Квинт Деллий не был военным человеком, и участвовать в битвах ему не доводилось. По возможности он делал то, что у него получалось лучше всего, а именно давал советы своим начальникам, и так тонко, что у них складывалось впечатление, будто это они все придумали.

После сражения у Филипп, где Октавиан и Антоний разбили войска Брута и Кассия, а сам Деллий ничем не отличился, но и не вызвал неудовольствия у своих командиров, он решил примкнуть к Марку Антонию и поехать с ним на Восток.

В Риме оставаться было нельзя, и Деллий, поразмыслив, понял это. Там всегда приходилось выбирать, на чью сторону встать в общей судорожной борьбе между людьми, вознамерившимися контролировать Рим… нет, будь честен, Деллий! — править Римом. После того как Брут, Кассий и прочие убили Цезаря, все подумали, что Марк Антоний, близкий родственник Цезаря, наследует его имя, состояние и миллионы его клиентов. Но что сделал Цезарь? Составил завещание, по которому все оставил своему восемнадцатилетнему внучатому племяннику Гаю Октавию! Антония он даже не упомянул в документе, — от этого удара Антоний, уверенный, что именно он получит высокие красные ботинки Цезаря, так и не оправился. Но не в характере Антония быть вторым на финише. Поначалу юноша, которого теперь все называли Октавианом, не беспокоил его. Антоний был в расцвете сил, знаменитый военачальник, глава крупной фракции в сенате, а Октавиан — болезненный юноша, и казалось, что раздавить его так же легко, как жука. Но так же легко не получилось, и Антоний не знал, как поступить с хитрым смазливым мальчишкой, обладающим интеллектом и мудростью семидесятилетнего старика. Большинство римлян подозревали, что Антоний, имевший дурную славу транжиры и нуждавшийся в деньгах Цезаря, чтобы расплатиться с долгами, принимал участие в заговоре против Цезаря, и его поведение после убийства только укрепило эти подозрения. Он не делал попыток наказать убийц, напротив, он предоставил им защиту закона. Но Октавиан, очень любивший Цезаря, постепенно ослаблял авторитет Антония и в конце концов заставил его объявить убийц вне закона. Как он это сделал? Склонил большую часть легионов Антония на свою сторону, завоевал народ Рима и украл тридцать тысяч талантов из военной казны Цезаря, причем так виртуозно, что никому, даже Антонию, не удалось доказать, что вором был Октавиан. Поскольку у Октавиана оказались и солдаты, и деньги, у Антония не оставалось другого выбора, кроме как признать Октавиана равным себе. В это время Брут и Кассий стали претендовать на власть. Невольные союзники Антоний и Октавиан повели свои легионы в Македонию и встретили войска Брута и Кассия у города Филиппы. Это была важная победа для Антония и Октавиана, но она не решила их главной проблемы: кто в конце концов будет Первым человеком в Риме, некоронованным царем, поддерживающим иллюзии, что Рим — это республика, которой управляют сенат и несколько народных собраний. Вместе сенат и народ Рима: senatus populusque Romanus, SPQR.

Как обычно, мысли Деллия вернулись к Антонию. Да, у Филипп одержана победа. Но у Антония не имелось какой-либо жизнеспособной стратегии, как исключить Октавиана из этого равенства власти. Антоний — это стихия, он сильный, импульсивный, вспыльчивый и абсолютно недальновидный. Он обладает огромным личным магнетизмом того рода, который привлекает людей силой чисто мужских качеств: храбрость, фигура Геркулеса, заслуженная репутация любовника у женщин и достаточно ума, чтобы произносить громовые речи в палате. Его слабости заслуживают прощения, поскольку они свойственны всем настоящим мужчинам: плотские удовольствия и беспечная щедрость.

Он решил проблему Октавиана следующим образом: предложил разделить между ними Римский мир, бросив подачку Марку Лепиду, верховному жрецу и главе большой фракции в сенате. Шестьдесят лет периодической гражданской войны обессилили Рим, чей народ — и народ Италии — стонал от низких доходов, недостатка пшеницы для хлеба и растущего убеждения, что люди, которые им правят, некомпетентны и продажны. Не желая видеть, как его статус популярного героя меркнет, Антоний решил, что он возьмет себе львиную долю, а что останется, отдаст этому шакалу Октавиану.

Итак, после Филипп победители поделили провинции в пользу Антония. Октавиан наследовал самые незавидные территории: Рим, Италию и большие острова Сицилию, Сардинию и Корсику, где выращивали пшеницу для народов Италии, уже давно неспособных прокормить себя самостоятельно. Это была тактика в полном соответствии с характером Антония: единственным лицом, которое видели Рим и Италия, было лицо Октавиана, и одновременно по Риму и Италии усиленно распространялись слухи о великолепных подвигах Антония в других местах. Октавиан был мишенью для недовольства, а Антоний пожинал лавры вдали от центра государства. Что касается Лепида, ему досталась другая житница — Африка, настоящее захолустье.

Стоит ли говорить о том, что Марк Антоний получил львиную долю! Не только провинций, но и легионов. Не было у него лишь денег, которые он рассчитывал выжать из этой неиссякаемой золотой курицы, Востока. Разумеется, все три Галлии он взял себе. Это были западные провинции, но Цезарь усмирил их, и они были достаточно богатые, чтобы финансировать будущие кампании Антония. Его доверенные военачальники командовали многочисленными галльскими легионами, так что Галлия могла жить без его присутствия.

Цезаря убили за три дня до его похода на Восток, где он намеревался завоевать сказочно богатое и грозное Парфянское царство, чтобы с помощью добытых трофеев вновь поставить Рим на ноги. Он планировал отсутствовать пять лет и все продумал с присущей ему легендарной гениальностью. А теперь, когда Цезарь мертв, это Марк Антоний завоюет парфян и вновь поставит Рим на ноги. Антоний детально изучил планы Цезаря, демонстрирующие блестящий ум старика, и решил, что может усовершенствовать их. Одна из причин, почему он пришел к такому выводу, заключалась в характере группы людей, которые пошли с ним на Восток. Каждый из них был низкопоклонник, подлиза и точно знал, как подыграть этой шишке, Марку Антонию, неравнодушному к наградам и лести.

К сожалению, Квинт Деллий пока не имел возможности давать советы Марку Антонию, хотя и его совет был бы лестью, бальзамом для самолюбия Антония. Итак, пустившись в путь по Эгнациевой дороге на злобном, раздражительном пони, испытывая боль в намятых яйцах и свисающих без опоры ногах, Квинт Деллий ждал своего шанса, который все еще не представился к тому времени, как Антоний пересек границу Азии и остановился в Никомедии, столице его провинции Вифинии.

Каким-то образом все властители и цари-клиенты Рима на Востоке учуяли, что великий Марк Антоний направится в Никомедию, и поспешили туда, заняв лучшие гостиницы или раскинув роскошные лагеря на окраине города, красивом месте на берегу спокойной безмятежной бухты, которое очень любил покойный Цезарь. Никомедия по-прежнему выглядела процветающей, так как Цезарь освободил ее от налогов, а Брут и Кассий, спешащие на запад в Македонию, не рискнули пойти дальше на север, чтобы разграбить ее так, как они грабили сотни городов от Иудеи до Фракии. Поэтому дворец из розового и пурпурного мрамора, в котором остановился Антоний, смог предложить легатам, таким как Деллий, по крохотной комнатке, где Деллий смог разместить багаж и своего старшего слугу, вольноотпущенника по имени Икар. Покончив с этим, Деллий отправился посмотреть, что происходит вокруг, и обдумать, как получить место на ложе достаточно близко к Антонию, чтобы принять участие в беседе Великого человека за обедом.

Смертельно бледные, с бьющимися сердцами, цари толпились в залах, трясясь от страха, потому что они поддерживали Брута и Кассия. Прибыл даже старый царь Галатии Деиотар, старший по возрасту и по годам службы, в сопровождении двух из своих многочисленных сыновей, его любимцев по мнению Деллия. Попликола, близкий друг Антония, представил ему Деиотара, но потом растерялся: слишком много лиц и недостаточно службы на Востоке, чтобы узнать их всех.

Притворно улыбаясь, Деллий ходил между группами людей в заморских одеяниях, и глаза его поблескивали при виде особенно большого изумруда или количества золота на головных уборах. Конечно, он хорошо знал греческий язык и смог поговорить с этими абсолютными монархами стран и народов. Его улыбка становилась шире при мысли, что, несмотря на изумруды и золото, все явились сюда, чтобы засвидетельствовать подобострастное почтение Риму, их абсолютному правителю. Риму, у которого не было царя, чьи старшие магистраты носили простую белую тогу с пурпурной каймой, а железное кольцо иных сенаторов ценилось выше тонны золотых колец. Железное кольцо означало, что римская фамилия в течение пятисот лет периодически занимала государственный пост. Эта мысль заставила бедного Деллия спрятать свое золотое сенаторское кольцо в складках тоги. Ни один Деллий еще не становился консулом, ни один Деллий не прославился хотя бы одну сотню лет назад, не говоря уже о пяти. У Цезаря было железное кольцо, а у Антония не было. Антонии — недостаточно древний род. И кольцо Цезаря перешло к Октавиану.

Воздуха, воздуха! Ему нужен свежий воздух!

Дворец был построен вокруг огромного сада перистиля, в середине которого, в длинном неглубоком бассейне бил фонтан. Фонтан из чисто белого парфянского мрамора, украшенный скульптурными изображениями тритонов и дельфинов, не был разрисован, имитируя краски реальной жизни, — большая редкость. Тот, кто создал это замечательное творение, был мастером. Знаток изобразительного искусства, Деллий так быстро устремился к фонтану, что не заметил, что кто-то уже опередил его и сидит, опустив голову, на широком краю чаши. Когда Деллий приблизился, человек поднял голову. Теперь встречи нельзя было избежать.

Это оказался иностранец, знатный, ибо на нем была дорогая одежда из парчи тирского пурпура с искусно вплетенной золотой нитью. На голове с жирными черными кудрями, вьющимися как змеи, красовалась шапочка из золотой ткани. Деллий достаточно видел восточных людей и знал, что кудри жирны не от грязи. Восточные люди смазывали свои локоны душистыми маслами. Большинство царских просителей были греками, чьи предки жили на Востоке веками. Но этот человек был азиатом иного рода, и Деллий сразу это понял, потому что в Риме жило много людей, похожих на него. Конечно, не одетых в тирский пурпур и золото, а простых людей, предпочитавших домотканые одежды темных цветов. Он не мог ошибиться. Тот, кто сидел на краю фонтана, был евреем.

— Можно присоединиться? — спросил Деллий на греческом, сопровождая вопрос обворожительной улыбкой.

Такая же обворожительная улыбка появилась на лице незнакомца с массивным двойным подбородком. Жестом руки с ухоженными ногтями он пригласил Деллия присесть, сверкнув кольцами.

— Пожалуйста. Я — Ирод из Иудеи.

— А я — Квинт Деллий, римский легат.

— Я не мог вынести столпотворения в помещении, — объяснил Ирод, опустив уголки толстых губ. — Тьфу! Некоторые из этих неблагодарных не мылись с тех пор, как повитуха вытерла их грязной тряпкой.

— Ты сказал — Ирод. Не царь, не принц перед именем?

— Титул должен быть! Моим отцом был Антипатр, принц Идумеи, который стоял по правую руку еврейского царя Гиркана. Потом приспешники претендента на трон убили его. Отца очень любили римляне, включая Цезаря. Но я расправился с его убийцей, — удовлетворенно добавил Ирод. — Я видел, как он умирал, валяясь на вонючих трупах моллюсков в Тире.

— Смерть не для еврея, — заметил Деллий со знанием дела.

Он внимательнее посмотрел на Ирода, пораженный уродством этого человека. Ирод был очень похож на Мецената, близкого друга Октавиана, хотя их предки происходили из совершенно разных мест. Оба они напоминали лягушек. У Ирода были глаза навыкате, но не голубые, как у Мецената, а тусклого черного цвета обсидиана.

— Насколько я помню, — продолжал Деллий, — весь юг Сирии встал на сторону Кассия.

— Включая евреев. И я лично признателен этому человеку, несмотря на то что Рим Антония считает его предателем. Он разрешил мне убить убийцу моего отца.

— Кассий был воином, — грустно промолвил Деллий. — Если бы и Брут был воином, результат у Филипп мог бы оказаться совсем другим.

— Птицы щебечут, что у Антония тоже был неумелый партнер.

— Странно, до чего громко могут щебетать птицы, — ухмыльнулся Деллий. — Так что привело тебя к Марку Антонию, Ирод?

— Ты, наверное, заметил пятерых безвкусно одетых воробьев среди стаи ярких фазанов там, внутри?

— Не могу сказать, что заметил. Все выглядели для меня как яркие фазаны.

— О, они там, мои пять воробьев из синедриона! Они оберегают свою исключительность, стоя от остальных как можно дальше.

— Это значит, что они торчат в углу, за колонной.

— Правильно, — кивнул Ирод, — но, когда появится Антоний, они выступят вперед, стеная и бия себя в грудь.

— Ты еще не сказал мне, почему ты здесь.

— На самом деле там больше пяти воробьев. Я, как сокол, слежу за ними. Они намерены увидеть триумвира Марка Антония и изложить ему свое дело.

— Какое дело?

— Что я плету интриги против законных наследников и что мне, иноверцу, удалось настолько приблизиться к царю Гиркану и его семье, что меня считают женихом дочери царицы Александры. Это сокращенный вариант. Чтобы выслушать полную версию, понадобятся годы.

Деллий удивленно прищурил хитрые карие глаза.

— Иноверец? Кажется, ты сказал, что ты еврей.

— Не по закону Моисея. Мой отец женился на принцессе Набатеи Кипрос. Арабке. А поскольку евреи считаются евреями по материнской линии, дети моего отца стали иноверцами.

— Тогда чего ты надеешься добиться здесь, Ирод?

— Всего, если мне разрешат сделать то, что должно быть сделано. Евреям нужна твердая рука — спроси любого римского губернатора Сирии с тех пор, как Помпей Великий сделал Сирию провинцией. Я намерен быть царем евреев, нравится им это или нет. И я смогу сделать это, если женюсь на хасмонейской принцессе, прямом потомке Иуды Маккавея. Наши дети будут евреями, а я намерен иметь много детей.

— Значит, ты здесь, чтобы защищать себя? — спросил Деллий.

— Да. Делегация синедриона потребует, чтобы меня и всех членов моей семьи выслали под страхом смерти. Сами они не могут это сделать без разрешения Рима.

— Да, трудная задача, если принять во внимание поддержку Кассия! — весело воскликнул Деллий. — Антонию надо будет выбирать между двумя фракциями, которые поддерживали не того человека.

— Но мой отец поддерживал Юлия Цезаря, — возразил Ирод. — Мне только надо убедить Марка Антония, что, если мне разрешат жить в Иудее, я всегда буду на стороне Рима. Он был в Сирии несколько лет назад, когда Габиний был ее губернатором, так что он знает, какой беспокойный народ евреи. Но вспомнит ли он, что мой отец помогал Цезарю?

— Хм, — промычал Деллий, щурясь на радугу водяных брызг, бьющих изо рта дельфина. — Почему Марк Антоний должен помнить об этом, если совсем недавно ты был человеком Кассия? Догадываюсь, как и твой отец до своей смерти.

— Я неплохой адвокат и смогу защитить себя.

— При условии, что тебе дадут шанс.

Деллий поднялся, тепло пожал руку Ирода.

— Желаю тебе успеха, Ирод из Иудеи. Если я сумею помочь тебе, то помогу.

— Я буду очень благодарен тебе.

— Ерунда! — засмеялся Деллий, уходя. — Нет у тебя таких денег.

Марк Антоний был на удивление трезв с тех пор, как отправился на Восток, однако шестьдесят человек в его окружении ожидали, что Никомедия увидит сибарита Антония. По этой же причине, узнав о его появлении по соседству, из Византия поспешила труппа музыкантов и танцоров, поскольку от Испании до Вавилонии каждый член общества поклонников Диониса знал имя Марка Антония. К всеобщему изумлению, Антоний отпустил музыкантов, дав им золото, и продолжал оставаться трезвым, хотя и с тоскливым выражением на красивом, но временами отталкивающем лице.

— Ничего не поделаешь, Попликола, — вздохнув, сказал он своему лучшему другу. — Ты видел, сколько монархов стояло вдоль дороги, когда мы въезжали? Сколько их устремилось в залы, как только распорядитель открыл двери? Все они здесь, чтобы пойти маршем на Рим — и на меня. Но я не позволю этому случиться. Я выбрал Восток не как судебный пристав, намеренный реквизировать все богатства, коими Восток обладает в таком изобилии. Поэтому я буду сидеть и судить от имени Рима с ясной головой и со спокойным желудком. Луций, ты помнишь, как возмутился Цицерон, когда меня вырвало прямо на твою тогу на ростре? — засмеялся Антоний. — Сначала дело, Антоний, дело! — обратился он к себе самому. — Они провозгласили меня новым Дионисом, но они скоро увидят, что на это время я — суровый старый Сатурн. — В коричнево-рыжих глазах, слишком маленьких и близко посаженных, чтобы понравиться портретисту, блеснул озорной огонек. — Новый Дионис! Бог войны и удовольствий. Должен сказать, мне нравится это сравнение. Лучшее, что они сделали для Цезаря, — провозгласили его просто богом.

Зная Антония еще с детства, Попликола не сказал, что просто бог выше бога, посвященного тому или иному. Его главной заботой было следить за Марком, чтобы он не утрачивал дееспособности, поэтому он с облегчением выслушал речь Антония. Таков был Антоний. Он мог вдруг прервать попойки, иногда длившиеся месяцами, особенно когда на первый план выступало его чувство самосохранения. Точно так, как это произошло сейчас. И Антоний был прав. Нашествие монархов означало неприятности и тяжелую работу, поэтому ему надо было узнать их всех и решить, какие правители сохранят свои троны, а какие — потеряют. Другими словами, какие правители лучше для Рима.

Учитывая все это, у Деллия появилась слабая надежда, что в Никомедии он достигнет своей цели и станет ближе к Антонию. В дело вмешалась Фортуна, начиная с приказа Антония, что обед будет не в середине дня, а позже. И когда взгляд Антония скользил по шестидесяти римлянам, входившим в столовую, по непонятной причине он остановился на Квинте Деллии. Было в нем что-то, что нравилось великому человеку, хотя он не мог сказать, что именно. Может быть, Квинт Деллий обладал свойством успокаивать, которое он, как бальзам, наносил толстым слоем на самые неприятные темы.

— Стой, Деллий! — рявкнул Антоний. — Присоединяйся ко мне и Попликоле!

Братья Децидия Саксы, Барбатий и несколько других ощетинились, но никто не промолвил ни слова, когда обрадованный Деллий сбросил на пол тогу и сел на край ложа, образующего низ буквы «и». Пока слуга поднимал тогу и складывал ее — трудная работа! — другой слуга снял с Деллия обувь и обмыл его ноги. Деллий не допустил ошибки и не сел на locus consularis. Туда сядет Антоний, а Попликола займет середину. Деллию отводится дальний конец ложа, наименее желаемое место, но какой взлет для него! Он чувствовал, как все присутствующие сверлят его взглядами, пытаясь догадаться, что он сделал такого, чтобы заслужить это продвижение.

Еда была хорошая, хоть и не совсем римская: слишком много баранины, отварной рыбы, странные приправы, незнакомые соусы. Однако присутствовал слуга, ответственный за перец, со ступкой и пестиком. И если римлянин щелчком пальцев потребует свежемолотого перца, то все станет съедобным, даже германская вареная говядина. Было вдоволь самосского вина, хотя и разбавленного водой. Как только Деллий увидел, что Антоний пьет его с водой, он сделал то же самое.

Сначала Антоний молчал, но, когда унесли главные блюда и подали сласти, он громко рыгнул, похлопал по своему плоскому животу и довольно вздохнул.

— Деллий, что ты думаешь об этом сборище царей и принцев? — приветливо спросил он.

— Очень странные люди, Марк Антоний, особенно для того, кто никогда не был на Востоке.

— Странные? Ага, странные, согласен! Хитрые, как помойные крысы, у них больше лиц, чем у Януса, и кинжалы такие острые, что ты не почувствуешь, как они окажутся у тебя между ребер. Удивительно, что они поддерживали Брута и Кассия против меня.

— Не так уж удивительно, — промолвил Попликола, который очень любил сладкое и наслаждался засахаренным в меду кунжутом. — Они допустили ту же ошибку с Цезарем, поддержав Помпея Магна. Ты вел кампании на Западе, как и Цезарь. Они не знали тебя. Брут был никем, но Гай Кассий представлял для них некую магическую фигуру. Он избежал смерти с Крассом у Карр, потом очень хорошо управлял Сирией уже в зрелом возрасте тридцати лет. О Кассии ходили легенды.

— Я согласен, — сказал Деллий. — Их мир ограничен восточным концом Нашего моря. Что происходит в обеих Испаниях и Галлиях на западном конце — неизвестно.

— Правильно. — Антоний скривился при виде сладких блюд на низком столе перед ложем. — Попликола, вымой лицо! Я не знаю, как ты можешь переваривать эту медовую кашу.

Попликола отодвинулся назад, а Антоний взглянул на Деллия с выражением, которое говорило, что он понимает многое из того, что Деллий надеялся утаить: бедность, статус «нового человека», чрезмерные амбиции.

— Привлек ли кто-то из этих помойных крыс твое внимание, Деллий?

— Один, Марк Антоний. Еврей по имени Ирод.

— Ага! Роза среди пяти сорняков.

— Его метафора была птичья — сокол среди пяти воробьев.

Антоний утробно засмеялся.

— Ну, при наличии Деиотара, Ариобарзана и Фарнака не думаю, что у меня хватит времени оказать внимание полудюжине задиристых евреев. Неудивительно, что пять сорняков ненавидят нашу розу Ирода.

— Почему? — спросил Деллий, делая вид, что ему очень интересно.

— Во-первых, его регалии. Евреи не одеваются в золото и тирский пурпур — это против их законов. Никаких царских украшений, никаких изображений, а свое золото от имени всего народа они хранят в Большом храме. Красс ограбил Большой храм, взяв оттуда две тысячи талантов золота, прежде чем отправиться завоевывать Парфянское царство. Евреи прокляли его, и он умер постыдной смертью. Затем пришел Помпей Магн, прося золота, потом Цезарь, потом Кассий. Они надеются, что я так не сделаю, но знают, что я так и поступлю. Как Цезарь, я спрошу у них сумму, равную той, какую просил Кассий.

Деллий нахмурился.

— Я не… э-э…

— Цезарь потребовал сумму, равную той, какую они дали Помпею.

— О, понимаю! Прости мое невежество.

— Мы все здесь, чтобы учиться, Квинт Деллий, и ты поразительно быстро учишься. Поэтому расскажи мне об этих евреях. Чего хотят сорняки и чего хочет роза Ирод?

— Сорняки хотят изгнать Ирода под страхом смерти, — ответил Деллий, отказавшись от птичьей метафоры. Если Антонию больше нравится его собственная метафора, то и Деллию она будет больше нравиться. — Ирод хочет, чтобы Рим своим декретом разрешил ему свободно жить в Иудее.

— А кто принесет больше пользы Риму?

— Ирод, — ответил Деллий, не раздумывая. — Он может не быть евреем, согласно их законам, но он хочет править ими, женившись на какой-то принцессе с правильной кровью. Если это ему удастся, я думаю, у Рима будет преданный союзник.

— Деллий, Деллий! Неужели ты считаешь, что Ирод способен на преданность?

Напоминающее фавна лицо Деллия озарилось лукавой усмешкой.

— Конечно, если это будет в его интересах. А поскольку он знает, что народ, которым он хочет править, ненавидит его настолько, что готов убить его, имей он хоть десятую долю шанса, Рим всегда будет лучше соответствовать его интересам, чем евреи. Пока Рим его союзник, он защищен от всего, кроме яда и ловушки. И я не представляю, чтобы он ел или пил что-то не опробованное предварительно, да и страну он не будет покидать без охраны из неевреев, которым станет очень щедро платить.

— Спасибо, Деллий!

Попликола втиснулся между ними.

— Одну проблему уже решил, да, Антоний?

— С некоторой помощью Деллия. Управляющий, убери в комнате! — громко крикнул Антоний. — Где Луцилий? Мне нужен Луцилий!

Наутро пять членов еврейского синедриона оказались первыми в списке просителей, озвученном глашатаем Марка Антония. Антоний был одет в тогу с пурпурной каймой, в руке он держал простой жезл из слоновой кости — знак его высоких полномочий. Это была импозантная фигура. Рядом с ним находился его любимый секретарь Луцилий, раньше принадлежавший Бруту. Двенадцать ликторов в малиновых туниках стояли по обе стороны от его курульного кресла слоновой кости. Топорики с привязанными к ним пучками прутьев были опущены. Антоний с ликторами расположился на возвышении, чтобы толпившиеся в зале просители хорошо их видели.

Глава делегации синедриона начал свою речь на хорошем греческом, но так цветисто и извилисто, что ему потребовалось много времени для сообщения о том, кто они и почему их послали так далеко, чтобы увидеть триумвира Марка Антония.

— О, заткнись! — вдруг рявкнул Антоний. — Заткнись и возвращайся домой! — Он выхватил у Луцилия свиток, развернул его и свирепо потряс им. — Этот документ нашли среди бумаг Гая Кассия после Филипп. Документ устанавливает, что только Антипатру, опекуну так называемого царя Гиркана, и его сыновьям Фазелю и Ироду удалось собрать золото для Кассия. Евреи не дали ничего, кроме кубка с ядом для Антипатра. Оставляя в стороне тот факт, что золото было предназначено для неправого дела, мне ясно, что евреи значительно больше любят золото, чем Рим. Когда я приду в Иудею, что изменится? Да ничего! В Ироде я вижу человека, готового платить Риму дань и налоги, которые идут — напоминаю вам — на сохранение мира и благополучие ваших государств! Когда вы отдавали золото Кассию, вы просто финансировали его армию и флот! Кассий был кощунственный предатель, он взял то, что по праву принадлежит Риму! Ага, ты трясешься от страха, Деиотар? Поделом тебе!

«А я и забыл, — думал Деллий, слушая Антония, — как язвительно он может говорить. Он использует евреев, чтобы дать знать им всем, что милосердия от него они не дождутся».

Антоний вернулся к теме.

— От имени сената и народа Рима я приказываю: Ирод, его брат Фазель и вся его семья могут жить на любой территории, принадлежащей Риму, включая Иудею. Я не могу помешать Гиркану называть себя царем среди своего народа, но в глазах Рима он не более чем этнарх, но и не менее. Иудея не является единым государством. Это пять небольших регионов, расположенных вокруг южной части Сирии. И она останется пятью небольшими регионами. Гиркан может иметь Иерусалим, Газару и Иерихон. Фазель, сын Антипатра, будет тетрархом Сепфоры. Ирод, сын Антипатра, будет тетрархом Аматунта. И предупреждаю! Если в южной части Сирии случится какая-нибудь заварушка, я раздавлю евреев, как яичную скорлупу!

«Я сделал это, я сделал это! — мысленно воскликнул Деллий, готовый взорваться от счастья. — Антоний послушал меня!»

Ирод ждал у фонтана, но лицо его было белым, осунувшимся, он не светился от счастья, как надеялся увидеть Деллий. В чем дело? Что могло случиться? Ведь он приехал бедняком, лишенным гражданства, а уедет тетрархом.

— Ты недоволен? — удивился Деллий. — Ты победил, Ирод, даже без необходимости защищаться.

— Почему Антоний возвысил и моего брата? — вдруг резко спросил Ирод, обращаясь в пространство. — Он уравнял нас! Как я могу жениться на Мариамне, когда Фазель не только равный мне по рангу, но и старше меня? Это Фазель женится на ней!

— Спокойно, спокойно, — тихо сказал Деллий. — Это все в будущем, Ирод. А сейчас прими решение Антония как нечто большее, чем ты надеялся получить. Он на твоей стороне, у пяти воробьев только что обрезали крылья.

— Да-да, я понимаю, Деллий, но этот Марк Антоний умный! Он хочет того, чего хотят все дальновидные римляне, — равновесия. Оставить меня одного наравне с Гирканом — это решение не римлянина. Фазель и я на одной чаше, Гиркан — на другой. О, Марк Антоний, ты умный! Цезарь был гением, а тебя считали болваном. Но я увидел другого Цезаря.

Деллий смотрел, как, тяжело ступая, удаляется Ирод. Мозг его усиленно работал. «Между кратким разговором за обедом и сегодняшней аудиенцией Марк Антоний провел кое-какие исследования. Вот почему он позвал Луцилия! Какие же плуты они с Октавианом! Прикидывались, будто сожгли все бумаги Брута и Кассия! Как и Ирод, я считал Антония образованным болваном. Но он не такой, не такой! — думал пораженный Деллий. — Он хитрый и умный. Он приберет к рукам все на Востоке, возвысив одного, понизив другого, пока цари-клиенты и сатрапы не станут абсолютно его. Не Рима — его. Он отослал Октавиана в Италию с таким трудным заданием, что оно сломает столь слабого и больного юношу, но если Октавиан не сломается, Антоний будет готов».

Когда Антоний покинул столицу Вифинии, все просители, кроме Ирода и пяти членов синедриона, сопровождали его, продолжая уверять в своей верности новым правителям Рима, не переставая утверждать, что Брут и Кассий обманывали их, врали им, принуждали их, ай-ай-ай, силой заставляли их!

Утомившись от восточных стенаний и причитаний, Антоний не сделал того, что делали Помпей Великий, Цезарь и остальные, — не пригласил наиболее важных из них пообедать с ним и проехать в компании с ним. Нет, Марк Антоний притворился, что завсегдатаев его царского лагеря вообще не существовало на всем пути от Никомедии до Анкиры, единственного города в Галатии.

Здесь, среди холмистых, покрытых сочной травой просторов страны с лучшими пастбищами к востоку от Галлии, он волей-неволей вынужден был остановиться во дворце Деиотара и держаться с ним любезно. Из четырех дней, проведенных там, три были явно лишними, но за это время Антоний сообщил Деиотару, что тот пока сохранит свое царство. Его второму самому любимому сыну, Деиотару Филадельфу, был подарен дикий край, горная Пафлагония (в которой никто не был заинтересован), в то время как его самый любимый сын Кастор не получил ничего, и что должен делать с этим старый царь, было теперь за пределами его угасающих умственных способностей. Чтобы получить информацию о Галатии, Антоний поговорил с секретарем старого царя, знатным галатийцем Аминтой, молодым, образованным, деятельным и проницательным человеком.

— По крайней мере, — весело сказал Антоний, когда колонна римлян двинулась в Каппадокию, — мы потеряли приличный процент наших прихлебателей! Этот плаксивый идиот Кастор приволок даже человека, который обрезает ему ногти на ногах. Поразительно, что такой воин, как Деиотар, произвел на свет явного гомика.

Он говорил это Деллию, который теперь ехал на легко управляемой чалой лошади, а своенравного пони отдал Икару, прежде обреченному ходить пешком.

— Ты еще потерял Фарнака и его двор, — напомнил Деллий.

— Фу! Ему не следовало приезжать. — Губы Антония презрительно скривились. — Его отец был лучше его, а его дед до сих пор остается лучшим.

— Ты имеешь в виду великого Митридата?

— А есть другой? Вот был человек, Деллий, который почти побил Рим. Страшный.

— Помпей Магн легко победил его.

— Чушь! Это Лукулл победил его. А Помпей Магн воспользовался плодами его труда. Обычно он так и делал, этот Магн. Но его тщеславие в конце концов вышло ему боком. Он уверовал в собственное величие. Смешно подумать, чтобы кто-нибудь, римлянин он или нет, вообразил, что сможет победить Цезаря?

— Ты мог бы легко победить Цезаря, Антоний, — без тени лести сказал Деллий.

— Я? Нет, даже если бы все боги находились на моей стороне. Цезарь был один такой в своем роде, и совсем не позорно в этом признаться. Он провел более пятидесяти сражений и ни одного не проиграл. О, я побил бы Магна, если бы он был еще жив, или Лукулла, или Гая Мария. Но Цезаря? Даже Александр Великий сдался бы ему.

В голосе, высоком теноре, удивительном для такого крупного человека, не чувствовалось обиды. Да и вины тоже, подумал Деллий. Антоний полностью разделял точку зрения греков на вещи: поскольку он не поднял руки на Цезаря, он может спать спокойно. Организовать заговор — это не преступление, даже если в результате организованного заговора совершается преступление.

С песнями на марше два легиона и кавалерия Антония вступили в изрезанную ущельями страну великой красной реки Галис, такой красивой, что римляне и представить себе не могли: красные скалы, острые грани утесов и шельфов, ровная земля по обоим берегам широкого потока, лениво несущего свои воды, пока снег еще не растаял на высоких вершинах. Антоний пошел в Сирию по суше, потому что плавание по зимнему морю слишком опасно. К тому же Антоний предпочел оставаться со своими людьми до тех пор, пока не будет уверен, что они любят его больше Кассия, которому раньше принадлежали. Погода стояла холодная, но мороз чувствовался, только когда поднимался ветер, а на дне ущелий ветра почти не было. Несмотря на цвет, вода оказалась пригодной как для людей, так и для животных. Центральная Анатолия не была густо населена.

Город Эзебия Мазака располагался у подножия Аргея, огромного вулкана, белого от снега, как обычная гора, ибо никто за всю историю не помнил, чтобы он извергался. Голубой город, небольшой и обедневший; с незапамятных времен его грабили все, кому не лень, потому что его цари были слабы и слишком скупы, чтобы держать армию.

Именно здесь Антоний понял, как трудно будет выжать из Востока еще золота и сокровищ. Брут и Кассий забрали все, что накопил Великий Митридат. От этой мысли у него очень испортилось настроение, и он с Попликолой, братьями Децидия Саксы и Деллием отправился в Коману, город жрецов богини Ма, недалеко от Эзебии Мазаки. Пусть этот маразматический царь Каппадокии и его до смешного некомпетентный сынок живут в своем пустом дворце! Возможно, в Комане он найдет запасы золота, припрятанного под обычной каменной плитой. Жрецы бросают царей на произвол судьбы, если речь идет о защите их собственных денег.

Ма — воплощение богини Кубабы Кибелы, Великой Матери, которая правила всеми богами, мужскими и женскими, с тех времен, когда люди впервые научились рассказывать свою историю, сидя у костров. Давным-давно она утратила власть везде, кроме таких мест, как две Команы — одна здесь, в Каппадокии, другая на севере, в Понте, — да еще Пессинунт неподалеку от того места, где Александр Великий разрубил мечом Гордиев узел. Каждая из этих трех территорий управлялась как независимое государство, чей царь был одновременно верховным жрецом, и каждое государство имело естественные границы.

Без военного эскорта, в сопровождении четверки друзей и множества слуг Антоний въехал в небольшую, симпатичную деревушку в Каппадокийской Комане, отметив с одобрением ее дорогие дома, сады, обещающие изобилие цветов будущей весной, внушительный храм Ма, возвышающийся на вершине небольшого холма, окруженного березовой рощей, с тополями по обеим сторонам мощеной дороги, ведущей прямо к земляному дому богини Ма. Сбоку от него стоял дворец. Как и у храма, его дорические колонны были голубого цвета с ярко-красными основаниями и капителями, стены позади колонн синие, края крытой дранкой крыши обведены золотом.

Молодой человек лет двадцати ждал их перед дворцом, одетый в несколько слоев зеленой кисеи, с круглой золотой шляпой на бритой голове.

— Марк Антоний, — представился Антоний, спешиваясь со своего серого в яблоках государственного коня и бросая поводья одному из троих слуг, которых он привел с собой.

— Добро пожаловать, господин Антоний, — приветствовал молодой человек, низко кланяясь.

— Достаточно просто Антония. У нас в Риме господ нет. Как тебя зовут, бритый?

— Архелай Сисен. Я — царь, верховный жрец богини Ма.

— Не слишком молод для царя, а?

— Лучше быть слишком молодым, чем слишком старым, Марк Антоний. Войди в мой дом.

Подперев рукой подбородок, Клеопатра смотрела на Цезариона, склонившегося над восковыми табличками. Справа от него стоял преподаватель Сосиген. Правда, ее сын не нуждался в нем. Цезарион редко бывал не прав и никогда не делал ошибок. Свинцовым грузом горе сдавило ей грудь, она с трудом сглотнула. Смотреть на Цезариона было все равно что смотреть на Цезаря, который в этом возрасте был, наверное, очень похож на Цезариона. Высокий, красивый, золотоволосый; нос длинный, с горбинкой, губы полные, капризные, с чуть заметными складочками в уголках. «О Цезарь, Цезарь! Как я жила без тебя? И они сожгли тебя, эти дикари римляне! Когда придет мое время, рядом со мной в могиле не будет Цезаря, чтобы вместе подняться в царство мертвых. Они положили твой прах в горшок и построили круглое мраморное уродство, в которое поместили этот горшок. Твой друг Гай Матий выбрал эпитафию „ПРИШЕЛ. УВИДЕЛ. ПОБЕДИЛ“, высеченную в золоте на полированном черном камне. Но я никогда не видела твою могилу, да и не хочу. Со мной осталось только огромное горе, не покидающее меня. Даже если мне удается уснуть, горе приходит ко мне во сне. Даже когда я смотрю на нашего сына, горе тут как тут, смеется над моими стремлениями. Почему я никогда не думаю о счастливых временах? Может быть, мыслями о потере я заполняю пустоту сегодняшнего дня? С тех пор как эти самоуверенные римляне убили тебя, мой мир — это прах, который никогда не смешается с твоим. Думай об этом, Клеопатра, и плачь».

Бед было много. Первая и худшая — Нил не разливался. Три года подряд дающая жизнь вода не орошала поля, чтобы пропитать землю и дать прорасти семенам. Люди голодали. Затем пришла чума, медленно поднялась вверх по Нилу от порогов до Мемфиса и начала Дельты, затем до рукавов и каналов Дельты и наконец до Александрии.

«И всегда, — думала Клеопатра, — я принимала неправильные решения, царица Мидас на золотом троне, которая не понимала, пока не стало поздно, что люди не могут питаться золотом. Ни за какие золотые горы я не сумела убедить сирийцев и арабов пойти в низовья Нила и собрать кувшины с зерном, ждущие на каждой пристани. Зерно оставалось там, пока не сгнило, а потом не хватило людей, чтобы оросить поля вручную, и не было пророщенных семян вообще. Я посмотрела на три миллиона жителей Александрии и решила, что только один миллион из них может прокормиться, поэтому издала приказ, лишающий евреев и метиков гражданства. Этот приказ запрещал им покупать зерно в зернохранилищах, только граждане имели такое право. О эти бунты! И все напрасно. Чума пришла в Александрию и убила два миллиона, невзирая на гражданство. Греки и македонцы, люди, ради которых я отказала евреям и метикам, умерли. После чумы осталось много зерна — хватит и евреям, и метикам, и грекам, и македонцам. Я вернула им гражданство, но теперь они меня ненавидят. Я все решаю неправильно. Без Цезаря, который направлял меня, я оказалась плохой правительницей.

Меньше чем через два месяца моему сыну исполнится шесть лет, а я не беременна. У него нет сестры, на которой он мог бы жениться, и нет брата, который занял бы его место, если бы с ним что-то случилось. Столько ночей любви с Цезарем в Риме, а я не забеременела. Исида прокляла меня».

В комнату торопливо вошел Аполлодор, звеня золотой цепью государственного чиновника.

— Моя госпожа, срочное письмо от Пифодора из Тралл.

Клеопатра подняла голову, нахмурилась.

— От Пифодора? Чего он хочет?

— Не золота, во всяком случае, — с усмешкой сказал Цезарион, подняв голову от табличек. — Он самый богатый в провинции Азия.

— Займись арифметикой, мальчик! — велел ему Сосиген.

Клеопатра встала с кресла и прошла к открытой части стены, где было светлее. Внимательно проверила зеленую восковую печать — миниатюрный храм в середине и по краям слова ПИФО и ТРАЛЛЫ. Да, кажется, никто не вскрывал. Она сломала печать и развернула свиток, написанный собственноручно, чтобы писарь не узнал его содержания. Слишком небрежно.

Клеопатра вернула свиток Аполлодору и застыла, закусив губу и закрыв глаза. Квинт Деллий? Имя незнакомое, следовательно, он не из тех, кто пользуется большим влиянием в Риме и посещал ее приемы, даже самые многолюдные. Клеопатра никогда не забывала ни имени, ни лица, носившего это имя. Наверное, кто-то из Веттиев, какой-нибудь незнатный всадник, льстивый и смазливый, именно такой тип, какой может понравиться грубияну вроде Марка Антония. О, этого она помнила! Большой и дородный, мускулы как у Геркулеса, плечи широкие, как горы, лицо некрасивое, крючковатый нос почти касается вздернутого подбородка, нависая над небольшим толстогубым ртом. Женщины при виде его падали в обморок, потому что, по слухам, у него огромный пенис — что за причина терять сознание! Мужчины любили его за грубовато-добродушную манеру, за уверенность в себе. Но Цезарь, чьим близким родственником он был, постепенно разочаровался в нем — вот, наверное, главная причина, почему Антоний редко посещал ее. Когда его оставили править Италией, он на Римском Форуме зарубил восемьсот граждан — такого преступления Цезарь не мог ему простить. Затем он попытался подлизаться к солдатам Цезаря и закончил тем, что спровоцировал мятеж. И этим окончательно отвратил Цезаря от себя.

Конечно, если судить по сообщениям ее агентов, многие думали, что Антоний принимал участие в заговоре против Цезаря, но сама Клеопатра не была в этом убеждена. В тех немногих письмах, которые Антоний написал ей, он объяснял, что у него не было иного выбора, кроме как проигнорировать убийство, отказаться от мести убийцам, даже простить их. В этих письмах Антоний уверял ее, что, как только Рим успокоится, он представит Цезариона сенату как одного из главных наследников Цезаря. Для женщины, убитой горем, его слова были бальзамом. Она хотела верить им! О нет, он не говорил, что Цезарион должен быть признан римским законом как римский наследник Цезаря! Говорил только, что право Цезариона на трон Египта должно быть санкционировано сенатом. Если этого не произойдет, ее сын окажется перед теми же проблемами, что преследовали ее отца, никогда не знавшего, как долго продлится его право на трон, потому что Рим утверждал, что Египет принадлежит Риму. Да и она тоже не испытывала уверенности в этом вопросе, пока в ее жизни не появился Цезарь. Теперь Цезарь ушел, а его племянник Гай Октавий забрал больше власти, чем это удавалось какому-либо другому восемнадцатилетнему парню. Спокойно, хитро, быстро. Сначала она думала о молодом Октавиане, как о возможном отце ее будущих детей, но он отверг ее в коротком письме, которое она до сих пор помнила наизусть.

Марк Антоний, с его рыжими глазами и курчавыми рыжими волосами, не более похож на Цезаря, чем Геркулес на Аполлона. Теперь он положил глаз на Египет, но не для того, чтобы обхаживать фараона. Он всего лишь хотел наполнить свою военную казну египетским золотом. Что ж, этого никогда не будет. Никогда!

— Цезарион, тебе пора на свежий воздух, — вдруг сказала она. — Сосиген, ты мне нужен. Аполлодор, найди Ха-эма и приведи его ко мне. Время совета.

Когда Клеопатра говорила таким тоном, никто не прекословил, и меньше всего ее сын, который сразу же вышел, свистнув щенка-крысолова по кличке Фидон.

— Прочти это, — велела Клеопатра, сунув свиток Ха-эму, когда совет собрался. — Все прочтите.

— Если Антоний приведет свои легионы, он сможет разграбить Александрию и Мемфис, — сказал Сосиген, передавая свиток Аполлодору. — После чумы ни у кого не хватит духу противостоять ему. К тому же у нас недостаточно людей, чтобы оказать сопротивление. Многие золотые статуи будут расплавлены.

Ха-эм был верховным жрецом бога Пта, бога-создателя. Он принимал участие в жизни Клеопатры с тех пор, как ей исполнилось десять лет. На нем было белоснежное льняное одеяние, покрывавшее его смуглое крепкое тело от сосков до середины лодыжек. С шеи свисали несколько цепей, крестов, медальонов и нагрудная пластина, свидетельствующая о его высоком положении.

— Антоний ничего не расплавит, — твердо вымолвил он. — Ты, Клеопатра, поедешь в Тарс и встретишься с ним там.

— Как рабыня? Как мышь? Как побитая собака?

— Нет, как могущественная правительница. Как фараон Хатшепсут, столь великая, что ее преемник уничтожил ее картуши. Вооруженная всеми уловками и хитростью твоих предков. Поскольку Птолемей Сотер был побочным братом Александра Великого, в твоих венах течет кровь многих богов. Не только Исиды, Хатор и Мут, но и Амуна-Ра с обеих сторон — по линии фараонов и по линии Александра Великого, который был сыном Амуна-Ра и тоже богом.

— Я понимаю, куда клонит Ха-эм, — задумчиво произнес Сосиген. — Этот Марк Антоний не Цезарь, поэтому его можно одурачить. Ты внушишь ему благоговейный страх, и он простит тебя. В конце концов, ты не помогала Кассию, а он не сможет доказать обратное. Когда этот Квинт Деллий прибудет, он попытается запугать тебя. Но ты — фараон, ни один фаворит не сможет тебя запугать.

— Жаль, что флот, который ты послала Антонию и Октавиану, вынужден был вернуться, — заметил Аполлодор.

— О, что сделано, то сделано! — нетерпеливо воскликнула Клеопатра. Она снова села в кресло, вдруг погрустнев. — Никто не может запугать фараона, но… Ха-эм, попроси Тах-а посмотреть по лепесткам лотоса в ее чаше. Антония можно использовать.

Сосиген вздрогнул.

— Царица!

— Погоди, Сосиген. Египет важнее любого живого существа! Я была плохой правительницей, вновь и вновь лишенной Осириса! Какое мне дело, что за человек Марк Антоний? Никакого! В Антонии течет кровь Юлиев. Если чаша Исиды скажет, что в нем достаточно крови Юлиев, тогда, возможно, я сумею взять у него больше, чем он у меня.

— Я сделаю это, — сказал Ха-эм, вставая.

— Аполлодор, выдержит ли речная баржа Филопатора путешествие по морю в это время года?

Ее приближенный нахмурился.

— Я не уверен, царица.

— Тогда выведи ее из укрытия в море.

— Дочь Исиды, у тебя есть много кораблей!

— Но Филопатор построил только два корабля, и морской корабль сгнил сто лет назад. Если я хочу внушить страх Антонию, я должна прибыть в Тарс с такой помпой, таким великолепием, какого не видел ни один римлянин, даже Цезарь.

Квинту Деллию Александрия показалась самым дивным городом в мире. Семь лет назад Цезарь почти разрушил ее, а Клеопатра вернула город к славе, сделав его еще краше. Все особняки вдоль Царской улицы были восстановлены; холм бога Пана — Панейон — возвышался над плоским городом, утопающим в зелени; священная территория бога Сераписа — Серапейон — восстановлена в коринфском стиле. И там, где однажды по Канопской улице со скрипом и громыханием катались осадные башни, теперь стояли ошеломляющие храмы и общественные здания, опровергая своим видом факт нашествия чумы и голода. Вот почему, глядя с высоты Панейона на Александрию, Деллий подумал, что единственный раз в жизни Цезарь преувеличил степень разрушения, которое он нанес городу.

Он еще не видел царицу — важный человек по имени Аполлодор надменно сообщил ему, что она отбыла с визитом в Дельту проверить мастерские по производству бумаги. Поэтому Деллию показали его апартаменты, тоже роскошные, и предоставили его самому себе. Деллий решил не просто прогуляться по городу, он взял с собой писаря, который делал записи широким стилем на восковых табличках.

В Семе Деллий весело рассмеялся.

— Записывай, Ласфен! «Могила Александра Великого плюс тридцать с лишним Птолемеев в огороженном месте, выложенном отборным мрамором с голубыми и темно-зелеными разводами. Двадцать восемь золотых статуй в рост человека. Аполлон работы Праксителя, раскрашенный мрамор. Четыре работы из раскрашенного мрамора неизвестного мастера, в рост человека. Картина работы Зевксида, изображающая Александра Великого в Иссе после победы над Дарием. Портрет Птолемея Сотера работы Никия…» Хватит писать. Остальные не так красивы.

В Серапейоне Деллий просто заржал от удовольствия.

— Запиши, Ласфен! «Статуя Сераписа ростом приблизительно тридцать футов, работы Бриакса, раскрашена Никием. Группа из девяти муз из слоновой кости работы Фидия. Сорок две золотые статуи в рост человека…» — Он остановился, царапнул золотую Афродиту, поморщился. — «Некоторые, если не все, покрыты очень тонким слоем золота, увы, не цельные… Возница и кони в бронзе работы Мирона…» Больше не пиши! Нет, просто добавь «и т. д., и т. д.». Слишком много посредственных работ, недостойных каталога.

На агоре Деллий остановился перед огромной скульптурной группой из четырех вздыбленных коней, запряженных в гоночную колесницу. Возницей была женщина, и какая женщина!

— Пиши, Ласфен! «Квадрига в бронзе с возницей-женщиной по имени Билистиха». Хватит! Здесь больше ничего нет, кроме современных вещей, отличных, конечно, но не представляющих ценности для коллекционеров. Пойдем дальше, Ласфен!

Прогулка продолжалась в том же духе. Его писарь оставлял за собой целые свитки из воска, как моль оставляет помет. «Великолепно, великолепно! Египет запредельно богат, судя по тому, что я увидел в Александрии. Но как убедить Марка Антония, что мы получим больше денег, если не расплавим эти предметы, а продадим их как произведения искусства? Возьмем, к примеру, могилу Александра Великого, — размышлял Деллий. — Цельный блок горного хрусталя, прозрачного, словно вода, — как красиво он смотрелся бы в храме Дианы в Риме! Каким до смешного маленьким был Александр! Руки и ноги не больше, чем у ребенка, а на голове вместо волос какая-то желтая шерсть. Наверняка восковая фигура, не настоящая. А ведь можно было бы предположить, что, поскольку он бог, они сделают изображение ростом по меньшей мере с Антония! В Семе наберется достаточно материала, чтобы покрыть пол в доме какого-нибудь римского богача, — это сто талантов или даже больше. А произведения Фидия из слоновой кости легко можно продать за тысячу талантов».

Царский квартал был настоящим лабиринтом дворцов, так что Деллий отказался от попытки отличить один от другого, а сады казались бесконечными. Множество небольших красивых бухточек изрезали берег гавани, а вдалеке виднелась вымощенная белым мрамором дамба Гептастадий, соединяющая остров Фарос с материком. А этот маяк! Самое высокое сооружение в мире, выше Колосса на Родосе. «Я считал Рим красивым, — бормотал про себя Деллий, — потом я увидел Пергам и подумал, что он еще красивее, но теперь, когда я увидел Александрию, я поражен, просто поражен. Антоний был здесь около двадцати лет назад, но я никогда не слышал, чтобы он говорил о городе. Думаю, он был слишком пьян, чтобы запомнить».

Позволение увидеть царицу Клеопатру было получено на следующий день, и очень кстати. Деллий уже закончил инвентаризацию ценностей города, а Ласфен переписал все с табличек на хорошую бумагу в двух экземплярах.

Первое ощущение Деллия — благовонный воздух, густой от пьянящих ароматов, совершенно ему не знакомых. Затем органы обоняния уступили место органам зрения, и он открыл рот, увидев стены из золота, пол из золота, статуи из золота, кресла и столы из золота. Присмотревшись, он решил, что это лишь золотое покрытие, тонкое, как ткань. Однако комната сверкала подобно солнцу. Две стены были покрыты изображениями необычных, двумерных людей и растений, окрашенных в сочные оттенки всех цветов. Кроме тирского пурпура. Ни единого следа тирского пурпура.

— Все приветствуйте двух фараонов, правителей Верхнего и Нижнего Египта, повелителей Осоки и Пчелы, детей Амуна-Ра, Исиды и Пта! — прогремел Аполлодор, стукнув золотым посохом об пол.

Глухой звук заставил Деллия изменить мнение о «тонкой ткани». Пол звучал как цельный.

Они сидели на двух изящных тронах: женщина на золотом возвышении, а мальчик на одну ступень ниже. На каждом странные одежды из тончайшего белого льна, на голове огромный головной убор из красной эмали вокруг круглого конуса белой эмали. На шеях широкие воротники, усеянные великолепными драгоценностями, оправленными в золото, на руках браслеты, талии опоясаны широкими поясами из драгоценных камней, на ногах золотые сандалии. Их лица были густо накрашены, у нее — белой краской, у него — ржаво-красной. Глаза обведены черными линиями, веки закрашены так, что глаз почти не видно. Все это придавало глазам зловещую форму ядовитой рыбы. Это были нечеловеческие глаза.

— Квинт Деллий, — сказала царица (Деллий понятия не имел, что значит слово «фараон»), — мы приветствуем тебя в Египте.

— Я прибыл как официальный посол полководца Марка Антония, — произнес Деллий так же официально, — чтобы приветствовать двойной трон Египта.

— Как выразительно сказано, — заметила царица, жутко поведя глазами.

— Это все? — спросил мальчик, и его глаза сверкнули.

— Э-э, к сожалению, нет, царь. Триумвир Марк Антоний требует вашего присутствия в Тарсе, чтобы ответить на обвинение.

— Обвинение? — удивился мальчик.

— В том, что Египет помогал Гаю Кассию, тем самым нарушив свой статус друга и союзника римского народа.

— И это обвинение? — спросила Клеопатра.

— Очень серьезное, царица.

— Тогда мы поедем в Тарс и лично ответим. Ты можешь идти, Квинт Деллий. Когда мы будем готовы к отъезду, тебе скажут.

И это все! К обеду не пригласили, не устроили приема, чтобы представить его ко двору — ведь должен же быть двор! Ни один восточный монарх не мог править без нескольких сотен подхалимов, твердящих ему, какой он замечательный. Но Аполлодор решительно выпроводил Деллия из комнаты, очевидно чтобы вновь предоставить его самому себе!

— Фараон поплывет в Тарс, — сказал Аполлодор, — поэтому у тебя две возможности, Квинт Деллий. Ты можешь отослать твоих людей домой по суше и поехать с ними — или отослать твоих людей домой по суше и поплыть морем на одном из царских кораблей.

«Ага! — подумал Деллий. — Кто-то предупредил их о моем приезде. В Тарсе есть шпион. Эта аудиенция была фарсом, имеющим целью поставить на место меня и Антония».

— Я поплыву, — надменно ответил Деллий.

— Мудрое решение.

Аполлодор поклонился и ушел, а Деллий в ярости поспешил на улицу, чтобы остыть. Как они посмели? Аудиенция не дала ему возможности оценить женские прелести царицы или даже решить для себя, действительно ли мальчик — сын Цезаря. Он увидел только пару раскрашенных кукол, более странных, чем та деревянная игрушка, которую его дочь таскала по дому, словно живое существо.

Солнце ярко светило, было жарко. Деллий подумал, что неплохо бы освежиться в этой прелестной бухте возле дворца. Он не умел плавать — странно для римлянина, — но пройтись босиком, где воды по колено, не боялся. Он спустился по нескольким ступеням из известняка и сел на валун, чтобы расстегнуть темно-бордовые сенаторские ботинки.

— Хочешь поплавать? Я тоже, — послышался веселый голос ребенка, довольно низкий. — Самый лучший способ освободиться от всей этой мазни.

Деллий испуганно обернулся и увидел мальчика-царя, голого, в одной набедренной повязке, но все еще с разрисованным лицом.

— Ты плыви, а я похожу по воде, — сказал Деллий.

Цезарион вошел в воду по пояс, окунулся и поплыл, бесстрашно удаляясь от берега. Он нырнул и вынырнул. На лице еще оставалась странная смесь черной краски с ржаво-красной. Он опять нырнул и вынырнул. И так несколько раз.

— Краска растворяется в воде, даже соленой, — объяснил мальчик, стоя по пояс в воде и обеими руками смывая краску с лица.

И вот перед Деллием предстал Цезарь. Никто не мог бы оспорить сходство мальчика с отцом. Не поэтому ли Антоний хочет представить его сенату и просить подтвердить его статус царя Египта? Пусть только все в сенате, кто знал Цезаря, увидят этого мальчика, и он соберет клиентуру быстрее, чем корпус корабля обрастет ракушками. Марк Антоний хочет сместить Октавиана, который может подражать Цезарю только в ботинках на толстой подошве и повторяя его жесты. Цезарион — вот оригинал, а Октавиан — пародия. О, умница Марк Антоний! Свали Октавиана, показав Риму Цезаря. Солдаты-ветераны растают, как лед на солнце, а они — грозная сила.

Клеопатра, снявшая царский макияж более обычным способом — теплой водой, рассмеялась.

— Аполлодор, это замечательно! — воскликнула она, передавая прочитанные бумаги Сосигену. — Где ты их достал? — спросила она, пока Сосиген, хихикая, перебирал их.

— Его писарь больше любит деньги, чем статуи, дочь Амуна-Ра. Писарь сделал лишнюю копию и продал ее мне.

— Интересно, Деллий действовал по инструкции? Или это просто способ показать своему хозяину, что он недаром ест его соль?

— Последнее, царица, — ответил Сосиген, вытирая выступившие от смеха слезы. — Это так глупо! «Статуя Сераписа, раскрашенная Никием»? Никий умер задолго до того, как Бриакс залил бронзу в форму. И он пропустил Аполлона работы Праксителя в гимнасии — назвал его «скульптурой, не представляющей большой художественной ценности»! О Квинт Деллий, ты дурак!

— Не будем недооценивать человека только потому, что он не может отличить Фидия от неаполитанской гипсовой копии, — сказала Клеопатра. — Его список говорит мне, что Антоний отчаянно нуждается в деньгах. В деньгах, которые я не намерена давать ему.

Явился Ха-эм в сопровождении своей жены.

— Тах-а, наконец-то! Что говорит чаша об Антонии?

Гладкое красивое лицо осталось спокойным. Тах-а, жрица бога Пта, была почти с рождения обучена скрывать эмоции.

— Лепестки лотоса образовали узор, какого я никогда не видела, дочь Ра. Я много раз бросала их в воду, но рисунок не менялся. Да, Исида одобряет Марка Антония как отца твоих детей, но это будет нелегко, и это случится не в Тарсе. В Египте, только в Египте. У него мало семени, его нужно кормить соками и фруктами, усиливающими мужское семя.

— Если узор незнакомый, Тах-а, мать моя, как ты можешь быть уверена в том, что говорят лепестки?

— Я проверила по священным папирусам, фараон. Такие толкования последний раз были записаны три тысячи лет назад.

— Должна ли я отказаться от поездки в Тарс? — спросила Клеопатра Ха-эма.

— Нет, фараон. Мое собственное видение говорит, что в Тарс ехать необходимо. Антоний — это, конечно, не бог с Запада, но в нем частично течет та же кровь. Достаточно для наших планов, ведь мы не хотим вырастить соперника для Цезариона! Все, что ему нужно, — это сестра, на которой он сможет жениться, и несколько братьев, которые будут преданными ему подчиненными.

Вошел Цезарион, оставляя после себя воду на полу.

— Мама, я только что говорил с Квинтом Деллием, — сообщил он, плюхаясь на ложе.

Кудахтая, как курица, Хармиан бросилась за полотенцами.

— Да? Сейчас? И где это произошло? — с улыбкой поинтересовалась Клеопатра.

Большие глаза, зеленее, чем у Цезаря, но без той пронзительности взгляда, весело сощурились.

— Я пошел купаться, и он был там, шлепал по воде босиком. Можешь себе представить? Шлепал босиком! Он признался, что не умеет плавать, и это признание сказало мне, что он не служил как контубернал ни в какой серьезной армии. Он — диванный солдат.

— Разговор был интересный, сын мой?

— Я ввел его в заблуждение, если ты это имеешь в виду. Он заподозрил, что кто-то предупредил нас о его приезде, но, когда я уходил, он был убежден, что его приезд стал для нас сюрпризом. Подозрения возникли, когда он узнал, что мы плывем в Тарс. Я «проговорился», что в конце апреля мы обычно выводим все корабли из укрытий, чтобы проверить на предмет течи и потренировать экипаж. «Какая удача! — сказал я. — Мы можем сразу ехать, нам не нужно тратить уйму времени на починку кораблей».

«А ему нет еще и шести лет, — подумал Сосиген. — Этого ребенка благословили все боги Египта».

— Мне не нравится слово «мы», — нахмурилась мать.

Радость на лице погасла.

— Мама! Ты не можешь! Я поеду с тобой, я непременно поеду с тобой!

— Кто-то должен править в мое отсутствие, Цезарион.

— Но не я! Я еще слишком юный!

— Достаточно взрослый, и хватит об этом. В Тарс ты не поедешь.

Этот приговор больно уязвил пятилетнего ребенка. Такую боль может почувствовать только ребенок, когда ему не разрешают приобрести какой-то новый и очень желанный опыт. Он разревелся, и мать подошла, чтобы успокоить его, но он сильно оттолкнул ее, так что она пошатнулась, и выбежал из комнаты.

— Он переживет это, — спокойно сказала Клеопатра, — ведь он сильный.

«Переживет ли?» — подумала Тах-а, которая увидела другого Цезариона, гонимого, лишенного отца, до боли одинокого. Он — Цезарь, не Клеопатра, и она не понимает его. Он хотел в Тарс не для того, чтобы ходить перед всеми с важным видом как царь. Он хотел увидеть новые места, хоть ненадолго вырваться из тесного мирка, в котором живет.

Два дня спустя царский флот собрался в Большой гавани. Гигантская баржа «Филопатор» была пришвартована к пристани в небольшом рукаве, называемом Царской гаванью.

— О боги! — воскликнул Деллий, увидев ее. — Неужели в Египте все больших размеров, чем в остальном мире?

— Нам нравится так думать, — ответил Цезарион, который по причинам, известным только ему, повсюду следовал за Деллием.

— Это же баржа! Она утонет, если волны раскачают ее.

— Это корабль, а не баржа, — поправил Цезарион. — У корабля есть киль, а у баржи его нет, — продолжал он, подражая школьному учителю. — Киль «Филопатора» был вырублен из огромного цельного ливанского кедра — мы тогда владели Сирией. «Филопатор» правильно построен, с кильсоном, скуловыми килями и плоскодонным корпусом. На нижней палубе есть несколько комнат. И посмотри: оба ряда весел в выносных уключинах. Корабль не потеряет устойчивости даже из-за тяжести уключин. Высота мачты сто футов. Капитан Агафокл приказал держать на борту треугольный парус на случай сильного ветра. Видишь фигуру на носу? Это сам Филопатор. Он идет впереди.

— Ты много знаешь, — сказал Деллий, который ничего не понимал в кораблях, даже после этого урока.

— Наш флот доходит до Индии и острова Тапробана. Мама обещала мне, что, когда я стану старше, она возьмет меня в Аравийский залив посмотреть, как корабли спускают на воду. Как я хотел бы поплыть с ними!

Вдруг мальчик напрягся, готовый рвануться с места.

— Моя няня идет! Отвратительно иметь няню!

И он убежал, чтобы не встречаться с бедной женщиной, не справляющейся со своим подопечным.

Вскоре после этого пришел слуга за Квинтом Деллием. Пора идти на корабль, но не на «Филопатор». Деллий не знал, радоваться этому или огорчаться: корабль царицы несомненно отстанет от остальных, несмотря на всю его роскошь.

Деллий не знал, что корабельные мастера Клеопатры внесли изменения в ее корабль, успешно прошедший испытания на море. Корабль был триста пятьдесят футов в длину и сорок футов в ширину. Передвинув оба ряда весел в выносные уключины, мастера увеличили пространство нижней палубы. Но фараона нельзя помещать рядом с работниками, поэтому нижнюю палубу занял экипаж корабля в сто пятьдесят человек, большинство из которых испытывали ужас при одной мысли о море.

Старая гостиная на корме была переделана в покои фараона, там размещались просторная спальня, комнаты для Хармиан и Ирас и столовая на двадцать одно ложе. Аркада колонн с капителями в форме лотоса, оставшаяся на месте, переходила перед мачтой в возвышение под крышей из фаянсовой плитки, поддерживаемой четырьмя новыми колоннами. Далее располагалась гостиная, несколько уменьшенная по сравнению с былыми временами, чтобы Сосиген и Ха-эм могли иметь собственные комнаты. И совсем близко к носу находилась хитро спрятанная открытая кухня. Во время плавания по реке еда большей частью готовилась на суше; огонь всегда был опасен для деревянного корабля. Но в море не найти берегов для приготовления пищи.

Клеопатра взяла с собой Хармиан и Ирас, двух светловолосых македонок безупречного происхождения, ее компаньонок с самого раннего детства. Им предстояло выбрать тридцать молодых девушек для сопровождения фараона в Тарс, красивых лицом и с роскошными формами, но при этом не проституток. Плата была десять золотых драхм, целое состояние, но не плата примирила их с неизвестным, а одежда, которую им выдали для того, чтобы они носили ее в Тарсе: тончайшие золотые и серебряные ткани, сверкающая металлическими нитями парча, прозрачный лен всех оттенков радуги, шерсть настолько тонкая, что облегала тело, словно мокрая. В Пелузии, на рынке рабов, были куплены десять симпатичных мальчиков и пятнадцать очень высоких мужчин хорошего телосложения из варварских племен. На рынке мужчины были выставлены в юбках, вышитых на манер павлиньих хвостов, и Клеопатра решила, что павлин станет отличительным признаком «Филопатора». Золота на покупку павлиньих перьев было потрачено столько, что Антоний заплакал бы от зависти.

В первый день мая флот отплыл. «Филопатор» шел впереди под парусом, надменно демонстрируя остальным кораблям свою корму. Только пассаты могли бы помешать им плыть на север, но в это время года пассаты не дули. Свежий юго-восточный бриз наполнял паруса кораблей, облегчая работу гребцов. Никакой шторм не заставлял их укрываться в ближайшей бухте, а лоцман на борту «Филопатора» безошибочно узнавал все мысы по побережью Сирии. У мыса Геркулеса, напротив узкого конца Кипра, он пришел к Клеопатре.

— Царица, у нас есть две возможности, — встав на колени, доложил он.

— Какие, Паламед?

— Можно продолжать следовать вдоль сирийского берега до Розосского мыса, затем пересечь верхнюю часть Исского залива до устьев больших рек Киликии Педии. Но там обязательно встретятся наносные песчаные острова и мели, и мы будем плыть медленно.

— А другая возможность?

— Выйти в открытое море прямо здесь и поплыть на северо-запад — может быть, с этим ветром, — пока мы не достигнем Киликии где-нибудь около устья реки Кидн.

— Какова разница во времени, если мы поплывем морем, Паламед?

— Трудно сказать, царица, но примерно десять дней. Реки Киликии Педии разольются — это дополнительное препятствие, если мы будем держаться берега. Но ты должна понять, что второй вариант опасен. Шторм или перемена ветра могут отнести нас куда-нибудь далеко, от Ливии до Греции.

— Мы рискнем и поплывем морем.

И речные боги Египта, неожиданно для римского Нептуна появившиеся на широких просторах его царства, оказались достаточно сильными, так что флот благополучно доплыл до устья реки Кидн. А возможно, Нептун, римский бог, заключил договор со своими египетскими братьями. Каковы бы ни были причины, на десятый день мая флот собрался у отмели реки Кидн. Разбухший поток не давал подойти к берегу. Гребцам пришлось потрудиться, чтобы заработать свои деньги. Проход был четко обозначен крашеными сваями. Между ними неутомимо трудились баржи, освобождая проход от песка и грязи. У всех кораблей была низкая посадка, особенно у «коротконогого» «Филопатора», построенного для плавания по рекам. Клеопатра приказала флоту плыть впереди нее, чтобы Деллий успел сообщить Антонию, что она прибыла.

Антоний был не в духе, не находил себе места, но все еще оставался трезвым.

— Ну? — нетерпеливо спросил он, глядя на Деллия и показывая на стол, заваленный свитками и бумагами. — Взгляни-ка сюда! И все это или счета, или плохие новости! Тебе удалось? Клеопатра приедет?

— Клеопатра уже здесь, Антоний. Я плыл с ее флотом, сейчас вставшим на якоре в низовьях реки. Двадцать трирем, все военные — боюсь, никакой возможности сторговаться.

Скрипнуло кресло. Антоний встал и прошел к окну. Его движения показали Деллию, какими грациозными могут быть крупные люди.

— Где она? Надеюсь, ты велел начальнику порта пришвартовать ее на лучшее место?

— Да, но на это понадобится некоторое время. Ее корабль по длине равен трем старинным греческим военным галерам, поэтому она не может встать между двумя торговыми кораблями, уже пришвартованными. Начальнику порта придется передвинуть семь кораблей — он не в восторге, но он это сделает. Я говорил от твоего имени.

— Корабль для титана, вот как? Когда я смогу посмотреть его? — мрачно спросил Антоний.

— Завтра утром, через час после рассвета. — Деллий вздохнул. — Она приехала без всяких возражений и с большой помпой. Я думаю, она хочет произвести на тебя впечатление.

— Тогда я постараюсь, чтобы ей это не удалось. Самонадеянная свиноматка!

Вот почему, едва солнце поднялось над деревьями восточнее Тарса, Антоний прогулялся верхом к дальней отмели реки Кидн, закутавшись в темно-коричневый плащ и без сопровождения. Увидеть врага первым — значит получить преимущество; этому его научила армейская служба у Цезаря. «О, какой приятный воздух! Что я делаю в этом разграбленном городе, когда меня ждут походы и битвы? — спросил он себя, зная ответ. — Я все еще здесь, чтобы увидеть, собирается ли царица Египта ответить на мои обвинения. А другая самонадеянная свиноматка, Глафира, начинает изводить меня, используя приемы, которыми восточные женщины владеют в совершенстве: ласки и слезы, приправленные вздохами и нытьем. Не то что Фульвия! Когда она изводит тебя, это грохот, рычание, рев! Она может и оплеуху получить, если ты не против почувствовать, как в ответ пять ногтей, словно грабли, царапают тебе грудь».

А, вот здесь удобное место! Он отъехал в сторону, спешился и направился к плоскому камню высотой в несколько футов над отмелью. Сидя на нем, он хорошо разглядит корабль Клеопатры, плывущий вверх по Кидну к месту швартовки. Антоний находился не далее пятидесяти шагов от речного канала, так близко, что он мог видеть маленькую яркую птичку, свившую гнездо под карнизом пакгауза у причала.

«Филопатор» медленно плыл по реке со скоростью бегущего пешехода, и задолго до того, как он поравнялся с Антонием, у того челюсть отвисла от удивления. На носу корабля он увидел огромную фигуру, окруженную таинственным золотым сиянием. Фигура изображала темнокожего мужчину в белой юбке, вороте и кушаке из золота и драгоценных камней и в огромном красно-белом головном уборе. Его босые ноги скользили по волнам, расходящимся по обе стороны от корабля, правая рука с золотым копьем вздымалась вверх. Фигуры на носу корабля были известны, но не такие массивные и не являвшиеся частью носа. Этот мужчина — какой-нибудь древний царь? — сам был кораблем и нес его за собой, как надутый ветром плащ.

Все казалось золотым. Корабль был покрыт золотом от ватерлинии до макушки мачты, а что не было золотом, то было выкрашено в цвет павлиньих перьев — синий и зеленый — и мерцало нанесенным на все золотым порошком. Крыши строений на палубе были покрыты фаянсовыми плитками синего и зеленого цвета, вдоль всей палубы тянулась аркада колонн с капителями в форме лотоса. Даже весла были золотые! И повсюду сверкали драгоценные камни! Один этот корабль стоил десять тысяч талантов золота!

Ветерок доносил аромат благовоний, звуки лиры и свирели, пение невидимого хора. Красивые девушки в газовых одеждах бросали цветы из золотых корзин, множество красивых мальчиков в юбках павлиньих цветов раскачивались на белоснежных канатах. Наполненный ветром парус, помогающий гребцам справиться с течением, был белее белого, на нем были вышиты сплетенные головы гюрзы и ястреба и еще странный глаз, из которого капала длинная черная слеза.

Павлиньи перья виднелись везде, но больше всего их было вокруг высокого золотого возвышения перед мачтой. На троне сидела женщина, одетая в платье из павлиньих перьев и с такой же красно-белой короной на голове, что у фигуры на носу корабля. На широком золотом воротнике, покрывающем плечи, сверкали драгоценности, такой же широкий пояс стягивал ее талию. К груди царица прижимала перекрещенные пастуший посох и цеп из золота, покрытого ляпис-лазурью. Лицо ее, раскрашенное так, что невозможно было узнать, как она выглядит на самом деле, хранило невозмутимое выражение.

Корабль проплыл мимо достаточно близко, чтобы можно было увидеть, какой он широкий и красивый. Палуба оказалась вымощена зелеными и синими фаянсовыми плитками под цвет крыши. Корабль-павлин, царица-павлин. «Ну хорошо, — подумал Антоний, почему-то рассердившись, — она увидит, кто хозяин положения в Тарсе!»

Он галопом промчался по мосту в город, рывком остановил коня у входа во дворец губернатора, вошел и крикнул слуг.

— Тогу и ликторов, живо!

И когда царица послала своего управляющего, евнуха Филона, сообщить Марку Антонию, что она прибыла, Филону сказали, что Марк Антоний сейчас на агоре слушает дела о растратах и не может принять ее величество до завтрашнего утра.

Антоний действительно намеревался посвятить несколько дней этому занятию. На агоре официально было вывешено объявление, так что, заняв свое место на трибунале, он увидел то, что и ожидал: сотню истцов и ответчиков, по крайней мере столько же адвокатов, несколько сотен зрителей и несколько десятков продавцов напитков, легких закусок, зонтов и вееров. Даже в мае в Тарсе было жарко. По этой причине территория суда была защищена малиновым навесом, по краям которого через равные промежутки висели вымпелы с буквами SPQR. На каменном трибунале сидел сам Антоний на курульном кресле из слоновой кости, по обе стороны которого расположились двенадцать ликторов в малиновых туниках.

Тут же, за столом, заваленным свитками, сидел Луцилий. Новым действующим лицом в этой драме был седовласый центурион, стоявший в углу трибунала. На нем была кольчуга из золотых пластин, золотые наголенники, на груди фалеры, армиллы и ожерелья, на голове золотой шлем с алым конским гребнем в форме веера. Но не грудь, украшенная наградами за военные подвиги, собрала эту толпу зрителей. Причиной был длинный галльский меч, который центурион держал в руках, воткнув конец в землю. Он демонстрировал гражданам Тарса, что Марк Антоний обладает imperium maius и может казнить любого за любую провинность. Если ему придет в голову приказать кого-нибудь казнить, этот центурион тут же, на месте выполнит приказ. Антоний не собирался никого казнить, но восточные люди привыкли, что их правители казнят регулярно, просто из прихоти, так зачем разочаровывать их?

Некоторые дела были интересными, некоторые даже забавными. Антоний разбирал их с деловитостью и беспристрастностью, каковыми, кажется, обладают все римляне, будь они из пролетариев или из аристократов. Все они знают закон, метод, порядок, дисциплину, хотя Антоний был наделен этими истинно римскими качествами меньше, чем большинство из них. Несмотря на это, он выполнял свою задачу энергично и порой даже с рвением.

Внезапно люди в толпе зашевелились, и очередной истец чуть не потерял равновесие как раз в тот момент, когда хотел передать свое дело высокооплачиваемому адвокату, стоявшему рядом. Марк Антоний повернул голову, нахмурился.

Толпа расступилась в благоговейном страхе, образуя проход для небольшой процессии, возглавляемой темнокожим бритоголовым человеком в белом одеянии с золотыми цепями на шее стоимостью в целое состояние. За ним шел управляющий Филон, одетый в льняное платье голубого и зеленого цветов, с легким макияжем на лице, сверкая драгоценными камнями. Но все это было ничто по сравнению с транспортным средством, следовавшим за ними. Это был просторный паланкин из золота, с крышей из фаянсовых плиток, с развевающимися на углах плюмажами из павлиньих перьев. Паланкин несли восемь огромных мужчин, черных, как виноград, с таким же пурпурным оттенком кожи. На них были юбки из павлиньих перьев, воротники и браслеты из золота и сверкающие золотые головные уборы.

Царица Клеопатра дождалась, когда носильщики мягко опустят паланкин, без чьей-либо помощи грациозно ступила на землю и подошла к ступеням римского трибунала.

— Марк Антоний, ты позвал меня в Тарс. Я здесь, — произнесла она чистым, звонким голосом.

— Твоего имени нет в моем списке дел на сегодня! Тебе придется подать заявление секретарю, но я уверяю тебя, что прослежу, чтобы твое имя было первым в списке на завтра, — сказал Антоний с достоинством монарха и без всякого почтения.

Внутри у нее все кипело. Как смеет этот римский грубиян обращаться с ней как с остальными! Она пришла на агору, чтобы показать ему, какой он деревенщина, показать свой высочайший статус и полномочия жителям Тарса, которые оценят ее положение и не будут думать хорошо об Антонии, поскольку он метафорически плюнул в нее. Он сейчас не на Римском Форуме, и люди, собравшиеся здесь, не римские предприниматели (все они покинули этот район как неприбыльный). Эти люди сродни ее александрийцам, они трепетно относятся к прерогативам и правам монархов. Стали бы они возражать против того, чтобы их отодвинули в сторону ради царицы Египта? Напротив, они были бы счастливы оказать ей уважение! Они бегали на пристань полюбоваться «Филопатором» и пришли на агору, рассчитывая услышать, что рассмотрение их дел отложено. Антоний, несомненно, полагал, что они оценят его демократические принципы, если он сначала рассмотрит их дела, но восточный умственный аппарат работал не так. Они были потрясены и взволнованы, они не одобрили его поступок. Униженно стоя у подножия его трибунала, Клеопатра продемонстрировала жителям Тарса, насколько высокомерны римляне.

— Благодарю тебя, Марк Антоний, — сказала она. — Если у тебя нет планов на обед, не хотел бы ты вечером присоединиться ко мне на моем корабле? Скажем, с наступлением темноты? Удобнее принимать пищу после того, как спадет жара.

Он гневно взглянул на нее с высоты трибунала. Каким-то образом она поставила его в глупое положение. Антоний увидел это на лицах людей, которые подобострастно склонились в поклоне, стараясь держаться подальше от царской персоны. В Риме толпа окружила бы ее, но здесь? Здесь это было невозможно. Проклятая баба!

— У меня нет никаких планов на обед, — отрывисто ответил он. — Можешь ожидать меня с наступлением сумерек.

— Я пришлю за тобой паланкин, полководец Антоний. Если пожелаешь, возьми с собой Квинта Деллия, Луция Попликолу, братьев Сакса, Марка Барбатия и еще пятьдесят пять твоих друзей.

Клеопатра легко села в паланкин. Носильщики подняли его и развернули кругом, поскольку это был не просто паланкин, у него имелись подголовник и подножие, чтобы пассажир был хорошо виден.

— Продолжай, Меланф, — сказал Антоний истцу, которого прибытие царицы остановило на полуслове.

Трясущийся Меланф беспомощно повернулся к своему высокооплачиваемому адвокату и в замешательстве развел руками. Адвокат продемонстрировал поразительную компетентность, продолжив его речь так, словно никакого перерыва и не было.

Слугам Антония понадобилось некоторое время, чтобы найти тунику, достаточно чистую для обеда на корабле. В объемистой тоге неудобно было обедать, ее полагалось снимать. И обувь (его любимые походные ботинки) тоже не подходила: слишком долго расшнуровывать и зашнуровывать. О, если бы у него был на голове дубовый венок за храбрость! Цезарь носил свои дубовые листья на всех публичных мероприятиях. Еще совсем молодым человеком получил он эту награду за храбрость в бою. Но у Антония, как и у Помпея Великого, никогда не было такого венка, хотя он и отличался храбростью.

Паланкин ждал. Делая вид, что это очень забавно, Антоний сел в него и приказал компании своих дружков, смеющихся и отпускающих шуточки, идти пешком возле паланкина. Это транспортное средство всех восхитило, но не так, как носильщики — редкость потрясающая. Даже на самых оживленных рынках рабов черные люди не продавались. В Италии они попадались так редко, что скульпторы буквально хватались за них, но то были женщины и дети, и почти никогда такие чистокровные, как носильщики Клеопатры. Красота их кожи, привлекательность лиц и достоинство осанки поражали. Как взбудоражили бы они Рим! «Хотя, — подумал Антоний, — несомненно, они были с ней, когда она жила в Риме. Просто я никогда их не видел».

Трап был сделан из золота, кроме перил из редчайшего цитрусового дерева, а фаянсовая палуба усыпана лепестками роз, испускавшими слабый аромат, когда на них наступали. Все подставки, на которых стояли золотые вазы с павлиньими перьями или бесценные произведения искусства, были выполнены из слоновой кости, инкрустированной золотом. Красивые девушки, чьи формы просвечивали сквозь тончайшие ткани, провели гостей между колоннами к большой двустворчатой двери, украшенной мастерски выполненным барельефом. За дверью оказалась огромная комната с распахнутыми для вечернего бриза ставнями; на стенах из цитрусового дерева красовались великолепные инкрустированные узоры, на полу толстым слоем лежали розовые лепестки.

«Она смеется надо мной, — подумал Антоний. — Смеется надо мной!»

Клеопатра ждала, одетая теперь в несколько слоев газа разных оттенков, от темного янтаря нижнего слоя до цвета бледной соломы сверху. Стиль не греческий, не римский и не азиатский, а ее собственный — в талию, с широкой юбкой и узким лифом, обтягивающим ее небольшую грудь. Тонкие руки были скрыты широкими рукавами до локтей, оставляющими место для браслетов на предплечьях. На шее — золотая цепь, с которой свисала жемчужина размера и цвета клубники, заключенная в сетку из тончайшей золотой проволоки. Антоний сразу же обратил на нее внимание. Открыв рот от изумления, он перевел взгляд на лицо Клеопатры.

— Я знаю эту побрякушку, — сказал он.

— Наверняка знаешь. Цезарь дал ее Сервилии много лет назад как откупную, когда разорвал помолвку Брута со своей дочерью. Но Юлия умерла, потом Брут тоже умер, а Сервилия потеряла все свои деньги в гражданской войне. Старый Фаберий из Жемчужного портика оценил жемчужину в шесть миллионов сестерциев, но когда Сервилия пришла продавать ее, она запросила десять миллионов. Глупая женщина! Я заплатила бы двадцать миллионов, лишь бы заполучить ее! Но и десяти миллионов было недостаточно, чтобы покрыть все ее долги. Брут и Кассий проиграли войну, что лишило ее половины состояния, а Ватия и Лепид выжали из нее все остальное, — закончила Клеопатра с явным удовольствием.

— Это правда, она сейчас на содержании у Аттика.

— А жена Цезаря, я слышала, покончила с собой.

— Кальпурния? Ее отец, Пизон, хотел выдать ее замуж за какого-то богача, готового заплатить состояние за привилегию лечь в постель с вдовой Цезаря, но она очень не хотела покидать Общественный дом. Вскрыла себе вены.

— Бедная женщина. Мне она всегда нравилась. Кстати, мне и Сервилия нравилась. Мне только не нравились жены «новых людей».

— Теренция Цицерона, Валерия Мессала Педия, Фабия Гиртия. Я могу это понять, — с усмешкой заметил Антоний.

Пока они разговаривали, девушки подвели группу восхищенных друзей Антония к соответствующим ложам. Когда гости расселись по местам, Клеопатра взяла Антония за руку, провела его к ложу внизу буквы «U» и посадила на locus consularis.

— Ты не против, если мы будем сидеть только вдвоем, без третьего? — спросила она.

— Конечно не против.

Как только он сел, внесли первую перемену блюд — такие деликатесы, что несколько известных гурманов из его компании в восторге зааплодировали. Крошечные птички, приготовленные для съедения целиком, с костями; яйца, фаршированные неописуемыми начинками; креветки жареные, копченые, тушеные и вареные с гигантскими каперсами и грибами; устрицы и гребешки, галопом доставленные с берега, и сотня других столь же восхитительных блюд, которые надо было есть руками. Затем внесли основные блюда: целые ягнята, жаренные на вертеле, каплуны, фазаны, мясо новорожденного крокодила (оно было великолепно, привело в восторг гурманов), тушеное мясо с незнакомыми приправами и целиком зажаренные павлины на золотых блюдах, заново покрытые перьями в том же порядке и с распущенными хвостами.

— В Риме Гортензий первым подал на банкете жареного павлина, — со смехом вспомнил Антоний. — Цезарь сказал, что на вкус он похож на старый армейский ботинок, только ботинок мягче.

Клеопатра тихо засмеялась.

— Это похоже на Цезаря! Дай Цезарю кашу из сушеного гороха, нута или чечевицы с солониной, и он уже счастлив. Гурманом не был.

— Однажды он макнул хлеб в прогорклое масло и даже не заметил.

— Но ты, Марк Антоний, ценишь хорошую еду.

— Да, иногда.

— Вино хиосское. Его пьют неразбавленным.

— Я хочу остаться трезвым, царица.

— И почему же?

— Потому что мужчине, имеющему с тобой дело, нужны мозги.

— Я считаю это комплиментом.

— Возраст не улучшил твою внешность, — заметил Антоний, явно не думая о том, как женщина может воспринять такие слова.

— Я очаровываю не внешностью, — спокойно ответила Клеопатра. — Цезаря привлекал мой голос, мой ум и мой статус царицы. Особенно ему нравилась моя способность к языкам, как и у него. Он научил меня латыни, а я научила его демотическому и классическому египетскому.

— Твой латинский безупречный.

— Как и у Цезаря. Поэтому и мой безупречен.

— Ты не привезла его сына.

— Цезарион — фараон. Я оставила его править.

— В пять лет?!

— Ему почти шесть, но он умен как в шестьдесят. Замечательный мальчик. Я думаю, ты сдержишь обещание и представишь его сенату как наследника Цезаря в Египте. Он имеет неоспоримое право на трон, а значит, Октавиан должен понять, что Цезарион не представляет угрозы для Рима. Судьба Цезариона — Египет, и надо, чтобы Октавиан понял это.

— Я согласен, но еще не пришло время везти Цезариона в Рим для утверждения наших договоров с Египтом. В Италии неспокойно, и я не могу вмешиваться, какие бы действия ни предпринимал Октавиан, чтобы решить эти проблемы. Он наследовал Италию как часть нашего соглашения в Филиппах. Мне же были нужны только войска.

— Разве ты, римлянин, не чувствуешь определенную ответственность за то, что происходит в Италии, Антоний? — спросила Клеопатра. — Разве разумно с точки зрения политики заставлять Италию так страдать от голода и экономических разногласий между предпринимателями, землевладельцами и солдатами-ветеранами? Разве не должны вы трое — ты, Октавиан и Лепид — оставаться в Италии и прежде всего решать ее проблемы? Октавиан — просто мальчик, он не обладает необходимыми мудростью и опытом. Почему вы не помогаете ему, а мешаете? — Она издала скрипучий смешок и стукнула по валику ложа. — Мне это, конечно, ничего не дает, но я подумала о том беспорядке, который Цезарь оставил после себя в Александрии, и о том, что я должна была заставить всех граждан действовать сообща, не допустить, чтобы один класс воевал против другого. Мне это не удалось, так как я не понимала, что социальные войны разрушительны. Цезарь дал мне совет, но я была недостаточно умна, чтобы воспользоваться им. Но если бы это случилось опять, я бы знала, как с этим справиться. И то, что я вижу в Италии, — это вариант моей собственной борьбы. Забудь твои разногласия с Октавианом и Лепидом, действуйте сообща!

— Я скорее умру, — сквозь зубы возразил Антоний, — чем окажу этому мальчишке-позеру хоть малейшую помощь!

— Народ намного важнее, чем один мальчишка-позер.

— Нет, я не согласен! Я надеюсь, что Италия будет голодать, и сделаю все, что могу, чтобы ускорить этот процесс. Вот почему я терплю Секста Помпея и его адмиралов. Они не позволяют Октавиану накормить Италию, и чем меньше налогов платят предприниматели, тем меньше денег у Октавиана на покупку земли для расселения ветеранов. А даром ему земли никто не даст.

— Рим построил империю с помощью народа Италии от реки Пад на севере до Бруттия на кончике «сапога». Тебе не приходило в голову, что, рассчитывая набрать войско в Италии, ты фактически утверждаешь, что больше ни одно место не способно поставлять таких отличных солдат? Но если страна голодает, они тоже будут голодать.

— Нет, они не будут голодать, — прервал ее Антоний. — Голод только заставляет их вновь записываться в армию. Это спасение для них.

— Но не для женщин, вынашивающих мальчиков, которые вырастут в отличных солдат.

— Им платят, они посылают деньги домой. Те, кто голодает, бесполезны — это греки-вольноотпущенники и старухи.

Устав от полемики, Клеопатра откинулась и закрыла глаза. Об эмоциях, которые ведут к убийству, она знала очень хорошо. Ее отец задушил собственную старшую дочь, чтобы укрепить свой трон, и убил бы саму Клеопатру, если бы Ха-эм и Тах-а не спрятали ее в Мемфисе еще ребенком. Но сама идея специально вызывать голод и болезни у своего народа была ей совершенно непонятна. Жестокость этих враждующих, обуреваемых страстями людей не имела границ. Неудивительно, что Цезарь погиб от их рук. Их собственный личный и фамильный престиж был важнее, чем все народы, и в этом они были ближе к Митридату Великому, чем им хотелось бы признать. Они перешли бы море мертвых, если бы это означало, что враг семьи погибнет. Они до сих пор практикуют политику малых городов-государств, по-видимому не имея понятия, что небольшой город-государство превратился в самую мощную военную и торговую машину в истории. Александр Великий завоевал больше, но после его смерти все исчезло, как дым. Римляне завоевали немного здесь, немного там, но то, что завоевали, они посвятили идее, которую назвали Римом для вящей славы этой идеи. И все-таки они не поняли, что Италия значит больше, чем личные враги. Цезарь все время говорил ей, что Италия и Рим — это одно целое. Но Марк Антоний с этим не согласен.

Как бы то ни было, она начала лучше понимать, что за человек Марк Антоний. Однако она слишком устала, пора заканчивать этот вечер. Будут еще обеды, и если ее повара свихнут мозги, придумывая новые блюда, то это их проблемы.

— Умоляю простить меня, Антоний. Мне пора спать. Оставайтесь, сколько хотите. Филон позаботится о вас.

И она ушла. Нахмурясь, Антоний спросил себя, уходить ему или остаться. И решил уйти. Завтра вечером он устроит банкет в ее честь. Странная малышка! Похожа на тех девиц, которые морят себя голодом как раз в том возрасте, когда надо хорошо питаться. Но они анемичные, слабые существа, а Клеопатра очень сильная. Интересно, вдруг подумал он весело, как Октавиан справляется с дочерью Фульвии от Клодия? Вот тощая девица! Мяса на ней не больше, чем на комаре.

На следующий день вновь принесли приглашение от Клеопатры отобедать у нее вечером. Антоний собирался отправиться на агору вершить суд, зная, что царица больше не появится там. Его друзья отказались от завтрака, переев всяких чудес у Клеопатры, а он, быстро проглотив немного хлеба с медом, пришел на агору раньше, чем тяжущиеся стороны ожидали его увидеть. Часть его существа все еще метала громы и молнии по поводу того, что их разговор за обедом пошел не в том направлении. Они так и не коснулись вопроса, помогала ли она Кассию. Надо подождать день-два, но то, что она явно не напугана, — это плохой знак.

Когда он вернулся во дворец губернатора, чтобы помыться и побриться — подготовиться к вечернему приему на «Филопаторе», в спальне его ожидала Глафира.

— Вчера вечером меня не приглашали? — спросила она тонким голосом.

— Не приглашали.

— И в этот вечер не пригласили?

— Нет.

— А если написать царице письмо с сообщением, что во мне течет царская кровь и я твоя гостья в Тарсе? Если я это сделаю, она, конечно, включит меня в число приглашенных.

— Ты можешь написать, Глафира, — сказал Антоний, вдруг повеселев, — но это будет бесполезно. Собери свои вещи. Я отсылаю тебя обратно в Коману завтра на рассвете.

Слезы полились, словно тихий дождь.

— О, перестань плакать, женщина! — воскликнул Антоний. — Ты получишь, что хочешь, но не сейчас. А если не перестанешь плакать, то ничего не получишь.

Только на третий вечер, во время третьего обеда на борту «Филопатора», Антоний упомянул о Кассии. Он не задавался вопросом, как ее поварам удается придумывать новые блюда, но его друзья с восторгом поглощали все, и у них не было времени наблюдать, чем занята пара на lectus medius. Определенно не флиртуют, а вид этих роскошных девушек волнует намного больше, хотя иных гостей больше интересовали мальчики.

— Завтра тебе лучше прийти на обед во дворец губернатора, — сказал Антоний, который все три раза ел хорошо, но не показал себя обжорой. — Дай твоим поварам заслуженный отдых.

— Если ты этого хочешь, — равнодушно ответила Клеопатра.

Она едва прикасалась к еде, довольствуясь воробьиными порциями.

— Но прежде чем ты, царица, окажешь честь моему жилищу, посетив его, я думаю, мы должны прояснить вопрос о помощи, которую ты оказала Гаю Кассию.

— О помощи? О какой помощи?

— А разве четыре добротных римских легиона не помощь?

— Дорогой мой Марк Антоний, — растягивая слова, устало проговорила Клеопатра, — эти четыре легиона шли на север под началом Авла Аллиена, который, как мне сообщили, был легатом Публия Долабеллы, в то время законного губернатора Сирии. Поскольку Александрии грозили чума и голод, я была даже рада передать Аллиену четыре легиона, оставленных Цезарем. Если Аллиен решил переметнуться, когда пришел в Сирию, меня винить в этом нельзя. Флот, который я послала тебе и Октавиану, попал в сильный шторм, серьезно пострадал и вынужден был вернуться. И нигде ты не найдешь записей о том, что флот был предоставлен Гаю Кассию или что я дала ему денег, зерна или войско. Я признаю, что мой заместитель на Кипре, Серапион, посылал помощь Бруту и Кассию, но я буду рада, если Серапиона казнят. Он действовал самостоятельно, никаких приказов я ему не отдавала, а это делает его предателем Египта. Если не казнишь его ты, то это сделаю я по возвращении домой.

— Хм, — хмыкнул Антоний. Он знал, что все сказанное ею — правда, но не это его заботило. Он был озабочен тем, как сделать так, чтобы ее слова выглядели ложью. — Я могу показать рабов, которые подтвердят, что Серапион действовал по твоему приказу.

— Добровольно или под пыткой? — холодно спросила она.

— Добровольно.

— За малую толику золота ты хочешь получить больше, чем Мидас. Хватит, Антоний, будем откровенны! Я здесь, потому что твой сказочный Восток обанкротился из-за римской гражданской войны. И вдруг Египет для тебя стал похож на огромную гусыню, несущую огромные золотые яйца. Освободись от иллюзий! — резко сказала Клеопатра. — Золото Египта принадлежит Египту, имеющему статус друга и союзника римского народа и не предававшему его. Если ты хочешь золота Египта, тебе придется взять его у меня силой, во главе армии. И даже тогда ты будешь разочарован. Тот небольшой список сокровищ Александрии, что составил Деллий, — лишь одно золотое яйцо в огромной груде. А эта груда так надежно спрятана, что ты никогда ее не найдешь. И пыткой не возьмешь ее ни у меня, ни у моих жрецов, которые единственные знают, где эта груда лежит.

Это не речь человека, которого можно запугать!

Стараясь уловить малейшую дрожь в голосе Клеопатры и заметить малейшее напряжение ее рук, тела, Антоний ничего не услышал и не увидел. Что еще хуже, из того немногого, что рассказывал Цезарь, Антоний знал: сокровища Птолемеев действительно так хитро засекречены, что никто не сумеет найти их, если не знает, как это сделать. Конечно, предметы из списка Деллия дадут десять тысяч талантов, но ему нужно намного больше. А только для того, чтобы направить армию в Александрию по суше или по морю, ему понадобится несколько тысяч талантов. «О, будь проклята эта женщина! Я не могу ни запугать ее, ни заставить сдаться. Поэтому я должен найти другой способ. Клеопатра — это не Глафира».

На следующий день ранним утром на «Филопатор» доставили записку, в которой говорилось, что банкет, устраиваемый сегодня Антонием, будет костюмированным. «Но я намекну тебе, — говорилось в записке, — что, если ты придешь в образе Афродиты, я буду приветствовать тебя как новый Дионис, твой естественный партнер на этом празднике жизни».

Итак, Клеопатра надела наряд гречанки из нескольких летящих слоев розового и пунцового газа. Ее тонкие, мышиного цвета волосы были уложены в греческом стиле — разделены на несколько прядей от лба к затылку, где собраны в небольшой узел. Люди шутили, что такая прическа напоминает кожуру мускусной дыни, и это было недалеко от истины. Женщина, например Глафира, могла бы сказать ему (если бы когда-нибудь видела Клеопатру в одеянии фараона), что эта прическа позволяет носить красно-белую двойную корону Египта. Сегодня на царице была усыпанная блестками короткая вуаль с вплетенными цветами. Цветы были на шее, груди, талии. В руке она несла золотое яблоко. Наряд не особо соблазнительный, но Марк Антоний отнесся к этому спокойно, как и знатоки женской одежды. Главной целью «костюмированного» обеда для Марка Антония было показать себя с самой выгодной стороны.

Как новый Дионис, он был обнажен до пояса и от середины бедра, а ниже талии задрапирован тонким куском пурпурного газа, под которым была искусно выкроенная набедренная повязка в виде кошелька, содержащего знаменитые гениталии Антония. В сорок три года он все еще находился в расцвете сил, его фигура Геркулеса осталась не испорченной излишествами, в отличие от большинства людей вдвое моложе его. Икры и бедра массивные, но лодыжки тонкие. Мышцы грудной клетки бугрились над плоским мускулистым животом. Только голова выглядела странно, потому что шея у него была толстая, как у быка, и на такой шее голова казалась маленькой. Девушки, которых царица привела с собой, смотрели на него, открыв рты и умирая от желания.

— Кажется, в твоем гардеробе маловато одежды, — спокойно заметила Клеопатра.

— Дионису не надо много одежды. Вот, возьми виноград, — предложил он, протягивая гроздь, которую держал в руке.

— Вот, возьми яблоко, — ответила она, протягивая руку.

— Я — Дионис, а не Парис. «Парис, женолюбец, прельститель», — процитировал он. — Видишь? Я знаю Гомера.

— Я восхищена до глубины души.

Она устроилась на ложе. Он предоставил ей locus consularis, чего не одобрили приверженцы этикета из его окружения. Женщины — это женщины.

Несмотря на старания Антония, рассчитанный на эффект наряд не произвел на Клеопатру никакого впечатления. Ради чего бы она ни жила, это определенно не было физической стороной любви. По сути, большую часть вечера она провела, играя своим золотым яблоком: она положила его в стеклянный кубок с розовым вином и любовалась, как голубой цвет стекла придает золоту слабый оттенок пурпура, особенно когда она помешивала вино наманикюренным пальцем.

Наконец, отчаявшись, Антоний решил рискнуть: ему должна помочь Венера!

— Я влюбляюсь в тебя, — сказал он, дотронувшись до ее руки.

— Глупости!

Клеопатра с раздражением отдернула руку, словно смахивая надоедливое насекомое.

— Это не глупости! — возмутился Антоний и сел прямо. — Ты околдовала меня, Клеопатра.

— Мое богатство околдовало тебя.

— Нет-нет! Мне все равно, даже если бы ты была нищей!

— Чепуха! Ты перешагнул бы через меня, словно я не существую.

— Я докажу, что люблю тебя! Проверь меня!

Она не замедлила с ответом:

— Моя сестра Арсиноя укрывается в храме Артемиды в Эфесе. В Александрии ее приговорили к смерти. Казни ее, Антоний. Когда она умрет, ты мне понравишься, не волнуйся.

— У меня предложение получше, — сказал он, вдруг почувствовав, как пот выступил на лбу. — Позволь мне любить тебя здесь, сейчас!

Клеопатра резко откинула голову, отчего вуаль из цветов чуть съехала набок. Деллий, внимательно наблюдавший за ними со своего ложа, подумал, что она похожа на подвыпившую цветочницу, предлагающую всем купить ее цветы. Один желто-золотой глаз закрыт, другой задумчиво смотрит на Антония.

— Не в Тарсе, — промолвила она, — и не пока моя сестра жива. Приезжай в Египет с головой Арсинои, и я подумаю об этом.

— Но я не могу! — воскликнул Антоний, задыхаясь. — У меня слишком много дел! Ты думаешь, почему я трезвый? В Италии вот-вот начнется война. Этот проклятый мальчишка справляется лучше, чем можно было ожидать. Я не могу! И как ты можешь просить голову твоей собственной сестры?

— С удовольствием! Она много лет охотится за моей головой. Если ей удастся осуществить свои планы, она выйдет замуж за моего сына и в одно мгновение снесет мне голову. В ней течет чистая кровь Птолемеев, и она достаточно молода, чтобы иметь детей, когда Цезарион повзрослеет. А я, внучка Митридата Великого, — помесь. А мой сын — еще большая помесь. Для многих в Александрии Арсиноя представляет возврат к чистой крови. Для того чтобы я жила, она должна умереть.

Клеопатра встала с ложа, отбросила вуаль, сорвала гирлянды тубероз и лилий с шеи и талии.

— Благодарю за отличный вечер и за познавательное путешествие в другую страну. «Филопатор» за последние сто лет не принимал столько гостей. Завтра он и я поплывем в Египет. Приезжай туда, чтобы меня увидеть. И помни о моей сестре в Эфесе. Она настоящая стерва. Если тебе нравятся гарпии и горгоны, ты просто влюбишься в нее.

— Может быть, ты испугал ее, Антоний, — сказал Деллий, посвященный в часть их разговора на следующее утро, когда «Филопатор» опустил золотые весла в воду и отправился домой.

— Испугал ее? Эту хладнокровную гадюку? Невозможно!

— Она весит не больше таланта, а ты должен весить где-то около четырех. Может быть, она думает, что ты раздавишь ее. — Он захихикал. — Или протаранишь. Вполне возможно.

— Черт возьми! Я и не подумал об этом!

— Ухаживай за ней в письмах, Антоний, и продолжай выполнять свои обязанности как триумвир восточнее Италии.

— Ты пытаешься давить на меня, Деллий? — спросил Антоний.

— Нет-нет, конечно нет! — быстро ответил Деллий. — Просто напомнил, что царицы Египта больше нет на твоем горизонте, зато есть другие люди и события.

Антоний в ярости смахнул бумаги со стола. Луцилий, опустившись на колени, стал подбирать их.

— Меня тошнит от этой жизни, Деллий! Пропади он пропадом, этот Восток! Пора вернуться к вину и женщинам.

Деллий посмотрел вниз, Луцилий — вверх, и они обменялись выразительными взглядами.

— У меня идея получше, — сказал Деллий. — Почему бы не разобрать накопившуюся за это лето гору дел, а потом провести зиму в Александрии, при дворе царицы Клеопатры?

Четвертый год подряд Нил не разливался. Единственным утешением было то, что люди, обитающие по берегам реки и пережившие чуму, не воспринимали это как нечто ужасное, так же как и жители Дельты и Александрии. Эти люди были сильнее, здоровее.

У Сосигена появилась одна идея, и он издал от имени фараона эдикт, предписывающий вырыть в самых низких местах по берегу Нила канавы длиной футов в пять. Вода, попавшая в эти канавы, должна была стекать в огромные пруды, вырытые заранее. По краям прудов стояли водяные колеса, готовые направить воду в неглубокие каналы, расходящиеся по сухим полям. Когда в середине июля наступил разлив (если можно это так назвать), река поднялась ровно настолько, чтобы наполнить пруды. Это был намного более легкий способ ручного полива, чем традиционный метод — ведром черпать воду из самой реки.

Люди есть люди, даже в разгар смертоносной болезни. Дети рождались, население увеличивалось. Но Египет будет сыт.

Угроза Рима временно отступила. Агенты Клеопатры сообщили ей, что из Тарса Антоний направился в Антиохию, заглянул в Тир и Сидон, затем сел на корабль и направился в Эфес. И там вопящую Арсиною вытащили из храма и убили. Верховный жрец Артемиды думал, что последует за ней, но Антоний, которому не нравились эти восточные кровавые разборки, по просьбе этнарха отослал жреца обратно в храм. Голова не будет частью багажа Антония, если и когда он посетит Египет. Арсиною сожгли целиком. Она была последней представительницей рода Птолемеев, и с ее смертью угроза Клеопатре исчезла.

— Антоний приедет зимой, — улыбаясь, сказала Тах-а.

— Антоний! О, мама, он не Цезарь! Как я вынесу прикосновение его рук?

— Цезарь был единственный в своем роде. Ты не сможешь его забыть, это я понимаю, но ты должна перестать носить по нему траур и подумать о Египте. Разве важно, что ты будешь чувствовать, если высокое происхождение Антония позволяет ему дать Цезариону сестру — будущую жену? Монархи ищут партнера не для собственных удовольствий, они делают это для пользы своему государству и чтобы обезопасить династию. Ты привыкнешь к Антонию.

Антоний прибыл в Афины в мае. В это время губернатор Цензорин был очень занят на дальнем севере Македонии, отбивая нападки варваров, поэтому не смог встретить начальника. Антоний был не в настроении. Его друг Барбатий оказался не другом. Как только Барбатий услышал, что Антоний развлекается в Египте, он оставил свой пост с легионами в Эфесе и ушел в Италию. А там, как узнал сейчас Антоний, продолжает мутить воду, которую Антоний не удосужился очистить. То, что Барбатий сказал Поллиону и Вентидию, заставило одного отступить в болота реки Пад, а другого — торчать бесполезно вдали от Октавиана, Агриппы и Сальвидиена.

Источником большинства этих неприятнейших новостей из Италии был Луций Мунаций Планк, занимавший апартаменты старшего легата в афинской резиденции.

— Все предприятие Луция Антония было катастрофой, — сказал Планк, тщательно подбирая слова. Он должен был дать полный отчет, не выставив себя при этом в плохом свете, ибо в настоящий момент не видел возможности перейти на сторону Октавиана. — В канун Нового года жители Перузии попытались прорвать осаду Агриппы, но безуспешно. Ни Поллион, ни Вентидий не выступили против армий Октавиана, хотя у того было значительно меньше войска. Поллион все твердил, что, э-э, не уверен, чего именно ты ждешь от него, а Вентидий не признавал ничьих приказов, кроме Поллиона. После того как Барбатий растрезвонил всем о твоем, э-э, дебоширстве — это его выражение! — Поллион пришел в такое негодование, что отказался вызволять твоего брата из Перузии. И город пал в самом начале нового года.

— А где был ты со своими легионами, Планк? — спросил Антоний с опасным блеском в глазах.

— Ближе к Перузии, чем Поллион и Вентидий! Я пошел в Сполетий, чтобы образовать южную часть клещей, но напрасно. — Он вздохнул, пожал плечами. — К тому же у меня в лагере сидела Фульвия, и с ней было очень трудно.

Да, он любил ее, но свою шкуру он любил больше. Фульвию Антоний не стал бы казнить за предательство, в конце-то концов.

— Агриппа имел наглость украсть у меня два лучших легиона, поверишь ли? Я послал их помочь Клавдию Нерону в Кампанию, но появился Агриппа и предложил людям лучшие условия. Да, Агриппа победил Нерона моими двумя легионами! Нерон вынужден был бежать на Сицилию, к Сексту Помпею. Очевидно, кое-кто в Риме поговаривал о том, чтобы убить жен и детей, потому что жена Нерона, Ливия Друзилла, взяла маленького сына и присоединилась к Нерону.

Тут Планк нахмурился, не зная, продолжать ли.

— Говори, Планк, говори!

— Э-э, твоя почтенная матушка, Юлия, убежала с Ливией Друзиллой к Сексту Помпею.

— Как будто я перестал думать о ней! А это не так, потому что я стараюсь не забывать о ней. О, в каком замечательном мире мы живем! — воскликнул Антоний, сжав кулаки. — Жены и матери живут в военных лагерях, они ведут себя так, словно знают, на чьей стороне будет победа. Тьфу!

Он с трудом взял себя в руки, успокоился.

— Мой брат… вероятно, он мертв, но ты еще не набрался смелости сказать мне об этом, Планк?

Наконец-то он мог сообщить хорошую новость!

— Нет-нет, мой дорогой Марк! Вовсе нет! Когда Перузия открыла свои ворота, какой-то местный богач решил, что его погребальный костер должен быть огромным и величественным, и сжег город дотла. Это худшая катастрофа, чем осада. Октавиан казнил двадцать известных в городе граждан, но не тронул войска Луция. Они вошли в легионы Агриппы. Луций попросил прощения и был прощен. Октавиан назначил его губернатором Дальней Испании, и он сразу уехал туда. Я думаю, он был счастлив.

— А это диктаторское назначение было одобрено сенатом и народом Рима? — спросил Антоний, возмущаясь нарушением закона, но и чувствуя облегчение.

Проклятый Луций! Вечно пытается превзойти своего большого брата Марка, и никогда это ему не удается.

— Было, — ответил Планк. — Хотя некоторые возражали!

— Привилегированное отношение к лысому демагогу, любителю выступать на Форуме?

— Э-э, ну да, такая фраза прозвучала. Я могу назвать тебе имена. Однако Луций был консулом в прошлом году, а твой дядя Гибрида цензор в настоящее время, поэтому большинство людей сочли, что Луций заслужил прощение и назначение. Он должен будет немного повоевать с лузитанами и отметить триумф, когда вернется домой.

Антоний хрюкнул.

— Тогда он выкрутился удачнее, чем заслуживает. Полное идиотство от начала до конца! Но я готов держать пари, что Луций лишь выполнял приказы. Это была война Фульвии. Кстати, где она?

Планк широко открыл карие глаза.

— Да здесь, в Афинах! Мы с ней убежали вместе. Сначала мы не думали, что Брундизий отпустит нас — этот город целиком на стороне Октавиана, — но, вероятно, Октавиан предупредил, чтобы нам разрешили покинуть Италию, если мы не возьмем с собой войска.

— Итак, мы установили, что Фульвия в Афинах. Но где именно в Афинах?

— Аттик позволил ей остановиться в его доме.

— Какое великодушие! Наш Аттик всегда стремится угодить и нашим, и вашим. Но почему он думает, что я буду рад видеть Фульвию?

Планк онемел, не зная, какой ответ хочет услышать Антоний.

— Что еще случилось?

— Разве этого не довольно?

— Нет, если только твой отчет полный.

— Ну, Октавиан не получил денег от Перузии для финансирования своих действий, но каким-то образом ему удается платить своим легионам достаточно, чтобы удерживать их на его стороне.

— Военная казна Цезаря должна быстро истощиться.

— Ты вправду считаешь, что это он взял ее?

— Конечно он! А что делает Секст Помпей?

— Блокирует морские пути и забирает все зерно из Африки. Его адмирал Менодор захватил Сардинию и выгнал Лурия, а это значит, что у Октавиана не осталось другого источника зерна, кроме того, что он может купить у Секста по огромным ценам, до двадцати пяти — тридцати сестерциев за модий. — Планк даже застонал от зависти. — Вот где все деньги — в кофрах Секста Помпея! Как он поступит с ними? Захватит Рим и Италию? Мечты! Легионы любят большие премии, но они не будут сражаться за человека, который доводит до голодной смерти их стариков. Наверное, поэтому, — продолжал Планк задумчиво, — он вынужден вербовать рабов и делать адмиралов из вольноотпущенников. Однажды тебе все же придется отобрать у него деньги, Антоний. Если ты этого не сделаешь, это сделает Октавиан, а тебе деньги нужнее.

Антоний фыркнул.

— Октавиан выиграет морской бой против такого опытного человека, как Секст Помпей? С такими союзниками, как Мурк и Агенобарб? Когда придет время, я займусь Секстом Помпеем, но не сейчас. Он действует во вред Октавиану.

Она выглядела такой старой и усталой, его любимая госпожа Рома. С вершины холма Велия Октавиан видел Римский Форум и дальше — Капитолийский холм. Если бы он посмотрел в другую сторону, то увидел бы Церолитное болото, тянувшееся вдоль Священной дороги до Сервиевой стены.

Октавиан любил Рим со страстью, несвойственной его натуре, склонной к холодности и отстраненности. Он считал, что богиня Рома не имела соперника на всем земном шаре. Как он ненавидел, когда кто-нибудь говорил, что Афины затмевают Рим, как солнце затмевает луну, что Пергам на своих высотах намного красивее, что по сравнению с Александрией Рим выглядит как галльская крепость! Есть ли его вина в том, что храмы пришли в упадок, государственные здания покрылись копотью, площади и сады заброшены? Нет, вина лежит на правителях города, ибо они больше заботятся о своих репутациях, чем о городе, который сделал их. Рим заслуживает лучшей участи, и если это будет зависеть от Октавиана, его участь будет лучшей. Конечно, были исключения: великолепная базилика Юлия, которую построил Цезарь, — шедевр, служивший ему форумом; базилика Эмилия, табуларий Суллы. Но даже на Капитолии такие храмы, как храм Юноны Монеты, очень нуждались в свежей краске. От яиц и дельфинов Большого цирка до алтарей и фонтанов на перекрестках, бедная богиня Рома, потрепанная дама на закате.

«Если бы у нас была хоть десятая часть тех денег, что римляне тратят на войну друг с другом, Риму не было бы равных по красоте, — думал Октавиан. — Куда уходят все эти деньги?» Этот вопрос он часто задавал себе, и ответ мог дать только предположительный. Деньги шли в кошельки солдат, которые либо потратят их на бесполезные вещи, либо будут копить, а еще в кошельки производителей и торговцев, которым выгодны войны, и в кошельки тех самых людей, что развязывают эти войны.

«Но если последнее верно, — удивлялся Октавиан, — почему у меня нет никакой выгоды?

Взять хоть Марка Антония. Он украл сотни миллионов, большую часть которых потратил на поддержание своего гедонистического образа жизни, а не на уплату легионам. А сколько миллионов он передал своим так называемым друзьям, чтобы выглядеть великодушным человеком? Да, я тоже украл — я взял военную казну Цезаря. Если бы я этого не сделал, сегодня я был бы уже мертв. Но в отличие от Антония я никогда не брошу денег на ветер. То, что я трачу из моего спрятанного клада, идет, надеюсь, на благое дело, поскольку я плачу моей армии агентов. Мне не выжить без моих агентов.

Трагедия в том, что ни сестерция из тех денег я не смею потратить на сам Рим. Большая часть денег идет на большие премии легионам. Эта бездонная яма, вероятно, имеет лишь одно ценное качество: она более равномерно распределяет личное богатство, чем в старые времена, когда плутократов можно было сосчитать по пальцам на обеих руках, а солдаты не имели достаточного дохода, чтобы принадлежать даже к пятому классу. Теперь положение изменилось».

Форум вдруг расплылся перед ним — на глазах выступили слезы. «Цезарь, о Цезарь! Как многому еще я мог бы научиться у тебя, если бы ты был жив! Это Антоний дал им возможность убить тебя — он был частью заговора, я нутром чувствую. Полагая, что он наследник Цезаря, и отчаянно нуждаясь в его огромном состоянии, он не устоял против уговоров Требония и Децима Брута. Другой Брут и Кассий были пешками, их привлекли просто для солидности заговора. Как многие до него, Антоний жаждет быть Первым человеком в Риме. Если бы не было здесь меня, был бы он. Но я здесь, и он боится, что я возьму себе этот титул, как взял имя Цезаря и деньги Цезаря. И он прав, что боится. Бог Цезарь — Divus Julius — на моей стороне. Если Риму суждено процветать, я обязан выиграть эту борьбу! Но я поклялся никогда не воевать против Антония, и я сдержу клятву».

Легкий бриз шевелил его густые волосы цвета блестящего золота. Сначала люди узнавали волосы и только потом их обладателя. Обычно они смотрели на него сердито. На триумвира, присутствующего в Риме, падала вина за трудные времена — дорогой хлеб, однообразие других продуктов питания, высокие ренты, пустые кошельки. Но на каждый злобный взгляд он отвечал улыбкой Цезаря, и это средство было таким мощным, что в ответ люди тоже начинали улыбаться.

В отличие от Антония, который даже в Риме любил появляться на улицах в доспехах, Октавиан всегда носил тогу с пурпурной каймой. В тоге он был невысокого роста, изящный, элегантный. Дни, когда он носил ботинки на толстой подошве, чтобы казаться выше, ушли в прошлое. Рим теперь знал его как бесспорного наследника Цезаря, и многие звали его так, как он назвал себя, — Divi Filius, сын бога. Даже при всей его непопулярности это оставалось его большим преимуществом. Мужчины могли сердито смотреть на него и ворчать, но мамы и бабушки ворковали и захлебывались от восторга. Октавиан был слишком умным политиком, чтобы не принимать в расчет влияние мам и бабушек.

От холма Велия он прошел через покрытые лишайником Древние колонны Мугонских ворот и спустился с Палатинского холма по его менее фешенебельной стороне. Его дом когда-то принадлежал известному адвокату Квинту Гортензию Горталу, сопернику Цицерона в суде. Антоний обвинил его сына в смерти своего брата Гая и записал его в проскрипции. Но для молодого Гортензия это не имело значения, поскольку его уже убили в Македонии, а тело бросили на памятник Гаю Антонию. Как и большинство римлян, Октавиан хорошо знал, что Гай Антоний был настолько некомпетентен, что его кончина положительно стала божьим благодеянием.

Дом Гортензия был очень большой и роскошный, хотя по размерам ему было далеко до дворца Помпея Великого на Каринах. Тот дворец захватил Антоний. Когда Цезарь узнал об этом, он заставил своего кузена заплатить за него. После смерти Цезаря выплаты прекратились. Но Октавиан не хотел иметь нарочито показной дом, претендующий на звание дворца. Ему было достаточно такого дома, который мог быть и конторой, и жилищем. Дом Гортензия достался ему на проскрипционном аукционе за два миллиона сестерциев — часть его реальной стоимости. Такие вещи нередко случались на проскрипционных аукционах, где одновременно продавалось много имущества граждан первого класса.

На фешенебельной стороне Палатина все дома соперничали друг с другом за вид на Римский Форум, но Гортензий был к этому равнодушен. Он нуждался в пространстве. Известный любитель разводить рыб, он вырыл огромные пруды для золотого и серебристого карпа, а лужайки и сады устроил более привычные для вилл вне пределов Сервиевой стены, таких как дворец, построенный Цезарем для Клеопатры у подножия Яникула. Угодья и сады этого дворца были легендарны.

Дом Гортензия стоял на пятидесятифутовом утесе с видом на Большой цирк, где в дни парадов или гонок колесниц более ста пятидесяти тысяч римских граждан занимали дешевые места, кричали от восторга и приветствовали участников.

Не взглянув в сторону цирка, Октавиан вошел в свой дом через сад с прудами и проследовал в приемную комнату, которой Гортензий никогда не пользовался, потому что был уже болен, когда пристраивал ее к дому.

Октавиану нравился план дома. Кухни и комнаты для слуг, а также уборные и ванные комнаты для них были в отдельном помещении. Ванные комнаты и уборные для владельца дома, его семьи и гостей располагались внутри главного здания и сделаны были из бесценного мрамора. Как в большинстве домов на Палатине, они располагались над подземным потоком, который впадал в огромные сточные трубы Большой Клоаки. Для Октавиана это стало главной причиной покупки дома. Он был очень закрытым человеком, особенно когда дело касалось отправления личных нужд. Никто не должен ни видеть, ни слышать того, что он делает! Например, во время мытья, а он непременно принимал ванну хотя бы раз в день. Поэтому военные кампании были для него пыткой, которую помогал переносить только Агриппа, при необходимости обеспечивая ему уединение. Октавиан и сам не знал, почему он так чувствителен к этому, ведь он хорошо сложен: разве что без надлежащей одежды мужчины уязвимы.

Его встретил взволнованный слуга. Октавиан не терпел ни пятнышка на тунике или тоге, поэтому жизнь человека, постоянно имевшего дело с мелом и уксусом, была тяжелой.

— Да, можешь взять тогу, — с отсутствующим видом сказал Октавиан, сбрасывая ее на пол, и вышел во внутренний сад перистиля с самым красивым фонтаном в Риме.

Фонтан был украшен скульптурной группой, изображавшей Амфитриона в раковине-колеснице, запряженной вздыбленными конями с рыбьими хвостами. Картина была изумительная, как живая. Волосы водяного бога были из водорослей, они мерцали и отдавали зеленью, а кожа представляла собой сетку из крошечных серебристых чешуек. Скульптура стояла в середине круглого пруда, чей бледно-зеленый мрамор, купленный в новых каменоломнях в Каррах, стоил Гортензию десять талантов.

Через бронзовые двери с барельефом, изображавшим Лапифа и кентавров, Октавиан вошел в холл, с одной стороны которого находился кабинет, с другой — столовая. Оттуда он прошел в огромный атрий с внутренним бассейном, куда из четырехугольного отверстия стекала с крыши дождевая вода, мерцавшая, как зеркало, от солнечных лучей, льющихся сверху. И наконец, еще через одни бронзовые двери он вышел в лоджию — широкий открытый балкон. Гортензию нравилась идея беседки как укрытия от палящих солнечных лучей. Он поставил несколько стоек над частью балкона и посадил виноград. С годами лоза разрослась и обвила раму гирляндами. В это время года беседка была усыпана свисающими гроздьями бледно-зеленых ягод.

Четыре человека сидели в больших креслах вокруг низкого стола. Пятое кресло, завершающее круг, было не занято. На столе стояли два кувшина и несколько кубков из простой арвернской керамики — никаких золотых кубков или графинов из александрийского стекла для Октавиана! Кувшин с водой был больше кувшина с вином, очень легким искристым белым вином из Альбы Фуценции. Ни один знаток не фыркнет презрительно на это вино, ибо Октавиан любил угощать всем самым лучшим. Он только не любил экстравагантность и заграничные товары. «Продукция Италии, — говорил он всем, кто готов был слушать, — превосходна, так зачем быть снобом и щеголять вином с Хиоса, коврами из Милета, крашеной шерстью из Гиераполиса, гобеленами из Кордубы?»

Мягко ступая, Октавиан незаметно подошел и встал на пороге, чтобы понаблюдать за ними, его «советом старейшин», как в шутку назвал их Меценат, ибо старшему из них, Квинту Сальвидиену, был всего тридцать один год. Этим четверым, и только им, Октавиан поверял свои мысли, хотя и не все. Эта привилегия принадлежала Агриппе, его сверстнику и духовному брату.

Марк Випсаний Агриппа, двадцати двух лет, был таким, каким должен выглядеть римский аристократ. Высокий, как Цезарь, мускулистый, худощавый, с необычным, но красивым лицом. Нависшие брови, твердый подбородок, суровый рот. Жесткие, как щетина, ресницы прикрывали глубоко посаженные глаза, поэтому не сразу можно было разглядеть, что они карие. Но происхождение его было низким, и по этому поводу Тиберий Клавдий Нерон фыркал: кто когда-нибудь слышал о семействе Випсаниев? Самнит, если не из Апулии или Калабрии. В общем, италийская накипь. Только Октавиан полностью оценил глубину и широту его интеллекта, способного руководить армиями, строить мосты и акведуки, изобретать всякие приспособления и инструменты для облегчения труда. В этом году он был городским претором в Риме, ответственным за все гражданские судебные иски и распределение уголовных дел по судам. Тяжелая работа, но недостаточно тяжелая, чтобы удовлетворить Агриппу, который еще взял на себя часть обязанностей эдилов. Предполагалось, что эти достойные люди заботятся о зданиях и учреждениях Рима. Считая их паршивым сборищем лентяев, он взял под контроль водное снабжение и канализацию, к большому неудовольствию компаний, с которыми город заключал контракты по их обслуживанию. Он серьезно говорил о таких вещах, как ликвидация засорения сточных труб при разливах Тибра, но боялся, что в текущем году это не получится сделать, поскольку сначала надо нанести на карту многомильную сеть сточных труб и дренажных канав. Однако ему удалось добиться некоторых улучшений на акведуке Марция, лучшем из существующих в Риме. Начато строительство нового акведука Юлия. Водное снабжение Рима было лучшим в мире, но население города росло, а времени оставалось мало.

Агриппа был до конца человеком Октавиана, но не слепо преданным, а интуитивно. Он знал слабости Октавиана и его сильные стороны и заботился о нем, как Октавиан никогда не заботился о себе. Об амбициях и речи быть не могло. В отличие почти от всех «новых людей» Агриппа ясно понимал, что это Октавиан, в силу своего высокого рождения, должен иметь власть. Его же роль — роль верного Ахата, и он всегда будет с Октавианом, который возвысит его намного выше его социального статуса. Есть ли лучшая судьба, чем быть вторым человеком в Риме? Для Агриппы это было больше, чем заслуживал любой «новый человек».

Гай Цильний Меценат, тридцати лет, происходил из древнейшего рода этрусков. В его роду были хозяева Арретия, оживленного речного порта на излучине реки Арн, где сходятся Анниева, Кассиева и Клодиева дороги из Рима в Италийскую Галлию. По причинам, известным только ему самому, он отбросил свое родовое имя Цильний и стал называться просто Гай Меценат. Его любовь к хорошим вещам сказывалась на полноватой фигуре, хотя при необходимости он мог предпринять изнурительную поездку по поручению Октавиана. Лицом он немного напоминал лягушку, потому что его бледно-голубые глаза имели тенденцию вылезать из орбит — греки называли это экзофтальмией.

Известный остряк и рассказчик, Меценат, как и Агриппа, обладал широким и глубоким умом, но другого качества: он любил литературу, искусство, философию, риторику и собирал не античные горшки, а новых поэтов. Агриппа шутил, что Меценат не умеет затеять пьяную драку в борделе, но знает, как ее остановить. Более красноречивого и убедительного оратора, чем Меценат, было не найти, как и человека, более подходящего для интриг и заговоров в тени, за курульным креслом. Подобно Агриппе, он связал свою судьбу с возвышением Октавиана, хотя его мотивы не были такими чистыми, как мотивы Агриппы. Меценат был «серым кардиналом», дипломатом, торговцем судьбами людей. Он мог мгновенно выявить полезный для него изъян и совершенно безболезненно вставить в слабое место свое сладкое слово, нанося рану похуже, чем кинжалом. Меценат был опасный человек.

Квинт Сальвидиен, тридцати одного года, был родом из Пицена, этого гнезда демагогов и политических зануд, где выросли такие светила, как Помпей Великий и Тит Лабиен. Но свои лавры он завоевал не на Римском Форуме, а в боях. Симпатичное лицо, стройная фигура, копна ярко-рыжих волос — причина его прозвища Руф — и проницательные, далеко видящие голубые глаза. У него были огромные амбиции, и свою карьеру он «привязал» к хвосту кометы Октавиана как кратчайший путь наверх. Время от времени пиценский порок шевелился в нем: а не поменять ли ему стороны, если это будет благоразумным? В планы Сальвидиена не входило оказаться на стороне проигравшего, и иногда он думал, действительно ли Октавиан обладает всем необходимым, чтобы победить в предстоящей борьбе. Благодарности в нем было мало, верности вообще никакой, но он искусно прятал все это, и Октавиан даже представить не мог, что такое возможно. Сальвидиен старался быть осторожным, но порой он сомневался, не раскусил ли его Агриппа, так что в присутствии Агриппы он тщательно следил за своими словами и поступками. Что касается Мецената — кто знал, что чувствует этот елейный аристократ?

Тит Статилий Тавр, двадцати семи лет, был менее значительным среди них и поэтому меньше всех знавший идеи и планы Октавиана. Военный человек, он и выглядел тем, кем был на самом деле: высокий, крепко сложенный, на лице следы сражений — распухшее левое ухо, рассеченные левая бровь и щека, сломанный нос. Но, несмотря на это, он был красив благодаря пшеничным волосам, серым глазам и легкой улыбке, которая опровергала его репутацию солдафона, когда он командовал легионами. Он с отвращением относился к гомосексуализму и не потерпел бы этого среди своих подчиненных, какого бы происхождения они ни были. Как солдат, он стоял ниже Агриппы и Сальвидиена, но не намного. Чего в нем не хватало, это их гения импровизации. В его верности сомнений не было, главным образом потому, что Октавиан поражал его. Неоспоримые таланты и ум Агриппы, Сальвидиена и Мецената были ничто по сравнению с выдающимся умом наследника Цезаря.

— Приветствую вас, — сказал Октавиан, подходя к незанятому креслу.

Агриппа улыбнулся.

— Где ты был? Любовался госпожой Ромой, Форумом или Авентинским холмом?

— Форумом. — Октавиан налил воды, с жадностью выпил и вздохнул. — Я думал, что надо сделать, чтобы привести Рим в порядок, когда у меня будут деньги.

— Планы могут так и остаться планами, — скривив губы, заметил Меценат.

— Правильно. Все-таки, Гай, ничто даром не пропадает. То, что я спланирую сейчас, не надо будет планировать потом. Слышно что-нибудь, что собирается делать наш консул Поллион? А Вентидий?

— Прячутся в восточной части Италийской Галлии, — ответил Меценат. — Ходят слухи, что вскоре они отправятся на Адриатическое побережье, чтобы помочь Антонию высадить на берег его легионы, скопившиеся вокруг Аполлонии. С семью легионами Поллиона, семью легионами Вентидия и десятью легионами Антония мы обязательно проиграем.

— Я не буду воевать против Антония! — вскричал Октавиан.

— Тебе нет необходимости воевать, — усмехнулся Агриппа. — Их люди не будут драться с нашими, готов ручаться головой.

— Я согласен, — сказал Сальвидиен. — Люди уже устали вести войны, которых они не понимают. Какая для них разница между племянником Цезаря и кузеном Цезаря? Когда-то они принадлежали самому Цезарю. Это все, что они помнят. Благодаря привычке Цезаря перемещать своих солдат из легиона в легион они отождествляют себя с Цезарем, а не с легионом.

— Они поднимали мятежи, — упрямо напомнил Меценат.

— Только девятый легион поднимал мятеж против самого Цезаря из-за дюжины продажных центурионов, которым платили дружки Помпея Магна. За остальное вина лежит на Антонии. Это он привел их к мятежу, и никто больше! Он спаивал их центурионов и покупал их представителей. Он обрабатывал их! — с презрением бросил Меценат. — Антоний бедоносец, а не политический гений. Никакой проницательности. Почему еще он хочет высадить своих людей в Италии? Это бессмысленно! Ты объявлял ему войну? Или Лепид? Он это делает, потому что боится тебя.

— Антоний не больше бедоносец, чем Секст Помпей Магн Пий, если называть его полным именем, — сказал Меценат и засмеялся. — Я слышал, что Секст послал папу-тестя Либона в Афины попросить Антония присоединиться к нему, чтобы сокрушить тебя.

— Как ты узнал об этом? — выпрямившись в кресле, строго спросил Октавиан.

— Как Улисс, я имею везде шпионов.

— Я тоже, но этого я не знал. И что ответил Антоний?

— Вроде как «нет». Никакого официального союза, но он не будет мешать Сексту в его действиях, если они будут направлены против тебя.

— Как тактично с его стороны. — Красивое лицо насупилось, взгляд стал напряженный. — Хорошо, что я дал Лепиду шесть легионов и послал его управлять Африкой. Антоний слышал об этом? Мои агенты говорят, что не слышал.

— Мои тоже, — сказал Меценат. — Антонию это не понравится, Цезарь, я уверен. Когда Фангона убили, Антоний думал, что Африка уже у него в кармане. Кто берет в расчет Лепида? Но теперь, когда новый губернатор тоже мертв, Лепид выступит на сцену. С четырьмя легионами в Африке и шестью, которые он взял с собой, Лепид стал сильным игроком в игре.

— Я знаю об этом! — резко прервал его раздраженный Октавиан. — Но Лепид ненавидит Антония больше, чем меня. Он пошлет зерно в Италию этой осенью.

— Без Сардинии нам оно очень нужно, — заметил Тавр.

Октавиан посмотрел на Агриппу.

— Поскольку у нас нет кораблей, нам нужно начать строить их. Агриппа, я хочу, чтобы ты снял с себя знаки отличия твоей должности и объехал вокруг полуострова, от Тергесты до Лигурии. Собери хорошие, прочные военные галеры. Чтобы побить Секста, нам нужен флот.

— Чем мы за них заплатим, Цезарь? — удивился Агриппа.

— Всем, что осталось под досками.

Загадочный ответ не имел смысла для остальных троих, но был ясен Агриппе, который кивнул. «Доски» — это было кодовое слово, используемое Октавианом и Агриппой, когда они говорили о военной казне Цезаря.

— Либон вернулся к Сексту с пустыми руками, и Секст, э-э, обиделся, не настолько, конечно, чтобы докучать Антонию, но тем не менее, — сказал Меценат. — Антоний в Афинах понравился Либону не больше, чем в любом другом месте, поэтому теперь Либон враг, капающий яд об Антонии в ухо Сексту.

— Что именно задело Либона? — с интересом спросил Октавиан.

— Поскольку Фульвии больше нет, я думаю, он надеялся обеспечить третьего мужа своей сестре. Существует ли лучший способ скрепить союз, чем брак? Бедный Либон! Мои шпионы говорят, что он закидывал удочку и так, и эдак. Но рыба никак не ловилась, и Либон отправился обратно в Агригент разочарованный.

— Хм… — Золотые брови соединились, густые светлые ресницы закрыли удивительные глаза Октавиана. Вдруг он ударил себя по коленям, что-то решив. — Меценат, собирайся! Ты отправляешься в Агригент к Сексту и Либону.

— С какой целью? — спросил Меценат, недовольный поручением.

— С целью заключить перемирие с Секстом, которое позволит Италии иметь зерно этой осенью и за разумную цену. Ты сделаешь все, что необходимо, чтобы выполнить поручение, это понятно?

— Даже если встанет вопрос о браке?

— Даже если.

— Ей ведь за тридцать, Цезарь. Есть дочь, Корнелия, по возрасту уже готовая для брака.

— Мне все равно, сколько лет сестре Либона! Все женщины сделаны одинаково, так какая разница, сколько им лет? По крайней мере, на ней не будет пятна проститутки, как на Фульвии.

Никто не прокомментировал тот факт, что после двух лет брака дочь Фульвии была отослана обратно матери нетронутой. Октавиан женился на девушке, чтобы успокоить Антония, но никогда с ней не спал. Однако это не могло случиться с сестрой Либона. Октавиан вынужден будет спать с ней и предпочтительно с результатом. В вопросах плоти он был таким же большим ханжой, как Катон, так что надо молиться, чтобы Скрибония не была ни безобразной, ни распущенной. Все смотрели в пол, выложенный плитками в шахматном порядке, делая вид, что они глухие, немые и слепые.

— Что, если Антоний попытается высадиться в Брундизии? — спросил Сальвидиен, чтобы немного уйти от темы.

— Брундизий очень хорошо укреплен, он не пропустит в гавань за заградительную цепь ни одного транспорта с войском, — сказал Агриппа. — Я сам наблюдал за укреплением Брундизия, ты это знаешь, Сальвидиен.

— Есть другие места, где он может высадиться.

— И несомненно высадится, но не со всеми своими войска, — спокойно заметил Октавиан. — Однако, Меценат, я жду тебя обратно из Агригента как можно быстрее.

— Ветер неблагоприятный, — уныло ответил Меценат.

Кому хочется проводить часть лета в такой помойной яме, как сицилийский Агригент Секста Помпея?

— Тем лучше, скорее вернешься домой. А что касается дороги туда — гребите! Возьми шлюпку до Путеол и найми самый быстрый корабль и самых сильных гребцов, каких сможешь найти. Заплати им двойную цену. Давай, Меценат, давай!

Итак, группа распалась. Остался только Агриппа.

— Каковы последние сведения о количестве легионов, которые мы должны противопоставить Антонию?

— Десять, Цезарь. Но это не имеет значения, если бы даже у нас было три или четыре. Ни одна сторона не будет сражаться. Я все время повторяю это, но все глухи, кроме тебя и Сальвидиена.

— Я слышал тебя, потому что в этом наше спасение. Я отказываюсь верить, что меня побьют, — сказал Октавиан. Он вздохнул, улыбнулся печально. — Ох, Агриппа, я надеюсь, что эту женщину Либона можно будет выносить! С женами мне не везет.

— Их выбирали для тебя другие люди, и это было не более чем политической целесообразностью. Придет день, Цезарь, и ты сам выберешь себе женщину, и она не будет ни Сервилией Ватией, ни Клодией. И я думаю, ни Скрибонией Либоной, если сделка с Секстом состоится. — Агриппа кашлянул с нерешительным видом. — Меценат знал, но предоставил мне сообщить тебе новость из Афин.

— Новость? Какую?

— Фульвия вскрыла себе вены.

Октавиан долго молчал, только пристально смотрел на Большой цирк, и Агриппа подумал, что он пребывает где-то в другом мире. Цезарь был само противоречие. Даже мысленно Агриппа никогда не называл его Октавианом. Он был первым, кто стал называть Октавиана его принятым именем, хотя сейчас это делали уже все его сторонники. Октавиан отличался от всех своей холодностью, жесткостью, даже жестокостью. Но сейчас, глядя на него, было понятно, что он горюет о Фульвии, женщине, которую презирал.

— Она была частью истории Рима, — наконец проговорил Октавиан, — и заслуживала лучшего конца. Ее прах доставили домой? У нее есть гробница?

— Насколько мне известно, ни то ни другое.

Октавиан встал.

— Я поговорю с Аттиком. Мы с ним устроим достойные похороны, подобающие ее положению. Ее дети от Антония совсем маленькие?

— Антиллу пять лет, а Иуллу два года.

— Тогда я попрошу мою сестру присмотреть за ними. Троих собственных для Октавии недостаточно, она всегда присматривает еще за чьими-то детьми.

«Включая твою сводную сестру Марцию, — мрачно подумал Агриппа. — Я никогда не забуду тот день на вершине Петры, когда мы шли на встречу с Брутом и Кассием, не забуду, как Гай заливался слезами, скорбя об умершей матери. Но она жива! Она — жена его сводного брата, Луция Марция Филиппа. Еще одно его противоречие: он может горевать о Фульвии и в то же время делает вид, что его матери не существует. О, я знаю почему. Она лишь месяц проносила траур по отцу и завела роман с пасынком. Это можно было бы замять, если бы она не забеременела. В тот день в Петре он получил от своей сестры письмо, в котором она умоляла его понять трудное положение их матери. Но он не хочет понимать. Для него Атия — проститутка, аморальная женщина, недостойная быть матерью сына бога. Поэтому он принудил Атию и Филиппа уехать на виллу Филиппа в Мизене и запретил им появляться в Риме. Приказ он так и не отменил, хотя Атия больна и ее грудная девочка постоянно находится в детской Октавии. Однажды все это вернется, чтобы преследовать его, но он не понимает этого. Ведь и сам он однажды увлекся своей сводной сестрой. Красивая девочка, светлая, как все в роду Юлиев, хотя ее отец такой смуглый».

Затем из Дальней Галлии пришло письмо, которое выбросило из головы Октавиана все мысли об Антонии и его мертвой жене и отложило дату свадьбы, организуемой для него Меценатом в Агригенте.

Уважаемый Цезарь, пишу, чтобы сообщить тебе, что мой любимый отец Квинт Фуфий Кален умер в Нарбоне. Конечно, ему было уже пятьдесят девять лет, но он ничем не болел. И вдруг упал замертво. В один миг все было кончено. Как его старший легат, я теперь отвечаю за одиннадцать легионов, расположенных по всей Дальней Галлии: четыре легиона в Агединке, четыре в Нарбоне и три в Глане. Сейчас галлы спокойны, мой отец подавил восстание аквитанов в прошлом году, но я боюсь думать, что может случиться, если галлы узнают, что я командую легионами, не имея опыта. Я счел нужным сообщить тебе, а не Марку Антонию, хотя галлы принадлежат ему. Он очень далеко. Пожалуйста, пришли мне нового губернатора с необходимыми военными навыками, чтобы сохранить здесь мир. Лучше бы скорее, поскольку мне хотелось бы лично привезти в Рим прах моего отца.

Октавиан читал и перечитывал довольно смелое послание, сердце его колотилось в груди. На этот раз от радости. Наконец-то поворот судьбы в его пользу! Кто бы мог поверить, что Кален умрет?

Он послал за Агриппой и сократил его срок городского преторства, чтобы тот мог надолго уезжать. Городской претор не имел права отсутствовать в Риме больше десяти дней подряд.

— Забудь обо всем! — крикнул Октавиан, протягивая письмо. — Прочти это и порадуйся!

— Одиннадцать легионов ветеранов! — прошептал Агриппа, сразу оценив открывающиеся возможности. — Тебе нужно достичь Нарбона прежде Поллиона и Вентидия. Им ближе до Нарбона, так что молись, чтобы новость еще не дошла до них. В военном деле молодой Кален недостоин шнурка на ботинке своего отца. — Агриппа помахал листком бумаги. — Вообрази, Цезарь! Дальняя Галлия готова покорно лечь к твоим ногам!

— Мы возьмем с собой Сальвидиена, — сказал Октавиан.

— Это разумно?

В серых глазах отразилось изумление.

— Что заставило тебя усомниться в разумности моего предложения?

— Ничего, на что я мог бы указать, кроме того, что губернатор Дальней Галлии — это еще и командующий. Сальвидиену это может вскружить голову. Ведь ты, я думаю, намерен дать ему эту должность?

— Может, возьмешь Дальнюю Галлию себе? Если хочешь, она твоя.

— Нет, Цезарь, не хочу. Слишком далеко от Италии и от тебя. — Он вздохнул, пожал плечами, словно сдаваясь. — Я больше никого не могу предложить. Тавр слишком молод, что касается остальных, нельзя надеяться, что они будут умно вести дела с белловаками и свевами.

— Сальвидиен справится, — уверенно сказал Октавиан, похлопав своего самого дорогого друга по руке. — Мы отправимся в Дальнюю Галлию завтра на рассвете и поедем так, как ездил мой отец-бог, — галопом в двуколках, запряженных в четыре мула. Это значит, Эмилиева дорога и Домициева дорога. Чтобы быть уверенными, что частая смена мулов не станет проблемой, мы возьмем эскадрон германской кавалерии.

— У тебя должна быть круглосуточная охрана, Цезарь.

— Не сейчас, я слишком занят. Кроме того, у меня нет денег.

Агриппа удалился. Октавиан прошел через Палатин к кливусу Победы и к дому Гая Клавдия Марцелла-младшего, своего шурина. Неспособный и нерешительный консул в тот год, когда Цезарь перешел Рубикон, Марцелл был братом и двоюродным братом двух человек, чья ненависть к Цезарю переходила пределы разумного. Он скрывался в Италии, пока Цезарь воевал против Помпея Великого, и после победы Цезаря был вознагражден, получив руку Октавии. Для Марцелла этот союз был и любовью, и целесообразностью. Брачный союз с семьей Цезаря означал защиту для самого Клавдия Марцелла и огромного состояния, перешедшего в его собственность. И он действительно любил свою жену, бесценное сокровище. Октавия родила ему девочку, Марцеллу-старшую, мальчика, которого все называли Марцеллом, и вторую девочку, Марцеллу-младшую, известную как Целлина.

В доме было неестественно тихо. Марцелл был очень болен, и его жена, обычно мягкая, строго-настрого приказала, чтобы слуги не болтали громко и не гремели.

— Как он? — спросил Октавиан сестру, целуя ее в щеку.

— Врачи говорят, вопрос нескольких дней. Опухоль плохая, она разъедает его изнутри.

В больших аквамариновых глазах стояли слезы, проливавшиеся только на подушку, когда Октавия ложилась спать. Она искренне любила этого человека, которого ее приемный отец выбрал с полного одобрения ее брата. Клавдии Марцеллы не были патрициями, но принадлежали к очень старинному и знатному плебейскому роду, что сделало Марцелла-младшего подходящим мужем для женщины из рода Юлиев. А Цезарю Марцелл не нравился, и он не одобрял этой партии.

Ее красота еще больше расцвела, подумал ее брат, жалея, что не может разделить с ней горе. Ибо хотя он и согласился на этот брак, он так и не смог примириться с человеком, который обладал его любимой Октавией. Кроме того, у него были планы, и смерть Марцелла-младшего могла содействовать их осуществлению. Октавия переживет эту потерю. Старше его на четыре года, она наследовала все черты Юлиев: золотистые волосы, глаза с голубизной, высокие скулы, красивый рот и выражение лучистого покоя, которое притягивало к ней людей. Что важнее, она в полной мере обладала знаменитым даром большинства женщин из рода Юлиев: она делала своих мужчин счастливыми.

Целлина была еще грудной, Октавия сама нянчила ребенка, и это удовольствие она не уступала няне. Поэтому она почти не покидала дом и часто не выходила к гостям. Как и ее брат, Октавия была скромна до пуританства. Ни перед одним мужчиной, кроме мужа, она не оголяла грудь, чтобы покормить ребенка. Для Октавиана она была олицетворением богини Ромы, и когда он стал неоспоримым хозяином Рима, он захотел поставить ее статуи в общественных местах — неслыханная честь для женщины.

— Можно мне увидеть Марцелла? — спросил Октавиан.

— Он не хочет никаких визитеров, даже тебя. — Она поморщилась. — Это гордость, Цезарь, гордость щепетильного человека. В его комнате стоит запах, как бы слуги ни чистили и сколько бы ароматических палочек я ни жгла. Врачи называют это запахом смерти и говорят, что его не уничтожить.

Он обнял ее, поцеловал ее волосы.

— Сестричка, любимая, могу ли я чем-нибудь помочь тебе?

— Ничем, Цезарь. Ты утешаешь меня, но ничто уже не утешит его.

Ну что ж, тогда никаких нежностей.

— Я должен уехать, наверное, на месяц, — сообщил Октавиан.

Октавия ахнула.

— Вот как! Ты должен? Да ведь он и полмесяца не протянет!

— Да, я должен.

— Кто же организует похороны? Найдет владельца похоронного бюро? Найдет нужного человека для произнесения надгробного слова? Наша семья стала такой маленькой! Войны, убийства… Может быть, Меценат?

— Он в Агригенте.

— Тогда кто? Домиций Кальвин? Сервилий Ватия?

Он взял ее за подбородок, поднял голову, с плохо скрываемой болью посмотрел ей в глаза и медленно произнес:

— Я думаю, это будет Луций Марций Филипп. Это не мой выбор, но в общественном отношении единственный, который не вызовет толков в Риме. Поскольку никто не верит, что наша мать мертва, какое это имеет значение? Я напишу ему и скажу, что он может возвратиться в Рим и поселиться в доме своего отца.

— У него может появиться желание бросить эдикт тебе в лицо.

— Хм! Только не он! Он подчинится. Он соблазнил мать триумвира Цезаря, сына бога! И только она спасла его шкуру. О, как бы я хотел состряпать дело об измене и угостить этим его эпикурейское нёбо! Даже мое терпение имеет границы, и ему это хорошо известно. Он подчинится, — повторил Октавиан.

— Хочешь посмотреть маленькую Марцию? — дрожащим голосом спросила Октавия. — Она такая милая, Цезарь, честно!

— Нет, не хочу, — резко ответил Октавиан.

— Но она наша сестра! Кровь связывает, Цезарь, даже со стороны Марция. Бабушка бога Юлия была Марцией.

— Будь она хоть Юнона, мне все равно! — в ярости крикнул Октавиан и вышел из комнаты.

Боже мой! Ушел, а она даже не успела сказать ему, что на некоторое время два мальчика Фульвии от Антония будут жить в ее детской. Когда она пошла в их дом посмотреть на детей, она была потрясена: за детьми никто не присматривал, а десятилетний Курион совсем одичал. У нее не было полномочий взять Куриона под свое крыло и укротить его, но она могла взять Антилла и Иулла просто из доброты. Бедная, бедная Фульвия! Дух демагога Форума, запертый в оболочке женщины. Подруга Октавии Пилия утверждала, что Антоний избил Фульвию в Афинах, даже пинал ее ногами, но Октавия не могла этому поверить. В конце концов, она хорошо знала Антония, он ей очень нравился. Частично ее симпатия объяснялась тем фактом, что он так отличался от других мужчин, окружавших ее. Так утомительно общаться только с умными, хитрыми, неискренними мужчинами. Жить с Антонием, наверное, это риск, но бить свою жену? Нет, он никогда бы этого не сделал! Никогда.

Она вернулась в детскую и тихо поплакала там, стараясь, чтобы Марцелла, Марцелл и Антилл, уже достаточно большие, не увидели ее слез. Успокаиваясь, она подумала, как все же будет замечательно, если мама вернется! Мама так страдала от боли в костях, что вынуждена была отослать маленькую Марцию в Рим к Октавии, но в дальнейшем она будет жить совсем рядом, за углом, и сможет видеть своих дочерей. Только когда брат Цезарь все поймет? И поймет ли когда-нибудь? Почему-то Октавия так не думала. Он был твердо убежден, что поступок мамы простить нельзя.

Потом она вспомнила о Марцелле и сразу пошла в его комнату. Женившись на Октавии в сорок пять лет, он был в расцвете сил, худощавый, сильный, образованный, с хорошей внешностью в духе Цезаря. Жесткость, свойственная мужчинам из рода Юлиев, совершенно отсутствовала в нем, хотя была определенная хитрость, уклончивость, которая позволила ему избежать плена, когда Италия сходила с ума по Цезарю богу Юлию, и дала ему возможность заключить великолепный брак, который ввел его в лагерь Цезаря «необщипанным». За это он должен был благодарить Антония, и он никогда этого не забывал. Поэтому Октавия знала Антония, часто бывавшего у них.

Теперь эта красивая двадцатисемилетняя жена вглядывалась в неподвижного мужа, которого болезнь высушила, изгрызла, пережевала изнутри. Его любимый раб Адмет сидел возле кровати, держа исхудавшую руку Марцелла, но, когда вошла Октавия, Адмет быстро поднялся и уступил ей место.

— Как он? — прошептала она.

— Спит после макового сиропа, госпожа. Больше ничего не успокаивает боль, к сожалению. Боль затемняет его рассудок.

— Я знаю, — сказала Октавия, усаживаясь. — Поешь и поспи. Твоя смена может наступить быстрее, чем ты думаешь. Если бы он разрешил кому-нибудь еще дежурить возле него! Но он не хочет.

— Если бы я умирал так медленно и с такой болью, госпожа, я бы хотел, открывая глаза, видеть лицо, которое хочу видеть.

— Именно, Адмет. А теперь, пожалуйста, иди. Поешь и поспи. Он освобождает тебя в своем завещании. Он говорил мне. Ты будешь Гаем Клавдием Адметом, но я надеюсь, ты останешься со мной.

От волнения молодой грек ничего не смог сказать, только поцеловал руку Октавии.

Проходили часы, их молчание нарушилось, лишь когда няня принесла Целлину для кормления. К счастью, она была спокойным ребенком, не плакала громко, даже если была голодна. Марцелл продолжал пребывать в забытьи.

Вдруг он пошевелился, открыл полубессознательные глаза, прояснившиеся, когда он увидел жену.

— Октавия, любовь моя! — прохрипел он.

— Марцелл, любимый, — радостно улыбаясь, сказала она и поднялась, чтобы взять кубок со сладким вином, разбавленным водой.

Он чуть отпил его через соломинку. Затем она принесла таз с водой и полотенце. Сняла простыню с его тела, от которого остались только кожа да кости, убрала грязную пеленку и стала мыть его, осторожно касаясь тела, тихо разговаривая с мужем. Где бы она ни находилась в комнате, его глаза, полные любви, следовали за ней.

— Старики не должны жениться на молодых девушках, — прошептал он.

— Я не согласна. Если молоденькие девушки выходят замуж за молодых людей, они никогда не взрослеют и ничему не учатся, кроме банальных вещей, потому что оба они зеленые. — Она убрала таз. — Вот! Теперь хорошо?

— Да, — соврал он, потом вдруг тело его задергалось, зубы стиснулись. — О Юпитер, Юпитер! Какая боль! Мой сироп, где мой сироп?

Она дала ему маковый сироп и снова села, глядя, как он засыпает, до тех пор пока не пришел Адмет сменить ее.

Меценату легко было выполнить поручение Октавиана, потому что Секст Помпей обиделся на Марка Антония за то, как он отреагировал на полученное предложение. «Пират», ну и ну! Хочет согласиться на ненадежный тайный союз, чтобы подразнить Октавиана, но не хочет объявлять о союзе! Секст Помпей не считал себя пиратом, ни в коем случае! Однажды осознав, что любит море и хочет командовать тремя-четырьмя сотнями военных кораблей, он видел себя Цезарем на море, неспособным проиграть сражение. Да, непобедимый на море и грозный претендент на титул Первого человека в Риме. В этом отношении он боялся и Антония, и Октавиана, еще более грозных соперников. Ему нужен был союз с одним из них против другого, чтобы уменьшить число соперников с трех до двух. В действительности он ни разу не видел Антония, его даже не было в толпе у дверей сената, когда Антоний произносил громовую речь против республиканцев в качестве ручного плебейского трибуна Цезаря. У шестнадцатилетнего юноши было чем заняться помимо этого, а политикой Секст не увлекался ни тогда, ни сейчас. Но вот Октавиана он встретил однажды в небольшом порту на «подъеме» италийского «сапога» и разглядел опасного противника под маской симпатичного юноши двадцати лет против его двадцати пяти. Первое, что поразило его в Октавиане, — он увидел настоящего изгоя, который никогда не поставит себя в такое положение, когда его могут объявить вне закона. Они обсудили кое-какие вопросы, затем Октавиан возобновил свой поход в Брундизий, а Секст уплыл. С тех пор система соподчинений изменилась. Брут и Кассий были разбиты и мертвы, мир принадлежал триумвирам.

Секст не мог поверить в близорукость Антония, который решил сосредоточиться на Востоке. Любой мало-мальски соображающий человек понимает, что Восток — это ловушка, золотая наживка на ужасном, зазубренном крючке. Власть над миром будет у того, кто контролирует Запад и Италию, а это Октавиан. Конечно, здесь требуется делать самую тяжелую работу, совершенно непопулярную, поэтому Лепид удрал в Африку с шестью легионами Луция Антония и стал ждать развития событий, попутно набирая войско. Еще один дурак. Да, больше всех бояться надо Октавиана, потому что он не уклоняется от трудной работы.

Если бы Антоний согласился заключить союз, он облегчил бы Сексту задачу стать Первым человеком в Риме. Но нет, он отказался объединяться с пиратом!

— Значит, пусть все остается как есть, — сказал Секст Либону. Синие глаза его словно застыли. — Просто понадобится больше времени, чтобы одолеть Октавиана.

— Дорогой мой Секст, ты никогда не одолеешь Октавиана, — сказал Меценат, появившись в Агригенте несколько дней спустя. — У него нет слабостей, на которых ты мог бы сыграть.

— Чушь! — огрызнулся Секст. — Начать с того, что у него нет кораблей и нет адмиралов, достойных этой должности. Вообрази, посылать такого изнеженного грека-вольноотпущенника, как Гелен, чтобы отобрать у меня Сардинию! Кстати, этот человек у меня здесь. Он цел и невредим. Корабли и адмиралы — это уже две слабости. У него нет денег — это третья слабость. Повсюду враги — это четвертая слабость. Мне продолжать?

— Это не слабости, это просто нехватка, — ответил Меценат, запихивая в рот креветки. — О, они великолепны! Почему они намного вкуснее тех, что я ем в Риме?

— Больше ила в воде, более питательная среда.

— Ты много знаешь о море.

— Достаточно знать, что Октавиан не сумеет победить меня на море, даже если найдет несколько кораблей. Организация морского боя — искусство само по себе, а я лучший в этой области во всей истории Рима. Мой брат Гней был превосходен, но до меня ему далеко.

Секст самодовольно откинулся в кресле.

«Что происходит с нынешним поколением молодых людей? — с удивлением спросил себя Меценат. — В школе нас учили, что никогда больше не будет другого Сципиона Африканского и другого Сципиона Эмилиана, но их разделяли поколения, и каждый из них был уникален в свое время. Сегодня все не так. Молодым людям выпал шанс показать, на что они способны, потому что столько сорокалетних и пятидесятилетних умерли или уехали в постоянную ссылку. Этому субъекту нет и тридцати».

Вдоволь налюбовавшись собой, Секст вернулся к действительности.

— Должен сказать, Меценат, я разочарован, что твой хозяин не приехал лично со мной встретиться. Слишком важный, да?

— Нет, уверяю тебя, — ответил Меценат самым елейным голосом, на какой был способен. — Он передает тебе самые искренние извинения, но кое-какие события в Дальней Галлии потребовали его присутствия там.

— Да, я узнал об этом, наверное, даже раньше его. Дальняя Галлия! Какой рог изобилия богатств будет принадлежать ему! Лучшие легионы ветеранов, зерно, ветчина и солонина, сахарная свекла… Не говоря уже о сухопутном маршруте в обе Испании, хотя Италийской Галлии он еще не получил. Без сомнения, он получит ее, когда Поллион решит надеть свои консульские регалии, хотя слух идет, что это случится не сейчас. Еще говорят, что Поллион ведет семь легионов по Адриатическому побережью, чтобы помочь Антонию, когда он высадится в Брундизии.

Меценат удивился.

— Разве Антонию нужна военная помощь, чтобы высадиться в Италии? Как старший триумвир, он свободно может передвигаться повсюду.

— Но не в Брундизии. Почему жители Брундизия так ненавидят Антония? Они готовы плюнуть на его прах.

— Он очень жестоко обошелся с ними, когда бог Юлий оставил его там, чтобы переправить остальные легионы через Адриатику за год до Фарсала, — объяснил Меценат, не обращая внимания на то, как потемнело лицо Секста при упоминании о битве, в которой его отец потерпел поражение, изменившее мир. — Антоний бывает безрассудным, а когда бог Юлий дышал ему в спину, это проявлялось особенно сильно. Кроме того, военная дисциплина у него была ослаблена. Он дал легионерам волю насиловать и грабить. Затем, когда бог Юлий сделал его начальником конницы, он выместил на Брундизии свое раздражение Брундизием.

— Тогда понятно, — усмехнулся Секст. — Однако, когда триумвир берет с собой всю свою армию, это несколько похоже на вторжение.

— Демонстрация силы, знак императору Цезарю…

— Кому?

— Императору Цезарю. Мы не зовем его Октавианом. И Рим тоже не зовет. — Меценат сделался очень серьезным. — Может быть, поэтому Поллион не пошел на Рим, даже в качестве выбранного младшего консула.

— Вот менее приятная новость для императора Цезаря, чем Дальняя Галлия, — язвительно заметил Секст. — Поллион переманил Агенобарба на сторону Антония. Это не понравится императору Цезарю!

— Ох, стороны, стороны, — воскликнул Меценат, но как-то равнодушно. — Единственная сторона — это Рим. Агенобарб — горячая голова, Секст, тебе это хорошо известно. Он принадлежит только самому себе, и он с удовольствием бороздит свой участок моря, считая себя Нептуном. Не означает ли это, что у тебя у самого в будущем прибавится забот с Агенобарбом?

— Не знаю, — ответил Секст с непроницаемым лицом.

— Ближе к делу. Этот многоглазый, многоязыкий хищник Слух говорит, что ты сейчас не ладишь с Луцием Стаем Мурком, — сказал Меценат, демонстрируя свою осведомленность не способной это оценить аудитории.

— Мурк хочет командовать на равных правах, — вырвалось у Секста.

Это было характерно для Мецената: он усыплял бдительность слушателей, и его начинали воспринимать не как ставленника Октавиана, а как друга, достойного доверия. Досадуя на свою неосторожность, Секст попытался исправить ошибку:

— Конечно, он не может разделить со мной командование, так как я в нем не уверен. Я добился успеха, потому что сам принимаю все решения. Мурк — апулийский козопас, который возомнил себя римским аристократом.

«Глядите-ка, кто это говорит, — подумал Меценат. — Значит, прощай, Мурк, да? К этому времени в следующем году он будет мертв, обвиненный в каком-нибудь проступке. Этот высокомерный молодой негодяй не терпит равных, отсюда его пристрастие к адмиралам-вольноотпущенникам. Его роман с Агенобарбом продлится лишь до тех пор, пока Агенобарб не назовет его пиценским выскочкой».

Вся полезная информация получена, но он здесь не для этого. Отказавшись от креветок и от вылавливания новостей, Меценат перешел к своему главному заданию — убедить Секста Помпея помочь выжить Октавиану и Италии. Для Италии это означает полные желудки. Для Октавиана — сохранение того, что он имеет.

— Секст Помпей, — очень серьезно начал Меценат два дня спустя, — не мое дело судить тебя или кого-то еще. Но ты не можешь отрицать, что крысы Сицилии питаются лучше, чем народ Италии, твоей собственной страны, от Пицена, Умбрии и Этрурии до Бруттия и Калабрии. Страны твоего города, который твой отец украшал долгие годы. За шесть лет после сражения у Мунды ты нажил тысячи миллионов сестерциев, перепродавая пшеницу, значит, это не вопрос денег. Но если это вопрос, как заставить сенат и народ Рима восстановить твое гражданство и все сопутствующие права, то ты, конечно, понимаешь, что тебе потребуются мощные союзники в Риме. Фактически есть только два человека, имеющие власть, необходимую, чтобы помочь тебе, — Марк Антоний и император Цезарь. Почему ты так уверен, что это будет Антоний, менее рациональный и, если можно так сказать, менее надежный человек, чем император Цезарь? Антоний назвал тебя пиратом, не захотел слушать Луция Либона, которого ты прислал с предложением союза. А сейчас такое предложение делает император Цезарь. Не говорит ли это о его искренности, его заинтересованности в тебе, его желании помочь тебе? От императора Цезаря ты не услышишь обвинений в пиратстве. Встань на его сторону! Антоний не заинтересован, и это неоспоримо. Если есть стороны, из которых надо выбирать, тогда выбирай правильную сторону.

— Хорошо, — сердито сказал Секст. — Я встану на сторону Октавиана. Но я требую конкретных гарантий, что он замолвит за меня слово в сенате и на собраниях.

— Император Цезарь сделает это. Какое свидетельство его доброй воли удовлетворит тебя?

— Как он относится к возможности войти в мою семью?

— Он будет очень рад.

— Я так понимаю, что жены у него нет?

— Нет. Ни один из его браков не был фактическим. Он чувствовал, что дочери проституток могут сами стать проститутками.

— Надеюсь, этот брак не будет фиктивным. У моего тестя Луция Либона есть сестра, вдова, в высшей мере респектабельная. Вы можете рассмотреть ее кандидатуру.

Выпученные глаза выкатились еще больше, словно это предложение стало приятным сюрпризом.

— Секст Помпей, император Цезарь сочтет это честью! Кое-что я знаю о ней, и только очень положительное.

— Если брак состоится, я буду пропускать корабли с африканским зерном. И буду продавать всем агентам от Октавиана мою пшеницу по тринадцать сестерциев за модий.

— Несчастливое число.

Секст усмехнулся.

— Для Октавиана может быть, но не для меня.

— Никогда нельзя быть уверенным, — тихо заметил Меценат.

Октавиан встретился со Скрибонией, и она ему понравилась, хотя те несколько человек, которые присутствовали на свадьбе, ни за что не догадались бы об этом по его серьезному виду и внимательным глазам, никогда не выдававшим чувств. Да, он был доволен. Скрибония не выглядела на тридцать три, она казалась его ровесницей, а ему скоро исполнится двадцать три года. Темно-каштановые волосы, карие глаза, гладкая кожа, чистая и молочно-белая, приятное лицо, отличная фигура. На ней не было ничего огненного и шафранового, подобающего невесте-девственнице. Она выбрала розовый цвет, несколько слоев газа поверх светло-вишневой нижней юбки. Те несколько слов, которыми они обменялись на церемонии, показали, что она не робкая, ной не болтушка, а из их последующего разговора он понял, что она начитанна, образованна и на греческом говорит лучше его. Единственным качеством, которое заронило в нем сомнение, стало ее чувство юмора. Сам лишенный этого чувства, Октавиан боялся тех, кто обладал им, особенно если это были женщины. Откуда ему знать, что они смеются не над ним? Но Скрибония вряд ли нашла бы смешным или забавным мужа настолько выше ее по положению, как сын бога.

— Мне жаль, что я разлучаю тебя с твоим отцом, — сказал Октавиан.

Глаза ее заблестели.

— А мне, Цезарь, не жаль. Он старый зануда.

— Действительно? — удивился Октавиан. — Я всегда считал, что расставание с отцом — это удар для дочери.

— Этот удар происходил уже дважды до тебя, Цезарь, и каждый раз он был слабее. На данной стадии это уже скорее поглаживание, чем удар. Кроме того, я никогда не думала, что мой третий муж будет красивым молодым человеком. — Она хихикнула. — Лучшее, на что я надеялась, — это на восьмидесятилетнего бойкого старичка.

— О-о! — вот все, что ему удалось произнести.

— Я слышала, что твой зять Гай Марцелл-младший умер, — сказала она, сжалившись над ним. — Когда я смогу пойти выразить соболезнование твоей сестре?

— Октавия сожалеет, что не смогла быть на моей свадьбе, но она очень горюет, хотя я не знаю почему. Я думаю, эмоциональные проявления немного неприличны.

— О, это не так, — мягко возразила Скрибония.

К этому моменту она уже больше узнала о нем, и то, что она узнала, встревожило ее. Почему-то она представляла себе Цезаря кем-то вроде Секста Помпея — дерзким, высокомерным, дурно пахнущим самцом. А вместо этого перед ней предстал хладнокровный почтенный консуляр, да к тому же красивый, и она подозревала, что эта красота не будет давать ей покоя. Взгляд его светящихся серебристых глаз завораживал, но в нем не было желания. Для него это тоже был третий брак, и если судить по тому, что прежних двух жен он отослал обратно их матерям нетронутыми, это были политические браки, заключенные по необходимости, и жены как бы «находились на хранении», чтобы возвратить их в том же виде, в каком они были получены. По поводу их свадьбы отец Скрибонии заключил пари с Секстом Помпеем: Секст утверждал, что Октавиан не пойдет на этот шаг, а Либон считал, что Октавиан женится ради народа Италии. Так что если брак будет фактическим да еще появится результат, доказывающий это, Либон получит кругленькую сумму. Новость о пари вызвала у нее дикий хохот, но она уже достаточно знала об Октавиане, чтобы понять, что не посмеет рассказать ему об этом пари. Странно. Его дядя бог Юлий посмеялся бы с ней вместе. Но в племяннике не было ни искры юмора.

— Ты можешь посетить Октавию в любое время, — сказал он ей. — Но будь готова к слезам и детям.

Вот и все фразы, которыми они обменялись, прежде чем новые служанки положили ее в мужнюю постель.

Дом был очень большой и отделанный мрамором великолепной расцветки, но его новый хозяин не позаботился обставить комнаты надлежащим образом или повесить какие-либо картины на стенах в местах, явно предназначенных для них. Кровать оказалась очень маленькой для столь огромной спальни. Скрибония не знала, что Гортензий ненавидел комнатушки, в которых спали римляне, поэтому сделал свою спальню по размеру равной кабинету в доме римлянина.

— Завтра твои слуги поместят тебя в твои собственные комнаты, — сказал он, ложась в полной темноте.

На пороге он задул свечу. Это стало первым свидетельством его врожденной стеснительности, от которой ей будет трудно его избавить. Уже разделив супружеское ложе с двумя другими мужчинами, она ожидала нетерпеливого бормотания, тычков, щипков — приемов, видимо имевших целью возбудить в ней желание, в чем ни один из мужей не преуспел.

Но ничего подобного Цезарь не делал (она не должна, не должна, не должна забывать называть его Цезарем!). Кровать была слишком узкой, и Скрибония не могла не чувствовать его голое тело рядом с собой, но он не пытался как-то по-другому коснуться ее. Внезапно он забрался на нее, коленями раздвинул ей ноги и вошел в ее прискорбно сухую вагину — настолько она была не готова к этому. Но его это не смутило, он усердно задвигался, молча испытал оргазм, потом вынул пенис, встал с кровати и, пробормотав, что он должен вымыться, ушел. Да так и не вернулся. Скрибония осталась лежать, ничего не понимая, потом позвала служанку и велела зажечь свет.

Он сидел в кабинете, за видавшим виды столом, заваленным свитками, с листами бумаги под правой рукой, в которой он держал простое, ничем не украшенное тростниковое перо. Перо ее отца Либона было вставлено в золотой корпус с жемчужиной на конце. Но Октавиана-Цезаря, ясное дело, не интересовали такие вещи.

— Муж мой, ты хорошо себя чувствуешь? — спросила Скрибония.

Он поднял голову при появлении еще одного источника света и на этот раз встретил ее самой очаровательной улыбкой, какую она когда-либо видела.

— Да, — ответил он.

— Я разочаровала тебя? — спросила она.

— Совсем нет. Ты была очень мила.

— Ты часто так делаешь?

— Делаю что?

— Гм, работаешь, вместо того чтобы спать.

— Все время. Я люблю покой и тишину.

— А я тебе помешала. Извини. Я больше не буду.

Он опустил голову.

— Спокойной ночи, Скрибония.

Только спустя несколько часов он снова поднял голову, вспомнив ту краткую беседу. И подумал с огромным облегчением, что новая жена ему нравится. Она чувствовала границы, и если он сможет сделать так, что она забеременеет, союз с Секстом Помпеем состоится.

Октавия оказалась совсем не такой, какой Скрибония ожидала ее увидеть, когда шла выразить соболезнование. К ее удивлению, она нашла свою новую золовку без слез и веселой. Это удивление отразилось в ее глазах, ибо Октавия засмеялась, усаживая ее в удобное кресло.

— Маленький Гай сказал тебе, что я в прострации от горя.

— Маленький Гай?

— Цезарь. Я не могу избавиться от привычки называть его маленьким Гаем, потому что я вижу его таким — милым маленьким мальчиком, который везде топал за мной и постоянно надоедал.

— Ты очень любишь его.

— До безумия. Но теперь он стал таким великим и важным, что «большая сестра» и «маленький Гай» стало неудобно говорить. Ты кажешься умной женщиной, поэтому я верю, что ты не передашь ему мои слова.

— Я немая и слепая. А еще глухая.

— Жаль, что у него не было настоящего детства. Астма так мучила его, что он не мог общаться с другими мальчиками или обучаться военному делу на Марсовом поле.

Скрибония была озадачена.

— Астма? А что это такое?

— Он дышит со свистом, пока не почернеет лицом. Иногда он почти умирает. О, как страшно это видеть! — Октавия будто снова увидела этот ужас. — Хуже всего, когда в воздухе пыль или когда он находится около лошадей либо возле измельченной соломы. Поэтому Марк Антоний смог сказать, что маленький Гай спрятался в болотах у Филипп и не внес вклада в победу. Правда в том, что была ужасная засуха. А на поле сражения стояло сплошное облако пыли, и росла сухая трава — верная смерть для него. Единственное место, где маленький Гай мог найти спасение, — это болота между равниной и морем. Для него слышать, что он избегает сражения, — большее горе, чем для меня потеря Марцелла. Мне нелегко говорить это, поверь мне.

— Но люди поняли бы, если бы они знали! — воскликнула Скрибония. — Я тоже слышала об этом и думала, что это правда. Разве Цезарь не мог опубликовать памфлет или что-нибудь еще?

— Ему не позволяет гордость. К тому же это было бы неразумно. Люди не хотят иметь старших магистратов, которым грозит ранняя смерть. Кроме того, Антоний первый распустил этот слух, — печально объяснила Октавия. — Он неплохой человек, но у него отменное здоровье, и он не терпит болезненных и слабых. Для Антония астма — это притворство, предлог оправдать трусость. Мы все родственники, но все мы разные, а маленький Гай очень отличается от всех. Он постоянно в напряжении. И астма — следствие этого, как сказал египетский врач, который лечил бога Юлия.

Скрибония вздрогнула.

— Что мне делать в том случае, если он не сможет дышать?

— Возможно, этого больше и не будет, — сказала Октавия, сразу поняв, что ее новая невестка влюбилась в маленького Гая. Она не могла этого предотвратить, но это обязательно приведет к горькому разочарованию. Скрибония была приятной женщиной, но неспособной увлечь ни маленького Гая, ни императора Цезаря. — В Риме он обычно дышит нормально, если нет засухи. Этот год спокойный. Я не волнуюсь о нем, пока он здесь, и ты тоже не должна волноваться. Он знает, что делать, если у него случится приступ, и при нем всегда Агриппа.

— Это тот суровый молодой человек, который стоял рядом с ним на нашей свадьбе?

— Да. Они не похожи на близнецов, — произнесла Октавия с видом человека, разгадывающего головоломку. — Между ними нет соперничества. Скорее, Агриппа словно заполнил пустоту в маленьком Гае. Иногда, когда дети особенно непослушны, я жалею, что не могу раздвоиться. Но маленькому Гаю это удается. У него есть Марк Агриппа. Это его вторая половина.

Прежде чем покинуть дом Октавии, Скрибония увидела детей, за которыми Октавия присматривала, как за своими детьми, и узнала, что в следующий ее визит Атия будет там. Атия, ее свекровь. Скрибония узнавала все больше секретов этой необычной семьи. Как мог Цезарь делать вид, что его мать умерла? Сколь же велики его гордость и высокомерие, если он не сумел извинить вполне понятную оплошность безупречной в других отношениях женщины? По мнению Октавиана, мать императора Цезаря, сына бога, не могла иметь никаких недостатков. Его отношение говорило очень многое о том, чего он ждет от своей жены. Бедные Сервилия Ватия и Клодия, девственницы, обремененные неудовлетворительными с точки зрения морали матерями. Он и сам был таким и предпочел бы видеть Атию мертвой, чем живым доказательством этого.

Идя домой в сопровождении двух огромных, сильных охранников-германцев, она все представляла себе его лицо. Сможет ли она сделать так, чтобы он полюбил ее? О, если бы это удалось! «Завтра, — решила она, — я принесу жертву Юноне Соспите, чтобы забеременеть, и Венере Эруцине, чтобы я понравилась ему в постели, и богине Bona Dea, чтобы между нами была сексуальная гармония, и богу мщения Вейовису на случай, если меня ждет разочарование. И еще богине надежды Спес».

Октавиан был в Риме, когда из Брундизия пришло письмо с сообщением, что Марк Антоний с двумя легионами попытался войти в городскую гавань, но его не пустили. Цепь была поднята, на бастионах стояли люди. Жителей Брундизия не интересовало, каким статусом обладает чудовище Антоний и приказывал ли сенат впустить его. Пусть он войдет в Италию в любом другом месте, какое ему нравится, но не через Брундизий. Поскольку единственным другим портом в этом регионе, способным разместить два легиона, оказался Тарент по другую сторону «каблука», расстроенный и разгневанный Антоний вынужден был высадить своих людей в значительно меньших портах вокруг Брундизия, таким образом рассеяв их.

— Наверное, он пошел в Анкону, — сказал Октавиан Агриппе. — Там он мог бы соединиться с Поллионом и Вентидием и сразу двинуться на Рим.

— Если бы он был уверен в Поллионе, то так и сделал бы, — ответил Агриппа, — но он не уверен.

— Значит, ты считаешь, что письмо Планка полно сомнений и недовольства? — помахал листком бумаги Октавиан.

— Да, я так считаю.

— Я тоже, — усмехнулся Октавиан. — Планк сейчас в затруднении: он предпочитает Антония, но хочет иметь возможность в случае необходимости переметнуться на нашу сторону.

— У тебя вокруг Брундизия столько легионов, что Антоний не сможет снова собрать своих людей, пока не прибудет Поллион, а мои шпионы говорят, что этого не произойдет по крайней мере еще один рыночный интервал.

— Нам как раз хватит времени дойти до Брундизия, Агриппа. Наши легионы размещены по ту сторону Минуциевой дороги?

— Размещены идеально. Если Поллион захочет избежать сражения, он пойдет к Беневенту и по Аппиевой дороге.

Октавиан положил перо в держатель, собрал бумаги — переписку с учреждениями и лицами, черновики законов и подробные карты Италии — в аккуратную стопку и поднялся.

— Тогда отправляемся в Брундизий, — сказал он. — Я надеюсь, Меценат и мой Нерва готовы? Как насчет этого нейтрала?

— Если бы ты не похоронил себя под грудой бумаг, Цезарь, ты знал бы, — сказал Агриппа тоном, каким только он мог говорить с Октавианом. — Они готовы уже несколько дней. И Меценат уговорил нейтрального Нерву поехать с нами.

— Отлично!

— Почему он так важен, Цезарь?

— Ну, после того как один брат выбрал Антония, а другой — меня, его нейтралитет стал единственным способом, чтобы фракция Кокцея Нервы могла продолжать существовать, если Антоний и я столкнемся. Нерва Антония умер в Сирии, и это лишило Антония сторонника. Образовалась вакансия, и Луцию Нерве пришлось попотеть в раздумьях, имеет ли он право занять ее. В конце концов он сказал «нет», хотя и меня не выбрал. — Октавиан ухмыльнулся. — Имея властную жену, он привязан к Риму, поэтому сохраняет нейтралитет.

— Все это я знаю, но напрашивается вопрос.

— Ты получишь ответ, если моя схема сработает.

К тому времени, как кавалькада подъехала к Риму, Марк Антоний пришел в прекрасное расположение духа. Толпы, стоявшие вдоль дороги, исступленно приветствовали его. Он уже начал сомневаться, не преувеличил ли Октавиан его непопулярность. Подозрение усилилось, когда все сенаторы, в этот момент находившиеся в Риме, вышли в полных регалиях, чтобы приветствовать не Октавиана, а его. Плохо было то, что он не мог быть в этом уверен. Слишком многое свидетельствовало о том, что Италия и Рим радуются ослаблению угрозы гражданской войны. Вероятно, это пакт Брундизия вернул ему всех прежних сторонников. Если бы он месяц назад незаметно вернулся в Италию и Рим, то услышал бы нелестные слова и оскорбления в свой адрес. Учитывая все это, он разрывался между сомнениями и бурной радостью, проклиная Октавиана только шепотом и по привычке.

Перспектива жениться на сестре Октавиана не беспокоила его. Скорее, это добавляло ему хорошего настроения. Хотя по собственной воле его глаза никогда не посмотрели бы на Октавию как на возможную жену, она ему всегда нравилась, он находил ее физически привлекательной и даже завидовал удаче своего друга Марцелла, который женился на ней. От Октавиана Антоний узнал, что она взяла к себе Антилла и Иулла после смерти Фульвии, и это усилило его мнение, что она настолько же хороший человек, насколько плох ее брат. Такое часто случается в семьях — например, он в сравнении с Гаем и Луцием. Телосложением они схожи с Антонием, но у Гая неуклюжая походка, а у Луция лысая голова. Только он унаследовал ум рода Юлиев. Хотя Антоний и был беззаботным сеятелем семени, он любил тех из своих детей, которых знал. Ему пришла в голову блестящая идея относительно Антонии-младшей, которую он по-своему жалел. Вообще по прибытии в Рим дети стали занимать его мысли больше, чем когда-либо, потому что в Риме его ждало письмо от Клеопатры.

«Как хорошо она меня знает, — подумал Антоний. — Понимает, что я не читаю длинных писем, поэтому написала коротко. Ну-ну! Я великолепно выполнил свой долг. Мальчик и девочка. Но для нее они просто приложение к Цезариону. Ее любовь к сыну Цезаря не знает границ».

Он тут же послал ей ответ.

Вот. Этого достаточно. Антоний налил немного растопленного красного воска на нижнюю часть листа фанниевой бумаги и приложил кольцо-печатку: в середине «Геркулес Непобедимый», а по краям «ИМП. М. АНТ. ТРИ.». Он велел изготовить кольцо после тех переговоров на речном острове в Италийской Галлии. Как он мечтал выгравировать «М. АНТ. БОГ АНТ.»! Но этому не бывать, пока жив Октавиан.

Конечно, перед свадьбой Антонию пришлось устроить мальчишник в доме Гортензия. Самодовольство Октавиана так раздражало его, что он не выдержал и нанес удар, приправленный ядом.

— Что ты думаешь о Сальвидиене? — спросил он хозяина дома.

При упоминании этого имени Октавиан принял восторженный вид. «Я и правда готов поверить, что втайне он гомик», — подумал Антоний.

— Самый лучший из хороших людей! — воскликнул Октавиан. — Он отлично справляется в Дальней Галлии. У тебя будут твои пять легионов, как только он сможет обойтись без них. Белловаки доставляют много неприятностей.

— Об этом я знаю все. Какой же ты дурак, Октавиан! — с презрением сказал Антоний. — Сразу после прибытия в Дальнюю Галлию этот самый лучший из хороших людей вступил со мной в переговоры, как бы ему переметнуться на мою сторону в нашей с тобой не-войне.

На лице Октавиана не отразилось ни удивления, ни ужаса. Даже когда его лицо сияло от любви к Сальвидиену, глаза в этом не участвовали. А когда-нибудь они участвовали? Антоний не мог припомнить ни одного такого случая. Глаза Октавиана никогда не выдавали его истинного мнения о чем бы то ни было. Они только наблюдали. Наблюдали за поведением всех вокруг, включая и его самого, словно глаза и ум находились в двадцати шагах от его тела. Как могли два этих ясных глаза быть такими непроницаемыми?

Октавиан заговорил спокойно, даже немного застенчиво.

— Антоний, ты считаешь его поведение изменой?

— Это как посмотреть. Перейти от одного римлянина с хорошей репутацией на сторону другого римлянина с такой же хорошей репутацией — это скорее вероломство, чем измена. Но если подобное поведение нацелено на разжигание гражданской войны между теми двумя равными римлянами, то это определенно измена, — с тайной радостью пояснил Антоний.

— У тебя есть доказательства, что Сальвидиена следует судить за измену?

— Целые таланты доказательств.

— И если я попрошу, ты представишь в суде эти доказательства?

— Конечно, — ответил Антоний с деланым удивлением. — Это мой долг перед соратником триумвиром. Если его обвинят, ты лишишься одного очень хорошего генерала, а для меня это станет удачей, верно? Естественно, я имею в виду, если бы была гражданская война. Но я не взял бы его даже легатом, Октавиан. Это ведь ты говорил, что изменников можно использовать, но нельзя любить их и доверять им. Или это говорил твой божественный папочка?

— Кто и что говорил, неважно. Сальвидиен должен уйти.

— Через Стикс или в вечную ссылку?

— Через Стикс. Думаю, после суда в сенате. Не в комиции — слишком людно. В сенате, за закрытыми дверями.

— Хорошая мысль! Но для тебя трудная. Тебе придется послать Агриппу в Дальнюю Галлию — это ведь отныне твоя часть триумвирата. Если бы она была моей, я мог бы послать туда любого из многих, например Поллиона. Теперь я пошлю Поллиона на помощь Цензорину в Македонию, а Вентидия использую, чтобы держать на расстоянии Лабиена и Пакора, пока я не смогу лично разобраться с парфянами, — сказал Антоний, сжимая нож.

— Абсолютно ничто не мешает тебе лично разобраться с ними прямо сейчас, — язвительно заметил Октавиан. — Что, боишься отойти слишком далеко от меня, Италии и Секста Помпея — именно в таком порядке?

— У меня есть веская причина быть около всех вас троих!

— Никаких причин у тебя нет, — резко оборвал его Октавиан. — Я ни при каких обстоятельствах не буду воевать с тобой, но с Секстом Помпеем я буду воевать, как только смогу.

— Наш пакт запрещает это.

— Вот уж нет! Секст Помпей объявлен общественным врагом, записан на таблицах как враг родины, в этом законе есть и твое участие, помнишь? Он не губернатор Сицилии или чего-то еще, он пират. Поскольку я отвечаю за продовольствие в Риме, мой долг поймать его. Он мешает свободному притоку зерна.

Пораженный смелостью Октавиана, Антоний решил закончить их беседу, если это можно так назвать. С иронией пожелав удачи, он направился к Павлу Лепиду, чтобы проверить слух, что брат триумвира Лепида скоро женится на дочери Скрибонии от Корнелия. «Если это правда, он воображает себя хитрым, — подумал Антоний. — Но это нисколько не приблизит его к ее огромному приданому. Октавиан разведется со Скрибонией, как только нанесет поражение Сексту, а это означает, что я должен сделать все, чтобы этот день не наступил никогда. Дать Октавиану одержать большую победу — и вся Италия будет боготворить его. Знает ли этот маленький червяк, что единственная причина, почему я остаюсь так близко от Италии, — желание, чтобы италийцы не забыли имя Марка Антония? Конечно знает».

Октавиан сел рядом с Агриппой.

— У нас опять неприятность, — с сожалением сообщил он. — Антоний только что сказал мне, что наш дорогой Сальвидиен находится в контакте с ним на протяжении уже нескольких месяцев, собираясь перейти на его сторону. — Глаза его стали темно-серыми. — Признаюсь, это было ударом. Я не думал, что Сальвидиен такой дурак.

— Это логичный для него поступок, Цезарь. Он — рыжий из Пицена. Разве таким можно доверять? Ему до смерти хочется быть большой рыбой в большом море.

— Это значит, что мне придется послать тебя управлять Дальней Галлией.

Агриппа был ошеломлен.

— Цезарь, нет!

— А кого еще, кроме тебя? Из этого следует, что сейчас я не могу пойти против Секста Помпея. Удача, как всегда, на стороне Антония.

— Я могу по пути построить верфи между Коссой и Генуей, но после Генуи я пойду по дороге Эмилия Скавра к Плаценции — недостаточно времени, чтобы на всем пути держаться берега. Цезарь, Цезарь, ведь я смогу вернуться домой только через два года, если справлюсь с этой работой!

— Ты должен хорошо выполнить эту работу. Я больше не хочу восстаний среди длинноволосых, и, по-моему, бог Юлий был не прав, когда позволил друидам заниматься своим делом. Кажется, это дело по большей части состоит в том, чтобы сеять недовольство.

— Я согласен. — Лицо Агриппы просветлело. — У меня есть идея, как навести порядок у белгов.

— Какая идея? — полюбопытствовал Октавиан.

— Расселить орды германских убиев на галльском берегу реки Рейн. Каждое племя, от нервиев до треверов, будет слишком занято, пытаясь прогнать германцев на их собственный берег реки, и у них не останется времени на восстание. — Агриппа задумался. — Хотел бы я, как бог Юлий, ступить на землю Германии!

Октавиан рассмеялся.

— Агриппа, если ты хочешь дать урок германским свевам, я уверен, ты его дашь. С другой стороны, убии нам нужны, так почему бы не подарить им хорошую землю? Они лучшие кавалеристы, какие есть у Рима. Все, что я могу сказать, мой самый дорогой друг, — я очень рад, что ты выбрал меня. Я могу перенести потерю сотни Сальвидиенов, но не вынесу потери моего единственного Марка Агриппы.

Агриппа засиял, схватил Октавиана за руку. Сам-то он знал, что бесконечно предан Цезарю, но ему нравилось, когда Октавиан признавал этот факт словом или делом.

— Важнее, кто останется около тебя, пока я буду служить в Дальней Галлии.

— Конечно, Статилий Тавр. Думаю, Сабин. Само собой разумеется, Кальвин. Корнелий Галл — умный и надежный, пока он не сочиняет очередную поэму. Карринат в Испании.

— В основном опирайся на Кальвина, — посоветовал Агриппа.

С изумлением видя, как триумвир Антоний и триумвир Октавиан ходят по городу вместе, как старые и добрые друзья, Рим бурно радовался в ту зиму, приветствуя это как начало золотого века, который, по уверениям предсказателей, стучался в дверь человечества. Да к тому же жена триумвира Антония и жена триумвира Октавиана были беременны. Воспарив так высоко в эфир творческого преображения, что не знал, как опуститься вниз, Вергилий писал свою Четвертую эклогу, предвещая рождение ребенка, который спасет мир. Более циничными были заключаемые пари, чей сын — триумвира Антония или триумвира Октавиана — станет избранным сыном. И никому даже в голову не приходило, что могут родиться девочки. Девочка не возвестит приход Десятой эры — это было несомненно.

Не то чтобы все на самом деле было хорошо. Говорили о тайном суде над Квинтом Сальвидиеном Руфом, но никто, кроме членов сената, не знал, что за свидетельство было представлено и что сказал Сальвидиен, когда адвокаты осуществляли его защиту. Вердикт шокировал всех. Уже давно римлянина не казнили за измену. Много раз ссылали, да, много было проскрипционных списков, но не было официального суда в сенате со смертельным приговором, который не может быть вынесен римскому гражданину: сначала надо лишить гражданства, а потом уже отрубать голову. Был закон о суде за измену, и хотя он не применялся уже много лет, он оставался записанным на таблицах. Так зачем секретность и почему сенат?

Не успел сенат избавиться от Сальвидиена, как на улицах Рима появился Ирод в тирском пурпуре и золотых украшениях. Он остановился в самом лучшем номере гостиницы на углу кливуса Орбия, самой дорогой гостиницы в городе, и приступил к раздаче щедрых даров определенным нуждающимся сенаторам. Его прошение в сенат назначить его царем евреев было зачитано в зале заседаний сената перед небольшой группой сенаторов, чуть больше кворума, собравшейся только благодаря его щедрым дарам и присутствию Марка Антония, который выступал на его стороне. В любом случае, вопрос был чисто гипотетическим, поскольку с санкции парфян царем евреев стал Антигон, который в обозримом будущем вряд ли отдаст трон. Парфяне или не парфяне, большинство евреев хотели Антигона.

— Где ты достал все эти деньги? — спросил Антоний, когда они входили в небольшое здание, соседнее с храмом Согласия у подножия Капитолийского холма.

В этом здании сенат принимал иностранцев, которым был запрещен вход в палату.

— У Клеопатры, — ответил Ирод.

— У Клеопатры?!

— Да, а что в этом удивительного?

— Она слишком прижимиста, чтобы давать деньги кому-то.

— Но ее сын щедр, и он управляет ею. Кроме того, мне пришлось согласиться заплатить ей доход от иерихонского бальзама, когда я стану царем.

— А-а!

Ирод получил senatus consultum, который официально утвердил его царем евреев.

— Теперь тебе остается лишь завоевать свое царство, — сказал Квинт Деллий за изысканным обедом (повара гостиницы славились своим искусством).

— Я знаю, знаю! — резко оборвал его Ирод.

— Это не я щипал Иудею, так зачем срывать злость на мне? — укоризненно промолвил Деллий.

— Потому что ты здесь, под моим носом доишь корову в свое брюхо со скоростью одной капли иерихонского бальзама за один щипок. Ты думаешь, Антоний когда-нибудь поднимет задницу и станет воевать с Пакором? Он даже не упомянул о парфянской кампании.

— Он не может. Он должен находиться на расстоянии видимости от этого сладкого мальчика, Октавиана.

— О, всему миру это известно! — нетерпеливо воскликнул Ирод.

— Кстати, о сладких вещах. Ирод, что случилось с твоими надеждами, связанными с Мариамной? Разве Антигон уже не женился на ней?

— Он не может жениться на ней, он ее дядя, и он слишком боится своих родственников, чтобы отдать ее кому-то из них. — Ирод ухмыльнулся и похлопал у себя за спиной пухлыми ручками. — Кроме того, она у меня, а не у него.

— У тебя?!

— Да, я увез ее и спрятал как раз перед падением Иерусалима.

— Ну ты и умник! — Деллий взял еще одну порцию деликатеса. — Сколько капель иерихонского бальзама в этих фаршированных птичках?

В Путеолах в конце лета был заключен пакт с Секстом Помпеем. Антоний своего мнения об этом не разглашал, но что касается Октавиана, он знал, что Секст не будет вести себя как честный человек. В глубине души он был плебеем из Пицена, опустившимся до пирата и неспособным сдержать слово. В ответ на согласие разрешить свободно провозить зерно в Италию Секст получал официальное признание его губернаторства в Сицилии, Сардинии и Корсике. Он также получал греческий Пелопоннес, тысячу талантов серебра и право быть выбранным консулом через четыре года с Либоном в качестве консула на следующий год. Все, у кого ум был больше горошины, понимали, что это фарс. «Как ты, наверное, смеешься сейчас, Секст Помпей», — думал Октавиан после переговоров.

В мае жена Октавиана Скрибония родила девочку. Октавиан назвал ее Юлией. В конце июня Октавия тоже родила девочку, Антонию.

Один из пунктов контракта с Секстом Помпеем гласил, что оставшиеся ссыльные могут вернуться домой. Среди таких ссыльных был и Тиберий Клавдий Нерон, который не чувствовал себя достаточно защищенным после пакта Брундизия. Поэтому он оставался в Афинах до тех пор, пока не решил, что теперь может безнаказанно вернуться в Рим. Сделать это было сложно, так как состояние Нерона почти исчезло. Частично это произошло по его вине, поскольку он неумно инвестировал в компании по сбору доходов, которые отдавали на откуп сбор налогов с провинции Азия и прогорели, после того как Квинт Лабиен и его парфянские наемники вторглись в Карию, Писидию, Ликию — их самые богатые источники наживы. А частично — не по его вине, разве что более умный человек остался бы в Италии и умножал свое богатство, а не убегал, оставив его в распоряжении недобросовестных греческих вольноотпущенников и бездеятельных банкиров.

Таким образом, Тиберий Клавдий Нерон, возвращавшийся домой ранней осенью, находился в таком финансовом затруднении, что оказался плохим компаньоном для своей жены. Финансовые ресурсы позволили ему нанять только открытую тележку для багажа и паланкин. Правда, он разрешил Ливии Друзилле разделить с ним это средство передвижения, но она отказалась без объяснения причин. А причин было две. Во-первых, носильщики были слабые, жалкие, едва способные поднять паланкин с Нероном и его сыном. А во-вторых, она ненавидела находиться рядом с мужем и его сыном. Транспортное средство передвигалось со скоростью пешехода, а Ливия Друзилла шла пешком. Погода была идеальная: теплое солнце, прохладный бриз, много тени, запах пожухлой травы и специальных ароматных трав, выращиваемых фермерами, чтобы вредители погибали зимой. Нерон предпочитал ехать по дороге, Ливия Друзилла шла по обочине, где ромашки образовали мягкий ковер под ногами и можно было подобрать ранние яблоки и поздние груши, которые ветром сорвало с деревьев. Пока она не исчезала из поля зрения сидящего в паланкине Нерона, мир принадлежал ей.

У Теана Сидицинского они свернули с Аппиевой дороги на Латинскую: те, кто продолжал путь в Рим по Аппиевой дороге через Помптинские болота, рисковали жизнью, ибо место было малярийное.

У города Фрегеллы они остановились в скромной гостинице, и Нерон тут же заказал ванну.

— Не выливайте воду, после того как я и мой сын вымоемся, — предупредил он. — Моя жена сможет воспользоваться ею.

В их комнате он хмуро посмотрел на нее. Сердце у нее забилось, она боялась, что лицо выдаст ее, но стояла сдержанная и услужливая, готовая выслушать уже давно известное из многолетнего опыта.

— Мы приближаемся к Риму, Ливия Друзилла, и я напоминаю тебе: старайся не тратить лишних денег. Маленькому Тиберию в будущем году понадобится педагог — вынужденные расходы, — и ты должна быть достаточно экономной, чтобы облегчить это бремя. Никаких новых платьев, никаких драгоценностей и определенно никаких специальных слуг вроде парикмахера или косметолога. Это понятно?

— Да, муж, — покорно ответила Ливия Друзилла и вздохнула про себя.

Не то чтобы ей очень нужен был парикмахер или косметолог, но она отчаянно нуждалась в покое, в спокойной жизни без постоянной критики. Она хотела прибежища, где могла бы читать, что хотела, выбирать меню независимо от стоимости блюд и не отчитываться о тех ничтожных суммах, что она тратила. Она хотела, чтобы ее обожали, хотела видеть лица, которые светились бы при упоминании ее имени. Вот, к примеру, Октавия, благородная жена Марка Антония, чьи статуи стояли на рыночных площадях в Беневенте, Капуе, Теане Сидицинском. Что она сделала, в конце концов, кроме того, что вышла замуж за триумвира? Но люди воспевают ее, словно она богиня, молятся, чтобы хоть раз увидеть ее, когда она путешествует между Римом и Брундизием. Люди продолжают бредить о ней, приписывая наступивший в стране мир ее заслугам. О, если бы стать такой Октавией! Но кого интересует жена патриция, если его зовут Тиберий Клавдий Нерон?

Он в упор смотрел на нее, озадаченный. Ливия Друзилла вдруг очнулась, облизнула пересохшие губы.

— Ты хочешь что-то сказать? — холодно спросил он.

— Да, муж.

— Тогда говори, женщина!

— Я жду ребенка. Думаю, снова сына. Симптомы такие же, какие были, когда я носила Тиберия.

Сначала пришло потрясение, потом все возрастающее неудовольствие. Уголки рта опустились, Тиберий скрипнул зубами.

— Ливия Друзилла! Неужели ты не могла лучше следить за собой? Я не могу позволить себе иметь второго ребенка, тем более второго сына! Тебе надо пойти к Bona Dea и попросить снадобье, как только мы прибудем в Рим.

— Боюсь, будет уже поздно, господин.

— Cacat! — крикнул он в ярости. — Какой срок?

— Думаю, почти два месяца. А снадобье можно применять только до шести рыночных интервалов. А у меня уже семь.

— Даже если это так, ты примешь снадобье.

— Конечно.

— Не хватало только этого! — крикнул он, вскинув кулаки. — Уйди, женщина! Уйди и дай мне спокойно принять ванну!

— Ты хочешь, чтобы Тиберий присоединился к тебе?

— Тиберий — моя радость и утешение, конечно я хочу!

— Тогда позволь мне прогуляться, посмотреть старый город?

— Что касается меня, жена, ты можешь хоть шагнуть с утеса!

Публий Вентидий был из Пицена, из города Аскул, большого, окруженного стенами города на Соляной дороге, связывавшей пиценский город Фирм с Римом. Шестьсот лет назад люди с Латинской равнины научились добывать соль на отмелях у порта Остия. Соль была редким и ходовым товаром. Очень скоро торговля перешла в руки купцов, живших в Риме, небольшом городке на реке Тибр, в пятнадцати милях вверх по течению от порта Остия. Историки, такие как Фабий Пиктор, категорически утверждали, что именно соль сделала Рим самым большим городом в Италии, а его людей — самыми могущественными.

Как бы то ни было, когда Вентидий родился в богатой аристократической семье Аскула за год до убийства Марка Ливия Друза, пиценский Аскул уже стал центром южной части Пицена. Расположенный в долине между предгорьями и высокими вершинами Апеннин, хорошо защищенный стенами от набегов марруцинов и пелигнов, соседних италийских племен, Аскул был центром процветающего края яблоневых, грушевых и миндальных садов. А это значило, что город продавал отличный мед, а также джем из фруктов, которые успели потерять свежесть и не годились для отправки на Овощной форум в Риме. Женщины Аскула занимались производством тонкой ткани особенно красивых оттенков голубого цвета — эту краску получали из цветка, растущего в регионе.

Но Аскул стал известен совсем по другой причине: именно здесь впервые разразилась Италийская война, когда жители, которым надоело притеснение со стороны нескольких живущих там римлян, убили двести римлян и приехавшего туда претора на представлении пьесы комедиографа Плавта. Когда два легиона под командованием дяди бога Юлия, Секста Цезаря, прибыли, чтобы наказать виновных, город закрыл ворота и перенес двухгодичную осаду. Секст Цезарь умер от воспаления легких во время очень холодной зимы. Его место занял Гней Помпей Страбон Карнифекс (Мясник). Этот косоглазый пиценский начальник гордился своими подвигами, благодаря которым он заслужил это прозвище, отброшенное его сыном, Помпеем Великим. В сопровождении семнадцатилетнего сына и друга сына, Марка Туллия Цицерона, Помпей Страбон приступил к выполнению своих обязанностей, демонстрируя, что в нем начисто отсутствует милосердие. Он придумал способ, как отвести от города воду, добываемую из водоносного слоя под руслом реки Труэнции. Но покорности было недостаточно для Помпея Страбона. Он хотел доказать жителям Аскула, что они не могут убивать римского претора, разорвав его буквально на куски. Он выпорол и обезглавил всех мужчин города от пятнадцати до семидесяти лет, что нельзя было объяснить с точки зрения логики. Оставив пять тысяч обезглавленных тел гнить на рыночной площади, Помпей Страбон вывел из города тринадцать тысяч женщин, детей и стариков в лютую зиму без еды и теплой одежды. Именно после этой оргии жестокости, сытый этим по горло, Цицерон перешел на службу к Сулле на южном театре войны.

Маленькому Вентидию было четыре года, и его не постигла участь его матери, бабушки, тетей и сестер, которые погибли в апеннинских снегах. Он стал одним из нескольких маленьких мальчиков, которых Помпей Страбон избавил от смерти, чтобы они приняли участие в процессии во время его триумфа, возмутившего порядочных людей в Риме. Триумфы предполагались за победы над чужеземным врагом, а не над италийцами. Худого, голодного, покрытого язвами маленького Вентидия толчками в спину заставили идти от Марсова поля до Римского Форума, а потом выгнали из Рима, предоставив самому себе. Ему было пять лет.

Но италийцы, будь они пиценцы, марсы, марруцины, френтаны, самниты или луканы, были одной нацией, как и римляне. Крадя еду, когда не мог выпросить ее, Вентидий дошел до Реаты, столицы сабинов. Там заводчик мулов Консидий нанял его чистить конюшни племенных кобыл. Этих выносливых породистых лошадей он спаривал с племенными ослами и получал великолепных мулов, которых продавал за большую цену римским легионам, причем на один легион требовалось шестьсот голов этих выносливых животных. Центр производства был расположен в плодородной области Розея, недалеко от Реаты, славящейся великолепными пастбищами. Возможно, это предрассудки, но все считали, что мулы, выращенные в Розее, лучше других.

Вентидий был хорошим мальчиком, крепким, сильным, работал до изнеможения. Наделенный копной светлых кудрей и ясными голубыми глазами, он вскоре заметил, что, если смотреть на женщин этого поместья взглядом, выражающим желание и восхищение, то получишь больше еды и одеяла, чтобы накрыться, когда спишь на душистой соломе.

В двадцать лет он превратился в рослого молодого человека, мускулистого благодаря тяжелой работе и с хорошими знаниями в области разведения мулов. Проклятый богами ни на что неспособным сыном, Консидий сделал Вентидия управляющим его хозяйства, а его сын уехал в Рим, пил, играл, развратничал и там умер. У Консидия оставалась одна дочь, которой давно нравился молодой управляющий. Она набралась храбрости и попросила у отца разрешения выйти замуж за Вентидия. Консидий разрешил. Умирая, он завещал свои пятьсот югеров земли в Розее Вентидию.

Поскольку Вентидий был умный и работящий, он добился больших успехов в разведении мулов, чем иные сабиняне, которые столетиями занимались этим делом. Ему даже удалось пережить те десять страшных лет, когда озеро, питавшее траву долины Розея, усохло, так как фермеры в Амитерне прорыли ирригационный канал для полива своих клубничных плантаций. К счастью, сенат и народ Рима считали мулов важнее клубники, поэтому канал был зарыт и Розея вновь стала плодородной.

Но на самом деле Вентидий не хотел всю жизнь заниматься мулами. Когда гадесский банкир Луций Корнелий Бальб стал praefectus fabrum у Цезаря, ответственным за снабжение его легионов, Вентидий добился, чтобы Бальб устроил ему встречу с Цезарем. Цезарю он доверил свой амбициозный секрет: он хочет стать римским политиком, претором и генералом армий.

— Политиком я буду посредственным, — признался он Цезарю, — но я знаю, что могу командовать легионами.

Цезарь поверил ему. Оставив ферму своему старшему сыну и Консидии, Вентидий стал одним из легатов Цезаря, а после смерти Цезаря встал на сторону Марка Антония. Теперь наконец он был главнокомандующим, о чем и мечтал.

— Поллион собрал одиннадцать легионов, а ему нужно не более семи, — сказал ему Антоний до своего отъезда в Рим. — Я могу дать тебе одиннадцать легионов, а Поллион отдаст тебе четыре из своих одиннадцати. С пятнадцатью легионами и кавалерией, сколько тебе удастся набрать в Галатии, ты сможешь сам пойти против Лабиена и Пакора. Назначай себе легатов, Вентидий, и помни об условиях. Ты должен проводить политику сдерживания парфян, пока я не приду. Сражение оставь мне.

— Тогда, Антоний, с твоего позволения, я возьму Квинта Поппедия Силона старшим легатом, — сказал Вентидий, стараясь скрыть бурную радость. — Он хороший человек, наследовал военное мастерство своего отца.

— Великолепно. Отплывай из Брундизия, как только перестанут дуть экваториальные ветры. По Эгнациевой дороге тебе не надо идти. Это очень медленно. Плыви в Эфес и начни кампанию, выгнав Квинта Лабиена из Анатолии. Если ты в мае окажешься в Эфесе, у тебя будет много времени.

Жизнь в Афинах была приятной, особенно с тех пор, как Марк Антоний уладил свои разногласия с Титом Помпонием Аттиком, самым уважаемым римлянином в Афинах. Греки прозвали его Аттиком, что означает «афинянин в глубине души». Точнее было бы сказать, любитель афинских мальчиков, но все римляне благоразумно это игнорировали, даже такой противник гомосексуализма, как Антоний. С самого начала Аттик принял решение не демонстрировать своего пристрастия к мальчикам нигде, кроме терпимо относящихся к этому Афин. Там он построил особняк и за годы сделал много хорошего для города. У Аттика, человека большой культуры и известного литератора, было хобби, которое в конце концов принесло ему очень много денег. Он публиковал работы знаменитых римских авторов, от Катулла до Цицерона и Цезаря. Каждый новый опус копировали тиражом от нескольких десятков экземпляров до нескольких тысяч. Сто переписчиков с хорошим, разборчивым почерком разместились в здании на Аргилете, около сената. Сейчас они занимались поэзией Вергилия и Горация. К их помещению примыкала библиотека, где можно было на время взять рукопись. Идея библиотеки принадлежала братьям Сосиям, известным книготорговцам, конкурентам Аттика, располагающимся рядом. Их издательская карьера предшествовала карьере Аттика, но они не обладали огромным богатством и работали медленнее. Недавно скончавшиеся братья Сосии в свое время произвели на свет подающих надежды политиков, один из которых был у Антония старшим легатом.

В среднем возрасте Аттик женился на кузине Цецилии Пилии, которая родила ему дочь Цецилию Аттику, его единственного ребенка и наследницу всех его богатств. В результате болезни Пилия стала инвалидом. Вскоре после сражения у Филипп она умерла, оставив Аттика растить Аттику самому. Родившейся за два года до убийства Цезаря девочке было сейчас тринадцать лет. Аттик был хорошим отцом, он никогда не скрывал от нее, чем он занимается, считая, что неведение только сделает дочь уязвимой для всяких сплетен. Его очень беспокоило будущее своего единственного ребенка теперь, когда она достигала зрелости. Кого он выберет для нее мужем через пять лет?

Удивительная проницательность и поразительное умение поддерживать хорошие отношения с любой фракцией в высшем обществе Рима помогли Аттику выжить, но после смерти Цезаря мир изменился так радикально, что он боялся и за себя, и за благополучие своей дочери. Его единственной слабостью была симпатия к римским матронам, попавшим в беду. Он помогал Сервилии, матери Брута и любовнице Цезаря, Клодии, сестре Публия Клодия, пользующейся дурной славой проститутки, и Фульвии, жене трех демагогов в лице Клодия, Куриона и Антония.

Помощь Фульвии чуть не разорила его, несмотря на его влияние в мире коммерции, которой правит сословие всадников. В какой-то момент казалось, что все, от операций с зерном до обширных латифундиев в Эпире, пойдет с аукциона в пользу Антония, но, получив короткое письмо Антония, приказывающего ему выгнать Фульвию, Аттик немедленно выполнил приказ. Хотя он горько плакал, когда она вскрыла себе вены, судьба Аттика и его состояния была важнее.

Когда Антоний прибыл в Афины с Октавией и детской, полной ребятишек, Аттик сделал все, чтобы снискать расположение мужа и жены. Он нашел триумвира спокойным и умиротворенным и правильно решил, что в этом большую роль сыграла Октавия. Они были явно счастливы вместе, но не как молодые новобрачные, которым никто не нужен. Антонию и Октавии нравились компании, они посещали лекции, симпозиумы и приемы, предлагаемые этой культурной столицей. Они часто устраивали дома вечеринки. Да, год брака пошел Антонию на пользу, как и знаменитому мужлану Помпею Великому, когда он женился на очаровательной Юлии, дочери Цезаря.

Конечно, прежний Антоний не покинул оболочку Геркулеса. Он оставался дерзким, взрывным, агрессивным, гедонистическим и ленивым.

Именно леность Антония занимала в основном мысли Аттика, пока он медленно шел по узкой афинской аллее в резиденцию губернатора, где Антоний устраивал обед. Был апрель того года, когда консулами стали Аппий Клавдий Пульхр и Гай Норбан Флакк. Аттик (впрочем, как и остальные афиняне) знал, что парфян загнали на их собственные земли. И это сделал не Антоний, а Публий Вентидий. В Риме говорили, будто набеги парфян прекратились так внезапно, что Антоний просто не успел присоединиться к Вентидию в Киликии или в Сирии. Но Аттик лучше знал, что ничто не мешало Антонию быть там, где проводились военные действия. Ничто, кроме самой фатальной слабости Антония: его лень приводила к вечному оттягиванию. Он был слеп к ходу событий, говоря себе, что все произойдет тогда, когда он этого захочет. Пока Юлий Цезарь был жив, он заставлял Антония шевелиться, что-то делать. Его слабость не казалась такой фатальной. А после убийства Цезаря его подгонял Октавиан. Но победа у Филипп оказалась столь великой для Антония, что его слабость разрослась, как грибы после дождя. Так уже было, когда Юлий Цезарь оставил на него всю Италию, пока сам сокрушал последних своих врагов. И что сделал Антоний с этой огромной властью? Запряг четырех львов в колесницу, окружил себя магами, танцовщицами и шутами и бражничал, ни о чем не думая. Работа? Что это такое? Рим продолжает существовать сам. Как человек, которому дали власть, он может делать все, что хочет, а он хотел бражничать. Без всяких на то оснований он полагал, что поскольку он Марк Антоний, то все должно оказываться так, как он считает нужным. А если ничего не получалось, Антоний винил в этом всех, кроме себя.

Несмотря на успокоительное влияние Октавии, на самом деле он не изменился. Прежде всего удовольствия, а работа — потом. И так всегда. Поллион и Меценат реорганизовали границы полномочий триумвиров более разумно, с тем чтобы полностью освободить Антония для командования армией. Но очевидно, он еще не готов был это сделать, а его оправдания были надуманными. Октавиан не представлял реальной угрозы, и, несмотря на все возражения и аргументы Антония, У него хватало денег, чтобы идти воевать. У него уже были легионы, вооруженные надлежащим образом и снабженные дешевым зерном Секста Помпея. Так что же его останавливало?

Когда Агриппа возвратился после двухлетнего пребывания в Дальней Галлии, покрыв себя славой, он и два его легиона, которые он привел с собой, встали лагерем на Марсовом поле, за чертой померия. Сенат разрешил ему отметить триумф, а это значило, что по религиозным правилам ему запрещалось до триумфа вступать в Рим. Само собой разумеется, он думал, что Цезарь будет ждать его у входа в великолепную красную палатку, поставленную для генерала в его временном изгнании. Но Цезаря не было. И сенаторов не было. Может быть, это он сам рано пришел, подумал Агриппа, приказав своему денщику внести в палатку его вещи. Он очень хотел видеть Цезаря, поэтому не пошел в палатку. Его зоркие глаза могли заметить блеск металла в двух милях от себя, и он облегченно вздохнул, увидев большую вооруженную охрану германцев, появившуюся из ворот Фонтиналис и спускающуюся по холму к Задней улице. Потом он нахмурился. В середине отряда был паланкин. Цезарь в паланкине? Он болен?

Встревоженный, нетерпеливый, Агриппа взял себя в руки и остался на месте, не побежал к этому неуклюжему транспортному средству, которое в конце концов приблизилось под приветственные крики германцев.

Когда из паланкина выскочил Меценат, Агриппа даже рот открыл.

— Пошли, — резко бросил этот архиманипулятор, направляясь к палатке.

— Что такое? В чем дело? Цезарь болен?

— Нет, не болен, просто, как всегда, в гуще событий, — сказал Меценат. Вид у него был напряженный. — Его дом окружен охраной, и он не может выйти оттуда. Он вынужден был укрепить его, представляешь? Стена и канава на Палатине!

— Почему? — спросил ошарашенный Агриппа.

— А ты не знаешь? И догадаться не можешь? Что же еще, кроме запасов зерна, налогов, высоких цен?

Стиснув зубы, Агриппа уставился на штандарты с орлами, воткнутые в землю около его палатки и перевитые победными лаврами.

— Ты прав, мне следовало знать. Какова последняя глава в этой вечной эпической поэме? О боги, это начинает уже причинять такую же боль, как страдания в творениях Фукидида!

— Этот потворствующий слизняк Лепид — с шестнадцатью легионами под его командованием! — позволил Сексту Помпею забрать весь груз с африканским зерном. Затем этот предатель-дворняжка Менодор поскандалил с Сабином — не понравилось быть под его началом — и вернулся к Сексту. Особой он взял шесть военных кораблей и выдал Сексту путь, по которому пойдет груз с зерном с Сардинии. Так что этот груз тоже оказался у Секста. У сената не осталось выбора. Он вынужден покупать зерно у Секста, который берет по сорок сестерциев за модий. Это значит, государственная пшеница будет стоить пятьдесят сестерциев, а частные торговцы говорят о шестидесяти. Если государство сможет купить достаточно зерна для бесплатных пособий, оно должно брать по пятьдесят сестерциев с тех, кто должен платить. Когда низшие классы и неимущие собираются в толпу, они становятся неуправляемыми. Начинаются бесчинства, стычки между бандами. Цезарь вынужден был ввести легион из Капуи для охраны государственных хранилищ. Поэтому улица у ворот Тригемина запружена солдатами, а в порту никого нет. — Меценат вздохнул, простер дрожащие руки. — Это кризис, настоящий кризис.

— А как же трофеи Вентидия из его триумфа? — спросил Агриппа. — Разве они не помогут подвести баланс и удержать цену в сорок сестерциев для народа?

— Это можно было бы сделать, но Антоний потребовал отдать половину трофеев ему как главнокомандующему на Востоке. Поскольку сенат до сих пор полон его сторонников, он проголосовал, чтобы Антонию выдали пять тысяч талантов, — мрачно произнес Меценат. — Добавь еще долю легионов, и остается только две тысячи. Каких-то пять миллионов сестерциев против счета за зерно от Секста Помпея почти в пятьсот миллионов. Цезарь спросил, можно ли выплатить частями, но Секст сказал, что нет. Все сразу, или никакого зерна. Еще месяц — и хранилища опустеют.

— И нет денег на войну против этого mentula! — в ярости крикнул Агриппа. — Ну что ж, мои трофеи потянут тысячи на две — это сто миллионов по счету за зерно, когда их добавят к тому, что осталось у Вентидия. Нам нужно поставить сенаторов посреди Форума, и пусть толпа закидает их камнями до смерти! Но конечно, они все убежали из Рима, да?

— Конечно. Попрятались на своих виллах. Бурлит не только Рим, вся Италия бунтует. Они говорят, что это не их вина виновато плохое правление Цезаря. Проклятье!

Агриппа двинулся к выходу из палатки.

— Это надо остановить, Меценат. Вставай, пойдем к Цезарю.

Меценат в ужасе уставился на него.

— Агриппа! Пересечешь померий — лишишься триумфа!

— Да что значит триумф, когда я нужен Цезарю? Еще будет у меня триумф за какую-нибудь другую войну.

И Агриппа ушел, без сопровождения, не сняв доспехов. Его длинные ноги легко поглощали расстояние. В голове роились мысли, не находящие ответа. Но душа его требовала ответа, уверенная, что он есть. «Цезарь, Цезарь, ты не можешь позволить, чтобы обычный пират держал тебя и весь римский народ в заложниках. Я проклинаю тебя, Секст Помпей, но больше всего я проклинаю Антония».

А Меценат мог только залезть в свой паланкин и надеяться, что в сопровождении вооруженной охраны ему удастся добраться до дома Ливии Друзиллы. Агриппа, один! Толпа разорвет его на куски!

В жизни Антония появился новый Квинт Деллий, высокий и очень элегантный сенатор из очень древнего рода, который почти сто лет назад дал богине Весте весталку. Фонтеи Капитоны были римскими аристократами из плебеев. Его звали Гай Фонтей Капитон, он был красив, как Меммий, и образован, как Муций Сцевола. Фонтей не был подхалимом. Ему просто нравилось быть с Антонием, он был очень хорошего мнения о нем и, как верный клиент, был рад оказать ему услугу.

Когда Антоний покинул Рим и Италию в сентябре, отплыв вместе с Октавией на флагмане из Тарента, он взял с собой Фонтея. К ста двадцати кораблям его флота были добавлены еще двадцать квинкверем, которые Октавия подарила своему брату из ее личного состояния. Все сто сорок кораблей стояли на якоре в Таренте. Строились навесы, чтобы суда можно было вытащить на берег до наступления зимы.

Для экваториальных штормов было еще рановато, но Антоний торопился, надеясь на попутный ветер во время всего плавания вокруг мыса Тенар у подножия Пелопоннеса, а потом до Афин, чтобы встать на якорь в Пирее.

Но на третий день плавания случился ужасный шторм, заставивший их искать укрытия на Коркире, красивом острове недалеко от греческого Пелопоннеса. Качка плохо отразилась на состоянии Октавии, которая была уже на седьмом месяце, поэтому она обрадовалась возможности ступить на твердую землю.

— Я не хочу, чтобы ты опоздал, — сказала она Антонию, — но признаюсь, я надеюсь, что мы пробудем здесь несколько дней. Мой ребенок должен стать солдатом, а не моряком.

Он не улыбнулся ее маленькой шутке, ему не терпелось снова отправиться в путь, его не трогали ни страдания жены, ни ее любезные попытки не досаждать ему.

— Как только капитан скажет, что мы можем отправляться, мы снова поплывем, — резко произнес он.

— Конечно. Я буду готова.

В тот вечер она не пришла на ужин, сославшись на боль в желудке, еще не прошедшую после качки, а Антоний устал от тех, кто окружал его, добиваясь его внимания, заставляя его демонстрировать дружелюбие, которого он не чувствовал. Фактически единственным человеком, который ему нравился, был Фонтей. И он попросил Фонтея разделить с ним обед. Обедали они вдвоем.

Проницательный, как природный дипломат, и тепло относящийся к Антонию, Фонтей с благодарностью принял приглашение. Он давно догадался, что Антоний несчастлив, и, может быть, сегодня ему представится случай нащупать рану Антония, посмотреть, сможет ли он найти отравленный дротик.

Это был идеальный вечер для откровенного разговора. Пламя лампы трепетало при порывах ветра, завывавшего за окном. Дождь барабанил по ставням, небольшой поток булькал, стекая с холма. Угли раскалились докрасна в нескольких жаровнях, прогоняя холод из комнаты; слуги двигались, как лемуры, выходя из тени и снова скрываясь в тени.

То ли из-за атмосферы, то ли потому, что Фонтей точно знал, как вызвать правильный отклик, Антоний рассказал ему обо всех своих страхах, ужасах, дилеммах, беспокойствах, но как-то сбивчиво и без всякой логики.

— Где мое место? — спросил он у Фонтея. — Чего я хочу? Я истинный римлянин. Или что-то случилось, что сделало меня меньше римлянином, чем я был раньше? Я знал все, как мои пять пальцев, у меня была большая власть. И все же, все же у меня нет места, которое я мог бы назвать своим. Или «место» неправильное слово? Я не знаю!

— Может быть, под словом «место» ты имел в виду «назначение», — сказал Фонтей, осторожно нащупывая нить разговора. — Ты любишь кутить, быть с мужчинами, которых ты считаешь своими друзьями, и с женщинами, которых ты желаешь. Лицо, которое ты показываешь миру, дерзкое, самоуверенное, спокойное. Но за этой внешностью я вижу большие сложности. Одна из них привела тебя к косвенному участию в убийстве Цезаря — нет, не отрицай! Я тебя не виню, я виню Цезаря. Он тоже тебя убил, сделав Октавиана своим наследником. Я могу лишь вообразить, как глубоко это задело тебя! Ты потратил свою жизнь, служа Цезарю, а человек твоего темперамента не мог понять, почему Цезарю не нравились иные из твоих действий. А потом он оставил завещание, в котором даже имени твоего не упомянул. Жестокий удар по твоему dignitas. Люди удивлялись, почему Цезарь отдал свое имя, свои легионы, свои деньги и свою власть красивому мальчику, а не тебе, уже взрослому мужчине. Они поняли завещание Цезаря как знак его ужасного недовольства твоим поведением. Это не имело бы значения, если бы он не был Цезарем, идолом народа, — они сделали его богом, а боги не принимают неправильных решений. Поэтому ты был недостоин стать наследником Цезаря. Ты никогда не смог бы стать вторым Цезарем. Именно Цезарь сделал это невозможным, а не Октавиан. Он отнял у тебя твое dignitas.

— Да, я понимаю, — медленно проговорил Антоний, сжав кулаки. — Старик плюнул на меня.

— Ты от природы не мыслитель, Антоний. Ты любишь иметь дело с конкретными фактами, и у тебя привычка Александра Великого разрубать узлы мечом. У тебя нет способности Октавиана проникать под кожу общества и нашептывать ложь как истину таким образом, чтобы люди поверили. Источник твоей дилеммы — пятно на твоей репутации, которое поставил Цезарь. Почему, например, ты выбрал Восток как твою часть триумвирата? Ты, вероятно, думаешь, что сделал это из-за богатств и войн, которые можешь вести там. Но я так не думаю. Не поэтому. Я думаю, это был благовидный предлог не находиться в Риме и Италии, где тебе нужно было бы показываться перед народом, который знает, что Цезарь презирал тебя. Покопайся в себе поглубже, Антоний. Найди свою рану, дай ей правильное определение!

— Удача! — выпалил Антоний, изумив этим Фонтея, и повторил громче: — Удача! Удача Цезаря превратилась в поговорку, она была частью его легенды. Но когда он вычеркнул меня из завещания, он передал свою удачу Октавиану. Как иначе удалось бы выжить маленькому червяку? С ним удача Цезаря, вот как! А я свою удачу потерял. Потерял! И в этом все дело, Фонтей. Что бы я ни делал — нет удачи. Как с этим справляются? Я знаю, что я не могу.

— Но ты можешь, Антоний! — воскликнул Фонтей, оправившись от этого необычного откровения. — Если ты решил рассматривать твою меланхолию как потерю удачи, тогда поймай свою удачу на Востоке! Эта задача тебе по плечу. Восстанови свою репутацию у всадников, сделав Восток идеальным местом для предпринимательства! И возьми себе восточного советника, кого-нибудь с Востока, кто лучше тебя знает все о Востоке. — Он помолчал, подумав о Пифодоре из Тралл, связанном с Антонием через брак. — Советника с властью, влиянием, богатством. Триумвиром тебе быть еще пять лет благодаря Пакту Тарента. Используй их! Создай для себя бездонный колодец удачи!

Антоний повеселел. Прочь уныние! Внезапно он ясно увидел, как вернуть свою удачу.

— Ты готов предпринять для меня продолжительное путешествие по зимнему морю? — спросил он Фонтея.

— Все, что угодно, Антоний. Меня действительно беспокоит твое будущее, идущее вразрез с Римом Октавиана. Это еще один фактор, вызвавший твою меланхолию: Рим Октавиана чужд римлянам, которые ценят Рим таким, каким он был раньше. Цезарь начал менять права и прерогативы первого класса, и Октавиан намерен продолжить это. Я думаю, что, обретя удачу, ты должен будешь поставить своей целью возвращение прежнего Рима. — Фонтей поднял голову, прислушался к звукам ветра и дождя, улыбнулся. — Шторм затихает. Куда ты хочешь, чтобы я поехал?

Это был риторический вопрос: он знал, это Траллы и Пифодор.

— В Египет. Я хочу, чтобы ты увидел Клеопатру и убедил ее присоединиться ко мне в Антиохии еще до конца зимы. Ты сделаешь это?

— С удовольствием, Антоний, — ответил Фонтей, скрывал свое смятение. — Если здесь, на Коркире, есть корабль, способный пересечь Ливийский океан, я отправлюсь сейчас же. — И печально добавил: — Однако кошелек мой неглубок. Мне нужны деньги.

— Деньги у тебя будут, Фонтей! — заверил его Антоний, сияя от счастья. — О, Фонтей, спасибо тебе! Ты указал мне, что надо делать! Я должен использовать Восток, чтобы заставить Рим отвергнуть махинации Цезаря и его наследника!

Когда Антоний проходил мимо комнаты Октавии, направляясь в свою комнату, он все еще был очень возбужден и полон желания как можно скорее доплыть до Антиохии. Нет, он не остановится в Афинах! Он поплывет прямо в Антиохию. Приняв решение, он открыл дверь в комнату Октавии и увидел ее, свернувшуюся калачиком на постели.

Он присел на край, убрал со лба жены прядь волос, улыбнулся.

— Бедная моя девочка! — нежно промолвил он. — Нужно было оставить тебя в Риме и не подвергать опасности, заставляя плавать в Ионическом море в период штормов.

— Утром мне будет лучше, Антоний.

— Может, и так, но ты останешься здесь, пока не сможешь вернуться в Италию, — сказал он. — Нет, не протестуй! Я не потерплю возражений, Октавия. Возвращайся в Рим и рожай нашего ребенка там. Ты скучаешь по детям, которые в Риме. А я не поеду в Афины, я прямо направляюсь в Антиохию, поэтому со мной ты поехать не сможешь.

Ей стало очень грустно. Она с болью смотрела в эти рыжие глаза. Откуда она узнала, непонятно, но это был последний раз, когда она видела Марка Антония, ее любимого мужа. Проститься на острове Коркира — кто бы мог предсказать такое?

— Я сделаю все, что ты считаешь лучшим, — сказала она, глотая слезы.

— Хорошо!

Он встал, наклонился поцеловать ее.

— Но я ведь увижу тебя утром, да?

— Увидишь, конечно увидишь.

Когда он ушел, она отвернулась, спрятала лицо в подушку. Нет, не для того, чтобы поплакать, — горе было слишком велико для слез. Впереди ее ждало одиночество.

В январские ноны, несмотря на необычно сильные, пронизывающие ветра, Клеопатра и Цезарион приехали в Антиохию. Царица сидела в своем паланкине, как кукла Фонтея, с двойной короной на голове, с разрисованным лицом, в белом платье из плиссированного льна. Шея, руки, плечи, талия и ноги сверкали золотом и драгоценными камнями. У Цезариона на голове был военный вариант двойной короны. Он ехал рядом с паланкином матери на ретивом рыжем коне (красный — цвет бога войны Монту), в одежде египетских фараонов — своего рода кольчуге из льняных и золотых пластин, с лицом, покрашенным в красный цвет. Кони в богатой упряжи несли на себе офицеров и чиновников. Они ехали в окружении тысячи царских охранников, одетых в пурпурные туники и серебряные доспехи. Антиохия не видела подобного парада со времен Тиграна, когда он был Царем Сирии.

Антоний не терял времени даром. Признав справедливость замечания Фонтея о том, что дворец губернатора напоминает караван-сарай, он снес несколько соседних построек и воздвиг флигель, способный, по его мнению, принять царицу Египта.

— Конечно, это не александрийский дворец, — сказал он, сопровождая Клеопатру и ее сына по новому жилью, — но это намного удобнее, чем старая резиденция.

Цезарион сиял от радости. Его огорчало лишь то, что он стал уже слишком большим для катания на коленях Антония. Сдерживаясь, чтобы не побежать вприпрыжку, он торжественно ступал, пытаясь выглядеть как подобает фараону. Нетрудно, со всей этой проклятой краской.

— Надеюсь, здесь есть ванна, — сказал он.

— Готова и ждет тебя, молодой Цезарь, — усмехнувшись ответил Антоний.

До вечера они больше не встречались. Вечером Антоний устроил обед в триклинии, еще пахнувшем штукатуркой и разными красителями, призванными скрыть унылые стены под фресками, изображающими Александра Великого и его ближайших военачальников на гарцующих конях. Поскольку было очень холодно и ставни нельзя было открыть, в комнате курились благовония с целью удалить неприятный запах. Клеопатра была слишком вежлива и надменна, чтобы говорить об этом, но Цезарион не стеснялся.

— Здесь воняет, — заметил он, забираясь на ложе.

— Если это невыносимо, мы можем переехать в старый дворец.

— Нет, скоро я перестану это замечать, а испарения уже потеряли свою ядовитую силу, — захихикал Цезарион. — Катул Цезарь совершил самоубийство, закрывшись в свежеоштукатуренной комнате с дюжиной жаровен. Все отверстия были закрыты, чтобы не допустить свежего воздуха. Он был двоюродным братом моего прадеда.

— Ты изучил твою римскую родословную.

— Конечно.

— А египетскую?

— Вплоть до устных рассказов, еще до появления иероглифов.

— Ха-эм — его наставник, — сказала Клеопатра, впервые открыв рот. — Цезарион будет самым образованным царем.

Этот обмен фразами задал тон обеду. Цезарион без умолку болтал, его мать иногда вставляла реплику, чтобы подтвердить какое-нибудь его заявление, а Антоний возлежал на ложе и делал вид, что слушает, или отвечал на какой-нибудь вопрос Цезариона.

Хотя мальчик нравился ему, он убедился в правоте Фонтея. Клеопатра ни в чем не ограничивала Цезариона. Она даже не пыталась привить ему правила поведения. А он был достаточно самоуверенным, считая, что может, как взрослый, участвовать во всех беседах. Это бы еще ничего, если бы не его привычка бесцеремонно вмешиваться в разговор взрослых. Его отец пресек бы это на корню. Антоний хорошо помнил его в те времена, когда сам был в возрасте Цезариона! Но Клеопатра была любящей матерью, во всем уступавшей высокомерному, очень волевому сыну. Ничего хорошего.

Наконец, после сладкого, Антоний решил исполнить роль отца.

— А теперь, молодой Цезарь, оставь нас, — резко сказал он. — Я хочу поговорить с твоей матерью наедине.

Мальчик возмутился, открыл было рот, чтобы возразить, но увидел красную искру в глазах Антония. Он сник, как проколотый пузырь, пожал плечами и покорно удалился.

— Как ты этого добился? — с явным облегчением спросила царица.

— Говорил и выглядел как отец. Ты слишком потакаешь мальчику, Клеопатра. Позже он не поблагодарит тебя за это.

Она не ответила, занятая тем, что пыталась понять этого, нового Марка Антония. Казалось, он не старился так, как старятся другие. Не было никаких признаков разрушения. Живот плоский, бицепсы не свисают мешком, как у пожилых мужчин, а волосы такие же золотисто-каштановые, как и раньше, не поседели. Изменились только его глаза — в них появилась тревога. Но чем он встревожен? Потребуется время, чтобы узнать.

Это из-за Октавиана? Еще со времен Филипп он вынужден бороться с Октавианом, вести войну, которую на самом деле войной назвать нельзя. Это скорее дуэль умов и воли, без меча, без единого удара. Он понимал, что Секст Помпей — его лучшее оружие, но когда появилась идеальная возможность объединиться с Секстом и использовать своих собственных маршалов Поллиона и Вентидия, он ею не воспользовался. В тот момент он мог бы сокрушить Октавиана. А теперь это не удастся ему никогда, и он начинает это понимать. Пока он думал, что у него есть шанс справиться с Октавианом, он оставался на Западе. То, что он здесь, в Антиохии, говорит о том что он отказался от борьбы. Фонтей увидел это в нем. Но как? Неужели Антоний доверился ему?

— Я скучал по тебе, — вдруг сказал он.

— Да? — спокойно спросила Клеопатра, словно это не очень интересовало ее.

— Да, все больше и больше. Смешно. Я всегда думал, что со временем скучаешь по человеку все меньше, но желание видеть тебя со временем только усилилось. И больше я ждать не мог.

Женская тактика:

— Как твоя жена?

— Октавия? Мила, как всегда. Самая восхитительная женщина.

— Такое о женщине нельзя говорить другой женщине.

— А почему? С каких это пор Марк Антоний влюблялся в добродетель, великодушие или доброту в женщине? Я жалею ее.

— То есть ты думаешь, что она любит тебя.

— В этом я не сомневаюсь. Не проходит и дня, чтобы она не говорила, что любит меня, или не писала в письме, если мы не вместе. Здесь, в Антиохии, мой ящик для писем уже переполнен. — На лице его появилась скука. — Она рассказывает мне о детях, о том, что делает Октавиан — по крайней мере, о том, что ей известно, — и обо всем, что, по ее мнению, должно меня интересовать. Но никогда ни слова о Ливии Друзилле. Она не одобряет отношение жены Октавиана к его дочери от Скрибонии.

— А сама Ливия Друзилла уже родила? Я не слышала об этом.

— Нет. Бесплодна, как ливийская пустыня.

— Так может быть, это вина Октавиана.

— Да мне все равно, чья это вина! — в сердцах крикнул он.

— А тебе должно быть не все равно, Антоний.

В ответ он пересел на ее ложе, прижал ее к себе.

— Я хочу заняться с тобой любовью.

Ах, она уже забыла его запах. Как он возбуждал ее! Запах чистоты и загорелой кожи, без малейшего восточного оттенка. Он ел пищу своего народа, не злоупотреблял кардамоном и корицей, любимыми специями на Востоке. Поэтому его кожа не выделяла их остаточных масел.

Оглядевшись, Клеопатра поняла, что слуги ушли и что никому, даже Цезариону, не разрешат войти. Она взяла его руку, положила себе на грудь, пополневшую после рождения близнецов.

— Я тоже скучала по тебе, — солгала она, чувствуя, как желание растет в ней и заполняет ее всю.

Да, он нравился ей как любовник, и Цезарион только выиграет, получив еще одного брата. «Амун-Ра, Исида, Хатор, дайте мне сына! Мне только тридцать три года, я еще не так стара, чтобы деторождение было опасным для представителя рода Птолемеев».

— Я тоже скучала по тебе, — повторила она. — О, это восхитительно!

На следующий день после отъезда Клеопатры из Зевгмы в Египет появился Агенобарб, веселый и не извиняющийся.

— Предполагалось, что ты на пути в Вифинию, — сказал Антоний с недовольным видом, но в душе радуясь.

— Это ты хотел таким образом отделаться от меня, когда думал, что египетская гарпия собирается вести кампанию вместе с тобой. Ни один римлянин не смог бы этого вынести, Антоний, и я удивляюсь, с чего ты взял, что ты сможешь вынести. Разве что ты перестал быть римлянином.

— Нет, не перестал! — раздраженно крикнул Антоний. — Агенобарб, пойми, только желание Клеопатры одолжить мне огромную сумму золота позволяет осуществить эту экспедицию! Похоже, она думала, что этот заем дает ей право участвовать в предприятии, но к тому времени, как мы дошли до этого города, она была счастлива вернуться домой.

— А я был счастлив не поехать в Никомедию. Так просвети меня, друг мой, о последних событиях.

«Антоний хорошо выглядит, — подумал Агенобарб, — лучше, чем когда-либо со времен Филипп. У него появилась цель, и это — осуществление его мечты. Как бы я ни ненавидел египетскую гарпию, я благодарен ей за заем. Он вернет долг после какой-нибудь небольшой кампании».

— У меня появился источник информации о парфянах, сообщил Антоний. — Это Монес, племянник нового парфянского царя. Когда Фраат убил всю его семью, Монесу удалось убежать в Сирию, потому что в тот момент его не было при дворе. Он находился в Никефории, разбирал торговый спор со скенитами. Конечно, он не отважился возвратиться домой — за его голову назначена цена. Кажется, царь Фраат женился на достигшей брачного возраста дочери кого-то из второстепенной династии Арсакидов и намерен произвести кучу новых наследников. Вся семья невесты пошла под меч или под топор, или что там у парфян для этой цели. Пройдет несколько лет, прежде чем вырастет новый выродок сыновей, а значит несколько лет Фраату ничего не грозит. А Монес — взрослый человек, и у него есть сторонники. Эти восточные монархи беспощадны.

— Надеюсь, ты помнишь об этом, когда совершаешь сделку с Клеопатрой, — сухо произнес Агенобарб.

— Клеопатра не такая, — слегка высокомерно возразил Антоний.

— А ты, Антоний, влюблен, — огрызнулся прямолинейный Агенобарб. — Надеюсь, твое мнение о Монесе не ошибочное.

— Я верю ему.

Но когда Агенобарб увидел принца Монеса, у него аж живот свело. Доверять этому человеку? Никогда! Он не смотрел в глаза, хоть и говорил на безупречном греческом и вел себя как грек.

— Не думай протянуть ему даже кончик мизинца! — воскликнул Агенобарб. — Сделаешь так — и он откусит тебе всю руку до самого плеча! Неужели ты не видишь, что царь Фраат оставил его в живых как резерв, дал ему западное воспитание на тот случай, если возникнет необходимость заслать в твои ряды шпиона? Монес не просто избежал смерти, его оставили жить, чтобы он смог выполнить долг парфянина — хитростью и обманом привести нас к поражению!

В ответ Антоний рассмеялся. Что бы ни говорили ему Агенобарб и другие сомневающиеся, ничто не могло поколебать его мнение, что Монес так же надежен, как золото Клеопатры.

Основная часть армии ждала в Каране с Публием Канидием, но Антоний привел с собой еще шесть легионов, а также десять тысяч галльских всадников и тридцать тысяч иностранных рекрутов — евреев, сирийцев, киликийцев и азиатских греков. Один легион он оставил в Иерусалиме, чтобы обеспечить безопасность трона Ирода, — Антоний был верным другом, хотя порой излишне доверчивым, — и семь легионов отправил сохранять порядок в Македонии, всегда беспокойной.

Между Зевгмой и Караной река Евфрат протекала по широкой долине. Там были огромные пастбища для лошадей, мулов и быков. После Самосаты долина сужалась, и когда огромная армия двинулась дальше, к Мелитене, дорога стала труднее. Немного севернее Самосаты армия опередила обоз — к разочарованию Антония, который отправил его из Зевгмы на двадцать дней раньше армии, считая, что армия и обоз прибудут в Карану одновременно. Он был уверен, что быки будут идти со скоростью пятнадцать и более миль в день, но ни кнут, ни проклятия не могли добиться от них больше десяти миль в день, как теперь он понял.

Обоз был гордостью и радостью Антония, самый большой обоз в истории римской армии. Сотни катапульт, баллист и мелкой артиллерии тянулись за упряжками быков, плюс несколько таранов, способных пробить, как в шутку сказал Антоний Монесу, даже ворота древнего Илиона. Это было военное оборудование. Повозка за повозкой везли продукты: пшеницу, бочки с солониной, куски сильно прокопченного бекона, масло, чечевицу, нут, соль. А также запасные части, инструменты и оборудование для механиков, древесный уголь, железные заготовки для наваривания стали, бревна и доски, пилы для рубки леса или мягких пород вроде туфа, колья, упряжь, веревки и тросы, холст, палатки. В общем, все, что хороший снабженец посчитал необходимым для армии такого размера и на случай осады. Обоз растянулся на пятнадцать миль, а в ширину занимал три мили. Два недоукомплектованных легиона в четыре тысячи человек каждый должны были охранять это огромное и драгоценное дополнение к войне. Командовал обозом Оппий Статиан, он был недоволен и жаловался всем, кто его слушал.

Когда армия прошла, Антоний захотел проверить, как дела с обозом.

— Все очень хорошо, пока мы можем так идти, — нетактично сказал Статиан, — но эти горы впереди не сулят ничего хорошего. Это значит, что долины будут узкие, а если мы растянем наши повозки, то связь будет плохая, да и защитить обоз мы не сможем.

Не это хотел услышать Антоний.

— Ты — старая баба, Статиан, — бросил он, подгоняя коня. — Надо добиться, чтобы волы шли быстрее!

Через пятнадцать дней после ухода из Зевгмы, преодолев триста пятьдесят миль, армия достигла Караны, но обоза не было еще двенадцать дней, несмотря на то что он вышел раньше легионов. Антоний был в отвратительном настроении, а когда он был в таком настроении, он не слушал никого — ни своего друга Агенобарба, ни своего военачальника Канидия, который только что завершил кавказскую экспедицию и был очень хорошо знаком с горами.

— Италия окружена Альпами, — сказал Канидий, — но это детские кубики по сравнению со здешними вершинами. Посмотри на чашу, в которой расположена Карана. Ты увидишь сотни гор высотой в пятнадцать тысяч футов. Идешь на север или восток — и они становятся выше, более отвесными. Долины — это расщелины чуть шире потоков, текущих по ним. Сейчас уже середина апреля, значит, до октября ты должен завершить свою кампанию. Через шесть месяцев здесь будет зима. Карана — самое большое, сравнительно плоское место отсюда до больших равнин, где Аракс впадает в Каспийское море. У меня только десять легионов и две тысячи кавалерии, но я понял, что в этой стране армия даже такой численности громоздка. Но думаю, ты сам знаешь, что делаешь, поэтому я не буду с тобой спорить.

Как и Вентидий, Канидий был военным человеком низкого происхождения. Лишь его умение командовать армией дало ему возможность подняться. После смерти Цезаря он примкнул к Марку Антонию, и ему больше нравился сам Антоний, чем его полководческие способности. После триумфа Вентидия в Сирии Канидий знал, что ему не дадут командовать таким предприятием, как кампания против парфян, которую Антоний предлагал провести, как он выразился, с черного хода. Обходный маневр, требующий гения Цезаря, а Антоний не был Цезарем. Ему нравились объем, размер, численность, а Цезарь не признавал огромных армий. Для него десяти легионов и двух тысяч кавалерии было достаточно, потому что их можно легко развернуть. Если армия больше, то приказы будут запаздывать, коммуникационные линии будут уязвимы из-за расстояния и времени. Канидий был согласен с Цезарем.

— Царь Артавазд пришел? — спросил Антоний.

— Который?

— Я имел в виду Армению, — удивленно ответил Антоний.

— Да, он здесь, ждет аудиенции с тиарой в руке. Здесь еще и Артавазд Мидийский.

— Мидийский?

— Вот именно. Оба перетрусили после моей прогулки на Кавказ и решили, что Рим собирается одержать победу в этой стычке с парфянами. Армянский Артавазд хочет, чтобы ему вернули семьдесят долин в Мидии Атропатене, а мидийский Артавазд хочет править Парфянским царством.

Антоний захохотал.

— Канидий, Канидий, какая удача! Только как мы будем отличать их по именам?

— Я называю Армению Арменией, а Мидию Мидией.

— Может быть, у них есть какие-нибудь физические отличия?

— Только не у этой пары! Они похожи, как близнецы, — все у них настолько переженились. Цветистые юбки и жакеты, фальшивые бороды, масса кудряшек, носы крючком, черные глаза, черные волосы.

— Они похожи на парфян.

— Все одной породы, я думаю. Ты готов принять их?

— Кто-нибудь из них говорит по-гречески?

— Нет, и арамейского они не знают. Они говорят на своих собственных языках и на языке парфян.

— Тогда очень хорошо, что у меня есть Монес.

Однако Монес не долго пробыл у Антония. Послужив в роли переводчика на довольно странных аудиенциях между людьми, которые понятия не имели, как думают их оппоненты, Монес решил вернуться в Никефорий — ведь он царь скенитских арабов и должен привести свое царство в боевую готовность. Рассыпаясь в благодарностях Антонию и заверив его, что три человека, которых он нашел, будут переводить лучше его, Монес уехал на юг.

— Хотел бы я верить ему, — сказал Канидий Агенобарбу.

— И я хотел бы верить ему, но не верю. Поскольку события на полном ходу и остановить их уже нельзя, все, что мы оба можем сделать, Канидий, — это молиться богам, чтобы мы были не правы.

— Или, если правы, чтобы Монес не смог разрушить планы Антония.

— Я был бы счастливее, если бы наша армия была намного меньше. Он как ребенок со своими армянскими катафрактами! Я побывал в сражениях с армянскими и парфянскими катафрактами и могу сказать тебе, что армянских нельзя сравнивать с парфянскими, — вздохнув, сказал Канидий. — Их доспехи тоньше и слабее, их лошади ненамного крупнее наших домашних лошадей. Я скорее назвал бы их копьеносцами в кольчугах, чем настоящими катафрактами. Но Антоний в восторге, что у него теперь шестнадцать тысяч катафрактов.

— Кормить еще шестнадцать тысяч лошадей, — заметил Агенобарб.

— А можем ли мы доверять Армении или Мидии больше, чем Монесу? — спросил Канидий.

— Армении — может быть. Мидии — ни в коем случае. Сколько отсюда до Артаксаты? — спросил Агенобарб.

— Двести миль. Или чуть меньше.

— И нам нужно туда идти?

— Ты хочешь сказать, прямо в саму Армению? К сожалению, да. Мне никогда не нравился этот способ вторжения с черного хода, хотя было бы неплохо, если бы местность не была такой ужасной. Мы дойдем до Фрааспы, потом до Экбатаны, потом до Суз, а потом — в Месопотамию. И он думает, что обоз будет поспевать за нами? Конечно не будет.

— Таков Марк Антоний, — сказал Агенобарб. — Он из тех генералов, которые верят, что если они чего-то хотят, то так и будет. Он может быть очень эффективен в кампании вроде Филипп. Но как он справится с неизвестным?

— Все сводится к двум вопросам, Агенобарб. Первый: предатель ли Монес? Второй: можем ли мы доверять Армении? Если ответ на первый вопрос отрицательный, а на второй — положительный, Антоний победит. В противном случае — нет.

На этот раз обоз отправился в Артаксату, столицу Армении, почти сразу же по прибытии в Карану, что привело в ярость Оппия Статиана, лишившегося отдыха, ванны, женщины и возможности поговорить с Антонием. Он хотел дать Антонию список вещей, которые, по его мнению, должны остаться в Каране, сократив таким образом размер обоза и хоть немного увеличив его скорость передвижения. Но нет, приказ — продолжить движение и взять с собой все. Как только обоз достиг Артаксаты, надо было идти на Фрааспу. Опять ни отдыха, ни ванны, ни женщины, ни возможности поговорить с Антонием.

Антоний был раздражен, ему не терпелось начать кампанию. Он был убежден, что с черного хода незаметно подкрадется к парфянам. Кто-то наверняка уже предупредил их, что Фрааспа будет первым парфянским городом, на который нападут римляне. Вокруг роилось слишком много восточных людей и иноземцев всех мастей, чтобы сохранить такой большой секрет. Но Антоний полагался на скорость, которая должна быть такой же, с какой совершал походы Цезарь. Римская армия будет у Фрааспы на несколько месяцев раньше, чем ожидают парфяне.

Поэтому он не остался в Артаксате, а двинулся вперед как можно быстрее и по возможности напрямик. От Артаксаты до Фрааспы было пятьсот миль, и в каком-то отношении земля была не такой неровной и гористой, как земля, по которой они шли из Караны до Артаксаты. Но мидийские и армянские проводники сказали ему, что более легкий путь лежит не в том направлении. Каждая гряда гор, каждая складка, ложбина шла с востока на запад, и хотя намного легче было идти восточнее Матианского озера — огромного резервуара воды, единственный путь через горы пролегал по его западной стороне. Надо было идти через множество горных цепей, вверх-вниз, вверх-вниз. На южном конце озера армия должна была идти на восток и только потом повернуть и спуститься к Фрааспе. Новый хребет высотой пятнадцать тысяч футов и более пролегал на западе.

Шестнадцать легионов, десять тысяч галльской кавалерии, пятнадцать тысяч иноземных солдат, конных и пеших, и шестнадцать тысяч армянских катафрактов — всего сто сорок тысяч человек. Более пятидесяти тысяч из них на конях. Даже Александр Великий не командовал таким количеством, торжествовал Антоний, абсолютно уверенный, что никакая сила на земле не может его сломить. Какое смелое предприятие! Какое колоссальное предприятие! Наконец-то он затмит Цезаря.

К сожалению, обоза они не встретили. Он еще не перешел горный перевал и не подошел к озеру. Ему надо было пройти еще четыреста миль. Канидий просил Антония сбавить скорость, чтобы сократить расстояние между обозом и легионами, но Антоний отказался. Отчасти он был прав: если снизить скорость до скорости обоза, он до зимы не успеет взять Фрааспу, даже если город не будет сильно сопротивляться. Кроме того, они все-таки продвигались вперед, несмотря на постоянные спуски и подъемы по горам. Антоний согласился послать сообщение Статиану, чтобы тот немного сократил обоз и постарался идти быстрее, уменьшив вес повозок.

Это сообщение не дошло до Статиана. Мидийский Артавазд соединил свои силы с Монесом, и сорок тысяч катафрактов и конных лучников шли по следу римлян на таком расстоянии, чтобы те не заметили поднятой ими пыли. Когда обоз перешел перевал и спустился к Матианскому озеру, его повозки растянулись в одну линию — дорога была плохая и узкая. Статиан решил ехать в одну линию, пока дорога не станет ровнее. Десять тысяч мидийских катафрактов напали одновременно на весь обоз. Связь нарушилась, Статиан не знал, что, где и когда происходит, куда посылать свои два легиона. Пока он метался, соображая, что делать, его люди были убиты, а тех, кто выстоял атаку, убили потом, чтобы Антоний уж наверняка не узнал, что случилось с его запасами. В один день все повозки повернули на север и восток, в саму Мидию, совсем не по пути с Антонием. Теперь его армия имела только месячный запас, который он вез с собой, и никакой артиллерии и осадных машин.

После этого Монес с тридцатью тысячами парфян стал преследовать Антония, но не нападал на него. Теперь у него были два серебряных орла легионов Статиана в дополнение к девяти в Экбатане: семь от Красса и уже четыре от Антония.

Ни о чем не подозревающий Антоний спокойно дошел до Фрааспы и увидел, что это не примитивная деревня, как он считал, а город размером с Атталию или Траллы, окруженный огромными каменными бастионами с несколькими мощными воротами. Один взгляд сказал Антонию, что необходима осада. И он запер жителей внутри города, довольный тем, что на полях вокруг Фрааспы созрела пшеница, которую парфяне не догадались сжечь, а также паслись тысячи жирных овец. Армия будет сыта.

Проходил день за днем, а обоза все не было.

— Чума на этого Статиана, где он? — раздраженно спрашивал Антоний.

Каждый раз из двух посланных фуражных групп одна не возвращалась.

— Я попытаюсь найти их, — сказал Поллион, который решил сопровождать своих пращников.

Он уехал с тысячью легкой кавалерии, дерзко помахав рукой парфянам на стенах города, абсолютно уверенный в Антонии и его великолепной армии.

Один день сменялся другим, а Поллион не возвращался.

Не имея леса для постройки осадных башен, римляне только своим числом могли держать жителей Фрааспы в осаде. Было ясно, что в городе много еды и воды. Медленная, длительная осада. Вот уже и июль закончился, наступил секстилий а обоза все нет. Где тот восьмидесятифутовый таран? Он разнес бы в щепки ворота Фрааспы!

— Пойми, Антоний, — сказал Публий Канидий, после того как армия просидела в лагере у Фрааспы семьдесят дней, — обоз не придет, потому что его больше не существует. У нас нет леса, чтобы построить осадные башни, нет катапульт, нет баллист, ничего нет. Мы уже потеряли двадцать пять тысяч наемников, посланных за фуражом, а сегодня отказались сдвинуться с места киликийцы, евреи, сирийцы и каппадокийцы. Правда, кормить теперь нужно меньше на двадцать пять тысяч, но с полей мы приносим недостаточно, чтобы и дальше поддерживать у солдат боевой дух и полные желудки. А где-то там, как говорят разведчики, которым удалось вернуться, парфянская армия делает то, что Фабий Максим сделал с Ганнибалом.

В эти дни Антоний чувствовал тяжесть в желудке — признак того, что он больше не может отрицать очевидное: он потерпел поражение. Темные стены Фрааспы словно смеялись, а он был проигравшим, бессильным и предчувствовал это уже много, много месяцев. Скорее даже годы. Все вело к этому — к поражению. Может, поэтому его одолела меланхолия? Потому что он потерял свою удачу? И где противник? Почему парфяне не атакуют, если они забрали его обоз? Его охватил еще больший ужас, когда он понял: ему даже не собирались навязывать сражение, в котором он мог бы, как Красс, геройски умереть на поле боя, в последние часы искупив все свои ошибки в этой неумелой кампании. Только по этой причине имя Красса произносилось с уважением, когда его безглазая голова торчала на стенах Артаксаты. Но имя Антония? Кто будет помнить его, если боя не будет?

— Они и не думают атаковать нас, пока мы здесь сидим, да? — спросил он Канидия.

— Я их так понимаю, Марк, — ответил Канидий, стараясь не показать сочувствия.

Он знал, о чем думает Антоний.

— И я их так понимаю, — сердито сказал Агенобарб. — Нам и не собираются давать бой, они хотят нашей медленной смерти, а не смерти от ран, нанесенных мечом. В наших рядах был шпион, который обо всем им сообщал, и это Монес.

— Я не хочу, чтобы так все кончилось! — крикнул Антоний, проигнорировав слова о Монесе. — Мне нужно еще время! Фрааспа не может продолжать хорошо питаться! Ни один город не имеет столько запасов, даже Илион! Если мы продолжим осаду, Фрааспа сдастся.

— Мы могли бы взять город штурмом, — сказал Марк Титий.

Никто не обратил на него внимания. Титий был квестором, молодым и глупым, и ничего не боялся.

Антоний сидел на своем курульном кресле и с отрешенным лицом смотрел куда-то вдаль. Наконец он очнулся и посмотрел на Канидия.

— Сколько еще мы можем пробыть здесь, Публий?

— Сейчас начало сентября. Еще максимум месяц. Да и это много. Если мы не войдем в город до зимы, нам нужно будет отступить в Артаксату по тому же пути, как мы шли сюда. Это пятьсот миль. Легионеры проделают этот путь за тридцать дней, если их торопить, но большая часть оставшихся у нас вспомогательных сил — пешие, и они не могут идти с той же скоростью. Это значит, надо разделить армию, чтобы сохранить легионы. Галльские войска, которым нужен фураж, справятся — трава еще есть. Если только тысячи катафрактов не втоптали ее в грязь. А тебе, Антоний, хорошо известно, что без разведчиков мы как слепые посреди базилики.

— Это точно, — криво усмехнулся Антоний. — Говорят, Помпей Великий повернул обратно, не дойдя трех дней пути до Каспийского моря, потому что испугался пауков, но я согласен терпеть миллион самых больших, самых волосатых пауков, только бы узнать, что нас ждет, если мы решим отступить.

— Я пойду, — тут же предложил Титий.

Все молча уставились на него.

— Если армянские разведчики не вернулись, Титий, почему ты думаешь, что ты вернешься? — спросил Антоний. Ему очень нравился Титий, племянник Планка, поэтому он хотел мягко отказать ему. — Нет, я благодарю тебя за предложение, но мы будем продолжать посылать армян. Больше никто не смог выжить.

— Вот именно! — подхватил Титий. — Они враги, Марк Антоний, какими бы они ни представлялись. Мы все знаем, что армяне такие же предатели, как и мидийцы. Позволь мне пойти! Я обещаю, что буду осторожен.

— Сколько человек ты хочешь взять с собой?

— Никого, Публий Канидий. Только я, на местной лошади, которая мастью сливается с цветом полей. Я надену штаны из козьей шкуры и плащ, чтобы не очень бросаться в глаза. И может быть, возьму с собой дюжину местных малорослых лошадок — так я буду походить на заводчика лошадей или на табунщика.

Антоний засмеялся, хлопнул Тития по спине.

— А почему бы и нет? Да, Титий, иди! Только возвращайся. — Он широко улыбнулся. — Ты должен вернуться! Единственный известный мне квестор, который складывал цифры хуже тебя, — это Марк Антоний, но он служил у более требовательного хозяина — Цезаря.

В палатке командира никого не было, когда Марк Титий уходил, потому что все хотели сохранить в памяти веселое веснушчатое лицо неумелого квестора Тития, ответственного за финансы армии и совершенно неспособного распорядиться своими.

Прошла неделя с тех пор, как он ушел. Ветер сменил направление и подул с севера. А с ним пришли дожди и мокрый снег. И в этот день несколько жителей Фрааспы стали жарить на стенах баранину. Запах доходил до лагерей римлян. Так осажденные хотели сказать им, что в городе еще много еды, на всю зиму, и они не сдадутся.

Антоний созвал военный совет. Это было не совещание друзей, но собрание, где присутствовали все его легаты и трибуны плюс центурионы копьеносцев всех рангов — всего шестьдесят человек. Идеальное количество для личного контакта. Все могли его услышать, глашатаям не надо было повторять его слова, чтобы их услышали в последних рядах. Приглашенные многозначительно переглядывались: среди них не было ни одного иноземца. Собрание для легионов, а не для армии.

— Без осадных машин мы не сможем взять Фрааспу, — начал Антоний, — и сегодняшняя демонстрация показала, что в городе еще хорошо питаются. Мы сидим здесь сто дней, съели уже все, что было на полях. Заплатили большую цену — потеряли две трети наших конных вспомогательных сил.

Он глубоко вдохнул, постарался выглядеть решительным генералом, полностью владеющим собой и ситуацией.

— Пора уходить, ребята, — сказал наконец он. — Судя по сегодняшней погоде, настоящая зима наступает быстро, и это в последний день сентября. Завтра, в октябрьские календы, мы уйдем в Артаксату. Жители Фрааспы не ожидают от римских легионов такой быстроты. Завтра утром, когда они проснутся, они увидят только костры. Прикажите людям взять с собой месячный запас зерна. Мулы центурий понесут еду и растопку. А мулов, тащивших повозки, мы используем как вьючных животных. Что не сможем нести на себе, мы оставим. Только еда и горючее.

Большинство ожидали этого разговора, но никому не нравилось слышать это. Однако в одном Антоний мог быть уверен: эти люди были римляне и они не будут оплакивать судьбу вспомогательного войска, которое они терпели, но никогда не ценили высоко.

— Центурионы, до рассвета каждый легионер должен знать ситуацию и понимать, что ему нужно делать, чтобы выжить на марше. Я понятия не имею, что нас ждет при отступлении, но римские легионы не сдаются. Не сдадутся они и на этом марше. Местность такая, что нам потребуется месяц, чтобы дойти до Артаксаты, особенно если будут продолжаться дожди и мокрый снег. Это значит, что дороги превратятся в грязь. Будут морозы. Надо надеть носки. Если у кого есть носки из кожи зайца или хорька — тем лучше. В бою немалое значение имеют сухие ноги, ибо это нас ждет, ребята. Парфяне используют тактику Фабия — они будут «щипать» отставших, но не будут атаковать всю массу. Хуже всего то, что между этим местом и Артаксатой нет достаточно древесины для разжигания костров. Поэтому обогреваться будет нечем. Любой, кто сожжет колья для палаток, часть бруствера или древко от копья, будет выпорот и обезглавлен. Нам нужно будет все, чтобы отбивать нападки парфян. Мы не может доверять иноземным наемникам, включая армян. Единственное войско, которое имеет большое значение для Рима, — это его легионы. И мы их сохраним.

Наступило недолгое молчание, которое прервал Канидий.

— Какой порядок марша, Антоний? — спросил он.

— Agmen quadratum, Канидий, где земля достаточно ровная, а где неровная, все-таки постараемся идти квадратами. Какой бы узкой ни была дорога, мы никогда не ходим колонной или шеренгой. Это понятно?

Шепот со всех сторон.

Агенобарб открыл было рот, чтобы спросить о чем-то, но тут в задних рядах началось шевеление. Несколько человек расступились, пропустив к Антонию Марка Тития. Все заулыбались, некоторые хлопали Тития по спине.

— Титий, ты, скотина! — радостно крикнул Антоний. — Ты нашел парфян? Какова истинная ситуация?

— Да, Марк Антоний, я нашел их, — с суровым лицом ответил Титий. — Их сорок тысяч, командует ими наш друг Монес. Я несколько раз ясно видел его. Он объезжал войско в золотой кольчуге, с диадемой на шлеме. Парфянский принц, такой же важный, как покойный Пакор, по описанию Вентидия.

Новость о Монесе не явилась сюрпризом даже для Антония, его ярого сторонника. Царь Фраат обманул их, заслал предателя в их ряды.

— Как далеко они? — спросил Фонтей.

— Около тридцати миль, как раз между нами и Артаксатой.

— Катафракты? Конные лучники? — спросил Канидий.

— И те и другие, но больше лучников. — Титий чуть улыбнулся. — Думаю, катафрактов у них поубавилось после кампании Вентидия. Около пяти тысяч, не больше. Но очень много лучников. Целая конная армия. И они сильно истоптали дорогу. Да еще эти дожди. Наши солдаты пойдут по грязи. — Он замолчал, вопросительно глядя на Антония. — Я так понял, что мы будем отступать?

— Ты правильно понял. Ты вернулся как раз в нужный момент, Титий. Через день ты не застал бы нас.

— У тебя что-то еще? — спросил Канидий.

— Только то, что не похоже, будто они готовятся к бою. Больше похоже, что они решили защищаться. Да, они будут нападать на нас, но если Монес не лучший генерал, чем я думаю о нем, понаблюдав, как он важно разъезжает на своем коне, мы сможем отражать их вылазки, если будем заранее знать о них.

— Нас не нужно предупреждать, Титий, — сказал Агенобарб. — Мы будем идти каре, а где не сможем, пойдем квадратом.

Собрание перешло в спокойное обсуждение организационных вопросов: какие легионы пойдут впереди, какие будут замыкающими, как часто должны меняться местами люди на флангах и в середине, какого размера должны быть квадраты, сколько вьючных мулов нужно для каждого квадрата минимального размера. Тысячу решений надо было принять, прежде чем нога, обутая в солдатский сапог с носками, сделает первый шаг.

Наконец Фонтей задал вопрос, на который больше никто не отважился:

— Антоний, у нас тридцать тысяч вспомогательной пехоты. Что будет с ними?

— Если они не смогут поспевать за нами, они пойдут в арьергарде, квадратом. Но они не будут поспевать, Фонтей. Мы все это знаем. — В глазах Антония показались слезы. — Мне очень жаль. Как триумвир Востока, я отвечаю за них. Но легионы надо сохранить любой ценой. Смешно, но я все время думаю, что их у нас шестнадцать, хотя, конечно, не столько. Двух легионов Статиана уже давно нет.

— Еще сорок восемь тысяч нестроевых. Достаточно, чтобы организовать сильный фронт, если они смогут идти строем. У нас четыре тысячи галлов и четыре тысячи галатов для защиты их флангов, но если не будет много травы, у них начнутся неприятности, не пройдем мы и половины пути, — сказал Канидий.

— Пошли их вперед, Антоний, — предложил Фонтей.

— И размесить землю еще больше? Нет, они пойдут с нами, на наших флангах. Если они не будут справляться с лучниками и катафрактами, которых Монес пошлет на них, они смогут перейти в середину квадратов. Моя галльская конница особенно дорога мне, Фонтей. Они сами изъявили желание участвовать в этой кампании, и сейчас они на расстоянии в полмира от своего дома, — сказал Антоний и поднял руки. — Хорошо, все свободны. Уходим с рассветом, и я хочу, чтобы с восходом солнца мы уже были на марше.

— Людям не понравится отступать, — заметил Титий.

— Я знаю! — огрызнулся Антоний. — Поэтому я сделаю то, что делал Цезарь. Я буду идти с каждой колонной, говорить с каждым лично, даже если на это уйдет целый день.

Каре — это построение армии в колонну широким фронтом, в любой момент готовое развернуться и встать в боевой порядок. Оно также позволяло быстро образовать квадраты. Настало время, когда даже самый тупой солдат понял, для чего нужны были дни, месяцы и даже годы беспощадной муштры. Все маневры он должен был выполнять автоматически, не задумываясь.

Итак, в полном порядке, со вспомогательной пехотой позади фронта легионеров шириной в милю, римская армия начала отступление. Дул северный ветер, который подморозил грязь, превратив дорогу в неровное поле с острыми, как нож, выступами. Было скользко, больно, были порезы.

Легионы могли пройти только двадцать миль в день, но даже это было слишком быстро для вспомогательного войска. На третий день, когда Антоний все еще ходил по колоннам с шутками и предсказаниями победы в будущем году, они уже знали, что их ждет: Монес и парфяне, нападающие сзади, лучники, одним залпом выводящие из строя десятки людей. Некоторые умирали, а тех, кто был тяжело ранен и не мог продолжать путь, оставляли. Когда впереди показалось Матианское озеро, издали казавшееся морем, все вспомогательные силы, кроме горстки людей, исчезли. Их дальнейшей судьбы никто не знал — то ли казнены парфянами, то ли проданы в рабство.

Боевой дух оставался на удивление высоким, пока местность не стала такой крутой, что от колонны пришлось отказаться в пользу квадратов. По возможности Антоний старался строить квадраты размером с когорту — это означало шесть центурий по четыре человека в глубину и с четырех сторон квадрата. Щиты крайнего ряда соединялись вплотную для защиты, как при образовании «черепахи». Внутри пустой середины шли нестроевые, мулы и та небольшая часть артиллерии, которая всегда сопровождала центурии: скорпионы, стреляющие деревянными дротиками, и очень маленькие катапульты. При атаке поворачивались всеми четырьмя сторонами для отражения противника, солдаты задних рядов длинными осадными копьями протыкали животы лошадей, которых заставляли перепрыгивать внутрь квадрата, — к чему Монес, кажется, не был готов. Если благодаря старику Вентидию катафрактов у парфян стало меньше, то выращивание крупных лошадей тоже занимало долгое время.

Дни тянулись медленно, скорость была семнадцать — девятнадцать миль в день, вверх-вниз, вверх-вниз. Все теперь знали, что парфяне следуют за ними, как тень. Случались стычки между галатийской и галльской кавалерией и катафрактами, но армия продолжала идти в том же порядке, стараясь не падать духом.

До тех пор, пока они не поднялись на перевал высотой одиннадцать тысяч футов. Там их застигла такая вьюга, какой Италия никогда не видела. Слепящий снег шел сплошной белой стеной, ветер завывал, земля уходила из-под ног, и люди по пояс проваливались в рыхлую снежную массу.

Чем хуже становились условия, тем веселее становились Антоний и его легаты. Они разделили между собой секторы армии и ободряли людей, говоря им, какие они храбрые, выносливые, не жалуются. Квадраты были переформированы в манипулы, и только по три человека в глубину. После перевала квадраты будут размером с центурию. Но никто, и в том числе Антоний, не думал, что на перевале их могут атаковать: слишком мало места.

Хуже всего было то, что, хотя в заплечном мешке каждый солдат нес теплые штаны, носки, замечательный непромокаемый плащ сагум и шейный платок, люди все равно мерзли, не имея возможности согреться у огня. Когда две трети марша остались позади, у армии кончилось самое драгоценное — древесный уголь. Никто не мог испечь хлеб, сварить гороховую кашу. Люди теперь шли с трудом, жуя сырые зерна пшеницы — их единственное средство существования. Голод, мороз и болезни стали такими мучительными, что даже Антоний не мог подбодрить самых оптимистичных солдат, которые тоже начали ворчать, что умрут в снегу, так и не вернувшись в цивилизованный мир.

— Помоги нам перейти перевал! — воззвал Антоний к своему армянскому проводнику Киру. — Ты верно вел нас два рыночных интервала, так не подведи меня, Кир, прошу тебя!

— Я не подведу, Марк Антоний, — ответил Кир на скверном греческом. — Завтра передние квадраты начнут переход, а после этого я знаю, где можно найти уголь. — Его темное лицо еще больше потемнело. — Но я должен предупредить тебя, Марк Антоний: не верь царю Армении. Он всегда держал связь со своим братом, мидийским царем, и оба они — марионетки царя Фраата. Твой обоз, боюсь, был слишком заманчивым.

На этот раз Антоний слушал. Но до Артаксаты надо было пройти еще сотню миль, а настроение легионов становилось все мрачнее, приближаясь к мятежу.

— Назревает бунт, — сказал Антоний Фонтею. Одна половина его войска находилась по одну сторону перевала, другая половина переходила перевал или ждала своей очереди. — Я не смею показаться солдатам.

— Мы все так чувствуем себя, — уныло сказал Фонтей. — Уже семь дней они едят только сырое зерно. У них почернели и отмирают пальцы ног. Отморожены носы. Ужасно! И они винят тебя, Марк, тебя, и только тебя. Недовольные говорят, что тебе следовало держать обоз в поле зрения.

— Это не из-за меня, — мрачно ответил Антоний. — Это кошмар бесплодной кампании, которая не дала им возможности показать себя в бою. По их мнению, они только и делали сто дней, что сидели в лагере, глядя, как город показывает им средний палец — где ваши задницы, римляне? Считаете себя великими? Вы не великие. Я понимаю…

Он замолчал. К ним подбежал испуганный Титий.

— Марк Антоний, пахнет мятежом!

— Скажи мне что-нибудь, чего я не знаю, Титий.

— Нет, но это серьезно! Сегодня или завтра, а может быть, и сегодня, и завтра. По крайней мере, в шести легионах уже волнения.

— Спасибо, Титий. А теперь иди и подведи баланс в своих книгах или сосчитай, сколько мы должны солдатам. Займись чем-нибудь!

Титий ушел, на этот раз не в состоянии предложить какое-нибудь решение.

— Это произойдет сегодня, — сказал Антоний.

— Да, я тоже так считаю, — ответил Фонтей.

— Ты поможешь мне упасть на меч, Гай? У меня так развиты мускулы груди, что сам я не смогу нанести достаточно глубокий удар.

Фонтей не стал спорить.

— Да, — ответил он.

Вдвоем они провели всю ночь в небольшой кожаной палатке, ожидая начала бунта. Для Антония, уже опустошенного, это был логичный конец худшей кампании, какую римский генерал провел с тех пор, как Карбон был изрублен на куски германскими кимбрами, или армия Цепиона погибла при Аравсионе, или — самое ужасное — Павел и Варрон были уничтожены Ганнибалом при Каннах. Ни одного светлого факта, чтобы осветить бездну полного поражения. По крайней мере, армии Карбона, Цепиона, Павла и Варрона погибли сражаясь! А его огромной армии не дали ни единого шанса проявить свою храбрость — никаких боев, одно бездействие.

«Я не могу винить моих солдат за бунт, — думал Антоний, сидя с обнаженным мечом, готовый покончить с собой. — Бессилие — вот что они чувствуют, как и я. Что они смогут рассказать внукам об экспедиции Марка Антония в Парфянскую Мидию, не плюнув каждый раз при упоминании его имени? Память о нем жалкая, гнилая, абсолютно лишенная почета, гордости за него. Miles gloriosus, тщеславный, вот какой Антоний. Хвастливый солдат. Идеальный материал для фарса. Надменный, позер, самовлюбленный, с сознанием собственной важности. Его успех такой же дутый, как и он сам. Карикатура на человека. Все солдаты над ним смеются, не генерал, а неудачник. Антоний Великий. Ха».

Но мятежа не было. Ночь прошла, словно легионеры ничего и не замышляли. Утром люди продолжили путь, а к вечеру перевал остался позади. Антоний нашел где-то силы идти с солдатами, делая вид, что он ни слова и даже ни шепота не слышал о возможном мятеже.

Через двадцать семь дней после свертывания лагеря у Фрааспы четырнадцать легионов и горстка кавалерии дошли до Артаксаты, питаясь все время немного хлебом и в основном кониной. Проводник Кир сказал Антонию, где можно взять достаточно угля.

Оказавшись в Артаксате, Антоний первым делом дал Киру кошелек с монетами и две хорошие лошади и велел ему как можно быстрее мчаться на юг. У Кира было срочное задание — и секретное, особенно от Артавазда. Целью его был Египет, где он должен был добиться аудиенции у царицы Клеопатры. Антоний дал ему монеты, отчеканенные в Антиохии прошлой зимой, — они должны были послужить ему пропуском к царице. Киру было поручено просить ее приехать в Левкокому, небольшой порт неподалеку от Берита в Сирии, не такой людный, как порты Верит, Сидон, Иоппа. Кир, поблагодарив, сразу уехал. Оставаться в Армении после ухода римлян означало быть приговоренным к смерти, потому что он правильно вел римлян, а это было не то, чего хотел армянский Артавазд. Предполагалось, что римляне будут блуждать без пищи, без огня, заблудятся и все умрут.

Но когда четырнадцать легионов укрылись в теплом лагере в окрестностях Артаксаты, у царя Артавазда не осталось другого выбора, кроме как подлизаться и попросить Антония провести там зиму. Не веря ни единому слову царя, Антоний ответил отказом. Он заставил Артавазда открыть свои зернохранилища и, обеспечив армию провизией, отправился в Карану, несмотря на метели. Легионеры, похоже уже привыкшие к такой погоде, в приподнятом настроении одолели последние двести миль, потому что теперь по ночам они могли отогреться у огня. В Армении тоже было мало древесины, но армяне Артаксаты не посмели возразить, когда римские солдаты налетели на их штабеля дров и конфисковали их, даже не подумав, что армяне от холода могут погибнуть. Они-то не жевали сырую пшеницу из-за предательства восточных правителей!

В середине ноября Антоний достиг Караны, откуда экспедиция началась в прошлые майские календы. Все его легаты были свидетелями депрессии, смятения Антония, но только Фонтей знал, как близок был Антоний к самоубийству. Не желая посвящать в это Канидия, Фонтей сам решил убедить Антония продолжить путь к Левкокоме. Оказавшись там, он мог при необходимости послать еще одно письмо Клеопатре.

Но сначала Антоний узнал самое худшее от бескомпромиссного Канидия. Отношения их не всегда были дружескими, ибо Канидий с самого начала знал, чем кончится эта кампания, и был за то, чтобы сразу отступить. И еще он не одобрял то, как был составлен обоз и как он передвигался. Но все это осталось в прошлом, и он примирился с собой и со своими амбициями. Его будущее связано с Марком Антонием, что бы ни было.

— Итоги подведены, Антоний, — мрачно сказал он. — Из вспомогательной пехоты — около тридцати тысяч — никто не выжил. Из галльской кавалерии — шесть из десяти тысяч, но лошадей у них нет: все были забиты, чтобы людям прокормиться последние сто миль. Из шестнадцати легионов два — Статиана — исчезли. Судьба их неизвестна. Остальные четырнадцать легионов — несчастные случаи, тяжелые, но не смертельные. В основном отморожения. Людей, которые потеряли пальцы ног, надо отослать домой на повозках. Без пальцев они не могут идти. Каждый легион, кроме двух Статиана, был почти в полном составе — около пяти тысяч солдат и больше тысячи нестроевых. Теперь в каждом легионе меньше четырех тысяч и, может быть, пятьсот нестроевых. — Канидий вздохнул, стараясь не смотреть в лицо Антонию. — Вот цифры потерь. Вспомогательная пехота — тридцать тысяч. Вспомогательная кавалерия — десять тысяч и двадцать тысяч лошадей. Легионеры — четырнадцать тысяч больше никогда не смогут воевать, плюс еще восемь тысяч Статиана. И нестроевые — девять тысяч. Всего семьдесят тысяч человек, из них двадцать две тысячи — легионеры. Еще двадцать тысяч лошадей. Половина армии, хотя не лучшая. Конечно, не все умерли, но могут и умереть.

— Будет выглядеть лучше, — произнес Антоний дрожащими губами, — если мы скажем, что треть мертвы, а пятая часть нетрудоспособные. Ох, Канидий, потерять так много без единого боя! Я даже не могу винить в этом Канны.

— По крайней мере, никого не заставляли насильно переходить перевал, Антоний. Это не позор, это просто катастрофа из-за погоды.

— Фонтей говорит, что я должен продолжить путь к Левкокоме и ждать там царицу, послав ей, если необходимо, еще сообщение.

— Хорошая мысль. Иди, Антоний.

— Веди армию как можно лучше, Канидий. Меховые или кожаные носки должны быть у всех, а если случится метель, переждите ее в хорошем лагере. Ближе к Евфрату будет немного теплее, я думаю. Продолжай марш и обещай им прогулку по Элисийским полям, когда они дойдут до Левкокомы. Теплое солнце, много еды и все проститутки, каких я смогу собрать в Сирии.

Когда у армии снова появился уголь, коня Антония по кличке Милосердие уже постигла та же участь, что и всех коней. Из Караны Антоний выехал на местной низкорослой лошади. Ноги его болтались почти до земли. Сопровождали его Фонтей и Марк Титий.

Через месяц он приехал в Левкокому. Жители маленького порта очень удивились его появлению. Клеопатра не приехала, из Египта не было никаких известий. Антоний послал Тития в Александрию, почти ни на что не надеясь. Она не хотела, чтобы он начинал эту кампанию, и она была женщиной, которая не прощает. Не будет ни помощи, ни денег, чтобы привести в порядок то, что осталось от его легионов, и если он считал достижением то, что погиб каждый десятый, а не вся армия, то Клеопатра, вероятнее всего, оплакивала потерю каждого солдата.

Депрессия усилилась, превратилась в такое жуткое отчаяние, что Антоний потянулся к графину с вином, не в состоянии отделаться от мыслей о ледяном холоде, гниющих пальцах, мятеже, готовом вспыхнуть в любую ночь, о кавалеристах, ненавидевших его за потерю их любимых коней, о его собственных жалких решениях, всегда неправильных и всегда катастрофических. Он, и никто больше, был виноват в стольких смертях, в таких страданиях. О, невыносимо! Он напился до беспамятства и продолжал пить.

По двадцать-тридцать раз в день он выходил из своей палатки, держа в руках полный до краев кубок, шатаясь, проходил короткое расстояние до берега и смотрел на гавань, не видя ни одного корабля, ни одного паруса.

— Она приедет? — спрашивал он всех, кто был рядом. — Она приедет? Она приедет?

Люди думали, что он сошел с ума, и убегали, как только видели его выходящим из палатки. Кто приедет?

Возвращаясь в палатку, он пил еще, потом выходил.

— Она приедет? Она приедет?

После января наступил февраль, затем и февраль кончился, а она так и не приехала и письма не прислала. Ничего ни от Кира, ни от Тития.

Наконец ноги перестали держать Антония. Он сидел в палатке над графином вина и спрашивал всех, кто входил:

— Она приедет?

— Она приедет? — спросил он, когда в начале марта шевельнулся откидной клапан палатки.

Это было бессмысленное бормотание для тех, кто не знал уже по опыту, что он пытается сказать.

— Она здесь, — послышался тихий голос. — Она здесь, Антоний.

Грязный, дурно пахнущий, Антоний как-то смог подняться. Он упал на колени, и она опустилась рядом с ним, прижала его голову к груди. А он все плакал и плакал.

Клеопатра была в ужасе, хотя это слово не могло описать эмоции, охватившие ее после того, как она поговорила с Фонтеем и Агенобарбом. Когда Антоний выплакался, его вымыли, положили на более удобную, чем его походная раскладушка, постель. И начался болезненный процесс протрезвления и жизни без вина. От Клеопатры потребовалось все ее умение и терпение. Он был трудным пациентом — отказывался говорить, сердился, когда ему не давали вина. Казалось, он уже жалел, что так хотел приезда Клеопатры.

Таким образом, говорить с ней пришлось Фонтею и Агенобарбу. Фонтей очень хотел помочь всем, чем мог, а Агенобарб даже не пытался скрыть свою неприязнь и презрение к ней. Поэтому она постаралась разделить ужасы, о которых ей говорили, на категории, в надежде на то, что, рассуждая логически, последовательно, она яснее увидит, как можно вылечить Марка Антония. Если ему суждено выжить, то его необходимо вылечить!

От Фонтея она узнала всю историю этой обреченной кампании, включая ту ночь, когда самоубийство казалось единственным выходом. Она не знала, что такое метель, лед и снег по пояс. Снег она видела только во время ее двух зим в Риме. Те зимы не были суровыми, как ее тогда уверяли. Тибр не замерзал, и редкие снегопады были словно волшебство — безмолвный мир весь в белом. Интуитивно она понимала, что это несравнимо с условиями отступления от Фрааспы.

Агенобарб в своем рассказе больше сосредоточился на красочном описании отмороженных ног, людей, жующих сырые пшеничные зерна, Антония, сходящего с ума от предательства друзей и проводников.

— И ты заплатила за эту катастрофу, — сказал он, — даже не подумав о вещах, которые не были включены в самое необходимое, а следовало бы. Например, теплая одежда для легионеров.

Что она могла ответить? Что это касалось не ее, а Антония и его снабженцев? Если она так скажет, Агенобарб посчитает ее ответ желанием переложить вину на Антония. Ясно, что Агенобарб не захочет слышать критику в адрес Антония, предпочитая винить ее, потому что ее деньги дали возможность осуществить эту экспедицию.

— Все уже было готово, когда появились мои деньги, — сказала она. — Как Антоний собирался проводить свою кампанию, если бы денег не было?

— Тогда не было бы и кампании, царица! Антоний продолжал бы сидеть в Сирии с колоссальным долгом поставщикам за все, от кольчуг до артиллерии.

— А для тебя лучше бы он продолжал сидеть, чем иметь деньги, чтобы заплатить долг и провести кампанию?

— Да! — крикнул Агенобарб.

— Значит, ты не считаешь его способным генералом.

— Думай, что хочешь, царица. Я больше ничего не скажу.

И разъяренный Агенобарб стремительно вышел.

— Он прав, Фонтей? — спросила Клеопатра того, кто ей симпатизировал. — Марк Антоний не может командовать большим предприятием?

Удивленный и растерянный, Фонтей в душе проклял несдержанный язык Агенобарба.

— Нет, царица, он не прав, он имел в виду не то, что ты подумала. Если бы ты не сопровождала армию до Зевгмы с намерением идти дальше, если бы не высказывалась на советах, люди вроде Агенобарба не стали бы заниматься критикой. Он хотел сказать, что это ты испортила все, указывая, как именно проводить кампанию, что без тебя Антоний был бы совсем другим человеком и не потерпел бы поражения без боя.

— Это несправедливо! — ахнула она. — Я не командовала Антонием! Нет!

— Я тебе верю, госпожа. Но Агенобарб никогда не поверит.

Армия добралась до Левкокомы через три недели после прибытия туда царицы и обнаружила, что вся гавань забита кораблями, а город окружен лагерями. Клеопатра привезла врачей, лекарства, целый легион пекарей и поваров, чтобы кормить солдат лучше, чем это делали их нестроевые слуги. Она привезла удобные кровати, чистое, мягкое белье. Она даже велела своим рабам очистить мелководный берег от морских ежей, чтобы все могли мыться, не боясь худшего бича берегов на этом конце Нашего моря. Если Левкокома и не была Элисийскими полями, то среднему легионеру она казалась сродни им. Настроение было хорошее, особенно у тех, кто сохранил пальцы.

— Я очень благодарен, — сказал ей Публий Канидий. — Мои ребята нуждаются в настоящем отдыхе, и ты дала его им. Как только они придут в себя, они забудут о самом худшем, что им пришлось пережить.

— Кроме отмороженных пальцев и носов, — горько заметила Клеопатра.

Порт Юлия был закончен, и мягкая зима позволила Агриппе начать тренировать своих гребцов и морских пехотинцев. Луций Геллий Попликола и Марк Кокцей Нерва в первый день нового года стали консулами. Как обычно, сторонник взял верх над нейтралом. Нейтральный Луций Нерва, третий на переговорах при заключении Пакта Брундизия, проиграл брату, стороннику Октавиана. Попликола должен был управлять Римом и следить за действиями фракции Антония, которая оставалась многочисленной и крикливой. Октавиан не хотел, чтобы эта фракция приписывала Антонию победу над Секстом Помпеем.

Сабин хорошо следил за строительством Порта Юлия и хотел стать главнокомандующим, но его неуживчивость, неумение ладить с людьми явились причиной, почему он не подходил для такой должности, по мнению Октавиана. Пока Агриппа был занят в Порту Юлия, Октавиан пошел в сенат с предложениями.

— Поскольку ты был консулом, по положению ты равен Сабину, — сказал он Агриппе, когда тот прибыл в Рим с докладом, — поэтому сенат и народ издали декрет, по которому ты, а не Сабин будешь главнокомандующим на суше и адмиралом на море. Конечно, подчиняться ты будешь мне.

Два года управления Дальней Галлией, консульство и доверие Октавиана к его инициативе сильно повлияли на Агриппу. Если раньше он краснел и говорил, что недостоин, то теперь он выглядел очень довольным. Его мнение о себе нисколько не изменилось, но уверенность в себе очень выросла, причем без фатальных недостатков Антония — лени, невнимания к деталям, нежелания просматривать корреспонденцию от Марка Агриппы! Когда Агриппа получал письмо, он немедленно отвечал на него, и так кратко, что его получатель сразу схватывал суть.

— Как ты хочешь, Цезарь, — только и сказал Агриппа в ответ на новость о его назначении.

— Но, — продолжил Октавиан, — я попросил бы тебя найти небольшой флот или пару легионов под мое командование Я хочу лично участвовать в этой войне. С тех пор как я женился на Ливии Друзилле, кажется, я полностью избавился от астмы, даже могу находиться рядом с лошадьми. Поэтому я должен все вынести, чтобы не распространялись ложные слухи о моей трусости.

Это было сказано спокойно, но стеклянный взгляд выдал его намерение навсегда стереть пятно Филипп.

— Я так и планировал сделать, Цезарь, — улыбаясь, сказал Агриппа. — Если у тебя есть время, я хотел бы обсудить планы этой войны.

— Ливия Друзилла должна присутствовать.

— Согласен. Она дома или ушла покупать наряды?

У жены Октавиана было мало недостатков, и один из них — ее любовь к хорошей одежде. Она настаивала на том, что должна хорошо одеваться. У нее был идеальный вкус, а ее драгоценности, постоянно пополняемые мужем, становились предметом зависти всех женщин в Риме. То, что обычно экономный Октавиан не возражал против ее экстравагантности, объяснялось его желанием, чтобы его жена во всем была лучше всех. Она должна выглядеть и вести себя как некоронованная царица, демонстрируя свое доминирующее положение над другими женщинами. Настанет день, когда это будет важно.

— Думаю, она дома.

Октавиан хлопнул в ладоши и велел вошедшему слуге позвать госпожу Ливию Друзиллу. Почти тут же она вошла, одетая в летящие одежды темно-синего цвета с вшитыми кое-где сапфирами, которые сверкали, когда на них падал свет. Ее ожерелье, серьги и браслеты были из сапфиров и жемчуга, а пуговицы, скреплявшие рукав по всей длине в нескольких местах, тоже были из сапфиров и жемчуга.

Агриппа был поражен, ослеплен.

— Восхитительно, моя дорогая, — проскрипел Октавиан голосом семидесятилетнего старика — так она действовала на него.

— Я не могу понять, почему сапфиры так непопулярны, — сказала она, садясь в кресло. — Я считаю их темный цвет тонким и нежным.

Октавиан кивнул писцам и клеркам, прислушивающимся к разговору.

— Идите поешьте или посчитайте рыбу в единственном пруду, не разоренном германцами, — велел он им.

И Агриппе:

— О, как надоело жить за укрепленными стенами! Скажи мне, что в этом году я смогу снести их, Агриппа!

— В этом году определенно, Цезарь.

— Говори, Агриппа.

Но сначала Агриппа развернул на широком столе с кипами бумаг, накопленных триумвиром за время выполнения своих обязанностей, большую карту Италии — от Адриатики до Тусканского моря, Сицилии и провинции Африка.

— Я сосчитал и могу сказать, что у нас будет четыреста одиннадцать кораблей, — сказал Агриппа. — Все, кроме ста сорока из них, находятся в Порту Юлия, готовы и ждут.

— Сто двадцать кораблей Антония плюс двадцать Октавии находятся в Таренте, — сказал Октавиан.

— Именно. Если бы они плыли через проливы Мессаны, они были бы уязвимы. Но они не пойдут через проливы. Они обойдут полуостров с юга и высадятся на Сицилии у мыса Пахим, затем пойдут на север вдоль побережья и атакуют Сиракузы. Этот флот поплывет к Тавру, у которого еще четыре легиона пехоты. После взятия Сиракуз он отправится через склоны Этны, захватывая по пути окрестности, и приведет свои легионы к Мессане, где ожидается самое сильное сопротивление. Но Тавру нужна будет помощь как при взятии Сиракуз, так и при последующем марше. — Карие глаза вдруг сверкнули зеленью. — Самая опасная задача — приманка из шестидесяти больших «пятерок», специально отобранных, чтобы противостоять тяжелому морскому бою. Я бы предпочел не терять их, если возможно, пусть они и служат приманкой. Этот флот поплывет из порта Юлия через проливы на помощь Тавру. Секст Помпей сделает то, что делает всегда, — будет подстерегать в проливах. И он нападет на нашу приманку, как лев на лань. Цель — привлечь внимание Секста к проливам и, следовательно, к Сиракузам — зачем бы еще флоту из прочных «пятерок» плыть на юг, как не для атаки Сиракуз? При удаче мой собственный флот, следующий за флотом-приманкой, незаметно подберется к Сексту и высадит легионы в Милах.

— Я буду командовать флотом-приманкой! — воскликнул Октавиан. — Дай мне выполнить эту задачу, Агриппа, пожалуйста! Я возьму с собой Сабина, чтобы он не чувствовал, что им пренебрегли при выполнении важной задачи.

— Если ты хочешь флот-приманку, Цезарь, он твой.

— Насколько я поняла, атака на восточный конец острова произойдет с двух направлений, — заметила Ливия Друзилла. — Ты, Агриппа, пойдешь с запада к Мессане, а Тавр подойдет к Мессане с юга. А что с западным краем Сицилии?

Агриппа погрустнел.

— Здесь, госпожа, боюсь, мы вынуждены использовать Марка Лепида и несколько из его многочисленных легионов, которые он набрал в провинции Африка. От Африки до Лилибея и Агригента плыть недалеко. И с этим лучше справится Лепид. Секст может иметь свой штаб в Агригенте, но он не будет там засиживаться, если события разворачиваются вокруг Сиракуз и Мессаны.

— Я не думаю, что он будет находиться там, но его подвалы и деньги будут, — резко сказала Ливия Друзилла. — Что бы мы ни предприняли, мы не можем позволить Лепиду удрать с деньгами Секста. А он попытается это сделать.

— Несомненно, — согласился Октавиан. — К сожалению, он присутствовал при нашем споре с Антонием, поэтому он очень хорошо знает, что Агригент крайне важный пункт. И что в военном отношении он не является первой мишенью. Мы должны будем побить Секста у Мессаны, отделенной от Агригента половиной острова и несколькими горными хребтами. Но я считаю Агригент еще одной приманкой. Лепид не может позволить себе ограничиться западным концом, если он хочет сохранить свой статус триумвира и одного из победителей. Поэтому он оставит у Агригента несколько легионов до тех пор, пока не сможет вернуться и опустошить подвалы. Но мы не позволим ему вернуться.

— И как ты это сделаешь, Цезарь? — спросил Агриппа.

— Я еще не знаю. Просто поверь мне, что он не вернется.

— Я верю тебе, — с важным видом сказала Ливия Друзилла.

— Я тоже верю, — подхватил преданный Агриппа.

Не желая рисковать при экваториальных штормах, Агриппа не начинал атаки до начала лета, пока не получил из Африки сообщение от Лепида, что он готов и отплывет в июльские иды. Статилий Тавр, которому предстояло совершить самый длинный путь, должен был отплыть из Тарента на тринадцать дней раньше, в календы. Октавиан, Мессала Корвин и Сабин отправились из Порта Юлия за день до ид, а Агриппа — на следующий день после ид.

Было согласовано, что Октавиан высадится на Сицилии южнее «пальца» италийского «сапога», в Тавромении, имея под началом основную часть легионов. Тавр присоединится к нему там, перейдя через Этну. Друг Октавиана Мессала Корвин должен вести легионы через Луканию к Вибоне, оттуда они пойдут в Тавромений.

Все было бы хорошо, если бы не внезапный, не по сезону, шторм, который нанес флоту-приманке Октавиана больше ущерба, чем налеты Секста Помпея. Сам Октавиан застрял на италийской стороне пролива вместе с половиной своих легионов. Другая половина, высадившаяся в Тавромении, ждала прихода Тавра и Октавиана. Ждать пришлось долго. После того как через шестнадцать дней шторм затих, Октавиан и Мессала Корвин в унынии оценили ущерб, нанесенный штормом их транспортам. Когда им удалось починить корабли, была середина секстилия, и на острове уже шли сражения.

Лепид вообще не пострадал. Он высадился в Лилибее и Агригенте в нужное время с двенадцатью легионами и нанес удар с севера и с востока, пройдя через горы к Мессане. Как и предсказывал Октавиан, он оставил в Агригенте четыре легиона, уверенный, что он, и никто другой, вернется, чтобы забрать содержимое хранилищ Секста Помпея.

Но это Агриппа выиграл кампанию. Зная размер флота Тавра в Таренте и переоценив размер флота-приманки Октавиана, Секст Помпей собрал все свои корабли и сконцентрировал их в проливе с целью удержать Мессану и восточный берег острова. В результате двести одиннадцать квинкверем и трирем Агриппы утопили небольшой флот Помпея у берегов Мил и с ним четыре легиона в полном составе. Затем Агриппа опустошил северный берег с запада, собрал свои военные корабли и притаился у берегов Навлоха.

Похоже, Сексту Помпею даже в голову не пришло, что презренный Октавиан сможет собрать так много кораблей и войска против него. Плохие новости следовали одна за другой: Лепид захватил западный берег Сицилии, Агриппа напал на северный берег, а сам Октавиан наконец переплыл пролив. Сицилию наводнили солдаты, но только малая часть их принадлежала Сексту Помпею. Придя в отчаяние, младший сын Помпея Великого решил поставить все на крупномасштабный морской бой и поплыл навстречу Агриппе.

Два флота встретились у Навлоха. Секст был убежден, что, имея столько кораблей, он непременно победит. У него более трехсот галер с великолепными командами и адмиралами, а сам он главнокомандующий. И этот апулейский деревенщина Марк Агриппа думает, что сможет победить Секста Помпея, уже десять лет непобедимого на море? Но корабли Агриппы были более агрессивны и вооружены секретным оружием Агриппы — гарпунами. Он взял обычную морскую кошку и превратил ее в нечто, чем можно выстрелить из скорпиона на гораздо большее расстояние, чем бросок рукой. Вражеский корабль подтаскивали ближе, потом забрасывали из скорпионов дротиками, булыжниками и зажженными пучками сена. Во время такой стрельбы корабль Агриппы разворачивался и ударял носом в бок корабля Секста, срезая весла. После этого морские пехотинцы переходили на корабль и убивали всех, кто не успевал прыгнуть в воду, где они или тонули, или их вылавливали, чтобы взять в плен. Согласно замыслу Агриппы, носы кораблей были хороши для тарана, но таран редко приводил к потоплению корабля. Чаще у него была возможность уйти. Но гарпуны, срезанные весла и морские пехотинцы неизменно означали обреченную жертву.

Заливаясь слезами, Секст Помпей наблюдал, как погибает его флот. В самый последний момент он повернул свой флагман на юг и убежал, не желая допустить, чтобы его повели в цепях по Римскому Форуму и судили за измену тайно, в сенате, как Сальвидиена. Ибо он хорошо знал, что его статус защитил бы его от обычной судьбы человека, объявленного врагом народа: быть убитым первым, кто увидит его. Это он выдержал бы.

Он спрятался в бухте и переплыл пролив с наступлением темноты. Потом поплыл на восток вокруг Пелопоннеса, чтобы найти убежище у Антония, который, как ему было известно, проводил кампанию. Он сойдет где-нибудь на берег и будет ждать Антония. Митилены на острове Лесбос в свое время укрыли его отца. Секст был уверен, что они сделают это и для сына.

Суша почти не сопротивлялась, особенно после третьего сентября, когда Агриппа победил у Навлоха. «Легионы» Секста состояли из разбойников, рабов и вольноотпущенников, плохо обученных и не отличавшихся храбростью. Секст использовал их только для того, чтобы терроризировать местное население. Настоящим римским легионам они не могли противостоять. Большая часть сдалась, умоляя о пощаде.

Упиваясь своим превосходством, Лепид прошел по всему острову. И даже при этом он прибыл к Мессане раньше Октавиана, встретившего сильное сопротивление на берегу пролива к северу от Тавромения. Когда Лепид достиг Мессаны, губернатор города Плиний Руф, назначенный Секстом Помпеем, выразил желание сдаться Агриппе. Такого оскорбления Лепид не мог вынести. Он написал Плинию Руфу, требуя, чтобы тот сдался ему, а не Агриппе, низкорожденному «никому». И примет он сдачу от своего имени, а не от имени Октавиана.

Когда Октавиан прибыл в лагерь Агриппы, тот кипел от возмущения. Это что-то новое! За все годы, что они были вместе, он никогда не видел Агриппу в таком состоянии.

— Ты знаешь, что сделал этот cunnus? — взревел Агриппа. — Сказал, что это он одержал победу на Сицилии, а не ты, триумвир Рима, Италии и островов! Сказал… сказал… я не могу даже подумать об этом. Как я зол!

— Пойдем встретимся с ним, — успокоил его Октавиан. — Выясним разногласия и получим извинения. Согласен?

— Меня удовлетворит только его голова, — пробормотал Агриппа.

Лепид был непримирим. Он принял Октавиана и Агриппу в алом плаще и в золотых доспехах. На его кирасе был изображен Эмилий Павел на поле сражения у Пидны — знаменитая победа. В пятьдесят пять лет немолодой Лепид остро чувствовал, что его уже затмевает молодежь. Сейчас или никогда. Время попытаться прийти к власти, которая всегда ускользала от него. Его ранг был равен рангу Антония и Октавиана, но никто не принимал его всерьез, и это должно измениться. Все «легионы» Секста он ввел в свою армию с тем результатом, что в Мессане у него было двадцать два легиона без четырех, находящихся у Агригента, и легионов, которые он оставил для сохранения порядка в провинции Африка. Да, время действовать!

— Что ты хочешь, Октавиан? — надменно спросил он.

— То, что полагается мне, — спокойно ответил Октавиан.

— Тебе ничего не полагается. Я побил Секста Помпея, а не ты и не твои низкорожденные приспешники.

— Как странно, Лепид. А почему же я думал, что Секста Помпея побил Марк Агриппа? Он выиграл морское сражение, где тебя не было.

— Ты можешь получить море, Октавиан, но ты не можешь получить этот остров, — вставая, сказал Лепид. — Как триумвир, имеющий равные права с тобой, я объявляю, что отныне Сицилия является частью Африки и я буду управлять ею из Африки. Африка — моя, выделенная мне по Пакту Тарента еще на пять лет. Только, — продолжил Лепид, ухмыляясь, — пяти лет недостаточно. Я беру Африку, включая Сицилию, навсегда.

— Сенат и народ отнимет у тебя и то и другое, если ты не будешь осторожен, Лепид.

— Тогда пусть сенат и народ идут на меня войной! У меня тридцать легионов. Я приказываю тебе и твоим подчиненным, Октавиан, убираться в Италию! Немедленно покиньте мой остров!

— Это твое последнее слово? — спросил Октавиан, стиснув руку Агриппы, чтобы тот не выхватил меч.

— Да.

— Ты действительно готов к еще одной гражданской войне?

— Да.

— Думаешь, Марк Антоний поддержит тебя, когда вернется из Парфянского царства? Но он не поддержит, Лепид. Поверь мне, он не поддержит.

— Мне все равно, поддержит он или не поддержит. А теперь уходи, пока ты еще жив, Октавиан.

— Уже несколько лет я — Цезарь, а ты по-прежнему только Лепид недостойный.

Октавиан повернулся и вышел из лучшего особняка Мессаны, не отпуская руки Агриппы.

— Цезарь, как он смеет! Не говори мне, что мы должны сражаться с ним! — крикнул Агриппа, освобождаясь наконец от хватки друга.

На губах Октавиана заиграла самая обворожительная улыбка, он посмотрел на Агриппу сияющими, невинными, подкупающе молодыми глазами.

— Дорогой Агриппа! Я обещаю, что мы не будем с ним сражаться.

Больше этого Агриппа не смог узнать. Октавиан просто сказал, что гражданской войны не будет, даже ничтожно малой, стычки, дуэли, упражнений.

На следующее утро на рассвете Октавиан исчез. К тому времени как Агриппа нашел его, все уже было кончено. Одетый в тогу, он явился в огромный лагерь Лепида и прошелся среди тысяч солдат, улыбаясь им, поздравляя их, завоевывая их. Они клялись страшными клятвами Теллус, Солу Индигету и Либеру Патеру, что Цезарь их единственный командир, их любимый золотоволосый талисман, сын бога.

Восемь легионов Секста Помпея, состоявших из всякого сброда, были в тот же день распущены и отправлены под сильной охраной, покорные своей судьбе. Лепид обещал им свободу, а поскольку они плохо знали Октавиана, они, конечно, ожидали того же и от него.

— Твоя карьера закончилась, Лепид, — сказал Октавиан, когда пораженный Лепид ворвался в его палатку. — Поскольку по крови ты связан с моим божественным отцом, я сохраню тебе жизнь и не подвергну суду в сенате за измену. Но я добьюсь, чтобы сенат лишил тебя звания триумвира и отобрал все твои провинции. Ты навсегда станешь частным лицом, даже не будешь иметь права выдвигать свою кандидатуру на цензора. Но ты можешь остаться великим понтификом, потому что этот сан дается пожизненно, и ты им останешься, пока ты жив. Я требую, чтобы ты плыл со мной на моем корабле, но ты сойдешь в Цирцеях, где у тебя есть вилла. Ты ни под каким видом не появишься в Риме, и ты не сможешь жить в Общественном доме.

Лепид слушал с вытянутым лицом, судорожно сглатывая. Не найдя что сказать в ответ, он рухнул в кресло и закрыл лицо складкой тоги.

Октавиан был верен своему слову. Хотя сенат был полон сторонников Антония, он единогласно утвердил декреты о Лепиде. Лепиду было запрещено появляться в Риме, он был лишен своих общественных обязанностей, наград и провинций.

Урожай того года продавали по десять сестерциев за модий, и Италия воспрянула духом. Когда Октавиан и Агриппа открыли подвалы в Агригенте, они получили сногсшибательную сумму в сто десять тысяч талантов. Сорок процентов Антония — сорок восемь тысяч талантов — послали ему в Антиохию, как только его афинский флот смог отплыть. Чтобы предотвратить воровство, деньги положили в дубовые ящики, обитые железом, забитые гвоздями и запечатанные свинцовой печатью с оттиском печатки-сфинкса Октавиана «ИМП. ЦЕЗ. СЫН БОГА. ТРИ.». Каждый корабль вез шестьсот шестьдесят шесть ящиков, в каждом ящике по одному таланту весом пятьдесят шесть фунтов.

— Это должно ему понравиться, — сказал Агриппа, — но ему не понравится, что ты оставил себе двадцать галер Октавии, Октавиан.

— Они отправятся в Афины в следующем году с двумя тысячами отборных солдат на борту и Октавией как дополнительным подарком. Она скучает по нему.

Но доля Рима, составляющая шестьдесят процентов, поскольку Лепид лишился своей доли, не досталась Риму полностью. Шестьдесят шесть тысяч ящиков были погружены на транспорты, которые сначала должны были зайти в Порт Юлия и там высадить те двадцать легионов, что Октавиан вез домой. Некоторые солдаты будут демобилизованы, но большинство должны были остаться под орлами по причинам, известным только Октавиану.

Слухи об огромных богатствах быстро разнеслись. В конце сицилийской кампании легионы уже не вызывали восхищения и не были полны патриотизма. Когда Октавиан и Агриппа привели их в Капую и разместили по лагерям в окрестностях города, двадцать представителей от легионов пришли как делегация к Октавиану, грозя мятежом, если каждому легионеру не выплатят больших премий. Они говорили серьезно, Октавиан это понял. Он спокойно выслушал их главного, потом спросил:

— Сколько?

— Тысяча денариев — четыре тысячи сестерциев — каждому, — сказал Луций Децидий. — Иначе все двадцать легионов поднимут бунт.

— Сюда входят нестроевые?

Очевидно, нет, судя по удивлению на лицах. Но Децидий быстро сообразил:

— Для них по сто денариев каждому.

— Я прошу извинения, мне надо взять счеты и подсчитать, в какую сумму это выльется, — невозмутимо произнес Октавиан.

И он начал считать. Костяшки из слоновой кости бегали взад-вперед по тонким прутьям быстрее, чем могли проследить неискушенные представители. О, смотреть на этого молодого Цезаря было настоящим удовольствием!

— Получается пятнадцать тысяч семьсот сорок четыре таланта серебром, — сказал он несколько мгновений спустя. — Другими словами, обычное содержание казны Рима, полностью.

— Gerrae, не может быть! — воскликнул Децидий, который умел читать и писать, но не умел считать. — Ты мошенник и лжец!

— Уверяю тебя, Децидий, я ни то ни другое. Я просто говорю правду. Чтобы доказать это, когда я заплачу вам — да, я заплачу вам! — я положу деньги в сто тысяч мешков по тысяче в каждом для солдат и двадцать тысяч мешков по сто для нестроевых. Денарии, не сестерции. Я сложу эти мешки на сборочной площади, а ты найдешь достаточно легионеров, умеющих считать, и удостоверишься, что в каждом мешке действительно требуемая сумма денег. Хотя быстрее взвесить, чем считать, — кротко закончил он.

— Я забыл сказать, что еще для центурионов по четыре тысячи денариев, — добавил Децидий.

— Поздно, Децидий. Центурионы получат столько же, сколько и рядовые. Я согласился на ваше первое требование, но отказываюсь менять все. Это понятно? Я даже больше скажу, ведь я триумвир и имею право сказать вам, что вы не можете получить эту премию и еще ожидать землю. Это вам плата за демобилизацию — и мы в полном расчете с вами. Если вы получите землю, это будет только любезность с моей стороны. Тратьте по мелочам то, что должно быть в казне, с моими лучшими пожеланиями, но не просите еще, ни сейчас, ни в будущем. Потому что Рим отныне не будет платить больших премий. В будущем легионы Рима будут драться за Рим, а не за генерала и не в гражданской войне. И в будущем римские легионы будут получать жалованье, свои сбережения и небольшие премии при увольнении. Больше никакой земли, больше ничего без санкции сената и народа. Я учреждаю постоянную армию в двадцать пять легионов, и все легионеры будут служить двадцать лет без увольнения. Это карьера, а не работа. Факел для Рима, а не уголь для генерала. Я понятно говорю? На сегодня хватит, Децидий.

Двадцать представителей слушали с возрастающим ужасом, ибо раньше в этом красивом молодом лице было что-то от Цезаря, а сейчас лицо не было ни красивым, ни молодым. Они знали, что он говорит совершенно серьезно. Как представители, они были самыми воинственными и самыми корыстными, но даже самые воинственные и корыстные люди могут услышать, как закрывается дверь, а в тот день дверь закрылась. Вероятно, в дальнейшем еще будут мятежи, но Цезарь говорил, что мятежников ждет смерть.

— Ты не можешь казнить сто тысяч нас, — сказал Децидий.

— Разве? — удивился Октавиан, широко открыв заблестевшие глаза. — Сколько бы вы прожили, если бы я сказал трем миллионам италийцев, что вы требуете за них выкуп, беря деньги из их кошельков, потому что на вас кольчуги и меч? Этой причины недостаточно, Децидий. Если люди Италии узнают об этом, они разорвут на мелкие кусочки сто тысяч вас. — Он презрительно махнул рукой. — Идите, все! И посмотрите на размер ваших премий, когда я сложу мешки на плацу. Тогда вы узнаете, сколько вы просите.

Они гуськом вышли, покорно, но убежденные в своей правоте.

— У тебя есть их имена, Агриппа?

— Да, все до последнего. И еще несколько.

— Разъедини их и перемешай. Думаю, будет лучше, чтобы с каждым случился несчастный случай. А ты как считаешь?

— Фортуна капризна, Цезарь, но смерть в бою легче организовать. Жаль, что кампании кончились.

— Вовсе нет! — живо возразил Октавиан. — В будущем году мы идем в Иллирию. Если не пойдем, Агриппа, тамошние племена объединятся с бессами и дарданами и ринутся через Карнические Альпы в Италийскую Галлию. Там горы самые низкие, и оттуда легче всего попасть в Италию. Единственная причина, почему они до сих пор этого не сделали, — отсутствие единства среди племен, которых неправильно романизируют. Представители легионов думают, что они будут героями, но большинство из них умрут в процессе завоевания короны за храбрость. Кстати, я собираюсь наградить тебя морской короной. — Он хихикнул. — Она тебе пойдет, Агриппа, она золотая.

— Спасибо, Цезарь, ты очень добр. Но Иллирия?

— Мятежей больше не будет. Скоро это станет немодно, или мое имя не Цезарь и я не сын бога. Тьфу! Я только что потерял почти шестнадцать тысяч талантов за пустяковую кампанию, в которой больше людей утонуло, чем погибло от меча. Больше не будет гражданских войн, и легионы больше не будут драться ради непомерных премий. Легионы будут драться в Иллирии за Рим, и только за Рим. Это будет настоящая кампания, без элемента преклонения перед командиром или зависимости от него во имя премий. Хотя я тоже приму участие в сражениях, это будет твоя кампания, Агриппа. Тебе я доверяю.

— Ты поражаешь, Цезарь.

— Почему? — удивленно спросил Октавиан.

— Ты запугал этих презренных негодяев. Они пришли сюда с раннего утра, чтобы запугать тебя, а ты повернул дело так, что это они ушли, очень напуганные.

Блеснула улыбка, которая (по мнению Ливии Друзиллы) могла расплавить бронзовую статую.

— Агриппа, может, они и законченные негодяи, но они такие дети! Я знаю, что всего лишь один из восьми легионеров умеет читать и писать, но в будущем, когда они станут постоянной армией, они все должны будут научиться грамоте и счету. В зимнем лагере должно быть много учителей. Если бы они имели представление, сколько стоит Риму их жадность, они сначала подумали бы, прежде чем столько требовать. Вот почему уроки начнутся сейчас, с этих мешков. — Он печально вздохнул. — Я должен послать за целой когортой казначейских клерков. Я буду сидеть здесь, Агриппа, пока все не будет сделано у меня на глазах. Чтобы не было никакого казнокрадства, хищения или обмана, даже намека на подобное.

— Ты заплатишь им цистофорами? В подвалах Секста их было полно. Я помню историю о брате великого Цицерона, которому заплатили цистофорами.

— Эти монеты расплавят и отчеканят сестерции и денарии. Моим негодяям и людям, которых они представляют, заплатят денариями, как они требуют. — На его лице появилось мечтательное выражение. — Я пытаюсь представить, какой высоты будет эта гора мешков, но даже моего воображения не хватает.

Только в январе Октавиан смог вернуться в Рим, выполнив свою задачу. Он превратил само событие в подобие цирка, заставив все сто двадцать тысяч легионеров пройти по сборочной площади и посмотреть на холмы мешков, потом произнес речь скорее в духе покойного Цезаря, чем от своего имени. Его способ донесения слов до слушателей был новым: сам он стоял на высоком трибунале и обращался к тем центурионам, которые, по сообщениям его агентов, были влиятельными людьми, а каждый из его агентов произносил ту же речь перед центурией, причем не читая по бумажке, а воспроизводя по памяти. Это удивило Агриппу, который знал все об агентах Октавиана, но не представлял, что их так много. Центурия состояла из восьмидесяти солдат и двадцати нестроевых слуг. В легионе было шестьдесят центурий. И двадцать легионов собрались, чтобы посмотреть на мешки и послушать речь. Тысяча двести агентов! Неудивительно, что он знал все, что необходимо. Он мог претендовать на звание сына Цезаря, но истина была в том, что Октавиан ни на кого не был похож, даже на своего божественного отца. Он был нечто абсолютно новое, и проницательные люди, такие как покойный Авл Гиртий, поняли это сразу, с первых шагов его карьеры.

Что касается его агентов, это были люди, непригодные ни для какой другой работы, болтливые бездельники, которым нравилось получать небольшое жалованье за то, что они шатаются по рыночной площади и говорят, говорят, говорят. Когда кто-нибудь сообщал своему хозяину ценную информацию подлинной, тщательно выстроенной цепочке, он получал несколько денариев как награду, но только если информация точная. Октавиан имел агентов и в легионах, но им платили только за информацию. Жалованье им платил Рим.

К тому времени как собрание закончилось, легионы знали, что демобилизованы будут только ветераны Мутины и Филипп, что в следующем году предстоят сражения в Иллирии и что мятежей больше не потерпят ни под каким предлогом, и меньше всего из-за премии. Малейший намек на мятеж — и будет порка, и полетят головы.

Агриппа наконец отметил свой триумф за победы в Дальней Галлии. Кальвин, обремененный испанскими трофеями и внушающей страх репутацией за жестокое обращение с мятежными солдатами, отделал дорогим мрамором потрескавшиеся стены небольшой базилики Регия, самого древнего храма в Риме, и украсил ее снаружи статуями. Статилий Тавр стал губернатором провинции Африка, оставив себе только два легиона. Зерно поступало как и полагалось, и по старой цене. Счастливый Октавиан приказал снести укрепления вокруг дома Ливии Друзиллы. Он построил для германцев удобные бараки на конце Палатина, на углу, где Триумфальная улица выходит к Большому цирку, и сделал их специальной охраной. Хотя впереди него всегда шли двенадцать ликторов, как велел обычай, он и его ликторы шли в окружении вооруженных германцев. Новое явление в Риме, не привыкшем видеть вооруженные войска внутри священных границ города, за исключением крайних случаев.

Легионы принадлежали Риму, но германцы принадлежали Октавиану, и только ему. Их было шестьсот человек, когорта телохранителей, официально предназначенная для защиты городских магистратов, сенаторов и триумвиров. Но ни магистраты, ни сенаторы не питали иллюзий. Германцы отвечали только перед Октавианом, который вдруг стал особой личностью, какой даже Цезарь не был. Богатые и влиятельные сенаторы и всадники всегда нанимали личную охрану, но из бывших гладиаторов, которые никогда не выглядели настоящими воинами. Октавиан одел своих германцев в эффектную форму. Они всегда были бодры, полны сил. Неимущие развлекались, глядя, как они каждый день выполняют свои упражнения на арене Большого цирка.

Никто уже не свистел, не шикал, не плевал Октавиану вслед, когда он шел по городским улицам или появлялся на Римском Форуме. Он спас Рим и Италию от голодной смерти без помощи Марка Антония, чей флот, полученный взаймы, даже не упоминался. Работа по организации Италии была поручена Сабину, и он с удовольствием взялся за ее выполнение. Он ратифицировал документы на землю, производил оценку общественных земель в разных городах и муниципиях, производил перепись ветеранов, фермеров, выращивающих пшеницу, всех, кого Октавиан считал ценными или заслуживающими внимания. Он наблюдал за ремонтом дорог, мостов, общественных зданий, гаваней, храмов и зернохранилищ. Сабину предоставили также команду преторов для заслушивания многочисленных жалоб: римляне всех классов имели право на судебное разбирательство.

Через двадцать дней после сражения у Навлоха Октавиану исполнилось двадцать семь лет. Целых девять лет он был в центре римской политики и войны. Даже дольше, чем Цезарь или Сулла, которые отсутствовали в Риме по нескольку лет. Октавиан был «оседлым» римлянином. Это было заметно во многом, но особенно в его осанке. Хрупкий, невысокий, одетый в тогу, он двигался с грацией и достоинством, в странной ауре силы — силы человека, который выжил вопреки всему и теперь торжествует. Люди Рима, от первого класса до неимущих, привыкли видеть его на улицах. Как и Юлий Цезарь, он не гнушался поговорить с любым. И это несмотря на германскую охрану, которая знала, что не надо препятствовать, когда он проходил сквозь их ряды, чтобы поговорить с человеком. Они научились скрывать свое беспокойство, обмениваясь замечаниями на ломаной латыни с теми в толпе, кто не осмеливался подойти к великолепному Цезарю.

К Новому году, когда этот счастливчик из рода Помпеев, тоже Секст Помпей, стал консулом в паре с Луцием Корнифицием, в Рим начали поступать известия о больших победах на Востоке, распространяемые агентами Антония по наущению Попликолы. Антоний победил парфян, завоевал обширные территории для Рима, собрал несметные сокровища. Его сторонники ликовали, его враги были смущены. Октавиан, не веривший в это, послал на Восток специальных агентов, чтобы узнать, правдивы ли слухи.

В мартовские календы он созвал сенат, что было редкостью. Всякий раз, когда он это делал, сенаторы приходили все до единого, из любопытства и растущего уважения. Он еще не был членом сената. Еще встречались сенаторы, которые звали его Октавианом, отказывая ему в титуле Цезарь, но их количество уменьшалось. А то, что он пережил девять опасных лет, добавило элемент страха. Так как его власть усиливалась, а Марк Антоний все не появлялся, ничто не мешало ему стать тем, кем он хотел быть. Вот откуда появился страх.

Как триумвир, ответственный за Рим и Италию, он занимал курульное кресло на возвышении магистратов в конце новой курии, которую построил его божественный отец. Она строилась так долго, что не была закончена до года поражения Секста Помпея. Поскольку Октавиан обладал imperium maius, по положению он был выше консулов, чьи курульные кресла были расположены по обе стороны от его кресла и далеко позади него.

Он поднялся, чтобы произнести речь. В руках у него не было заметок, он стоял очень прямо, и его волосы светились золотым нимбом в сумеречном здании. Свет лился через верхний ряд окон и поглощался мраком пространства, которое вмещало тысячу человек на двух скамьях в три яруса, по одной скамье с каждой стороны возвышения. Сенаторы сидели на складных стульях: старшие магистраты — на нижнем ярусе, младшие — на среднем, а pedarii (заднескамеечники), не имевшие права голоса, — на верхнем ярусе. Поскольку партийной системы не существовало, было неважно, где сидит человек, справа или слева от возвышения. Но члены фракций старались сидеть вместе. Некоторые делали записи для личных архивов, а шесть клерков записывали для сената, потом делали копии, ставили печати консулов и помещали в архив, находившийся рядом с конторами сената.

— Уважаемые сенаторы, консуляры, преторы, экс-преторы, эдилы, экс-эдилы, плебейские трибуны, почтенные отцы, я здесь, чтобы отчитаться перед вами о том, что сделано. Мне жаль, что я немного запоздал с этим, но мне было необходимо поехать в провинцию Африка, чтобы представить ее губернатора Тита Статилия Тавра и самому посмотреть, что там натворил экс-триумвир Лепид. Он набрал огромное количество легионов, которые затем использовал в попытке захватить власть в Риме. Как вы знаете, с ситуацией я справился. Но никогда впредь ни одному промагистрату любого ранга или полномочий не позволено будет набирать, вооружать и тренировать легионы в своей провинции или вводить легионы в свои провинции без разрешения сената и народа Рима. Далее. Мои самые первые легионы, ветераны Мутины и Филипп, будут распущены. Легионерам дадут земли в Африке и на Сицилии. На Сицилии еще большие беспорядки, чем в Африке. Она нуждается в хорошем руководстве, надлежащем ведении сельского хозяйства и в преуспевающем населении. Эти ветераны будут расселены на ста-двухстах югерах земли. Они должны выращивать пшеницу, через каждые три года заменяя ее на бобовые. Старые латифундии Сицилии будут поделены, кроме того, который отдан императору Марку Агриппе. Он возьмет под свою опеку ветеранов, выращивающих пшеницу. Сами они не будут продавать зерно. Он будет делать это от их имени и справедливо, без обмана платить им. Ветеранам понравился такой порядок, и они ждут не дождутся, когда их отпустят домой. После их ухода у Рима останутся двадцать пять хороших легионов. Этого достаточно, чтобы справиться с любыми войнами, которые Рим вынужден будет вести. Очень скоро они отправятся в Иллирию, которую я намерен подчинить в этом году или в ближайшие годы. Пора защитить людей восточной части Италийской Галлии от набегов иапидов, далматов и других племен Иллирии. Если бы был жив мой божественный отец, это было бы уже сделано. А теперь это моя задача, и я выполню ее вместе с Марком Агриппой. Ибо я не могу покинуть Рим дольше чем на несколько месяцев. Первостепенная задача — эффективное руководство, и сенат и народ Рима оказали мне честь осуществить это эффективное руководство.

Октавиан сошел с курульного возвышения, прошелся вдоль длинной скамьи, на которой сидели десять плебейских трибунов, и встал в центр мозаичного пола. Оттуда он говорил, поворачиваясь то в одну, то в другую сторону, чтобы все могли видеть его лицо, а не только затылок. За ним следовал нимб золотого света, создавая впечатление нереальности его тонкой фигуры.

— Мы не знали покоя с тех пор, как Секст Помпей стал мешать нам запасать зерно, — продолжил он ровным голосом. — Казна была пуста, народ голодал, цены взлетели так высоко, что только люди с достатком могли жить так, как должны жить все римляне, — с достоинством и хотя бы с минимумом комфорта. Увеличилось количество людей, которые не могут позволить себе даже одного раба. Неимущие, которые не получали жалованья солдата, оказались в таком отчаянном положении, что ни один магазин в Риме не отваживался открыться. Не их вина, почтенные отцы! Наша вина, потому что мы слишком долго терпели Секста Помпея. Но у нас не было ни флота, ни денег, чтобы выступить против него, как все вы хорошо знаете. Потребовалось четыре года, чтобы собрать столько кораблей, сколько нам нужно. В прошлом году у нас появился необходимый флот, и Марк Агриппа навсегда выгнал Секста Помпея с моря.

Голос его изменился, стал суровым.

— Я расправился с пехотой Секста Помпея так же сурово, как с его матросами и гребцами. Рабы были возвращены своим хозяевам с просьбой никогда не освобождать их. Если их прежних хозяев нельзя было найти, потому что Секст Помпей убил их, этих рабов сажали на кол. Да! На кол! Через прямую кишку в жизненно важные органы. Вольноотпущенников и иноземцев выпороли и поставили на лоб клеймо. Адмиралов казнили. Экс-триумвир Марк Лепид хотел ввести их в состав своих легионов, но Рим не нуждается в таких мерзавцах и не потерпит их. Они или умерли, или стали рабами. И это правильно. Консулы, преторы, эдилы, квесторы и военные трибуны Рима имеют определенные обязанности и должны исполнять их с усердием и эффективно. Консулы вырабатывают законы и санкционируют предприятия. Преторы заслушивают судебные иски, гражданские и уголовные. Квесторы следят за деньгами Рима, будь это квесторы казначейства, или какого-то губернатора, или порта. Эдилы служат самому Риму, следя за состоянием водного снабжения, стоков, рынков, зданий и храмов. Как триумвир, отвечающий за Рим и Италию, я буду внимательно следить за магистратами и позабочусь о том, чтобы это были хорошие магистраты.

Он озорно улыбнулся, блеснули белые зубы.

— Я признателен за мои позолоченные статуи, поставленные на Форуме, — это говорит о том, что я восстановил порядок на суше и на море. Но больше всего я ценю хорошее руководство. И Рим еще не настолько богат, чтобы позволить себе тратить на статуи деньги из своих доходов. Тратьте разумно, почтенные отцы!

Он сделал несколько шагов, потом повернулся к возвышению и остановился, собираясь произнести заключительную часть своей речи, к облегчению присутствующих оказавшуюся короткой.

— Последнее, но не менее важное, почтенные отцы. До меня дошли слухи о том, что император Марк Антоний одержал большие победы на Востоке, что его лоб венчает лавровый венец и что у него огромные трофеи. Он дошел даже до Фрааспы, что в двухстах милях от Экбатаны, и везде побеждал. Армения и Мидия у его ног, их цари — его вассалы. Поэтому давайте проголосуем за двадцатидневное благодарение в честь его подвигов. Кто согласен, скажите «да»!

Крики «да!» потонули в топоте ног, в аплодисментах. Октавиан сосчитал голоса. Да, все еще около семисот сторонников.

— Я их опередил! — самодовольно сообщил он Ливии Друзилле, вернувшись домой. — Я не дал его сторонникам возможности прокричать с места о подвигах Антония.

— Разве еще никто не знает о поражении Антония? — удивилась она.

— Кажется, не знают. Предложив проголосовать за благодарение, я лишил их возможности поспорить.

— И предотвратил предложение проголосовать за победные игры в его честь и еще за что-нибудь, что станет известно всем, вплоть до неимущих, — сказала она, очень довольная. — Отлично, любовь моя, отлично!

Он притянул ее к себе на ложе и стал целовать ее веки, щеки, ее восхитительный рот.

— Я хотел бы заняться с тобой любовью, — шепнул он ей на ухо.

— В чем же дело? — выдохнула она, беря его за руку.

Обнявшись, они покинули гостиную Ливии Друзиллы и прошли в ее спальню. «Сейчас, пока он этого хочет! Сейчас, сейчас!» — думала она, срывая одежды с себя, с него. Потом она легла на кровать, приняла соблазнительную позу. «Целуй мои груди, целуй мой живот, целуй ниже, покрой всю меня поцелуями, наполни меня своим семенем!»

Через шесть рыночных интервалов Октавиан снова созвал сенат, вооружившись горой свидетельств, которые могли и не понадобиться, но которые он должен был иметь под рукой на всякий случай. На этот раз он начал с объявления, что в казне теперь достаточно денег, чтобы простить одни налоги и уменьшить другие. И объявил, что надлежащее республиканское правление вернется, как только кампания в Иллирии закончится. Триумвиры перестанут быть необходимыми, кандидаты в консулы смогут выдвигать свои кандидатуры без одобрения триумвиров. Сенат будет верховным органом, собрания будут собираться регулярно. Все это было встречено с одобрением и громкими аплодисментами.

— Однако, — и голос его зазвенел, — прежде чем я закончу, я должен обсудить дела на Востоке. То есть дела императора Марка Антония. Во-первых, Рим получал ничтожно малую дань от провинций Марка Антония с тех пор, как он стал триумвиром Востока после Филипп, около шести с половиной лет назад. То, что я, триумвир Рима, Италии и островов, смог снизить одни налоги и отменить другие, — это моя заслуга, без помощи Марка Антония. И прежде чем кто-либо на передних или средних скамьях вскочит, чтобы напомнить мне, что Марк Антоний дал мне сто двадцать кораблей для кампании против Секста Помпея, я должен всем вам сказать, что он потребовал плату от Рима за эти корабли. Да, он выставил счет Риму! Я слышу, как выспрашиваете «сколько?». Сорок восемь тысяч талантов, почтенные отцы! Сумма, составлявшая сорок процентов содержимого подвалов Секста Помпея! Остальные шестьдесят шесть тысяч талантов пошли Риму, не мне. Я повторяю, не мне! Они пошли на уплату огромных общественных долгов и на урегулирование зерновых запасов. Я — слуга Рима, я не хочу быть хозяином Рима! Я могу получить доход, но только если этот доход — освященный веками обычай. Те сто двадцать кораблей стоили по триста шестьдесят шесть талантов за корабль, и Антоний их одолжил, а не дал. Новая квинкверема стоит сто талантов, но мы вынуждены были нанять флот Марка Антония. В казне не было денег, но мы не могли позволить себе отложить нашу кампанию против Секста Помпея еще на год. Поэтому от имени Рима я согласился на это вымогательство, ибо это настоящее вымогательство!

К этому времени на скамьях поднялся шум, сидевшие выкрикивали кто оскорбления, кто похвалу. Семьсот сторонников Антония понимали, что должны защищаться, и кричали громче всех. Октавиан с бесстрастным лицом ждал, когда все успокоятся.

— Но получила ли казна эти шестьдесят шесть тысяч талантов? — спросил Попликола. — Нет! Только пятьдесят тысяч были положены в казну! Где остальные шестнадцать тысяч? Может быть, они осели в твоих подвалах, Октавиан?

— Нет, не осели, — мягко ответил Октавиан. — Ими заплатили римским легионам, чтобы предотвратить серьезный мятеж. Тема, которую я намерен обсудить с членами этой палаты в другой раз, ибо это должно прекратиться. Сегодня палата обсуждает правление Марка Антония на Востоке. Это мошенничество, почтенные отцы! Обман! Магистраты Рима ничего не знают о деятельности Антония на Востоке, а казна Рима не получает дань с Востока!

Он замолчал, посмотрел на скамьи сначала справа, потом слева, остановил взгляд на сторонниках Антония, которые стали отводить глаза. «Да, — подумал Октавиан, — они знают. Неужели они думали, что я не узнаю? Неужели они считали, что я был искренен, когда предложил проголосовать за благодарение в честь Антония?»

— Все на Востоке — обман, — громко произнес он, — вплоть до сообщений о победах Марка Антония над парфянами. Не было побед, почтенные отцы. Никаких. Наоборот, Антоний потерпел поражение. До того как он получил свой триумвират, летний дворец царя парфян в Экбатане уже имел семь римских орлов, утраченных, когда Марк Красс и семь легионов были уничтожены при Каррах. Позор для всех истинных римлян! Потеря орла означает потерю легиона в обстоятельствах, когда после сражения поле боя остается в руках неприятеля. Эти семь орлов символизируют позор Рима. Но они были единственными, которыми располагает враг. Да, я говорю это в прошедшем времени. Специально! Ибо за шесть с половиной лет, в течение которых Марк Антоний управлял Востоком, еще четыре наших орла ушли в летний дворец в Экбатане! Их потерял Марк Антоний! Первые два принадлежали двум оставленным в Сирии легионам Гая Кассия, которым Марк Антоний доверил защиту Сирии, пока он бражничал в Афинах после вторжения парфян. Что он обязан был сделать? Остаться в Сирии и выгнать врага! Но он не сделал этого! Он убежал в Афины продолжать свой беспутный образ жизни! Его губернатор Сакса был убит, и другой Сакса, его брат, тоже. Возвратился ли Антоний, чтобы отомстить за них? Нет! Не возвратился! Он управлял тем, что у него осталось, из Афин, и когда парфян выгнали, их победителем был Публий Вентидий, обыкновенный заводчик мулов! Хороший человек, великолепный военачальник, человек, которым Рим может гордиться, гордиться, гордиться! А его начальник в это время бражничал в Афинах, делая краткие вылазки по Адриатике, чтобы досаждать мне, своему коллеге, потому что я не выполнил то, что обозначено в нашем соглашении. Но я выполнил и, когда пришло время, лично приехал туда. То, что я доверил командование в моей кампании Марку Агриппе, было продиктовано соображениями здравого смысла. Он намного лучший военачальник, чем я или, как я подозреваю, Марк Антоний. Я предоставил Марку Агриппе свободу действий, а Антоний связал Вентидия по рукам и ногам. Вентидий должен был сдерживать парфян для своего начальника, пока его начальник не соизволит поднять свою крепкую задницу, будь это пять месяцев или пять лет! К счастью для Рима, Вентидий проигнорировал его приказ и выгнал парфян. Но я думаю, почтенные отцы, что, если бы Вентидий подчинился его приказу, Антоний привел бы легионы к поражению! Вот как сейчас!

Он замолчал, только чтобы насладиться наступившей тишиной. Восемьсот человек словно онемели. Из них большинство — сторонники Антония — сидели ошеломленные, не зная, сколько известно Октавиану, и с ужасом ожидая исхода. Ни звука протеста, ни единого звука!

— В прошлом мае, — бесстрастно произнес Октавиан, — Антоний вел огромное войско из Караны в Малой Армении на восток. Это был долгий марш. Шестнадцать римских легионов — девяносто шесть тысяч человек — и еще кавалерия и пехота из его провинций — это еще пятьдесят тысяч — остановились в Артаксате, столице Армении, прежде чем отправиться в незнакомую страну. Проводниками у Антония были армяне, которым он доверял. Одна из трагедий моего рассказа, почтенные отцы, в том, что Марк Антоний продемонстрировал ужасную способность доверять не тем людям. Его советники могли протестовать до посинения, но Антоний не слушал мудрых советов. Он доверял там, где доверять было нельзя, начиная с царя Армении и кончая царем Мидии. Оба Артавазда сначала ввели его в заблуждение, а потом остригли, как овцу. Антоний потерял свой обоз, самый большой, какой когда-либо собирал римский командир, а вместе с обозом потерял два сильных легиона, возглавляемых Гаем Оппием Статианом из известной семьи банкиров. Еще два серебряных орла ушли в Экбатану. Итого четыре орла, утраченных Антонием. Теперь одиннадцать орлов украшают летний дворец царя Фраата! Трагедия? Да, конечно. Но более того, почтенные отцы, это катастрофа! Какой иноземный враг будет бояться мощи Рима, если римские войска теряют своих орлов?

На этот раз молчание было прервано тихими рыданиями. Несомненно, все сенаторы уже слышали про это, но большинство не знали подробностей.

Октавиан снова заговорил:

— Без осадных механизмов, похищенных мидийским царем Артаваздом вместе с остальным обозом, Марк Антоний более ста дней бесполезно сидел перед городом Фрааспа, не в состоянии взять его. На его фуражные отряды нападали затаившиеся парфяне во главе с неким Монесом, парфянином, кому Антоний всецело доверял. Пришла осень, и у Антония не осталось другого выхода, кроме как отступить. Пятьсот миль до Артаксаты, преследуемые Монесом и парфянами, которые тысячами убивали отстающих. Это были по большей части вспомогательные войска, неспособные передвигаться с той же скоростью, с какой шли легионы. Но римский губернатор, использующий вспомогательные войска, обязан защищать их так, словно они тоже римляне. А Антоний бросил их ради спасения своих легионов. Возможно, я или Марк Агриппа в подобных обстоятельствах сделали бы то же самое, но я сомневаюсь, чтобы мы потеряли обоз, позволив ему отстать от армии на сотни миль. В конце ноября отступление было завершено и армия разместилась во временном лагере в Каране. Затем Антоний убежал в небольшой сирийский порт Левкокома, оставив Публия Канидия вести войска, отчаянно нуждавшиеся в помощи. На том последнем марше многие погибли от холода, много было случаев отморожения пальцев рук и ног. Из ста сорока пяти тысяч человек больше трети умерли, в большинстве своем это были вспомогательные войска. Честь Рима запятнана, почтенные отцы. Я хочу сказать о потере одного человека, Полемона Понтийского, царя-клиента, назначенного Марком Антонием. Полемон внес большой вклад в победы Публия Вентидия, дав Антонию войска, и даже сам принял участие. Я добавлю, что от имени Рима я решил выделить небольшую часть денег Секста Помпея, чтобы выкупить царя Полемона, который не заслуживает участи умереть пленником парфян. Он будет стоить казне ничтожно малую сумму — всего двадцать талантов.

Плач стал громче, многие сенаторы сидели, закрыв лица складкой тоги. Черный день для Рима.

— Я сказал, что армия Антония очень нуждалась в помощи. Но к кому обратился Антоний за помощью? Куда он пошел за помощью? Послал ли он гонца к вам, почтенные отцы? Послал ли он ко мне? Нет! Он послал гонца к египетской Клеопатре! Иноземке, женщине, которая молится богам-зверям, неримлянке! Да, он послал к ней! И пока он ждал, известил ли он сенат и народ Рима о своей катастрофической кампании? Нет, не известил! Он два месяца напивался до бесчувствия, по нескольку раз в день выбегал из палатки и спрашивал: «Она приедет?», как маленький мальчик, зовущий маму: «Я хочу маму!» Вот что на самом деле повторял он снова и снова: «Я хочу маму! Я хочу маму!» Маленький мальчик, триумвир Востока. В конце концов она приехала, почтенные отцы сената. Царица зверей приехала, привезла с собой еду, вино, врачей, целебные травы, бинты, экзотические фрукты, все, чего так много в Египте! И когда солдаты доплелись до Левкокомы, она лечила их. Не от имени Рима, а от имени Египта! А Марк Антоний, пьяный, рыдал, уткнувшись головой ей в колени!

Попликола вскочил с места.

— Это неправда! — крикнул он. — Ты лжешь, Октавиан!

Октавиан снова терпеливо подождал, пока утихнет шум. Слабая улыбка играла на его губах, как солнечный луч на воде. Это было начало, да, определенно, это было начало. Несколько сенаторов, не так горячо преданные Антонию, так рассердились, что отреклись от него. Понадобилось лишь одно слово: «рыдал»!

— У тебя есть предложение? — спросил Квинт Лароний, один из сторонников Октавиана.

— Нет, Лароний, — громко ответил Октавиан. — Я пришел сегодня в курию Гостилия моего божественного отца рассказать все как есть. Я много раз и раньше говорил и повторяю сейчас: я не буду воевать с соотечественником, римлянином! Никакая причина не заставит меня даже подумать о войне против триумвира Марка Антония! Пусть сам распорядится своей судьбой. Пусть он продолжает совершать ошибку за ошибкой, пока эта палата не решит, что, как и Марка Лепида, его надо лишить должности и его провинций! Я не буду это предлагать, почтенные отцы, ни сейчас, ни в будущем. — Он замолчал и принял печальный вид. — Если только Марк Антоний сам не откажется от гражданства и родины. Давайте молиться Квирину и Солу Индигету, чтобы Марк Антоний не сделал этого. Сегодня дебатов не будет. Все свободны.

Он спустился с возвышения и пошел по черно-белому мозаичному полу к большой бронзовой двери в конце курии, где его окружили ликторы и германская охрана. Дверь оставалась открытой — умный ход, — и ни о чем не подозревающие консулы не потребовали, чтобы дверь была закрыта. На улице стояли люди, которые часто посещали Римский Форум. И они все слышали. В течение часа весь Рим узнает, что Марк Антоний совсем не герой.

— Я вижу проблеск надежды, — сказал он Ливии Друзилле, Агриппе и Меценату этим вечером за обедом.

— Надежды? — спросила его жена. — Надежды на что, Цезарь?

— Ты догадался? — обратился он к Меценату.

— Нет, Цезарь. Просвети меня, пожалуйста.

— А ты догадался, Агриппа?

— Возможно.

— Да, ты мог догадаться. Ты был со мной у Филипп, слышал многое, чего я еще никому не говорил.

Октавиан замолчал.

— Пожалуйста, Цезарь! — взмолился Меценат.

— Это пришло мне в голову внезапно, когда я говорил в сенате. Вся моя речь была экспромтом на заданную тему. Конечно, я знал Марка Антония всю мою жизнь, и одно время он даже нравился мне. Он был моей противоположностью — большой, сильный, дружелюбный. Такой человек, каким мое здоровье не позволяло мне стать. Но потом, по-видимому одновременно с моим божественным отцом, я разочаровался в нем. Особенно после того, как Антоний изрубил восемьсот граждан на Римском Форуме и подкупил легионы моего божественного отца. Жестокое разочарование! Он не мог быть наследником. К великому сожалению, он нисколько не сомневался, что будет наследником, поэтому я стал для него ударом на всю его жизнь. Он поставил себе цель покончить со мной. Но все это вам известно, поэтому я перейду к нашим дням.

Он осторожно взял оливку, кинул ее в рот, пожевал и проглотил. Остальные смотрели на него, затаив дыхание.

— В одном месте речи я сравнил Антония с маленьким мальчиком, зовущим свою маму: «Я хочу маму!» И вдруг передо мной встало видение будущего, но смутно, как сквозь тонкую янтарную пластинку. Это будущее зависит от двух вещей. Во-первых, карьера Антония — одни разочарования, от уплывшего наследства до парфянской экспедиции. А он не может перенести разочарование, оно подрывает его влияние, лишает его способности ясно думать, ухудшает его характер, заставляет полагаться целиком на своих приближенных и приводит к длительным запоям.

Октавиан выпрямился на ложе, подняв маленькие некрасивые руки.

— Во-вторых, египетская царица Клеопатра. Все, от его судьбы до моей, вертится вокруг нее. Если он представляет ее в роли своей матери, он будет исполнять каждый ее каприз, приказ, просьбу. Это у него в природе. Может быть, потому, что его настоящая мать — еще одно разочарование. Клеопатра — царственная особа, она родилась царствовать. С момента смерти бога Юлия она лишена совета или помощи. И она уже немного знакома с Антонием — он провел зиму в Александрии, в результате чего она родила ему мальчика и девочку. В последнюю зиму она была с ним в Антиохии и родила ему еще мальчика. При обычных обстоятельствах я бы просто записал ее в список многих царственных особ, которых соблазнил Антоний. Но его поведение в Левкокоме предполагает, что он видит в ней кого-то, без кого он не может обойтись, — свою маму.

— А что именно ты увидел смутно, как сквозь янтарь? — с горящими глазами спросила Ливия Друзилла.

— Обязательство, данное Антонием Клеопатре, неримлянке, которая не удовлетворится сравнительно ничтожными подарками Антония, такими как Кипр, Финикия, Филистия, Киликия Трахея и концессии на бальзам и асфальт. Правда, он исключил сирийский Тир и Сидон, а также киликийскую Селевкию — важные источники реальных денег. Через месяц я вернусь в сенат, чтобы обжаловать эти подарки царице зверей. Вы не считаете, что это имя ей подходит? Отныне я буду соединять ее имя с именем Антония. Буду твердить о том, что она иностранка, что она сделала своим рабом бога Юлия. Буду говорить о ее больших амбициях. О ее планах захвата Рима через своего старшего сына, которого она называет сыном Цезаря, хотя весь мир знает, что он низкорожденный, ребенок от египетского раба, которого она использовала, чтобы удовлетворить свои ненасытные сексуальные аппетиты. Тьфу!

— О Юпитер, Цезарь, это гениально! — воскликнул Меценат, радостно потирая руки. Потом нахмурился. — Но зайдет ли это так далеко? Я не представляю, чтобы Антоний отказался от гражданства или чтобы Клеопатра принуждала его к этому. Он полезен ей как триумвир.

— Я не знаю ответа, Меценат. Будущее слишком смутно. Однако ему не надо на самом деле отказываться от гражданства. Нам только нужно представить все так, чтобы казалось, что он это сделал.

Октавиан спустил ноги с ложа, хлопнул в ладони, подзывая слугу, и подождал, когда тот зашнурует его сандалии.

— Мои люди начнут говорить об этом, — сказал он, протянув руку Ливии Друзилле. — Пойдем, моя дорогая. Посмотрим на новых рыб.

— О, Цезарь, это же чистое золото! — воскликнула она с благоговейным трепетом. — Без единого изъяна!

— Женская особь, и уже с икрой. — Октавиан сжал ее пальцы. — Как мы ее назовем? Что ты предлагаешь?

— Клеопатра. А вон там, этот огромный экземпляр, — Антоний.

Мимо них проплыл карп поменьше, бархатно-черный, похожий на акулу.

— Это Цезарион, — указал на него Октавиан. — Видишь? Он почти незаметен, пока еще ребенок, но опасный.

— А вон тот, — подхватила Ливия Друзилла, показывая на бледно-золотую рыбу, — император Цезарь, сын бога. Самый красивый из всех.

К маю последняя партия войска Антония дошла до Левкокомы и попала в заботливые руки сотни рабов Клеопатры. Не зная о политических подводных течениях в связи с ее присутствием рядом с Антонием, солдаты были весьма благодарны ей. Большинство пострадавших от отморожения спасти не удалось, но несколько человек все же сохранили почерневшие пальцы, а египетская медицина была лучше римской или греческой. Около десяти тысяч легионеров никогда уже не возьмут в руки меч и не выдержат длительного марша. К огромному удивлению Антония, его афинский флот еще в начале мая пришел в Селевкию-Пиэрию и привез сорок восемь тысяч дубовых ящиков (три корабля потонули во время шторма у мыса Тенар). В ящиках была доля Антония из денег Секста Помпея. Антоний почувствовал огромное облегчение, ибо Клеопатра денег не привезла и поклялась, что больше не пожертвует ни одной монеты на бесплодные кампании против парфян. Антоний смог дать своим солдатам-инвалидам большие пенсии и погрузить их на галеры, возвращающиеся в Афины и подлежащие списанию. Их годы служения на море закончились. Неожиданный доход позволил Антонию набрать новую армию, куда вошли и ветераны его первой разочаровывающей попытки.

— Зачем Октавиан сделал это? — спросила Клеопатра.

— Что сделал, любовь моя?

— Послал тебе твою долю денег Секста.

— Потому что вся его карьера построена на его выдающейся доброте. Сенат это приветствует, а ему зачем деньги? Он — триумвир Рима, у него в распоряжении вся казна.

— Должно быть, она заполнена до потолка, — задумчиво произнесла Клеопатра.

— Я тоже так думаю, судя по его сопроводительному письму.

— Которое ты не дал мне прочесть.

— Ты не имеешь права читать его.

— Я не согласна. Кто привез тебе помощь в это ужасное место? Это сделала я, а не Октавиан! Дай мне письмо, Антоний.

— Скажи «пожалуйста».

— Нет, не скажу! Я имею право прочитать его! Дай мне письмо!

Антоний налил в бокал вина и выпил залпом.

— Ты стала слишком требовательной, — сказал он, рыгнув. — Чего ты хочешь? Быть выше меня?

— Возможно, — сказала она, щелкнув пальцами. — Ты у меня в долгу, Антоний, поэтому дай мне письмо.

Усмехнувшись, он дал ей лист фанниевой бумаги. Клеопатра прочла письмо быстро, как делал это Цезарь.

— Тьфу! — плюнула она, свернула лист и швырнула в угол палатки. — Да он полуграмотный, этот Октавиан!

— Довольна, что в письме ничего нет?

— Я и не думала, что в нем что-то есть, но я равная тебе по власти, рангу, богатству. Я — твой полный партнер в нашем восточном предприятии. Мне следует показывать все, и я должна присутствовать на всех твоих советах и совещаниях. Канидий кое-что понимает, но не такие ничтожества, как Титий и Агенобарб.

— Насчет Тития я согласен, но Агенобарб? Он далеко не ничтожество. Хватит, Клеопатра, перестань быть такой колючей. Покажи моим коллегам ту свою сторону, с какой только я тебя знаю, — добрую, любящую, внимательную.

Ее маленькая ножка, одетая в золоченую сандалию, застучала по земляному полу палатки. Лицо посуровело.

— Я так устала здесь, в Левкокоме, вот в чем дело, — сказала она, закусив губу. — Почему мы не можем поехать в Антиохию, где есть дома, которые не скрипят и не стонут при порывах ветра?

Антоний удивленно посмотрел на нее.

— Да нет никакой причины, — сказал он. — Поехали в Антиохию. Канидий справится здесь со всем, подготовит войска. — Он вздохнул. — Я смогу повести их к Фрааспе только в следующем году. Этот предатель, дворняжка Монес! Клянусь, я снесу ему голову!

— Если ты получишь его голову, ты будешь меньше пить?

— Может быть, — ответил он и поставил бокал, словно в нем была раскаленная лава. — Неужели ты не понимаешь? — крикнул он, задрожав. — Я потерял свою удачу! Если она вообще когда-нибудь была у меня. Да, удача была со мной у Филипп. Но только у Филипп, как мне теперь кажется. До того и после — вообще никакой удачи. Вот почему я должен продолжить поход против парфян. Монес отнял у меня удачу и мои два орла. Четыре, если считать два, украденных Пакором. Я должен их вернуть — мою удачу и моих орлов.

«Одно и то же, одно и то же, — думала она. — Вечно только о потерянной удаче и о триумфе у Филипп. Пьяные всегда говорят „по кругу“. Тема разговора одна и та же, словно в ней заключена жемчужина мудрости и надежда справиться с любым несчастьем или злом в мире. Два месяца в Левкокоме слушать Антония, бубнящего одно и то же, как собака кружится на месте, ловя свой хвост. Может быть, когда мы приедем в другое место, его состояние улучшится. Хотя он не может определить, что именно гложет его, я называю это глубокой депрессией. Настроение у него вялое, он очень много спит, словно не хочет просыпаться и смотреть на свою жизнь, даже если в этой жизни присутствую я. Вероятно, он считает, что должен был покончить с собой в ту ночь, когда ожидал мятежа? Римляне странные, они считают делом чести упасть на собственный меч. Для них жизнь не является бесценным даром, в ней есть определенная грань, за которой они теряют свое dignitas. И они не боятся умереть, как большинство народов, включая египтян. Поэтому я должна вырвать с корнем депрессию Антония, иначе она его задушит. Нужно вернуть ему это его dignitas. Он мне нужен, он мне нужен! Мне нужен прежний Антоний! Способный победить Октавиана и посадить моего сына на трон Рима, который пустует уже пятьсот лет, ожидая Цезариона. О, как я скучаю по Цезариону! Если мы приедем в Антиохию, я смогу уговорить Антония поехать в Александрию. Оказавшись там, он придет в себя».

— У меня есть для тебя поручение, моя дорогая, — сказал Октавиан своей сестре за обедом.

Она замерла с отбивной из барашка в руке. Тонкая восхитительная корочка жира была помазана горчицей и посыпана перцем. Своими словами он прервал ее мысли об изменениях в меню Октавиана с тех пор, как он женился на Ливии Друзилле. Изысканная, очень вкусная пища! Но у нее были основания думать, что Ливия Друзилла знает, как тратить деньги — от жалованья повару до затрат на покупку продуктов. Ливия Друзилла сама делала покупки и при этом энергично торговалась. И повар не мог унести домой какие-либо продукты. Ливия Друзилла следила за ним, как ястреб.

— Поручение, Цезарь? — переспросила Октавия и осторожно откусила кусочек мяса, оставляя корочку на потом.

— Да. Как ты отнесешься к поездке в Афины, чтобы повидаться с твоим мужем?

Лицо Октавии засияло.

— О, Цезарь, это прекрасная идея!

— Я так и думал, что ты не будешь возражать. — Он подмигнул Меценату. — У меня есть задание, с которым ты справишься лучше других.

Она нахмурилась.

— Задание? Поручение?

— Да, — торжественно произнес Октавиан.

— Что я должна сделать?

— Доставить Антонию две тысячи отборных солдат, лучших из лучших. А также семьдесят новых военных кораблей, огромный таран, три тарана поменьше, двести баллист, двести больших катапульт и двести скорпионов.

— О боги! И я должна буду отвечать за весь этот щедрый подарок? — спросила она, сияя глазами.

— Мне ничто так не нравится, как видеть тебя счастливой. Но нет. Гай Фонтей очень хочет присоединиться к Антонию, поэтому командовать будет он, — сказал Октавиан, хрустя веточкой сельдерея. — А ты повезешь от меня письмо Антонию.

— Я уверена, он оценит твой дар.

— Но не так, как он оценит твой приезд, я уверен, — сказал Октавиан, погрозив пальцем.

Его взгляд перешел с Октавии на ложе, которое Меценат делил с Агриппой, и задержался на Агриппе. «Не часто мои планы сбивались с пути, но этот определенно сбился, — подумал он. — Где я ошибся?»

В этом виновата была холостяцкая жизнь Агриппы, что, по мнению Ливии Друзиллы, должно было прекратиться. По выражению его глаз она поняла, что очень нравится ему, но Октавиану она только сказала, что Агриппе пора жениться. Ни о чем не подозревая, он обдумал ее слова и решил, что она, как всегда, права. Теперь, когда у Агриппы есть состояние, земля, имущество, ни один любящий отец не сможет сказать, что Агриппа охотится за приданым. Кроме того, он был очень привлекательным мужчиной. Редкая женщина от пятнадцати до пятидесяти лет не становилась игривой и кокетливой в его присутствии. А он, увы, даже не замечал этого. Никакой светской болтовни, лишь несколько вежливых фраз — таков был Агриппа. Женщины падали в обморок, а он зевал или, еще хуже, уходил.

Когда Октавиан заговорил с ним о его статусе холостяка, он сначала удивился, потом смутился.

— Ты намекаешь, что я должен жениться? — спросил он.

— Вообще-то да. Ты самый важный человек в Риме после меня, но ты живешь, как восточный отшельник. Вместо кровати — походная раскладушка, ходишь больше в доспехах, чем в тоге, даже служанки у тебя нет. Всякий раз, когда у тебя чешется, — хихикнул Октавиан, — ты прибегаешь к помощи какой-нибудь девицы, с которой не можешь образовать постоянный союз. Я не говорю, что ты должен отказаться от таких девиц, ты же понимаешь, Агриппа. Я просто говорю, что ты должен жениться.

— За меня никто замуж не пойдет, — тупо пробормотал Агриппа.

— А вот тут ты не прав! Дорогой мой Агриппа, ты симпатичный, у тебя есть деньги, высокий статус. Ты — консуляр!

— Да, но я низкого происхождения, Цезарь, и я не представляю рядом с собой ни одной из этих чванливых девиц по имени Клавдия, Эмилия, Семпрония или Домиция. Если кто из них и скажет «да», то только из-за моей дружбы с тобой. Идея жены, которая будет смотреть на меня свысока, меня не привлекает.

— Тогда поищи пониже, но не намного ниже, — пошутил Октавиан. — У меня есть для тебя идеальная жена.

Агриппа подозрительно посмотрел на Октавиана.

— Это поработала Ливия Друзилла?

— Нет, честное слово, нет! Это целиком моя идея!

— Тогда кто?

Октавиан глубоко вздохнул.

— Дочь Аттика, — торжественно объявил он. — Идеальная, Агриппа, правда! Семья не сенаторского ранга, хотя, признаю, это лишь потому, что ее папа предпочитает делать деньги несенаторским способом. Кровно связана с Цецилиями Метеллами, поэтому достаточно высокого происхождения. И наследница одного из крупнейших состояний в Риме!

— Она слишком молода. Ты хоть знаешь, как она выглядит?

— Ей семнадцать лет, скоро будет восемнадцать. Да, я ее видел. Скорее симпатичная, чем просто милая, с хорошей фигурой и очень хорошо образованная, как и следовало ожидать от дочери Аттика.

— Она любит читать или покупать?

— Читать.

На лице отобразилось явное облегчение.

— Это уже хорошо. Она темная или светлая?

— Среднее.

— О-о.

— Послушай, если бы у меня была родственница брачного возраста, ты получил бы ее с моим благословением! — воскликнул Октавиан, вскинув руки.

— Правда? Ты действительно выдал бы ее за меня, Цезарь?

— Конечно. Но поскольку ее у меня нет, ты женишься на Цецилии Аттике или не женишься?

— Я не осмелюсь просить согласия.

— Я попрошу. Женишься?

— Кажется, у меня нет выбора. Да, женюсь.

Итак, вопрос был решен, хотя Октавиан не понимал, с какой неохотой согласился жених. Агриппа стал мужчиной уже в тринадцать лет, и вот в двадцать семь на него, так любящего экспериментировать в этой области, надевают оковы! В компании других людей, кроме Октавиана — и Ливии Друзиллы, — он был угрюм, молчалив и всегда бдителен. На свадьбе все казалось хорошо, ибо невеста, как и все ее подружки, была в восторге от великолепного, обаятельного и недосягаемого Марка Випсания Агриппы.

Через месяц после свадьбы высокая стройная лилия (как Ливия Друзилла назвала невесту) увяла и потускнела. Она излила свое горе в сочувствующее ухо Ливии Друзиллы, а та донесла его до уха Октавиана.

— Это катастрофа! Бедная Аттика считает, что он совершенно равнодушен к ней. Он никогда не говорит с ней! А их занятие любовью — прошу простить меня за вульгарность, любовь моя, — напоминает акт жеребца и кобылы. Он кусает ее за шею и… и… нет, додумай сам! К счастью, — мрачно продолжила она, — он не очень-то часто предается совместным удовольствиям.

Поскольку с этой стороной Агриппы Октавиан не был знаком да и не хотел ничего о ней знать, он покраснел, желая оказаться где-нибудь в другом месте, а не сидеть рядом с женой. Он знал, что его собственные способности в этой области оставляли желать лучшего, но он также знал, что Ливия Друзилла получает большее удовольствие от власти, и мог быть спокоен. Жаль, что Аттика не такая. Но ведь у нее не было шести лет брака с Клавдием Нероном, превративших ее девичьи мечты в целеустремленность.

— Нам остается только надеяться, что она забеременеет, — сказал он. — Ребенок заинтересует ее, займет ее время.

— Ребенок не заменит удовлетворяющего мужа, — возразила Ливия Друзилла, сама очень удовлетворенная. Она нахмурилась. — Беда в том, что у нее есть наперсник.

— Что ты хочешь сказать? Что брачные дела Агриппы станут известны всему Риму?

— Если бы так просто, я бы не беспокоилась. Нет, ее наперсник — ее старый воспитатель, вольноотпущенник Аттика, Квинт Цецилий Эпирот. По ее словам, самый славный человек, какого она знает.

— Эпирот? Мне известно это имя! — воскликнул Октавиан. — Знаменитый филолог. Меценат характеризует его как знатока Вергилия.

— Хм… Конечно, ты прав, Цезарь, но я не думаю, что он будет утешать ее стихами. Да, она добродетельна. Но как долго это продлится, если ты возьмешь Агриппу в Иллирию?

— На то воля богов, моя дорогая, а что касается меня, я не намерен совать нос в брак Агриппы. Мы должны надеяться, что появится ребенок и займет ее время. Неужели я должен был посоветовать Скрибонию?

Как бы то ни было, к тому времени, когда Октавия пришла пообедать вместе с Меценатом с его Теренцией и Агриппой с его Аттикой, почти вся верхушка Рима знала, что брак Агриппы не удался. Глядя на унылое лицо Агриппы, его старый друг очень хотел сказать ему слова утешения, но не мог. По крайней мере, думал он, Аттика беременна. А он должен набраться смелости и намекнуть Аттику, что его горячо любимого вольноотпущенника Эпирота надо держать подальше от его горячо любимой дочери. Женщины, которые читают, так же уязвимы, как женщины, которые любят делать покупки.

Пока Публий Канидий и его семь легионов успешно воевали в Армении, Антоний оставался в Сирии, якобы для того, чтобы наблюдать за войной против Секста Помпея в провинции Азия и собрать большую армию для своей следующей кампании в Парфянскую Мидию. Всего лишь предлог; целый год он медленно, болезненно выходил из запоя. Пока дядя Планк управлял Сирией, племянник Титий заменил Антония и повел армию в Эфес, чтобы помочь Фурнию, Агенобарбу и Аминте Галатийскому справиться с Секстом Помпеем. Это Титий загнал его в угол во фригийском Мидее, и это Титий сопроводил его к азиатскому берегу в Милете. Там по приказу Тития он был убит, о чем Антоний громко сожалел. Он обвинил дядю Планка в том, что тот поручил это Титию, но дядя Планк настаивал, что от Антония поступил секретный приказ. Антоний рычал, что это не так!

Чья в том вина, узнать было невозможно, но Антоний определенно извлек выгоду из этой короткой войны. Он наследовал три хороших легиона из ветеранов, набранных Секстом, и двух великолепных римлян-адмиралов в лице Децима Туруллия и Кассия Пармского, последних оставшихся в живых убийц бога Юлия. После того как они предложили Антонию свои услуги и Антоний принял их, Октавиан своим мелким почерком написал Антонию почти истеричное письмо.

— Ты участвовал в заговоре? — требовательно спросила Клеопатра.

Антоний сделал вид, что обижен.

— Разумеется, не участвовал! Юпитер, со смерти Цезаря прошло десять лет! Спроси меня, что я предпочел бы: двух мертвых убийц или двух живых римских адмиралов? Здесь и гадать нечего.

— Да, я понимаю твою логику. И все же…

— И все же что?

— Я не знаю, верить ли мне в то, что ты не участвовал в убийстве Цезаря.

— А мне наплевать, веришь ты или не веришь! Почему ты не уедешь домой, в Александрию, и сама не поуправляешь страной для разнообразия? Тогда я смогу спокойно заняться планами моей войны.

У царя Армении Артавазда не было шанса победить огромную армию, которую Антоний вел против него. Но покорно он не сдался и обеспечил Антонию несколько приличных сражений, в которых его новобранцы прошли боевое крещение, а опытные воины усовершенствовали свое мастерство. Теперь, когда Антоний совсем не пил, к нему вернулась способность командовать сражением, а с нею и уверенность в себе. Клеопатра была права: его настоящим врагом было вино. Трезвый и абсолютно здоровый, он признался, что в прошлом году ему следовало оставаться в Каране с остатками армии, чтобы Клеопатра привезла свою помощь туда. Вместо этого он заставил армию совершить еще один пятисотмильный марш, прежде чем она получила какую-то помощь. Но что сделано, то сделано. Бесполезно думать о прошлом, сказал себе выздоровевший Антоний.

Титий управлял провинцией Азия вместо Фурния, Планк оставался в Сирии, а Агенобарб начал свою кампанию. Канидий, как всегда, был правой рукой Антония. Армия Антония стояла в удобном лагере в Артаксате. Настроение у него было хорошее, и он стал планировать поход против другого Артавазда. До зимы у него еще оставалось время совершить этот поход. Армения была завоевана, а ее царь стал его пленным уже к началу июля.

И вот, когда Антоний уже готов был начать свой марш в Мидию Атропатену, в Артаксату прибыл Квинт Деллий в сопровождении огромного каравана, включая самого царя Артавазда Мидийского, его гарем, детей, мебель, впечатляющее количество драгоценностей, сотню огромных мидийских коней и всю артиллерию и военные машины из обоза, утраченного Антонием.

Очень довольный собой, Деллий протянул Антонию проект договора, который он заключил с мидийским царем Артаваздом.

Антоний пришел в замешательство, медленно переходящее в ярость.

— Кто дал тебе право вести какие-то переговоры от моего имени? — потребовал он ответа.

Лицо Деллия, похожее на лицо фавна, изобразило крайнее удивление, желтовато-коричневые глаза расширились.

— Да ты же и дал это право! Марк Антоний, ты должен помнить! Ты согласился с царицей Клеопатрой, что лучший способ справиться с Мидией Атропатеной — склонить Артавазда на сторону Рима. Это ты, ты, я клянусь!

Что-то в его поведении убедило Антония.

— Я не помню, чтобы отдавал какой-то приказ, — озадаченно пробормотал он.

— Ты был очень болен, — сказал Деллий, вытирая пот со лба. — Наверное, поэтому ты отдал такой приказ.

— Да, я был болен, это я помню. Что произошло в Мидии?

— Я убедил царя Артавазда, что его единственный шанс — сотрудничать с Римом. Его отношения с царем парфян ухудшились, потому что Монес поехал в Экбатану и сказал Фраату, что мидийцы удрали со всем содержимым твоего обоза, а Монес надеялся поделить трофеи. Что еще хуже, Фраату угрожают соперники, в которых течет кровь мидийцев по женской линии. Для мидийского Артавазда было ясно, что ты победишь Армению, если он не придет на помощь. А этого он не мог сделать, учитывая ситуацию на своих землях. Поэтому я говорил и говорил, пока он не понял, что лучшая альтернатива для него — союз с Римом.

Антоний успокоился. Он стал вспоминать. Это его беспокоило, хуже — пугало. Сколько еще других решений, приказов и важных разговоров он не помнил?

— Расскажи мне подробно, Деллий.

— Артавазд приехал сам, чтобы подтвердить свое решение, вместе со своими женщинами и детьми. Если ты согласен, он хочет предложить свою четырехлетнюю дочь Иотапу в жены твоему египетскому сыну Птолемею Александру Гелиосу. Еще пятеро детей, включая сына от его главной жены, будут переданы как заложники. Еще много подарков, от индийских коней до золотых слитков и драгоценных камней — ляпис-лазурь, бирюза, сердолик и горный хрусталь. Вся твоя артиллерия, твои машины и материалы, даже восьмидесятифутовый таран.

— Значит, все, что я потерял, — это два легиона и их орлы, — стараясь говорить спокойно, сказал Антоний.

— Нет, их орлы у нас. Оказывается, Артавазд не послал их в Экбатану сразу, а когда он собрался это сделать, Монес повернул Фраата против него.

Настроение повысилось, Антоний захихикал.

— Вот это дорогому Октавиану не понравится! Он ведь кричал на весь Рим о моих четырех потерянных орлах!

Встреча с индийским Артаваздом порадовала Антония. Без разногласий, без затаенной злобы условия договора, записанные Деллием, были вновь обговорены, подтверждены, подписаны и скреплены печатями Рима и Мидии Атропатены. Все это произошло после того, как Антоний внимательно проверил подарки, груженные на пятидесяти повозках: золото, драгоценные камни, сундуки с парфянскими золотыми монетами, несколько сундуков с изысканными украшениями. Но ни один подарок не привел Антония в такой восторг, как сто огромных коней, достаточно высоких и сильных, чтобы выдержать вес катафракта. Артиллерию и военную технику поделили. Половина должна была уйти в Карану вместе с Канидием, другая половина — в Сирию. Канидий должен был зимовать в Артаксате с третью армии, а потом направиться в Карану.

Антоний сел писать письмо Клеопатре в Александрию.

Я очень скучаю по тебе, моя маленькая женушка, не могу дождаться, когда увижу тебя. Но сначала я поеду в Рим отмечать свой триумф. Какие трофеи! Их столько же, сколько Помпей Великий получил после победы над Митридатом. Эти восточные царства полны золота и драгоценностей, даже если там нет статуй, достойных Фидия или любого другого грека. Статуя Анаит из цельного золота высотой шесть локтей поедет в Рим, в храм Юпитера Наилучшего Величайшего. И это лишь небольшая часть армянских трофеев.

Тебе будет приятно узнать, что Деллий заключил договор, который тебе был очень нужен. Да, Рим и Мидия Атропатена теперь союзники. Армянский Артавазд — мой пленник и будет идти в числе других на моем триумфе. Уже давно триумфальный генерал не демонстрировал настоящего правящего монарха столь высокого статуса. Весь Рим изумится.

Осталось пятнадцать дней до календ секстилия, и я скоро отправлюсь в Рим. Отметив триумф, я вернусь в Александрию, зимой это будет или нет, мне все равно. Надо еще многое сделать, организовать большой гарнизон в Артаксате. Там я оставлю Канидия и треть моей армии. Остальные две трети я поведу обратно в Сирию и помещу ее в лагеря вокруг Антиохии и Дамаска. Девятнадцатый легион поплывет со мной в Рим, он будет представлять мою армию на триумфе. Их пики и штандарты будут обвиты лавром. Кстати, меня провозгласили императором на поле боя в Наксуане.

Чувствую себя хорошо, только немного беспокоят странные провалы в памяти. Ты знаешь, я не помнил, чтобы посылал Деллия к мидийскому Артавазду! Придется полагаться на тебя, чтобы ты подтверждала другие вещи, если я не буду помнить о них.

Я посылаю тебе тысячу тысяч поцелуев, моя царица, и мечтаю сжать в объятиях твое тонкое тельце. Как твое здоровье? Здоровье Цезариона? И наших с тобой детей? Напиши мне в Антиохию. Времени будет достаточно, потому что я посылаю тебе это письмо со срочным курьером. Я люблю тебя.

Заключив очень тесный союз с одной армянкой, Публий Канидий не жалел, что зимовал там. Дама, дальняя родственница царской семьи, бегло говорила на греческом, была довольно начитанной и красивой, хотя и не первой молодости. Его римская жена не могла похвастать высоким происхождением, едва умела читать и была плохой компанией. Поэтому Климена казалась Канидию подарком армянских богов, особым подарком, только для него.

Антоний и его две трети армии шли через Карану в Сирию, Агенобарб сопровождал их до Сирийских ворот Аманского хребта, потом по суше ушел в свою провинцию Вифиния. Только Деллий, Цинна, Скавр и внук казненного Красса сопровождали его в Антиохию.

Там Антония ждало письмо от Клеопатры.

Что ты имеешь в виду, Антоний, говоря о триумфе в Риме? Ты сошел с ума? Неужели ты все забыл? Позволь мне тогда освежить твою память.

Ты поклялся мне, что после армянской кампании вернешься ко мне, в Александрию, вместе с трофеями. Ты поклялся, что покажешь свои трофеи в Александрии. Не было сказано ни слова о триумфе в Риме, хотя я не могу помешать тебе сделать это, если ты должен. Но ты поклялся, что сначала Александрия, потом Рим и что твои трофеи будут отданы мне как царице и фараону. Скажи мне, чем ты обязан Риму и Октавиану? Он неустанно интригует против тебя, а я — царица зверей, враг Рима. Каждый день он говорит об этом, каждый день римляне все больше и больше сердятся. Им я ничего не сделала, но послушать Октавиана, так обо мне можно подумать, что я — Медея и Медуза, вместе взятые. А теперь ты возвращаешься в Рим и к Октавии, чтобы там подлизаться к брату своей жены и отдать свои тяжко завоеванные трофеи государству, которое использует их, чтобы уничтожить меня.

Я и впрямь считаю, что ты сошел с ума, Антоний, если прощаешь оскорбления Октавиана и Рима в мой адрес, лишь бы снискать расположение у врага Египта, отмечая триумф среди выводка римских змей. Где твоя честь, если ты отказываешься от меня, твоего самого преданного союзника, друга и жены, в пользу тех, кто смеется над тобой и надо мной, кто высмеивает тебя как мою марионетку, кто считает, что я надела на тебя женское платье и иду впереди тебя в мужских доспехах? Они говорят, что ты — Ахилл в гареме царя Ликомеда, с накрашенным лицом и в пышных юбках Ты действительно хочешь показаться перед народом, который говорит о тебе такие вещи у тебя за спиной?

Ты поклялся, что приедешь в Александрию, и я требую, чтобы ты сдержал свою клятву, муж мой. Граждане Александрии и народ Египта видели Антония, да, но не как моего супруга. Я оставила свое царство, чтобы поехать к тебе в Сирию, захватив с собой целый флот помощи твоим римским солдатам. Позволь мне напомнить тебе, что я заплатила за эту миссию милосердия!

О, Антоний, не покидай меня! Не отвергай меня, как ты отверг многих женщин. Ты говорил, что любишь меня, женился на мне. И от меня, фараона и царицы, можно отказаться?

Трясущимися руками Антоний отбросил письмо, словно оно было раскалено докрасна и причиняло невыносимую боль. Из открытых окон его кабинета доносилась какофония уличного шума. Остолбенев от ужаса, он смотрел на яркий прямоугольник солнечного света и чувствовал, как ледяной холод пробирает его до костей, хотя снаружи стояло жаркое сирийское лето.

«Я поклялся? Поклялся? Зачем бы ей говорить это, если я не клялся? Что случилось с моей памятью? Неужели мой ум стал мягким, как альпийский сыр, весь в дырках? В последнее время мой ум был таким ясным, я снова стал прежним. Да, эти два провала случились, когда я был в Левкокоме и Антиохии и выходил из запоя. Именно тот период, и только тот, я не помню. Что я делал, что я говорил? В чем еще я поклялся?»

Он встал и начал ходить по комнате, чувствуя беспомощность, в чем мог винить только себя. В радостном возбуждении от вновь обретенной уверенности в себе он ясно видел, что ему надо делать и как вновь обрести престиж в Риме. Египет? Александрия? Что это, как не чужие места, которыми правит чужая царица? Да, он любит ее, любит так, что женился на ней, но он не египтянин и не александриец. Он — римлянин. В Артаксате он подумал, что еще сумеет наладить отношения с Октавианом. Агенобарб и Канидий оба считали, что это возможно. Действительно, Агенобарб смеялся над словами Клеопатры о том, что Октавиан раздувает скандалы. Если это правда, спрашивал Агенобарб, почему семьсот из тысячи сенаторов Рима до сих пор верны Антонию? Почему плутократы и всадники-предприниматели так привязаны к Антонию? Признаться, он слишком долго готовился к походу на Восток, но теперь все позади, и римская торговля получит свою выгоду. Деньги потекут в казну. Дани наконец будут платить. Агенобарб и Канидий с этим соглашались.

Здесь, в Антиохии, не было ни того ни другого, чтобы поддержать его. Только Деллий и группа второстепенных лиц, внуки и внучатые племянники известных людей, давно уже умерших. Может ли он полагаться на Деллия? Вроде бы ничто не говорит против Деллия, однако, когда Деллий чувствует себя смертельно оскорбленным, им управляют его интересы, а не этика и мораль, как, например, в случае с Вентидием и Самосатой. Впрочем… данная ситуация не имеет ничего общего с тем делом. Если бы только Планк был здесь! Но он уехал в провинцию Азия навестить Тития. Выходит, не к кому обратиться, кроме Деллия. «По крайней мере, — подумал Антоний, — Деллий знает, что одного эпизода я не помню. Он поможет вспомнить другие».

— Я давал клятву привезти в Александрию трофеи моей кампании? — спросил он Деллия несколько минут спустя.

Поскольку Деллий тоже получил письмо от Клеопатры, он точно знал, что надо говорить.

— Да, Марк Антоний, ты поклялся, — соврал он.

— Тогда во имя Юпитера, Деллий, почему ты не упомянул об этом в Артаксате или когда мы шли на юг?

Деллий покашлял.

— Пока мы не дошли до Амана, меня не было рядом с тобой. Гней Агенобарб не любит меня.

— А после Амана?

— Признаюсь, я забыл.

— И ты тоже, а?

— Это со всеми случается.

— Значит, я давал ту клятву?

— Да.

— Какими богами я клялся?

— Теллус, Солом Индигетом и Либером Патером.

У Антония вырвался стон.

— Но откуда Клеопатра их знает?

— Понятия не имею, Антоний, разве что она была женой Цезаря несколько лет, говорит на латыни как римлянка и жила в Риме. Определенно у нее была возможность узнать, какими богами клянутся римляне.

— Тогда я связан. Крепко связан.

— Боюсь, что да.

— Что я скажу другим?

— Ничего, — решительно ответил Деллий. — Помести Девятнадцатый легион в хороший лагерь в Дамаске — там замечательная погода — и скажи своим легатам, что ты идешь в Рим через Александрию. Ты скучаешь по своей жене и хочешь показать ей трофеи.

— Это отсрочка и ложь.

— Поверь мне, Марк Антоний, это единственный способ. Когда ты приедешь в Александрию, появится с десяток причин, почему ты не можешь отметить свой триумф в Риме: болезнь, какие-нибудь волнения.

— Почему я поклялся? — крикнул Антоний, сжав кулаки.

— Потому что Клеопатра попросила тебя, а ты был не в том состоянии, чтобы отказать ей.

«Вот! — подумал Деллий. — По крайней мере, хоть этим я отплатил тебе, египетская гарпия».

Антоний вздохнул, хлопнул себя по коленям.

— Ну, если я должен ехать в Александрию, мне лучше уехать до возвращения Планка. Он пристанет ко мне с вопросами хуже Цинны и Скавра.

— По суше?

— Со всей этой добычей? У меня нет выбора. Иерусалимский легион может встретить меня и быть моим эскортом. — Антоний зло усмехнулся. — Так я смогу повидать Ирода и узнаю, что происходит.

В сентябре обоз, растянувшийся на несколько миль, выехал из Антиохии в южном направлении, делая по десять миль в день. Жара стояла до самого конца октября, а может, и дольше. У реки Элефтер ступили на территорию, ныне принадлежавшую Клеопатре. Чтобы пройти расстояние в восемьсот миль, потребовалось два с половиной месяца. Антоний то верхом, то пешком продвигался со скоростью обоза, не теряя даром времени. По пути он заезжал к монархам, включая александрийских чиновников, которых Клеопатра назначила на свои территории. Таким образом, для тех, кто в изумлении следил за его одиссеей, он делал вид, что использует это путешествие как предлог для инспектирования южной части Сирии.

Этнархи Сидона и Тира выразили недовольство тем, что теперь они полностью окружены египетскими владениями. Клеопатра перегородила все дороги, ведущие из этих двух больших торговых центров, и взимала пошлины со всех товаров, вывозимых из них по суше.

Царь Набатеи Мальхус проделал немалый путь до Акко-Птолемаиды, чтобы горько пожаловаться на Клеопатру, которой Антоний передал права на добычу асфальта.

— Мне все равно, что эта женщина — твоя жена, Марк Антоний, — гневно сказал Мальхус. — Она вызывает презрение. Обнаружив, что накладные расходы делают добычу асфальта малоприбыльной, она набралась нахальства и предложила продать мне обратно мою же добычу за двести талантов в год! Собирать которые должен был Ирод! Не для себя, а в ее пользу. Нечестно, нечестно!

— И каких шагов ты ожидаешь от меня? — спросил Антоний, зная, что ничего не сможет сделать, и поэтому злясь.

— Ты ее муж и триумвир Рима! Прикажи ей вернуть мне право на бесплатную добычу! Оно принадлежало Набатее с незапамятных времен.

— Извини, я не могу помочь тебе, — сказал Антоний. — Рим уже не распоряжается твоим правом на добычу асфальта.

Ирод, вторая жертва этой истории, был приглашен к Антонию в Иоппу. Ирода постигла та же судьба. Он мог вернуть себе свои бальзамовые сады за двести талантов в год, но только если будет собирать с Мальхуса в год по двести талантов.

— Это отвратительно! — кричал он Антонию. — Отвратительно! Эту женщину надо выпороть! Ты ее муж! Выпори ее!

— Если бы ты был ее мужем, Ирод, ее определенно выпороли бы, — ответил Антоний, восхищаясь хитростью Клеопатры, поддерживающей вражду между Иродом и Мальхусом. — Римляне не порют своих жен. И жаловаться мне ты не можешь. Я отдал бальзамовые сады Иерихона царице Клеопатре, поэтому ты должен обращаться к ней, а не ко мне.

— Женщины! — гневно отреагировал на это Ирод.

— Это напомнило мне о других вещах, хотя они тоже касаются женщин. Я понимаю, что, заняв трон, ты назначил саддукея Ананила верховным жрецом евреев. Но твоя теща, царица Александра, хотела эту должность для своего шестнадцатилетнего сына Аристобула. Так?

— Да! — зло прошипел Ирод. — И кто же самая близкая подруга Александры? Та же Клеопатра! Эта пара сговорилась против меня, зная, что я слишком недавно сижу на троне, чтобы сделать то, что очень хочу сделать, — убить эту сующую везде нос старую свинью Александру! О, она очень быстро присосалась к Клеопатре! Гарантия долгой жизни! Только подумай, шестнадцатилетний верховный жрец! Нелепо! Кроме того, он хасмоней, не саддукей. Первый ход Александры в ее игре с целью вернуть мой трон Аристобулу. — Ирод вскинул руки. — Поверь, Марк Антоний, я из кожи вон лез, чтобы примирить родственников моей жены!

— Но я слышал, что ты выполняешь все желания своей тещи.

— Да-да, в прошлом году я сделал Аристобула верховным жрецом! Но ни ему, ни его матери это добра не принесло. — Ирод принял вид несправедливо осужденного узника. — Александра и Клеопатра сговорились представить все так, будто жизнь Аристобула под угрозой, — какая чушь! Он должен был убежать из Иерусалима и Иудеи и найти убежище в Египте. После краткого пребывания там он должен был возвратиться с армией и захватить мой трон — трон, который ты дал мне!

— Мне что-то говорили об этом, — осторожно сказал Антоний.

— Эта история настолько далека от правды! На самом деле молодой Аристобул радостно принял мое приглашение отобедать на природе. — Ирод вздохнул и притворился, что опечален. — Вся семья пришла, включая Александру, ее дочь — мою жену, наших четверых маленьких сыновей, мою любимую мать. Веселая компания, уверяю тебя. Мы выбрали красивое место, где река расширялась в большой пруд, местами глубокий, но не опасный, если купающийся не заплывает далеко. Аристобул был слишком безрассуден. Он пошел купаться, не умел плавать. — Широкие плечи затряслись. — Нужно ли говорить еще? Наверное, он попал в водоворот, потому что вдруг стал звать на помощь. Несколько охранников поплыли его спасать, но было слишком поздно. Он утонул.

Антоний внимательно выслушал рассказ, зная, что Клеопатра будет задавать ему вопросы. Конечно, он был уверен, что это Ирод устроил «несчастный случай», но не было никаких доказательств этого, слава всем богам. Действительно, женщины! Этот поход на юг открывал все новые и новые грани Клеопатры не как женщины, а как монарха. Жадная до новых территорий, жадная до господства, способная сеять вражду между ее врагами, но при этом подружиться с вдовствующей царицей, чей муж и сыновья воевали против Рима. И как умно она обработала Антония, чтобы добиться своей цели!

— Не понимаю, как случайная смерть во время купания может быть делом твоих рук, Ирод, особенно если ты говоришь, что это случилось на глазах у матери парня и всей его семьи.

— А Клеопатра хотела судить меня и казнить. Разве не так?

— Она была раздражена, это верно. А мы с тобой, э-э, разминулись в Лаодикее. Если бы мы встретились тогда, я, наверное, действовал бы по-другому. А так у меня нет доказательств, что это сделал ты, Ирод. Более того, положение верховного жреца — это твоя прерогатива. Ты можешь назначить любого, кого захочешь. Но можно попросить тебя не делать этот пост пожизненным?

— Великолепно! — обрадовался Ирод. — На самом деле я пойду даже дальше. Я сохраню за собой священные регалии и буду выдавать их верховному жрецу всякий раз, когда Моисеевы законы потребуют, чтобы он надевал их. Говорят, эти регалии обладают магией, поэтому я не хочу, чтобы он ходил в них среди людей и нарушал спокойствие. Я клянусь тебе, Антоний, что не отдам свой трон! Когда ты увидишь Клеопатру, скажи ей об этом.

— Я уверяю тебя, что Рим не потерпит никакого возрождения Хасмонеев в Иудее, — сказал Антоний. — Царский двор Хасмонеев доставлял одни неприятности, спроси любого, начиная с Авла Габиния.

Обоз из повозок продолжал свой путь, особенно утомительный после того, как город Газа остался позади. Потом дорога пошла через сухую местность, что затрудняло проблему водопоя для многих сотен волов. Идти берегом нельзя было из-за Дельты Нила, представлявшей собой стопятидесятимильный «веер» непроходимых болот и водных путей. Единственный путь по суше в Александрию лежал к югу от Мемфиса в вершине Дельты, потом на север вдоль Канопского рукава Нила.

В конце ноября поход наконец завершился. Антоний вступил в величайший город мира через Солнечные ворота на восточном конце Канопской улицы, где шумная толпа чиновников взяла повозки под свою ответственность и отвела их в специально отгороженное место у озера Мареотида. Сам Антоний въехал в Царский квартал. Иерусалимский легион уже начал свой марш обратно в Иудею, и Антонию оставалось только надеяться, что страх перед Клеопатрой будет держать липкие пальцы подальше от повозок с сокровищами.

Царица не вышла встретить его у Солнечных ворот. Этот факт говорил о том, что она чем-то недовольна. Клеопатра была единственным человеком, у кого агентов было больше, чем у Октавиана, думал Антоний, подходя к Главному дворцу. Ясно, она знала обо всем, что он делал.

— Аполлодор, дорогой мой бессемянный старина! — приветствовал он главного дворцового управляющего. — Где ее сердитое величество?

— В своей гостиной, Марк Антоний. Рад видеть тебя!

Антоний с усмешкой бросил плащ на пол и смело направился в логово зверя.

— С какой стати ты контролируешь поведение моих сатрапов на территориях, уже не представляющих интереса для Рима? — строго спросила Клеопатра.

— Что за прием, — ответил он, кидаясь в кресло. — Я подчинился приказу, я верен своей клятве, я привез мои трофеи к тебе в Александрию, и все, что я получаю за свои старания, — это неприятный вопрос. Предупреждаю тебя, Клеопатра, не заходи слишком далеко. За восемьсот миль пути я стал свидетелем твоих махинаций, твоего унижения людей, которые не являются египтянами. Ты казнишь, ты заключаешь в тюрьму, ты перегораживаешь дороги, чтобы брать пошлины, на которые не имеешь права, ты стравливаешь царей, ты сеешь вражду. Не пора ли вспомнить, что я нужнее тебе, чем ты мне?

Лицо ее застыло, в глазах мелькнул ужас. Несколько секунд она молчала, стараясь принять выражение лица, которое успокоило бы его.

— Я трезвый, — сказал он, прежде чем она обрела дар речи, — и Марк Антоний сейчас уже не тот покорный раб, каким он становится, когда вино лишает его способности соображать. С тех пор как я в последний раз видел тебя, я не выпил ни капли. Я успешно закончил войну против хитрого врага. Я вновь обрел уверенность в себе. И я нашел много причин, почему как триумвир Востока и высший представитель Рима на Востоке я должен считать предосудительными действия Египта на этом Востоке. Ты вмешиваешься в деятельность римских владений, царей-клиентов на службе у Рима! Ты принимаешь важный вид, словно маленький Зевс, демонстрируя свою мощь, словно у тебя армия в четверть миллиона и гениальность Гая Юлия Цезаря в зените его славы. — Антоний передохнул, глаза налились кровью и гневом. — А на самом деле без меня ты — ничто. У тебя нет армии. Ты не гений. Фактически между тобой и иудейским Иродом почти никакой разницы. Оба вы жестокие, жадные и хитрые, как крысы. Но сейчас, Клеопатра, мне больше нравится Ирод, и я больше его уважаю, чем тебя. По крайней мере, Ирод — бессовестный варвар и не скрывает этого. А ты сегодня притворяешься соблазнительницей, завтра — богиней помощи, потом ты тиран, ненасытный захватчик, вор. А затем — подумать только! — ты возвращаешься к какой-нибудь кроткой маске. Это закончится здесь и сейчас. Ты слышишь меня?

Клеопатра нашла подходящее выражение лица — скорбь. Молчаливые слезы потекли по ее щекам, она сжала свои красивые маленькие ручки.

Антоний искренне рассмеялся.

— Хватит, Клеопатра! Неужели у тебя нет других приемов, кроме слез? До тебя у меня было четыре жены, поэтому со слезами я знаком. Самое эффективное оружие женщины — ее воспитывают в этой вере. Но на трезвого Марка Антония они влияют не больше, чем вода, капающая на гранит. Чтобы вода подействовала на гранит, потребуются тысячи лет, и это больше, чем отведено даже богиням на земле. Предписываю тебе вернуть Ироду бальзамовые сады, бесплатно, а Мальхусу — его право добывать асфальт, тоже бесплатно. Ты освободишь дороги из Тира и Сидона, а твои администраторы на территориях, которые я продал тебе, перестанут насаждать египетский закон. Их предупреждали, что они не имеют права казнить или сажать в тюрьму, если римский префект не вынесет соответствующего приговора. Как и все другие цари-клиенты, ты будешь платить Риму дань и свои действия в будущем ограничишь непосредственно территорией Египта. Это понятно, госпожа?

Она перестала плакать и теперь была очень сердита. Но не могла показать свой гнев этому Марку Антонию.

— Что, пытаешься придумать, как убедить меня выпить бокал вина? — насмешливо спросил он, чувствуя, что смог бы завоевать целый мир, раз у него хватило смелости противостоять Клеопатре. — Убеждай сколько хочешь, моя дорогая. Не добьешься. Как команда Улисса, я заткнул уши, чтобы не слышать твое пение сирены. И если ты вообразишь себя Цирцеей, тебе не удастся снова превратить меня в свинью, купающуюся в грязи твоего изготовления.

— Я рада видеть тебя, — прошептала Клеопатра, успокоившись. — Я люблю тебя, Антоний. Я очень тебя люблю. И ты прав, я превысила свою власть. Все будет сделано, как ты хочешь. Я клянусь тебе.

— Клянешься Теллус, Солом Индигетом и Либером Патером?

— Нет, клянусь Исидой, оплакивающей мертвого Осириса.

— Тогда подойди и поцелуй меня.

Она покорно поднялась, но не успела она подойти к креслу Антония, как в комнату ворвался Цезарион.

— Марк Антоний! — закричал мальчик и бросился к нему, чтобы обнять. — О, Марк Антоний, это ужасно! Мне никто не сказал, что ты приехал, пока я не встретил в зале Аполлодора.

Антоний отстранил от себя Цезариона и с удивлением оглядел его.

— Юпитер, тебя можно было бы принять за Цезаря! — заметил он, целуя Цезариона в обе щеки. — Ты стал мужчиной.

— Я рад, что хоть кто-то заметил. Моя мать отказывается признать это.

— Матери не хотят видеть, что их сыновья вырастают. Прости ее за это, Цезарион. Вижу, у тебя все в порядке. Много дел в эти дни?

— Да, я сейчас очень занят. Работаю над механизмом раздачи бесплатного зерна для бедных Александрии.

— Отлично! Покажи мне.

И они вместе ушли, почти одного роста, настолько вырос Цезарион. Конечно, он никогда не станет Геркулесом, как Антоний, но зато будет выше ростом, подумала покинутая Клеопатра.

Мозг ее усиленно работал. Она подошла к окну, выходящему на море — Их море, которое и останется Их морем, если ее муж ничего не сделает в этом отношении. Теперь она поняла, что действовала слишком поспешно, но она рассчитывала, что Антоний снова запьет. А вместо этого — ничего подобного. Ни единого признака возврата. Если бы он не был свидетелем ее действий в южной части Сирии, его было бы легче одурачить. Но эти действия привели его в ярость, стимулировали его желание доминировать в их браке. Этот отвратительный червяк Ирод! Что он наговорил Антонию, отчего тот так взбесился? А Мальхус и эти два финикийских города? Значит, доклады ее агентов были неточны, ибо нигде не упоминалось, что Антоний отдавал какие-либо приказы относительно ее собственных владений, ничего не говорилось о его встречах с Мальхусом и Иродом, о Сидоне или о Тире.

О, как он прав! Без него она — ничто. Ни армии, ни гения как солдата или правителя. Сейчас она отчетливее, чем раньше, понимала, что ее первая, а возможно, единственная задача — отвлечь Антония от его преданности Риму. Всему причиной эта преданность.

«Я не чудовище, каким он меня изображает, — думала она. — Я — монарх, и судьба дала мне власть в тот момент, когда я могу получить полную автономию, вновь вернуть Египту потерянные территории, стать выдающимся деятелем на мировой сцене. Мои амбиции не ради меня, а ради моего сына! Сына Цезаря. Наследника больше чем имени Цезаря. Его уже обессмертил его титул — Птолемей Пятнадцатый Цезарь, фараон и царь. Он должен выполнить свое обещание, но все происходит слишком быстро! Еще десять лет я должна бороться, чтобы защитить его и его судьбу. Я не могу тратить время на любовь к другим людям, таким как Марк Антоний. Он чувствует это. Долгие месяцы разлуки разрушили цепи, которыми я привязала его к себе. Что делать? Что делать?»

К тому моменту как Антоний присоединился к ней, веселый, любящий, жаждущий любви, она приняла решение, как ей действовать. Надо уговорить Антония, заставить его понять, что Октавиан никогда не позволит ему стать Первым человеком в Риме, поэтому бесполезно хранить верность Риму. Она должна убедить его, трезвого, контролирующего себя, что единственный способ добиться единоличного правления Римом — это начать войну с Октавианом, чтобы ликвидировать препятствие.

Прежде всего нужно было организовать для Антония парад в Александрии наподобие триумфа в Риме. Это было легче, потому что единственным римлянином со статусом компаньона, которого Антоний привез с собой, был Квинт Деллий, и Клеопатра приказала ему отговорить Антония отмечать триумф так, как это делают в Риме. В конце концов, у него не было с собой не то что легионов, но даже и когорты римских солдат. Не будет никаких роскошных платформ со сценами, решила она, только огромные плоскодонные повозки, которые будут тянуть украшенные гирляндами волы. На повозках будут выставлены все трофейные сокровища. И Антоний не поедет в чем-то напоминающем античную четырехколесную колесницу римского триумфатора. На нем будут доспехи и шлем фараона, и поедет он в двухколесной колеснице фараона. Не будет раба, держащего лавровый венок над его головой и шепчущего ему на ухо, что он лишь смертный человек. Лавров вообще не будет, ведь в Египте нет лавровых деревьев. Тяжелее всего было убедить Антония, что армянский царь Артавазд должен быть закован в золотые цепи и идти за ишаком как узник. Во время римского триумфального парада узники высокого ранга надевали свои царские регалии и шли, словно свободные люди. Антоний согласился на цепи, считая, что теперь все равно уже не осталось ни малейшего намека на римский триумф.

Он не знал, что Клеопатра велела Квинту Деллию написать специальное письмо Попликоле в Рим.

Какой скандал, Луций! Царица зверей добилась своего. Марк Антоний отметил триумф в Александрии, а не в Риме. О, конечно, были отличия, но не такие, о чем бы стоило писать. Вместо этого я вынужден писать о сходствах. Хотя он говорит, что у него трофеев больше, чем у Помпея Магна после победы над Митридатом, правда в том, что они действительно велики, но не настолько. Даже при этих условиях они принадлежат Риму, а не Антонию. А он в конце парада по широким улицам Александрии под оглушающие приветствия тысяч глоток вошел в храм Сераписа и посвятил трофеи — Серапису! Да, они останутся в Александрии как собственность ее царицы и мальчика-царя. Кстати, Попликола, Цезарион — копия бога Юлия Цезаря, и мне страшно подумать, что может произойти с Октавианом, если Цезариона когда-нибудь увидят в Италии, не говоря уже о Риме.

Было много доказательств, что царица зверей везде приложила руку. Армянского царя Артавазда вели в цепях, можешь себе представить? А когда парад закончился, его не задушили, а посадили в тюрьму. Это совсем не в традициях Рима. Антоний не сказал ни слова ни о цепях, ни о том, что Артавазду сохранили жизнь. Попликола, Антоний ее жертва, ее раб. Я могу только думать, что она опаивает его чем-то. Ее жрецы готовят какие-то снадобья, в которых мы с тобой, простые римляне, ничего не смыслим.

Оставляю тебе решать, в какой мере надо все это распространить. Октавиан, боюсь, раздует эту новость до такой степени, что объявит войну своему коллеге-триумфатору.

«Вот! — подумал Деллий, положив тростниковое перо. — Это заставит Попликолу разболтать хоть часть того, что я сообщил, во всяком случае достаточно, чтобы это дошло до Октавиана. Это даст ему в руки оружие, но освободит Антония от обязательств. Если война — это то, что ей надо, значит, будет война. Но тогда эта война в случае победы Антония позволит ему восстановить положение римлянина, и у него не будет препятствий к единоличному правлению. Что касается царицы зверей, она будет предана забвению. Я знаю, что Антоний далеко не раб ее. Он все еще сам себе хозяин».

Деллий не обладал способностью понять самый тайный секрет амбиций Клеопатры и почуять всю глубину проницательности Октавиана. Платный слуга двойной короны, он делал все, что ему говорили, не задавая вопросов.

Пока он искал человека и корабль, чтобы послать свое письмо в Рим Попликоле, ему представилась возможность написать длинный постскриптум.

Ох, Попликола, дела идут от плохого к худшему! Совершенно одураченный Антоний участвовал в церемонии в гимнасии Александрии. После восстановления города гимнасий стал больше, чем агора, и в нем теперь проходят все публичные собрания. В гимнасии был возведен огромный подиум с пятью тронами на его ступенях. На самой верхней ступени — один трон, ступенью ниже — второй трон, еще ниже — три маленьких трона. На самом высоком троне сидел Цезарион, одетый в регалии фараона. Я часто видел такое, но для тебя кратко опишу: на голове красно-белая двухъярусная штука, очень большая и тяжелая, называется двойной короной. Плиссированное белое льняное платье, широкий ворот из драгоценных камней и золота вокруг шеи и плеч, широкий золотой пояс, инкрустированный драгоценными камнями, много браслетов, ножные браслеты, кольца на пальцах рук и ног. Ладони и подошвы покрашены хной. Поразительно. Женщина-фараон, Клеопатра, сидела ступенью ниже. Такие же регалии, только ее платье было сделано из золотой ткани и прикрывало грудь. Еще ниже сидели трое детей, которых она родила от Антония. На Птолемее Александре Гелиосе была одежда царя Парфии: тиара, золотые кольца вокруг шеи, цветастая блуза, украшенная драгоценностями, и юбка. Его сестра, Клеопатра Селена, была одета во что-то среднее между одеждой фараона и гречанки. Она сидела в середине. С другой стороны от нее сидел маленький мальчик, которому нет еще и трех лет, одетый как царь Македонии: широкополая пурпурная шляпа с диадемой, повязанной вокруг тульи, пурпурная хламида, пурпурная туника, пурпурная обувь.

Гимнасий был переполнен. Говорят, он вмещает сто тысяч, хотя я, видевший Большой цирк, сомневаюсь. Для простых граждан были отведены специальные места. Их напор сдерживали атлеты. Сначала Клеопатра и ее четверо детей стояли у подножия подиума. Марк Антоний въехал на великолепном мидийском коне, сером в яблоках, с черными мордой, гривой и хвостом. Его кожаная сбруя была выкрашена в пурпур, украшена выпуклым узором и отделана золотой бахромой. Антоний спешился и прошел к возвышению. На нем была пурпурная туника и пурпурный плащ, но, по крайней мере, его золотые доспехи были в римском стиле. Я, его легат, сидел недалеко и все хорошо видел. Антоний взял Цезариона за руку, подвел его к верхнему трону и посадил. Толпа громко приветствовала это. Когда Цезарион сел, Антоний поцеловал его в обе щеки, потом выпрямился и громко крикнул, что властью, данной ему Римом, он провозглашает Цезариона царем царей, правителем мира. Толпа взревела. Затем он подвел Клеопатру к ее трону и посадил ее. Она была провозглашена царицей царей, правительницей Египта, Сирии, островов Эгейского моря, Крита, Родоса, всей Киликии и Каппадокии. Александр Гелиос (его крохотная невеста стояла на ступени рядом с ним) был провозглашен царем Востока — всех земель восточнее Евфрата и южнее Кавказа. Клеопатра Селена была провозглашена царицей Киренаики и Кипра, а маленький Птолемей Филадельф — царем Македонии, Греции, Фракии и земель вокруг Эвксинского моря. Я упомянул Эпир? Он его тоже получил.

В течение всей этой церемонии Антоний был таким торжественным, словно он и правда верил в то, что говорил, хотя позднее он сказал мне, что сделал это, чтобы прекратить нытье Клеопатры. Поскольку упомянутые земли в большинстве своем принадлежат Риму, даже страшно представить этих пятерых, объявленных правителями тех мест, которыми они не будут — и не смогут — править.

Но александрийцы думали, что это на самом деле, и были в восторге! Я редко слышал такие аплодисменты. После окончания церемонии «коронования» пять монархов сошли с возвышения и поднялись на повозку с плоским дном, на котором стояли пять тронов. Думаю, Египет купается в золоте, потому что все десять тронов были из цельного золота, инкрустированного множеством драгоценных камней. Они сверкали ярче, чем римская шлюха в стеклянных бусах. Эту невесомую для них повозку тянули десять белых мидийских коней. Повозка проехала по Канопской улице и остановилась у храма Сераписа, где главный жрец Ха-эм провел какой-то религиозный ритуал. А потом александрийцев угощали на десяти тысячах огромных столов, стонущих под тяжестью еды. Я понимаю, что раньше такого в Египте никогда не делали, и сделано это было по просьбе Антония. Это был еще более дикий пир, чем публичное угощение в Риме.

Два события — «триумф» Антония и пожертвование мира Клеопатре и ее детям — меня напугали, Попликола. Все это я назвал «дарениями». Бедный Антоний! Клянусь, он попал в сети этой женщины.

Опять я оставляю на твое усмотрение, что именно ты решишь обнародовать. Конечно, Октавиан получит доклады от своих собственных агентов, поэтому я не думаю, что ты сможешь долго утаивать эту информацию. Если ты узнаешь, что готовится, у тебя появится шанс принять участие в сражении.

Письмо пошло в Рим. А Деллий остановился в маленьком дворце на территории Царского квартала, чтобы провести зиму с Антонием, Клеопатрой и ее детьми.

Антоний и Цезарион очень подружились и решили все делать вместе, будь это охота на крокодила или бегемота на Ниле, военные упражнения, гонки на колесницах на ипподроме или купание в море. Как ни старалась Клеопатра, она не могла опять втянуть Антония в запой. Он отказывался даже от глотка, открыто признаваясь, что если он хоть раз попробует вина, то не остановится. То, что он не доверял ей и знал о ее намерениях, было ясно по тому, как он нюхал содержимое бокала, чтобы удостовериться, что в нем вода.

Цезарион замечал все это и был глубоко опечален. Общаясь с ними, он видел обе стороны. Его мать, он знал, делала все не для себя, а для него, Цезариона. А Антоний, влюбленный в нее, энергично сопротивлялся ее попыткам отвернуть его от Рима. Плохо было то, размышлял юноша, что он не уверен, хочет ли он того, чего хочет для него мать. У него не было ощущения своей судьбы, какие бы соображения ни возникали у его отца и матери. Полученный опыт говорил ему, что в Александрии и в Египте надо сделать столь многое, что ему хватит работы до конца дней своих, даже если он будет жить сто лет. Странно, но он больше походил на Октавиана, чем на Цезаря, ибо хотел добиться того, что разработано им до мельчайших подробностей, и не желал взваливать на свои плечи дополнительный груз, что неизбежно помешает сделать все так, как надо. Его мать, наоборот, не желала ограничений, да и как ее не понять? Рожденная и взращенная в гнезде гадюк, подобных Птолемею Авлету, она считала, что ежедневную административную работу правителя должны выполнять другие, а те другие были преуспевающими подхалимами.

Он правильно оценивал возможности своей матери. Он также знал, почему она старается, чтобы Антоний перестал быть римлянином, не имел своего мнения, потерял свою независимость. Ее удовлетворит только мировое господство, и в Риме она видела врага. И правильно. Такая крепкая империя, как Рим, не подчинится ей без войны. Был бы он старше, он мог бы противостоять Клеопатре как фактически равный ей. Он твердо сказал бы ей, что то, чего она хочет для него, ему не нужно. А теперь он ничего ей не скажет, понимая, что она проигнорирует его мнение как мнение ребенка. Но он уже не ребенок, да никогда и не был ребенком! Обладая преждевременно развившимся интеллектом отца и царственным статусом с самого раннего детства, он набросился на знания, как голодная собака на лужу крови, только потому, что ему нравилось учиться. Каждый факт он отмечал, хранил в памяти, чтобы вспомнить при необходимости. И когда будет накоплено достаточно знаний по предмету, настанет время для анализа. Он не был помешан на власти и не знал, было ли это свойственно отцу. Иногда он подозревал, что да. Цезарь поднялся на высоту Олимпа, потому что в противном случае его изгнали бы и вычеркнули его имя из всех анналов Рима. Такой судьбы Цезарь не мог вынести. Но он не цеплялся за жизнь. Цезарион чувствовал это. «Мой папа, кого я помню с тех пор, как начал ходить. И помню так хорошо, что и сейчас я могу представить его как живого — его лицо, его высокое сильное тело. Мой папа, кого мне отчаянно не хватает. Антоний замечательный человек, но он не Цезарь. Мне нужно, чтобы здесь был мой папа, который мог бы дать мне совет, но это невозможно».

Набравшись смелости, он нашел Клеопатру и попытался рассказать ей о своих чувствах, но получилось так, как он и ожидал. Она посмеялась над ним, ущипнула его за щеку, нежно поцеловала и сказала, чтобы он занялся тем, чем занимаются мальчики его возраста. Уязвленный, одинокий, не имея никого, к кому он мог бы обратиться, Цезарион еще больше отдалился от матери и перестал приходить к обеду. Ему ни разу не пришло в голову обратиться к Антонию. Он видел в римлянине жертву Клеопатры и не думал, что реакция Антония будет отличаться от ее реакции. Чем сильнее она запугивала своего мужа, тем чаще Цезарион не обедал с ними. Она обращалась с Антонием скорее как с сыном, чем как с партнером в своих предприятиях.

Однако случались и хорошие дни, а иногда даже целые периоды. В январе царица вывела «Филопатора» из укрытия и поплыла по Нилу к первому порогу, хотя сезон для проверки нилометра еще не наступил. Для Цезариона это было замечательным путешествием. Он и раньше плавал по Нилу, но тогда он был младше. Теперь он стал достаточно взрослым и мог оценить каждый нюанс этой поездки. И свою божественность, и простоту жизни по берегам Нила. Факты он сохранял в памяти. Позднее, когда он станет настоящим фараоном, он даст этим людям лучшую жизнь. По его настоянию они остановились в Копте и по суше продолжили путь к Миос-Ормосу на Аравийском заливе. Цезарион хотел пройти еще дальше к югу, до Береники, но Клеопатра не пожелала. От Миос-Ормоса и Береники египетский флот плавал в Индию и Тапробану и возвращался сюда с грузом специй, перца, океанского жемчуга, сапфиров и рубинов. Здесь же в гавани останавливался флот, который вез слоновую кость, корицу, мирру и фимиам с африканского побережья вокруг мыса Горн. Особый флот вез домой золото и драгоценные камни, доставленные к заливу по суше из Эфиопии и Нубии, поскольку местность была труднопроходимой, а Нил изобиловал порогами и водоскатами и не годился для судоходства.

По пути домой, плывя по течению, они остановились в Мемфисе и вошли на территорию Пта. Им показали тоннели с драгоценностями, которые разветвлялись, направляясь к пирамидам. Ни Цезарион, ни Антоний их не видели. Ха-эм, их проводник, постарался, чтобы Антоний не увидел, где вход и как его открывать. Ему завязали глаза. Он думал, что это просто забавная шутка, но, когда повязку сняли, был ослеплен сокровищами Египта. Для Цезариона это стало еще большим потрясением. Он не знал, что богатство столь огромно. Весь обратный путь домой он поражался скупости своей матери. Она могла досыта накормить всю Александрию, а ей было жалко отдать малую долю бесплатного зерна!

— Я не понимаю ее, — пробормотал он Антонию, когда «Филопатор» входил в Царскую гавань.

Антоний только рассмеялся.

Завоевание Иллирии заняло три года, причем первый из них — тот самый год, когда Антоний должен был стать старшим консулом, — оказался самым трудным, просто потому что понадобился год, чтобы понять, как лучше всего решить эту проблему. По своему обычаю Октавиан тщательно все продумал и разработал, как и должно быть, когда планируется военное предприятие. Гай Антистий Вет, губернатор Италийской Галлии на период кампании в Иллирии, должен был разобраться с беспокойными племенами, Живущими в долине салассов на северо-западной границе. Хотя они обитали во многих сотнях миль от Иллирии, Октавиан не хотел, чтобы часть Италийской Галлии была отдана на милость варварским племенам, а салассы все еще доставляли неприятности.

Сама кампания в Иллирии была поделена на три отдельных театра действий — один на море и два на суше.

Снова впавший в милость Менодор был назначен командовать флотом на Адриатике. Ему было поручено отвоевать острова вдоль побережья Истрии и Далмации и прогнать либурнийских пиратов с моря. Статилий Тавр командовал группой легатов, которые шли восточнее Аквилеи через перевал горы Окры к городу Эмона и затем к верховьям реки Сав. Здесь жили тавриски и их союзники, которые постоянно совершали набеги на Аквилею и Тергесту. Агриппа должен был войти юго-западнее Тергесты в земли далматов и в город Сения. Оттуда Октавиан возьмет командование на себя, повернет на восток, пересечет горы и спустится к реке Колапис. От реки он пойдет к Сисции, стоящей в месте слияния Колаписа и Сава. Это была самая дикая, малоизведанная местность.

Пропаганда началась задолго до начала кампании, ибо подчинение Иллирии было частью плана Октавиана показать народу Рима и Италии, что лишь он один заботится об их безопасности и благополучии. Когда Италийская Галлия будет освобождена от всякой внешней угрозы, все «бедро» италийского сапога, окруженное Альпами, окажется в такой же безопасности, как и «нога».

Оставив Мецената управлять Римом при полном бездействии консулов, Октавиан поплыл из Анконы к Тергесте и оттуда поехал по суше на соединение с легионами Агриппы как их номинальный командующий. Иллирия потрясла его. Хотя ему доводилось бывать в густых лесах, он чувствовал, что эти леса — влажные, мрачные, почти непроходимые — больше походили на лиственные заросли германских просторов, чем на то, что растет в Италии или в других цивилизованных землях. Неровная земля под кронами гигантских деревьев была лишена солнечного света, и там могли расти только папоротники и грибы. Люди охотились на оленей, медведей, волков, зубров, диких кошек, не только ради еды, но и для защиты своих жилищ. Лишь на немногих просеках они разрабатывали землю и выращивали просо и пшеницу-спельту — источник белого хлеба. Женщины держали немногочисленных кур, но в целом пища была однообразная и не особо питательная. Единственным центром торговли был Навпорт. Торговали медвежьими шкурами, мехом и золотым песком, который намывали в реках Коркор и Колапис.

Октавиан нашел Агриппу в Авендоне, городе, сдавшемся при виде легионов и ужасных осадных машин.

Авендону суждено было стать их последней мирной победой. Когда легионы начали переходить горный хребет Капелла, на их пути встал такой густой подлесок, что пришлось прорубать себе дорогу.

— Неудивительно, — сказал Октавиан Агриппе, — что страны, расположенные намного дальше от Италии, были укрощены, а Иллирия оставалась непокоренной. Я думаю, даже мой божественный отец побледнел бы при виде этого ужасного места. — Он вздрогнул. — Мы тоже идем — если можно употребить это слово, — рискуя подвергнуться нападению. Из-за подлеска невозможно увидеть ловушки, поджидающие нас.

— Правильно, — кивнул Агриппа и стал слушать, что посоветует Цезарь.

— Поможет, если мы пошлем несколько когорт по обе стороны нашей дороги? У них может появиться шанс заметить нападающих при пересечении просеки.

— Хорошая тактика, Цезарь, — сказал довольный Агриппа.

Октавиан усмехнулся.

— Думал, что я на это неспособен, да?

— Я никогда не недооценивал тебя, Цезарь. Ты полон сюрпризов.

Посланные вперед когорты обнаружили несколько ловушек. Терпон пал, впереди лежал Метул, самое большое поселение на этой территории, с хорошо укрепленной деревянной крепостью на вершине двухсотфутовой скалы. Население закрыло ворота и отказалось сдаться.

— Думаешь, ее можно взять? — спросил Агриппа Октавиана.

— Не уверен, но знаю, что ты сможешь.

— Не смогу, потому что меня здесь не будет. Тавр не знает, продолжать ли ему идти на восток или повернуть на север к Паннонии.

— Поскольку Рим нуждается в мире и на востоке, и на севере, Агриппа, тебе лучше пойти к нему на помощь. Но мне будет не хватать тебя!

— «Твои действия до сих пор не ратифицированы, — вслух читала Клеопатра письмо от Агенобарба. — Я сразу начал выступать в твою пользу, как только стал старшим консулом. Но у Октавиана есть ручной плебейский трибун, Марк Ноний Бальб из этого противного пиценского рода, который накладывает вето на все, что я пытаюсь сделать для тебя. Затем, когда в февральские календы фасции перешли от меня к Сосию, тот выступил с предложением осудить Октавиана, обвиняя его в том, что он блокирует твои восточные реформы. Отгадай с трех раз, что последовало: Ноний наложил вето».

Положив письмо, она взглянула на Антония. В ее желтых глазах горело холодное пламя, которое предупреждало, что львица готова к прыжку.

— Единственный способ сохранить твое положение в Риме — выступить против Октавиана.

— Если я это сделаю, я буду агрессором в гражданской войне. Я буду предателем, и меня объявят hostis, врагом народа.

— Ерунда! Так делал Сулла, так делал Цезарь. В результате оба они правили Римом. Кто вспомнит о hostis, когда все успокоится? Декрет, объявляющий человека вне закона, беззубый.

— Сулла и Цезарь правили незаконно как диктаторы.

— Это не имеет значения, Антоний! — резко возразила она.

— Я отменил диктаторство, — упрямо заметил Антоний.

— Когда ты победишь Октавиана, снова узаконь его! Просто как временную целесообразность, мой дорогой, — вкрадчиво посоветовала она. — Конечно же, ты понимаешь, Антоний, что, если Октавиана не остановить, он выступите предложением не ратифицировать твои действия на Востоке. И ни один плебейский трибун не посмеет наложить вето на его предложение. После этого он сможет назначить своих собственных клиентов, которые будут править во всех восточных владениях. — Она перевела дыхание, глаза ее сверкали. — Он еще предложит аннексировать Египет как провинцию Рима.

— Он не посмеет! И я не позволю нарушать мои планы! — сквозь зубы возразил Антоний.

— Ты должен сам поехать в Рим, чтобы подбодрить твоих сторонников, а то они как-то сникли, — с иронией заметила она. — И в этом путешествии тебе лучше захватить с собой армию.

— Октавиан потерпит крах. Он не сможет продолжать пользоваться правом вето.

В голосе Антония послышались нотки сомнения, и Клеопатра почувствовала, что начинает преодолевать его упорство. Она отказалась от мысли уговорить Антония напасть на Италию. Он согласен слушать, как об Октавиане говорят как о враге, но Рим остается для него священным. Александрия и Египет нашли место в сердце Антония, но рядом с Римом, а не вместо Рима. Ну и ладно. Каков бы ни был мотив, лишь бы Антоний наконец выступил. Если он не выступит, тогда она действительно ничто. Ее агенты в Риме сообщали, что Октавиан расселил всех своих ветеранов на хорошей земле в Италии и Италийской Галлии и что он получил одобрение большинства италийцев. Но пока он не сумел добиться господства над сенатом, разве что может пользоваться правом трибуна на вето. С четырьмястами сторонниками и тремястами нейтралами Антоний все еще имеет перевес над ним. Но достаточно ли этого перевеса?

— Хорошо, — сказал Антоний спустя несколько дней, раздраженный сверх всякой меры. — Я поведу свою армию и флот ближе к Италии. В Эфес. — Он исподлобья взглянул на Клеопатру. — То есть если у меня будут деньги. Это твоя война, фараон, значит, тебе и платить за нее.

— Я буду счастлива заплатить — при условии, что я стану сокомандующим. Я хочу присутствовать на всех военных советах, хочу иметь слово на советах. Хочу равного статуса с тобой. Это значит, что мое мнение будет более весомым, чем мнение любого римлянина, кроме твоего.

Им овладела огромная усталость. Ну почему вечно какие-то условия? Неужели он никогда не освободится от Клеопатры-повелительницы? Она ведь могла быть такой обворожительной, ласковой, такой хорошей собеседницей! Но каждый раз, когда он думал, что эта ее сторона победила, вдруг проявлялась темная сторона. Клеопатра жаждала власти больше, чем любой мужчина, кого он знал, от Цезаря до Кассия. И все это ради сына Цезаря! Да, он чрезвычайно одаренный мальчик, но рожденный не для власти, — Антоний чувствовал это. Что она будет делать, когда Цезарион откажется от судьбы, уготованной ему Клеопатрой? Она совершенно не понимает мальчика.

И совершенно не понимает римлян, зная близко только двоих. Ни Цезарь, ни Антоний не были типичными римлянами. И она обнаружит это, если будет настаивать на сокомандовании. Чувство справедливости говорило ему, что она должна иметь равные с ним права, поскольку финансирует это предприятие. Но никто из его товарищей не согласится предоставить ей такую привилегию. Антоний открыл было рот, чтобы сказать ей, чего она неминуемо добьется, но потом закрыл, так ничего и не сказав. Суровое выражение ее лица говорило, что она не потерпит возражений. В ее глазах зарождалась буря. Если он попытается намекнуть ей, чего можно ожидать исходя из опыта, последует одна из многочисленных ссор. Родился ли на свет человек, способный справиться с деспотической женщиной, обладающей неограниченной властью? Антоний сомневался. Покойный Цезарь, быть может, но он знал Клеопатру, когда она была еще очень молодой. Вот он действительно имел на нее такое влияние, что она не знала, как выйти из-под него. Теперь, спустя годы, она превратилась в камень. Еще хуже то, что она видела Антония в его самом плохом состоянии, доходившем почти до беспамятства, и воспринимала это как демонстрацию слабости. Да, он мог возразить ей что у нее нет ни армии, ни флота для достижения цели, но на следующий день она снова начинала его изводить.

«Я пойман, — думал он, — увяз в ее сетях, и нет способа освободиться, не отказавшись от попытки получить власть. В каком-то смысле мы хотим одного и того же — уничтожения Октавиана. Но она пойдет дальше, попытается уничтожить сам Рим. Я не позволю ей сделать это, но в данный момент не могу противостоять ей. Я должен выждать, сделать вид, что дам ей все, чего она хочет. Включая и совместное командование».

— Я согласен, — решительно сказал он.

Пусть все будет, как хочет Клеопатра, — на некоторое время. Опыт научит ее. Его штаб отвергнет ее. Но может ли он сам отвергнуть ее? Живя с ней, проводя с ней ночи в одной постели, может ли он ее отвергнуть? Время покажет.

— Ты тоже хочешь командовать, — продолжал он, — ты хочешь быть равной мне на военных советах.

Он чуть не всхлипнул.

— Я согласен, — повторил он.

И этим сжег все мосты. Пусть все будет так, как хочет Клеопатра. Может быть, тогда он обретет покой.

Антоний сразу сел писать письмо Агенобарбу, используя свой теперь уже не существующий титул триумвира. В нем он подробно перечислил свои требования к сенату и народу Рима: полная власть на Востоке, ни в чем не зависящая от сената; право собирать дань так, как он считает нужным, назначать правителей-клиентов, командовать любыми легионами, которые Рим пошлет восточнее реки Дрина; ратификация всех его действий, и еще одна ратификация — земель и титулов, которые он дал царю Птолемею Цезарю, царице Клеопатре, царю Птолемею Александру Гелиосу, царице Клеопатре Селене и царю Птолемею Филадельфу.

— Я назначил царя Птолемея Цезаря царем царей и правителем мира. Никто не может возразить мне. Более того, я напомнил сенату и народу Рима, что царь Птолемей Цезарь — законный сын бога Юлия и его наследник по закону. Я хочу, чтобы это признали официально.

Клеопатра была поражена. Темная сторона ее мгновенно исчезла.

— О, мой дорогой Антоний, они же перепугаются!

— Нет, они наложат в штаны, моя дорогая. А теперь подари мне тысячу поцелуев.

Она стала целовать его, вне себя от радости, что победила. Теперь все исполнится! Антоний начнет войну. Его письмо сенату было ультиматумом.

— До меня дошел странный слух, — сказал Меценат Октавиану, когда тот в апреле вернулся в Рим. Зная, что Агенобарб и Сосий преданы Антонию и решили остаться консулами до конца года, Октавиан счел благоразумным уехать из Рима сразу после Нового года и не приезжать, пока не увидит, сможет ли эта доблестная парочка перетянуть к себе сенат. До сих пор успеха они не добились, и интуиция, исключительно развитая у Октавиана, говорила, что сейчас они ничего не добьются. Рим принадлежит ему и будет принадлежать ему.

— Слух? — переспросил он.

— Что Агенобарба и Сосия их хозяин в Александрии объявил ни на что не способными. Антоний приказал Агенобарбу прочитать его предательское письмо в сенате, но тот не посмел.

— Это письмо у тебя?

— Нет. Агенобарб сжег его и вместо письма произнес речь. Когда Сосий принял фасции в феврале, он выступил с речью. Слабый оратор.

— Слабый? Я слышал — пламенный!

— Его речь не достигла цели — перетянуть сенат на свою сторону. С карнизов курии Гостилия свисали сосульки, а Сосий весь вспотел. На самом деле оба наших консула такие же упрямые и неспокойные, как мулы в конюшне, почуявшие дым.

— Упрямые и неспокойные?

— Да, если сравнивать их с мулами. Пытаешься вести их — они упираются. Упрямые. Но они не могут стоять неподвижно. Неспокойные. Есть еще один слух о них. Они намерены убежать в изгнание, забрав с собой сенат.

— И оставив меня управлять Римом и Италией без законной власти. Это повторение действий Помпея Магна, после того как бог Юлий перешел Рубикон. Не оригинально. — Октавиан пожал плечами. — Но на сей раз это не сработает. У меня будет кворум в сенате, и я смогу назначить консулов-суффектов. Как ты думаешь, сколько сенаторов уговорила наша парочка уехать с ними?

— Не более трехсот, но большинство преторов поедут — это год правления Антония.

— Значит, сотня стойких сторонников Антония могут воткнуть мне кинжалы в спину.

— Они все уехали бы, даже нейтралы, если бы не Клеопатра. Это ее ты должен благодарить за то, что сохранил кворум. Пока она остается вблизи Антония, как плохой запах, за твоей спиной, Цезарь, всегда будут стоять сторонники Антония с обнаженными кинжалами, потому что они не хотят общаться с Клеопатрой.

— А это правда, что Антоний ведет свои легионы и флот в Эфес?

— О да. Клеопатра настаивает. Она едет с ним.

— Это значит, что она наконец развязала свои кошельки. Как счастлив должен быть Антоний! — Октавиан опустил веки, обрамленные длинными ресницами. — Но как это глупо! Неужели он действительно замышляет гражданскую войну? Или это лишь уловка, чтобы заставить меня двинуть легионы восточнее Дрины?

— Если честно, я не думаю, что замыслы Антония имеют большое значение. Это Клеопатра хочет войны.

— Она иностранка. Если бы я мог избавить Антония от его обязательств, это стало бы войной против иноземца, который хочет вторгнуться в Италию и ограбить Рим. Особенно если армия Антония движется из Эфеса на запад, к Греции и Македонии.

— Конечно, война с иноземцами намного лучше. Однако это римская армия идет к Эфесу, и римская армия, возможно, идет в Грецию. У Клеопатры нет своей армии, только флот, да и то не очень большой. Шестьдесят огромных «пятерок» и шестьдесят «троек» и «двоек» из пятисот военных кораблей.

— Мне нужно знать, Меценат, что было в том письме! Выпытай у Агенобарба! Зачем ему надо было быть консулом в этом году? Он умный. Глупый прочитал бы письмо в сенате, несмотря на его предательское содержание.

— Сосий тоже неглуп, Цезарь.

— Тогда их лучше отделить от Рима и Италии. В Эфесе от них будет меньше вреда.

— Ты хочешь сказать, что не будешь возражать, если они покинут страну?

— Конечно. Если они останутся здесь, то усложнят мне жизнь. Только где я найду денег для войны? И кто простит еще одну гражданскую войну?

— Никто, — ответил Меценат.

— Именно. Все поймут это как борьбу за первенство между двумя римлянами. Мы знаем, что это борьба с царицей зверей. Но мы не можем доказать это! Что бы мы ни говорили об Антонии, звучит так, словно мы извиняемся за то, что начали гражданскую войну. Моя репутация под вопросом! Много раз цитировали мои слова, что я никогда не буду воевать с Антонием. А теперь я выгляжу лицемером.

Заговорил Агриппа. До этого момента он все сидел и слушал.

— Я знаю, что гражданскую войну не простят, Цезарь, и я сочувствую тебе. Но я надеюсь, ты понимаешь, что тебе придется подготовиться к войне. Если все будет происходить с той скоростью, с какой все происходит на Востоке, она начнется в будущем году. Это значит, что ты не можешь распустить иллирийские легионы. Надо еще собрать флот.

— Но чем я буду платить легионам? И на что я буду строить галеры? Я потратил все деньги казны, расселив сто тысяч ветеранов на хорошей земле! — крикнул Октавиан.

— Займи у плутократов. Ты же делал это раньше, — посоветовал Агриппа.

— И снова ввергнуть Рим в огромные долги? Почти половина денег Секста Помпея не дошла до казны — деньги пошли на уплату займов с процентами. Я не могу снова проделать такое, просто не могу. Это дает всадникам слишком много власти в государстве.

— Тогда обложи их налогом, — сказал Меценат.

— Я не смею! Все равно это будет ничто по сравнению с той суммой, которая мне нужна.

— Ты уже все подсчитал? — спросил Меценат.

— Конечно подсчитал. Антоний ведь говорит обо мне, что я скорее бухгалтер, чем генерал. Чтобы набрать тридцать легионов и получить четыреста кораблей, я должен обложить налогом всех граждан Рима. Мне придется забрать у всех, от высших слоев до низших, четверть их годового дохода, — сказал Октавиан.

Агриппа ахнул.

— Двадцать пять процентов?

— Это и есть четверть.

— На улицах прольется кровь, — сказал Меценат.

— Обложи налогом и женщин, — предложил Агриппа. — У Аттики доход двести талантов в год. Когда рак окончательно покончит с Аттиком — а это уже скоро, — у нее будет пятьсот талантов. И я его главный наследник, поэтому его деньги в твоем распоряжении, ты можешь спокойно их использовать.

— Ну что ты, Агриппа! Разве ты не помнишь, что сделали женщины, когда триумвиры попытались обложить их налогом одиннадцать лет назад? Гортензия все еще жива, она возглавит еще одно восстание. Ты хочешь дать женщинам право голоса? Потому что тогда мы вынуждены будем сделать это.

— Я не вижу разницы, будет ли нами править Клеопатра или наши же римлянки, — сказал Агриппа. — Ты прав, Цезарь. Править должны только мужчины.

Клеопатра пребывала в ужасном расстройстве, и стало еще хуже, когда они с Антонием отправились из Эфеса в Афины. Ее беспокоило, что Антоний не посвящал ее в свои планы до конца. Всякий раз, когда она начинала фантазировать о том, что будет править суд на Капитолии в Риме, в его глазах мелькала усмешка. Как она уже знала, это свидетельствовало о том, что он не верил в это. Да, он пришел к заключению, что Октавиана надо остановить и что война — единственное средство это сделать, но в его планах относительно Рима она не испытывала уверенности. И хотя он всегда принимал ее сторону в спорах в палатке командира, он делал это так, словно споры эти не имели значения, словно потакать ей было намного важнее, чем доставлять радость своим легатам. Он также научился обходить ее обвинения в неверности, когда она высказывала свои подозрения. Пусть он старел и у него случались провалы в памяти, но верил ли он в глубине души, что Цезарион станет царем Рима? Она не была уверена.

Только девятнадцать из тридцати римских легионов Антония поплыли в западную часть Греции. Остальные одиннадцать должны были охранять Сирию и Македонию. Сухопутные силы Антония были увеличены на сорок тысяч пехотинцев и конницы, полученные от царей-клиентов, большинство из которых лично прибыли в Эфес — и там узнали, что им не надо сопровождать Антония и Клеопатру в Афины. Вместо этого они должны были самостоятельно прибыть к театру военных действий в Греции. А это никому из них не понравилось.

Марк Антоний принял решение отделиться от своих царей-клиентов, так как опасался, что если они станут свидетелями автократии Клеопатры в палатке командира, то еще больше ухудшат его положение, приняв ее сторону против его римских генералов. Только он один знал, насколько отчаянно его положение, ибо только он один знал, насколько его египетская жена настроена настаивать на своем. И все это было так глупо! Ведь и Клеопатра, и его римские генералы хотели практически одного и того же. Беда в том, что ни она, ни они не хотели признать это.

Гай Юлий Цезарь сразу указал бы на слабости Антония как командира. Видел их и Канидий, но Канидия, низкорожденного, в большинстве случаев игнорировали. Попросту говоря, Антоний мог командовать сражением, но не кампанией. Его уверенность, что все будет хорошо, подводила его, когда вопрос касался технического снабжения и проблем обеспечения, всегда остающихся вне поля его зрения. Кроме того, Антоний был слишком озабочен тем, как сделать Клеопатру счастливой, и совсем не думал о технике и продовольствии. Всю свою энергию он направлял на то, чтобы угождать ей. Для его окружения это выглядело слабостью, но настоящей слабостью Антония была его неспособность убить Клеопатру и конфисковать ее деньги. Любовь к ней и чувство справедливости не позволяли ему поступить так.

А она, не понимая этого, гордилась своей властью над Антонием, намеренно провоцируя его военачальников, требуя от него то одно, то другое как доказательство его преданности, не осознавая, что ее поведение делает задачу Антония еще труднее, а ее присутствие становится все невыносимее с каждым днем.

На Самосе Антонию пришла в голову идея остаться там и покутить. Его легаты продолжили путь до Афин, а он остался с Клеопатрой. Если она будет считать его пьяным, тем лучше. Большую часть вина из кубка он тайком выливал в свой ночной горшок из цельного золота — ее подарок. На дне ее собственного горшка были изображены орел и буквы SPQR, поэтому она весело заявляла, что может насрать на Рим. Это стоило ей гневной тирады и разбитого горшка, но только после того, как слух об этом горшке дошел до Италии и Октавиан воспользовался им на все сто процентов.

Еще одна трудность заключалась в ее растущем убеждении, что Антоний все-таки не военный гений, при этом она не понимала, что именно ее поведение не позволяет Антонию начать эту войну с прежним пылом и настроением человека, обладающего законной властью. В конце концов он добивался своего, да, но постоянные ссоры ослабляли его дух.

— Уезжай домой, — уныло говорил он ей снова и снова. — Уезжай домой и предоставь мне вести эту войну.

Но разве она могла это сделать, если видела его насквозь? Как только она уедет в Египет, Антоний договорится с Октавианом — и все ее планы рухнут.

В Афинах он отказался идти дальше на запад, страшась того дня, когда Клеопатра вновь присоединится к его армии. Канидий был отличным заместителем командира и мог хорошо выполнять свои обязанности в западной части Греции. А главной обязанностью самого Антония было защитить его легатов от царицы, и это было так необходимо, что он пренебрег своей перепиской с Канидием и не отвечал на все письма насчет продовольствия.

Новость о том, что Октавиан прочитал его завещание, ошеломила Антония.

— Я — предатель? — с недоумением спросил он Клеопатру. — С каких это пор посмертные распоряжения человека дают право ставить на нем клеймо предателя? Cacat! Это уже слишком! Меня лишили законного триумвирата и всех моих полномочий! Как смеет сенат вставать на сторону этого презренного сосунка? Он совершил святотатство. Никто не может вскрыть завещание человека, пока он жив, а он вскрыл! И они простили его!

Потом везде появилась Клятва верности. Поллион прислал ее копию в Афины вместе с письмом, в котором сообщал о своем отказе принести эту клятву.

Антоний, он такой хитрый! Отказавшихся поклясться он не наказывает. Он хочет, чтобы будущие поколения восхищались его милосердием, как восхищались милосердием его божественного отца! Он даже послал записки магистратам Бононии и Мутины — твоих городов, где полно твоих клиентов! — с сообщением, что никого не будут принуждать клясться. Я думаю, клятву распространят и в провинциях Октавиана, которым не так повезет. Каждый провинциал должен будет поклясться, хочет он этого или нет, — никакого выбора, как для Бононии и Мутины или для меня.

Я могу сказать тебе, Антоний, что люди клянутся в массовом порядке и совершенно добровольно. Жители Бононии и Мумины тоже клянутся, и не потому, что они чувствуют себя запуганными, а потому, что они сыты по горло неопределенностями последних лет и готовы дать клятву шуту, если считают, что это может принести стабильность. Октавиан исключил тебя из предстоящей кампании — ты просто одурманенная, пьяная жертва обмана царицы зверей. Что меня больше всего изумляет, Октавиан не ограничился только царицей Египта. Он называет и царя Птолемея Пятнадцатого Цезаря таким же агрессором.

Клеопатра, бледная как смерть, дрожащими руками положила письмо Поллиона на стол.

— Антоний, как может Октавиан поступать так с сыном Цезаря? Его кровным сыном, его настоящим наследником и к тому же ребенком!

— Ты и сама это понимаешь, — сказал Агенобарб, тоже прочитав письмо. — Цезариону в июне исполнилось шестнадцать. Он — мужчина.

— Но он — сын Цезаря! Его единственный сын!

— И копия своего отца, — добавил Агенобарб. — Октавиан очень хорошо понимает, что, если Рим и Италия увидят парня, за ним пойдут все. Сенат постарается сделать его римским гражданином, а также лишить Октавиана состояния его так называемого отца и всех его клиентов, что намного важнее. — Агенобарб свирепо посмотрел на нее. — Ты поступила бы лучше, Клеопатра, если бы осталась в Египте и послала в эту кампанию Цезариона. И на советах было бы меньше ненависти.

Конечно, она была не в том состоянии, чтобы спорить с Агенобарбом, но все-таки возразила.

— Если то, что ты говоришь, правда, я была права, оставив Цезариона в Египте. Я должна победить ради него, и только потом я покажу его всем.

— Ты дура, женщина! Пока Цезарион остается по ту сторону Нашего моря, он невидим. Октавиан выпускает листовки, где написано, что Цезарион совершенно не похож на Цезаря, и никто не может ему возразить. Если Октавиан дойдет до Египта, твой сын от Цезаря умрет и Рим так и не увидит его.

— Октавиан никогда не дойдет до Египта! — крикнула Клеопатра.

— Конечно не дойдет, — вступил в разговор Канидий. — Мы побьем его сейчас, в Греции. Я узнал из достоверного источника, что у Октавиана шестнадцать полных легионов и семнадцать тысяч германской и галльской конницы. Это его единственные сухопутные силы. Его флот состоит из двухсот больших «пятерок», которые хорошо показали себя в Навлохе, и двухсот жалких маленьких либурн. Мы превосходим его во всех отношениях.

— Хорошо сказано, Канидий. Мы не можем проиграть. — Потом она вздрогнула. — Некоторые вопросы может решить только война, но результат всегда неопределенный, верно? Взять, например, Цезаря. Он всегда был в меньшинстве. А говорят, Агриппа почти не уступает Цезарю.

Сразу после письма Поллиона они пошли к Патрам в устье Коринфского залива на западе Греции. К этому времени вся армия и флот прибыли в Адриатику, обогнув самый западный полуостров Пелопоннес.

Даже при том, что несколько сотен галер были оставлены для охраны Метоны, Коркиры и других стратегически важных островов, главный флот состоял приблизительно из четырехсот восьмидесяти самых массивных квинкверем. Эти громады — по восемь человек на весло в трех рядах с каждого борта — имели палубы и носы-тараны из цельной бронзы в окружении дубовых брусьев, а их корпусы были усилены поясами из брусьев, связанных вместе железом и служивших буферами на случай тарана. В длину корабли были двести футов, в ширину пятьдесят футов, возвышались над водой на десять футов в середине и на двадцать пять футов у кормы и у носа. На каждом было четыреста восемьдесят человек экипажа и сто пятьдесят морских пехотинцев, плюс еще высокие башни с артиллерией. Все это делало их неприступными — ценное качество при защите. Но у них был очень медленный ход, а это не годилось для атаки. Флагман Антония «Антония» был еще больше. Шестьдесят кораблей Клеопатры имели такие же размеры и формы, но остальные шестьдесят были просторными триремами с четырьмя гребцами на весло в трех рядах с каждого борта. Они могли плыть с большой скоростью, особенно под парусами. Ее флагман «Цезарион», изящно украшенный и позолоченный, был быстроходным и подходил скорее для бегства, чем для сражения.

Когда все было готово, Антоний самоуспокоился и начал отдавать приказы столь расплывчатые, что легаты вынуждены были сами разбираться в их сути, и кто-то справлялся с этим хорошо, кто-то — посредственно, а кто-то совсем ничего не понимал.

Он поставил свой корабль между островом Коркира и Метоной, портом на Пелопоннесе севернее мыса Акритас. Богуд из Мавретании, убежавший от своего брата, был назначен командовать Метоной, а другой крупной базой на острове Левкада командовал Гай Сосий. Даже Киренаика в Африке охранялась гарнизоном. Луций Пинарий Скарп, внучатый племянник бога Юлия, имел там флот и четыре легиона. Это было необходимо, чтобы охранять грузы зерна и продовольствия из Египта. Огромные запасы продовольствия имелись на Самосе, в Эфесе и во многих портах на восточном побережье Греции.

Антоний решил не обращать внимания на западную часть Македонии и северную — Эпира. Попытаться удержать их значило бы растянуть свой фронт и уменьшить плотность войска и кораблей, поэтому пусть они достанутся Октавиану вместе с Эгнациевой дорогой. Ужас перед очень длинным и очень тонким фронтом был так велик, что Антоний даже покинул Коркиру. Его основной базой был Амбракийский залив, большой, беспорядочный, почти закрытый водоем с выходом в Адриатическое море шириной в одну милю. Южный выступ возле устья носил название мыс Акций, и здесь Антоний поставил свой лагерь. Легионы и вспомогательные войска расположились веером на много миль вокруг него на болотистых, нездоровых землях, где лютовали москиты. Хотя армия пробыла в лагере недолго, положение складывалось отчаянное. Началась настоящая эпидемия пневмоний и малярии, даже самые стойкие люди простужались, к тому же заканчивалась еда.

У Антония было плохо налажено продовольственное снабжение, и все, что Клеопатра советовала, чтобы выправить положение, или игнорировалось, или саботировалось. Не то чтобы она или Антоний мало думали о запасах, просто они были уверены, что хранение продуктов на восточном побережье — хорошая стратегия: Октавиану придется обогнуть Пелопоннес, чтобы получить их запасы. Но они не приняли в расчет высокий, неровный, почти непроходимый горный хребет, протянувшийся от Македонии до Коринфского залива и отделявший восточную часть Греции от западной. Дороги там если и были, то всего лишь тропы.

Публий Канидий единственный среди легатов видел настоятельную необходимость доставить большую часть этих запасов зерна и продуктов на кораблях вокруг Пелопоннеса, но Антонию, впавшему в упрямство, понадобилось много дней, чтобы одобрить приказ, для выполнения которого надо было плыть на восток. А на это требовалось время.

Оказалось, что времени-то у них и нет. Было очень хорошо известно, что поздней зимой и ранней весной преимущество у тех, кто находится на восточной стороне Адриатического моря, поэтому никто в палатке Антония не верил, что Октавиан и его армия смогут пересечь Адриатику до лета. Но в этом году все водяные боги, от Отца Нептуна до морских лар, встали на сторону Октавиана. Дули сильные западные ветры, что было необычно и не по сезону. Это означало, что для Октавиана ветер будет попутный и волна попутная, а для Антония ветер будет встречный и волна встречная. Антоний был бессилен. Он не мог помешать Октавиану плыть или высаживаться, где тот пожелает.

Пока военные транспорты, выйдя из Брундизия, пересекали Адриатику, Марк Агриппа отделил половину из своих четырехсот галер и ударил по базе Антония в Метоне. Победа была полной, тем более что, убив Богуда, уничтожив половину его кораблей и заставив вторую половину служить себе, Агриппа продолжил и сделал то же самое с Сосием в Левке. Сам Сосий сбежал — ну и пусть. Отныне Антоний и Клеопатра были полностью отрезаны от зерна и продовольствия, поступающего к ним по морю, где бы они ни находились. Теперь единственным способом накормить пехоту и флот стало сухопутное снабжение, но Антоний твердо заявил, что римские солдаты сами не будут вьючными животными и не поведут вьючных животных. Пусть ленивые египтяне Клеопатры сделают хоть что-нибудь для разнообразия! Пусть они организуют снабжение по суше!

Все ослы и мулы на восточной стороне были конфискованы и нагружены по максимуму. Но оказалось, что египтянам было наплевать на животных, они не поили их и равнодушно смотрели, как те умирают во время перехода через горы Долопии. Под страхом смерти они заставили тысячи греков взвалить на себя мешки и кувшины с запасами и идти восемьдесят ужасных миль между концом Малидского залива и Амбракийским заливом. Среди этих несчастных носильщиков был грек по имени Плутарх, который вынес все испытания и потом развлекал своих внуков потрясающими рассказами о том, как они тащили на себе пшеницу на протяжении восьмидесяти миль.

К концу апреля Агриппа контролировал Адриатику, и вся армия Октавиана благополучно высадилась вокруг Торина в Эпире, у подветренного берега Коркиры. Решив сделать Коркиру своей главной морской базой, Октавиан пошел на юге пехотой, чтобы преподнести сюрприз Антонию в Акции.

До этого момента причиной всех неправильных решений Антония было вредное влияние Клеопатры на его легатов. Но теперь он сам совершил кардинальную ошибку: он сосредоточил в Амбракийском заливе все свои корабли — четыреста сорок судов, оставшихся после налетов Агриппы. При больших размерах и медлительности кораблей было невозможно — разве что в самых идеальных условиях — вывести все это скопище из бухты через пролив шириной меньше мили. И в то время как Антоний и Клеопатра сидели, не в силах что-нибудь предпринять, остальные их базы сдавались Агриппе: Патры, весь Коринфский залив и западное побережье Пелопоннеса.

Замысел Октавиана двигаться быстро и застать Антония врасплох провалился. Шли дожди, земля была болотистой, люди его простужались. Действуя в соответствии с донесениями своих разведчиков, Антоний и убийца Цезаря Децим Туруллий отправились с несколькими легионами и галатийской конницей и нанесли поражение передовым легионам Октавиана. Октавиан вынужден был остановиться.

Отчаянно нуждавшийся в победе Антоний сделал все, чтобы солдаты объявили его императором на поле сражения (четвертый раз за его карьеру) и сильно преувеличили его успех. Из-за болезней и сократившегося рациона моральный дух в его лагерях был очень низок. Его цепочка команд была ужасающе неэффективной, и за это следовало благодарить Клеопатру. Она не пыталась держаться в тени, регулярно продолжала обходить территорию, чтобы придраться к чему-нибудь и покритиковать, и вела себя крайне высокомерно. По ее мнению, она не делала ничего плохого. Хотя история ее общения с римлянами насчитывала уже шестнадцать лет, ей до сих пор не удалось постичь римскую концепцию равенства, которая не предполагала автоматического уважения к любому мужчине или женщине, даже к женщине, рожденной носить ленту-диадему. Виня ее во всех своих неприятностях, рядовые легионеры отпускали язвительные замечания в ее адрес, шикали, свистели, выли, как тысяча собак. И она не могла приказать, чтобы их за это наказали. Центурионы и легаты попросту не обращали на нее внимания.

Октавиан наконец поставил лагерь на хорошей, сухой земле неподалеку от северного конца бухты и соединил его с продовольственной базой на берегу Адриатического моря фортификационной «длинной стеной». Получился тупик: Агриппа заблокировал бухту с моря, а Октавиан лишил Антония возможности перенести свой лагерь на более сухую почву. Голод поднимал свою уродливую голову все выше, а вслед за ним наступило отчаяние.

В тот день, когда западный ветер немного затих, Антоний выпустил часть своих кораблей под командованием Таркондимота. Агриппа поспешил встретить их со своими надежными либурнами и разбил их. Сам Таркондимот был убит. Только внезапное изменение направления ветра дало возможность большей части флота Антония с боем отступить обратно в свою ловушку. Агриппу очень удивил тот факт, что этой вылазкой командовал царь-клиент и что ни на одном корабле не было римлян. Он объяснил это помрачением ума Антония, надеявшегося победить.

На самом деле причина была в разногласии на советах, которые все еще собирал упавший духом Антоний. Антоний и римляне хотели сражаться на суше, а Клеопатра и цари-клиенты хотели морского сражения. Обе стороны понимали, что они попали в ситуацию, когда победить невозможно, и им следует отказаться от вторжения в Италию, возвратиться в Египет, там перегруппироваться и выработать новую стратегию. Однако для осуществлений этих намерений сначала нужно было нанести Октавиану достаточно тяжелое поражение, чтобы иметь возможность отступить в массовом порядке.

Еда все еще поступала понемногу через горы, что позволяло отдалить голод, но рационы пришлось уменьшить. В этом отношении Клеопатра потерпела поражение — страдал ее неримский контингент числом семьдесят тысяч. Антоний тайно выделял своим шестидесяти пяти тысячам римлян порции покрупнее. Но это стало известно царям-клиентам, которые сильно возмутились и возненавидели его за это. И посчитали Клеопатру слабой, поскольку она не сумела убедить или запугать Антония, чтобы он покончил с такой несправедливостью.

С наступлением лета в лагерях разразились брюшной тиф и малярия. Ни один человек, будь он римлянин или неримлянин, не оказался достаточно предусмотрительным или воодушевленным, чтобы взяться муштровать пехоту и тренировать флот. Почти сто сорок тысяч людей Антония сидели без дела, голодные, больные и недовольные, и ждали, когда кто-то сверху придумает выход. Они даже не требовали сражения, и это было верным признаком, что они уже сдались.

Потом Антоний придумал выход. Стряхнув с себя уныние, он собрал свой штат и объяснил.

— Нам повезло, мы находимся поблизости от реки Ахеронт, — сказал он, показывая на карте. — Октавиан здесь, и ему не так повезло. Он получает питьевую воду с реки Ороп, протекающей далеко от его лагерей. Вода подводится по половинам полых стволов деревьев, которые он заменил терракотовыми трубами, привезенными Агриппой из Италии. Но в данный момент ситуация с водой у него ненадежная. Мы отрежем его снабжение и заставим его переместиться ближе к реке. К сожалению, расстояние, которое мы должны пройти, чтобы обеспечить внезапность удара, сводит на нет полномасштабную атаку пехоты, по крайней мере в начале.

Он говорил очень уверенно, пальцем показывая на карте соответствующие территории. Настроение в палатке улучшилось, особенно благодаря тому, что Клеопатра молчала.

— Деиотар Филадельф, ты возьмешь свою и фракийскую кавалерию. Реметалк будет твоим заместителем и возглавит бой. Я знаю, тебе предстоит долгий путь по восточной стороне бухты, но Октавиан этого не заметит, потому что слишком далеко. Марк Лурий возьмет десять римских легионов и будет следовать за тобой буквально по пятам, по возможности. А тем временем я переправлю пехоту через бухту и помещу ее в лагерь прямо у стен Октавиана. Он не очень встревожится, а когда я предложу сразиться, он проигнорирует меня. Он слишком окопался, чтобы бояться. После того как твоя пехота, Лурий, встретится с кавалерией Деиотара Филадельфа, вы выведете из строя водовод Октавиана и потом заберете его продовольственные склады на севере. Узнав, что случилось, он выйдет, чтобы расположиться по берегу Оропа. И пока он будет этим занят — и пока Агриппа будет помогать ему, — мы уедем в Египет.

Все повеселели. Это был отличный маневр с очень хорошим шансом на успех. Но недовольство по поводу того, что римляне питаются лучше, продолжало расти. Фракийский командир сбежал, перешел к Октавиану и выдал весь план Антония. Октавиан смог перехватить кавалерию частью своих собственных германцев. Сражения не было. Деиотар Филадельф и Реметалк сразу перешли к Октавиану и вместе с германцами напали на приближавшихся пехотинцев. Те повернулись и побежали в сторону Акция.

Услышав об этой катастрофе, Антоний направил туда остатки конницы галатов под руководством Аминты и выступил сам, чтобы повернуть свои легионы. Но когда Аминта встретился со своими коллегами и германцами, он предложил себя и свои две тысячи конницы Октавиану.

Отчаявшийся Антоний отвел свои легионы обратно в Акций, убежденный, что в этом ужасном месте нельзя выиграть никакой сухопутной битвы.

— Я не знаю, как вырваться на свободу! — крикнул он Клеопатре, высохшей, как мумия. — Боги покинули меня, как и удача! Если бы ветер дул как всегда в это время, Октавиан ни за что не смог бы пересечь Адриатику! Но ветер дул так, как нужно было Октавиану, и разрушил все мои планы! Клеопатра, Клеопатра, что мне делать? Все кончено!

— Успокойся, — тихо сказала она.

Гладя его жесткие курчавые волосы, она впервые заметила, что они седеют, словно тронутые морозом. Она тоже чувствовала бессилие, испытывала ужас оттого, что ее собственные боги и боги Рима перешли на сторону Октавиана. Почему бы еще он смог пересечь Адриатическое море не в сезон? И почему еще у него появился такой способный командующий, как Агриппа? Но самый главный вопрос: почему она не предоставила Марка Антония неизбежной судьбе, а сама не убежала домой, в Египет? Из-за верности? Конечно нет! Чем она обязана Антонию, в конце концов? Он был ее жертвой, ее инструментом, ее оружием! Она всегда это знала! Так почему теперь она прилипла к нему? У него нет ни таланта, ни мужества для этого предприятия и никогда не было. Просто, любя ее, он пытался быть таким, каким она хотела. «Это Рим, — думала она, гладя его по голове. — И ни один монарх, даже такой могущественный, как египетская Клеопатра, не сможет вытравить римлянина из римлянина. Я почти преуспела. Но только почти. Мне не удалось проделать это с Цезарем и не удалось с Антонием. Тогда почему я здесь? Почему в последнее время я почувствовала, что с ним я становлюсь мягче, почему перестала унижать его?»

И вдруг с внезапностью ужасной естественной катастрофу — лавины, огромной волны, землетрясения — на нее нахлынуло прозрение: «Я люблю его!» Склонившись над ним, словно чтобы защитить, она стала целовать его лицо, руки, запястья. Ошеломленная, она узнала, как называется это чувство, которое тайком подкралось к ней, заполнило ее, победило. «Я люблю его, я люблю его! О бедный Марк Антоний, наконец-то ты отомстил мне! Я люблю тебя так, как любишь меня ты, всем сердцем, безгранично. Мое замурованное сердце содрогнулось, распахнулось, чтобы принять Марка Антония. Это клин, который он вбил в меня своей собственной любовью. Он отдал мне свою римскую душу и оказался в ночи, такой черной, что, кроме меня, он никого и ничего не видит. И я, приняв его жертву, полюбила его. Что бы ни было в будущем, нас ждет одно будущее на двоих. Я не могу бросить его».

— О, Антоний, я люблю тебя! — крикнула она, обнимая его.

Летом легаты десятками покидали Антония, сенаторы сотнями уходили к Октавиану. Это было очень легко сделать — как переплыть через бухту, ибо Антоний, впавший в отчаяние, не останавливал их. Все они обвиняли «эту женщину», причину краха. Один шпион сообщил Клеопатре странную вещь. Оказывается, когда Реметалк Фракийский с особой язвительностью критиковал Антония, Октавиан резко прервал его, крикнув: «Quin taces! Если я допускаю измену, это еще не значит, что мне нравятся предатели!»

Худший удар Антонию был нанесен в конце июня: уехал Агенобарб, не скрывавший своей ненависти к Клеопатре, говоривший об этом открыто.

— Даже ради тебя, Антоний, я и дня больше не вынесу этой женщины. Ты знаешь, что я болен, но ты, вероятно, не знаешь, что я умираю. И я хочу умереть среди римлян, на римской земле, чтобы даже запаха этой женщины не было. Какой же ты дурак, Марк! Без нее ты победил бы. С ней у тебя нет шанса.

Плача, Антоний смотрел, как гребная лодка уносит Гнея Домиция Агенобарба через бухту. Потом отослал за ним все его вещи, не слушая энергичных протестов Клеопатры.

На следующий день после отъезда Агенобарба уехал Квинт Деллий со всеми оставшимися сенаторами.

Еще через день Октавиан прислал Антонию письмо.

«Твой самый преданный друг Гней Домиций Агенобарб мирно умер прошлой ночью. Я хочу, чтобы ты знал, что я был рад его приезду и отнесся к нему с большим уважением. Как я понимаю, его сын Луций помолвлен с твоей старшей дочерью от моей сестры Октавии. Помолвка не будет расторгнута, я дал слово Агенобарбу. Будет интересно наблюдать за отпрыском пары, соединившей кровь бога Юлия, Марка Антония и Агенобарбов, правда? Метафорическое перетягивание каната, при том что Агенобарбы всегда были в оппозиции к Юлиям».

— Мне его недостает, мне его недостает, — сказал Антоний, не стыдясь слез.

— Он был моим непримиримым врагом, — сквозь зубы процедила Клеопатра.

В иды секстилия Клеопатра созвала военный совет. «Так мало нас, так мало!» — думала она, заботливо усаживая Марка Антония в его курульное кресло из слоновой кости.

— У меня есть план, — сказала она Канидию, Попликоле, Сосию и Марку Лурию, единственным оставшимся старшим легатам. — Но может быть, у кого-то еще есть план. Если так, то я хотела бы сначала выслушать его, а потом скажу я.

Ее тон был смиренным. Казалось, она говорила искренне.

— У меня есть план, — заговорил Канидий, благодарный за эту неожиданную возможность огласить свои соображения без необходимости самому созывать совет.

Уже несколько месяцев он не мог поделиться ими с Антонием, от которого осталась только тень прежнего Антония. Это ее вина, больше ничья. Подумать только, когда-то он защищал ее! Но этого больше не будет.

— Говори, Публий Канидий, — разрешила она.

Канидий тоже выглядел постаревшим, несмотря на хорошую физическую форму. Однако он не потерял способности говорить откровенно.

— Первое, что нам надо сделать, — это отказаться от флота, — начал он. — Я говорю не о том, чтобы оставить только флагманы. Нет, надо распустить все корабли, включая корабли царицы Клеопатры.

Клеопатра напряглась, открыла рот, чтобы что-то сказать, но закрыла. Пусть Канидий закончит излагать свой странный план, потом ударит она.

— Мы отвезем пехоту в македонскую Фракию, где у нас будет пространство для маневра и возможность самим выбрать место для сражения на суше. У нас будет идеальная позиция для набора дополнительных сил из Малой Азии, Анатолии и даже Дакии. Мы сможем использовать семь македонских легионов, в настоящее время находящихся вокруг Фессалоники. Это хорошие воины, Антоний, как ты знаешь. Я советую выбрать территорию за Амфиполисом, где воздух чистый и сухой. Этот год был достаточно влажным, и поэтому песчаных бурь не предвидится, как случилось у Филипп. К тому времени как мы дойдем туда, урожай уже будет собран, и урожай хороший. Поход даст больным солдатам время набраться сил, и моральный дух будет повышаться уже потому, что мы покинем это ужасное место. К тому же я сомневаюсь, что Октавиан и Агриппа смогут двигаться со скоростью, с какой двигался Цезарь. Я слышал, у Октавиана кончаются деньги. Он даже может решить не проводить кампанию так далеко от Италии, поскольку зима на носу и линии снабжения неясны. Мы пойдем по суше, а ему придется увести свой флот из Адриатики в верхнюю часть Эгейского моря. Нам флот не нужен, но, когда мы заблокируем Эгнациеву дорогу, в вопросах продовольствия он сможет полагаться только на корабли.

Канидий замолчал, но когда Клеопатра хотела что-то сказать, он так резко поднял руку, что она не произнесла ни слова. Остальные ловили каждое его слово, дураки!

— Царица, — обратился к ней Канидий, — ты знаешь, что я был твоим самым преданным сторонником. Но это в прошлом. Время доказало, что кампания — не место для женщины, особенно когда эта женщина занимает палатку командира. Твое присутствие посеяло разногласия, гнев, оппозицию. Из-за твоего присутствия мы потеряли ценных людей и даже еще более ценное — время. Твое присутствие лишило римскую армию ее жизнеспособности, воли к победе. Тот факт, что ты — женщина, создал так много проблем, что, даже будь ты Юлием Цезарем — а ты им определенно не являешься, — твое присутствие стало страшным грузом для Антония и его генералов. Поэтому я решительно требую, чтобы ты немедленно возвратилась в Египет.

— Ничего подобного я не сделаю! — крикнула Клеопатра, вскакивая. — Как ты смеешь, Канидий! Это мои деньги дали возможность начать войну, а мои деньги — это я! Я не вернусь домой, пока мы не победим в этой войне!

— Ты меня не поняла, царица. Я говорю, что мы не сможем победить в этой войне, пока ты здесь. Ты — женщина, которая попыталась надеть военные сапоги мужчины, и ты не добилась успеха. Ты и твои капризы очень дорого обошлись нам, и пора тебе понять это. Если нам надо победить, ты немедленно вернешься домой.

— Я не поеду! — сквозь зубы ответила она. — Более того, как ты смеешь советовать мне оставить флот? Он стоит в десять раз дороже пехоты, и ты хочешь передать корабли Октавиану и Агриппе? Это все равно что передать им целый мир!

— Я не говорил, что флот надо отдать врагу, царица. Я имел в виду, что его надо сжечь.

— Сжечь? — ахнула она и схватилась за горло, ощутив увеличившуюся опухоль. — Сжечь? Все это дерево, всю работу, деньги — все пустить в дым? Никогда! Нет, нет и нет! У нас больше четырехсот квинкверем в боевой готовности и еще больше транспортов! У нас не осталось кавалерии, идиот! Это значит, пехота не может сражаться — она совершенно парализована! Если надо что-то уничтожить, пусть это будет пехота!

— Исход сражения на суше решает пехота, а не кавалерия, — сказал Канидий, не желавший уступать этой сумасшедшей женщине и ее стремлению получить то, что полагается за потраченные ею деньги. — Мы сожжем корабли и пойдем в Амфиполис.

Во время этой словесной перепалки Антоний сидел молча. Клеопатра была одна против Канидия, которого поддержали Попликола, Сосий и Лурий. Их речи казались ему чем-то нереальным, как волны, набегающие на берег и снова отступающие.

— Я не поеду домой, и ты не сожжешь мои корабли! — кричала она с пеной у рта.

— Уезжай домой, женщина! Мы должны сжечь корабли! — кричали легаты, сжав кулаки, а некоторые даже хватались за мечи.

Наконец Антоний словно ожил. Он стукнул кулаком по столу так, что стол зашатался.

— Заткнитесь! Все! Заткнитесь и сядьте!

Они сели, дрожа от гнева и разочарования.

— Мы не будем сжигать корабли, — устало сказал Антоний. — Царица права, корабли надо сберечь. Если мы сожжем все наши корабли, ничто не будет стоять между Октавианом и восточным концом Нашего моря. Египет падет, потому что Октавиан просто обойдет нас у Амфиполиса. Он поплывет прямо в Египет, и Египет падет, потому что мы не сможем дойти туда первыми, если пойдем по суше. Подумайте о расстоянии! Тысяча миль до Геллеспонта, еще тысяча миль по Анатолии и три тысячи миль до Александрии. Наверное, Цезарь мог пройти такое расстояние за три-четыре месяца, но его солдаты готовы были умереть за него, в то время как наши через месяц устанут от форсированных маршей и дезертируют.

Его аргументы были неопровержимы. Канидий, Попликола, Сосий и Лурий затихли. Клеопатра сидела, опустив глаза и не ощущая никакого триумфа. Внезапно она поняла, что двигало этими дураками: они не могли перенести того, что она женщина. Все это не потому, что она иностранка и что деньги принадлежат ей, — вся их ненависть была направлена против женщины. Римлянам не нравились женщины, поэтому они оставляли их дома, даже если не были заняты ничем особенно важным, просто уезжали на свои виллы! Наконец-то она разгадала загадку.

— Я не знала, что во всем виноват мой пол, — сказала она Антонию, после того как его генералы ушли, недовольно бормоча что-то, но понимая, что он прав. — Почему я была такой слепой?

— Потому что твоя жизнь не давала тебе прозреть.

Наступило молчание. Клеопатра чувствовала в Антонии перемену, словно ожесточенность долгого спора между нею и его четырьмя оставшимися друзьями дошла до его сознания и частично вернула ему энергию.

— Я больше не хочу говорить о моем плане с Канидием и другими, — сказала она. — Но я хотела бы обсудить его с тобой. Ты выслушаешь меня?

— С удовольствием, любовь моя. С удовольствием.

— Я знаю, что здесь мы победить не можем, — оживленно начала она, словно это ее не волновало. — И еще я поняла, что пехота бесполезна. Твои римские войска верны тебе, как всегда, и среди них не было дезертиров. Поэтому их нужно по возможности сберечь. Я хочу уйти из Амбракии и быстро добраться до Египта. И есть только один способ сделать это. Наш флот должен дать сражение. Сражением должен командовать ты лично, с борта «Антонии». Ты и твои друзья должны проработать все детали, потому что я в морском деле ничего не понимаю. Я только хочу погрузить на мои транспорты как можно больше твоих римских солдат, а остальных ты посадишь на свои самые быстроходные галеры. Пусть тебя не волнуют квинкверемы. Они такие медленные, что их захватят.

Он внимательно слушал, пристально глядя на нее.

— Продолжай.

— Это наш секрет, Марк, любовь моя. Ты не скажешь об этом даже Канидию, которому поручишь на суше командовать оставшейся пехотой. Командовать флотом назначь Попликолу, Сосия и Лурия. Это их займет. Пока они знают, что мы там лично, они не почувствуют подвоха. Я буду на борту «Цезариона», достаточно далеко позади линий, чтобы видеть, где образуется брешь. И как только такая брешь появится, мы с твоим войском быстро уплывем в Египет! Тебе нужно держать пинас около «Антонии». Когда ты увидишь, что я уплываю, ты последуешь за мной. Быстро догонишь меня и перейдешь на борт «Цезариона».

— Я буду выглядеть дезертиром, — хмурясь, сказал Антоний.

— Нет, если все будут знать, что ты действовал так, чтобы спасти твои легионы.

— Я хочу улучшить твой план, любимая. У меня в Киренаике есть флот и четыре хороших легиона с Пинарием Скарпом. Дай мне один корабль, и я поплыву в Паретоний, чтобы забрать Пинария и моих людей. Мы снова увидимся в Александрии.

— Паретоний? Это в Ливии, а не в Киренаике.

— Поэтому я пошлю сейчас корабль в Киренаику. Я прикажу Пинарию немедленно идти в Паретоний.

— Если мы не сумеем спасти все твои одиннадцать легионов здесь, у нас есть еще четыре, — с удовлетворением произнесла Клеопатра. — Пусть будет так, Марк. Тот корабль будет ждать на траверзе «Цезариона». Но прежде чем ты перейдешь на него, ты попрощаешься со мной на «Цезарионе», хорошо?

— Это нетрудно, — сказал он, смеясь, и поцеловал ее.

Секрет неминуемо раскрылся, когда в сентябрьские календы легионы были погружены — набиты, как сельди в бочке, — на транспорты Клеопатры и другие быстроходные корабли. Перед этим было замечено свидетельство чего-то более важного, чем морской бой: на всех кораблях, кроме массивных «пятерок», были сложены паруса и погружено огромное количество воды и еды. Канидий, Попликола, Сосий, Лурий и остальные легаты предположили, что сразу же после боя они поплывут в Египет. Их предположение усилилось, когда все ненужные корабли были вытащены на берег и сожжены подальше от Амбракии, чтобы дым рассеялся, прежде чем Октавиан сможет увидеть его. Никто не подозревал, что само сражение — это дым, что никакого боя не будет. Гордые римляне Попликола, Сосий и Лурий не смогли бы смириться с этим. Канидий, разглядевший истину сквозь дымовую завесу, ничего не сказал своим товарищам, только подумал, сколько войска не успеет погрузиться на транспорты к тому моменту как Октавиан поймет, что происходит.

В конце лета ветер на Адриатике был более предсказуем, чем в любой другой сезон. Утром он дул с запада, а ближе к полудню менял направление на северо-западное, и чем севернее он поворачивал, тем больше набирал силу.

Октавиан и Агриппа не пропустили ни одного признака предстоящего сражения, хотя ни один разведчик не сообщил им о парусах, воде и еде на борту каждого транспорта Антония и Клеопатры. Если бы они знали об этом, то приняли бы контрмеры для отхода. А так они лишь посчитали, что противник устал сидеть тихо и решил поставить все на поражение Агриппы на море.

— Стратегия Антония проста, — сказал Агриппа Октавиану в их палатке. — Он должен повернуть мою линию кораблей на самом северном конце и гнать их на юг, то есть прочь от твоего лагеря на суше и моей базы в бухте Комар. Его пехота нападет на твой лагерь и на мою базу с хорошим шансом на победу. Моя стратегия тоже простая. Мне нужно не дать повернуть мою линию с подветренной стороны. Кому первому удастся повернуть, тот и победит.

— Тогда ветер скорее на твоей стороне, — заметил Октавиан, очень довольный.

— Да. Размер тоже на моей стороне, Цезарь. Эти чудовищные «пятерки» Антония слишком неповоротливые. Он — гигант Антей, а мы — Геркулес, карлик по сравнению с ним, — с усмешкой сказал Агриппа. — Но он, кажется, забыл, что Геркулес оторвал Антея от матери-земли. Ну что ж, в сражении на воде Антей попросту не сможет черпать силу из земли.

— Найди мне флотилию, которой я смогу командовать на южном конце твоей линии, — велел Октавиан. — Я отказываюсь пережидать это сражение на суше, не хочу, чтобы все называли меня трусом. Но если я буду достаточно далеко от главного удара, то не смогу помешать твоей тактике даже самой невинной ошибкой. Сколько наших легионеров ты планируешь использовать, Агриппа? Если Антоний победит, он ведь нападет на наш лагерь и порт?

— Тридцать пять тысяч. На каждом корабле есть гарпун, чтобы тянуть этих слонов, и множество лестниц с крюками. Наше преимущество в том, что наши солдаты натренированы как матросы, а Антоний не побеспокоился об этом. Но, Цезарь, бесполезно сидеть на южном конце нашей линии. Лучше тебе быть на моей либурне моим заместителем. Я верю, что ты не будешь отменять мои приказы.

— Спасибо за комплимент! Когда это произойдет?

— Завтра, судя по всем знакам. Мы будем готовы.

Антоний и Клеопатра вместе приплыли в Паретоний. Антоний еще не покинул «Цезарион», когда Кассий Пармский поднялся на борт и сообщил, что солдаты на переполненных кораблях пьют воду намного чаще, чем рассчитал снабженец. Поэтому всему флоту придется зайти в Паретоний, чтобы наполнить бочки.

Настроение у Антония было лучше, чем ожидала Клеопатра. Не было признаков той меланхолии, в которую он впадал в эти последние месяцы в Акции, и сдаваться он был не намерен.

— Ты только подожди, любовь моя, — весело сказал он, готовясь отплыть из Паретония с наполненными бочками и солдатами, накормленными хлебом, недоступным на море. — Ты подожди. Пинарий не может быть далеко. Как только он прибудет, Луций Цинна и я последуем за тобой в Александрию. Морем. У Пинария достаточно транспортов, чтобы погрузить на них его двадцать четыре тысячи человек, и хороший флот, который вольется во флот Александрии.

Крепко поцеловав ее, он ушел, обреченный томиться в ожидании в Паретонии, пока Пинарий не покажется на горизонте.

Цезарион спокойно продолжал путь по дороге на Мемфис, хотя двое его слуг, пожилые македонцы, настоятельно советовали ему ехать до Схедии и там сесть на паром до Леонтополя на Пелузском рукаве Нила. Это позволит избежать риска встречи с армией Октавиана, говорили они. К тому же это более короткий путь к Нилу.

— Какая ерунда, Праксис! — засмеялся молодой человек. — Кратчайший путь до Нила — это дорога на Мемфис.

— Только когда на ней нет римской армии, сын Ра.

— Не называй меня так! Я — Парменид из Александрии, младший банкир, еду инспектировать счета царского банка в Копте.

«Жаль, что мама настояла, чтобы я взял с собой двух сторожевых псов», — подумал Цезарион. Хотя, в конце концов, они ни на что не влияли. Он точно знал, куда идет и что будет делать. Не оставить маму в беде — это первое и самое главное. Какой сын согласится на это? Они были связаны нитью, по которой ее кровь поступала к нему, когда он плавал в мягкой, теплой жидкости, которую мама приготовила для него. И даже после того, как эту нить отрезали, осталась нить невидимая, связывающая их, на каком бы расстоянии друг от друга они ни находились. Конечно, она думала о нем, когда отсылала его на другой конец света, столь чуждый ему, что он не сумеет понять ни их обычаев, ни языка. Ну а он думал о ней, когда отправлялся с намерением поехать куда-то в другое место, сделать что-то совсем другое.

На развилке, где сходились дороги на Схедию и Мемфис, он радостно простился с несколькими попутчиками, стегнул хлыстом своего верблюда и галопом помчался по дороге на Мемфис. «Брр! Брр!» — понукал он животное, скрестив ноги перед седлом, чтобы не упасть. Походка у верблюда была необычной — он шел иноходью. А это качка посильнее корабельной во время шторма.

— Мы должны догнать его! — вздохнув, сказал Праксис.

«Брр! Брр!» И оба кинулись вдогонку быстро удалявшемуся Цезариону.

Еще несколько миль — и как раз когда слуги уже нагнали его, Цезарион увидел армию Октавиана. Он осадил верблюда, потом съехал с дороги. Никто его не заметил. Солдаты и офицеры пели свои походные песни, ибо знали, что тысячемильный поход заканчивается и их ждет хороший лагерь, хорошая солдатская еда, девочки Александрии к их услугам, добровольно или не очень, и, без сомнения, масса небольших золотых вещичек, которых никто не пропустит.

Восхищенный Цезарион отметил, как солдаты меняют ритм слов, чтобы он соответствовал ритму марша. Левой-правой, левой-правой! Медленно двигаясь вдоль линии, он понял, что у каждой когорты своя песня и что какой-то солдат с хорошим голосом и острым умом сочинил новые слова и поет свое. Он видел армию Антония здесь, в Египте, и в Антиохии, но его войска никогда не пели походных песен. Может быть, потому что они не были на марше. Это понравилось ему, хотя слова были не очень добры к его матери, которая, похоже, стала их любимой темой. Ведьма, сука, свинья, корова, царица зверей, шлюха жрецов…

Ах! Он увидел генеральский алый сигнальный флаг. Древко флага держал человек в львиной шкуре. Когда генерал поставит свою палатку, флаг будет развеваться на ней. Октавиан, наконец-то! Как и все его легаты, он шел пешком, одетый в забрызганное грязью кожаное белье коричневого цвета. Золотые волосы выдавали его даже и без алого знамени. Такой маленький! Не выше пяти с половиной футов, подумал пораженный Цезарион. Стройный, загорелый, лицо привлекательное, но не женственное. Его маленькие некрасивые руки двигались в такт приличной песне, которую пели впереди.

— Цезарь Октавиан! — крикнул Цезарион, сдернув капюшон. — Цезарь Октавиан, я пришел заключить соглашение!

Октавиан резко остановился, половина армии, следующая за ним, тоже остановилась, а та половина, что шла впереди него, продолжала идти, пока младший легат, ехавший верхом, не выехал вперед и не остановил солдат.

На какой-то момент Октавиан искренне подумал, что он увидел бога Юлия, каким выглядел бы бог Юлий, если бы его нарядили греком. Потом его изумленный взгляд остановился на желтовато-коричневой одежде для маскировки, отметил слишком молодой вид бога Юлия, и он понял, что перед ним Цезарион. Сын Клеопатры от его божественного отца. Птолемей Пятнадцатый Цезарь Египетский.

Два человека постарше, тоже на верблюдах, догоняли Цезариона. Вдруг Октавиан повернулся к Статилию Тавру.

— Тавр, схвати их и накрой капюшоном голову мальчика. Немедленно!

Пока солдаты освобождались от груза, который они несли на спинах и плечах, уже привыкших к грузу, и группами уходили к ближнему озеру Мареотида за водой, была срочно поставлена палатка для Октавиана. Не было и речи о том, чтобы позвать кого-то в палатку для предстоящего разговора, во всяком случае вначале. Перед Мессалой Корвином и Статилием Тавром только мелькнула золотоволосая голова бога Юлия — привидение?

— Уведите двух других и немедленно убейте их, — сказал он Тавру. — Потом вернитесь ко мне. Никто не должен говорить с ними. Поэтому оставайтесь при них, пока они не умрут. Понятно?

С Октавианом путешествовали три человека, которых он выбрал, но не за военную доблесть, которой они не обладали. Один был аристократом, двое других — его собственными вольноотпущенниками. Гай Прокулей был сводным братом зятя Мецената, Варрона Мурены, известного своей эрудицией. Гай Юлий Тирс и Гай Юлий Эпафродит были рабами Октавиана и служили ему так хорошо, что после их освобождения он не только взял их к себе на службу, но и сделал своими доверенными лицами. Ибо такого человека, как Октавиан, грубая компания военных вроде его старших легатов просто свела бы с ума через несколько месяцев. Отсюда Прокулей, Тирс и Эпафродит. Поскольку все маршалы Октавиана, от Сабина и Кальвина до Корвина, понимали, что их хозяин был оригиналом, никто не считал оскорбительным или обескураживающим, когда видели, что Октавиан в кампании обедает один, то есть с Прокулеем, Тирсом и Эпафродитом.

Шок, испытанный Октавианом, прошел не сразу по многим причинам, первой и главной из которых было то, что он обнаружил местонахождение сокровищницы Птолемеев, следуя описанию, которое дал ему его божественный отец. Поиски он провел со своими двумя вольноотпущенниками. Ни один римский аристократ никогда не увидит, что лежало в сотнях маленьких комнат по обе стороны лабиринта тоннелей, начинавшегося на территории Пта. Войти в него можно, нажав определенный картуш и спустившись в темные недра. После блуждания подобно рабу, которому позволили несколько часов погулять по Элисийским полям, он собрал своих «мулов» — египтян, которым перед входом в тоннели завязали глаза. Потом он стал изымать то, что, по его мнению, необходимо, чтобы поставить Рим на ноги: в основном золото, ляпис-лазурь, горный хрусталь, алебастр для скульпторов, которые создадут замечательные произведения искусства для украшения храмов Рима и общественных мест. После того как они поднялись на поверхность, его собственная когорта убила египтян и взяла под охрану обоз повозок, направившийся в Пелузий, откуда его отправят домой. Солдаты могли догадаться о содержании корзин по их весу, но никто не посмел бы открыть их, потому что все они были запечатаны сфинксом. При виде богатства, превосходящего воображение, с плеч Октавиана свалился огромный груз. Настроение его улучшилось, он почувствовал себя таким свободным и беззаботным, что его легаты не могли понять, с чем таким он столкнулся в Мемфисе, что так изменило его. Он пел, он свистел, он почти прыгал от радости, когда армия возобновила марш в логово царицы зверей, в Александрию. Конечно, со временем они догадаются, что произошло в Мемфисе, но к тому времени они — и все то золото — уже вернутся в Рим без всякой возможности сунуть что-нибудь в складку тоги.

В тот момент, когда Цезарион окликнул его в пяти милях от ипподрома в окрестностях Александрии, у него еще не было выработано никакой стратегии. Золото на пути к Риму, да, но что ему делать с Египтом и его царской семьей? С Марком Антонием? Что лучше всего защитит сокровища Птолемеев? Сколько людей знали, как их найти? Кому из своих вероломных союзников, от царя парфян до армянского Артавазда, говорила о них Клеопатра? Ох, будь проклят этот мальчишка за его неожиданное, внезапное появление! Да еще перед всей его армией!

Когда Статилий Тавр вернулся, Октавиан резко кивнул.

— Приведи его, Тавр. Сам.

Он вошел со все еще покрытой головой, но быстро скинул верхнюю одежду и остался в простой кожаной тунике для верховой езды. Такой высокий! Выше даже, чем был бог Юлий. Маршалы Октавиана дружно вздохнули и затаили дыхание, ошеломленные.

— Что ты делаешь здесь, царь Птолемей? — спросил Октавиан со своего курульного кресла.

Не будет никаких рукопожатий, сердечных приветствий, никакого лицемерия.

— Я пришел вести переговоры.

— Тебя послала твоя мать?

Молодой человек засмеялся, продемонстрировав еще что-то общее с богом Юлием.

— Нет, конечно! Она думает, что я на пути в Беренику, откуда должен отплыть в Индию.

— Ты сделал бы лучше, если бы подчинился ей.

— Нет. Я не могу оставить ее — позволить ей одной встретиться с тобой лицом к лицу.

— У нее есть Марк Антоний.

— Если я правильно его понял, он будет уже мертв.

Октавиан потянулся, зевнул до слез.

— Очень хорошо, царь Птолемей. Я буду вести с тобой переговоры. Но не при стольких свидетелях. Господа легаты, вы можете идти. Помните клятву, которую вы дали мне. Я хочу, чтобы даже шепота вашего об этом никто не услышал. И не смейте это обсуждать даже между собой. Понятно?

Статилий Тавр кивнул и ушел с остальными легатами.

— Садись, Цезарион.

Прокулей, Тирс и Эпафродит встали у стены палатки, едва дыша от ужаса, на таком расстоянии, чтобы их не видели оба участника драмы.

Цезарион сел, его зелено-голубые глаза оказались единственным, что не принадлежало богу Юлию.

— Что же ты можешь предложить, чего не может Клеопатра?

— Для начала — спокойную атмосферу. Ты не испытываешь ненависти ко мне. Как ты можешь ненавидеть меня, если мы никогда не встречались? Я хочу мира тебе и Египту.

— Огласи свои предложения.

— Моя мать удалится как частное лицо в Мемфис или Фивы. Ее дети от Марка Антония поедут с ней. Я буду править в Александрии как царь и в Египте как фараон. В клиентуре Гая Юлия Цезаря, сына бога, — как его самый преданный царь-клиент. Я дам тебе столько золота, сколько ты запросишь, а также пшеницу, чтобы кормить всю Италию.

— Почему ты будешь править мудрее, чем правит твоя мать?

— Потому что я — кровный сын Гая Юлия Цезаря. Я уже начал исправлять ошибки, которые на протяжении многих поколений совершала династия Птолемеев. Я установил бесплатную долю зерна для бедных, я сделал гражданами Александрии всех ее жителей, а сейчас я разрабатываю процедуру демократических выборов.

— Хм. Очень по-цезарьски, Цезарион.

— Понимаешь, я нашел его бумаги, те, в которых он составлял планы, как вывести Александрию и Египет из застоя, который длился в Египте тысячелетия. Я понял, что его идеи правильные, что мы погрязли в безжалостном болоте привилегий для высших классов.

— О, ты говоришь как он!

— Благодарю.

— Мы оба — сыновья божественного отца, это правда, — сказал Октавиан, — но ты намного больше похож на него.

— Так всегда говорит моя мать. И Антоний тоже.

— Ты никогда не думал, что это значит, Цезарион?

Молодой человек не понял.

— Нет. Что это может значить, помимо того, что это реальность?

— Реальность. По сути, в этом вся проблема.

— Проблема?

— Да. — Октавиан вздохнул, соединил свои скрюченные пальцы пирамидкой. — Если бы ты сейчас не появился, царь Птолемей, я, возможно, и согласился бы заключить с тобой соглашение. Но теперь у меня нет выбора. Я должен тебя убить.

Цезарион ахнул, приподнялся с кресла, но снова сел.

— Ты хочешь сказать, что я пойду с моей матерью в твоем триумфальном параде, а потом нас задушат? Но почему? Почему мне необходимо умереть? Кстати, почему необходима смерть моей матери?

— Ты неправильно меня понял, сын Цезаря. Ты никогда не будешь идти среди участников моего парада. Собственно говоря, я не разрешил бы тебе даже на тысячу миль приближаться к Риму. Разве тебе никто не объяснил?

— Чего не объяснил? — спросил Цезарион, потрясенный. — Перестань играть со мной, Цезарь Октавиан!

— Твое сходство с богом Юлием представляет для меня угрозу.

— Я — угроза из-за сходства? Это же бред!

— Все, что угодно, только не бред. Послушай меня, я объясню тебе. Как странно, что твоя мать тебе не объяснила! Может быть, она думала, что если ты будешь знать, то немедленно посадишь ее на Капитолии. Нет, сиди и слушай! Я откровенно говорю о Клеопатре не для того, чтобы подразнить тебя, а потому, что она была моим неумолимым врагом. Дорогой мой мальчик, я должен был руками и ногами драться, не щадя сил, чтобы возвыситься в Риме. Четырнадцать лет! Я начал, когда мне было восемнадцать, будучи усыновленным моим божественным отцом как римский сын. Я получил свое наследство и старался соответствовать ему, хотя многие были против меня, включая Марка Антония. Теперь мне тридцать два года, и, когда ты умрешь, я наконец буду в безопасности, у меня не было такой юности, как у тебя. Я был болен и слаб. Люди считали меня трусом. Я стремился выглядеть как бог Юлий: тренировался улыбаться, как он, носил обувь на толстой подошве, чтобы быть выше ростом, копировал его речь, стиль его риторики. И когда земной образ бога Юлия погас в памяти людей, они стали думать, что в мои годы он, наверное, был похож на меня. Ты начинаешь понимать, Цезарион?

— Нет. Я сожалею, что тебе пришлось страдать, кузен, но я не понимаю, какое отношение ко всему этому имеет моя внешность.

— Внешность — это ось, на которой вращалась моя карьера. Ты не римлянин и не был воспитан римлянином. Ты — иноземец. — Октавиан подался вперед, сверкая глазами. — Я скажу тебе, почему римляне, прагматичный и разумный народ, обожествили Гая Юлия Цезаря. Самый неримский поступок. Они любили его! О многих генералах говорили, что их солдаты готовы умереть за них, но только о Гае Юлии Цезаре говорили, что люди Рима и всей Италии готовы за него умереть. Когда он ходил по Римскому Форуму, по аллеям и трущобам Рима или любого другого города Италии, он относился ко всем встреченным людям как к равным себе. Он шутил с ними, он выслушивал рассказы об их горестях, он старался помочь. Рожденный и выросший в трущобах Субуры, он ходил среди неимущих как один из них: он говорил на их жаргоне, спал с их женщинами, целовал их дурно пахнущих младенцев и плакал, тронутый их положением. И когда те тщеславные и отъявленные снобы, жадные до денег, убили его, народ Рима и Италии не мог перенести его потерю. Это они сделали его богом, а не сенат! Фактически сенат — ведомый Марком Антонием! — пытался всеми известными ему способами помешать обожествлению Цезаря. Не удалось. Клиентов у него был легион, и я наследовал их вместе с его состоянием.

Он поднялся, обошел стол и встал перед испуганным юношей, глядя на него сверху.

— Позволить народу Рима и Италии увидеть тебя, Птолемей Цезарь, — и они забудут обо всем. Они полюбят тебя сразу и будут безумно рады видеть тебя. А я? Меня назавтра же забудут. Весь мой четырнадцатилетний труд будет забыт. Льстивый сенат будет подлизываться к тебе, сделает тебя римским гражданином и, может быть, на следующий же день сделает тебя консулом. Ты будешь править не только Египтом и Востоком, но и Римом, несомненно, в любой форме, какую ты захочешь, от вечного диктатора до царя. Сам бог Юлий начал уже смягчать наш mos maiorum, потом мы, три триумвира, еще более упростили его, и теперь, когда Антоний уже не соперник мне, я — неоспоримый хозяин Рима. То есть при условии, что ни Рим, ни Италия никогда тебя не увидят. Я намерен править Римом и его владениями как автократ, молодой Птолемей Цезарь. Ибо Рим наконец находится сейчас в таком положении, что готов принять подобное правление. Если народ увидит тебя в Риме, он примет тебя. Но ты будешь править так, как тебя научила твоя мама, — царь, сидящий на Капитолии и правящий суд, как Минос у ворот Гадеса. Ты не видишь в этом ничего неправильного, несмотря на все твои либеральные программы реформ в Александрии и Египте. А мое правление будет невидимым. На мне не будет диадемы или тиары — знака моего статуса, и я не разрешу моей любимой жене носить ее. Мы будем продолжать жить в нашем доме, и пусть Рим думает, что правление в нем демократическое. Вот почему ты должен умереть. Чтобы Рим оставался римским.

Выражение лица Цезариона все время менялось: удивление, горе, задумчивость, гнев, печаль, понимание. Но не было ни смущения, ни замешательства.

— Я понимаю, — медленно проговорил он. — Я действительно понимаю и не могу винить тебя.

— Ты на самом деле сын божественного Цезаря, и из всего, что мне говорили, ты наследовал его блестящий интеллект. Жаль, что я никогда не увижу, наследовал ли ты его военный гений, но у меня есть несколько очень хороших маршалов, и я не боюсь царя парфян, с которым я намерен примириться и не нападать на него. Одним из краеугольных камней моего правления будет мир. Война, по сути, самое расточительное занятие человека — от жизни до денег, и я не позволю римским легионам диктовать форму правления в Риме или выбирать правителя.

Цезарион чувствовал, что теперь он продолжает говорить, чтобы оттянуть момент казни.

Трое детей Клеопатры, отправленные в Рим под присмотром вольноотпущенника Гая Юлия Адмета, поплыли одни. Как и бог Юлий, когда тот уезжал из Египта, Октавиан решил, что, прежде чем вернуться в Рим, ему стоит навести порядок в Малой Азии и Анатолии. Определенное количество золота из того, которое он послал в казну, надо продать и купить серебро, чтобы отчеканить денарии и сестерции — не слишком много и не слишком мало. Октавиану совсем не нужна была инфляция после стольких лет депрессии.

Из Антиохии Октавиан поехал в Дамаск и оттуда отправил посла к царю Фраату в Селевкию-на-Тигре. Человек по имени Арсак, претендующий на парфянский трон, не хотел класть свою голову в пасть льва, но Октавиан был тверд. Поскольку по всей Сирии стояли римские легионы, Октавиан был уверен, что царь парфян не сделает ничего глупого, включая вред послу римского победителя.

С началом зимы в конце того года, когда мечты Клеопатры не осуществились, Октавиан встретился в Дамаске с дюжиной парфян-аристократов и добился нового договора: все к востоку от Евфрата будет принадлежать Парфянской империи, а все к западу от Евфрата отойдет Римской империи. Вооруженная армия никогда не пересечет этот огромный водоем.

— Мы слышали, Цезарь, что твои поступки мудры, — сказал старший посол парфян, — и наш новый пакт подтверждает это.

Они прохаживались по ароматному саду, какими славился Дамаск. Весьма контрастирующая пара: Октавиан в тоге с пурпурной каймой, Таксил в цветастой юбке и блузе, с несколькими золотыми кольцами вокруг шеи и в маленькой круглой шапочке без полей, украшенной океанским жемчугом, на спиралевидных черных кудрях.

— Мудрость — это в основном здравый смысл, — улыбнулся Октавиан. — Моя карьера была столь неровной, что десятки раз могла бы потерпеть крах, если бы не две вещи: мой здравый смысл и моя удача.

— Такой молодой! — изумился Таксил. — Твоя юность восхищает моего царя больше, чем что-либо другое в тебе.

— В прошлом сентябре исполнилось тридцать три года, — самодовольно сообщил Октавиан.

— Ты будешь во главе Рима десятилетия.

— Определенно. Я надеюсь, что могу то же самое сказать о Фраате?

— Между нами, Цезарь, нет. Двор неспокоен с тех пор, как Пакор появился в Сирии. Я предсказываю, что сменится много парфянских царей, прежде чем закончится твое царствование.

— Они будут соблюдать договор?

— Да, безусловно. Он дает им возможность справляться с претендентами.