Среди двадцати трех романов «Вселенной» нет двух похожих; но вряд ли вам удастся найти такую непохожую на все остальные книги, как «Корни небес» Туллио Аволедо.

Когда я приглашал во «Вселенную Метро» авторов из других стран, на самом деле мне просто хотелось эксперимента. Я боялся, как бы наша серия не превратилась в литературный конвейер. Моей миссией было создать проект, который не был бы похож на всю эту унылую современную российскую фантастику. Моей задачей было избежать повторов, штампов, замыленности. Я хотел, чтобы у нас все было иначе. И я подумал, что иностранцы точно делают «это» не так, как мы.

Как и было обещано с самого начала, я продолжаю читать и править все рукописи, которые мы издаем в нашем проекте. И закрывая любую из них, я понимал: передо мной фантастический роман. До сих пор.

Когда я читал Аволедо, мне казалось: да, случись ядерная война, все будет именно так. Хотя фантастического в этой книге немало, в нее веришь сразу и безоговорочно.

Я знаю, что книги нашей серии начинают читать еще в школе. Так вот: эту книгу я бы не рекомендовал продавать всем, кому не исполнилось шестнадцати. И не из-за постельных сцен: с этим у главного героя все обстоит скупо и сурово. Дело в предельной реалистичности, жесткости и даже графической жестокости, с которыми описан мир 2033 года. Когда читаешь «Корни небес», складывается ощущение, что смотришь фильм. Не кино даже, а видео: снятую на мобильник хронику того, как одни люди звереют, убивают и жрут других, а другие перерождаются, чтобы заслужить спасение. Обычно такие сцены — физиологические, страшные — вырезают при редактуре. Но в этом случае мне показалось, что книга потеряет часть своего смысла, настроения, яркости и правдоподобия.

«Корни небес» еще и удивительно поэтичны, а местами и просто красивы. И тот ужас, та злоба и жестокость, которые Туллио Аволедо выписывает в одних главах, необходимы, чтобы подчеркнуть изящество и лирику других глав.

Тема, которую затрагивает Аволедо — бог и церковь в мире, который уже пережил Судный день, в мире после Конца света, — тоже до сих пор никем из авторов серии всерьез не поднималась. И герой — католический священник, последний инквизитор, иезуит — для российского фантастического проекта более чем нетипичен.

У вас в руках — книга настолько необычная, насколько и незабываемая. Не просто новый шаг территориальной экспансии нашего проекта, но его жемчужина. За все два года, которые мы выходим в свет, мало какой роман произвел на меня такое впечатление, как «Метро 2033: Корни небес». И именно благодаря участию авторов такого уровня у меня остается ощущение, что мы делаем нечто правильное. Нечто отличное от всего прочего. Нечто, имеющее шанс задержаться в этом мире.

Мне не скучно. И я снова чувствую желание продолжать.

В комнате, где мне велели подождать, стоит тяжелый запах пыли.

Пыли и жирного дыма свечей: когда-то их, освещающих старинные фрески, которым теперь, верно, больше тысячи семисот лет, изготавливали из чистого пчелиного воска. Теперь мы делаем их как попало, из всего, что попадается под руку. Парафин, стеарин, жир — животный и нет. В нашем новом мире ничто не выбрасывается: ни идеи, ни трупы.

Мы заново открываем прошедшее. Старинные техники: как выплавить свечу, сделать арбалет, освежевать мышь и выделать кожу. Мы будто бы путешествуем во времени — назад, обратно.

С другой стороны, мир до Великой Скорби тоже только и делал, что открывал вновь изобретения прошлого. Уже тогда мы были карликами на плечах гигантов. Паразитами прошлого…

По бесчисленным коридорам, части из которых больше полутора тысяч лет, а часть прокопана совсем недавно, мы проходим сначала в одном направлении, а потом в другом, испытывая мое чувство ориентации. Некоторые коридоры довольно широки, их стены изрыты погребальными нишами и ответвлениями. Другие чрезвычайно, до удушья, узкие.

Кардинал-камерленго идет впереди, двигаясь на удивление быстро для такого корпулентного человека. Впрочем, за двадцать лет он, полагаю, изучил эти подземелья так хорошо, что может бегать по ним хоть с завязанными глазами.

Конгрегации Доктрины Веры, единственным членом которой я являюсь, принадлежит особое помещение далеко отсюда, в так называемой секции святого Ливерия, к северу от галерей, по которым мы сейчас продвигаемся — если чувство ориентации не изменяет мне — на восток. В слабом свете редких масляных лампад, освещающих этот кротовый город, я различаю остатки фресок, отблески мрамора, фразы, шестнадцать веков назад высеченные на камне полными скорби руками. Некоторые из этих эпитафий я перевел с латыни и выучил наизусть. Например, надпись, сделанная родителями на могильной плите Валентины: «О Валентина, нежно и сильно любимая, я обессилен неудержимыми слезами и не могу вымолвить ни слова. К кому бы ни обращала ты свою улыбку, она остается в его сердце, и прибавляет еще больше слез, и не может избавить его от печали. Внезапно небо забрало тебя». Или надпись для маленького Акуциано, который «прожил около десяти лет. В могиле, которую ты видишь, покоится мальчик, достойный и остроумный речами, несмотря на свой юный возраст. Агнец, взятый на небеса и дарованный Христу».

Если бы мы пришлось написать лишь инициалы всех детей, погибших из-за Великой Скорби, стен этих катакомб не хватило бы. И лишь немногие из них были погребены. Один из наших разведчиков рассказал мне, что однажды в экспедиции за провизией в столовую детского сада он нашел комнату, полную детских костей. Ковер из костей. «Они ломались как сухие веточки под нашими сапогами…»

В отдаленном будущем, если человеческий род угаснет, что весьма вероятно, некий инопланетный археолог, быть может, откроет одно из наших убежищ и попытается понять, как жил Homo Callistianus. Сколько неверных выводов сможет он сделать, обнаружив эти громадные кладбища костей? Какими представит он себе нас, наткнувшись на эти пещеры с закопченными стенами? И как удастся ему связать наши останки с величием окружающих нас руин? Сможет ли он понять, что мы — последние наследники древнего величия двух тысячелетий?

Я не очень хорошо знал Старый Ватикан до его разрушения. Я видел его снаружи, как и всякий турист. Я представляю себе его полным жизни, деятельным ульем. Один писатель сказал однажды, что собор Святого Петра не вызывает у него никакого чувства одухотворенности. Что он кажется ему штаб-квартирой совета администрации межнациональной корпорации. Интересно, увидь он Новый Ватикан, понравились бы ему изменения? Теперь, когда вся роскошь, все золото и драгоценные фрески превратились в дым и пепел, теперь, когда Церковь очистилась в атомном огне, мы стали более достойны уважения?

Я никогда не жалею о прошедшем. И никто из нас не жалеет. По крайней мере, открыто. Мы должны смотреть вперед, только вперед. Прошлое — это мавзолей, набитый призраками.

Но внутри, в тайниках наших сердец, мы храним воспоминания о прошедших временах, бережно, как скупец хранит свои богатства.

Мы с Альбани проходим комнаты, приспособленные под склады, превращенные в столовые, в оружейные, в читальни. Спальни и изолятор находятся в другом месте, под защитой дверей и занавесей. Когда мы проходим, почти никто не встает. Только один старик изображает что-то вроде поклона. Большинство смотрит на нас с подозрением или даже с открытой неприязнью. Отсутствие Папы не идет Церкви на пользу. Многие полагают — и не скрывают этого — что кардинал-камерленго присвоил не полагающиеся ему полномочия. С течением лет его авторитет постепенно растаял, и в то же время выросло значение Городского Совета, светского органа власти, от которого зависит содержание Церкви и на который Альбани уже не имеет того влияния, какое имел когда-то. Политика всегда была страстью итальянцев, остается ею и сейчас. Эта традиция так же стара, как и мафия. Да и само руководство Совета, находящегося в руках «исторических» семей, основавших это убежище, определенно напоминает мафию. Хоть и смешно говорить об «истории», когда ей всего двадцать лет от роду…

Политика, секс, власть… Все те вещи, от которых я отказался.

Вокруг огня в общей зале часто слышны обсуждения этих перераспределений власти и стоящих за ними интриг. Поначалу шепотом, теперь открыто и без обиняков. Это самый явный признак ослабления Альбани. Единственная причина, по которой три семьи, составляющие Совет, еще имеют с ним дело, — это то, что они и сами переживают не лучшие времена. Им нужно обеспечить переход власти от умершего полгода назад абсолютного диктатора Алессандро Мори к его сыну Патрицио, который в кровавой борьбе одержал победу над своими братьями Оттавиано и Марио. Власть Патрицио Мори еще должна укрепиться. Естественно, что кардинал-камерленго хочет этим воспользоваться. О таком раньше говорили «темные делишки». Как это справедливо в царящей теперь темноте…

Я смотрю на неуклюжее с виду тело кардинала, а испытываю восхищение, даже гордость стариком. Казалось бы, это последний человек, который мог бы пережить такую чудовищную трагедию… А он не только пережил ее, но и сумел взять власть в свои руки, реорганизовать то немногое, что осталось от Церкви. Его величие никак не проявляется в его наружности. Но этот нелепый с виду человек достоин войти в историю — а история редко помнит, как выглядели люди.

Мы идем очень долго, пересекая переполненные людьми помещения, в которых множество забывших, что такое мыло, людей наполняют воздух тошнотворной вонью, вместе с вездесущим зловонием земли и грибка уничтожающей всякую возможность дышать.

Покашливания, болтовня вполголоса. Здесь, внизу, в этих узких пространствах, больше похожих на каюты, чем на квартиры, приучаешься говорить тихо и двигаться медленно.

Больше всего мне не хватает музыки. До Великой Скорби музыка в Риме была как бесконечное течение, в котором, идя по улицам, ты двигался в ритме города: музыка доносилась из баров, из окон автомобилей, слышалась в голосах женщин, развешивавших белье на протянутых над переулками веревках. Музыка была повсюду. Казалось, что ты дышишь ею. Здесь, внизу, царит молчание. Здесь не услышишь поющего человека или играющего музыкального инструмента, — словно музыка под запретом. Словно мы до сих пор в трауре.

Но все же и здесь есть кое-какие удовольствия.

То тут, то там, в каком-нибудь темном углу, два человека — почти всегда мужчина и женщина — жмутся друг к другу. Недвусмысленные стоны, возня. Альбани и бровью не ведет.

— Знаете, от какого слова происходит итальянское «fomicare» — «прелюбодействовать»? — шепчет он.

— Нет, ваше высокопреосвященство.

Мы проходим мимо двух сплетенных на полу тел, скрывающихся за драным шерстяным мешком.

— Значит, вы будете удивлены.

Я думаю, не говорит ли он только для того, чтоб отвлечься от окружающего нас, от бесконечного и радостного нарушения шестой заповеди.

Альбани улыбается. В желтоватом свете электрической лампочки у его лица нездоровый цвет, как у живого мертвеца.

— Когда я был маленьким и даже не подозревал, что приму сан, я услышал, как священник говорит с амвона: «non fomicare» — «не прелюбодействуй», и мне пришло в голову, что это как-то связано с муравьями…[8] Позже священнослужитель объяснил мне, что «прелюбодействовать» — значит совершать нечистые дела.

— По-английски все гораздо скучнее. Шестая заповедь звучит как «Thou shalt not commit adultery» — «не совершай адюльтер». То есть не изменяй в браке.

— Именно. Но все не так просто. Необходимо учитывать исторический и культурный контекст, в котором оформились заповеди. На древнееврейском «nef» — это не только супружеская измена. Церковь отдала предпочтение этому толкованию из-за роста количества адюльтеров в моногамном браке. Но в полигамном обществе, в котором были написаны Десять Заповедей, слово «naʼaf» означало не только адюльтер, но и любую нечестность человека по отношению к себе или другим. Таким образом, «nef» — это неверный, мошенник, обманщик, развратник, распутник — в том числе во всем, что касается секса, но не только.

Альбани останавливается. Дозорные — мужчина и женщина — приветствуют нас прикосновением кончиков дубинок к козырькам фуражек. Почтительный жест, в то же время таковым не являющийся.

Кардинал вздыхает:

— Я говорил вам о происхождении итальянского «fomicare» — «прелюбодействовать». Оно восходит к латинскому «fornix», что значит «арка» как архитектурный элемент. Проститутки занимались своим ремеслом под арками портиков, от этого и происходит глагол.

— Значит, не от муравьев.

— Нет. Любопытно, правда?

Мы пересекаем более освещенную зону. В переполненной комнате стоят торговые прилавки с выложенными товарами: предметы одежды, довоенные вещи. Товар разложен и в погребальных нишах, где некогда находились тела первых христиан. Одна из ниш во всю длину занята старыми комиксами и порнографическими журналами. Кардинал идет быстрыми шагами, не глядя по сторонам. Его дородная фигура явно не вызывает ни страха, ни почтения. На нем такая же спецовка, как и на всех нас. Единственным знаком отличия служит пурпурно-красная шапочка. Ну и обременяющий его жир. Все мы здесь более худые и в среднем более здоровые, чем люди до Великой Скорби. Основные причины смерти теперь не холестерин и не курение. И уж тем более — не автомобильные аварии. И все же смертность сейчас выше, чем раньше. Однажды мой друг-профессор сказал мне, что в наше время основной причиной смерти является чрезмерная расслабленность. Нельзя позволять себе этого. Особенно — будучи окруженным всевозможными опасностями. Каждая из которых потенциально смертельна.

На рынке к нам, в общем, относятся безразлично — проходя его, мы встречаем лишь несколько враждебных взглядов. Коридоры, в которые мы теперь углубляемся, практически безлюдны. В них пахнет землей и плесенью. Думаю, что в этих подземельях мы и сами все пахнем именно так. Только со временем к этому привыкаешь. Но здесь этот запах значительно сильнее. Кроме того, здесь слабое освещение. Генераторы не вырабатывают достаточного количества электрической энергии для того, чтобы повсюду поддерживать видимость смены дня и ночи. В некоторых менее важных зонах вроде этой электричества попросту нет.

Альбани роется в кармане спецовки и достает оттуда светодиодный динамо-фонарик, подзаряжающийся вращением ручки. Ценный предмет. Я даже не знал, что такие еще остались. Когда фонарик был новым, одна минута вращения обеспечивала несколько минут света. Теперь для того, чтобы он работал, кардиналу приходится вертеть ручку без остановки. Но даже и так это изумительная вещь. Не хотел бы я оказаться без него в следующей нише, из которой беззубо скалится на меня чей-то череп, сидящий на горстке бедренных костей. Паутина свисает, как саваны. Настоящая пещера ужасов.

Периодически моя рука задевает в темноте что-то движущееся. Мышь или что-то другое. Говорят, в темноте водятся вещи гораздо хуже мышей.

— Это очень перспективная территория. Однажды она станет предметом строительных спекуляций. Как говорят агенты по продаже недвижимости, «у нее большой потенциал».

Я не могу сказать, шутит кардинал или говорит серьезно.

Не знаю, сколько мы шли — может, мили две — по разным уровням склепов до места, кажущегося мне островом света, — освещенной керосиновыми лампами до комнаты.

Кардинал перестает крутить ручку.

— Будьте терпеливы, если их нравы покажутся вам немного… грубыми. Это солдаты. Воспитание — не самая сильная их сторона. Что вы знаете о внешнем мире, отец?

— Очень мало. То, что рассказывают разведчики.

— Люди, которых мы скоро увидим, знают о внешнем мире все. Или, по крайней мере, все, что необходимо для того, чтобы там выжить. Это самый лучший конвой, какого я смог бы для вас желать.

Меня удивило спокойствие, с которым солдаты принимают сообщение о немедленном отправлении. Мне казалось, что предупреждение всего за несколько часов до отправления должно было вызвать бурю протестов. Вместо этого Дюран всего лишь кивает, а потом говорит своим людям:

— Встречаемся через три часа. Форма походная. Провизии на три дня. Если хотите попрощаться со своими красавицами, ограничьтесь быстрым перепихоном.

Затем Дюран обращается ко мне:

— Следуйте за мной, отец Дэниэлс.

— Вы можете называть меня Джон.

— Пока что предпочитаю «отец Дэниэлс». Идемте, я отведу вас за снаряжением.

Я поворачиваюсь к кардиналу.

Альбани ободрительно улыбается.

— Идите, отец. Увидимся перед вашим отправлением.

Капитан отодвигает портьеру в глубине комнаты. За ней тянется длинный темный коридор.

Не дожидаясь меня, Дюран выходит. Я следую за ним. Стены коридора неровные и пахнут землей и ржавчиной.

— Узкий, правда? — комментирует Дюран, невидимый в темноте, а затем добавляет: — По крайней мере, в нем не заблудишься. Только прямо. Держитесь за стены…

Как будто у меня есть выбор. У меня не очень широкие плечи, и все же временами в особенно тесных местах приходится двигаться боком.

После нескольких десятков шагов коридор выводит в открытое пространство — тут ни капли не светлей. Дюран останавливает меня, кладя руку мне на плечо.

Вдруг неизвестно откуда раздается голос. От неожиданности сердце прыгает у меня в груди.

— Пароль!

— Homo homini lupus — неспешно произносит Дюран. Человек человеку волк.

Перед нами загорается слабый красноватый свет. Человек с лицом насекомого опускает ствол автомата.

— Капитан Дюран, — он отдает честь.

— С одной стороны, твое рвение радует меня, Мартини. С другой, оно мне как шило в жопе. Ты что, не видел, что это я?

— С вами был посторонний, капитан.

— Этот посторонний — отец Джон Дэниэлс из Конгрегации Доктрины Веры.

Недоумение, написанное на лице стражника, отчетливо видно даже в здешнем плохом освещении.

— Святая Инквизиция, — пояснил начальник. — Усек? Хочешь кончить на пыточном колесе? Или на костре?

— Никак нет. Не особо.

— Тогда хорошенько запомни лицо этого человека, рядовой Мартини. Запомни, кто это, и если ему еще когда-нибудь случится проходить в этих местах, не пугай его больше зазря.

— Слушаюсь, mon capitaine.[16]

Когда я прохожу мимо этого человека и вижу его в профиль, я понимаю, что внешность насекомого его лицу придавал инфракрасный прибор ночного видения. А автомат в его руках в полутьме кажется усеянной шипами клешней богомола.

Мы пересекаем помещение со скругленным сводом. В красноватом свете я вижу погребальные ниши, статуи, фрагменты фресок. Отодвинув черную портьеру, мы входим в другой коридор, менее узкий, чем предыдущий. Красноватый свет слабо освещает наш путь. Стены этого коридора также изрыты небольшими нишами. Из них на нас смотрят пустые глазницы человеческих черепов всех размеров — и взрослых, и детских. Они покрыты пылью. Иногда на костях встречаются остатки материи. Другие ниши покрыты паутиной. Странный свет, который нас окружает, напоминает камеры-обскуры фотографов до Великой Скорби: свет окрашенных в красный электрических лампочек для предохранения пленки и отпечатков в проявочном лотке. Конечно, пленки почти перестали проявлять еще до Великой Скорби. Они стали такими же редкими и устаревшими, как видеокассеты. Но некоторые продолжали их использовать. Например, отец Мины — девочки, жившей в соседнем доме. Я помню чувство, охватывающее при виде того, как белый лист в лотке с кислотой темнеет и на поверхности медленно возникают образы. Точно так же красный свет лампочки понемногу проявляет детали мертвых фигур, лежащих вокруг нас.

Комната за металлической дверью в конце коридора — словно конец кошмара. Размером четыре на четыре метра, она освещена нормальным, хоть и слабым светом. Посередине металлический прилавок, стены по ту сторону полностью заняты полками. На полках — ящики с боеприпасами, стопки одежды, десятки сапог, фляг, ножей. А на самой нижней — богатая экспозиция оружия всех сортов и калибров.

Дюран взмахом руки приветствует человека за прилавком. Тот в ответ встает по стойке «смирно» — четко, как на параде. На рукаве его формы — сержантские нашивки.

Когда-то одним из условий поступления в Швейцарские Гвардейцы был высокий рост. Теперь критерии вербовки, видимо, стали менее строгими, так как стоящий передо мной человек вряд ли будет выше метра шестидесяти. У него широкое лицо, похожее на тарелку, на которой подали курносый нос, маленькие глазки и губы, сложенные в насмешливую улыбку.

Капитан обращается к нему по-немецки, на языке нашего последнего Папы. Я изучал его два года. Чего у нас здесь хоть отбавляй, так это времени. И учеба — действенный способ не помереть со скуки.

— Вольно, сержант. Это отец Джон Дэниэлс.

— Так точно, синьор.

— Это имя, а не приказ.

— Очень красивое имя, синьор.

— Я хотел бы, чтобы ты снабдил отца Дэниэлса всем, что необходимо для миссии. Упакуй его с головы до ног.

— Слушаюсь. Сколько дней будет длиться миссия?

— Четыре недели.

Глаза сержанта лезут на лоб.

— Это шутка?

— Я серьезен как никогда. Надо подумать и об оружии. Ты можешь дать мне еще один «шмайссер»?[17]

— Один из последних.

— Давай. Добавь к нему четыре коробки девятимиллиметровых.

— Четыре коробки — это очень много.

— Четыре недели — это очень долго.

— Снаружи полно заброшенных казарм.

— Не там, куда мы направляемся. Знаешь, что? А пусть будет пять коробок. Потом пойдут и другие. Что у нас с гранатами?

— У меня есть тридцать штук.

— Может, пятьдесят?

Сержант отрицательно качает головой.

— Максимум сорок.

— Сойдет и сорок. Сделаем так, чтоб их хватило.

Я ошеломленно смотрю на автомат, который сержант извлекает из свертка старой уличной рекламы Мартини и кладет на прилавок. Он блестит от смазки и кажется абсолютно новым, без царапинки. И все же подобные автоматы я видел только в детстве — в кино про войну.

— Не смотрите на него так, — подмигивает сержант. — Эта красота проспала под землей почти девяносто лет. И тем не менее, она не состарилась ни на день с того момента, как была похоронена в этих подземельях. Настоящий вампир.

Я слыхал разговоры об обнаружении недалеко от каллистовых катакомб пары подземных складов, в которых Вермахт спрятал от наступающих союзников оружие и боеприпасы. Было это за год до окончания Второй мировой. Все эти годы оружие хранилось в смазке в опечатанных ящиках. В таких прекрасных условиях, что теперь оно бесценно. В теперешние времена найти оружие в приемлемом состоянии — это вроде как выиграть в лотерею. А найти практически новое — просто чудо.

Помимо оружия, были найдены также спрятанные нацистами статуи, старинные картины и другие сокровища, теперь украшающие стены Нового Ватикана и Городского Совета.

В основном Совета, а не Ватикана, честно говоря. На весах политической игры чаша Совета перевешивает все чаще. У кардинала Альбани действительно есть причины для беспокойства. То, что в наше время называется добреньким демократическим словом «Совет», в действительности не имеет ничего общего с выборной властью, заведовавшей когда-то городским управлением, хоть оно и представляется ее наследником.

Теперь Совет — это комитет трех семей, тех самых, которые первыми придумали использовать сеть катакомб. В течение шести переломных дней после захвата подземелий эти три семьи без передышки отбивались от потоков оборванцев, которые тоже пытались спрятаться хоть где-то, сбежать из объятого пламенем города. Что с одной, что с другой стороны люди были отчаянные, терять им было нечего. Но те, кто оборонял подземелья, стояли за крепкими стальными решетками, и они были отчаянными людьми с оружием. Снаружи валялись десятки непогребенных скелетов, и среди них хватало скелетов женщин и детей.

Некоторые темные эпизоды этой короткой войны рассказываются только шепотом. Говорят, некоторые коридоры населяют призраки пленников, до смерти забитых палками или замурованных живьем в удаленных от обитаемых частей коридорах. «Если приложишь к некоторым стенам ухо, — пугают детей матери, — можно услышать голоса».

Когда, вместо того чтобы биться о решетку и выкрикивать оскорбления, беженцы начали слезно умолять впустить их, защитники катакомб смягчились — по крайней мере, так казалось — и открыли решетки.

Но так только казалось.

Рассказы о тех днях — сплав ужаса и надежды. Мне так и видятся толпы обездоленных, стоявших в очереди перед вооруженными людьми. Отбирающие в противогазах и тяжелых защитных костюмах ходили вдоль цепи, рассматривая, выбирая. Время от времени они трогали за плечо кого-нибудь из несчастных, и этот жест означал, что выбранный, мужчина или женщина, может зайти в катакомбы, в безопасность.

Представляю себе напряжение тех мгновений, в которые человек вынужден был выбирать между безопасностью убежища и своими чувствами. Представляю себе девушку… Она молода и очень красива. Она выглядит здоровой. Человек с противогазом и сипящим дыханием грубым жестом велит ей войти, шагнуть за спины трех вооруженных мужчин. Девушка оборачивается, чтобы посмотреть на свою семью. Очерствеет ли в этот момент ее сердце? Спустится ли она в подземелье, выбрав жизнь, или останется умирать снаружи, на ядовитом воздухе?

Девушку, ясное дело, спасают не из великодушия. Простое стремление к комфорту. Девушка красива. Ее появление уменьшит диспропорцию между мужчинами и женщинами в подземелье. Трое руководителей общины имеют свои привилегии. Потом настанет очередь солдат. В конце концов, спустя несколько недель, ее отдадут какому-нибудь холостяку, который сможет заплатить больше всех. Такова жизнь.

Солдаты впускают ее. Снова закрывают решетку. Резкий металлический скрип петель звучит как злой смешок.

После того как девушка спустилась в подземелье и решетка была заперта, трое вооруженных мужчин, оставшихся снаружи, заставили отверженных беженцев вынуть все из карманов. Их багаж к тому моменту уже лежал на земле. В этих сумках, на грузовых и в обычных тележках из супермаркета с изношенными колесами, лежало все подряд: еда, ценные вещи, спасенные из пламени книги. Охранники отвели беженцев за дом. Там находилась яма, покрытая пластиковым полотнищем. Когда один из троих снял полотно, туча мух поднялась в воздух. Пока пленники еще силились понять, что с ними будет дальше, раздался щелчок предохранителя. Последний звук перед выстрелом.

Иногда, если группы были маленькие, их отводили вниз, создавая у них чувство, что они в безопасности, а потом до смерти забивали палками, как кроликов. Иногда, когда времени было мало, а пленников — слишком много, их замуровывали живьем, обваливая одну из галерей. Разумеется, предварительно у них отбирали все их имущество — в качестве платы за вход.

Появление беженцев из Ватикана поставило эту технику отбора под вопрос. Максим рассказал мне об этом памятном дне.

У входа в катакомбы уже довольно долгое время не появлялось ни одного человека. Ни одно облако пыли не поднималось в оледеневшей тундре, когда-то бывшей плодородной римской землей.

Должно быть, известия о том, что они делали с беженцами, каким-то образом распространились. Возможно, кто-то наблюдал «отбор», спрятавшись за стеной. Либо из города больше никто не выходил. Ситуация в катакомбах приближалась к критической: в округе не осталось ни одного неразграбленного магазина или жилища. Полки двух ближайших супермаркетов были уже пусты, а экспедиции, отправленные в более отдаленные магазины, вернулись ни с чем. Сто пятнадцать обитателей катакомб святого Каллиста были вынуждены все жестче экономить еду. Ходили слухи, что кто-то строил план выживания, предполагающий потребление человечины. На этом слухи не останавливались: шептались о том, что в жилищах верхушки на стол иногда подавалось «странное мясо».

Естественно, это были только слухи.

Естественно.

Но однажды все резко изменилось.

Люди из Ватикана приехали на рассвете, колонной в двенадцать военных грузовиков, возглавляемых броневиком с бело-желтым гербом, который не смог опознать ни один из сторожей.

Автоколонна остановилась в тридцати метрах от входа в катакомбы. В тишине был слышен только приглушенный гул мощных дизельных моторов, испускавших в ледяной воздух тонкие облачка выхлопного газа.

Окна грузовиков были тонированы в черный. Происходящее внутри не было видно. Сцена долгое время оставалась в таком виде, в неподвижности, между тем как два человека, стоявшие у калитки, нервничали все больше. Третий побежал сообщить о произошедшем троим начальникам.

Прошло десять минут. Потом от колонны отделилась черная машина, на капоте которой находились два флажка с тем же бело-желтым символом, что и на башне броневика.

Машина имела внушительный вид. Это был «хамви»,[18] военная модель. Уродливый неприятный джип, больше подходящий для Щварценеггера, чем для человека, который вышел из нее, опираясь на дверцу и используя подножку для того, чтобы спуститься на землю.

На нем был противорадиационный костюм из белого пластика, безупречно чистый. На голове — шлем из того же материала с темным забралом.

Он был так толст, что походил на Бибендума, знаменитого «мишленовского» человечка.[19] Двум мучившимся от голода людям, которые смотрели на него из-за решетки, он показался волшебным видением. Они удивились бы ничуть не больше, если бы перед их глазами появился единорог.

— Приветствую вас, дети мои. Надеюсь, у вас все благополучно? — спросил человек. Его голос передавал установленный на крыше джипа репродуктор. — Я кардинал-камерленго Фердинандо Альбани, временный глава Святого Престола.[20] Я пришел, чтобы вернуть одно из владений Церкви.

— Ах так? Ну попробуй, — прорычал в ответ голос.

Кричавший — Алессандро Мори — был главой захватчиков катакомб. Он был самым опытным, и у него было больше всего сторонников — по крайней мере, тогда. В руках он держал ручной противотанковый гранатомет. Оружия было мало: не считая гранатомета у Мори, три винтовки и пригоршня пуль к каждой из них были единственным огнестрельным оружием в арсенале подземелья.

— Надеюсь, что это вам не понадобится, синьор, — ответил голос из динамика. — Церкви отвратительно кровопролитие.

При этих словах из одного из грузовиков выскочила дюжина людей в противорадиационных костюмах, но не белых, а защитного цвета. У них в руках были штурмовые винтовки с лазерным прицелом.

Мори и его люди внезапно покрылись красными точками, словно от заразной болезни. Каждая точка была наведенным прицелом: на лоб, на сердце, на руки.

— Решать, естественно, вам, — невозмутимо заключил Альбани. — Как насчет выйти поговорить?

В этот момент могло произойти все, что угодно, и история нашего маленького поселения была бы другой. В этот момент множество возможных миров могло родиться вместо того, который есть сейчас. Некоторые из них, несомненно, были бы лучше нашего. Мы никогда не узнаем этого. Факты таковы, что старый Мори закинул свой гранатомет за спину и дал своим людям знак открыть решетку. Один из людей протянул ему пластиковое покрывало, но старик грубым движением оттолкнул его.

Он приближался к кардиналу развязной походкой хулигана с окраин, каковым он и являлся в юности, до того, как посвятить себя, вместе со своими детьми и племянниками, прибыльному делу перепродажи краденых автомобилей и мотоциклов.

Старик остановился в двух шагах от Альбани. Он не мог видеть глаз кардинала за темным плексигласом маски. А если бы мог, то увидел бы, что прелат вовсе не был спокоен. Оружие стоявших у решетки охранников было направлено на него. А он был определенно легкой мишенью.

Кардинал внимательно рассматривал лицо старика. Он видел ожог, обезобразивший одну его щеку. Пальцы на левой руке были словно сплавлены в нелепый безобразный кулак.

Альбани протянул руку. Старик не пожал ее.

Он плюнул на землю.

— Снаружи холодно, — сказал кардинал.

— Я привык. Давайте к делу, без околичностей.

— Как хотите.

— У тебя есть вот эта форма, а у меня нет ничего. Я не боюсь смерти, но и терять времени здесь, снаружи, я не хочу. Говори, что у тебя есть сказать, и проваливайте отсюда. Это место наше.

Альбани покачал головой:

— Технически это не совсем верно. Для Церкви катакомбы святого Каллиста — святое место.

— У вас есть Ватикан. Вам мало? Недостаточно места?

— Даже слишком много. Особенно теперь, когда он превратился в своего рода радиоактивное open space.[21] Ватикана больше нет. Это выжженная земля.

— Это ваши проблемы.

— Мы провели шесть месяцев в подземельях Замка Святого Ангела.

— Вот и оставались бы в них. Они точно удобнее нашего дома.

— То, что вы называете своим домом, является собственностью Церкви.

— Являлось.

Альбани не ответил. Он ограничился тем, что продолжал рассматривать старика. Мори потянул руку к поясу. На его лице мгновенно выскочило пять красных точек.

Он улыбнулся:

— В этих подземельях находится сотня вооруженных мужчин. Если я не вернусь через пять минут, они выйдут и зададут вам как следует.

Альбани поднял руку. Его указательный палец задвигался как стрелка метронома, как бы говоря «нет».

— Мы давно наблюдаем за вами. Людей, выходящих… встречать беженцев, трое. Всегда одни и те же. И ружья всегда одни и те же.

Альбани жестом показал на целящихся с колена людей за своей спиной.

— Это солдаты Швейцарской Гвардии. Они используют штурмовые винтовки модели М4. Все, что я вижу с вашей стороны, — это три охотничьих ружья и старый гранатомет для боя с воды. Полагаю, вы используете его на стадионе, чтобы отметить гол «Ромы»…

— «Лацио»! — прорычал старик.

Альбани встряхнул головой. Противостояние этих команд казалось таким далеким. Футбол был вещью их прошлого, обреченной стать легендой, как Атлантида или циклопы. Тот факт, что кто-то еще мог горячиться из-за этого, был бы даже в некотором роде трогательным, если бы только этот старик не был убийцей.

«Ну что ж, Церковь не впервые унижается до разговора с убийцей, — сказал себе кардинал. — В интересах высшего блага».

— Простите, — сказал он.

А затем добавил, солгав:

— Я тоже фанат «Лацио».

Старый Мори посмотрел на него с недоверием. Его дыхание, выходившее изо рта маленькими облачками, отдавало чесноком. Зубы были в ужасном состоянии.

Красные точки танцевали на его лице. Иногда они попадали на глаза, и старик раздраженно жмурился.

Вздохнув, кардинал снял защитный пластиковый шлем. Потные волосы прилипли к черепу. Он вздрогнул на холодном воздухе — пот моментально заледенел.

— Вернемся к серьезным делам, — улыбнулся он, стараясь казаться приятным. — Несоответствие наших сил очевидно. Мы можем войти без проблем, даже если вы будете сопротивляться.

— Попробуйте, — вызывающе ответил Мори.

Он был похож на собаку, защищающую кусок мяса от бродячего пса.

Впрочем, после Великой Скорби все мы стали ими.

Бродячими псами.

— Послушай, — покачал головой Альбани, — мы выбираем не между тем, чтобы уйти, и тем, чтобы остаться. Так или иначе, но мы войдем в катакомбы.

— Почему вы не остались в своем замке?

— Потому что он слишком близко к месту взрыва. В долгосрочной перспективе уровень радиации там смертельный. Кроме того, несмотря ни на что, Рим все еще… как сказать… слишком населен для того, чтобы чувствовать там себя в безопасности. Мы переместились в сельскую местность и две недели провели в заброшенной казарме. Именно там мы нашли грузовики и оружие. А «хамви», вот тот монстр, принадлежал одному кинопродюсеру. Впечатляет, правда?

Кардинал прервался, неотрывно глядя старику в глаза.

— Я рассказываю вам эти вещи… то, что мы делали, потому что так или иначе… тем не менее… кончится тем, что…

Он показал на решетку.

— Мы можем войти силой, и в таком случае вы и ваши ребята, несомненно, составите компанию убитым вами людям вон в той яме. В таком случае вещи, которые вы о нас знаете, не будут для нас опасны. Либо вы можете впустить нас по-дружески, и у нас с вами уже будет кое-что общее. Выбирать вам. Лично я, хоть и не испытываю к вам никакой симпатии, предпочел бы договориться. Умерло уже слишком много людей. Мы больше не можем позволить себе убивать.

— Вы, священники, красиво говорите.

— Это одна из особенностей нашей профессии. Мы должны убеждать людей в том, что существует Добро и уверенность в лучшей жизни после этой. Помимо этого мы, по мере сил, должны улучшать и эту, земную жизнь. Кроме того, наша паства уже понесла слишком много потерь. Мы должны спасти как можно больше жизней. Даже если они кажутся нам наименее достойными. Даже из больного семени может вырасти прекрасное дерево.

— А у тебя проворный язык.

Кардинал разразился смехом.

— Проворный? Я? Ты бы видел, какие они проворные… — сказал он, указав большим пальцем на выстроившихся за его спиной солдат.

Возможно, веселый и искренний смех Альбани впечатлил Мори больше, чем нацеленное на него и на его людей оружие.

Максим смотрит на меня.

Его рассказы об этом дне драгоценны. Я пришел в катакомбы святого Каллиста на несколько месяцев позже, когда ситуация нормализовалась. Я знал об этом первом появлении только из рассказов Максима.

— Естественно, нас впустили. Перед нами не развернули красную ковровую дорожку, но нас впустили, особенно после того, как увидели то, что у нас было с собой. В наших грузовиках были все блага Божии. Естественно, первыми спустились Дюран и его ребята. Они вышли час спустя с выражением отвращения на лицах. Сказали, что внизу еще хуже, чем они предполагали. Большая часть сотни занимавших катакомбы людей жила в темноте и спала на холодной влажной земле. Часто — даже ничем не укрывшись. В некоторых частях воздух почти не циркулировал. Болезни и истощение угрожали жизням почти двух третей населения катакомб. Двух третей, живших в «нормальных» квартирах. Зона, занимаемая элитой, была закрыта.

Слушая своего соседа по комнате, я продолжаю наполнять и опустошать свой рюкзак, пытаясь понять, что мне может пригодиться на самом деле, или пригодится больше всего, снаружи. Сам Максим просто болтает между делом — он занят работой над одним из своих абсурдных устройств. Его «рабочий стол» состоит из двух грубых досок, лежащих на козлах — остатках строительных лесов. На досках в беспорядке валяются электронные компоненты, распотрошенные радиоприемники и портативные телевизоры, стопка печатных плат. Максим, по-видимому, наугад, вылавливает тот или иной компонент, изучает его и в зависимости от результата проверки аккуратно кладет в картонную коробку или бросает на пол.

— Что ты собираешь? — спросил я его, когда вошел, глядя на странную безделицу, постепенно обретающую форму благодаря волшебству его рук. Это было нечто среднее между радио и электрической печатной машинкой. Кто знает, сколько машин пожертвовало свои части этому маленькому Франкенштейну из металла и пластика.

— А, это… Если оно не будет работать, то просто мечту.

— А если бы заработало?

— Я работаю над ним уже много лет. Мне кажется, что я наконец-то отыскал все необходимые элементы для того, чтобы собрать его. А заработает оно или нет — это уже другой вопрос.

— Но если бы заработало, чем бы оно было?

— По сути, это радио.

— Это было радио и до того, как ты его разобрал. Но ты же знаешь, что радио больше не функционирует. Слишком сильная радиация.

— Но это радио особенное. Оно квантовое.

— Да какое бы ни было.

— Если бы у тебя было время, я бы тебе объяснил. У меня-то время есть. Но есть ли оно у тебя?

— Вот времени у меня точно нет.

— Скажем так: это радио, способное транслировать во времени. Более или менее. Коротко говоря. Транслировать, воздействуя на параллельные вселенные. В 80-е годы прошлого века одна группа ученых из Кембриджа уже создала один квантовый передатчик. По крайней мере, так гласит легенда. Проблема в том, что, поскольку у них не было приемника, они не знали, получил кто-нибудь их сообщение или нет…

— У них был только транслятор?

— Да. Его не трудно сделать. У меня много разных. Они небольшие, и для того, чтобы собрать их, нужно совсем немногое. Вот, держи. Возьми себе один из них. Я и так собирался дать тебе его. Не исключено, что еще до твоего возвращения я сумею собрать приемник.

Он вложил мне в руку маленькое устройство. Это было что-то вроде карманного электрического фонарика с приделанным к нему громкоговорителем и QWERTY-клавиатурой десятисантиметровой ширины, примотанной к фонарику при помощи редкой и ценнейшей изоленты.

Это было вовсе не похоже на радио.

Я улыбнулся, покачивая головой:

— Ты совершенно чокнутый, Максим…

Пожатие плечами. Ответная улыбка на сморщенном, как сушеное яблоко, лице.

— Что же, кроме безумия, остается нам в этом ужасном мире?

— Расскажи дальше, как вы сюда попали, — говорю я ему, возвращаясь к настоящему.

— Я узнал из надежного источника, что капитан Дюран попросил у кардинала-камерленго разрешения расстрелять на месте Мори и других глав убежища. «Дайте мне карт-бланш, и я управлюсь меньше чем за десять минут», — умолял он. Но кардинал ответил «нет». Жаль.

Я киваю.

— Да, жаль.

Если бы это произошло, это место могло бы быть раем.

Из грузовиков Ватикана выгрузили десятки ящиков еды и минеральной воды. Вода здесь, впрочем, была, из двух глубоких колодцев, выкопанных вручную. Но вода в них пахла отвратительно. Прежде, чем пить, ее надо было кипятить. А дров было еще меньше, чем воды…

Вслед за солдатами — швейцарскими гвардейцами, как они себя называли — в подземелья спустились одетые в поношенные, но чистые комбинезоны мужчины и женщины. Тамошний запах — вонь — ввел их в замешательство. Врачи пришли в ужас, увидев так называемую «больницу»: двенадцать мужчин и женщин лежали на полу из голой утрамбованной земли. У одной из них рука была перевязана серыми от грязи бинтами. Рана гноилась. Остальные лежали, не получая вообще никакой медицинской помощи.

— Это было похоже на фильм, снятый англичанами в лагере уничтожения Берген-Бельзен.[22] Те же изможденные тела и полная беспомощность. В то же время Мори и его охранники вовсе не были недокормленными. Они были здоровы, как и все остальные жители «высокого квартала». Те, кто сейчас называется Советом.

— Почему вы не ушли? Почему остались? Вы могли развернуть грузовики и отправиться на поиски другого убежища…

Максим покачивает головой:

— Не знаю. Конечно, решение принял кардинал, но никто из нас не возразил, когда он сказал, что мы остаемся здесь. Быть может, дело было в переизбытке чувств: ведь мы нашли такое большое скопление выживших. Не знаю. Мы как будто вернулись домой. Даже несмотря на то, что дома было мерзко. Если бы это был брак, то мы были бы красивой и богатой невестой, а мужем был бы нищий тролль, уводящий ее жить в мокром и холодном подвале.

Я улыбаюсь.

— По теперешним временам подвалы — это неплохо. В наше время их решительно недооценивали.

— Вы созданы не для мышиной доли… — отзывается Максим.

В «Божественной комедии» Данте говорит «Вы созданы не для животной доли».[23] Но это изменение стиха вполне подходит: мы живем, как мыши, в мире, который наши предки сочли бы недостойным. Мы питаемся нечистой пищей. Мы обшариваем и разграбляем заброшенные дома, радуясь находкам, которые до Страдания посчитали бы мусором. Мы скрываемся от жестокого дневного света, прячась все глубже. Бледные, как призраки. Больные. Мы — уродливая карикатура на человечество, которым были когда-то.

Но жить, выживать — означает устанавливать строгие границы своей гордости.

— Что важно, так это жить, — отвечаю я.

Максим встряхивает головой. Его густые седые волосы (которые он даже здесь, внизу, непонятно каким образом умудряется содержать в чистоте) колышутся, как львиная грива. Максим — вылитый польский актер прошлого века Даниэль Ольбрыхский.[24]

— Я не согласен, — говорит он. — Важно и то, как живешь. Когда положение невыносимо, стиль — это все. Знаю, знаю, ты не согласен. Не заставляй себя повторять это. Но я вижу это так.

У Максима легкий, едва заметный акцент. И его итальянский решительно лучше моего. В прошлой жизни он был преподавателем теоретической физики в Санкт-Петербургском Государственном Университете. В день, когда все изменилось, он был в Риме на конференции, организованной Папской академией наук.[25] Спустя год он вошел в состав академии, а теперь, насколько известно, был последним ее членом.

— Рано или поздно меня тоже попросят выйти с какой-нибудь экспедицией, и я не вернусь. Как и другие до меня. Совет не придает науке никакого значения. В свете того, что мы натворили, нельзя сказать, что они не правы. Но в целом, теоретическая физика никого не убила. Я хочу сказать, непосредственно не убила.

Мы делили с ним эту комнату почти десять лет. Мы теперь знаем друг друга, как старые супруги. Или сокамерники. Ограниченность пространства сближает.

Или сводит с ума.

Над койкой Максима висит несколько фотографий. Прекрасная женщина намного моложе его. Две голубоглазые девочки. Это не настоящие фотографии, а вырезки из старых модных журналов. Края ободраны.

— У меня ни одной фотографии Алексии и Ирины. И фотографии жены тоже, — признался он мне однажды вечером, глядя в угол комнаты. — У меня есть только память о них. Я даже не знаю, живы ли они. Но предполагаю, что нет. Вероятней всего, что нет. К тому же, это все равно не жизнь. Даже не знаю, чего желать для них. Или для нас.

Максим объяснил мне, что всегда мечтал о сыне, так что, когда родилась его младшая дочь, он уговорил жену назвать её необычным для России именем Алексия.

Рядом с фотографиями висят четыре открытки. Бруклинский мост. Кремль. Эйфелева башня. Эрмитаж.

Потрепанные десятилетиями в сырости, края фотографий загнулись, как у пергамента. Цвета поблекли. Я спрашиваю себя, что сталось с этими городами. Они мертвы, как древние Фивы. Как храмы Ангкора. Видимо, по сравнению с местами, которые они изображают, эти изображения мало пострадали.

В последние часы Максим рассказывал мне о том, что может встретиться нам на нашем пути. Он описал мне климатические и другие изменения, произошедшие с наступлением нового Ледникового периода. О том, как, по его прикидкам, отступили моря. Он говорил о странных созданиях, бродящих снаружи в темноте и даже в бледном смертельном солнечном свете. Смертельном для нас, но не для них.

Он подарил мне все, что знал. Он положил в мой рюкзак блокнот в черном кожаном переплете, потертый и распухший от вклеенных между страниц листков.

— Что это? — спросил я его.

— Возьми. Тебе пригодится. Это плод долгой работы. Голоса множества людей, которых больше нет. Используя их, ты проявишь уважение к их жертве. И к моей работе. Читай по чуть-чуть за раз.

Перелистывая страницы пухлого молескина, я увидел десятки рисунков, карт и сложных преобразовательных таблиц. Некоторые рисунки были очень… странными. Я не знаю, как еще можно их описать. Чудовищные создания. Живые и препарированные, с хорошо видными органами между раскрытых ребер. Органами, названия которых я не знал. Думаю, что у каждого в воображении водятся подобные вещи. Однажды в библиотеке семинарии один священник, проходя мимо меня, дал мне пощечину. Когда я в ярости повернулся к нему, он ограничился тем, что указал пальцем на рисунок, который я нарисовал в тетради. Это была женщина с большими крыльями. Я нарисовал ее, не отдавая себе в этом отчета, пока учился. Вероятно, его оскорбила не сама по себе женщина, одетая довольно прилично, а наличие крыльев. Крылья были, как у летучей мыши. Возможно, будь женщина пернатой, священник принял бы ее за ангела.

Быть может, Максим точно так же механически рисовал этих чудовищ на полях своих заметок. У каждого есть свои темные стороны.

Я положил блокнот не в рюкзак, а в карман куртки. Несмотря ни на что, давление на грудь около сердца дает мне ободряющее чувство. Там она и останется на протяжении всего путешествия. В теперешние времена дружба — еще большая редкость, чем вода и тепло.

В дверях Максим на прощание сжимает меня в объятьях. Его руки когда-то были сильны, как лапы медведя, но теперь стали немощными руками старика. Потом отпускает меня и говорит:

— Будь осторожен там, снаружи.

— Буду.

— Я хотел попросить тебя кое о чем, — бормочет он неуверенно.

— Говори.

— Когда ты будешь снаружи…

— Да?

— Мне было бы приятно, если бы ты нашел время написать пару заметок в блокнот, который я дал тебе. А еще лучше, если б ты вел дневник.

— Хорошо.

— Ты увидишь интересные вещи. Иногда пугающие, но все же интересные. Наступающие времена опасны для науки, и мы должны сделать все, чтобы она пережила их. Поэтому любое наблюдение должно казаться тебе важным; я попросил бы тебя записывать все необычное, что ты увидишь или подумаешь, чтобы поделиться им с теми, кто прочтет это.

— Сделаю. Ладно. Мне пора.

Максим кивает. Потом испытующе смотрит мне в глаза.

— Ты взял радио?

— Я не люблю музыку. Она отвлекает меня. А снаружи нельзя позволять себе отвлекаться.

— Ты прекрасно знаешь, о каком радио я говорю. Возьми его.

— Хорошо.

Максим чешет голову. Плечи его лабораторного халата покрываются перхотью.

— Я заметил, что ты не положил в рюкзак Евангелие. И снял со свитера крест.

— Там, куда мы идем, Евангелие и крест могут оказаться не в почете.

— Но на свитере он все равно заметен. Видишь? Там, где был крест, черный цвет темнее. Он как будто оставил отпечаток. И Евангелие тоже еще в тебе.

— Может быть…

— И все же не знаю, достаточно ли этого. Говорят, что некоторые создания снаружи способны читать мысли.

— В таком случае, я постараюсь не думать.

— Это хорошо удается солдатам. Не знаю, способен ли на это ты.

— Посмотрим.

— Да. Посмотрим. Значит, прощай, Джон?

— «Прощай» — слишком драматично. Я предпочитаю по-итальянски: чао.

— Значит, чао, Джон.

— Чао, Максим.

Я надеваю рюкзак, выхожу из комнаты, бывшей моим домом все эти годы, и не оборачиваюсь. В ней для меня ничего нет. Там мой друг, это правда. Но дружба — это вещь, которую носишь в себе, в сердце. Как ностальгию и раскаяние. Если хочешь выжить в этом ужасном новом мире, необходимо заставлять себя думать, что это так. Что чувства — это огонек, горящий в сердце. Если будешь оборачиваться, если будешь искать в памяти людей и места, которые были тебе дороги, ты рискуешь превратиться в соляной столб, как жена Лота в Библии.

Я с трудом поднимаюсь по ведущей к выходу лестнице.

Рюкзак давит на спину. Лямки натирают плечи. При этом мой груз — ничто по сравнению с тем, что тащат солдаты Швейцарской Гвардии, помимо гигантских рюкзаков несущие на себе оружие и бронежилеты. На их головах каски американского типа и очки ночного видения. У меня есть такие же, они висят на крючке моего рюкзака. Я поправляю ремень своего «шмайссера», пытаясь надеть его, как остальные. Я представления не имею, как им пользоваться, но предполагаю, что рано или поздно кто-нибудь мне это объяснит.

Какой-то человек с разбегу толкает меня в спину, и я ударяюсь о стену.

Из-за рюкзака я теряю равновесие и грохаюсь на землю. Шлем падает с меня, откатывается к противоположной стене.

— Лыжню! — кричит Карл Бун, пробегая мимо меня с издевательским хохотом.

Это он толкнул меня. На нем столько оружия и вещей, что солдат занимает больше половины ширины коридора. При этом, проносясь к выходу, он гарцует, как породистый конь. То, что он может бежать со всей этой тяжестью, кажется мне невероятным.

Капитан Дюран останавливает его на лету.

— Стоять, солдат!

Бун встает по стойке «смирно», мгновенно перейдя от беспорядочного движения к абсолютной неподвижности.

— Так точно, капитан!

— Куда ты, по-твоему, идешь?

— Так точно, капитан, наружу!

— Перестань разыгрывать из себя клоуна, Бун.

— Я симулировал подобающий энтузиазм, синьор. При всем моем уважении, синьор, солдат Гвардии Ватикана не клоун, синьор. У клоунов смешная одежда и огромные носы из красной резины.

Капитан качает головой:

— Вольно. И больше не бегай. Учти, что, если ты сломаешь по дороге ногу, нам придется бросить тебя.

— Чтобы быть спасенным туземцами, синьор? Чтобы выучиться плясать «хулу»?[26]

— Вероятнее, чтобы пройти кулинарную практику. На вертеле. А теперь иди.

Бун отдает честь и продолжает двигаться к выходу.

Дюран протягивает мне руку, чтобы помочь подняться.

— Все в порядке, святой отец? Вы не ушиблись?

Я выпрямляюсь и отряхиваю куртку.

— Ни царапины. Кроме моего достоинства, ничто не ранено.

— Эти раны самые тяжелые. Вы поели что-нибудь?

— Я был не очень голоден.

«Особенно теперь, когда почувствовал твой запах», — хочу прибавить я. От одежды Дюрана исходит тошнотворное зловоние. Точно такое же, какое я почувствовал, когда мимо проходил Бун.

— Съешьте что-нибудь, отец Дэниэлс. Этой ночью нас ожидает небольшая прогулка. Потом вы привыкнете, но первые километры будут непростыми, учтите это. Как вы чувствуете себя с рюкзаком?

— Не так плохо, как ожидал.

— Хорошо. Конечно, если у вас будут проблемы, мы разделим ваш груз между солдатами.

— Думаю, я справлюсь.

В комнате я долго простоял в сомнениях перед раскрытым шкафом, прежде чем отказаться от мысли взять с собой подаренную кардиналом бутылку виски. Я отдал ее Максиму, который при виде ее потерял дар речи.

Тем лучше. Она бы разбилась, когда я упал. И в любом случае, это была чересчур хрупкая вещь для того, чтобы носить ее в опасном внешнем мире.

Я дотрагиваюсь до кармана куртки, и ощущение черного блокнота, подаренного Максимом, ободряет меня. По сути, бутылка была способом отблагодарить его за подарок.

— Все в порядке? — спрашивает Дюран. Остальные стоят за его спиной и уже готовы открыть огромную герметичную бронированную дверь, изолирующую убежище от отчаяния внешнего мира. — Противогаз работает?

— Я готов, — отвечаю я искаженным фильтрами голосом.

Хотя на самом деле я вовсе не уверен в этом.

— Не забывайте проверять дозиметр.

Я смотрю на устройство. Это не кустарная безделушка вроде тех, которые каждый из нас держит в комнате. Этот был сделан еще до Великой Скорби. Пластик, покрывающий контрольную панель, затерт до такой степени, что стал скорее матовым, чем прозрачным, но в любом случае, дозиметр — бесценное сокровище.

— Если дойдет до красного, возвращайтесь назад как можно быстрее. Ясно?

Я утвердительно киваю.

Внешняя среда в некоторых местах до такой степени насыщена радиацией, что даже костюм и маска недостаточны для защиты. Снаружи дозиметр — самое важное оружие. Твое единственное оружие против невидимого смертельного врага.

Дюран улыбается:

— Тогда идем.

Я смотрю на часы. Восемь.

Два человека — капрал Диоп и рядовой Битка — стоят у первой двери. По знаку командира они приводят в движение бронированную дверь. Ее притащили сюда из хранилища расположенного неподалеку банка. Работы по ее снятию и транспортировке длились три месяца. Установка потребовала еще двух недель. При виде команд, посменно отправляющихся на опаснейшие внешние работы, в моей памяти воскресали старинные литографии, изображавшие перевозку и возведение обелиска на площади Святого Петра. Вереницы людей, похожих на муравьев. Мы сделали шаг назад на четыре сотни лет.

Под наблюдением четырех служащих Совета Битка и Диоп вдвоем поворачивают огромное металлическое колесо. Дверь Фише-Бош[27] открывается медленно, миллиметр за миллиметром поворачиваясь на огромных петлях. Двое других — итальянцы, имена которых я никак не могу вспомнить, — направляют оружие в темноту за дверью. Но когда дверь открывается, за ней оказывается только ночная тьма. Электрические лампочки — редчайшие предметы неописуемой ценности — только местами освещают ведущие к решетке ступени. Когда-то здесь были камеры наблюдения, а еще раньше — караульные, но после установки бронированной двери Совет предпочел не тратить электроэнергию и запчасти на поддержание видеонаблюдения. И никто больше не хотел стоять на посту снаружи. Слишком опасно.

Я поднимаюсь по ступеням, чувствуя, как сильно бьется мое сердце. Я готов к чему угодно. Каждый шаг может оказаться последним. Люди из совета закрывают дверь за нашей спиной, как могильщики, закапывающие яму. Мы продолжаем подъем. В нервном свете фонариков, которые несут идущие впереди солдаты, искрятся сугробы и покрывающий перекладины решетки лед. В тишине мрачно звучат шаги по снежной корке, продавливающейся со звуком рвущейся бумаги. Мы без проблем подходим к решетке. Повторяя за остальными, я надеваю снегоступы, которые мы находим в сарайчике около заброшенной будки часового.

Пока мы готовимся выйти за пределы огражденной территории, я смотрю на ночь, и мне кажется, что ночь смотрит на меня. Это взгляд, от которого до самого сердца пробирает дрожь. Ледяной ветер воет вокруг, сгибая нас пополам как от непомерного груза. За той стеной, невидимые, но существующие, находятся ямы, полные трупов — невинных жертв Городского Совета.

Говорят, что по ночам слышны их стоны, поднимающиеся из-под покрытой снегом земли. Этой ночью слышен только шум ветра, но и он звучит достаточно скорбно.

Дюран похлопывает меня. Он дает мне знак двигаться.

Пока Битка открывает дверь, Диоп водит по сторонам своим автоматом. Это не «шмайссер», а гораздо более современная модель с прикрепленным к стволу фонариком.

Дюран приближает голову к моему замерзшему уху:

— Пешком нам придется идти недолго. Всего пару километров. Оставайтесь в центре команды и старайтесь не терять тепло. Хорошо? Противогаз в порядке?

Я могу только кивнуть.

Битка открывает решетку. Он дает знак проходить, изо всех сил вглядываясь в темноту за лучами фонариков.

Мы торопимся выйти за пределы огражденной территории. Венцель и Бун замыкают цепочку.

Мне странно передвигаться в открытом пространстве. Я столько времени прожил под землей, что, окажись я под звездным небом, наверное, испытал бы шок. Но звездные небеса остались в прошлом.

Покрывало облаков, из которых идет мелкий липкий снег, кажется низким потолком могилы. Иногда я говорю себе, что Земля превратилась в огромный склеп, в могилу человечества, а мы, выжившие, — всего лишь докучливая статистическая погрешность, смехотворный остаток в почти идеально удавшейся математической операции.

В такой вьюге очки ночного видения бесполезны.

Мы бежим пригнувшись, как будто бы двигаясь по туннелю. И это действительно так: вокруг нас туннель холода и тьмы, в котором каждый шаг может оказаться последним. Историй о том, что случается снаружи, огромное множество. Когда слушаешь их под защитой четырех стен, они вызывают улыбку, если не желание поднять рассказчика на смех. Но здесь совсем другое дело. Здесь, снаружи, вы один на один — ты и темнота. Ты и смерть.

Мы идем там, где раньше была улица. Сугробы, то здесь, то там показывающиеся по сторонам, — это не просто сугробы. Это автомобили, погребенные под снегом и захваченные льдом. Мысль о том, что во многих из них до сих пор находятся трупы, тревожит. Я видел их собственными глазами, когда бежал по этой улице в противоположном направлении, спасаясь из полуразрушенного, смертельно раненного города.

Машины были тогда видны. Металл почти не защищал от смертельного действия радиации. За стеклами этих машин находились мужчины и женщины, а также много детей. Как в спортивных купе, в «мерседесах» класса SLK,[28] так и в поломанных машинах иммигрантов, доверху набитых тюками.

И людьми.

Я помню зеленое опухшее лицо с щекой, прижатой к стеклу, как присоска. Как будто тот человек превратился в морское чудовище.

Я помню одного политика, сидевшего в своей черной бронированной «лянче»,[29] как мумия фараона.

Перед моими глазами все еще стоит образ молодой женщины, которая в предсмертных судорогах вонзила ногти себе в глаза. Ногти, которые даже после ее смерти продолжат удлиняться, как кошмарное растение.

Но ужаснее всего были дети. Они были похожи на брошенные на сиденья куклы. Длинные, нежные волосы, обрамляющие оскал трупа. Дети, завернутые в плед или сидящие в объятьях матери, охваченные смертью словно в борьбе. Тогда прошло всего две недели со Дня Великой Скорби. Так его называет Церковь, чтобы избежать более распространенного названия — Судный День.

Несчастный, бежавший вместе со мной из опустошенного города, открыл дверь одной из машин, привлеченный, видимо, блеском драгоценностей пассажирки. Шея женщины настолько вздулась от разложения, что изумрудное колье и автомобильное сиденье казались гарротой.[30] Человек, которому, судя по тому, как он кашлял и харкал, оставалось всего несколько дней до того, чтобы тоже стать трупом, хищным движением открыл дверцу и протянул руку к шее женщины.

И вдруг с криком повалился на землю.

Исходивший из открытой дверцы запах был ужасен, от него перехватывало дыхание.

Человек пытался отползти, но тело мертвой, лишенное опоры в виде дверцы, вывалилось на него, как пакет желатина. Казалось, это сцена из фильма ужасов.

Я прошел дальше, не останавливаясь. Потом крики человека прекратились, он пришел в себя. Но вонь гнилья надолго осталась в моих ноздрях.

Сейчас на мне противогаз, и резиновый запах перебивает смрад гниющего мира.

Я не чувствую, как пахнут люди, запертые внутри машин. Возможно, они уже давно никак не пахнут.

Их десятки, этих похороненных под снегом автомобилей, этих семейных склепов.

Мы идем по необъятному кладбищу.

Мы идем, как мне кажется, часа два, но часы показывают, что не прошло и тридцати минут.

На окраинных улицах пробки. В первые дни очень многие пытались спастись бегством. Периодически встречаются останки цепных аварий: автомобили вогнаны один в другой, как детали чудовищного пазла. Снег милосердно скрывает мертвых. Как саван. В свете фонариков детали возникают обрывками. Временами мощные порывы ветра, словно гигантская рука, сдвигают нас в сторону или прижимают к земле. Мелкий снег собирается на оторочке куртки-анорака,[31] колет глаза и незащищенную кожу лица.

Меня практически прибивает к первой попавшейся стене. Это деревенское кирпичное здание.

Люди вокруг меня останавливаются.

Чья-то рука хлопает меня по спине, заставляя подскочить на месте.

Дюран указывает рукой на снежную стену впереди. Потом стучит указательным пальцем по моей груди.

— Проверяйте дозиметр каждые пять минут. Вы сделали это?

— Нет.

— Покажите.

Капитан приподнимает пластиковую панель, подвешенную к левому карману моего анорака.

— Бояться нечего, — заключает он, — все в норме. Запомните — каждые пять минут.

— Надеюсь, вы знаете, куда мы идем.

— Будьте спокойны. Это там, впереди. Осталось немного.

Я киваю, но Дюран как будто колеблется. Как будто бы он хочет сказать что-то еще. И еще он смущен.

— Святой отец, я хотел спросить…

— Да?

— Не могли бы вы помолиться? Я хочу сказать, среди нас нет добрых христиан, но мы все думаем, что от молитвы хуже не будет.

Я смотрю на него. Киваю:

— Хорошо.

Я воздеваю руки. Закрываю глаза. Колючий снег тает на моем лице, стекая по щекам, как слезы.

— Господь, всемогущий отец, мы вверяем свою жизнь твоему милосердию. Мы надеемся на твою защиту, вступая в долину смертной тени. Не откажи нам в Своем благословении и даруй нам силу своей могучей длани. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.

«Амен», — бормочут вокруг меня. Но первым, что я вижу, открыв глаза, оказывается лицо Карла Буна, насмешливое и издевательское.

— Прекрасные слова, святой отец. Действительно прекрасные. Признаюсь, что, когда вы сказали вот это вот насчет долины смертной тени, я, чтоб не сглазить, схватился за яйца,[32] но в целом это было очень даже неплохое выступление.

— Хорошо, — вздыхает Дюран, покачивая головой. — Постараемся продолжить путь. Спасибо, отец Дэниэлс.

— Не за что.

— А ты, Бун, постарайся держать при себе свое мнение. Оно никого из нас не интересует.

Не прибавив ни слова, Дюран поправляет на плече свой автомат.

— Идем.

Мы двигаемся вдоль почерневшей от копоти стены.

— Куда мы идем? — спрашиваю я.

— На небольшую разминку, — скалится Бун.

После этого он уходит вправо, и его фонарик освещает очередную машину. Очередную могилу.

Вскоре он исчезает в метели. Диоп, не говоря ни слова, занимает его место справа от меня. Повязки, которыми замотана его голова, похожи на головной убор туарега.[33]

Я чувствую беспокойство, находясь среди людей, которых еще не знаю, в которых совсем не уверен. Меня тревожит то нахальство, с которым они встречают неизвестность. Одна только мысль о том, чтобы находиться здесь, снаружи, среди ядов и опасностей ночи, привела бы в ужас любого нормального человека. А эти солдаты, эти наемники — они ведь именно наемники, — шагают себе по открытому пространству со спокойствием, в котором есть даже что-то абсурдное.

Несмотря на уверения капитана Дюрана, мы идем долго, двигаясь в потемках, как световой червь. Мы идем по опустошенной земле, и в чуждом пейзаже даже звук наших собственных шагов вызывает тревогу. В течение получаса мы продвигаемся гуськом, и каждый следует за светом фонарика впереди идущего, полагаясь на то, что самый первый знает, что делать и куда идти. В какой-то момент, когда мы, может, преодолели пять миль, а может, прокружили все это время на месте, насколько я знаю, Бун возвращается ко мне, передвигаясь с осторожностью.

— Вы слышали, святой отец? — спрашивает он меня по-немецки.

Я автоматически отвечаю ему.

— А, так вы говорите на моем языке!

Я мог бы ответить ему: «И на семи других». Но я только киваю в ответ.

— Я вернулся, чтобы предупредить вас, святой отец.

— Предупредить? О чем?

— Об опасности.

— Какой опасности?

— Упасть.

Я смотрю на него в недоумении. Он широко улыбается, и прежде, чем я успеваю отреагировать, хватает меня за ремни рюкзака и отбрасывает на большое расстояние.

Вопреки моим ожиданиям, я не падаю на землю, а продолжаю лететь в пустоту. Машу руками, пытаясь сохранить равновесие, но безуспешно. Я падаю, и падение кажется бесконечным.

Я низвергаюсь в ничто.

Яма!

Глубокая!

Я шумно приземляюсь в мягкий снег. Погружаюсь в него на метр. С меня слетает противогаз. Попавший мне в рот снег имеет металлический привкус. Привкус обгоревшего железа.

Я поднимаюсь на ноги. Кое-как нашариваю и натягиваю обратно противогаз. Я в полной темноте. Совершенно непроглядной. Пока я поднимался, я почувствовал руками что-то на дне ямы, нечто вроде шара, и еще какие-то длинные предметы, сломавшиеся под моим весом. Я поднимаю шар и ощупываю его. Через перчатки я ощущаю гладкую поверхность с двумя небольшими отверстиями. «Шар для боулинга», — говорят мне детские воспоминания. Но как только я снимаю перчатку и беру шар голой рукой, дрожь проходит по моей спине.

Это не шар.

Я держу человеческий череп: вот глазные впадины, потом неровная поверхность зубов… Я выпускаю находку из рук. Мои пальцы касаются других предметов, показавшихся мне палками, но это, должно быть, кости.

На четвереньках я отползаю назад, пока спина не наталкивается на что-то твердое. Это стена. Гладкая. Опираясь на стену, я поднимаюсь на ноги и поначалу слышу только свое тяжелое дыхание в противогазе. Шум крови в ушах.

Потом замечаю еще какой-то звук — настолько тихий, что мне кажется, будто это мое воображение.

Но потом я понимаю, что это не так. Что в темноте передо мной действительно есть что-то, от чего исходят ужасные звуки: рычащее животное. Оскалившееся. Огромное.

Оно все ближе.

Я смотрю вверх.

Ничего.

Мелкий снег падает мне на лицо и колет глаза. В темноте я его не вижу.

Животное всего в нескольких шагах от меня. Оно останавливается. Я чувствую, что оно рассматривает меня.

Я стараюсь задержать дыхание. Не делать движений.

Какой-то шорох в темноте справа от меня.

Звук чего-то рвущегося слева внизу.

Прикосновение чего-то к моей ноге.

Это не одно животное. Их несколько. Прижавшись спиной к стене, я оказываюсь в кольце.

Они стоят совсем близко.

Внезапно сверху спускается полоса света. Потом вторая.

Они освещают меня и режут мне глаза.

Открывшаяся мне сцена леденит кровь.

Три ужасающие создания удирают от пролившегося сверху света. Прикрывая глаза руками, они спотыкаются в глубоком снегу. Лучи их ищут, поражают их.

— Держи! — кричит голос и кидает что-то. На лету оно попадает в мое поле зрения, я вижу металлический отблеск, а затем предмет исчезает, провалившись в снег у моих ног.

Я наклоняюсь, чтобы поднять его. Это нож с лезвием не менее двадцати сантиметров в длину. Он заточен, им можно убить.

— Пусти его в ход, козел! — кричит другой голос.

Свет фонарей передвигается, давая монстрам возможность атаковать. После секундного колебания, все трое возвращаются и снова окружают меня.

— Надень очки! — кричит кажущийся мне знакомым голос.

Сначала я не понимаю. Потом дотрагиваюсь до прибора ночного видения, находящегося на шлеме, и опускаю его.

Мои очки не настолько современные, как у других членов команды. Они сильно потерты и как минимум на два поколения старше, чем у Буна и капитана Дюрана. Но они выполняют свою задачу, и сразу, потому что свет выключается, и огромная яма, в которую я попал, снова погружается в темноту.

Три светящиеся фигуры двигаются около меня, как эктоплазма, выделяясь из зеленого тумана, в который прибор ночного видения преобразует темноту. В таком виде они еще ужаснее. Живые мертвецы, как в кино. Они передвигаются медленно, но их движения неожиданны, животны, несмотря на то, что они не могут быть животными. Это человеческие существа, это должны быть человеческие существа, хоть и ужасно мутировавшие. Я чувствую запах гнилого мяса даже через противогаз.

Ни один из них не вооружен. Они двигаются осторожно. Они боятся меня. Моего ножа. Они каким-то образом знают, что я вооружен. Они ходят вокруг меня, рассматривают меня. Они видят в темноте.

Как будто прочитав мои мысли, один из них кидается вперед, пытаясь застать врасплох. Его рука — его коготь — ранит мое плечо. Острая, жгучая боль. Другие руки двигаются, ищут меня, ранят меня. Я инстинктивно реагирую. Нож летит вперед, пронзает плоть. Это рука. Кровь растекается, как пятна света на застывшей фигуре. Я наношу еще один удар. И еще один. Я двигаюсь вперед, дважды ударяя в пустоту, после чего снова попадаю по чему-то живому. Одна из фигур падает на землю, извиваясь, как комок змей. Что-то царапает мою шею сквозь одежду. Я рублю с плеча. Рык, падение. Теперь охотник — я. Последний стоящий на ногах монстр отступает, двигаясь прыжками. Не отдавая себе отчета в том, что я делаю, я размахиваю руками в снегу, рычу, как медведь, бегу за ним, валю его на землю. Я пронзаю его спину ножом, трижды, охваченный ужасом от раздающегося дикого крика, пока наконец не понимаю, что этот животный рев — мой.

Я оборачиваюсь, готовый к новым ударам. Одно из созданий двигается, катаясь по земле. Я наношу ему удар по голове. Еще один. Раздается звук чего-то раскалывающегося, и тварь больше не двигается.

Крепко держа нож в правой руке, я сгибаюсь, тяжело дыша. Я дышу в противогаз, поэтому очки моментально запотевают. Все становится расплывчатым. Я срываю с лица прибор ночного видения, и правильно делаю, так как внезапно множество полос света спускается сверху, освещая дно ямы. Я смотрю вверх. В мерцании падающего снега я вижу лучи шести мощных ручных фонарей. Все кажется мне волшебным, как когда в детстве просыпаешься от кошмара и одну за другой опознаешь вещи, которые тебя испугали.

От крови снег стал розовым, как клубничное мороженое. Три темных тела лежат в беспорядочных позах. Одно из них еще шевелится. Дергает ногой, рукой. Приходит в себя. С высоты раздается выстрел, и голова монстра взрывается. Две, три фигуры спрыгивают на дно ямы.

— Давай, священник! Вылезай!

Рука Буна протягивается ко мне.

— Ты прошел испытание, священник. Давай, ты же не хочешь остаться там в компании этих гнойных мешков?

Я ошарашенно смотрю на три тела. Распухшие лица в гнойниках и язвах. Ногти, длинные и острые, как когти.

— Что… Что это? — мямлю я.

Бун пожимает плечами.

— Они не такие, как зомби из кино. Они живые. Люди, живущие в руинах. Мародеры, по самые яйца пропитанные радиацией. Посмотри на лица. И это еще довольно свеженькие. Видел бы ты по-настоящему гнилых. Вот те действительно похожи на живых мертвецов.

Он тянет меня за плечо в сторону металлической лесенки, висящей на двухметровой высоте на стене, выложенной ужасно грязным голубым кафелем. Без видимого труда подсаживает меня, и я вскарабкиваюсь по лесенке. Четыре руки помогают мне перелезть через бортик.

Я оборачиваюсь.

Бун вернулся назад, к противоположному краю ямы. Храпя, как лошадь, он разбегается. Его ноги мелькают с бешеной скоростью, перемалывая утрамбованный на дне снег. За полтора метра до края он делает прыжок и хватается за нижнюю перекладину лесенки. Вскарабкавшись ловко, как обезьяна, он усаживается передо мной, широко расставив ноги и состроив гримасу.

— Битка! — кричит он. — Проверь, не наделал ли святой отец в штаны.

Связист ухмыляется, но остается на месте.

Бун протягивает мне мой прибор ночного видения, а потом дает пощечину.

— Знаешь, сколько стоят эти очки, священник?

— Это бассейн! — кричу я. — Что делали эти мертвецы на дне бассейна? Зачем ты меня туда сбросил?

— Это я ему приказал, — отвечает за Буна капитан Дюран, вставая передо мной в расслабленной позе, выражающей молчаливую угрозу. Его руки сложены за спиной, как будто он ни капли не боится моей реакции.

— Зачем?

— Мы все через это прошли. Считайте это обрядом инициации. Мы должны были убедиться в том, что в случае необходимости вы сможете управляться с оружием. Но прежде всего, мы хотели узнать, способны ли вы пожертвовать чужой жизнью для того, чтобы спасти свою. Или жизнь своего соратника.

— Обряд? Чей обряд? Вас, так называемых швейцарских гвардейцев?

— В некотором смысле. Мы называем его Триер.[34] Не спрашивайте, почему. Как бы то ни было, вы неплохо справились, правда?

— Их было трое. А если бы они меня убили?

— Тогда они бы вас съели. Откуда, вы думаете, на дне бассейна взялись кости?

— Вы хотите сказать, что держите мутантов-каннибалов на дне бассейна, чтобы тренировать своих людей?

— Мы не держим их там постоянно. Только когда нужно. И потом, их еще нужно подготовить. Морить голодом, дразнить. Чтобы приготовить хороший Триер, нужна целая неделя. Обычно мы делаем его с одним зомби. Но в вашем случае нам пришлось немного поимпровизировать. По мнению Буна, один хорошо натасканный противник эквивалентен трем нетренированным зомби. Мне думается, что это не совсем так, но испытание пройдено. Ну! Мы снова друзья?

Я резко отталкиваю протянутую им руку.

— Дерьмовые вы друзья!

— Дерьмовые… — усмехается Бун. — Ну и дела!

— Заткнись, Бун, — приказывает капитан.

Тот затыкается.

— Медицинскую помощь святому отцу. Руку и шею. Продезинфицировать и забинтовать.

Потом, обращаясь к остальным, добавляет:

— Отец Дэниэлс прошел испытание. Теперь мы знаем, что он в состоянии стать членом нашего отряда, с равными правами и обязанностями. Мы знаем, что он готов биться и что он будет прилагать к этому все силы. Поздравьте его и поприветствуйте как члена команды.

Один за другим, они подходят ко мне: Битка, Диоп, Карл…

Они поживают мне руку, тихим голосом произнося несколько слов или, в случае Битки, шутку.

Последним передо мной встает Бун. Он смотрит мне в глаза с этой своей вечной полуулыбкой на лице. Потом протягивает руку.

— Без обид, священник?

Некоторое время я не отвечаю.

Потом жму его руку.

— Без обид.

Поднимается ветер, завывающий, как привидение.

Стрелка дозиметра опасно близка к красной зоне. Я думаю, что если бы она издавала звуки, то это был бы жалобный вой ветра, пытающегося сорвать с нас одежду и мясо.

Молча мы снова отправляемся в путь сквозь мелкий снег, с каждой минутой становящийся все гуще. Мне кажется, что в группе изменилось что-то важное. Теперь они говорят громче, как будто до этого у них было, что скрывать. Я как будто бы перестал быть чужим.

Я ускоряю шаг и догоняю Дюрана во главе колонны.

— Капитан!

— Да, святой отец?

— Каких еще сюрпризов стоит мне ожидать на пути в Венецию?

Дюран отвечает, не оборачиваясь. Его голос звучит искаженно из-за противогаза и шума ветра.

— С нашей стороны — никаких. Но я не исключаю, что сюрпризы будут. Вы, наверное, заметили, что снаружи довольно опасно?

— То есть, даже без вашего участия, вы хотите сказать?

Дюран встряхивает головой.

— Ну вы же выпутались из этого дела, не правда ли?

— Уж точно не благодаря вам!

Офицер не отвечает. Он продолжает идти, глядя прямо перед собой.

— Вы бы позволили им убить меня? — спрашиваю я.

— Нет.

— А у бассейна высказали, что да.

— Да, я это сказал.

После этого странного обмена репликами мы идем молча. Тьма вокруг нас не предвещает ничего хорошего.

— За сегодняшний день это уже второе падение, которым я обязан Буну. В первый раз идея была тоже вашей, капитан?

— Нет, это его дела. Я тут ни при чем.

— Я ведь мог умереть на дне этого бассейна.

— Могли, но этого не произошло. Как там говорил этот святой? «Что не убивает меня, то делает меня сильнее»…

— Это написал Фридрих Ницше. Он кто угодно, но только не отец Церкви.

— Да ладно, Ницше? Сколько всего узнаешь, общаясь с вами, священниками!

Улыбаясь, Дюран ускоряет шаг. Спустя несколько минут я отказываюсь от попыток угнаться за ним. Зато самого меня нагоняет Бун.

— Вы все еще злитесь? А я думал, что прощение — это, типа, обязательно для священников, — поддразнивает он меня.

— Прощение предполагает покаяние.

— Но я раскаиваюсь, ваше святейшество. Искренне раскаиваюсь.

— Ага, конечно.

— Если бы дело приняло дурной оборот, мы бы вмешались.

— Мне уже сказали. Но уверяю тебя, что, на мой взгляд, оно и успело принять дурной оборот, а все только стояли и глазели.

— Ой, это вы насчет той пары царапин? Видел я их. Шрамы вам очень пойдут. Они дадут вам прекрасную тему для разговоров с женщинами.

— Бун, ты что, издеваешься?

— Зовите меня просто Карл, святой отец. И можно мне называть вас Джек?

— Нет.

— Ну почему?

— Потому что меня зовут Джон, а не Джек. Джон Дэниэлс, а не Джек Дэниэлс. Не как виски.

— Ладно, как хотите. Так что, вы действительно соблюдаете этот обет, как он там называется?

— Зависит от того, какой обет ты имеешь в виду.

— Ну тот, который запрещает связываться с женщинами. Вы из-за это обиделись, да?

— Он называется обет безбрачия.

— Но вы?..

— Да. Я — да.

— Ладно, я пошутил. Знаю я, что такое обет безбрачия. Я тоже когда-то принял его. Теперь, конечно, соблюдать его стало значительно легче. Женщин вокруг немного, и эти немногие определенно не красотки. Да к тому же воняют.

— Все мы воняем, Бун.

— Карл.

— Хорошо, Карл. Как хочешь, Карл.

— От женщины ждешь грациозности и утонченности, а не того, что она будет вонять мокрой псиной или протухшим сыром. В том месте, если вы понимаете, о чем я…

— Понимать-то я тебя понимаю. Но дело в том, что есть некоторые вопросы, которые мне не хочется с тобой обсуждать.

— Ладно. Эй, видели — вон там?

— Где?

Бун моментально меняет тон. Теперь он донельзя серьезен.

— Жди здесь. Спрячься за ту машину.

Он указывает на конический сугроб. Я спрашиваю себя, какая машина скрывается под этим тяжелым белым покрывалом. Быть может, это один из начавших появляться на европейских улицах маленьких электромобилей, имевших все шансы вытеснить старые машины, если бы не ударил молот Скорби?

Я бегу к укрытию. Бун прижимается к земле, направив автомат в темноту. Прибор ночного видения не обнаруживает никаких признаков движения. Я не понимаю, что же такое мог увидеть солдат. Я делаю чуть заметное движение, чтобы встать, но тот, даже не повернувшись в мою сторону, делает знак пригнуться и не двигаться. Как будто у него глаза на затылке.

Я не двигаюсь.

Проходит минута. Две.

Наконец я вижу то, что встревожило Буна: цепочка из шести существ, с виду человеческих, но полностью покрытых белым тряпьем, как призраки саванами. Они двигаются осторожно, шаг за шагом, как какие-нибудь вялые животные вроде ленивцев, двигая глазами по сторонам в поисках чего-то. Как будто их глаза — электрические фонарики, способные шарить в темноте. Они, видимо, не вооружены, но от их очертаний, тем не менее, исходит ощущение нешуточной опасности.

Я потерял Буна из виду. Он как будто бы смешался со снегом. Остальных тоже не видно. Куда они все попрятались?

Как будто бы вместо того, чтобы подумать про себя, я произнес эти слова вслух, выдав тем самым свое местоположение, — один из призраков приподнимает голову, направив нос в мою сторону. Он принюхивается. Противогаза на нем нет. Его очертания похожи на человеческие, но глаза неестественно неподвижны. Они похожи на глаза покойника.

Белая фигура делает шаг в сторону моего укрытия. У меня стынет кровь.

Еще шаг.

Я чувствую его запах даже через фильтр противогаза.

Это не гнойное зловоние, как у живых мертвецов со дна бассейна.

Это приятный запах…

Внезапно я вспоминаю слово.

Парфюм.

Как давно не пользовался я парфюмом!

Страдание убило запахи.

Даже еда больше не пахнет приятно, когда готовишь ее на зловонной керосиновой горелке или разогреваешь на ржавом гриле, перепачканном жиром и копотью от бесчисленных предыдущих блюд.

А вот запах этого существа чист и приятен. Это запах цветов. Я хочу высунуть голову из укрытия, чтобы насладиться им.

Какая-то рука оттаскивает меня назад. Бесшумным рывком затыкает мне рот, не давая закричать.

Я оказываюсь на животе, плотно прижатым к земле. Я не могу пошевелиться… Будто парализован.

Металлический запах ледяного снега вытесняет аромат этого ангельского создания, этого…

Рука освобождает мой рот и с силой поворачивает меня на спину.

Бун смотрит на меня с любопытством. Но даже улыбка на этом лице кажется зловещей.

— Слушай, священник, да ты в рубашке родился! Ты только что спасся от Мускула! Тебе бы эту историю внукам рассказывать, если бы Церковь не запрещала тебе иметь их…

— Что это было? что такое Мускул?

Обернувшись, я с ужасном вижу, что это создание все еще здесь, в нескольких метрах от нас. Как ни в чем не бывало, Бун встает, протягивает мне руку и, когда я беру ее, дергает меня, как вырывает корешок из земли.

— Мускул — это вот это, — говорит он громко, указывая пальцем на белое создание. — Шесть раз по центнеру мяса без глаз и ушей, но с тончайшим нюхом.

Он направляется к существу, которое совершенно не замечает его и разворачивается, чтобы присоединиться к своим, удаляющимся в противоположном нашему направлении.

— Это странные создания. Видишь?

Он показывает на морду — по-другому это не назовешь — этого существа. Его черты напоминают летучую мышь: плоский нос с широкими ноздрями, пустые, слепые глаза, на которые страшно смотреть.

Еще два солдата показываются из темноты.

Невероятно, но существа не замечают их и продолжают двигаться в унисон: шаг шестью правыми ногами, затем шаг шестью левыми… Они как будто составляют единое существо, разделенное на шесть тел. Не обращая внимания на проходящих рядом солдат, создания продолжают свое движение с такой точностью и ритмичностью, что можно подумать, что они идут так с начала времен и могут продолжать веками без остановки.

— Что это? — спрашиваю я шепотом.

Бун и не думает понижать голос.

— Это органы чувств. Органы чего именно? Мы этого не знаем. Мы знаем только, что эти монстры бродят повсюду, принюхиваясь к воздуху и наплевав на радиацию и на опасности внешнего мира. Их всегда шестеро, и может показаться, что это всегда одни и те же, но это не так. Однажды с крыши одного дома мы видели три группы, патрулировавшие территорию чуть больше футбольного поля. Потому что они именно патрулируют. Патрульные обходы. Поисковые экспедиции.

— Поисковые экспедиции чего?

Бун собирается почесать голову под шапкой, но останавливается. Заиметь пусть и простую царапину — это не лучшая идея даже внутри убежища. И уж тем более — снаружи.

Создание проходит мимо нас, ритмично двигая руками и ногами, как машина, и удаляется в темноту.

Дюран набрасывается на Буна, как коршун на кролика:

— Бун, идиот чертов!

— Эй, эй, капитан, за что вы на меня кричите? Что я такого сделал?

— За священника отвечал ты!

— Но я же не виноват, что этот чертов Мускул пошел прямо на него!

Он наклоняется к моему плечу. Оттягивает маску. Обнюхивает меня.

— Да он не сделал «обрызгивание»! Капитан, он не обрызгался! Естественно, они его учуяли.

Дюран качает головой.

— Если бы они его обнаружили, он был бы сейчас мертв.

Он тоже на миг отрывает резину противогаза, обнюхивает мою форму, а потом раздраженно тычет пальцем в сторону Буна:

— Ты! Займи мое место в голове колонны. Я сам займусь отцом Дэниэлсом.

Солдат удаляется, матерясь сквозь зубы.

— Многовато эмоций для одного дня, правда? — говорит капитан.

— Пожалуй.

— Мы называем их Мускулами…

— Знаю.

— …потому, что они кажутся частями единого организма. Как будто они — руки и ноги, отрезанные от человеческого тела, но все же способные действовать скоординированно.

— Выходит, это не люди?

— Не совсем. Не в привычном смысле. Это странные создания, но при этом они кажутся почти нормальными по сравнению с остальными… вещами… которые бродят на поверхности.

— А что они делают? Они опасны?

Капитан морщится:

— Скажете тоже! Мускулы — охотники. Они гипнотизируют своих жертв при помощи странного запаха. Как они вырабатывают этот запах и что они делают со своей добычей, мы не знаем, но не думаю, что они ловят людей для чего-то приятного.

— Они кажутся такими вялыми…

— Их сила в количестве. Прямо сейчас вокруг нас может быть десять-двенадцать таких отрядов, если их можно так назвать. На самом деле, мне кажется, что это такая форма огромного организма, разделенного на части. Представьте себе окружность: снаружи находятся шесть Мускулов. А внутри… Мы считаем, что внутри должен быть Мозг. Но мы никогда не подходили достаточно близко для того, чтобы убедиться в этом.

Белые фигуры растворились в снегу. Исчезли. Как будто их никогда и не было.

— Бун говорил о каком-то «обрызгивании».

Дюран кивает:

— «Обрызгивание», да. Ну, это штука, которую мы всегда делаем перед тем, как выйти наружу. Вы, наверное, заметили, как мы все пахнем…

— Такое трудно не заметить.

— Мы приобретаем этот запах, обрызгиваясь… такими вещами…

— Вроде чего?

— Вроде… Ну, вроде вот этого…

Он открывает карман рюкзака и достает оттуда запачканный чем-то желтым платок. В него завернута малюсенькая склянка из коричневого стекла, в которой когда-то, вероятно, хранилось какое-то лекарство. Дюран отвинчивает крышку и вытряхивает себе на перчатку что-то маленькое и черное. Улыбаясь, подносит это к моему носу.

Даже сквозь фильтры это моментально производит на меня оглушительный эффект. Если бы Дюран не поддержал меня, я упал бы на землю.

— Господь всемогущий! Что это за вонь?

Дюран закрывает пузырек.

— А вы как думаете, святой отец? Это сок мертвеца. Так его называют те, кто выходит наружу и вынужден каждый раз использовать его. Сок мертвеца, бульон мертвеца, «обрызгивание», трупная кислота… На деле это концентрат гноя разлагающегося трупа. Его разработал русский профессор, с которым вы делите жилье.

— Максим?

— Он. Иногда ему приходят в голову гениальные идеи. Сок мертвеца не позволяет Мускулам почуять тебя. Я отдал приказ, чтобы вас тоже… обработали… перед выходом. Очевидно, кое-кто не подчинился.

— Кто?

— Это, если позволите, мое дело, святой отец. Разрешите мне самому разобраться с ним. Будьте уверены, ответственный заплатит за это.

— Но если меня не… обработали этим соком, как же они меня не обнаружили?

Дюран пожимает плечами:

— Думаю, что вас спасла ваша борьба с Восставшими.

— С кем?

— С теми, кого вы повстречали на дне бассейна. Восставшие, зомби — называйте, как хотите. Они не мертвы — по меньшей мере, не в обычном смысле этого слова — но они несомненно разлагаются. Видимо, их вонь осталась на вас. Недостаточно для того, чтобы выдержать близкое столкновение, но на расстоянии, которое отделяло вас от Мускула, этого хватило. Знаете, вам крупно повезло. Я потерял уже трех человек из-за этих… этих существ…

Порыв ледяного ветра доносит до нас металлический шум, похожий на царапание.

— Идите за мной, — говорит капитан.

Мы поворачиваем за угол. Остальные члены команды оцепили какой-то магазин. Рядовой Битка и капрал Диоп поднимают проржавевшие жалюзи, на которых нетвердой рукой выведено крупными красными мазками: «ОПАСНО! НЕ ПОДХОДИТЬ!».

— Внутрь, быстро, — не обращая внимания на надпись, приказывает Дюран и силой заталкивает меня в пропахший плесенью темный проход. Остальные вваливаются с аккуратностью стада носорогов, угрожая сбить меня с ног. Когда все входят, Битка и Диоп опускают жалюзи.

Приборы ночного видения быстро приспосабливаются к слабому свету, просачивающемуся сквозь щели закрытых жалюзи. Помещение завалено ящиками и другими предметами неправильной, неопределенной формы.

— Хорошо, мальчики, — говорит капитан. — Все тут? Отлично. Снимите очки, быстро.

Я починяюсь.

Слышится странный шум, словно ворчание гигантского зверя. Потом — громкий свист над головой.

Шесть из десяти висящих на потолке длинных неоновых трубок загораются, питаемые только что запущенным Буном электрогенератором.

Я так давно не чувствовал запаха бензина. Это приятный запах, как в детстве, когда я вдыхал резкий аромат выхлопных газов, точно духи. А еще мне нравился запах модельного клея. Одно время считалось, что человечество убьет нефть. Теперь же, двадцать лет спустя, бензин стоит дороже золота, а конец света хоть и наступил, но нефть не имеет к этому никакого отношения.

Я шумно вдыхаю. Остальные улыбаются.

— Приятно, да? — посмеивается Бун. — Куда лучше, чем Пот Мертвеца.

«Сколько названий для одной мерзости», — думаю я. Говорят, у эскимосов было восемьдесят разных слов, чтобы обозначить снег. Я хочу сказать это Карлу, но удивление от того, что я вижу, заставляет меня разинуть рот.

Чистая комната. Ни пылинки. А предметы, скрывающиеся под серой тканью, оказываются дюжиной новых, с иголочки, мотосаней. Медленно, по мере того, как гвардейцы снимают с них покрышки, они открывают свои формы. И цвета. Господь всемогущий, как они красивы…

Пламенно-красный, васильково-синий, изумрудно-зеленый…

Названия этих цветов вдруг приходят мне на память, возвращая в те времена, когда мир не был сплошь серо-черным, когда в нем были свет, а также прекрасные цвета и звуки.

Я приближаюсь к одной из машин и провожу рукой по изгибам бака. Даже сквозь плотные перчатки чувствуется его гладкость, его совершенство…

Под моими пальцами Грааль из мифической, потерянной эпохи, когда машины вроде этой хозяйничали на Земле. Теперь их больше нет. Как нет и животных, способных возить нас на своих спинах: ни лошадей, ни ослов, ни мулов. По крайней мере, не здесь. Не в мире, где кошка, не говоря уже о собаке, считается чудом.

Мы пожрали всех существ, которых сочли съедобными.

В том числе человека.

Все мы, в той или иной степени, каннибалы. Не обязательно быть монстрами, чтобы питаться себе подобными. В гидропонных теплицах подземелий святого Каллиста кости и плоть мертвых используются в качестве удобрения. А свечи, освещающие наши подземные алтари, наши письменные столы… из чего, думаете, они сделаны? Из пчелиного воска? Но пчел больше не существует. Кто-то когда-то сказал, что мир пропадет, что случится катастрофа, если будут уничтожены пчелы. Отсутствие опыления означает отсутствие плодов. Если пчел не станет, случится беда! Ну что ж, все произошло с точностью до наоборот: это катастрофа убила пчел. Эра Прогресса обратилась Новым Средневековьем.

Естественно, мы не знаем, как обстоят дела в других местах. Смешно, если тьма опустилась только на эту страну, а повсюду вокруг нас продолжается нормальная жизнь. Максим покачал головой, когда я высказал ему эти подозрения.

«Боюсь, что так везде, — сказал он мне. — Вся планета полетела к чертям. Сначала бомбы, а потом то, что мы когда-то называли ядерной зимой. Может, через тысячи, через миллион лет какое-нибудь насекомое — хотя бы один из тараканов, они будут последними выжившими… — эволюционирует в форму, похожую на пчел. Какое-нибудь семя, спрятанное в глубине, снова зацветет. Наша планета снова покроется зеленью, и будут цвета, и свет, и жужжание насекомых, и щебетание птиц… Но пока что мир спит сном, глубоким, как смерть, и по поверхности Земли бродят создания, будто вышедшие из кошмара. И, так или иначе, нас там уже не будет», — заключил мой друг, подняв пустой стакан в знак иронического тоста за наш вид.

Я отрываю руку от блестящего металла, покрытого настолько безукоризненной краской, что она кажется новой. «ЯМАХА» — написано на боку машины.

— Вы умеете водить такие, святой отец? — спрашивает Дюран, открывая еще одни мотосани, черные и выпуклые, как скарабей.

— Да. Там, где я провел детство, зимы были сибирские. Я уже очень давно не водил, но думаю, у меня не будет проблем с…

— Чистейшая правда. Говорят, что ездить на велосипеде — это как заниматься любовью, — комментирует Бун за моей спиной, срывая ткань с красных, как и стоящие передо мной, мотосаней. — Хоть это и не велосипед, а вы явно не знаете, каково заниматься любовью…

— Исчезни, Бун, — приказывает капитан.

— Благословите меня, капитан, ибо я сказал правду, — усмехается солдат, удаляясь к рабочему столу, вокруг которого собрались все остальные участники экспедиции, за исключением капрала Росси. Маленький итальянец стоит у двери, так сосредоточенно глядя на жалюзи, как будто боится, что они могут в любой момент сбежать.

Дюран улыбается:

— Вам повезло, что вы уже умеете управляться с мотосанями. У нас нет времени на то, чтобы еще и давать вам уроки вождения.

— Главное, чтобы Бун больше не давал мне уроков полового воспитания. Признаюсь, он мне очень надоедает.

Дюран отряхивает рукой перепачканную сажей шершавую перчатку. Снег может даже показаться белым, но на самом деле это не так. Пепел предметов и людей, убитых в атомном пожаре Страдания, все еще путешествует во времени и периодически ложится на нас, холодный и тревожный, как ласка незнакомца.

— Не судите Буна чересчур строго, святой отец. У каждого из нас есть своя история. И история Буна ужасна. Во время ЖАН… Великой Скорби, Судного Дня, или как вам там нравится его называть… в тот день Карл потерял всю семью. Жену, двух дочерей. Он работал в Остии, на археологических раскопках на территории порта…

— Этот хам трудился на раскопках?!

— И при том вовсе не как чернорабочий. Карл Бун был уважаемым специалистом по греческой эпиграфике. Одним из самых крупных талантов в этой области.

— Остия — римский город, а не греческий.

Дюран отрицательно мотает головой:

— Бун говорил мне, что на самом деле Рим населяло множество разных народов, каждый из которых говорил на своем наречии. Единственным общим языком был греческий.

Я смотрю на солдата, смеющегося и перешучивающегося со своими боевыми товарищами, порой весьма грубо: удары под зад, жуткие гримасы… Трудно представить его археологом.

— Бун рассказал мне, что в одном подземелье остийских руин, в здании, которое в течение какого-то времени, по-видимому, служило тюрьмой, было найдено множество греческих надписей, вырезанных на стенах, вероятно, заостренным осколком глиняной посуды. Их никто не замечал, пока один фотограф, которому нужно было сделать иллюстрации к историческому путеводителю по Остии, не использовал яркое освещение. Оно и выявило надписи на стенах камеры, которые затем были прояснены химической обработкой.

— Какие надписи?

— Бун сказал мне только, что они были ужасны. Что прочтя их, он почувствовал желание бежать со всех ног, неважно, куда. Бежать и все забыть. Когда он выходил из крытой траншеи раскопа, земля начала трястись и подскакивать. Один, два, три раза, по мере того, как снаряды поражали столицу. Бун упал, и потолок раскопа обрушился, похоронив его под собой. По счастью, он не потерял сознание и сумел выбраться из-под покрывшей его кучи земли и туфа…

Когда доктор Карл Бун вышел из раскопа, он увидел, что небо почернело и покрылось красными, как кровь, пятнами. На востоке загорелся яркий свет, за которым последовал чудовищный грохот и порыв ветра, похожий на дыхание дракона. Так это описывает он. Он оставался в том подземелье три дня, потому что понял, что произошло. Мобильный не работал, как и спутниковый телефон ответственного за раскопки, который никак не мог взять в толк, что же произошло. Хоть Бун и пытался втолковать ему, сама мысль о ядерной войне была так страшна, что большая часть людей отказывалась даже думать об этом. Они изобретали тысячи разнообразных объяснений, любой ценой стараясь избежать необходимости взглянуть правде в глаза. Бун спасся так: в то время, как остальные решили попытать счастья и выйти из старой Остии, чтобы попробовать добраться до центра Рима в тщетной надежде, что в городе больше вероятность спастись, он остался, замкнувшись в своей боли и страхе. Остальные ушли, оставив ему немного провизии, до которой Карл так и не дотронулся. Он вернулся вглубь раскопа, свернулся клубком и проспал целых три дня, пока на поверхности полыхали сосновые рощи и едкий жирный дым покрывал землю, отравляя все вокруг. Когда он проснулся, то первым делом пошел к стене и переписал одну за другой надписи, выцарапанные на известке. Не имея другого материала для записей и желая быть уверенным, что не потеряет эти слова, он вытатуировал их на собственном теле при помощи перочинного ножа и чернил из сломанной ручки. Это заняло у него три дня, и в итоге его тело, везде, куда могла дотянуться его рука, и за исключением лица, было покрыто греческими буквами. Так, голый и истекающий кровью, в лихорадке он вышел из помещения и направился в Рим. И таким его обнаружили два других выживших, которые напоили и накормили его и взяли с собой, завороженные высеченным на его коже алфавитом. Он уговорил их переписать эти слова на бумагу, а сам пальцем показывал фразы, которые шли первыми. Те двое сделали это, но, закончив, ушли, оставив его в горячке в заброшенном доме. Там он оставался три дня и три ночи, без еды и воды. Потом он вышел и в трансе побрел к Риму.

Мы нашли его с окровавленными ногами, с телом, покрытым тонкими шрамами в форме греческих букв… Мы приняли его в наш отряд. Так Бун из археолога превратился в солдата. Не стоит недооценивать его, святой отец. Он хороший боец и преданный товарищ. И мозги у него — высший класс. Все остальное лишь поза, притворство. Способ примириться с реальностью. Не верьте первым впечатлениям.

— Я не могу представить себе его археологом, — решаюсь я наконец высказать начистоту.

Дюран медленно качает головой:

— А что, священнослужителем можете? Карл Бун был священником. Как вы. Иногда вещи — совсем не то, чем кажутся. Это ведь и в вашем Евангелии написано, нет? Мы видим как бы сквозь тусклое стекло…

— Я думал, что это и ваше Евангелие. Так что же там было написано, на этой стене? Что написано на теле Буна?

Капитан не отвечает. Он смотрит на меня с улыбкой.

— Имейте веру в Бога. Но и дозиметр время от времени проверять не забывайте.

Потом, продолжая улыбаться, он поворачивается ко мне спиной и идет к мотосаням.

Солдаты возвращаются с балкона с ящиками инструментов и пластиковыми канистрами, полными зеленой жидкости с отвратительным запахом. Они открывают баки мотосаней и наполняют их под завязку. По одним мотосаням на каждых двух человек. Один ведет, другой держит оружие и всегда готов к бою. Рыцарь и оруженосец.

К саням Дюрана приделывают небольшой буксир, на котором его люди закрепляют компактный, но тяжелый на вид металлический ящик. На одной стороне ящика что-то написано. Сквозь дыру в покрывающем его зеленом пластике я вижу часть надписи. Цифры, аббревиатуры. Должно быть, они нашли его здесь, потому что никто не мог нести его всю дорогу от Нового Ватикана.

Удар по спине чуть не сбивает меня с ног. Я резко оборачиваюсь, хватаюсь за нож.

Слишком резко — Егор Битка отшатывается назад.

— Эй, святой отец, я всего лишь ваш номер два…

— Прости, я не хотел тебя напугать.

— Я не испугался. Куда бы мне положить вот это?

Он показывает мне огромную сумку.

— Это моя рация, — поясняет он. — На самом деле, мертвый груз, учитывая, что даже отсюда мы не можем установить контакт с базой.

— Так почему же ты таскаешь ее с собой?

— Потому что, если я ее потеряю или если она сломается, Дюран пристрелит меня.

— Ясно. Думаю, ты можешь повесить ее туда, — говорю я ему, показывая на боковой крючок, который кажется мне достаточно крепким.

— Мне нужно, чтобы руки были свободны, понимаете? Конечно, эти штуки ездят быстро, но снаружи есть существа, передвигающиеся шустрее, чем мотосани…

— То есть, вы используете их не первый раз?

— Нет.

— Они выглядят, как новые.

— Потому что это не те, что мы использовали. Те снаружи, совсем развалюхи. Мы используем новые в каждой миссии.

— Какого рода миссии?

— То одно, то другое. Дайте-ка посмотреть на этот крючок. Ага, вот. Прекрасно держится.

— Учитывая, что нам придется прижиматься друг к другу, ты тоже мог бы называть меня на «ты».

— О’кей, святой отец. Главное, чтобы вы не расценивали это как заигрывание.

Он подмигивает, как мальчишка. Его лицо, испещренное морщинами и старыми шрамами, кажется чудесным видением.

Я не могу сдержать улыбку.

— Минутку внимания, синьоры, — обращается к нам голос Дюрана. — Мы отправляемся через пять минут. Следуйте за ведущими санями и учитывайте, что мы должны добраться до Станции Аврелия до рассвета, а перед Станцией нам еще надо сделать остановку в метро, на EUR.[35] Оба пункта уже установлены на навигаторах. Помните, что, если вы потеряетесь, вы должны вернуться на базу. Не пытайтесь, повторяю, не пытайтесь, снова найти нас. Нам нельзя терять времени. Мы ни для кого не можем задерживаться. Ясно?

Несколько голосов неслаженно и безо всякого энтузиазма подтверждают: «Ясно».

— Минутку, — говорю я. — Я никогда не слышал об этой «Станции Аврелия». Что это такое? Где это?

— Это вы узнаете еще до рассвета.

Римское метро стало (а иначе и быть не могло) первым убежищем населения после того, как радиация начала собирать свою смертельную дань. Думаю — хоть, вероятно, мы никогда этого и не узнаем, — что то же самое произошло и в других частях света. Но метро в Риме, в отличие от московского или лондонского, не очень глубоко уходит под землю. Его защита недостаточна. Оно было лишь первым этапом на долгом пути поисков спасения, который для многих тысяч людей обернулся дорогой к смерти.

Нам не известно, сколько людей живет в этих подземных тоннелях. Мы знаем лишь горстку расположенных ближе всего к Новому Ватикану станций. Они так и не признали наш авторитет. Если они нас и уважают, то только из-за нашей военной силы и нашей скверной репутации. Но, думаю, они с радостью воспользовались бы моментом нашей слабости и напали на нас.

Три станции линии А — Аньянина, Чинечитта и Субаугуста — составляют хрупкую общину, находящуюся в перманентном упадке. По крайней мере, таково впечатление, складывающееся из отчетов ватиканской intelligence[36] — возможно, единственной службы разведки, еще существующей в мире. Отношение Совета к этим поселениям гораздо прозаичнее и ограничивается их оценкой с точки зрения военной силы и возможностей присоединения. Рано или поздно Семьи решат, что игра стоит свеч, и независимости этих трех станций придет конец. Сами по себе они не интересны, но линия А ведет прямо к центру Рима и пересекает богатые магазинами и складами зоны. Если Совет решит расширять свою зону влияния, контроль над ней может оказаться стратегически важным.

Но станция, которая должна стать нашей первой остановкой, не из тех, что известны мне. Я с удивлением вижу, что Дюран указывает на карте станцию линии В.

EUR Ферми.

— Зачем же нам останавливаться там?

Он смотрит на меня. Улыбается.

— Это вы тоже узнаете до рассвета.

Стараясь производить как можно меньше шума, Бун и Диоп поднимают ржавые жалюзи. Их мотосани с уже заведенными моторами стоят в центре комнаты. Шум четырех запущенных машин в стенах гаража оглушителен. Фары выключены. Не считая падающего из комнаты прямоугольника света, здесь царит полная тьма.

Диоп и Бун спешат к своим мотосаням. Загораются четыре мощные фары. Моторы громыхают на пределе.

Первым, естественно, трогается Дюран. Мне не удается понять, кто сидит за ним. Потом, обойдя мои сани справа, отправляется Диоп. Бун, обнимающий негра одной рукой за пояс, испускает дикий крик ковбоя, размахивая шлемом, как будто это техасская шляпа.

Толчок в бок. Я тоже двигаюсь с места, дав газу.

Мотосани рвутся из-под меня, кидаются вперед, как если бы у них была своя собственная воля. Как если бы я ехал верхом на животном. Я выезжаю за дверь и устремляюсь вперед, в темноту. Сани летят на полной скорости, кренясь на снегу. Я обретаю равновесие и выравниваю их ход.

На остальных санях — пара впереди и пара сзади — загораются фары. Я нахожу выключатели и тоже включаю свои. Тьму прорезает туннель света — движущийся туннель, как змея вокруг нас: покрытые снегом машины, стены, бесформенные обломки, которые я объезжаю с поющим сердцем. Просто невероятно снова обрести скорость — нечто, что мы утратили в день, когда мир разлетелся на куски. Это фантастическое чувство. Мне кажется, что я лечу по снегу, а мощный свет, идущий с носа саней, представляется мне клинком, пронзающим потемки. Свист ветра у шлема — чистая музыка, как и рев мотора. Весь этот шум, свет — это крик, это вызов, который мы бросаем Злу, окружающему и желающему поймать нас: длинным теням, быстрым теням, ужасным вещам, подстерегающим в каждой дыре, бывшей когда-то дверью, окном. Мы едем сквозь ночь, наплевав на все, неуклонно двигаясь вперед, поднимая облака снега, сверкающего на свету. Тьма, вонь наших убежищ, страх, как тухлый лак покрывающий ямы, в которых мы скрываемся, — все это исчезает в потоке адреналина, заставляющем сердце учащенно биться.

Я слышу чей-то крик, вопль первобытной радости. Только секунду спустя я понимаю, что этот голос — мой. Крик ковбоя, которому мгновенно вторит голос Битки за моей спиной.

Со стороны мы, наверное, кажемся адской бандой: восемь орущих мужчин, оседлавших металлических монстров.

Тьма быстро смыкается за нами. Запечатывает наш путь. Скрывает следы.

Поглощает нас.

Я не очень хорошо знал Рим до катастрофы. Поэтому картина разрушений производит на меня не особо сильное впечатление. Опьянение скоростью уравновешивает мрачность и опасность районов, по которым мы мчимся, как ветер.

В основном мы едем по дорогам, так как они относительно свободны от обломков. Никаких признаков жизни мы не встречаем. Город мертв и мрачен.

Мы как будто на темной стороне Луны.

Егор Битка слегка похлопывает меня по спине. Показывает рукой на темную массу справа.

— Госпиталь Сан-Эудженио! — кричит он мне в ухо.

Я не понимаю, что это значит.

Пять минут спустя ведущие мотосани останавливаются, подняв в воздух фонтан льда. Дюран заглушает мотор.

— Почему мы остановились? — спрашиваю я Битку.

Он подносит к губам указательный палец, делая мне знак молчать.

Полная тишина.

Все мои спутники приготовили «шмайссеры» и нервно вглядываются в темноту в приборах ночного видения.

Проходит десять минут.

Постепенно зрение адаптируется. В легком зеленом тумане появляются какие-то правильные геометрические фигуры, расстояние до которых я не могу определить из-за отсутствия перспективы. Потом я понимаю, что это дома, стоящие где-то в половине километра от нас.

Крошечная фигурка движется в нашу сторону.

Оказавшись на расстоянии ста метров, она в приветствии поднимает руку.

— Мы обнаружили эту станцию год назад. Мы с сержантом Венцелем сопровождали команду собирателей, которая должна была исследовать больницу, которую я показал вам по дороге, Сан-Эудженио. Только вот мы не знали, что и из EUR была послана команда Пэ энд Эс, поиска и сбора…

Квартал EUR был спроектирован во времена фашизма для Всемирной Выставки 1942 года. Разразившаяся Вторая мировая война помешала завершить его возведение. И сама Выставка, естественно, не состоялась. Но квартал, со всей его метафизической архитектурой, вроде прозванного «квадратным Колизеем» футуристического Дворца итальянской Цивилизации, остался.

— Мы обследовали столовые, — продолжает Диоп, — когда практически нос к носу столкнулись с такой же, как наша, командой. Уже собирались стрелять, но у тех хватило ума поднять руки. Их было меньше, и у них было только холодное оружие. И не было противогазов.

После подобной встречи, наверное, нелегко было завязать знакомство.

— Трое мужчин и одна женщина из другой команды сказали, что они пришли сюда с одной из станций метро Квартала Всемирной Выставки, с Ферми. Сержанта это не убедило. Насколько он знал, Ферми — наземная станция. Не очень-то похоже на надежное убежище. Мы и сейчас не знаем, — заключает капрал Диоп, — действительно ли они приходят оттуда или из какого-то другого места? Мы встречаемся на полпути.

— То есть, с тех пор вы имели с ними еще контакты?

Негр не отвечает. Быть может, он понял, что и так уже сказал слишком много.

Я спал очень мало.

Не только из-за увиденного и его смысла.

Здесь слишком жарко. И еще какой-то непрекращающийся шум, как от спрятанной в стене турбины. Когда я спросил человека, провожавшего меня до моей комнаты, что это за шум, он ответил только: «Какой шум?»

Видимо, это кондиционирующее устройство, обеспечивающее циркуляцию свежего воздуха под землей. Но это только предположение, я не могу быть уверен в этом. Как не могу быть уверен в том, что привинченное к стене зеркало — это действительно зеркало, а не стекло, из-за которого кто-то наблюдает за мной.

С тех пор, как я здесь, меня не покидает странное чувство. В юности я путешествовал достаточно много для того, чтобы знать, что значит жить в чужой стране. И здесь я испытываю именно такое чувство. Здешняя атмосфера — язык жестов, молчания — совсем не такая, как в Новом Ватикане. Люди двигаются как будто медленнее, словно обдумывая каждый свой шаг, каждое мельчайшее движение. Они говорят мало, и все кажутся поглощенными каким-нибудь важным делом, не позволяющим им остановиться поговорить с тобой. Но, отойдя от них, ты не можешь избавиться от ощущения, что, оказавшись вне твоего поля зрения, человек, с которым ты разговаривал секунду назад, вновь впадает в полную апатию, как робот после нажатия на выключатель.

А потом, этой ночью, лежа без сна в темноте с закрытыми глазами и пытаясь сосредоточиться на молитве, раз уж не удалось заснуть, я слышал по временам доносившиеся из-за стен странные звуки. Тревожные звуки. Долгий, монотонный крик, как причитание. Эти звуки передавал цемент, искажая и преломляя их так сильно, что они становились похожи на стоны кита под водой. Еще мне показалось, что я слышал какой-то тихий голос, голос взрослого, бормотавший неразборчивые слова, грустно, почти плача.

Шумы и голоса. Всю ночь. Еле уловимые, но все же слышные.

Теперь я думаю, что, может быть, они мне просто приснились?

Что, может быть, в какой-то момент я просто заснул?

Может быть. А может, и нет.

Потому что во сне у меня было настолько яркое видение, что оно показалось мне реальностью.

В детстве меня обворожило одно изображение. Ребенок из семьи методистов, я был поражен рисунком на книге моего одноклассника-католика. На рисунке была изображена одетая в голубое женщина, блондинка со светлыми глазами и с ребенком на руках. Глаза прекрасной девушки смотрели прямо вперед, как будто видя насквозь, а ребенок, младенец, сидел у нее на руках в невероятной позе, вертикально, как взрослый. Его глаза были такого же цвета, как у матери, но ничто не могло сравниться с нежностью и мудростью взгляда этой женщины.

«Мадонна, — прошептал мой друг. — Матерь Божья».

Во сне я тоже слышу голос.

Во сне я тоже устал, как будто шел миллион дней миллион миль. Нежный женский голос шепчет мне на ухо, чтобы я открыл глаза. И вот передо мной она, одетая в голубое. И хотя ее волосы спрятаны под капюшоном и мне видна только часть ее лица, я убежден, что это и есть женщина из той книги, Богоматерь.

Ее смех звучит как трель кларнета, как течение ручейка:

— Нет, я не Мадонна. Зови меня…

Она произносит имя, но мне не удается его понять. Это огорчает меня.

— Мы скоро встретимся.

Она поднимает руку. Делает движение, и при этом движении перед моими глазами открывается заколдованный пейзаж: окутанное солнечным светом спокойное море, и по ясной поверхности воды движется корабль с белыми парусами.

Во сне я не могу произнести ни слова.

Женщина поворачивается ко мне спиной. Она медленно идет в сторону моря.

Я словно парализован. Я смотрю на нее и ничего не могу сделать.

Сделав несколько шагов, она оборачивается.

Она улыбается мне улыбкой, ясной, как заря.

— Голоса, которые ты слышишь, скоро умолкнут.

При этих загадочных словах ее тело начинает растворяться и бледнеть, пока окончательно не теряется в прозрачности воды. Пока не остается только море и его голубизна, и пустота без снов не затягивает меня.

— Дюран, остановитесь! Мне надо поговорить с вами!

Капитан Гвардейцев даже на самую малость не замедляет свой ритмичный шаг. Чтобы не отставать от него, мне приходится почти бежать.

Вой сирены заполняет подземный коридор.

— Не сейчас, святой отец. У нас меньше часа до отправления. Скоро стемнеет. И случилось нечто непредвиденное.

— Но это срочно!

Дюран резко останавливается. Строго смотрит на меня.

— Возвращайтесь наверх, отец Дэниэлс. У нас проблема, и мы должны решить ее.

Мы сворачиваем сначала в один коридор, затем в другой. Дюран упорно отказывается меня слушать. А ведь мне стоило немалого труда отыскать его. Признание женщины так меня потрясло, что я не мог не поговорить о нем с капитаном. Я повсюду искал его, но никто не признавался, что знает, где он. В конце концов Бун посоветовал мне попробовать поискать его на электростанции. Один из обитателей станции проводил меня до самого нижнего уровня, где располагались все служебные помещения.

И в этот момент прозвучал сигнал тревоги.

Мы поспешно входим в большую комнату, освещенную неоновыми трубами, одна из которых мигает, явно сломанная.

Помещение похоже на моторное отделение корабля.

— В чем проблема? — спрашивает Дюран у похожего на иссохшего ворона человека, сидящего на машине, из которой валит едкий дым.

— Проблема? Нет никакой проблемы. Все наши проблемы уже позади! Эта машина дохнет!

— Что нужно сделать? Какая запасная деталь вам нужна?

— Никакая. Видите? Машину испортили нарочно. Она больше никогда не будет работать. Она сдохла, понятно? Сдохла!

— Кто это мог быть? — рычит Дюран.

— Какая, на хрен, разница? Мы обречены, понятно?! Обречены! Если эта машина сдохнет, мы тоже сдохнем!

Дюран достает из кармана рацию:

— Соберите население. Чтобы все были в столовой в восемь ноль-ноль! Отыскать каждого. Они нужны мне все, ясно? Все! Включая вас, священник, — заканчивает он, убирая аппарат обратно в карман. Потом в ярости уходит.

Человек, похожий на птицу, всхлипывает, глядя на дымящуюся машину. Запах горящего пластика вызывает тошноту.

— Что это? — спрашиваю я его. — Для чего она служит?

— Это компьютер, регулирующий перемещение топлива из метанового мешка в обогревающее устройство. Без него за несколько часов пропадет свет и отопление… Вопрос одного, максимум полутора дней. Потом это место станет холодным, как могила…

— У вас нет печей?

— Есть, конечно. А что нам в них жечь? Они газовые!

У человека исступленный взгляд. Микеланджело мог бы использовать его как модель для одного из пророков Сикстинской Капеллы. Пророка несчастья.[42]

— Кто это мог быть? — как и Дюран, спрашиваю его я.

Человек качает головой:

— Только сумасшедший.

— А следовательно?

— Следовательно, любой из нас. Здесь, на станции Аврелия, мы все сумасшедшие, вы не знали? Все! Мы все сумасшедшие! Все мы вкусили плод древа познания добра и зла и обезумели. Кто вам сказал, что это сделал не я? Я лучше всех знаю эту часть станции и…

Голова человека разлетается на красные куски мяса и белые с серым осколки. Часть лица, как маска, отделяется и шлепается о стену с ужасным звуком. Остальное тело — туловище, болтающиеся руки — медленно опускается на пол.

Бун стоит, опираясь на дверной косяк, и дует на ствол своего автомата, как бандит с Дикого Запада.

— Минус один, — ухмыляется он.

— Идиот чертов! — кричит капитан Дюран, врываясь в комнату. — Зачем ты его застрелил?

— Он практически признался.

Я мотаю головой.

— Он только сказал, что это мог быть кто угодно, — поправляю я его.

Дюран смотрит на Буна с отвращением.

— Мне стоило бы отправить тебя под трибунал. А ты ведь знаешь, как действует военное правосудие при военном положении, правда? Ты, я и пуля.

— Jawohl, mein Führer![43]

— Пшел отсюда, идиот!

— Вы его не накажете? — удивленно спрашиваю я Дюрана.

— За что?

— Как это «за что»? Он только что хладнокровно убил человека!

Капитан пожимает плечами:

— Меньше чем через два дня это место превратится в огромную могилу. Тот, кто сделал это, хотел покончить с собой. И, сделав это, забрал с собой всех остальных. Если этот человек виновен, тем лучше. Но это все равно ничего не меняет. Они все обречены.

Я испытываю желание заговорить с ним об исповеди жены диакона. Но удерживаюсь от этого.

— Почему вы говорите, что они обречены? Они могут пойти в Новый Ватикан.

— Ах да! И как же? Нам понадобились часы, чтобы доехать сюда на санях. А им придется идти пешком. У них бы это заняло не меньше трех дней. Никто из них не выжил бы. Им лучше оставаться здесь. Оранжереи, конечно, жаль. Приятно было время от времени есть свежую еду. Но ничего не поделаешь.

— Ничего не поделаешь? Как вы можете быть так циничны? Мы говорим о десятках человеческих существ!

— Вопрос точки зрения. Некоторые думают по-другому.

— Что скажет кардинал Альбани, если вы оставите их умирать?

Дюран разражается смехом.

Это очень неприятный смех.

— Альбани ничего не знает об этом месте. Это мы обнаружили его. Оно наше.

— Ваше?

— Военный аванпост. Под нашим контролем. И в нашем распоряжении. Смотрите на это как на… протекторат. Мы обеспечиваем их безопасность. И свое молчание…

— Молчание о чем?

— Это не ваше дело, священник.

— До вчерашнего дня вы называли меня «святой отец».

— Вчера было вчера.

Я указываю на машину. Дым становится все гуще. Открытые язычки пламени, мизерные, но угрожающие, начинают появляться в черноватой дымке.

— Вы бросите ее так?

— Это не наша проблема. Идемте со мной, святой отец.

— А если я не захочу?

— Можете оставаться здесь, — отрезает Дюран, поворачиваясь и выходя из комнаты.

— Вам не понравится то, что вы хотите увидеть.

— Понравится мне это или нет, я должен видеть это.

— Я не понимаю, зачем?

— Именно это я и сам говорю себе. Что я не понимаю. И поэтому я должен увидеть. Я должен знать.

— Как хотите, — вздыхает Ломбар, распахивая следующую дверь. Потом шепотом произносит несколько слов, которые мне не удается разобрать. Произносит с раздражением.

В коридоре за дверью темно. Из него доносится скверный запах, смешанный с вонью дезинфицирующего средства. Мало-помалу мои глаза привыкают к темноте, которая оказывается не полной, потому что свет, идущий из комнаты, в которой мы находимся, открывает какие-то предметы, какие-то неподвижные кучи тряпья на полу.

Потом, среагировав на свет, одна из теней начинает двигаться.

Это похоже на движения огромной улитки. А потом улитка открывает глаза.

Однажды, когда я еще учился в семинарии, один священник сказал, что дети — это лилии на полях Господних.[44] Я рад, что он сейчас не здесь и не видит собранный на этом поле ужасный букет. Не видит эти создания, слепые от жизни в темноте, лежащие в собственных экскрементах, как свиньи. Знали ли они хоть когда-нибудь — хоть в одном движении — нежность? Возникало ли хоть один раз у тех, кто так обращался с ними, подозрение, что и в этих созданиях может быть искра Божьего света?

Я не думал, что после всего, что я прошел, после боли, которую мне причинила уверенность в том, что я потерял родных и стольких дорогих мне людей, я еще способен так плакать. Но слезы льются, не останавливаясь, увлажняя эту гнилую землю, испачканную нечистотами и мерзостью, наибольшая из которых — безумие тех, кто задумал весь этот ужас.

Когда я спросил Ломбар, ей ли пришла в голову эта идея, она выругалась, а потом поинтересовалась, не сошел ли я с ума.

— Я пришла сюда три года назад. Меня привел Марк. Он предупредил меня о том, чего мне стоило ожидать, но даже при этом… Это было ужасно…

Она наклоняется к одному из этих созданий. Оно чрезвычайно худое, истощенное. У него четыре руки. И глаза, голубые, как васильки.

— Это мальчик, — отвечает Ломбар, как будто прочитав мои мысли.

Она объяснила мне, что процент рождения уродов на станции был равен ста. Со временем, заметив, что у них больше не рождаются нормальные дети, жители Аврелии убедили себя в том, что их постигло проклятие цыганки.

— Естественно, разбрасываться ценными белками было бы неразумно. Поэтому все, кроме отца и матери ребенка, принимали участие в том, что они называли — не пугайтесь, святой отец, — причастием плотью…

У некоторых из детей увечья явно не от рождения. Ампутированная нога или рука…

— Боже всемогущий…

Крошечная рука тянется к моим штанам и хватается за ткань. На этой руке семь пальцев.

Мне кажется, что сейчас Господь как никогда испытывает меня. Церковь учит мне считать священной всякую жизнь. Запрещает мне убивать. Но сейчас я подчиняюсь авторитету выше Церкви. Я подчиняюсь собственной совести.

Стоны детей разрывают мне сердце.

— Они страдают? — шепотом спрашиваю я Ломбар.

— Конечно, страдают.

— Тогда освободите их. Умоляю вас, освободите их! — вздыхаю я, отрывая взгляд от уродливого гриба.

— Вы уверены, что хотите, чтобы я… сделала это?

— Да. Я прошу вас, доктор.

Ломбар достает из кармана халата шприц с очень длинной иглой. Потом со всей возможной аккуратностью раздвигает тряпье, покрывающее грудь ребенка-уродца. Пальцами ищет какое-то место на белом теле, после чего резко погружает иглу в грудную клетку этого создания и до упора выжимает поршень. Шприц пуст. Воздух входит в сердце. Глаза ребенка расширяются, а потом застывают, как на фотографии.

Я читаю молитву, а потом смачиваю палец золотистой горячей жидкостью, наполовину заполняющей металлическую фляжку. Это масло, драгоценный предмет из прошлого. Никто не утверждает, что оно оливковое, и к тому же, оно уже точно непригодно в пищу. Но его символическая ценность безгранична.

Я осеняю крестом лоб мертвого ребенка.

— Следующего, — шепчу я.

Спустя десять минут все кончено. Все восемь созданий, восемь голов скота, восемь агнцев… покоятся недвижимо. Теперь — навсегда.

— Для человека, так сильно беспокоящегося о судьбе тех людей, вы поступили не особо рационально, — спокойно замечает Ломбар, закрывая за нами тяжелую стальную дверь. — Теперь через два дня они превратятся в тухлое мясо. Если бы вы оставили их в живых, их хватило бы на какое-то время.

Я удивленно смотрю на нее. Она пожимает плечами:

— Я ученый, святой отец. Я верю, что после смерти мы становимся куском мяса, и все. И это меня вовсе не расстраивает. Я бы не расстроилась, если бы кто-нибудь съел мой труп, чтобы выжить.

— Мы по-разному смотрим на вещи, это точно. И я этому очень рад.

— А, да. Верно. Вы голос нашей совести! Вы стражи нашей духовной чистоты! Тогда скажите мне, отец Дэниэлс, где был ваш бог, когда бомбы падали на мой город, превращая в пыль всю мою семью? Где он был, когда я хромала по холоду и тьме, питаясь тухлятиной, которую находила на земле? Где он был, когда семь мужчин поймали меня и насиловали в течение многих дней, говоря, что таким образом они делают бифштекс нежнее? Когда Дюран пришел в их лагерь, один, оглядел их одного за другим, спокойно, почти расслабленно… Они были вооружены до зубов, а он нет… Он посмотрел на меня и улыбнулся мне… Подмигнул мне и сделал быстрое, как молния, движение…

Резкий щелчок.

Металлический лязг.

Закрывается еще одна дверь, запечатывая под собой ужас, но не весь, не тот, который Адель Ломбар вырывает из себя, пригоршнями бросая в меня.

Мне кажется, что я практически вижу то, что она описывает.

Дюран входит в круг сидящих мужчин. Их шестеро. Должен был быть еще седьмой, он стоял на посту. Но он больше не проблема. Его больше нет. «Теперь их шестеро», — смеется Адель, вспоминая.

Дюран делает пол-оборота вокруг себя, разбрасывая сапогом горящие головешки, которые попадают в двух человек слева от него. Один из них роняет нож, огромный нож Боуи,[45] и это становится его последней ошибкой. Этого достаточно. Дюран подбирает его и ловким движением бросает в одного из мужчин справа, которые за это время успели встать и достают из кобуры пистолеты. Человек падает с ножом в горле. «Как во сне», — думает Адель. Все происходит, как при замедленной съемке. Как в кино. Рукой в перчатке незнакомец с нежными глазами берет еще одну пригоршню головешек и вдавливает их в глазницы главарю банды. Тот с криками падает. Дюран падает рядом с ним, уворачиваясь от летевшей ему в голову пули. Подбирает пистолет. В этом замедленном времени он успевает покривиться, заметив плачевное состояние оружия. Черт с ним, сойдет. Он целится и спускает курок, первым выстрелом разнося на куски челюсть, а вторым — поражая в сердце стрелявшего в него человека. Потом вставляет ствол «Беретты»[46] в рот главаря банды и спускает курок.

«Еще три выстрела», — умоляет Адель.

Но они не понадобятся. Выстрелом в голову он убивает еще одного, и оставшиеся двое падают на колени, бросив оружие на пол.

«Мой спаситель — красивый мужчина, — думает Адель, еще в замешательстве от ужаса и боли этих дней. — Красивый и благородный мужчина», — думает она, обрабатывая рану от задевшей его голову пули. У него даже есть полный разнообразных вещей набор для оказания первой помощи. Какое чудо! И прежде он позаботился о ней: перевязал ее исцарапанную грудь, лобок, вытер от крови ее разорванный анус, обращаясь с ней нежно, как мать с ребенком.

Потом, прежде чем самому получить помощь, он большим пальцем показал на лежавших на полу мужчин. Их почти полностью покрыл мелкий снег. Они уже стали похожи на привидения.

«Хочешь сама сделать это?» — спросил он Адель.

Она сделала отрицательное движение головой.

Должно быть, глядя на нее, капитан Дюран подумал, что Ломбар — очень красивая девушка и что под грязью, и шрамами, и волосами, похожими на шерсть бродячего пса, должно было скрываться очень красивое лицо.

«Хорошо, тогда я», — сказал он спокойно. Снег затрясся на телах пленников, когда они догадались о его намерениях. Но они, естественно, ничего не могли поделать. Тот, что помладше, завыл, когда лезвие огромного ножа вонзилось сперва в его гениталии, а затем в горло.

Второй завизжал, как свинья, которую режут.

Вот, в общем, и все.

Ее спаситель за ноги оттащил трупы подальше от огня, который он развел посильнее, бросив в него обломки деревянного ящика.

Затем он сел рядом с ней.

Она попросила у него разрешения обработать рану на его виске.

Он подчинился ей, как будто это был приказ.

«Как тебя зовут?» — спросил он ее.

Но было еще не время. Она промолчала, нежно и умело обрабатывая его рану.

«Из тебя получился бы хороший врач», — сказал он ей.

«Я им и была, — ответит она ему несколько недель спустя. — То есть, в некотором роде. Университетов больше нет, но я все равно в некотором роде доктор».

«Сколько тебе было лет, когда это произошло? Я хочу сказать…»

«Двенадцать».

«Ты очень красивая».

«Нет, это ты красивый», — ответит она ему, потягиваясь под защитой одеял и его объятий, таких крепких…

— Мы не занимались любовью. Не в ту ночь.

— Необязательно… — пытаюсь я перебить ее, но она не обращает на меня внимания.

— Говорить об этом для меня не проблема. А для вас?

— Я священник.

— Но в то же время и человек. Как Иисус. Иисус же был человеком, правда? Он, как и мы, был сделан из мяса.

— Ну…

— Погодите. Мне не нужен урок теологии. Я хочу узнать у вас одну вещь. Что, по-вашему, мы должны были сделать с людьми в той комнате? Они ели своих собственных детей. Убивали. Разводили детей, как свиней…

— Не мне судить их.

— Ах так? А кому?

— Богу, естественно.

— Ах, конечно. Богу. Как же я могла об этом забыть! Бог, который приговорил к смерти миллионы, миллиарды людей и оставил в живых эту падаль…

— Вы жили с ними.

Адель поворачивается с полными гнева глазами.

— Не смейте смешивать меня с этими людьми! Я не была одной из них. Марк привел меня именно для того, чтобы я помогла им бросить это. Это я начала заниматься этой станцией. Я сделала все для того, чтобы заставить их… бросить старые привычки…

— И все же вы подали мясо на вчерашнем ужине.

Ломбар краснеет. Румянец распространяется на ее белой коже, как след от пощечины.

— Это была не моя идея.

— Нет? Но и не их, сдается мне. Насколько я помню, никто из жителей Станции не притронулся к мясу.

Она не отвечает. Молча смотрит на металлическую дверь, скрывающую то, что было зловещей фермой, а теперь стало могилой.

Потом она произносит шепотом слова:

— Вчерашнее мясо… это был сын диакона…

Я отворачиваюсь. Волна желчи поднимается из моего желудка. Меня выворачивает. Кислой, отвратительной рвотой. Адель поддерживает мою голову, помогая мне устоять на ногах, пока я извергаю из своего рта все, кроме воспоминания, оставшееся от этого мяса.

Я снова поднимаю голову. Вытираю рот тыльной стороной ладони.

— Вы не могли бы помолиться за них? — шепчет Адель…

— Конечно.

Вечный покой даруй им, Господи,

и вечный свет пусть светит им,

да упокоятся с миром.[47]

Аминь.

Почему я чувствую себя так фальшиво, произнося эти слова?

Почему мне кажется, что ошибаюсь я, а не Ломбар?

— Господь всемогущий, — говорю я, — сжалься над ними и над теми, кто сделал зло им и их детям. Совершенные ими грехи не заслуживают кары Твоей. Сдержи гнев Свой в бесконечной справедливости Своей и даруй им возможность обрести на груди Твоей покой, которого они не смогли обрести на этой Земле.

— Аминь, — говорит Адель. — А теперь идемте, святой отец. У нас мало времени.

Вернувшись в комнату, мы обнаруживаем, что худшее, как я и боялся, уже произошло. Все жители станции Аврелия лежат на полу, как сломанные куклы. На них практически нет крови. Я понимаю, что именно здесь произошло, только когда замечаю четыре прислоненные к стене мотыжные рукоятки со снятыми наконечниками. Одна из них сломана.

Я оборачиваюсь к Ломбар, ожидая увидеть на ее лице выражение ужаса при виде того, что случилось с людьми, с которыми она прожила столько времени.

Ничего подобного. Никакой реакции. Она абсолютно холодна, как будто ожидала увидеть именно это. Непристойную общую могилу, в которую превратилась эта комната.

— Я буду готова через пять минут. Мне нужно сходить в лабораторию за моими записями.

Ломбар разворачивается на каблуках, равнодушная к сцене смерти.

— Они сами выбрали это, — сухо говорит Дюран, поймав мой взгляд.

— Как будто у них был выбор.

— Был. Умереть сразу или отправиться в путь. Они выбрали, — повторяет он ледяным тоном. — А теперь давайте выбираться отсюда. Мы уже потеряли целый час темноты.

— Забыли кое о чем? Наши сани рассчитаны на восьмерых. А теперь нас девятеро.

— Мы поедем не на санях.

Медленно маневрируя, сержант Венцель вывел за пределы станции странный автомобиль, похожий на доисторическое животное. Я знаю, как он называется. В мире до Великой Скорби он был символом экономической мощи и высокомерия. Это «хаммер», военный джип, стальной бык, не подходящий для мирных улиц старого мира. Но для нашего мира он идеален. На крыше установлена дюжина фар, а на морде — снегоочистительный ковш. Он желтого цвета. Абсурдный цвет, режущий глаза.

Гвардейцы загружают в просторный багажник оружие и снаряжение, в том числе загадочный тяжелый ящик.

— Красивый, а? — говорит Бун, толкая меня в бок. — Мы приехали сюда ради него. И ради мяса, — прибавляет он с дьявольской ухмылкой.

Вторая точно такая же машина — только этот «хаммер» белый и без снегоочистителя — выезжает из станции, за рулем — капрал Диоп. Его стиль вождения совсем не такой, как у Венцеля. Он врывается на площадку, затормозив в миллиметре от мотка колючей проволоки.

Диоп опускает стекло.

— Офигеть! — перекрикивает он шум мотора. — Скажите мне, что в Раю я буду водить такую штуковину!

— Спроси у отца Джека, — отвечает Бун, собираясь сесть в «хаммер».

— Э, не! Ты не сядешь в мою машину, чертов мозготрах!

— Садись в наш джип, Бун, — отрезает капитан Дюран, помогая доктору Ломбар уложить в пустой багажник две объемные сумки и подняться на заднее сиденье.

— Я блюю от желтого цвета, капитан.

— Да ты всегда блюешь, козел! — настаивает Диоп.

— Садись в этот джип без разговоров, Бун. А если ты блеванешь в машине, клянусь, я выкину тебя наружу и заставлю идти пешком! Святой отец, вы тоже едете с нами. Пятеро в первой машине, четверо во второй.

Уезжая, мы не закрываем за собой двери станции и не ставим на место заграждения из колючей проволоки. Мы предоставляем ветру свободно гулять и завывать в мрачных пустых коридорах. Так в древности Бог наказывал мятежные города или те, в которых он разочаровался. Но я служу Богу милосердному, и в этом мертвом городе я вижу не признак его гнева, а только очередную ошибку Человека.

Пока сержант заводит двигатель и наш «хаммер» начинает движение, я про себя произношу молитву за мертвых — за всех мертвых — станции Аврелия. Но я спрашиваю себя, слушает ли еще Бог мои молитвы. Когда-то их было много. Я остался среди немногих, имеющих голос для молитвы. Но и эти немногие нечасто его беспокоят. И почему тогда он не удовлетворяет те немногие, очень немногие молитвы, которые доходят до его слуха?

Ветер гоняет тучи снега. Вскоре очертания станции и метановый мешок на ее крыше исчезают из виду.

Как будто их никогда не было.

Как будто они мне только приснились.

— Вместо Полярной звезды, — говорит мне Венцель, — мы можем использовать счетчики Гейгера. Единственная бомба, поразившая Рим, упала на двенадцатом километре Тибургинской дороги, к северу от нашего теперешнего местоположения. Счетчики начинают трещать, как сверчки, когда приближаешься к тому месту.

— Почему они ударили именно туда?

— Там был штаб МБДА,[48] — говорит Дюран с места рядом с водителем, — европейского консорциума. Лидер в области производства ракетных систем.

— Там производилась куча прекрасных штук, — добавляет сержант. — Возможно, упавшая туда бомба была сброшена американцами… Чтобы уничтожить конкурента, понимаете?

— Один мой друг, профессор, говорит, что бомб, поразивших город, было две.

— Это и так, и не так, — вмешивается Дюран. — Упали две бомбы, но сработала только одна. Вторая не взорвалась. Она предназначалась аэропорту Чампино.

— Пятьдесят процентов брака, — саркастически комментирует Бун.

— Но почему всего две бомбы на столицу целой страны?

— Слушайте, святой отец, вы вообще помните, какая дерьмовая это была страна? Какая маленькая, крошечная, жалкая страна это была?

— Но даже при этом…

Дюран пожимает плечами:

— Может, это провидение Господне? Так вам больше нравится?

— Капитан, меня сейчас вырвет, — объявляет Бун, сидящий на правом сиденье.

— Даже не пытайся.

— Венцель ведет ужасно дерьмово…

— Скажи спасибо, что мы взяли тебя на борт, — спокойно отвечает сержант.

Я удивляюсь, как ему удается вести в таких условиях. Тьма, снег и препятствия, возникающие из ниоткуда в последний момент, за секунду до того, как ты умудряешься обойти их. Сержант сказал мне, что шины армированы кевларом. Четыре запасные лежат в багажнике, занимая половину его объема. И вообще Венцель говорит о машине с такой уверенностью, что кажется маловероятным, что он не водил ее раньше.

Я говорю ему об этом.

— Конечно, я ее уже водил. Когда мы приехали в Замок Святого Ангела, у нас была еще и «хамви». Вот это была машина так машина! Американская военная модель, из которой какой-то слабоумный сделал лимузин. Жаль, что к ней нельзя было достать запчасти. А вот эта и вторая, которую, надеюсь, Диоп не раздолбает, — мои творения. В том числе воздушные фильтры повышенной мощности и свинцовое покрытие на потолке. Они вроде механических Франкенштейнов, учитывая, что мне пришлось взять запасные детали из других машин. Знаете, я работал механиком в автосалоне «Джип» до того, как… до того, как все полетело к едрене фене.

— В салоне здесь, в Риме?

— Не. В Гамбурге. Мы все не местные. Слушайте, да вы вообще слышали мой акцент? Я приехал сюда в отпуск со своей девушкой, чтобы посмотреть Вечный Город. Вот уж что угодно, но только не вечный… Путешествуя, мы ночевали в спальниках в хостелах. Если б я только знал, что с тех пор мне придется почти всегда дрыхнуть в спальнике…

— Что случилось с твоей девушкой?

Венцель не пожимает плечами, но как будто делает это. А потом он произносит спокойным, равнодушным голосом:

— Мы потеряли друг друга из виду. Я давненько ничего о ней не слышал. Может, мне стоит как-нибудь позвонить ей? Что скажете?

Вот и вся эпитафия потерянной любви…

Венцель рассказывает, что в двух километрах от станции Аврелия он нашел автосалон. Почти все машины были разбиты.

— Но эти две красавицы… — вздыхает он, а потом восхищенно свистит. — Они стояли в подземном гараже. Как у мамочки в животе. Никто не заходил туда со времен ЖАН. Конечно, за двадцать лет они немного заржавели, это естественно. Но за пару недель я привел их в порядок. Теперь они не как новенькие, конечно, но достаточно, чтобы служить, так-то. Вероятно, когда ударили бомбы, их только-только приготовили для продажи. Когда мы вывезли их первый раз, я готов был расплакаться…

— А я блевануть. Больше не могу.

— Заткнись, Бун. А ты, Венцель, брось воспоминания и следи за дорогой. Напоминаю тебе, что мы въехали в очень трудную зону.

В машине резко воцаряется тишина. Тепло кондиционера и свет приборной доски, отражающийся на лобовом стекле, дают мне успокаивающее чувство нормальности.

Сержант замедляет ход. Дорога проходит между высокими полуразрушенными зданиями, темными, как горы. Ветер хлещет по машине, заставляя ее вибрировать. Я представления не имею, где мы находимся. Время от времени капитан Дюран сверяется со старой дорожной картой, затрепанной до состояния древнего папируса. Но по мне, мы с тем же успехом могли бы находиться на Луне. Думаю, пейзаж отличался бы не очень сильно.

Ни слова не говоря, Бун в рвотном позыве опускает стекло со своей стороны.

Капитан в ярости поворачивается.

— Бун, идиот!

Что-то ударяется о бок машины. Тело Адель Ломбар падает на меня.

В окно просовывается длинная темная ветка.

Нет, это не ветка: это рука! Длинная серая рука скелета, оканчивающаяся пятью когтями. Она протягивается и изгибается в тесном пространстве салона, пытаясь ухватить нас. А потом обвивается вокруг тела кричащего от боли Буна.

Вскакивая, как два хищника, Венцель и Дюран распахивают двери и выпрыгивают из джипа, сжимая в руках пистолеты. Шум выстрелов похож на грозу. В окно всовывается вторая рука, а вслед за ней — чудовищная морда, как у изуродованной собаки с покрытыми пенящейся слюной кривыми зубами.

Неожиданно для меня, Адель засовывает дуло «шмайссера» в пасть чудовищу и нажимает на курок. Голова монстра отскакивает назад, пачкая кровью потолок автомобиля. Хватка когтей слабеет, и Бун тоже распахивает дверь и выскакивает из машины, держа в правой руке пистолет, а в левой нож. Он кричит, как одержимый, выпуская всю обойму, а затем кидаясь с ножом на что-то невозможное, зеленое, в темноте, кишащей движением, яростью и выстрелами. Кажется, в битву вступили и силы второго «хаммера», потому что в ночи раздаются выстрелы множества автоматов и крики множества людей. Животные рыки вторят человеческим голосам. Царит полный хаос.

Адель тоже выходит из джипа. Мне не остается ничего, кроме как последовать за ней.

Доктор стреляет, пока не опустошает магазин. Вставляет в автомат новый. Одна из тварей нападает справа. Почти не поворачиваясь, Ломбар выпускает пулю ей в голову. Тварь падает с воплем, переходящим в стон. На земле валяются неподвижные трупы. Ни один из них не похож на человеческий. У них крылья летучей мыши и очень длинные лапы.

Я понимаю, где остальные, только по разрывающим темноту вспышкам, часто укрытым черными быстрыми фигурами, стоящими между мной и ними.

— Стреляй, Джон! — кричит Адель. Рядом с ней одна из этих тварей, а ее магазин пуст. — Стреляй, кретин!

Я даже не осознавал, что в руках у меня автомат. Я навожу его и нажимаю на курок. Ничего. Пробую еще раз. Ничего. Он словно заколдован. Я уже собираюсь выбросить его, когда рядом со мной оказывается человек в форме и стреляет по напавшей на Адель твари.

Потом человек поворачивает ко мне искаженное яростью лицо.

— Предохранитель, чертов идиот! Сними с предохранителя!

Я долго вожусь со своим оружием, прежде чем нахожу крючок и снимаю автомат с предохранителя. Как раз вовремя, потому что в свете фар второго джипа я вижу, что на нас рысью бегут две огромные, как медведи, волосатые твари с горящими глазами.

Дюран рядом со мной опускается на колено и прицеливается.

Я делаю то же. Адель перезаряжает свой «шмайссер».

Я тоже опускаюсь на колено.

Когда твари оказываются менее чем в двух метрах от нас, плотный огонь автоматов уничтожает их, покрывая черную шкуру десятками красных фонтанчиков. Морда одного из зверей практически полностью разлетается. Тварь опрокидывается на землю. Вторая, напротив, продолжает движение, но видимо, просто по инерции, потому что прежде, чем приблизиться к нам, она падает замертво с тремя ногами, превращенными в кровавые обрубки.

Умирая, она еще пытается укусить. Ее челюсти открываются и закрываются, работая впустую. Но самое ужасающее в этой твари — это единственный оставшийся глаз. Он не злой. Он горит почти человеческим пониманием. Этот взгляд как по волшебству приковывает меня. Я мог бы утонуть в этом глазу, голубом, как небо прошлого.

Краем сознания я слышу что-то вроде музыки, какое-то гудение, почти мелодию. Потом — выстрел. Оглушающий.

Голубой глаз взрывается.

Капитан Дюран убирает пистолет обратно в кобуру. Он нервно оглядывается по сторонам и успокаивается, только когда видит, что Адель Ломбар выходит из тени, сжимая в руках свой автомат.

Раздаются еще выстрелы, здесь и в темноте, но следующая за ними тишина подтверждает, что бой закончен. Это контрольные выстрелы.

Запах, стоящий вокруг машин, чудовищен. Вонь диких зверей, смешанная с едким зловонием пороха.

А еще запах крови. Она хлещет из черных тел, лежащих у наших ног.

Дюран выкрикивает имена членов команды. Голоса один за другим отзываются из разных точек в темноте.

Кроме голоса Буна.

Мы все зовем его. Никакого ответа.

Обрушивается порыв ветра. Снова начинает идти снег.

Ужасная морда появляется из темноты и бросается ко мне.

Я поднимаю руки, чтобы отбиваться, но получаю пощечину.

Голос сержанта Венцеля искажает противогаз, делающий его похожим на гигантское насекомое:

— Наденьте противогаз! Немедленно!

Я ощупываю свою куртку, свою форму. Противогаза нет. Видимо, в разгаре схватки он упал на землю. Петля, на которой он висел, порвана.

Я отцепляю от пояса фонарик и начинаю обыскивать окрестности. Остальные фонарики скользят в темноте по телам мертвых созданий. Снег скрипит под ногами солдат. Моторы «хаммеров» урчат, как коты, безучастные к побоищу. Мы убили по меньшей мере восемь тварей, не понеся никаких потерь, кроме Буна. Есть раненые, но, видимо, не тяжело.

Я возвращаюсь к желтому автомобилю, освещая бойню под ногами. А, вот и мой противогаз! Прямо рядом с первым убитым монстром. Я с облегчением наклоняюсь, чтобы поднять его.

И в этот момент монстр оживает.

От страха я отскакиваю, спотыкаюсь и падаю на спину. Тело монстра приподнимается и поворачивает ко мне ухмыляющуюся голову.

Потом падает в сторону.

Бун отфыркивается, вылезая из-под трупа.

— Вот черт, на этот раз оставалось совсем немного…

Лицо солдата покрыто кровью, но она, судя по всему, не его. Посреди всей этой красноты белизна его зубов и глаз делает его похожим на дьявола. Дьявола, который смеется, и смеется…

— Бун, идиот чертов!

Сержант Пауль Венцель рывком поднимает солдата на ноги. Держа его за воротник куртки, он оттаскивает его и с силой бросает на капот второго джипа.

Потом достает свой кольт.

Прижимает ствол к его щеке.

— Проклятый кретин, ты нас всех чуть не убил!

Большим пальцем он взводит курок револьвера.

— Смирно, сержант! Отпустите этого рядового.

Голос Дюрана холодный, почти ледяной. Он приближается медленным шагом. Протягивает руку ладонью вверх. После секундного колебания подчиненный протягивает ему оружие.

— Прекрасно. Сержант, возвращайтесь на водительское место.

Бун ноет, растянувшись на капоте.

Капитан подходит к нему. Протягивает ему руку, чтобы помочь подняться.

Когда провинившийся оказывается на ногах, правая рука Дюрана сжимается в кулак и сокрушительно бьет его по лицу.

— Еще одна шутка вроде этой с окном, и ты покойник. Verstanden?[49] Покойник!

Бун поднимается с земли, потирая челюсть.

— Ясно. Слушаюсь, капитан.

— Еще одна выходка, и я застрелю тебя собственными руками. Я никому не хочу уступать удовольствие освободить мир от твоего присутствия. А сейчас катись в машину. Нет, не в нашу. Поедешь во второй.

— Но они там меня ненавидят.

— А сержант, в отличие от них, тебя не ненавидит. Он просто хочет прикончить тебя. Катись отсюда, рядовой!

Бун подчиняется без возражений.

Теперь Дюран обращается ко мне.

Его противогаз не такой, как у Венцеля, который отлично вписался бы в фильм о Первой мировой. У капитанского противогаза широкое смотровое окно из материала, с виду похожего на пластик, и респиратор, почти не искажающий голос.

— На вас нет противогаза.

— Я уронил его. Когда…

— Разве я спросил вас о чем-то? Я только сказал, что на вас нет противогаза. И вы продолжаете стоять без него.

Я спешно натягиваю на лицо ужасно неудобную резиновую оболочку. Я задумываюсь, может ли газ, каким бы он ни был вредным, сравниться с этой вонью старой резины и химических продуктов.

— Так-то лучше. Помимо вашей забывчивости, вы неплохо держались.

— Спасибо.

— Не стоит благодарности. Постарайтесь не делать глупостей, вот и все. А теперь возвращайтесь в машину.

Я иду назад к первой машине.

Дюран окликает меня:

— Эй, святой отец!

Я оборачиваюсь и смотрю на него.

— Добро пожаловать во внешний мир.

Даже на таком автомобиле, как «хаммер», непросто двигаться по загроможденным покрытыми снегом машинами улицам с разбитым непогодой асфальтом. Время от времени одно из колес Хаммера проваливается в яму. В другие моменты он наезжает на невидимые препятствия вроде упавших дорожных знаков или груд человеческих костей. Кости трещат под колесами, как кастаньеты, но никто на борту не слышит этот шум, приглушенный толстой металлической обивкой. Раньше в машине играла бы музыка, радио или CD. Но CD больше нет. Эти кружочки, которые рекламировались как вечные, не выдержали износа погодой и атмосферными явлениями. Тонкое металлическое покрытие сошло, оголив прозрачный пластик. И ни одно радио не нарушает тишины эфира. Только шуршание и грохот, как в пустом доме, населенном призраками.

В десятке миль к северу от Рима, на старой автостраде А90 на уровне Фиден мы натыкаемся на первое настоящее препятствие: река прорвала плотину и вышла из берегов, затопив равнину. Мост над рекой обрушен. Фары освещают пустоту за первой опорой. Снег и крупные куски льда плывут по воде в сторону моря.

— Конец прогулки, — ворчит Венцель.

Дюран показывает пальцем в одно место на карте.

— Еще не конец. Видишь вот эту развязку? Сможем добраться до нее?

Сержант чешет трехдневную бороду.

— Придется поднапрячься. Не нравятся мне трещины на тех опорах. Ну да ладно, умираешь только раз. Так ведь говорят, да?

— Только не мертвецы.

Венцель усмехается. Он ставит на понижающую передачу и начинает спускать машину по откосу земляной насыпи.

Мы спускаемся осторожно, рывками и скачками, пока не оказываемся на клеверообразной развязке. Сержант продолжает вести с лихорадочной сосредоточенностью акробата на канате. Некоторые опоры, как и мост, обвалились. Несомненно, от времени и отсутствия техобслуживания, а не в результате взрыва бомбы, которая упала далеко отсюда. Хоть и не очень далеко, так как все немногие машины, видные в свете фар, опрокинуты на бок или перевернуты. Остальные — большая часть — ржавеют в воде.

— Что это за река? — спрашиваю я Дюрана.

Он поднимает удивленный взгляд, как будто я задал ему глупый вопрос.

— Тибр.

Я смотрю на низкую, стоячую воду в десятке метров под нами. Сотни остовов легковых автомобилей и грузовиков рассеяны по руслу и берегам реки. Должно быть, взрывная волна ударила их, как кузнечный молот.

В этой реке нет ничего величественного. Видимо, выше по течению что-то случилось. Тибр занимает минимум ширины своего русла. Но любопытствовать нет времени. До рассвета остается меньше трех часов, и нам необходимо успеть найти убежище, в котором мы сможем провести проклятые дневные часы, когда солнце поражает своими смертельными лучами.

Мы спускаемся чудовищно медленно, как по минному полю. Здесь, к сожалению, гораздо опасней. Здесь нас подстерегают препятствия, способные сломать ось стальной машины, оставив нас тем самым без укрытия под опасными солнечными лучами. Мой друг, профессор Максим, сказал мне, что это следствие разрушения озонового слоя. Сначала, сразу после Страдания, люди считали, что опасность исходит только от радиации. Они думали, что для того, чтобы передвигаться по открытому пространству, достаточно датчика радиоактивности. Но это было не так. Даже в зонах, предположительно чистых от ядерного заражения, люди умирали с лицами, изуродованными ужасными гнойниками. Кожа сходила с них, как перчатка. А немногие рождавшиеся… Я видел пример на станции Аврелия.

Максим практически сразу понял, что опасность, не связанная со счетчиком Гейгера, исходила от солнца и что слой облаков, окутывавший Землю, как огромный саван, не давал защиты. Он пытался предупредить остальных, но в те времена русские не пользовались особой любовью. Профессор жил под наблюдением, запертый в комнате. Все изменилось, когда стало ясно, что Максим был прав. Что было бесполезно пытаться выращивать что-либо снаружи и что даже теплицы не спасали людей и растения от ужасной смерти.

Растения…

До Великой Скорби большинство думало, что природа переживет любую катастрофу. Что в полях снова вырастут пшеница, кукуруза, зелень. Но они не приняли в расчет еще одну опасность, настолько же смертельную, как и та, что несут воздух и свет. Год за годом посевы не приносили плодов. После Великой Скорби не было ни одного урожая, но их не было бы и при более низком уровне радиации. Поля покрылись бы сорняками. Ни одного съедобного растения. Ни одного нового урожая, если только не найти новый запас семян.

Мир был опустошен, гол. Только лед и снег мешали порывам ветра, завывавшего и носившегося по мертвым равнинам, поднять мертвую землю в пыльные бури.

Я часто задумываюсь о том, что произошло в других местах. Если Рим поразила всего одна бомба и теперь он такой, то какими же должны были стать города, на которые было направлено больше ядерных боеголовок? Что теперь с Нью-Йорком, Пекином, Москвой? Радио молчит, и наш мир ограничен горизонтом нашего зрения. Мы казались себе гигантами, а на поверку оказались карликами, нет, даже хуже — муравьями. И, глядя на убитых нами созданий, заметив свет в их глазах, я задумался: мы ли должны унаследовать Землю, и не отнято ли у нас теперь это установленное в далеком прошлом право наследования? У нас нет названия для этих созданий. Никто, насколько мне известно, не пытался классифицировать их, распределить по видам и подвидам. Некоторые из них летают, другие ползают, третьи, как Мускулы, совершенно не понятны мне. Но одно общее свойство у них есть: все они опасны. Они — угроза для человека, которого, кажется, ненавидят изо всех сил, даже при том, что похожи на нас. Даже при том, что необходимо прилагать особые усилия, чтобы не замечать в них человеческие черты.

— Хотела бы я знать, о чем вы сейчас думаете, святой отец, — улыбается Адель.

Теперь, когда Бун пересел во вторую машину, в салоне джипа стало просторней. И гораздо спокойней, особенно если не смотреть в окна и не слушать проклятия Венцеля, пытающегося объезжать препятствия, словно на гонке, ставка в которой — жизнь.

Я благодарен ей за то, что она отвлекла меня от моих мыслей.

— Я думал об этих созданиях…

— О каких именно? О люперманах или о лохах?

Я мотаю головой:

— Не понимаю вас.

— Лохи — это те, что с длинными руками и маленькой головой. Мы называем их так, потому что достаточно одного выстрела, чтобы распугать их. А вот люперманы — совсем другая история. Это твари, похожие на помесь волка[50] и супермена… Мне кажется, их поэтому так называют. Или это как-то связано со старой породой собак, которая называлась доберман… Как бы то ни было, шутка в том, что ты можешь полностью опустошить магазин, а эти так и не отступят. Мы научились стрелять им по лапам, чтобы замедлить их движение, а потом в какое-нибудь жизненно важное место. Но только не в голову. Я говорю вам это на случай вашей следующей встречи: голова у этих тварей твердая, как сталь. Чтобы пробить ее, нужен гранатомет…

— Откуда вы знаете о них так много? Я думал, вы ученый…

— Эти существа — и есть предмет моей работы. Да и потом, я в большей степени полевой исследователь, чем кабинетный ученый.

«Хаммер» опасно скользит назад при попытке переехать груду обломков. Потом он вновь обретает равновесие и встает прямо.

— Что такое? — вежливо спрашивает Адель, заметив, что я вновь погрузился в размышления.

— Я подумал… Мясо этих созданий…

Женщина широко распахивает глаза.

— О, нет! Только не это! Чистый яд. Поначалу, когда мутации еще не были столь агрессивны, некоторые пробовали питаться этими созданиями… По крайней мере, теми, что… меньше напоминали людей. Но их мясо было смертоносным. Съедавший его сразу же заболевал. И умирал.

— Вы изучали их. Вы знаете их лучше, чем я. Не могли бы вы объяснить мне одну вещь? Как могли они мутировать так сильно всего за двадцать лет? Эти создания кажутся инопланетными. Очевидно, что они происходят от какого-то животного. Но как они могли измениться так быстро?

Прежде чем ответить, Адель долго смотрит в окно. Мрак понемногу отступает, а предшествующая заре серость осаждает тьму. Колеса машины бегут все быстрей, чтобы обогнать смертельные лучи солнца.

— Я тоже часто задавалась этим вопросом, — вздыхает Ломбар, покачивая головой. — Некоторые говорят, что кроме атомных бомб были спущены и другие курки. Еще более страшное оружие. Бактериологическое. Мутагенные вещества. Вполне возможно… Но дело в том, что, по моему мнению, логического объяснения не существует, если только Дарвин не ошибся.

— В каком смысле?

— В том смысле, что эволюция не так неоспорима, как думал он. Что тут могут оказывать влияние другие… силы.

— Другие силы? Что это значит? Какие силы?

— Возможно, вы лучше меня подкованы для того, чтобы отвечать на подобные вопросы.

Я раздумываю над ее странными словами, когда Дюран оборачивается назад, беря в свою руку правую руку Адель.

— Кажется, нам повезло. Видите вон ту башню?

Он показывает на странную нетронутую с виду конструкцию в форме гриба на длинной ножке, возвышающуюся над окутанными снегом руинами маленького города. Достаточно внушительную для того, чтоб выделяться в поднятом ветром мелком снеге.

— Что это?

— Башня акведука. Мы будем там меньше чем через двадцать минут. Если, конечно, богу будет угодно. Помолитесь, чтобы нам не потребовалось сильно больше, потому что мы должны пополнить запасы и подготовиться к ночи.

Венцель прибавляет скорость, пользуясь тем, что этот участок дороги ровный и свободен от остовов машин.

Помещение на верхушке башни огромно. Каждый звук отражается эхом, как под сводами собора. Впечатление, что находишься в святом месте, усиливается освещением: по периметру зала горят десятки свечей, а в центре, над чем-то, покрытым куском зеленой пластиковой материи, висит канделябр. Пол опускается от стен к середине зала, где он ниже по меньшей мере на три метра. Форма комнаты напоминает огромную миску, накрытую другой миской, перевернутой вверх дном.

— Добро пожаловать в Убежище Четырнадцать! — улыбается Бун, помогая мне спрыгнуть с деревянной платформы. — У нас тут почти ничего нет, но зато все, что есть, — отвратительно.

— Исчезни, Бун! — цедит сквозь зубы Дюран. — Я надеялся, что избавлюсь от тебя, послав тебя во второй «хаммер».

— Увы, мой капитан, ваши законные желания не сбылись. Бедный рядовой Бун сделался маленьким-маленьким, как мышка, на сиденье большой-большой машины и за все время путешествия ни разу даже не пикнул.

— Трудно представить себе такое.

— О, но все было именно так, клянусь. Иначе как бы я мог оказаться здесь?

— А теперь, если ты хочешь, чтобы фортуна продолжала улыбаться тебе, постарайся не путаться под ногами. Отец Дэниэлс, следуйте, пожалуйста, за мной.

Я иду за ним к краю зала, по которому идет плоская поверхность шириной около трех метров. На ней лежит дюжина матрасов, а также куча подушек и одеял в ужасно потертом пластиковом мешке.

— Это, конечно, не пятизвездочный отель, но зато место безопасное. Прежде чем вы спросите, я отвечу: нет, здесь нельзя принять душ.

— Я думал, что водонапорная башня — самое подходящее для этого место.

— Она и была. Это вы опоздали. Приблизительно на двадцать лет.

Они обнаружили эту башню шесть лет назад, объясняет мне капитан. Он говорит, что им пришлось сражаться, чтобы освободить ее, но не говорит, от кого. Видимо, этот эпизод он вспоминает с неохотой.

— У них была башня. И бензин. У нас — машины с пустыми баками. И оружие, естественно.

— Понимаю.

Дюран смотрит на меня долгим взглядом.

— Нет. Не думаю, что вы понимаете. Быть может, со временем. Но не сейчас.

И, не прибавляя ни слова, уходит.

Егор Битка и капрал Диоп расставляют ширмы, чтобы отделить ночную зону.

Я спрашиваю, где здесь удобства. Негр смотрит на меня с непониманием. Потом разражается смехом.

— А, сейчас покажу. Идем, идем.

Вдоль изогнутой стены он ведет меня к противоположной стороне огромного зала по лабиринту коробок и других в беспорядке разбросанных предметов. Там он показывает мне ведро. Увидев мое недоумение, приподнимает крышку. Идущая оттуда вонь делает все понятным без объяснений.

— Последний выносит его в хранилище.

— В хранилище?..

— Ну ты же не думаешь, что мы выбрасываем мочу и дерьмо? Они порядочно стоят. Удобрения, понимаешь? Мы каждый раз привозим их на базу. Полный бидон стоит две пачки сигарет. А на две пачки можно купить…

— О’кей. Я понял.

Я смотрю на ведро. По счастью, до того, как понадобится опустошить его, остается еще некоторое количество места. Хоть мне и хочется рассмотреть еще раз тот странный рисунок на стене.

— Тогда спокойной ночи, — говорит капрал, — сейчас моя очередь стоять в дозоре.

И он уходит, оставив меня один на один с ведром. Кажется, это называется «параша».

Мне не удается испражниться. Частично из-за того, что за все время нашего путешествия на «хаммере» я съел всего один вареный корнеплод, больше пахший плесенью, чем картошкой. Но прежде всего потому, что я чувствую себя очень неуютно. В этом месте есть что-то нездоровое. Покончив с «удобствами», вместо того, чтобы отправиться вдоль стены обратно в спальню, я иду к центру зала, который когда-то вмещал сотни гектолитров питьевой воды, а теперь в нем нет ничего, кроме многократно отражаемых звуков, издаваемых спящими и засыпающими людьми. У всех — и у спящих, и у бодрствующих — свои кошмары и свои страхи.

Но слышен еще какой-то звук, доносящийся из середины зала. Сначала неразборчиво, неясно. Затем, по мере приближения, я начинаю различать ритм. Это человеческие голоса, слившиеся в негромком, почти гипнотическом песнопении.

Эта часть отгорожена черной занавесью, приглушающей и свет, и звук. Но она не достаточна для того, чтобы помешать мне слышать и видеть, особенно после того, как я обнаруживаю вертикальный разрез, через который и принимаюсь наблюдать происходящее в центре огромного закрытого пространства.

Стоя на коленях перед загадочным предметом в центре зала, Битка, Диоп и капитан Дюран погружены в пение, похожее на молитву. Теперь этот предмет не покрыт материей и освещен несколькими красными лампадками, расставленными вокруг него.

Глядя на него, я не могу поверить своим глазам.

Статуя убивающего быка юноши окрашена в красный светом окружающих ее крошечных огоньков. Она как будто покрыта только что пролитой кровью. И лица Дюрана и двух других мужчин тоже окрашены красным. Дьявольские лица. И слова, выходящие из их уст, ошеломляют меня больше, чем если бы из их уст высовывались раздвоенные языки. Я считал, что эти слова давно похоронены в древних книгах. В книгах, проклятых Церковью в далекие времена.

Вдруг в руке Дюрана что-то сверкает. Я ожидал кинжала, но это оказалось кольцо. Золотое кольцо. То же, что я видел в руках Буна на станции Аврелия. Печать Рыбака.

Чья-то рука опускается на мое плечо, и я подскакиваю от страха.

Адель Ломбар подносит к губам указательный палец, делая мне знак молчать. Потом знаком показывает, что мы должны уйти незамеченными. Я следую за ней, стараясь удержать в себе переполняющие меня вопросы.

Она ведет меня вдоль края комнаты, естественно, подальше от центра и от приспособленной под спальню зоны.

Адель садится, поджав под себя ноги и знаком веля мне сесть рядом. Когда я тоже сажусь, она приближает свою голову к моей. Касается своим лбом моего. Это свежее прикосновение. Чувственное. Я отдергиваю голову, хоть и не сразу.

— Вы не должны строго судить их, отец Дэниэлс. Джон…

— Что здесь происходит?

— Ничего. Ничего такого, о чем стоило бы беспокоиться.

— Я только что видел языческий обряд. Это ведь точно не месса. Какому богу вы поклоняетесь?

Адель видимо обижена.

— Я не поклоняюсь никакому богу. Тем более Митре. Это религия для мужчин. Для солдат. А я не являюсь ни тем, ни другим.

— Я думал, что тот рисунок — просто шутка.

— А я думала, что вы настолько сообразительны, что сразу все поймете.

— Культ Митры не практикуется уже две тысячи лет.

— Так говорят. Но три человека, которых вы видели там, опровергают это утверждение, не так ли? К тому же, по мнению некоторых, культ Митры никогда не умирал.

— А кто нарисовал эту… гнусность?

— Какая разница? Те же, кто принес сюда статую этого бога. Это уж точно было предприятие не из легких.

— Это был Дюран?

Женщина пожимает плечами:

— Может быть. Какое это имеет значение?

— Какое это имеет значение? Какое это имеет значение?! Думаете, кардинал Альбани будет рад узнать, что начальник его Швейцарских Гвардейцев — язычник? Питающийся человеческим мясом?

— Не повышайте голос! Вы с ума сошли? Хотите, чтобы они вас услышали?

— Я его уже услышал.

Голос Дюрана, сухой и холодный, как змеиная кожа, звучит в нескольких сантиметрах от моего затылка.

Капитан делает шаг и оказывается рядом со мной. Его лицо еще красное от крови, которую офицер стирает полотенцем, таким потрепанным, что кажется — ему тоже две тысячи лет.

— Вы удивились бы, узнав, как много общего у культов Митры и Иисуса.

— Я знаю. Но вы служите Католической Церкви.

— И хорошо служим. Солдаты Варяжской Гвардии Византийского императора были скандинавскими воинами, поклонявшимися Одину. Но они были лучшими телохранителями императора.

— Ваши мотивы неясны. Ваше поведение двусмысленно. Я видел, как вы преступили все принципы, на которых должно было бы основываться ваше служение Церкви.

— Ой, бросьте! Какие принципы? Когда мы прибыли в катакомбы святого Каллиста, если бы это зависело от меня, я бы приказал открыть огонь по Мори и его сброду. А Церковь вместо этого повела себя с этим стариком и его бандой убийц как с порядочными людьми. И не рассказывайте мне вашу вечную сказку о Добром Пастыре и заблудших овечках. Мори — это помесь волка с молотилкой! — Дюран встряхивает головой. — У каждого времени свой бог. Богу мира и милосердия нелегко жить в данном нам бомбами новом мире.

— А ваш бог? Что это за бог, для которого вы раскрашиваете лица кровью?

— Твое невежество превосходит даже твою наглость. Какое право ты имеешь читать мне проповедь, ты, живший всегда в мягком и теплом лоне Церкви?

Этот переход с «вы» на «ты» подчеркивает неуважение Дюрана к институции, которую я представляю. Внезапно мне кажется, что моя безопасность находится под угрозой. Я видел и слышал уже слишком много.

— Это не кровь, — шепчет Адель.

— Что?..

— Я сказала, что это не кровь. Это просто краска. Они не используют кровь. Это не то, что ты думаешь.

Она тоже обращается ко мне на «ты».

Как будто мы все вдруг стали большими друзьями.

— Плюнь на него! — злобно произносит Дюран. — Для него это не имеет никакого значения. Кровь здесь ни при чем. Дело в том, что наши верования ставят под вопрос его, а реакция Церкви в таких случаях всегда одна и та же: подавить. У христиан уже две тысячи лет традиция уничтожать всех, кто думает не так, как они.

— Ты говоришь, как будто ты не христианин.

— Так я им и не являюсь. Я служу христианам, я выполняю их приказы, но я никогда не буду одним из них. Одним из вас.

Я долго смотрю на него. Он смотрит на меня в ответ, не отводя глаз. Я играл в такую игру в детстве. Побеждает тот, кто дольше не засмеется. Но теперь смеяться особо нечему.

Невероятно, но Дюран сдается первым.

Он разражается смехом. Долгим смехом, который, кажется, может продолжаться вечно.

Я сажусь. Если мне суждено умереть, то, по крайней мере, мне при этом будет удобно.

Капитан тоже садится, а вслед за ним и Ломбар.

Сидя вот так, кружком, мы похожи на трех детей на летнем поле.

Это самый подходящий момент для рассказа о призраках.

И рассказ начинается.

— Я расскажу тебе одну историю, священник. Это моя история, но она могла бы быть чьей угодно. За исключением пары мелких деталей.

В день, когда случился конец света, большинству умерших, полагаю, повезло умереть у себя дома. Держа руку жены, ребенка, обнимая друга. Некоторые умерли, занимаясь любовью. Говорят, сирены дали сигнал за пять минут. Что можно было сделать в те пять минут, остававшиеся до конца света?

Кто-то, наверное, выпил — возможно, бутылку, которую хранил для особого случая. Кто-то смеялся, как я только что. Как сумасшедший. Другие, возможно, сказали: «А, к черту!» и занялись любовью с первым попавшимся человеком. Некоторые, наверное, использовали те пять минут, чтобы попытаться спастись. Иные из них даже понимали, что это совершенно бесполезно.

Должно быть, это были самые занятые пять минут в истории человечества.

Все без толку.

Но большинство людей умерло, по крайней мере, рядом с любимыми. У себя дома. А некоторым из нас не выпала такая удача.

Говорят, самолеты падали с неба десятками. Сотнями. Все самолеты, находившиеся в полете, когда упали бомбы.

Дождь из самолетов.

По сравнению с атомными взрывами, на коже Земли это всего лишь маленькие укусы насекомых. Это был самый невероятный фейерверк из всех, что когда-либо устраивало человечество. Естественно, по-настоящему никто из нас его не видел. Мы можем только воображать его. Тех, кто видел его, больше нет, и они не могут рассказать о нем.

Интересно, каково это — видеть FUBARD со стороны?

Единственные, кто мог бы рассказать об этом, — это космонавты с орбитальной станции. Но они, думаю, давно уже умерли. Кто знает? Им, по крайней мере, повезло. Сколько лет мы уже не видели звезд? Они-то, по крайней мере, видели их перед смертью. Они видели звезды и Землю, полыхающую, как костер. Они видели, как дым поднимается над нашими городами и саваном окутывает планету…

В день, когда настал конец света, я находился в Музеях Ватикана. Там почти никого не было. Такой покой… Я старался ходить туда каждый раз, когда приезжал в Рим, но терпеть не мог теснившуюся в залах толпу — шумную, инфантильную. Вспышки фотоаппаратов, тысячи одинаковых фотографий одной и той же картины — фотографий, которые никогда не будут напечатаны.

Но в тот день музеи были пустынны. Я в одиночестве ждал открытия касс. Персонал не получил никаких распоряжений, поэтому в тот день они работали, как обычно. Как будто это был нормальный день. Я купил билет. В старые времена я мог бы продать такую штуку на… как они назывались, эти виртуальные аукционы? Ах, да, на eBay. Последний билет, проданный Музеями Ватикана…

Было очень приятно и в то же время производило очень большое впечатление бродить в одиночестве по коридорам в окружении красоты прошедших тысячелетий, красоты, которая была вся только для меня. Я помню, что пытался дозвониться в Женеву своей жене, чтобы рассказать ей об этом странном событии, но телефонные линии были перегружены. Люди, пытавшиеся связаться с другими людьми, и тем самым не дававшие никому общаться…

Так что я бросил попытки. Если бы я был настойчивее, рано или поздно мне, возможно, удалось бы поговорить с Шанталь. Я бы расспросил ее о наших детях… И даже о нашей собаке…

Но…

Но я продолжал кружить по пустынным залам, наслаждаясь тишиной и простором. В утреннем свете мрамор статуй и краски картин блестели, как драгоценности.

Я много часов бродил по тому музею. Пока наконец не пришел в Сикстинскую Капеллу.

Входя в нее, я испытал совершенно новое ощущение. Я как будто видел ее впервые.

Я был один под украшенным фресками Микеланджело потолком. Краски Страшного Суда на противоположной входу стене казались новыми, как будто их нанесли только что.

Какая тонкая ирония — сидеть у подножия Страшного Суда в день, когда должен наступить конец света…

Я сидел там не меньше часа. Сидел посредине капеллы и смотрел на Суд.

Потом я лег, как в парке. Свернул куртку и сделал из нее подушку. Я растянулся на полу, видевшем столько веков, столько папских месс, столько конклавов…

Мой взгляд остановился на том гигантском шедевре, Сотворении Адама. Бог, протягивающий указательный палец первому человеку, и Адам, тянущий руку, чтоб быть поднятыми из праха.

Я был погружен в это зрелище, как вдруг показалось, что мое тело отделяется от земли и летит вверх к Богу. Естественно, я знал, что происходит. В газетах, даже самых консервативных, были гигантские заголовки. И все телеканалы превратились в единый, бесконечный выпуск новостей.

Я находился там уже много часов, было уже около часа дня, когда какой-то голос оторвал меня от моих снов наяву:

— Синьор, учтите, что лежать на полу в Капелле запрещено.

Я перевел взгляд направо.

Это был смотритель в форме. Пожилой человек в старомодных очках и со старым транзисторным радио в руках. Казалось, что он только что вышел из машины времени. Из семидесятых.

Я смотрел на него, не отвечая. Он попробовал другие языки: французский, испанский, вымученный английский. В конце концов я сжалился над ним и произнес:

— Я говорю по-итальянски.

— А. И почему вы тогда продолжаете лежать?

— Потому, что это приятно. И потому, что здесь никого больше нет. Я никому не мешаю.

— Хорошо, но это не оправдание. Вы должны подняться.

Я улыбнулся.

— Вы уверены, что в правилах написано, что мне нельзя делать этого? Я хочу сказать, вы уверены в том, что где-то сказано, что лежать на полу Сикстинской Капеллы запрещено?

Смотритель удивленно посмотрел на меня. Потом он сделал то, чего я никак не мог ожидать.

Он улыбнулся и сказал:

— Знаете, а вы правы.

И с некоторым усилием, с хрустом артритических колен, он опустился и лег рядом со мной. Не совсем рядом. На почтительном расстоянии, скажем так. Итальянцы, особенно определенного возраста, в этих вопросах традиционалисты. Лежать бок о бок с незнакомцем доставило бы ему неудобство.

Так мы и лежали, глядя на сцену Сотворения и на Всемирный Потоп.

— Я работаю здесь уже тридцать лет, но у меня никогда не было времени как следует рассмотреть эти фрески, — вздохнул старый смотритель, и я улыбнулся ему.

Я чувствовал себя камнем на дне реки, камнем, над которым пробегали изображения, сделанные рукой, умершей столетия назад, но еще невероятно живые.

— Вас побеспокоит, если я включу радио? — спросил смотритель.

Я сказал, что да, но сразу же раскаялся в этом. По сути, он сделал для меня огромное исключение из правил. А известно, что старики очень привязаны к правилам.

— Хорошо, включите.

Старик был мне благодарен.

— Знаете, — сказал он, — у меня никого не осталось на свете. То есть, у меня есть сын, но для меня он как будто мертв. Он ни разу не позаботился обо мне. А его бедная мама, ах, знали бы, сколько она страдала из-за него…

— Радио сойдет, — сказал я ему. — Но у меня нет желания болтать.

Он понял. Я сказал это по-французски, но он понял. Он включил радио, совсем тихо.

Я хорошо говорил по-итальянски, хоть и не так, как сейчас. Некоторое время, хоть и против воли, я слушал новости, в которых говорилось о последствиях того, что они упорно продолжали называть дипломатическим инцидентом. Действия сверхдержав напоминали попытки шахматистов оценить способности друг друга.

Но это была смертельная игра.

Постепенно голоса из радио превратились для моих ушей в неразборчивый гул, в бессмысленный фоновый шум. Что-то вроде музыки, как та, которую, как говорят, издают звезды, если слушать их в радиоскоп…

Когда взорвалась бомба, пол выгнулся, как спина лошади. Он сделал это трижды, после чего снова распрямился. Но на потолке стали появляться трещины.

Непомерный свет — я не могу найти другие слова, чтобы описать его, — абсолютный свет ворвался в окна, освещая нарисованные фигуры сверхъестественной белизной.

А потом я полетел к Богу.

Я подумал так потому, что фигура Создателя становилась все больше, все ближе.

На самом деле, это потолок разрушался, и старинные фрески падали вниз. Я видел это как на замедленной съемке: лицо Бога, которое становилось все больше, и Адам, который оставался далеко-далеко. Все дальше от Бога.

Бог упал рядом со мной. Блок десять метров в длину и два в ширину.

Он раздавил смотрителя. Кровь лилась из-под цемента, смешиваясь с пылью. У меня весь рот был полон пыли и строительного мусора.

Я с трудом приподнялся, не веря в произошедшее. Свода Капеллы больше не было. Поразивший меня свет был солнечным. Потолок смело взрывом почти целиком. Только один кусок еще держался, не знаю, каким чудом конструкции. А из десятков нарисованных фигур только Адам каким-то невероятным образом еще оставался на своем месте. Почти целый. Только ладони с указательным пальцем, которым он тянулся к Богу, больше не было.

Рука Бога обрывалась на запястье.

Я отряхнул рубашку. Смехотворное действие. Я был полностью покрыт пылью и, наверное, похож на привидение. И именно привидениями показались мне бледные люди, зашедшие в Сикстинскую Капеллу через дверь, соединявшую ее со Станцами Рафаэля.

Вслед за двумя мужчинами в черных костюмах и с автоматами в руках в Капеллу маленькими шажками вошел корпулентный человек, одетый в одежды священнослужителя. Протер глаза при виде катастрофы. Перекрестился. И заплакал.

Он плакал, как женщина, как ребенок. Его плач был причитанием, возможно первым и последним, по потере этого шедевра.

Он сделал несколько шагов по направлению к центру Капеллы, к расколотому надвое длинной трещиной Страшному суду. Потом заметил меня и дал знак охранникам опустить оружие.

Он спросил меня:

— Кто ты, сын мой?

Я не ответил.

— Нам надо идти, ваше высокопреосвященство.

Кардинал Альбани сделал нетерпеливое движение.

— Бедняжке плохо. Ему нужна помощь. Мы возьмем его с собой.

— Но мы не знаем его, ваше высокопреосвященство. Быть может, он…

— Я знаю, кто он. Он человек, которому нужна помощь. Не спорьте, капитан.

Капитан…

Это был Томмазо Гуиди, человек, чье место я занял два года спустя. Человек, поставивший точку своей жизни, выстрелив себе в висок из пистолета и оставив мне полное указаний письмо, в котором он ни слова не говорил о том, почему сделал это, но давал мне подробные инструкции обо всех аспектах командования тем маленьким армейским корпусом, который мы продолжали называть Швейцарской Гвардией. Кардиналу Альбани он написал, что я подходящий человек для того, чтобы занять его место. Он благодарил его за доверие, выражал восхищение тем, что прелат сделал для спасения как можно большего количества людей, за его старания дать им нормальную жизнь, еду, питьевую воду и надежду на будущее.

Чтобы лишить себя жизни, он вышел наружу. Он сделал это в месте, где вода на следующее утро должна была унести его прочь. Альбани проявил уважение к его желанию. Укрывшись пластиком, дыша через наши самодельные противогазы, мы смотрели, как темная вода медленно подбирается к телу, которое мы обернули простыней.

Вода приподняла ткань, дошла до руки и задвигала ею — будто тело махало нам ей, прощаясь. Потом волна подняла труп и унесла его прочь, к морю.

С того дня я то, что я есть. Швейцарский гвардеец. Человек, призванный служить Церкви. И несмотря на все то, что вы можете думать обо мне, я преданный солдат. Я никогда не думал, никогда, ни единого мгновения, нарушить данное мной слово. Я дал присягу, произнеся традиционную формулу. И то же сделали мои люди. Мы не предадим, — произнося эти слова, Дюран странно смотрит на меня. Он делает ударение на «мы».

«А кто, кроме вас, по-твоему, мог бы предать?» — думаю я. Но не говорю.

Вместо этого я произношу:

— Ты сказал, что это рассказ о привидениях.

Капитан улыбается:

— Это и есть рассказ о привидениях. В нем говорится об одном человеке, бледном как привидение, и о другом, который убил себя, и о его трупе, который двигается на воде и делает нам прощальное движение рукой. Говорится о мире, превратившемся в огромные руины. Говорится о группе из четырех выживших, идущих по галереям Музеев Ватикана в поисках способа спастись от конца света. Но где укрыться, когда наступает конец света?

«В Замке Святого Ангела, — сказал капитан Гуиди. — Но надо идти туда обходными путями. Пассетто непроходим».

Пассетто — это находившийся на возвышении проход, который вел из Ватикана в Замок Святого Ангела. Папы пользовались им как запасным выходом в случае опасности.

Дорога, по которой мы шли к нему, определенно была не самой короткой и не самой удобной. Но она была единственной оставшейся.

Я не очень хорошо помню, как мы добрались туда. Моя память полна бессвязных воспоминаний. Вещей, которые я видел и которые хотел бы не видеть никогда.

Кто-то сказал, что нам повезло. Я так не считаю. Между смертью в одно мгновение, во вспышке взрыва и тем, чтобы чахнуть днями или даже неделями, как было суждено тем, кого мы встречали на нашем пути, бедным рассеянным, никем не направляемым душам…

Все те, кого мы встретили снаружи в тот день, сегодня мертвы. Это единственное, в чем я более или менее уверен. А как же удалось спастись нам, спрашиваете вы меня? Мы спаслись, потому что Гуиди позаботился обо всем. Перед тем, как выйти наружу, он сделал нам из имевшихся под рукой материалов противорадиационные плащи. Ему даже удалось изготовить некое подобие противогазов.

Смотрителей не осталось. Может быть, они вернулись домой, к родственникам? Мы ограбили… по-другому этого не назовешь… автоматы по продаже еды и напитков и пару баров по пути. Там находился супермаркет. Он оказался открыт, но внутри никого не было. Впрочем, время мародерства еще не пришло…

Мы потратили монетки по одному евро, которые были у нас в карманах, чтобы взять тележки. Потом, следуя указаниям Гуиди, доверху наполнили их вещами, которые он считал необходимыми: бутылками воды, консервами, средствами для оказания первой помощи…

Когда мы с переполненными тележками подошли к кассе, на одной из полок я увидел куклу. Это был Кермит, лягушонок из «Маппет-шоу». Я подумал, что он понравился бы моей младшей дочери…

И вот тогда я заплакал. Разрыдался, как теленок. Думая о Далиэль, о Шанталь и об Оливье…

Обо всем мире, который уже не вернуть.

Гуиди надавал мне пощечин, велев вывезти тележку наружу.

И так я и сделал…

Так и сделал…

Но вы хотите рассказ о привидениях. Вот и он. Сейчас.

Когда мы со своими тележками проникли в Замок Святого Ангела, мы сделали это не с главного входа, который был перегорожен. Мы вошли в воротца слева от массивных ворот, которые выдержали бы осаду. Вы знаете историю замка? Изначально это была не крепость, а гробница императора Адриана. Мавзолей Адриана.

На самом верху здания был бар. Холодильники не работали — во всем городе не было электричества. Гуиди сказал, что сначала мы должны съесть еду из морозилок, пока не растаял лед. А растает он скоро.

Замку Святого Ангела больше двух тысяч лет. Он может простоять еще столько же. Быть может, вечность. Он слегка пострадал, но совсем чуть-чуть: были разрушены несколько карнизов и одна башенка.

Той ночью мы поднялись на крышу, чтобы посмотреть на Рим.

Это было не совсем ночью, иначе мы бы ничего не увидели. Единственное освещение города шло от пожиравших его пожаров. Взорвавшиеся газопроводы, открытые языки пламени…

Мы слушали, по-настоящему не слыша, как капитан Гуиди объяснял нам техническую сторону конца света. Потом кардинал Альбани попросил нас помочь ему опуститься на колени. Он склонил голову и погрузился в молитву. С протянутыми руками он призывал благословение Божье на Вечный Город и на его жителей. И ни разу не посмотрел в сторону Ватикана.

Это сделал я.

Купол, тот самый, который римляне ласково называли «Куполоне»,[53] обвалился. Галереи Бернини казались руками трупа, протянутыми к городу, чтобы обнять его. Но главное не это. Что-то странное… Что-то вроде северного сияния… занимало половину неба на востоке. Что-то красивое и ужасное…

Мы вернулись в свой форт и не выходили оттуда несколько месяцев.

Приходили новые люди, привлеченные объявлением, которое Альбани, несмотря на протесты капитана Гуиди, приказал повесить на воротах на входе в Замок.

ПРИЮТ ДЛЯ ПОСТРАДАВШИХ.

ВОДА, ЕДА.

СТУЧИТЕ, И ВАМ ОТКРОЮТ.

Я помог перевести эту надпись на французский и английский.

«Почему бы не на русский и японский?» — съязвил тогда Гуиди, покачивая головой.

Не знаю, чего он ожидал. Нашествия отчаянных, полагаю.

В действительности стучавших в нашу дверь было очень мало. Они приходили маленькими группками, и среди них не было бандитов, которых опасался Гуиди. Просто отчаявшиеся люди, обратившиеся в бегство. Почти все они были туристами. Римляне, которые первое время оставались в своих домах, теперь, когда у них закончились запасы, покидали город в поисках убежища в сельской местности. Гуиди с жалостью смотрел на эти попытки. Он показал на небо. Низкое небо, покрытое, словно саваном, тяжелыми серыми облаками, из которых большую часть дня падал казавшийся смешанным с пеплом мелкий снег.

— Они ничего не найдут за городом, — рассудил он. — К тому же, их слишком много.

Альбани молился и за них.

В те дни точно было за кого помолиться.

Потом молитв уже не хватало, и мы бросили произносить их. Все, кроме, пожалуй, Альбани. Его вера была так же трогательна, как и бесполезна.

Колонны беженцев, которые проходили по другой стороне Тибра, становились все малочисленнее, пока не остались лишь редкие группки, все более жалкие и хуже экипированные, тащащиеся в направлении моста Витторио Эммануэле Второго. Они шли к Ватикану в тщетной надежде найти там помощь.

Мы не понимали, почему эти люди игнорировали наше предложение убежища, пока однажды Альбани не настоял на том, чтобы выйти. Несмотря на возражения Гуиди, была организована экспедиция, если можно так назвать прогулку на расстояние меньше километра, длившуюся не более десяти минут.

Результатом этой краткой разведки было обнаружение двух объявлений, на которых на десяти языках говорилось МОСТ ЗАМИНИРОВАН и НЕ ПОДХОДИТЬ.

На случай, если сообщение было недостаточно ясным, рядом находился еще более красноречивый знак: две отрубленные головы, мужская и женская, подвешенные на шеи двух ангелов, украшавших вход на мост.

Альбани был вне себя от ярости. Он приказал снять объявления и головы и обвинил Гуиди в том, что именно он устроил этот обман, дабы сэкономить запасы воды и еды. Гуиди отрицал это очень убедительно, и кардинал даровал ему благо сомнения.

С того дня прибыло еще двадцать беженцев, хотя пятеро из них были в таком плачевном состоянии, что протянули меньше недели.

Мы хорошо жили в Замке Святого Ангела. По крайней мере, до тех пор, пока у нас не закончились запасы.

Потом…

Сначала мы начали экономить воду, а затем и еду. В крепости был колодец, но в отсутствие счетчиков Гейгера мы боялись пить из него. Еда таяла на глазах. Гуиди рассчитал минимальную порцию, достаточную для поддержания жизни, а потом уменьшил ее еще на десять процентов. Но даже так это не могло продолжаться долго.

У нас начались видения. Их и без голода легко было заполучить в этом месте, пропитанном пылью веков и тысячелетий. Временами я чувствовал себя одним из тех искателей приключений девятнадцатого века, первым входившим в пирамиду или в гробницу фараона. Ощущение было такое же, и не только потому, что Замок Святого Ангела изначально был именно исполинской гробницей одного из величайших римских императоров. Нет, дело не только и столько в этом, сколько в ощущении, что вокруг нас умирает мир. Мир, покинутый богом. Он отвернулся от нас. По крайней мере, так мы говорили между собой, когда не слышал кардинал. Мы — то есть, все остальные. Кроме Гуиди… А он держал свои мысли при себе. Если он когда-нибудь и усомнился в Боге, то не подал виду. Мы знали, что если выскажем свои сомнения в его присутствии, то будем сурово наказаны. Гуиди был очень цельным человеком. Его смерть подтверждает это. Он просто был не из людей, способных пойти на компромисс.

Но ты хочешь узнать о привидениях. Я уже подхожу к этому. Минутку. Дай мне только объяснить тебе, почему я в тот день спустился туда, вниз.

Я читал, что император Адриан был также опытным архитектором. Проект реконструкции Пантеона, одного из самых выдающихся зданий в истории человечества, принадлежал ему. Так вот, в тот день, не зная, как обмануть муки голода, я решил пойти осмотреть самый важный зал Замка, в котором когда-то хранились останки Адриана.

У меня имелся электрический фонарик. В те времена это было обычно. Тогда они еще не стали драгоценными реликвиями из прошлого, как сейчас. Мы думали, что рано или поздно цивилизация вернется, неизвестно, каким чудом. Я спускался с этажа на этаж, во все более темные и опасные помещения, пока не вошел в зал, который мне указали как месторасположение могилы.

Я с разочарованием обнаружил, что там ничего не было. Абсолютно ничего. Как знать, сколько времени прошло с тех пор, как прах Адриана был развеян, а его урна использована неизвестно для чего? Возможно, она стояла на витрине какого-нибудь бостонского или берлинского антиквара, не знающего, что когда-то хранил этот сосуд…

Я сел на холодный пол. С каждым днем температура падала все ниже, и за облаками мы замечали разноцветные зигзаги ужасающих электрических бурь. Казалось, что античные боги устроили битву на небесах, скрывшись от недостойных взглядов нас, смертных, за этой становящейся все более гнетущей мантией облаков.

Когда я выключил фонарик, в комнате остался только свет, проникавший из коридора. Я пытался представить себе, как она выглядела, когда здесь находилась урна с прахом императора. Стены были, безусловно, отделаны дорогим мрамором, который теперь исчез, обнажив скрывавшуюся под ним кладку. Здесь, должно быть, была пышная отделка, утварь из бронзы и драгоценных металлов, статуи и…

По мере того, как я думал об этих предметах и о местах, в которых я бы расположил их, комната, казалось, становилась все светлее, и в наступившей полутьме я начал различать очертания мебели и утвари. Но в центре зала была не урна с прахом. Там оказался человек, сидевший на простом деревянном стуле. На нем не было никаких регалий, но даже в этом неверном свете я сразу понял, кто это. Я видел его лицо на стольких статуях и портретах, на стольких монетах.

«Какие шутки шутит голод», — подумал я, поднявшись и приблизившись к этому человеку.

Что-то было не так, это было очевидно. Субстанция, из которой он состоял, казалась… неустойчивой? Не знаю, как описать это по-другому. Очертания тела были четкими, но детали мерцали, как будто человек мог жить только в наполнявшей зал полутьме.

Это было привидение, не могу подобрать другого слова. Быть может, аномалия было бы более подходящим определением. Потому что с тех пор я видел еще и другие такие… аномалии…

Итак, я приблизился к Адриану, но он не обратил на меня внимания. Только когда я оказался в метре от того места, где сидел император, он поднял голову, смотря в мою сторону, хоть и не прямо на меня. Потом Адриан, казалось, попытался сфокусировать на мне свой близорукий взгляд. Он был уже стар, хоть я и не знаю, сколько ему было лет, когда он умер. В древние времена старость, должно быть, сильно отличалась от современной. Он посмотрел на меня и открыл рот, как будто желая сказать мне что-то. В это мгновение образ исчез, и передо мной оказались только сырые стены и мрак… Церковь верит в привидения, отец Дэниэлс… Джон…?

— Мы верим в воскрешение мертвых. Но не в привидения. То есть, не технически…

Дюран усмехается, повторяя мое слово.

— Технически…

Я откашливаюсь.

— Сверхъестественный опыт, естественно, встречается и в Библии. Видения, колдовство, призраки… Но все это относится к древнему субстрату. Мы, христиане, не верим в привидения, нет. Не в том смысле, который ты имеешь в виду.

— А я верю. Вот и еще один повод не доверять твоей Церкви.

— Хорошо. Но почему Митра? Почему именно он? Как тебе пришло в голову…

— Погоди-ка, погоди-ка! Притормози! Ты думаешь, что это я ввел культ Митры среди моих людей?

Я не отвечаю. В этом нет необходимости.

Дюран разражается хохотом:

— Один бог или другой — для меня нет никакой разницы. Мне не нужен бог. Я даже не знал, кто такой Митра. Не я вернул его к жизни.

— В таком случае, кто же?

Дюран поводит плечами:

— Догадайся сам. Время у тебя есть. А теперь иди спать, священник. Мы отправляемся в путь, как только стемнеет.

— Подожди.

— Ну что еще?

— Инцидент с «обрызгиванием»… соком мертвеца, или как вы там его называете. Эта маленькая забывчивость, которая чуть не стоила мне жизни. Ты нашел ответственного?

Дюран некоторое время молчит. Потом говорит:

— Не было времени. Спи, Джон. Завтра у нас будет тяжелый день.

Всю ночь сквозь щели, покрывающие поверхность убежища, слышится голос ветра. То шепот, то угрожающий звук, как шипение змеи, то сдавленный рык монстра в засаде.

Я думаю, сколько ужасных историй прошлого родилось именно так, в воображении прятавшихся в темной пещере людей, ободренных укрытием и присутствием своих товарищей, но боящихся перспективы внешнего мира, беспредельного и непознанного.

Тысячи мыслей вертятся у меня в голове.

Я спрашиваю себя, до какой степени я могу доверять этим людям. До какой степени я могу чувствовать себя в безопасности с головорезами, которые, глазом не моргнув, перебили целую общину? И потом, невероятно было обнаружить, что в среде Швейцарских Гвардейцев практикуется языческий культ. Узнать, что вокруг Рима существуют базы и аванпосты, о которых ни я, ни, подозреваю, высшее руководство Церкви никогда и не слышали, — это просто абсурд.

И это вызывает понятное беспокойство.

Если эти люди уже сейчас позволили мне узнать некоторые вещи, что ждет меня в конце путешествия?

Думаю, ответ очевиден: безымянная могила в неизвестном месте. Плюс — посмертные почести от Нового Ватикана, если миссия все же будет выполнена.

Но как я могу довериться этим наемникам? Они могут уничтожить меня и сказать, что миссия провалилась, если в Венеции мы действительно найдем несметные сокровища, о которых идет речь… И потом, даже если в моем сердце и отыщется сострадание или любовь, достаточные, чтобы не осуждать этих людей, это не отменяет того факта, что я последний член того, что когда-то называлось Святой Инквизицией. Преследование ересей — моя обязанность.

Так много мыслей.

Слишком много.

Я пытаюсь найти успокоение в молитве, и все равно долго не могу заснуть и сплю плохо.

Но, по крайней мере, голоса детей со Станции Аврелия не тревожат мой сон.

Ни за что не подумал бы, что смогу путешествовать так далеко и так быстро.

Я привык к надежной скорлупе святого Каллиста, к защите его стен. К мысли о том, что всякое движение моей жизни будет совершаться в этих подземельях, что я больше никогда не увижу солнечного света.

Езда в «хаммере» — это почти эйфория. Так как мы избегаем больших городов и выбираем сельские дороги, на нашем пути практически не встречаются препятствия. Конечно, обвалы и наводнения повредили некоторые участки дороги, а в иных местах столько снега, что невозможно понять, на дороге мы или уже в поле. Иногда между ними и нет почти никакой разницы. Но тем не менее, нам удается ехать со скоростью в двадцать, а иногда и в тридцать миль в час!

На приборной доске автомобиля есть удивительная реликвия прошедших времен — спутниковый навигатор. Максим сказал мне, что у него их несколько, найденных в разных местах, но потом отложенных. Ведь какой толк в навигаторе среди катакомб святого Каллиста, в пяти метрах под землей? Но я, конечно, не ожидал увидеть один из них. Тем более, такой, будто только из упаковки. Батарейка уже не работает, но шнур соединяет его с розеткой в машине.

Это просто удивительно — слышать холодный вежливый женский голос, дающий инструкции и ведущий нас по не видимым глазом улицам. Еще удивительнее то, что на орбите, оказывается, остались спутники и что некоторые из них все еще доставляют данные для нашего маршрута. С другой стороны, в юности я читал в какой-то газете, что GPS, как и интернет — изначально военная технология. Только вот интернет катастрофы не пережил, a GPS — да.

Возможно, не везде. Как знать? Но здесь он работает.

«На следующем перекрестке прямо».

Однажды, до того, как мир перевернулся, я ехал на ватиканской «ауди» — шикарном автомобиле с кожаными сиденьями. Я помню голос навигатора этой «ауди». Женский, невероятно теплый и чувственный, показавшийся мне неподходящим для принадлежащего Церкви автомобиля. Когда мы подъезжали, голос не сказал грубым и простым тоном обычных навигаторов: «Пункт назначения через сто метров». Нет! Голос сказал: «Менее чем через сто метров вы достигнете своей цели». «Вот это прямо-таки ласковая машина», — подумал я тогда.

Но и теперешний голос тоже чудо: «На следующем перекрестке поверните направо».

Перекрестка, о котором говорит голос, не наблюдается. В мощном свете фар виден только небольшой холмик, покрытый снегом. Но GPS видит под этим снегом дорогу и ведет нас, давая указания, запрограммированные и зачитанные людьми, умершими по меньшей мере двадцать лет назад.

Быть может, чудеса уже не те, что раньше, но все еще случаются.

Голос навигатора — это тоже в некотором смысле голос призрака. Как знать, жива ли, или как умерла женщина, чей голос ведет нас через ночь?

Шесть часов спустя, в три часа ночи, Венцель передает руль Дюрану. Они поменялись, не выходя из машины, и движения, которые они производили, чтобы совершить перемену мест, были так неуклюжи, что я не смог сдержать смех.

Капитан ведет совсем не так, как Венцель. Он более осторожен, как человек, только что купивший новый автомобиль. Или как тот, кто знает, что запасных деталей нет, или что они, по меньшей мере, сняты с производства.

Наши времена не прощают ошибок. Жизнь хрупка, и Земля превратилась в необъятное поле боя. Это то, чему нас учат, или то, что мы сами узнаем за свой счет каждый день, в ужасе и в крови.

И все же…

И все же, отдавшись фантазии, убаюканный теплом машины, закрыв глаза, я могу представить себя еще ребенком, на заднем сиденье родительской машины. Папа ведет, напевая старую песенку «Lemonheads»,[54] а мама говорит по мобильному с бабушкой, рассказывая ей о нашем путешествии. Мы едем в Сагапонак, в Хэмптоне, на летние каникулы. Меня ждут долгие недели купания, солнца, прогулок на паруснике, друзей…

Друзья стали пеплом на ветру.

Мой отец теперь пепел, моя мать пепел. И мой Бог для всех — тоже обломок прошлого. Старый лишенный власти царь, бродящий по радиоактивной равнине, по пальцам считая души.

— О чем ты думаешь, Джон? — спрашивает меня Адель.

У нее свежее дыхание, пахнущее травой. Это почти невероятно в мире, больше не производящем ни единого тюбика зубной пасты.

— Я думал о прошлом.

— А.

— Это были неплохие воспоминания.

Она качает головой:

— Прошлое опасно. Оно убивает. Многие покончили с собой после того, как им приснился сон, вернувший их в прошлое.

Я выглядываю в окно, но ничего не вижу. Только свое слабое отражение и еще более слабое отражение Адель.

— Прошлое — это все, что у нас есть, — отвечаю я. — Древние греки полагали, что человек двигается по жизни назад. Считалось, что будущее за спиной, невидимое. Единственное, что видел человек, двигаясь во времени, — это свое прошлое.

— Красиво. И в то же время нет. Это подходит для таких, как ты, — для тех, кто успел пожить в старом мире. Но для рожденного после апокалипсиса юноши прошлое — это место, от которого нужно как можно быстрее отдалиться. Будущее — это все, что у нас есть. Мы должны верить в будущее.

— Аминь, — язвительно комментирует Дюран с переднего сиденья.

С грохотом и скрипом амортизаторов «джип» подскакивает на тридцать сантиметров и неожиданно оказывается на твердой поверхности. Дюран открывает окно и поворачивает в разные стороны фары на крыше «хаммера».

Сержант Венцель издает ликующий вопль:

— Нашли!

На зеленой табличке, потрепанной временем и атмосферными агентами, стоит символ А1.

Небольшой городок сидит на холме в излучине Тибра.

Когда-то здесь, судя по всему, был очень приятный вид. Сегодня все выглядит так, как будто кто-то вытряхнул на это место гигантский мешок пепла и снега. В неверных предрассветных лучах пейзаж кажется опустошенным, будто испепеленным дыханием дракона. Округлая башня, возвышающаяся над поселением, сгорела в пожаре, и теперь она практически полностью черная. Окружающие ее дома, видимо, постигла та же участь.

Дюран убирает бинокль в чехол и обращается к сержанту Венцелю, лежащему рядом с ним на снегу под укрытием того, что осталось от каменной оградки:

— Кажется, они спокойны.

Сержант улыбается. Впрочем, его улыбка скорее похожа на ехидную усмешку.

— Ни одного часового, — кивает он.

И все же из большой низкой постройки недалеко от исторического центра города поднимается дымок. Там есть люди.

К нам присоединяется слегка запыхавшийся капрал Росси и ложится рядом.

— На вон том поле странные следы. Снег утоптан. Есть даже немного крови. Но самое странное там — следы колес. Огромных колес. Никогда не видел ничего подобного. Как будто взяли обычный грузовик и надули его так, что он стал вдесятеро больше.

— Ты уверен, что это был грузовик?

— Ну, я его не видел. Но следы были похожи.

— Ты уверен? Нападала куча снега.

— Чтобы закрыть эти следы, нужно не меньше метра снега.

— Как давно они там?

— Дня два. Максимум три.

Дюран переворачивается на спину. Снимает противогаз.

Венцель хочет возразить, но офицер перебивает его резким движением:

— Идем! Мы и так потеряли уже слишком много времени.

Внутренние стены здания очень старые. На ощупь они грубы, как кожа крокодила.

Здесь нет ни одной прямой стены, ни одного прямого угла. Все строилось вручную, с искажениями, характерными для зданий, складывавшихся постепенно в ходе многочисленных перестроек и ремонтов. В некоторых местах стены светлее, как будто когда-то здесь висели картины и украшения. На стенах многих комнат на нашем пути, в свете лампы, которую Адель держит довольно высоко и опускает, только когда сомневается в целости ступеней, видны следы снятых крестон.

Мы молча идем по пустым коридорам, в которые выходят темные комнаты, пугающие, как раззявленные в немом вопле рты. Адель инстинктивно прижимается ко мне, как будто ища успокоения в моем присутствии.

Шум ветра проникает сквозь стекла и закрытые ставни. Это сильный ветер, похожий на вой волка.

Мы поднимаемся на три этажа и оказываемся на просторной площадке. Три деревянные ступеньки ведут к чердачной двери.

Я останавливаюсь перед ступеньками.

Дотрагиваюсь до виска.

Может быть, я переборщил с вином. Я отвык от него. Чувствую пульсирующую боль, проникающую в мой мозг, и тошноту, на которую я пытаюсь не обращать внимания. Мои ноздри принюхиваются к воздуху, как будто почуяв дурной запах.

Адель растерянно смотрит на меня.

— Прошу, — говорю я ей, жестом предлагая войти первой и чувствуя себя невероятно неуклюжим.

Адель улыбается. Поднимается по ступеням, открывает дверь.

Дневной свет врывается на площадку, ошеломляя нас, а ледяной ветер атакует, как будто мертвый зверь — адская тварь изо льда — ворвалась между нами. Адель отбрасывает назад, и она падает. Лампа выпадает из ее рук и разбивается. Пламя извивается на полу, ярко освещая происходящее.

В дверях, занимая все пространство проема, стоит неимоверное создание.

У него блестящее черное тело, сверкающее почти как металл. Его длинные руки оканчиваются страшными когтями. На его лице нет ни глаз, ни носа, ни рта. И все же ощущение, что оно смотрит на тебя, почти невыносимо. Смотрит внутрь, в самую глубину твоей души.

Я испытываю странное чувство. Как будто меня вывернули, как перчатку, и обнажили все мои мысли.

Я сосредотачиваю все свое сознание на молитве: «Богородице Дево! Радуйся, Благодатная…»

Хватка, сжимающая мое сознание, слабеет, отступает.

Я прихожу в себя как раз вовремя для того, чтобы осознать, что монстр спустился на площадку и направляется к Адель, которая молча уставилась на него, окаменев от страха.

— Ты… та… женщина…

Создание поднимает руку, пальцем указывая на доктора. Его слова выходят не изо рта, учитывая, что у него его нет, но каким-то образом я все равно прекрасно слышу их.

— Не бойся, — говорит другой голос в моей голове голос, похожий на голос маленькой девочки. Я изо всех сил сопротивляюсь им.

Поднимаю с пола выпавший из моих рук автомат.

Языки пламени освещают спину создания.

При таком освещении промахнуться невозможно.

Я снимаю оружие с предохранителя, прицеливаюсь.

— Не стреляй, — шепчет гипнотический голосок.

Ствол опускается, как будто у него есть собственная воля.

— Не стреляй…

Но в этот момент Адель вскрикивает.

Этот крик как будто разбивает стекло, освобождая замерзшее время.

Я снова прицеливаюсь и выпускаю шквал пуль в спину монстра. В спину насекомого. На ней появляется пять или шесть дыр.

Создание оборачивается, красные отблески пламени играют на его панцире. Оно указывает на меня пальцем, словно собирается что-то сказать. Но в этот момент на него обрушивается град выстрелов, разрывая его пополам и дробя его череп.

Темное существо падает на пол. Двое гвардейцев тут же оказываются над ним и выпускают по меньшей мере две обоймы в это уже растерзанное тело. Сержант Венцель гасит занимающийся пожар при помощи одеяла.

— Все в порядке? — кричит Дюран, наклоняясь к Ломбар и помогая ей подняться.

Затем он в ярости поворачивается ко мне:

— А ты какого хрена делал, священник?! Спал?! Почему ты не выстрелил?!

Но у меня нет времени на то, чтобы придумать ответ. Резкий вопль доносится из-за двери чердака.

Дюран и Диоп бросаются вверх по ступеням и через порог с автоматами наготове.

Грохот выстрелов оглушителен. Теперь, когда огонь потушен, происходящее освещают вырывающиеся из дул «шмайссеров» вспышки. Венцель бросает покрывало и тоже кидается к чердаку.

Но там битва, видимо, уже закончена. После шума выстрелов наступает пронзительная тишина.

Я тоже поднимаюсь на чердак. В ушах у меня стоит звон. Я ожидаю самого худшего.

Но Егор жив. Он сидит на полу с широко раскрытыми глазами, болтающимися по бокам руками и кататоническим выражением на лице. Одно из окон разбито вдребезги. Из него хлещет дневной свет, великолепный и смертельный.

Адель наклоняется к неподвижному телу Битки. Она щупает его пульс, проверяет глаза.

Я же, как под гипнозом, иду к выбитому окну.

Его разрушил не взрыв. Нет ни следов огня, ни характерного запаха взрывчатки. Должно быть, стекло и дерево, как снаряд, пробила… эта вещь. Существо, которое застрелили Дюран и Диоп.

В этот момент, словно восставшее из ада, лицо монстра появляется в окне. Дюран опустошает магазин своего пистолета. Лицо исчезает. Невозможно определить, попал ли он.

Следуя указаниям офицера, мы бросаемся баррикадировать окно, придвигая какие-то ящики, полные газет и мышиного дерьма. Должно быть, они стоят здесь уже кучу времени. Может, еще со времен до Великой Скорби. Теперь мы выращиваем мышей в подвалах, чтобы уберечь их мясо от заражения. Здесь, наверху, дозиметр показывает минимальный уровень радиации. Живший здесь проделал отличную работу, превосходно изолировав крышу и сделав в полу чердака воздушный прослоек.

Пространство снова погружается в темноту.

Я опускаюсь на колени рядом с Егором. Адель зажгла спичку и водит ею перед глазами парализованного солдата. Зрачки Битки не реагируют. Они продолжают смотреть в пустоту. Голова солдата словно заброшенный, даже хуже — населенный призраками, дом.

— Егор! Послушай меня, Егор. Приди в себя! Вернись!

Капитан говорит громко, но не сурово. Скорее, даже заботливо. Он трясет солдата за плечи, словно пытаясь снова завести его. В конце концов Егор приходит в чувства. Он с криком раскрывает рот, и этот крик длится вечно. Дюран бьет его по щекам, два раза, и солдат останавливается. Его подбородок дрожит, глаза бегают туда-сюда, как испуганные зверьки. Его взгляд безумен.

— Мертвецы! Мертвецы! — твердит он, стуча зубами. — Я знаю, где находятся все мертвецы!

Мы выходим за десять минут до заката. Как когда-то, до того, как все изменилось, мы вышли бы на восходе. Солнечный свет касается верхушек холмов, оставляя в тени небольшую долину. Тени постепенно снова овладевают городом.

Мы в боевом снаряжении: защитные плащи, противогазы, автоматы со снятыми предохранителями. Мы прикрываем друг друга. Передвигаемся быстро, несмотря на то, что нас обременяют найденные в доме канистры с водой.

Сначала мы идем за Буном, который говорит, что после выстрелов не спал всю ночь.

— Я ждал смены караула. Но вы так и не пришли. А потом эти выстрелы…

— Молчи, Бун. У нас были другие дела, нам некогда было тебя сменять, — перебивает его Дюран.

Работы и правда было немало. Мы пытались более или менее обезопасить территорию здания. О сне не было и речи. Снаружи постоянно слышались звуки, слишком многочисленные, громкие и ужасные. На разных этажах дребезжали и стучали окна. По счастью, большая часть их была оснащена крепкими ставнями и засовами на случай необходимости. Но и так, при том, что нас было мало, нам пришлось беспрерывно ходить из комнаты в комнату, с этажа на этаж, чтобы проверить — не вторгся ли к нам кто-то еще.

Теперь следы нападения отлично видны в красноватом свете заходящего солнца. Длинные царапины рассекают и дерево, и камень стен. Огромные, страшно сильные когти глубоко врезались в стены, как будто птица Апокалипсиса сидела на здании, пытаясь вырвать его из земли и улететь с ним.

Заметив разбитые ставни и эти длинные царапины, Бун присвистывает:

— Господь всемогущий…

Гараж не был атакован. Стены, как и двери, не тронуты.

Диоп и Венцель вывозят «хаммеры». Итальянцы, Росси и Греппи, садятся за установленные на крыше автомобилей 14,5-миллиметровые пулеметы. Под защитой этих тяжелых орудий мы едем по указаниям Егора Битки.

Откуда они, эти указания?

Он клянется, что их ему дало существо, ворвавшееся на чердак. Создание без лица.

— Оно говорило в моей голове. В голове, понимаешь? Оно сказало мне, где они. Что это сделали не они. Что это не их вина…

Дюран, выслушав, шикнул на него:

— Если это очередная твоя дурь, клянусь, на этот раз ты мне заплатишь за нее!

— Говорю вам, они разговаривали со мной, капитан! Я слышал их, голоса этих существ, и это так же точно, как то, что они сейчас здесь!

— Теперь их уже несколько? И сколько же? Десять? Двадцать? Идиот чертов…

И все же сейчас мы едем за ним. Солдат бежит по узким улочкам городка к маленькой площади. Серый снег лежит ровным нетронутым слоем. Следы Егора четкие, как печати, следы Егора ведут к открытым дверям маленькой церкви.

На пороге он останавливается и хватается руками за архитрав портала, словно желая поддержать его. Или боясь упасть.

Дюран подходит к солдату, отодвигает в сторону, с трудом оторвав его руки от мраморных колонн. Егор отходит, бормоча неразборчивые слоги в ритме молитвы.

Мы входим.

Нам понадобилось три дня для того, чтобы найти следующее обитаемое поселение. Три дня, в течение которых я благословлял тот факт, что мы путешествуем ночью. Я видел только снег, сломанные стены и призраки старых лесов. Ночь милосердно укрывала эти пространства того, что было когда-то деревьями, а теперь стало лишь черными обломками. По временам мы были вынуждены покидать автостраду, перекрытую пробками грузовиков и автомобилей, превратившихся в горелый лом. Тогда мы ехали по свободным улочкам и дорожкам, проезжая темные города и опустошенные равнины, не имевшие ничего общего с тем, что когда-то называлось Belpaese.[59] Даже спустя двадцать лет после катастрофы падавший снег был все еще грязным и укрывал землю серым жирным саваном. Наши грехи отравили воздух и воду, возможно, навсегда. Жизнь кажется тщетной претензией, проявлением гордыни, за которым последует наказание. А в нашем ужасном мире есть только одно наказание. Мы можем только отсрочить его. Мы не способны излечить нанесенные нами самими раны, не способны излечить лихорадку планеты.

Две ночи подряд (или то, что мы именуем ночью в отсутствие более подходящего названия в мире, где цикл смены сна и бодрствования вывернут наизнанку) мы спали в импровизированных укрытиях. Сначала в заброшенном гараже рядом с бензозаправкой, где мы достали достаточно горючего для того, чтобы добраться до следующего пункта — до следующей заправки в окрестностях Перуджи.

Сон в гараже, то есть в постройке из листового металла, естественно, не дает того чувства защищенности, которое я испытал в заброшенном замке в Торрите Тибертине. В первую ночь нам удалось развести огонь в ржавом помойном ведре, использовав для этого картон, старые газеты и деревянные транспортные поддоны. По счастью, они не подверглись радиационному загрязнению. Здесь причиной разрушений послужила ядерная зима. Понадобятся века, быть может, тысячелетия для того, чтобы эти земли снова обрели зелень и голубизну, которыми были некогда знамениты. А сейчас вместо цветов лишь бесконечные оттенки серого.

Но голубой вернулся — во сне.

В голубом была женщина, которая уже снилась мне на станции Аврелия.

Этой ночью девушка печальна. На этот раз мне снова удается разглядеть только рот с прекрасными пухлыми губами и блеск ее глаз в тени капюшона. Но этого довольно для того, чтобы почувствовать себя в этом сне счастливым, как ребенок на руках матери.

Ее губы произносят мое имя. В ее устах оно звучит очень нежно.

На этот раз за ее спиной не море, а удивительный город. Здания будто сделаны из стекла или из сахарной ваты. Изумительные мозаики украшают фасады дворцов, достойных королей прошлого, дворцов, возвышающихся на берегах реки с хрустальной водой.

— Реальность больше не такая, как когда-то, — шепчет, как будто напевая, женщина, — но еще существуют чудесные места. Это место, где нет тени.

Она поворачивается вокруг себя, как в танце, и пространство завихряется вслед, разрушаясь, меняясь. Дворцы стали обрушившимися руинами, река высохла, а ее русло оказалось покрыто грязью, обломками и трупами. Но надо всем этим, как луч света, сияет улыбка женщины в капюшоне.

— Меня зовут Алессия. Ищи меня, когда приедешь в Город Света.

— А если я не смогу отыскать тебя? — бормочу я в растерянности.

— Тогда мне самой придется отыскать тебя.

Пробуждение ото сна грустно, как прощание. Как слова, которые я хотел бы сказать своим родителям, если бы мне удалось дозвониться до них в День Великой Скорби. Но в тот день телефоны были немы, и с тех пор остались немы навсегда. Те слова осколком тьмы в сердце застряли у меня в горле, навеки несказанные. Потерять девушку во сне было новым ударом, таким же болезненным.

Я думаю, сколько же может вынести человеческое сердце. Я хотел бы сейчас иметь с собой Евангелие. Искать успокоения в его страницах. Но книги слишком ценны, чтобы рисковать потерять их. Я должен искать слова в своей памяти, неточные, неполные. Решительно менее живые, чем мои сны.

Вторую «ночь» мы также провели в тесном пространстве при бензоколонке, обустроенном еще хуже предыдущего. Половины крыши не было, и нам пришлось латать ее листами металла и картона. Несмотря на то что было еще холоднее, чем в первую ночь, мы не решились развести огонь — как потому, что дым был бы заметен, так и потому, что не придумали, как контролировать пламя. Ведь крыша была сделана из картона. Так что капитан Дюран решил не рисковать.

Во время второй стоянки мы спали мало. Ни снов, ни кошмаров. Беспокойное состояние между сном и явью, не дающее отдыха. Только Бун дрых, храпя, как старый мотор. Ветер сотрясал металлическую конструкцию, точно свирепый гигант. Свет, посланник смерти, сочился сквозь тысячи щелей в стенах. Холод пронизывал до костей даже под одеялами и теплыми спальниками. Кроме того, караульные силы были увеличены, так что постоянно было двое бодрствующих с оружием наготове. Моя смена была прямо перед закатом. Это было нелегко. Ужас наводил уже сам факт, что за грязным стеклом, накрытым для защиты от света картоном и газетами, находится неизвестный мне мир — мир, в котором каждый неверный шаг может оказаться последним.

Но хотя бы дозиметры не давали поводов для беспокойства.

И так было всю эту часть путешествия, вплоть до той части дороги, что поднимается к вершинам Апеннин в том месте, где раньше располагалась область Марке.

— Почему никому не пришло в голову перенести общину сюда? — спросил я Дюрана шепотом, чтобы не отвлекать его.

— Зачем жить в подземелье около превратившегося в радиоактивное захоронение города? Здесь, по всей видимости, не было выпадения радиоактивных осадков.

Он не спешил отвечать. Долго молчал, часто сверяясь со своим хронографом. Потом все же произнес:

— Это не совсем так. И потом, радиоактивность — не единственная проблема. Если нечто кажется безопасным, это вовсе не означает, что оно таковым является. Со временем ты это поймешь. Например, посмотри за это здание… Погоди: спокойно. Не показывай, что ты нервничаешь. Переводи взгляд медленно. Видишь вон то темное пространство между обвалившимся домом и розовым? Там, впереди, в двухстах метрах отсюда?

Усилием воли мне удается не выдать волнения и не перевести взгляд сразу же на дома, между которыми мы едем со скоростью двадцать пять миль в час, пользуясь прекрасным состоянием дороги.

Я смотрю в точку, которую мне указал Дюран. Поначалу я не могу различить ничего, кроме наполовину покрытых снегом куч какого-то тряпья на земле. Но когда мы проезжаем совсем рядом с одним из этих домов, одна из куч шевелится, затем вторая, пятая, шестая: они оказываются человекоподобными существами, грязными и тощими. Существа неуклюже поднимаются. Двигаются в нашу сторону, волоча ноги.

Капитан останавливает машину на противоположной стороне дороги. Второй «хаммер» делает то же. На фоне шума дизельных двигателей слышны медленные шаркающие шаги пяти созданий.

— Что они тебе напоминают? — спрашивает меня Дюран. И, поняв, что я не отвечу, прибавляет: — Ты когда-нибудь видел фильмы про зомби? Ты имеешь представление о том, как ходят живые мертвецы?

Я смотрю на эти создания. Они медлительны, это правда, но при этом они сумели подобраться к нам совсем близко. Одно из них кладет руку на капот «джипа». Из желтоватой плоти текут капли липкого вещества, пачкающие краску, а потом и оконное стекло, когда существо проводит по нему рукой-обрубком, как будто желая помыть его.

— Проверь еще уровень масла, — издевается над ним Венцель.

Черты лица этого создания расплылись, как тесто. Зрачки расширены до такой степени, что глаза кажутся полностью черными. Голова совершенно лысая — ни волос, ни ресниц. Но самое ужасное в том, что у него нет ни носа, ни ушей. На месте этих органов розовые наросты, как будто из топленого воска.

— Были применены не только ядерные бомбы, — шепотом объясняет доктор Лобмар. — Изменения у этих несчастных, по-видимому, произошли в результате использования бактериологического оружия, или даже хуже.

— Что может быть хуже?

— Например, оружие, изменяющее ДНК пораженных людей. Вероятно, что перед нами как раз случай такого рода. Думаешь, мы ходим в противогазах для удовольствия?

Глаза существа смотрят на меня через стекло. Я понимаю, что он или она не в силах увидеть меня через тонированное стекло, но никак не могу отделаться от ощущения, что оно, тем не менее, делает это. Что оно смотрит мне прямо в глаза.

В его взгляде нет ни агрессии, ни угрозы. Но оно все равно остается видением из кошмара.

— О’кей, достаточно, — шепчет Дюран, переключая передачу и резко трогаясь. Изуродованное создание отбрасывает в сторону и опрокидывает на землю. Оно пытается подняться, но второй «хаммер» наезжает на него и переламывает ему позвоночник.

— Господь всемогущий, что вы делаете?

— Не вмешивай в эти дела Бога, святой отец! — цедит сквозь зубы Дюран.

Потом берет многозарядное ружье, которое ему протягивает Венцель, и, не надев ни противогаза, ни защитного плаща, выходит из машины.

Создания поворачиваются в его сторону. Как подсолнухи. Даже существо, задавленное «хаммером» Диопа, пытается приподняться. Ужасно смотреть на то, как оно двигается, опираясь на руки и волоча за собой ноги, словно мешок с картошкой.

Дюран дожидается, пока создания подойдут поближе. Потом вдруг направляется в их сторону.

Оказавшись в нескольких метрах от монстров, он поднимает ствол ружья. Он стреляет дважды, поражая в головы двух из созданий. Уродливые существа валятся на землю. Потом капитан ранит еще одного, и тот оседает, как будто тая. И еще один, пораженный в самый центр лба. Он или она опускается на землю, словно в реверансе.

На ногах остаются только два создания, самые медлительные, и то, которое все еще пытается доползти до нас. Не поведя бровью, Дюран опускает ружье на снег и достает барабанный пистолет. Им он укладывает тех, что еще на ногах. Потом идет к монстру с переломленной спиной. Наклоняется почти с нежностью и, направив дуло в глаз безобразному существу, нажимает на курок.

Когда я выхожу из машины, офицер перезаряжает ружье и пистолет.

Я просто взбешен.

— Ну молодчина! Теперь довольны? Вы убили несчастных, которые всего лишь просили о помощи!

— Да, я сделал это. Они больше не страдают. Эй, мне казалось, что мы на «ты».

— Я не обращаюсь на «ты» к монстрам! Вы совершили хладнокровное убийство! Вы даже не дали им возможности…

Без предупреждения Дюран дергает меня за лямку рюкзака, так что я теряю равновесие и чуть не падаю в снег.

— Я не дал им возможности?.. Я монстр? А ну иди за мной, кретин хренов!

Я стою, как вкопанный. Тогда Дюран делает мне подножку и тащит меня, как мешок, по снегу.

— Отпустите меня! Отпусти!

Я размахиваю руками и ногами, но все бесполезно. Стальной хваткой стискивая лямку моего рюкзака, Дюран тащит меня к тем двум домам — к целому и разрушенному до основания. Дойдя до них, он отпускает меня, и я падаю на снег.

— Прошу. Вот я и отпустил тебя.

Потом он отходит на несколько шагов и останавливается.

Я поднимаюсь на ноги. Отряхиваю колени и локти.

Потом слышу шум.

Поначалу он кажется шумом ветра. Но вскоре я различаю его яснее, и он оказывается прямо передо мной. Он идет из темноты. Это непрекращающийся приглушенный вой.

Он идет из потемок между домами.

Дюран достает из кармана прозрачную трубку, длинную и прямую. Сгибает ее и снова распрямляет. Она начинает ярко светиться.

Дюран кидает ее в темноту.

Пространство между двумя домами, освещенное, как вспышкой, белым светом, кажется сценой из кошмара. Дюжина созданий, похожих на тех, которых только что убил капитан, сидит на земле, прислонившись к стенам. Часть из них в лохмотьях, а часть и вовсе голые. Ужасная вонь заставляет меня пожалеть, что на мне нет противогаза.

— Господь всемогущий… — бормочу я.

— Надеюсь, что он не имеет к этому никакого отношения, — кричит Дюран, отступая еще на один шаг.

По запаху я понимаю, что сидящие передо мной создания, постепенно начинающие подниматься, — такие же, как и те, с которыми я бился на дне бассейна. Я должен заставить себя думать, что это не создания, а человеческие существа. Но у меня не выходит. Я в оцепенении слежу за тем, как они приближаются медленными неуклюжими шагами. У них огромные глаза, и кажется, что они заглядывают прямо в мой мозг. Глаза, становящиеся все больше. И все ярче…

Справа от меня поднимается рука. Слева еще одна.

В них пистолеты.

Когда дула пистолетов озаряются красным пламенем, я не слышу шума выстрелов, но миллиметр за миллиметром вижу траекторию пули, пока та летит по воздуху, в конце концов взрываясь в теле одного из созданий. Все невероятно замедленно. Я наблюдаю вторую траекторию, выстреливающий на этот раз пистолет принадлежит Диопу — из первого стрелял Росси. Выстрел Диопа также поражает одного из зомби, а потом раздается еще один. Мне кажется, что все движется, как в замедленной съемке, и я тоже бегу, проваливаясь в снег, как будто замедленно, и я приближаюсь к созданиям, пока не оказываюсь среди них, и последняя из них женщина, и — невероятно — она улыбается мне, протягивая в мою сторону еще покрытую мясом кость, прежде чем три пули пронзают ее, отбрасывая к стене. Внезапно все снова становится нормальным: время и движения, и появляется сильнейший запах крови и пороха. Я стою посреди мертвых созданий, а Диоп стоит рядом со мной, чтобы исключить неожиданности.

— Как я тебе уже говорил, священник, есть оружие похуже атомных бомб.

Диоп и Росси переворачивают созданий на бок, добивая одно из них выстрелом. Они двигаются почти элегантно, как в размеренном танце, а мои движения неуклюжи. Столь же неуклюже последнее помазание, которое я даю этим созданиям.

Грубая рука одергивает меня и силой тащит по направлению к «хаммеру».

— Ну, Джон, что скажешь на это? Ты все еще считаешь, что я не прав, убивая этих монстров? Не беспокойся о них. Появятся новые. Здесь находится их улей. Вернись завтра и найдешь еще десять, пришедших, чтобы съесть трупы этих и надеть их лохмотья. Они как муравьи.

— Это ужасно…

— Я согласен с тобой. Это ужасно. И единственное средство от этого — пуля.

— Почему бы вам не оставить их в живых?

Дюран прижимает меня спиной к стене. На мгновение я чувствую опасение за свою жизнь.

— Священник херов, — шипит он на меня, держа рот в сантиметре от моего лица. — За что, думаешь, нам платят? Для чего, думаешь, нужна Швейцарская Гвардия? Мы делаем всю грязную работу, чтобы вы могли жить вашей удобной жизнью в своих берлогах. Мы обеспечиваем безопасность путей, делая возможной торговлю. Мы — строители нового порядка. Нового мира, лучшего, чем этот. Поэтому я запрещаю тебе критиковать то, что я делаю. Запрещаю!

— Довольно, Марк, Отпусти его, прошу тебя.

Адель Ломбар говорит нежно, но решительно. Ее рука опускается на плечо капитана. Дюран ослабляет давление на меня.

— Отец Дэниэлс… Джон… вы не знаете, каково это — жить снаружи. Простите его. Будьте терпеливы. Вы поймете, как поняли все мы.

Дюран встряхивает головой. Гнев в его ледяных глазах бушует, как море в шторм.

Затем он окончательно меня отпускает, отворачивается и отходит, опустив голову. Далеко от меня и от Адель.

Она вздыхает:

— Все в порядке?

— Вполне…

— Марк хороший человек. Он делает то, считает правильным. Это его долг. И не забывайте, что он спас вам жизнь так же, как однажды спас и мою.

Я смотрю на нее. Мне кажется, что звучание ее голоса и то, что она говорит, обладают такой же гипнотической силой, как и глаза тех созданий.

— А теперь идем, — говорит она, — нам больше нельзя терять времени.

Адель Ломбар красива. Красива и спокойна. Если бы я мог смотреть только на нее, видеть только ее, я мог бы думать, что в моем мире есть надежда.

Но ее окружает смерть. И надежда снова кажется мне лишь иллюзией.

Пораженный каким-то движением на периферии моего поля зрения, я поднимаю взгляд.

Окно третьего этажа пусто, как слепая глазница черепа.

Но на мгновение в свете последних отблесков, распространяемых химической трубкой, на одно мгновение в этом проеме появилось лицо. Лицо крылатой горгульи. Глаза монстра смотрели на Адель. И в этих глазах было выражение самой сильной ненависти, что я когда-либо видел.

Спустя некоторое время Адель спит, прислонив голову к окну.

Что по-настоящему чудесно в этой машине — то, что я давно уже забыл, — так это тепло. Это как находиться в надежном лоне матери. Температура воздуха, выходящего из решетки кондиционирующей и очистительной установки, выше двадцати градусов. Невероятная роскошь. Хочется ехать так вечно, убаюканным теплом салона и приглушенным гулом мотора.

Я достаю из кармана куртки записную книжку Максима.

Я никогда еще этого не делал. Его рисунки нервируют меня. Особенно теперь, когда я знаю, что уродливые создания, изображенные на страницах молескина, — это не плод фантазии, а нечто даже чересчур реальное. Нечто, что прямо сейчас опустошает темную истерзанную равнину вокруг нас. Вокруг теплой защищенной оболочки этого автомобиля.

Пролистав три четверти молескина, я нахожу пустую страницу. Чтобы добраться до нее, мне пришлось пройти взглядом по таким вещам, которые я надеюсь когда-нибудь смочь забыть. Только неодолимое желание писать заставляет меня открыть дневник Максима.

Я пишу о ночи.

«Ночь — это та тьма, по которой мы едем, взрезаемая фарами двух автомобилей.

Тьма — это заколдованное страшное пространство, в котором каждая сухая ветка, каждый утес могут показаться тебе угрозой.

А еще тьма находится и в наших сердцах. Сколько бы мы ни гнали ее, она там так давно, что уже стала частью нашей жизни. Как кровь, бегущая по венам, или легкие, вбирающие ядовитый воздух нашей планеты.

Множество событий последних дней заставило меня задуматься.

Кровавый след, тянущийся за нами, — только одна из них. Даже не самая мучительная. Нет: мысль, которая гнетет меня больше всего, которая занимает меня каждое мгновение, даже во сне, — это как Бог может быть частью подобной картины? Если мир есть творение Божие, я не могу считать, что его роль ограничивается созданием. Как хороший хозяин дома, он должен заботиться и о благополучии тех, кто населяет эту планету. Но как я могу считать все это — смерть, ужасающие болезни, уныние мира — как могу я считать это творением Божьим? Как я могу любить его творение и при этом не видеть, что очень часто оно жестоко? Например, свет. Или вода. Когда-то они были в радость. Теперь же свет несет смерть, а один глоток воды может уничтожить твои внутренности. Возможно ли, чтобы Бог…»

— Что пишешь?

Голос Дюрана застает меня врасплох, и я пачкаю страницу чернилами. Ручки теперь редкость, а чернила, которыми мы заправляем их стержни, ужасно плохи. Скоро нам придется вернуться к гусиным перьям. Только вот гусей больше нет.

— Ничего, — отвечаю я.

Его глаза смотрят на меня из зеркала заднего вида. Осталось меньше часа до того, как его сменит Венцель, но его лицо выглядит отдохнувшим. Однако с самого начала подъема идет снег, и вести по этим карабкающимся извилистым дорогам, должно быть, очень трудно.

— Ты что-то пишешь. Этот скрип раздражает, как мышиная возня. Хотя он, по крайней мере, не дает заснуть.

— Я не пишу ничего особенного.

— То есть, ты не хочешь говорить мне, что?

— Это личное. Размышления, мысли. Разное.

— Типа чего?

— Да ничего.

— Ничего… — повторяет он с усмешкой. — Я-то думал, что ты записываешь наши добрые дела.

— Если сделаете какое-нибудь, я обязательно запишу его.

— А что, до сих пор ни одного не видел?

— Я видел много смерти.

— Не мы принесли ее.

— Скажи это людям со станции Аврелия.

Дюран некоторое время молчит. Потом встряхивает головой.

— Что мы могли сделать с ними? Дать им уйти? Приговорить их к смерти от голода или от чего похуже там, снаружи?

— И с риском, что кто-нибудь из них доберется-таки до Нового Ватикана… Кажется, моя ирония не задевает Дюрана.

— Никто из них не добрался бы. Это был акт милосердия.

— Быть может. Но я смотрю на это по-другому.

Мы молчим по меньшей мере три минуты. Молчание становится тяжелым. Потом Дюран не выдерживает:

— Ну так? Скажешь мне, что ты там пишешь, или нет?

— Нет.

— Козел! — ворчит он себе под нос.

Откровенно говоря, не могу с ним не согласиться.

Наша следующая остановка великолепна. Не только из-за красоты открывающегося пейзажа, который, несмотря на разрушения войны, остался нежными и живописными объятьями многочисленных холмов. Прежде всего, из-за поднимающегося от многих крыш дыма и из-за заметных даже в полутьме, даже отсюда, с этого холма, признаков жизни, которые ни с чем не спутаешь. Конечно, от пожара тоже идет дым. Но не так. Этот город обитаем. Это живой, полный сил центр. И это очевидно даже в слабом свете зари.

— Хорошо, — улыбается Дюран, опуская свой цейссовский бинокль. — Кажется, все в порядке.

— Думаете, здесь безопасно останавливаться? — шепчет Венцель.

— Мы здесь никогда не были. Впечатление производит хорошее, но это может быть только впечатление. Как бы то ни было, это точно менее опасно, чем провести день на улице. Вы видели странные следы? Как от гигантского грузовика? — спрашивает Дюран у разведчиков, спустившихся, чтобы изучить город с более близкого расстояния.

«Нет», — отвечают они, кто раньше, а кто позже.

Город называется, или назывался, Урбино. Это древнее поселение, обитаемое еще со времен Римской Империи. Его название происходит от латинских слов urbs bina, двойной город, так как изначально он стоял на двух холмах. Эти сведения вспоминаются обрывками, из когда-то читанных туристических журналов и путеводителей двадцатилетней давности.

Его пересекает дворец невероятных размеров, и город как будто находится в подчинении у этого здания. Он как будто вырос вокруг него, чтобы удовлетворять его повседневные потребности. Урбино был городом семьи Монтефельтро, одной из самых могущественных династий разделенной на феоды, коммуны и княжества Италии эпохи Возрождения.

Дворец все еще существует и все еще очень красив. Остальная часть города, по всей видимости, тоже понесла незначительный ущерб. Конечно, на некоторых стенах имеются признаки пожара, а фасады многих зданий испорчены следами попадания крупнокалиберных снарядов, но тем не менее смотреть на Урбино — все равно что смотреть на одну из открыток Максима. Время повредило его, цвета поблекли, так что он стал похож на черно-белую фотографию. Но от совершенства деталей, вроде двух симметричных башенок, замыкающих один из фасадов дворца, захватывает дух. Невероятно, что такой красоте удалось пережить разрушение планеты.

Вдруг от порыва ветра где-то начинает звонить колокол, и этот случайный звук так мрачен, что от него мурашки бегут по спине. Поднимающийся свет озаряет туман на дне долин — туман, лежащий как серый свинцовый саван.

Мы спускаемся с холма, на котором остановились, чтобы изучить город. Спускаемся медленно, потому что дорога в нескольких местах обвалилась и дыры в асфальте — некоторые более метра шириной — закрыты только льдом. После того, как мы преодолеваем последний поворот, перед нами оказывается огромная площадка под населенным пунктом.

Двигатели внедорожников приглушенно гудят, но в тишине ледяного воздуха у меня создается впечатление, что они издают чудовищный грохот. У меня зудит кожа на затылке.

Дюран выходит из «хаммера». После секундного колебания я следую за ним, и со мной выходит Адель. Думаю, что факт нахождения среди нас женщины должен произвести на часовых успокаивающее действие. Но кто их знает, этих людей.

«Каждый раз, встречая другое человеческое существо, ты не знаешь, чего ожидать», — сказал мне однажды мужчина, только что вернувшийся из разведывательной экспедиции. Я спросил его, хочет ли он исповедаться, но он, старик в сорок лет, только отрицательно помогал головой.

«Каждый раз, встречая кого-то снаружи, ты должен внимательно его изучить, потому что если ты ошибешься и неправильно его оценишь, ты — покойник. Однажды мы оказались в городе недалеко от Пескары. Там жили три семьи, они пустили нас на ночь. Они были вежливы и гостеприимны. Позже в ту ночь они зарезали часового и прикончили бы нас всех, если бы наш парень — его звали Вики — не решил, что не доверяет хозяевам. Он поднял тревогу, и нам троим удалось убить нападавших. В их столовой мы обнаружили невероятные запасы. Оружие, золото, еду, снаряжение…

Я мог бы коллекционировать подобные истории.

Как говорилось когда-то на латыни? Homo homini lupus… Но волки, настоящие волки, были бы оскорблены таким сравнением.

Снаружи научаешься не доверять никому…

Так, когда мы увидели того человека, вышедшего из тумана, поначалу он показался нормальным, но потом, увидев нас, он принялся орать, как сумасшедший…

Сначала стреляй, а потом задавай вопросы.

Откуда мне было знать это? Откуда мне было знать, что человек бежал, чтобы сказать нам, что недалеко отсюда прячутся его жена и дочь?

Он кричал от радости, встретив нас.

Каждый раз, встречая другое человеческое существо, ты не знаешь, чего ожидать…»

Был такой старинный штамп: «у меня нет слов, чтобы описать это».

В эти две недели он столько раз приходил мне в голову.

Но никогда, никогда так, как в этот момент.

Зал, в который мы входим, необъятен, и это становится ясно уже по эху, которое производят шаги по отбитому и облупленному во многих местах паркету. Я получаю четкое представление о том, насколько он велик, когда герцог нажимает на выключатель и на потолке загораются длинные неоновые трубки. Пара из них мигает и жужжит, как лежащее на спинке раненое насекомое.

Я открываю рот от удивления.

По периметру стен стоят стопки разнообразных картин. Они сняты со стен, чтобы освободить место для вызывающих ужас предметов.

Вонь в зале почти невыносима.

И это неудивительно.

Бальзамировавший стоящие в середине зала существа, должно быть, не был большим специалистом. Об этом говорит как запах разлагающегося мяса, так и нелепые позы, в которых застыли эти создания. Я с ужасом узнаю три существа, идентичные тем, которые напали на меня на дне мертвого бассейна.

Есть еще собака с тремя головами, две из которых маленькие, как опухоли: Цербер, который при жизни, должно быть, выл от боли при каждом движении, судя по странному изгибу его спинного хребта. Я стараюсь чересчур долго не смотреть на нее, а особенно — не смотреть на герцога. Но юноша просто слишком одержим, чтоб обращать на нас внимание. Он мечется от одной диковинки к другой, показывая на них пальцем, поглаживая этих уродов, как тело возлюбленной.

— Смотрите, вот это, видите? Это на прошлой неделе принесла мне команда охотников. Смотрите!

Нечто, уложенное на подстилку, обернуто прозрачным пластиком. Оно кажется медузой, пока не понимаешь, то этот огромный предмет — лицо, с глазами размером с блюдца.

— Захвачено на холмах недалеко от Пеннабили. Прекрасные охотники! В знак благодарности я освободил их поселение от дани на целый год.

Даже через пластик от экспоната исходит запах, ужасный до тошноты.

— Завтра Туччи начнет бальзамировать ее. Ты позволишь мне помочь тебе, Туччи?

— Как пожелаете, синьор герцог. Хоть я и считаю, что…

— Мне не терпится начать!

Внимание герцога рассеянно, поверхностно и готово отвлечься на любой пустяк.

— Вот там, смотрите! Это одна из жемчужин моей коллекции.

Кусок черного обгоревшего дерева напоминает индейский тотем. Он представляет собой фигуру свернувшейся клубком женщины. Маленькие чуть наметившиеся крылья видны на ее спине. Из вагины высовывается человеческая голова. И мать, и ребенок стиснули зубы от боли.

— Мы взяли ее в одном поселении каннибалов. Она была их богиней. Говорят, богиней плодородия.

— Или автоматом по продаже закусок, — иронически замечает Дюран.

Никто не смеется.

— Здесь поблизости есть поселения каннибалов? — спрашивает Адель.

— Были, — отвечает Туччи с хищной ухмылкой.

Мы медленно бродим среди экспонатов безумного музея. Не все они относятся к современности. Многие предметы, похоже, старинные. Например, черепаха, настолько лакированная, что кажется статуей, а не чем-то, некогда живым, или длинный рог нарвала.

Это похоже на кунсткамеру, на одно из тех собраний удивительных предметов, которые когда-то забавляли знать, способствуя стремительному упадку состояний. Здесь нет ничего, что имело бы на самом деле хоть какую-то ценность. Обычное собрание диковинок, bric-à-brac[63] пустяков.

Заинтригованный, я приближаюсь к картинам, кое-как приваленным к стенам.

Вдруг у меня захватывает дыхание.

Я протягиваю дрожащие пальцы к «Мадонне» Рафаэля. А за ним Пьеро делла Франческа. А чуть дальше Тициан.

Я чувствую прикосновение руки к моему правому плечу.

— Я знаю, что ты думаешь, — шепчет Адель Ломбар. — Спокойно.

Я в ошеломлении смотрю на длинный порез, уродующий щеку Христа. На хлопья пыли, лежащие на холстах.

— Идемте! — восклицает Герцог. — Идемте!

Не знаю, сколько времени я пробыл без сознания: может, всего пару минут, а может, несколько часов. Вероятнее второе, учитывая, что в сознание я прихожу на металлическом полу, голым и со связанными руками и ногами. Холод проходит через сталь, как ураган игл, отдавая меня во власть судорог. Выходя изо рта, дыхание моментально конденсируется в пар. Воспоминания о тепле джипа и герцогского дворца еще больше усиливают остроту восприятия окружающего меня холода.

Пространство, в которое я заточен, небольшое и освещено слабым красноватым светом. Я пытаюсь осознать его глубину, и тут мне на помощь приходит вид другого тела в метре слева от меня, такого же голого и связанного. Для того, чтобы разглядеть его, я поворачиваю голову, и от этого каждый миллиметр поворота вызывает у меня чудовищную боль.

На полу валяются тряпки и сломанные коробки, воняющие смазкой и ржавчиной.

Поначалу я не узнаю связанного человека, пока по странному изгибу его спины не понимаю, что это герцог. Его глаза закрыты. Он гол, как и я, и так же мучим холодом. Не ожидал я его увидеть в таком положении. За телом хозяина Урбино виднеются и другие. Тела двигаются в разные стороны, катаясь по полу, так как тот находится в непрерывном движении. Некоторые в сознании, некоторые кажутся спящими или без сознания, и движение комнаты играет ими, как море бутылкой. Глаза герцога сомкнуты, его веки сжаты так плотно, что кажется, что они сшиты. Он явно в сознании, но не хочет смотреть.

С трудом передвигаясь и испытывая острые приступы боли при каждом движении, я в конце концов умудряюсь повернуться на правый бок.

Первым я вижу тело Дюрана.

Глаза капитана сосредоточенны и внимательны, несмотря на то, что один наполовину заплыл гематомой. Удар, рассекший ему бровь, был, должно быть, ужасающей силы. Кто-то кое-как зашил рану рыболовной леской. Порез грязный, зараженный.

За ним я смутно различаю Битку и Буна.

Дюран двигает головой в отрицательном жесте. Потом плотно сжимает губы.

«Не говори».

Я в свою очередь показываю движением головы «да» и закрываю глаза.

Я хотел бы снова услышать голос Грегора Самсы в своей голове. Но вместо него там лишь молчание и шум крови, вяло текущей по моим венам.

Церковь научила меня верить, что человек от рождения больше содержащей его оболочки. Что душа вечна. Но, лежа на холоде, голым, в окружении запахов крови и дерьма, трудно думать о подобных вещах. Через некоторое время мне тоже приходится помочиться, и на мгновение ощущение теплой жидкости, стекающей по ляжкам, приносит почти удовольствие, но потом его сменяет стыд. А потом усталость, милосердно приносящая сон, а со сном и послание.

На этот раз это не женщина в голубом. Не Алессия.

Загадочные слова принадлежат не ей.

Лицо человека, который склонился надо мной, красное от гнева. Усы — как неухоженные кустарники, слюнявый рот. Он похож на Полифема или на Манджафоко, страшного кукольника из сказки о Пиноккио.

Еще один удар, сильнее, чем предыдущий. На этот раз в живот.

Он вызывает у меня приступ тошноты.

— Поднимайся, я тебе говорю! — рычит страшилище на ломаном итальянском.

— Слушай, козёл, как он может встать? Ты что, не видишь, что он связан?

Злая улыбка бородатого гиганта замирает, от удивления он открывает рот.

— КТО ЭТО СКАЗАЛ? КТО ОСМЕЛИЛСЯ СКАЗАТЬ ЭТО?

Никто не отвечает.

Гигант поворачивает меня на бок ногой, потом делает то же самое с герцогом, который по-прежнему лежит с закрытыми глазами, как будто хочет убедить самого себя в том, что ничего не изменилось, и если он откроет глаза, то снова окажется в своих неприлично роскошных и теплых по нынешним временам комнатах дворца в Урбино.

Это сказал Гвидо Греппи. Я вижу, как он с вызовом смотрит на приближающегося к нему орка.

Странно, что именно он возмутился. По сравнению с другими швейцарскими гвардейцами мне он казался довольно робким. Из тех, для кого служба в армии — это работа, а не геройство.

Бородатый человек одет в черную спецовку из плотного материала, со странными утолщениями, которые кажутся сначала какими-то набивками. Но на самом деле это мускулы. Я понимаю это, глядя на то, как он наклоняется, сгребает Греппи в охапку и размеренным движением швыряет его так, что тот ударяется о металлическую стену. Звук удара ужасен: грохот, треск ломающихся костей.

С той же легкостью гигант поднимает из чехла нож — такой же гигантский боуи длиной в тридцать сантиметров, — перерезает капралу горло и пилит дальше, до тех пор, пока голова не падает на пол.

Он поднимает ее за волосы, показывая всем.

Кровь Греппи капает на мое обнаженное тело.

Теплые капли, соприкасаясь с кожей, кажутся почти кипятком.

— ЕЩЕ КТО-НИБУДЬ ХОЧЕТ ПОГОВОРИТЬ?

Ему отвечает взволнованный голос Дюрана:

— Ты только что убил солдата Церкви! Ты держишь в плену посланцев Ватикана! Ты вообще понимаешь, что это значит?

Гигант раскрывает рот от удивления:

— Что за фигню ты несешь?

— Я говорю, что ты убил солдата Церкви!

— Какой церкви?

— Римской! Единственной, католической и вселенской! Ты сейчас зарезал одного из ее солдат! А человек, которого ты бил ногами, это священник!

Я жду, что этот орк сейчас обрушит свой гнев на капитана. Однако при этих словах он роняет окровавленный нож, поворачивается к трупу Греппи и комичным движением пытается приставить голову обратно к телу. При этом он что-то бормочет себе в бороду. Что-то, звучащее похоже на «мне жаль».

Впрочем, когда он поворачивается, в его глазах нет и следа раскаяния.

Глаза его полны безумия.

— Господа, вы должны простить мне эту ошибку. Мне, честное слово, очень жаль. Меня ввел в заблуждение этот гнусный человек. Он сказал мне, что вы бандиты. Не то, чтобы я доверял его словам, после того, что увидел… Совокупляться с мертвыми — это самая большая мерзость… Не считая ереси, конечно.

Здесь Дюран делает ход.

— Ересь? Поговори о ересях с отцом Дэниэлсом. Он глава Святой Инквизиции!

Гигант раздувает ноздри, как будто пытается учуять по запаху, кто здесь священник.

— Отец Дэниэлс? Отец Дэниэлс? Где он?

— Тот, кого ты бил ногами.

Гигант смущенно поворачивается к мне. Наклоняет голову набок, чтобы заглянуть мне в лицо.

— Ты и правда инквизитор?

Взгляд капитана Дюрана не оставляет мне выбора.

— Да, — выдыхаю я, прикрывая глаза.

Гигант хлопает в ладоши:

— Фантастика! Фантастика!

Он поднимает с земли свой кинжал. Наклоняется надо мной. Лезвие сверкает в нескольких сантиметрах от моего лица.

— Простите меня, святой отец. Простите мне мою ошибку.

Он разрезает веревку, которая связывает мне руки. Потом освобождает ноги. Потом помогает мне подняться.

Я почти падаю: мои ноги онемели. Но он поддерживает меня.

— Вы замерзли? Подождите, я отдам вам вашу одежду. Наверное, вот она. Или эта?

Он роется в куче вещей. Я помогаю ему, отыскивая то, что в этом слабом свете кажется моей одеждой. Тем временем он продолжает бормотать что-то неразборчивое.

— Теперь освободи их, — говорю я ему.

— Конечно. Сейчас же, отец Дэниэлс. Вы американец, да?

— Я был им.

— Американец… Американец… «Oh, My Lord, what a day…»,[69] — вдруг начинает он петь баритоном. — Сколько же времени я не видел соотечественника.

— Вы американец?

Он протягивает мне руку.

Я не пожимаю ее. Она запятнана кровью несчастного Греппи.

Он понимает это. Молча убирает руку.

— Да. Я американец. Меня зовут Дэвид Готшальк. Может быть, вы слышали мое имя…

— Мне жаль, но нет. Не думаю…

— Я был человеком искусства. Сейчас я служитель Господа.

— Какого искусства? — спрашивает Дюран, массируя запястья.

Готшальк его полностью игнорирует.

Он освобождает пленников.

Когда бородач собирается освободить и герцога, я останавливаю его, положив руку ему на плечо. Оно твердое, как мрамор.

— Нет. Этого не надо.

— Совершенно верно. Этого не надо, — соглашается он, пиная калеку ногой под зад.

— Ты — полное разочарование. Ты понял, придурок? Полное разочарование! Пустая трата времени!

Он приподнимает герцога с земли, держа его за горло до тех пор, пока глаза несчастного не оказываются на одном уровне с его. Герцог корчится, задыхается, выпучив глаза.

Готшальк встряхивает его, как кот мышонка.

— Ты слышал меня, идиот? У меня на тебя были большие планы. Мы вели прекрасную работу в Урбино. Но тебе обязательно нужно было трахаться с мёртвой! Ты извращенец! Такой же, как и твой отец! Хотя он был в тысячу раз лучше тебя!

— Оставьте его в покое, — прошу я.

Готшальк ослабляет хватку. Герцог рушится на землю и продолжает корчиться там, пытаясь отдышаться.

— Где женщина? — спрашивает Дюран, уже одетый.

— Какая женщина?

— Женщина, которая была с нами.

— Доктор Ломбар? Она моя гостья.

— То есть, нас ты связал и кинул голыми на пол, а она твоя гостья? Я требую, чтобы меня немедленно отвели к ней! Сейчас же!

Лицо и поза Готшалька не обещают ничего хорошего.

— А вам не кажется, что вы не в том положении, чтобы чего-либо требовать?..

— Моя фамилия Дюран. Марк Дюран, капитан гвардии Ватикана.

— Я то же самое мог бы сказать Сталину, или Гитлеру, или любому из великих убийц прошлого. Ну, сколько бронированных дивизий есть у Папы?

— Достаточно, чтобы позаботиться обо всех врагах, — невозмутимо блефует Дюран.

Готшальк почесывает бороду.

— Конечно, ну да. Ваш великий Папа Джелазио. Джелазио Четвертый, правда?

— Джелазио Третий.

— Да, точно. Джелазио Третий. Хорошее имя для Папы. Я слышал как-то раз о нем. Правда, только здесь, в Урбино, и только вчера. Странно. Во время моих путешествий я слышал слухи и рассказы только о другом Папе. О последнем. Который умер в день Бомбы, да упокоится душа его. Больше ничего. Никакого Джелазио. Никакого Нового Ватикана. Ваша военная сила, кажется, — одни разговоры, не так ли?

— Вы видели наши джипы? Это всего лишь две машины для разведки. Можете себе представить наше вооружение.

— А, джипы, неплохо придумано. То же, что мне сказали и два ваших человека в гараже. И вы знаете, что я им ответил? Я ответил: «Ладно, тогда в Ватикане не слишком расстроятся, что я заберу себе эти два автомобиля, правда? У вас же их десятки, в ваших секретных гаражах…»

— Не стоит насмехаться над Церковью.

— А вам, капитан Дюран, не стоит насмехаться надо мной. Ни вам, ни вашим людям, о’к? Я могу допустить, что вы являетесь солдатами Ватиканской гвардии, или Швейцарской гвардии, или как там эта херня называется. Я готов предположить и то, что этот господин — член Конгрегации Доктрины Веры, хотя уж точно не Святой Инквизиции, которой не существует вот уже много веков. И это все. В остальном вам придется убедить меня, и я вам сразу скажу, что меня не так-то легко убедить, о’к? И я уж точно не кретин. За любую ложь вы дорого заплатите. Как и за мятежи, которые совершенно бесполезны.

— Нас много, — шепчет капитан.

— А я один. Это правда. Но вы без оружия, а я — с.

Он надавливает рукой себе на грудь. Пластиковые выступы на его плечах открываются, и оттуда показываются два пистолета-пулемёта «Узи», установленные на гибких подпорках. В руках скотины как по волшебству оказываются два барабанных пистолета.

— Этого достаточно, чтобы избавить вас от всяких сомнений?

Дюран осматривается вокруг.

Потом смотрит Готшальку в глаза.

Мы стараемся удержаться на ногах, стоя на странной металлической поверхности, которая подрагивает и сотрясается, как будто мы находимся на спине какого-то животного. Но капитан стоит твердо, неподвижно, как статуя.

Кажется, что между ними двоими идет состязание: кто первым отведет взгляд.

Ни один из них этого не делает.

Никто не уступает.

Неожиданно сильный толчок снизу валит нас всех на пол.

— Калибан, ты, кретин придурошный! — орет Готшальк. — Сейчас я поднимусь и тебе голову оторву!

Почти с обезьяньей ловкостью он подпрыгивает и хватается за перекладину маленькой металлической лестницы, которая спускается из круглой дыры в потолке. А потом быстро карабкается по ней, исчезая из виду.

Я кладу руку Дюрану на плечо:

— Все прошло хорошо, но это был огромный риск. Он мог бы оказаться мусульманином…

— Нет, я видел крест.

— Он мог быть протестантом.

— Но не был, — отрезает Дюран.

Потом смотрит на Венцеля, у которого подавленный вид, может быть, из-за того, что он дал схватить себя без битвы в гараже Урбино.

— Ну, что скажешь, Поли, идем за ним?

— Мне кажется, что это не очень разумно. Мы безоружны.

— Ну и что?..

— Ну пойдемте. Не думаю, что у нас есть выбор.

Венцель, не дожидаясь просьбы, подставляет руки так, чтобы Дюран смог, встав на них, дотянуться до перекладины в потолке.

И затем все, вслед за капитаном, взбираются наверх. Я карабкаюсь последним и делаю это с трудом: мышцы рук отказывают, но кое-как мне удаётся удержаться на второй перекладине. А потом и на остальных.

После этого Венцель с разбегу подпрыгивает. Конечно, его прыжок не настолько впечатляющий, как у Готшалька, но, тем не менее, он достигает цели.

И только герцог остается лежать раздетым на металлическом полу.

Когда до него доходит, что он остался один, он открывает глаза и начинает вопить:

— Вы не можете бросить меня здесь! Заберите меня с собой! Или я буду КРИЧАТЬ!

Вздохнув, Венцель отпускает лестницу и падает на пол. Он подходит к герцогу и с силой ударяет его в челюсть. Слышен ужасный треск ломающихся костей. Потом сержант засовывает в рот карлика какую-то ветошь, испачканную в масле.

— Нет, ты не будешь кричать, — говорит он. Затем прыгает еще раз и догоняет меня на лестнице, откуда я наблюдал за происходящим. — Пойдемте, святой отец. Мы уже и так потеряли кучу времени.

Когда Адель видит, как мы входим в комнату, ее глаза наполняются слезами. Все еще зажмурившись, она бежит к Дюрану. Тот крепко обнимает ее, гладит по волосам. Волосы грязные, но капитан целует их с неожиданной нежностью.

— Ты дрожишь, — шепчет он ей.

Я смущен. Я чувствую себя непрошеным гостем в этой крохотной комнатке, где единственный предмет мебели — это металлическое ведро, от которого исходит едкий запах мочи.

— Я боялась, что больше никогда не увижу тебя, — отвечает она, пряча лицо в воротник Дюрана.

— Я больше никогда тебя не оставлю. Никуда не уйду без тебя.

— Не останавливайся. Продолжай говорить.

— Что он ты сделал с собой? Он тебя?..

Адель машет головой.

— Ничего он не сделал. Но теперь увези меня отсюда, пожалуйста.

— Не беспокойся. Я увезу тебя. Увезу тебя…

Готшальк, стоя за нашими спинами, прочищает горло:

— Кхм!

Дюран медленно поворачивается:

— В чем дело?

— Это не так просто. То есть, я хотел бы дать вам возможность уехать, учитывая мою ошибку и… и все остальное.

— Что «все остальное»? — с подозрением спрашивает Адель.

Дюран машет головой:

— Неважно. Я тебе потом объясню.

Потом, все еще держа Адель в объятьях, он поворачивается к Готшальку.

Мы инстинктивно отодвигаемся в сторону, и, таким образом, двое мужчин оказываются друг перед другом, лицом к лицу.

— Так что это значит, что нам не так-то просто будет уехать?

— Я не знаю, как вам сказать, капитан, но, видите ли…

— Что?

— Два ваших «джипа»… Я служитель церкви, но также и бизнесмен. Жители Урбино выдали мне вас, и эта глупость их герцога… кроме прочего… я должен был их каким-то способом отблагодарить…

— Вы отдали им наши «джипы»?

Готшальк пожимает плечами.

— Они нужны были нам!

— Я знаю, знаю!

— Верни нас назад. Отвези нас в Урбино.

Борода Готшалька движется. Он кусает губы.

— Я боюсь, что это невозможно.

— Почему?

— Договор есть договор. Если я нарушу контракт, моя деловая репутация полетит к чертям. Я не могу ею рисковать. Мой Крестовый поход слишком важен.

— Да плевать мне на твой Крестовый поход! Отвези нас обратно!

— Успокойтесь, капитан. — Выражение глаз Готшалька постоянно меняется, как кадры в кино: хитрость и искренность, раскаяние и ненависть сменяют друг друга так быстро, что кружится голова. — Я думал, ваша задача — добраться до Венеции.

— Кто вам это сказал? Как вы это узнали?

— Какая разница? Разве не так?

— А если да?

— В таком случае, вы доедете туда намного быстрее и безопаснее на этом транспортном средстве, чем на ваших машинках.

Дюран погружается в долгое раздумье.

— Вы говорите, что сможете довезти нас до Венеции? Или в любое другое место, в которое нам нужно?

— Ну, если это не на Марсе…

— Но я не понимаю, что это за транспортное средство. Вы расскажете нам?

— Только попросите.

— Я прошу вас.

— Тогда пойдемте. Проще будет показать вам его.

Вернувшись снова в кабину пилота, мы карабкаемся по лестнице, которая по знаку Готшалька спускается с потолка.

— Выходим, — говорит он спокойным тоном.

— Куда выходим, наружу? — недоверчиво переспрашивает капитан.

— Да, конечно, наружу.

— Но сейчас же день!

— Это вопрос пары минут, — отвечает тот. — Укутайтесь хорошенько. И наденьте маски.

Готшальк поднимается первым, Дюран — следом за ним. Я позади.

— Только мы втроем, — приказывает Готшальк. — На платформе нет места больше, чем на троих человек.

Металлическая лестница ведет к люку, который кажется входом в подводную лодку. Он весит, наверное, больше центнера, но бородатый орк открывает его без труда. Порыв ветра со снегом врывается в кабины. Я чувствую, как в висках пульсирует кровь, когда я высовываю голову из люка.

Там яркий свет. Хотя небо и покрыто темно-синими облаками, он все же способен ослепить того, чьи глаза за двадцать лет привыкли к тьме или полумраку, Сердце у меня бьется, как безумное. То, что я вижу, мне кажется поначалу бессмыслицей: как будто огромный кит, севший на мель среди холмов, покрытых снегом. Потом кит начинает шевелиться, мускулы под сверкающей кожей подрагивают от нетерпения. Это мертвое тело, оживленное при помощи неизвестной злокачественной энергии. Самый большой живой мертвец, который когда-либо существовал в мире.

— Вам нравится мое творение?! — кричит мне Готшальк на ухо, чтобы перекрыть шум ветра. Голос его, искаженный противогазом, становится похожим на хрюканье.

Он хватается за металлические перила с гордостью капитана, вступающего на капитанский мостик своего корабля. И внезапно я понимаю, где мы находимся.

Понимаю, что у меня перед глазами.

Мы на крыше огромного грузовика. Это самый большой грузовик, который когда-либо существовал в мире. Грузовик, на котором можно было бы перевезти Годзиллу. А черный кит — это гигантский баллон с газом, который перерабатывает энергию Станции Аврелия. Газ, содержащийся в этом баллоне, движет этот грузовик. Двигатель на биомассе, вот как это называется. Я думал, что это годится только для малолитражек, однако я ошибался. Доказательство у меня перед глазами.

Грузовик в длину не меньше двадцати метров, с колесами, которые, должно быть, выше человеческого роста. Позади него — столь же гигантский кузов, внутри которого расположен этот невероятный баллон с газом.

Грузовик и его тяжеленный кузов движутся с невероятной скоростью вдоль того, что было когда-то древней улицей, оставляя позади след глубиной не меньше метра.

— Господа, — провозглашает Готшальк, — я представляю вам «Самую Большую и Быструю Церковь На Колесах». Двигатель работает на газу и метане. В основном на метане, учитывая, в какое время мы живем… Мое творение и моя гордость, мой смысл жизни. Мы с ним — это Броненосец Господа, Крейсер Бога, плывущий в опасных водах жизни. Вооруженная рука Господня, которая разит мечом нечистых и неверных.

Глаза Готшалька горят экстатическим огнем. Он раскидывает руки в стороны и во всю глотку по-немецки начинает петь кантату Баха: «Ein Festen Burg ist unser Gott».

Господь наш — неприступная крепость. Или неприступная крепость — наш Господь.

На какое-то мгновение я испытываю желание столкнуть его за перила. Но в глазах Дюрана я читаю сообщение: «Не сейчас. Еще рано».

Я оглядываюсь вокруг.

Глаза просто не могут насытиться этим пейзажем, который до Великой Скорби мог бы показаться жалким и неприметным.

Но теперь нет.

Теперь нет.

Бесконечное открытое пространство, столько неба над головой — на какое-то мгновение вызывает у меня желание вырезать себе крылья и взлететь к линии горизонта. К океану и к земле за океаном, где я оставил свое детство и свою семью.

Мне хочется сорвать с себя маску и дышать свежим дневным воздухом, этим воздухом, пропитанным светом. Я вижу лазурь, которая давит на покров облаков, и чувствую жар невидимого солнца. Пусть я должен отравиться, пусть солнце сожжет меня, я умер бы счастливым.

У меня возникает чувство единения со всем, что меня окружает.

Мне приходят на ум прочитанные в юности слова Тейяра де Шардена о том, как он, скача на коне по азиатской степи, в почти мистическом экстазе, замыслил свою «Мессу над миром»:

«Поскольку снова, Господи, но уже не в лесах Эона, а в степях Азии у меня нет ни хлеба, ни вина, ни алтаря, я поднимусь над символами к чистому величию Сущего и, как Твой служитель, предложу Тебе труды и скорбь мира на алтаре всей Земли.

Солнце только что озарило краешек неба на востоке. И вновь над движущейся огненной пеленой живая поверхность Земли пробуждается, начинает шевелиться и приступает к своему тяжкому труду. Я возложу на мой дискос, Боже, ожидаемый урожай этого нового усилия. Я наполню свою чашу соком всех раздавленных сегодня плодов…»[72]

Тяжелая рука опускается мне на плечо, прерывая мои мечтания.

— Пойдемте, святой отец. Вы уже слишком долго были снаружи.

Пока руки Дэвида Готшалька увлекают меня вниз, во чрево автомобиля, мои глаза пытаются уцепиться за последнюю вспышку света, последнюю каплю боли в холодных кристаллах воздуха.

Затем дверь закрывается над моей головой, как крышка гроба.

Готшальк открывает фляжку, вливая себе в глотку большой глоток воды. Затем передает ее Дюрану.

— Я нашел это чудо в одной пещере в Апуанских Альпах. В моей прошлой жизни, прежде чем Господь призвал меня на службу, я был скульптором. Мои работы выставлялись в MoMA[73] и в Музее Гугенхайма в Бильбао. Я работал с мрамором. Когда мир полетел к чертям, простите меня за выражение, я был в горах, выбирал камень для своей следующей работы — «Христос-Триумфатор». Мы слушали радио. Видели взрывы в долине. Мы остались вверху почти на год, прячась от радиации в глубине пещеры. У нас была вода и пища, потому что леса вокруг были полны дичи. Мы знали, что внизу в долине все вышло из строя, потому что наше радио больше не работало. Видели, как спутники летали над нашими головами, потому что ночи стали более темными и можно было бы видеть практически все звезды, что есть на небе. Но ни один из этих спутников больше ничего не передавал.

Спустя год закончились запасы еды, и дичь в лесах тоже подошла к концу. То же можно было сказать и о патронах. Пятеро из тех двенадцати, бывших там, решили, что пришло время отправиться посмотреть, что осталось от этого мира. У нас был этот грузовик, конечно, не такой, как сейчас, но и тогда уже он был мощным зверюгой. У нас было достаточно топлива, чтобы заполнить бак, и еще с десяток запасных цистерн. Итак, мы впятером уехали, а прочие остались. Мы не знали, что из этого выйдет. Когда мы расставались, члены каждой из групп попрощались с товарищами, убежденные — как мы, так и они, — что все в нашей экспедиции приговорены к смерти.

Поначалу, когда Готшальк вспоминал о том, как они проезжали сквозь мертвый город в долине, и описывал свое смятение перед лицом разрухи, страх спать на открытом воздухе, первую ночь, его рассказ почти растрогал меня.

— Тогда не было еще этих монстров, этих творений Зла. Но было много других опасностей. Радиация, например. Мы не знали о ней, как и том, что нужно прятаться от солнечных лучей. Путешествовали днем и спали ночью, думали, что так будет более безопасно. Я, правда, подозревал кое-что, потому что в детстве у меня была парочка игр на «Плейстейшн», где говорилось о жизни после ядерного взрыва, и я знал, что лучше укрываться, а еще лучше — использовать противогаз. На складе в пещере у нас было много противогазов, и мы взяли оттуда две коробки, но я был единственным, кто надевал его, когда выходил из грузовика. И единственным, кто предпочитал спать внутри. Это спасло мне жизнь.

— А все остальные мертвы?

— К концу недели я остался один. Вокруг меня был мертвый мир, и я уверяю тебя, что мне в голову часто приходили мысли вставить дуло пистолета себе в рот и спустить курок. Но Господь, милостью своей, не позволил, чтобы это произошло. Он спас Своего раба, чтобы тот мог служить Ему словом и делом.

— Аминь, — бормочет Бун, пытаясь удержаться от смеха.

Готшальк бросает на него косой взгляд. Затем протягивает руки к жаровне на полу кабины. Снаружи ночь стучится в защитные окошки грузовика. Калибан, карлик с деформированными руками, невозмутимо продолжает вести машину так, как будто он и сам был ее частью, деталью этого грузовика. А Готшальк продолжает свой рассказ.

Он описывает первую встречу с группой выживших.

— Первое, что они сделали, — говорит он, покачивая головой, — набросились на меня с палками и ножами. У меня было два пистолета. Можете себе представить, чем это кончилось? Трое из них поднимают руки в знак того, что сдаются. Как будто сцена из фильма, да? Среди них была одна женщина. Грязная, но еще ничего, терпимо, учитывая ее жизнь в лесу. Прошел всего год, а люди уже вернулись к состоянию дикарей… Может быть, они всегда и были такими… Я перезарядил пистолеты и выстрелил в головы двум мужчинам, а женщину увез с собой. Я держал ее связанной первое время. Еще бы. Не хотелось проснуться с головой, отрезанной от туловища.

— Сомневаюсь, что ты проснулся бы, — поправил его Бун, обгладывая еще один кусок цыпленка.

— Дайте дорассказать. А ты замолчи и ешь.

Говорит, что тащил с собой девчонку пару недель, продвигаясь все дальше по равнине, и развязывал ее только для того, что сам называл «необходимыми потребностями». Своими ли или ее, он не объясняет.

В конце концов, в одном городе под названием Лукка он обнаружил организованное сообщество. Это был город, окруженный древними стенами, которые легко было оборонять. Они построили и плотину, и вал, и дополнительные деревянные укрепления из дерева. Успешное сообщество.

— Но я был единственным, у кого была перспектива. План. Я выносил его во время долгого заключения в горах, читая книги, которые привез с собой из Америки. Библию. Mein Kampf…[74] У меня одного идеи простирались дальше сегодняшнего дня и городских стен. У меня были планы на этих людей. А у них был потенциал, с которым они не знали, что делать. Я был ключом, а они — замком.

— И ты их запер…

— Бун… — упрекает его вполголоса Дюран. Единственным одеялом укрывается он с Адель Ломбар. Я им завидую. Быть одиноким — это проклятье. Это часть обета, принесенного мной, но это произносилось тогда, когда одиночество было еще выбором каждого, а не всеобщим жребием.

— А девушка? — спрашиваю я.

Готшальк пожимает плечами и рассерженно машет рукой. Он не хочет это обсуждать.

Я спрашиваю себя, добралась ли эта «терпимо грязная» бедняжка хотя бы до Лукки.

— Поначалу, когда я объяснял им мои планы, они сопротивлялись. Но скоро все разногласия были улажены, и мы все вместе взялись за работу.

Грузовик был слишком велик, чтобы войти в город. Его переделывали снаружи, по ночам, под надзором часовых.

— Самыми важными сделанными изменениями стали бронированные пуленепробиваемые окна. К счастью, в городе раньше был магазин замков и сейфов. А еще специальный кузов. Мы сконструировали его, соединив куски трех тягачей, кинутых на обочине дороги. Затем, понимая, что дизель должен был когда-нибудь закончиться, я выдвинул эту идею с цистерной газа. Опасно, но что делать? Я видел нечто подобное в Китае, во время своего путешествия. Это было самой трудной частью проекта. Хотя нет, неправда: самым трудным было очистить город…

— В каком смысле? — спрашиваю я.

В глазах Готшалька отражается ярко-оранжевое пламя, горящее в жаровне.

— В том смысле, что в сердцах некоторых его жителей были нечистые чувства. Поэтому эти сердца необходимо было очистить.

— Каким образом?

Готшальк закрывает глаза:

— Водой и огнем.

Момент, когда грузовик был закончен, ознаменовал начало новой фазы для принявшей Готшалька общины. Фазы, которой многие из них не ожидали.

— Мы очищали город. Это были праздничные ночи, в которые пламя сожгло грех и вернуло воздуху свежесть. Мои последователи занимались непокорными, равнодушными и теми, кто думал, что спячка в берлоге — это главное предназначение человека.

— Господь всемогущий… — шепчет сержант Венцель.

Готшальк кивает:

— Именно так. Господь всемогущий. Ты это хорошо сказал. Именно он послал мне знак, чтобы сказать, какой дорогой нужно идти. Он послал радугу.

— Это невозможно!

Это сказал Диоп. Это слово, произнесенное с поспешностью, сорвалось с его губ с иностранным акцентом, эхом его родного языка.

— Никто ни разу не видел радугу, со дня FUBARD. Их больше не существует! Они умерли! Испарились! Больше не бывает радуг!

Готшальк невозмутимо продолжает свой рассказ:

— Итак, в небе показалась радуга, чтобы указать нам дорогу. Это была дорога на восток.

— Аминь, брат, — бормочет Бун. В этот раз Дюран не одергивает его, но Готшальк, казалось, даже не обратил на это внимания.

— Отправилось тридцать из нас. Самые сильные, самые молодые, самые вдохновенные. Мы поднялись на борт этой церкви на колесах ради миссии, подобной которой еще не видела эта планета, даже во времена крестоносцев. Завтра вы познакомитесь с некоторыми из воинов, с первыми всадниками. Из тех тридцати осталось в живых лишь шестеро.

«И скольких из них ты убил лично?» — хотелось мне спросить. Но упоминание о радуге смешало мои мысли.

Папа Римский мог позвонить нам с работы, или из машины, чтобы сказать: «Посмотрите в окно, там радуга. Самая красивая радуга, которую я видел в жизни», — добавлял он всегда.

Бедный Папа!

«Ты был бы рад услышать этого сумасшедшего, который рассказывает о невероятных радугах. Тебе бы понравился и этот грузовик. При всем том отвращении, которое вызывает этот маньяк-извращенец, грузовик тебе бы понравился. Ты бы даже придумал способ его усовершенствовать. Я в этом уверен».

— Что случилось, отец Дэниэлс? Мой рассказ вам неинтересен? Я утомил вас?

Зеваю.

— Напротив. Но я очень устал. И уже почти рассвет. Нам не помешало бы поспать.

Готшальк качает головой.

— На «Самой Большой и Быстрой Церкви На Колесах» мы не подчиняемся расписанию этой разлагающейся и порочной эпохи. Мы остаемся верными распорядку дня наших предков, тем принципам, которые передавались нам из поколения в поколение. Мы спим по ночам и работаем в дневном свете, как повелел Господь.

«Вот в чем причина смерти двадцати четырех апостолов», — думаю я.

Но не говорю этого вслух.

Маньяк-извращенец.

Эти два магических слова я никогда не должен забывать.

Никогда не расслабляться, пока находишься рядом с ним. Никогда не ослаблять внимание.

Я решаю не сдаваться.

— Даже если и так, я до смерти устал. Сочтите это послеобеденным сном.

— Как хотите.

— Где я могу лечь?

— Где пожелаете.

Я смотрю на него в растерянности:

— Неужели у вас нет кроватей или чего-нибудь подобного? Хотя бы спальных мешков?

— Народ Господа закален в трудностях. Мы не верим в удобства. Вы можете лечь, где хотите, — места много.

— Могу ли я получить хотя бы одеяло?

— У нас нет одеял. Народ Господа…

— …не верит в холод, — с усмешкой заканчивает Бун.

— Ладно, я понял…

Я никогда не любил пост, епитимьи, всю эту театральную мишуру раскаяния, которое, по моему мнению, должно рождаться в сердце и там же заканчиваться: это вопрос совести, в общем-то, а не внешнего эффекта. Я представляю себе, что это мои предки-протестанты, яростно вертясь в могилах, зародили в своём потомке-паписте сомнения в силе такого института, как исповедь, если она не сопровождается искренним чувством и тем, что когда-то называлось деятельным раскаянием.

Прежде чем выйти из кабины, я рассматриваю странное создание, которое Готшальк называет Калибаном. С тех пор как он сел за руль, он не пошевелился, как будто и в самом деле является частью механизма. Когда-то, еще до Великой Скорби, игнорировать других считалось нормальным. Ты мог идти в многотысячной толпе и при этом чувствовать себя одиноким. Не обращать внимания на людей было правилом поведения. Теперь нам приходится обращать больше внимания на наших ближних и на других людей. То ли потому, что нас осталось мало, то ли потому, что каждый несет в себе потенциальную угрозу. Я спрашиваю себя: сколько нас осталось на Земле? И сколько этих невероятных созданий, и сколько их, этих Новых Людей, невероятных форм, непонятного происхождения? Произвел ли их действительно ад ядерного, химического и бактериологического оружия, или они родились в огне Творения, проходящего проверку ужасной дилеммой? Другими словами, что, если нужно считать их не монстрами, а адекватным ответом Бога, или Природы, на наш моральный упадок?

Я на ощупь двигаюсь по качающемуся коридору, пока не возвращаюсь в то странное черное помещение, которое Готшальк называет своим Кафедральным собором. Здесь хотя бы есть немного света, он проникает из нескольких щелей в потолке. Это слабый свет, но достаточный для того, чтобы я смог увидеть следы ран на лице распятого Христа.

Я опускаюсь на колени, что помолиться перед образом человека, замученного и убитого две тысячи лет назад. Я прошу его от имени миллиардов людей, которые были убиты в считаные минуты, и всех тех, что еще умрет из-за того, что произошло в эти пару минут. Никто не знает, как началась война. Никто не знает даже, была ли это вообще война, или все произошло случайно, из-за какой-то ошибки, человека или машины.

Никто не напишет историю Последней Войны. Даже если человечество возродится, как феникс из пепла.

Закончив молитву, ложусь, положив голову на руку вместо подушки. У меня нет одеяла и приходится свернуться клубочком, почти в позе эмбриона, чтобы сберечь тепло. Мысли, сомнения, ужасные воспоминания сражаются за то, чтобы я не смог заснуть. Но в конце концов усталость побеждает, и я погружаюсь в короткий и беспокойный сон.

Я просыпаюсь внезапно, разбуженный шумом слева от меня. Это не особенно сильный или угрожающий шум, но и его оказалось достаточно.

Перед этим мне снился сон.

Я так хотел бы вернуться во сне в Землю Завтрашнего дня: к голубому озеру, к бризу, который подгоняет парус на воде.

Вместо этого я попал в дом моей семьи в Медфорде.

Кабина грузовика объята волнением. Сержант Венцель и другие гвардейцы борются с дюжиной людей в черной форме, похожей на футбольную: наплечники, наколенники, шлемы, которые могли бы использоваться в Суперкубке, если бы не были дополнены противогазами.

Во главе людей в черном Дэвид Готшальк. Он одет в доспехи, которые были на нем и в Урбино, где он захватил нас в плен. Они украшены золотым крестом с изображением одного из тех монстров с длинными руками.

Теперь безумный бородач кажется еще более внушительным, его вид буквально наводит ужас. Под мышкой у него каска, такая же, как у его солдат.

— В чем проблема? — спрашивает Дюран, входя вместе со мной и Буном в комнату.

— Проблема в том, что ваш сержант, вот этот, не выполняет моих указаний.

— Я только сказал вам, что я, как солдат Ватиканской гвардии, подчиняюсь только ее приказам.

— Какой приказ вы ему отдали?

Готшальк показывает пальцем на окошко за его спиной. Позади скамейки, на которой как ни в чем не бывало сидит Калибан, окошко, темное от плотного тумана.

— Мы прибываем в Римини. Мы уже на окраине города, направляемся к крепости.

— Какой крепости?

Готшальк становится в командную позу: упирается руками в бока.

— Крепость атеистов, которые сопротивляются нашему Богу!

— Если они атеисты, как они могут сопротивляться Богу? — спрашивает Бун.

Дюран делает ему знак молчать.

Потом поворачивается к Готшальку:

— Предполагалось, что вы довезете нас до Венеции. Не думаю, что мы приехали туда. К тому же, вплоть до нескольких последних часов мы ехали на восток, а не на север.

— А, так вам это не нравится? Нет, мы еще не приехали в Венецию. Я довезу вас туда, но сперва мне понадобится ваша помощь.

— Зачем?

— Крепость Римини. Я думаю, что вы уже слышали о ней.

— Нет.

— То есть, могущественная верхушка Ватикана не интересуется тем, что происходит на границах?

Дюран не отвечает.

— Римини был притоном греха до тех пор, когда Бог не наказал нас огненным дождем. Это побережье было прибежищем порока и разврата, было фальшивым гимном демону. Каждое лето сюда приезжали толпы молодежи, преклонявшиеся эфемерным идолам удовольствия. Они плясали до отупения, употребляя запрещенные напитки и наркотики, продавая свои тела и совершая насилие. — Готшальк качает головой. — Короче говоря, жители Римини имели наглость не впустить меня в город месяц назад. Я отправил туда посланца, и эти варвары вернули мне назад его голову.

У него хватает наглости называть варварами других, у этого человека, который ослепил и покалечил беззащитную женщину.

— И чего вы хотите от нас? — невозмутимо спрашивает Дюран.

— Чтобы вы нам помогли. Ваша сила и оружие, объединившись с нашими, может повлиять на исход дела.

Дюран долго изучает его.

— Вы это делаете в первый раз?

— Что вы имеете в виду?

— Вы пытаетесь силой войти в город в первый раз?

Готшальк хмурит брови:

— Нет. Не в первый.

— А в прошлый раз? В прошлый раз это чем закончилось?

Готшальк фыркает:

— Плохо. Они отбросили нас. Из-за этого…

— Сколько людей вы потеряли во время этой попытки?

Он не отвечает.

— Так сколько? — настаивает Дюран.

— Двенадцать. У этих гадов был пулемет. Но теперь у них его нет. Мы его сломали.

— Вы в этом уверены?

— Конечно. И потом, они не ждут нападения. Вы видели туман? Сейчас день. Они все будут спать, кроме пары часовых. Мы можем захватить их неожиданно.

Капитан не отвечает. Он долго думает. Потом качает головой:

— Это не наша война. Я не вижу причин, по которым должен рисковать своей жизнью и жизнью моих людей ради нее. И кроме того, человеческая жизнь и так редка. Убийство — это преступление вдвойне.

Готшальк щурит глаза.

Потом улыбается.

И это не успокаивающая улыбка.

— Вы правы, капитан. Жизнь — это редкая драгоценность. Жизнь мужчин, женщин… Кстати, вот уже какое-то время я не вижу доктора Ломбар. Не знаете, куда она подевалась? Нет? Хм, а у меня есть одна идея. Больше того, не идея, а уверенность…

— Ты…

— Вы же не думаете, что я бы взял на борт шестеро незнакомцев безо всяких… гарантий, скажем так?

— Если ты ее хотя бы пальцем тронул…

— О, не угрожайте попусту, капитан. В данный момент вам не стоит злить меня. И потом, позвольте вам заметить, что у вас из оружия только ножи, а у моих людей — автоматы и винтовки… а еще у нас — красавица доктор Ломбар, — шепчет он с довольным видом.

Дюран сжимает кулаки.

— Вы за это заплатите.

— О, не беспокойтесь. Я человек слова и плачу по счетам. А теперь мои люди дадут вам ваше оружие. У нас есть чем заняться.

Мы хороним Егора и Марко на пляже. Инструментов, чтобы пробуравить бетон, у нас нет, поэтому мы раскапываем яму в песке, орудуя листами железа.

В конце концов, яма выходит не очень глубокой. Но больше не осталось хищников, которые могли бы выкопать останки капрала.

У других мертвецов нет и этого. Приспешники Готшалька подняли нас на смех, когда мы просили их об этом. Стоя под навесом, они показывают нам то, что они называют «практическим решением». Следуя их указаниям, которые похожи больше на приказы, мы собрали столько горючего материала, сколько смогли найти, и сложили в кучи на площадях перед крепостью, рядом со странной спиралевидной конструкцией, которая напоминает раковину улитки. Возможно, она была украшением площади. Однако теперь это всего лишь ненужная мишура, символ нашего прошлого, иррационального и излишне роскошного.

Когда куча бревен и картона показалась нашим стражам достаточно высокой, они велели нам насыпать все это на трупы их товарищей.

— А как же местные жители? — спросил я.

— Если хотите, — ответил один из них, невидимое лицо позади маски, которое делает его похожим на монструозного насекомого. — Но держите их отдельно от наших.

И мы сделали именно так. Затем сверху навалили прочего хлама, в основном, старых рекламных плакатов, на которых еще можно прочесть имена знаменитых брендов прошлого: «Тошиба», «Баккарди», «Альфа Ромео». С рекламы «Интимиссими» на нас смотрит русская модель, которая была очень знаменитой в последние годы перед Великой Скорбью. Бросая этот плакат сверху на кучу, Дюран пытается запомнить ее имя: Ирина какая-то.

Когда мы закончили с этим, нам было разрешено позаботиться о наших мертвых.

Ни один из людей Готшалька не предложил нам помощь. Нам было велено не уходить далеко, чтобы они могли видеть нас, не выходя из-под навеса. Там же остался и Бун, который был слишком слаб, чтобы помогать нам.

У нас не было с собой дозиметров, которые они конфисковали у нас в числе прочего. Поэтому мы не могли сосчитать, сколько радиации мы впитали, находясь столько времени на солнце.

Да это и не важно.

Мы уже поняли, что ни один из нас не покинет Римини живым.

Когда сержант Венцель решил, что яма уже достаточно глубока, он и Марсель Диоп поднимают тело Битки, а затем и парнишки-итальянца, и опускают их в мокрый и холодный песок с непривычной для них деликатностью. Сержант залезает в яму, чтобы положить руку Битки ему на грудь.

Я читаю погребальную молитву.

Мы все без масок, поэтому можем видеть лица друг друга. Все они (подозреваю, что и мое тоже) напряженные, землистого цвета, с красными следами от противогазов на коже.

Затем, когда обряд походит к концу, капитан Дюран делает три шага по направлению к краю могилы.

— Я бы хотел тоже добавить несколько слов.

Он закрывает глаза. Его голос звучит умиротворенно, глубоко, пока он читает на память пятьдесят седьмой псалом:

— Боже! сокруши зубы их в устах их; разбей, Господи, челюсти львов!

Да исчезнут, как вода протекающая; когда напрягут стрелы, пусть они будут как переломленные.

Да исчезнут, как распускающаяся улитка; да не увидят солнца, как выкидыш женщины.

Прежде нежели котлы ваши ощутят горящий терн, и свежее и обгоревшее да разнесет вихрь.

Возрадуется праведник, когда увидит отмщение; омоет стопы свои в крови нечестивого.

И скажет человек: «подлинно есть плод праведнику! итак есть Бог, судящий на земле!»

Неожиданно появляется такое ощущение, как будто могущественный ветер зашел в наши сердца.

Ветер, который возвращает нам энергию и надежду.

Мы расправляем спины, становясь по стойке «смирно». Слова горят в наших умах, как золотые буквы на мраморе.

И когда мы все вместе в унисон произносим «Аминь», я чувствую, что у нас еще есть надежда.

Что наш Бог — настоящий Бог — не оставит нас.

Мы возвращаемся назад.

Нас ведут в комнату без окон, с железной дверью. Возможно, это отопительная станция, но все механизмы унесены, и на полу лишь следы ржавчины и машинного масла.

Когда дверь захлопывается за нами, мы погружаемся в темноту. Комната совсем крохотная, чуть больше кладовки. Чтобы дать возможность Буну лечь, использовав вместо подушки куртку Дюрана, все остальные должны стоять.

Все молчат. Мы не можем быть уверенными в том, что нас не подслушивают. Как раз излишние разговоры нас сюда и завели.

А может быть, и нет.

Может быть, это обычный итог. Может быть, все было решено уже с самого начала.

Дверь ненадолго открывается, и кто-то из наших надзирателей бросает на пол комнаты пакет.

Мы открываем его, пытаясь на ощупь определить, что внутри. Оберточная бумага воняет застарелой плесенью, еда внутри ненамного лучше. Сухая рыба, невероятно соленая. И, конечно, нам не дали никакого питья. Но мы все равно едим. Делим три рыбины на части руками и распределяем куски. Когда они закончились, мы облизываем пальцы.

Бун издает смешок.

— Что такое? — спрашивает его Дюран.

— Я подумал, что это несправедливо.

— Что?

— Что погибли оба итальянца, которые были в нашей команде. Гвидо только и говорил, что о морской рыбе. О тунце не из банок. О макрели, треске… Даже о сардинах. Он скучал по ним.

— И это тебе кажется смешным?

— Нет. Но это так… так иронично. Как только он умер, на столе у нас появилась морская рыба. Эх, «на столе»…

— Святой отец, вы не могли бы выкинуть один из ваших номеров? — говорит Диоп.

— Каких таких номеров?

— С приумножением рыб, например.

— Боюсь, что это за пределами моих возможностей. Это удалось лишь одному, к сожалению.

— Может, попробуете?

— Если рыбы еще остались, с радостью.

Все молчат какое-то время, время идет, а жажда все усиливается.

— Откуда у них вообще взялась рыба? — в какой-то момент спрашивает Диоп. — Я думал, что море практически мертво.

— Никогда не недооценивай море, — шепчет Бун, и странно слышать, как он говорит столь тихо. — Из него появилась жизнь. Его не так легко умертвить.

Диоп прочищает горло.

— Капитан…

— Да, Марсель?

— Я вот подумал. Подумал, что Егору бы понравилось… Я хочу сказать, вы на похоронах, там, снаружи, сказали такие слова, наверное, из Библии, и, это были правильные слова. Сильные. Но Егору, наверное, понравилось бы, чтобы его помянули и молитвой его веры. Также как мне было бы приятно, чтобы со мной прощались словами и обрядами моей веры, когда это произойдет… ну, в общем, то, что должно произойти…

Дюран молчит какое-то время. Потом вздыхает:

— Конечно, ты прав. Если отцу Дэниэлсу это не будет неприятно…

Образ Дюрана, который справляет языческий ритуал в зернохранилище недалеко от Рима, снова вспоминается мне. Услышав, как он читает псалмы, я и забыл об этой сцене.

Я хотел бы возразить, но эти люди, как и я, идут по равнине в тени смерти.

— Нет, я совсем не буду возражать.

Странно слышать голос Дюрана, который заводит монотонную песнь:

— О, стражи Порядка, вы, для которых закон всегда будет священным, высоко в небесах всходит ваша колесница…

Околдованный, я слушаю слова, которые текут из темноты, сплетая хвалы позабытому богу.

— Придет Спаситель и разбудит мертвых: он убьет быка Хатайоша, и этой жертвой разбудит мертвых. Из жира животного и из белой плоти его Спаситель создаст напиток бессмертия и даст его всем людям, делая их бессмертными…

Они языческие, эти гимны? Без сомнения.

Язычники ли те, кто их поет? В этом я также уверен.

То, что я слышу, не считая формы, не так уж далеко от того, во что верю я сам: справедливость, жизнь после смерти…

Слушая голос капитана, монотонное течение его кантилены, я закрываю глаза и, сам того не замечая, засыпаю стоя.

Проходит больше шести часов, прежде чем размеренные шаги раздаются по коридору.

Дверь растворяется.

Свет электрической лампы бьет нам в глаза.

Их трое, вооруженных автоматами.

Мы щурим глаза, чтобы защититься от света. Закрываем лицо рукой.

— Вперед, выходите! Праздник начинается. Раненый может идти?

— Да.

— Тем лучше для него. Пойдем, просыпайтесь!

Первое, что мы слышим, это бой барабанов, которые все приближаются и стучат все громче. К ним присоединяется и звук других инструментов: флейты, саксофоны, кларнет, который играет мелодию, извивающуюся в ритме перкуссий, как змея.

Это неуклюжая музыка, но не лишенная силы. Музыка, которая заставляет пускаться в танец, и в то же время от нее ползут мурашки по коже.

Поляна перед крепостью полна людей, которые греются перед двумя большими огнями. От фар двух машин на сцене светло почти как днем.

— Они с ума сошли? — бормочет Дюран, вытаращивая глаза. — Они выходят на улицу ночью, чтобы устраивать весь этот шум?

Венцель показывает подбородком на фары:

— Что я тебе говорил?

Дюран кивает, глядя на два наших «хаммера». На капоте того и другого сидит по вооруженному человеку.

Никто не надевает масок. Здесь много людей, которых я прежде не видел, и, кроме того, дети и женщины, захваченные в крепости, которые сгрудились в углу под дулами ружей.

Как это ни нелепо, кажется, что центром праздника является куча горючего материала, который приготовлен, чтобы сделать погребальный костер для павших в бою. Есть и две лопаты, воткнутые в вершину кучи. Запах горючего наполняет воздух.

— Не предвещает ничего хорошего, — бормочет Диоп.

— Молчать! — приказывает ему один из стражей, ударяя по спине стволом автомата.

Нас сажают в первый ряд. Венцель и Диоп поддерживают под руки Карла Буна, который, несмотря на все старания не заснуть, иногда закрывает глаза, роняя голову на плечо. У него жар и бред.

Жажда сводит меня с ума.

Мы ждем так долгое время, глядя на то, как приспешники Готшалька танцуют в свете огней, испуская гортанные звуки, вскидывая руки вверх и снова роняя их, как болельщики на древнем футбольном стадионе.

Барабаны наращивают ритм, музыка превращается в пронзительную какофонию, ускоряя до боли дыхание танцоров, которые странно извиваются, двигаясь, как привидения.

Когда напряжение достигает предела, толпа раздвигается и пропускает на площадь Дэвида Готшалька.

Это триумфальный выход. Его сторонники испускают радостный вопль. Даже слепая девушка, которая помогла мне выйти из темноты церкви, здесь, она поет и танцует вместе с остальными, высоко держа голову. Ее ямы в глазных орбитах похожи на лунные кратеры.

Готшальк не надел свои боевые доспехи. Он обряжен в длинную, до самых пят, черную тунику, украшенную десятком крестов, вышитых золотыми нитками. Золотая корона украшает его лоб. Волосы смазаны блестящим маслом и зачесаны назад, корона подражает терновому венцу Христа. Богохульство чистой воды.

Готшальк поднимает руку, прося тишины.

— Мой народ, народ Бога, послушайте! Сегодня Господь подарил нам большую победу над нашими врагами. Победу, за которую мы будем благодарить и славить его до конца наших дней! Сегодня Бог отдал в наши руки город Римини! Рыба и соль теперь всегда будут в изобилии на наших столах, потому что рука Всемогущего совершила чудо!

Он театрально приближается к группе пленников. Выбирает молодую и красивую девушку, заставляет ее подняться. Девушка испугана до смерти, но что она может сделать? Готшальк ведет ее в центр площади. Подзывает к себе одного из солдат элитного отряда.

— Женщине, которую глупое упрямство вашего начальства оставило вдовой, я возвращаю плодородие. Женщина, вот твой муж.

Солдат, ухмыляясь, тащит девушку прочь.

Этот обряд повторяется еще девять раз, до тех пор, пока каждый из черных солдат Готшалька не получает в свое распоряжение женщину.

Барабанный бой усиливается, другие инструменты визжат все громче. Готшальк вскидывает руки, и тут же все звуки замолкают. Наступает тишина, глубокая, как дыхание ночи вокруг нас.

— Народ Господа! Пришло время очиститься!

Два удара барабанов.

— Пришло время сорвать с одежды пятна вины и насилия. Очищаясь от зла, мы говорим Богу, что мы — его, и только его.

Его правая рука делает солдатам знак. На площадь выводят две маленьких фигурки, завернутые в белые одеяния.

Три удара барабанов.

— Священные тексты говорят, что Бог требует от своей паствы безупречной жертвы. Агнцев без пятен.

Одеяния падают. Перед толпой предстают два голых ребенка, дрожащих от холода и страха в свете огней.

Они не захвачены в Римини. Их, должно быть, взяли из стада Готшалька.

Бородач наклоняет голову.

— Нам жаль этой жертвы. Мы знаем, что она необходима, но сердце сжимается при мысли о том, что придется убить этих маленьких ангелов. Однако Господь требует от нас двух жертв.

Толпа колеблется, как волнующееся море. В ней и родители этих детей.

Готшальк улыбается и поднимает с земли покрывала.

— Бог попросил у Авраама жертвы. Авраам исполнил это. Он принес в жертву своего сына Исаака. Но в тот момент, когда его нож поднялся над Исааком…

Два покрывала падают, закрывая детей. Свет двух «хаммеров» гаснет. В полутьме голос Готшалька становится еще сильнее.

— …Бог послал ангела остановить руку Авраама. Ангел сказал, что Богу понравилась верность его раба, и он послал ему агнца, чтобы принести его в жертву вместо Исаака…

Внезапно фары двух «джипов» зажигаются снова, ослепляя нас.

Готшальк театральным жестом срывает одеяния.

На месте детей — мужчина и женщина, совершенно голые.

Мужчина худой, сгорбленный.

Это герцог города Урбино.

На его теле целая паутина царапин и порезов, во рту — кляп, он стонет и безуспешно пытается закричать. Женщина, которая пытается держаться достойно, это доктор Адель Ломбар.

Увидев ее, капитан Дюран вскакивает с места.

Руки одного из стражей швыряют его на землю.

Эта сцена не скрывается от внимания Готшалька.

Он поворачивается к Дюрану, улыбаясь. Затем снова поворачивается к своим соратникам.

— И Господь послал двух ангелов, чтобы заместить наших детей в церемонии очищения!

Толпа испускает экстатический крик.

— Бог спас наших детей! — громыхает сумасшедший в черном. — Бог оценит жертвоприношение этих двух существ, совсем не чистых. Вот перед вашими глазами молодой герцог Урбино. Он, которому было велено Богом беречь и охранять город Урбино, сбился с пути истинного благодаря своему злому и распутному нраву, совершая прелюбодеяния с грязными созданиями и превращая храм своего тела в бордель, полный гнили. Вы хотите, чтобы он был принесен в жертву?

Из толпы раздается крик:

— Да!

— А эта женщина…

У Адель Ломбар растерянный взгляд. Она поворачивается вокруг в поисках чего-то. Когда ее взгляд встречается со взглядом Дюрана, она на мгновение улыбается. Но лишь на мгновение.

Ее тело обнажено и покрыто синяками и шрамами. Ожоги на груди. Следы укусов.

— Эта женщина — еще более ужасная грешница. Она призналась в том, что совершала запрещенные эксперименты, научные эксперименты…

На слове «научные» толпу охватывает дрожь, дыхание замирает.

— Да, мой народ, вы слышали это слово: научные. Эта женщина впала в грех высокомерия, который довел человечество до края гибели. Она проводила эксперименты над человеческими существами…

— Только для того, чтобы спасти жизни! — протестует Адель.

Под бессильным взором Дюрана, которого держат три стража под присмотром четвертого, Готшальк со всей силы ударяет ее по голове. Женщина падает на землю, как сдувшийся мяч.

— Господь говорит: «Не позволим колдунье жить!»

— НЕ ПОЗВОЛИМ КОЛДУНЬЕ ЖИТЬ! — в унисон повторяет толпа.

Не дожидаясь приказа, четыре человека подбирают тело Адель и кладут его на вершину кучи, привязывая к первой стойке.

Затем спускаются и делают то же самое с герцогом, который не оказывает ни малейшего сопротивления, как будто он уже смирился со своей смертью.

Когда четыре служителя слезают с кучи, в руке Готшалька появляется зажженный факел.

— Итак, момент настал. Господь, в своей бесконечной милости, заберет к себе души этих двух грешников, очищая от зла наше сообщество.

Дюран пытается вырваться. Каждый мускул на его теле напряжен до предела.

Но Готшальк не дурак. Сделав знак стражам крепко держать Дюрана, он неспешно идет к куче бревен и картона.

— Этим огнем…

Огонь факела приближается к куче.

— …прошу Господа очистить наше сообщество.

Голубые язычки пламени бегут по бревнам, поднимаясь вверх.

Дюран рыдает, кричит, пытаясь освободиться от рук своих охранников.

Огонь достигает ног герцога. Уродец кажется одуревшим. По шее у него стекает струя пены. Потом огонь достигает лица. Слюна шипит, испаряется. Герцог кричит от боли. Это очень долгий крик, похожий на вой собаки.

В этот момент Адель открывает один глаз. Другой — сплошной синяк, оставшийся от ужасного удара Готшалька.

Ее губы, разбитые и обожженные, открываются, показывая сломанные зубы.

— И это ваш главарь? Этот негодяй? Он изнасиловал меня! Он использовал меня для своих мерзких целей! Если этот человек святой, тогда святость в глазах Бога хуже, чем пороки! Я не сделала ничего, кроме…

Раздается выстрел. Голова Адель раздроблена. Когда огонь достигнет ее, он всего лишь поглотит мертвое тело.

Готшальк опускает дуло пистолета.

— Как типично для женщин все испортить…

Потом поворачивается к Дюрану.

Целится.

В этот момент, как в библейском рассказе, небеса разверзаются, и тяжелый дождь обрушивается на огонь и на людей.

Но это не просто дождь: это вихрь из кожистых крыльев, когтей и клыков. Он стремительно спускается с неба и набрасывается на толпу, не щадя ни заключенных, ни стражников. Один из двух голых детей летит головой об стену, на которой остается кровавый отпечаток. Какую-то женщину буквально раздирают надвое. Кажется, что я гляжу на одно из тех полотен, на которых средневековые художники изображали ад.

Воспользовавшись замешательством, Дюран стряхивает с себя одного из надсмотрщиков. Сверхъестественным усилием он выпрямляется и ударом правой, а потом левой руки повергает в нокаут двух других. Один падает со сломанной шеей, другого приканчивает удар прикладом в нос. Диоп и Венцель тоже не ждут приглашения. Они с голыми руками бросаются на других стражников и быстро справляются с ними.

Не успев сам понять, что я делаю, я тоже поворачиваюсь, тыча кулаком в плечо одного из стражей. Тот, однако, почему-то не спешит расставаться с оружием. Он поднимает винтовку и целится мне в лицо. Как при замедленной съемке, я вижу, как его палец начинает давить на курок…

Внезапно что-то мелькает.

Лезвие сверкает на солнце.

Рукоять ножа торчит из горла человека, который хотел меня застрелить.

— Вам стоит быть попроворнее, святой отец, — ухмыляется Марсель Диоп, вынимая оружие из шеи стражника, который все еще корчится в предсмертных судорогах.

Мы собираем оружие наших тюремщиков.

Черные и сверкающие крылатые существа истребляют всех вокруг, но почему-то не нападают ни на меня, ни на швейцарских гвардейцев.

Как будто мы находимся в центре циклона.

Дюран молча смотрит, как тело Адель пожирает огонь. Волосы вспыхивают, как будто горит свеча.

Затем он выискивает взглядом Дэвида Готшалька.

Псих убегает по направлению к своему гигантскому грузовику, трижды проклятой Церкви Бога На Колесах.

Приспешники Готшалька прикрывают его бегство, умирая от когтей и зубов крылатых агрессоров.

— ГОТШАЛЬК! — кричит Дюран. — Я ДОБЕРУСЬ ДО ТЕБЯ!

Он бежит с невероятной скоростью к сумасшедшему негодяю. Каждый шаг уменьшает расстояние между ними.

Наконец достигает его буквально в десяти метрах от грузовика, который Калибан уже привел в движение.

Хватает его за ногу.

Готшальк падает и пищит, как мышь. Дюран прибивает его к земле, придавливая своим весом. Заставляет повернуться к нему.

— Ты больше не будешь убивать, гад!

Со всей силы капитан поворачивает шипованную корону на голове у Готшалька. Шипы раздирают кожу и мышцы, доходя до кости. Она выдавливает глаз, рассекает губу, и в конце концов превращается в окровавленный ошейник.

Готшальк воет, пытаясь остановить кровь руками.

Дюран поднимает его. Рядом с ним Венцель. Мы с Диопом несем Буна, который лишился сознания.

Дюран заряжает пистолет, направляет его в лоб Готшальку.

Крылатая фигура приземляется, вцепляясь длинными ногами в неподвижное тело. На конце длиннющего костлявого крыла — рука, которая опускается на грудь капитану.

В наших мозгах раздается сильнейший голос:

НЕ УБИВАЙТЕ ЕГО.

НЕ УБИВАЙТЕ ЕГО.

НЕ УБИВАЙТЕ ЕГО.

У НАС ДЛЯ НЕГО — ДРУГОЙ ЖРЕБИЙ.

Дюран пытается направить пистолет, но его рука не поднимается. Даже дрожа от усилия, он не может навести его на Готшалька.

Рука крылатого создания отшвыривает капитана в сторону. Кажется, что делается это совсем не сильно, но Дюран пролетает почти два метра, приземлившись в кучу снега. Готшальк не упускает эту возможность. С лицом, превратившимся в окровавленные ошметки, он идет, задыхаясь, к своему грузовику. Несмотря на свой вес, легко, как обезьяна, карабкается по лестнице железного монстра. Калибан распахивает дверцу и срывается с места, будто за ним гонятся черти. Но никто не преследует его.

Сообщники Готшалька вынуждены сражаться, пытаясь остаться в живых. Черные создания не щадят их. Вместо каждой павшей твари появляются две других. Люди валятся один за другим. Для монстров нет различий между взрослыми и детьми, вооруженными и безоружными. Это кошмарная резня. Только мы впятером не участвуем в битве. Крылатое существо, которое остановило Дюрана, защищает нас и в то же время наблюдает за нами…

Капитан глядит остекленевшим взглядом на удаляющийся грузовик до тех пор, пока он не исчезает за стеной падающего снега.

— Почему ты меня остановил?! — кричит он этому существу.

Оно не отвечает. Смотрит на резню, которая занимает всю площадь перед крепостью. Свет костра, на котором умерла Адель, освещает сцену, кажущуюся иллюстрацией к книге Данте. Люди уже перестали защищаться. Они сдаются, бросают оружие. Тщетно. Крылатые существа движутся между ними, как молотилка на пшеничном поле, до тех пор, пока всё не становится неподвижным. Мертвые и их убийцы холодны и далеки, как статуи.

В тишине слышно поскрипывание снега, потрескивание огня, который пожирает плоть доктора Ломбар, герцога и других мертвых на костре.

У меня не хватает смелости взглянуть на Адель.

От тела герцога осталось немного. В цепях, в которые он был закован, болтается теперь всего лишь что-то черное и бесформенное. В костре вдруг раздается хлопок, и обуглившийся череп отваливается. Он перекатывается по золе, поднимая брызги искр.

Если бы я мог, если бы я только мог, я пустил бы себе пулю в лоб. Пойдя против всех принципов и уроков моей веры, лишил бы себя жизни. И плевать на Добро и Зло, на Рай и Ад.

Я устал от этой смерти. Устал от жизни в мире, который превратился в огромное кладбище. Но моя рука не поднимается.

Мы как марионетки, у которых оторвали все веревки.

Ничей голос не звенит в нашем мозгу.

Нас выпустили на свободу.

Свободу слушать завывание ветра, который гуляет между трупами.

Смотреть на то, что осталось от двух наших джипов.

Свободу дышать этим зловонным, смертоносным, радиоактивным воздухом.

Свободу пожить еще немного в царстве Смерти.

Крылатые существа движутся неспешно. Их жесты совсем не похожи на звериные. Это разумные существа, обладающие абсолютной властью. Как это вышло, что за двадцать лет, всего лишь двадцать лет, земля смогла породить подобных чудовищ?

ВРЕМЯ, — шепчет голос в моем мозгу. — ВРЕМЯ — ЭТО НЕ ТО, ЧТО ТЫ ДУМАЕШЬ. ЭТО НЕ РЕКА, ЭТО МОРЕ.

— Почему ты не спас Адель? Почему ты не спас женщину? Вы появились поздно!

ЖЕНЩИНА БЫЛА ЗЛОМ. ВЫ НЕ ДОЛЖНЫ ОПЛАКИВАТЬ ЕЕ. Голос исчезает. Шум спугнул его, как стаю птиц.

Создания хлопают крыльями, быстро улетая.

Тьма поглощает их так же, как недавно породила.

В один миг.

Как будто закончился сон.

Мы остаемся одни.

Я, Дюран, Диоп, сержант Венцель и Бун, который так и не пришел в себя. Его лицо практически такое же белое, как и снег.

Вот все, что осталось от славной экспедиции Ватикана.

Нам не удалось похоронить мертвых.

Рассвет прогоняет нас внутрь, в пустые комнаты, где повисла тяжелая тишина.

Среди руин Римини больше нет жизни.

То, что мы обнаружили внутри так называемой крепости, говорит о том, что это была достаточно успешная и хорошо организованная община. Здесь есть магазины, полные товаров, и комок застревает у меня горле, когда мы подходим к одной комнате чуть побольше других, в которой располагалась школа.

Здесь на стенах рисунки и географические карты. Небольшая доска.

На картах — границы государств, которых больше нет.

Рисунки изображают их собственную жизнь внутри убежища. Никаких деревьев или бабочек, как могло бы быть на рисунках детей до Страдания. Никаких животных, никакой травы. И даже никакого солнца.

Но рисунки совсем не грустные. Невероятно, но жизнерадостность и веселье пронизывает даже такие сцены, как охота на крыс в подземелье с огромной паутиной и пауком, который кажется старой Шелоб из «Властелина колец». Кто-то, должно быть, рассказал детям историю Ахилла, потому что на этих рисунках есть и греческий герой. Вот только он изображен не на фоне равнины перед стенами Трои, но перед зданием из кирпича, из окон которого высовываются улыбающиеся люди, вооруженные винтовками. Необычный изгиб этого здания подсказывает мне, что ребенок пытался изобразить в качестве крепости свое убежище.

— Бун очень плох, — шепчет мне Диоп.

Я и не слышал, как он подошел.

— Я скоро спущусь.

Мы продолжаем рассматривать рисунки. Какой-то ребенок попытался нарисовать животное, возможно, имея в виду кота. Но это кот с неправильными пропорциями и невероятного желтого цвета.

Я покачиваю головой:

— Сможет ли Бог когда-нибудь простить нас за это?

— Не знаю, святой отец. Это вы профессионал в таких вещах.

— Больше нет.

Мы заходим в маленькую комнатку, которая была изолятором крепости. Она еще более чистая, чем другие помещения. Немногочисленные медикаменты и хирургические инструменты, которыми располагала община, располагаются по порядку в шкафчике, закрытом на ключ.

Стекла шкафчика разбиты.

— Мы не нашли ключей, — извиняется Венцель и садится на кровать Буна.

Лицо Карла производит тяжелое впечатление. Кожа, обтягивающая скулы, обнажает неровности черепа. Она желтоватая, нездорового вида.

— Что вы ему дали?

Венцель качает головой:

— Ничего. Там ничего нет.

В шкафчике только пустые коробки.

Аспирин, антибиотики, бинт…

Только пустые коробки.

— Можно сказать вам несколько слов, святой отец?

— Да. А где капитан?

Венцель пожимает плечами. Этот жест, такой типичный для него, повергает меня в уныние. Если даже сержант Пауль Венцель опустил руки, это значит, что мы и вправду в беде.

Наверное, именно это заставило меня решиться.

Стряхнуть с себя оцепенение.

— Я скоро вернусь. Мне нужно поговорить с капитаном Дюраном.

— Хорошо.

Идти по следу «Самой Большой и Быстрой Церкви На Колесах» совсем нетрудно: он легко различим на снегу, даже при том, что мы потеряли почти целый день на приготовления к погоне.

Из-за нехватки инструментов на то, чтобы разобрать на запчасти второй «хаммер», потребовалось больше времени, чем мы думали. Ящичек Венцеля исчез, и во всей крепости и следа его не было.

— Наверняка он утащил его с собой в грузовик, этот жулик, — ругался Пауль, пытаясь силой открыть капот сломанного «хаммера».

Проклятия и ругательства сержанта не прекращались ни на минуту последние двадцать четыре часа. Ему пришлось почти все делать самому, потому что Дюран занимался сбором оружия и провианта для путешествия, а капрал Диоп возился с больным Буном, состояние здоровья которого ухудшалось от часа к часу. Плохо было не ему одному. Позывы к рвоте сводили на нет даже то небольшое количество еды, что нам удавалось съесть. В таких условиях даже хорошо было, что у нас не осталось дозиметров. Мы, по крайней мере, не знали, сколько радиации уже проглотили за эти последние дни. Мы больше не заботились об этом. Нам уже и так было понятно, что никто из нас не вернется живым из этой экспедиции. Возможность выполнить миссию, порученную нам кардиналом Альбани, тоже не была ясной. Для каждого из нас на первый план выступила своя собственная миссия, которая лишь для меня совпадала с первоначальной. Для Диопа она состояла в том, чтобы облегчить страдания Буна до самого конца. Для сержанта — починить «хаммер».

Для Дюрана…

Глядя, как он чистит лезвие своего ножа или проверяет по тысячному разу тощий список снаряжения, я понимал: что-то сломалось в его мозгу. Внутри него что-то проворачивается вхолостую. Внутри оболочки капитана Марка Дюрана — другой человек. Я спокойно доверил свою жизнь и свою миссию человеку, которого знал раньше, но не знаю, насколько я могу доверять тому, кто встал на его место.

С другой стороны, у меня нет выбора.

Мы настигаем нашу жертву на пятый день.

Это удалось нам потому, что мы ехали день и ночь, садясь за руль по очереди, сменившись восемь раз. Мы потеряли кучу времени на пополнение запасов, или, чаще, на попытки пополнения запасов.

Мы едем на последних литрах топлива. Не осталось ни одной запасной канистры. Вдоль дорог нам не встретилось ни одной машины, которую можно было бы подоить, — кто-то уже сделал это, опередив нас. В последние два дня в воздухе стоит запах бензина. Нетрудно догадаться, кто это там, впереди.

Видно только одну колею следов, с каждым днем — все более свежих.

Следы нашей добычи.

Довольно странно говорить «добыча», когда тот, кого преследуют, — гигантский грузовик в руках сумасшедшего убийцы, а сами преследователи — четыре еле живых человека, полуслепых и полубезумных от пяти дней непрерывной гонки.

«Джип» превратился в хлев. Здесь ужасная вонь. Мы не съели ни кусочка за последние два дня, и в последней бутылке осталось жалких пол-литра воды. Мы уже на грани.

Никто из нас не разговаривает.

Все чаще моя мысль уносится в странные дали. Я молюсь, повторяя бесконечное количество раз один и тот же текст. Молюсь за умерших близких и за тех, кого мы оставили в последние дни. Список бесконечен.

Иногда я засыпаю с открытыми глазами.

У меня видения.

Снег, который кружится за ветровым стеклом «хаммера», превращается в привидение: голубую женщину. Алессия. Она улыбается мне. Ее губы под тенью капюшона — это самая прекрасная вещь, которую я видел в жизни. Мои собственные — разбиты, иссушены жаждой, они в язвах и фурункулах. Жжет в глазах. Алессия протягивает руку против ветра. Ее пальцы касаются моего лба. Это мягкое, свежее прикосновение. А может быть, оно только привиделось мне, настолько быстро все произошло. Но на минуту я почувствовал себя лучше. До меня долетает шелест слов, как будто их произнес ветер: «Ты встретишь меня там, где нет тени».

Неожиданно сильный рывок, и я упал бы, если бы не ремень безопасности.

Венцель внезапно останавливает машину. Фигура Алессии исчезает.

В десятке метров от нас — огромная черная масса, стоящая на дороге.

Это грузовик Готшалька.

Я то вхожу в состояние сна, то выхожу из него.

Прежде чем закрыть меня в этой каморке, меня заставили проглотить какие-то таблетки. А потом Диоп сделал мне укол в руку.

После этого я потерял сознание и проснулся уже здесь.

Должно быть, прошло несколько дней, потому что чувствую я себя ужасно.

А еще у меня эти видения.

На стене какие-то знаки. Я не могу их разглядеть, потому что вокруг кромешная тьма. Я не могу почувствовать их на ощупь, потому что мои руки парализованы и не двигаются. Но я ощущаю, что они здесь. Не знаю, как. Каким-то непонятным чувством.

По этим знакам я могу прочитать историю человека, который спал в этой комнате.

Я проникаю в его мысли.

Странно идти рядом с Алессией.

Это происходит на самом деле, потому что под подошвами ботинок я ощущаю неровность дороги и вдыхаю холодный воздух.

В то же время это не может быть правдой. Если бы я действительно вдохнул этот воздух, я бы умер. Да и солнечный свет ранил бы меня, хоть и скрытый слоем свинцовых облаков.

Но в то же время я никогда не чувствовал себя так хорошо. Я не чувствую ни голода, ни жажды. Ни холода, ни усталости.

С другой стороны, так должно быть после смерти, согласно доктринам, в которые я верю.

Я спрашиваю себя, не это ли произошло со мной: «нетленная плоть», о которой говорится в Писании, которую мы приобретаем после воскрешения, тело, воссозданное, чтобы жить на небесах?

Алессия смеется.

— Нет. Все не так поэтично. Ты всего лишь выздоровел. Больше солнце тебе не страшно. «Для тебя не страшен зной, вьюги зимние и снег…»[82]

— Шекспир…

— Да.

— Что ты такое? — бормочу я.

— Алессия.

— Нет. Не кто ты. Что ты такое?

— Какой странный вопрос. Я женщина.

Я отодвигаюсь на шаг. Алессия приближается.

Я делаю два шага назад. Она продолжает двигаться за мной. Как будто не хочет, чтобы дистанция между нами увеличивалась.

Отодвигаясь назад, я спотыкаюсь и падаю в сугроб.

Алессия качает головой:

— Бедняга Джон. Ты так сильно меня боишься?

— Нет, не боюсь, — вру я.

— Ты думаешь, что я Зло. Демон-соблазнитель, как в легендах о ваших мучениках. Но ничего подобного. Я женщина. Хотя и правда, для этих времен я специфическая женщина. Но все же женщина, а не сверхъестественное существо. Во всяком случае, не демон.

Улыбаясь, она медленным движением снимает капюшон, и я вижу лицо, прекрасное настолько, что у меня болит сердце.

У нее темно-каштановые волосы и тонкие, рафинированные черта лица, а глаза… Ее глаза невероятно живые. Очень темные, но с тем внутренним светом, который идет из души.

Это красота, которая, как мне кажется, берет начало от образов Мадонны в книгах. От сладости губ моей матери, когда она читала мне сказку на ночь. От улыбок самых красивых подруг в лицее.

Это красота, сплетенная из ностальгии и тоски.

Я ожидал всего, но только не этого.

— Видишь? Я не дьявол. Хотя говорят, что бесы часто испытывали отшельников, обернувшись прекрасными девушками…

— Ты тоже из этой серии?

— Нет. Покажи мне свою руку.

Без колебаний я протягиваю правую руку. Она не берет ее в свои, как я ожидал, но лишь слегка касается ее, изучая взглядом каждую косточку, каждое сухожилие.

— У тебя искривлен большой палец, — заключает она в итоге.

— Да, он был сломан два года назад. Фаланга, или как это называется. Костоправ починил его, как смог.

— Тебе больно?

— Нет. Сначала болел, но теперь больше нет. Я уже привык.

— Привык к неправильному? К изуродованному?

— Да.

Ее прекрасное лицо становится суровым.

— Я научу тебя никогда не мириться с исковерканными вещами. Пойдем.

— Куда пойдем?

— На мост, который низачем не нужен.

Мы долго идем. Странно идти по улице днем и не бояться. Но еще более странно было жить двадцать лет под землей, среди мертвецов.

— Какова она, жизнь в катакомбах? — спрашивает Алессия, подтверждая, если это еще было непонятно, что она может читать мои мысли.

— Да жизнь как жизнь, ничего больше. Если бы я мог выбрать, я бы не стал там жить. Но это спокойная жизнь. И не очень сложная, не считая опасности обвалов или иногда нехватки чего-то.

— И вам было достаточно света?

— Об этом забываешь через какое-то время. Конечно, иногда завидуешь тем, кто входит в отряды разведчиков. Тем, кто выходит наружу для исследований или для поиска нужных материалов. Но потом видишь, как они возвращаются, видишь эти напряженные и усталые лица и понимаешь, что лучше уж оставаться внизу, под землей.

— Понимаю.

— Но и вы же наверняка живете под землей. Как вы это делаете? Венеция ведь наполнена водой.

Ее смех — как звон колокольчика. Как звук струящейся воды.

— Это не совсем так. Ты увидишь. Это проще показать, чем объяснить.

Мы проходим через руины совершенно выгоревшего дотла района. Чернота стен резко выделяется на фоне снега. Кажется, будто мы внутри старинной гравюры.

— Этот город называется Местре. Он соединялся с Венецией мостом. Это был грязный город, но в то же время один из самых главных итальянских железнодорожных узлов. Странно, что в него не попало ни одной бомбы.

— И что же тогда его разрушило?

— Большая часть разрушений произошла через недели, если не месяцы после падения бомб. Где-то остался включенным газ. Где-то произошло короткое замыкание. Маленькие пожары разгорались так, что опустошали целые города. И не было больше ни пожарных, ни воды, чтобы потушить их…

Она указывает вдаль, на юг. Там торчит несколько кривых заводских труб.

— Вот это — Маргера. Там были заводы по выработке топлива, и другие. Возможно, пожар начался там.

— И Венеция тоже разрушена?

Алессия легко покачивает головой, как будто в рассеянности:

— Нет. Между Маргерой и Венецией было море.

— В каком смысле было?

Мы карабкаемся по холму, покрытому снегом, взбираясь наверх.

— В этом смысле, — говорит она, показывая на пространство, что открывается перед нами.

Я готов был ко всему, но только не к этому.

Конечно, я ожидал, что Венеция как-то разрушена, но только не таким образом.

Вдалеке виднеется город со своими колокольнями, со всей своей прекрасной древней архитектурой. Однако между нами и городом не положенная лагуна, но огромное пустое пространство.

Мост, разрушенный посередине, пересекает эту степь, открытую всем ветрам.

— Вот это — Венеция, — улыбается Алессия. — А это — знаменитый мост, который больше низачем не нужен, — заканчивает она, спрыгивая с холма, весело, как девочка. — Кажется, что это бухта Дороти Коув во время отлива, да?

— А откуда ты знаешь о бухте Дороти Коув?

Она смеется, отвернувшись от меня. Скользит вниз по склону холма.

— Эй, я спросил тебя, откуда ты знаешь Дороти Коув! — кричу я ей сзади. Но она не отвечает и не останавливается.

Я спускаюсь за ней. Это как спускаться с песочной дюны. Другие холмики из смеси более темной земли и снега покрывают все расстояние между нами и древним Городом дожей. Навскидку это около четырех миль.

У меня с собой нет ни оружия, ни провианта. Ни противогаза, ни плотной одежды.

И тем не менее, мне легко, как будто мне снова двадцать лет.

И в самом деле, песчаная равнина, которая простирается вперед, похожа на бухту Дороти Коув, рядом с Нэхантом.[83] По выходным папа ходил сюда с нами — со мной и моим младшим братом Томасом. Для меня это самое красивое место во всем Массачусетсе, а может быть, и в мире. Это был рай находок. Мы путешествовали по песку, огромное количество которого оставлял отлив. В глазах детей это было невероятное неисследованное пространство. Мы собирали ракушки и кусочки дерева, обкатанные морем. Однажды Томас нашел что-то, что заставило его закричать от восторга. Он показал находку отцу. Казалось, что это изумруд. Он искрился. Я ужасно завидовал. Потом папа долго объяснял Томасу, который не хотел ему верить, что это не изумруд, а всего лишь кусочек стекла со дна бутылки. «Из задницы бутылки», как он выразился.

Эта песчано-грязевая пустыня тоже хранила сокровища, оставленные морем.

Мы проходим мимо остатков древнего корабля. На дне его — куски ржавого металла. То ли древние мечи, то ли пивные банки — кто знает?

Мы идем, а песок и снег поглощают наши следы. Мы оставляем два ряда парных отпечатков, когда движемся вдоль моста, который разломан посередине. На самом деле, здесь два параллельных моста, один из них железнодорожный, но они так близко друг к другу, что кажется, будто мост один. И оба разломаны в центре.

Когда мы проходим еще сотню метров, я понимаю, почему. На мост упал самолет. Упал и взорвался. Обломки его до сих пор видны среди камней. Ржавчина и соль за двадцать лет так и не успели окончательно разъесть цвета французского флага, который виднеется на том, что осталось от хвоста самолета.

— Если бы мы смогли взлететь, я бы показала тебе, где упали остальные самолеты. Их семь. Они оставили в песке глубокие кратеры. Аэропорт Венеции был вон там, внизу. Некоторые самолеты упали вследствие электромагнитного импульса, но большая часть кружила над лагуной до тех пор, пока не закончилось топливо. На взлетных полосах — десятки самолетов, которые приземлились и не смогли уехать с них. Их было так много, что это не позволило приземлиться другим.

Я отвожу взгляд от остова. Мне не хочется думать о людях, женщинах и детях, которые были на борту. Хотя, учитывая то, что произошло потом, может быть, они даже счастливцы. За несколько лет после Великой Скорби эпидемии и голод унесли гораздо больше жертв, чем бомбы.

Алессия снова надевает капюшон. Сзади она похожа в нем на какого-то персонажа из мифов или сказок, вроде принцессы эльфов.

Я следую за ней безо всякой усталости. Мне становится интересно, сколько ей лет. Она кажется такой юной, чуть больше двадцати, но в ее глазах — глубина древней мудрости.

Бог знает сколько времени я не видел такой красивой женщины.

Я знаю, что не должен об этом думать, но ничего не могу с собой поделать.

Алессия — это невероятное создание.

Мне хочется спросить ее, как она попадает в мои сны, но я уже знаю, что ответ меня не удовлетворит. Поэтому я ограничиваюсь тем, что иду сзади, потому что, сколько бы я ни ускорял шаг, догнать ее мне не удается. Город, тем временем, вырастает на горизонте, возвышаясь перед моими глазами по мере того, как мы приближаемся к нему.

Нам попадается все больше обломков. Деревянные и моторные лодки, даже одна гондола с позолоченным носом. Она похожа на мертвого дельфина.

Невероятная тишина.

Кажется немыслимым, что когда-то воздух повсюду был наполнен криками птиц и жужжанием насекомых. Этой полноты жизни больше не существует.

«Земля, — говорю я себе в очередной раз, — превратилась в огромное кладбище».

— Что случилось с теми тремя, что были со мной? — спрашиваю свою спутницу, стараясь перекричать шум усиливающегося ветра. Город сейчас скрыт от наших глаз как будто серой стеной. Скорость ветра, наверное, доходит до пятидесяти миль в час. И в то же время, хотя снег хлещет меня по лицу, я не чувствую ни холода, ни боли.

— А почему ты о них беспокоишься? — спрашивает она в ответ.

— Они сказали, что у них есть другая миссия. И у них было с собой что-то. Что-то, что, возможно, является ужасным оружием.

— Мы надеялись, что вы уже устали от ужасного оружия.

Смысл этой фразы мне непонятен.

— Ты не должен о них думать, — поспешно добавляет она, делая рукой странное движение. — Ты должен думать о своей миссии. Все будет хорошо.

Я никогда не верил в волшебство. И даже истории о чудесах меня не слишком-то убеждали. Но я уверен, что именно этот жест Алессии, легкое движение запястья, оказался способен убедить меня в том, что действительно нечего бояться.

И что все будет хорошо.

С другой стороны, что я мог еще делать, если не следовать за ней? Вокруг нас все покрыто снегом, и ветер подгоняет нас по направлению к мертвому городу.

Мы идем вслепую. Я следую за Алессией, а она движется, повинуясь какому-то инстинкту или непонятному мне чувству. Иногда в порыве бури я смутно различаю темные очертания, которые движутся, заставляя меня вздрагивать, вспоминая о тех Мускулах, что бродили в окрестностях Рима.

Мы идем по чему-то, что кажется узким ущельем, заполненным запахом гнили. Эхо разносит звук наших шагов.

— У вас их тут нет? — шепчу я, проверяя ее снова. Потому что я произношу слова так тихо, что и сам не слышу их.

— Чего? — отвечает она. — А, я поняла. Нет, у нас их нет. Это ваша местная живность.

Больше сомнений нет.

— Если ты так легко можешь читать мои мысли, то ты знаешь, что есть и еще одна вещь, которая очень беспокоит меня.

— А, да. Тот человек. Мы его знаем. Но и это не проблема. Не сейчас. И еще долго не будет.

— Еще долго не будет? — вторю я ей нараспев.

Когда она отвечает, ее голос кажется немного обиженным:

— Вы, древние, все время беспокоились о будущем. Боялись того, что солнце взорвется или что Вселенная погибнет, когда-нибудь, через миллионы лет. Столько страха. И чем вам это помогло? Вы почти все умерли.

— Как ты меня назвала? Древний?

— Я молода. Как еще я должна тебя называть?

— Вы, древние… Мне, может быть, лет на двадцать больше, чем тебе. Ты можешь называть меня даже стариком, о’к, но древним…

— Я не имела в виду этого… О, ты сказал о’к… Это слово я никогда не слышала.

— Я американец. Вернее, я был им.

— Американец… Ты знаешь, что велик шанс того, что именно вы запустили катастрофу?

— Велик шанс?..

— Пятьдесят на пятьдесят, скажем так.

Я даже не знаю, что более невероятно — то ли идти по этой опустевшей земле, поддерживая светскую беседу, то ли тот факт, что я внезапно перестал бояться Дюрана и его таинственного ящичка, то ли…

— Есть и еще кое-что, что меня тревожит, — говорю я.

— Тебя тревожит слишком много вещей.

— Да, мы, древние, такие. Меня беспокоит один человек. Хозяин грузовика, в котором ты меня нашла.

— «Самой Большой и Быстрой Церкви На Колесах», ты хочешь сказать? Ты говоришь о Дэвиде Готшальке, Человеке Боли…

— Да.

— Он больше не представляет собой опасности. Все будет хорошо, Джон. Все встанет на свои места.

— Какие места?

— Ты скоро поймешь. А теперь приготовься, потому что сейчас ты вновь увидишь кое-что невероятное.

Она останавливается. Как будто старается услышать какой-то голос, который я услышать не могу.

А потом, постепенно, сначала тихо, как шепот, и далее все усиливаясь, до меня доносится звук приближающейся толпы. Восклицания, музыка, детские голоса, веселый разговор на неизвестных мне языках. Если закрыть глаза, можно даже представить, будто я вернулся назад в прошлое и что я в римском парке или слоняюсь по главной улице какого-нибудь туристического города.

Ветер стихает. Снег тоже перестал падать, сменившись туманом.

В светло-серой дымке начинает вырисовываться нечто странное: огромная арка, практически прямо над нами. Она становится все заметнее, и на ее поверхности выступают более светлые пятна, которые кажутся глазами. Десятки глаз.

Затем внезапный порыв ветра разгоняет туман, и передо мной, высоко в небе, показывается каменный мост в один пролет.

Я встречал его бесконечное количество раз в документальных фильмах и на фотографиях, и, хотя ни разу не видел вживую, он мне знаком.

Это мост Риальто.

Когда я оглядываюсь вокруг, поворачиваясь, мой рот раскрывается от изумления, и я испытываю легкое головокружение.

Гул толпы ослабевает и в конце концов совсем прекращается.

Мост прямо над нами.

Мы стоим в центре каньона, по бокам которого — лес мертвых деревьев. На вершинах деревьев, как в сказке, высятся здания. Фасады этих зданий кажутся вышитыми на мраморе и граните.

Венеция.

Гранд-канал полностью высох.

Поворачиваясь кругом, не веря своим глазам, я смотрю на огромную толпу, которая течет по набережным, вдоль русла канала. Сотни людей, одетых в черные мантии и треугольные шляпы, с лицами, наполовину закрытыми белыми масками. Молчаливая, неподвижная толпа. И только ветер колеблет края мантий.

Я чувствую, как у меня подгибаются ноги. Я будто бы падаю с большой высоты.

Делаю взмах руками. Бесполезно.

Падаю спиной в сухую грязь.

Словно в замедленной съемке, я вижу, как снег взлетает вверх, после чего снова оседает.

Затем мой взгляд останавливается на лице Алессии, поднимается вверх…

Рот мой раскрывается в безмолвном крике о помощи…

Я просыпаюсь с чувством, будто мне на лоб положили что-то свежее и влажное. Открываю глаза. Алессия сидит сбоку от моей постели, держа в руке смоченную чем-то губку.

На ней больше нет мантии с капюшоном. Ее волосы заплетены в косу.

Когда она видит, что я пришел в чувство, беспокойство в ее глазах исчезает.

— С возвращением.

— С возвращением? Я был где-то в другом месте?

— Это только ты сам можешь мне сказать.

— Как странно…

— Что?

— Я видел тебя во сне столько раз, а теперь, когда ты близко, ты мне не снилась.

— Мы не всегда запоминаем сны.

— Да. Но если бы ты мне приснилась, я бы это запомнил.

— Все священники такие галантные?

Я краснею и чувствую, как вспыхивают мои щеки. Я чувствую и другое: я больше не болен. Трогаю лицо рукой и обнаруживаю гладкую, свежую кожу.

— Хочешь зеркало?

— Да.

Рука Алессии протягивает мне маленькое круглое зеркальце, заржавленное в одном углу.

Я смотрю на себя и не верю тому, что вижу.

— Что со мной случилось?

Девушка забирает у меня зеркало и кладет его в невидимый кармашек.

— Ничего. Ты в порядке. Все нормально.

— Нет, все не нормально. Я был в ужасном состоянии, когда ты меня нашла. От радиации, от усталости. А теперь все так, как будто ничего этого не было. Я чувствую себя лучше, чем когда уехал из Нового Ватикана. А ты говоришь, что все нормально!

— Ты бы предпочел вернуть все, как было?

— Да нет. При чем здесь это? Но мне не кажется, что это нормально, как ты говоришь.

— Важно не то, что я говорю, но то, что есть на самом деле.

Я смотрю на нее, ничего не понимая. Потом задаю вопрос, который мне страшнее всего задать:

— Это была ты?

— В каком смысле? — отвечает она с удивленным видом.

— Ну, например, ты меня вылечила?

— Нет, не я.

— Но тогда… что это было?

Алессия пожимает плечами. В этот момент она кажется совсем девочкой. Ее безразличие к чудесам выглядит искренним.

— Я ждала тебя так долго, — шепчет она.

— Ты ждала меня? Как это возможно?

— Иногда мы снимся, а иногда кто-то снится нам.

— Сколько же я спал?

— Два дня, — отвечает она так, как будто это нормально. — Поднимайся уже. Я должна тебе кое-что показать.

Я просыпаюсь из-за очень неожиданного чувства. Как будто кто-то мне дышит в щеку. Это свежее, ритмичное, почти гипнотическое дыхание.

Я открываю один глаз и вижу перед собой два вертикальных зрачка.

Поднимаю голову, и кот делает три шага назад. Шага, не прыжка. Он абсолютно уверен в себе.

Я не видел кота с дней Великой Скорби. Думал, что они все вымерли. Единственные животные, которых я видел в последние двадцать лет, — это крысы. Дети охотились на них в самых далеких туннелях катакомб, чтобы потом продать их мясо и шкурку.

Но кот…

Говорили, что были банды одичавших котов, которые нападали в руинах на одиноких людей. Говорили также, что существуют и своры собак и что некоторые из них — огромные, как медведи.

Но никто из тех, кого я знаю, их не видел.

Кроме крыс, единственным животным, которого я видел после Страдания, был мастино Алессандро Мори. Это был старый и больной зверь, который волочился за его ногами на публичных мероприятиях. Когда старик умер, пес последовал за ним в загробный мир, если не в саму могилу. Легенды туннеля говорили о том, что он прислуживает там за столом молодым Мори.

Как ни жалок он был, и он был редкой птицей.

Кот долго смотрит на меня. У него умные глаза: внимательные, осторожные. Этот кот молод. У него полосатая мантия, зеленые глаза, а вид — сытый и здоровый.

Я сажусь, опираясь на локоть.

Свет, который идет из окон, полон теней. Вечерний свет.

Кот продолжает смотреть на меня. Затем, с большим достоинством, поворачивается к мне спиной, бежит по направлению к окну.

И там исчезает.

Исчезает.

Именно так.

В том смысле, что он оказывается буквально поглощен ветром и солнцем.

— Ты проснулся, — произносит мужской голос.

Я оборачиваюсь.

Юноша, высокий и худой, в маске с длинным носом, которая закрывает ему пол-лица. Одетый в странный древний костюм, возможно, семнадцатого века. Кажется, что костюм подлинный, включая кинжал, который висит у него на боку. Еще на нем штаны до колен и куртка, прошитые золотыми нитями, со сложным растительным орнаментом. Сверху — черная мантия.

— Кто ты? — спрашиваю я его.

— Меня зовут Альберто. Я должен проводить тебя на праздник.

— Я думал, что меня отведет туда Алессия.

— Она готовится.

Я встаю. Обычно при этом у меня хрустят колени. Но только не сегодня. И, хотя я не ел ничего перед сном и вообще не помню, когда в последний раз что-либо ел, я чувствую себя просто отлично. Отдохнувшим, в хорошей форме.

А еще я не могу отделаться от вопроса о том, что показывает дозиметр. Широкие окна конечно же не могут быть препятствием для радиации, ни для солнечной, ни для атомной. Кроме того, они даже не могут защищать от холода, но ведь…

Ведь температура в комнате должна быть достаточно высокой, потому что изо рта у меня не выходят облачка пара, когда я говорю юноше:

— Мне нужно десять минут, чтобы приготовиться.

Я обнаружил ванную комнату внизу под лестницей. Это очень маленькая ванная, в которой мало света. Но мне это не важно, особенно потому, что зеркало разбито. Кажется, когда-то была такая ересь, в которой считалось, что зеркала — это зло? Или это только выдумка из рассказа Борхеса?[87]

Так или иначе, мне приходится бриться очень осторожно, старясь не порезаться.

Я умываюсь, как могу, с крошечным кусочком мыла, который оставили для меня у кровати. Когда вытираюсь, чистое полотенце тут же становится серым.

Вернувшись наверх, я нахожу стопку одежды, сложенную на полу рядом со спальным мешком. Пара блестящих туфель, на вид новых, не уступает элегантному смокингу и остальной части вечернего наряда. Кроме этого, есть еще черное пальто с меховым воротником, аккуратно сложенное. А еще — маска с длинным клювом, похожая на ту, что я надевал сегодня утром, но не такая же.

Никакой треугольной шапки.

Никакой мантии.

Никаких туфель с подошвой из покрышек.

Праздничная одежда.

Альберто не видно.

Я высовываюсь в окно.

Какие-то люди двигаются в тени канала. Невидимые, если бы не огоньки, свечи или фонари, которые они несут.

Десятки, сотни людей.

Я гадаю, в чем смысл и какова цель этого молчаливого шествия в наступающих сумерках, до тех пор, пока далекий звон не нарушает тишину.

Это мрачный звон, который эхом отражается от фасадов дворцов и стен странного подобия каньона.

Как будто повинуясь призыву горна, невидимые паломники ускоряют шаг. Кажется, что они сходятся со всех боковых каналов, как притоки реки. Они спускаются из дворцов, спускаются по деревянным или веревочным лестницам, вливаясь в общий поток огоньков, которые, объединившись, образовывают одну медленно текущую реку света.

Это невероятное зрелище.

Юноша в маске, бесшумно появившись за моей спиной, прокашливается:

— Нам пора идти.

— Да-да… Конечно, — отвечаю я рассеянно. — Мне нужно переодеться.

Альберто почтительно держится позади.

Я слышу, как из одного окна доносится музыка.

Как ни кажется невероятным, она оказывается песней Конора Оберста «Milk Thistle». Песня, которая никогда не устареет, потому что больше не существует новых песен. В наших подземных убежищах никто не поет. Старые CD, которые должны были стать вечными, разлагаются, и голоса и звуки, которые они содержат, становятся привидениями, цифровым кодом, который не в состоянии дешифровать ни одно устройство.

Тщательно одеваясь, я напеваю вполголоса песню:

Я уже отвык от этого ощущения — новой одежды. Но она хорошо сидит на мне.

— Ты очень элегантен.

Я поворачиваюсь.

Алессия прекрасна.

На ней длинное платье, вроде тех, что надевали на вручение премии «Оскар».

Она слегка поворачивается направо, налево. Улыбается.

— Тебе нравится? Говорят, что его надевала Одри Хепберн. Ты знаешь, кто это?

— Конечно знаю.

— А я нет. В любом случае, оно очень древнее.

Красное платье подчеркивает бледность ее лица и черноту глаз. На плечах у нее черная мантия, кажется, что это униформа венецианцев. Она соткана из тончайшей материи, совершенно бесполезной против холода или радиоактивных осадков.

— А почему для меня шапка? — спрашиваю я ее.

Алессия сгибает голову, как птичка. Пожимает плечами.

— Если ты хочешь, я могу принести тебе мантию.

— Нет, шапка вполне подойдет. Мантия — это что-то вроде вашего национального костюма?

— Костюм?.. Нет. Это всего лишь вещь, которую мы используем.

— Что-то вроде моды, короче говоря.

— Я не знаю. Что такое «мода»?

Она обходит меня легкими шагами, как будто если бы ей нужно было очертить круг вокруг меня, на паркете. Ее ноги движутся так легко, как будто она танцует в миллиметре от земли, не касаясь ее. Вспоминаю карильон в доме одного старичка, которому я привозил журналы. Однажды, кидая ему на дорожку «Boston Herald», я упал с велосипеда, ободрав коленку. Он разрешил мне войти в дом. Пока он хлопотал, чтобы продезинфицировать ссадину, я смотрел на то, что расставлено на буфете. Там были старые фотографии, в рамках под стеклом, с надписью, вышитой готическими буквами «Боже, благослови этот дом».

В центре буфета высилась черная лакированная коробка, на которой стояла статуэтка — балерина в пачке.

— Тебе нравится? — спросил старик, возвращаясь с бутылочкой спирта и бинтом.

— А что это?

— Погоди, я тебе покажу.

Он открыл коробку — внутри нее был ключ. Старик вставил ключ в замок коробочки и начал вращать его против часовой стрелки. Когда он закончил, то вытащил ключ. И тогда из коробки полилась сладчайшая музыка, что-то вроде быстрого вальса. И балерина на крышке начала танцевать в ритм музыки. Она поднималась и опускалась в такт…

Алессия напоминает мне эту балерину. Ее легкость, ее вечность.

На столе в старом доме в Медфорде балерина собирает пыль, смотрит своими маленькими глазами на смену времен года, снег падает с неба, автомобили ржавеют на обочине дороги, а время покрывает их саваном.

Иногда я спрашиваю себя, кто мы такие, чтобы понять план Господа? И как быть, если он, в своей бесконечной мудрости, решил, что время человеческое подошло к концу? И как понять, не является ли наше выживание мерзостью в его глазах? Может быть, земле было предначертано вернуться в тишину, в начало веков. А еще у меня разрывается сердце, когда я представляю отчаяние древнего города. Может быть, мы недостаточно сильно любили жизнь, в те дни, когда были счастливы. Может быть, мы должны были пройти через все это, чтобы оценить ее по-настоящему? Чтобы заново оценить такие вещи, как глоток чистой воды или зелень стебля травы. В этом смысле Великая Скорбь стала и нашим воскрешением. Но это настолько хрупкий дар, который так легко потерять.

— Ты грустный, — шепчет Алессия.

При этих словах ее лицо тоже становится печальным.

— Я подумал об одной вещи.

— О чем?

— Об одной вещи, которая у меня была. Когда-то давно.

— У нас здесь столько вещей… Найдешь себе и другую.

Я смотрю на нее и улыбаюсь.

— Да, ты права. Я найду и другую.

Я надеваю ботинки. Они мягкие, и в то же время крепкие. Дорогие ботинки.

Потом надеваю шапку.

Я хотел бы посмотреть на себя в зеркало.

Как только я это подумал, у меня на щеках появляется румянец.

Как я мог забыть, что я такое?

Моя миссия, моя честь священнослужителя.

— Ты должен принимать вещи с легкостью, — говорит Алессия. — Ты не можешь держать на своих плечах все зло и всю горечь мира.

— Мой Учитель так сделал.

— Твой Учитель мертв.

Я качаю головой:

— Мы верим в то, что он воскрес.

— Это, должно быть, грустно, поскольку после него никому это так и не удалось.

— Но воскресение уже обещано. И никто не знает, когда это случится.

— Это, наверное, будет прекрасный момент. Когда уже все умерли…

Ее глаза забавно сверкают. Как у ребенка, который специально дразнит кого-то.

— Не все. Я и ты живы, — парирую я.

Алессия, не отвечая мне, направляется к двери.

Я не двигаюсь.

Спустя несколько минут она возвращается. Смотрит на меня молча, ожидая, что я сам сломаю лед.

— Здесь был кот, — говорю я.

— Кот?

— Полосатый кот. Молодой.

— Нет здесь никакого кота.

— Я его видел.

— Нет здесь никакого кота. Пойдем. Мы не должны опоздать.

«Я мог бы отказаться, — думаю я. — Мог бы снова завернуться в спальный мешок и зажмурить глаза, чтобы больше ничего не видеть».

Когда-то давно было то, что называлось мультфильмами. Их смотрели в коробке, внутри которой были маленькие люди и животные… — Вот как об этом будут рассказывать через тысячу лет. — Один из этих мультфильмов был о кролике. Не спрашивайте меня, что такое кролик. Это одно из животных тех времен, которых больше нет. Этот кролик был большой хитрец. Однажды он устроил соревнование с койотом. Койот — это животное, похожее на крысу, но побольше и со страшными острыми зубами. В тот день кролик подговорил койота устроить соревнование по бегу. Они бежали, как молнии в пустыне. Пустыня — это как то, что сейчас снаружи, но там было очень жарко и не было снега. Они бежали, пока не достигли края пропасти, а затем оба продолжали бежать до следующего ее края, по воздуху, до тех пор, пока кролик не оказался на той стороне от пропасти, а койот остановился в воздухе…

И тогда Багс Банни показал Койоту Вилли пустоту под ногами. Вилли сглотнул, помахал рукой и рухнул в овраг.

Бам!

Облачко пыли поднялось вверх со дна каньона.

— Отличная история… Кролик, койот…

Я смотрю на нее.

— Я не знал, что говорю вслух.

— А ты и не говорил. Ты это только подумал, — улыбается она. — Пойдем?

В темноте коридора кажется, что ее рука блестит.

Я иду за ней.

За окнами ночь.

В стеклах не отражается комната.

Мое сердце бьется быстро, как у ребенка.

Счастливого и напуганного ребенка.

Мы спускаемся на дно канала.

На небе ни луны, и звезд, как и каждую ночь теперь. Но снег не идет, и небо невероятно чистое и ясное.

В двух шагах впереди нас идет Альберто с фонарем в руке.

Мы молча проходим через комнату с мумиями, которые уже кажутся мне почти родными, или, во всяком случае, больше не пугают меня, как и порыв нежности, которую выказывает Алессия своей сестре, прошептав ей на ухо какие-то непонятные мне слова.

Затем мы выходим наружу, где нас окружает удививший меня холод. Хотя в моей комнате не было никакого источника отопления, мне совсем не было холодно в легком спальном мешке. Если бы это было в нормальной жизни, я бы попросил своих провожатых объяснить мне этот феномен. Но это совсем не нормальная жизнь. Я почти дошел до цели моего пути. Скоро я встречу Патриарха Венеции. В карман куртки я положил письмо, которое Альбани поручил мне передать ему. За время долгого пути оно помялось и намокло, но я надеюсь, что его еще можно прочитать. Восковая печать потерлась и обломалась по краям, но все же невредима. Несмотря на предательство Дюрана, моя миссия все еще может быть выполнена.

Ускоряя шаг, мы догоняем последних путешественников, направляющихся на праздник, и смешиваемся с ними. Мы идем быстрым шагом, кто-то шутит, люди вокруг начинают смеяться. Я тоже смеюсь, и Алессия одобрительно кивает, видя, что я снова весел.

— О, а привидения здесь есть? В Венеции они всегда были. Правда, Альберто? Альберто знает все о привидениях Венеции…

— Да, синьора.

— Ты не хочешь рассказать отцу Дэниэлсу какую-нибудь из твоих историй, Альберто?

— С удовольствием. Какую бы вы предпочли, святой отец?

— Я не знаю.

— Расскажи ему историю о дочери Тинторетто.

Альберто какое-то время размышляет.

— Вы хотите сказать, о колдунье, которая прошла через стену? Нет, я лучше расскажу отцу Джону другую историю. О старом ростовщике с Кампо Аббация.[88]

— Хорошо, расскажи ее. Я ее никогда не слышала.

Голос Альберто меняется. Он становится глубоким, торжественным.

— Если, проходя ночью по Кампо Аббация, вы встретите старика, согнувшегося под тяжестью огромного мешка, не слушайте его. Он попросит вас помочь. Но когда вы приблизитесь, он на ваших глазах превратится в обгорелый скелет. Это привидение старого ростовщика, Бартоломео Дзенни. Как-то ночью в марте тысяча четыреста тридцать седьмого года, во время пожара, он отказался помочь своим соседям спасти их детей. Дзенни был слишком занят спасением мешка со своими деньгами. Он дотащил его до берега канала и упал в воду, утонув под тяжестью ноши.

Фонарь Альберто приподнимается, освещая сухое русло канала.

На секунду мне кажется, что я вижу фигуру, согнутую под грузом мешка, которая идет по направлению к нам по высохшему дну канала.

— Старый ростовщик появился снова несколько ночей спустя. Он все еще тащил этот огромный и тяжелый мешок, тяжело отдуваясь, и просил всех подряд помочь ему. Но все те, кто его знал, избегали его, а если кто-то соглашался помочь, то Дзенни пугал его, на глазах превращаясь в обгорелый скелет. Говорят, что душа старого ростовщика освободится, только когда кто-нибудь поможет ему дотащить мешок до церкви святой Фоски. Кто-нибудь…

Шаги неизвестного, который приближался к нам по боковому притоку, звучали все ближе. Альберто выдержал паузу, прежде чем поднять фонарь, чтобы осветить подходящего.

— …такой, как вы!

К нам подошел не старик. И с ним не мешок, а двое детей. Все трое — в масках, дети — мальчик и девочка — похожи на близнецов.

— Ты испугал его, Альберто! — говорит Алессия.

Наш проводник пожимает плечами. Отец с двумя детьми удаляется, на его лице недоумение.

— Хотите послушать еще одну историю? Может быть, о женщине в белом, придворной Люкателло? Или о нечестном крестоносце?

Алессия смеется:

— Альберто в прежней жизни был писателем. Он рассказывал истории о привидениях.

— Не только. Еще я водил туры по Венеции, по местам, связанным с магией или с колдунами.

— Простите. Я священник, я не верю в магию.

— Но до этого вы испугались, когда увидели Нане и его двоих детей.

— И, кроме того, твоя церковь верит в чудеса, — добавляет Алессия огорченно.

Этот ее вид старательной ученицы заставляет меня вновь подумать о том, сколько же ей все-таки лет.

Я вздыхаю:

— Чудеса — это не магия.

— Нет? И что же это тогда? Как ты сможешь отличить одно от другого?

Я мог бы дать определение чудес по церковной доктрине: нарушение естественных законов посредством божественного вмешательства. Но какой в этом смысл? Я был бы похож на ребенка, который повторяет наизусть школьный урок.

— Чудеса добрые. Магия — не всегда.

— Чудеса добрые? — повторяет Альберто насмешливо. — Все чудеса? А чудеса Моисея? Египетская чума, например? А истребление египетских первенцев? А кровавый дождь?

Пока я пытаюсь придумать, как выйти из положения, Алессия спасает меня:

— Оставь в покое отца Джона. Лучше расскажи другую историю.

Наш проводник качает головой:

— Нет. Это все магические истории. Святому отцу это неинтересно.

Какое-то время мы идем молча.

Вокруг нас — толпа людей в масках, которая неторопливо движется по дну древнего канала.

Есть в этой сцене что-то, что меня беспокоит, хотя я и не могу понять, что именно. Какой-то диссонанс, который звучит в моем мозгу, но мне не удается это правильно выразить.

В конце концов Альберто заговаривает. И говорит с бешеным пылом:

— Ты веришь в чудеса, но не веришь в магию, так скажи мне, что ты думаешь об этом? Как ты это объяснишь? Мы гуляем на открытом воздухе, без ваших масок и комбинезонов! Мы живем при дневном свете, когда и как хотим! Нам не нужна еда и питье! По твоей логике, мы должны были давно уже умереть! Если это не чудо, то что же это?

— Оставь его в покое, — настаивает Алессия.

— Почему же? Он молится своему Богу, а я не могу восхвалять моего?

У Альберто тяжелый, почти лихорадочный взгляд. И его лихорадка передается мне. Он сомневается в моем Боге — и я не хочу тоже начать в нем сомневаться. Мой Бог… Разве не наш?

— И каков же он, твой бог? — кричу я Альберто в лицо.

Люди, которые идут рядом с нами, при этом крике инстинктивно отшатываются.

Я испытываю чувство тошноты. Не знаю, то ли от моей собственной неожиданной реакции, то ли от чего-то еще.

Альберто не отвечает. Он лишь поворачивается к нам, освещая путь фонарем.

Чувство тошноты постепенно отступает, затаившись в глубине, как собака, спрятавшаяся под столом.

Мы продолжаем идти по высохшему руслу того, что когда-то было Великим Каналом. Время от времени в свете фонарей показываются затонувшие судна. Почти всегда это небольшие лодки с пробитым дном и вообще с трудом узнаваемые. Но чуть дальше за Мостом Академии показывается что-то невероятное.

Это скелет морского животного.

Все остальные просто обходят это чудовище вокруг.

Я же не могу оторвать от него глаз.

Белые ребра образуют клетку, как окаймление костяного корабля. Морда этого создания — что-то среднее между рыбой и хищным зверем. Это кошмарный персонаж из мифологического бестиария, сошедший со средневековой миниатюры.

— Что это? — шепчу я, а чувство тошноты возвращается снова.

Алессия пожимает плечами:

— Не знаю. Это стоит здесь уже долго.

— Еще один магический трюк. А может быть, еще одно чудо, — саркастически усмехается Альберто, обернувшись к нам.

— Сколько времени это здесь лежит?

— Я не знаю. Оно всегда здесь было. Я всегда его здесь видела, — отвечает Алессия. — О, посмотри туда, на мост: там глотатели огня.

Я смотрю вверх.

Мост Академии вообще-то не очень красивый. Он не такой, как мост Риальто, торжественный, изящный, каменный. Он деревянный и вообще кажется временным. Но в данный момент это самый очаровательный мост, который я когда-либо видел.

По всей его длине расположились несколько десятков мужчин и женщин в масках, каждый из них держит в одной руке бутылку, а в другой — факел. Время от времени кто-то из них делает глоток из бутылки и потом выплевывает жидкость, которая загорается, соприкасаясь с огнем факела. И так получаются огненные линии длиной в несколько метров, которые описывают в темноте фантастические формы, похожие на драконов, на цветы, на сказочных птиц.

Я смотрю на это, раскрыв рот. Кажется, что и сам мост превратился в огнедышащего дракона, который извивается, дрожит и рычит.

Как-то раз, еще ребенком, я видел праздник китайского Нового года в Чайна-тауне в Бостоне. Цвета и громкая музыка испугали меня, и больше всего — дракон с огромными лапами, который полз, колыхаясь, среди толпы людей. Его морда с вылупившимися глазами уставилась на меня, и казалось, что длинные усики меня обнюхивают.

Я закричал.

И не мог остановиться.

Когда открыл глаза, мост был снова мостом, а огоньки фокусников медленно удалялись влево.

— Куда они идут? — спросил я Алессию.

— Туда же, куда и мы. Во дворец Патриарха.

— А разве мы не поднимемся на мост?

— Нет. Мы пойдем вдоль по набережной. Ты знаешь, есть столько способов попасть в одно и то же место…

Итак, мы продолжаем идти вдоль по берегу, на котором в темноте топорщатся чудесные дворцы. Весь город кажется вымершим, не считая идущих, шелеста их шагов и их следов в обледенелой грязи. Канал постепенно расширяется. На правом берегу, высоком, как гора, стоит церковь Санта Мария дела Салюте, которая была, видимо, крепостью, защищавшей город с моря. Для ее строительства было использовано больше миллиона балок, они расположены так густо, что кажутся сплошной каменной стеной.

Треугольное здание на остром конце острова похоже на нос крейсера. За этим зданием древняя таможня, которая выходит на пустынную равнину, которая когда-то была Венецианским заливом.[89] В нем виднеются многочисленные обломки. Один возвышается над остальными: это огромный круизный корабль, не менее впечатляющий, чем скелет на Мосту Академии. Белый корабль лежит на боку и кажется невредимым, лишь наклоненным на тридцать градусов.

Его окружают другие корабли, поменьше.

— Море отступило на двенадцать миль, — объясняет Альберто. — Мы не знаем, почему.

— Один мой знакомый, русский профессор, говорит, что это по вине холода. Что сместились полюса и моря во всем мире отступили.

— Может быть. Другие говорят, что это из-за бомб.

— Я не верю.

Альберто пристально смотрит на меня.

— Чтобы быть священником, вам приходится не верить в столько вещей. Есть ли что-то, во что вы верите?

Ветер стихает, но фигура Альберто продолжает качаться перед моими глазами, как огонек.

В мой мозг осколком проникает острая боль. Хочу моргнуть, но правый глаз не закрывается.

— Я верю в Бога, который создал вас, меня и этот мир, — с усилием отвечаю я, стиснув зубы.

Вместо ответа — смех:

— Не Бог создал этот мир. Это мы его таким сделали. Мы создали это чудо. Посмотрите вниз, святой отец.

Преодолевая головную боль, я следую указанному им направлению. Между зданиями на левом берегу, которые тянутся на протяжении многих километров, к небу возносятся два луча солнца, достигая в высоту не меньше мили.

Я вспоминаю какой-то образ из прошлого.

— И то, что мы имеем, сделали мы. В мире нет ничего похожего. Ничего похожего…

Посмеиваясь, он удаляется таким быстрым шагом, что почти бежит. Кажется, что его, вместе с остальными, как бабочек, притягивают эти лучи. Огни факелов танцуют и вибрируют, а все спешат, и только позже я понимаю, что и я бегу вместе с ними, к паре лучей света.

Внезапно я осознаю, что это мне напоминает. Башни-близнецы, небоскребы, упавшие 11 сентября, тридцать два года назад. Они похожи на привидения тех двух башен, проецирующих свой свет с земли в небо над Венецией.

Я чувствую, как у меня жжет в легких, когда изо всех сил бегу к свету и ритмичный шум моих шагов объединяется с шумом шагов остальных. Теперь я понимаю, что поразило меня, что я заметил, не заметив, маршируя с другими вдоль Канала.

Эта огромная толпа не оставляет следов.

Позади нас нет никаких следов.

Как будто мы летим.

Или как будто нас вообще никогда не было.

И вот передо мной, настоящая и невероятная, открывается площадь Сан-Марко.

Мы поднимаемся со дна канала по утоптанной земле обрыва, крутого, как склон пирамиды.

Мало-помалу нашим глазам открывается вид на большую площадь.

Площадь Сан-Марко совершенно такая же, как на фотографиях. Здания более или менее неповрежденные. Хотя, я думаю, такими их никто никогда не видел. Окна дворцов черные. Нет никакого света, даже свечей.

Зато сама площадь залита светом.

Два мощных электрических фонаря расположены на крыше одного из зданий, в котором я узнаю Башню с часами, с двумя маврами из бронзы, которые бьют своими молотками в колокол, сообщая время.

Но мавров здесь больше нет.

Мне приходит в голову, что точно так же звали и главу Совета в катакомбах святого Каллиста.[90]

Но венецианских Мори называли так из-за темного цвета их кожи.

В любом случае, их больше нет.

На их месте — две статуи из папье-маше или из какого-то другого легкого материала, потому что достаточно дуновения ветра, чтобы заставить их раскачиваться. Это мужчина и женщина, они голые и прикрыты лишь фиговым листом, а их кожа настолько ярко-розового цвета, что кажется, будто это карикатура. В середине, там, где должен быть колокол, помещено дерево, тоже из папье-маше, на зеленых ветвях которого висит всего одно яблоко, зато огромное, красное, как то, что колдунья подарила Белоснежке.

Подняться по склону, покрытому утоптанной землей, на площадь — практически то же самое, что совершить путешествие во времени. Стекла кафе и магазинов не тронуты, и внутри них столы, готовые принять толпу туристов. Но никто из венецианцев в масках не заходит туда. Они продолжают двигаться по кругу, неутомимые, как акулы. Столы остаются пустыми.

Я иду в толпе за Алессией и Альберто. Кажется, что на этой площади собрались тысячи людей. Я знаю, что это невозможно, потому что в наши времена толпой могут считаться уже собравшиеся вместе пара десятков людей, а не тысяч.

Но впечатление именно такое.

Все они в масках и мантиях — кажется, что это непременная часть их наряда. И все до одного расступаются перед Алессией, кланяясь ей и снимая треуголки в знак уважения.

Я поднимаю взгляд на две колонны, которые окаймляют площадь с той стороны, где когда-то было море. Колонны все еще стоят там, но на их вершинах больше нет ни крылатого льва, символа святого Марка и Венеции в целом, ни святого Георгия с драконом.

На первой — статуи мужчины и женщины.

На второй…

У меня нет времени присмотреться получше, потому что меня зовет Алессия, властно, как своенравная девчонка.

Бросаю последний взгляд на статую, но мне не удается ее увидеть. Как будто облако опускается на мои глаза, так, что все ее очертания становятся тусклыми.

— Пойдем! Патриарх ждет нас…

Мы подходим к воротам.

Мимолетным взглядом я выхватываю слева от меня скульптуру из темного камня, вернее, скульптурную группу: четыре фигуры, то ли королей, то ли воинов, обнимающих друг друга.

— Это тетрархи. Два римских Цезаря и два Августа, которые делили между собой власть в Империи после реформы Константина, — объясняет Альберто. — Но древние венецианцы считали, что это четыре турка, которые пытались украсть мощи святого Марка, и тот обратил их в камень. Никто ничего не знает, никто ничего не помнит…

Он вбегает в темный коридор под чем-то вроде готической арки, которая кажется привезенной из Диснейленда. Иронически кланяется мне, поворачивается и удаляется танцующим шагом. В его руке больше нет факела. Да и зачем он ему? Вся ночь вокруг нас ярко освещенная, веселая. Звучит старинная музыка. Она отражается от стен, согревая ночь.

Мне почему-то кажется, что она мне знакома.

Я где-то ее уже слышал.

Я хотел бы остановиться, чтобы понять, откуда она льется, откуда я ее знаю. Я почти потерял из виду Алессию. Ее красное платье лишь иногда мелькает в черной толпе. Пытаясь догнать ее, я шагаю под арку и поднимаюсь по монументальной лестнице.

Кажется, что вся Венеция собралась здесь, во дворе и в галерее древней резиденции дожей. Это кажется невероятным. Столько людей, столько красоты. Как будто бы ничего не случилось. Мужчины и женщины в масках смотрят с высоты на то, как прибывают новые приглашенные, приветствуя их поклонами и весело здороваясь.

Алессия показывается рядом со мной, словно вышла из пустоты.

— Пойдем, Джон, пойдем посмотрим.

Галерея полна людей. Сотни людей в масках, которые движутся туда-сюда, как кипящая вода в кастрюле. Мужчины и женщины сняли свои черные плащи, и теперь видны во всей своей красоте их вечерние наряды: на женщинах длинные платья, юбки, распухшие, как цветы мака, на мужчинах — элегантные костюмы. На всех — напудренные парики. На бледных напудренных лицах — фальшивые мушки, как это делали в восемнадцатом веке. Лица людей закрывают полумаски, как будто верхняя половина лица, которую они скрывают, противоречила бы веселости губ, растянутых в улыбке. Как будто ее лучше не видеть, чтобы не портить впечатление от игривого комплимента, от эротического намека, который человек, одетый Казановой, отпускает юной барышне — той никак не больше восемнадцати.

Длинные столы, ломящиеся от снеди и напитков, стоят по центру коридора. Это какое-то невероятное изобилие, и особенно потому, что все это не консервы, а свежие фрукты и хлеб.

На постаменте в глубине галереи — оркестр из двадцати музыкантов, также одетых в соответствии с эпохой, играет волшебную музыку.

— Тебе нравится?

— Это Вивальди?

— Нет, Боккерини. Менуэт. Ну так тебе нравится?

Нам приходится кричать, чтобы услышать друг друга. Вокруг нас толпа, заражающая своим весельем.

— Я думал, что мне знакома эта мелодия, — восклицаю я, — но нет, не знакома!

— А тебе больше нравится то, что знакомо?

— Да!

Вновь играет старинная музыка.

— Какое разочарование…

Я уж подумал, что она и вправду может совершать чудеса.

Но потом постепенно, нота за нотой, я слышу, как из старинного менуэта рождается новая мелодия, и та мелодия, которая постепенно выходит на первый план, — это старая песня из восьмидесятых. «The Wind Beneath My Wings».[91]

— А эта тебе больше нравится?

— Да, — говорю я.

— Что ты сказал?

— Да!

— Тогда почему ты не танцуешь?

— Священники не танцуют…

Алессия разражается смехом:

— Здесь все танцуют! Ты тоже должен потанцевать!

Я качаю головой.

И тогда Алессия, скорчив забавную гримасу, бросается в толпу танцоров. В этом танце нет ничего старинного. Мужчины, женщины и даже какие-то дети одновременно поднимают руки, двигаясь по кругу, и потом перемещаются вбок, вычерчивая при этом сложные траектории. Однажды в старом журнале «National Geographic» я видел схемы, которые образовывают пути пчел, летающих в поисках нектара. Это трехмерные схемы, состоящие из правильных геометрических форм. Мне кажется, что шаги танцоров следуют похожей логике, вычерчивая сложные схемы, которые я не в состоянии понять.

— Теперь ты в порядке? — спрашивает меня голос Алессии за моей спиной.

— Да.

— Тогда танцуй!

Неожиданно мои ноги начинают двигаться, будто бы сами по себе, сначала первый шаг, а затем еще один, и еще один, до тех пор, пока шаги не начинают складываться в танец, сначала медленный, а потом все быстрее, и вот я уже и сам танцую среди других венецианцев, подражая их ритму. Я тоже вскидываю руки и потом роняю их, двигаясь вправо и влево, в то время как ноги следуют невидимой и четкой линии.

Рядом со мной раздается смех Альберто.

Я поворачиваюсь и на минуту в отражении стекла мне кажется, что его лицо целиком состоит из сплошной маски: череп с пустыми глазницами, два ряда зубов…

Но наваждение проходит — вот Альберто уже рядом и теперь смеется надо мной:

— Ну что, Джон, и ты танцуешь? Тоже празднуешь вместе с нами?

Образы другого праздника — кошмарного — вибрируют в моем мозгу.

В единственном и все уменьшающемся участке моего мозга, который еще обладает здравым смыслом. В это время мои ноги не перестают двигаться. Кажется, что из-под музыки Боккерини все громче и яснее проступает безумный ритм барабанов, от которого у меня пробегает дрожь по спине. Я чувствую неприятный вкус во рту и новый приступ мигрени.

Я снова вижу черные спины проворных крылатых созданий, бросающихся с высоты на толпу безоружных людей, разрывая их на куски. От безумного смеха Готшалька у меня стынет в жилах кровь. Но это не Готшальк, это Альберто, который ведет в галоп хоровод масок. С ними Алессия, растрепанная, вспотевшая, которая прыгает и танцует с закрытыми глазами.

Сам не понимая как, я обнаруживаю и себя внутри этой цепочки, связанного с ней музыкой и необходимостью не потерять из виду тех двух людей, которых я здесь знаю.

Мы пересекаем длинные коридоры и бесконечное количество комнат, иногда темных, а иногда ярко освещенных огромными люстрами из дутого стекла. Кажется, что даже они вибрируют в такт музыке.

Я не знаю, кто в этой цепочке людей первым начал кричать. Но к длинному, веселому улюлюканью одного постепенно присоединялись и другие, и вот уже все кричат, и даже из моей глотки вырывается какой-то животный звук, самый древний крик радости в истории человечества.

Каждая частичка усталости, каждая капля сознания — все исчезло под действием этого первобытного крика, который разрушает мои легкие, ослепляет мой мозг, как луч света, проходящий через облака.

Я кричу.

И на мой крик отвечает крик девушки передо мной, и еще одного танцора, и Алессии, которая ускоряет шаг. Мы бежим, как безумцы, из одной комнаты дворца в другую, невзирая на опасности, в последний момент уворачиваясь от предметов мебели и острых углов, и никто из нас не ушибется. Скачущая толпа не останавливается, она движется быстро, как ветер, шумная, оглушительная.

Я боялся, что у меня не выдержит сердце. Вместо этого я прыгаю без труда, как будто мне снова пятнадцать лет и я бегу в лес за домом, в поисках воздушного змея, — Томми сказал, что он видел, как змей падает в лес, но я все не могу его найти…

Неожиданно цепь распадается. Танцоры разлетаются друг от друга, как бильярдные шары, разбитые кием. Кто-то исчезает в других комнатах, а кто-то прямо-таки испаряется, словно стены поглотили их.

Остаемся лишь я и Альберто.

Алессии больше нет.

Прежде чем я мог бы спросить, куда она подевалась и как ей удалось исчезнуть прямо у меня на глазах, запыхавшийся Альберто, положивший руки на колени, чтобы перевести дыхание, спрашивает меня с глазами, горящими даже из-под маски:

— Теперь ты готов с ним встретиться?

— Встретиться с кем?

— С Патриархом! Ты ведь пришел сюда из-за этого, разве нет?

— Где он?

— Пойдем. Я отведу тебя к нему. Он недалеко.

Мы входим в огромную залу, не меньше пятидесяти метров в длину, с картинами на всех стенах, пробивая себе путь сквозь танцующую толпу в масках. На потолке тоже картины в позолоченных рамах. Красота, от которой захватывает дух.

— Зал Большого Совета! — кричит мне в ухо Альберто, стараясь перекрыть шум музыки, которая напоминает взбесившийся кан-кан. — Сердце и мозг Светлейшей Республики.

От прыжков толпы дрожит земля, как будто бежит стадо буйволов.

— Здесь, наверное, не меньше двух тысяч людей.

Я почти не слышу его. Стою в удивлении перед огромным полотном на стене в глубине зала.

— Это «Рай» Тинторетто, — объясняет мне Альберто.

Я и так знаю эту картину по фотографиям.

Но увидеть ее вживую — сильное впечатление.

Мои ноги сами ведут меня к гигантской картине, заполненной героями, вовлеченными в поток, движущийся к двум фигурам, которые расположены в центре: Христу и Богоматери, окруженным божественным светом.

Но что-то здесь не так.

Кто-то изуродовал эту картину.

Лица каждого из персонажей как будто порезаны бритвой. Вандалы особенно сильно надругались над изображением Христа, раскромсав его на мелкие куски.

Если это сделал сумасшедший, то очень педантичный сумасшедший, потому что он не упустил ни одной фигуры. Даже у юных ангелов с детскими лицами вырезаны глаза.

Я оборачиваюсь, чтобы спросить у Альберто, кто сотворил это надругательство, но что-то вдруг происходит со мной.

Меня поражает чудовищное чувство, будто некая рука вытаскивает из меня все внутренности. Пульсирующая, невыносимая боль. Упав на колени, я кричу. Что-то ударяет меня по затылку, будто электрическим бичом. Я падаю ничком, ударяясь лбом о пол. Колючее ледяное чувство поражает меня. Какие-то голоса проплывают мимо, но никто не приходит на помощь, никто не желает помочь мне подняться.

Я чувствую, как из моего рта вылетают слова «На помощь», но все напрасно.

Музыка вокруг меня становится мрачной, скрипучей. Мелодия ползет медленно, как змея.

«Алессия!!!» — кричу я, но только мысленно, потому что мой голос, дыхание, больше не выходит из моих заледеневших легких.

На секунду мне кажется, что я вижу ее лицо, склоненное надо мной, но оно меняет очертания, а потом и вовсе теряет их, становясь чем-то белым, нечетким; голоса сливаются в журчание, как поток воды, текущий по темной пещере.

Они бросили меня умирать, они бросили меня умирать, прямо на полу — тело мое становится все более холодным, все более твердым…

Удара не происходит.

Не происходит.

Я думал, что умру. Что разобьюсь на куски, превращусь в кашу.

А вместо этого я открываю глаза и вижу старый пол из деревянных досок.

С трудом пытаюсь разглядеть предметы. Длинный ряд досок. Разорванный угол грязной шторы, когда-то, наверное, белой, но теперь темно-серой.

В слабом свете виднеется куча пыли, в пяди от моего носа.

Дуновение ветра взвивает вверх эту кучку, закручивая ее вдоль стены.

Пол очень холодный.

Я лежу все в той же позе, в которой лежал, когда у меня было видение туннеля.

Но вокруг меня больше нет праздника, и сейчас день, а не ночь.

С усилием, которое стоит мне боли во всем теле, я переворачиваюсь на спину.

Надо мной, будто темное небо с позолотой, нависают декорации потолка.

Я глубоко дышу.

От этого у меня болят легкие.

Мое тело слабое и больное. Я пытаюсь приподняться, опираясь на локти. Мне удается сесть, а потом и встать. У меня кружится голова.

Куда все подевались?

Я взволнованно смотрю вокруг. От вчерашнего праздника не осталось и следа. Где же блестящие подсвечники? Где длинные столы, ломящиеся от еды?

Я поворачиваюсь, волоча ноги по паркету.

И в этот момент, опустив взгляд, я все понимаю.

Весь пол покрывает пыль. Только мои отпечатки нарушают целостность серого покрывала. И нет отпечатков ни одного из танцоров. Следы, которые виднеются, — это следы шагов усталого человека, ведущие от входа к центру комнаты, где потом заканчиваются.

Это мои следы.

Мои.

Огромный зал погружен в полумрак. Свет идет только из-под двери.

Грандиозная картина на противоположной стене почти не видна — это всего лишь масса контуров. Я приближаюсь к ней, приволакивая правую ногу. Штаны из защитной ткани разорваны на уровне колена и черны от жидкости, которая засохла на них, — возможно, это моя кровь. Я дотрагиваюсь рукой до щеки и обнаруживаю там грубую щетину. Кожа под моими пальцами полна открытых язвочек, гнойничков, ранок с запекшейся кровью.

Хотел бы я посмотреть на себя в зеркало. Но из этого города изгнаны все зеркала.

Я продолжаю двигаться по направлению к картине.

Значит, мне все это приснилось: бал, музыка, Патриарх?

Алессия?

Но если это так, сколько же времени я спал? Может быть, с того момента, как Алессия освободила меня из комнаты той абсурдной церкви на колесах? Или, еще лучше, с того, когда мне показалось, что все, что произошло…

Постепенно усталость и боль наполняют меня, как холодная вода наполняет сосуд.

Утлый сосуд, покрытый трещинами.

Мне не нужно зеркало для того, чтобы понять, что я умираю.

Я спускаюсь по парадной лестнице, которая ведет к внутреннему дворику дворца.

«Лестница Гигантов», написано на желтой вывеске, прикрепленной к перилам.

Двор Дворца дожей превратился в руины. Клубки колючей проволоки, красные от ржавчины, полуразвалившиеся мешки с песком…

И кости, которые белее снега.

Вчера ночью мне показалось, что в городе нет снега. Это не так. Это был всего лишь сон, обман. Свежий снег доходит до уровня колен, и под ним слой льда не меньше метра толщиной.

Да и одежда, которую я носил… Которую мне казалось, что я ношу…

Я дотрагиваюсь до грубой ткани моей спецовки и качаю головой.

Мне холодно.

Я подбираю с земли плащ из защитной ткани, более или менее целый. Правда, от снега материя одеревенела, и я боюсь, что при движении она разорвется.

Но она невредима.

Я надеваю его.

Подбираю также противогаз и собираюсь надеть его, но из фильтра вдруг льется черная гуща.

Я бросаю противогаз на землю, морщась от отвращения. Прохожу под аркой, которая выводит меня из двора.

Утреннее небо заполнено снегом. Темные тучи, набухшие, как груди умершего животного. На башне с часами нет отражателя. Статуи на двух колоннах, которые стоят по краям площади, те, что всегда: на одной крылатый лев, на другой — дракон. Я долго смотрю на них, пытаясь понять, как я мог ошибиться.

Площадь кажется пляжем, усыпанным обломками. Я представляю, как люди, не знающие, куда бежать, собрались здесь, чтобы попытаться спастись.

Или чтобы умереть.

Высокий слой снега милосердно покрывает человеческие останки. Но и то, что виднеется: верх детской коляски и чуть дальше — рюкзак из походной материи с наклейкой маркой «Hello Kitty», — может поведать истории, которые мне не хочется слушать.

Я поворачиваюсь спиной к морю, или, вернее, к тому, что раньше было морем. Затаив дыхание, со скрипом в коленях, я бреду по направлению к центру города, блуждая в лабиринте узких тропок между кирпичными стенами домов, которые напоминают артерии без крови.

Сильное впечатление производят эти узкие улочки, с двух сторон сжатые домами. Без толпы туристов, которая оживляла их, они наводят страх. Окна кажутся мертвыми глазницами. Тишина делает любой шелест, любое потрескивание ужасающим. Я часто оборачиваюсь со сжатым сердцем, вслушиваясь в то, что оказывается эхом моих же шагов. И каждая открытая дверь заставляет меня задержать дыхание, вглядываясь в темноту внутри.

У меня больше нет противогаза, только самодельный и никуда не годный фильтр из обернутого несколько раз вокруг лица шелкового шарфа, который я взял из сломанной витрины магазина Гуччи. Даже здесь разбиты все зеркала. Такое впечатление, что в Венецию после Великой Скорби ворвалась банда яростных истребителей зеркал, которые осуществили свой крестовый поход с невероятным размахом. Любая поверхность, которая может отражать изображение, была взята на мушку, изничтожена с невероятной тщательностью и аккуратностью.

Мне кажется, что голос Буна спрашивает: «Им что, нечем было больше заняться?»

И то сказать, какой смысл специально заниматься разбиванием зеркал в мире, где трудной работой оказывается просто выживать изо дня в день?

Но если уж речь зашла об этом, то какой смысл в той прогулке, которую совершаю я? И тем не менее, я продолжаю брести в направлении, которое почему-то избрал, как будто какая-то неведомая сила влечет меня туда.

Туда, где находится таинственный квадратный остров.

Тот, что я узрел во сне, или в видении, чем бы это ни было.

Это не очень далеко.

Но, чтобы добраться туда, мне приходится пересечь весь город, с юга на север. К счастью, это намного более короткий путь, чем если бы мне пришлось пересечь его с востока на запад.

Венеция имеет форму рыбы. Напрягая память, я пытаюсь сопоставить реальный город с тем, каким видел его на карте в катакомбах святого Каллиста.

Мне это удается. Вот он, квадратный остров. На полпути между городом и островом Мурано. Он легко узнаваем, благодаря своей почти правильной геометрической форме.

Это остров Сан-Микеле.[94]

Здесь венецианское кладбище. Остров, на котором хоронили всех мертвецов города с 1807 года, когда в силу вступил наполеоновский декрет, запрещавший хоронить кого бы то ни было за пределами города. В оригинале это были два небольших островка, которые объединили, чтобы создать единое пространство, пригодное для нужд всего города. Были и проекты по расширению острова, но я сомневаюсь, что после того, что произошло, после Великой Скорби…

Я хотел бы более четко понять, как туда добраться, и своими глазами увидеть, какой он формы.

К счастью, во время одной из остановок, которые я вынужден делать, чтобы перевести дух, я вижу кое-что неожиданное.

Все двери и окна разграбленных магазинов, которые я видел до сих пор, были сломаны. И эта дверь тоже не исключение.

Но внутри я различаю то, что заставляет меня смеяться от радости.

В полутьме возникает вращающийся стенд, заполненный открытками и картами города. Возможно, грабители не посчитали их достойными внимания.

Я переступаю порог. Мои ноги тут же наступают на позвоночник скелета, разламывая его.

Здесь два скелета, они лежат поперек двери чуть дальше за порогом. У одного из них, то ли мужчины, то ли женщины, дыра в черепе, а сзади — еще одна, там, где вышла пуля. За стойкой магазина — третий скелет. Среди костей валяется винтовка. Я подбираю ее. Она вся покрыта ржавчиной. Более полезным оказывается нож, который выпал из куртки одного из мертвых на входе. Я кладу его в карман. Второй скелет, более тщедушного телосложения, безоружен. Во всяком случае, рядом с ним оружия я не вижу. Под костями человека за стойкой — бумажник, но мне совсем не хочется ни подбирать его, ни открывать, учитывая, что он давно — сплошная гниль. Было бы интересно узнать что-нибудь о том, кем были эти грабители. Но у них нет бумажников. Да и вообще у меня и без этого есть чем заняться.

Хромая, я подхожу к стенду. Дрожащими пальцами вынимаю одну из карт, подношу ее к свету. Она пожелтевшая, влажная, но мне удается ее раскрыть, и вот уже я вижу и остров, и дороги, которыми я должен идти, чтобы добраться туда. Идти осталось немного, я дольше думал об этом. И, хотя все это время я двигался вслепую, я шел почти всегда в правильном направлении. Как будто что-то привело меня сюда.

Внезапно я снова начинаю смеяться.

Наверное, я все же сошел с ума.

Последние дни я все время жил, боясь тех созданий внешнего мира, а теперь я счастлив от идеи о том, что меня ведет одно из них. Оттого, что я иду, по сути, к одному из них, по собственной воле.

Но так ли это?

Существует ли такая вещь как «собственная воля», когда ты становишься добычей обмана и колдовства, которые сменяют реальность у тебя на глазах, преобразовывая мертвый город в пестрый праздник? В галерее Дворца дожей, в свете огромных люстр я увидел то, что мне показалось уставленным яствами столом. Однако утренний свет открыл мне кучу гниющих досок со ржавыми гвоздями, которые как будто выступили из дерева, чтобы укусить. А в углу — маленький крысиный череп, который смотрит на меня своими пустыми глазницами.

Мертвое существо, которое смеется над моей наивностью.

Но иллюзия была так совершенна…

Я собираю столько карт, сколько могу. Понимаю, что это глупо, но не могу поступить иначе. Это единственная из вещей прошлого, которая придает мне уверенности. Это как сжимать в руке кусочек более надежного времени, более стабильного. Кусочек мира, в котором еще существовали надежда, радость, будущее. Как хрупок был этот мир! Бумага ветхая. Достаточно моего дыхания, даже сквозь шарф, чтобы превратить ее в пыль.

Кто знает, когда он умер, тот паук, который сплел эту паутину?

— Кто умер первым — последний паук или последняя муха? — спрашиваю я себя и смеюсь над глупостью собственного вопроса.

Как будто это имеет какое-нибудь значение!

Внезапно я перестаю смеяться.

Время отправляться в путь.

И только после того, как я выхожу из магазина, после того, как тащусь по снегу, уже немного отойдя от опустошенного магазина, только тогда до меня доходит, как я смотрел на три тела, лежащих на земле. С каким равнодушием я обращался с ними. По идее, мой долг заключается в том, чтобы отдать им последние почести, произнести необходимые слова. А я отнесся к ним точно так же, как и к черепу крысы. Безразличный к тому, что это были человеческие существа.

Это не из-за путешествия.

Это город меняет меня на глазах.

Этот город…

Что-то посреди древних и пустых зданий наводит меня на размышления, переворачивает всю мою веру. Лихорадочно бросаясь от одного открытия к другому, я сам себя чувствую одним из тех персонажей мультфильма…

Неожиданно мне приходит на ум Алессия, такой, какой я ее видел после того, как проснулся. Когда мне показалось, что я видел рядом кота. После того, как я во сне, не осознавая этого, говорил о Багс Банни и о Койоте Вилли. Или, во всяком случае, так она мне сказала. Что я говорил во сне.

Но как можно отличить то, что было во сне, от того, что я видел на самом деле? То, что я сказал, от того, о чем я лишь подумал?

— Почему тебе пришел в голову кролик из мультфильма? — спрашивает меня голос за моей спиной.

Это голос Алессии.

Я не рискую повернуть голову, из страха не обнаружить там никого.

Или из страха обнаружить что-нибудь еще похуже.

Я предпочитаю довериться тому, что слышу: молодому и спокойному голосу, который шепчет свой вопрос так близко от моего уха.

Я продолжаю идти. Делаю два, три шага, перед тем как ответить ей.

— Я думал о путешествии из Рима сюда. Я думал, что оно выглядело так, как бег какого-нибудь персонажа мультфильма в пустоте, который падает вниз, только когда ему кто-нибудь скажет, что у него под ногами — пустота.

— Понятно. Но при чем здесь пустота?

Мне кажется, что я вижу, как она пожимает плечами и качает головой, и испытываю сильное желание обернуться.

Я представляю себе ее лицо, волосы. Как будто пытаюсь реконструировать ее в памяти.

— Весь этот город — пустота, — отвечаю я ей. — Или, скорее, пустота — то, что этот город вскрыл внутри меня. До того, как прийти сюда, я был священником. У меня была миссия, я верил в то, что существует реальность…

— Как странно. Я, скорее, ожидала бы, что ты скажешь, что ты верил в Бога, а не в реальность.

— В Бога я и до сих пор верю. Больше, чем когда-либо.

— Потому что испытываешь необходимость верить?

— Нет, совсем нет. Я верю в Бога, потому что в этом городе я познал власть, которая превышает все ожидания. И я знаю, что эта власть — ничто по сравнению с властью моего Господа. Он все еще со мной. От всего остального ничего не осталось.

— У тебя остался мир. Ты видел, каким он может быть красивым.

— О да. Конечно. Красивый, как сон пьяницы.

— Это не сон.

— Что бы это ни было, я отрекаюсь от него и вверяю себя своему Господу, который не покинет меня. Все остальное не считается.

— И даже я? — шепчет Алессия.

Я резко поворачиваюсь к ней, со злостью.

Рядом со мной никого нет.

На снегу — только мои следы.

Я иду по калле, узким улочкам с невероятными названиями:

Саллидзада Сан Канциано…

Калле дель Фумо…

Калле Ларга деи Боттери…

Калле делла Вида…

Когда-то эти узкие и кривые улочки были заполнены народом, буквально лопаясь от толпы туристов со всего мира, которые топтали древние камни, касались руками или краем одежды этих стен. Крики и музыка были звуковым покрытием, которое соединялось с воздухом, полным чудесных ароматов и менее приятных запахов, но и они вносили свой вклад в живое дыхание города.

Из всего этого состояла жизнь.

Теперь город мертв, и потеря всего этого раздражает. Ничего не осталось, ничего. Только пустота, тишина и холод. Нет ничего человеческого, не считая наших костей, развалин потерянных дней и сумасшедшего священника, который тащится по незнакомым улицам на север, к Острову мертвых. Ветер подгоняет меня, подталкивая в спину.

Холод сковывает мои ресницы ледяной коркой. Слезы — усталости, раздражения — сгущаются в узлы. Я не могу закрыть глаза, и держать их открытыми тоже не могу. Это пытка, похожая на ад Данте.

Микроскопические ледяные иголки проникают внутрь шарфа, покалывая щеки и губы.

Каждый шаг дается мне труднее предыдущего.

Я чувствую, как у меня кончаются силы, как то тепло, которое было у меня внутри, гаснет.

Как раз в тот момент, когда мне уже кажется, что я никогда не смогу выбраться из этого лабиринта, я выхожу на Калле делла Вида, и передо мной неожиданно открывается невероятное зрелище: два острова, превратившихся в две большие снежные крепости. Та, что поближе, возвышающаяся в нескольких сотнях метров от меня, это остров Сан-Микеле.

Венецианское кладбище.

Я падаю на колени. Мои губы бормочут бессвязные слова.

— Выше нос, святой отец! На колени — это уж слишком…

От изумления у меня открывается рот.

Потом я решаю, что и это, наверное, иллюзия. Еще одно жестокое чудо этого города.

Еще один обман.

Я изучаю деревянный пирс, к которому пришвартованы паромы. Он кое-где обломан, но все же по нему, должно быть, удобно спуститься до самого дна лагуны. А оттуда уже будет несложно дойти до острова. Главное, чтобы получилось спуститься.

— Святой отец, вы не слышите меня?

Я оборачиваюсь, чтобы покончить с этим видением.

Лицо Дэвида Готшалька превратилось в маску, состоящую из гнойников и ран. Одного глаза нет, другой полузакрыт под опухшим веком.

Я качаю головой, не веря своим глазам.

Пинок этого безумца, пусть даже слабый и плохо прицеленный, лишает меня всяких сомнений и валит с ног.

Готшальк наклоняется надо мной, встряхивает за плечи.

— Эй, священник! Как видишь, я не умер. Не умер, ага? Слушай, мы должны заключить договор: тот из нас, кто последним протянет ноги, должен отпустить второму грехи. Я совсем не хочу блуждать по Чистилищу. После всего того, что я сделал, я жду от Царствия Небесного лимузина с телевизором и тонированными стеклами. О да, раз уж нам всем придется совершить путешествие в загробный мир, лучше путешествовать с шиком, не так ли?

От его дыхания исходит отвратительная вонь: смесь гнили и сырого мяса.

Пока он тащит меня, перекинув через плечо, как тушу животного, его щека соприкасается с моей, обдавая меня зловонием. Даже у зомби в фильмах был более здоровый вид, чем у этого сумасшедшего проповедника.

Все еще держа меня на плече, псих продолжает идти по сломанному причалу, спускаясь на сухое дно лагуны.

— Мне было очень трудно тебя найти. Я прочесал весь город, улицу за улицей. Ну ладно, не прямо улицу за улицей, о’кей, иначе я бы увидел твои следы. Я думал, что найду тебя в центре, а не тут, практически в самой жопе мира. Потом, после того, как я прокружил бесполезно столько времени, я подумал, что надо обследовать церкви, базилики и все такое. И час назад — бинго! — наткнулся на твои следы, пошел по ним, и вот я здесь. Ты рад меня видеть, а?

Я закрываю и вновь открываю глаза, надеясь, что видение исчезнет. Что Готшальк вернется в ад, откуда вышел.

— О, я согласен: у нас с тобой есть разногласия. Некоторые трения. Но раз уж мы здесь, я бы сказал, то это подходящий случай помочь друг другу, если мы хотим довести до конца нашу миссию.

— Нашу?..

— Ну да. Ты что думаешь, я тупой? Что я не знаю, чем было то, что вы прятали в вашем вездеходе?

Готшальк делает ироничный жест рукой.

— Ты думаешь, что я не понял, чем твоя церковь хочет изгнать черного дьявола?

— Я не понимаю, о чем ты говоришь.

— Да ладно. Я же прочитал дневник твоего русского друга.

— Так это ты украл его у меня!

— «Украл» — это грубое слово. Скажем так: в наши дни так редко удается почитать что-нибудь необычное, что находка дневника Максима была лучом света в темноте безотрадной серости этой жизни, посвященной служению Богу… И еще это радио! Невероятное радио!

Готшальк почесывает шею. На ней лопается гнойничок, и ручеек липкой субстанции льется мне за шиворот.

Отвратительно пахнет гноем.

— Извини. Ты же, наверное, брезгливый, как и все священники. Конечно, вы уже не такие, как в прошлые времена. Времена костров и крестовых походов.

Я мечтаю потерять сознание. Заснуть и не слышать этого слащавого голоса, искаженного ледяным воздухом и, возможно, алкоголем, поскольку тошнотворный запах перегара тоже слышен в этом «букете».

Готшальк идет по середине склона, расставив руки в стороны и балансируя, как канатоходец.

Я смотрю, как доски дряхлого мостика прогибаются под нашим весом. Но он все же выдерживает, хотя и скрипит в агонии. В конце концов чудовищу удается поставить ногу на твердую землю того, что когда-то было морским дном. Под его сапогами похрустывает лед. Он сбрасывает меня в снег, как мешок.

— Ну вот, дело сделано. Видишь, ты, Фома неверующий?

Он вытаскивает из кармана грязной куртки страховочную веревку и нож. Напевая под нос, крепко связывает мне руки одним куском веревки. На другом, более длинном куске, делает скользящий узел и накидывает его мне на ноги.

— Я не могу больше тащить тебя на спине. Мы устроим санную прогулку. Вернее, я из тебя устрою сани.

Прежде чем я мог бы что-либо возразить, он подхватывает конец веревки и начинает тащить меня по свежему снегу. Под снегом слой льда, что облегчает ему задачу.

— Я тебя искал, ты знаешь? Я хотел поговорить с тобой. Честно, просто поговорить. Ты интересный человек, я это сразу понял. Мне жаль, что между нами возникли некоторые недоразумения. Я и ты, мы сделаны из одного теста, знаешь? Мы люди Господа…

Чтобы отвлечься от постоянной болтовни Готшалька, я пытаюсь понять, куда он меня тащит. Сначала я надеялся, что он идет к острову мертвых. Но он свернул вправо, следуя вдоль домов. И все не переставая трещать.

— …ты их тоже видел? Мертвых, я имею в виду. Голоса, люди в масках. Их нельзя отчетливо разглядеть, но они существуют. Я не сумасшедший. Я их видел и слышал. Это наказанные души, и их господин — дьявол. Его я тоже видел. Они вокруг тебя. Это ты их притягиваешь. И они хотят тебя. Но я их перехитрил. Теперь, когда ты у меня в руках, я покажу им. Если они хотят заполучить тебя, им придется иметь дело со мной. И я их жду. Я не боюсь демонов. Я уже стольких изгнал, железом и водой. Ну и огнем, конечно. У меня есть на них управа…

У него усталый голос, задыхающийся от прилагаемых усилий, которые он тратит на то, чтобы тащить меня, и от боли, пожирающей его изнутри.

— Этот город полон видений. Это как пустыня, в которой дьявол испытывал нашего Господа. Ты не должен слушать голоса. Не должен верить миражам. Истина…

Он не заканчивает фразу и продолжает волочить меня по снегу молча.

— Куда ты меня тащишь? Куда ты тащишь меня?

Готшальк не отвечает.

Снег забивается мне под одежду, замораживает мне спину. Камни, кусочки стекла и другие невидимые под белым покрывалом предметы царапают и ранят меня. Человек, который меня захватил, не замечает этого, он продолжает тащить меня как мешок, как бревно, как мертвую дичь. Если бы у меня оставалось хоть немного сил, я бы попытался освободиться. Но мне тяжело даже дышать.

Подождав немного, Готшальк снова заговаривает со мной:

— Спасибо за подарок. Это лучший подарок, который я получил в жизни. Тебе стоило бы прочитать дневник твоего друга. Это вещь, которая взрывает мозг. Ты знаешь, насколько русские умнее нас в этих вещах, правда? Твой друг был умнее всех. Я поражен, что после развала СССР он не стал номером один в каком-нибудь исследовательском институте, который занимается разработками вселенского масштаба.

«О ком ты говоришь? — хочется мне спросить. — О Максиме? Что за ерунда?»

— …я думаю, что он отправился в Рим, чтобы спрятаться под крылышком Церкви. Обычно русские просили политического убежища в США, но твой друг отправился в Ватикан. По тому, как он описывает тебя, создается впечатление, что вы с ним были друганами. И ты все это время вообще не знал, кто он такой, над чем работал?

— Нет, я ничего не знаю.

— Я говорю тебе, что этот человек вскрыл мне мозг. Он гений. Ты знаешь, что там, в этом дневнике?

— Я его не читал.

— Я вижу. Если бы ты прочитал, это было бы заметно. Никто не может остаться нормальным, прочитав его. В этом дневнике есть все. Все. Объяснение всего того, что случилось… Монстров… Этих адских созданий…

Я задаю себе вопрос, как существо, подобное Дэвиду Готшальку, может вообще рассуждать о монстрах.

— Там внутри все. Включая способ, как остановить этих монстров. Но не все! Нет, не все! Твое радио… Радио, которое я отобрал у тебя вместе с дневником в Урбино… Это дерьмовое радио, которое выглядело как детская игрушка… Каким-то образом незадолго до приезда в Римини это радио начало получать сигналы. Зажглась лампочка, и начал говорить какой-то голос. Спрашивать о тебе. Звук был искажен, но понять можно было. Я не слышал радио двадцать лет. Это был такой шок. Сначала я вообще подумал, что это какие-то помехи, но голос сообщил мне, что он говорит из места под названием Новый Ватикан. И тогда я понял, что это все было правдой. Все, что ты мне рассказал, я имею в виду. Про то, откуда вы, и прочее. Ну, и мы с Максимом закорешились. Я сказал ему, что ты плохо себя чувствуешь, что было, в общем-то, правдой, не так ли? И что как только ты поправишься, то вызовешь его сам. Потом я выключил радио, сказав, что не стоит тратить зря батарейку, и пустился на поиски тебя…

— Зачем? — выдыхаю я.

— Затем что ты теперь мой пропуск к спасению. А может, и к чему-то большему. С твоей помощью я войду в Новый Ватикан, добьюсь почестей. Когда мы очистим мир от дьявола, никакого вознаграждения не будет достаточно. Может, я даже сделаю карьеру, как ты думаешь? Проповедовать я умею, да и вид у меня представительный…

От подобного хвастовства у меня снова возникает тошнота.

Но, конечно, сопротивляться мне сейчас не стоит.

— Почему же тогда ты меня связал? Если мы должны быть друзьями, тогда освободи меня!

Гигант делает еще три шага. Потом неожиданно останавливается, ослабив натяжение веревки, на которой он меня тащит.

Он оборачивается ко мне. Его лицо выглядит просто ужасно.

— Ты прав. Конечно. Раз уж мы друзья, мне следует получше обходиться с тобой. Сейчас, сейчас.

Он вытаскивает из сумки нож устрашающего вида с длинным и широким лезвием. Приближается ко мне с улыбкой слабоумного. Потом наклоняется надо мной и двумя уверенными движениями освобождает мне руки и ноги.

Я с трудом сажусь, массируя запястья, чтобы восстановить кровообращение.

— Моя голова, к сожалению, не слишком хорошо работает, — извиняется он. — А все этот мерзкий воздух. Хуже, чем криптонит.[95] Ладно, воды хочешь?

Готшальк отцепляет от пояса жестяную фляжку, отвинчивает от нее крышку и протягивает мне.

— Держи, она хорошая. Я собираю ее, растапливая снег.

Я с отвращением смотрю на фляжку.

— Пей!

Мне не остается ничего другого, как подчиниться и сделать глоток, стараясь не думать о том, какие опасности таит в себе эта далеко не кристальной чистоты вода.

— Хорошо, — говорит он, тряся флягой. — Молодец. Пить очень важно. А есть ты хочешь? Ты голоден?

Я качаю головой в знак отрицания.

— Не лги. Видно, что ты давно не ел. Давай, держи.

Он вытаскивает из кармана куртки несколько странных полосок цвета красного кирпича.

— Давай, попробуй. Это вкусно. И это наполнит тебя энергией.

Я засовываю в рот пыльную и грязную полоску.

— Жуй хорошенько…

Сколько времени мне уже никто не делал подобных замечаний? Когда мне удается оторвать от полоски достаточно большой кусок, чтобы почувствовать его вкус, на меня накатывает ощущение, будто я поймал ртом прошлое. Жуя с закрытыми глазами, я смакую прошедшие года, дождь, солнце, теплый ветер на своей коже.

Внезапно до меня доходит, что именно у меня во рту.

Что я сейчас ем.

Я выплевываю этот кусок. Готшальк разражается смехом.

— Что ты имеешь против причастия мясом? Помнишь ту слепую девушку?

— Причастия?..

— Помнишь ту слепую девушку? Ну ту, которая помогла тебе выйти из моего кафедрального собора? Так вот, это ты ее сейчас выплюнул!

После этого я уже не могу делать вид, что не понимаю, о чем речь.

Готшальк смеется:

— Я бы и вашего доктора съел с удовольствием! Наверное, у нее было нежное мясо!

Я со звериным рычанием бросаюсь на этого монстра, собрав все имеющиеся у меня силы. А их очень мало. Мне удается лишь на секунду заставить его потерять равновесие. А потом сумасшедший проповедник с ухмылкой дает мне такую оплеуху, что сбивает меня с ног.

И эта оплеуха спасает мне жизнь.

Я слышу свист пули, которая падает в снег рядом со мной. Звук, странным образом, доносится чуть позже.

Я и Готшальк оглядываемся.

Замечаем поблескивание металла на башне с часами.

Еще один выстрел.

Плечи Готшалька подскакивают, он катится кубарем, сбивая меня с ног. Потом встает на четвереньки, крича от боли, распрямляется и бежит зигзагом, чтобы перехитрить стреляющего, по направлению к острову Сан-Микеле.

Длинный канал, по которому раньше ходили речные трамвайчики, как минимум на два метра глубже, чем остальная лагуна. Он похож на длинную траншею, которая соединяет Венецию с островом-кладбищем. Тупица Готшальк бежит по направлению к этому высохшему каналу.

Еще один залп поднимает брызги снега рядом с моей щекой. Я тоже поднимаюсь и пускаюсь в бегство в противоположном направлении, к берегу.

Я не знаю, что именно заставило меня совершить этот выбор. Может быть, это был атавистический инстинкт первобытного охотника. Побежать так означало заставить невидимого снайпера выбрать одну из жертв. Увеличить количество мишеней.

Я бегу зигзагом, как это делал Готшальк. Это тоже повышает мои шансы.

Цель так близка: высохший канал, который закрыт от стрельбы рядом домов. Всего пара десятков шагов, и стрелок больше не сможет ранить меня.

Только бы не умереть еще раньше…

У меня болят кости, целой симфонией разных болей; дыхание мое прерывается, как будто вместо воздуха в мои легкие поступают лезвия бритвы. В ушах оглушительный стук крови.

Я больше не слышу звуков выстрелов рядом со мной. Вижу только снег, который взмывает вверх фонтанчиками. Три, четыре, пять раз. Все более точные выстрелы заставляют меня отказаться от моей изначальной цели. Вход в узкий канал прегражден обломком моторной лодки, лежащим поперек его, а площадка между домами предоставляет снайперу удобное для стрельбы пустое пространство.

Я направляюсь ко входу в другой, более широкий канал.

Кажется, что я бегу уже вечность. Выстрелы прекратились. Наверное, стрелок меняет позицию.

Я пробегаю под каменным мостом.

Прежде чем погрузиться во тьму канала, я оборачиваюсь посмотреть на остров Сан-Микеле. В этот момент мне не видно Готшалька, но потом, через несколько секунд, я замечаю, как его голова показывается над дюной из снега, а затем, как он, с неожиданной легкостью, исчезает в широкой траншее, которая соединяет Сан-Микеле с городом.

Проклиная стрелка, который отдалил меня от моей цели, я продвигаюсь по каналу.

Сильный порыв ветра обрушивает красным дождем обломки кирпича со стены слева от меня, раздробив вывеску с названием улицы. Мне удается прочесть только итальянское слово «НИЩИЕ».[96]

Теперь я знаю, что стрелков несколько.

Как минимум двое.

Винтовка. Автомат. Или что-то другое?

Я бегу еще быстрее, направляясь к странному зданию: сарай с крутым склоном, который спускается прямо к воде. Скелет какой-то полуразобранной лодки объясняет мне, что это верфь, оставшаяся с тех времен, когда город был еще богат. Один из «скуэро»,[97] как они их называли. Важно то, что он сможет послужить мне укрытием. Я карабкаюсь по нему, несколько раз теряя равновесие. В конце концов, взбираюсь наверх и падаю, обессиленный, прислонившись к стене сооружения.

Отдышавшись, я уже было думаю, что дело сделано, но вот окидываю взглядом тот маршрут, который я проделал.

Мои следы отчетливо видны на снегу.

Слишком отчетливо.

Даже слепой мог бы найти их.

Испустив возглас отчаяния, я снова поднимаюсь на ноги. Дверь, которая ведет с верфи на улицу, закрыта на ключ.

Мне не остается ничего другого, как снова спуститься в канал, надеясь лишь, что я буду бежать быстрее, чем мои преследователи.

Но я не знаю города и рискую, таким образом, попасть им прямо в лапы. Карту я потерял. Неизвестно где, неизвестно когда. Мне не остается ничего другого, кроме как молиться и следовать инстинкту. На этом берегу канала дома невысокие. На другом, наоборот, более помпезные.

Слева от меня фасад здания с четырьмя коринфскими колоннами — видимо, это церковь. А дорога вдоль канала открытая. Слишком открытая.

С этой стороны для меня нет убежища.

Сам не понимая, как я принял это решение, вместо того, чтобы подняться по боку канала, я возвращаюсь по своим следам в сторону моста. Я пробегаю половину дороги, высчитывая каждую секунду, в ожидании нового выстрела.

Но никто не стреляет.

Зато я слышу другие звуки, и непонятно, близко они или далеко. Это звуки шагов бегущих людей, звуки призыва.

Неожиданно, пройдя уже полдороги от моста, я замечаю туннель, или то, что выглядит как туннель, закрытое на деревянный засов. В первый раз я его не заметил на бегу, но теперь вижу.

Это один из тех коридоров, по которым можно было на лодке доставить различные грузы во дворцы, стоящие на берегах каналов. Он почти два метра в высоту и закрыт лишь на деревянную задвижку, которая кажется довольно хлипкой. Нужно лишь приложить силу, и она сломается. Теперь дверь приоткрылась, и щель достаточно широкая, чтобы я смог туда зайти.

Туннель темный, а мне совершенно нечем осветить его. Стены воняют гнилью, они на полтора метра в высоту покрыты чем-то, похожим на высохшие водоросли.

Я двигаюсь в свете, который просачивается со входа в туннель, пытаясь найти вход, который должен быть здесь.

Наконец я его нахожу. Опершись о стену, я поднимаюсь на первую из трех ступеней, которые ведут к деревянной двери.

Она тоже закрыта, но отчаяние увеличивает мои силы: четырьмя точными ударами я сбиваю задвижку.

Эхо в глубине туннеля похоже на звук выстрела. Я торопливо захожу за порог и пытаюсь закрыть за собой дверь. Но следы, которые я оставил на снегу, слишком заметны.

Мне нужно время.

Этот подземный туннель подсказал мне одну идею.

Может быть, мне и удастся спастись от моих преследователей.

Допустим, что все то, что я видел в последние дни, не было бредом.

Скоро я это узнаю.

Я пытаюсь вспомнить карту, которую давала мне посмотреть Алессия, когда водила меня по своему подземному царству.

Красные черточки, которые обозначали колодцы или подземные цистерны на листе этого атласа, были, конечно, более частыми в центре города. На окраинах города, как здесь, концентрация черточек была поменьше. Но, так как я не обращал внимания на то, где располагались знаки, которыми были отмечены входы в подземелье, теперь я могу только довериться интуиции.

Стараясь производить как можно меньше шума, я захожу на первый этаж дома. Ничего похожего на тот дворец, в котором живет Алессия. Слабые лучи, проникающие сквозь дверные щели, освещают самую обычную и простую мебель. Сильный запах плесени и соли.

Я вхожу в комнату, которая была, по всей видимости, гостиной. Назвать это библиотекой было бы слишком пафосно, хотя и книги здесь тоже есть. Но это не тома в кожаных переплетах и с миниатюрами, а примерно сотня книжек в мягких переплетах на полках шкафа из «Икеи», которые влажность превратила в нечто непригодное для чтения. Я вытаскиваю одну из них, или, вернее, пытаюсь вытащить, потому что книга склеилась с остальными. Отодрав ее силой, я смотрю на то, что вытащил. Это «Принц Каспиан» Клайва Стейпла Льюиса.[99] Я читал ее когда-то, еще в детстве, после того, как посмотрел фильм.

Она не произвела на меня особенного впечатления, и я мало что помню. Интересно, что ее автор был известен в мое время благодаря одной фразе, которую, возможно, он никогда не писал и не говорил: «Сегодняшняя боль — частица вчерашнего счастья». Это сказал Энтони Хопкинс, актер, который исполнял роль Льюиса, но саму фразу выдумали сценаристы.

Я пытаюсь открыть книгу, но все страницы слиплись.

Эта книга бесполезна, и я швыряю ее в угол, откуда поднимается облачко пыли, которая кружится в лучах солнца.

На минуту мне кажется, будто я вижу в этом пылевороте человеческое лицо, но это всего лишь иллюзия.

Пыль продолжает садиться.

И тут я понимаю.

На полу нет никаких следов, кроме моих.

В заброшенном доме обычно бывают отпечатки крысиных или птичьих лап.

Там бывает паутина по углам.

Этот же дом — абсолютно мертвый. Как и весь остальной город.

Никаких звуков, никаких суетливо семенящих лап в темноте, как в катакомбах святого Каллиста. Единственное животное, которое я здесь видел, — это кот, который неожиданно исчез в окне.

Этот город мертв.

Это царство иллюзий. Невозможно довериться своим чувствам.

И все зеркала разбиты, кусочки стекла раскрошены до единого.

Или это тоже иллюзия?

Зеркала разбиты, но единственный раз, когда мне удалось взглянуть на отражение его лица, я увидел ухмыляющийся череп.

Я спрашиваю себя, что бы я увидел, взглянув в зеркало на свое лицо.

Неухоженную бороду?

Глубоко запавшие глаза?

Я не ем уже несколько дней. Патриарх был прав. Это тоже чудо? А как насчет лихорадки и кашля, который выворачивает мне наружу легкие? Мы, живущие в пещерах, в постоянном холоде, так привыкли к болезням дыхательных путей, что не придаем им значении, до тех пор, пока они не убивают нас…

Но с тех пор, как я нахожусь здесь, я, безусловно, кашляю больше. Может быть, у меня температура? Это объяснило бы все — и видения, и этот бред наяву…

Температура…

Я думаю о том, что можно было бы остаться здесь навсегда.

Прислоняюсь к стене.

Это было бы неплохо.

И это самое легкое решение.

Я мог бы остаться здесь, наблюдая за тем, как жизнь вытекает из меня, как песок в песочных часах.

А потом? Что случится со мной после смерти?

Превращусь ли и я тоже в одного из признаков, наполняющих этот город? Увижу ли снова Алессию и остальных?

Что означает эта полужизнь…

Или полусмерть…

Как это сочетается с христианской идеей Рая?..

Или Ада?..

Я начинаю дремать, как будто погружаясь в на глубину моря. Постепенно теряя сознание, погружаясь в пустоту, я слышу, что пыль шепчет мое имя, легким, как шелест травы, голосом…

— Ну, святой отец, заставил же ты нас побегать! Это было приятно — понять, что ты это именно ты. С другой стороны, когда мы разглядели, что это ты, мы уже успели немножко пострелять в тебя, и поэтому было бы странно сказать: «Эй, Джон, это мы, твои друзья из Ватикана». Когда мы вернулись в эту чертову церковь на колесах, то были удивлены, обнаружив, что тебя там нет. Как ты смог освободиться? Видел бы ты Поли, он разъярился, как зверь, и кричал: «Никто не может освободиться из моих узлов, никто!»

Пока он это говорит, капрал Диоп обыскивает меня. Учтиво, но очень тщательно. От него и зубочистку не скроешь, наверное.

— Он чист, капитан.

— Хорошо.

Дюран спрыгивает с края колодца и снимает маску.

Теперь я наконец понимаю, на кого он похож.

На того русского политика, президента Путина. С тем же холодным взглядом и командным видом.

— Веришь или нет, но я рад, что мы тебя нашли, — говорит капитан, улыбаясь, и протягивает мне руку.

Я показываю ему на свое раненое плечо. Он делает раздраженную мину.

— Капрал, осмотри рану, пожалуйста.

— Прямо здесь?

— Ну, для начала здесь. А уж потом мы перевяжем ее как следует. Итак, Джон, как же тебя сюда занесло? Есть ли у тебя хорошие новости для кардинала Альбани?

Я не отвечаю.

Капрал Диоп осматривает мою рану.

— Пуля вышла. Дырка чистая. Я перевяжу, на всякий случай, чтобы не пошла кровь.

— Никаких новостей? — настаивает Дюран.

— Если они и есть, я расскажу о них самому кардиналу, — отвечаю я ему.

Дюран качает головой:

— Да, верно. Очень правильно. Но ты знаешь, всегда лучше, как говорится, не класть все яйца в одну корзину. Мало ли что может случиться с тобой по дороге отсюда до Рима… Кто-нибудь должен быть в состоянии донести кардиналу…

Это заставляет меня улыбнуться.

— Это значит, что вы будете лучше заботиться о том, чтобы со мной не случилось ничего плохого.

— Хорошо сказано, священник, — смеется Марсель Диоп.

— Молчать, капрал! Так ты не хочешь сказать нам, что ты нашел за эти три дня?

— А что, прошло уже три дня?

Лицо Дюрана выражает неподдельное изумление:

— А что, ты не знал?

— Это невозможно.

— Что невозможно, так это то, что ты до сих пор держишься на ногах, — качает головой Венцель. — Посмотри на себя. Когда ты ел последний раз?

Дюран останавливает его жестом:

— Мы еще успеем наговориться. А сейчас пошли обратно на базу.

— Какую базу? — спрашиваю я. Но никто не удостаивает меня ответом.

— Пошли. Это не очень близко. Ты как, идти можешь?

— Если я скажу, что нет, что тогда?

— Один вопрос за раз, пожалуйста, — ухмыляется Дюран. — Ладно, пошли.

— Я никуда не пойду. Я не в состоянии.

Я сажусь в снег. Плечо болит все сильнее. Я устал. Мой желудок, кажется, вспомнил о том, что он пуст вот уже три дня.

Дюран опускается на одно колено. Его ледяной взгляд, видный и из-под маски, нависает надо мной.

— Тебе придется это сделать, священник. Или ты сейчас же поднимаешься, или я отправлю тебя к твоему Господу.

В его глазах тревожный блеск. Он не бросает обещаний на ветер.

Собрав воедино остатки сил, я поднимаюсь.

Мне приходится облокотиться на стену, но вот я уже стою на ногах. Дюран кивает и улыбается.

— У нас больше нет масок, но здесь достаточно низкий уровень радиации. Странно, что этот город пуст. В любом случае, ты можешь укрыться так же, как раньше. Шарфом, я имею в виду. Этого должно хватить. В конце концов, ты до сих пор этим пользовался и до сих пор жив. Поли, дай ему немного воды.

И он пускается в путь, не говоря больше ничего.

Мне не остается ничего другого, как следовать за ним, идя между Диопом и сержантом Венцелем. Их винтовки направлены в стороны, но я не сомневаюсь, что хватит одного моего неверного шага, чтобы они меня пристрелили. На секунду даже возникает желание это проверить. Но я должен довести свою миссию до конца, и я уже так близок к цели, что не могу позволить себе пустить сейчас все к чертям. Моими действиями не должно руководить отчаяние.

И вот, я решаюсь.

Вода, которой еще оставалось немного на дне фляжки Венцеля, придала мне немного сил.

Я иду, с трудом делая шаг за шагом, мысли мои путаются.

У меня такое чувство, будто я ростом с километр и моя голова — над облаками. И если я вдруг упаду, мое падение будет длиться часами.

Время от времени сержанту приходится поддерживать меня, когда он видит, что я не стою на ногах.

— Держись. Еще совсем немножко, — шепчет он мне.

Но даже это «немножко» уже слишком много для моего тела. Я не знаю, откуда у меня взялись силы и для той сумасшедшей пробежки по каналу, но эта энергия уже совершенно закончилась, истощилась. Я бреду, как старик, чувствуя боль во всех мускулах, неуверенность в каждом шаге.

Вдруг с облегчением я слышу, как Венцель говорит: «Мы пришли».

Мы заворачиваем за угол и оказываемся прямо перед входом в базилику Сан-Марко.

— Когда-то ты не смог бы даже приблизиться к базилике, столько здесь было туристов, — замечает Дюран, открывая массивную дверь.

Дневной свет входит вместе с нами, оставляя на стенах тени и очертания.

Венцель и Диоп спешат закрыть дверь.

Дюран вынимает свечу, зажигает ее. То же самое делают и Венцель с Диопом.

Я иду за ними, влекомый светом, как мотылек. Огоньки оставляют золотые отблески на всем вокруг.

Под ногами у меня что-то хрустит. Может быть, это хрустят щепки, отломавшиеся от деревянных досок?

Затем Дюран опускает свечу, и мы видим, как из темноты возникает череп.

Все трое опускают свечи вниз, освещая пол.

Он усыпан костями. Здесь десятки, сотни скелетов. Ковер смерти, который простирается, кажется, по всей базилике.

Я инстинктивно отшатываюсь к одной из колонн. Дюран и остальные, напротив, не выказывают ни малейшего смущения перед этой сценой.

— Пойдем, Джон. Не бойся, это всего лишь немного костей…

Это не страх.

Это почтение.

Это эмоция, которую ты испытываешь, найдя останки стольких своих братьев, объединившихся в этом святом месте. Кости тех, кого я находил в венецианских каналах, казались мне всего лишь частью пейзажа. Ужасно признавать это, но так и есть. Эти мертвецы кажутся мне совсем другими. С тех пор как я здесь, я впервые должным образом отнесся к тому, что передо мной — останки человеческих существ.

Они, должно быть, собрались здесь, когда их настигло известие о войне. Или, может быть, когда они поняли, что у них нет шансов выжить. Когда радиация и эпидемии начали перемалывать их, как зерно. И они инстинктивно пришли в то место, где они могли сделать последнее, что им оставалось. Молиться. Умереть рядом с реликвиями мучеников древности.

Я думаю, что в момент их личного Последнего суда они обрели в себе ту веру, которая вдохновляла их предков и которая была потеряна в Италии, поглощенной жаждой потребления и цинизмом.

Небольшое утешение — найти стольких верующих незадолго до смерти.

Я предпочел бы не топтать их, но это невозможно.

Я молюсь за них, в то время как пересекаю эту долину смертной тени, которая спустя недолгое время поглотит и меня.

— Пойдемте, святой отец, — говорит сержант.

Он сопровождает меня, держа за рукав здоровой руки и ведя по лестнице, которая спускается в темноту.

В глубине лестницы меня ждет кое-что, чего я совсем не ждал.

Средневековая крипта, освещенная факелом, свисающим со стены. Что-то совершенно неожиданное в городе, построенном на воде. Но еще более неожиданно — то, что навалено на полу между колоннами крипты.

— Ну да, мы тоже не сидели без дела, пока вы блуждали по городу, — замечает Дюран веселым тоном.

Пол уставлен ящиками, доверху заполненными массивными предметами из золота. Блеск драгоценных камней в лучах факелов делает пол крипты похожим на звездное небо.

Перед ящиками лежит и алтарная картина. Она тоже блестит золотом. Она распилена на части так, чтобы ее было удобнее тащить. Драгоценные камни из нее уже выковыряли, причем не особенно аккуратно. Лицо одного из святых порезано ножом так, что теперь он напоминает Джокера, противника Бэтмена.

Я поворачиваюсь к капитану.

— Да ладно, не обижайся. Эти сокровища здесь уже никому не нужны.

— Они не нужны и церкви.

Дюран закатывает глаза.

— Цель экспедиции была в том, чтобы привезти обратно сокровища Сан-Марко.

— Реликвии святого. Я знаю. Но это же было только прикрытие! Чтобы убедить Совет в необходимости этой экспедиции. Настоящей целью было доставить в Рим Патриарха!

Офицер качает головой:

— Эх, Джон, Джон… Какая наивность… Мы прекрасно знаем, что твоя миссия была поручена тебе кардиналом Альбани. Когда я говорю тебе, что наша цель — забрать сокровища, я совершенно не имею в виду, что это сказал нам Альбани. Это Патрицио Мори отдавал нам приказы. И, как видишь, мы их выполнили. Ну, по крайней мере, часть из них. Осталось не так уж много. А, ну да: еще мы забрали мощи святого. Они вон в том ящике.

— Ты служишь Мори! Ты служил им с самого начала! Что за мерзкая двуличность…

Капитан совершенно невозмутимо достает из кобуры пистолет и целится мне в лоб. Дуло пистолета всего в паре сантиметров от меня. Его рука ни капельки не дрожит.

— Я мог бы убить тебя еще снаружи.

— Мне кажется, ты и так собирался делать это. Несчастный случай с «опрыскиванием» на самом деле не был случайностью, не так ли?

Дюран ухмыляется:

— Ну… нет, на самом деле, нет. Поначалу и правда нам казалось, что ты нам будешь только мешать…

— Интересно, и что же изменило твое мнение? Ты решил, что мне будет полезна прогулка на свежем воздухе?

— О, а это неплохая идея. Но нет. Я взял тебя потому что — сам видишь. Тут куча вещей, которые придется тащить, и любая пара рук нам пригодится. Знаешь, как говорится: «Жатвы много, а делателей мало»…[103]

— Ну, пара рук в моем случае — не лучшее определение.

— Сейчас Марсель позаботится о ране. Это не очень серьезно. И кроме того, если бы ты остановился, этого бы не произошло.

— Учту на будущее. А сейчас могу я сесть? Я устал.

— Договорились. Конечно можешь. Марсель, принеси Джону чего-нибудь поесть, да и попить. И разберись с его раной.

Я сажусь на пол, прислонившись спиной к колонне.

— Ты на себя в зеркало-то давно смотрел? — спрашивает меня Диоп, пока снимает с меня куртку, чтобы обработать рану.

— Их нигде не было. А что?

— Потому что ты выглядишь, как зомби.

— А может, так оно и есть? Не боишься, что я тебя укушу?

— Нет. Зомби сейчас попрятались еще лучше, чем живые. Сколько времени ты провел на открытом воздухе без маски?

— Не знаю.

— Не знает он. Ну о’кей, сейчас тебе будет немного больно.

Я стискиваю зубы. Когда капрал дезинфицирует мои раны, такое впечатление, что на них льется едкая кислота.

— Тебе повезло, что у нас снова есть пенициллин. И что Готшальк его не украл.

— Снова есть?..

— Доктор Ломбар. Ее изобретения. Среди тех вещей, которые мы вынесли со станции Аврелия, была и небольшая аптечка. Эта женщина была сокровищем. Хотел бы я, чтобы этот маньяк Готшальк попался мне в руки. Мне хватило бы и пары минут.

— Это ты стрелял? Ты стрелял в меня…

— Да. Извини.

— Если бы ты знал, что это я, ты бы тоже стрелял?

— Нет.

— Тогда тебе не за что извиняться.

Бинты, которые Диоп накладывает мне на рану, далеко не стерильные. Но ни к чему привередничать. У капрала покрасневшие, налитые кровью глаза.

— Ты тоже плохо выглядишь, — говорю я ему.

— Да, это было нелегко. Этот город… странный.

— Тревожный, да?

— Да, наверное… — он пожимает плечами.

— Ты видел что-нибудь странное, да? — настаиваю я.

Капрал делает головой знак «да».

— Что это было?

— Ничего.

Но его глаза пристально вглядываются в меня. Расширенные, полные страха зрачки.

— Ты уверен, что не хочешь мне рассказать?

— Я видел вещи, которых не могло быть на самом деле.

— Во сне?

— Нет. Не во сне. Ну, типа того, что я смотрел из окна и видел каналы, полные воды. И людей. Но потом, когда я еще раз открыл окно, их больше не было, да и воды тоже не было. И еще как-то раз… Не смейся… Еще как-то раз я видел кота.

— Кота?

— Да.

— Какой он был?

— Черный. С зелеными глазищами, как вот этот изумруд.

Он вытаскивает из кармана куртки обработанный изумруд величиной с лесной орех и отвечает на мой вопросительный взгляд еще одним пожатием плеч:

— Мы все должны думать о старости. А здесь хватит на всех. Кстати…

Он снова засовывает два пальца в карман и вытаскивает бумажный пакетик, сложенный в несколько раз.

Я раскрываю его.

Кольцо Рыбака сверкает, будто подмигивая мне.

— Я взял его, когда капитан сказал нам связать вас. Мне жаль.

— Я даже не заметил. Это было последнее, о чем я подумал.

— Это потому, что вы священник. А у меня, например, трое детей. И я должен думать об их будущем. Каждый раз, когда я иду на миссию, я рискую не вернуться.

— Существует ли вообще это будущее? Кто еще до сих пор о нем думает…

— Все те, у кого есть дети, думают, — отвечает Диоп, и эхо разносит его голос. — Ну вот и все, рука как новенькая.

Он встает и отходит.

Я долго разглядываю кольцо, как будто не решаясь поднести его к свету.

Но это ведь символ. Один из самых важных символов ушедшей эпохи.

Я снова кладу его в бумажный пакетик и убираю в карман.

Спустя несколько минут Диоп возвращается с тарелкой еды и бутылкой.

— У нас больше нет воды, но зато мы нашли много вина. Должно быть, неплохое. Жаль, что с нами больше нет Марко и Гвидо…

Стекло бутылки, уже откупоренной, покрыто пылью.

Я смотрю на этикетку.

— Оно теперь двадцатипятилетней выдержки, — говорю я. — Его следовало бы пить с должным уважением.

— Да и продуктов там тоже на год. Королевский обед, если подумать… Теперь редко найдешь что-либо подобное. Тут у нас… погоди, я посмотрю… какой-то гуляш с горохом на гарнир. Или еще чем-то зеленым. Понимаешь, как открыть, да? Нужно открыть вдоль этой линии, и оно само разогреется.

— Чудесно. Поможешь мне с вином?

— К вашим услугам.

— Может, если ты выпьешь, начнешь лучше целиться?

Диоп смотрит на меня пристально. Потом качает головой. Потом улыбается.

— Вы знаете, святой отец, если вам это не покажется ересью, я бы сказал, что Венеция пошла вам на пользу. Где вы раздобыли это чувство юмора?

— «На дне колодца» следовало бы ответить. Но я его так же быстро и потерял.

— Не сказал бы. Да, и кстати…

— Что?

— С моей способностью целиться все в порядке. Я просто поставил себе сложную задачу. Я хотел обездвижить этого урода, а не убить его. Для того, зачем он нужен был капитану, он был нужен живым.

Он оборачивается, чтобы уйти.

— Капрал Диоп…

— Да?

— А я? Я вам нужен живым?

Он поджимает губы и качает головой. Потом смотрит мне в глаза.

— До тех пор, пока мы будем тащить коробки.

И уходит. Оставив меня одного, с едой и вином двадцатипятилетней давности и с единственным утешением в том, что они будут уничтожены чуть раньше, чем я сам.

Но я не должен допускать подобных мыслей. Если я позволю себе впасть в уныние, то умру, не успев окончить свою миссию. А миссии, как символы, — редкая вещь по нашим временам. Редкая, как чистый воздух, как все то, что нужно человеку для выживания.

Я верил Дюрану. Я с самого начала должен был что-то подозревать, из-за этих двух непредвиденных остановок на EUR и на станции Аврелия, о которых кардинал-камерленго не обмолвился ни словом. А его люди? Они с самого начала знали, что их миссия — отнюдь не на благо Церкви?

Я засыпаю. В последний раз, когда я ставлю бутылку на землю, она наполовину полная. Или наполовину пустая. Этот вечный вопрос.

Конечно, я знаю, что алкоголь не утоляет жажду. Но это хорошее вино, и его вкус — это вкус прошлого.

Слишком питательная еда, напротив, вызывает у меня чувство тошноты. Я должен отправить эту еду в свой организм, потому что он нуждается в ней, но это немного похоже на то, как заправляются бензином. Горючее для тела. Механическое действие, удовольствие здесь ни при чем.

Я спрашиваю себя, понимает ли молодежь выражение «заправляться бензином».

Столько устойчивых выражений вышли из употребления, их используем только мы, «старики».

Мы, люди «прежнего времени».

Вино помогает мне заснуть, перейти эту границу между непонятным и ясным, ничем и чем-то. Но весь мир вокруг меня перешел эту границу уже давно, поэтому когда сон наконец приходит, я не смогу сказать, что он так уж далек от реальности.

Он начинается со звука барабанов вдалеке. И с далеких огней. Я лечу, и это, по идее, невозможно. Но я летал вместе с Алессией, и это было по-настоящему. Или, во всяком случае, мне так кажется.

Барабаны бьют в длинной, гипнотической последовательности. Звуки преображаются, как будто они в воде. И я иду по черной воде. Мне навстречу движется какое-то существо, черное, как вода, которая не отражается в жидком зеркале под ногами.

Даже когда оно уже в нескольких шагах от меня, я все еще не могу различить его очертаний. Они кажутся какой-то разновидностью жидкости, они в постоянном движении. По его лицу пробегают разноцветные отблески.

— Ты поел, — мягко шепчет мне в ухо голос. — Ты отдыхаешь. Твоя рана заживает.

— Кто ты?

Существо не отвечает. Оно поднимает два пальца вверх, раздвигает их, и между пальцев возникает бабочка, которая улетает прочь.

— Мне больше не больно, — растерянно шепчу я.

— Боль происходила от страха. Сейчас ты не боишься меня. Эти образы — вода, насекомое с цветными крыльями, все это исходит из твоего мозга, и это тебе приятно. Поэтому ты больше не чувствуешь боли.

— Ты взял эти образы из моего мозга?

— Не я взял. Ты сам мне их предложил.

— Даже… даже Алессия была только образом?

Боль неожиданно возвращается. Если это сон, тогда почему это ощущение настолько живое и настолько сильное?

— Женщина Алессия не возникла в твоем мозгу. Женщина Алессия была взята из города. Город породил ее, как породил и маски, и дворец. Возможно, он породил и воду Гранд-канала, и голубое небо, и прочее.

— Я не понимаю. Что это значит, «породить»? Что из того, что я видел, было реальным? Подземные галереи… Висящие мумифицированные тела… Все это было иллюзией?

Существо скользит по воде, удаляясь от меня. У него нет никаких половых признаков, а его ноги и руки невероятно длинные. Кажется, что оно надолго задумалось. Может быть, подыскивает нужные слова.

Потом между мною и ним возникает трехмерный образ. Квадратный остров, Остров мертвых.

Сан-Микеле.

Указательным пальцем странное создание показывает на остров. Этот образ все увеличивается, до тех пор, пока не поглощает и нас самих. Теперь мы уже стоим на дорожке из гальки, среди могил. Теплый солнечный свет. Повсюду погребальные плиты с вытертыми или совершенно неразличимыми буквами. Рука с тонкими пальцами касается одного камня, и от этого прикосновения буквы вдруг снова становятся яркими, а камень — новым. Мох и серая патина вдруг исчезают.

— То, что показывает камень, — это не суть времени.

— Я не понимаю.

— Поймешь, — скользит в моем мозгу шепот ответа. — Подойди ко мне и поймешь.

Существо отдаляется, медленно и торжественно. Я не решаюсь сдвинуться с места. Мои ноги словно парализованы.

— Не уходи! Кто ты? Откуда ты взялся?

Оно оборачивается. Несмотря на то что его лицо не имеет очертаний, я уверен, что в этот момент, глядя на меня, оно улыбается.

— Подойди ко мне, отец Джон Дэниэлс. Но поторопись.

— Я в плену. Это сон. В реальности я пленник. Я не могу подойти к тебе.

— Что такое реальность? Что такое сон? Ты пленник этого измерения. Освободись от этой иллюзии и станешь по-настоящему свободен.

Его рука поднимается — во всяком случае, так мне кажется, — и делает такой жест, будто обрывает что-то. Кладбище Сан-Микеле исчезает, и вместо него теперь древняя тюремная камера. Пожилой человек, тяжело дыша, лежит на соломенном тюфяке на полу.

— Бог, в которого ты веришь, освободил своего апостола Петра из темницы.

Старик поднимается. Цепи спадают с его рук и ног. Стены расходятся. Камни отделяются от цемента, дверь открывается. Стражи, сидящие у выхода, кажутся глубоко спящими.

Я недоверчиво следую за стариком.

Снаружи холодно. Падает снег, который ветер задувает даже под одежду. Хлопья хлещут по лицу, как лезвия бритвы.

— Сколько времени ты уже не использовал бритвы? — спрашивает голос в моей голове. — Но ее образ все еще внутри тебя. Ты чувствуешь, как она режет, ее твердость, ее холод. Что отличает бритву, живущую в твоем воображении, от настоящей? Они обе режут.

Старик исчезает, обернутый облаком позолоченной пыли. Как и пейзаж вокруг меня.

Теперь я стою неподалеку от базилики Сан-Марко.

Мои следы ведут так, будто я вышел из стены. Я чувствую, как внутри меня подымается ярость.

— Зачем ты так поступил со мной? Если уж ты освободил меня из темницы, то зачем сделал так, чтобы меня схватили? Да еще так близко от острова?! Зачем ты оставил меня здесь?

Эхо смеха — смеха города — раздается вокруг.

— Подожди! — кричу я, проглотив гнев. — Скажи мне свое имя!

— Имя мне Легион, — шепчет голос в моей голове.

Голос ветра и снега, который метет по улицам, и, скрывая мои шаги, ведет меня в ночи все ближе к моей цели.

Остров мертвых возвышается в странном тумане, какого я никогда не видел, — густом, похожем на молоко. Сан-Микеле теперь снова выглядит как остров, а не как крепость из камня и грязи. Туман, как перламутровое море, расстилается вокруг стены по периметру острова.

Предрассветное время, лучи солнца начинают подтачивать темноту.

Я встречаю их с облегчением. Мне было нелегко добраться сюда. Я бы даже сказал, что меня привела сюда сверхъестественная сила, помогая не запутаться в лабиринте улиц.

Мне потребовалась добрая часть ночи на то, чтобы в темноте пройти по калле, которые ведут от площади Сан-Марко до Фондамента Нуове. «Если и вправду во всем есть свой смысл, — спрашиваю я сам себя, — то какой смысл был в этой невероятной потере времени, чтобы столкнуться так ненадолго с Дюраном и его людьми и потом снова сбежать?»

Весь город у меня за спиной. Я чувствую себя, как моряк на корабельном мостике. Передо мной — странная земля обетованная, где чудеса перемежаются с колдовством, а человеческим голосом с тобой говорят лишь монстры. Недели путешествия закалили меня кровью и грязью. А три дня одиночества и голода заточили меня, как лезвие меча.

Чем бы ни была моя миссия, я никогда не был готов к подобному.

Вот бы сейчас из тумана показался корабль, чтобы переправить меня на другой берег. Или вдруг выплыл бы лебедь. Или крылатый конь. Или гиппогриф…[104]

Думать о самом себе в героическом ключе смешно даже мне самому.

«Лучше не мечтать слишком много. Мир там, снаружи, может быть слишком конкретным, друг мой…»

Это я сам себе сказал или голос в моем мозгу?

Я пожимаю плечами. Какая разница?

— Голос в моей голове сказал, что его имя — Легион, — говорю я вслух. Мой голос настолько сиплый и охрипший, что почти пугает меня.

— Я знаю.

— Тогда ты понимаешь и знаешь, что это?

— Конечно, это я тоже знаю.

Я цитирую себе самому эпизод Евангелия от Луки, где рассказывается о демоне из страны Гадаринской:

— Иисус спросил его: как тебе имя? Он сказал: легион, — потому что много бесов вошло в него. И они просили Иисуса, чтобы не повелел им идти в бездну…

— Видишь? Он сам, это монструозное создание, оно сказало тебе, что оно демон! Как ты можешь слушать его призывы? Почему ты хочешь пойти к нему?

— Он освободил меня из тюрьмы.

— Только чтобы приберечь тебя для еще худшего жребия.

— Я не верю, что это так.

— Ты не веришь, что это так! Ты веришь ему, другими словами…

— Видимо, да.

— Ты совсем ничего не помнишь? Монстры на дороге, нападение в Торрите Тиберине… Страх…

— Я помню также то создание, которое звали Грегор Самса. Он тоже казался монстром. Но не был им. Так что замолчи. Оставь меня с моими сомнениями. Время спесивой уверенности уже закончилось.

Эхо последнего слова все еще вибрирует в воздухе, когда, спускаясь со сломанной пристани, я во второй раз ставлю ногу на сухой грунт лагуны и направляюсь к невидимому острову.

Меня удивляет моя реакция, или, вернее, отсутствие реакций, на предательство Дюрана. Может быть, правда в том, что я перестал верить ему еще с тех пор, как обнаружил, что его вера — не моя?

Я иду по дну этого моря из тумана, и что-то вроде внутреннего компаса ведет меня по направлению к острову.

Я знаю, что это там. Мне не нужно доказательств. Моя вера, которая еле теплилась в последние двадцать лет, теперь набирает силу. В том, что случилось со мной в этом городе, есть что-то сверхъестественное. И еще раньше, во время путешествия. Что-то, что невозможно объяснить.

Когда я был молодым священником, я считал себя не чем иным, как пешкой борьбе между Добром и Злом. Мои противники тоже мало что значили. Теперь мне кажется, что на шахматной доске больше нет пешек, но одни только важные фигуры. Теперь я знаю, что партия скоро закончится и что каждый мой шаг имеет значение.

Я спрашиваю себя только о том, чья рука передвигает фигуры? Кто тот Игрок, который поставил меня на доску?

Вплоть до последних дней у меня не было сомнений. Я чувствовал себя солдатом Господа.

Теперь я уже не столь уверен.

Когда в семнадцать лет я поступил в колледж иезуитов, мне дали прочитать книгу об Иисусе, автор которой изо всех сил пытался доказать, что Спаситель имел лишь человеческую природу. Я помню, что после того, как прочел ее, я отправился к священнику, который был моим духовником. Я выразил ему свои сомнения. Зачем было заставлять меня читать эту книгу, которая разрушала все, во что я верил, одно за другим?

Он улыбнулся мне.

— Все, во что ты верил? — спросил он меня. — Ты хочешь сказать, что ты потерял веру в Иисуса?

— Нет, — ответил я ему. — Я все еще верю в Иисуса.

— Тогда твоя вера станет от этого лишь более чистой. Ты освободился от бесполезных блесток и мишуры. Вот зачем тебе нужно было прочесть эту книгу.

Этот священник был уже стариком, когда я был еще подростком; если бы он был еще жив, я бы задал ему столько вопросов о том, что нужно, зачем и кому!

Кому, например, нужно было все это путешествие? Столько людей мертвы, и для чего?

Но на вопрос — почему, несмотря на все это, я продолжаю следовать своей миссии — я должен ответить сам. Нет никого, кто мог бы сделать это за меня.

Правда, ответа в данный момент у меня нет. Я могу лишь продолжать движение, бредя в тумане по направлению к острову.

Я иду вслепую, мне едва удается понять, где какая-нибудь яма или кочка.

Каким-то образом я понимаю, в каком направлении нужно двигаться.

Под моими ногами гладкая земля, без препятствий. С другой стороны, разве не говорится, что добрыми намерениями вымощена дорога в ад?

Я качаю головой.

Спустя некоторое время я начинаю говорить сам с собой, как сумасшедший.

С другой стороны, я, должно быть, и есть сумасшедший. Безоружный, иду на встречу с существом, которое обладает способностью воскрешать мертвых…

В перламутровой дымке я не вижу даже своих рук. После того, что я узнал и увидел, или, во всяком случае, мне казалось, что я видел, в эти дни, может быть, и я сам стал призраком, иллюзией. Но даже и так, со всеми своими страхами и сомнениями, я продолжаю идти. Я иду в пустоте, среди опасностей, которые поджидают меня.

Показывается остров, похожий на стену из камня и сухой глины нескольких метров в высоту. Подняться на нее не представляется возможным. Мне не остается ничего другого, кроме как пойти в обход, чтобы попытаться найти место, где можно будет взобраться.

Я ищу пологий склон. Но то, что я вижу, обойдя уже почти две стороны квадрата, это лестница, выкопанная в земле. Две широкие ступеньки, которые мне видны, обиты камнем. Верхушка скрыта в облаках.

Я поднимаюсь по лестнице, всплывая в сером свете дня.

Передо мной возникает высокая решетка из кованого железа.

Кто-то покрасил ее красным лаком.

Нечеткой, дрожащей рукой той же краской начертана надпись на колонне справа:

JERUSALEM’S.

Финальная буква S недописана и оканчивается длинной вертикальной палочкой.

Gerusalemme.

В самом ли деле это неуверенная рука пыталась выразить себя, или же это видение из книги Апокалипсиса?

«И я, Иоанн, увидел святой город Иерусалим, новый, сходящий от Бога с неба, приготовленный как невеста, украшенная для мужа своего»…

А если тот, кто начертил эту надпись, хотел сказать что-то совершенно другое? Был один роман Стивена Кинга. Роман, по которому даже фильм сделали, — «Jerusalem’s lot».[105] Роман о вампирах. О живых мертвецах, которые опустошают город.

Как бы то ни было, я толкаю решетку.

Она не скрипит, как в плохом фильме ужасов.

Моему взору открывается невероятный пейзаж.

Куда бы я ни посмотрел, везде бесконечные ряды могил. Сотни, тысячи погребений.

Частично обрушенные голубятни закрывают горизонт своими вертикальными стенами.

Это и вправду Некрополис, город мертвых.

Я делаю первый шаг по снегу, который скрипит, как старые доски. В этом месте невозможно двигаться бесшумно.

Я уже был здесь во сне, когда монстр, которого называют Патриархом, показывал мне свое царство. Проходя по улочке среди могил, я чувствую себя актером, который произносит свою роль во второй раз.

Ни малейшей неуверенности. И, странным образом, ни малейшего беспокойства.

Конечно, это место должно было выглядеть совсем по-другому, когда деревья и заборы еще были зелеными, а не этими призрачными и изношенными обломками. Силуэт церкви нависает вдалеке, отнюдь не добавляя мне чувства комфорта. Это всего лишь здание. В этом мире потеряло смысл столько вещей.

Как я мог подумать, что эта составит исключение? И хватило-то всего одного сна?

Что движет моими ногами?

Не осталось ничего зеленого. Вообще ничего.

Сейчас все светло-серое, как снег, который снова падает крупными хлопьями.

Точно не убеждение, что моя миссия может быть завершена.

От нее я отрекся. Я больше о ней не думаю. Я знаю, что энергия, которая движет мной, это лишь иллюзия. И знаю, что мне даже не хватит сил для того, чтобы выйти отсюда. Недостаток еды и сна сделали мои реакции вялыми, почти кататоническими: странная черепаха защитного зеленого цвета в мире, в котором, кажется, не осталось ничего зеленого, на фоне чего можно было бы замаскироваться.

Как и во сне, большинство надписей на камнях невозможно прочесть.

Это древние могилы.

Время попыталось пожрать их, и до его окончательного успеха осталось недолго.

Без должного ухода скоро все надписи будут стерты, а все воспоминания — забыты.

Я получше укутываю шарфом лицо. Приказываю своей правой ноге двигаться с места, и она шевелится, делая маленький шажок.

Теперь дело за левой.

Так я и иду, робот со сбитой программой.

Каждый шаг стоит мне усилий, как будто сила земного притяжения вдруг удвоилась. Вены у меня на голове вздулись и пульсируют.

Когда-то меня обучали молитвам на каждый случай. Вплоть до того, чтобы попросить у Бога дождя: это мне и тогда казалось, и до сих пор кажется ужасно примитивным. А если хочешь вернуть мир на свое место, то какую тогда следует выбрать молитву? Может быть, лучшим выбором окажется Вечный покой, молитва об усопших. Я столько раз уже произносил ее во время этого путешествия.

Погруженный в эти мысли, внезапно я осознаю, что на одной из могил кто-то сидит. В этом углу кладбища много статуй, но у этой фигуры цвет живого, реального существа. Однако ее неподвижность приводит меня в замешательство. Я, ни жив ни мертв, ускоряю шаг, чтобы дойти до нее, а это создание в белых одеждах, кажется, даже не видит меня.

Я осторожно приближаюсь.

Фигура покрыта льдом. Скоро эти краски жизни исчезнут под снегом.

Ее одежда разорвана, она тверда, как камень. А лицо, хотя и покрыто ранками и гнойничками, излучает спокойствие. На губах — легкая улыбка.

— Альберто, — шепчет голос в моей голове.

Голос Патриарха.

Того черного монстра, который говорил, что его зовут Легион.

Он говорит шепотом, но эти три слога взрываются у меня в мозгу, как будто меня бьют кулаком по голове.

Мои внутренности сжимаются будто ледяными тисками, а зубы стучат так сильно, что я прикусываю язык.

Боль — как ослепляющая, опустошающая молния.

— Прости меня.

Передо мной в луче света возникает черная фигура.

— Альберто сейчас в свете. Он хорошо послужил мне. Не так, как другое создание…

Железная решетка, которая ведет в семейный склеп, громко хлопает, когда из него выбегает какое-то существо. Оно кажется огромным черным медведем, который с силой ломится, словно вырывается из окружения охотников. Оно громко топает, улюлюкает, рычит, перепрыгивая с надгробия на надгробие.

Я с ужасом опознаю в этом монстре Дэвида Готшалька.

У него больше нет волос, и его череп, как и все остальное тело, покрыт черной коркой. Правая рука безжизненно свисает вдоль тела, как гигантский сталактит.

— Вглядись, — отчетливо произносит голос в моем мозгу.

Каждый слог, как удар хлыстом, доставляет мне острую боль.

Готшальк слеп. Его лицо потеряло всякие человеческие очертания.

У него нет ни глаз, ни носа, ни ушей. Я с ужасом понимаю, что он похож на то зловредное создание, которое я успел увидеть рядом с Торритой Тибериной.

— Теперь этот нечестивец познал гнев того, с кем он дерзнул бороться, — рычит голос в моей голове. — Теперь дни его скошены, как трава, которую сушат на удобрения. Что пользы ему от того, что он служил Злу? И на него нашлась коса!

Готшальк бесстрашно продолжает плясать свой спазматический танец, пиная могильные плиты, спотыкаясь, но быстро восстанавливая равновесие, как будто ему, для того чтобы удержаться на ногах, не нужны ни глаза, ни мозг.

Я смотрю на него в изумлении, а в это время что-то вдруг приподнимает его в воздухе на высоту двух метров, а потом переворачивает вверх ногами. Готшальк делает кувырок, и изо рта у него вырывается черный дым, в котором, мне кажется, я замечаю какие-то фигуры. Но такое впечатление, что мои глаза отказываются ясно видеть то, что происходит в дыму. Тело Готшалька поворачивается, поворачивается, все быстрее, вращаясь, как волчок. Затем вращение внезапно прекращается, тело отлетает на большое расстояние и ударяется о стену голубятни, расплющиваясь по ней, как дыня, пущенная из катапульты. Кровь стекает на землю, пачкая мрамор.

— Зачем ты это сделал? — кричу я, оборачиваясь вокруг. — Зачем ты убил его, когда и без того уже отнял у него все?

— Я не убил его, — возражает Легион.

— Ты в своем уме? Посмотри на него!

Голос в моей голове смеется. Смех этот бьет меня, как ледяной ветер, пригибая к земле.

Внезапно боль стихает так же неожиданно, как и возникла.

— Посмотри на него, — шепчет голос.

Я поворачиваю голову.

Сидя на земле, я не вижу ничего, кроме стены голубятни — камней, обагренных густой кровью Готшалька.

Невероятно, но снизу вдруг показывается голова безумного проповедника. А потом плечи и, наконец, все остальное тело. У меня возникает странное ощущение, что Готшальк воскрес. Его лицо в порядке, единственная странность на нем — вежливая улыбка, которая так неуместна на этом лице. Готшальк одет в черные доспехи: не те, которые мы видели на нем в Урбино, но почти средневековые латы, если бы не анахронизм в виде топорщащихся металлических пластинок на плечах и на спине, которые делают его похожим на свирепого динозавра. В правой руке Готшальк сжимает огромный богато украшенный меч. Он похож на персонажа из книги фэнтези или на одну из иллюстраций Фрэнка Фразетты,[106] которые с детства коллекционировал мой отец.

— Это невозможно, — качаю я головой, — Готшальк мертв. Я видел, как он умирал.

То, что приходит ко мне, похоже на улыбку.

Внутри моего мозга Патриарх качает головой.

— Вы как дети, которые играют во дворе дома и думают, что это и есть весь мир. Вы как дети, которые жалуются на разбитое колено и думают, что эта боль — боль всего мира. И что так будет всегда…

— Вы как дети, — шепчет ему в тон голос Алессии, продолжая за Патриарха: — Вы пугаетесь теней, радуетесь недолговечным игрушкам. Не замечаете действительно стоящих, значимых вещей вокруг вас, пытаясь угнаться за бабочкой, споря из-за ерунды.

Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть на нее.

Она прекрасна.

У меня никогда не было проблем с тем, чтобы контролировать свои эмоциональные позывы, и уж тем более сексуальные, — это то, что вызывало зависть и одновременно — тайное презрение моих товарищей по семинарии. И то восхищение, которое я испытываю перед Алессией, не имеет ничего общего с сексуальным желанием. Это что-то большее. Во всяком случае, в этом нет ничего от подростковых желаний.

— Ты скучал по мне, Джон? — спрашивает она меня, улыбаясь.

— У меня выдался трудный день, но да, я скучал по тебе.

— Осталось совсем немного. Скоро ты сможешь отдохнуть.

— Скоро? — я не понимаю, что она имеет в виду.

— Каждый из нас — это мельчайшая частица в мозаике более высокого уровня. Сколь бы незначительной ни была эта частица, она все же является частью мозаики и без нее рисунок будет неполным.

Я протягиваю руки, пытаясь дотронуться до нее.

Она выскальзывает из них, хотя как будто бы и не движется.

— Иди сюда, я тебе кое-что покажу, — говорит она веселым голосом. И ведет меня между могилами.

Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть на Готшалька, который идет, с металлическим позвякиванием, в противоположную сторону, к выходу с кладбища.

— Оставь его в покое. Он знает, что ему делать.

Алессия показывает рукой на другую часть кладбища.

— Пойдем. У нас немного времени.

— Я знаю. Три человека…

— Идут сюда. Именно поэтому Дэвид вышел за ворота.

— Дэвид? Ты называешь этого монстра Дэвидом?

— Тот, кого ты видел, больше не Готшальк. Это очистившийся человек. Теперь он служит Патриарху.

— Но я видел, как он умирал! Что это за существо, твой Патриарх, колдун вуду?

Алессия смеется.

Она поднимается по обломкам голубятни. Человеческие кости, остатки похоронных носилок и обломки мрамора образуют лестницу, которая ведет в другой сектор кладбища: покрытое цветами поле, разделенное на четыре части перекрестком из двух дорожек. За поляной виднеется массивное здание, без окон. Обломки обгорелых кипарисов кажутся колоннами обвалившегося черного храма.

— Патриарх там, — шепчет Алессия. — Но сначала ты должен увидеть кое-что…

Она ускоряет шаг и почти бежит по направлению одной из могил, находящейся в центре квадратного пространства.

С детской улыбкой она показывает мне старую фотографию в центре креста из камня, выцветшую от времени.

Встав на колени, я кладу руку на крест, очищаю перчаткой фотографию ото льда, которым она покрыта.

С коричневатой фотографии на меня смотрит лицо Алессии. Очертания разъедены временем, но это, без сомнения, она.

Дрожащими пальцами я очищаю надпись от снега.

Имя: АЛЕССИЯ.

Фамилия неразборчива.

Две даты.

Я поднимаю глаза, смотрю на нее. Протягиваю к ней руку. На этот раз Алессия не делает ничего, чтобы ускользнуть.

Мои пальцы приближаются к ее рукам. Они еще больше дрожат…

Выстрел пронзает тишину, а за ним — пулеметная очередь, раздраженный крик и еще один выстрел.

Алессия поворачивается и бежит по направлению к низкому и массивному зданию в глубине кладбища. Мне не остается ничего другого, кроме как следовать за ней. На середине дистанции она вдруг сворачивает на другую тропинку, которая ведет влево. Я бегу за ней. Шквал выстрелов обрушивается на надгробие. Если я не побежал бы за Алессией, я был бы уже мертв.

Я продолжаю бежать. Что мне непонятно, так это где я нахожу в себе силы, чтобы делать это. Всего лишь несколько часов назад, увидев остров, я чувствовал, как мои силы подходят к концу. А теперь я бегу, как мальчик по деревне.

Еще одна могильная плита обрушивается в пыль из мрамора и снега. Я на секунду оборачиваюсь. Дэвид Готшальк выписывает круги своим абсурдным мечом, сражаясь с двумя людьми в камуфляжной одежде и противогазах. Третий человек целится в меня и Алессию.

Мне не удается понять, кто этот третий, который стреляет, но я точно знаю, что это не Дюран. Он бы не промахнулся.

Очертания Готшалька загораживают все происходящее и производят сильное впечатление. Но швейцарские гвардейцы, должно быть, считают, что эта угроза — лишь видимость. Их удары, хоть и пробуравливают окровавленные кратеры в броне гиганта, никак не уменьшают его боевой пыл, но в то же время и взмахи его огромного меча, сколь бы они ни были впечатляющими, не причиняют им и царапины. Меч кружит перед их лицами, заставляя людей отступать назад, но не поражает их. В это время человек с автоматом становится на одно колено и размеренно целится.

Я знаю, что в этот раз он не промахнется.

Как будто у меня глаза на затылке, я ощущаю, как моя голова оказывается в прицеле автомата, как глаз снайпера щурится, чтобы получше прицелиться.

Указательный палец дотрагивается до спускового крючка… не спеша оттягивает его назад, как будто охотник наслаждается каждой десятой долей секунды… нажимает…

Невероятно, но автомат не стреляет. Курок щелкает вхолостую. Солдат швыряет «Калашников» на землю, громко матерясь. Маска превращает его ругательства в звериное рычание. Он кричит что-то своим товарищам. Все трое перестают обращать внимание на призрак Готшалька, который, хотя и преуспел в отпугивании их, все же не может причинить им вреда. Теперь все трое стреляют в меня и Алессию.

«А Алессия мертва, — повторяю я, не веря сам себе. — Алессия мертва».

Даты жизни на ее могиле говорят: 1883–1904.

Двадцать лет.

И почти сто тридцать лет после смерти.

Ее смерти.

Невозможно отрицать очевидное: пусть Алессия и кажется живой, она все же призрак.

«Но я дотронулся до нее», — говорю я себе. И потом понимаю, что нет, это не правда. Я так ни разу и не дотронулся до нее. Мне ни разу не удалось это. Ощущение ее рук на моем горячем лбу было именно тем, чем оно было: ощущением.

Иллюзией.

Три человека бросились в погоню за мной. У них в руках больше не огнестрельное оружие, но длинные мачете, которыми они бились с Готшальком.

Вслед за Алессией я карабкаюсь по обломкам обвалившейся стены.

Мы друг за другом бежим к зданию, которое, кажется, запущено уж столько веков. Обходим его по периметру, чтобы найти вход: бронзовую дверь, покрытую зеленой патиной. Только на створке и остался первоначальный металлический блеск. Кто-то пользовался этим входом недавно, и не один раз. Об этом свидетельствуют и следы на снегу перед дверью. Здесь и человеческие следы, и другие, странные, которые я не успеваю разглядеть, потому что Алессия входит и приказывает мне следовать за ней.

Дверь закрывается с глухим стуком.

Нас обволакивает темнота.

— Они увидят следы, — шепчу я.

— Нет. Не увидят.

Голос Алессии звучит очень близко к моему уху. Мне кажется, что я слышу тепло ее дыхания.

Перед моими глазами медленно происходит нечто невероятное: бронзовые двери как будто растворяются в воздухе, становясь прозрачными.

Три швейцарских гвардейца продвигаются между могилами.

Они идут осторожно, проверяя за каждым надгробием, нет ли там кого. Идут нагнувшись, чтобы сопротивляться порывам ветра, который веет по кладбищу.

Я поворачиваюсь. Алессия улыбается и показывает мне на землю перед входом в склеп.

Следы исчезли. Ветер взметнул снег так, что поверхность совершенно гладкая. Вот что привело в замешательство наших преследователей.

— Это сделал Патриарх?

— Нет. Он как… как дирижер оркестра. Это сделали мы.

В этот момент перед моими глазами является еще одно чудо.

За спиной солдат в вихре снега, поднятого ветром, могильные плиты поднимаются, и из мерзлого грунта выходят ужасные существа: призраки, трупы с пустыми глазницами, с руками, протянутыми в направлении трех ничего не подозревающих людей, которые продолжают двигаться к нашему убежищу. Живые мертвецы издают чудовищные гортанные звуки, которые не перекрывает и шум сильного ветра. Один из солдат оборачивается и замирает на месте, пораженный ужасом. Мачете выпадает из его руки. Он убегает. Двое других тоже отступают перед толпой разлагающихся тел, которые неумолимо надвигаются на них.

— Они тоже — иллюзия? — бормочу я, видя, как мертвец хватает крест и бросает его на землю.

— Нет. Они не иллюзия. А теперь пойдем, — говорит Алессия. — Они их не остановят надолго.

Я с ужасом смотрю на гниющие тела, которые окружают Диопа и Венцеля, сжимая их в кольцо из зубов, рук и суставов.

Дверь внезапно снова становится непрозрачной, а шум — едва слышимым.

Алессия подбирает с пола керосиновую лампу и зажигает ее. В свете этой лампы она ведет меня по коридору, на стенах которого — десятки погребальных ниш, от пола до потолка. Плиты из мрамора, которые закрывали их, сняты. Кости и прочее содержимое могил раскрошились, как будто какой-нибудь озорной ребенок бил по ним молотком.

Мне хочется спросить у Алессии, кто это сделал, но я слишком ошеломлен картиной, открывшейся передо мной. В конце коридора, освещенная факелами, свисающими со стен, передо мной предстает круглая комната, не меньше двадцати метров в диаметре. В центре комнаты — водоем, заполненный водой.

А в глубине комнаты…

А в глубине комнаты — то самое существо, которое заполняло мои сны, которое вторгалось в мой мозг. Оно сидит на каменном троне. Сейчас в нем нет ничего торжественного. Его дрожащее тело передает ощущение боли и огромных усилий.

— Ему не удастся удержать их надолго, — шепчет Алессия, глядя на существо с обожанием.

Существо, которое они называют Патриархом и которое само себя называет Легионом, как евангельский демон, свернулось клубочком. Его длинные руки свисают вдоль тела, Патриарх разрывает себя когтями, которые оставляют рубцы, которые, впрочем, быстро заживают. Время от времени голова его сотрясается, как будто в судорогах. Спинка трона испачкана кровью.

— Сын мой, дочь моя, уходите скорее. Они скоро будут здесь.

Слова взрываются у меня в голове, как оглушительные выстрелы.

Ужасная боль.

Я падаю на колени и шепчу:

— Я должен поговорить с тобой.

— На это нет времени.

— Моя миссия не будет иметь никакого смысла, если я не поговорю с тобой! — рычу я, как собака, сквозь стиснутые зубы, которые, кажется, вот-вот раскрошатся на куски.

— Ты должен поехать со мной в Рим! — кричу я из последних сил.

Он смеется внутри моей головы. Боль стихает.

— В Рим? Зачем? Чтобы умереть на костре?

— Кардинал-камерленго хочет собрать конклав. А ты — Патриарх этого города.

— Это абсурдно. Твой кардинал никогда не признает мою власть. А теперь уходи. Уходите отсюда оба.

Лицо Легиона искажает гримаса страдания, как будто через черную и гладкую поверхность его лица вдруг прошла молния.

Резкая боль ударяет меня в правый висок. Я шатаюсь. Мне приходится опереться на трон, чтоб не упасть.

— Тебе нравится мой трон? Верные мне принесли его сюда с Торчелло.[107] Его называли «троном Атиллы». А теперь он принадлежит мне. Как думаешь, может тот, кто сидит на троне Атиллы, принимать участие в конклаве?

Я качаю головой. Внезапно меня поражает нелепость моих действий.

Неужели я и в самом деле верил, что смогу привезти в Рим это существо, представив его Альбани в качестве Патриарха Венеции? Что на меня нашло? Как я мог быть столь глупым?

— Я и ЕСТЬ Патриарх, — рычит голос в моей голове. — Народ этого города избрал меня в дни, когда семь казней Египетских бичевали эту землю. Мне удалось вылечить их! И так тот, кого считали монстром, стал их Спасителем. И они, в знак благодарности, предложили мне этот трон и титул Патриарха. Задолго до того, как здесь начали править дожи, на заре своей истории, в Венеции уже была резиденция патриарха. Моя власть продолжала традицию первых апостолов.

Открытие, что это существо, это… монструозное создание… исповедует христианство, приводит меня в отчаяние. Всякие убеждения, всякие догмы оказываются разрушены этим светящимся лицом насекомого, этим голосом, который в моем мозгу говорит со мной об апостолах, о казнях Египетских…

— Твоя религия умерла — шепчет голос, который теперь звучит почти нежно. — Я не христианин. Формы твоей веры, ее иерархия, верования, — все это лишь подпорка для новой религии, которую я исповедую. Ты это видел: если даже мой самый большой враг, такой как Дэвид Готшальк, стал инструментом моей веры, кто вообще сможет ей воспротивиться?

Мое тело корчится в спазмах.

Потом до меня доходит, что то, что исходит у меня откуда-то из глубины, — это смех.

Я разражаюсь смехом и не могу остановиться.

Алессия испугана моим поведением.

— Я вижу в твоем мозгу, что смешит тебя. Ты прав. Забавно было бы представить меня в роли Папы…

— Нет, совсем не то… извини… вот уже сколько веков христиане ожидают черного Папу… Правда, они не имели в виду подобного тебе, говоря о «черном».

— Я никогда не стану Папой. Скоро мои враги придут сюда. Они вырвут из меня кишки. Меня больше не будет.

— А твои зомби…

— Они не смогут удержать их надолго. Они войдут. И убьют меня. Это записано. Время — это не прямая дорога, как ты думаешь. Это спираль. С другого витка спирали я увидел этот момент. Ни ты, ни я ничего не можем поделать с этим. Моя смерть неизбежна. Но мой конец принесет с собой начало множества вещей.

Из глубины коридора доносится шум ударов в дверь. Они сильнее с каждой секундой.

— А теперь уходи. Ты и Алессия должны скрыться. Эти люди несут с собой огромное зло. Они донесли его досюда. Один из тех механизмов, которые разрушили твой мир. Он здесь. Ты должен помешать им разрушить все. Должен помешать тому, чтобы еще одна смерть добавилась на чашу весов, которые взвешивают зло твоего мира.

— Это невозможно. Дюран и его люди здесь только для того, чтобы привезти тебя в Рим!

— Это то, что они сказали тебе, но это неправда. Альбани хочет моей смерти, и на всякий случай вдобавок хочет убить и всех жителей этого города.

— Но в Венеции же никого нет!

— Ты ошибаешься. Хотя ты и не видел их, здесь живет много существ, похожих на меня. Я попросил их спрятаться, чтобы не испугать тебя. Я понимаю, что тебе трудно расценивать их как людей. А люди… Подземелья, вырытые среди корней этого города, населены многими из вас. В Венеции более трехсот обитателей. А еще те, которых я возродил, мои второрожденные, мои дети. Те, кого я воскресил из мертвых, воскресил после Судного дня, как и обещала им твоя вера. Их тысячи, и они — самый красивый цветок моего сада. Бомба, разрушив город, разрушит и их тоже. Они связаны с городом больше, чем ты можешь себе представить. Они не смогут жить, если город умрет.

— Но как это можно назвать жизнью?

— Жизнь имеет разные формы. И все это жизнь. Равновесие нарушено, и невозможно было восстановить его. Были найдены новые формы, новые способы. Жизнь приспосабливается. Я — один из примеров этому. Ваша дорога ошибочна.

Новая серия ударов, еще более сильных.

— А теперь идите. Вы найдете бомбу в начале канала, который соединяет этот остров с городом.

Я оборачиваюсь к Алессии. Она никогда не была такой красивой, как сейчас, с бледными и нечеткими линиями. Она поочередно смотрит то на Патриарха, то на дверь в конце коридора.

— Но ты умрешь!

— Ничто не умирает по-настоящему. Ничто. И потом, помнишь, в Писании: если семя не умрет, оно не сможет принести плод.[108] Уходите, наконец. И передай эти мои слова своему кардиналу, человеку, который приказал своим солдатам убить меня и разрушить этот город. Скажи ему: его награда — это путешествие.

Бронзовая дверь с треском сходит с петель. По коридору раздается звук шагов единственного человека. Этот человек хромает. Спустя пару секунд слышны и другие шаги, звучащие так, будто издающий их человек с трудом волочит ноги.

— Слишком поздно, — шепчет голос в моем мозгу.

— Джек… Дэниэлс… мерзкий ты… гад…

Голос капитана Дюрана осипший, задыхающийся.

Человек, который показывается в свете круглой комнаты, ранен. Его противогаз сломан и свисает набок, правая рука обездвижена. Но левая крепко сжимает окровавленный мачете.

— Ты — предатель своей религии! — кричит он мне.

— Да какое тебе дело до моей религии? Ты же не веришь в моего бога!

— Я верю в Спасителя куда более могущественного, чем твой распятый еврей!

— Ты веришь в бога, который умер много веков назад и вообще ничего из себя не представляет!

— Ты ошибаешься! Я верю в бога, который неизмеримо более древний, чем твой! Бог, за которого стоит сражаться и умереть!

— Твоя миссия всегда была предательством! Ты служишь Мори, а не Церкви!

— Я служу обоим, идиот! Золото из Сан-Марко отправится к Мори, а кардиналу достанется победа над его врагами, над его единственным серьезным соперником. И кто бы ни победил в катакомбах Святого Каллиста, я все же окажусь верным слугой.

Я качаю головой:

— Обернись.

Живые мертвецы расположились полукругом позади него. Я ожидал бы, что они ринутся вперед, чтобы укусить его. Вместо этого они стоят неподвижно, в ожидании.

В ожидании приказа Патриарха.

Легиона.

Одним кошачьим прыжком Дюран оказывается позади трона и приставляет лезвие мачете к горлу Патриарха.

— Как тебе удалось найти меня?

Дюран разражается смехом.

— Это твой дружок, Джон Дэниэлс, привел нас к тебе. Спасибо, святой отец.

— Ты следовал моим следам?

— Я следовал логике. Когда мы тебя всполошили вчера, ты был на Фондамента Нуове. Мне нужно было лишь вернуться туда и оглядеться. Готшальк бежал к тому острову. Нетрудно было догадаться, что это была и твоя цель. Я был рад найти хотя бы этого сумасшедшего. У меня с ним были свои счеты. К сожалению, он оказался уже мертв. Я смог лишь помочиться на его труп и поглумиться над его призраком. Надеюсь, что его дух будет вечно бродить над этим кладбищем, со своим мечом и в этих идиотских латах. Но теперь — какая удача! — я нашел и этого монстра. Кардинал будет рад, когда узнает.

— Так что же, ты хочешь отвезти его туда?

Дюран смотрит на меня в изумлении.

— Зачем?

Он вытаскивает из сумки что-то, похоже на мобильный телефон. Один из тех механизмов, которые в начале XXI века заполонили Землю. Я уже не видел ни одного с тех пор, как…

Моя мысль замедляется.

Появляется образ письменного стола.

Человека со спутанными волосами, склоненного над одним из таких аппаратов, все детали которого выпотрошены и лежат вокруг.

Максим.

Дюран смотрит на меня. Он улыбается.

— Это твой сосед по комнате дал мне его. Тебе он дал это придурошное полевое радио, которое не работает, а мне — вот это.

Он держит смартфон в левой руке, так, чтобы я смог увидеть экран.

Подобная вещь, в этом нашем новом мире, кажется более сказочным, чем Экскалибур.[109]

Я и не думал, что они до сих пор существуют. И что они могут работать.

Четырехдюймовый экран показывает круг, на котором мелькают разноцветные точки: синие, желтые, красные.

— Когда вышел этот девайс, незадолго до войны, никто не понимал, как он работает. Его механизм был основан на том, что сенсоры смартфона могли различать разницу квантового потенциала. Что бы это ни означало… его называли «радар призраков», поскольку думали, что он может улавливать голоса мертвых, которые появлялись на экране. В реальности мертвые здесь были ни при чем, но вот квантовая физика — да.

— Это ерунда. Сотовой связи больше нет.

— Да, но эта программа не нуждается в сотах. Она передает информацию, используя квантовую механику. Как твое самодельное радио. Разница лишь в том, что оно не работает.

Я мог бы переубедить его. Рассказать ему то, что сообщил мне Готшальк. Но в этот момент в репродукторе телефона вдруг звучит слово, произнесенное женским голосом:

«СЛУШАЮ».

То же самое слово показывается на экране.

— Максим! Я здесь! — кричит Дюран.

На экране начинает мигать красная точка. Потом появляется новое слово:

«ОТЛИЧНО».

— Скажи кардиналу, что миссия выполнена.

«КАРДИНАЛ. СКАЗАТЬ».

— Я здесь, рядом с их Патриархом. Это монстр.

«ПОВТОРИТЬ».

— Это монстр. Одно из тех созданий, вышедших из ада.

«УМЕЕТ. ДЕЛАТЬ».

— Он вызывает мертвых. Он окружен зомби. Прямо сейчас в этой комнате их пять штук.

«ПОВТОРИТЬ».

— Он вызывает мертвых.

Долгое молчание. На зеленом экране телефона быстро чередуются красные, синие, зеленые точки. Потом телефон произносит только одно слово:

«УБИТЬ».

Не колеблясь ни мгновения, Дюран чиркает лезвием мачете по горлу Легиона, рассекая его. Струя темной крови хлещет до середины комнаты, пачкая мне лицо.

Как марионетки, у которых перерезали нити, пятеро живых мертвецов обрушиваются на землю.

Дюран издает победный вопль.

Я оборачиваюсь.

Алессия исчезла.

Неожиданно я ощущаю, что в комнате холодно и сыро. В ноздри мне бьет вонь трупов.

Дюран, положив телефон на ручку трона, кладет мне руку на лоб. Указательным пальцем он рисует кровью Патриарха какой-то символ.

«ДВЕРЬ», — говорит женский голос.

Символ, вышедший из-под его пальца, это треугольник.

Затем Дюран загребает горстью кровь и размазывает ее себе по всему лицу, так, что оно становится похожим на маску.

— Миссия выполнена, — говорит он шепотом. — Кого я тебе теперь напоминаю?

Я качаю головой.

«АКТИВИРОВАТЬ».

— Ты не помнишь тот старый фильм? «Apocalypse Now»?[110]

— Нет.

«ПОРА».

— Я выполнил все приказы. Теперь уже осталось совсем немного: нагрузить «джип» да вернуться домой. Ты поможешь мне все погрузить. Потом можешь остаться здесь, если хочешь.

«ХОЛОДНО».

«НИКОГДА».

«ДЕРЖАТЬ».

Я не отвечаю. Я больше не слушаю ничего и никого. Со склоненной головой, со сложенными вместе руками, я повторяю молитву Легиона, за упокой стольким мертвым сегодняшнего дня:

«Вечный покой даруй им, Господи, и вечный свет пусть светит им…»

Дюран фыркает:

— Хотя, если подумать, я и сам смогу это сделать. Немного труднее, немного дольше, но это не так уж важно.

«БОМБА».

— Мы запаслись соляркой, ее достаточно, чтобы добраться домой. Тебе нужно только решить, чего ты хочешь: помочь мне и вернуться в Рим вместе со мной или остаться здесь умирать.

«СИЛЬНО».

«НИКОГДА».

«ОПАСНОСТЬ».

Я смотрю вверх. Глаза Дюрана, на его лице, перепачканном кровью, горят, как у сумасшедшего.

Мачете теперь приставлено уже к моему горлу. Его лезвие надавливает на него, заставляя меня поднять голову.

— Ты решил что-нибудь? — сипит капитан.

Его дыхание ужасно, он воняет гнилью.

Я смотрю на тело Патриарха. На секунду останавливаюсь в изумлении, смотря недоверчиво.

Потом улыбаюсь.

Рука Легиона взмывает вверх, выбивая мачете из руки Дюрана. Лезвие царапает мою щеку и ударяется о стену.

Я бросаюсь на француза со всех сил.

Рука Легиона снова падает, обессиленная.

Маленькое чудо, которое спасло мне жизнь, исчерпало свои силы.

Дюран намного сильнее меня, но у него ранена рука. Мне без труда удается удерживать его, повалив на спину. Или, по крайней мере, мне так казалось, потому что неожиданно он с силой пинает меня коленом и, вскочив на ноги, осыпает серией ударов, хотя правой рукой ему и трудно управляться.

Итак, мне больше не на что надеяться. Голод истощил мои силы. Я чувствую, как на меня навалилась вся усталость, накопившаяся за дни путешествия.

Я шаг за шагом отступаю к центру комнаты, к водоему, вырытому в полу. Дюран наступает на меня, его удары все более точные и сильные. У меня опух глаз, сквозь пелену крови я вижу, как лицо Дюрана искривляет дьявольская усмешка.

Еще один удар парализует мою щеку. Пинок в колено валит меня на землю, следом еще один, в живот.

Капитан подбирает мачете и спокойным шагом приближается ко мне. А у меня даже нет сил подняться.

Схватив меня за волосы, он тащит меня к водоему.

— Хочешь помолиться в последний раз, священник? Или хочешь, чтобы я сделал это за тебя? Ведь мой бог более могущественный, чем твой!

Я мотаю головой. Моя верхняя губа разбита, в голове гудит.

Кажется, что мобильник Дюрана сошел с ума.

Женский голос продолжает механически повторять:

«ПЕРЕДАВАТЬ».

«ПЕРЕДАВАТЬ».

«ПЕРЕДАВАТЬ».

Я отрицательно мотаю головой еще раз.

Капитан поднимает мачете.

Прежде чем закрыть глаза, на какой-то момент мне кажется, что я различаю в глубине водоема белую луну, которая медленно поднимается, как будто уровень воды очень глубокий. Луна опускается, становится все больше и, поднимаясь, превращается в лицо.

Все это происходит в один момент, в то время как лезвие мачете поднимается, чтобы затем опуститься.

Бледное лицо Алессии возникает из глубины темной воды.

Это лицо серьезно, напряжено. Оно решительное. Его прекрасные черты хмурятся.

Вдруг, перекрывая все звуки, и даже этот раздражающий писк телефона, звенит громкий и властный голос. Он звучит в моей голове, но кажется, что он слышен и везде вокруг.

— Пришло время показать тебе, сколь велик Бог!

Алессия выскакивает из бассейна, сама как будто сделанная из воды, искрясь металлическим блеском. Ее руки хватают капитана за шею и поднимают его вверх. Мачете падает в воду. Я ошеломленный смотрю на Алессию и Дюрана, которые кружатся высоко под потолком, как будто в танце.

— Ты ничуть не лучше того убийцы, за которым гнался! — гремит голос Легиона.

Они кружатся все быстрее, как дервиши из легенд. Глаза капитана, кажется вот-вот вылезут из орбит. Его язык вывалился изо рта. Кожа на лице покраснела, вздулась. Ноги болтаются в воздухе. Они взбрыкивают два, три раза. Четыре. Потом замирают. Тело сотрясается в судорогах и тоже замирает.

Алессия открывает глаза.

Дюран падает, погружаясь в черную воду, которая поглощает его.

Алессия корчит гримаску, бросая на него холодный взгляд.

Я чувствую, как две руки поднимают меня за плечи.

Мне трудно удержаться на ногах, но, в конце концов, удается это сделать.

Алессия стоит передо мной. Я никогда не видел ее столь прекрасной.

— Дюран мертв, — говорит она мне. — Теперь ты свободен.

— Свободен? — Я качаю головой. — Свободен, чтобы делать что? И идти куда?

— Свободен, чтобы завершить твою миссию.

— Моя миссия… У меня ее больше нет, этой миссии. Ты не поняла? Все предают всех…

— Ты — нет, — шепчет она, дуя мне в шею. Потом, смеясь, уходит, прежде чем я мог бы попытаться дотронуться до нее.

Она мастерски ныряет в воду.

Я смотрю, как она отдаляется, уплывая от света, направляясь в глубину.

Тело Дюрана уже исчезло в пропасти.

Я погружаю руку в воду. Пальцы дотрагиваются до камня.

Бассейн глубиной меньше десяти сантиметров. Когда я дотронулся до него, он стал тем, чем является на самом деле. Но иллюзия пожрала человека…

— Говори со мной.

У Патриарха усталый, нечеткий голос. Постепенно ужасная рана в горле затягивается, и понимать его становится все легче.

— Ты спас мне жизнь…

— Это было наименьшее из того, что я мог бы сделать.

— Но я видел твою рану. Это невозможно.

— То, что ты видел, возможно. Ты это видел. Это произошло. Это было. Это возможно.

— Я не понимаю, что ты такое. Ты живой? Ты призрак?

— Я то, что я есть. Дотронься до меня.

Я протягиваю руку к его шее.

Мои пальцы проходят сквозь плоть, не испытывая никакого ощущения, кроме легчайшего зуда.

— Многие из тех звезд, что ты видишь на небе, умерли много миллионов лет назад. Их свет — это свет мертвых звезд.

— Я не видел ни одной звезды уже двадцать лет.

— Попробуй представить ее. Небо показывает тебе реальность: то, что ты видишь как реальное небо, на самом деле состоит из звезд, свет которых шел от них к нам много лет. Все эти лучи родились в разное время. А мир все тот же. Материя — это всего лишь одна из фаз жизни, и, притом, не самая важная. Ты должен сойти с рисунка, если хочешь увидеть рисунок. Или если хочешь изменить его…

Постепенно на дне бассейна возникает какая-то фигура, завернутая в длинные белые покрывала или повязки, которые колышутся в воде.

— Алессия — это самый прекрасный из даров, которые я смог дать Венеции. В то же время это и дар, который город сделал мне. Она умерла молодой, но ее красота отпечаталась на городе. Перенести ее сюда было легко. Она невероятное создание.

Легион, Темный Патриарх, теперь стоит передо мной. На его теле, которое блестит так, что кажется сделанным из пластика, нет ни малейших повреждений.

Встав на одно колено, он опускает свою монструозную руку в воду и, взяв ею за запястье Алессию, вытаскивает ее на край бассейна.

Когда он отпускает девушку, она стоит нетвердо и, кажется, вот-вот упадет.

Инстинктивно я ловлю ее.

Мои руки сжимают ее.

У меня перехватывает дыхание. В моих руках реальное, живое тело.

Алессия обнимает меня. Она теплая. Она не иллюзия.

— Как я уже сказал тебе, Алессия — это самое драгоценное мое создание. Это мой дар жизни.

— Это колдовство. Это…

— Нет. Это подарок. Ваше оружие вселило в меня власть возвращать жизнь мертвым. Но разве ваш Христос не делал того же самого? И вы приветствовали эти чудеса, как знак его божественной природы. Почему же тогда мои чудеса должны считаться колдовством?

Глаза Алессии темные и глубокие, как вода, породившая ее.

— Нам нужно идти, Джон.

— Идти? Куда идти?

— На новое место. Место, где можно будет посадить семена жизни.

— Мое место — в лоне Церкви.

— Церковь… — шепчет голос Патриарха. — Церковь не знает, что делать с ними, с моими дарами. У нее есть свои идеи, свои долгосрочные проекты. Вы все еще думаете, что можете спасти жизнь в ваших подземных убежищах. Вы ошибаетесь. Это тупиковый путь. Мир превращается во все менее гостеприимное для вашей расы место. Ресурсы, благодаря которым вы защищаетесь от неизбежно возрастающей энтропии, уже на грани исчезновения. Когда вы истратите последний литр бензина, когда съедите последнюю порцию еды, мир пожрет вас. Путь вашей Церкви ошибочен. Подумай о вашем путешествии сюда: этот путь преисполнен насилия и смерти. Тебе следовало бы понять, исходя из вашего путешествия, что ваша церковь сеет зло. Подумай о солдатах церкви. Посмотри, что они сделали. Ты называешь монстром Дэвида Готшалька. Но кем тогда ты назовешь капитана Марка Дюрана?

Я не знаю, что ему ответить.

— Один из великих поэтов вашего прошлого написал, что он ожидал смерть, чтобы возродиться, как в книге, «в новой версии, пересмотренной и исправленной Автором»… Я способен переписать и этот мир, и человеческую расу. Я могу адаптировать вас к этой новой эпохе. Разве в эти последние дни ты испытывал голод? Или жажду? Или имел какие-то еще телесные нужды? Ты выжил, гуляя по этому городу днем. Без маски, без других видов защиты.

Он расправляет плечи. Раскидывает в стороны руки с длинными пальцами. Потом снова соединяет их.

— Я могу предложить всем вам этот дар. Вы вправе принять его или нет, но все ваше будущее в этих руках. Это трудный выбор, но ты должен совершить его.

— Почему именно я?

— Потому что ты посланец Церкви. Между мной и вами не было войны, но вы вели себя, как вражеское войско. Теперь ты можешь принести извинения и заключить мир.

— У меня нет такой власти.

— Она есть у каждого из вас. Многие уже решили последовать за нами и живут счастливые в городе, который вы хотите разрушить.

— Я не…

— Тебе знаком концепт коллективной ответственности? Конечно знаком.

Я молчу долгое время, прежде чем ответить ему:

— Я могу решать только за самого себя.

— Хорошо, мне хватит и этого. Решай.

— Я не останусь ни с тобой, ни с церковью. Я выберу третий путь.

— Третьего пути не существует.

Я улыбаюсь. Протягиваю правую руку и сжимаю ладонь Алессии в своей.

— Ты ошибаешься, Легион. Когда оба пути ошибочны, ты должен выбрать третий. И если его нет, то должен его создать. А теперь позволь объявить тебе мое решение.

Мы долго идем, пока не доходим до места, откуда было видно море, — в старый порт. Чтобы добраться сюда, мы идем по каналам, которые когда-то были водными дорогами города. Снова начинает падать снег, хотя и не очень густой. По дороге нам не встречается никаких особенных препятствий. Время от времени я оборачиваюсь, но не так часто, как можно было бы предположить.

Меня сопровождает в пути много людей. Они рядом со мной. Некоторые из них настоящие люди, в том смысле, что они сделаны из плоти и крови, другие без тел, но от этого не менее живые. Один из них — Альберто. Он извинился за то, что не может помочь мне нести мой груз, но, во всяком случае, помогает облегчить путь, рассказывая различные истории о привидениях и таинственных уголках Венеции, которые мне, к сожалению, не довелось увидеть.

А еще Алессия.

Алессия, моя Алессия, легко, как во сне, то обретает плоть, то снова становится бестелесной. Иногда мне удается коснуться ее руки, а иногда мои пальцы проходят сквозь что-то, похожее на уплотненный и слегка наэлектризованный воздух. Ее слова я иногда улавливаю на слух, но чаще они звучат в моей голове, ясно как во сне.

Да и вообще весь этот поход средь бела дня, в окружении мертвецов и призраков, как и живых существ, которые не препятствуют моему выбору, несмотря на то, что он может нести в себе угрозу и для них, похож на сон.

Темные силы Патриарха поддерживают в них жизнь, как и во мне самом на протяжении всех этих дней. Я продолжаю дышать этим ядовитым воздухом. Не испытываю ни холода, ни голода. Неужели у нас и впрямь теперь нетленные тела, как тело Христа после воскрешения? Я не знаю. Еще не пришло время для теологических размышлений. Сейчас время, чтобы жить, чтобы двигаться, чтобы спрятать от людского безумия те странные семена, что я нашел в этом городе. К тому же, защита Патриарха небезгранична. Когда я отойду на большое расстояние от Венеции, мне снова придется рассчитывать лишь на свои силы. Передвигаться по ночам. Дышать через маску. Искать еду. Шансы на то, что мне удастся дойти до Рима, минимальны. И все же, в глубине души, там, где и должны, по идее, гнездиться самые сильные страхи и надежды, во мне живет уверенность, что я смогу это сделать.

У меня нет сомнений.