. Аварийное отключение. Нажал на кнопку ладонью. Жужжание в машине прекратилось. Раздался щелчок замка. Он открыл дверцу и вытащил книгу. Она была холодна, но не очень.

«Я даже не знаю, зачем ее беру», — подумал он. Но кто-то считал, что за нее можно убить.

— Она не принадлежит вам, — возразил Ательдин. — Давайте дождемся полиции.

— Не могу.

Ник сунул книгу вместе с картой в рюкзачок и протянул его Эмили. После чего нырнул головой вперед в дыру. Он оказался в узком бетонном туннеле, в который едва протискивались плечи. Несколько футов туннель шел горизонтально, потом Ник уперся в вертикальную стену.

«Но ведь воздух все равно должен куда-то выходить».

Он поднял руку над головой и ощутил пустоту. Перевернулся на спину и посмотрел вверх — увидел решетку на фоне подсвеченного городом неба. Потом подтянул колени и оттолкнулся, ввинчиваясь туловищем в вертикальный туннель. Еще немного — и он дотянулся рукой до решетки. Она подалась без всякого сопротивления. Он откинул ее в сторону, протащил себя через отверстие и упал на мерзлую траву.

Он оказался сбоку здания. Пока следом за ним выбиралась Эмили, Ник поднялся и двинулся к входу. Рядом с будкой охранника на асфальте распростерлось мертвое тело. Другое лежало у ступенек, ведущих к двери. Черный полноприводный «лексус» с итальянскими номерами стоял по диагонали на парковке, блокируя «ягуар» Ательдина.

В морозной ночи раздавался вой сирен — далекий, но приближающийся. Как же выбраться отсюда? На парковке ни одной машины, кроме их «лексуса», и никаких признаков жизни ни в одном из соседних зданий. Они находились в самом сердце обширного промышленного района, и идти пешком до центра города было нереально.

И в этот момент Ник услышал музыку.

Поначалу он решил, что это галлюцинация. В ушах у него все еще стоял звон сигнализации в хранилище. Но музыка не кончалась — или она уже начала повторяться в его ушах, как случается с навязчивыми песнями? Он прислушался. Пел Боб Марли — вот уж кого он меньше всего ожидал услышать. Похоже, музыка доносилась из «лексуса».

Закончился один трек, начался другой. Ник присмотрелся и увидел клубящийся в ночи дымок из выхлопной трубы машины. Значит, в машине кто-то сидел? Он подкрался поближе, пытаясь разглядеть за подголовником, есть ли там кто-нибудь на сиденье. Луч прожектора со стены здания пробивал лобовое стекло — если бы внутри кто-то был, то его силуэт наверняка был бы виден. Но Ник не видел никого. А двигатель работал.

Ник подкрался к машине, потянулся к ручке водительской двери. Глубоко вдохнув, он открыл дверь.

Струя теплого воздуха изнутри ударила ему в лицо. Машина была пуста. Ник сел за руль и перевел рычаг в положение «назад». Педаль газа оказалась чувствительнее, чем он ожидал, и машину со скрежетом покрышек отбросило назад. В зеркало заднего вида он увидел Эмили — она бежала по траве от вентиляционного хода в стене, держа в руках его рюкзак. Потом она словно споткнулась. Упала на руки и на колени и исчезла из виду.

Ник снова оглянулся. Дверь в хранилище распахнулась — на ступеньках стоял еще один человек в шлеме-маске с пистолетом в руке. Он крутил головой во все стороны. Вой сирен стал громче.

Эмили распахнула заднюю дверь и запрыгнула на сиденье. Как только она оказалась в машине, Ник нажал на педаль газа. Машина была ему незнакома, к тому же его охватила паника, и он чуть не врезался в фонарный столб. Вывернул руль — и тут же оказался перед будкой охранника. Такая дерганая езда, вероятно, и спасла его. Стекло пассажирского окна взорвалось, когда киллер наконец понял, что происходит. В салон дождем хлынули мелкие осколки, посекли лицо и руку Ника, но пуля прошла мимо. Ник почти и не заметил этого. Он проскочил через ворота, вывернул на подъездную дорожку и утопил педаль газа.

Штрасбург

— Честь обязывает меня, мадам, сообщить вам, что я более не представляю собой обеспеченного жениха, каким был прежде. Я сделал определенные вложения, которые, против моих ожиданий, не вернулись. Это, в свою очередь, повлекло за собой долги, которые поглотят большую часть моего дохода, а может, и весь доход. При сложившихся обстоятельствах я не буду в претензии, если вы решите разорвать мою помолвку с вашей дочерью.

Лицо Эллевибель не дрогнуло за все то время, что я произносил эту заученную речь.

— Это очень порядочно с вашей стороны, герр Генсфлейш. Такая честность свидетельствует в вашу пользу. Более того, она лишь подтверждает сложившееся о вас хорошее мнение. Если это единственная причина, я, конечно, не стану препятствовать вашему браку. Мой покойный муж был предпринимателем — я знаю, как прихотливо колесо фортуны. Вера и характер — вот что делает человека таким, какой он есть. И я уверена, в этих ваших качествах моя дочь не будет разочарована.

Я согнулся в поклоне пополам, как человек, которому в живот вонзили нож.

— Благодарю вас.

Я стоял у стола в сарае моего дома в Сент-Арбогасте и смотрел на руины собственного предприятия. Каспар был в Штрасбурге — расписывал стену над алтарем. Я остался один на один с моими неудачами. Медная дощечка, на которой я выстучал пуансоном буквы, и три индульгенции, что удалось с нее изготовить, несколько бутылок чернил, двадцать шесть стальных штырей с буквами на концах, кипа неиспользованной бумаги, придавленная камнем. Мне померещились отзвуки того последнего утра в Париже. Я вложил все мои надежды и труды в этот тигель, семь раз разогревал его на огне, но, когда Тристан разбил его мечом, металлы превратились в шлак. В ничто.

В глубине души у меня уже родилось знакомое ощущение — как у зайца, почуявшего лисицу. Или у путника, услышавшего, как хрустнула ветка в лесу. Этот же инстинкт гнал меня из Майнца, из Кельна, из Базеля, из Парижа — стоило мне только уловить приближение опасности. Но теперь мне было почти сорок. А сорок — это не двадцать. У меня были дом, положение. Я не мог снова пуститься бродяжничать. И представить не мог расставание с Каспаром — единственным моим другом.

Я оказался в ловушке. Не за стеной или решеткой — но в плену безжалостных обстоятельств. Во мне кипел гнев бессилия. Я стукнул кулаком по столу. Зазвенели стекло и металл, одна из склянок с чернилами опрокинулась, чернила разлились по столу. Попали на разбросанные пуансоны, буковки на их концах почернели.

Я взирал на это. Словно во сне, взял я один из пуансонов, перевернул концом вниз и ударил им по столу. Тот сотрясся, словно самое дерево поняло важность этого момента. Я поднял пуансон. На дереве стола осталась единственная отметина. Буква «А». Я снова погрузил пуансон в лужицу чернил и сделал еще один отпечаток, потом еще один. Скоро десяток отпечатков появились на столе. Пуансон и форма, мужское и женское начала. Одно входит в другое и воспроизводится.

Я побежал через двор к каменной постройке. Огонь там не разводился несколько недель. Угля у меня хватало, но вот растопки не было. Я вернулся в сарай, собрал оставшиеся индульгенции, разорвал их на полоски, присел над печью и трутом высек на них искры. Края начали тлеть. Я подул, вызывая огонь к жизни, сжигая следы моего поражения.

На полке у окна я нашел свинцовый стерженек, которым пользовался для чернения чернил. Когда огонь разгорелся, я установил над ним свинец в металлической чаше. Свинец размягчился и выгнулся, стал плавиться, как масло. Я принялся помешивать его ложкой, внимательно наблюдая за процессом: если металл перегреется, то будет слишком сильно прилипать к форме.

Я положил медную дощечку на скамью среди пестиков и сосудов, которые мы использовали для чернил, погрузил ложку в жидкий свинец, зачерпнул и разлил немного по меди. Когда металлы встретились, с шипением стал выделяться пар, расплавленный свинец растекся по канавкам, образующим буквы. Я постучал по дощечке, чтобы выбить воздушные пузыри.

Когда свинец остыл, я подвел под него нож и вытащил из меди. Руки у меня дрожали. Я боялся прикладывать слишком большие усилия из страха погнуть мягкий металл. Наконец я извлек его — плоскую пластинку размером с большой палец. Я отнес ее назад в сарай, обмакнул в чернила и ладонью прижал к чистому листу бумаги. Держал так некоторое время, чуть ли не боясь посмотреть, что получилось.

Наконец я поднял пластинку.

Это было написано задом наперед, потому что такова уж природа подобных отпечатков: дитя суть зеркальное отражение родителя. Но я мог легко прочесть получившееся. Слова криком рвались из моей души.

EGO ТЕ ABSOLVO — ОТПУСКАЮ ГРЕХИ ТВОИ.

Окрестности Брюсселя

Три полицейские машины пронеслись по дороге, направляясь к хранилищу. Черный «лексус», запаркованный в тупичке в тени газового хранилища, остался незамеченным. Когда полиция скрылась, Ник выждал какое-то время, потом осторожно выехал на дорогу.

— Как они нас нашли? — спросила Эмили. Голос ее звучал тихо, потерянно. — Мы ведь узнали, что поедем туда, всего несколько часов назад.

Ник покрепче вцепился в рулевое колесо. Сквозь разбитое окно в салон проникал ледяной воздух. Приборный щиток показывал, что температура на улице минус десять градусов. Он вывернул обогреватель на максимум и направил дефлекторы на себя.

— Что случилось с Ательдином?

— Он остался. Решил дождаться полиции.

— Отлично, — сказал Ник. — По крайней мере, он сможет сказать, что здесь я ни при чем.

Навстречу им пронеслась «скорая», и он опустил голову, стараясь скрыть лицо.

— И куда мы едем?

— Куда-нибудь, где сможем рассмотреть книгу. Нам понадобится какое-нибудь специальное оборудование или еще что-нибудь?

— Книги — вещи стойкие. Если она перенесла разморозку, то не рассыплется. Конечно, лучше это делать в условиях контролируемой температуры, а не на ходу в машине, где на полную включен обогреватель и куда врывается полярный холод.

Ник увидел впереди бензозаправку. Свет был выключен, колонки в темноте напоминали могильные плиты. Он заехал на площадку перед заправкой и припарковался за киоском, чтобы не было видно с дороги. Эмили пересела вперед.

— Давайте выясним, так ли это.

Он слишком нервничал, чтобы прикасаться к книге самому, и дал ее Эмили. Она положила ее себе на колени и открыла обложку. Ник уставился на кремовый пергамент, кажущийся желтым в свете автомобильной лампы.

Манускрипт начинался с первой страницы.

— «Et si contigerit ut queratur a venatoribus, venit ad eum odor venatorum, et cum cauda sua tetigit posttergum vestigia sua…» — прочла Эмили. — «И если случится так, что охотники будут преследовать льва, то он учует их запах и станет заметать следы хвостом. И тогда охотники не смогут его найти».

Она нахмурилась.

— Бестиарии так не начинаются.

Но Ник едва слушал ее. Посреди страницы в текст была вставлена иллюстрация. Под действием влаги картинка размазалась и словно наехала на текст, но все еще оставалась вполне четкой. Лев сидел на задних лапах, подняв одну переднюю и уставившись величественным взглядом через страницу, клыки его были обнажены.

— Такой же, как на карте, — выдохнул Ник.

Ник смотрел, как Эмили переворачивает страницы, перед ним мелькал сказочный зверинец, обитавший в книге. Иллюстрированы были не все страницы, некоторые оказались повреждены сильнее других — влагой или иными невзгодами, перенесенными за долгую историю. На многих страницах были изображены животные, которых Ник и представить себе не мог: птицы, вылуплявшиеся из деревьев, животное с головой быка, рогами барана и телом лошади. Грифоны, василиски и единороги. Но не все изображения были фантастическими. Два кота — черный и полосатый — гнались за мышкой по полу кухни, а полногрудая кухарка прихлебывала вино у плиты. Бык тащил плуг по осеннему полю. Олень стоял на холмике у леса, а медведь копался в земле.

Ник старался скрыть возбуждение. Рисунок медведя был ему знаком, и изображение оленя тоже — именно такого он видел на картах.

— Что тут сказано о медведе? — спросил он.

— «Медвежата появляются из материнского чрева бесформенными, в виде крохотных белых комков плоти без глаз, и матери придают им форму вылизыванием, — без труда переводила с латыни Эмили. — Они ничто не любят так, как мед. Если они нападают на быка, то знают самые уязвимые места — нос и рога, но обычно предпочитают нос, потому что боль сильнее в наиболее чувствительной части».

Ник откинулся к спинке сиденья. Двигатель он выключил, и в машине воцарился лютый холод.

— Я думаю, ближе всего к истине то, что лев заметает следы, чтобы охотники не могли его найти. Это Джиллиан. У нас на руках ее книга, ее карта, но мы все еще понятия не имеем, что она в них нашла. И кто-то все время пытается нас убить.

Эмили молчала. Ник скосил на нее глаза.

— Что вы думаете?

— Я думаю, кое-кто мог бы нам помочь. Взглянуть на эту книгу и сказать, что нашла в ней Джиллиан. Чем эта книга так ее захватила.

— И кто же это?

Эмили постучала пальцами по ручке двери.

— Его зовут брат Жером. Он иезуит… точнее, был иезуитом. Специалист по средневековым книгам. Он был… Он преподавал в Сорбонне, когда я училась. Теперь на пенсии.

— Он живет где-то поблизости? Это надежный человек?

— Он живет вблизи немецкой границы. Примерно в часе езды отсюда. Что касается надежности… Вы, я думаю, можете ему доверять.

Ник повернул голову и уставился на нее.

— Если вы что-то от меня скрываете, то лучше сказать. Если этот человек вызывает у вас сомнения, то я и близко к нему не подойду.

— Вы можете ему доверять, — повторила Эмили. Она, казалось, была готова расплакаться. — Ну, это просто… неловко. Я была когда-то его студенткой. Он попытался за мной ухаживать — я сообщила об этом. Он потерял работу.

Теперь настала очередь Ника смущенно уставиться в приборный щиток.

— Если вы считаете…

— Нет. Он единственный, кто может нам помочь.

Прежде чем отъехать, Ник нашел под задним сиденьем монтировку и выбил остававшиеся осколки из окна. Так машина хотя бы издалека не выглядела подозрительно. Потом он завел двигатель и отъехал от бензозаправки. Впереди на шоссе грузовики грохотали в ночи по мосту. Синие знаки показывали направо и налево. Ник притормозил.

— Куда?

Штрасбург

«Написано рукой Либеллуса, иллюминировано мастером Франциском».

Я сел на пол, опершись на деревянный столбик, и в сотый раз перечитал надпись. Я хранил книгу, как чашу причастия, как талисман. Я мог бы продать ее и тут же погасить половину моих долгов, но никогда не пошел бы на это.

Каспар, возившийся с прессом, скользнул по мне взглядом. Я знал: ему нравится, когда я читаю книгу. Я наклонил ее.

— Что там?

Глаза у него, как всегда, были зоркие. Я повернул книгу так, чтобы он мог видеть, что я сделал. Пустое пространство под колофоном было теперь заполнено приклеенной мною картой: восемь зверей, которые привели меня к Каспару.

Он улыбнулся.

— Да ты коллекционер.

— Поклонник.

— Правильно делаешь, что хранишь карту. Других не будет.

Смущенный взгляд.

— Медная дощечка исчезла. Я ее расплавил и продал.

Я пришел в ужас оттого, что столь прекрасное произведение искусства утрачено навсегда.

— Все? Всю колоду?

— Приблизительно половину.

Он рассмеялся, видя выражение моего лица, хотя я не понимал, что в этом смешного.

— Иоганн, ты видел, что случилось с твоей собственной дощечкой. Всего три-четыре десятка отпечатков, и она никуда не годится. То же самое произошло бы и с картами. Ничто не вечно.

— Ты не должен был это делать.

Он хлопнул меня по плечу.

— Сколько-то штук осталось в мастерской Дюнне. Кстати, если уж я о нем заговорил, — мне пора. У него есть работа для меня.

Я завернул бестиарий в материю и вышел вместе с Каспаром. Книга меня уже не радовала. Ничто не вечно.

«Кроме неудачи, — подумал я. — И моего обручения с Эннелин».

Я направился в Штрасбург к аптекарю, который все еще отпускал мне товары в кредит. Оловянная форма, которую я сделал на основе медной дощечки Дюнне, почти не пережила моего эксперимента: металл был слишком мягкий и деформировался, едва прикоснувшись к бумаге. Но как и с первым увиденным мной отпечатком — с перстня Конрада Шмидта в Кельне, — я почерпнул полезное для себя и из этого. Я знал, что буквы можно сделать прочнее. И, сплавив свинец с оловом и сурьмой, обнаружил возможность делать хорошую, четкую отливку. Этой надежды было достаточно для того, чтобы снять с моих плеч хотя бы часть того ужаса, который охватывал меня каждый раз, когда я думал об Эннелин.

Она все еще маячила в моих мыслях, когда я проходил мимо здания ратуши — городского совета. Шло заседание суда, и на улице собралась толпа в ожидании вердикта. Я увидел Эннелин, спускающуюся по ступенькам, и почти отмахнулся от этого видения как от игры воображения. Но этого оказалось достаточно, чтобы я опять повернулся в ту сторону — убедиться, что это действительно она. Следом за ней шла ее мать. Они слились с толпой и исчезли из виду, прежде чем я успел подойти к ним.

Я нашел человека, который знал их — члена гильдии виноторговцев, и спросил, почему они были в суде.

— Слушалось дело касательно недвижимости, принадлежавшей ее покойному мужу. У него был сын от первой жены, который оспорил правомерность наследования.

— И?

— Сын выиграл. Вдова — его мачеха — получила комнатенку да питание.

Я не успел на это прореагировать, как почувствовал чью-то тяжелую руку на плече, развернувшую меня. Передо мной был человек, которого я меньше всего хотел видеть. Штольц, ростовщик, мой знакомец, с которым я встречался регулярно.

— Ты был сегодня утром в суде?

Я отрицательно покачал головой, онемев на какое-то время.

— Вдова Эллевибель лишилась собственности.

— Я только что узнал об этом.

Он ухватил меня за воротник.

— Я дал тебе в долг пятьдесят гульденов под залог этого дома.

— И я тебе их верну.

Он был невысокий человек, сухощавый и деликатного сложения. Но при всем при этом мне показалось, что он может попытаться вытрясти из меня деньги. Потом что-то за моей спиной отвлекло его внимание — наверняка еще один сомнительный должник. Он отпустил меня.

— В самое ближайшее время я приду к тебе обсудить этот вопрос.

Я оставил его и припустил по улице. Две женщины исчезли, но я догадывался, куда они пошли. Я догнал вдову и ее дочь у дверей их дома. Эллевибель сощурилась, увидев меня. На лице ее застыло мрачное выражение. Эннелин не поднимала глаз и молчала.

— Герр Генсфлейш, я прошу прощения… сейчас неподходящее время.

— Я знаю.

Она собралась и уставилась на меня самым строгим своим взглядом.

— Несколько дней назад вы пришли в мой дом и сказали, что ваши перспективы не столь многообещающи, как вы дали мне понять прежде. Я восхитилась вашей честностью и обошлась с вами благородно, хотя на мне не было никаких обязательств такого рода. Я полагаю, сегодня вы ответите мне тем же.

— Никакого брака не будет. — Ах, с каким удовольствием произнес я эти слова.

— Вы дали свое согласие. Вы не можете нарушить договор.

— Это вы его нарушили. Вы обещали мне собственность вашего мужа стоимостью в две сотни гульденов.

— Ничего такого я вам не обещала, — быстро сказала она, как азартный игрок, с нетерпением ждущий момента открыть свой главный козырь. — Я давала вам мои гарантии на это наследство. Я искренне полагала, что оно стоит таких денег. И не могла предвидеть, что суд встанет на сторону моего пасынка.

— Возможно, если бы вы обрисовали мне истинную ситуацию, я бы сам смог сделать вывод о перспективах. — Я расправил плечи, изображая гнев праведный. — Если бы вы дали себе труд обойтись со мной по-честному, то я был бы более склонен простить проблемы с приданым Эннелин.

Это была ложь.

— На самом же деле вы дважды провели меня. Наш договор недействителен.

Наверное, в моем голосе было слышно удовольствие, что только усилило ее бешенство.

— Это еще не конец дела, герр Генсфлейш. Если потребуется, я подам на вас в суд за нарушение договора, и на сей раз суд примет мою сторону.

Я повернулся к Эннелин.

— Прощайте, фройляйн. Мне жаль, что все закончилось таким образом.

Ego absolve te. Отпускаю тебе грехи твои, освобождаю тебя. Мне не требовалось покупать индульгенцию. Я никогда не чувствовал себя свободнее.

Бельгия

Ник уставился на буквы, появившиеся на странице.

— Что это?

— Твердое перо, — сказала Эмили. — Вы вдавливаете буквы в пергамент кончиком пера без чернил. Они проявляются, только если вы смотрите под определенным углом и знаете, куда нужно смотреть. Это просто, но довольно эффективно. Вы когда-нибудь читали детективы, в которых сыщик на чистом листе блокнота ищет отпечатки того, что писалось на предыдущем листе?

— Ну да.

— Здесь то же самое. Только это делается намеренно. Средневековые писцы нередко твердым пером разлиновывали страницы. А некоторые из них с помощью этого метода делали скрытые записи.

— И что же здесь написано?

Эмили медленно прочла слова, ведя по ним лучом фонарика. Жером смотрел на нее со смешанным выражением ярости и завистливого уважения.

— «Occultum in sermonibus regnum Israel». — Она подняла взгляд. — Это означает: «То, что скрыто в записях царей Израилевых».

— И что это означает?

— Это продолжение предыдущей строки. Он — мастер Франциск, иллюстратор, — сделал и еще одну книгу животных, используя новую форму письма, и книга эта скрыта в записях царей Израилевых.

В висках у Ника стучало.

— Отлично. Понимаете, меня удивляет, что им понадобилось это скрывать. Бессмыслица какая-то. Джиллиан никак не могла это обнаружить.

— А я думаю, что обнаружила.

Эмили от усталости говорила так тихо, что Нику пришлось напрягаться, чтобы услышать ее. Она сказала еще раз:

— Я думаю, она обнаружила это. «Записи царей Израилевых» — это потерянная книга Библии.

Она посмотрела, как они отреагируют. Ник пребывал в недоумении. Брат Жером не скрывал странного раздражения.

— Я ведь права?

Жером молча теребил кромку своего халата.

— Я видела это в той книге в Национальной библиотеке. «Потерянные книги Библии». — Она показала на открытый бестиарий на столе. — Джиллиан брала эту книгу в тот самый день, когда обнаружила вот это. Я абсолютно уверена, что она видела эту надпись. Но что нам это дает…

— Что вы имеете в виду, говоря о потерянной книге Библии? — спросил Ник. — Просто какую-то потерянную копию или утраченный текст вроде какого-нибудь Евангелия от Марии Магдалины?

— Не знаю. — Эмили прислонилась к стене. — Я не очень внимательно читала. Но думаю, что скорее речь идет о тексте вроде Апокалипсиса или Книги Иова. Хотя как это может помочь нам найти Джиллиан…

— Вероятно, Джиллиан искала что-то, когда уехала из Парижа, — сказал Ник. — Но не карту и не книгу, ведь и то и другое у нее уже было. Наверное, она искала что-то еще.

Эмили снова обратилась к книге на столе, принялась разглядывать иллюстрации.

— Эта книга сама по себе бесценна. Бестиарий, который почти наверняка сделан Мастером игральных карт, практически подписан им самим. Такое открытие могло бы высоко поднять профессиональную репутацию Джиллиан на всю жизнь. Что же побудило ее пренебречь этим и пуститься на поиски чего-то другого?

Штрасбург

Андреас Дритцен хотел добиться моего расположения. Он разложил на столе дичь, каплунов, заливное, сладости. Андреас похвалил мой новый плащ, хотя я купил его из вторых рук, и смеялся, если ему мерещилось, что я шучу. Он угощал меня вином, разливая его лично, хотя тут было немало слуг, которые могли бы это сделать. Я хотел выглядеть любезным. Он собирался ссудить мне немалые деньги.

Я испытывал его терпение. Часто наполнял свою тарелку и бокал. Болтал о погоде, урожае, продвижении строительства собора, Париже. Я был приятным гостем. Каспар, сидевший по другую сторону стола, говорил мало. Его настроение было подобно свече, которая могла погаснуть в одно мгновение. Если мое внимание хоть на миг отвлекалось от него, он мрачнел и погружался в себя.

Наконец тарелки опустели, слуги были отпущены, женщины отправились в свои покои. Дритцен подбросил еще одно полено в очаг и подсел поближе.

— Расскажите мне о ваших зеркалах.

Франция

Они оставили машину на парковке. Ник опустил окна, ключи бросил на переднее сиденье в надежде, что ее кто-нибудь угонит, прежде чем найдет полиция.

Большую часть пути в Страсбург Ник проспал, прижимая руку к груди, где под плащом у него была спрятана книга. Проснувшись, он увидел, что стало темнее. За окном кружились снежинки, а небо обещало еще более сильный снегопад. Напротив он увидел Эмили — она сидела, глядя на него.

— Который час?

— Почти полдень.

У Ника от голода скрутило желудок.

— Умираю — есть хочется.

Эмили вытащила из сумочки бумажный пакет.

— Я купила вам круассан.

Ник оторвал кусок и сунул себе в рот. Он словно неделю не ел.

— Вас сам Господь послал. А чашечки кофе у вас не найдется?

Эмили подвинула к нему по столику между ними бумажный стаканчик с пакетиками подсластителей и сливок. Он взял по три упаковки того и другого, перемешал пластмассовой ложечкой, проглотив за это время остаток круассана.

— А вы сами-то хоть немного поспали?

— Немного. Мне мысли уснуть не дают. — Она повернулась к окну. — Вероятно, Джиллиан узнала что-то такое, что неизвестно нам.

Ник молчал в ожидании продолжения.

— Она нашла бестиарий и карту в нем; и то и другое — крупные открытия. Но она никому об этом не сказала. Даже Ательдину.

— По его словам, — вставил Ник.

Она согласилась с этим дополнением.

— Потом она спрятала карту в банковской ячейке, а книгу в морозильной камере и исчезла. Думаю, отправилась на поиски «другого» бестиария. Зачем?

Ник прихлебывал кофе, слушая, что еще скажет Эмили.

— Она узнала что-то, сделавшее эту вторую книгу еще более ценной, чем первая.

— Что?

Эмили поморщилась.

— Не знаю. Но видимо, она узнала это очень быстро. Найдя книгу, она всего день пробыла в Париже.

— Тот день, когда она ездила к Вандевельду.

Ник представил себе физика, его уклончивые манеры, его стремление доказать, что скрывать ему нечего. Он хотел снова вытащить карту, попытаться разглядеть, что же увидела на ней Джиллиан. Но не осмелился сделать это в вагоне поезда, пусть и полупустом.

— Что бы это ни было, кого-то оно сильно волнует, — сказал он. — Невообразимо. С какой скоростью они устремились за книгой в хранилище, а перед этим в библиотеку! Но если им все про нее известно, то почему они в поисках книги преследуют нас?

Эмили посмотрела в окно. Метель за стеклом усиливалась.

— Может, им книга и не нужна вовсе. Может, они хотят, чтобы она оставалась спрятанной.

Штрасбург

Судьба зачастую швыряет нас, как морские волны швыряют в шторм корабль, и все наши труды обращаются в прах. Но иногда — редко — нас несет по течению, и так быстро, что даже ангелы за нами не поспевают. Таковы были мои ощущения в те золотые месяцы в Штрасбурге. Получив деньги от Дритцена, я расплатился с долгами и восстановил доверие к себе.

Это позволило мне набрать новых займов на более выгодных условиях, чтобы закупить металлы для нашего проекта, которые, в свою очередь, стали обеспечением для следующего кредита. На эти деньги мы запаслись еще большим количеством металлов, которые обеспечили возможность получения новых займов… и так далее по кругу удачи. Конечно, дохода, чтобы отдавать долги, в эти месяцы у нас было мало, но я это учитывал. Я согласился с тем, что проценты будут добавлять к основному долгу, но не раньше октября следующего года, уже после продажи зеркал в Ахене. Потом, получив прибыль, я смогу снова сосредоточиться на индульгенциях.

Иногда по ночам мне снилось, будто я сижу на гигантской башне из зеркал, которая тянется чуть не до неба, раскачивается и гнется, как конец веревки на ветру. От высоты у меня кружилась голова. Я знал, что любой порыв ветра может разрушить эту башню. Но этого не случилось.

Изготовление зеркал включало в себя два разных процесса. Замысловатые рамки нужно было отливать из сплава, а стальные зеркала полировать до блеска. Вообще-то одно к другому прикреплялось с помощью защелок, но мы решили, что их нужно изготавливать в последнюю очередь. Мы собирались весной нанять баржу, сплавить наш груз вниз по Рейну до Ахена, и не хотели, чтобы зеркала поцарапались в дороге. Никто из нас не знал, что способно повлиять на их божественные качества. Поэтому мы отливали рамки в Сент-Арбогасте, где у меня была кузня, а в подвале Дритцена делали зеркала.

Страсбург

Они нашли отель неподалеку от собора. Ник чувствовал себя опустошенным, полностью вымотавшимся. Перед ним еще раз мелькнул образ Джиллиан. Мелькнул и снова исчез.

— Я пойду прогуляюсь по городу, — заявила Эмили. — Хотите присоединиться?

— Меня не интересуют достопримечательности, — проворчал Ник.

Но, улегшись на кровать, он обнаружил, что ему не заснуть. Две минуты спустя он поспешил вниз и застал Эмили в холле — она как раз собиралась уходить.

— Я передумал.

Они вышли из отеля. Хотя до вечера было еще далеко, небо уже посерело. Желтые огни в окнах отеля тепло сияли у них за спиной. На улицах уже лежал тонкий слой снега, и, глядя на набухшие тучи, Ник понимал, что настоящий снегопад еще впереди. Когда он оглянулся и посмотрел на отпечатки их подошв, они показались ему маленькими и одинокими, словно их оставили двое детей, заблудившиеся в лесу.

Он поднял воротник куртки.

— И куда мы идем?

— В собор, — ответила Эмили. — Мне хочется кое на что там посмотреть.

Они миновали черные и белые шпалеры наполовину деревянных домов и вошли в собор через западные двери. Внутри стояла такая темнота, что Нику даже подумалось, будто собор закрыт. Здесь было темнее, чем на улице. Он видел вокруг только стекло, призрачные образы витали над ним на головокружительной высоте. На мгновение он проникся тем трепетом, который, видимо, ощущали средневековые прихожане, это чувство причастности к божественному.

Он потерял ориентацию в темноте, протянул руку и прикоснулся к Эмили, чтобы убедиться, что она еще здесь. Она подошла поближе, словно радуясь человеческому теплу перед ледяным величием средневекового Бога.

Ник указал на северную стену, где на витраже гордо возвышались фигуры больше человеческого роста.

— Кто это?

— Императоры Священной Римской империи. Это одна из наиболее известных средневековых витражных композиций.

Она хмыкнула. Ник не видел ее, но знал, что следом за этим звуком она наморщила лоб.

— О чем вы думаете?

— О царях Израилевых.

Ник не был уверен, с кем она говорит — с ним или с темнотой.

— Вы вроде бы сказали, что это императоры Священной Римской империи.

— Цари Израилевы — это еще один популярный мотив средневекового искусства. Фасад собора Парижской Богоматери украшен двадцатью восемью статуями царей. Они есть и в Кельнском соборе — сорок восемь царей на витражном стекле в хорах, кажется. Считается, что это двадцать четыре царя Израиля и двадцать четыре царя Апокалипсиса.

— Считается? — переспросил Ник. — И что, наверняка никто не знает?

— Средневековые строители соборов не всегда объясняли, что они имеют в виду, делая те или иные украшения. Наводки мы можем найти в символике, но символы по своей природе допускают разные толкования. Вот, например, цари на фасаде собора Парижской Богоматери — здесь сомнений нет, это библейские персонажи. Но они не случайно оказались на здании, которое, по мысли французских королей, должно было символизировать их собственную власть. Средневековый ум был гораздо более изощренным, чем мы думаем. Семиотика, символизм — называйте как угодно, но они очень тонко чувствовали переход смыслов. Если вы были простым обывателем, то, проходя мимо собора Парижской Богоматери в четырнадцатом или пятнадцатом веке, вы видели в этих статуях царей Израиля, но еще вы видели в них и французских королей. Один властелин становится другим, все зависит от точки зрения.

— Вы говорите как будто о Джиллиан. — Ник сам удивился своим словам. — Один и тот же человек, но такой непохожий на себя в разных ситуациях.

— Все мы в той или иной мере такие. — Эти слова могли бы показаться пренебрежительными, но она сказала их мягко, соглашаясь с ним. — Вы не должны терять надежду.

Ник подумал, что она, возможно, вспоминает фотографию в его бумажнике.

— Я просто хочу ее найти.

— Рыцарь спасает попавшую в беду даму.

И опять это могло бы прозвучать иронически, но не прозвучало. Нику в этих словах послышалась чуть ли не грусть. Он улыбнулся в темноте.

— Я не думал об этом в таком ключе.

Его мысли вернулись ко всем его ночным забавам в «Готической берлоге», когда он убивал монстров и штурмовал замки; а перед этим — пятничные вечера в школе, когда они сидели с друзьями в подвале и кидали кость, пытаясь определить, продолжится ли их дружба. Опасные поиски в те времена не грозили гибелью, и они всю унылую неделю с нетерпением ждали этого пятничного вечера. Ничуть не похоже на теперешнюю ужасающую реальность с непреходящим чувством одиночества.

— Так вы нашли здесь то, что искали? — спросил он, меняя тему.

— Я… я хотела посмотреть царей. Они напомнили мне царей Израилевых. Я думала, это может дать какую-то подсказку. — Она тряхнула головой. — Нет… ничего.

Они закончили осмотр собора и двинулись к выходу. Пока шли по темным проходам, Эмили обращала внимание Ника на разные особенности. По мере того как они смещались с востока на запад, архитектура усложнялась; изменение стиля с романского на готический, произошедшее за века строительства, было запечатлено в камне. Она показала ему колонны, на которых изображались трубящие ангелы, и на многочисленные резные орнаменты на контрфорсах и консолях. Поначалу Ник слушал ее из вежливости, но постепенно его увлекла замысловатость этого искусства. К тому времени, когда из темноты собора они вышли под серое небо, его словарь значительно обогатился.

— Я хочу купить новую одежду, пока магазины не закрылись, — сказала Эмили. Снег продолжал падать, оседая на уступах собора. — Встретимся в отеле.

— Будьте осторожны, — предупредил ее Ник.

Штрасбург

Двадцать семь царей взирали со своих стеклянных тронов — гордые и величественные, они возвышались над мелочными заботами мира. Под их витражными взглядами бурлил оставленный ими мир. В соборе гулко отдавались стук молотков, крики каменщиков, скрип шкивов и визг детей. Где-то среди всей этой суеты церковный хор пытался петь литанию. А в задней части собора в алькове стояли двое и о чем-то яростно перешептывались.

— Ты мне клялся, что все будет в порядке.

Андреас Дритцен не был ни гордым, ни величественным. Щеки его горели от гнева, кулаки были сжаты, словно он собирался ударить кого-то. Возможно, меня. Именно поэтому я настоял на встрече в соборе.

— Неужели ты думаешь, что ты единственный, кто вложил деньги в это предприятие? — Мне становилось плохо при одной мысли об этом, хотя от Дритцена я и не ждал сочувствия.

— Мы должны расплавить все изготовленные зеркала и продать металл.

— Нет. Покупали мы свинец, олово и сурьму. А теперь у нас сплав. Мы не можем его разделить. Так же как невозможно эти стекла снова превратить в песок и известь.

— Тогда продай сплав.

— Этот металл — ключ ко всему предприятию… и к нашему богатству. Если мы его продадим, то другим станут известны его возможности и они научатся делать то же самое. А если покупателем окажется какой-нибудь ювелир из Ахена, то он сам отольет зеркала и получит всю прибыль от наших трудов.

— И пусть его. — Лицо Дритцена пылало от гнева. — Мне нужны назад мои деньги.

— Паломничество было отложено, а не отменено. Нам нужно только набраться терпения и переждать еще год. И тогда мы будем богаты, как нам никогда и не снилось.

— Я не могу пережидать год! — Он взревел, как жеребец при холощении.

Я оглянулся — не слышит ли кто, но за визгом плотницких пил никто не обратил на нас внимания.

— И почему я не послушал моего брата Йорга, — простонал он. — Он мне говорил, что ты бродяга, мошенник. Что ты погубишь нашу семью.

И тогда, вероятно впервые в жизни, я осознал меру своей ответственности. Я был слишком стар, чтобы пуститься в бега. Я слишком многим и слишком много был должен, чтобы впадать в отчаяние. Однорукий Карл или кто-нибудь вроде него нашли бы меня, и потом мое искалеченное тело вытащили бы из одного из каналов, все в иле и нечистотах.

Я должен был освободиться. И как пьяница, который находит освобождение в еще одном стакане, я прибег к единственному известному мне способу исцеления.

— Есть и еще одно доходное ремесло. Оно не так глубоко проработано, как способ изготовления зеркал, но по сравнению с прибылью, которую можно получить от него, прибыль от зеркал — жалкие гроши. Нужно только терпение.

Он покачал головой.

— Хватит с меня твоих секретных ремесел.

— Ты никогда не спрашивал себя, что мы с Каспаром делаем в твоем подвале? Зеркала всегда были только прикрытием, тогда как мы готовились к более важной работе.

Я видел, что он, несмотря на охватившее его отчаяние, заинтересовался.

— Ты никогда не говорил об этом.

— Конечно не говорил. Зеркала и те секретные. А другое наше дело в десять раз важнее. О нем знают только четыре человека.

— И его можно будет реализовать до следующего года?

— Трудно сказать. Я тебе уже говорил: оно не столь продвинулось, как зеркала. Но когда мы будем готовы, задержек не предвидится. Никаких тебе ожиданий паломничества, никаких перевозок по реке. Его даже чума не в силах остановить. Оно требует лишь небольших вложений.

Он ухватил меня за лацканы и прижал к стене.

— Ты что — глухой? Ни слова не слышал из того, что я сказал? У меня больше нет денег. Как мне избежать банкротства?

Со спокойствием, которого не чувствовал, я оторвал его руки от моей одежды и отошел в сторону. Лучик света сверкнул на золотой булавке, которую он носил на плече своего плаща — Христос на кресте со стихом из Священного Писания.

— А как насчет этого?

Он накрыл булавку рукой.

— Это подарок моей жены.

Украшение было великолепное. Все жилы тела Христова напряглись в ожидании смерти, словно его плоть пыталась удержать внутри себя душу. Буквы внизу были идеально ровные, выбиты в тонком металле с невероятной точностью. Что напомнило мне о стоявшей перед нами задаче.

— Ты можешь занять необходимые нам деньги. Если надумаешь, я буду в своем доме в Сент-Арбогасте.

Иногда мне казалось, что мое настоящее призвание — брать деньги взаймы, а вся моя работа с чернилами и металлом существует всего лишь как предлог для того, чтобы занимать деньги. Зеркала стали монстром, который пожирал самого себя; когда не оставалось ничего другого, мне требовалась новая идея, под которую можно было бы занять денег. В те дни я больше не думал о ремесле как о средстве получения прибыли. Или о том, будет или не будет получен результат. Важно было лишь обеспечить бесперебойное поступление денег.

Три дня спустя после разговора в соборе Дритцен пришел ко мне домой. Я встретил его во дворе между кузней и сараем. Вокруг нас клевали зернышки куры, моя свинья откапывала яблоки, упавшие с яблони за сараем.

— Сколько? — спросил Дритцен без всяких вступлений.

Ни о чем другом я в эти дни и не думал.

— Сто двадцать пять гульденов.

Он зашелся от негодования, что быстро перешло в приступ кашля. Я с тревогой смотрел на него — не хотелось бы, чтобы он умер до того, как мы получим от него деньги.

— Это больше, чем я тебе уже дал, став почти банкротом.

— Иногда единственный способ перебраться на другой берег состоит в том, чтобы зайти еще глубже. Как насчет твоего дома?

Он рукавом отер слюну с губ.

— Что с моим домом?

— Ты мог бы его заложить.

— Я его уже заложил.

— Займи еще, — уговаривал я его. — Если ты не сможешь вернуть долги и кредиторы востребуют твой дом, то какая разница, сколько ты им будешь должен. Уж лучше рискнуть всем ради успеха, чем потерпеть неудачу, прибегая к полумерам.

Я знал, что он согласится. Иначе он бы не пришел ко мне. Ему потребовалось несколько минут, чтобы уговорить себя. Он пошаркал одной ногой, другой, потом резко развернулся, подпрыгнув, словно соломенная кукла на палке.

— Я могу дать тебе сорок гульденов сейчас. Остальное — через несколько недель.

— А ты уверен? Когда я познакомлю тебя с тайнами этого ремесла, ты не сможешь выйти из нашего партнерства. Если у тебя есть сомнения, то лучше сейчас иди домой.

Ему нужно было подтверждение.

— Деньги будут использоваться только во благо предприятия?

— Конечно, — сказал я, уже подсчитывая, как наилучшим образом распределить эти деньги среди кредиторов. — И прибыли мы разделим в тех же пропорциях, что прежде.

— И если кто-либо из нас умрет до завершения предприятия, все вложения переходят к его наследникам?

Я внимательно посмотрел на него.

— Ты что — собираешься умирать?

— Нет. — У него снова начался приступ кашля. Он попытался сдержать его. Но лишь поперхнулся. — Но мне уже больше лет, чем было моему отцу, когда он умер. Жизнь коротка. Смерть идет за нами следом.

Я перекрестился.

— Тайна эта слишком серьезна, чтобы подвергать ее случайностям наследования. Если кто-то из нас умрет, то унесет ее в могилу.

Это взволновало его.

— А как быть с моей женой? Если я умру, то она должна получить что-то. Я, по-вашему, должен заложить ее вдовство?

— Торговец, который вкладывает деньги в путешествие, не может востребовать свой капитал, пока корабль находится в море. Все деньги, которые ты вложил, должны оставаться в собственности партнерства, пока предприятие не будет завершено.

Он вздохнул, его лицо посерело от этого поражения. Я похлопал Дритцена по плечу и попытался вдохнуть в него энтузиазм.

— Забудь этот разговор о смерти. Через два года ты будешь смеяться над тем, что сомневался во мне.

Я стоял у ворот, глядя, как он идет по дороге, грустный, изможденный человек. Неужели это я довел его до такого состояния? Заблудившись в лабиринте собственных схем и долгов, я уже не мог понять, кто я для него — благодетель или заклятый враг.

— Ну что — заглотил наживку?

Из сарая вышел Каспар. Рукава его были закатаны, а на ладони остался рубец от гравировального инструмента — требовались немалые усилия, чтобы вдавливать его в металл.

— Заплатит, заплатит.

— Тогда почему ты грустишь?

Каспар потрепал меня по щеке. Но после моего разговора с Дритценом я жаждал уединения и потому отвернулся.

— Да какая муха тебя укусила? Ты такой мрачный, словно несешь на своих плечах тяготы всего мира.

— Может быть, это груз того золота, которое я должен.

— Помнишь прежние времена? Тогда ты был гораздо интереснее. До того, как стал одержим золотом, ссудами и долгами. Ты был художником, а теперь сделался менялой.

— Деньги в такой же мере часть этого искусства, как свинец, чернила или медь, — отрезал я. — И то, что я делаю, оправдано размахом предприятия. Ты хочешь создать вещь, обладающую редкой и необыкновенной красотой, — и никто не сделает это лучше тебя. Ну а в моем ремесле красота обусловлена его масштабом. Капля воды — ничто, но река — величественна. А океан неизмерим.

— А ты когда-нибудь видел каплю воды? Когда она висит на ветке солнечным утром, в ней отражается весь мир — он растягивается, когда ветка колышется, и неизвестно, то ли удержится, то ли упадет и исчезнет в земле. Она прекрасна.

— Если бы я мог сделать эту работу без денег и раздать ее плоды бесплатно, я бы так и поступил. Но ты сам видел, как одни расходы влекут за собой другие, а конца еще не видно.

— Красота либо есть, либо ее нет. — Мы с Каспаром не слышали друг друга. — Если ты напечатаешь одну индульгенцию или отольешь одно зеркало, то будешь иметь индульгенцию или зеркало. И не имеет значения, единственные ли они в своем роде или существуют еще тысячи таких же.

— А как насчет золота? Тысяча гульденов красивее одной монетки?

— Для тебя — да.

Два месяца спустя Андреас Дритцен умер.

Страсбург

Отель предоставлял бесплатный доступ в Интернет из номера. Ник десять минут пролежал на кровати, глядя на сетевую розетку в стене и, словно святой, борясь с искушением. Пробыв неделю в офлайне, он чувствовал себя так, будто потерял конечность. Ему до смерти хотелось войти в Сеть. Но люди, которые преследовали его, казалось, обладали чуть ли не телепатической способностью отслеживать его движения. Мог ли он позволить себе такой риск?

В общем оглушающем гомоне Интернета присутствие Ника было бы едва слышимым шепотком. К тому же он знал кое-какие приемы. Мучимый сомнениями, он поднялся с кровати и включил ноутбук.

Работая в цифровой криминалистике, он был одержим проблемой безопасности. Сначала он очистил журнал своего браузера — все, что случайно могло вывести его на какой-нибудь из сайтов, которые он посещал прежде, и выдать его местонахождение. Потом он превратил свой компьютер в крепость. Активизировал межсетевой экран и закрыл все порты, кроме одного, чтобы весь трафик проходил через надежно охраняемые ворота. Как и любая система защиты, эта оберегала его не только от внешних врагов, но и от внутренних. Антивирус контролировал улочки и дворы крепости, готовый пресечь любую подозрительную деятельность. Он опасался не открытой атаки, а шпионских программ.

Теперь можно было выходить в Сеть. Он подключился к Интернету и немедленно открыл веб-сайт, который рекламировал себя как анонимайзер. Такого рода сайты были популярны среди извращенцев, преступников и заговорщиков, но ими могли пользоваться и вполне законопослушные люди. Ник позаимствовал метафору и назвал этот сайт плащом невидимки — способом гулять по Сети, не оставляя следов, по которым тебя можно опознать или определить твое местонахождение.

Но и за всеми этими щитами он все же нервничал — словно прокрался в гостиную посреди ночи, чтобы залезть в бар, где отец держал виски. Каждая загружаемая им страница была словно половица, готовая заскрипеть под ногой. Но постепенно информационный поток сомкнулся вокруг него. Он забыл об опасностях и поплыл на потоках знания, следуя по возникающим ссылкам.

Он начал с царей Израилевых и не нашел почти ничего, кроме ряда имен, первые из которых были знакомы, но за ними шли ничего ему не говорившие: Давид, Соломон, Ровоам, Авия и так до самого Седекии. Онлайновая энциклопедия давала массу сведений по библейской истории, но ничто, казалось, не подходило для его случая.

После этого он перешел к «Записям царей Израилевых». Поисковик на это выкинул массу информации, от которой сердце у него забилось чаще. «Записи царей Израилевых» мельком упоминались во второй книге Паралипоменон: «Прочие дела Манассии, и молитва его к Богу своему, и слова прозорливцев, говоривших к нему именем Господа Бога Израилева, находятся в записях царей Израилевых».[34] Клик. Такого рода ссылки были разбросаны по Ветхому Завету, брошенные невзначай указания на другие книги, которые когда-то, возможно, существовали, но теперь остались только подобием призраков, насмехающихся над учеными. Клик. Как приключения Шерлока Холмса ассоциируются с доктором Ватсоном, словно и не написаны Конан Дойлем. Клик. Дело политика, маяк, дрессированный баклан…

Ник понял, что уперся в тупик. Он прошел назад и направился по другому пути, выбрав новое ключевое слово — «Манассия». Шестнадцатый царь Израилев. Вероотступник, плененный и увезенный в Вавилон, но восстановивший свое царство, когда покаялся и вернулся к Господу. Клик. Молитва его. Хотя «Записи царей Израилевых» были потеряны (если только они когда-либо существовали), около первого века до новой эры кто-то на их основе создал покаянную молитву Манассии и выдал ее за оригинальное произведение. Нечто вроде поделки, изготовляемой фанатами «по мотивам» известной вещи. Это была подделка, но древняя, обретшая и собственную ценность. Теперь она была включена в Библию как часть апокрифа.

Клик — назад к Библии. «Я согбен многими железными узами, так что не могу поднять головы моей, и нет мне отдохновения».[35]

«Я тебя понимаю», — подумал Ник.

Наконец он вернулся на домашнюю страницу Джиллиан. Он знал, как это рискованно, но не мог туда не заглянуть.

Джиллиан Локхарт

грозит смертельная опасность

(последняя запись 2 января, 11:54:56)

Здесь все осталось как прежде — она больше не появлялась. Он снова пересмотрел фотографии, опять убедился, что его фотографии здесь нет, и все внутри у него сжалось, когда он подумал о фото у себя в бумажнике. Он вернулся к доске объявлений — на всякий случай.

Там оказалась одна новая запись.

Все в порядке? Нашлось то, что было нужно? Пожалуйста, жду звонка. У меня новый номер: www.jerseypaints.co.nz

(отправлено Олафом, 11 января, 17:18:44)

Ник три раза перечитал послание. Он проверил дату на своих часах. Два дня назад. Осторожность говорила ему: дальше нельзя — ловушка. Но он не мог противиться желанию.

На экране появилась новая страница: изображение раскрашенной во все цвета радуги коровы на приставной лестнице. Корова размахивала кисточкой и усмехалась. «Краска для дома и промышленности». Под цифрами, которые, как понял Ник, были новозеландским кодом, он увидел номер телефона и несколько восторженных рекомендаций от довольных потребителей. Никаких упоминаний о ком-либо по имени Олаф он не нашел.

Ник проверил собственную онлайновую безопасность. Все светилось зеленым. Сайт вроде бы не пытался загрузить какого-нибудь троянца.

Он чувствовал, что должен рискнуть. Поднял трубку и набрал номер с веб-сайта. После некоторой паузы он услышал необычный гудок далекого телефона.

— Джерси Пейнтс, — сказал голос с новозеландским акцентом.

— Гмм… Здравствуйте. Могу я поговорить с Олафом?

Раздраженное молчание.

— Это что — какая-то шутка? Я вам уже третий раз говорю — нет здесь никакого Олафа. Прекратите наконец звонить.

— Прошу прощения, — сказал Ник.

Не успел он повесить трубку, как его переполнило ощущение вины. Он не должен был звонить. Не должен был даже заглядывать на этот сайт. А уж звонить из отеля было просто глупостью. «Я вам уже третий раз говорю». Кто-то другой прочел послание и начал действовать.

От двери раздался какой-то звук. Ник замер. Неужели они уже пришли? Отследили его с такой легкостью? Он услышал, как в коридоре кто-то вставляет электронный ключ в слот. Он в отчаянии посмотрел на окно, но оно было надежно задраено.

На замке загорелся зеленый огонек. Ручка, щелкнув, начала поворачиваться. Спрятаться было негде — даже ванная располагалась в конце коридора. Ник схватил сумку с книгой и картой — может быть, ему удастся проскочить мимо киллера, сбить его с ног и убежать.

А что, если он не один?

Дверь распахнулась. В тускло освещенном коридоре стояла Эмили с двумя пакетами. Волосы у нее были влажны от растаявшего снега. Она посмотрела на сумку в его руках.

— Вы собирались уходить?

Ник с облегчением опустился на кровать.

— Я думал… я просто хотел понадежнее спрятать книгу. — Он снова посмотрел на нее, заметил что-то новое. — Вы изменились.

Она положила пакеты, повесила куртку на дверь. Юбка, которая была на ней с Парижа, исчезла, теперь она надела джинсы в обтяжку и свитер с высоким воротником. Он впервые увидел ее не в юбке, а в джинсах. И отчасти даже смутился, это было словно встретить на выходных учительницу в магазине. Но в глубине души поразился тому, как она хороша.

— Я подумала, что если мы снова будем убегать, то лучше делать это в брюках, — невозмутимо сказала она.

Она стащила с себя низкие сапожки и рухнула на кровать рядом с Ником. Им снова предоставили номер с двойной кроватью, тогда как они просили две односпальные. Они лежали, словно супружеская пара в старом кинофильме. К удивлению Ника, это было ему странным образом приятно.

— Снег усиливается, — сказал она несколько секунд спустя. — Похоже, нам будет нелегко выбраться из Страсбурга.

— Вопрос еще куда.

Ник приподнялся и взял пульт с прикроватной тумбочки. Он включил телевизор, пробежал по французским шоу-программам и интервью со звездами, наконец нашел англоязычный новостной канал. Репортер в бронежилете стоял на фоне руин, а солдаты в коричневатой маскировочной форме обыскивали глинобитный дом у него за спиной. Явно богом забытое местечко, но, по крайней мере, там было жарко. А у Ника создалось впечатление, что он полжизни дрожит от холода.

Он выключил звук, оставив меняющуюся картинку фоном.

— Я зашел на веб-страничку Джиллиан, — сказал он. — Кто-то там оставил для нее послание.

Эмили не ответила. Он скосил глаза и увидел, что она заснула. Глаза у нее были закрыты, черные волосы, обрамлявшие бледное лицо, разметались по подушке. Он натянул ей до плеч одеяло, лежавшее в ногах. Она пробормотала что-то во сне и, повернувшись, уткнулась в него.

Он почувствовал теплоту ее тела, и этот жар проник сквозь его кожу, расплавляя ледяной покров, сковывавший его с того дня, когда он получил то послание от Джиллиан. Он понимал, что это ошибка, что она будет смущена, когда проснется, а ему будет стыдно. Но он не хотел беспокоить ее. Пусть полежит немного.

Он устремил взгляд на телевизор, принялся читать подписи и смотреть на немой парад ораторов, спортсменов, политиков и старлеток по другую сторону экрана. Совсем недавно все это казалось ему таким важным — герои, злодеи, сюжеты в прессе. Теперь же стало таким далеким.

Картинка вернулась к новостнику в студии. На экране появилась надпись. ОТЛУЧЕННЫЙ ИЕЗУИТ НАЙДЕН МЕРТВЫМ.

Он схватил пульт и включил звук. Эмили шевельнулась, почувствовав его резкое движение. Новостник исчез, вместо него появился зернистый снимок. Ник смотрел во все глаза. Человек стоял слишком близко к камере, держа в руках наборную доску.

— Это же брат Жером. — Эмили села, откинув с лица волосы.

До сознания Ника с трудом доходили слова, произносимые гнусавым голосом репортера. «Соседи услышали выстрелы… Вызвана полиция… Убийство в стиле мафии… Сообщается о найденном утром подозрительном автомобиле… Блестящий ученый… Скандал, связанный с сексуальным домогательством…»

Ник посмотрел на Эмили. По ее щекам текли слезы. Он хотел утешить ее, но она казалась такой хрупкой, что он боялся, как бы она не раскололась от прикосновения.

— Я убила его, — прошептала она.

Сюжет на экране закончился, начался новый. Вместо лица брата Жерома появилась лодка с дрожащими от холода беженцами. Ник снова отключил звук.

— Я и представить себе не мог, — пробормотал он.

— Я его погубила.

— Я понимаю, что вы чувствуете, — попытался утешить ее Ник. — То же самое было с Бретом. Если бы не я, он был бы жив. Но вы не должны себя винить. Виноваты те, кто убил его.

— Виновата я, — гнула свое она. — Если бы не я, он не оказался бы там.

— Потому что он домогался вас, когда вы были студенткой?

Эмили проглотила слезы и уставилась на покрывало. Когда Ник уже было решил, что она не слышала его слов, она быстро проговорила:

— Это была не его вина. Мы с Жеромом… мы… мы были любовниками. Он не домогался меня — у нас был роман. Когда университетские власти узнали, его выгнали. А потом его выгнали и из ордена. Это его погубило. Наука была смыслом его жизни.

Ник представил себе старика с гривой седых волос и попытался не думать о том, как его костлявые пальцы прикасаются к коже Эмили.

— И все равно он не должен был прикасаться к вам.

— Он не должен был прикасаться ко мне, — повторила она. — Это верно. Но не в том смысле, в котором вы думаете. Это я влюбилась в него. Я его соблазнила, если это слово подходит для данного случая. Это я лишилась рассудка, я была безжалостна — не желала слышать никаких отказов. Я не понимала, что делаю. — Она смахнула слезу со щеки. — В конечном счете чувство вины стало для него невыносимым, и он разорвал нашу связь. Я вышла из себя… мне хотелось одного — отомстить. Я донесла на него из одной только злости. Я погубила его жизнь. А теперь вот это.

Штрасбург

Я разглядывал лист, испытывая привычную боль разбитых надежд. Некоторые из букв едва пропечатались, другие вдавились с такой силой, что их очертания терялись в чернильном пятне. В нескольких местах бумага порвалась — значит, мы не выровняли кромки литых форм. Вся страница, когда мы извлекли ее из пресса, оказалась размазанной. Драх был прав: я мог напечатать десять тысяч копий, но все они будут ужасны.

Я взял напильник, готовясь к очередному дню неблагодарного труда. Отливать металл на гравированной медной дощечке было легко, но я не учел того, что тут потребуется высокая степень точности. Если какая-то буква оказывалась хоть на волосок ниже других, то она не доставала до листа. А если она оказывалась выше, то разрывала бумагу. Поскольку буквы образовывались на медной дощечке с помощью пуансона и молотка, то вряд ли удалось бы добиться их единообразия по высоте. Разве что путем последующей самой тщательной обточки.

— А где формы?

Каспар поднял на меня взгляд.

— В сумке.

Я залез в сумку, которую Каспар принес из дома Дритцена. Если не считать нескольких отливок свинца, сумка была пуста.

— Наверное, ты положил их на стол.

Я принялся искать их среди всякого хлама — клочков бумаги, инструментов, медных пластин и порченых форм, валявшихся на столе.

— Ты уверен, что принес их?

Он пожал плечами.

— Мне так казалось.

Вот в такие моменты я ненавидел работать с Каспаром. Если ему что-то было безразлично, то он относился к этому спустя рукава и никакие упреки до него не доходили.

— Ты, наверное, оставил их в прессе.

— Вероятно, — согласился он.

— Я тебя просил их принести.

Дритцен вот уже неделю как болел, и дом превратился в проходной двор для озабоченных родственников, всюду сующих свой нос друзей и кредиторов, которые опасались, что больше не увидят своих денег.

— Если их кто-то заметит, наш секрет будет раскрыт.

— Я запер дверь.

Мне не хотелось ссориться с Каспаром — мы и без того уже немало спорили в тот год. Я повернулся к нему спиной и подошел к двери сарая, чтобы остыть, вдохнув морозный декабрьский воздух.

Во дворе стоял мальчик. Поначалу я принял его за бродягу или воришку, но он не убежал, когда я двинулся, чтобы прогнать его. Я присмотрелся и понял, что знаю его — мальчик на посылках Ганса Дюнне. Вид у него был такой, словно он бежал всю дорогу из Штрасбурга.

— Тебя Дюнне послал? — спросил я из двери.

Он кивнул.

— Он просил передать, что герр Дритцен умер.

Страсбург

На туалетном столике беззвучно работал телевизор, показывая картинки войны и скорби. Ник смотрел как загипнотизированный. Известие о смерти брата Жерома потрясло его.

Он должен был как-то выйти из этого ступора. Схватив пульт, он выключил телевизор.

— Нам нужно уходить.

В его голосе слышалась необычная твердость, уверенность, которой он не чувствовал прежде. Это вывело Эмили из дремы.

— Куда? Нам некуда идти.

— Прежде всего уберемся отсюда. По телевизору сказали, что соседи слышали выстрелы этим утром. Тот, кто стрелял, упустил нас всего на час-другой.

— Неужели они шли по нашему следу?

— Именно Жером предложил нам отправиться в Страсбург. Он показал нам экслибрис, рассказал историю графа Лорана. Видимо, он предполагал, что мы отправимся сюда. Если он сказал им об этом…

Они спустились в холл, вышли на улицу. Он не заметил черный «ауди» припаркованный против отеля. Снегопад вроде бы ослабел, хотя в конусах света под фонарями все еще кружились снежинки. На земле уже лежал толстый слой снега. Они оставили в снегу глубокие следы, огибая собор, потом двинулись по одной из улиц. Ник оглянулся, но никого не увидел. Магазины были закрыты. Рабочие разошлись по домам.

Отойдя на несколько кварталов, они увидели маленькое открытое бистро. Там была свободна лишь половина мест, но после зимней пустоты улиц бистро манило уютом и теплом, светом свечей и дымком, пахнущим травами, жареным мясом и вином. Они сели за столик за деревянной колонной, чтобы их не было видно из окна, но чтобы при этом они могли видеть дверь. Заказали vin chaud и tartif lettes.[36] В других обстоятельствах это был бы идеальный романтический вечер: свечи, горячее вино, тесный столик, под которым соприкасаются коленки. Но теперь эта интимность казалась лишь еще одним укором, насмешкой из мира, который отказался от него.

Он крутанул стакан в руке, глядя на остатки вина в нем.

— Ательдин был прав. Я не знаю, что все это значит, но это какое-то безумие.

— Для кого-то это что-то и значит, — возразила Эмили. — Если бы мы не были на правильном пути, они не пытались бы все время нас остановить.

— Мы никогда не найдем Джиллиан, — с горечью в голосе сказал Ник. — Были убиты другие люди — вот единственное, чего я добился. Брет, доктор Хальтунг, теперь брат Жером.

— Брат Жером погиб по моей вине, — тихо сказала Эмили. — Если бы я не направила вас туда, с ним ничего бы не случилось.

— Если бы я не притащил вас сюда, то не втянул бы во все это. — Ник крепко сжал ножку бокала, так крепко, что испугался, как бы она не треснула.

Он поднял глаза. Эмили, казалось, не слышала его слов, она без всякого выражения смотрела куда-то над его плечом. Он начал поворачиваться, но она ухватила его за руку и усадила на место.

— Продолжайте смотреть на меня. Через три столика от нас сидит человек, который вот уже пять минут не сводит с нас глаз.

Ник почувствовал знакомый прилив страха.

— Как он выглядит?

— Смуглый, крепкого сложения. Сломанный нос. Похож на итальянца. Он как вошел, так и остался в пальто.

Ник стрельнул глазами в золоченое зеркало на стене, но человека не увидел. Мысли его заметались.

— У меня идея. — Все его тело напряглось — он ждал, что в любую секунду ему в спину может упереться ствол пистолета. Он встретил взгляд Эмили, и это помогло ему немного успокоиться. — Через секунду мы бурно поссоримся. Вы в слезах побежите в туалет. Я брошусь к двери. Сумку мы оставим на столе и посмотрим, что он будет делать.

— А если он кинется за вами?

— Тогда вы кинетесь за ним.

— А если он кинется за мной?

— Сядьте и кричите в голос. Я буду рядом. — Ник ухватил ее запястье. — Готовы?

Она кивнула и резко откинула стул, вскочила на ноги.

— Как ты смеешь говорить мне такие вещи? — закричала она.

Звон вилок и ножей, тихий гомон в ресторанчике смолкли. Даже Ник был ошарашен.

— Ты и представить себе не можешь, что я чувствую!

Она оглянулась с безумным видом, закрыла лицо руками и бросилась в туалет. Ник замер на мгновение, потом оттолкнул стул так, чтобы рюкзак, оставшийся висеть на подлокотнике, был хорошо виден. Он бросил двадцатку евро на столик и устремился к выходу, глядя в пол.

Не успела закрыться за ним дверь, как он услышал скрежет спешно отодвигаемого стула. Он побежал по хорошо утрамбованному тротуару к ближайшему углу, нырнул за него, остановился и выглянул из-за здания.

Почти мгновенно дверь ресторанчика распахнулась, коренастый мужчина в длиннополом пальто выскочил на улицу. Фонарь над дверью окрасил его желтым светом. Ник увидел черные волосы, смуглую кожу, боксерский нос и его собственный рюкзак в руке человека, смутно знакомого, — возможно, его же он видел в бельгийском хранилище. Преследователь покрутил головой в одну, другую сторону, оглядывая улицу, потом вытащил ключи из кармана и сжал то, что держал в руке. Оранжевые огоньки мигнули на черном «ауди». На крыше машины не было снега — значит, она простояла здесь недолго. Ник попытался вглядеться внутрь — есть ли в машине кто-нибудь еще за темными окнами.

Человек перешел улицу и открыл пассажирскую дверь. Ник принял решение. Снег под ногами позволял шагать бесшумно. Человек стоял спиной к Нику и рылся в его рюкзаке, проверяя, есть ли там книга. Он не слышал приближения Ника, пока тот не оказался почти прямо над ним. И только тогда развернулся. Ник, вкладывая в удар всю силу, вонзился в живот человека кулаками. Вся злость, страх, горечь последней недели нашли выход в этом движении — Ник словно нанес удар волшебным копьем. Преследователь сложился пополам, ключи выпали из его руки в снег, и Ник носком ноги послал их под машину, а потом, ударив противника коленом в лицо, выхватил рюкзак.

Но Ник был любителем, а его противник — профессионалом. Удар коленом заставил его дрогнуть, но не сбил с ног. А когда Ник схватил рюкзак, большая рука метнулась к его запястью и сомкнулась на нем. Человек крутанул руку Ника, и тому показалось, что она сейчас переломится в локте. Все его тело развернулось, ноги заскользили по снегу. Ник потерял равновесие и оказался на земле.

Он ловил ртом воздух. Человек, возвышающийся над ним, сделал шаг назад. Какую-то долю секунды Ник думал, что тот сейчас развернется и побежит, но человек только освобождал себе пространство. Он сунул руку в карман и вытащил пистолет, который показался маленьким в его громадной, похожей на подкову руке.

Значит — конец. Здесь, на дороге, его кровь будет растапливать снежок, а потом остынет и замерзнет. Он никогда не узнает, что случилось с Джиллиан, никогда не поймет, зачем он забрался в этот холодный уголок Франции и умер здесь. Несправедливость этого привела его в ярость.

Эмили с криком выскочила из ночи и бросилась на человека. Она была слишком хрупкой, чтобы ее атака возымела какой-то эффект, но она повисла на его руке и отвела ее вниз — прочь от Ника.

Ник вскочил на ноги, ухватил пистолет за холодный ствол и изо всех сил потащил на себя. На несколько мгновений они втроем сплелись в единый клубок, топтались и дергались на снегу. Ник снова потерял равновесие. Он вдруг понял, что упал, щека его прижалась к заснеженной мостовой, на нем оказался кто-то еще.

— Как вы?

Эмили сползла с него и поднялась на ноги. Ник с трудом встал следом за ней. Пистолет все еще был в его руке — он держал его за ствол, словно дубинку. А где был их противник?

Чуть поодаль по улице в свете фонаря виднелась фигура бегущего мужчины. Ник оглянулся. Рюкзак все еще у него.

— Постойте! — крикнула Эмили.

Но Ник уже бежал. Снег хрустел под его подошвами. Руки двигались быстро, пистолета он даже не замечал. Его противник, может, и силен, но вот бегун — никакой. Ник легко сокращал расстояние между ними, несясь по пустым улицам. Черные и белые очертания домов, наполовину сделанных из дерева, словно скелеты, стояли вдоль улиц, их зашторенные окна были слепы, и никто не видел сумасшедшей погони.

Человек оглянулся через плечо и нырнул в боковую улочку. Его тяжелые ботинки оставляли четкие отпечатки в снегу, в особенности здесь, где снег был почти нетронутым. Ник преследовал его, сокращая расстояние. Они пересекли мост — внизу мелькнула черная полоска воды — и снова повернули.

Дома здесь стояли реже, между ними появлялись полосы, поросшие травой и деревьями. Справа он увидел нагромождение деревянных крепостных сооружений и башен — детская площадка. Морозный воздух обжигал легкие. Но теперь Ник ясно видел преследуемого — между ними осталось не больше двадцати ярдов. Он, терпя боль под ложечкой, продолжил бег.

Между деревьями Ник увидел воду со всех сторон. Вероятно, они оказались на каком-то острове в реке. Впереди просматривался ряд высоких каменных башен, залитых светом на фоне черноты там, где кончался остров.

Человек понял, что он в ловушке. Он перешел на шаг, потом остановился. Ник проскользил немного по обледеневшей дорожке и замер, сохраняя расстояние между ними. Когда противник повернулся к нему лицом, Ник поднял пистолет. Они стояли молча между деревьев в снегу. Их, словно дуэлянтов, разделяла дюжина шагов. Но пистолет был только у одного.

— Кто ты? — прокричал Ник.

Ночь, казалось, поглотила его слова.

Человек не ответил. Он посмотрел на рюкзак, который все еще оставался в его руке, потом отпустил его, и тот упал в снег у его ног. Это движение отвлекло внимание Ника — и в этот момент итальянец сунул руку во внутренний карман. Ник словно прозрел. Он поднял пистолет, ощущая холодок в животе и понимая, что совершил роковую ошибку. Но его палец замер на спусковом крючке.

Нет, человек вытащил из кармана не еще один пистолет. В руках у него оказался лист бумаги. Неловкими пальцами он сложил его несколько раз, а потом принялся рвать на куски.

— Стой! — прокричал Ник.

Крохотные кусочки бумаги падали на землю, словно снежинки. Ник прицелился. Но он не мог хладнокровно выстрелить в человека.

Неожиданный луч света пронзил пространство за его спиной. По реке поднимался баркас, и капитан не желал рисковать в темноте. Через секунду Ник будет отчетливо виден, как актер на сцене. Он опустил пистолет, прижал руку к ноге. Ни он, ни его противник не могли заставить себя пошевелиться, словно олень в луче фар на дороге.

Баркас поравнялся с ними. Река здесь была такой узкой, что его корпус почти касался берега. Палуба была всего в каком-то футе под ногами Ника. Огни прожекторов осветили парк, ослепив Ника. И в этот момент итальянец прыгнул. Он рывком перенес тело через ограду и камнем свалился в баркас. Ник подбежал к ограде, но увидел только бьющие ему в глаза лучи.

У него за спиной раздался хруст снега, и он резко повернулся. По парку бежала Эмили, ее дыхание клубилось в ночи.

— Где он?

Ник показал на баркас, исчезающий за поворотом реки.

— Ушел.

Он подошел к валяющемуся на снегу рюкзаку, оглядел все вокруг. Когда глаза привыкли к темноте, он понял, что может собрать несколько клочков бумаги, горкой лежащих на снегу. Он подобрал один. Это была обычная офисная бумага с обрывками слов.

— Что это?

— Что-то важное. Когда я загнал его в угол, он постарался избавиться от этого листка.

Они присели, вглядываясь в снег и дрожащими руками собирая клочки бумаги. Хорошо, что нет ветра, подумал Ник. Они собрали все, что удалось найти, стряхнули снег и уложили в кармашек рюкзака Ника. Эмили с сомнением посмотрела на эти намокшие обрывки размером с конфетти.

— И вы думаете, это нам чем-то поможет?

Ник поморщился. Свет города, отражаясь от снега, придал его лицу какое-то дьявольское выражение. «Я собираю отдельные части в одно целое».

— У нас есть способ. Справимся.

Мы разъединим все на части и соберем заново.

Освобождая зверей из плоской клетки их медной дощечки, Драх мог сделать любую карту по своему выбору. Даже если бы осталось всего одно животное, он мог бы множить его в нужном количестве на одну и ту же карту. Система являлась не только совершенной, но и бесконечно гибкой.

Идея эта была не новой. Зачатки ее возникли, когда мы разделили дощечку с индульгенцией на четыре абзаца. Но на этом мы не остановились. Как-то днем я насчитал три тысячи семьдесят четыре отдельных знака в индульгенции. Мы отольем их все отдельно и соединим на одной странице, словно тысячу душ одной церкви.

Гансу Дюнне этот план не понравился.

— Каждый раз, сталкиваясь с проблемой, ты предлагаешь решение, которое порождает новые проблемы, но не избавляет от прежней, — остерег он меня.

Однако он заработал на мне больше сотни гульденов, делая медные дощечки, которые рождали столько проблем, а потому я не обратил внимания на его слова.

Каспару идея тоже не понравилась.

— Ты ничего не видишь, кроме своих проблем. Хочешь забраться на гору, пересчитав камушки. Ты всю жизнь потратишь на усложнение этого ремесла до такой степени, что от него не будет никакого проку.

Поздним октябрем мы с ним шли по лесу, напоминавшему пожар: вокруг нас, подрагивая на ветерке, разными цветами горели листья — ярко-алым, красным, желтым и оранжевым. Время для путешествия было опасное.

— Но даже если тебе что-то и удается, то все оборачивается так, как с зеркалами, — корил меня Каспар.

После смерти Андреаса Дритцена произошло много событий. Его брат Йорг подал в суд, прося признать его участником нашего партнерства, — и проиграл. Судья присудил ему пятнадцать гульденов. Паломничество в Ахене прошло, святыни убрали еще на семь лет. Какое-то число зеркал, которыми улавливались священные лучи, было куплено у меня. Но не много. Во-первых, нам пришлось продать немалую часть наших металлов для уплаты процентов по моим долгам. Во-вторых, нас одурачил капитан барки, и к тому же с нас неоднократно сдирали грабительские пошлины, а потом на каждой излучине нас ждали представители ахенской гильдии. К тому времени, когда все завершилось, водопад олова и свинца, который я приготовил, чтобы запрудить Рейн, иссяк до ручейка. Приток золота ко мне претерпел такую же судьбу. После того как я оплатил все расходы, рассчитался с инвесторами и долгами, включая и пятнадцать гульденов Йоргу Дритцену, остались кошкины слезы.

Каспар ужасно не любил, когда на его замечания не реагировали. Он попытался в третий раз.

— И отправляться в путь в такое время — чистое безумие. Я слышал, что неделю назад Брейсгау сровняли с землей. Они там запалили деревню и зажарили всю живность на углях. Говорят, что и жителей зажарили, а потом и сожрали.

Меня пробрала дрожь. Вот уже несколько месяцев местность вокруг Штрасбурга была наводнена дикарями, арманьякцами[37] или «дурачками», остатками великой армии, которая мародерствовала по всей Европе, служа то одному герцогу, то другому. Нечестивым сговором французского короля, германского императора и Папы Римского они были направлены в Швейцарию на разграбление Базеля: король хотел избавиться от них, император планировать присоединить к своим владениям Швейцарию, а Папа спал и видел, как положит конец собору, который Эней и его единомышленники проводили вот уже десять лет. Швейцарцы встретили их во всеоружии и ценой немалых жертв нанесли им поражение. Оставшиеся арманьякцы бежали, мечом и огнем прошлись по берегам Рейна, устроив бойню, равную — по слухам — только апокалипсису. На окраинах Штрасбурга они появились весной. Много тысяч людей погибли.

Лес потерял свою красоту. Я вглядывался в чащу, пытаясь увидеть, что там мелькает за пламенеющей листвой.

Карлсруэ

ЗАГРУЗКА ОКОНЧЕНА

— А теперь самое трудное.

Ник глубоко вздохнул и отстучал несколько команд на клавиатуре. Иконки файлов исчезли, экран засветился дымчато-алым. Одно за другим, словно капли дождя на стекле окна, появились белые пятна. Некоторые сжались и исчезли, другие собрались в пучки и распределились по экрану. Это зрелище зачаровывало.

— Красиво, — сказала Эмили. — Это то, что делает программа?

Ник ударил по клавише. Экран мигнул и почернел.

— Это всего лишь визуализация. Люди, которые выписывают чеки, хотят видеть такие штуки. Благодаря им поступают гранты, но они замедляют важную работу.

Эмили с тревогой посмотрела на часы.

— Нам обязательно ждать здесь? Нельзя оставить программу в действии, а потом получить результат где-нибудь в другом месте?

— Она так не работает. Фэбээровцы начинают дергаться, если конфиденциальная информация остается без присмотра. Даже на машине. Если ты выходишь из системы, то отключается питание.

— Значит, мы должны просто сидеть здесь?

Ник оттолкнул стул от стола и открыл банку с колой.

— Можете пока, если хотите, познакомиться с необъятным миром «Готической берлоги».

Он нажал еще одну клавишу, и они тут же вернулись в лес. На краю полянки Урзред почесывался резкими, повторяющимися движениями, означавшими, что у Рэндала есть еще какая-то информация.

Эмили посмотрела на переливающийся лес.

— И что, все видеоигры обеспечивают вход в ФБР через заднюю дверь?

— Рэндал — маг семьдесят первого уровня. — Ник посмотрел на Эмили и понял, что это не произвело на нее никакого впечатления. — А еще он делал кое-какую работу для тех, кто изготовил «Готическую берлогу». У него много возможностей.

— И куча проблем.

Странник повернулся. Урзред появился у него за спиной, явно утративший собственное «я» и целиком захваченный Рэндалом.

— Дело плохо. Кто-то уже сидел стерег — ждал, когда ты выйдешь на этот аккаунт. Они пытаются погасить передачу. Массивная атака.

— Это что значит? — спросила Эмили.

Ник прикрыл рукой микрофон.

— Это значит, у них целая сеть зомби-компьютеров, которые они заразили вирусом, и все эти зомби одновременно пытаются установить связь с сервером ФБР. — Он задумался на секунду. — Представьте, что у вас есть фонтан, куда люди приходят напиться. Пока все это делают по очереди, никаких проблем не возникает. А теперь представьте, что к фонтану бросается обезумевшая толпа и все отталкивают друг друга, пытаясь получить свою каплю воды. В конечном счете их собирается столько, что они блокируют трубу и вода оттуда вообще перестает течь. Труба засоряется или даже разрывается, и все приходит в негодность. Именно это они и пытаются сделать.

— И у них получится?

— Они уже обвалили сайт ФБР, — раздался из громкоговорителей голос Рэндала. — Теперь пытаются вывести из строя нас.

— Как ты думаешь, им удастся отключить программу?

— Сомневаюсь. Им нужно, чтобы ты оставался в Сети.

— Зачем?

— Чтобы узнать, где ты.

Из-за поворота дороги показались кони. Оба всадника в длиннорукавных кольчугах были вооружены копьями. Никаких гербов я на их одежде не заметил, хотя знаки теперь мало что значили. Многие рыцари, примкнув к арманьякцам, превратились чуть ли не в разбойников.

Но всадники оказались всего лишь авангардом. За ними шла пешая толпа — мужчины и женщины, они двигались плотной группой, смеялись и разговаривали. Их было дюжины две. Многие держали посохи в руках и были одеты в короткие накидки с поднятыми островерхими капюшонами — осенняя прохлада давала о себе знать. Это была группа паломников, видимо направляющихся в церковь Святого Теобальда неподалеку от Штрасбурга.

Облегченно вздохнув, я вышел на дорогу. Один из всадников увидел нас и пришпорил коня. Я остался на месте, осеняя себя крестным знамением. Он остановился в двух шагах передо мной.

— Кто вы?

— Путники. Идем в Штрасбург. Позвольте нам идти с вами.

Из толпы паломников вышел толстый священник и спросил дружелюбно:

— Заплатить можете?

Я от неожиданности не мог сказать ни слова.

— Дорога опасная. — Он показал на двух всадников. — Мы наняли эту охрану за свои денежки. Если вы хотите находиться под их защитой, то должны сделать свой взнос.

Страх был сильнее моего чувства попранной справедливости.

— Мы можем заплатить.

Он протянул руку.

— Сейчас.

Я засунул руку под рубаху, пытаясь нащупать медную — не золотую — монетку. Паломник схватил монетку, понюхал ее, потом указал на Каспара.

— И одну за него.

— Когда доберемся до места.

Дверь шумно распахнулась, и задремавший было Ник от неожиданности чуть не упал со стула. Сабина вошла в комнату, неся еще две баночки колы. На экране Урзред и Странник ходили по поляне концентрическими кругами, купаясь в серебряных лучах невероятно яркой луны.

— Далеко продвинулись?

Ник потер глаза.

— Не знаю. Который теперь час?

— Четыре.

— Черт.

Он открыл банку, пытаясь вспомнить, о чем он думал, перед тем как уснуть. Он был уверен — это что-то важное.

— Как только отключимся от сервера, будем быстренько сматываться отсюда. И вы тоже. У нас на хвосте плохие ребята, и вам тоже нечего тут находиться, когда они объявятся.

Сабина кивнула.

— У меня машина.

— Отлично.

— Ник? — пролаял из динамиков голос Рэндала. — У нас проблема. Они нашли слабое звено.

Ник одним движением надел наушники.

— Что ты хочешь этим сказать — «слабое звено»?

— «Готическая берлога». Понимаешь, она тут действует в качестве промежуточного звена. Они не могут врезаться в соединение между центром обработки данных и игрой или между игрой и местом, где находишься ты. Но им ничего не мешает проникнуть внутрь.

В громкоговорителях послышался стук копыт. Странник повернулся. В лесу что-то двигалось.

— Да, ловко.

Из леса на чудовищном коне выскочил рыцарь. Лунный свет играл на жутковатого вида шипах, которыми щетинились его черные доспехи, на каждом красовалась неровная ленточка, трепыхавшаяся на ветру. Ник, который видел такие штуки и прежде, подозревал, что это лоскутья кожи поверженных врагов. На поясе рыцаря висел целый маленький арсенал — моргенштерны, мечи и топоры, а в правой руке всадник держал угрожающе длинное копье.

Странник вытащил меч.

— Рыцарь смерти — не новый персонаж. Они уже, кажется, бывали здесь прежде.

— Возможно, купили у какого-нибудь корейского парнишки на eBay. — Урзред Некромант сжал кулак. Из его посоха вырвалось туманное облачко и приняло форму светового купола, который окутал Урзреда.

— У них все равно нет ключа — они не смогут этим воспользоваться.

Рыцарь развернул коня. Внезапно животное поднялось на дыбы. Из его рта вырвался клуб огня, распространившийся по всей поляне языками пламени. Земля почернела, кусты вспыхнули ярким огнем.

— Может, они и парнишку прикупили, — сказал Ник.

— Это имеет какое-то значение? — Эмили уселась на стул рядом с ним. — Что происходит, если погибаешь в игре?

— Выбываешь. И можешь вернуться только через сорок восемь часов.

— И это так плохо?

— Наша связь с серверами ФБР установлена через эту игру. Если мы погибнем в «Готической берлоге», то будем отключены и программа закроется.

— Еще хуже. — Рэндал отступал к дереву, медленно двигался бочком, чтобы волшебный щит поспевал за ним. — У меня нет времени обезопасить соединение с этого конца. Если они проникнут сюда, то быстро вычислят ваше местонахождение.

— И что нам делать?

— Не погибать. И не впускать их в нору под деревом.

Рыцарь опустил копье и ринулся в атаку.

Мы остановились на перекрестке дорог в лесу. Приближалась ночь. Паломники в течение последнего часа помалкивали, торопясь к любому повороту дороги — может быть, за ним покажется какое-нибудь жилье. Всадники, ехавшие впереди, посовещались о чем-то с толстым священником. До меня донеслись обрывки раздраженного разговора. Один из них вспомнил о гостинице еще в миле пути, другой говорил, что гостиницы там нет, а вот эта уходящая в сторону дорога ведет в деревню, где они могли бы найти приют. Паломники начали беспокоиться. Солнце опустилось за деревья.

В конечном счете было решено направиться к деревне. Мы свернули на ухабистую дорогу, которая вела через лес к реке, и вскоре почуяли теплый запах дымка, обещавший горящий очаг и жареное мясо. Мы прибавили шагу, чтобы опередить темноту и чудовищ, которых она могла принести с собой.

— Слушай, — сказал Каспар.

— Что? — Я напряг слух. Но слышал только журчание воды в реке и шелест листвы на ветерке. — Я ничего не слышу.

— Сейчас закат. Почему не кричат петухи? Где лающие собаки и плачущие дети? Церковные колокола?

Внезапно тишину разорвали крики. Всадники пришпорили лошадей, а паломники поспешили за ними, боясь остаться без защиты. Мы с Каспаром шли в хвосте и тоже прибавили шагу. Еще один поворот дороги — и мы увидели деревню.

Она была небольшой — с десяток домов и сараев вокруг церквушки. За церковью над водой на сваях стояла мельница. Деревня была пуста. Единственным звуком был скрип мельничного колеса, вращаемого речным потоком.

Когда мои глаза привыкли к сумеркам, я понял, в чем дело. Деревня была разграблена. Разбитые двери висели на перекошенных петлях. Земля у мельницы была словно под снегом в том месте, где разрезали и рассыпали мешок с мукой. Кое-где белый покров был окроплен кровью. Дымок, который мы ощутили, исходил не от кухонных плит или духовки булочника — это тлели головешки, оставшиеся от домов.

Наши ратники объехали деревню, держа мечи наготове. Они заглядывали в дома через разбитые окна и распахнутые двери. Большинство паломников сбились в кучку перед церковью, но несколько человек отважились пройти по деревне. Одна из них — женщина в белом платье — направилась в церковь. Может быть, она хотела помолиться, а может, думала найти там укрытие, потому что у одной только церкви все еще сохранялась крыша.

— А где жители? — недоуменно спросил Каспар.

— Наверное, убежали.

Каспар указал на красные пятна в мучной россыпи.

— Кто-то не успел.

Подскакал один из всадников. Под шлемом лица его было не разглядеть, но голос всадника прозвучал мрачно:

— Нужно уходить отсюда.

— Уходить? — Несмотря на весь ужас этого места, такая перспектива возмутила толстого священника. — Уже почти стемнело. Кто знает, где те люди, которые сделали это? Если мы тронемся в путь сейчас, то можем наткнуться на них в темноте — и тогда погибнем все.

— Пожарища еще не успели остыть. Они, вероятно, ушли недалеко и могут вернуться. Мы нашли трех мулов, привязанных за конюшней.

— Я бы лучше…

Вопль разнесся по деревне. Священник вскрикнул и упал на колени. Паломники, сбившись в тесную кучку, озирались. Но это был скорбный плач, а не боевой клич. Он донесся из церкви. Женщина, которая зашла внутрь, стояла теперь на пороге. Юбка ее была забрызгана кровью, на лице застыла гримаса страдания.

— Не входите сюда! — прокричала она. — Не смотрите на это.

Не обращая внимания на ее предупреждение, несколько паломников бросились к церкви. Каспар дернул меня за руку.

— Сколько денег в твоем мешочке?

— Достаточно, чтобы сделать меня привлекательным для убийц.

— Может быть, нам заплатить ратникам, чтобы они проводили нас до Штрасбурга? Если бы они подсадили нас к себе на коней…

Кучка паломников начала разделяться: кто-то пошел смотреть на то, что творилось в церкви, кто-то — в пустые дома, кто-то двинулся к сараю, вероятно надеясь прибрать к рукам мулов. Над всей этой неразберихой возвышались двое взволнованно переговаривающихся всадников.

Увидев нас, они замолчали.

— Чего вы хотите?

— Помочь, — сказал Драх.

— Меч у тебя есть?

— Не меч, а план. Этот сброд не может защитить себя своими посохами и складными ножами. Наша единственная надежда — скакать за помощью.

Всадники обменялись взглядами, понятными только им двоим.

— К счастью, у моего друга есть мешочек с золотом. Если вы довезете нас до ближайшего города, то мы смогли бы нанять там ратников, чтобы вызволить этих. Но мы должны торопиться, прежде чем арманьякцы пронюхают, что мы здесь.

— Здравый план, — сказал один из всадников. — Поделиться им со священником?

— На это нет времени.

— Тогда поехали. Мы… Господи Иисусе!

Его конь вдруг, жутко заржав, встал на дыбы. Кровь, черная в сумерках, потекла по его груди. Стрела арбалета вонзилась в него ниже шеи. Мы с Каспаром отпрыгнули в сторону, чтобы он не зашиб нас копытами — конь замолотил ногами и рухнул на землю. К ржанию коня добавились крики всадника, придавленного телом животного.

Со стороны леса донеслись яростные возгласы — арманьякцы ринулись в деревню.

Конь дохнул на них еще одной огненной струей. Купол-щит потускнел и замерцал, но выдержал. Как только пламя погасло, Ник бросился в атаку. Видеть ему мешал дым, поднимающийся над обожженной землей. Он разглядел перед собой гигантские копыта и прыгнул. Конь, защищаясь, встал на дыбы, замельтешил ногами, но пока еще он не успел перезарядиться, чтобы снова пыхнуть огнем.

Ник повис в воздухе. Он поднял над головой меч, а потом обрушил его, словно молот, на шлем черного рыцаря. Сила удара была такова, что Ника отбросило назад, и это дало ему возможность замахнуться еще раз, чтобы нанести сокрушительный удар по шее рыцаря, после чего он свалился на землю. Рыцарь пошатнулся.

Взгляд Ника был прикован к углу экрана, где по цветной строке состояния можно было определить, сколько жизненной силы осталось у рыцаря. Ник выругался. Он лишь слегка поцарапал врага.

— Осторожно, смотри на коня! — раздался крик Урзреда.

Ник отпрыгнул влево и откатился в сторону. И вовремя.

Огненный смерч прокатился по земле, он был таким ярким, что Ник чуть ли не ощутил щекой его жар. Огонь настигал его и грозил поглотить через секунду.

Сверкнув синей молнией, он спрятался под куполом Урзредова щита. Пламя билось о щит, как волны прибоя, но не могло его прожечь.

— Ты должен прогнать его отсюда, — сказал Рэндал. — Долго мне этот щит не продержать. Я расходую на это всю свою силу.

— Я не могу до него добраться, пока он на этом коне.

— Ты помнишь того дракона в Башне Чарна?[40]

— Вроде как помню.

Несмотря на все происходящее, Ник обнаружил, что все еще может смущаться, ведя такого рода разговоры в присутствии Эмили. Было почти невозможно совместить эту строгую комнату, лампы дневного света и металлические стулья с отчаянной битвой, происходящей в мире фантазии на экране. Но и то и другое на свой манер было реальным.

Странник поднялся на ноги. Сунул руки в складки плаща и вытащил железный щит размером чуть ли не с него самого.

Он поднял щит и присел, готовясь к прыжку. Урзред у него за спиной, пошатываясь, переступал с ноги на ногу, дергался, словно марионетка на конце светового луча, исходящего из его посоха. Силы его были на исходе. Черный рыцарь видел, как слабеет Урзред, и изготовился к новой атаке. Из ноздрей коня хлынул дым, изо рта посыпались искры.

Урзред развернулся, утратил управление и рухнул на землю. Его посох упал рядом с ним. Рыцарь бросился в атаку. На его пути остался только Ник. Из-под копыт коня вылетала пыль. Земля вокруг сотрясалась. Еще несколько секунд — и Ник будет смят или насажен на копье черного рыцаря.

Он поднял меч, направил его на скачущего коня. Рыцарь увидел его. Ник мог поклясться, что услышал смех неприятеля. Против массы коня и длины копья его клинок был все равно что игла.

Пальцы Ника заболели, пока он выстукивал на клавиатуре сложные комбинации. Меч в руке Странника раскалился докрасна, а вскоре и добела. Луч света хлынул из кончика клинка, запульсировал, а потом в одно мгновение уплотнился до прочности стали. Меч превратился в копье. Странник упер рукоять в землю, а острие направил вверх.

Скачущий на него конь нанизался на копье, которое глубоко вошло в его грудь. Благодаря ограничениям игры рана оказалась несообразно бескровной. Конь по инерции долетел до щита Странника и сбил его на землю. Ника отбросило назад.

С жутким ржанием конь упал на колени. Черного рыцаря выбросило из седла. При падении он выронил копье, но зато в руке у него появилась теперь огромная дубинка.

Странника отбросило так далеко, что он оказался за спиной Урзреда, который все еще лежал, словно мешок костей. Черный рыцарь двигался вперед, он крутил дубинкой у себя над головой, производя жуткий звук. Ник потянулся к своему копью, но оно все еще было глубоко в груди коня.

Вдруг Урзред поднялся на ноги, из его пальцев вылетели молнии. Рыцарь отпрыгнул, но слишком медленно. Колдовские разряды Урзреда ударили ему прямо в грудь и отшвырнули на самый край полянки.

Урзред шагнул за ним, когда Ник вскочил и бросился извлекать свой меч-копье.

— Значит, он не такой уж непобедимый.

Строка состояния в уголке экрана Ника показывала, что проделана почти половина работы, и светилась теперь оранжевым светом. Черный рыцарь выдержал удар, но был повержен.

— Сколько еще тебе нужно времени? — спросил Рэндал.

Ник не ответил. Из леса донесся какой-то звук, словно рой насекомых усилил свой писк до леденящего кровь крика. Кроны деревьев задрожали, как будто их кто-то тряс изнутри.

Странник подобрал меч, прокрутил его вокруг запястья. Он знал, что это за звук. И припал к земле при виде авангарда армии гоблинов, высыпавших из-за деревьев.

Арманьякцы выскочили из леса, словно бежали с поля боя, бросая своих мертвецов. Полуобнаженные, измазанные грязью, одетые в разномастные чужеземные доспехи и вооруженные крадеными мечами, копьями, луками и ржавыми крестьянскими орудиями. Они с торжествующими воплями набросились на паломников. Толстый священник умер, пригвожденный к стене сарая копьем, прошедшим сквозь его брюхо. Один из его спутников попытался защититься посохом, но его сбили с ног. Арманьякцы отрубили его голову, словно цыплячью, подняли за волосы, а потом бросили на дорогу вслед пустившимся наутек женщинам. Одной из них голова попала в голень — она споткнулась и упала. Подняться она не успела, потому что арманьякцы налетели на нее.

Все произошло очень быстро. Второй всадник, который мгновение назад стоял рядом со мной, вдруг испарился — я только увидел, как, исчезая в лесу, сверкнула кольчуга, а следом припустили с полдюжины арманьякцев, сыпля проклятиями и камнями. Рядом со мной лошадь первого всадника билась в луже грязи и крови. Копыта умирающего животного молотили воздух с такой силой, что не было никакой возможности попытаться извлечь придавленного всадника. Мы, вероятно, и себя-то не могли спасти.

Издав предсмертный хрип, конь завалился на спину и затих. Я бросился вперед. Не обращая внимания на мольбу ратника, я схватил его упавший меч и бросился прочь. Я никогда прежде не держал в руках меч и даже понятия не имел, насколько он тяжел. Я тащил его по земле, словно плуг, а потом предложил Каспару.

— Не трать понапрасну время. — Он вытащил кинжал из складок своего плаща и выбросил ножны. — Нож у тебя есть?

— Только перочинный. — Я столько часов провел, терпеливо чиня ножом тростниковые или гусиные перья, даже не задумываясь о том, что от него может зависеть моя жизнь.

Многие паломники уже лежали убитые. Но несколько человек сумели организовать линию обороны в узком пространстве между двумя домами. Они отбивались от арманьякцев своими посохами, а один размахивал здоровенным садовым ножом, что кончилось для него плохо: его действия лишь привлекли к нему внимание еще большего числа бандитов.

— Мельница, — сказал я. — Она каменная — им ее не сжечь. Может, спрячемся там?

— Мы окажемся в ловушке, запертые рекой.

Я вспомнил, что Каспар боится воды. Но в темном лесу мы бы далеко не ушли. Прежде чем Каспар успел возразить, я припустил через площадь.

Схватка была отчаянной. Ник ссутулился над клавиатурой, молниеносно в определенной последовательности выстукивая по клавишам, отчего Странник совершал немыслимые пируэты и нырки. Ник не играл в «Готическую берлогу» несколько месяцев, но команды сохранились в его подсознании. На него наступали орды гоблинов, за которыми вышагивал туда-сюда черный рыцарь, руководивший их действиями.

Странник, сбив с ног одного гоблина, вонзил меч ему в спину, отразил удар мечом другого гоблина и в прыжке ушел от копья третьего. Приземлившись за спиной противника, он развернулся и одним ударом отсек ему голову. Справа от себя он увидел Урзреда, который кружился и прыгал, как танцор, отбиваясь от наседавших на него врагов. Кончик его посоха чадил волшебным огнем, и любой прикоснувшийся к нему гоблин отскакивал с ожогом.

— Держись ближе к дереву. — Голос Рэндала звучал спокойно, сосредоточенно.

На экране он сделал прыжок с переворотом в воздухе, его посох при этом описал полный круг. Ударная волна зеленого огня рябью распространилась от него, отбросив целую когорту окружавших его гоблинов. Их тела полежали на земле секунду-другую, а потом исчезли. Но на их место почти сразу же ринулись новые, изо всех сил стараясь оттеснить его от дуба.

Ник попытался перейти в наступление. Гоблины окружили его, нанося удары со всех сторон. Их генерируемая компьютером атака никак не захлебывалась, тогда как силы Ника были на исходе. Гоблин бросился на него, и Ник сделал нырок, чтобы уйти от удара и достать гоблина снизу, но ничего не произошло. Странник остался стоять на месте, неестественно неподвижный, абсолютно уязвимый.

Видимо, он нажал не ту клавишу. Он застучал по клавиатуре, выправляя ситуацию, но слишком поздно. Гоблин нанес удар Страннику прямо в живот — тот отлетел назад, размахивая руками. Ник попытался защититься мечом, но игра не отвечала на его отчаянные попытки. Его строка жизненной силы мигала красным. Гоблин поднял копье над плечом, намереваясь нанести смертельный удар.

С конца посоха Урзреда грянула молния — она подняла гоблина над землей, и тот, крутясь, отправился в небытие. Странник отпрыгнул назад, заколол очередного атакующего и повернул голову, чтобы поблагодарить…

— Урзред!

Черный рыцарь, увидев свой шанс, снова вернулся в бой. Армия гоблинов была похожа на псов у его ног. Он возвышался над Урзредом, размахивая дубинкой. Урзред повернулся, выставил перед собой посох, прокричал заклинание.

Но его силы после удара молнией еще не успели восстановиться. Дубинка с шипами обрушилась на его посох и разломала пополам. Находящиеся поблизости гоблины покорно отступили, образуя круг для двух единоборцев. Урзред устало вытащил меч.

— Возвращайся к дереву.

Урзреда на экране мотало, словно пьяного. Он нырял и крутился, уворачиваясь от сокрушительных ударов дубинкой. Судя по звуку, доносившемуся из динамиков, Рэндал был на пределе возможностей. Ник бросил взгляд на дуб. Над клубком его корней появилась сверкающая сфера, световой шар повис в ветвях, как запретный плод.

Вероятно, черный рыцарь знал, что это такое. Со свирепым криком он размахнулся дубинкой и ударил Урзреда сбоку по голове. Тот рухнул на землю. Гоблины радостно завизжали и бросились прикончить поверженного.

— Рэндал?

Ответа не последовало. Черный рыцарь направился к дереву, на ходу расшвыривая в стороны гоблинов. Ник проверил свои жизненные силы. Его аватар был побит и окровавлен, одежды порваны. Еще один удар — и ему конец. Между ним и деревом было не меньше полусотни гоблинов, а черный рыцарь уже добрался до дуба.

Мы проскользнули между двумя домами, присели за плетнем. Уже почти опустилась ночь, и схватка превратилась в движения неясных теней, сопровождаемые резкими вскриками. Некоторые из арманьякцев зажгли факелы, и в темноте появились окна, в которых были видны картины дикой жестокости.

Я услышал быстрые шаги слева от себя и пригнулся. Сквозь щель в корявом плетне я увидел бегущую женщину, на пятки которой наступали два арманьякца. В руках у одного была громадная дубинка, которой он весело размахивал на бегу. Она казалась слишком громадной, чтобы ею можно было размахивать с такой легкостью, но, приглядевшись, я увидел, что это лютня, которую он держит за гриф. Видимо, он прихватил ее в одном из разграбленных домов. Он еще раз замахнулся, но не попал в женщину — лютня ударилась о столб, которого он не заметил в темноте. С резким стонущим звуком лютня разлетелась на части. Он отшвырнул ее в сторону и продолжил преследование.

Наша дорога была свободна. Мы перепрыгнули через плетень и побежали по открытому пространству в направлении к мельнице. Ногой зацепившись за что-то, я чуть не упал. Страх, однако, гнал меня вперед. Серые призрачные облачка поднимались вокруг наших ног, когда мы пробегали по просыпанной муке. Наконец мы оказались внутри.

В мельнице пахло конюшней. Под ногами шуршала солома, а от пыли, висящей в воздухе, у меня запершило в горле. Я слышал у себя под ногами тяжкий скрежет камня, скрип осей, журчание воды. Мельница, как будто и не творилось вокруг этого ужаса, продолжала свой труд. Меня это странным образом успокоило.

Я пошатнулся и положил руку на плечо Каспара. Мы на ощупь двигались по захламленному помещению, стараясь не угодить в какой-нибудь механизм.

Наконец мы добрались до стены и пошли вдоль нее. Я нащупал дверь, раскрыл ее. В лицо мне ударил холодный воздух вместе с волной шума: треск, плеск и скрип мельничного колеса. Посмотрев вниз, я увидел серебряную пену там, где лопасти колеса взбивали воду.

— Нет, не сюда, — прошептал я.

Я оставил дверь открытой, чтобы внутрь пробивалась хоть та малость света, что была под открытым небом.

Внезапно внутри мельницы стало светло, как днем. Я, моргнув, повернулся. В дверях стояли два арманьякца. Один был горбатый громила с ястребиным носом и опухшими щеками, в одной руке он держал горящий факел, а в другой — топор. Его товарищ словно явился из другого мира — чистый ангел с мягкими волосами, отливавшими золотом в свете факела, маслянистой кожей и девичьими плечами. Странно было созерцать такую красоту в это ужасное мгновение.

Они сразу же увидели нас. Громила радостно вскрикнул. Ангел улыбнулся. Он поднял руки, и в свете факела я увидел, что они по локоть в крови. Он держал серп. Громила двинулся направо, перешагивая через обрушившиеся балки и обломки мебели. Ангел остался у двери наблюдателем. Улыбка не сходила с его лица.

Каспар поднял кинжал и двинулся навстречу громиле. Он поднырнул под вал все еще вращающегося мельничного колеса и обошел камень в середине. Мне бы нужно было помочь ему, но меня парализовал страх. Нож у меня в руке был бесполезен, как тростинка.

Громила наблюдал за приближением Каспара. Он не спешил. Мельники, вероятно, проводили какие-то ремонтные работы, когда появились арманьякцы, — на двух козлах лежала доска, которую уже начали пилить, — пила так и осталась в прорези. Доска образовывала естественное препятствие между громилой и Каспаром. Они смотрели друг на друга над этой преградой, как два кота. Каспар присел. Он казался резвее своего противника, хотя тот наверняка был опытнее.

Но возможно, громила уже пресытился убийствами. Презрительно глядя на Каспара, он опустил топор. Каспар поспешил воспользоваться этим и бросился вперед. В тот же момент громила, словно устав держать факел, выронил его из руки.

А потом начался кошмар огня и крови. Каспар, метнувшись вперед, поднял с пола тучу опилок, которые взвихрились и подхватили огонь факела. В мгновение ока облаком пламени взорвалась пыль. Каспар с криком приземлился в этот ад, отпрянул назад, ударился о торчащую доску, и его снова отбросило в огонь. Я побежал к нему.

Но я забыл о другом арманьякце, который, увидев мой порыв, двинулся с места и, приплясывая, вышел мне навстречу из-за вращающегося каменного колеса. На стене за его спиной дергались чудовищные тени. Он замахнулся серпом, целя мне в голову, но я успел отскочить назад. Этого почти хватило. Другая сторона серпа все же зацепила меня за щеку; вообще-то она должна была быть тупой, но ангел заточил и ее, поэтому обе стороны были остры, как бритва, и малейшее прикосновение к серпу могло лишить меня зрения.

Кровь потекла с моей щеки. Арманьякец двинулся мне навстречу. На фоне пламени за его спиной он был похож на саму Смерть. Слева от меня корчился в огне Каспар. Его крики были слышны даже за гулом пламени.

Я свалился на спину, и тут моя ладонь нащупала что-то твердое и тонкое на полу. Длинный гвоздь — вероятно, его уронил плотник. Я зажал его в кулак, просунув острым концом наружу через костяшки пальцев, а потом, видя приближающегося ангела, встал на колени. Он подумал, что я молюсь, и рассмеялся. Окровавленной левой рукой он осенил меня крестным знамением и поднял серп, собираясь совершить жертвоприношение.

Я бросился вперед, вытягивая руку к его башмаку. Он, наверное, решил, что я молю его о пощаде, и поэтому замешкался с ударом. Вложив всю силу в это движение, я вонзил гвоздь в его плоть — металл прошил насквозь его ногу и вонзился в пол.

Он завопил, бешено размахивая серпом. Но я уже откатился в сторону. Он бросился было за мной, но понял, что пришпилен к полу.

Я подбежал к Каспару. Половина его одежды обгорела, и я уже не мог разобрать, что там под обуглившейся материей — кожа, пепел, кость. Я перевернул его, пытаясь затушить пламя, но как я его ни перемещал, огонь, казалось переползал на другую сторону.

Пламя уже охватило половину помещения, поднялось неприступным валом. Единственным возможным путем отхода оставалась река. Я подхватил Каспара на руки и потащил к высокой двери. Стоило мне подняться, как дым ворвался в легкие. Голова закружилась, меня повело от нехватки воздуха, и я чуть не упал на беднягу Каспара. А он был почти без сознания.

Я оглянулся. Ангел все еще был там. Он освободился, оставив на гвозде шматок плоти, и теперь сквозь дым, хромая, двигался ко мне. В лезвии серпа в его руках отражались языки пламени. Внизу подо мной через открытую дверь я видел воду, крутящую мельничное колесо.

Я повернулся навстречу ангелу, встав между ним и Каспаром. Нож я уронил в огне и теперь был беззащитен. Он замахнулся на меня серпом, и я отступил, споткнулся о бездвижное тело Каспара и упал. Я раскинул в стороны руки, предполагая опереться о стену.

Но я ощутил только открытое пространство, жуткий ужас пустоты. Руки мои с отвратительным звуком ударились о колесо, и я камнем полетел в бурлящую внизу воду.

Экран потемнел. Ник, сидевший в кабинете без окон, вскрикнул от разочарования. Неужели гоблин убил его? На его строке состояния еще оставалась жизненная сила. Он оглянулся. Это было не медленное умирание, а гигантская тень, заполонившая небо. Когда солнце вернулось, он увидел громадного орлана, пикирующего на черного рыцаря. Выставленные когти глубоко вонзились в доспехи, пробив в них дыры.

Гоблины, оставив растворяющееся тело Урзреда, пустились в атаку. Орлан, взмахнув гигантскими крыльями, сбил их с ног, отбросил назад, на ряды у них за спинами.

Ник увидел проход. Гоблины были запрограммированы на противостояние наибольшей угрозе, и потому путь к дереву был открыт. Он побежал, отражая несколько оставшихся копий, пытавшихся вонзиться в него, отбивая другие, готовящиеся к удару. В углу экрана он увидел орлана — тот размахивал крыльями, отбрасывая гоблинов, которым удалось пробраться к нему. Черный рыцарь подхватил свое копье и, прицелившись прямо в сердце орлана, собрался метнуть его.

Птица поднялась в небо, неся в когтях двух вопящих и корчащихся гоблинов. Рыцарь метнул копье. Орлан попытался увернуться, но из-за огромных размеров был не очень резв. Копье попало в распахнутое крыло. Орлан дернулся, пошел вниз и упал на землю.

Черный рыцарь уже бежал со всех ног к дереву и тому призу, что висел на его ветвях. Но Странник был ближе. Он подпрыгнул над переплетенными корнями и схватил световой шар. Ветви хлестали его лицо, но оцарапать не могли. С криком ярости черный рыцарь раскрутил дубинку и швырнул ее, как молот, прямо в голову Странника. Внизу экрана появилось сообщение готическим шрифтом:

Ник нажал клавишу «выйти».

Течение было сильным, гораздо сильнее моих уставших членов. Мне требовались все силы, чтобы только держать голову над водой. Я кричал, пытаясь не потерять сознание, доказать темноте, что все еще жив. Я выкрикивал проклятия моему отцу — зачем он породил меня в этот мир. Я просил прощения у Каспара. Говорил ему, что люблю его.

Течение несло меня вниз, пока я не оказался у широкой излучины — здесь река замедлилась. Там на близком берегу я увидел мерцание света. Но для меня это было считай что поздно — я впал в ступор от холода, у меня не оставалось сил, чтобы выбраться. Но ради Каспара я должен был выжить. Последним усилием я заставил себя сделать несколько гребков к берегу, потом прошлепал по мелководью и наконец нашел место, где скот протоптал тропку к водопою. По этой тропке я поднялся наверх и свалился в грязь.

— Мы можем где-нибудь распечатать это?

Пальцы Ника стали бесчувственными, запястья после схватки ломило. Он оторвал взгляд от компьютера. У дверей, тяжело дыша, стояла Сабина.

— Ваш компьютер подключен к принтеру в моем кабинете.

Ник стукнул по клавише. Отодвинул стул, но Эмили уже была на ногах.

— Я схожу.

Сабина показала на кабинет по другую сторону коридора, пропустила Эмили, прислонилась к дверному косяку, сложив на груди руки.

— Кто был этот тип — черный рыцарь?

— Вы его видели? — В голове у Ника словно стучал барабан, стоило ему повести глазами, как боль отдавалась в висках.

Сабина повернулась и приподняла правую руку. Ник впервые заметил татуировку на ее голом плече. Гигантский орлан с расправленными крыльями и выпущенными когтями.

— Рэндал попросил вам помочь, если что.

— Спасибо. — Он сунул флешку в компьютер и скопировал файл. Он пока еще даже не посмотрел на него. — Если бы не вы — мы бы все потеряли. Правда, я пока не знаю, что именно.

— Ник! — Эмили протиснулась в комнату мимо Сабины. Рука ее, положившая на стол распечатку, дрожала. — Я знаю, что именно обнаружила Джиллиан.

Окрестности Штрасбурга

Я встал на колени в часовне и начал молиться. Во всех нишах горели свечи, высвечивая раскрашенные ряды святых и пророков на стене. С купола над алтарем смотрел на меня Христос, прижимавший к груди огромную открытую книгу. При взгляде на Него я не мог сдержать слезы.

В ту ночь произошли чудеса, хотя до рассвета меня ждали и новые. Скот, протоптавший тропинку к реке, принадлежал монастырю, свет которого я и увидел с реки. Каким-то образом мне в темноте удалось пройти по полю до ворот. Поначалу их не хотели открывать — монахи думали, что это какая-то уловка арманьякцев, и, уж конечно, я должен был казаться им подозрительным, безумным существом, если заявился к ним в такое время. Наконец мое отчаяние убедило их. Все их кельи были переполнены, поэтому меня поместили в часовне.

После вечерней службы в воздухе все еще висел запах благовоний. Скоро наступит рассвет, и монахи вернутся к заутрене. А пока я был один.

Я молился. Молился так, как в детстве, когда еще думал, что у меня есть душа, достойная спасения. Я молился каждой клеточкой своего существа. Я опустошил себя, сделал сосудом для Господа. Я покаялся во всех совершенных мною грехах. Я просил прощения. Я поклялся никогда не творить никакого зла, жить безупречной жизнью. Только бы Господь спас Каспара.

Но я был плохой сосуд, треснутый и дырявый. Я наполнял его моими молитвами, но они проливались. В тишине часовни у меня возникали другие мысли. Прошлое протекало сквозь меня.

Слепец в Париже. «Ты знаешь, что такое на самом деле философский камень? Это эликсир, средство против всего больного».

Николай за столом в пустой комнате. «Ты никогда не оставляешь меня, Господи, но охраняешь на каждом повороте с самой нежной заботой».

В передней части церкви стояла кафедра. На ней были вырезаны сцены творения — снизу вверх: от цветов и зверей у основания до человека и четырех ангелов, которые держали на плечах громадную раскрытую Библию.

Я подошел посмотреть на нее. Каждая страница была размером с могильную плиту, буквы текста громадные, чтобы самый слабовидящий из монахов разглядел их при свете свечи. Орнаментов и украшений, которые порадовали бы Каспара, почти не было. То была строгая красота.

Я зажмурил глаза и вслепую ткнул пальцем в страницу. Я молил Бога о том, чтобы Он ответил мне, показал слова утешения и надежды. Потом я открыл глаза и прочел строчку, в которую попал мой палец.

Эти слова не дали мне утешения. Но несмотря на мое отчаяние, более всего вывела меня из себя не жестокость слов, а ошибка в тексте: «чтобы он уже возгорелся бы уже». Я чувствовал в этом издевательство. Как я мог обрести успокоение в совершенстве Господа, когда простая ошибка писца могла разрушить его? Я смотрел на текст, такой чистый и читаемый, такой аккуратный и неверный. Я подумал об отпечатках моих медных дощечек: грязные и неровные, иногда почти нечитаемые, но чистые по смыслу.

Я поднял взгляд на Христа, спрашивая себя, а что было написано в Его книге. Новые воспоминания заговорили во мне.

Мастер монетного двора, пытаясь произвести впечатление на моего отца, сказал: «Все они должны быть абсолютно одинаковы, иначе все, что мы тут делаем, будет совершенно бесполезно».

И снова Николай: «Разнообразие ведет к ошибке, а ошибка — к греху».

Каспар: «Ты был художником, а теперь сделался менялой».

Я понимал, почему ошибка в Библии оскорбила меня. Оскорблен был сам я. Моя душа была книгой, продиктованной Господом, но настолько искаженной ошибками переписчиков, что потеряла всякий смысл.

Слово было Бог; Слово было совершенно. Я был несчастным существом, столь же далеким от Слова, как звезды от моря.

Я утонул в собственных пороках. Я никогда еще не чувствовал себя таким несчастным. Каждый из своих грехов я ощущал как гнойник на коже. Я распростерся на полу. Яд стал проливаться из меня, и меня вырвало, но и когда в моем желудке ничего уже не осталось, я все равно не мог остановиться, меня сотрясали судороги сухого кашля, пока не вывернуло наизнанку до последней капли.

Я лежал на полу и стонал, хватая ртом воздух. Из глубин я призывал Господа. И Он ответил. В этой часовне, с купола которой смотрел Христос, я понял, что такое вечность. Все мое тело сотрясалось в осознании этого. Книга моего существа распалась на слова, слова распались на буквы, буквы — на отпечатки острого чекана, к которому они и восходили. В мгновение ока меня унесло в самые забытые уголки мира, где я примирился с Господом.

Сверкающие нити протянулись из свечей и обволокли меня. Они окутали меня полосами света, они нашептывали теплые слова прямо мне в душу. Я был прощен. Червь, демон, так долго обитавший во мне, был изгнан. Его сморщенное тело лежало на полу среди блевотины и яда.

Я всегда был с Господом, но в моем грехе не знал Его. Я всю жизнь ощущал Его, следовал Его дорогой, даже не зная этого. Принцип совершенства, единства всего сущего. Один Господь. Одна вера. Одно совершенное существо во Вселенной.

«Бог есть совершенная форма, в которой объединены все различия».

Я возьму свинец и изменю его. Я расплавлю его, перемешаю, переформирую. Я добавлю к нему масла, а потом отожму его. Я преобразую его из цветного металла в истинное слово Господа.

«Его нужно соединить с философским камнем, чтобы проросло семя, заключенное в металле, чтобы в гармонии законченности металл мог принять любую форму по твоему желанию».

Я искуплю мерзкие несовершенства моей души.

«Не ради богатства или сокровищ, а ради совершенства вселенной».

Карлсруэ

Ночь еще не кончилась. В полной темноте они вышли из здания и пересекли парковку. У Сабины был старенький «фольксваген-гольф» с поцарапанными и мятыми крыльями, на крыше машины лежал двухдюймовый слой снега. Им пришлось ждать, пока Сабина очистит лобовое стекло, затем — еще дольше, — пока она заведет холодный двигатель. Выхлопная труба принялась плеваться, потом выдохнула облачко дыма. Сабина соскочила с водительского сиденья и жестом пригласила Ника за руль.

— Езжайте.

Ник недоуменно посмотрел на нее.

— А вы?

— Меня подвезет мой друг. Пока мне лучше оставаться здесь — хочу убедиться, что они вас не выследили.

Ник подумал про брата Жерома и покачал головой.

— Вы и без того уже много для нас сделали. Если вас напугал черный рыцарь в онлайне, то, поверьте мне, встречаться с ним в реальности еще хуже. Это такие злобные твари. Половина людей из тех, кто помогал нам в последнюю неделю, погибли.

— Ну вот — тогда уж нужно было сказать об этом раньше. — Сабина натянуто улыбнулась. — У родителей моего друга есть домик в Шварцвальде. Я могла бы оставаться там на какое-то время.

— Будьте осторожны, — сказал Ник.

— И вы тоже. И пригоните назад машину. Договорились?

— Я даже заправлю ее под завязку.

Ник сел за баранку, Эмили уселась на пассажирское место, потом высунулась из окна.

— А библиотека в кампусе есть?

Сабина показала на круглое здание по другую сторону футбольного поля.

— Открыта круглосуточно.

— Спасибо за все.

Ник включил передачу. Он два раза чуть не забуксовал на пути с парковки, его занесло на наледи у ворот, но он успел выровнять машину вовремя, чтобы не врезаться в фонарный столб. Он посмотрел в зеркало заднего вида, надеясь, что Сабина не догонит его и не отменит свое предложение.

— А что такое насчет библиотеки? — спросил он.

— Мне нужно проверить одну вещь, — сказала Эмили.

Она произнесла это таким непререкаемым тоном, что Ник счел за лучшее не спорить с ней. Он слишком устал для споров… да и для того, чтобы сидеть за рулем. Через несколько секунд он уже остановил машину у библиотеки.

— Не выключайте двигатель, — попросила Эмили.

Ник остался сидеть, а Эмили взбежала по ступеньками в здание. Он потер руки и пожалел, что у него нет перчаток. Слабому обогревателю старой машины было не справиться с предрассветным холодом.

Его взгляд упал на соседнее сиденье. В темноте выделялось белое пятно — там лежал лист бумаги. Распечатка. Вероятно, Эмили впопыхах оставила лист. Ник включил лампу в салоне и принялся разглядывать распечатку. Спеша поскорее убраться подальше от компьютера, он даже не посмотрел, что получилось, а когда спросил Эмили, что там, она только приложила палец к губам.

Картинка, которую он держал в руках, напоминала незаконченную головоломку, наспех собранную человеком, не способным к кропотливой работе. Ник дал задание программе игнорировать фрагменты, на которых ничего не было, чтобы ускорить процесс обработки. В результате на восстановленной странице остались пустые места. То, что для Эмили являлось очевидным, ускользало от внимания Ника. Половина страницы была занята картинкой, напоминавшей быка с необыкновенно длинным хвостом. Цифровая реконструкция не была идеальной: неверные совмещения и едва заметные искажения придавали картинке некую импрессионистскую нечеткость, на это же работал и слабый свет в салоне. Но при всем этом стиль художника был вполне узнаваемым — у Ника не оставалось в этом сомнений. Он за последние несколько дней видел достаточно работ Мастера игральных карт и мог считать себя экспертом.

Под картинкой было несколько строк. Тут изображение оказалось более резким (программа была в первую очередь настроена на восстановление текста). Буквы были жирные, они выстроились в плотные строки и имели неправильную форму: вертикальные элементы подчеркнуто основательные, словно столбы храма, а соединяющие их кривые и поперечины выписаны тонкими, как паутинка, линиями.

Он сунул руку в рюкзак за бестиарием, который они умыкнули из хранилища в Брюсселе, и для сравнения открыл первую страницу. Они были разные. Картинки в книге располагались сбоку от текста, тогда как на распечатке картинка гордо красовалась в центре. Почерк казался более аккуратным на распечатке, хотя, когда Ник попытался прочесть текст, обнаружилось, что различать буквы здесь труднее.

Яркая вспышка белого света вспорола ночь. Ник в ужасе повернулся. Его увидели? Сфотографировали? В него стреляли?

Вспышка повторилась — не фотокамера и не пистолет, а световой маячок над дверями библиотеки. Ник понял, что звук, который он принял за панику собственного подсознания, на самом деле был верещанием тревожной сигнализации.

Сигнализация неожиданно заверещала громче — дверь библиотеки распахнулась, и по ступенькам сбежала Эмили. Она бухнулась на сиденье и захлопнула дверь.

Ник посмотрел на книгу в ее руках — большой тонкий том, переплетенный в красную и черную материю.

— Вы что — украли библиотечную книгу?

— Позаимствовала. — Она сунула книгу в дверной карман. — Поехали.

Машина отъехала от подъезда и понеслась по дороге. Ник посмотрел в зеркала — погони не было.

— Ну, теперь вы мне расскажете, что все это значит?

Майнц, 1448 г.

На склоне холма стояли два старика. Случайный прохожий мог бы принять их за братьев. Они были одного возраста — под пятьдесят, — седобородые, худощавые. Осенний холодок заставлял их кутаться в меховые одежды. Они не были похожи, но под морщинистой кожей, натянутой на выступающие скулы, и у одного и у другого угадывалась страсть — не умерший еще интерес к этому миру.

Они не были братьями. Одного звали Иоганн Фуст, другим был я. Вокруг нас трудились люди — перелопачивали склон холма. Они вытаскивали камни и складывали их горками — потом эти камни будут использоваться при строительстве домов. В середине поля бригада плотников сооружала наблюдательную вышку. Когда придет весна, это заброшенное поле будет засажено виноградом и зацветет. Точно так же, надеялся я, семена, посеянные Фустом, приведут к процветанию и моего предприятия.

Я не видел его пятнадцать лет после нашей случайной встречи в мастерской Оливье в Париже. В некотором роде было удивительно, что мы не встретились раньше. Я уже год как жил в Майнце, городе не столь большом, чтобы за это время не пересеклись пути двух человек, занятых книгами и бумагой. Но я избегал его. До этого дня.

Разочарованиям, постигшим меня за годы между этими двумя встречами, не было числа. Каспар как-то сказал мне, что печать игральных карт основана не на одном секрете, а на десятке — чернила, металл, пресс, бумага. Каждый элемент в точной пропорции. В этом отношении то, чем он занимался, я думаю, напоминало алхимию, хотя он добился гораздо больших результатов, чем я в Париже. Но если его искусство основывалось на десятке секретов, требующих разгадки, то в моем таких секретов была целая сотня, если не тысяча. И каждый из них не давался мне до конца. Дюнне однажды упрекнул меня в том, что каждый раз, когда я решаю одну проблему, передо мной встают десять новых.

Но в отличие от предыдущих неудач эти не вводили меня в отчаяние. Я был паломником, исполненным самых радужных надежд, хотя и не знавшим своего маршрута. Полагая, что путешествие будет коротким, я шел вслепую по лесной чаще. Теперь я нашел дорогу, хотя пункт назначения оказался гораздо дальше, чем я мог себе представить, отправляясь в путь. И это придавало мне уверенности, которую не могли поколебать камни и ожоги.

Но хотя паломника поддерживает вера, маршрут его пролегает по миру людей. Мне по-прежнему нужны были деньги. Поэтому я возвратился домой — в Майнц. Покинул город на перекрестке дорог, чтобы снова сюда вернуться — так старый медведь возвращается в свою берлогу. Когда я уходил отсюда, почти тридцатью годами ранее, здесь оставались мой дом, мать, семья и единокровная сестра, укравшая мое наследство. Теперь не было ничего, кроме старого дома, который в конечном счете перешел ко мне.

Виноградник Фуста располагался на склоне холма, поднимавшегося из речной долины за городом. Вдали я видел стены и шпили Майнца, над которыми возвышался огромный красный купол собора, нависавшего над берегом Рейна. Воздух над городом был подернут буроватым маревом — дымом бессчетного числа печей. Осеннее солнце достигло зенита, но колокола не извещали о наступлении полудня. Все церкви молчали, отчего возникало жутковатое ощущение. Впрочем, так оно и было задумано.

— Странное время ты выбрал для возвращения после стольких лет, — сказал Фуст. — Золотой Майнц потерял свой лоск.

Я знал это. В течение многих десятилетий аристократы, возглавлявшие городской совет (люди вроде моего отца), управляли сложной системой поступления доходов, и с ее помощью налоги направлялись в их собственные карманы. Проценты, которые они платили сами себе, росли подобно моим долгам, и в конечном счете настал день, когда городу пришлось объявить себя банкротом. Среди разъяренных кредиторов была церковь, которая тут же прекратила в городе все богослужения.

Мессы проходили без песнопений, детей перестали крестить, а покойники были лишены погребения по христианскому обряду.

— Но какие-то деньги в Майнце все же должны были сохраниться, — уверенно заявил я.

За стенами вдалеке суда всех размеров грудились у берега, и грузчики на плечах и с помощью подъемников заносили тюки на барки. Три плавучие мельницы домалывали остатки урожая.

— Вот этот виноградник, например. Понадобятся годы тяжелой работы, чтобы он начал плодоносить. Ты не стал бы этим заниматься, если бы считал, что у города нет будущего.

— Спрос на вино будет всегда. Чем хуже идут дела, тем больше спрос.

Фуст еще какое-то время смотрел на необработанную землю вокруг, потом перевел взгляд на меня. «Зачем ты вернулся?» — спрашивали его проницательные глаза. Но он не стал задавать вопросы — ждал, чтобы я начал первым.

— Вино не единственный продукт, который выходит из-под пресса, — сказал я.

Он молчал. Я вытащил из сумки листок бумаги.

— Я изобрел необыкновенное искусство. Новая форма письма без пера.

Он развернул лист, вгляделся в него.

— Индульгенции?

— Это только начало. — Я снова запустил руку в сумку и извлек оттуда небольшую брошюру, четыре листа, сложенные таким образом, что получилось шестнадцать страниц. — Латинская грамматика Элия Доната. Книга, которая нужна каждому ученику в каждой школе.

Он нетерпеливо посмотрел на меня — уж он-то знал, что это такое:

— Я их продал, наверное, с три сотни. Спрос такой, что писцы не успевают писать.

— Я могу готовить их быстрее и дешевле всех писцов, вместе взятых.

Фуст оглядел поле под будущий виноградник и ничего не сказал. Он в коммерции собаку съел и научился контролировать свои эмоции. Но вот удивление свое скрыть не мог.

Он прочел несколько первых строк в брошюрке.

— Никаких поправок, — сказал он.

Так оно и было. В отличие от других рукописей здесь отсутствовали вычеркивания и исправления на полях.

— Используя эту новую форму письма, мы можем вычитывать текст и исправлять ошибки до того, как слова появятся на бумаге.

Тут даже его сдержанность дала трещину, и он смерил меня внимательным взглядом — уж не дурачу ли я его.

— Покупатели любят видеть исправления, — только и сказал он.

— Исправления — это грязь на странице. Они ее уродуют.

— Они доказывают, что писец дал себе труд перечитать написанное.

— Но если бы он дал себе труд быть внимательнее при написании, то никаких исправлений не потребовалось бы.

— Совершенным может быть только Бог.

— Тогда я буду настолько совершенным, насколько это возможно.

Фуст снова посмотрел на страницы.

— Тут еще есть над чем поработать. Письмо — это не только отсутствие ошибок. Не знаю уж, как были написаны эти страницы, но сделано это довольно коряво.

— Вот почему мне и нужны деньги. Чтобы усовершенствовать изобретение. Я подумал, что ты с твоим интересом к книготорговле заинтересуешься этим. — Я протянул руку, собираясь забрать грамматику. — Видимо, я ошибся.

Фуст не отдал мне книгу.

— Новая форма письма, которое можно прочесть, прежде чем оно написано, и изготовить за месяц столько копий, сколько писец не изготовит и за всю жизнь, — сказал я. — Сколько ты готов за это заплатить?

Фуст ехидно улыбнулся.

— Кажется, ты собирался назвать мне сумму.

Я уже был сыт по горло выпрашиванием жалких кредитов, которые едва покрывали проценты с предыдущих. И целый синдикат инвесторов мне тоже был ни к чему — их ссоры отнимали у меня больше времени, чем сама работа. Я решил осесть в Майнце. И это означало, что у проекта должен быть один-единственный инвестор, настолько в нем заинтересованный, что не сможет допустить провала.

— Тысяча гульденов.

Фуст поднял руки и подышал на них.

— Это сумасшедшие деньги. Как ты собираешься их потратить, чтобы они с прибытком вернулись ко мне?

— Пойдем, я тебе покажу.

Окрестности Манхейма, Германия

— То, на копию чего вы смотрите, это первая или вторая из напечатанных книг.

Они припарковались на площадке для отдыха. Эмили положила себе на колени распечатку восстановленного листа и бестиарий, Ник оглянулся вокруг — не видит ли их кто. Перед ними был лишь темный сосновый лес с провисшими под грузом снега ветками. За спиной у них по автомагистрали А5 неслись машины.

— Из напечатанных где?

— Вообще где-либо. Точнее говоря, из напечатанных подвижными литерами.

Словосочетание «подвижные литеры» Ник узнал, хотя скорее как лицо в толпе, чем как старого приятеля. Он встречал этот термин где-то в журналах при перечислении ста величайших изобретений или людей, которые изменили мир. Обычно это словосочетание соседствовало с фамилией.

— Гутенберг?

— Именно. — Кожа у Эмили посерела от усталости. Без губной помады и туши для ресниц ее пухлые губы и темные глаза словно ввалились в лицо. Но когда она смотрела на страницы перед собой, чувствовалось, что энергия переполняет ее. — Что вы о нем знаете?

— А что о нем можно знать?

— Не много. Настолько мало, что до восемнадцатого века он был почти забыт. Он нажил себе влиятельных врагов, и после его смерти они приложили немало усилий, чтобы похоронить его наследство. И только когда ученые сотни лет спустя проанализировали сведения в архивах, они поняли.

— Что поняли?

— Что он собирал отдельные части в одно целое. — Она, чуть ухмыльнувшись, стрельнула в Ника озорным взглядом — понял ли он ее шутливый намек. — Подвижные литеры. Он разработал способ отливки отдельных букв на металлических формах, а затем складывал их в слова, предложения, в конечном счете в полную Библию. И напечатал ее.

Ник попытался представить себе, каково это было — собирать Библию буква за буквой.

— Наверное, на это ушло много времени.

— Вероятно, несколько лет. Но единственная альтернатива этому была переписка от руки. А он, набрав страницу, мог печатать столько копий, сколько ему требовалось. Потом он рассыпал набор и использовал буквы еще раз, создавая совершенно новую страницу. Гибкость системы бесконечная, при этом можно создавать абсолютно стандартизованное изделие, которое тиражируется по потребности. Это, возможно, был самый важный информационный прорыв в период между созданием алфавита и Интернета.

— И когда это случилось?

— В середине пятнадцатого века.

— В то самое время, когда жил Мастер игральных карт.

Эмили взяла книгу, украденную из библиотеки. На обложке не было ничего, кроме пасущегося оленя, выполненного золотым тиснением. Ник сразу узнал его по оленям на картах. Эмили повернула книгу корешком к нему.

— «Гутенберг и Мастер игральных карт»,[43] — прочел Ник.

— Я наткнулась на нее, когда просматривала карточку Джиллиан в Нью-Йорке. Вы не первый, кого удивила эта связь. В Принстоне есть иллюминированная копия Библии Гутенберга, иллюстрации там очень похожи на рисунки с игральных карт. Автор этой книги предположил, что существовало сотрудничество между Гутенбергом и Мастером игральных карт, который и сделал иллюстрации к Библии. Человек, который усовершенствовал печатание текста, и человек, который усовершенствовал печатание гравюр. Соблазнительная идея.

— И есть какие-нибудь подтверждения этого?

— Только косвенные. От большинства аргументов автора этой книги оппоненты не оставили камня на камне. — Эмили уставилась в распечатку, словно не могла поверить тому, что видит. — Пока не появилось это.

Вдали послышался вой сирены. Ник попытался сосредоточиться.

— Вроде бы этот рисунок очень похож на то, что мы видим в бестиарии из Брюсселя.

— Бестиарий написан от руки. А это печатное издание. Видите, какой правильный шрифт, какие тут идеально точные линии? То же можно сказать и об иллюстрациях. Картинки в бестиарии были сделаны от руки. По этой реконструкции трудно что-то утверждать, но, кажется, это было напечатано, как и карты.

Вой сирены стал громче. Ник протер запотевшее стекло и огляделся. На площадке был еще только серебристый «опель» в дальнем от них конце площадки. Водитель стоял спиной к ним, облегчаясь в снежок под деревьями.

— Значит, мы имеем печатную картинку, которая, насколько нам известно, датируется серединой пятнадцатого века, и печатный текст. Как это может быть связано с Гутенбергом?

Эмили показала на буквы.

— Гутенберг был первым. Он не просто изобрел печатный станок — ему пришлось изобретать или усовершенствовать все остальное. Сплавы для отливки шрифта, инструменты для их приготовления. Технологию собирания воедино страниц, а потом скрепления их. Чернила. — Она неожиданно замолчала.

— Чернила?..

Вой сирены достиг такой силы, что мог разорвать барабанные перепонки. Мимо них пронеслась карета «скорой помощи», пронзительными звуками требуя освободить ей дорогу. Ник выдохнул, и его дыхание тут же кристаллизовалось на лобовом стекле. Эмили, казалось, и не заметила этого.

— Вероятно, это и насторожило Джиллиан. — Она вытащила игральную карту и вгляделась в нее. — Смотрите.

Она показала на пучок черных точек в нижнем углу карты.

— Чернила Гутенберга знамениты своим блеском. Они не выцветают. Они сегодня такие же темные и яркие, как в день, когда вышли из-под печатного станка.

— И как ему это удалось?

— Этого никто не знает. Даже среди первых печатных книг это большая редкость. Чего только не пробовали, чтобы превзойти его рецепт. Эти чернила даже анализировали спектрометром.

— РЭСИЧ, — сказал Ник. — Вандевельд.

— Джиллиан, вероятно, обратила внимание на чернила и поняла, что это такое. А Вандевельд подтвердил ее гипотезу.

— Перед вашим приходом к нему. А вы как до этого додумались?

— Шрифт. Гутенберг и его изобрел. Тогда ведь вопрос стоял не в выборе между Таймсом или Ареалом. Ему нужно было создавать каждую букву, а потом выбивать ее в металлической болванке для отливки. В первых печатных книгах шрифты разные, как почерки.

Она провела пальцем по собранным воедино буквам.

— Это дедушка всех их. Шрифт, который он использовал для своего шедевра, Библии Гутенберга. Насколько нам известно, это единственная большая книга, напечатанная Гутенбергом. — Она гладила распечатку, словно ребенка. — Это все равно что найти потерянную копию пьесы Шекспира с автографом и иллюстрациями Рембрандта.

— Мы пока ее не нашли, — напомнил ей Ник. — У нас нет ничего, кроме распечатки реконструкции одной страницы, разорванной неким типом в Страсбурге. Не думаю, что у него был оригинал — ведь Гутенберг не печатал на офисной бумаге.

— Вы навели на него пистолет, а его при этом в первую очередь волновало уничтожение какого-то клочка бумаги. Это подлинная копия с чего-то. Хранящегося где-то.

Майнц

Для такого большого особняка «Хоф цум Гутенберг» выглядел на удивление скромным: узкая улочка не позволяла оценить его в полной мере. На цокольном уровне он незаметно переходил в соседское здание, тогда как большая его часть загибалась за угол в проулок. Нужно было откинуть голову назад, чтобы увидеть острый конек наверху; у большинства людей и без того хватало дел — они увертывались от скота, обходили навоз, старались не уткнуться лицом в шкурку, висевшую перед мастерской скорняка напротив, поэтому редко отрывали глаза от земли. Дом идеально подходил для того, что происходило внутри.

— Говорят, ты после возвращения взял новое имя, — сказал Фуст.

— Гутенберг.

Я отказался от имени отца и принял имя моего первого и последнего дома. С этим именем я мог представляться собственником, что оказалось полезным в некоторых из сделок. Но самое главное, с этим именем я обрел почву под ногами. Мое место было здесь.

Когда мы переступали через порог, я поднял голову, чтобы по привычке взглянуть на замковый камень в арке. На нем был изображен горбатый паломник в высокой конической шапке. Он согнулся чуть не пополам под грузом того, что нес под плащом. Я всегда задавался вопросом, что это была за ноша. Он опирался на палку, а в другой руке держал чашу для сбора подаяний. Я не знаю, почему эта фигура стала символом нашей семьи, — даже мой отец не мог это сказать. Но я, как и всегда, ощутил родство с ним: усталый паломник, все еще просящий подаяние, необходимое для завершения путешествия.

Со дня возвращения я был очень занят. Приехав, я обнаружил, что передние комнаты, в которых мой отец выставлял свои ткани и изделия, заколочены. Теперь они были забиты предметами мебели, придвинутыми к стенам или взгроможденными друг на друга, словно здесь готовились к переезду. Там уже стала скапливаться пыль.

Я провел Фуста в другую комнату, потом по короткому коридору мимо кладовки. Мы остановились перед обитой железом дверью, которая вела в заднее крыло.

— Поклянись Девой Марией и всеми святыми, что ты никому не расскажешь об увиденном здесь.

— Клянусь, — кивнул Фуст.

Я открыл дверь.

В середине комнаты за столом, специально туда передвинутым, сидели три человека. Они попивали вино, хотя, судя по их виду, никому из них это не доставляло удовольствия. Они знали, что поставлено на кон.

Я представил их.

— Конрад Саспах из Штрасбурга, мастер по сундукам и плотник. Он делает наши прессы, которые ты сейчас и увидишь.

Саспах был одним из немногих людей, выросших в моих глазах за время нашего знакомства. Борода у него теперь отросла и побелела, как у пророка, руки так загрубели — не верилось, что они могут вытачивать детали на токарном станке или делать ровнейшие пропилы. Он всегда играл второстепенные роли в нашем предприятии, но, когда я пригласил его из Штрасбурга в Майнц, охотно согласился.

— Готц фон Шлеттштадт, ювелир, который готовит для нас пуансоны и формы.

Вскоре после нашей с ним встречи арманьякцы разграбили его город и опустошили мастерскую. Ювелир, не имеющий золота, лишается дела. Через короткое время после этого он приехал в Штрасбург и предложил мне свои услуги. Я с радостью принял его предложение, потому что он был самым умелым из всех известных мне ювелиров. Все металлы в его руках становились послушными, как глина.

— Отец Хейнрих Гюнтер.

Молодой человек с мрачным лицом и вдумчивым взглядом, Гюнтер был викарием в церкви Святого Кристофа за углом, пока — в споре между архиепископом и Папой — не совершил грех: принял сторону патрона своего патрона. Архиепископ лишил его сана и оставил без гроша в кармане.

Я поглядывал на всех них: кто-то смотрел на Фуста, кто-то в свои чаши — по настроению. Эти сироты и изгои были моей гильдией, братством умельцев. Если бы с ними мог быть и Каспар, мое счастье не знало бы границ.

— И что же у вас есть общего? Это похоже на начало анекдота: плотник, ювелир, священник и… — Он посмотрел на меня. — А ты-то кто, Ганс Гутенберг?

Писец? Мастер по изготовлению оттисков на бумаге? Попрошайка? Шут?

— Паломник. — Я видел, что этот ответ не понравился ему, и поспешил продолжить: — Сначала мы тебе покажем возможности этого искусства.

Я протянул ему лист бумаги. По углам его были проколоты четыре отверстия, а посредине вроде бы наобум проведена карандашная линия.

— Напиши здесь свое имя.

Он без особого желания, как человек, который думает, что его хотят выставить в глупом свете, взял перо со стола и написал по линии свое имя.

— Бумага влажная, — сообщил он.

— Так она лучше впитывает чернила.

Саспах взял подписанный листик бумаги и вышел через дверь в соседнюю комнату. Из-за двери раздался протяжный протестующий скрип, словно корабль натягивал швартов. Потом последовали глухой стук, дребезжание и лязг. Фуст прищурился, а остальные сделали вид, что ничего не слышали.

Саспах вернулся и торжественно положил листок перед Фустом.

— Liebe Gott, — пробормотал он.

Его имя оставалось там, где он его написал, но если прежде оно располагалось посреди чистой страницы, то теперь оказалось в саду среди сотен слов, которые расцвели вокруг него за одно мгновение и вплели в свою паутину. Его имя теперь стало частью предложения:

— Никаких перьев. Никаких столов. Никаких витаний в облаках или помарок. Каждый раз идеальная копия. И, как видишь, изготовлено за считаные секунды.

Фуст был похож на человека, который свалился в пропасть и нашел полную пещеру золота. Он показал мне на грамматику, которую я ему демонстрировал на винограднике.

— И грамматика тоже была изготовлена там?

— Каждая страница.

— Она неотличима от настоящей.

— Возможно, именно она и есть настоящая. Как золото по отношению к свинцу или солнце по отношению к луне.

Но коммерческий разум Фуста не мог долго пребывать в состоянии прострации. Я не сомневался, что в его мозгу происходят подсчеты, замеры, вычисления.

— Зачем тебе нужна от меня тысяча гульденов? Тут, кажется, все готово.

— Это только начало. Доказательство того, что такое возможно. Чтобы в полной мере воспользоваться преимуществами этого искусства, мне нужны еще прессы и оборудование, больше людей для работы, больше бумаги и пергамента.

— Чтобы печатать индульгенции и грамматики?

Я покачал головой и наклонился над столом. Я давно поклялся не прикасаться к вину, чтобы оно не туманило мои мысли. Теперь я обнаружил, что уже осушил чашу. Вино заструилось по моим жилам.

— Новое предприятие. Куда как более дерзновенное, чем все, что мы предпринимали. Несмотря на все наши достижения, мы пока лишь ученики в этом новом искусстве. Теперь мы хотим изготовить шедевр.

Рейнланд-Пфальц, Германия

Ник наугад съехал с магистрали и двигался, пока не нашел мотель. Эмили спала на сиденье рядом с ним. Он чувствовал себя выпотрошенным, тело его представляло собой пустую емкость, в которой плескались последние капли адреналина и кофеина. Ему приходилось прикладывать усилия, чтобы держать глаза открытыми. Дрожь облегчения пробрала его, когда он остановился на парковке за зданием мотеля, а увидев простой номер с надежной кроватью темного дерева, он чуть не зарыдал.

Эмили откинула одеяло и, сев на краю кровати, сняла сапожки и носки. Несколько секунд она смотрела на него странным взглядом, которого Ник не понял.

Смущенно пожав плечами, она встала, стащила через голову свитер, вылезла из джинсов. На ней остались только белая сорочка и трусики с бюстгальтером. Она стояла на ковре в середине номера, чуть краснея, словно девственница, не знающая, что делать в первую брачную ночь. Ник старался не смотреть на нее.

— Я просто хочу, чтобы ты обнял меня.

Ник кивнул. Он слишком устал, чтобы чувствовать смущение. Он разделся и, оставшись в одних трусах, улегся в постель следом за Эмили. Лег рядом с ней, прижавшись грудью к ее лопаткам. Она вздрогнула. Он отодвинулся было, но она ухватила его руку и крепко прижала к своей талии.

— Так хорошо. Просто давно такого не испытывала. — Она вздохнула. — Не этого. Просто… тепла.

— Кажется, я тебя понимаю.

Она снова прижалась к нему. Ник положил ладонь на ее живот, приходя в ужас оттого, что прикасается к таким ее местам, к которым не должен прикасаться, и в то же время желая этого. Он вспомнил, как лежал точно так же с Джиллиан, испытывая такое же смущение, так близко и в то же время чувствуя расстояние. Всегда расстояние.

Он уснул.

Майнц

Когда Фуст ушел, я принялся бродить по дому. День клонился к вечеру, скоро станет слишком темно и все пойдут отдыхать. Пока еще работы, которые были жизнью и дыханием дома, продолжались. Выйдя во двор, я почувствовал тяжелый запах горящего масла с едким привкусом угольного дыма. На отцовской кухне мы теперь отливали литеры, а там, где раньше мездрили кожи, готовили чернила. В литейной я увидел искры — отлитые литеры доводились на шлифовальном колесе.

Я поднялся по наружной лестнице у пристройки и по переходу прошел в главный дом. Здесь внешняя галерея огибала внутренний двор. Я на ходу смотрел сквозь зарешеченные окна. В той комнате, где когда-то изготовитель пуансонов делал формы для монет, теперь Готц выбивал буквы на медных квадратиках. В соседней комнате отец Гюнтер сидел за письменным столом, склонившись над маленьким томиком Библии. Рядом с ним лежал лист бумаги, а в руке он держал перо, которое, пока он читал, ни на мгновение не останавливалось. Для любого, кто видел писца за работой, это было неестественно: перо танцевало вверх и вниз по странице, явно наобум перепрыгивало через строчки. Оно не останавливалось на одном месте, чтобы вырисовать букву, а оставляло след из точек и коротких линий, какие оставляют птицы на снегу. Если он кого и напоминал, то не писца, а приказчика из купеческой лавки, занимающегося учетом товара. На самом же деле он производил учет всем буквам во всех словах Книги Бытия.

Он увидел, что я прохожу мимо, и крикнул:

— Ну как — получил, что хотел?

— Он даст нам восемьсот гульденов сейчас, а остальное потом. — Это было меньше, чем я просил, но больше, чем ожидал. — Купленное оборудование будет обеспечением денег. Он получит исключительные права продавать изготовленное нами, еще он согласился не участвовать в распределении прибылей. И он заказал пятьдесят экземпляров грамматики Доната — они будут нужны ему через три месяца. — Я рассмеялся. — Видел бы ты выражение его лица. Он поверить не мог, что такое возможно.

— Значит, он не заметил, что грамматика поддельная?

— Она была сделана безупречно.

Хотя индульгенция и была настоящей, грамматика, та, что я показал Фусту, была делом рук отца Гюнтера, который, вооружившись гусиным пером, провел над работой две бессонные ночи, когда стало понятно, что мы не сможем изготовить достаточно литер для печати всех шестнадцати страниц к назначенному времени.

— Через три месяца это не будет иметь значения, — сказал я ему.

В следующей комнате было темно; проходя мимо, я уловил запах сырости, исходящей от влажной бумаги, что хранилась внутри. В конце галереи еще один лестничный пролет вел на верхний этаж. Я уже собрался подняться, когда в сумерках раздался осторожный стук.

Кто-то стоял у парадной двери.

Я помедлил. Никто не приходил в Гутенбергхоф. И уж конечно, в такой час. Может быть, это Фуст передумал? Или городская стража? Больше двадцати пяти лет прошло с того дня, когда я бежал после преступления в доме Конрада Шмидта, но стука в дверь все еще было достаточно, чтобы кровь заледенела у меня в жилах. Я подождал.

На стук ответил Бейлдек, мой слуга. Я услышал, как он спрашивает, кто там, но ответ был такой тихий, что я не разобрал его. Дверь скрипнула и открылась. Я перевесился над перилами и посмотрел вниз. Из черноты под аркой двора вышла фигура. Человек двигался медленно, опираясь на палку, постукивавшую по булыжнику. Он остановился в середине. А потом, словно зная, что я все время смотрел на него, поднял голову.

Ноги у меня подкосились. Я крепче ухватился за перила.

— Каспар?

Он усмехнулся резко, отрывисто, словно ворона каркнула.

— Hier bin ich. Вот и я.

Рейнланд-Пфальц, Германия

Ник не знал, когда проснулся. В номере мотеля стояли сумерки — плотные занавеси не пускали внутрь свет пасмурного дня. Всю последнюю неделю он прожил в этом блеклом мраке — в свете вагонов, уличных фонарей, автомобильных фар и голых лампочек. Муха, тонущая в янтаре.

Но янтарь был холоден, а Ник чувствовал благодатное тепло, излучаемое одеялами, простынями, Эмили. Сорочка на ней задралась во сне, и она прижималась к его животу голой спиной, их тела сомкнулись в одном изломе.

Жар ее тела наполнил его огнем желания. Он раздвинул волосы у нее на затылке, чтобы поцеловать в шею, он гладил ее обнаженную руку, выпростанную из-под одеяла. Она повернула к нему голову, ее губы искали его. Он увидел, что ее глаза закрыты, и отпрянул от нее, но она обхватила рукой его шею и притянула к себе, закрыла его рот своим.

Желание перешло в страсть, он провел рукой по ее бедру, потом ухватил за ноги, притянул к себе, давая почувствовать, как напрягается его плоть. Она застонала, повела его руку вверх по своему телу, чтобы он ощутил упругость ее грудей через ткань сорочки.

Потом она перевернулась на спину и потянула его на себя. Он не сопротивлялся.

Майнц

Я провел его в гостиную, налил вина. Вечер был холодный, но Каспар держался подальше от огня, словно места ожогов, полученных той ночью на мельнице, все еще боялись тепла. Его одежда пахла сыростью и грязью, на щеках, там, где кожа была поцарапана ветвями или кустами, пролегли полосы засохшей крови.

— Арманьякцы вытащили меня из огня, — сказал он мне. — Полумертвого… даже еще хуже. Не знаю почему. Они должны были оставить меня, чтобы я сгорел там. Но взяли меня как пленника. Игрушку.

Я вздрогнул. Драх сидел абсолютно неподвижно, напряженный, как натянутая струна, вот-вот готовая порваться от любого движения.

— Они делали со мной такое, что ты и не поверишь. У тебя не хватит воображения. Их жестокость была бесконечно изобретательна. То, чему они научили меня…

— Если бы я только знал, — быстро проговорил я. — Если бы я знал, что ты жив, я бы весь мир поставил на голову, чтобы спасти тебя.

— Ты бы не знал, где искать.

Я смотрел на него в свете очага. Смотрел на слабое подобие того человека, которого любил когда-то, прежде гордого, а теперь сломленного. В свете лампы правая сторона его лица, иссеченная глубокими шрамами, напоминала одну из его медных дощечек. В пожаре сгорела половина его волос, остальные были выбриты, отчего кожа на черепе стала пятнистой и напоминала шкуру животного. Его глаза, которые прежде лучились разными цветами, теперь оставались неизменно черными.

— И сколько?..

— Месяцы? Годы? — Каспар пожал плечами. — Я не считал. Наконец мне удалось бежать. Я пришел в Штрасбург, но тебя там не нашел. Стал спрашивать. Кто-то сказал, что ты отправился в Майнц. С тех пор я и добирался сюда.

Я неловко наклонился к нему и прикоснулся к его плечу.

— Я рад, что ты пришел. Я молюсь за тебя каждую ночь.

Каспар свернулся на стуле, словно змея.

— Мог не трудиться. Господь бессилен, когда речь идет об арманьякцах.

Жесткость его взгляда поразила меня. Я промолчал.

— А ты процветаешь. — Сказанные хриплым голосом Драха, эти слова казались похожими на обвинение. — Меховой воротник, золотая стежка на рукавах. Уважаемый бюргер в отцовском доме.

— И в таких долгах, каких не могу себе позволить.

— Все гоняешься за своей мечтой совершенства?

— Нашей мечтой.

Каспар сжал, потом разжал кулаки. Пальцы у него были костлявые.

— Я уже много лет как забыл про все мечты.

Я встал — продолжать дальше в таком же тоне было невыносимо.

— Пойдем, я покажу тебе, что мы делаем.

Он поплелся за мной по галерее. Я привел его в печатню, где станки купались в свете серебряных лунных лучей.

— Мы устанавливаем каждую букву отдельно, — пробормотал я. Меня трясло. — Ты не поверишь, насколько близко к истине…

Холодная рука ухватила меня за шею, наклонила, прижала лицо к перепачканной чернилами подложке пресса. Я согнулся пополам, хватая ртом воздух. Каспар держал меня одной рукой, а другой возился с поясом.

— Что ты делаешь? — воскликнул я. — Каспар, ради Христа…

Он душил меня, прижимаясь ко мне сзади. Меня окутал могильный запах сырой земли.

— Ты знаешь, что они делали со мной, пока ты тут играл в свои игры?

— Я думал, ты мертв.

Его руки сдирали с меня одежду, царапали мою кожу.

— Пожалуйста, — взмолился я. — Не так.

— Что тут такое?

В комнате вспыхнул свет, и Каспар в мгновение ока отскочил от меня. Тени, казалось, окутали его, словно плащ. Я выпрямился и оглянулся. В дверях стоял отец Гюнтер с лампой в руке и вглядывался в комнату.

— Иоганн?

Я пробормотал что-то неразборчивое.

— Мне послышался крик.

— Это пресс проскрипел. Я демонстрировал его… моему другу.

Гюнтер повернул лампу так, что лицо Каспара выплыло из темноты. Гюнтер пристально посмотрел на него.

— Если все в порядке… — с сомнением в голосе сказал он.

— Все будет хорошо.

Рейнланд-Пфальц, Германия

Потрепанный «фольксваген» полз по улице. Никто не обращал на него внимания, кроме разве что снеговиков, стоящих, словно часовые, по газонам у пригородных домов. А если бы кто-нибудь наблюдал за машиной, то его поразило бы ее неровное движение. Она дергалась, проезжала несколько футов, резко тормозила, останавливалась, а потом снова дергалась вперед. Спустя несколько мгновений маневр повторялся. Может быть, водитель опасался скользкой дороги, вот только проезжую часть недавно очистили и посыпали солью. Может быть, водитель был растерян или пьян. Если он и в самом деле был пьян, то это объясняло, почему машина неизменно останавливалась в неосвещенных местах.

— В другой раз нас бы уже наверняка арестовали за попрошайничество, — сказал Ник.

Они проспали весь короткий день, а теперь наступил вечер. Ник проехал еще три подъездные дорожки и остановился. Эмили сидела рядом с ним, на коленях у нее лежал включенный ноутбук. Кроме мерцающего монитора, другого света в салоне не было.

— Вот тут есть. — Она два раза кликнула мышкой по иконке. — Черт… запаролено. Не получится.

Ник снова нажал на педаль газа. Они выехали из мотеля час назад, чтобы найти интернет-кафе, но в сонном пригороде не было услуг для туристов. Они попытались зайти в библиотеку, но та оказалась закрытой. В конечном счете они не придумали ничего лучшего, как подъехать поближе к какому-нибудь дому и подключиться к беспроводной сети ничего не подозревающих хозяев.

Ник завернул за угол и остановился рядом с несколькими мусорными бачками, присыпанными снежком. Эмили склонилась к экрану.

— Вот, смотри. «Домашняя сеть семьи Хаусер — открытое беспроводное соединение».

— Как раз то, что нам нужно.

Ник взял у нее компьютер и кликнул по иконке, устанавливая соединение.

ПОДКЛЮЧЕНИЕ К ГЛАВНОМУ КОМПЬЮТЕРУ 190.168.0.1

Появилась зеленая иконка в форме радиомачты. Он снова передал ноутбук Эмили, она открыла браузер и набрала адрес. На экране нарисовался пятнистый пергамент.

— Это оно?

— В Британской библиотеке есть две Библии Гутенберга. Обе они просканированы, и их можно увидеть в онлайне.

Эмили повернула компьютер так, чтобы ему было лучше видно. Плотный текст на странице расположился в две колонки, выровненные, как будто обрезанные ножом. Пергамент от времени побурел, но чернила оставались ярко-черными, бросая вызов времени. Несмотря на готический шрифт и явную древность, дизайн был на удивление изящен.

— Понимаю, почему люди так ценят эту книгу.

— Такие вот ровные поля стали его визитной карточкой. Писцы не могли так выровнять правое поле. Это можно делать, только если у тебя есть возможность размещать литеры свободно, как тебе нужно.

— Видно, этот парень был перфекционистом.

Эмили вытащила листочек с распечаткой восстановленной страницы. На обратной стороне рядом с краткими описаниями фигур на картах она добавила какие-то буквы и цифры.

— Читай мне номера страниц.

Ник попытался было — и не смог их найти. Эмили показала на столбец.

— Л.117лс?

— «Л» означает «лист», то есть две страницы. В средневековых книгах не было нынешней нумерации страниц, и потому историки ведут нумерацию с первой страницы. Буквы в конце означают лицевую или оборотную сторону. Лицевая — эта страница, которая оказывается у тебя справа, когда ты открываешь книгу. Поэтому то, что мы могли бы назвать третьей страницей, на самом деле будет…

— Л.2лс, — сказал Ник. — Первая сторона второго листа. Понял.

Он одну за другой читал номера страниц. Их было около десятка, начиная с л.117лс (это, по его подсчетам, была приблизительно 233-я страница) и заканчивая л.280лс, страниц 325 спустя. Процесс был трудоемкий. Эмили должна была для каждой ссылки найти просканированную страницу, прочесть латинский текст, потом сообразить, из какой он книги Библии. В этот момент она зачитывала текст Нику, который записывал ссылку рядом со страницей и описанием картинки.

Но мысли его были далеко. Сложная система нумерации страниц каким-то образом подсказала ему одну мысль, не дававшую теперь покоя, словно камушек в туфле. Он погрузился в размышления, пока Эмили отстукивала что-то на клавишах компьютера.

— Следующую.

Он посмотрел на список.

— Л.226лс.

— Есть. — Несколько секунд она смотрела на экран. — «Я согрешил паче числа песка морского. Многочисленны беззакония мои, Господи, многочисленны беззакония мои, и я недостоин взирать и смотреть на высоту небесную от множества неправд моих».[44]

Ник ждал, когда она назовет главу и стих. Но, не дождавшись, посмотрел на нее. Эмили уставилась в экран.

— Что там?

— Какая картинка соответствует этой странице?

Ник посмотрел в таблицу.

— Медведь, роющийся в земле.

— Тот же самый, что на карте?

Ему даже и сверяться не надо было.

— А что?

— На этой странице молитва Манассии. — Она повернулась к нему, лицо ее светилась от этого открытия. — Молитва, которая считается частью утраченной книги Библии, «Записи царей Израилевых».

— «Он сделал и еще одну книгу животных, используя новую форму письма…

— … которая скрыта в „Записях царей Израилевых“». И вот она. И на той же странице иллюстрация, что и на карте.

Они на несколько секунд погрузились в молчание.

— Не понимаю, — заговорил Ник наконец. — Все эти наводки — вроде все сходится. Но получается какой-то замкнутый круг. Библия с иллюстрациями Мастера игральных карт находится в Принстоне. Джиллиан никак не могла ее искать. Значит, должна быть еще одна книга, связанная с картами, с Библией и бестиарием, что Джиллиан нашла в Париже.

— Еще одна книга животных.

— И где же она?

Эмили уставилась в затуманенное их дыханием лобовое стекло.

«Вот уж лучше не придумаешь, — подумал Ник, — сидим в машине, как в ловушке, да еще и стекла замерзли».

— У этой головоломки должна быть еще одна часть, — сказала Эмили.

— Может, она была на первой странице бестиария. На той, что выдрана.

— А может, тут есть еще что-то. Мы еще не все картинки Мастера рассмотрели.

Эмили снова склонилась к компьютеру и застучала по клавиатуре — отрывисто и неритмично из-за нервной спешки. Ник посмотрел на экран. Печатная страница, кожа коровы, жившей в пятнадцатом веке, переданная с помощью жидкокристаллического монитора. Его поразило, что, хотя между двумя этими технологиями пролегла пропасть, по существу они мало чем отличались: и та и другая — носители информации. Как бы ты ни записывал номер страницы (или, как в данном случае, номер главы и стиха Библии), он все равно оставался адресом для поиска данных.

Страница 233, л.226лс, или Книга Судей 5:4, в конечном счете были обозначением (по словам Эмили) одного и того же: «Земля тряслась, и небо капало, и облака проливали воду». Точно так же, как набор цифр 190.168.0.1 был удобным эквивалентом главного компьютера сети в доме Хаусера.

А если перевернуть это? Что, если по информации находить цифры?

Ник пробежал глазами листок бумаги в руке. Лицевая и оборотная стороны, передняя и задняя. Он посмотрел на нечетко выгравированного быка и представил себе улыбающуюся корову на лестнице с кисточкой в копыте.

«У меня новый номер: www.jerseypaint.co.nz».

Эмили перестала стучать по клавиатуре и теперь смотрела в окно, погрузившись в свои мысли. Ник схватил ноутбук.

— Я еще не закончила, — возразила она.

— Я на минутку.

Его пальцы возбужденно забегали по клавиатуре — ему пришлось три раза набирать адрес, прежде чем получилось правильно. Корова, сверкающая всеми цветами радуги, ухмылялась с вершины лестницы.

Он нажал клавишу. Адрес превратился в цепочку цифр, которую он записал на листе бумаги.

Эмили, все еще хмурясь, подалась к нему.

— Что это?

— Каждый веб-адрес может быть переведен в цифры. — Он открыл дверь машины. В пятидесяти ярдах от них стояла под снежной шапкой будка телефона-автомата. — Может быть, еще один номер.

Он побежал к будке. Снова повалил снег. Пальцы Ника чуть не примерзли к металлическим кнопкам, пока он набирал номер.

Паузы между гудками казались ему вечностью. Каждый треск на линии звучал так, словно это сняли трубку. Наконец он услышал:

— Ja?

— Это Олаф? — спросил Ник по-немецки.

Пауза.

— Кто говорит?

— Я по поводу Джиллиан Локхарт.

Человек ничего не сказал.

— Я что — не туда попал?

— Кто вы?

— Ее друг из Америки. Она пропала. Я пытаюсь ее найти.

— А-а… — Еще одна долгая пауза. — Я не знаю, где она.

Ник крепче вцепился в трубку. От его дыхания запотело стекло будки.

— Но я знаю, куда она поехала.

Теперь настала очередь Ника выдерживать паузу — его парализовал страх сказать что-нибудь такое, что может все разрушить.

— Приезжайте в Майнц, и я вам все расскажу.

Майнц

Я вышел из дома на улицу через дверь, над которой был вырезан паломник, и повернул в сторону собора и рыночной площади. Идти было недалеко, но и на этом коротком расстоянии улица расширялась и сужалась много раз. Иногда на ней едва хватало места для проезда захудалой повозки. В других отрезках она достигала такой ширины, что вполне могла сойти за небольшую площадь, тут обменивались слухами, а торговцы продавали с тачек пироги и горячее вино.

Одно из таких широких мест было против церкви Святого Квинтина, куда приходили женщины набирать воду, бьющую из фонтанчика в церковной стене. На противоположном углу стоял высокий дом. Оштукатуренные промежутки между его балками были выкрашены ярко-красным цветом; дополнительным украшением служили венки, хорошо видные на темных ребрах древесины. Назывался этот дом Хумбрехтхоф, и принадлежал он моему троюродному брату Шалману, который жил там до тех пор, пока администрацию города несколько лет назад не возглавил комитет членов гильдий. Решив, что эти новенькие собираются обирать древние семейства, доводя их до банкротства, Шалман бежал во Франкфурт. С тех пор дом пустовал. Я написал брату, сообщил, что ситуация в Майнце превосходит худшие его ожидания и быстро продолжает ухудшаться. Когда я предложил снять с него заботы о пустующем доме за символическую арендную плату, чтобы защитить от черни, которая в противном случае превратит его в бордель или церковь сатанистов, он согласился очень быстро, чем даже удивил меня.

Я вошел в ворота под главным зданием и оказался во внутреннем дворе. Тут уже находились Фуст и другие — Саспах, отец Гюнтер, Готц, Каспар и молодой человек, которого я не знал. Фуст кивнул на него.

— Мой приемный сын Петер Шеффер.

Я посмотрел на этого худощавого серьезного юнца с прыщавой кожей и светлыми волосами, которыми поигрывал ноябрьский ветерок. Он мне показался довольно неуверенным в себе, но, пожимая ему руку, я почувствовал в нем необыкновенную энергию.

— Для меня это честь, герр Гутенберг. — Глаза у него были светлые, холодные, взгляд безразличный. — Отец рассказал мне о вашем искусстве. Вы можете в полной мере положиться на меня. Я благодарю Бога за то, что мне повезло и я буду участвовать в этом.

— У него от гусиного пера руки болят, — пошутил Фуст. Он стоял чуть дальше от своего сына, чем должен стоять любящий отец: старый пес, побаивающийся щенка.

— Значит, здесь у нас будет мастерская, — сказал Готц.

Дом прекрасно подходил для нашей цели: он был достаточно просторный, с большими окнами, выходящими во двор. Усилиями моего троюродного брата Шалмана и его предков существовавший здесь когда-то большой сад был уничтожен, все дворовые здания сведены в одно и надстроены почти до высоты главного дома. Они полностью окольцевали двор, словно в гостинице или в торговом доме, и снаружи нельзя было увидеть, что происходит внутри.

Я развернул свиток, который принес с собой, и повесил на гвозде, вбитом в дверь кладовки. Остальные встали кружком. Большинство из них видели частями то, что было на свитке, и только Каспар мог целиком охватить его взглядом.

— Вот почему мы здесь.

На странице было два идеально ровных столбца текста, точно так, как набросал их Каспар. Серая, заретушированная карандашом область теперь была испещрена словами, тщательно набранными и аккуратно напечатанными в Гутенбергхофе. Текст был черный, кроме инципита,[45] который был напечатан кроваво-красным цветом.

Длинная буква «В» на следующей строке выходила за ее пределы и расползалась по полям завитками, которые достигали конца страницы. «В начале сотворил…»

Страничка трепыхалась на ветру, и мне пришлось придерживать ее, чтобы не порвалась.

— Все, что видите, отпрессовали на бумаге машиной Саспаха.

На сей раз так оно и было — на этой странице никакого обмана или ловкости рук. Мы устанавливали и переустанавливали литеры, пока каждая строка не оказалась заполненной идеально ровно, а пробелы между словами не стали повсюду одинаковы. Слова инципита мы пропечатали отдельно красными чернилами. И наконец, мы сделали еще один отпечаток на другом прессе, чтобы добавить вырисованную Каспаром буквицу.

Первым прореагировал Шеффер. Если только Фуст не показывал ему индульгенции, то прежде он не видел нашей работы. Я предполагал, что он будет потрясен. Он подошел поближе и внимательно рассмотрел лист.

— Слова словно подвыцвели.

— Мы использовали старые литеры, — объяснил я. — Некоторые неровные, другие разнятся по высоте. Готц готовит новый набор, который улучшит качество отпечатков.

— А вот поля — они почти идеально ровные.

— У тебя бы такие вряд ли получились, — проворчал издалека Каспар.

— Идеально ровные, — настаивал я. — Если приложить линейку, то она коснется наружных элементов каждой последней буквы. — Бог знает сколько бумаги мы извели, чтобы добиться этого.

— Да, идеально ровные, — согласился Шеффер. — Но впечатление иное. — Он задумался на секунду. Несмотря на его молодость и самомнение, он пользовался уважением, и все ждали, что он скажет. — Некоторые строки кончаются маленькими знаками — знаками переноса и точками. Они слишком маленькие, в результате строка кажется меньше, чем на самом деле.

Он показал на текст в нижней части листа.

— Если вынести знак переноса на поля, то масса текста распределится ровнее. Это будет приятнее глазу.

Я бросил взгляд на Каспара. Сеть шрамов на его лице сморщилась от обуявшей его злости. Прежде чем он успел прореагировать, я сказал:

— Нужно будет посмотреть. Это ведь не просто взять перо и добавить закорючку к концу строки.

Каспар смерил мальчишку полным ненависти взглядом. Отец Гюнтер благоразумно перевел разговор на другую тему.

— Сколько Библий мы собираемся изготовить?

— Сто пятьдесят. Тридцать на пергаменте, остальные — на бумаге. По моим расчетам, мы в день можем готовить две страницы текста. Зимой меньше. У нас будет два пресса — их вон там сделает Саспах. — Я показал на первый этаж дома в другой части двора. — Мы установим их в холле и в гостиной.

— Придется укрепить полы, — заметил Саспах.

— В нижних комнатах есть кирпичные колонны. Там мы оборудуем хранилище для бумаги. Когда прессы у тебя будут готовы, ты построишь подъемник, чтобы подавать бумагу прямо туда, где стоят прессы.

— А что с тем прессом, который в Гутенбергхофе?

— Он маловат. На нем будем печатать индульгенции, грамматики и все, что можно будет продать. От Библий останется много обрезков и отходов, которые мы тоже пустим в дело.

Фуст остерегающе поднял руку.

— Никаких отходов не будет. Все, что будет куплено для Библий, пойдет на Библии. — Он описал тростью круг по двору, обозначая дом и останавливая строгий взгляд на каждом из присутствующих. — Вам понятно? Это наше совместное предприятие. Я не хочу, чтобы мои деньги входили в одну дверь только для того, чтобы их расхищали через другую. Я знаю, у многих из вас часто будут причины наведываться в Гутенбергхоф, кто-то из вас будет жить здесь. Что вы делаете в свободное время и со своими материалами — это ваше дело. Но все инвестированное в этот проект в нем и останется. Ни один клочок бумаги, ни одна литера, ни капля чернил отсюда не уйдут.

— Все, что ты вложишь в проект, в нем и останется, — поспешил я заверить его. — Отчет будет представлен до последней запятой. Точность — как на монетном дворе.

— Ты знаешь, мне бы хотелось, чтобы вы все усилия сосредоточили на этом проекте.

— Я дал тебе слово, что не допущу его задержки. Но даже если будет Божья воля, прежде чем сможем начать здесь работу, пройдет несколько месяцев. И не меньше года пройдет, прежде чем мы выйдем на полную мощность. Даже если обойдется без сбоев, понадобится еще два года для завершения Библий. Работая на прессе в Гутенбергхофе, мы сможем обеспечить себе некоторый доход в эти скудные годы, а кроме того, это хорошее место для подготовки учеников.

Я прошел по двору к лестнице.

— Давай я тебе покажу, где все это будет происходить.

Рейнланд-Пфальц, Германия

Ночь они провели в отеле. Заплатили вперед, и запас евро у них начал подходить к концу. Когда настало время сна, они разделись и без слов забрались под одеяла. Спали, прижавшись друг к другу, и их голая кожа была единственным источником тепла в комнате. В семь часов они поднялись и уехали.

Следом за снегопадом на землю опустился туман, и мир превратился во влажное и одинокое место. Они пересекли Рейн на рассвете и едва ли видели его, потом повернули на север. Ноутбук стоял на коленях у Эмили, но был закрыт, белая тишина, казалось, целиком овладела ею. Если им и попадались какие машины, то призрачные развалины, брошенные на обочинах.

— Майнц — родной город Гутенберга. — Голос Эмили был едва слышен за бесполезным шумом вентилятора. — Интересно, может, Олаф поэтому его и выбрал?

Олаф назначил встречу в одиннадцать часов в церкви Святого Стефана — покрытом белой краской сооружении, украшенном по граням красным песчаником и увенчанном коническим куполом. Церковь стояла на вершине холма за городом. Оглянувшись с наружной террасы, Ник увидел заснеженные крыши и лес антенн, прогнувшихся в туман. На мгновение он ощутил сильный страх перед невидимым врагом, который идет по следу, оставленному им в снегу. Он стряхнул с себя это чувство и вошел внутрь.

Это было как будто войти в аквариум. Мягкий синеватый свет наполнял церковь, словно вода, он был такой густой, что Ник мог чуть ли не осязать его. Он проникал сквозь окна — туманность взвихренной синевы с белыми точками: птицы в безоблачном небе, звездное одеяло, души, возносящиеся в небеса.

Только в задней части церкви за алтарем голубизна переходила в полотно для более материальных картин. Ник подошел поближе, чтобы разглядеть их. Ангел с прозрачными крыльями несет тело, безжизненно лежащее в его руках. Обнаженные Адам и Ева рассматривают яблоко, а синий змий тем временем спускается с дерева. Золотой ангел, читающий книгу, кувыркается в воздухе над зажженным семисвечником.

— Окна новые. Церковь сгорела во время войны.

Ник резко повернулся. Сзади к нему в инвалидном кресле подкатил старик, сидящий очень прямо и укутавшийся в поеденное молью одеяло. Его глаза с набрякшими веками, наверное, сами видели это разорение. Губы у него были поджаты, скрывая то, что осталось от зубов, а из-под поношенной шапочки торчали пучки седых волос.

— Новые окна делал Шагал, — продолжал старик.

Говорил он четким, неспешным голосом. Ник решил, что старику особо нечего делать, кроме как заводить разговоры с зазевавшимися туристами. Ник и Эмили в этот день были, вероятно, его единственной добычей.

— Мы в Майнце очень гордились, когда такой великий художник согласился предоставить свою работу нашей маленькой церкви.

— Они замечательные.

Ник попытался незаметно скользнуть взглядом над плечом старика. Олаф не сказал, как они узнают его. Ник боялся его пропустить.

— Но средневековые окна мне тоже нравились. Я видел их в детстве, до войны. Очень красивые… и такие необычные. Олени, львы и медведи, птицы…

— Цветы. — Ник смотрел на него, пытаясь вспомнить. — Дикари.

— Да-да. Средневековый символизм, такой непонятный для нас. Если начнешь разбираться, то так и не поймешь, куда он тебя ведет.

Эмили взяла инициативу на себя.

— Вы — Олаф?

Старик громко закашлялся. Монахиня, коленопреклоненная у передней скамьи, прекратила молиться и нахмурилась.

— Вообще-то меня зовут не Олаф. Но это имя меня устраивает. Давайте найдем место, где поговорить.

Он отмахнулся от предложения Ника катить его и двинулся в направлении скамей в задней части церкви.

— Я рад, что мы вас нашли, — сказал Ник. — Хитрый был трюк. Я говорю о том, как вы запрятали свой номер.

Олаф смерил его внимательным взглядом.

— Вы хотите сказать, вас удивляет, что человек моих лет может прочесть имейл. Да к тому же знать, что такое IP-адрес. Но я всегда искал знания. За время моей жизни появлялось и исчезало немало способов делать это.

Он проехал на своем кресле к концу скамьи и наклонился вперед, словно готовился помолиться. Ник и Эмили сели рядом с ним на скамью. Он показал на фотографию на стене — языки пламени вырываются из церкви. От здания сохранялись только концы крутых стропил, черных и обгоревших, словно ведьмины колпаки.

— Красота Господа бесконечна, — загадочно сказал Олаф. — Церкви можно перестроить, может быть, сделать их еще красивее, чем прежде. Но история… Вы не можете нанять Шагала, чтобы восстановить это. — Он тяжело вздохнул. — Вы верующие? Христиане?

— Да не то чтобы, — сказал Ник.

— А я был когда-то. Потом решил, что я умнее этого. А теперь в этом не так уж уверен.

Он впал в скорбное молчание, глядя на окна, в какой-то мучительный уголок далекого прошлого.

— Вы сказали, что знаете что-то о Джиллиан, — напомнил Ник.

Олаф, казалось, не слышал его.

— Мне было четырнадцать, когда кончилась война.

Ник произвел нехитрый подсчет и был удивлен результатом. Видимо, это проявилось на его лице.

— Вам кажется, что я выгляжу старше своих лет. — Олаф снова кашлянул. — Я и чувствую себя старше своих лет. Но я еще вернусь к этому. А пока принимайте меня таким, каков я есть. Мне было достаточно лет, чтобы мне сунули в руки винтовку, когда Жуков пересек Одер. Но недостаточно, чтобы я перестал гордиться Германией. Даже когда нам сказали правду, все то, чего по сей день стыдятся немцы, я продолжал гордиться. То, что творилось, — дело рук нацистов. Я же был немцем.

Вот почему я стал историком. Я хотел восстановить нашу историю, очистить ее от чудовищ, отобрать у иностранцев, которые похитили ее у нас. Я все больше углублялся в прошлое, пытаясь избежать яда, который отравил нас. Пока мое поколение строило новое будущее с Wirtschaftswunder,[46] я пытался подрыть его основы. Новое прошлое. Чистое прошлое.

Он вздохнул.

— Вы должны понять — быть историком в Германии означает быть в рабстве у красивой женщины, которая спит со всеми подряд, кроме вас. Не осталось практически ни одного архива, ни одной библиотеки, которые не были бы разграблены, сожжены, уничтожены или утрачены в какой-то момент истории. Хорошо, сохранились копии оригинальных документов, а иногда и копии уничтожались. Так было всегда… но после войны это стало невыносимо. Молодому исследователю для того, чтобы сделать себе карьеру, нужны документы, находки, которые он может опубликовать. А от всех наших архивов остались лишь дым и пепел. Но вот в один прекрасный день в монастырской библиотеке, просматривая старую книгу рецептов, я нашел то, что искал. Сокровище.

— И что же это было? — спросила Эмили.

— Письмо. Лист бумаги, исписанный почерком пятнадцатого века. В уголке была эмблема: два щита, украшенные греческими буквами «хи» и «лямбда», соединенные петлей, обхватившей шею ворона. Я сразу же понял, что это такое.

Он поднял взгляд, чтобы убедиться, что они все еще его слушают.

— Иоганн Фуст. Вы знаете Фуста? — Олаф слишком погрузился в прошлое, чтобы дожидаться их ответа. — Фуст был деловым партнером Иоганна Гутенберга. Гутенберга вы, конечно, знаете. Все знают Гутенберга. Журнал «Таймс» назвал его человеком тысячелетия. Но если бы вы приехали в Майнц пятьсот лет назад, то там все бы знали Фуста, а Гутенберга — никто. Гутенберг напечатал одну книгу. Фуст и его сын Петер Шеффер напечатали сто тридцать. Письмо от Фуста — это все равно что послание святого Павла. И я нашел его.

— И что там было написано?

На пальцах Олафа, теребивших старое одеяло, пульсировали жилки.

— Мне бы нужно было его опубликовать. Я должен был сообщить библиотекарю о находке. Это остановило бы все. Но я этого не сделал.

Он украдкой оглядел церковь.

— Я его украл. Я и понять не успел, что сделал, как письмо оказалось у меня в кармане. Наконец-то я нашел мою принцессу, спавшую в башне замка. Она не пожелала стать моей, так я взял ее силой. В архиве не было охраны — никто не понимал ценности всего хранящегося там.

— Но вы не опубликовали свою находку?

— Это письмо лишь дало толчок. Оно намекало на вещи куда более существенные. Я, конечно, мог бы его опубликовать. Я должен был вернуться в архив, сделать вид, что нашел его, сообщить о находке. Но в этом случае я рисковал остаться с крючком, тогда как кто-то другой мог бы уйти с рыбкой. А я был ревнив. Как старый муж с молодой женой… вот только мне было двадцать четыре, а ей — пятьсот. Я спрятал ее. Мою тайну.

Рассказывая, он намотал нить из одеяла на указательный палец так туго, что кончик пальца побелел. Он, казалось, и не замечал этого.

— Я хранил мою тайну. Но недостаточно хорошо. Я был молод, и мне хотелось производить впечатление на женщин, хотелось затмевать конкурентов-исследователей (которые иногда оказывались и соперниками в любви). Я делал намеки, неясные замечания, напускал туман. Я был беспечен. Считал себя очень умным.

И вот однажды ко мне, в мой дом, пришел человек. Молодой священник. Отец Невадо. Он был тощий — мы все тогда были тощими, но он был костлявее всех и с красными, как у вампира, губами. Он сказал, что приехал из Италии, хотя сам явно был испанцем. Из этого я сделал вывод, что он работает на Ватикан. Он сказал: «До меня дошли слухи о вашем примечательном открытии». «Да, я нашел письмо от человека, который жалуется, что церковь украла у него кое-что, — сказал я. Я был самоуверен. — Вы пришли вернуть украденное?»

Глаза священника были прозрачными и холодными, как лед.

«Это письмо — собственность Святой Церкви».

И тут он посмотрел на меня. Я вам скажу: я видел русских солдат, которые с безумными глазами шли на наши пулеметы, пока не захлебывались в собственной крови. Я видел, как они стреляли в детей и насиловали девушек на улицах. Но, заглянув в глаза этого священника, я испугался сильнее, чем тогда.

«Вы отдадите мне это письмо, — сказал он. — И отдадите все копии, которые сняли с него, включая и переводы. Вы назовете мне всех, кому говорили об этом. И больше в жизни не упомянете его. Вы забудете о нем так, будто его никогда и не было».

Он сломал меня. Я был историком, специалистом по Средним векам, и знал, что может сделать церковь со своими врагами. Даже в двадцатом веке. Я слышал это в его голосе. Видел в его глазах. Я отдал ему письмо и все мои записи.

«Если вы кому-нибудь скажете об этом, то вас ждут все страдания, которым подвергались проклятые», — сказал он мне.

И я молчал. Десять лет я весь отдавался работе. Написал диссертацию и получил место в провинциальном университете. Посещал семинары и симпозиумы. Приглашал на обеды коллег и говорил комплименты их женам. Писал подобострастные рецензии. Женился. Но моя рана так никогда и не зажила.

Я написал книгу. Маленькую книгу, интересную лишь для специалистов. Но я гордился своей работой. Для меня это было как реабилитация. Священник забрал у меня сокровище, благодаря которому моя карьера могла бы подняться до заоблачных высот, но я все равно пробился наверх. И не мог отказать себе в победном клике.

Написал примечание. Мелочь — проходную ссылку, такую туманную, что ни один читатель и не обратил бы на нее внимания. Хотел потешить свою гордыню.

За две недели до выхода книги в свет мой издатель вызвал меня к себе. Он протирал очки, говорил сочувственные слова. Он сказал, что моей работе предъявлены серьезные обвинения в плагиате.

«Но там нет ни строки плагиата», — возразил я. Вы должны понять. Обвинить ученого в плагиате все равно что обвинить его в причинении вреда собственному ребенку. Я пять лет работал как раб на галерах, чтобы написать эту книгу.

«Конечно, там нет никакого плагиата, — сказал издатель. — Но они подают на нас иск на крупную сумму, и если мы проиграем, то будем банкротами. Ваша книга важна, но ради вас я не могу рисковать всеми нашими авторами».

«И что же нам тогда делать?»

«Они требуют, чтобы мы уничтожили все экземпляры. Они люди не мстительные — предложили даже оплатить затраты на уничтожение».

«Кто? — спросил я. — Кто эти люди, которые могут диктовать, что можно, а что нельзя печатать? — Но я уже, конечно, догадался. — К вам приходил священник?»

Издатель поигрывал авторучкой.

«Не забудьте принести сигнальные экземпляры, выданные вам. Мы должны отчитаться за все до единого».

Три дня спустя я возвращался с вечеринки вместе с женой. Было поздно, на дороге гололед. Может, я выпил лишнюю рюмочку шнапса… но в те времена все это себе позволяли. Я завернул за угол. Какого-то идиота занесло, и его машина остановилась посреди дороги. Столкновения было не избежать.

Олаф сложил руки.

— Моя жена погибла на месте. Я шесть месяцев пролежал в больнице и вышел оттуда в инвалидном кресле, в котором с тех пор и остаюсь.

— Полиция задержала водителя той машины? — спросила Эмили.

— Машина была угнана. Полиция сказала, что это какие-то юнцы, решили покататься, а когда машину занесло, испугались и убежали. Я им не поверил.

После этого я забросил историю. Это было слишком опасно. Я написал несколько туристических путеводителей по Майнцу; водил экскурсии по музею. Те люди забрали мое прошлое, настоящее и будущее. Я сорок лет прожил в ожидании смерти. Я никогда не рассказывал об этом.

— Но вы сказали об этом Джиллиан.

Старик откинулся к спинке своего кресла.

— Моя вторая жена умерла пять лет назад от рака. Я почти радовался этому — по крайней мере, моей вины в случившемся не было. Детей у нас нет. Больше они ничего не могут у меня забрать. Когда со мной связалась Джиллиан Локхарт, я подумал, что это мой последний шанс. Моя рана все еще не зажила.

— Как она вас нашла?

Олаф усмехнулся.

— Вы знаете парадокс Хокинга?

— Вы имеете в виду Стивена Хокинга?[47] — спросил Ник. — Его расчеты показали, что, когда материя попадает в черную дыру, вся информация уничтожается. Но это противоречит фундаментальному закону физики, согласно которому информация не может уничтожаться.

— Доктор Хокинг ошибался. Часть информации остается даже в черной дыре. Так случилось и с моей книжицей. Где-то каким-то образом несколько экземпляров выбрались из черной дыры, уготованной для них отцом Невадо. Одна пятьдесят лет простояла на библиотечной полке бог знает где. В ожидании. А потом какая-то интернет-компания занялась оцифровкой собрания этой библиотеки — в рамках проекта по сведению воедино всех накопленных человечеством знаний. Если бы отец Невадо знал об этом, то, наверное, разорвал бы на части всю Всемирную паутину, чтобы только избавиться от этой книги. Но даже он не может контролировать все. Джиллиан нашла эту книгу первой. Потом Джиллиан нашла меня. Я, сидя в этой самой церкви, рассказал ей то, что рассказал вам. И она, как и я пятьдесят лет назад, была слишком упряма и не хотела слушать мои предостережения.

— Вы рассказали ей о письме?

— О письме — да, рассказал. Но для нее важнее было узнать о библиотеке.

— Какой библиотеке? — Ник чувствовал себя как пьяница, бредущий по замерзшему озеру, — он все время поскальзывается и падает и даже понятия не имеет, какая под ним глубина.

— Bibliotheca Diabolorum. Библиотека дьявола.

Синий свет, казалось, еще плотнее обволок Ника. Эмили подвинулась на скамейке и прижалась к нему. У алтаря молодой священник читал литанию.

— Вы о такой знаете?

Ник и Эмили покачали головами.

— Ее название известно очень немногим. Вообще-то, согласно мифу, это ад для конфискованных, отверженных книг. Отчаявшийся ученый, когда все попытки найти нужную книгу не удались, в сердцах восклицает: «Значит, она хранится в Библиотеке дьявола».

— И она существует?

— Должна существовать. — Руки Олафа дрожали. Он сплел пальцы. — Они чуть не убили меня, чтобы защитить ее. Вот каким было примечание в моей книге: «Мы не должны исключать вероятность того, что какие-то книги из коллекции Иоганна Фуста были конфискованы и хранятся в так называемой Библиотеке дьявола». Вот за это они и убили мою жену.

— И об этом говорится в письме Фуста?

— Не совсем. Можете сами посмотреть.

Олаф заерзал на месте, начал что-то делать со своим креслом. Это было старинное устройство с деревянными подлокотниками, прикрученными к металлической раме. Один из винтов был недовинчен. Олаф засунул пальцы под подлокотник и вытащил оттуда лист бумаги, сложенный несколько раз гармошкой до ширины подлокотника.

Он протянул бумагу Нику.

— Информация сохраняется даже в чернейшей из дыр.

Эмили смотрела на лист бумаги, сморщенный, как кожа Олафа.

— Вы запомнили его слово в слово?

— Священник забрал мои бумаги, но он не мог забрать мою память. Даже после того несчастного случая. С того времени не проходило и дня, чтобы я не повторял это письмо про себя.

— А кто такой Пикколомини?

— Этот человек, родившийся в христианской семье, дослужился до сана кардинала. А потом стал Папой.[48]

— Типичный человек эпохи Возрождения.

— Он на несколько десятилетий опередил эпоху Возрождения. Кстати, именно он оставил единственное свидетельское описание знаменитой Библии Гутенберга. Он видел ее на ярмарке во Франкфурте и написал о ней своему коллеге-кардиналу.

— «Некий господин, известный Вашей Милости», — прочла Эмили. — Вы считаете, что это сказано про Гутенберга?

— Именно так думала Джиллиан.

Олаф поднял взгляд. Глаза у него были бледны — выцвели давным-давно. Он устремил взгляд на Эмили, потом на Ника, подался вперед, стараясь разглядеть что-то вдали.

— Она была права. — Эмили вытащила из сумочки восстановленную страницу и протянула старику.

Бумага задрожала в его руке. Он глубоко вздохнул и подвинулся вперед в своем кресле. Морщины на его лице словно просели, будто из него медленно выходил воздух. Он пробормотал что-то по-немецки. Нику показалось — что-то вроде: «Только то копье, что нанесло рану, может излечить ее».

— Спасибо.

— А Джиллиан не сказала, где она нашла ссылку на эту Библиотеку дьявола? — спросила Эмили.

— Здесь, в Майнце, в Stadtarchiv, в Государственном архиве.

— Наверняка ее там уже нет, — сказал Ник. — Люди, которые забрали вашу книгу, похоже, очень неплохо умеют разыскивать все, что им нужно.

— Когда ваша подруга приехала сюда, она уже начала понимать это. А потому спрятала свою находку.

— И она не сказала вам — где?

— Спрятала там, где и нашла, — сказал Олаф. На мгновение Нику показалось, что старик заговаривается. — Подсказку — она не сказала какую — она нашла в описи книг из монастыря бенедиктинцев в Эльтвилле. Эта опись лежала в коробке со штрихкодом каталога. Джиллиан заменила его на другой штрихкод. Если вы будете искать опись Эльтвиллского монастыря, то ничего не найдете. Но если будете искать труды семнадцатого века по агрономии, то вас ждет сюрприз. — Он написал ссылку на их листе бумаги.

— И вы там были — видели?

Олаф покачал головой.

— Это было бы слишком опасно. Даже сейчас.

Он протянул руку и схватил Ника за локоть. Ник поморщился, хотя силы в сухих пальцах старика не осталось.

— Я сказал, что эта библиотека — если она существует — для отверженных книг. Но книги, в отличие от людей, не знают боли. Будьте осторожны.

Майнц

Душный июньский день. Солнце пробивалось сквозь малейшую щель тесно стоящих домов, быстро просушивало висящее на веревке стираное белье, спекало навоз на улицах в кирпичи. Дети играли в фонтане у церкви Святого Кристофера, плескаясь в воде и крича от удовольствия. Мясники отложили свои ножи и размахивали метелками из конского волоса в тщетной попытке разогнать мух. Город погрузился в оцепенение, отупев от запахов и жары.

Я шел по улице от Гутенбергхофа к Хумбрехтхофу. За мной два ученика тащили тележку, нагруженную маленькими бочками. Что бы ни думали соседи о нашем предприятии за запертыми дверями и закрытыми ставнями Хумбрехтхофа, наверняка они знали одно: эта работа вызывает жажду. А как еще объяснить такое количество емкостей, перевозимых по улице.

«Вот он мой жизненный путь», — думал я.

Всего каких-то пятьдесят ярдов. Мимо булочника, у которого я мальчишкой покупал сладкие пирожки, книготорговца, продававшего мне учебники, оружейника, который пытался научить меня фехтованию, когда мой отец еще верил, что из меня может получиться достойный наследник. Если бы я прошел еще столько же за Хумбрехтхоф, то оказался бы у монетного двора, где впервые в жизни познакомился с совершенством. Теперь я шел медленнее. На странице моей души было множество отпечатков — некоторые почти неразборчивы, другие выдавлены без чернил твердым пером и видимы только автору. Местами с пера на бумагу падали слезы. Она была закапана водой, кромки обожжены огнем.

Сегодня я собирался начать новую страницу.

За семь месяцев Хумбрехтхоф преобразился. Все стены были побелены против сырости. Соломенная крыша на пристройках снята и заменена черепицей. Сорняки во дворе вытоптаны множеством ног, а рядом со старой кухней вырыта яма для опилок. Рядом лежали толстые бревна. На всех дверях красовались новые замки, а со слухового окна на крыше спускались вниз мощные тали. Пустые бочки вроде только что привезенных были складированы в углу — до того момента, когда их увезут обратно.

Ученики выгрузили бочонки и открыли их. Внутри, словно куриные яйца, лежали в соломе склянки с чернилами. Ученики начали было их доставать, но я показал им, чтобы шли за мной. Остальные видели наше прибытие и высыпали из пристроек: бумажной мастерской, кладовки для чернил, сарая с инструментом и трапезной. Они пошли за мной вверх по лестнице, по коридору и затем в печатню.

Собрались все. Фуст с обреченным видом человека, приближающегося к Судному дню. Готц из кузни, все еще в кожаном переднике. Отец Гюнтер, теребящий крест на шее испачканными в чернилах пальцами. Саспах с молотком в руке, готовый к любым срочным заданиям. А вокруг все наши помощники и ученики из обоих домов, в общей сложности человек двадцать. Пришел даже Сарум, рыжий котяра, изгонявший крыс из бумажной кладовки. Он прилег у одной из ножек стола. А посредине стоял пресс.

Он перегораживал комнату, словно ворота: две мощные колонки, соединенные на вершине и посредине тяжелыми поперечинами. Колонки были прибиты к потолку и прикручены к полу, так что весь станок вплетался в ткань дома. Сверху в центре проходил винт, на котором фиксировалось прижимное устройство над длинным столом, растянувшимся между двумя колонками. На столе было подвижно закреплено ложе, которое можно подводить под пресс или уводить в сторону, чтобы менять бумагу или литеры. Это мало походило на то хрупкое сооружение, что мы впервые построили в подвале у Андреаса Дритцена двенадцатью годами ранее.

Я встал рядом с прессом и обратился к собравшимся. Не помню, что я сказал, да и думаю, они не особо слушали. Единственные слова, имевшие значение в тот день, были отлиты в свинце на основании пресса. Я завершил свою речь молитвой, прося Господа благословить наше скромное предприятие, которое мы основали во имя Его и служа Ему.

Как только я закончил, вперед вышел Каспар. Он не смотрел на собравшихся. Он всегда умел быстро сосредоточиваться, но после того, что с ним случилось, обрел почти необоримую способность не обращать внимания на окружающих. Я думаю, ему нужна была броня от взглядов и насмешек прохожих, которые пялились на его уродство на улице.

Он откупорил две бутыли с чернилами — большую с черными и маленькую с красными. Сначала обмакнул кисточку в красные чернила и осторожно нанес их на первую строку.

Потом налил рядом с прессом лужицу из черных чернил, густых и клейких, как нефть. Он помешал чернила ножом, ровно их распределив на плитке, потом взял два кожаных шарика на палочках. Один обмакнул в чернила, потом потер их друг о друга. Когда коричневая кожа стала однородно черной, он принялся натирать ею металлические литеры в прессе, совершая короткие круговые движения, словно замешивая тесто. Чернила распределились по форме тонкой пленкой.

Он отошел. Я вздохнул с облегчением. Я хотел, чтобы Каспар был частью этого мгновения, потому что его руки художника были наиболее ловкими в обращении с чернильными шарами. Но еще и потому, что это представлялось справедливым. Он являлся моей путеводной звездой, началом всего случившегося потом. И в то же время я, как всегда, испытывал некоторое беспокойство. В людях, что его окружали, всегда находилось что-то, вызывающее его неприязнь, раздувающее в нем опасное пламя.

Два молодых человека стояли по сторонам пресса — ученик по имени Киффер, которого я привез из Штрасбурга, и Петер Шеффер. Каспар выражал недовольство тем, что Шефферу была предоставлена эта честь, но я настоял на своем. Это была политика — дело происходило на глазах Фуста, и оно того заслуживало. Шеффер уже зарекомендовал себя самым многообещающим из моих учеников. У него было чутье к книгам, которым не обладал никто другой в нашей команде ювелиров, плотников, священников и художников.

Шеффер положил на доску, петлями прикрепленную к ложу пресса, лист пергамента. Пергамент, удерживаемый шестью шпильками, таким образом оказался против намазанных чернилами литер. Потом он откинул доску назад на петлях и завел под прижимное устройство. Они с Руппелем взялись за рукоять, приделанную к винту, и повернули ее.

Я бы хотел и сам ее повернуть, но я был стар, а эта работа требовала немалых усилий. Под натягом винт заскрипел и затрещал. Они задержали его на мгновение, потом повернули рукоять в обратную сторону.

Киффер вытащил доску и откинул клапан, так что стала видна нижняя сторона пергамента. Потом он отпустил шпильки и высвободил лист, хотел было перевернуть его, но, помедлив мгновение, передал мне. Собравшиеся плотным кружком обступили меня — все хотели увидеть результат.

На странице блестели тысячи крохотных букв, влажные и черные, как смола.

[49]

Текст не был завершен. Позднее с медной дощечки Каспара предполагалось добавить буквицу «В». Завтра печать на лист нанесут с другой стороны. А потом, еще через два дня, лист будет соединен с соседними, все будет сложено, прошито и наконец переплетено с другими. Но пока страница выглядела безупречно. Каждая буковка новых литер Готца получилась четкой и цельной, более ровной, чем могла бы сделать рука смертного писца.

Я посмотрел на Каспара, желая разделить с ним торжество. Он избегал моего взгляда и уставился на пергамент, скривившись, будто надкусил кислое яблоко. Я знал, что его не устраивает — пунктуация на полях. Петер Шеффер был прав. Совершенство казалось идеальнее, если на самом деле не являлось таковым. Почему так происходило, я не понимал, но так оно и было на самом деле.

Я хотел подойти к Каспару, обнять его, напомнить ему, что это в такой же степени его победа, как и моя, но тут передо мной возник Фуст. Щеки у него раскраснелись, в руке он держал кубок с вином. Он похлопал меня по плечу.

— Ты сделал это, Иоганн. Скоро все писцы и рисовальщики в Майнце останутся без работы.

Я заставил себя улыбнуться.

— Если будет на то воля Божья. Пока мы сделали лишь один экземпляр первой страницы. Предстоит сделать еще почти две сотни тысяч.

Настоящее испытание нас ждало десять минут спустя, когда Шеффер и Киффер пропустили через пресс второй лист пергамента. Шеффер вытащил его и повесил сушиться на подставку рядом с первым, проверяя каждую букву на малейшее отклонение.

Они были неотличимы. Идеальные копии.

Солнечный свет проникал сквозь бычий пузырь в окне, разливаясь цветовым веером по противоположной стене. Новый Завет. Я вспомнил старика в Париже.

«Пока в момент совершенства не обретет сияния радуги. Это и есть знак».

Я упивался моим мгновением совершенства и хотел, чтобы оно никогда не кончилось.

Майнц

Он был слишком знаменит, чтобы заниматься такими делами. Он не искал славы, презирал своих коллег, которые светились на телевидении, вынося сор, который должен был оставаться в стенах матери-церкви. По возвращении из студии этих людей Невадо нередко вызывал к себе и сообщал: их ждет новое место в провинциальных епархиях на далеких континентах. Ему нравилось уничтожать их. Он сам себе казался садовником, который подрезает ветки, уродующие форму дерева.

Но теперь он почти достиг вершины своей карьеры. На таких высотах он, осиянный, уже не мог полностью скрываться в тени. Он стал видимым. Когда умер предыдущий Папа, в газетах появились среди других и фотографии Невадо. Невежественные комментаторы писали невежественные статьи для своих невежественных читателей, размышляя, достоин он или нет поста Папы. Он читал эти статьи, а потом растапливал ими печь у себя в ватиканских апартаментах. Он всю свою жизнь сжигал такого рода отходы. Иного они и не заслуживали.

Но ошибка, однажды проросшая в мир, не могла уже быть выкорчевана полностью. Пятьдесят лет назад, когда он начинал, — да, но не теперь. И все равно он понимал, что должен сделать это. Кто-то, может, назвал бы это судьбою. А для кардинала Невадо это было божественным промыслом.

Он натянул шарф, закрывая рот, и вошел в церковь.

Майнц

Паром отошел от пристани, осторожно протиснулся между двумя спускавшимися с верховьев баржами, груженными лесом. Август был дождливый и ветреный; мощный поток подхватил маленькое суденышко, когда оно вышло из-под защиты более крупных барж. Бурая волна ударила ему в борт. Лодочник принялся грести изо всех сил, а пассажиры прижались друг к другу и стали креститься. Я смотрел на их испуганные лица с безопасного берега. Один раз я путешествовал на этом пароме — бледнолицый юнец, отправившийся в большой мир. Какой долгий путь проделал я с тех пор.

Из склада появился Фуст, прошагал мимо группы бродячих комедиантов, только что сошедших на берег, и, подойдя ко мне, поздоровался на свой всегдашний манер.

— Сколько страниц?

— Девять.

— А сколько должно быть?

— Двадцать одна.

— Уже очень запаздываем. — Он нахмурился. — Почему?

— Когда берешься за проект такого масштаба, не обойтись без проблем. Литеры изнашиваются быстрее, чем мы предполагали. Мы расходуем больше чернил, чем разрешается, — я не знаю почему. И мы до сих пор не можем добиться того, чтобы буквицы попадали на место.

— Второй пресс?

— Саспах обещает изготовить его через две недели.

— Он обещал это две недели назад.

— Один из столбов не был должным образом высушен. Он настоял, чтобы мы его разобрали и начали заново.

Фуст закатил глаза.

— Тоже мне педант.

— Задерживает нас не это. Наборщики набирают текст дольше, чем печатники печатают. Я разбил их на две команды, и они теперь работают над разными частями Библии, но Гюнтер все еще находит слишком много ошибок. Вчера он отправлял назад одну страницу пятнадцать раз, прежде чем она была готова. Но ошибки все равно остаются. Вчера мы отпечатали девять экземпляров одной страницы и только после этого заметили, что две строки набраны справа налево.

— На бумаге или на пергаменте?

— На пергаменте.

— Сначала нужно делать отпечатки на бумаге, — укоризненно проговорил Фуст. — Тогда ошибки будут обходиться нам дешевле. И не следует так уж переживать из-за незначительных погрешностей. Если мы будем переделывать каждую страницу из-за описок, то будем печатать до Судного дня.

У меня мурашки пошли по телу. Любая мысль о небрежности в книге ранила меня.

Фуст отвернулся.

— Пройдемся.

Я поспешил за ним, обходя лужи на набережной. Подняв глаза к небу, я понял, что к ночи луж станет еще больше. Нужно будет перед сном проверить крышу в кладовке для бумаги.

— Дело, которым ты занимаешься, Иоганн, уникально.

Я молчал. Когда он называл меня по имени, у меня появлялись сомнения. Наверху раздался скрип подъемника, переносившего с баржи тюки с негашеной известью. Немного порошка просыпалось сквозь дыру в тюке, и вода, куда попадала известь, начинала бурлить и шипеть.

— Я знаю, что любому новому ремеслу сопутствуют трудности. Проблемы, которые мы не предвидели. Но нам нельзя благодушествовать. Мы должны энергично реагировать, иначе эти трудности будут накапливаться. Правда, тут есть и другие соображения.

За разговором мы подошли к складу, расположенному чуть поодаль от реки. Он был построен на манер замка — с окнами-щелями и зубчатой стеной вдоль крыши. Фуст показал глиняную табличку стражнику, который пропустил нас внутрь. В помещении пахло вином и опилками. Я увидел тюки с материей, кувшины с маслом и в одном углу гору коробок, запечатанных воском с нарисованным символом в виде виноградной грозди.

Фуст вытащил складной нож из мешочка на поясе и разрезал крышку верхней коробки. Затем развернул влагостойкую ткань, в которую было завернуто содержимое. Я знал, что под этой тканью. Я открывал не один десяток таких коробок в кладовке Хумбрехтхофа. Упаковка бумаги, пропитанной шлихтовочным составом, а оттого хрупкой и глянцевой.

— Я не заказывал еще бумаги, — сказал я.

— Я заказал.

Я насчитал девять коробок. В каждой по две упаковки в пятьсот листов. На четверть больше наших запасов.

— И во сколько же это обошлось? Даже с учетом отходов у нас больше чем достаточно для наших потребностей.

— Я разговаривал с моими клиентами. — Он успокаивающе прикоснулся к моей руке. — Между нами. Я произвел кое-какие расчеты. Ты сам говорил, что основные трудозатраты — это набор страницы. Стоимость набора не зависит от того, сколько мы сделаем оттисков — один или тысячу. Но когда страница набрана, отпечатки получаются сравнительно быстро. Поэтому чем больше экземпляров мы напечатаем, тем меньше будет стоимость набора из расчета на одну страницу. А затраты на дополнительное время, бумагу и чернила — они почти самоокупаются.

— И сколько еще отпечатков?

Он повел меня из склада на улицу.

— Тридцать. Все на бумаге. По моим расчетам, это увеличит общие расходы на девяносто гульденов — я вкладываю эти деньги, — но при этом увеличится и прибыль — на девятьсот гульденов.

— Если мы их продадим, — предостерег я его. — К тому же мы еще больше отстанем от нашего расписания.

— Мы не можем позволить себе отодвигать сроки. Те деньги, что я вложил в работу, взяты под проценты и должны быть возвращены через два года.

— Долги можно переструктурировать, — беззаботно сказал я.

Наверное, слишком беззаботно. Он повернулся и жестким взглядом посмотрел на меня.

— Книга будет закончена вовремя. Мы должны удвоить наши усилия. Может быть, какие-то процессы могут быть усовершенствованы.

— Какие?

— Ну, взять, например, рубрикацию. Я был в печатне, видел, сколько времени мы теряем, накладывая чернила двух цветов на литеры. Иногда черные чернила натекают на красные, и тогда приходится удалять всю форму, протирать и накладывать чернила снова.

— Да, процесс трудоемкий, — признал я. — Но без рубрикации книга будет стоить меньше. — Говоря откровенно, мне была невыносима мысль о постороннем вмешательстве в мою книгу, о том, что кто-то нарушит единство целого.

— Чепуха. Покупатели и знать не будут о незначительной потере. Любой покупатель Библии предполагает, что он должен будет заплатить рубрикатору, так же как переплетчику и иллюминатору.

— Не иллюминатору. У них будут дощечки Каспара.

Мы остановились на набережной. Река билась о стену внизу. Стая лебедей клевала траву, пробивающуюся между камнями.

— От этого тоже придется отказаться.

Фуст и не глядя на меня наверняка знал о том выражении, что появилось у меня на лице.

— Я знаю, что он твой давнишний друг. Но мы вложили в это предприятие слишком много и не можем позволить какой-то дружбе ставить его под угрозу.

«Какой-то дружбе».

— Он больше чем друг. Без него не было бы всего этого предприятия. Я переписывал учебники в Париже, а он в это время уже печатал свои карты.

— Тогда он должен понять, что новое ремесло требует компромиссов.

У меня это вызывало большие сомнения.

— Что-нибудь еще? — спросил я.

— Тебе нужно обратить внимание на композицию страницы. Петер считает, что на каждую страницу можно добавить по две строчки, не меняя ее внешнего вида. Большее число строк на странице означает меньшее число страниц в книге. Меньше расход бумаги и времени, больше прибыль. Уже одно это позволит сэкономить половину времени, потраченного на печать лишних экземпляров.

— Я подумаю об этом, — холодно сказал я. Несмотря на свой солидный возраст, я чувствовал себя ребенком, которому не дали обещанную игрушку. Мне хотелось плакать.

Фуст стряхнул в ладонь четки с запястья и принялся перебирать их быстрыми, выверенными движениями, словно костяшки на счетах.

— Ты не можешь сделать все, Иоганн. Эта книга и без того уже настоящее чудо. За два года мы изготовим больше книг, чем один писец мог бы за две жизни. Мы не должны ставить перед собой невыполнимые задачи.

— Это была моя мечта, — прошептал я. — Донести Божье слово таким, каким его задумывал Господь.

— Слова не меняются. Речь идет только об украшениях. Ради бога, откажись от них. Мы вложили в это дело слишком много, чтобы позволить себе потерпеть неудачу.

— Я делаю это не ради прибыли.

— Не ради? Я видел твое лицо, когда сказал, какой доход мы получим от дополнительных экземпляров. И потом, если ты работаешь не ради прибыли, то я — ради. А ты работаешь на меня.

— У нас партнерство.

— Если тебе не нравятся условия, я готов разорвать соглашение. — Он сжал четки в кулаке. — Я не это имел в виду. Я знаю, все это очень важно для тебя. Но ты, как никто другой, должен исходить из практических соображений.

Он несколько мгновений смотрел на меня, потом перекинул четки назад на запястье, вздохнул, собираясь уходить, однако вспомнил что-то.

— Я вчера произвел учет наших запасов пергамента. Отсутствуют три кожи. — Он внимательно посмотрел на меня. — Я слышал, что ты напечатал партию грамматик в Гутенбергхофе на прошлой неделе.

— Пергамент, который мы собирались использовать, промок. После просушки он начал бы крошиться, как печенье. Я обещал, что книги будут поставлены вовремя, поэтому позаимствовал несколько кож из запасов в Хумбрехтхофе. Верну их, когда мы получим новую партию.

Его глаза сверкнули.

— Ты помнишь мои слова? Все, что приобретается для нашего предприятия, в нем и остается. Ты не можешь что-то заимствовать, как работник на винограднике, набивающий живот виноградом хозяина. На сей раз я закрою на это глаза, но чтобы больше такого не повторялось.

Он ушел, оставив меня на набережной. Течение крутило колеса плавучих мельниц. Мне вдруг пришло в голову, что моя мать, наверное, стояла здесь несколько десятилетий назад, глядя, как ее младший сын отплывает в Кельн с одной только чистой рубашкой на смену. Плакала ли она? Думала ли, что вот ее жизнь отрывается от нее: сначала муж, потом сын? Предполагала ли она, что может случиться дальше?

На лицо мне упали капли дождя, смешиваясь со слезами.

Рейн

Ник стоял на носу парома. Брызги окропляли его щеки, но это было приятнее, чем сидеть в невыносимой, пропитанной табачищем атмосфере внутри. У него возникло ощущение, будто он плывет в сказку. Не в современную, с остроумными животными и песнями, написанными так, чтобы их можно было использовать в качестве рингтонов, а в старомодные запутанные истории, вплетенные в местный колорит, в темные леса и скалистые горы. Рейн здесь нес свои воды по покатым равнинам, засыпанным снегом, под высокими утесами, куда когда-то сирены заманивали несчастных моряков. На вершине каждого холма возвышался строгий замок, наблюдающий за судами, плывущими вниз по реке. Некоторые являли собой руины, другие выглядели так, словно заиграй сейчас труба, и на стенах появятся его защитники, готовые к бою.

— Хорошо, что мы сели на паром. — Эмили показала рукой в перчатке в сторону берега. Единственная дорога петляла параллельно реке, прижимаясь к склону. Она была почти не видна под снегом. — Ни одной машины. Наверное, дорогу закрыли.

— Это хорошо, — сказал Ник. — Тем труднее им нас достать. Если только не будет еще одного парома.

— Бармен сказал, что на сегодня это последний. А завтра тоже, наверное, не будет, если ледовая обстановка не улучшится.

— Хорошо, — повторил Ник, стараясь убедить себя.

Ему было страшно. Нет, он не испытывал того внезапного притока адреналина, который чувствует в своих жилах преследуемый, — к этому он уже привык за последние дни. Это был какой-то более глубокий страх, холодные пальцы, медленно душившие его, по мере того как он сползал в пропасть. Ощущение, что пути назад нет.

Эмили вытащила помятую бумажную салфетку и, не снимая перчаток, принялась разрывать ее на мелкие кусочки и бросать обрывки в воду.

— Как ты думаешь, мы найдем то, что ищем?

— Ты хочешь сказать — того, кого ищем?

— Извини. — Она проводила взглядом клочок салфетки. Река тут же забрала его.

Ник ничего не ответил, он качнулся вбок и прижался к ней, а она склонила голову ему на плечо.

— Не могу понять, при чем тут молитва Манассии, — сказала она.

— Что ты имеешь в виду?

— Мы идем по следу Джиллиан. А вот по какому следу шла она? Она отправилась в Обервинтер после своей находки в архиве Майнца. А это не имеет никакого отношения к молитве Манассии и к медведю, роющемуся в земле.

— Может быть, мы шли по неверному следу с этими рисунками, — предположил Ник. — «Записи царей Израилевых» считаются потерянной книгой Библии. Может быть, автор таким образом хотел сказать, что книга отправилась в то место, куда отправляются пропавшие книги. В Библиотеку дьявола.

— Но медведь… Ты думаешь, это совпадение, что рисунок с карты оказался именно в молитве Манассии?

«Ключ — медведь».

— Ты сама говорила, что средневековые художники все время копировали друг друга.

— Ощущение такое, будто мы идем по следу, который кто-то оставил нам пять столетий назад. Надписи, сделанные твердым пером, спрятанные книги, повторяющиеся образы… Но я не уверена, что это указывает на Обервинтер.

— А Джиллиан была в этом уверена.

Ник чуть отодвинулся, ровно настолько, чтобы засунуть руку в карман — хоть чуть-чуть отогреть. Он коснулся тонкого корпуса своего сотового, ощущая покалывание от притока крови к пальцам.

Нет, понял он, это была не кровь — телефон у него в кармане вибрировал. Он к тому же и звонил, но за ревом двигателя и шипением воды Ник не слышал звонка. Видимо, он забыл выключить телефон, после того как использовал его для подсветки в архиве.

Он вытащил трубку, посмотрел на нее, как на артефакт какой-то неземной цивилизации. А потом, от усталости и непроизвольной реакции на звонок, нажал «ответить».

— Ник? Это Саймон.

Ник чуть не выронил трубку. Эмили посмотрела на него, округлив рот: «Кто?»

— Ательдин, — прошептал Ник. Потом в трубку: — Откуда у вас этот номер?

— Вы же звонили мне со своего телефона из Нью-Йорка. Я вам названиваю вот уже двадцать четыре часа. Вы не получали моих посланий?

— Где вы?

— В Майнце. Это на Рейне. Неподалеку от Франкфурта. Не прозвучали ли его слова слишком уж непринужденно?

Слишком самоуверенно, слишком шапкозакидательски? Или Ник впадает в паранойю?

— И как Майнц? — спросил он, стараясь говорить спокойно.

— Тут есть великолепный собор в романском стиле. И магазин, где продаются шоколадные бюстики Гутенберга. — Сарказм прозвучал вполне уместно. — Но я сюда не за ними приехал. Я позвонил в наш парижский офис, и оказалось, что на следующий день после нашего отъезда мне пришел пакет. Из Майнца. Моя секретарша узнала почерк Джиллиан.

— И что там?

— Вы должны сами это увидеть. Вы можете приехать в Майнц?

— Не сейчас. Вы мне не можете сказать, что там она пишет?

— Это будет проще показать.

В висках у Ника застучало.

— Бога ради, Ательдин, мы пытаемся найти Джиллиан. Сейчас не время для игр.

— Абсолютно с вами согласен. Почему вы мне не говорите, где вы?

Ник молчал. Ательдин раздраженно вздохнул.

— Вы слышали про дилемму заключенных? Два человека в камере. Если они доверятся друг другу, то обретут свободу. Если нет, то оба будут повешены. Мы с вами именно в таком положении.

Ник по-прежнему молчал. Он был в ступоре, заморожен неопределенностями, от которых у него мутился разум.

— Джилл точно была в Майнце две недели назад. Я заходил в архивы: они там ее помнят. Мы почти у цели, Ник.

— Что было в посылке от Джиллиан?

Ательдин помолчал. Потом заговорил:

— Хорошо. Вы хотите баш на баш — ладно. Это была первая страница из бестиария, с которым вы убежали из Брюсселя. Кто-то ее вырвал, а Джиллиан, я думаю, нашла. Я сделал фотографию страницы на телефон и посылаю вам сейчас. Принимайте.

Ник ждал. Не было ли это еще одной ловушкой? Каждую секунду пребывания в Сети волнение Ника возрастало.

Электронная трель возвестила о том, что сообщение получено.

— Ну… так где вы?

Может быть, дело было в усталости. Может быть, в голосе Ательдина: каким бы покровительственным и высокомерным он ни казался, послышалась редкая нотка чего-то знакомого. Может быть, в его просьбе крылось какое-то отчаяние. Если мы не доверимся друг другу, то оба будем повешены.

— Мы направляемся в одно местечко на Рейне. Оно называется Обервинтер. Я позвоню, когда доберемся, и мы что-нибудь придумаем.

— Может, и мне удастся туда добраться. Дороги сейчас хуже некуда. — Он откашлялся. — Слушайте, мне жаль, что мы расстались в Брюсселе. Мы должны держаться вместе. Ради Джилл.

— Мне пора…

— Постойте. Тут есть…

Голос Ательдина прервался, его слова были заглушены прерывистыми помехами. Несколько секунд спустя он вернулся.

— …что она.

— Что вы сказали?

Ник оглянулся. Они огибали излучину — река между двух гор оказывалась словно в ловушке. Сигнал сюда не приходил.

— Я вас теряю.

Снова помехи. Потом тишина.

Ник отключился. Он в волнении чуть не вырубил питание. Но мигающая иконка на экране напомнила ему о послании, полученном от Ательдина.

— Я думаю, если сигнал сюда не доходит, то и отследить местонахождение телефона они не смогут.

Он открыл картинку и передал трубку Эмили. На маленьком экране трудно было что-то разглядеть. Она нажала несколько кнопок, увеличивая изображение.

— Это стандартное начало бестиария. «Лев храбрейший из всех зверей и не боится ничего…» Вот картинка.

Лев, выгнув спину, рычал так громко, что все соседние слова, казалось, трепетали.

Ник взял телефон и прокрутил картинку. Руки у него так занемели, что он чуть не уронил мобильник в воду.

— Что это?

Отметина на полях у самого низа страницы, слишком слабая, чтобы быть частью иллюминации.

— Может, клякса?

Ник увеличил изображение. Пиксели стали расплываться, потом сами по себе обрели резкость. Это была полная бессмыслица — другого слова и не подобрать, — примитивный набросок прямоугольного здания с тремя дверями и большим крестом рядом.

— Крест, видимо, означает, что это церковь или, может быть, монастырь. Это резонно. Если Библиотека дьявола и в самом деле существует, то монастырь — самое безопасное для нее место.

Ник еще несколько секунд смотрел на картинку, потом отключил телефон.

— Надеюсь, я поступил правильно, сказав Ательдину, куда мы направляемся.

Эмили взяла его за руку, сжала пальцы.

— Теперь уже все равно ничего не поделаешь.

Он смотрел в воду. Чуть впереди под водой прятались черные скалы, словно акулы, кружащие вокруг жертвы.

«Если мы не доверимся друг другу, то оба будем повешены».

Майнц

Все зиму мы работали не покладая рук. Октябрьские дожди заливали поля и превращали дороги в топь, а мы завязли в нашем собственном болоте из чернил и свинца. Я смотрел, как напрягаются грузчики, пытаясь протащить свои тележки по грязи, и чувствовал родство с ними.

Снег выпал в декабре. Фуст не разрешал топить печи в Хумбрехтхофе, и мы мерзли. Я посменно отправлял людей в Гутенбергхоф, чтобы они там пришли в себя перед кузнечным горном, — мы в кузне варили чернила и переотливали старые литеры. От этого короткие темные дни становились еще короче. Однажды утром мы обнаружили, что кипы влажной бумаги замерзли. Прессы заело. Чернила не оставались на листе.

Но человеческое устройство было еще более хрупким. Я делал столько книг, сколько не делал, наверное, ни один человек в истории, но мои пальцы редко прикасались к бумаге или чернилам. Весь дом превратился в механизм, сложнее которых Саспах еще не делал. Я был тем, кто приводил все это в движение. Чуть перекрутишь винт — и механизм сломается. Недокрутишь — и не получишь отпечатка. Я должен был знать, сколько страниц наборщики набирают каждый час, каждый день, каждую неделю, сколько человек нужно отрядить на эту работу, чтобы печатники на прессе не простаивали и не слишком торопились. Мне нужно было присматривать за учениками — кто из них неуживчив, кто незлобив, кто небрежен, а кто чрезмерно прилежен. Ориентируясь на эти качества, я и должен был собирать команды. Я завел порядок, при котором набранная форма не могла попасть на пресс до ее одобрения, и мне приходилось решать, как хранить готовые отпечатанные листы в кладовке, чтобы не ошибиться, разделяя их и подшивая в книгу. Это были невидимые механизмы (система, основанная на размышлениях, порядке и воображении), но они были так же необходимы для нашего ремесла, подобно любому изобретению из дерева и железа.

Еще одной проблемой был Каспар. Сначала я хотел назначить его старшим на прессе, но по прошествии трех дней Каспар исчез. Мы проискали его все утро, а пресс тем временем простаивал. Фуст метал громы и молнии. Когда мы нашли Каспара в пивной, он заявил мне, что ему не нужна эта работа. Я пообещал ему тогда назначить на это место Шеффера, это необычайно его разозлило, и он согласился остаться. Но я быстро пожалел об этом. Он опаздывал, ругался с помощниками и вскоре успел оскорбить половину людей, работавших в Хумбрехтхофе. Иногда он требовал перепечатки из-за малейшего недостатка, а иногда пропускал самые скандальные ошибки, и мне приходилось проводить дни в кладовке, выискивая их.

Слишком поздно я понял, что он не годится для этой работы. Его радовала новизна, неограниченная свобода изобретательства. Но нам теперь дисциплина требовалась не меньше мастерства, поскольку наше новое искусство основывалось на строго установленном порядке.

Как-то вечером я попытался объяснить ему это.

— Мы в этом доме — братство, служащее Богу, нашему ремеслу и друг другу. Книги, которые мы делаем, они не мои, не твои и не Фуста. Они принадлежат Богу. Чем они совершеннее, тем ближе к Богу.

— И Бог получит прибыль, когда ты их продашь?

Я разочарованно покачал головой.

— Ты меня не понял. Эта работа скучна и однообразна…

— Как молотком гвозди забивать.

— …но важно то, что мы ее делаем. Как монахи, которые читают одни и те же молитвы, повторяя их в неизменном порядке, определенном Богом.

— Да, из тебя бы точно получился отличный монах, — жестоко сказал Каспар. — Если бы я хотел жить скучной и однообразной жизнью, то стал бы крестьянином: паши, сей, снимай урожай, паши, сей, снимай урожай; пахал бы и пахал одну и ту же колею, пока не вырыл себе могилу. — Шрамы на его лице задергались. — Но я способен на большее. И ты тоже. На большее, чем крутить рычаг, словно мельник, перемалывающий зерно в муку, — для того, чтобы напечатать еще одну страницу твоей книги.

Когда он покинул свой пост в следующий раз — а это, конечно, случилось, — я не стал его уговаривать. Чтобы не осложнять ситуацию, я поручил эту работу Кифферу, но этим только привел его в смущение и оскорбил Шеффера, ведь оба они знали, что Шеффер более подходящий кандидат. Я платил Каспару жалованье, но у него не было дела в Хумбрехтхофе. Иногда — редко — он появлялся, бродил по дому, чем доводил меня до белого каления, потом исчезал. Я думаю, ему это доставляло удовольствие — вносить беспорядок в нашу работу. Остальное время он проводил в Гутенбергхофе, беря заказы в качестве иллюминатора, чтобы чем-то занять себя.

Я пребывал в печали, хотя такой исход был неизбежен с самого начала. Где-то на нашем пути это ремесло перестало быть нашим и стало моим.

В апреле ситуация начала меняться. Дни удлинились, и напряжение спало — нам уже можно было не ловить каждую минуту светлого времени; люди смотрели на работу свежими глазами — им больше не приходилось щуриться в полумраке. Дрожащие пальцы, которые прежде с трудом удерживали ледяные металлические литеры, теперь резво брали их и расставляли в ряды. Ритм работы наладился, он ежедневно отбивался клацаньем литер в гнездах, треском пресса, грохотом тележек, подвозящих свежие чернила. Когда Фуст приветствовал меня вопросом: «Сколько страниц?» — мой ответ больше не вызывал у него гримасу.

Я сказал Каспару, что мы похожи на монахов — так оно и было на самом деле. Мы были изолированы от мира, словно монахи. Люди на улице слышали доносившиеся из дома звуки и недоумевали, но никто не знал, что происходит за нашими воротами. Книжная работа была нашим монастырским уставом. Заготовка бумаги и чернил были первым часом, утренний сбор, когда мы сходились в печатне, чтобы распределить дела на день, — капитулом, и так до вечерней молитвы, когда мы смывали чернила с форм и прессов, откручивали рамки и возвращали буквы в наборную, где их раскладывали по местам для следующего дня. Мы вместе работали, вместе ели, вместе спорили и смеялись — мы были братством.

По большей части моя работа проходила вдали от пресса: я отвечал на вопросы, улаживал споры, утрясал проблемы с платежами и счетами. Но случались мгновения покоя, времена, когда все в доме вращалось без сбоев, как планеты на своих орбитах вокруг земли. Эти часы были для меня счастливейшими. Я ходил по дому, созерцая мир, который сам вызвал к жизни, и дивясь ежедневному акту творения под этой крышей.

Конечно, не все шло гладко. Люди ссорились, прессы ломались, случались ошибки, что обычно бывало после того, как мы разбирали негодную страницу, рассыпали литеры. Пропадали запасы, что сопровождалось скандалами с Фустом. Шло время, и бремя забот, лежавшее на моих плечах, стало сказываться. Я вертелся без сна в кровати, без конца пересчитывая напечатанные страницы, набранные страницы, страницы, которые еще нужно набрать и напечатать. Меня уже не манили обещания приключений, мне хотелось, чтобы это поскорее кончилось. Каждый раз, пересекая порог Гутенбергхофа, я смотрел на каменного паломника, согнувшегося под невидимым бременем, и проникался к нему сочувствием.

Но не могу жаловаться. В свете того, что уже произошло и чему еще предстояло произойти, эти дни можно было считать хорошими.

Обервинтер

В Обервинтере сошли только Ник и Эмили. Паром не задержался и лишней секунды: они едва успели дойти до конца пристани, а его огни уже исчезали из виду. Они пересекли пустое шоссе, прошли под железнодорожным мостом и, войдя в каменные ворота, оказались в деревне. Дома вокруг перекосились и накренились так, словно бревна, из которых они были построены, сохраняли остатки памяти о тех временах, когда еще были деревьями. Ник и Эмили не увидели ни машин, ни людей, ни даже следов на снегу. Если бы не поникшие рождественские гирлянды, все еще натянутые между домами, можно было подумать, что они оказались в Средневековье.

Они миновали несколько гостиничек, выстроившихся вдоль стен и выходящих к реке, но те были заперты и погружены в темноту. Бумажные объявления, прикнопленные к дверям, извещали, что гостиницы будут закрыты до Пасхи. У Ника от холода болели ноги, он уже начал беспокоиться, что ничего не удастся найти и они с Эмили будут бродить по этой деревне, пока не замерзнут до смерти.

Главная улочка заканчивалась площадью неправильной формы. Доминировало здесь широкое трехэтажное здание с крышей как у пряничного домика, с надписью на штукатурке, выполненной переплетающимися готическими буквами: Drei Konige Hotel. К бесконечному облегчению Ника, свет внутри горел.

В гостинице было почти так же холодно, как и на улице. Они позвонили — портье на месте не оказалось. Ник разглядывал доску за стойкой, на которой висел ряд ключей.

— Похоже, свободные номера у них есть.

Эмили пробрала дрожь.

— Да я бы и в шкафу поселилась, если там есть горячая вода и одеяло.

Открылась дверь, из нее вышел человек. Он был одет в халат и курил сигарету без фильтра, от которой оставался такой маленький окурок, что Ник испугался, как бы портье не поджег себе усы. Это была первая живая душа, какую они встретили в Обервинтере, но он, похоже, увидев их, ничуть не удивился.

Он снял ключи с доски и показал на лестницу.

— Номер семь, третий этаж.

Номер был не ахти какой — несколько предметов мебели, густо покрытой прожженным сигаретами лаком, потертая ковровая дорожка на дощатом полу. Ник прикоснулся к столу — на пальце осталась влага. Холодным сквозняком тянуло из открытых дверей ванной. Он заглянул туда. На подоконнике скопился снежок, потому что отсутствовало стекло. Может, удастся затянуть полотенцем, подумал Ник.

Стоило ему войти в ванную, как у него голова закружилась от ощущения чего-то очень знакомого. Реальность затуманилась, и комната словно погрузилась в темноту, он смотрел в зернистое окошко на мониторе из комнаты за тысячу миль отсюда. С тех пор он прокручивал эту сцену у себя в голове каждый день. Вот это зеркало, та же занавеска на ванной с узором в виде елочек. Только стена здесь была белой. На экране он видел коричневую стену — в этом он был уверен.

Он выскочил на площадку.

— Куда ты? — крикнула ему вслед Эмили.

Он не ответил. Двери всех пяти номеров на этаже были чуть приоткрыты в тщетной надежде на прибытие постояльцев. На одной из дверей была прибита табличка с надписью PRIVAT. Он по очереди на цыпочках обошел все номера и осмотрел ванные. Ни в одной из них не было коричневых стен.

Он вышел на площадку. Словно по наитию, он принялся внимательнее разглядывать дверь с табличкой. Косяк был новый, а замок отливал таким блеском, как ничто другое в этой гостинице. В середине двери он увидел заполненные шпатлевкой следы четырех отверстий от шурупов. Ник отошел на шаг и на выцветшей краске различил номер — 14.

Он нажал на ручку. Заперто. Оглянулся. Рядом с их номером на площадке стояла Эмили, недоуменно смотревшая на него.

— Ты что делаешь?

Ник осторожно спустился в холл и пересчитал ключи за стойкой. Тринадцать плюс пустое место там, где висел их ключ. Он прислушался. Но ничего, кроме отдаленного рева с футбольного матча по телевизору в задней комнате, не услышал.

С бьющимся сердцем он прошел за стойку и снял последний ключ с крючка. На брелоке на было цифры, а его медь без малейшей царапинки сияла, как новенькая монетка. Он прижал ключ к ноге, чтобы не брякал, и на цыпочках поднялся по лестнице.

— Если кто появится, задержи, — сказал он Эмили, которая пребывала в полном недоумении.

Он подошел к двери. В его воображении возникали жуткие видения. Ключ вошел в скважину и легко повернулся. Дверь, пискнув, открылась, и Ника пробрала дрожь, словно он увидел призрака.

Он сразу же понял, что это именно та комната. Свет, проникавший с площадки, освещал картину полного разрушения. Весь номер был разворочен. Половые доски сорваны с балок, панели содраны со стен, кровать перевернута, матрас разрезан. Его замутило, когда он это увидел. Но следов крови не было. Разрезы были слишком ровные и длинные, вряд ли нож был нацелен на кого-то, лежащего на матрасе.

Он щелкнул выключателем, но за этим ничего не последовало. Он поднял голову и увидел пучок проводов, торчащих из потолка в том месте, где прежде была лампа.

— Что здесь случилось?

Ник вздрогнул от неожиданности.

Эмили вошла в комнату и смотрела из-за его плеча на царивший здесь беспорядок. Вид у нее был испуганный.

— Ты же должна стоять на страже.

— А ты должен сказать мне, что происходит.

— Когда Джиллиан вышла со мной на связь в тот день, у нее была включена веб-камера.

Он осторожно прошел по комнате, перепрыгивая с балки на балку, как на железнодорожных шпалах. Дверь в ванную была открыта, она растрескалась от сильных ударов, а косяк в районе замка был разбит. Он заглянул внутрь — его подозрения подтвердились.

— Вот здесь она и была. Я помню коричневую плитку на стенах. И занавеску.

Боковая панель со стены была сорвана, но занавеска с елочками все еще свисала со штанги. Он отошел назад. В отделанной плиткой стене на высоте плеча была небольшая ниша, а за ней окно, выходящее на заснеженную крышу.

— Сюда она, видимо, поставила свой ноутбук.

Он оглянулся, пытаясь отрешиться от крика, звучавшего в его памяти. Линолеум с пола был сорван до самого плинтуса, зеркало отвинчено и стояло, прислоненное к вешалке для полотенца. На радиаторе (где все еще оставались пластмассовые держатели, вытащенные из стены) лежали остатки рулона туалетной бумаги. Словно на тот случай, если у кого-то среди этого разрушения возникнет срочная нужда.

— Это не случайно. Они тут что-то искали.

Эмили оглядела обломки.

— И наверное, нашли. Если оно тут было.

— Может быть.

— Нет смысла оставаться здесь и ждать, когда они вернутся и вместо того, что искали, найдут нас. — Эмили направилась к двери. — Серьезно, Ник. Тут ничего нет.

Но Ник не слышал ее. Он смотрел на радиатор, вспоминал.

Майнц

Демоны поселились в нашем доме. В это уверовали многие из нас. В течение следующей осени и зимы в Хумбрехтхофе воцарилась безрадостная атмосфера. Люди не говорили мне о своих страхах — знали, как я этого не любил. Но я ловил обрывки разговоров через открытые двери, нервное бормотание себе под нос. Я знал, что некоторые из них все еще побаиваются пресса. Они считали его мощь неестественной, их смущало то, что он многократно превосходит силу человека. Некоторые объясняли эти возможности пресса черной магией. Я думаю, подобные представления питались городскими слухами; их распускали те, кого беспокоило все, что происходит за нашими стенами. И вдобавок те, кто мог догадываться о происходящем, но считал, что такие разговоры пойдут им на пользу.

Но — должен признать — странные вещи и в самом деле происходили. Клянусь, иногда по ночам я слышу скрип и клацанье пресса в комнате подо мной. Я думал, что это, возможно, дневные заботы прокрадываются в мои сны, но постепенно стало выясняться, что и другие слышат эти звуки. Как-то ночью весь дом проснулся от громкого удара. Мы бросились к прессу и нашли на полу разбитую бутылку с чернилами. Мы решили, что это кот. Или ласточки, залетевшие в окно.

В конечном счете это стало чем-то вроде шутки. Когда наборщик забрался в свою кассу и на месте «е» нашел «х»; когда в пачке с бумагой обнаружилась недостача в два листа; когда инструменты Готца вдруг в одну ночь затупились; когда форма, оставленная в прессе, наутро оказалась перевернутой, — в этих случаях люди крестились и обвиняли во всем демонов пресса.

Однажды утром я застал наборщиков в возбужденном состоянии. Это было непривычно: по своей природе они были людьми рассудительными и сдержанными. Они рассматривали наборную верстатку, наполненную литерами. Когда они немного успокоились, Гюнтер объяснил мне, что они нашли верстатку на столе, когда пришли работать. Никто не знал, откуда она взялась.

Я взял верстатку в комнату, где вычитывались тексты, и намазал литеры чернилами, потом пальцами прижал к ней клочок бумаги. Появилась неровная строка:

— Это не стих из Библии, — сказал Гюнтер.

Я остерегающе посмотрел на него. Не хотел, чтобы он пугал других.

— Да чепуха это какая-то. Кто-нибудь из учеников набрал вчера. Может, думает стать наборщиком.

— Комната была заперта, — сказал помощник Гюнтера.

— Может, ты забыл вытащить ключ из замка.

— Или его открыл Каспар Драх.

Я набросился на него.

— Драх не имеет к этому никакого отношения. Его вообще нет в доме.

— Я видел его вчера — он крался к кладовке с бумагой.

— Ты ошибся.

Я поискал взглядом линейку или палку, чтобы отдубасить его за дерзость, но под руку мне попалась только верстатка. Я перевернул ее, и буквы выпали на стол. Предложение рассыпалось.

— Ну, видишь — и нет ничего.

Но рассыпать с такой же легкостью мысли я не мог. Когда люди наконец вернулись к работе, я вышел из дома и поспешил в Гутенбергхоф. Заглянул в печатню, где готовилась новая партия индульгенций, потом поднялся на чердак к Драху.

Я не приходил сюда несколько месяцев. В комнате царил кавардак, хотя даже теперь в этом оставалась какая-то аскетичность, свойственная Каспару. Все поверхности, от половых досок до стола в углу, были белы от листов пергамента или бумаги. На некоторых было что-то написано, на других я увидел цветные рисунки или наброски углем. Некоторые были похожи на книжные страницы, готовые для переплета, другие — чисты, как свежевыпавший снег.

Я остановился в дверях.

— Откуда все это?

— Остатки, — сказал Каспар. На нем был шелковый халат, который он надевал для рисования. — И обрезки. Ты должен был постучать.

Он сполз с табуретки и, встав на колени, собрал в охапку бумаги, прижал их к груди и свалил на матрас в углу. Я обошел его, направляясь к столу посмотреть, над чем он работает.

Это был печатный лист из Библии. Несколько мгновений глаза обманывали меня — мне показалось, что это один из моих листов. Но я не успел поставить себя в неловкое положение — здравый смысл вернулся ко мне. Лист был громадный — не менее чем на четверть больше моего, такой большой, что даже в сложенном виде он занимал стол Каспара, вынуждая его ставить краски на пол. Буквы, выписанные коричневатыми чернилами, выглядели довольно четкими, но (по сравнению с теми, что я уже месяц разглядывал на печатных страницах Библии) кривыми, как зубы во рту старика. Странно сказать, но, глядя на них, я испытывал просто-таки отвращение.

— Это не твоя, — сказал Каспар. — Мне ее заказал викарий из собора.

Иллюминации привели меня в восторг. Страница была в пышном обрамлении переплетающихся стеблей водосбора, среди листьев которого обитали существа из мира Каспара. Испуганный олень, атакуемый дикарем, который размахивает раздвоенным копьем перед мордой животного; два старых льва со скорбными выражениями, пристроившиеся на стебле под розой, за которой прячется лицо дьявола. Медведь, присевший в уголке и копающий землю среди корней растений.

— Ты превзошел сам себя.

Каспар погладил пергаментную страничку, податливую и мягкую.

— Если ты добьешься своего, то ничего этого уже не будет. Ты знаешь Рейссмана — писца, который живет над «Тремя коронами»? Ему потребовался год и три месяца, чтобы написать это. А ты почти за то же время сможешь сделать в сто раз больше и еще увеличить в два раза. Как он сможет выжить при этом?

— Твои карты существуют вот уже двадцать лет. Но художников при этом не убыло. — Я пожал плечами. — Что один человек может изменить в этом мире?

Я отвернулся от стола и осмотрел другие бумаги в комнате. Большинство из них кипой лежали под одеялом на кровати Каспара, но несколько листов остались на полу. На одном я увидел наброски быка с загнутыми назад рогами, на другом — змею с человеческим лицом.

— У тебя есть еще какой-то заказ? Может быть, еще один бестиарий?

Он не ответил.

— Мы сегодня утром нашли странную верстатку в наборной. Там, похоже, был текст из бестиария. — Я попытался заглянуть ему в глаза, но его взгляд ускользал от меня, как угорь.

— Наверное, это был демон из пресса. — Он бросил на меня озорной взгляд. — А может, Петер Шеффер. Очень честолюбивый молодой человек и не хочет провести всю жизнь, печатая Библии. Я слышал на днях его слова в литейной: он считает, что второй пресс ты должен использовать для печати новой книги.

— Один из моих людей сказал, что видел тебя вчера в Хумбрехтхофе, — не отступал я.

Каспар повернулся к гигантской Библии на столе и взял кисть.

— Видимо, он перепутал меня с герром Фустом. Кстати, как он поживает?

— Он был бы счастливее, если бы из нашей кладовой не пропадала бумага.

Я уставился на кипу бумаги на кровати Каспара. Но он, как всегда, словно и не слышал меня.

— А его дочка Кристина?

Я удивленно посмотрел на него.

— Откуда мне знать? Да я и видел ее всего два раза, когда Фуст приглашал меня на обед. Ей не больше пятнадцати.

— Вполне подходящий возраст для брака.

Я рассмеялся — смехом старика, полным желчи.

— Ты что — все еще пытаешься женить меня? Слава богу, у меня уже есть деньги Фуста. Мне не нужно приданого его дочери.

Каспар обмакнул кисточку в раковину, наполненную розовой краской.

— Да просто так — подумал. Может, тебе стоит постараться, чтобы…

— У меня есть его деньги, — повторил я.

— …чтобы никто другой не прибрал этого приданого к рукам.

Его кисть, раскрашивавшая тело дикаря, мелькала по странице, как змеиное жало. Понимая, что большего мне от него не добиться, я повернулся, собираясь уходить. Серебряный блеск на стене привлек мое внимание — одно из наших ахенских зеркал. Раньше я его там не видел. Я вгляделся в свое искаженное отражение, жалея, что чудотворные лучи не могут уничтожить пропасть между нами.

Обервинтер

Заскрипела ступенька на лестнице, и Ник с Эмили замерли. Ветер сдувал снег с крыши и гремел стеклами в оконных рамах. Они ждали, не повторится ли скрип, не перейдет ли в звук шагов.

Ничего.

— Идем отсюда. — Ник положил рулон туалетной бумаги на место и пошел прочь. Он запер дверь, не окинув комнату взглядом напоследок. Ему не хотелось думать о том, что, возможно, случилось здесь.

Они быстро, насколько хватило духу, спустились на цыпочках по лестнице. На площадке второго этажа Ник услышал доносящийся снизу голос.

— Мы не можем здесь оставаться, — прошептал он. — Они раскурочили эту комнату не без ведома хозяина.

— Согласна. Но куда же нам идти?

— Куда угодно.

Хозяин был в холле; облокотясь о стойку, он разговаривал по телефону. Он махнул рукой, приглашая их присесть, но ничего членораздельного произнести не смог — мешали телефонная трубка и сигарета во рту.

Ник положил ключи на стойку и направился к двери.

— Идем пообедать. Вернемся примерно через час.

Франкфурт, октябрь 1454 г.

Когда мы возвращаемся в места нашего детства, то, что у нас в памяти сохранялось как нечто большое и величественное, оказывается маленьким и жалким. Франкфурт был иным. Весь мир, казалось, съехался сюда на Веттераускую ярмарку. Палатки ткачей превратили одну из площадей в городок всех вообразимых цветов и плетений: от тяжелых фланели и габардина до легчайших византийских шелков, переливавшихся, как ангельские крылья. Из крытого рынка доносился запах духов и бесчисленных специй: перца, сахара, гвоздики, чеснока и многих других, мне неведомых.

Я поставил наш лоток на углу рынка между изготовителями бумаги и пергамента. Сюда мало кто заглядывал (хотя товаров на ярмарке было множество, книги продавали только мы), и я надрывался, зазывая покупателей, пытаясь перекричать ярмарочный шум. После стольких лет затворничества и секретности я с трудом заставлял себя говорить.

Сюда должен был приехать Фуст. Он был торговцем, и это он замыслил план показать плоды наших трудов. Но днем ранее он пошел на попятный, сказался больным, а потому отправляться пришлось мне. Хорошо, что так получилось. Я в последнее время почти не выходил из Хумбрехтхофа. Приближался назначенный Фустом срок, а мы все еще отставали от графика с нашими Библиями. И постоянные мысли об этом (расчеты и перерасчеты графика, поставок, человеко-часов) тяжелым грузом давили мне на плечи. Я боялся этого путешествия. Я не мог представить себя без проекта или проект без меня. Но Фуст настоял.

— С тобой для пользы дела поедет Петер.

Но уже через час после того, как мы отправились во Франкфурт, я понял, что Фуст был прав. Осенний воздух разрумянил мне щеки, прояснил мысли. Запах спелых яблок и листьев откупорил мои чувства. Даже крики перекупщиков, которые рисковали навлечь на себя гнев властей, предлагая товар за пределами рынка, казались скорее звонкими, чем раздражающими. Тем вечером в гостинице я завязал разговор с другими торговцами и лег спать гораздо позднее, чем обычно, выпил больше обычного, отчего наутро у меня болела голова.

В первый день ярмарки к моему лотку подошли всего три человека. Я чуть не насчитал и четвертого, но он всего лишь хотел узнать, где расположились дубильщики. Занятий у меня никаких не было, кроме как щелкать блох, которые досаждали мне предыдущей ночью. То удовольствие, что я испытал, покидая Майнц, таяло. Я в уме составил длинную раздраженную претензию к Фусту, отправившему меня с этим бессмысленным поручением. Но во второй половине дня поток посетителей увеличился. На следующее утро я уже едва мог справляться с ними. Многие из них были священниками и монахами, но, видимо, они благоприятно отозвались о том, что видели. И вскоре уже более богатые руки прикасались к страницам, на фоне пергамента сверкали толстенные золотые перстни. Я видел аббатов, архидьяконов, рыцарей. И в конечном счете, нежданно-негаданно — епископа.

Каждые полчаса происходило что-то подобное этому: я стоял за прилавком, расхваливая выдающиеся качества моих книг, когда молодой человек в одежде, заляпанной чернилами, и с растрепанными волосами начинал шумно протискиваться сквозь толпу к моему прилавку. Он обшаривал взглядом страницы Библии, потом поворачивался к толпе и громко заявлял:

— Этот человек мошенник.

Он открывал тетрадь так, чтобы все видели.

— Этот человек говорит, что текст совершенен, но он даже не удосужился его прочесть. Тут нет ни одной правки.

Он шарил под своим сюртуком, доставал и разворачивал свиток пергамента, затем показывал его толпе.

— А вот моя работа идеальна.

Публика, понимая, что происходит, начинала смеяться. В сравнении с молочно-белыми страницами и ровным текстом моей Библии, его пергамент являл собой жалкое зрелище. Края были захватаны, кожа пожелтела (мы предыдущим вечером пролили на нее пиво), а слова под вязью исправлений были почти не видны.

— Здесь нет ни одной ошибки, — заявлял он.

— И здесь тоже, — отвечал я.

Он сгибался чуть не пополам, выставляя свою задницу публике, и водил носом по страницам Библии.

— Да, я не вижу ошибок, — неохотно соглашался он.

Ропот публики.

— Но повезти один раз может любому.

Я поднимал еще два экземпляра и демонстрировал их.

— А три раза? А если вы посетите мою мастерскую в Майнце, то найдете еще сотню таких же, готовых к продаже. И все они одинаковые в своем совершенстве.

Петер Шеффер (а именно он и был негодующим писцом) выпячивал грудь.

— Я тебе могу сделать не меньше. — Он начинал загибать пальцы в яростных арифметических подсчетах. — Они будут готовы к тысяча пятисотому году.

— А у меня они будут готовы к июню. — Я повышал голос, обращаясь к толпе. — Любой, кто хочет купить Библию или увидеть этот новый чудесный способ письма, может посетить меня до вторника в моем временном жилье под знаком дикого оленя. Или после этого в Майнце в «Хоф цум Гутенберге».

Многие люди из толпы проталкивались к нашему прилавку, желая узнать больше. Шеффер снимал свой сюртук, расчесывал волосы и присоединялся ко мне за столиком.

— За два года двадцать человек сделали почти две сотни этих книг, — услышал я, как он хвастается двум голландским торговцам.

Я лягнул его под прилавком: не следовало раскрывать все тайны нашего искусства или даже наводить людей на мысли, как можно добиться этого.

Но прежде чем я успел что-либо сказать, новый клиент потребовал моего внимания. Я увидел его издалека, вернее, увидел сутолоку, которая возникала с его приближением в толпе, расступавшейся перед ним. Я видел только вершину его митры. Но даже и она лишь едва возвышалась над окружающей толпой. Я разгладил на себе одежду и поправил тетради на столе.

— Епископ Триестский, — объявил священник.

Я поклонился.

— Ваше преосвященство.

— Иоганн?

Шапка с заостренным концом откинулась назад. Мне ухмылялось чисто выбритое смугловатое лицо. Но и тут я не понял, кто передо мной: титул ослепил меня и я никак не узнавал стоявшего передо мной человека.

— Эней?

Обервинтер

Под воротами было невообразимо темно. Ника пробрала дрожь, когда они проходили в этой черноте. Через несколько шагов он оглянулся. Деревня уже пропадала из виду, закутанная в туман, в безопасности своих стен. В домах — мягкий свет за занавесками, мелькающие в окне огоньки на елочках, сопрано, звучащее с диска. За стенами — ничего, кроме темноты.

Они двинулись по шоссе, по привычке держась у обочины, хотя дорога была пустынна. Очень скоро они сместились к середине дороги и пошли бок о бок, по щиколотку утопая в скрипучем снегу. Ник тащил за собой лопату. Раз или два они услышали грохот с реки и увидели огни, похожие на далекие звезды, — по Рейну проплывали баржи.

Ник понятия не имел, как долго они шли. Судя по карте, замок находился совсем рядом, но в этом холодном монохромном мире, когда время измерялось только его шагами, казалось, что прошла вечность. Погруженный в свои мысли, он чуть не пропустил поворот, но Эмили дернула его за рукав.

— Смотри — эта тропинка?

Они подошли к повороту, который делала дорога, огибая гору. А перед поворотом была просека в лесу, она шла вверх по склону ущелья. Эмили показывала на темную расщелину, едва видимую в призрачном, усыпанном снегом лесу.

Ник включил фонарик. Он еще не успел найти тропинку, как что-то на краю дороги привлекло его внимание. Это был дорожный знак, едва выступающий из снежной насыпи, образованной ножом снегоочистительной машины. Ник подошел и стер снежную корку с знака.

— Wolfschlucht Brucke, — прочел он. — Мост через Волчье ущелье.

Он оглянулся: где тут мост, потом понял, что стоит на нем. Перегнувшись через перила, он увидел разверстую пасть гофрированной металлической трубы, исчезающей под дорогой.

— Кажется, это оно и есть. А тропинка, которую ты видела, это, наверное, замерзший ручей.

Они перебрались через обледенелые перила и спустились на насыпь. Замерзший ручей уходил в лес узкой белой лентой.

Ник ухватил Эмили за рукав.

— Тебе вовсе не обязательно идти.

Она стряхнула его руку, и они двинулись вверх по склону.

Хотя они шли вдоль ручья, лес был совершенно непроходимым. Деревья казались живыми. Низкие ветки хлестали Ника по плечам, ударяли по лицу, цеплялись за ноги и сбрасывали снег ему за шиворот. Земля под ногами была такой же предательской. Снег скрыл все следы камней и корней, прячущихся под ним. Включать фонарик они не осмелились — вдруг кто-то из замка следит за окрестностями. Даже там, где земля была ровной, их подстерегали опасности, потому что это означало: они идут по замерзшей воде. Один раз нога Ника провалилась до самого льда — он поскользнулся, взмахнул руками и упал на спину. Лопата грохнулась о камень. Он лежал, прислушиваясь к эху, которое разнеслось по лесу.

Ослепленные снегом и ветвями, они чуть не прошли мимо замка. Единственным признаком его близости был тускловатый просвет среди полной тьмы. Этого оказалось достаточно. Ник двинулся в ту сторону, как кабан, продираясь сквозь низкие заросли. Вокруг него клубился снег, трещали и ломались ветки. Он подумал, что если они не найдут замок в ближайшее время, то заблудятся здесь навсегда.

Пройдя деревья, они уперлись в скалу. Ник прислонился к ней, дрожа и тяжело дыша. По спине у него струился растаявший снег. Свет исчез, но если Ник закидывал до хруста в позвонках голову назад, то видел каменные стены на вершине утеса на фоне серых туч, и стены эти казались невообразимо далекими.

Он услышал треск ветки — из леса вышла Эмили. Она потеряла шапочку, и снег бриллиантами сверкал у нее в волосах.

— И как же нам туда подняться?

Ник старался не думать о том, на какой высоте стоит замок.

— Ты как — с альпинизмом дружишь?

— До десяти лет дружила, а потом — нет.

Джиллиан хотя бы какое-то время занималась альпинизмом. Одно из самых худших их свиданий было на тренировочной стене скалолазов, куда она ходила каждую среду. Она, смеясь, забралась наверх, по-паучьи быстро, а Ник все еще возился внизу, пытаясь сообразить, как надеть страховочные ремни. А когда он наконец все-таки забрался на стену (на высоту около восьми футов), у него целую неделю болело запястье.

— Я все же, пожалуй, попробую.

Он смотрел на утес, пытаясь сообразить, как Джиллиан поднялась по нему. На черной скальной поверхности, казалось, совершенно не за что было зацепиться. Он провел ладонью по камню, надеясь нащупать трещину или уступ — что угодно, с чего удалось бы начать. Небольшой выступ на уровне колена — ладно, можно попробовать.

— Вряд ли получится.

Он поставил подошву на выступ, оттолкнулся, шаря руками по скале в поисках опоры. Но ничего, кроме скользкого льда, не нашел. Опоры не было — он потерял равновесие и свалился на землю. Снег, вероятно, смягчил его падение, хотя он этого не почувствовал.

Эмили наклонилась над ним.

— Как ты?

Он встал, стряхнул с себя снег.

— Джиллиан была скалолазом, но даже она не смогла бы подняться по отвесной обледенелой стене.

Он снова подошел к скале и принялся исследовать ее, обшаривая широко разведенными руками. Эмили отошла назад, сунула руку в карман, достала и принялась разглядывать бумажки, оставленные Джиллиан. Теперь они помялись и намокли от снега.

— Может, она и не поднималась. — Эмили похлопала Ника по плечу и показала на бумажку. — Марианненбад означает пруд Марии. А в книге, которую мы читали в ресторане, говорилось, что тут, неподалеку от средневекового монастыря, было посвященное ей место поклонения.

— Ты думаешь, что Джиллиан вознеслась туда молитвами?

— Святилища Марии часто строились над ручьями. Считалось, что вода обладает целебными свойствами. — Эмили даже в этом снежном царстве говорила совсем тихо, словно деревья могли их подслушать. — Мы шли по руслу ручья. Он ведь должен откуда-то течь.

Они двинулись вдоль основания утеса, утопая в глубоком снегу. Он, казалось, лежал тут уже вечность. Все норы или пещеры наверняка забились им много недель назад.

— Что это такое?

В голосе Эмили прозвучала надежда. Ник поспешил к ней. Загораживая луч фонарика рукой, она направляла его на скалу.

— Похоже на оползень.

У подножия скалы на земле лежала небольшая груда камней. Их покрывал тонкий, неровный слой снега, почти весь он скопился в неглубокой впадине, петлями уходившей от скалы. Когда Ник поставил туда ногу, оказалось, что это лед.

— Вот он, наш ручей.

Эмили уже взобралась на камни. Она легла на них животом и принялась разгребать снег.

— Я думаю…

Послышался стук и приглушенный вздох — камни сдвинулись под весом Эмили, и она скатилась обратно. Ник бросился к ней, чтобы помочь подняться.

— Как ты?

Она отряхнулась.

— Я думаю, тут есть проход внутрь. Его засыпало, но снег не очень глубокий.

Ник осторожно забрался на каменный холмик. Раза два камни почти подавались под его весом, и он останавливался — сердце чуть не выпрыгивало у него из груди. Эмили была права. Между вершиной каменной горки и скалой, кажется, было пустое пространство. Ник зарылся в снег, принялся раскидывать его лопатой. Внизу была пустота. Когда он засунул руку по локоть, то не нащупал ничего.

Эмили смотрела на него снизу.

— Ну что — можно там протиснуться?

Ник пошевелил рукой.

— Есть только один способ узнать это.

Даже после того, как он расчистил снег, ему едва удалось пролезть в открывшуюся щель. Камни царапали ему щеки, снег таял за шиворотом. Он протискивался вперед на животе. Лаз был глубже, чем он предполагал. В какой-то момент все его тело оказалось под утесом, и его на миг парализовало жуткое видение: скала рушится, погребая его под собой.

А потом внезапно земля ушла из-под него. Ник выставил вперед руки, пытаясь нащупать опору, но не нашел ничего и полетел вниз по склону, в потоке камней, собирая синяки. Наконец, больно ударившись, он приземлился на твердую землю, при этом подняв фонтан брызг.

Он включил фонарик.

Оказывается, он сидел в ручье, который тек по руслу узкой пещеры — стоя в середине, можно было дотянуться до обеих стен руками. Со сталактитов наверху капало — так воск капает со свечей, и в воде оставались молочные пятна, исчезавшие в треснутой трубе под обломками камней.

— Ник?

Из темноты над ним раздался голос Эмили. Он развернул луч фонарика и увидел ее лицо, высовывающееся из лаза.

— Смотри — спускайся осторожно, — предупредил он ее.

Она поскользила вниз по склону головой вперед. Ник поймал ее и поставил на ноги. Стоять в пещере можно было лишь ссутулившись. На одной из стен он увидел высеченное изображение Девы Марии с младенцем на руках. Изображение было обработано довольно грубо, если не считать сглаженного участка над головой ребенка — в луче фонарика это место сияло наподобие нимба.

— Это, наверное, дело рук паломников, — сказала Эмили. — В Средние века считалось, что для исцеления, или чтобы твоя молитва была услышана, или для того, чтобы стать счастливым, достаточно прикоснуться к святыне.

Под образом Марии был неглубокий каменный бассейн, вода переливалась через его края, но Ник уловил какое-то сверкание на дне. Он встал на колени и сунул руку в ледяную воду. На дне оказалась серебряная монетка — двадцать пять центов.

— У Джиллиан была такая манера — она всегда кидала четвертаки в фонтаны.

— И куда она пошла потом?

— Ну, мы же знаем, где расположен замок.

Ник осветил фонариком потолок. Хотя он и знал, что ищет, ему потребовалось какое-то время, чтобы разглядеть это в лесу сталактитов и отбрасываемых ими теней. Но на краю пещеры он увидел темное пятно, которое не было тенью. Отверстие в потолке — ход, ведущий в замок. На стене обнаружились неглубокие ступени, высеченные в скале.

Эмили прикоснулась к его руке.

— Ты уверен?

— Что бы они ни сделали с Джиллиан, произошло это в гостинице. Я видел это по веб-камере, ты помнишь? Если она пробралась в замок, то должна была и выбраться из него.

— А что, если они узнали, как она это сделала?

— Тогда они должны были бы заделать ход. — «Не позволяй себе думать, а то сдашься». — Но снег, видимо, завалил все, прежде чем они успели найти ее следы.

Он набросил рюкзак на плечо и начал подниматься.

Майнц, 1455 г.

— Тебе сюда нельзя.

Фуст смотрел на меня сквозь дверное окошко, он так прижался лицом к двери, что грубая его кожа почти слилась с деревом.

Я не понял.

— Это что — шутка?

— Ты нарушил условия нашего контракта. Я требую возврата моих денег.

Я все еще не мог уразуметь происходящее. Как курица, которая бежит по двору с хлещущей из перерезанного горла кровью, я продолжал говорить, словно участвовал в некой беседе, основанной на здравом смысле.

— Сколько, ты говоришь, я тебе должен?

— Две тысячи гульденов.

Я расхохотался, как безумный. Просто не знал, что мне еще делать.

— Ты же знаешь, у меня нет таких денег. Каждый мой грош вложен в Библии. Все, что у меня есть, заложено в счет будущих продаж.

Он бесстрастно разглядывал меня.

— Если ты не в состоянии заплатить, то вся твоя собственность конфискуется. Я сам возглавлю работы и закончу Библии.

— Да как ты можешь? — Тысячи вопросов вылились в один.

Фуст предпочел дать ответ в самом узком, прагматическом смысле.

— Люди знают, кто платит им жалованье. Они закончат работу. Я встречусь с тобой завтра, чтобы обсудить все это.

Он захлопнул окошко.

Десять лет надежды обернулись катастрофой в одно мгновение. Я молотил кулаками в ворота с такой силой, что чуть не снес их с петель. Я обвинял Фуста во всех смертных грехах, а вокруг начали собираться и глазеть на меня прохожие. Никто не посочувствовал мне, никто не вышел из Хумбрехтхофа, хотя все в доме наверняка слышали мои крики.

Израсходовав весь свой гнев, я отправился домой.

Обервинтер

Ник отодвинул щеколду. Железо было хотя и старым, но хорошо смазанным. Петли скрипнули еле слышно. Дверь открылась.

— Ты пришел!

Джиллиан бросилась к нему, повисла у него на шее. Поцеловала его в губы — и он позволил ей. Он так давно ждал этого момента, задолго до того, как услышал про восемь зверей, Мастера игральных карт, про все это. Он провел столько бессонных ночей, желая ее, пока рассвет не начинал заниматься над Нью-Йорком. Оно того стоило — она была по-прежнему желанна.

Но что-то изменилось. Желание стало увядать, даже пока он обнимал ее. Он обнаружил, что думает об опасностях, о том, как им выбраться отсюда, обо всем, что Джиллиан делала против его воли, об Эмили. Продолжая обнимать Джиллиан, он открыл глаза. Увидел Эмили, смотревшую на них с холодным сочувствием, и на его губах появилась извиняющаяся улыбка.

Он стоял так, пока объятия Джиллиан не ослабели, потом отстранился от нее. Нужно было задать тысячу вопросов, выслушать тысячу ответов, которые, вероятно, не доставили бы ему удовольствия. Но это могло подождать.

— Нужно выбираться отсюда.

Джиллиан сделала шаг назад. Лицо у нее было осунувшееся, изможденное, щеки обветрились от холода. В свете голой лампочки на потолке синяки под глазами казались еще синее. Одета она была во что-то вроде пижамы.

— Как ты? — спросил Ник.

— Бывало лучше. — Она распрямилась. — Нет, уже ничего. Слава богу, ты пришел. — Она только теперь заметила Эмили. — А вы… я вас даже не знаю.

Эмили вежливо улыбнулась, словно они знакомились на вечеринке.

— Я работаю в Клойстерсе. Если только меня уже не выгнали.

— Я вас не помню.

— Я появилась, когда вы уже ушли.

— Да, вот уйти было бы неплохо. — Ник посмотрел на босые ноги Джиллиан. — Снега навалило фута два, а до деревни довольно далеко. У тебя есть какая-нибудь обувь?

— Мы пока не можем уйти. — Джиллиан стащила с запястья резинку и завязала волосы хвостиком сзади. Ник и Эмили уставились на нее. — Замок пуст. Со вчерашнего утра я не слышала здесь никого.

— Ерунда, — сказал Ник. — В конце этого коридора лежит мертвец, из него еще кровь течет. Тот, кто его пристрелил, должен быть где-то рядом.

— Брось, Ник. Неужели ты не хочешь понять, что стояло за всем этим?

— За всем этим стояла ты.

Джиллиан улыбнулась ему своей кукольной улыбкой. Еще недавно он засветился бы от счастья, но теперь ее улыбка показалась ему натянутой.

— Я почти две недели провела здесь, в камере. А до того еще месяц выслеживала этих подонков. Они меня тут… — Она стрельнула глазами в Эмили. — Если вы хотите уходить — уходите. Но я не уйду без того, за чем пришла.

— Конечно, мы тебя не оставим. — Его потрясло, когда он понял, что впадает в искушение. Он полагал, что все будет иначе и благодарность с ее стороны вытеснит все остальное. А на самом деле он был все еще растерян, испытывал знакомое ощущение, что, как всегда, отстает на два шага и к тому же идет не в ту сторону.

Ее похитили, заперли и бог знает что с ней делали.

«А ты думал — она растает у тебя в руках?»

Он бросил взгляд на Эмили, которая в ответ едва заметно пожала плечами.

— Это займет всего пять минут.

Майнц, 6 ноября 1455 г.

Ночью спустился туман. С наступлением рассвета город исчез. Из окна моей спальни я не видел даже дома напротив, только верхушку его крыши, выступающую из мглы, как ростр корабля. Я надел пальто, отороченное мехом, и вспомнил юнца, одевавшегося в этой комнате тридцатью пятью годами ранее в ожидании суда, который сообщит ему, что он недостаточно высокого происхождения, чтобы наследовать состояние отца.

Дом был пуст. Всем, кто остался со мной, я отдал распоряжение не выходить сегодня на работу. Даже слуг не было. Я не просил уходить Каспара, но, когда заглянул в его комнату, его там не нашел. Отчасти я был разочарован, а отчасти испытал облегчение. Я прошел по безлюдному дому, пребывая в таком унынии, что не стал даже растапливать очаг. Мне нужно было бы в преддверии суда подготовить какую-то систему защиты, но стоило подумать об этом, и меня охватывал страх.

Я вошел в мастерскую и осмотрел пресс. Он стоял в середине помещения, словно виселица, прижимное устройство поднято, красочная плита сухая, рядом лежали стопки чистой бумаги. Я потрогал грубоватую на ощупь раму, приложил пальцы к литере, закрепленной в основании, посмотрел на красный отпечаток, оставшийся у меня на коже. Чувство было такое же, как тем утром в Париже, — меня будто выпотрошили. Я тогда смотрел в пламя и дожидался сияния радуги. А теперь остался один только пепел.

Но я вспомнил и тот день в Париже, когда познакомился с искусством Каспара. Теперь я пошел в свою комнату и взял бестиарий с полки, принялся листать захватанные страницы, снова удивляясь совершенству его исполнения. У многих животных был почти человеческий вид: смущенный олень, опустивший голову, страдающий от неразделенной любви единорог, который смотрит на предмет своего обожания и не видит охотничьей сети у себя за спиной, бонасус с озорной улыбкой на морде, поджаривающий своих преследователей раскаленным навозом.

Я перевернул последнюю страницу, чтобы посмотреть на карту с четырьмя медведями и четырьмя львами, которые завели меня так далеко.

Я моргнул. В колофон было добавлено второе предложение, написанное торопливой рукой, водянистыми коричневыми чернилам. Я узнал почерк Каспара. Видимо, он вывел это прямо со своего места у пресса, потому что капля чернил с пресса оказалась на карте внизу.

— А я все думал, когда ты обнаружишь мою запись.

Каспар появился бесшумно, как дьявол, он стоял в дверях и с кривой улыбкой наблюдал за мной. Я поднял книгу.

— Что это значит?

— То, что сказано.

Он вышел из тени, и я увидел в его руке небольшую книжку в кожаном переплете. Он дал ее мне.

— Подарок.

Когда я открывал ее, руки у меня дрожали.

Старик был один. Ник бросился было на него, но Джиллиан ухватила его за руку и удержала.

— Не надо.

Не успела она это сказать, как в дверях появился еще один человек, итальянец со сломанным носом, с которым Ник дрался в Страсбурге. Он навел на Ника пистолет и поморщился.

Старик вошел в помещение. Чем ближе он подходил, тем большее впечатление на Ника производили его глаза. Они сидели в глубоких глазницах его восково-бледного лица и сверкали жестким и чистым блеском алмазов.

— Отец Невадо? — догадался Ник.

— Кардинал, — поправил его старик. — Я высоко поднялся в этом мире.

— Не ждал увидеть испанскую инквизицию.

Холодная улыбка.

— Теперь мы называем это иначе. Но в широком смысле — да. Вы очень хорошо информированы.

— Я много времени провел в библиотеках.

Должно быть, это нервы, подумал Ник, адреналин подпитывает его усталый ум, но еще немного — и здравому рассудку конец. Иначе как еще можно объяснить то, что он стоит вот тут и обменивается колкостями с человеком, который собирается его убить.

«По крайней мере, я нашел Джиллиан».

Хотя бы эта мысль утешала его.

— Если это Библиотека дьявола, то кто же тогда вы?

— Ангел, охраняющий ад, куда низвергнуты потерянные книги.

Эмили оглянулась.

— Все эти книги потеряны? Я определенно видела некоторые из них прежде.

Ник удивленно посмотрел на нее. Неужели ей это важно? Даже перед лицом смерти ученый в ней берет верх? Или это просто основной человеческий инстинкт — продолжать разговор, отсрочить неизбежное, насколько возможно?

Невадо, казалось, был не прочь пошутить.

— Некоторые из книг, что вы видите здесь, не существуют за пределами этой башни, но многие остались в мире. И кое-какие из них даже имеют влияние. Так что невежественное представление, будто эта библиотека — всего лишь тюрьма для проклятых книг, неверно. Она была основана Папой Пием Вторым как школа для противодействия ошибкам. Здесь те, кто шел в первых рядах борьбы с грехом и дьяволом, могли получше узнать своих врагов.

— Это смешно, — сказал Ник. — Я заглянул в одну из этих книг и увидел там только Папу.

— Первой книгой в библиотеке стала «Liber Bonasi» — та, что перед вами. Не самая старая, но первая. Она имела личное значение для Папы Пия. Он знал Иоганна Гутенберга и ценил его, так как считал: печатный станок породит более совершенную веру. Церковь в то время была изранена, и он думал, что печатный станок излечит ее. Но как оказалось, печатный станок более пригоден для распространения лжи и ошибок.

— Вредоносная программа, — сказал Ник. — Книга — это вирус. Печатный станок быстро распространяет его, гораздо быстрее, чем прежде. Люди читают и заражаются. В конечном счете все объекты Сети оказываются зараженными, и можно воспользоваться ими для начала атаки.

— Реформация, — добавила Эмили.

— Вряд ли Папа Пий мыслил такими образами, но в общем и целом — да. Воистину, в мире нет ничего такого, чего бы церковь уже не видела прежде. Пий понимал, что если чудовище Гутенберга станет известно, то печатный станок будет назван агентом дьявола. Он уничтожал все следы «Liber Bonasi» и издал указ, согласно которому все существовавшие экземпляры должны быть уничтожены. Напечатано было тридцать. Один остается здесь для изучения. На протяжении веков велась охота за двадцатью восемью другими, просматривались библиотеки и личные коллекции, где они были спрятаны; их находили и уничтожали. Оставался еще один. И теперь вы принесли его мне.

Нику стало нехорошо. Он поднял голову, пытаясь прогнать туман из головы, но башни из книжных шкафов, нависающие над ним в темноте, только усугубили недомогание.

— А что вы так беспокоитесь? — сказала Эмили. — Гутенберг, Мастер игральных карт или уж кто там сделал эту книгу — они ведь победили. Любая революционная технология может использоваться отнюдь не в благих целях. Сколько бы экземпляров этого бестиария ни вышло из печатного станка, вы все равно напечатали гораздо больше Библий. Разве игра не стоит свеч?

Впервые Невадо выглядел рассерженным. Его лицо, прежде не имевшее признаков возраста, внезапно постарело.

— Это древняя борьба добра со злом. Нельзя идти на компромиссы с Сатаной. Папа Пий ошибался. Церковь никогда не была так сильна, как в те времена, когда книг было мало, стоили они дорого и писались на языке, доступном только ученому братству. Хранить эти книги здесь было все равно что лелеять змею у себя на груди. Оставалось их уничтожить.

— Я и не подозревала, что церковь в вопросах сжигания книг столь разборчива.

Кардинал рассвирепел еще больше. Налившиеся кровью губы искривились в жестокую ухмылку.

— Всему свое время. Почему, вы думаете, я допустил вас сюда?

Адреналин был на исходе. Ник чувствовал, что скоро не выдержит.

— Мы сами добрались сюда.

— По-вашему, почему вам удалось найти спрятанную карту, лестницу, ведущую в башню? Неужели вы думаете, мы так погрязли в Средневековье, что даже не умеем запирать двери?

— Меня бы это ничуть не удивило, — сказал Ник.

— Теперь, когда мы выполнили поручение Папы Пия, самое подходящее время покончить с этой глупостью. Библиотека сгорит, и вы сгорите вместе с нею. Среди пепла будут найдены ваши кости, и вину за пожар возложат на вас.

— А почему вы не можете взять эту вину на себя?

Невадо поднял руки. Кожа у него была тонкая, как пергамент, а вены — как реки в половодье под ее поверхностью, но руки его не дрожали.

— Вы думаете, я стар и слаб? Я достиг многого, но еще не закончил свой путь. У меня остаются амбиции.

— Неужели уничтожение бесценной коллекции книг поможет вам стать Папой?

— Лишь немногим кардиналам из конклава станет известно о случившемся. А те, кто узнает, в большинстве своем порадуются. Им станет известно, что шайка международных преступников проникла в библиотеку с целью похитить рукописи, сопротивление охранников и монахов было подавлено, и остановить мерзавцев не удалось. Но они в своей жадности утратили осторожность — уронили сигарету. Бумага занялась — библиотека сгорела. Преступники не сумели выбраться из помещения, их тела обгорели почти до неузнаваемости.

— И мы и есть эта банда международных преступников?

— А почему нет? Человек, разыскиваемый за убийство в Нью-Йорке, компьютерный специалист, сумевший взломать нашу систему безопасности. Ученый-медиевист, известная своим неприязненным отношением к церкви. И бесчестная аукционистка, воровавшая те ценности, которые должна была оценивать. Вы пришли сюда по собственной воле, разнюхали дорогу.

— Если вы хотели, чтобы мы здесь оказались, то зачем прикладывали столько усилий, пытаясь нас убить?

— Я был опрометчив. Вы были бы убиты в Нью-Йорке, если бы моим помощникам удалось это сделать. Или в Париже, или в Брюсселе, или в Страсбурге. Но вам все время удавалось уйти. Я спрашивал себя, как у вас получалось побеждать силы, во много раз превосходящие ваши собственные. Я молил Бога, чтобы Он доставил вас в мои руки. Наконец я понял. Он привел вас сюда, чтобы вы принесли мне книгу и послужили моим целям. Его целям. Воистину, неисповедимы пути Господни.

Он достал сигарету и закурил. Когда он затянулся, его лицо расплылось в ностальгическом наслаждении.

— Я бросил курить пятнадцать лет назад. Мой доктор тогда сказал, что сигареты убьют меня.

— Но остается еще одна маленькая проблема, — произнесла Эмили. — У вас не та книга.

Ник увидел, как Невадо в сгущающемся дыму бросился к двери. Он попытался бежать следом, но дробь пуль тут же остановила его. Он нырнул вниз, увлекая за собой Эмили, прикрывая ее своим телом. А когда поднял голову, то увидел, что дверь захлопнулась.

Куда делась Джиллиан? Он огляделся — сквозь черный дым, шедший от книг, ничего не было видно. Может быть, Невадо увел ее с собой? Таковы были условия их сделки?

Потом он увидел ее. Она лежала на полу у шкафа, пыталась приподняться на руках и отползти. На нее дождем падали горячий пепел и угли, сворачивались, словно лепестки, у нее на спине, но она не могла двигаться быстрее — когда она попыталась было сделать это, за ней потянулся полноводный кровавый ручей. Прощальный дар Невадо.

Ник подбежал к ней, подхватил под мышки и потащил к середине помещения. Эмили оторвала рукав от своего свитера и перевязала бедро Джиллиан, чтобы остановить кровотечение. Лицо Джиллиан было бледно от испуга.

— Прости, Ник, — бормотала она. — Прости, пожалуйста.

Времени выслушивать извинения не было. Пламя уже начало распространяться из глубины башни по стенам. Дым наполнял помещение. Ник вытащил перчатки из кармана и одну протянул Эмили.

— Держи у лица.

Дыша через влажную перчатку, Ник бросился к двери. Поверхность ее была ровной, однообразной — ни замка, ни ручки.

«Неужели вы думаете, мы так погрязли в Средневековье, что даже не умеем запирать двери?»

Он ударил по двери ногой, но она только чуть скрипнула, а он сильно ушиб ногу. Он навалился на дверь всем телом, но почувствовал лишь холодную силу металла. Они сгорят задолго до того, как эта дверь подастся.

Он бегом вернулся к Эмили и Джиллиан.

— Плохие новости.

Не убирая перчатки ото рта, Эмили показала наверх. Среди балок вихрились, уходя вверх, клубы дыма. Она оторвала перчатку от лица ровно настолько, чтобы сказать:

— Дым. Уходит. — Она перевела дыхание. — В крыше должно быть отверстие.

Так ли? У Ника были сомнения на этот счет. Но ничего другого не оставалось. Он посмотрел вверх — шкафы гигантской лестницей поднимались вдоль стен. Их соединяли галереи и перекрытия, хотя некоторые и были уже в опасной близости от все разрастающегося пожара. Даже если они доберутся до верха, то, вполне возможно, окажутся там в ловушке.

«Не оставляй попыток», — сказал он себе, потом подхватил под плечи Джиллиан, поднял ее и повел к ближайшей лестнице.

Я лежал на кровати в гостинице — не знаю где. В жестком матрасе было мало соломы, чтобы облегчить боль в моих членах, но все равно после перенесенных мучений мне казалось, что я лежу на мешке с перьями. Эней поднес к моим губам чашу с водой. Я едва мог пить — половину расплескал на грудь.

— Ты уже стал кардиналом?

Он приложил палец к губам, хотя подслушать нас никто не мог.

— Скоро буду. Но пока эти идиоты все равно не смогут дознаться.

— Спасибо.

— Когда-то ты спас мою жизнь. Теперь я отдал тебе долг.

Он поднял книгу, которую взял у инквизитора, и некоторое время молча читал ее. Блеск в его глазах потускнел.

— Как они ее обнаружили? — спросил я.

Из допросов я знал, что экземпляра, который завалился за мою кровать, они не нашли. Если бы нашли — я бы уже, наверное, был мертв.

— Она была оставлена на ступеньках собора для архиепископа. Он увидел страницы из твоей Библии и узнал твое искусство. Он сразу же решил, что ты, вероятно, и сделал ее. — Эней посмотрел на меня взглядом, который проник, казалось, в самую душу. — Ты?

— Она была сделана в моем доме. Моими инструментами.

— Но не тобой?

Я отрицательно покачал головой.

— Не спрашивай меня кем.

Это не понравилось Энею, и он нахмурился. Через несколько мгновений его гнев прошел, и на лице появилось выражение усталой покорности.

— Если тебе и пытка не развязала язык, то я не буду пользоваться дружбой как рычагом, чтобы выдавить из тебя ответ. Мы найдем его сами.

Я подумал о Драхе, о его изменчивом характере и быстро меняющихся привязанностях. Если на свете и был человек, который мог исчезнуть, то именно он.

— Вы его никогда не найдете.

— Лучше бы нам его найти. Многие будут думать, что он самый опасный еретик после Гуса. А может, еще опаснее. Гус, по крайней мере, мог писать свои подстрекательские воззвания лишь по одному зараз.

Он отложил книгу в сторону.

— Помнишь, что я сказал тебе во Франкфурте? Твое искусство — это способ взывать к людским сердцам. А эта книга — она заразная болезнь. Силой твоего искусства она может разнести чуму ереси дальше и глубже, чем когда-либо прежде. Она разорвет на части христианский мир.

— Или свяжет его воедино. — Я приподнялся и ухватил его за руку. — То, что открыл я, уже нельзя отменить. Ты не изведешь ересь, уничтожив мое искусство. Оно всего лишь инструмент. Наверное, я был бы осторожнее, если бы представлял себе всю его силу, но оно все равно остается только инструментом. Слова отпечатываются на странице, но сочиняют их люди. Лучше бороться с их идеями, чем с инструментами, которыми они пользуются.

Мой слабый голос замер, когда я увидел, что он кивает мне.

— Вот почему мы должны защитить его, твое искусство. — Он сунул книгу в кожаный мешок и крепко перевязал его тесьмой. — Мы искореним это зло и полностью его уничтожим. Найдем человека, который сделал это, и сотрем его имя со страниц истории. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы защитить тебя — как видишь, я обладаю некоторым влиянием, — и ты никому ни слова не скажешь об этом.

То был единственный раз, когда он говорил так серьезно, и я увидел проблеск той внутренней силы, которая вознесла его столь высоко.

— Я уверен, ты заслужил большего, чем то, что получил от своих друзей. И подумаю, как облегчить тебе жизнь.

Он взял что-то с прикроватного столика и сунул мне в руку. Книгу. На мгновение мне показалось, что это книга Каспара. Дрожь пробрала меня, когда я прикоснулся к ней. Но тут я понял: это мой бестиарий с приклеенной мною картой. Эти две книги было легко перепутать.

— Она была у инквизитора. Я возвращаю ее тебе. Постараюсь вернуть тебе и другое твое состояние.

На его лице появилась ироническая улыбка.

— Хотя ты и узнаешь, что церковь — не единственный твой враг.

Странные чувства испытывал я, вернувшись в Хумбрехтхоф. Стук прессов, клацанье литер в верстатках, крики и шутки учеников, орущих через двор: принеси еще бумаги, еще чернил, еще пива. Но это уже было не мое. Та цель, которой жил дом, изменилась: целеустремленная рутина, больше не заряженная эйфорией открытия. Каспар и я, Готц, Киффер и другие — мы создавали новую страну. Теперь прибыло второе поколение, чтобы прокладывать дороги, строить жилье, осушать болота, сажать растения, укрощать стихию. Лиц многих я не видел прежде: они посматривали на меня, но без всякого интереса. Некоторые узнавали меня и отворачивались или пожимали мне руку, как позволяла их совесть. Петера Шеффера среди них я не нашел.

— Он уехал во Франкфурт, — сказал Фуст, принимая меня в своем кабинете. — У него там дела с одним книгопродавцем. Он должен был уже вернуться и будет жалеть, что не увидел тебя. Наверняка его задержала какая-нибудь женщина.

Я пропустил эту ложь между ушей, спрашивая себя, знает ли Фуст, что Шеффер спит с его дочерью. Фуст неправильно понял выражение моего лица.

— Он был о тебе очень высокого мнения. Как о художнике и изобретателе. Это был самый трудный выбор в его жизни — между тобой и мной. Он не только мой наследник, но еще и твой.

Он взял со стола маленький металлический предмет и передал мне. Тот начал разваливаться в моих руках. Я начал извиняться, но тут же понял, что так оно и было задумано. Одна часть, меньшая, представляла собой выпуклую букву «В» с замысловатой гравировкой внутри — там росли цветы, занимались бутоны на ветках, а на лугу гончая преследовала утку. Эта часть входила в щель во второй, на которой была выгравирована листва, образующая единое целое.

— Это изобретение Петера. Внутреннюю часть покрываешь красными чернилами, внешнюю — синими, потом закрепляешь ее среди черных литер и печатаешь буквицу. Мы используем это на псалтыре для собора.

Он показал мне отпечаток на листе бумаги — куда более резкий, чем мог сделать любой иллюминатор или рубрикатор.

— Красиво, — признал я. Может быть, я ошибался и не все еще открытия были сделаны в этом доме.

— Все пока делается очень медленно. Петер в этом смысле похож на тебя, он одержим качеством и не задумывается о цене.

Затем между нами воцарилось неловкое молчание. Фуст, чтобы скрыть замешательство, принялся рыться в бумагах на столе, наконец нашел то, что искал.

— Я полагаю, мы должны закончить наше дело. — Он дал мне документ на подпись. — Мне жаль, но это необходимо. Мы с псалтырем запаздываем, церковь платить не торопится, поэтому мне приходится брать взаймы. Еврей узнал о наших разногласиях и потребовал в качестве гарантии, чтобы ты принял все условия приговора, вынесенного судом. Это всего лишь формальность. — Он зажег свечку и достал воск для печати.

— Я надеюсь, ты меня простишь, но я должен десять раз подумать, прежде чем подписывать любую бумагу, какую предлагаешь ты.

— Конечно. — Он улыбнулся хищной улыбкой. Нет, уязвить его было непросто.

Я прочел документ. Фуст забирал себе все содержимое Хумбрехтхофа, прессы и литеры, чернила и бумагу, мебель — все вплоть до последней верстатки. Ему также доставались напечатанные Библии для продажи и получения прибыли. Гутенбергхоф, его пресс и все в доме оставалось в моей собственности. Было время, когда несправедливость этого решения возмущала меня, теперь мой гнев остыл. Все осталось в прошлом.

Я расписался внизу и приложил мою печать в мягкий воск. Форма и оттиск. Фуст сделал то же самое.

— У тебя новая печать, — заметил я.

Черная птица в ошейнике держала два щита, украшенные буквами и звездами.

— «Книжная мастерская Фуста и Шеффера». Петер сделал. Мы будем ставить эту печать на все наши работы — знак нашего качества. Клиенты будут знать, что приобретают.

Мне это не понравилось. В некотором роде это казалось еще большим богохульством, чем то, которое совершил Каспар. Ставить свое клеймо на произведение искусства, заявлять свои права на него означало отчуждать его от Бога.

И снова Фуст неправильно меня понял, увидев, что я нахмурился.

— Мне жаль, — повторил он. Ему хотелось, чтобы я поверил в это. — Улица между нашими домами не так уж длинна. Мы, несомненно, будем видеться. Надеюсь, мы сможем быть друзьями.

Я был достаточно стар, и солгать мне не составило труда.

— Надеюсь. Но не теперь. Я на некоторое время уезжаю из Майнца.

Он не мог скрыть облегчение.

— И куда ты направляешься?

— У меня есть дела в Штрасбурге.

Иоганн Гутенберг был человеком, который изменил мир, но при этом оставил на удивление мало следов в истории: несколько расписок, пару упоминаний в гражданских документах и отрывочные записи о четырех судебных процессах, ссылки на которые есть в этом романе. В основном они порождают больше вопросов, чем дают ответов. Реальность, о которой они свидетельствуют (промышленный шпионаж, соглашения о нераспространении, права на интеллектуальную собственность, идущие на риск инвесторы, нестабильное финансирование, судебные иски), знакома многим предпринимателям сегодняшней Силиконовой долины. Они напоминают нам, что печатное дело было чрезвычайно сложным и дорогостоящим предприятием, которое требовало огромных вложений без отдачи на протяжении нескольких лет, а также управленческого мастерства и организации поточного производства, практически неизвестного в Средние века. Гутенберг, видимо, обладал гениальными способностями в области финансового инжиниринга и логистики, а кроме того, он разработал технологии изготовления чернил, разбирался в металлургии, механике и производстве бумаги. В этой книге я отпустил свое воображение в свободное плавание в том, что касается ранних лет Гутенберга. Главы, где действие происходит в Страсбурге и Майнце, более основаны на общепризнанных фактах.

Но жизнь Гутенберга — это открытая книга в сравнении с жизнью Мастера игральных карт. О нем ничего не известно — мы знаем только его работы и имеем смутное представление о времени и месте его жизни. Историки искусства сходятся во мнении, что он был первым в истории, кто печатал изображения с медной гравировальной доски. Как и другие революционные открытия в искусстве (и не в последнюю очередь Библия Гутенберга), карты представляют собой не только свидетельство технологического прорыва, но и подлинный шедевр.

Мысль о том, что два этих титана раннего периода книгопечатания могли знать друг друга и сотрудничать, хоть и бездоказательная, захватила меня. Наиболее активные годы жизни этих двоих людей, живших в Рейнской области, приходятся на первую половину пятнадцатого века, оба они в числе первых использовали печатные станки для организации поточного производства. Как об этом говорится в романе, несколько картинок Мастера имеются в Библии Гутенберга, хранящейся в Принстонском университете, а другие можно увидеть в гигантской рукописной Библии, изготовленной, видимо, в Майнце в то же время, когда печатал свои Библии Гутенберг.

Если цель средневекового художника состояла в том, чтобы не оставить никаких сведений о себе в работе, вдохновленной исключительно Богом, то и Гутенберг, и Мастер игральных карт превосходно в этом преуспели. Имя мастера не сохранилось. В равной мере под завалами пропаганды Фуста и Шеффера почти на два столетия был забыт и Гутенберг. Но нынешний мир являет собой памятник их страсти к текстам и образам, произведенным поточным способом.

Я хочу поблагодарить всех тех, кто оказывал мне помощь и поддержку в написании этой книги. Доктора Наталью Новаковски из Соммервильского колледжа Оксфорда за возможность познакомиться с ее исследованиями по истории раннего книгопечатания; Максима Прео из Парижской Bibliotheque nationale, который любезно позволил мне увидеть оригиналы игральных карт; доктора Алена и форум авторов, пишущих в детективном жанре; Оливера Джонсона, соавтора и редактора; семью Бане и Изабеллу Пол за их гостеприимство в Германии и многое другое; мою семью, в особенности моего отца за его немецкий опыт; Джона, Сару и Агнессу Хокинс, для которых «Заветы Рейнской области» остаются одной из величайших упущенных возможностей, хотя и вымышленных; моего агента Джейн Конуэй-Гордон, несмотря на ее угрозу лишить меня шоколадного торта; литературное агентство «Интерконтинентал»; Джона Келли; Шарлотту Хэйкок и всех остальных в издательстве «Рэндом хаус»; персонал Британской библиотеки в Лондоне и Бостон-Спа; библиотеку Йоркминстерского собора и библиотеку Дж. Б. Моррела в Йоркском университете.

После написания восьми книг я мог бы принять как нечто само собой разумеющееся терпение и поддержку моей жены Эммы, но они тем не менее представляются мне еще более удивительными. Она создала мне самые благоприятные и спокойные условия для работы, какие были в моей жизни.

Мой сын Оуэн родился месяц спустя после начала моей работы над этой книгой. Он появился на свет во время моего исследовательского путешествия и, покоряя своим обаянием Европу, подвергался воздействию готической архитектуры в гораздо большей мере, чем это безопасно в пятимесячном возрасте. Кроме того, он вносил свой вклад в произвольную пунктуацию в те моменты, когда, преодолев все эшелоны обороны, добирался до клавиатуры моего компьютера. Эта книга посвящается ему, родившемуся в мире, где коммуникационная революция, начатая Гутенбергом, распространяется на новые невообразимые измерения.

Компьютерный тест, который позволяет отличать пользователя-человека от компьютера. (Здесь и далее прим. перев., кроме особо оговоренных.)

Мастер игральных карт — первая крупная фигура в истории печати. Немецкий или швейцарский гравер, художник, работавший в период приблизительно с 1430 по 1450 г. Его также называют первым в истории гравером. Сохранилось более сотни гравюр мастера, которые включают и колоду игральных карт.

Неточная цитата из Библии, см. Бытие, 21:10.

В английском языке так называется человек, который регулярно ездит из одного места в другое (обычно из пригорода — на работу в город).

Имеется в виду известный бренд косметической фирмы «Лореаль».

Николя Фламель (1330–1418) — французский алхимик, которому приписывают изобретение философского камня и эликсира жизни.

Николя Фламель, будучи владельцем небольшой книжной лавки, приобрел рукопись, известную как Книга Иудея Авраама. В течение 20 лет он пытался разгадать «тайный смысл» книги, часть которой была написана на арамейском. Для перевода этой части книги он посещал еврейские общины в Испании, после чего возникла легенда о том, что Фламелю якобы удалось раскрыть секрет философского камня.

Одно из названий ртути.

Этими словами открывается «Энеида» Вергилия.

Базельский собор — собор католической церкви, заседавший в 1431–1449 гг., сначала в Базеле, а с 1448 г. — в Лозанне. Собор был созван для реформирования церкви и воссоединения Западной и Восточной церквей.

Китс Дж. La Belle Dame sans merci (Безжалостная красавица). Перевод В. Левика.

Николай Кузанский (1401–1464) — кардинал, немецкий философ и теолог, церковно-политический деятель.

Штрасбург — немецкое название города Страсбург.

Иллюминирование — в Средние века украшение рукописи миниатюрами и орнаментами.

Рубриками в Средневековье назывались слово или часть текста, выделяемые красным цветом (лат. rubrica — «красная охра»). Выделялись обычно начала главок, а также некоторые имена.

Имеется в виду некто Теодор Джон Качинский, также известный как Унабомбер (англ. Unabomber — University and airline bomber) — американский террорист, рассылавший бомбы по почте.

Brown (англ.) в значении «коричневый, бурый».

Лига плюща — ассоциация восьми старейших привилегированных учебных заведений на северо-востоке США, включающая Гарвард и Йель.

Ячейка (фр.)

Северный вокзал в Париже (фр.)

Из стихотворения Перси Биши Шелли «Изменчивость». Перевод В. Левина.

От фр. auberge — трактир. (Прим. ред.)

Николя Фламель фигурирует в книгах о Гарри Поттере.

Говард Картер и Джордж Карнарвон — английские исследователи, нашедшие гробницу Тутанхамона.

«Пусть стыдится подумавший об этом плохо» (фр.) — девиз ордена Подвязки.

Дэмьен Херст (р. 1965) — один из самых известных художников и скульпторов Великобритании, темой работ которого часто является смерть.

Катай — средневековое название Китая. (Прим. ред.)

«Пусть никто не спит» (ит.) — слова из арии принца в последнем акте оперы Дж. Пуччини «Турандот».

Эпоха модернити — понятие, означающее общество, измененное в результате утверждения капиталистического общественного строя, индустриализации, урбанизации, секуляризации, развития институтов государства. Такое общество противопоставляется традиционному обществу. (Прим. ред.)

Компания, занимающаяся прокатом автомобилей.

Элоиза (ок. 1100–1163) — возлюбленная, тайная супруга и ученица Абеляра, французского богослова и схоласта, не ладившего с церковными властями. Любовь Элоизы и Абеляра закончилась для них трагически: оба вынуждены были уйти в монастырь.

Странно (фр.)

«Женщина всегда изменчива и непостоянна» — измененная цитата из «Энеиды» Вергилия (IV, 565).

2-я Паралипоменон, 33:18.

2-я Паралипоменон, 36:24.

Глинтвейн и тушеный картофель с беконом (фр.)

Арманьякская партия; Франция XV века была разделена на две враждующие партии — арманьякскую и бургундскую, сражения между которыми опустошали страну.

Университет дизайна (нем.)

Братство Свободного духа — христианское движение XIII–XIV веков, вошедшее в конфликт с католической церковью и объявленное еретическим.

Чарн — вымышленный город из книги Клайва С. Льюиса «Племянник чародея».

От Луки, 12:49.

От Иоанна, 1:1.

Lehmann-Haupt Hellmut. Gutenberg and the Master of the Playing Cards. Yale, 1966.

2-я Паралипоменон, 36:24.

Инципит — начальные слова текста, служащие также и его заголовком.

Экономическим чудом (нем.)

Стивен Уильям Хокинг (р. 1942) — знаменитый английский физик.

Энеа (Эней) Сильвио Пикколомини (1405–1464) — видный деятель католической церкви, с 1458 года Папа Римский Пий II.

Бытие; 1:1–2.

Поэма с таким названием («О природе вещей») принадлежит перу римского поэта Лукреция, I в. до н. э.

Речь идет о зубровке.

Винный ресторанчик (нем.)

Палимпсест — текст, написанный на месте прежнего, стертого.

«Долго его по морям и далеким землям бросала…» — из «Энеиды» Вергилия. Перевод С. Ошерова.

Книга пророка Иеремии, 13:23.

Орден босоногих братьев-отшельников — католический августинский монашеский орден. (Прим. ред.)

Имеется в виду популярная серия комиксов.