— Ты так поверил в эти идеи, дружище, что бросил привычные темы современного романа — супружескую измену, любовь, честолюбие и взялся писать историю Жиля де Рэ. — Помолчав, он продолжал: — Бог с ним, с топорным слогом натуралистов, с их языком — языком притонов и ночлежек, в некоторых случаях без этого не обойтись; в конце концов, из словесного мусора можно соорудить нечто поистине колоссальное — «Западня» Золя тому примером. Бог с ним, с тяжеловесным, неповоротливым стилем, я упрекаю натуралистов в низменности их идей. Они материалисты, они кадят толпе — вот в чем их грех. И какая непрожеванность мысли, скудость идей, какая недалекость — они стремятся ограничить себя плотским, отбросить сверхчувственное, отречься от мечты, не разумея даже того, что искусство только тогда и выходит на первый план, когда отказываются служить обычные человеческие чувства. Не пожимай плечами, лучше скажи, что увидели натуралисты в тех тайнах, которые подступают к нам со всех сторон, сбивая с толку. Да ничего не увидели. Когда надо объяснить какую-нибудь страсть, измерить, сколь глубока рана, вылечить самую простенькую болячку души, они все списывают на позывы пола и инстинкты. Причиной всему, видите ли, сексуальное влечение да припадки безумия. В общем, они до одури ковыряются в физиологии, доходя до откровенной пошлости, когда дело касается пола. Душевные переживания для них — что-то вроде грыжи, для которой нужен бандаж. Это не просто неумелость или ограниченность, они все вокруг себя заражают, когда восхваляют жестокость нашего века, превозносят новомодный американизм нынешних нравов, опускаются до дифирамбов грубой силе, философии накопительства. С невероятным самоуничижением они потакают низменным вкусам, отказываясь от стиля, отбрасывая всякую возвышенную мысль, всякое стремление к сверхъестественному, запредельному. Натурализм воплотил в себе мещанские вкусы, словно его от господина Оме родила колбасница Лиза из «Чрева Парижа».

— Да будет тебе, — отозвался задетый за живое Дюрталь и, затянувшись папиросой, сказал: — Материализм отвращает меня ничуть не меньше, чем тебя, но это не причина, чтобы отрицать заслуги натуралистов перед искусством, заслуги, которые не канут в Лету, ведь именно натуралисты освободили нас от ходульных образов романтиков и спасли литературу от безмозглого идеализма и стародевического маразма. После Бальзака они первые создали зримые, выпуклые персонажи, обитающие в привычной для себя среде; следом за романтиками они много сделали для развития языка, им не чужд искренний смех, а порой они способны вызвать и настоящие слезы. Да и не носятся они со своими низменными мыслями, как ты представляешь.

— Они обожают современность, а это уже говорит само за себя.

— Какого черта! Разве Флобер или Гонкуры не любили своего времени?

— Согласен! Но это честные художники, бунтари, писатели самой высокой пробы, они сами по себе. Не спорю, Золя — отличный пейзажист, он умело ворочает людскими массами, недаром народ нашел в нем выразителя своих взглядов. В своих романах Золя, слава богу, не довел до логического конца свои позитивистские теории. Но уже у его лучшего ученика Рони, единственного талантливого романиста, проникшегося идеями учителя, это вылилось в псевдонаучный жаргон, в назойливую демонстрацию своего умения подражать наставнику. Право же, натуралистическая школа в том виде, в каком она прозябает сегодня, отражает вкусы нашего ужасного времени. Из-за нее мы докатились до того угодливо пресмыкающегося искусства, которое я бы назвал лакейским. Перечитай их последние книги и сам убедишься! Стиль, напоминающий дешевое цветное стекло, незамысловатые анекдоты, происшествия, заимствованные из газет, перелопачивание одного и того же, сомнительные истории, не подкрепленные мыслями о жизни, о душе. Порой, закрыв книгу, я тут же начисто забываю все эти нескончаемые описания, нудные диалоги; остается только удивляться, как это можно написать триста — четыреста страниц ни о чем.

— Если ты не против, Дез Эрми, давай переменим тему, тут мы с тобой не столкуемся. При одном только слове «натурализм» ты выходишь из себя. Лучше скажи, как твоя медицинская практика. Полегчало кому-нибудь от твоих электрических банок и пилюль?

— Во всяком случае, от них больше пользы, чем от всех этих патентованных средств. Не стану, правда, утверждать, что их хватает надолго и что они так уж надежны, впрочем, один черт… я, пожалуй, пойду, бьет десять, не ровен час, твой швейцар погасит на лестнице свет. Спокойной ночи, скоро увидимся.

Когда дверь за приятелем захлопнулась, Дюрталь подбросил в камин несколько совков угля и задумался.

Спор с другом раздражал Дюрталя тем больше, что он не один месяц вел его и с самим собой, и его вера в истины, которые он дотоле считал непререкаемыми, начинала разваливаться, засоряя сознание обломками.

Нападки Дез Эрми, пусть и слишком резкие, были все же не лишены оснований. Нельзя ведь отрицать, что натурализм, ограниченный нудным рассказом о заурядных судьбах на фоне бесконечных описаний то гостиных, то природы, ведет либо к полному творческому бесплодию, если применять его принципы последовательно и честно, либо к переливанию из пустого в порожнее и утомительному начетничеству. Но за пределами этого течения Дюрталь не видел ничего достойного — не возвращаться же к напыщенному вздору романтиков, к прилизанным опусам Шербюлье и Фелье или, еще того хуже, к слезливым историйкам Терье и Санд!^{2}

Зайдя в тупик. Дюрталь терялся в расплывчатых теориях, в каких-то замысловатых, путаных и ни к чему не ведущих постулатах. Ему не удавалось выразить свои чувства, происходило именно то, чего он так опасался: он упирался в глухую стену.

Надо, говорил себе Дюрталь, сохранить подлинность документа, точность деталей, полновесный энергичный язык, свойственный реализму, но надо также исследовать глубины души, а не объяснять тайну болезненностью чувств; роман должен состоять из двух частей, спаянных одна с другой подобно тому, как в человеке неразделимы душа и тело, и анализировать их взаимные влияния, столкновения, согласие. Одним словом, не покидая столбовой дороги, столь уверенно намеченной Золя, надо проложить параллельно ей другую — над пространством и временем — и двигаться сразу по обеим, то есть избрать для себя спиритуалистический натурализм, не в пример прежнему возвышенный, совершенный, жизнестойкий.

Однако никто сегодня к этому не стремится. Пожалуй, только Достоевский, но ведь этот проникнутый каким-то болезненным состраданием русский не просто возвышенный реалист, он еще и христианский социалист. В нынешней Франции среди всеобщего разброда, когда всех интересует лишь материальное, существуют два литературных лагеря — либеральный, который делает натурализм доступным для светского общества, отвергая его смелые сюжеты и новизну выражений, и декадентский, который, доводя дело до крайностей, лишает роман описательности, плотности и под предлогом легкости и непринужденности сползает к невнятной тарабарщине телеграфного языка. Таким образом он лишь прячет поразительное отсутствие мысли за чисто внешними эффектами. Что же до поборников изображения действительности, Дюрталь не мог без смеха думать об упрямом ребяческом пустословии этих так называемых психологов, которые никогда не углублялись в неизведанные глубины сознания, никогда не высвечивали тайных уголков страсти. Они лишь приправляли безвкусную водицу Фелье солью Стендаля, и получалось ни то ни се — литература для курортников, одним словом.

Они повторяли в своих романах азы философии, включали в них свои примитивные рассуждения, как если бы простая реплика Бальзака, подобная, например, той, которую он вкладывает в уста старика Юло в «Кузине Бетте»: «Могу ли я увести малышку», — не освещала душу человека лучше всех этих конкурсных сочинений. Ждать от них какого-либо порыва, стремления вырваться из тисков действительности не приходилось. «Истинный психолог нашего времени, — думал Дюрталь, — не их Стендаль, а этот удивительный Элло, чей роковой неуспех похож на чудо».

Дюрталь начинал думать, что Дез Эрми прав. В мире литературы, где царил полный разлад, ничего уже не оставалось стоящего, кроме разве что жажды сверхъестественного, которая, за неимением более возвышенных идей, удовлетворялась спиритизмом и оккультными науками.

Погрузившись в свои размышления, лавируя и петляя, Дюрталь добрался в конце концов до другого вида искусства — до живописи, где идеал достигнут примитивистами.

В Италии, Германии, особенно во Фландрии они взывали к девственной чистоте святых душ; на фоне достоверной, тщательно выписанной обстановки люди возникали как бы захваченные врасплох; и от этих зачастую самых обычных лиц, от этих нередко невзрачных, но западающих в душу физиономий веяло небесной радостью, пронзительной тоской, простодушием, душевными бурями. Материя как будто изменялась — то ли расширялась, то ли сжималась, — и происходил почти чудесный прорыв в сверхчувственное…

Откровение посетило Дюрталя в прошлом году, хотя тогда он еще не так глубоко ощущал омерзительность современной жизни; это случилось в Германии, перед распятым Христом кисти Маттеуса Грюневальда.

Дюрталь вздрогнул и почти до боли сжал веки. Картина с необыкновенной ясностью предстала перед его взором. Снова в ушах раздался возглас восхищения, который вырвался у него в маленькой зале Кассельского музея: на кресте высилась огромная фигура Христа, и плохо оструганная, со следами коры ветвь, служившая кресту перекладиной, сгибалась под тяжестью тела.

Казалось, ветвь вот-вот распрямится и, словно сострадая бедному телу, которое удерживали пронзившие ступни мощные гвозди, метнет его ввысь, подальше от жестокой и преступной земли.

Изувеченные, вывернутые в суставах руки Христа по всей длине были словно скручены ремнями мышц, тощее плечо напряглось до предела. Сведенные судорогой пальцы широко раскинутых рук, выражая мольбу и упрек, казалось, пытались сложиться в благословляющем жесте; влажные от пота мускулы груди подрагивали; обручами от бочек проступали ребра; вспухала плоть, разлагавшаяся, посиневшая, с пятнышками от укусов насекомых и утыканная, словно иголками, занозами от розог.

Час жертвы пробил. Из раны в боку стекала на бедро густая темно-вишневая кровь. Розовая сукровица, лимфа и пот цвета светлого мозельского вина сочились на живот, под которым колыхалась волнистыми складками ткань. Колени были стиснуты, а изуверски выкрученные голени расходились до самых ступней — наложенные одна на другую, они, покрытые бурыми пятнами запекшейся крови и зеленоватыми гниющими струпьями, выглядели ужасно. Шляпка гвоздя врезалась в набухшее мясо, а скрюченные пальцы ног, вопреки благословляющему жесту рук, казалось, посылали проклятие, почти царапая посиневшими ногтями железистую охряную землю, похожую на озаренную багровым светом землю Тюрингии.

На это пучившееся туловище в изнеможении свешивалась большая голова с всклокоченными волосами и в изломанном терновом венце. Боль и ужас еще мерцали в истомленном взгляде чуть приоткрытых глаз. Лицо местами вздулось, лоб в кровоподтеках, щеки впали, весь вид выражал страдание, и только сведенные ужасной судорогой челюсти растягивали губы в улыбку.

Предсмертные муки были так жестоки, что смех застрял в глотках обратившихся в бегство палачей.

На фоне синего ночного неба крест как будто осел почти до самой земли; рядом стояли двое: с одной стороны — Богоматерь в кирпично-красном покрывале, густыми волнами спадавшем на длинные складки тускло-голубого платья, — застывшая, бледная, с опухшим от слез лицом, она, уставив взгляд перед собой, рыдала, впиваясь ногтями себе в ладони; с другой стороны — святой Иоанн, смахивавший на бродягу, на загорелого швабского крестьянина, рослый, с завивавшейся мелкими кольцами бородой; рельефные складки его одежды напоминали кору дерева, из-под светло-желтого плаща, подкладка которого, подобранная у рукавов, отливала лихорадочной зеленью незрелого лимона, пламенел багрянец хитона. Святой Иоанн изошел слезами, но сил у него больше, чем у поникшей Марии, которая отпрянула назад и с трудом держится на ногах; порывисто сжав руки, он тянется к трупу, с которого не сводит покрасневших затуманенных глаз, и, задыхаясь, со сдавленным от волнения горлом застывает в безмолвном крике.

Как не похожа эта написанная кровью и орошенная слезами Голгофа на те благодушные сцены распятия, которые заполонили храмы со времен Возрождения! Этот Христос, замерший, словно в столбняке, не был похож на Христа богачей, галилейского Адониса, красавца в расцвете сил, прекрасного рыжеволосого юношу с раздвоенной бородкой, с благородными, но невыразительными чертами лица, — на того Христа, которому вот уже четыреста лет поклоняются католики. Это был Христос святого Юстина, святого Василия, святого Кирилла, Христос Тертуллиана, Христос первых веков христианства, грубый и некрасивый, ведь Он из смирения принял самый жалкий облик, взвалив на себя все грехи мира.

Это Христос бедняков, который уподобился самым горемычным из тех, чьи грехи Он искупил, обездоленным и нищим, чье уродство и убогость служат мишенью для людской низости; но это и самый человечный Христос, на вид жалкий и слабый, покинутый Отцом, который вступился, лишь когда Сыну уже нельзя было причинить никакой новой боли, но не покинутый Матерью. К Ней, бессильной в ту минуту Ему помочь, Он, как и все подвергаемые пыткам, тщетно взывал, подобно малому ребенку.

Из крайнего смирения Он и согласился на то, чтобы вытерпеть крестные муки до конца. Подчиняясь необъяснимому велению, Он как бы добровольно совлек с себя свою Божественность после пощечин, бичеваний, оскорблений, плевков, после всех издевательств и страданий, которые завершились страшной нескончаемой агонией. Так Ему было сподручнее мучиться, хрипеть, околевать, словно татю или собаке, в смраде и нечистоте, доходя в самоуничижении до предела, до мерзости разложения, до последней стадии гниения.

Конечно же, натурализм никогда еще не обращался к таким сюжетам, никогда рука художника не кромсала так безжалостно божественного тела и кисть не касалась влажных язв и кровоточащих ран. Это зрелище было из ряда вон. Оно внушало ужас. Грюневальд был самым неистовым из всех реалистов. Однако если смотреть неотрывно на этого чахоточного искупителя, на этого разложившегося Бога, то можно было увидеть, как Он словно преображался. От Его израненной головы начинал исходить свет, скрюченное тело, сведенное судорогой лицо обретали неземной вид. Эта падаль с разведенными в стороны руками действительно оказывалась Богом, и без ореола, без нимба, в нелепом растрепанном венце, усеянном красными точками, между убитой горем, изошедшей рыданиями Богоматерью и святым Иоанном, в иссохших глазах которого уже не оставалось слез, выступал вдруг сам Иисус в своей небесной, высшей ипостаси.

И лица окружающих, которые представлялись такими заурядными, вдруг расцветали и преображались благодаря избытку необычайных душевных переживаний. Рядом с Богом приобретали одухотворенный вид даже разбойник, нищенка, крестьянин.

И тут уже Грюневальд оказывался самым неистовым идеалистом. Никогда еще художник не достигал таких удивительных высот, с такой решительностью не влек человеческую душу к безграничному небесному своду. Соединив две крайности, он из восставшей к торжеству земной грязи извлекает нежнейшие благовония любви и чистейшие масла печали. На полотне вдруг возникал шедевр, это было искусство, которое достигало глубин, выражало вполне реальное невидимое и, не закрывая глаза на жалкую нечистоту тела, облагораживало извечную скорбь души.

Нет, ничего равного этому не создал никакой другой вид искусства. Разве что некоторые страницы Анны Эммерих о Страстях Господних^{3} в какой-то степени приближались к этому идеалу сверхъестественного реализма, идеалу правдивого нелицеприятного отображения жизни. Может, еще отдельные места у Рюйсбрука,^{4} то вспыхивающие лучами неземного света, то погружавшиеся в кромешный мрак, напоминали кое-какими деталями надругательство над Божеством у Грюневальда; но Грюневальд все же оставался единственным в своем роде, сочетавшим недосягаемое с общедоступным.

«Но тогда… — подумал, вернувшись к действительности Дюрталь, — тогда, если следовать логике, я должен обратиться к средневековому католицизму, к мистическому натурализму… Ну уж нет! И все же от этого никуда не деться!»

Он снова оказался в тупике, которого старался избежать, ведь сколько он к себе ни прислушивался, не чувствовал никакого тяготения к вере. Бог явно не призывал его к себе, а самому Дюрталю не хватало воли, необходимой для того, чтобы отринуть себя и соскользнуть во мглу незыблемых догм.

Временами, после прочтения какой-нибудь книги, когда отвращение ко всему кругом становилось особенно острым, Дюрталь завидовал отрадной жизни монахов, дремотной молитве, укутанной дымом ладана, расслабленности мысли, блуждающей под пение псалмов. Но наслаждаться радостями самоотречения могла лишь душа простая, очистившаяся, освобожденная от пут, а его душа была осквернена, изгажена застарелой грязью. Дюрталь не скрывал от себя, что мимолетное желание уверовать, укрыться от власти времени проистекало зачастую от мерзости ничтожных мыслей, вызывалось усталостью из-за бесконечного повторения одних и тех же мелочей жизни; ему уже было за сорок, душа слабела и цепенела от препирательств с прачкой, скверных ресторанов, безденежья, неприятностей с квартирой. Порой он даже подумывал о спасении в монастыре, как те девицы, которые идут туда, чтобы избавиться от преследования мужчин, чтобы не заботиться о пище и крове, не возиться со стиркой.

Холостяк без состояния, почти равнодушный теперь к плотским утехам, он проклинал, бывало, ту жизнь, которую сам себе уготовил. Устав бороться со словами, Дюрталь в эти часы поневоле откладывал перо, заглядывал в будущее и не видел впереди ничего, кроме огорчений и тревог; тогда он искал утешения, умиротворения и доходил до того, что признавал религию единственно способной уврачевать самые мучительные раны. Однако она требовала взамен отказа от здравого смысла и такой готовности ничему больше не удивляться, что Дюрталь отступал, продолжая тем не менее думать о Церкви.

Его мысли постоянно возвращались к вере, которая, не имея под собой никакой мало-мальски «твердой почвы», расцветает тем не менее так пышно, что душа может обвиться вокруг ее прекрасных ветвей и, охваченная восторгом, подняться до неслыханных высот — вне времени, вне пространства. Кроме того, религия воздействовала на Дюрталя своим экстатическим, глубоко трогающим человека искусством, величием своих легенд, светлой наивностью святых житий.

Он не верил в Бога, но все же признавал сверхъестественное, да и как его было отрицать, если даже в теперешней жизни стоит о нем подумать, как оно проступает совсем рядом с нами, на улице, везде? Было бы чересчур просто закрыть глаза на невидимые таинственные связи, списать на случай, сам по себе, впрочем, необъяснимый, все неожиданности, все везение и невезение. Не определяют ли зачастую непредвиденные встречи всю человеческую жизнь? Что такое любовь, это непостижимое и тем не менее очевидное взаимное влечение? Да и загадка денег — разве она не обескураживает? Ведь в этом случае мы сталкиваемся с изначальным законом, естественным и жестоким, с незапамятных времен известным и управляющим жизнью. Его предписания всегда действенны и недвусмысленны. Деньги притягивают деньги, скапливаются, доставаясь, как правило, негодяям или ничтожествам. Если же в кои-то веки их накопил не злодей, не человек с низкой душонкой, они все равно не принесут пользы, их нельзя потратить на доброе дело, даже милосердные руки не способны направить их на благородные цели. Деньги словно мстят за то, что их используют не по назначению, они сами себя нейтрализуют, если не принадлежат самым последним проходимцам или самым мерзостным хамам.

Еще более удивительные вещи происходят, когда деньги в виде исключения попадают в дом бедняка; если он чист, они оскверняют его, самого целомудренного они обращают в похотливого, действуют одновременно на тело и душу, наделяют своего обладателя низменным себялюбием, отвратительной гордыней, толкают тратить богатство на одного себя, скромного они делают наглым лакеем, щедрого — скупцом. Деньги в единый миг изменяют все привычки человека, приводят в расстройство его мысли, в мгновение ока подчиняют себе самые неподатливые страсти.

Деньги наилучшим образом питают и, можно даже сказать, неусыпно пекутся о том, чтобы не оскудевали в мире сем основные человеческие грехи. Если они и позволяют своему владельцу забыться, подать милостыню, оказать услугу бедняку, то тут же возбуждают в нищем ненависть к своему благодетелю. На смену скупости выступает неблагодарность, равновесие восстанавливается, баланс сохраняется, и общее число грехов остается прежним.

Но случается поистине чудовищное, когда деньги прячутся за черной ширмой другого слова — «капитал». Тогда они уже не ограничиваются тем, что подстрекают отдельных людей, толкают их на кражи и убийства, тогда они распространяют свое влияние на все человечество. Капитал тут же основывает монополии, учреждает банки, присваивает средства существования, распоряжается жизнями, может, если захочет, тысячи людей уморить голодом.

Тем временем сам он отъедается, жирует, плодится без постороннего вмешательства в своих сейфах. Старый и Новый Свет, задыхаясь от алчности, преклоняют пред ним колени, как перед Богом.

Выходит, что либо деньги, владея душами, служат Сатане, либо их законы не поддаются истолкованию. А сколько на свете других, столь же непонятных тайн, сколько случайностей, от которых содрогнется человек думающий?

«Но раз уж приходится плутать в области таинственного, — думал Дюрталь, — не лучше ли уверовать в Пресвятую Троицу и признать божественность Христа? Тогда несложно согласиться и с “Верую, ибо нелепо”^{5} святого Августина и повторить вслед за Тертуллианом, что сверхъестественное, которое можно объяснить, вовсе не сверхъестественное, и божественным оно является именно потому, что превосходит человеческое разумение. Впрочем, проще всего выбросить все это из головы», — и в который уже раз Дюрталь отступил, его душа никак не решалась совершить прыжок в пустоту, перед которой пасовал разум.

Собственно говоря, он далеко отклонился от исходной точки, от того натурализма, который так ругал Дез Эрми. Возвращаясь теперь к Грюневальду, Дюрталь говорил себе, что его «Распятие» — обостренный прообраз всего искусства. Да и стоило ли забираться так далеко, чтобы под предлогом погони за потусторонним сорваться в самый ярый католицизм. Может, для того, чтобы создать натурализм высшего порядка, единственный, способный его удовлетворить, ему достаточно быть спиритуалистом?..

Дюрталь поднялся, прошелся по своей тесной комнатушке, посмотрел на рукописи, наваленные на столе, записи о маршале де Рэ, прозванном Синей Бородой, и его лицо прояснилось.

«Все же, — подумал он почти весело, — хорошо, только когда ты дома и не зависишь от своего времени. Ах, унестись в прошлое, пережить далекую эпоху, как свою собственную, не читать даже газет, не знать, существуют ли на свете театры, — какая благодать! И прекрасно, что Синяя Борода интересует меня больше, чем обыватель сосед, чем все эти теперешние никчемные людишки вроде того официанта, который, вознамерясь жениться на деньгах, изнасиловал дочь своего хозяина, хотя сам же называл ее тетерей.

Это и еще сон», — улыбнулся он, увидев, что кот, всегда чуявший нутром, который час, глядел на него с беспокойством, напоминая о взаимных обязательствах и упрекая хозяина за до сих пор не разобранную постель. Дюрталь поправил подушки, откинул одеяло, кот вспрыгнул на кровать и, укутав лапки хвостом, примостился на своем законном месте, в ногах, в ожидании, когда уляжется хозяин, чтобы можно было утоптать себе ямку и устроиться поудобнее.

Уже два года, как Дюрталь стал избегать общество литераторов. Книги, газетные небылицы, воспоминания, мемуары натужно старались представить эту среду эдакой вотчиной духа, а самих литераторов — как возвышеннейшее из сословий. Послушать этих краснобаев, так на их собраниях искрился ум, сверкало остроумие. Дюрталь никак не мог взять в толк, чем объяснялась живучесть подобных представлений. Сам он по опыту знал, что все литераторы сплошь либо своекорыстные мещане, либо отвратительные невежи.

Первые, заласканные, а значит, испорченные публикой, преуспевали. Жадные до славы, они, подражая богатым торговцам, услаждали себя зваными обедами, давали вечера, куда посетители допускались только во фраках, вели бесконечные разговоры о правах авторов и издателей, обсуждали театральные премьеры, сорили деньгами.

Вторые барахтались на дне — трактирные завсегдатаи, подонки общества. Ненавидя друг друга, они трубили о своих «шедеврах», славили очередного гения и, набравшись пива, откровенничали, изливая желчь.

Ничего другого просто не существовало. Как ни странно, трудно было отыскать уютный уголок, где компания художников могла бы наговориться всласть без ненужных свидетелей, какими кишат кафе и гостиные, и, не держа камня за пазухой, рассуждать только об искусстве, не отвлекаясь на женщин.

В общем, в литературном мире аристократы духа перевелись. Ни одного запоминающегося взгляда, ни одного сокровенного промелька мысли — сплошное словоблудие.

По опыту зная, что никакая дружба с хищниками, выискивающими себе добычу, невозможна, Дюрталь порвал все отношения с этими людьми, иначе бы его попросту сожрали или он сам превратился бы в подобное им животное. Ничто больше не связывало Дюрталя с собратьями по перу; он мог спорить с ними об эстетике в те времена, когда еще мирился с недостатками натурализма, со скроенными на скорую руку повестями, романами, в которых начисто отсутствовало свежее дыхание жизни, но теперь…

«По сути дела, — утверждал Дез Эрми, — ты так выделялся среди натуралистов своими взглядами, что все равно недолго бы прожил с ними в согласии. Тебя коробит от современности, а они ее обожают — в этом все дело. Рано или поздно ты бы неминуемо отверг их американизированное искусство, отправившись на поиски не такой душной, не такой пошлой области приложения своих сил. Во всех своих книгах ты нападал на свое время, но, черт возьми, сколько же можно толочь воду в ступе. Тебе нужна была передышка, ты должен был обосноваться в другой эпохе, подобрать там тему по вкусу. Вот почему месяцами ты пребывал в разладе с самим собой и ожил только тогда, когда увлекся Жилем де Рэ».

Дез Эрми как в воду глядел. Дюрталь словно заново родился, погрузившись в страшную и дивную эпоху позднего Средневековья. Он зажил, спокойно игнорируя все, что его окружало, вдали от окололитературной суеты, короче, заточил свой дух в замке Тиффож рядом с Синей Бородой, проводя дни в полном покое, чуть ли не заигрывая с этим чудовищем.

История вытеснила для Дюрталя роман, фабула которого, разделенная на главы, на отдельные эпизоды, поневоле банальная и прилизанная, раздражала его. Однако и к истории он прибегал за неимением лучшего, не веря в ее реальность. «У человека талантливого, — говорил себе Дюрталь, — идеи и стиль лишь отталкиваются от действительных событий, важность которых зависит от поставленной задачи и от темперамента писателя.

С документами дело обстоит еще хуже, неоспоримых свидетельств нет, и на все можно посмотреть и так, и этак. Если документы и неподложные, их потом опровергают новые, не менее достоверные, которые впоследствии, когда обнаружатся другие, столь же надежные архивы, обесцениваются в свой черед.

В наше время, когда все упрямо роются в старых папках, история служит лишь для утоления голода литературных поденщиков, пекущих свои романы с нарочито запутанной интригой, за которые Академия жалует их своими почетными медалями и премиями».

Поэтому для Дюрталя история была лишь приукрашенной ложью, наживкой для простаков. Он представлял древнюю Клио как сфинкса, с лицом, украшенным торчащими бакенбардами, и с детской шапочкой на голове. «На самом деле точности достигнуть невозможно, — говорил себе Дюрталь. — Как постичь события Средних веков, если никто не в состоянии объяснить даже сравнительно недавнее прошлое — например, подноготную Революции, суть Коммуны? Остается самому измышлять образы, порождать в своем воображении людей иного времени, воплощаться в них, обряжаться, если возможно, в их одежды, выковывать в результате из тщательно отобранных деталей обманчивое целое. Что в конце концов и сделал Мишле;^{6} и хотя этот старичок то и дело отвлекался на вставные эпизоды, останавливался на пустяках, пространно расписывал забавные случаи, преувеличивая их значение, как только вспышки чувствительности и припадки национализма нарушали правдоподобие его догадок, во Франции он единственный, кто не боялся погружаться в сумрак старинных сказаний.

Его «История Франции» местами возвышалась над обыденностью, несмотря на всю взбалмошную невоздержанность и бесстыдство автора, явно склонного к подглядыванию в замочную скважину; персонажи Мишле жили, покидали неестественный мир, где под ворохом цитат прозябали до этого стараниями его коллег. И что с того, что Мишле — наименее правдивый из историков, раз он превосходит их как художник и личность. Другие лишь рылись в бумажном хламе, шпигуя свою неудобоваримую писанину сухими фактами. По примеру Тэна они компоновали различные выписки,^{7} оставляя, разумеется, лишь те, что согласовывались с их высосанными из пальца теориями. Эти люди открещивались от всякого воображения, гордо утверждая, что ничего не сочиняют, — и это была чистая правда, — тем не менее тенденциозным подбором фактов они искажали историю ничуть не меньше. И до чего же примитивен был их подход! Из того, например, что во Франции в нескольких коммунах происходило какое-нибудь событие, они тут же заключали, что и вся страна в такой-то день и час такого-то года жила тем же, думала о том же.

Они перекраивали историю столь же дерзко, как Мишле, только им недоставало его страстности, его фантазии. Они приторговывали историей, распродавали ее по частям, за деревьями не видя леса, — так сейчас отдельными мазками малюют некоторые художники, так сейчас декаденты стряпают свою белиберду! Ладно еще биографы, — думал Дюрталь, — эти лишь прихорашивают своих героев. Люди написали целые фолианты, доказывая, что Феодора была девственницей, а Ян Стин — трезвенником.^{8} Другие отмывали Вийона, силясь убедить читателей, будто Толстая Марго из баллады — вовсе не женщина, а вывеска над кабаком. Ни с того ни с сего они представляли поэта тишайшим, законопослушным и, уж конечно, безукоризненно честным человеком. Можно подумать, что, сочиняя свои монографии, эти историки боятся скомпрометировать самих себя обращением к писателям или художникам с дурной репутацией. Им, безусловно, хочется, чтобы те были благонравными обывателями под стать им самим. Свои иконографические образы они фабрикуют из известных ингредиентов, которые придирчиво очищают, переиначивают, просеивают чрез мелкое сито мещанской добродетели».

Многочисленный лагерь этих лакировщиков действительности раздражал Дюрталя. Сам он не сомневался, что в своей книге о Жиле де Рэ не поддастся навязчивой идее этих блюстителей нравственности, этих фанатиков добропорядочности. Разумеется, у Дюрталя были свои взгляды на историю, но он, прекрасно понимая, что написать образ Синей Бороды абсолютно точно ему, детищу своего времени, совершенно невозможно, по крайней мере не пытался подсластить его, опутав пышными словесами, ибо больше всего опасался сделать из Жиля де Рэ посредственность в добре и зле, одного из тех, что так милы толпе. Чтобы настроиться на нужный лад, Дюрталь отталкивался от копии документа, составленного для короля наследниками маршала, от протоколов уголовного процесса в Нанте, несколько копий которого имелись в Париже, от «Истории Карла VII» Балле де Виривиля,^{9} наконец, от статьи Армана Геро и биографии Жиля де Рэ, составленной аббатом Боссаром.

Этого вполне хватало, чтобы запечатлеть во весь рост чудовищную фигуру сатаниста, который был в пятнадцатом веке самым утонченным, самым жестоким и самым преступным из людей.

Дез Эрми, с которым Дюрталь виделся теперь почти каждый день, был единственным, кто знал о его литературных планах.

Дюрталь познакомился с Дез Эрми в одном очень странном доме — у католического историка Шантелува, гордившегося тем, что принимает у себя людей самых разных взглядов. И действительно зимой раз в неделю в его гостиной на улице Баньо собиралась на редкость разношерстная компания: благочестивые педанты и поэты из кабаков, журналисты и актрисы, сторонники Наундорфа^{10} и разносчики сомнительных учений. Этот дом располагался как бы на периферии церковного мира, и духовенство заглядывало сюда с опаской. Еду тут подавали изысканную и необычную. Шантелув был сердечен с гостями, прост в обращении и всех заражал своим задором. Людей внимательных порой слегка смущал его тяжелый взгляд из-под дымчатых стекол пенсне, но кажущееся таким искренним добродушие Шантелува могло обезоружить любого. Многие увивались вокруг его супруги, женщины не то чтобы красивой, но своеобразной. Впрочем, она чаще молчала, никак не отвечая на ухаживания гостей, но, как и муж, не была ханжой. Безучастно, почти высокомерно, не моргнув глазом, выслушивала она самые чудовищные парадоксы и с отсутствующим видом улыбалась, устремив свой мечтательный взгляд куда-то вдаль.

В один из таких вечеров, когда новообращенная Ларуссей, подвывая, читала стансы Христу, рассеянно курившему Дюрталю вдруг бросилось в глаза лицо Дез Эрми, весь облик которого резко контрастировал с развязными расстригами и богемными поэтами, заполнившими гостиную и библиотеку Шантелува.

Среди этих лицемеров он казался человеком удивительно благородным, хотя недоверчивым и с норовом. Высокий, поджарый, очень бледный, он щурил сдвинутые к переносице короткого выразительного носа глаза, синевой и сухим блеском напоминавшие драгоценные камни. Белокурый, с подбритой на щеках рыжеватой бородкой клинышком Дез Эрми чем-то походил на болезненного норвежца или строптивого британца. Клетчатый костюм из английской ткани тусклого цвета, узкий в талии и с очень высоким воротником, почти закрывавшим галстук и шею, плотно обтягивал его фигуру. У Дез Эрми был холеный вид и своеобразная манера снимать перчатки, сворачивая их с рук так, что они слегка поскрипывали. Потом Дез Эрми садился, скрещивал свои длинные ноги и, подавшись вправо, вынимал из тесного левого кармана плоский складчатый японский кисет с папиросной бумагой и табаком.

Он был постоянно начеку, холоден с незнакомыми и четко выражал свои мысли. Его надменная и в то же время принужденная манера держаться сочеталась с мрачным, внезапно обрывавшимся смехом. С первого взгляда он вызывал резкую неприязнь, которую усугубляли язвительная речь, презрительное молчание и насмешливая улыбка. У Шантелувов его уважали или скорее побаивались, однако те, кто сходился с ним поближе, замечали, что под его холодной внешностью таился по-настоящему добрый человек и неназойливый, но, безусловно, надежный друг, способный, вне всяких сомнений, на определенное самопожертвование. Как он жил? Был ли богат или просто обеспечен? Никто этого не знал: не любивший совать нос в чужие дела, Дез Эрми никогда не распространялся о своих. Он был доктором медицины Парижского университета — Дюрталю как-то попался на глаза его диплом, — но о самой медицине говорил с чрезвычайным презрением и признавался, что, разочаровавшись в современных методах, пользы от которых как от козла молока, занялся гомеопатией, но и ее, в свою очередь, бросил и обратился к болонской школе; теперь, правда, Дез Эрми поносил и ее тоже. Временами Дюрталю казалось, что Дез Эрми занимается литературой: столь профессиональны были его суждения о ней, так тонко разбирался он в ее приемах, с ловкостью знатока, поднаторевшего во всех хитростях этого искусства, анализируя самый темный стиль. Как-то раз на шутливый упрек Дюрталя, что он скрывает свои труды. Дез Эрми с некоторой грустью ответил: «Я вовремя вырвал из души низменную склонность к плагиату. Я мог бы подражать Флоберу не хуже, а то и лучше тех, кто растаскивает его по частям, сбывая по дешевке свою жалкую стряпню. Но зачем мне это? Предпочитаю экспериментировать, соединяя в доселе неведомых пропорциях редкие снадобья — занятие, может, и бестолковое, но не такое подлое».

Дез Эрми поражал своей эрудицией, он знал буквально все: старинные книги, древние обычаи, недавние открытия. Ведя в Париже знакомство с самыми невероятными личностями, он приобрел знания в различных, подчас противоречащих друг другу науках. Его, всегда такого корректного и сдержанного, то и дело встречали в компании с астрологами и каббалистами, демонологами и алхимиками, богословами и изобретателями.

Дюрталя, уставшего от поразительной развязности легко сходившихся друг с другом людей искусства, очаровали сдержанность манер и резкие, строгие отповеди этого человека. Переизбыток поверхностных знакомств еще больше укреплял это влечение. Труднее было объяснить, почему при своем пристрастии к эксцентричным чудакам Дез Эрми привязался к исповедовавшему умеренные взгляды, степенному, не любящему крайностей Дюрталю; судя по всему, медик время от времени испытывал потребность в более спокойной атмосфере, ведь нечего было и думать вести литературные беседы, к которым его так тянуло, с этими ненормальными, которые болтали без умолку, ни на секунду не забывали о своей гениальности, интересовались лишь своими открытиями, своей идефикс. Подобно тому, как Дюрталь отдалился от своих собратьев по перу, Дез Эрми разочаровался в медиках и, выказывая явное презрение ко всем этим узким специалистам, к которым в былые времена частенько наведывался, обходил их стороной.

В общем, они находились в схожем положении, оба поначалу, правда, держались настороженно, долго присматривались друг к другу и лишь со временем перешли на «ты» и подружились — особенно плодотворным было это знакомство для Дюрталя. Все его родные давно умерли, друзья детства или переженились, или исчезли из поля зрения, и, расставшись с миром литературы, он очутился в полном одиночестве. Дез Эрми оживил его, замкнувшегося было в себе самом. Он дал Дюрталю пищу для новых ощущений, приобщил к дружбе, познакомил с одним из своих знакомых…

Как-то раз Дез Эрми, часто упоминавший в разговоре этого человека, сказал наконец: «Надо мне будет вас свести. Я давал ему твои книги, они ему понравились, он ждет тебя. Ты вот меня упрекаешь, что я вожу компанию лишь с шутами да прощелыгами, а между тем сам убедишься, какой уникальный человек этот Каре. Он католик, умный и без ханжества и, хотя беден, не знает ни зависти, ни ненависти».

Только холостякам, у которых в квартире убирает консьерж, известно, как много масла съедает маленькая лампа, как становится светлее и теряет крепость, не уменьшаясь, однако, в объеме, коньяк. Им известно, что постель, поначалу такая мягкая на ощупь, становится мятой и жесткой после очередной уборки. Они приучаются покорно вытирать стакан всякий раз, когда захочется пить, и вновь разжигать огонь, когда становится холодно.

Консьержем у Дюрталя был усатый старикан, от которого за версту несло спиртным, человек вялый и флегматичный, упорно не выполнявший настойчивых просьб хозяина убираться по утрам в одно и то же время. Ничто не действовало на этого упрямца — ни угрозы, ни лишение чаевых, ни ругательства, ни мольбы; папаша Рато приподнимал свой картуз, почесывал затылок, с виноватым видом обещал исправиться, а на следующий день приходил еще позже.

«Ну и мерзавец!» — простонал Дюрталь, когда в замке повернулся ключ, и, взглянув на часы, в который уже раз убедился, что консьерж является после трех часов дня. Оставалось терпеливо сносить грохот, который поднимал папаша Рато; сонный и мирный у себя в каморке, он становился страшен со шваброй в руках. У старика, который целыми днями сидел сиднем на своем месте и с самого утра дремал, вдыхая аппетитные кухонные запахи, обнаруживались вдруг воинственный пыл и кровожадные инстинкты. Словно какой-нибудь варвар, он налетал на кровать, опрокидывал стулья, раскачивал картины, переворачивал столы, громыхал кувшинами и мисками, таскал ботинки Дюрталя за шнурки, как головы побежденных врагов за волосы, — одним словом, брал жилище штурмом и, явно путая мирную квартиру с баррикадой, в облаке пыли водружал над поверженной мебелью свою половую тряпку, очевидно представлявшуюся ему чем-то вроде знамени.

Дюрталь хоронился тогда в тех комнатах, на которые папаша Рато пока не покушался. В этот день ему пришлось оставить рабочий кабинет, на который неистовый воитель обрушился в первую очередь, и перебраться в спальню. Портьера осталась незадернутой, и Дюрталь мог лицезреть спину своего недруга, начинавшего вокруг стола пляску охотника за скальпами — щетка над его головой напоминала головной убор индейца. «Если бы мне было известно, когда именно заявится этот болван, я бы на это время уходил», — думал Дюрталь, скрипя зубами. В эту минуту папаша Рато как раз истязал паркет — подобно заправскому полотеру, он скакал на одной ноге и рычал, словно зверь, водя взад-вперед щеткой. С победоносным видом, весь в поту, он появился в проеме двери с явным намерением расправиться со спальней, в которой укрывался Дюрталь. Тому пришлось ретироваться в сдавшийся на милость победителя кабинет; кот, согнанный с места всем этим шумом, последовал за хозяином, ни на миг не прекращая тереться о его ноги.

Звонок в дверь — это был Дез Эрми — оказался как нельзя более кстати.

— Надеваю ботинки, и мы немедленно уходим, — закричал Дюрталь. — Нет, ты только взгляни, — он провел по столу рукой, и пальцы покрылись серой пылью, — этот маньяк переворачивает все вверх дном, воюет неизвестно с чем, а в результате пыли потом больше прежнего!

— Ну и что, — философски возразил Дез Эрми, — пыль — это прекрасно. На вкус она как лежалый сухарь, а запахом напоминает старинные книги. Пыль — невесомый бархат, покрывающий вещи, мелкий сухой дождь, который умеряет яркие тона и варварские краски. Пыль — символ покинутости, покров забвения. Не выносят ее лишь некоторые типы, над чьей жалкой судьбой ты наверняка не раз задумывался. Представь себе, как живут люди в парижских крытых галереях. Вообрази, к примеру, чахоточного, который харкает кровью и задыхается в комнате на первом этаже под двускатной стеклянной крышей Панорамы. Окно распахнуто, в него врывается облако пыли вперемешку с холодными струями табачного дыма и запахом пота. Бедняге душно, он умоляет дать ему воздуху; кто-нибудь бежит к окну и… прикрывает его. А надо было, наоборот, отгородить его от пыли крытого помещения. Пыль, вызывающая кровохарканье и кашель, не такая безобидная, как та, на которую ты жалуешься. Ну что, готов? Тогда пошли.

— Куда? — спросил Дюрталь.

Дез Эрми не ответил. Свернув с улицы де Рэгар, на которой жил Дюрталь, они по Шерш-Миди направились в сторону Круа-Руж.

— Пойдем на площадь Сен-Сюльпис, — промолвил Дез Эрми и, помолчав, закончил свою апологию пыли: — Пыль — напоминание о том, откуда мы вышли и куда возвратимся. Кстати, тебе известно, что трупы толстых и трупы худых людей гложут разные черви? В жирных трупах находят один вид могильных червей — ризофагов, а в тощих другой — так называемых горбаток. Эти последние — явно самые аристократы из могильных червей, аскеты, которые презирают обильную трапезу, гнушаются всякими там вырезками из мясистых грудей, рагу из лакомых жирных животов. Подумать только, мы не равны, даже когда превращаемся в могильный прах! А, ну вот мы и пришли!

Они остановились там, где улица Феру выходила на площадь. Дюрталь поднял голову и над открытым боковым входом церкви Сен Сюльпис^{11} прочел объявление: «Разрешается подниматься на башни».

— Ну что же, воспользуемся приглашением, — бодро предложил Дез Эрми.

— Ты что! В такую погоду! — И Дюрталь показал на черные тучи, так низко бежавшие, подобно фабричному дыму, по мутному небосводу, что железные трубы домов, казалось, прорывали их, вырезая светлые зубцы над крышами. — Чего ради карабкаться по разбитым ступенькам, что там сверху разглядишь? Моросит дождь, уже темнеет. Нет, давай в другой раз!

— Пошли, все равно делать нечего, уверяю тебя, ты увидишь много неожиданного.

— Выходит, ты меня нарочно сюда привел?

— В общем-то да.

— Так бы сразу и сказал!

И следом за Дез Эрми Дюрталь вошел в ворота; небольшая чадящая масляная лампа, подвешенная на гвозде, освещала находившуюся в углублении дверь — вход в башню.

Они долго взбирались в темноте по винтовой лестнице. Дюрталь уже спрашивал себя, не ушел ли сторож, но тут за поворотом показался красный огонек, и, обогнув стену, они очутились перед дверью, над притолокой которой тускло кровоточила крошечная лампада.

Дез Эрми дернул за шнур звонка, и дверь распахнулась. Прямо перед собой на уровне глаз они увидели на ступеньках освещенные ноги — верхнюю часть тела открывшего им человека скрывала темнота.

— Ах, так это вы, господин Дез Эрми! — Говоривший слегка наклонился вперед, и в освещенном пространстве возникла фигура пожилой женщины. — Вот хорошо! Луи будет рад вас видеть.

— Он у себя? — пожимая руку хозяйке дома, спросил Дез Эрми.

— Он наверху. Может, передохнете немного?

— Передохнем на обратном пути, если вы не против.

— Тогда поднимайтесь, пока не увидите решетчатую дверь. Впрочем, вы все тут знаете не хуже меня!

— Конечно, конечно, до скорого. Да, кстати, познакомьтесь, мой друг Дюрталь.

Оторопевший Дюрталь поклонился во тьму.

— Ах, сударь, Луи так хотел с вами познакомиться, и вот наконец вы пришли!

«Куда это он меня ведет?» — подумал Дюрталь, снова на ощупь двинувшись за приятелем. Короткие дневные лучи пробивались через бойницы, и Дюрталь то погружался в ночь, то вновь выходил к полоскам света.

Восхождению, казалось, не будет конца. Но вот они добрались до решетчатой двери, толкнули ее и, войдя, очутились на деревянном бортике над пропастью — как бы на дощатом краю двойного колодца; одна половина колодца располагалась у них под ногами, другая — над головой. Дез Эрми, который, судя по всему, чувствовал себя здесь как дома, показал рукой на обе пропасти. Дюрталь огляделся.

Он находился посередине башни, заполненной сверху донизу огромными брусами, соединенными косым крестом досками с поперечинами, крепившимися заклепками и болтами величиной с кулак. Никого не было видно. На консоли у стены Дюрталь повернулся и направился к свету, проникавшему через навес из наклонных щитов, отражавших звук.

Склонившись над пропастью, он различал теперь под ногами громады колоколов на обитых железом дубовых перекладинах — темные металлические колпаки из переливавшейся, точно покрытой маслом бронзы, не отражавшей, а поглощавшей дневные лучи.

А отступив назад, в пропасти над головой Дюрталь увидел целые гроздья колокольчиков с отлитыми на них изображениями святых, светившиеся изнутри, там, где висел язык, золотистым светом.

Все, казалось, замерло, лишь ветер вибрировал тонкими щитами, кружился вихрем в деревянной клетке, завывал на винтовой лестнице, забирался под перевернутые колпаки колоколов. Вдруг щек Дюрталя коснулась воздушная струя, тихое веяние уже не такого обжигающего ветра. Дюрталь поднял глаза: один из колоколов заколебался, пришел в движение. Раскачавшись, он звякнул, и вскоре его язык, похожий на гигантский пестик, извлек из бронзовой ступки грозные звуки. Башня дрожала, край колодца, на котором стоял Дюрталь, содрогался, как пол в поезде. Постоянный мощный гул прерывался дробным звоном колоколов.

Дюрталь тщетно всматривался в сумрак — он никого не видел; но вот наконец он различил в пустоте ногу, которая нажимала на одну из двух деревянных педалей, соединенных снизу с каждым из колоколов. И почти улегшись на брус, он разглядел звонаря, который, держась за железные скобы, раскачивался над пропастью, устремив глаза в небо.

Дюрталь был потрясен. Никогда еще он не видел такого бледного, такого необычного лица. Это была не восковая бледность больных, идущих на поправку, и не матовая белизна работниц парфюмерных фабрик, у которых летучие вещества обесцветили кожу, и не тусклая, с сероватым отливом блеклость, какая бывает у растирателей табака. Это была бескровная бледность средневековых узников, до смерти прозябавших в сырой камере, в темном душном застенке, ужас которого неведом современным заключенным.

Глаза звонаря голубели на бледном лице, словно две туманные сферы, — глаза мистика, обладающего даром исторгать слезы покаяния из самых черствых, самых закоснелых душ, но с этими ангельскими очами никак не сочетались кайзеровские усы, напоминавшие засушенный пырей. Этот человек самым непостижимым образом выглядел и кротким, и воинственным в одно и то же время.

Последний раз нажав на педаль колокола, он откинулся всем телом назад и застыл, постепенно приходя в себя. Потом вытер лоб и улыбнулся Дез Эрми.

— Славно, что вы поднялись ко мне! — воскликнул звонарь и спустился ниже — теперь он находился на одном уровне со своими гостями.

Услышав имя Дюрталя, он просиял и пожал гостю руку.

— Я, сударь, можно сказать, давно вас ждал. Однако ваш друг явно не спешил нас знакомить, хотя говорил о вас очень часто. Проходите, проходите, — весело предложил он, — я покажу вам свои владения. Я прочел ваши книги и уверен, колокола вам непременно понравятся. Но на них надо смотреть, поднявшись чуть выше.

И звонарь перескочил со своих стропил на лестницу. Дез Эрми, замыкая шествие, подтолкнул Дюрталя вперед.

Пока они вновь карабкались по винтовой лестнице, Дюрталь спросил приятеля:

— Почему же ты не сказал мне, что твой друг Каре — а ведь это он — звонарь?

Ответить Дез Эрми не успел — они уже выбрались под каменные своды башни, и Каре, посторонившись, пропустил их вперед. Они очутились в круглой комнате, посередине которой, прямо у ног, зияло большое отверстие, окруженное железными перилами, покрытыми оранжевой ржавчиной.

Подойдя ближе, можно было видеть самое дно пропасти. Это был сделанный из песчаника край самого настоящего колодца, который, казалось, ремонтировали — балочные перекрытия, поддерживавшие колокола, походили на сооруженные по всей высоте строительные леса.

— Подходите, не бойтесь, сударь, — сказал Каре. — Прекрасные у меня питомцы, не правда ли?

Дюрталь, однако, почти не слушал звонаря, от высоты у него кружилась голова, его притягивал этот зияющий провал, откуда через равные промежутки времени доносился отдаленный затихающий гул колокола — махина еще покачивалась, прежде чем застыть в полном покое.

Дюрталь отступил назад.

— Может, подниметесь на самый верх? — предложил Каре, показывая на железную лестницу в стене.

— Пожалуй, лучше в другой раз.

Спустившись ниже. Каре, теперь уже молча, открыл еще одну дверь. Они вошли в большое складское помещение, загроможденное огромными искореженными и потрескавшимися статуями святых и апостолов. Тут были святые Матфеи без ног и с вывороченными руками, святые Луки, опирающиеся на обезображенных быков, святые Марки, кривые на один глаз и с отколовшимися бородами, святые Петры с культями и без ключей.

— Когда-то здесь висели качели, — сказал Каре, — и сюда набегало множество девчонок. А потом, как это нередко бывает, все обратили во зло… В сумерки за несколько су тут выделывали такое! В конце концов кюре распорядился убрать отсюда качели и запереть помещение.

— А это что? — спросил Дюрталь, заметив в углу большой круглый кусок металла, как бы огромную получашу, покрытую пылью и задернутую полотняными полосами, словно рыболовной сетью со свинцовыми шариками грузил, напоминавшими свернувшихся пауков.

— Ах это. — И затуманившийся взгляд Каре снова ожил и загорелся. — Это верхняя часть одного очень древнего колокола, он издавал звуки, которые теперь не услышишь, то были божественные звуки, месье.

Внезапно его прорвало:

— Дез Эрми, должно быть, говорил вам, что с колоколами теперь худо, вернее, худо со звонарями, они просто перевелись. В наши дни в колокола звонят подручные угольщиков, кровельщики, каменщики, бывшие пожарные, нанятые за франк на площади! Взглянули бы вы на них! Да что там! Объявились даже такие кюре, доложу я вам, которые не постесняются сказать: «Наймите на улице солдат за десять су, и пусть себе трезвонят». Дело дошло до того, что недавно, кажется, в соборе Нотр Дам, один такой звонарь не успел вовремя убрать ногу, и колокол со всего размаху обрушился на нее… Отрезал начисто, как бритвой…

Духовенство тратит тридцать тысяч франков на балдахины, разоряется на музыку, в церкви им, видите ли, понадобился газ и куча всякой ерунды. А когда речь заходит о колоколах, они пожимают плечами. Да знаете ли вы, господин Дюрталь, что во всем Париже осталось лишь два мастера: я и папаша Мишель. Он холостяк и ведет такой образ жизни, что его нельзя постоянно держать при церкви. Звонарь он бесподобный, никто так теперь не умеет строить звон, но и ему все обрыдло — день-деньской пьет, а там пьяный не пьяный идет звонить, потом снова заглядывает в бутылку и заваливается спать. В общем, дело дрянь. Сегодня утром с пастырским визитом к нам прибыл Его Высокопреосвященство. В восемь нужно было приветствовать его колокольным звоном. Трезвонили все шесть колоколов, которые вы здесь видели. Нас внизу собралось шестнадцать человек. Что за жалкое было зрелище! Раскачивали колокола, как мешки с дерьмом, лупили в них почем зря, вызванивали кто в лес, кто по дрова.

Они спустились ниже, Каре какое-то время хранил молчание.

— Колокола, — сказал он, обернувшись и уставившись на Дюрталя пронзительно голубыми глазами, — колокола, сударь, вот подлинно церковная музыка.

Они оказались над папертью в большой крытой галерее, над которой возвышались башни. Каре с улыбкой показал на целый набор крохотных колокольчиков, размещенный на планке между двумя столбами. Он дергал за веревки, получая нежный медный перезвон, и, в восхищении выкатив свои подернутые мечтательной поволокой сферы и вздернув усы, прислушивался к водопаду звуков, таявших в тумане.

Внезапно Каре отбросил веревки и вздохнул:

— Была когда-то у меня задумка воспитать учеников, но никто не хочет обучаться ремеслу, которое оплачивается все хуже и хуже, ведь сейчас даже на обручении не звонят, и на колокольню теперь редко кто забредает. По правде говоря, — продолжал он, спускаясь, — я-то не жалуюсь. Городские улицы наводят на меня тоску. Мне становится не по себе, когда приходится выходить в мир. Так что я покидаю свою колокольню лишь утром и только затем, чтобы с другого конца площади притащить несколько ведер воды. Но моя жена здесь, на верхотуре, скучает. Да и то сказать, страшно, через бойницы попадает снег, и порой, когда разбушуется ветер, заваливает все входы и выходы.

Они подошли к жилищу Каре.

— Входите, господа, — сказала жена звонаря, ждавшая их на пороге. — Вы заслужили небольшой отдых. — И она кивнула на стол, где стояли четыре стакана.

Каре раскурил небольшую вересковую трубку, а Дез Эрми и Дюрталь принялись скручивать папиросы.

— У вас тут славно, — сказал Дюрталь, чтобы прервать молчание.

Они находились в просторной сводчатой комнате с каменными стенами, свет в которую проникал из полукруглого окна у самого потолка. Помещение с выложенным плитками полом, покрытым видавшим виды ковром, было обставлено весьма скудно: круглый обеденный стол, старые глубокие кресла, обитые синим с черным отливом утрехтским бархатом, маленький буфет, на котором стояла посуда из бретонского фаянса, кувшины и блюда; напротив буфета из лакированного ореха — небольшой книжный шкаф черного дерева, вмещавший книг пятьдесят, не более.

— Что, на книги смотрите? — спросил Каре, проследив за взглядом Дюрталя. — Ах, не обессудьте, сударь, здесь только то, что нужно мне для работы.

Дюрталь подошел ближе: сплошь труды, посвященные колоколам. Он присмотрелся к названиям.

На старинном очень тонком пергаментном томе Дюрталь разобрал сделанную от руки порыжевшую надпись: «О колокольном звоне» Жерома Магнуса 1664, тут же стояли «Любопытное и назидательное собрание сведений о церковных колоколах» падре Рэми Карре, еще один «Назидательный сборник» без указания автора, «Трактат о колоколах» Жана Батиста Тьера, кюре Шампрона и Вибрея, увесистый том архитектора де Блавиньяка, другой потоньше, «Очерки о символике колокола» приходского священника из Пуатье, «Заметки» аббата Барро^{12} и, наконец, ряд брошюр в серой обертке, без типографской обложки и без названия.

— Это что, самых лучших работ тут нет, — вздохнул Каре, — «Комментариев о колоколах» Анжело Рокка и «О колокольном звоне» Персикеллиуса. Но, черт возьми, это такие редкие книги, их если и найдешь, все равно не купишь — кусаются.

Взгляд Дюрталя скользнул по другим книгам — все больше теологическая литература: Библия на латинском и французском языках, «Подражание Иисусу Христу»,^{13} пятитомная «Мистика» Гёрреса,^{14} «История и теория религиозного символизма» аббата Обера, «Словарь ересей» Плюке, жития святых.

— Художественной литературы у меня нет, но Дез Эрми дает мне почитать то, что ему самому интересно.

— Ты совсем заговорил человека, — сказала Каре жена, — дай же гостю сесть.

И она протянула Дюрталю полный стакан сидра, настоящего, пенящегося, ароматного. Он с удовольствием выпил и похвалил напиток.

Хозяйка рассказала, что сидр из Бретани, его приготовили ее родители, живущие в Ландевеннеке, на ее родине.

Радости ее не было предела, когда Дюрталь вспомнил, что когда-то провел день в этой деревушке.

— Выходит, мы старые знакомые, — заключила она, пожимая ему руку.

Дюрталь размяк от тепла печки, зигзагообразная, висевшая под потолком труба которой выходила наружу через лист жести, заменявший одно из оконных стекол, впрочем, возможно, виной тому была расслабляющая атмосфера доброжелательности, исходившая от Каре и его жены, немолодой женщины с изможденным, кажущимся несколько простоватым лицом и с жалостливым искренним взглядом. Мысли Дюрталя унеслись далеко. Глядя на эту уютную комнату, на этих славных людей, он думал: «Хорошо бы обзавестись такой вот гаванью, наведя, правда, здесь порядок, и в здоровой, приятной обстановке высоко над Парижем, под самыми облаками зажить отшельником, тогда бы я за несколько лет закончил книгу. Какое сказочное счастье обитать вне времени, перелистывать старинные манускрипты в приглушенном свете горящей лампы, не обращая внимания на бурный поток человеческой глупости, разбивающийся о подножие башни». Дюрталь невольно улыбнулся наивности своей мечты.

— Все равно тут у вас хорошо, — сказал он, как бы подводя итог своим размышлениям.

— Не обольщайтесь, — возразила хозяйка. — Помещение, правда, большое, у нас две спальни и несколько каморок, но здесь так неудобно и так холодно. И кухни нет, — заключила она, показывая на кухонную плиту, которую пришлось поставить прямо на тесной лестничной площадке. — И потом, я старею, мне уже трудно взбираться по стольким ступенькам, возвращаясь из магазина.

— В этом колодце и гвоздя не вобьешь, — грустно вздохнул звонарь. — Гнется о тесаный камень, и все тут. Впрочем, я-то пообвык, а вот она мечтает остаток своих дней провести в Ландевеннеке.

Дез Эрми поднялся. Хозяева дома и гости обменялись рукопожатиями, и чета Каре взяла с Дюрталя клятвенное обещание, что он придет еще.

— Какие замечательные люди! — воскликнул тот, когда они с Дез Эрми уже шли по площади.

— Не говоря уже о том, что Каре неоценимый советчик по самым разным вопросам. Он основательно разбирается в весьма премудрых материях.

— Но послушай, как же получилось, что столь образованный человек — такие на дороге не валяются — вдруг посвятил себя грубому физическому труду… как простой рабочий, в общем?

— Слышал бы он тебя! Средневековые мастера колокольного звона, видишь ли, были избранной кастой, и даже люди знатные относились к ним с подобающим уважением. Правда, сегодняшние звонари уже не те. Не знаю, почему Каре так увлекся колоколами: учился он в семинарии в Бретани, и там его посетили сомнения, достоин ли он сана священника. Каре приехал в Париж и поступил в ученики к очень образованному и весьма знающему мастеру колокольного звона отцу Жильберу, который у себя в келье, в соборе Нотр Дам, хранил редкие старинные карты Парижа. Сей почтенный мэтр тоже был отнюдь не ремесленником и истово коллекционировал документы, касающиеся парижской старины. После собора Нотр Дам Каре обосновался в Церкви Сен Сюльпис, где и работает уже пятнадцать лет.

— А ты-то как с ним познакомился?

— Сначала как врач. Потом мы подружились и дружим вот уже лет десять.

— Странно! Он совсем не похож на бывших семинаристов с их скрытным и угрюмым нравом.

— Каре осталось еще несколько лет, — как бы размышляя вслух, произнес Дез Эрми, — потом ему лучше было бы умереть. Церковные власти, которые уже провели в колокольни газ, не преминут обзавестись электрическими колоколами. Славное будет зрелище, когда все эти средневековые махины соединят проводами. Это будет чисто протестантский звон, короткий, резкий, словно приказ фельдфебеля, которому нельзя не подчиниться.

— Тогда-то жена Каре сможет переехать в свой родной Ле-Финистер!

— Не получится, они ведь очень бедны. И потом, без колоколов Каре пропадет — не вынесет разлуки со своими громогласными исполинами. Любопытно, как человек сживается с теми предметами, в которые вкладывает душу. Так рабочий холит свой станок. В конце концов, к вещи, которой ты управляешь и о которой заботишься, прикипаешь душой, как к живому существу. Положим, колокол — инструмент особый. Ему дают имя, как человеку, его освящают. Согласно церковным канонам, епископ освящает внутренность его чаши крестообразными помазаниями миром.^{15} Ведь своим звоном колокол призван нести утешение умирающим в их предсмертных муках. Воистину, колокол — глашатай Церкви. Его глас звучит под небосводом, подобно тому, как под сводами храма звучит голос священника. Это отнюдь не мертвый слиток бронзы, перевернутая ступка, которую можно вот так запросто, как марионетку, дергать за веревочку. Добавлю тут же, что, подобно старым винам, колокола с годами облагораживаются. Их пение делается полнозвучнее, мягче, они теряют суховатость и резкость тона. Это отчасти объясняет, почему человек к ним так привязывается.

— Да ты, я смотрю, дока!

— Я? — засмеялся Дез Эрми. — Скажешь тоже, сам я в колоколах полный профан — лишь передаю слова Каре. Впрочем, если это тебя интересует, обратись к нему. Он расскажет тебе о символическом значении колоколов. В этом вопросе Каре неистощим, здесь ему нет равных, настоящий кладезь премудрости.

— Помню, — задумчиво сказал Дюрталь, — во время болезни я ночами, как избавления, ожидал утреннего призывного звона колоколов, ведь мой дом рядом с монастырем, на улице, где воздух с самого раннего утра напоен волнами благовеста. На рассвете я чувствовал, как далекие подспудные звуки ласково баюкают меня, осторожно покачивают, нежат. Казалось, в мою страждущую душу проливался целительный бальзам. Я словно воочию видел, как люди, стоя в церкви, молятся за других, а значит, и за меня. И мне уже не было так одиноко. Эти звуки и правда предназначены прежде всего страдающим бессонницей больным.

— Не только. Колокола укрощают воинственный дух. Если вдуматься, очень верна латинская надпись, сделанная на одном из них: «Смиряю ожесточенные сердца».

Беседа с Каре не давала Дюрталю покоя, когда он однажды вечером в одиночестве предавался на своем ложе размышлениям. Слова звонаря о том, что истинная церковная музыка — это колокольный звон, звучали у него в ушах. Мысль Дюрталя погрузилась в глубь веков, и он как бы увидел длинную череду средневековых монахов и коленопреклоненную паству, которая откликалась на призывный звон и по каплям вбирала в себя подобные чудодейственной панацее чистые мелодичные звуки колоколов.

Ожили в памяти все известные Дюрталю подробности старинных богослужений: благовест к заутрене, трезвон, рассыпавшийся, подобно зернам четок, по тесным извилистым улицам с остроконечными башенками, каменными щипцами крыш с круглыми сторожевыми вышками, зубчатыми стенами с бойницами, трезвон, отмечающий часы служб — первый, третий, шестой и девятый, — вечерню и повечерие. Радости горожан вторил звонкий смех маленьких колокольчиков, а их горю — скорбные рыдания тяжелых колоколов.

В ту пору звонари были истинными мастерами своего дела, которые отзывались на душевное состояние горожан, распространяя в воздухе звуки веселья или печати. И колокол, которому они служили, как покорные сыновья или преданные слуги, сделался, подобно самой Церкви, доступным и смиренным. Порой, в дни базаров и ярмарок, он, словно священник, совлекающий свое облачение, оставлял благочестивые звуки и вступал в беседу с простым людом, приглашая его в дождливое время под своды храма обсуждать свои проблемы, и святость места заставляла даже самых грубых при неизбежных спорах по запутанным торговым делам проявлять ныне навсегда утраченную порядочность.

Теперь язык колоколов утерян, их звуки невнятны, пусты и лишены сокровенного смысла. Каре не заблуждался на этот счет. Живя вне человеческого общества, в воздушном склепе, он верил в свое искусство, и, следовательно, теперь его жизнь лишалась всякого смысла. Он влачил жалкое существование никому не нужного изгоя, никчемность и допотопность которого в глазах праздной публики, беззаботно развлекавшейся на шумных концертах, была попросту смешна. Он казался каким-то ретроградом, чудом сохранившимся реликтом, схожим с обломком, выброшенным на берег рекою времен, обломком, до которого нет дела жалким теперешним носителям сутаны, тем, что зазывают роскошно одетую публику в свои церкви, смахивающие на гостиные, каватинами и вальсами, исполняемыми на больших органах — последняя степень кощунства! — теми, кто сочиняет светскую музыку, штампует балеты и пошлые комические оперетки.

«Бедный Каре, — подумал Дюрталь, задувая свечу. — Еще один отверженный ненавистник современности, такой же, как мы с Дез Эрми. Впрочем, под его опекой колокола, а среди них у звонаря наверняка есть свои любимцы, ради которых он и живет». В общем, очень жалеть Каре не нужно, у него, как и у них с Дез Эрми, есть свое призвание, которое должно скрашивать ему жизнь.

— Ну как твоя работа, Дюрталь?

— Окончил первую часть жизнеописания Жиля де Рэ, бегло перечислил его подвиги и добродетели…

— …которые представляют мало интереса, — закончил его мысль Дез Эрми.

— Разумеется, ведь имя де Рэ уже четыре века сохраняется в памяти потомков лишь благодаря чудовищным порокам, с которыми оно связано. Теперь я перехожу к его преступлениям. Очень трудно, знаешь ли, объяснить, как такой отважный полководец и ревностный католик превратился вдруг в жестокого и коварного богохульника и садиста.

— Да, я что-то не припомню другого случая, чтобы человек столь резко переменился.

— Поэтому биографов и ставит в тупик эта удивительная духовная драма, эта внезапная метаморфоза души, случившаяся как по мановению волшебной палочки, трудно поверить, что все это произошло в действительности, а не на театральных подмостках. Конечно, порок просачивался исподволь, просто до нас не дошло никаких свидетельств, ибо Жиль де Рэ погрязал в грехе тайно, так что ни один из хронистов того времени не заметил злокачественного процесса. Если мы вкратце переберем в памяти все дошедшие до нас детали, то получим следующее: Жиль де Рэ, о детстве которого нам ничего не известно, родился около 1404 года в замке Машкуль на границе Бретани и Анжу. Отец его умер в конце октября 1415 года, и мать, бросив Жиля и его брата Рене де Рэ, почти тут же вышла замуж за сира д’Эстувиля. Жиль переходит на попечение деда, Жана де Краона, сеньора Шантос и ля Суз, «человека старого, дряхлого, ветхого днями», как писали в те времена. Этот мягкосердечный рассеянный старец не присматривает за Жилем, не наставляет его и вскоре отделывается от юноши, женив его 30 ноября 1420 года на Катрин де Туар.

Через пять лет отмечается присутствие Жиля де Рэ при дворе дофина. Современники отзываются о нем как об энергичном, физически крепком человеке поразительной красоты и редкого изящества. Сведений о том, какую роль он играл при дворе, нет, однако восполнить этот недостаток нетрудно, если вспомнить, что к малоимущему королю явился самый богатый из французских баронов. В этот момент Карл VII^{16} действительно находится в отчаянном положении. У него нет ни денег, ни авторитета, ни власти. Города вдаль Луары подчиняются ему неохотно. Положение Франции, истощенной войнами и опустошенной чумой, свирепствовавшей несколькими годами ранее по городам и весям, отчаянное. Она истекает кровью, до мозга костей высосанная Англией, которая, подобно Кракену, спруту из скандинавских легенд, протянула свои щупальца через пролив к Бретани. Нормандии, части Пикардии, Иль-де-Франсу, к северу и центру страны вплоть до Орлеана, а после себя этот страшный монстр не оставляет ничего, кроме разоренных городов и мертвых деревень.

Призывы Карла, который требует займов, снова и снова вымогает деньги и увеличивает подати, ни к чему не приводят. Разграбленные селения, заброшенные поля с рыщущими по ним волчьими стаями — вот тогдашняя Франция, обездоленный народ которой не в силах помочь королю, чье право на престол к тому же подвергается сомнению. Окончательно пав духом, Карл выпрашивает деньги у всех без разбора. В Шиноне в небольшом кругу его приближенных плетутся интриги, которые временами разрешаются убийствами. Устав от травли, в малонадежном пристанище за Луарой он со своими сторонниками в ожидании приближающейся катастрофы ищет утешение в буйных оргиях. Королевство держится чудом, двор живет сегодняшним днем, уповая лишь на разбойничьи набеги и ссуды, которые до поры до времени обеспечивают обильную снедь и изрядную выпивку. Все постепенно забывают о необходимости постоянной боевой готовности и, стараясь не думать о будущем, хлещут вино да тискают девок. Впрочем, что можно было ожидать от вялого, безвольного монарха — отпрыска матери-потаскухи и слабоумного отца?

— Портрет Карла VII кисти Фуке в Лувре^{17} свидетельствует об этом короле красноречивее всех твоих слов. Я часто останавливался перед этой срамной рожей с поросячьими чертами, глазами деревенского лихоимца, землистым цветом кожи и бесформенным ртом, уголки которого опущены с таким плаксиво-лицемерным выражением, что мне при виде его всякий раз приходит на ум захудалый деревенский кюре с перепою. Таким же вот худым и высохшим, настырным и пронырливым, но менее похотливым и более осмотрительным в своей жестокости будет его сын и наследник Людовик XI. Именно Карл VII распорядился убить Иоанна Бесстрашного^{18} и бросил на произвол судьбы Жанну д’Арк — эти его поступки говорят сами за себя.

— Так вот, Жиль де Рэ, который на свои деньги создал армию, был принят при дворе с распростертыми объятиями. Конечно же, он оплачивал турниры и пиры, без конца одалживал деньги придворным, ссужал немалыми суммами самого короля. Однако, несмотря на свои успехи, он, похоже, не пошел по стопам Карла VII, который, заботясь лишь о своей собственной персоне, погряз в разврате. Мы вскоре обнаруживаем Жиля де Рэ в Анжу и Мэне, которые он обороняет от англичан. Как утверждают хроники, он был «хорошим, смелым полководцем», но ему пришлось бежать, разбитому численно превосходящим противником. Соединившись, английские армии волнами обрушились на Францию, проникая все дальше и дальше. Король подумывал уже отступить на юг, оставив страну врагу. В этот момент и появилась Жанна д’Арк. Жиль возвращается к Карлу, который поручает ему охранять и защищать Орлеанскую Деву. Жиль следует за ней повсюду, помогает ей в битвах вплоть до самых стен Парижа, присутствует вместе с ней на коронации в Реймсе, где, как свидетельствует Монтреле, король за отвагу присваивает ему — двадцатипятилетнему юноше — звание маршала Франции.

— Надо же! — перебил Дюрталя Дез Эрми. — Быстро же тогда продвигались по службе. Видно, они не были такими тупоголовыми болванами, как теперешние солдафоны в галунах и позументах.

— Не надо тогдашнее звание маршала смешивать с тем, чем оно стало впоследствии, при Франциске I и особенно во времена Наполеона. Как вел себя Жиль де Рэ по отношению к Жанне д’Арк? Мы такими сведениями не располагаем. Балле де Виривиль, не приводя никаких доказательств, обвиняет его в измене, аббат Боссар, напротив, утверждает, что он был верен Орлеанской Деве и преданно заботился о ней, причем сей добросовестный биограф подкрепляет свое мнение вполне правдоподобными доводами.

Однако нет никаких сомнений в том, что именно в эти героические для Франции дни Жиль де Рэ все больше проникается мистическим духом — вся его история подтверждает такое заключение. Он находится рядом с этой удивительной девушкой с мужским характером, чья судьба, казалось, доказывала возможность божественного вмешательства в земные дела. Он своими глазами наблюдает чудо: простая крестьянка покоряет придворных, этих бездельников и головорезов, воодушевляет трусливого, готового бежать короля. Происходит невероятное: Девственница, словно послушных ягнят, влечет за собой^{19} Ла Гиров и Ксентраев, Бомануаров и Шабаннов, Дюнуа и Гокуров, всех этих матерых хищников, которые при звуке ее голоса обращаются в овец. Жиль вместе с ними щиплет постную травку проповедей, утром перед битвой причащается, почитает Жанну за святую. И видит Бог, есть за что: Орлеанская Дева заставила снять осаду с Орлеана, короновала короля в Реймсе. Но вот она заявляет, что ее миссия завершена, и, как милости, просит отпустить ее домой. Совершенно ясно, что в подобной обстановке мистические настроения Жиля всходили как на дрожжах — мы видим теперь перед собой полусолдата-полумонаха.

— Прости, что перебиваю, но я не уверен так, как ты, что явление Жанны д’Арк пошло Франции на пользу.

— Что ты имеешь в виду?

— Да ты послушай. Согласись, что на стороне Карла VII выступали большей частью головорезы с юга, алчные и жестокие грабители, которых ненавидело даже население, прибегавшее к их защите. Столетняя война была, по существу, войной Юга и Севера. Англичане в ту эпоху были норманнами, которые когда-то завоевали Англию и передали ей свою кровь, обычаи, язык. Если бы Жанна д’Арк осталась со своим шитьем при мамаше, Карл VII лишился бы власти и война сошла бы на нет. Плантагенеты царствовали бы над Англией и Францией, которые в доисторические времена, когда Ла-Манша не было, составляли одну территорию и имели общих предков. Тогда бы существовало единое мощное северное государство, которое распространило свои границы до Лангедока, объединив людей со схожими вкусами, наклонностями, нравами. Коронование же Валуа в Реймсе породило какую-то разномастную, нелепую Францию. Оно развело в разные стороны однородные элементы и связало воедино несовместимые, враждебные друг другу народы. Оно одарило нас — и, увы, надолго — родством с людьми со смуглой кожей и блестящими глазами, с этими любителями шоколада и пожирателями чеснока, вовсе не французами, а скорее испанцами или итальянцами. Одним словом, не будь Жанны д’Арк, французы не оказались бы сегодня потомками этих шумных, ветреных, вероломных бахвалов и не принадлежали бы к проклятой латинской расе, черт бы ее побрал!

Дюрталь пожал плечами.

— Скажи пожалуйста, — проговорил он, смеясь, — а ты, оказывается, патриот! Твои речи как нельзя лучше доказывают, что тебе небезразлична родная страна, вот уж не подозревал.

— Конечно небезразлична, — ответил Дез Эрми, закуривая папиросу. — Впрочем, я скорее соглашусь с древним поэтом, писавшим: «Где хорошо, там и родина». Мне же хорошо только с северянами. Но я тебя перебил. Мы отвлеклись, так о чем ты говорил?

— Не помню. Ах да, я говорил, что Орлеанская Дева выполнила свою миссию. Встает вопрос: что стало с Жилем потом, после того как казнили Жанну? Об этом практически ничего не известно. Сохранились лишь сведения о том, что во время дознания он находился в окрестностях Руана, но я далек от того, чтобы, по примеру некоторых его биографов, заключать отсюда, будто он собирался спасти Жанну д’Арк.

Потеряв нашего героя на некоторое время из виду, мы находим его, уже двадцатишестилетнего, в уединении в замке Тиффож. Прежний бравый вояка, лихо размахивавший мечом, превратился в меланхоличного, погруженного в свои думы затворника. Именно в это время он совершает первые преступления. В нем проявляются черты художника и ученого, которые во все более сгущающейся мистической атмосфере замка провоцируют его на самые изуверские злодеяния, не имеющие себе равных по своей изощренной жестокости.

Он, барон де Рэ, так одинок среди своих современников. В то время как люди его положения были самыми обыкновенными скотами, Жиль де Рэ жаждал безумной изысканности искусства, беспредельной глубины литературы — к этому времени относится его трактат по демонологии, посвященный таинствам заклинания падших ангелов, — он восхищался церковной музыкой и окружал себя лишь редкими уникальными вещами.

Жиль де Рэ слыл знатоком латинской культуры, великодушным, надежным другом. У него была библиотека, необычная для той поры, когда круг чтения составляли лишь богословские труды и жития святых. До нас дошли упоминания о некоторых из его манускриптов: Светоний, Валерий Максим, Овидий — на пергаментной бумаге, в красных кожаных переплетах, с золочеными застежками и ключами. Книги были его страстью, и он ни при каких обстоятельствах не расставался с ними. Нанятый им на службу художник по имени Томас украшал их виньетками и миниатюрами. Сам Жиль писал эмали, которые один найденный с превеликим трудом мастер вставлял как драгоценные украшения в переплеты. Мебель замка отличалась изысканной роскошью и необычностью форм. Жиль де Рэ замирал от восторга перед церковными облачениями, нежнейшими шелками и старинной, золотисто-сумрачной парчой. Истинный гурман, он питал пристрастие к обильно приправленным блюдам, крепким ароматным винам, мечтал о редкостных драгоценностях, неведомых металлах, небывалых камнях. Вот уж воистину Дез Эссент пятнадцатого столетия!^{20}

Все эти прихоти стоили огромных денег, меньше, однако, чем содержание бесчисленной свиты, в которую входило больше двухсот охранников, рыцари, командиры отрядов, оруженосцы, пажи, и у всех этих людей имелись свои слуги, прекрасно экипированные на средства Жиля. Богатое убранство его часовни и коллегиальной церкви граничило с безумием. В Тиффоже пребывало все епархиальное духовенство, декан, викарии, казначеи, каноники, дьяконы, учителя церковной школы, служки. До нас дошли счета за стихари, епитрахили, ризы, головные уборы, отороченные тонким беличьим мехом. Замок буквально ломился от уникальной церковной утвари; чего там только не было: и напрестольная пелена из ярко-красной материи, и изумрудные шелковые пологи, и отделанная золотом красно-фиолетовая бархатная мантия, еще одна — из ярко-оранжевой шелковой узорчатой ткани, и атласные облачения дьяконов, и лепные балдахины, не считая всевозможных блюд, чаш, чеканных, украшенных кабошонами дароносиц, оправ для драгоценных камней, рак со святыми мощами, среди которых главная — серебряная рака с мощами святого Гонория, а сколько там было ювелирных изделий, которые обитавший в замке золотых дел мастер выполнял по вкусу Жиля. Стол накрывали для любого гостя. Целые вереницы странников со всех концов Франции направлялись к этому замку, где художники, поэты, ученые находили царский прием, возможность вести в достатке беззаботную жизнь; их встречали щедрыми дарами и еще более щедро награждали на прощание.

Эти траты ударили по состоянию Жиля де Рэ, и без того изрядно подорванному чрезвычайными расходами военного времени. Тогда он встал на страшный путь: занимал деньги у самых отвратительных, самых гнусных ростовщиков, закладывал замки, продавал земли. Порой доходил до того, что отдавал под залог церковные облачения, драгоценности, книги.

— Какое-то странное удовлетворение испытываешь оттого, что в Средневековье способы разориться не особенно отличались от нынешних, — вставил Дез Эрми. — Правда, тогда не было Монако, нотариусов и бирж!

— Зато были черная магия и алхимия. Из документа, который наследники Жиля направили королю, явствует, что не прошло и восьми лет, как баснословное состояние Жиля улетучилось! Сначала за бесценок одному военачальнику отошли поместья Конфолан, Шабанн, Шатоморан, Ломбер; далее наступил черед ленного владения Фонтен-Милон; потом епископ Анжера приобретает земли Граткюиса, а Гийом ле Феррон совсем по дешевке — крепость Сен Этьен де Мер Морт. Наконец, Жиль за бесценок отдает замок Блазон и Шемиле некоему Гийому де ля Жюмельеру, который отказался платить даже эту смехотворную сумму. Взгляни, здесь целый перечень округов, лесных угодий, соляных копей, лугов, — сказал Дюрталь, показывая большой лист бумаги, куда он тщательно выписал все акты купли-продажи. — Напуганные этими безрассудными выходками, родные маршала стали умолять короля вмешаться. Действительно, в 1436 году Карл VII, убедившийся, по его словам, «в из рук вон плохом ведении хозяйства сиром де Рэ», запретил тому на своем большом совете и в письмах, отправленных из Амбуаза, продавать и передавать в чужую собственность крепости, замки и земли. Это распоряжение лишь ускорило разорение лишенного, по существу, имущественных прав Жиля де Рэ. Величайший скряга, самый главный ростовщик своего времени герцог Бретани Иоанн V отказался обнародовать в своих владениях этот эдикт, о котором он тем не менее тайком оповестил тех своих подданных, кто имел дело с Жилем. Никто теперь не осмеливался покупать у маршала поместья из страха навлечь на себя ненависть герцога и гнев короля, так что Иоанн V остался единственным покупателем и мог устанавливать свои цены. Можешь себе представить, что это были за цены!

Теперь понятно, почему Жиль отвернулся от своих родных, которые настойчиво просили короля написать эти грамоты, и почему он до конца своей жизни не заботился больше ни о жене, ни о дочери, которых отправил с глаз долой в отдаленный замок Пузож.

Так вот, если теперь вернуться к вопросу, как и по каким причинам Жиль оставил двор, то ответ, по крайней мере частичный, содержится, я думаю, в самих этих фактах.

Очевидно, уже давно, много раньше, чем маршал уединился в своих владениях, его жена и другие родственники начали осаждать Карла VII жалобами. Кроме того, придворные должны были ненавидеть Жиля за его богатство и роскошный образ жизни. Король, с легким сердцем отрекшийся от Жанны д’Арк, сочтя, что она ему больше не пригодится, искал случая отплатить злом за те услуги, которые оказал ему Жиль. Когда Карл, тогда еще дофин, нуждался в деньгах на свои попойки или на снаряжение войска, маршал не казался ему столь уж расточительным, теперь же, когда тот наполовину разорился, он упрекал его за проявления чрезмерной щедрости, не подпускал к себе, подвергал нападкам и засыпал угрозами.

Ясно, что Жиль оставил двор без какого бы то ни было сожаления. Но это еще не все. Он, несомненно, устал от кочевой жизни, возненавидел походную обстановку и, конечно же, спешил вернуться к спокойному времяпрепровождению, к своим книгам и коллекциям. По-видимому, именно в этот период Жиль де Рэ весь без остатка отдался своей давней страсти к алхимии. Да, да, этой наукой, которая вскоре привела его к демономании — барон надеялся с помощью алхимического золота спастись от надвигавшейся нищеты, — он увлекся раньше, еще будучи богатым. Судя по всему, Жиль подвигнул себя на Великое Деяние около 1426 года, когда его сундуки еще ломились от денег.

Итак, мы вновь встречаемся с ним в Тиффожском замке, склоненным над ретортами. С этого момента и начинается та бесконечная череда преступлений, связанных с магией и замешанных на жестоком садизме, которые я хочу описать.

— Но это вовсе не объясняет, — прервал его Дез Эрми, — как из человека благочестивого он вдруг превратился в отъявленного сатаниста, из мирного ученого — в растлителя малолетних, хладнокровного убийцу невинных младенцев.

— Я же тебе сказал, документов, которые связали бы эту столь странно распадающуюся надвое жизнь, не существует. Но на основании сказанного ты можешь, я думаю, распутать множество нитей. Если не возражаешь, остановимся на этом подробнее. Я уже отмечал, что Жиль де Рэ стал настоящим мистиком. Он оказался свидетелем самых удивительных событий, какие когда-либо демонстрировала история. Знакомство с Жанной д’Арк конечно же усилило его порыв к Богу, а от мистической экзальтации до сатанинской бездны — всего один шаг. В метафизике крайности сходятся. Он извратил страстную святость молитв, и к этой кощунственной инверсии его подтолкнула толпа священников-святотатцев, алхимиков и заклинателей демонов, окружавшая маршала в Тиффоже.

— Получается, что злодеяния Жиля предопределила Орлеанская Дева?

— Да, в какой-то степени, если принять во внимание, что она разожгла пыл в человеке без дна, ни в чем не знавшем удержу, готовом на все: и на подвиг святости, и на бездну преступления. И потом, никакой переходной стадии не было. Сразу после смерти Жанны он попал в руки колдунов, которые были самыми отъявленными негодяями и в то же время людьми прозорливыми и просвещенными. Они наведывались к нему в Тиффож — великолепные латинисты, остроумные собеседники, знатоки забытых законов, хранители древних герметических тайн. Жилю они, конечно, были ближе, чем Дюнуа и Ла Гиры. В пятнадцатом столетии все эти чародеи, которых биографы в один голос пытаются представить — на мой взгляд, совершенно напрасно — вульгарными паразитами и прожженными мошенниками, были, по сути, аристократами духа. В эпоху невежества и смут им не нашлось места в Церкви, где они согласились бы, разумеется, лишь на роль кардинала или Папы, и потому им не оставалось ничего иного, как укрыться у такого могущественного сеньора, как Жиль де Рэ, единственного в ту пору умного и образованного суверена, способного их понять.

Итак, с одной стороны — врожденная склонность к мистицизму, а с другой — ежедневное общение с учеными адептами сатанизма. Надвигающаяся бедность, которую, как ему кажется, только дьявол властен предотвратить, и неудержимая, безумная тяга к запретному знанию — все это объясняет, почему постепенно, по мере того как крепнут его связи с алхимиками и колдунами, Жиль де Рэ погружается в оккультизм, который толкает его на самые невероятные преступления.

Впрочем, убийствами детей, к которым Жиль де Рэ обратился не сразу — он стал насиловать и умерщвлять мальчиков лишь после того, как алхимические эксперименты не дали результатов, — наш герой не особо выделялся среди аристократов своего времени. Он превосходит их лишь блеском разврата и обилием жертв. Это чистейшая правда — почитай Мишле, и сам увидишь, что в ту пору сильные мира сего были страшнее зверей. Ты найдешь там некоего сира де Жиака, который, отравив свою жену, сажает ее на лошадь, и пускает кобылу во весь опор… Другой — имя я запамятовал — хватает своего отца, тащит босого по снегу, а потом преспокойно бросает его в подземную темницу, где тот в течение нескольких дней умирает медленной смертью от холода и голода. А сколько там таких! Я тщетно искал каких-либо упоминаний о злодеяниях, совершенных маршалом в военное время, и ничего не обнаружил, разве что многочисленные казни, свидетельствующие, кстати, о том, что наш герой питал явное пристрастие к виселице: он любил вздергивать на ней еретиков-французов, захваченных в рядах англичан или в городах, не слишком преданных королю. Пристрастие к этому роду казни обнаруживается у него позже, в замке Тиффож.

В заключение ко всем этим причинам присовокуплю чудовищную гордыню, гордыню, которая побуждает его заявить на процессе: «Я родился под звездой избранных — никто и никогда не осмелится совершить то, что совершил я». Безусловно, маркиз де Сад рядом с ним не более чем робкий обыватель и жалкий выдумщик.

— Как странно, бездна преисподней всегда разверзается на вершинах святости, — задумчиво заметил Дез Эрми. — Две крайности, два полюса, две бездны — одна ведет в небо, другая — в ад… Отвращение к бессилию, ненависть к посредственности — наверное, самые снисходительные слова, которые можно отнести к сатанизму.

— Возможно, так оно и есть. Гордиться тем, что в преступлениях достиг той высоты, какой святые достигают в добродетелях, — в этом весь Жиль де Рэ!

— Все равно тема эта непростая.

— Разумеется. Сатана в Средние века был страшен — тому свидетельством множество документов.

— А в наш век? — Дез Эрми встал.

— В наш?

— Да, да, именно в наш век сатанизм, связанный тайными нитями со Средневековьем, свирепствует, как никогда.

— Послушай, ты что, хочешь сказать, что сегодня кто-то призывает дьявола и служит черные мессы?

— Совершенно верно.

— Ты уверен?

— Абсолютно.

— Поразительно. Да понимаешь ли ты, старина, как бы мне это помогло в работе, окажись я свидетелем подобных церемоний. Нет, кроме шуток, ты действительно веришь, что в наши дни существуют сатанинские секты? У тебя есть доказательства?

— Есть, но сейчас я спешу, потолкуем об этом в другой раз. Хотя бы завтра вечером у Каре, ведь мы, как ты помнишь, ужинаем у него. Я за тобой зайду. До свиданья, ты же пока обдумай хорошенько свои слова о чернокнижниках: «Им не нашлось места в Церкви, в лоне которой они согласились бы, разумеется, лишь на роль кардинала или Папы» — и поразмысли о том, как отвратительно современное духовенство, пожалуй, наиболее повинное в пышном цветении сатанизма наших дней, ведь без священника-святотатца черная месса не достигает своей полноты.

— Но чего, скажи на милость, добиваются эти священники?

— Всего, — сухо бросил Дез Эрми.

— Ну что же, Жиль де Рэ в свое время тоже испрашивал в подписанном кровью договоре с дьяволом «Знания, Власти, Богатства» — словом, всего того, чего спокон веку так алчно жаждет человечество.

— Скорее входите и грейтесь, — сказала госпожа Каре и, увидев, что Дюрталь вынимает из кармана завернутые в бумагу бутылки, а Дез Эрми выкладывает на стол перевязанные веревкой свертки, воскликнула: — Ах, господа, когда-нибудь мы с вами поссоримся, ну зачем вы так тратитесь!..

— Не лишайте нас этого удовольствия, мадам Каре. А где ваш муж?

— Наверху. С самого утра такой сердитый!

— Холод сегодня ужасный, — заметил Дюрталь. — В такую погоду башня, наверное, не самое приятное место.

— Да он не о себе беспокоится — о колоколах. Вы раздевайтесь.

Гости сняли пальто и подошли к печке.

— У нас не жарко, — вздохнула госпожа Каре. — Чтобы согреть это помещение, нужно, знаете ли, топить день и ночь не переставая.

— Купите переносную печь.

— Нет, только не это. Мы задохнемся.

— В любом случае это было бы неудобно, — вмешался Дез Эрми, — ведь здесь нет дымохода. Правда, если надставить трубу и протянуть ее до окна… Кстати, о таких вот приспособлениях… Ты не находишь, Дюрталь, что эти уродливые железные колена символизируют всю нашу утилитарную эпоху? Сам посуди, в этом изобретении целиком проявился инженер, которого оскорбляет любая вещь, если она не ужасна или не отвратительна на вид. Он как бы говорит нам: хотите жить в тепле, что ж, я вам это устрою, но и только, ничто не должно радовать ваш взор — не будет уютного потрескивания дров, не будет живого и ласкового огня. Одна польза и ничего, кроме пользы, а все эти прекрасные огненные цветы, расцветающие на пламенеющих углях, не более чем игра воображения.

— Да, но разве нет печей с открытым огнем?

— Они еще хуже. Огонь в них за решеткой, пламя как бы в темнице, это зрелище еще печальнее. Ах, эти главные вязанки деревенского хвороста, эти побеги виноградной лозы, которые так хорошо пахнут и золотят комнату своим пламенем. Современная цивилизация и здесь внесла свою лепту. Вещь, доступная самому бедному крестьянину, — непозволительная роскошь для большинства парижан.

Вошел звонарь. С белыми шариками на кончиках взъерошенных усов, в вязаной шерстяной шапке, закрывавшей уши, тулупе, меховых рукавицах, башмаках на деревянной подошве он походил на явившегося с полюса самоеда.

— Я не подаю вам руки, — сказал он, — они у меня в смазке. Ну и погодка! Представляете, я с самого утра натираю маслом колокола, и все равно страшно!

— Страшно?

— Да, вы же знаете, металл на морозе сжимается, появляются трещины, разломы. Холодные зимы порой напрочь губили колокола, которые в такую погоду страдают не меньше нашего. А что, женушка, есть у нас горячая вода умыться? — спросил он уже на ходу.

— Давайте мы поможем вам накрыть на стол, — предложил хозяйке Дез Эрми.

Та, однако, отказалась:

— Нет, нет, все и так готово.

— Ну и благоухание! — воскликнул Дюрталь, вдыхая аромат кипящего супа, в котором среди запаха других овощей особенно выделялся запах сельдерея.

— За стол! — скомандовал появившийся уже в куртке умытый Каре.

Все сели. Разгоревшаяся печь гудела. В этой теплой атмосфере, забыв обо всем на свете, Дюрталь вдруг оттаял душой. В гостях у семейства Каре он чувствовал себя так далеко от Парижа, так далеко от своего времени!

Жилище Каре было бедным, но обстановка — такой приятной, сердечной, дружеской. Все, вплоть до деревенской еды, чистых стаканов, блюдца с подсоленным маслом, кувшина с сидром, сближало собравшихся за столом, освещенным обшарпанной лампой, которая бросала бледно-серебристый свет на грубую, домотканую скатерть.

«К следующему нашему визиту надо будет разжиться в английском магазине банкой апельсинового джема, он с такой приятной кислинкой», — подумал Дюрталь.

По взаимному согласию с Дез Эрми на ужин к звонарю они всегда что-нибудь прикупали. Каре обеспечивал суп, салат, сидр. Чтобы не вводить его в расходы, друзья приносили вино, кофе, водку, сладости с таким расчетом, чтобы еще оставалось и компенсировало траты на суп и мясо, которых одним Каре хватило бы, разумеется, на несколько дней.

— На этот раз удался на славу! — приговаривала госпожа Каре, передавая по кругу красноватого цвета бульон, местами отливавший темным золотом и усеянный топазовыми блестками.

Бульон был крепким, жирным и в то же время нежным — куриные потроха придавали ему благородный вкус.

Все молчали, уткнувшись в тарелки, и пар от благоухающего супа оживлял лица.

— Самое время повторить банальную истину, столь любезную Флоберу: «В ресторане такого не отведаешь», — сказал Дюрталь.

— Не будем бранить рестораны, — возразил Дез Эрми. — Они доставляют особенную радость тем, кто умеет быть внимательным. Вот хотя бы два дня назад: возвращаясь от больного, я заскочил в одно из тех заведений, где за три франка тебе предложат суп, пару вторых блюд на выбор, салат и десерт. У этого ресторана, где я бываю примерно раз в месяц, свои завсегдатаи, люди благовоспитанные — не подступишься: офицеры в штатском, члены парламента, чиновники. Принюхиваясь к подливке с подозрительной рыбой, я смотрел на окружавших меня постоянных посетителей и находил, что они странным образом изменились с того времени, как я побывал здесь в последний раз. Они похудели и словно опухли; глаза либо ввалились, либо под ними появились синяки, розовые мешки; толстяки пожелтели, худые позеленели. Надежнее забытых ядов Эксили страшная еда этого заведения медленно отравляла посетителей. Нетрудно догадаться, как меня это заинтересовало. Я подверг себя токсикологическому эксперименту и обнаружил, тщательно пережевывая пищу, что какие-то ужасные ингредиенты заглушают вкус — тухлую рыбу явно обработали угольным порошком и толченой дубовой корой, чтобы отбить запах, мясо сдобрили маринадами и подкрасили соусами цвета сточной воды, в вина, подцвеченные фуксинами и пахнущие фурфуролом, добавили патоку и гипс. Тогда я решил ходить туда каждый месяц и наблюдать, как все эти люди будут хиреть.

— О! — воскликнула с ужасом госпожа Каре.

— Послушай, — сказал Дюрталь, — да ты сам часом не сатанист?

— Ну вот, Каре, он и добился своего. Хочет, не дав опомниться, втянуть нас в разговор о сатанизме. Правда, я обещал ему побеседовать сегодня вечером на эту тему. Да, да, — заверил медик в ответ на удивленный взгляд звонаря, — вчера Дюрталь, который, как вы знаете, занимается историей Жиля де Рэ, заявил, что обладает всеми сведениями о средневековом сатанизме. Я спросил, есть ли у него такие же данные о сатанизме современном. Хмыкнув, он выразил недоверие, что подобная практика существует и в наши дни.

— И все же это чистая правда, — сразу посерьезнев, подтвердил Каре.

— Прежде чем обсуждать эту тему, — сказал Дюрталь, — я бы хотел задать Дез Эрми один вопрос. Можешь ли ты без шуток, без кривой ухмылки, чистосердечно раз и навсегда ответить мне, веришь ты или нет в католицизм?

— Это он-то! — воскликнул звонарь. — Да он хуже, чем неверующий, он еретик.

— Откровенно говоря, больше всего меня привлекает манихейство,^{21} — ответил Дез Эрми. — Это одна из самых древних и самых понятных религий. Во всяком случае, она лучше других объясняет, почему современный мир обратился в зловонную помойку. Принцип Зла и принцип Добра, бог Света и бог Тьмы — два соперника, которые борются за нашу душу. Это по крайней мере доходчиво. В настоящее время очевидно, что добрый бог потерпел поражение, а злой правит этим миром как хозяин. И я на стороне побежденного, этого у меня Каре, которого подобные теории коробят, не отнимет. По-моему, это благородная идея и честная точка зрения.

— Но манихейство невозможно, — отрезал звонарь. — Две бесконечности не могут сосуществовать.

— Если хорошенько поразмыслить, ничто вообще не может существовать. Стоит только начать обсуждать католические догматы, как они сразу рассыпаются в прах. Эта же идея превосходит человеческое разумение, а значит, две бесконечности могут сосуществовать. Именно о таких идеях говорит Книга Премудрости Иисуса, сына Сирахова^{22}: «Не спорь о вещах, недоступных тебе, потому что многие вещи выше разумения человеческого». В манихействе наверняка было много хорошего, раз его потопили в крови: в конце двенадцатого столетия сожгли тысячи альбигойцев,^{23} исповедовавших это учение. Не стану, однако, утверждать, что манихейцы не злоупотребили своим культом, воздав почести прежде всего дьяволу. Тут я не на их стороне, — после некоторого молчания добавил Дез Эрми и, заметив, что госпожа Каре пошла подавать второе блюдо, поспешно продолжил: — Пока мы одни, могу вам рассказать, что они делали. Один замечательный человек по имени Пселл сообщает нам в книге, озаглавленной «О действии демонов», что они в начале своей церемонии ели экскременты обоих видов и примешивали мужское семя к освященным облаткам.

— Какой ужас! — воскликнул Каре.

— А когда они причащались Телом и Кровью Господними, то выделывали и не такое, — вполголоса сообщил Дез Эрми. — Убивали детей, смешивали их кровь с золой, и это месиво, разведенное в питье, и было у них вином причастия.

— Так это и есть самый настоящий сатанизм, — вставил Дюрталь.

— Ну да, мой друг, к этому я и веду.

— Уверена, что господин Дез Эрми понарассказал вам всяких страстей, — проговорила госпожа Каре, внося на блюде кусок мяса, обложенный овощами.

— Ну что вы! — запротестовал смущенный медик.

Все засмеялись, и Каре принялся разрезать мясо, меж тем как его жена разливала сидр, а Дюрталь открывал банку с анчоусами.

— Боюсь, не переварилось ли, — сказала госпожа Каре, которую ее стряпня интересовала гораздо больше всех этих историй многолетней давности, и добавила известную сентенцию домашних хозяек: — Если бульон хорош, то мясо плохо режется.

Мужчины запротестовали, заявляя, что мясо в самый раз и ни капельки не разварилось.

— Я положу вам к мясу, месье Дюрталь, анчоус и немного масла.

— Подай-ка, жена, своей маринованной красной капусты, — попросил Каре, чье бледное лицо слигка порозовело, а большие, по-собачьи преданные глаза увлажнились. Он явно радовался тому, что сидит в тепле у себя в башне за одним столом с друзьями.

— Пейте, почему вы не пьете? — сказал он, поднимая кувшин с сидром.

— Послушай, Дез Эрми, ты вчера заявлял, что сатанизм так никогда и не исчезал со времен Средневековья, — снова заговорил Дюрталь, стремясь повернуть разговор к теме, не дававшей ему покоя.

— Да, и документы красноречиво об этом свидетельствуют. Я в любое время готов привести доказательства. В конце пятнадцатого века, то есть во времена Жиля де Рэ — если не углубляться в более ранние эпохи, — сатанизм, как ты и сам знаешь, был чрезвычайно распространен. В шестнадцатом веке дело обстояло еще хуже. Излишне, думаю, напоминать тебе о договорах с дьяволом Екатерины Медичи и Валуа, процессе над монахом Жаном де Во, дознаниях Шпренгера и Ланкра,^{24} этих ученых-инквизиторов, которые отправили на костер тысячи некромантов и колдунов. Все это слишком хорошо известно. Я лишь упомяну случай не такой нашумевший, случай со священником Бенедиктом, который сожительствовал с демоном Армеллиной и святил облатки в перевернутом виде. Теперь о тех нитях, что тянутся в наш век. В семнадцатом столетии, когда начались процессы над ведьмами, когда заговорили об одержимых из Лудена,^{25} черная месса процветает, но ее служат уже не так открыто. Если хочешь, приведу пример, один из многих. На этой мерзости специализировался некий аббат Гибур. На стол, служивший алтарем, ложилась женщина, голая или подобравшая одежду до подбородка, в продолжение всей службы она держала в вытянутых руках зажженные свечи. Гибур отправлял мессы на животе госпожи де Монтеспан, госпожи д’Аржансон, госпожи де Сен-Пон.^{26} Впрочем, и при великом Людовике такие мессы не редкость. Для многих тогдашних женщин это было таким же интересным приключением, как для теперешних — сходить к гадалке. Ритуал был на редкость отвратительным. Как правило, для этого похищали ребенка, сжигали его в деревенской печи, потом собирали золу и, смешав с кровью другого — зарезанного — ребенка, получали месиво, подобное месиву манихейцев, о котором я только что говорил. Аббат Гибур совершал обряд, освящал облатку, разрезал ее на маленькие кусочки, обмакивал в кровь с золой, после чего использовал как хлеб причастия.

— Какой ужасный священник! — возмущенно воскликнула госпожа Каре.

— Да, этот аббат служил также другую мессу, она называлась… черт… не могу произнести этого вслух…

— Уж говорите, господин Дез Эрми, когда так ненавидишь эти вещи, как мы, можно все выдержать. Во всяком случае, это не помешает моей вечерней молитве.

— Моей тоже, — добавил звонарь.

— Ну ладно, эта месса называлась мессой спермы.

— О Господи!

— С самого утра облачившись в епитрахиль и орарь, Гибур служил эту мессу с единственной целью наделать из пшеничной муки заготовки для заговоров. Архивы Бастилии сообщают, что он вытворял это по просьбе некой госпожи Дез Эйе. Эта больная женщина дала свою кровь. Сопровождавший ее мужчина зашел за кровать в комнате, где все происходило, и Гибур собрал его семя в чашку. Потом он добавил крови и муки. После кощунственного обряда Дез Эйе унесла эту смесь с собой.

— Боже мой, какие отвратительные вещи творились, — вздохнула жена звонаря.

— Но в Средневековье, — сказал Дюрталь, — черную мессу^{27} совершали по-другому: алтарем служил женский зад. В семнадцатом веке живот, а как сейчас?

— Сейчас женщины редко служат алтарем. Но не будем забегать вперед. В восемнадцатом веке мы по-прежнему находим — и сколько! — таких аббатов-святотатцев. Один из них, каноник Дюре, посвятил себя черной магии. Он занимался некромантией, вызывал дьявола. В конце концов его казнили как колдуна — в год 1718 от Рождества Христова. Другой, некий аббат Беккарелли, верил, что он воплощение Святого Духа, Параклета, и избрал в Ломбардии, которую он основательно взбудоражил, двенадцать апостолов и двенадцать апостолиц, чтобы проповедовать свой культ. Он злоупотреблял, как, впрочем, все подобные священники, связями как с женщинами, так и с мужчинами и служил мессу, не очистившись исповедью от своего блуда. Мало-помалу он дошел до того, что на своих извращенных богослужениях раздавал присутствующим возбуждающие похоть снадобья, имевшие одну особенность: мужчины, проглотившие их, верили, что обратились в женщин, женщины — что обратились в мужчин. Рецепт этих возбуждающих средств утерян. — Дез Эрми грустно улыбнулся. — Аббата Беккарелли ждал жалкий конец: за кощунственные действия его судили и в 1708 году приговорили к семи годам каторги.

— Со всеми этими ужасными историями вы и крошки в рот не положили, — сказала госпожа Каре, — возьмите еще немного салата, господин Дез Эрми.

— Нет, спасибо, сейчас самое время откупорить к сыру вино.

И он снял колпачок с горлышка одной из бутылок, принесенных Дюрталем.

— Какое превосходное вино! — радостно причмокнув, воскликнул звонарь.

— Это шинонское, очень недурное винцо. Я обнаружил его в кабачке на набережной, — сказал Дюрталь и после некоторого молчания вернулся к интересующей его теме: — Вижу, что традиция кошмарных преступлений не прерывалась со времен Жиля де Рэ. Во все века находились падшие священники, которые осмеливались совершать кощунственные злодеяния. Однако в наше время такое вряд ли возможно, сегодня детей не умерщвляют, как во времена Синей Бороды и аббата Гибура.

— Иными словами, правосудие ничего такого не находит. Однако убивают даже больше, но убивают строго определенные жертвы и способами, неизвестными официальной науке. Ах, если бы исповедальни могли говорить, — вздохнул звонарь.

— Но из кого сегодня дьявол вербует себе приверженцев?

— Из высших миссионерских чинов, духовников общин, прелатов и аббатис. А в Риме, центре сегодняшней магии, — из высшего духовенства, — ответил Дез Эрми. — Что же до мирян, то их набирают из богатых классов. Отсюда ты можешь догадаться, как заминают скандалы, когда полиция все же добирается до сатанистов. Но предположим, что жертвоприношения дьяволу обходятся без убийства — такое случается, когда на определенной стадии беременности вызывают у женщины выкидыш и приносят в жертву его. Но это только некое дополнение, так сказать приправа. Основная практика сатанизма состоит в совершении кощунственных действий над освященной облаткой, все прочее — декорации, которые могут быть разными. Строгого ритуала черной мессы в настоящее время нет.

— А что, для такой службы обязательно нужен священник?

— Разумеется, он один в силах совершить таинство евхаристии. Некоторые оккультисты, правда, заявляют, что были посвящены в сан, подобно святому Павлу, самим Господом, и воображают, будто в состоянии, как настоящие священники, служить мессу. Но это просто-напросто нелепица. Хотя сегодня настоящие черные мессы и отступники-священники встречаются нечасто, люди, одержимые манией святотатства, впадают в кощунственную ересь ничуть не меньше. Вот, например, в 1855 году в Париже существовало общество, состоявшее в основном из женщин; эти служительницы дьявола причащались по нескольку раз в день, однако Святые Дары не проглатывали, а задерживали во рту, потом же в каком-нибудь укромном месте выплевывали их, кромсали на части или оскверняли, прикладывая к нечистым частям тела.

— Ты это точно знаешь?

— Совершенно, эти факты приводились в религиозном журнале «Анналы святости»,^{28} и Парижский архиепископ не смог их опровергнуть. Добавлю, что в 1874 году некоторых парижанок также подстрекали к этим омерзительным занятиям. За деньги те каждый день являлись в различные церкви к причастию.

— Это еще что! — воскликнул Каре и, поднявшись, достал из шкафа синюю брошюру. — Вот журнал «Голос недели» от 1843 года. Здесь написано, что в Ажене в течение двадцати пяти лет одно сатанинское общество постоянно служило черные мессы, разломав и изгадив три тысячи триста двадцать облаток. Епископ Ажена, хороший, ревностный прелат, не отважился отрицать, что в его епархии совершались такие ужасные вещи.

— Между нами говоря, — продолжал Дез Эрми, — девятнадцатый век изобилует священниками-святотатцами. К сожалению, доказать что-либо трудно, даже если располагаешь подлинными документами. Ни одни священнослужитель не станет хвастаться такими поступками. Те, кто служит богомерзкие мессы, скрываются и объявляют себя слугами Господа; они утверждают даже, что защищают Христа, изгоняя бесов из одержимых, хотя в действительности сами же создают и распаляют этих бесноватых. Так они обзаводятся — прежде всего в монастырях — собственной паствой, прикрывая свои губительные садистские безумства древней благочестивой завесой экзорцизма.

— В чем в чем, а в лицемерии они достигли настоящего совершенства, — подал голос Каре.

— Лицемерие и гордыня — вот главные пороки этих оборотней в сутанах, — поддержал его Дюрталь.

— Однако несмотря на самые хитроумные предосторожности, в конце концов все выходит наружу, — сказал Дез Эрми. — До сих пор я упоминал лишь сатанинские общества на местах. Но есть и другие, крупные, сильные, процветающие — и в Старом, и в Новом Свете. Сатанизм — и это веяние времени — стал, если можно так выразиться, более управляемым, более централизованным. У него есть теперь комитеты, подкомитеты, что-то вроде курии, наподобие папской, которая регламентирует деятельность своих тайных лож в Америке и в Европе. Самая внушительная из этих организаций — основанное около 1855 года Общество антитеургов оптиматов. Внешне сохраняя единство, оно распалось на два лагеря: одни хотели разрушить мир и царствовать на его обломках, другие о столь грандиозных перспективах и не помышляли, намереваясь лишь внедрить свой дьявольский культ, а самим стать его высшими служителями. Это общество имело резиденцию в Америке, откуда им руководил Лонгфелло, носивший титул верховного жреца Новой заклинательной магии. Кроме того, уже давно существовали его ответвления во Франции, Италии, Германии, России, Австрии и даже Турции.

В настоящее время оно утратило свои позиции, а может, и вовсе исчезло. Но возникло другое, преследующее цель избрать Антипапу, который стал бы Антихристом. Я упомянул здесь лишь два общества, но сколько их, более или менее крупных, более или менее тайных, заранее договорившись, в десять часов утра в праздник Святых Даров служат черную мессу в Париже, Риме, Брюгге, Константинополе, Нанте, Лионе и в Шотландии, где колдуны кишмя кишат!

Однако помимо этих дьявольских обществ существует множество садистов-одиночек, а их порочная деятельность если когда и раскрывается, то все равно предстает как бы в тусклом мерцающем свете. Несколько лет назад далеко отсюда умер в покаянии некий граф де Лотрек, имевший обыкновение дарить церквам благочестивые статуи, которые вводили в соблазн верующих, склоняя их к служению Сатане. Я знал одного священника из Брюгге, который отравлял Святые Дары и на их основе готовил свои приворотные зелья. Наконец, среди прочих можно упомянуть один явный случай одержимости, происшедший с некой Кантианиль и потрясший в 1865 году не только город Оксер, но и весь Санский округ.

Эта самая Кантианиль, помещенная в монастырь Мон-Сен Сюплис, была в пятнадцатилетием возрасте изнасилована одним священником, который посвятил ее в тайны дьявольского культа. Священника самого в раннем детстве совратило некое духовное лицо из секты одержимых, которая была основана в тот день, когда на гильотине погиб Людовик XVI. События в этом монастыре, где несколько монахинь, по-видимому больные острой формой истерии, присоединились к эротическим безумствам и кощунственным действиям Кантианиль, точь-в-точь напоминают случаи массовой одержимости, известные по процессам над колдунами былых времен, взять хотя бы ставшие хрестоматийными истории Гофреди и Мадлен Пальо, Урбена Грандье и Мадлен Баван, иезуита Жирара и Лакадьера, о которых много чего можно поведать и по части истерической эпилепсии, и по части сатанизма. Кантианиль возвратили в монастырь, где ее подверг экзорцизму епархиальный священник, некий аббат Торей, разум которого, по-видимому, не выдержал этого испытания. Вскоре в Оксере начали происходить такие скандальные сцены, такие дьявольские эксцессы, что вынужден был вмешаться сам епископ. Кантианиль изгнали из тех мест, аббата Торея наказали в дисциплинарном порядке, а дело дошло до Рима. Любопытно, что епископ, потрясенный увиденным, подал в отставку и удалился в Фонтенбло, где и умер два года спустя, так и не оправившись от ужаса.

— Друзья мои, — поглядев на часы, сказал Каре, — уже без четверти восемь. Мне надо на колокольню, звонить к вечерне. Не ждите меня, пейте кофе. Я присоединюсь к вам через десять минут.

Он снова оделся как на Северный полюс, зажег фонарь и открыл дверь. В комнату ворвался ледяной ветер. В темноте вихрем кружились белые хлопья.

— Через бойницы ветер надувает снег на лестницу, — пожаловалась госпожа Каре. — Я постоянно боюсь, как бы Луи не схватил в такую погоду воспаление легких. Вот кофе, вы уж наливайте себе сами, в такой час мои бедные ноги перестают слушаться. Мне надо дать им отдых…

— Дело в том, — вздохнул Дез Эрми, после того как они пожелали хозяйке дома спокойной ночи, — что жена Каре очень постарела, я пытаюсь восстановить ее силы тонизирующими средствами, но все без толку. Надо смотреть правде в глаза: она окончательно сдала — слишком много в своей жизни карабкалась по лестницам, бедняжка.

— Любопытные все же ты мне вещи поведал, — задумчиво сказал Дюрталь, — выходит, главное сегодня в сатанизме — это черная месса!

— Да, но еще и колдовство, инкубат и суккубат,^{29} о них я расскажу тебе потом или лучше попрошу рассказать другого человека, более меня сведущего в этих вопросах. Кощунственная месса, порча, суккубат — это ядро сатанизма!

— А что делают с облатками, освященными в богохульных целях, когда не разламывают их на куски?

— Но я же говорил, их используют для нечестивых действий. Вот послушай. — Дез Эрми достал из шкафа и начал листать пятый том «Мистики» Гёрреса. — Вот, дальше уже некуда: «Эти священники порой доходят в своем злодействе до того, что служат мессу с большими облатками, из которых они потом вырезают середину, после чего приклеивают на пергамент и используют самым ужасным образом для удовлетворения своей похоти».

— Кощунственная содомия?

— Что-то вроде того.

И тут на башне ударил приведенный в движение колокол. Комната задрожала, даже загудела. Казалось, звуковые волны исходят из стен, пронизывают камни — такое впечатление, будто во сне перенесся внутрь раковины, из которой, если прислонить к ней ухо, доносится говор катящихся валов. Дез Эрми, привыкший к гулу колоколов, беспокоился только о кофе, который поставил разогревать в печь.

Потом удары стали реже и гудение перешло в звон; перестали дребезжать оконные стекла, стеклянные дверцы книжного шкафа, стаканы на столе. И только эхо все еще висело в воздухе.

На лестнице послышались шаги. Весь в снегу в комнату ввалился Каре.

— Ну и злющий ветер, скажу я вам! — Звонарь отряхнулся, бросил одежду на стул, погасил фонарь. — Через бойницы снежные хлопья так и задувает. Глаза залепило, а тут еще этот холод собачий! Жена уже в постели? Ну да ладно. Так вы еще не пили кофе? — спросил он, видя, что Дюрталь разливает напиток по стаканам.

Звонарь подошел к печи, перемешал угли, вытер глаза, на которых от мороза выступили слезы, и отхлебнул кофе.

— То, что надо! Так на чем вы остановились, Дез Эрми?

— Я кратко изложил историю сатанизма, но еще не дошел до их единственного на сегодняшний день главы, лишенного сана священника…

— Будьте осторожны, — прервал его Каре, — одно только упоминание этого человека приносит несчастье.

— Да ну! Каноник Докр, так его зовут, ничем не может нам навредить. Признаюсь даже, что не понимаю, почему он внушает всем такой ужас. Но пока оставим это, лучше будет, если, прежде чем мы заговорим об этом человеке, Дюрталь увидится с вашим другом Жевинже, более близким его знакомым. После беседы с ним вам будут понятнее мои разъяснения относительно сатанизма, особенно что касается ядовитых зелий и суккубата. Давайте пригласим его сюда пообедать?

Каре почесал голову и принялся выковыривать ногтем пепел из трубки.

— Видите ли, — сказал он наконец, — мы слегка повздорили.

— Из-за чего?

— Да из-за ерунды. Однажды я запретил ему экспериментировать с моими колоколами. Налейте себе стаканчик, господин Дюрталь, да и вы, Дез Эрми, ничего не пьете.

Оба закурили и сделали по глотку коньяка.

Каре тем временем продолжал:

— Жевинже — славный малый и добрый христианин, хотя и астролог, я буду рад с ним снова увидеться. Так вот, однажды он задумал погадать на моих колоколах. Вы удивлены, но это так. Некогда колокола играли в тайных науках весьма значительную роль. Искусство по колокольному звону предсказывать будущее — одна из самых малоизвестных и забытых областей оккультизма. Жевинже отыскал какие-то материалы по этой гадательной практике, которые хотел проверить у меня в башне.

— Но что именно он делал?

— Откуда я знаю! Залезал под колокол, рискуя сломать себе на лесах ноги, и это в его-то возрасте. Заберется в колокольный зев и ну выкрикивать всякую чепуху, а потом слушает, как гудит бронза, отражая его голос. Рассказывал, что с помощью колоколов можно толковать сны и что увидевшему во сне, как раскачиваются колокола, грозит несчастный случай. Колокольный звон предвещает сплетню. Если колокол падает — это к внезапной болезни, а если разбивается — к печалям и невзгодам. Напоследок, помнится, добавил, что если вокруг освещенного луной колокола летают ночные птицы, то это либо к ограблению церкви, либо к смерти священника. Короче говоря, вся эта его возня с колоколами — попытки залезть внутрь (а ведь они освящены!), построить на них свои предсказания и приспособить их к толкованию снов, категорически запрещенному Книгой Левит, — мне не понравилась, и я в довольно резкой форме потребовал, чтобы он прекратил свои штучки.

— Но ведь вы на него зла не держите?

— Нет, признаться, мне даже жаль, что я так вспылил.

— Ну и хорошо, я все беру на себя, — успокоил его Дез Эрми. — Я сам пойду к нему, договорились?

— Ладно.

— На этом мы вас оставляем, вам пора ложиться, ведь завтра на рассвете вы уже должны быть на ногах.

— Мне вставать в полшестого, звонить к заутрене. А потом могу снова лечь, если захочу, в следующий раз я звоню лишь без четверти восемь — всего несколько раз во время службы. В общем, не надорвешься!

Дюрталь хмыкнул:

— Если бы мне пришлось вставать в такую рань!

— Дело привычки. Ну что, на посошок? Нет? Точно? Тогда пошли!

Каре зажег фонарь, и они, дрожа, двинулись гуськом по обледенелым ступенькам темной винтовой лестницы.

На следующий день Дюрталь проснулся раньше обычного. Не успел он открыть глаза, как перед его внутренним взором промелькнула, словно в ужасной сарабанде, вереница сатанинских обществ, о которых говорил Дез Эрми. Множество паясничающих мистиков, которые вставали на голову и молились, скрестив ноги. Дюрталь зевнул, потянулся, посмотрел на оконные стекла, разрисованные узорами из инея. Потом быстро засунул руки под одеяло и устроился поудобнее на кровати.

«Самое подходящее время, — подумал он, — сидеть дома и работать. Сейчас встану и разожгу огонь. Ну же… Смелее…» Однако вместо того, чтобы отбросить одеяло, он подтянул его еще выше к подбородку.

— Да, знаю, тебе не нравится, когда я долго нежусь в постели, — обратился он к коту, который, растянувшись на стеганом одеяле у его ног, не спускал с него глаз с расширенными черными зрачками.

Это ласковое и преданное животное могло быть хитрым и упрямым, оно не допускало никаких хозяйских прихотей, никаких отступлений от заведенного порядка, требовало, чтобы они всегда вставали и ложились в одно и то же строго определенное время. Когда кот бывал недоволен, в его угрюмом взоре мелькали сердитые искорки.

Если Дюрталь возвращался раньше одиннадцати, кот ждал его у двери в прихожей, точил когти о деревянные поверхности и начинал мяукать прежде, чем Дюрталь входил в комнату; потом он обращал к нему томные золотисто-зеленые глаза, терся о ноги, запрыгивал на мебель, а при приближении хозяина поднимался на задние лапы, словно маленькая лошадка, и дружески толкал его головой. Если Дюрталь возвращался после одиннадцати, кот уже не встречал его, и лишь когда хозяин подходил к нему, он поднимал голову, выгибал спину, но не ласкался. Если же паче чаяния время было совсем позднее, кот не двигался с места и недовольно ворчал, когда хозяин позволял себе погладить ему голову или почесать шею.

В это утро хозяйская лень рассердила кота, он улегся на кровать, надулся, потом, подкравшись, уселся рядом с лицом Дюрталя и уставился на него с нарочитой свирепостью, давая понять, что хозяину пора убраться и оставить ему теплое местечко.

Дюрталя забавлял этот маневр, и он, не двигаясь с места, в свою очередь воззрился на кота. Это был самый обыкновенный беспородный кот, который, впрочем, выглядел весьма необычно — пушистый, наполовину рыжеватый, как зола от лежалого угля, наполовину серый, словно волос новой половой щетки. Местами его покрывали маленькие белые пятна, похожие на хлопья, вьющиеся над угасшими головешками. Кот казался огромным — настоящий хищник с равномерными темными полосами, которые черными браслетами окаймляли мощные лапы и удлиняли глаза двумя большими, чернильного цвета изгибами.

— Несмотря на твой брюзгливый характер, упрямый нрав и нетерпимость, ты все же кот славный, — вкрадчивым тоном, чтобы умаслить животное, сказал Дюрталь, — и потом, я довольно долго делюсь с тобой самым сокровенным. Ты мой наперсник, этакий рассеянный снисходительный исповедник, который, ничему не удивляясь, отпускает мысленные грехи, в которых сознаешься, чтобы без особых хлопот очистить душу. В этом вся твоя жизнь, ты даешь выпустить пар одинокому холостяку — вот я и окружаю тебя вниманием и заботой. И все же довольно часто, как сейчас, например, ты со своим недовольством бываешь невыносим.

Кот продолжал смотреть на хозяина и, навострив уши, старался уловить смысл слов по интонациям. Он, безусловно, сообразил, что Дюрталь не расположен покидать постель, и водворился на прежнее место, на этот раз повернувшись к хозяину спиной.

— Однако мне надо заняться Жилем де Рэ, — уныло заключил Дюрталь, бросив взгляд на часы.

Он спрыгнул с кровати и потянулся к брюкам, меж тем как кот не заставил себя долго ждать — вскочил, быстро перебежал по постели и свернулся клубком в теплых простынях.

Ну и холодище! Дюрталь натянул вязаную кофту и пошел в другую комнату затопить камин.

— Эдак и простудиться недолго, — буркнул он. Хорошо еще, его жилище быстро согревалось, так как состояло всего лишь из прихожей, крошечной гостиной, маленькой спальни и достаточно просторной туалетной комнаты. Вся эта квартира на пятом этаже с окнами, выходившими в светлый двор, стоила Дюрталю восемьсот франков в месяц.

Обставлена она была без всякой роскоши; в маленькой гостиной Дюрталь устроил рабочий кабинет, заставив стены шкафами из черного дерева, забитыми книгами. Большой стол у окна, кожаное кресло, несколько стульев. Простенок над камином вместе с доской он задрапировал от потолка до туалетного столика старинной материей, а вместо зеркала приладил старую, нарисованную на дереве картину, где на фоне искусно выписанного пейзажа, в котором голубое отливало серым, белое — рыжим, а зеленое — черным, был изображен коленопреклоненный отшельник в шалаше, а рядом с ним — кардинальская шапочка и пурпурная мантия.

А вокруг этой сцены, детали которой тонули в беспросветном мраке, были представлены эпизоды из жизни святого, которые надвигались один на другой, громоздя по периметру черной дубовой рамы миниатюрные фигурки и карликовые домики. В одном месте святой, имени которого Дюрталь так и не выяснил, переплывал в лодке через излучину реки с плоской водной поверхностью металлического цвета, в другом — святой величиной с ноготок бродил по деревням и исчезал во тьме, а выше появлялся вновь — в пещере, на Востоке, с верблюдами и тюками; потом он снова терялся из виду и после более или менее долгой игры в прятки возникал еще более крошечным, чем прежде, — один, с посохом в руке, с мешком за плечами, он поднимался к строящемуся собору.

Это была картина неизвестного художника, старого голландца, перенявшего некоторые краски и приемы мастеров Италии, где он, возможно, побывал сам.

В спальне стояли большая кровать, пузатый комод, кресла, на камине — старинные часы и медные подсвечники; на стене висела прекрасная репродукция с картины Боттичелли из берлинского музея: печальная и сильная, такая домашняя и страдающая Дева Мария, которую окружали ангелы, томные юноши со скрученными, как канаты, свечами, кокетливые девушки с длинными волосами, усеянными цветами, соблазнительные пажи, с вожделением взирающие на простершего в благословении руку Младенца Христа, стоящего около Марии.

Далее висел гравированный Куком эстамп Брейгеля «Девы мудрые и девы неразумные», небольшое панно, разделенное посередке спиралевидным облаком, с двумя раздувшими щеки ангелами по углам; засучив рукава, ангелы дули в трубы. В центре же облака — еще один ангел с просвечивающим через помятое платье пупком и бумажным свитком с евангельским стихом «Ecce sponsus venit, exite obviam ei»[7]. А под облаком с одной стороны — мудрые девы, добрые фламандки, разматывают лен и с пением псалмов при свете зажженных ламп вертят свои прялки; с другой — неразумные девы: четыре веселые кумушки, взявшись за руки, водят на лугу хороводы, а пятая, около пустых ламп, играет на волынке, отбивал такт ногой. Над облаком те же пятеро мудрых дев, тонких, прелестных, нагих, потрясая возжженными светильниками, поднимаются к готической церкви, на пороге которой их встречает Христос, меж тем как неразумные девы, тоже нагие, с блеклыми волосами, тщетно стучат в закрытые ворота, держа погасшие светильники в усталых руках.

Дюрталь любил эту старинную гравюру, где от нижней сцены веяло тихим уютом, а от верхней — блаженной наивностью примитивов. Здесь как бы соединялись на одной картине в облагороженном виде искусство ван Остаде и искусство Тьерри Бутса.^{30}

В ожидании, пока раскалится решетка, на которой потрескивал уголь, уже начинавший шипеть, как нагретое масло, Дюрталь уселся за письменный стол и занялся своими заметками.

«Итак, — думал он, скручивая папиросу, — мы добрались до того места, как наш добрейший Жиль де Рэ приступает к Великому Деянию. Нетрудно предположить, что он приобрел кое-какие познания в способах превращения металлов в золото.

Уже за столетие до его рождения алхимия достигла больших высот. К тому времени адепты тайных учений изучали труды Альберта Великого. Арнольда из Виллановы, Раймонда Луллия. Ходили по рукам и рукописи Николя Фламеля.^{31} Не приходится сомневаться, что Жиль, который был без ума от необычных книг и редких документов, приобрел их. Добавим, что в то время еще оставались в силе указ Карла V, запрещавший под страхом тюрьмы и виселицы работы по трансмутации металлов, и булла “Spondent pariter quas non exhibent”, в которой Папа Иоанн XXII метал громы и молнии против алхимиков. Книги запретили, тем больший соблазн был их достать. Конечно, Жиль долго их изучал, но от изучения до понимания — путь немалый.

На самом деле книги эти содержали самую невероятную абракадабру — сплошные аллегории, забавные и замысловатые метафоры, бессвязные символы, путаные притчи, зашифрованные загадки. Вот хотя бы эта книга», — подумал Дюрталь, взяв с одной из полок манускрипт, который представлял собой не что иное, как Аш-Мезареф иудея Авраама и Николя Фламеля, восстановленный, переведенный и прокомментированный Элифасом Леви.^{32}

Книгу одолжил ему Дез Эрми, откопавший ее как-то в старых бумагах.

В ней якобы приводится рецепт Философского камня, великого эликсира, представляющего собой концентрированную вытяжку и тинктуру. «Не очень-то понятно», — отметил про себя Дюрталь, перелистывая разукрашенные рисунки пером, на которых в реторте, под заголовком «Химическое совокупление», был изображен зеленый лев, уткнувшийся головой в лунный серп. В других склянках были голуби, одни поднимались к горлышку, другие опускали голову ко дну в черную или всю в золотисто-карминовых волнах жидкость, иногда белую и покрытую чернильными пятнами с лягушкой или звездой на дне, иногда тускло-молочную или горящую пламенем, как пунш.

Элифас Леви тщился объяснить, что значат эти птицы в ретортах, но рецепта великого чудодейственного состава не приводил.

По своему обыкновению, он поначалу принимал торжественный тон, утверждая, что собирается раскрыть великие тайны, но в самый последний момент замолкал под тем неотразимым предлогом, будто ему грозит гибель, выдай он столь ужасающие секреты.

Подобная нехитрая уловка помогает нынешним беднягам оккультистам маскировать свое полное невежество. «В общем, все ясно», — подумал Дюрталь, захлопывая манускрипт Николя Фламеля.

Герметические философы открыли — а после долгого глумления современная наука признала их правоту, — что металлы — это сложные вещества сходного строения. Отличаются они друг от друга лишь различными соотношениями компонентов, и, следовательно, с помощью агента, изменяющего это соотношение, можно превращать одни металлы в другие, преобразовывать, к примеру, ртуть в серебро, а свинец — в золото.

Таким агентом является Философский камень, ртуть, но не обычная ртуть, в которой алхимики видят лишь недозревшую сперму металла, а философский Меркурий, именуемый также Зеленым львом, Змеем, Молоком девственницы, Понтийской водой.

Однако состав этого Меркурия, этого Камня мудрецов так никогда и не был найден, хотя именно его с таким упорством искали в Средневековье и Возрождение, искали во все времена, включая наше.

«И что только при этом не пробовали, — думал Дюрталь, роясь в своих записях. — Мышьяк, обычную ртуть, олово, купорос, различные селитры, сок пролески, чистотела, портулака, внутренности голодных жаб, человеческую мочу, менструальные выделения, женское молоко!»

Значит, и Жиль де Рэ должен был пуститься на поиски сокровенного Камня. Само собой разумеется, один в Тиффоже, без помощи посвященных, он был не в состоянии успешно проводить свои изыскания. В то время центром оккультных наук была Франция, Париж, где алхимики собирались под сводами собора Нотр Дам и изучали тайнопись «Убийства младенцев» и портала Сен Жак де ла Бушери, на котором Николя Фламель перед смертью изобразил с помощью каббалистических знаков процесс приготовления пресловутого Камня.

Маршал не мог там побывать, дорогу в Париж ему преграждали английские войска. Он предпочел самый простой выход: призвал знаменитейших алхимиков с юга Франции и, не жалея расходов, перевез их в Тиффож.

Если верить дошедшим до нас документам, он распорядился соорудить печь для алхимических опытов, так называемый атанор, купить штативы, тигли, реторты. В одном из крыльев замка он устроил лаборатории, заперся там с Антонием Палернским, Франсуа Ломбардским, парижским ювелиром Жаном Пти и дни и ночи напролет занимался с ними творением Философского камня.

Но ничего не получилось. Испробовав все средства, эти философы исчезают, но на их место сбегаются новые советчики и адепты тайных наук. Они прибывают со всех концов страны — из Бретани, Пуату, Мэна — одни и в сопровождении чернокнижников и колдунов. Жиль де Силле, Роже де Бриквиль, родные и приятели маршала рыщут по окрестностям в поисках нужных людей, а священник его домовой церкви Евстахий Бланше отправляется в Италию, где алхимиков хоть пруд пруди.

Тем временем Жиль де Рэ не отчаивается и продолжает свои опыты, которые, однако, не приносят успеха. В конце концов он начинает думать, что маги правы: ни одно открытие невозможно без помощи Сатаны.

И вот однажды ночью с магом из Пуатье Жаном де ла Ривьером Жиль идет в лес, что рядом с Тиффожским замком. Вместе со своими слугами Анриэ и Пуату он остается на опушке, а маг углубляется в чащу. Ночь стоит душная, безлунная. Жиль нервно вглядывается во тьму, прислушивается к гнетущему безмолвию равнины; его спутники испуганно жмутся друг к другу, вздрагивают и перешептываются при малейшем шорохе. Внезапно раздается тревожный крик. После некоторого колебания они на ощупь пробираются в чащу и замечают в неверном свете измученного, дрожащего, с блуждающим взглядом ла Ривьера и рядом с ним фонарь. Жан де ла Ривьер шепотом рассказывает, что дьявол явился ему в виде леопарда, но прошел мимо, ничего не сказав и даже не взглянув на него.

На следующий день маг бежит, но на смену ему заступает другой, алхимик по имени Дюмесниль. Он требует, чтобы Жиль подписал кровью обязательство отдать дяволу все, что тот ни пожелает, «кроме своей жизни и души». И хотя Жиль соглашается в праздник Всех Святых отслужить в домовой церкви службу проклятых, чтобы добиться помощи в тайных занятиях, Сатана не появляется.

Маршал уже начинает сомневаться в могуществе магов, когда новое событие убеждает его в том, что дьявол все же иногда показывается людям.

Один чернокнижник, чье имя до нас не дошло, уединяется в комнате вместе с Жилем и де Силле, чертит на полу большой круг и приглашает их вступить внутрь. Де Силле отказывается — охваченный необъяснимым страхом, он начинает дрожать всеми членами, бежит к окну и, распахнув его, тихо шепчет молитвы против бесов.

Более храбрый Жиль становится в магический круг, но при первых же заклинаниях его тоже пробирает дрожь и он хочет перекреститься. Некромант приказывает не шевелиться. Вдруг Жиль чувствует, как его хватают за затылок. Ноги подкашиваются, он пугается и молит Пресвятую Деву прийти на помощь. Чернокнижник, рассвирепев, выталкивает его из круга. Жиль выскакивает из комнаты через дверь, де Силле — через окно; очутившись внизу, они замирают с открытыми ртами — из комнаты, в которой манипулирует некромант, до них доносятся истошные крики. Сначала они слышат странные звуки, похожие на удары шпаги по перине, потом стоны, вопли, крики о помощи человека, которого убивают.

Приятели в страхе напрягают слух, но вот шум прекращается, и они отваживаются заглянуть за дверь: некромант лежит на полу, весь израненный, с проломленным черепом, в луже крови.

Они уносят его, и Жиль, полный жалости, укладывает чернокнижника в свою собственную кровать, перевязывает и заставляет исповедаться из опасения, что тот умрет. Некромант несколько дней находится между жизнью и смертью, а поправившись, тайком покидает замок…

Жиль уже отчаялся получить от дьявола помощь в изготовлении чудодейственного состава, когда Евстахий Бланше объявляет о своем возвращении из Италии. Он привез с собой флорентийского мага, могущественного заклинателя демонов и лярв^{33} Франсуа Прелати.

Жиль поражен: в свои двадцать три года Прелати был уже одним из умнейших, ученейших, изысканнейших людей своего времени. Чем он занимался до того, как обосновался в Тиффоже и вместе с маршалом обратился к самым ужасным злодеяниям, какие только видел свет? Протокол его допроса на уголовном процессе не сообщает нам подробных сведений на сей счет. Родился он в провинции Лукка, в Пистое, и был рукоположен в священники епископом Ареццо. Через некоторое время после принятия священнического сана он поступил в ученики к флорентийскому магу Жану де Фонтенелю и подписал договор с демоном по имени Баррон. С тех пор этот речистый, искушенный в науках и обаятельный священник с вкрадчивыми манерами должен был обратиться к страшным кощунствам и практиковать отвратительный ритуал черной магии.

Жиль прямо-таки влюбляется в этого человека: погасшие горны загораются вновь; вдвоем они страстно ищут, призывая на помощь ад, Камень мудрецов — упругий, хрупкий, алый, пахнущий прокаленной морской солью, — тот самый, который некогда сподобился лицезреть Прелати.

Магические формулы ни к чему не приводят. Огорченный Жиль удваивает их число, в результате дело принимает скверный оборот — однажды Прелати чуть не поплатился за это головой. Как-то днем Евстахий Бланше видит в галерее замка рыдающего маршала; из-за двери комнаты, где Прелати призывает дьявола, доносятся душераздирающие вопли.

«Там дьявол истязает беднягу Франсуа, молю тебя, зайди взгляни», — восклицает Жиль. Испуганный Бланше отказывается. Тогда Жиль, несмотря на страх, решается войти сам; он уже собирается выломать дверь, как она вдруг распахивается, и окровавленный Прелати, споткнувшись, падает ему на руки. Друзья переносят Прелати в покои маршала, где его укладывают в постель. Но он так сильно изранен, что начинается бред и поднимается температура. Безутешный Жиль сидит рядом с Прелати, ухаживает за ним, заботится о духовнике и, наконец, плачет от счастья, когда выясняется, что опасность для жизни миновала.

«Все же странно, что одна и та же история повторяется дважды — сначала с неизвестным чернокнижником, потом с Прелати; оба получили опасные раны в пустой комнате и при схожих обстоятельствах», — подумал Дюрталь.

Источники, излагающие эти факты, достоверны. Это протоколы процесса над Жилем де Рэ. Кроме того, признания обвиняемых и свидетельские показания согласуются между собой. Невероятно, чтобы Жиль и Прелати солгали, ведь, признаваясь, что они призывали Сатану, они сами себя обрекали на сожжение заживо.

Если бы они просто заявляли, что им явился враг рода человеческого, что их посещали суккубы, если бы они утверждали, что слышали голоса, чувствовали запахи, сносили удары, все можно было бы списать на галлюцинации вроде тех, каким подвержены некоторые обитатели больницы в Бисетре. Однако здесь нельзя говорить о расстройстве чувств, патологических видениях, ведь раны, следы от ударов служили материальным доказательством, которое можно увидеть и потрогать.

Нетрудно себе представить, сколь сильно после подобных сцен должен был уверовать в реальность дьявола такой мистически настроенный человек, как Жиль де Рэ!

Несмотря на все неудачи, он не мог усомниться — а избитый до полусмерти Прелати и того меньше — в том, что, будь на то воля Сатаны, они получат наконец состав, который их сказочно обогатит и сделает чуть ли не бессмертными; в то время Философский камень считали способным не только превращать неблагородные металлы вроде олова, свинца, меди в благородные — серебро и золото, но и излечивать все болезни, а также продлевать активную жизнь до пределов, отпущенных ветхозаветным патриархам.

«Странное, однако, учение, — размышлял Дюрталь, приподнимая решетку камина и грея ноги. — Несмотря на насмешки теперешней науки, которая сама может открывать лишь прежде забытое, герметическая философия все же приносит свои плоды».

Светило современной химии Дюма, внося термин «изомерия», воспроизводит вполне верные теории алхимиков, а Бертело заявляет, что «никто не в состоянии утверждать, будто изготовление так называемых простых тел невозможно в принципе.»

Потом же были опыты, за которыми наблюдали ученые, и эти опыты приводили к достоверным результатам. Так, Николя Фламелю, судя по всему, и впрямь удалось Великое Деяние. Кроме того, в семнадцатом веке химик ван Гельмонт^{34} получил от неизвестного четверть грана какого-то вещества, с помощью которого он превратил в золото восемь унций ртути.

В те же годы Гельвеций,^{35} оспаривавший алхимические догмы, также получает от другого незнакомца некий сокровенный порошок и превращает в золото брусок свинца. Гельвеций отнюдь не легковерный человек, да и Спиноза, который проверил эксперимент и убедился в его абсолютной истинности, тоже не из ротозеев или простаков!

А взять таинственного Александра Сетона, который под именем Космополита объезжает всю Европу и перед сильными мира сего превращает металлы в золото? Заточенный в темницу Христианом II, курфюрстом Саксонии, этот алхимик, который прославился презрением к богатству — он никогда не оставлял себе полученное золото и жил впроголодь, молясь Господу, — погиб мученической смертью, подобно святому: его били розгами, кололи кинжалом, но адепт отказался выдать секрет, доверенный ему, как он утверждал вслед за Николя Фламелем, самим Богом.

А ведь в настоящее время эти работы продолжаются. Только теперь большинство алхимиков отрицают священные свойства пресловутого Камня. Они думают, что чудодейственный состав является лишь ферментом, который в расплаве металлов вызывает молекулярные изменения, схожие с теми, каким подвергаются органические вещества при дрожжевой ферментации.

Дез Эрми, хорошо знакомый с этим кругом людей, утверждает, что сейчас во Франции горит более сорока алхимических горнов, а в Ганновере, в Баварии, сторонников этого учения и того больше.

Раскрыли они удивительный секрет, известный в древности? Маловероятно, никто сегодня не изготовляет золото искусственным путем. Впрочем, на парижском процессе в ноябре 1886 года, разбиравшем дело создателя городских пневматических часов Поппа и тех, кто финансировал его проект, инженеры-химики из горного института заявили, что можно извлекать золото из строительного камня, так что стены вокруг нас подобны золотым россыпям, а на чердаках, вполне возможно, таятся золотые самородки.

«Все равно тайные науки не приносят счастья», — с улыбкой подумал Дюрталь. Он вспомнил старика, который на шестом этаже дома на улице Сен-Жак устроил алхимическую лабораторию.

Этого человека звали Огюст Редутез, дни напролет он корпел в Национальной библиотеке над трудами Николя Фламеля, а по вечерам разжигал свои печи и занимался поисками Философского камня. Шестнадцатого марта прошлого года старик вышел из библиотеки вместе с соседом по столу и по пути объявил, что открыл наконец великую тайну. Придя к себе в кабинет, он бросил кусочки железа в реторту и в результате реакции получил кристаллы красного цвета. Гость осмотрел полученное вещество и отпустил какую-то шутку, тогда алхимик, разозлившись, набросился на него с молотком; его пришлось связать по рукам и ногам и отправить прямехонько в больницу Сент-Анн.

В шестнадцатом веке в Люксембурге алхимиков зажаривали в железных клетках, столетием позже в Германии их, предварительно изваляв в соломе, привязывали к золоченым столбам. Теперь, когда этих чудаков оставили в покое, они совсем сошли с ума. «Печальный конец, что и говорить», — заключил Дюрталь.

Тут в дверь позвонили, и он пошел открыть. Консьерж принес письмо.

Дюрталь распечатал конверт. «Гм, что бы это могло значить?» — удивился он, приступая к чтению.

«Милостивый государь, я не авантюристка, не искательница приключений и не взбалмошная эмансипе, предпочитающая умные разговоры винам и духам. Еще больше я далека от вульгарного любопытства, которое толкает узнать, соответствует ли образ писателя его произведениям. Что бы Вы ни предположили, все равно не догадаетесь. Я только что прочитала Ваш последний роман…»

— Не очень-то она торопилась, роман вышел больше года назад, — проворчал Дюрталь.

«…мучительный, как страдания мятущейся души…»

— Черт бы побрал эти комплименты. Уж больно фальшиво они звучат.

«Попытка исполнить свое желание сродни безумию и глупости, и все же, сударь, я спрашиваю Вас, не хотели бы Вы провести вечер в каком-нибудь укромном месте, выбор которого я предоставляю Вам, с одной из Ваших томящихся сестер по духу? Потом мы снова забьемся в свои норы, снова станем людьми, обреченными на одиночество, ведь подобные нам не созданы ходить строем. На прощание примите мои уверения в том, что в наш безликий век я считаю Вас незаурядной личностью.

Не знаю, станете ли Вы мне отвечать, поэтому я не открываю своего настоящего имени. Сегодня вечером к вашему консьержу подойдет моя горничная и спросит, нет ли ответа для госпожи Мобель».

«Знаю я таких! — хмыкнул Дюрталь, складывая письмо. — Наверняка пожилая дама с невостребованным запасом нежности, лет сорока пяти, не меньше. Объекты ее внимания — либо зеленые юнцы, падкие на дармовщину, либо литераторы, которых нетрудно ублажить, — безобразная внешность их любовниц вошла в поговорку. Если только это не мистификация — но кто мог ее затеять? И с какой целью? Ведь я теперь ни с кем не вожу знакомства! В любом случае отвечать не стоит. — Однако почти против воли он вновь развернул письмо. — Но чем я рискую? Если эта дама желает всучить мне свое усталое, не первой свежести сердце, вовсе не обязательно принимать этот подарок. Отделаюсь одним свиданием. Да, но где его назначить? Здесь нельзя. Если она попадет ко мне в дом, дело осложнится. Выставить женщину за дверь сложнее, чем распроститься с ней на перекрестке. Что, если назначить встречу у монастырской стены на углу улиц Де-Севр и Де-ля-Шез? Место уединенное, в двух шагах от дома. Или лучше напишу неопределенный ответ, вообще умолчав о свидании. Обдумаю все потом, после ее второго письма».

И Дюрталь написал ответ, в котором сетовал на свою душевную усталость, заявляя, что видеться им ни к чему, так как он не ждет уже в этом мире ничего хорошего.

«Добавлю еще, что болен, это всегда нелишне. Если понадобится, смогу сослаться на болезнь и не прийти», — сказал он про себя, свертывая папиросу.

«Так, готово. Однако для нее это звучит не слишком обнадеживающе. И потом… Что бы еще написать? Намекну, что серьезная длительная связь между нами невозможна по семейным причинам, а то будет потом надоедать. Ну вот, на первый раз достаточно…»

Он сложил письмо, нацарапал адрес и вдруг задумался. Нет, отвечать глупо. Кто знает, к чему это приведет? Разве можно предвидеть, в какое осиное гнездо тебя занесет? Женщина вообще источник огорчения и досады. Если она добрая, то нередко слишком глупа, не блещет здоровьем или рожает, как заведенная, если она злая, жди любых неприятностей, подвохов и даже пакостей. Получается, куда ни кинь, все клин!

С отвращением припомнил Дюрталь молодые годы, свои тогдашние отношения с женщинами — напрасные ожидания, ложь, вымогательство, измены, немыслимую душевную грязь совсем еще, казалось бы, юных девушек. «Нет, я уже вышел из этого возраста, да и на черта мне теперь все эти любовные бури!»

Однако, несмотря ни на что, незнакомка его заинтриговала. «Кто знает, может, она красива? И вдруг не такая стерва? Проверить ничего не стоит. — Дюрталь еще раз перечитал письмо. — Орфографических ошибок нет, да и почерк как будто не вульгарный. В отзыве о моей книге нет ничего особенного, но нельзя же требовать слишком многого!» И тут только Дюрталь уловил слабый запах гелиотропа, исходивший от конверта.

Ладно, была не была! И, спускаясь завтракать, он оставил у консьержа ответ.

— Если это не прекратится, я сойду с ума, — проворчал Дюрталь и, раздраженно откинувшись на спинку придвинутого к столу кресла, вновь принялся просматривать письма, которые вот уже неделю получал от своей незнакомки.

Он имел дело с неутомимой любительницей писать, которая не давала ему ни минуты покоя с тех нор, как приступила к осаде. «Восстановим все по порядку», — подумал Дюрталь и чертыхнулся. На его малообнадеживающий ответ тотчас же последовало второе послание:

«Милостивый государь, мое письмо — прощание. Если бы по своей слабости я послала еще и другие, они были бы однообразны, как постоянно гнетущая меня тоска. Но у меня от Вас осталась записка — пусть и уклончивая, — которая вывела меня на мгновенье из состояния летаргии. Я, как и Вы, сударь, знаю, что на свете, к сожалению, ничего не случается и что подлинные радости мы обретаем лишь в мечтах. Поэтому, несмотря на отчаянное желание узнать Вас поближе, я не меньше Вашего боюсь, что наша встреча вызовет одни лишь разочарования, к которым незачем стремиться добровольно».

О совершенной бесполезности этого вступления лучше всего свидетельствовал конец:

«Если Вам вдруг придет в голову написать мне, Вы можете адресовать Ваши письма на имя госпожи Г. Мобель, до востребования, улица Литре. Я зайду на почту в понедельник. Ну а если Вы хотите прекратить наши отношения — это будет для меня сильным ударом, — Вы ведь скажете мне откровенно?»

Дюрталь настрочил уклончивый, лицемерный и высокопарный ответ, но, несмотря на его сдержанность, которой противоречили осторожные намеки, неведомая корреспондентка, судя по всему, отлично смекнула, что он клюнул.

Третье послание подтверждало такой вывод:

«Не убивайтесь так, милостивый государь (мне на ум пришло более нежное слово, но я сдержалась), что Вы не можете меня утешить. Да, мы устали, чувствуем себя одинокими и разочарованными, оторвались от всего, так позволим же нашим душам тихо переговариваться, пусть даже не вполголоса, а шепотом, как я обращалась к Вам сегодня ночью, потому что мысль моя упрямо следует за Вами…»

— Еще четыре страницы в том же духе, — пробормотал он, перебирая листы, — вот эта, пожалуй, будет получше…

«Сегодня вечером, мой далекий друг, я позволю себе только несколько строк. Я провела ужасный день, нервы мои на пределе, мне стоило немалых трудов, чтобы не закричать от боли, а всему причиной пустяки, которые повторяются сто раз на дню: хлопнет дверь или с улицы донесется грубый, резкий голос. А ведь обычно мне эта проза жизни абсолютно безразлична — гори все огнем, я и с места не сдвинусь. Послать ли Вам эти смешные стенания? Ах, о своей боли лучше помалкивать тому, кто лишен дара облачать ее в пышные одежды искусства, воплощать в литературное или музыкальное произведение, омытое чистыми слезами тайной муки.

Совсем тихо я говорю вам “добрый вечер”. Как и в первый день, меня мучает желание узнать Вас поближе, но я запрещаю себе касаться этой мечты из опасения, что она растает, растворится в воздухе. Вы тогда правильно написали “бедные”! Да, мы и правда бедные, несчастные боязливые души, которых пугает любая действительность, и они не знают, выдержит ли их симпатия встречу с тем или с той, кто ее вызвал. Пусть так, однако я должна признаться — хотя нет… Угадайте, если сможете, и простите мне это банальное письмо или, вернее, читайте между строк; может, так Вы лучше узнаете мое сердце и многое из того, что я утаиваю.

Ну и глупое письмо, все о себе да о себе. Разве можно догадаться, что я думала только о Вас, когда его писала?»

«До сих пор еще ничего, — подумал Дюрталь. — Эта женщина по крайней мере занятна. А какие странные чернила! — Он поглядел на зеленоватые, словно выцветшие, бледные буквы и поковырял ногтем прилипшую к ним пудру, которая напоминала рисовую, но с запахом гелиотропа. — Наверное, блондинка, — решил он, присматриваясь к цвету пудры, — пудра рашель брюнеткам не идет. Здесь, однако, я все напортил. Не знаю, что на меня нашло, но я послал ей еще более витиеватое и более настойчивое письмо. В своем одиночестве я распалил сам себя, раззадорил ее и в результате получил новое послание».

«Что мне делать? Я не желаю ни видеть Вас, ни бороться с безумным желанием встретиться с Вами, а оно становится все сильнее. Вчера вечером у меня с губ сорвалось Ваше имя, вот уже который день сжигавшее мою душу. Мой муж, кстати, один из Ваших почитателей, был слегка уязвлен. Поглощенная мыслями о Вас, я вся дрожала, как в ознобе, с которым невозможно совладать. Один из наших общих друзей — зачем скрывать, мы с Вами знакомы, вернее, виделись в обществе — пришел и заявил, что искренне преклоняется перед Вашим талантом. Я так разволновалась, не знаю, что бы со мной стало, но тут кто-то, сам того не желая, пришел мне на подмогу, упомянув имя одного комичного человека, о котором я не могу слышать без смеха. Прощайте, Вы правы, я все твержу, что не хочу писать Вам, а сама пишу.

Я принадлежу Вам в своих мечтах, но не могу стать Вашей в реальности, не разбив жизни нам обоим».

После его пылкого ответа горничная прибежала с новым письмом.

«Если бы не этот страх и смятение — признайтесь, Вы ведь тоже боитесь, — я прилетела бы к Вам на крыльях. Вы и не догадываетесь, как часто я докучаю Вам своими разговорами. Право же, в иные часы своей печальной жизни я словно схожу с ума. Посудите сами. Всю ночь я рыдала в отчаянии и иступленно звала Вас. Утром ко мне в комнату вошел муж. С красными от бессонницы глазами я вдруг захохотала, как безумная, потом, взяв себя в руки, спросила: “Что бы вы сказали о человеке, который на вопрос о его занятиях отвечает: я домашний суккуб”. — “Ах, дорогая, вы очень экзальтированны”, — ответил он. “Сильнее, чем вы думаете”, — отрезала я раздраженно. Впрочем, о чем это я, мой бедный друг. Вы ведь тоже в таком состоянии. Ваше письмо взволновало меня, хотя Вы ополчились на свое страдание с таким неистовством, которое порадовало мою плоть, но несколько охладило душу. И все же, если бы наши мечты сбылись!

Ах, одно-единственное слово, но оно должно прозвучать из Ваших уст. И не сомневайтесь, ни одно из Ваших писем не попадет в чужие руки».

«Да, тут уже не до шуток, — заключил Дюрталь, сложив письмо. — Эта женщина замужем за человеком, который, судя по всему, меня знает. Дело осложняется, но кто он, черт возьми?» Дюрталь тщетно перебирал в памяти те дома, в которые его когда-нибудь заносило, и не мог припомнить ни одной женщины, способной на подобные признания. «А этот упоминаемый в письме “общий друг”? Но у меня, кроме Дез Эрми, нет больше друзей. Надо будет спросить, кого он в последнее время посещал. Но Дез Эрми врач, он к стольким ходит, да и как объяснить ему, зачем мне это нужно?

Рассказать приятелю все с самого начала? Но он поднимет меня на смех и разрушит таинственное очарование всей этой истории».

Дюрталь рассердился, в нем происходило что-то совершенно непонятное. Незнакомка распалила его, мысль о ней положительно не давала ему покоя. Он уже много лет как отказался от плотских связей, а когда стойло чувств все же открывалось, он гнал стадо своих грехов на бойню, под безжалостный нож мясников, которые тут же губили его любовную страсть. Однако теперь, вопреки своему жизненному опыту, вопреки здравому смыслу, Дюрталь начинал верить, что с пылкой женщиной — а эта, по-видимому, была как раз такая — он испытал бы почти нечеловеческое наслаждение, узнал бы массу новых ощущений!

В мечтах Дюрталь представлял ее себе такой, какой ему хотелось — белокурой, с крепким телом, гибкой и тонкой, страстной и печальной; он как бы воочию видел ее и от нервного напряжения скрипел зубами.

Всю неделю Дюрталь в одиночестве грезил о ней. Он не мог работать, даже читать — все заслонил образ этой женщины.

Дюрталь пытался внушить себе низкие мысли, представить себе незнакомку в минуты слабости, предавался грязным видениям, но этот прием, прежде всегда безотказный, если он желал какую-нибудь недоступную ему женщину, на этот раз не срабатывал. Дюрталь не мог вообразить себе свою неведомую корреспондентку за каким-нибудь обыденным занятием, она появлялась перед ним всегда печальной, возбужденной, обезумевшей от страсти и впивалась в него глазами, волнуя движениями бледных рук. Как сокрушительно это знойное лето, обрушившееся на него, когда тело вступило в осеннюю пору и жизнь перевалила за середину! Разбитый, усталый, лишенный каких-либо желаний, месяцами не вспоминающий о себе, он вдруг преобразился, вырванный из своего скорбного одиночества тайной этих безрассудных писем.

— Нет, с меня довольно! — воскликнул Дюрталь и стукнул кулаком по столу.

Он нахлобучил шляпу и выскочил вон, хлопнув дверью. «Ну погоди, выбью я у тебя из головы твой идеал!» И он поспешил в Латинский квартал к знакомой проститутке.

— Слишком долго продолжалось мое воздержание, — бормотал он на ходу, — вот меня и разобрало.

Свидание оставило у него неприятный осадок. Проститутка была миловидной брюнеткой с приветливым лицом, особенно выделялись ее сияющие глаза и крупные зубы. При встречах она душила его в объятиях и неистово целовала.

Вот и сейчас, попеняв Дюрталю на то, что он долго не приходил, девушка вцепилась в него мертвой хваткой. Ему было грустно, не по себе, он задыхался, не испытывая ни малейшего желания. В финале он повалился на кровать и, в раздражении стиснув зубы, выдержал до конца мучительную пытку навязанного совокупления…

Выйдя на улицу, Дюрталь отметил, что еще никогда плоть не вызывала у него такого отвращения, никогда он не чувствовал себя так гадко, никогда так не уставал. Он брел куда глаза глядят, и его неотступно преследовал волнующий образ незнакомки.

«Я начинаю понимать, каким образом суккуб лишает человека покоя, — подумал Дюрталь. — Попробую изгнать навязчивые видения с помощью брома. Сегодня вечером приму грамм бромистого калия, он вернет мне разум». Однако Дюрталь отдавал себе отчет в том, что половое влечение тут вторично, оно лишь результат необычного душевного состояния.

Да, тут было не только вожделение, не только вспышка чувственности, на эту неведомую женщину замкнулся его порыв к невыразимому, стремление вниз, в бездну, позволявшее ему прежде достичь успехов в искусстве, оторваться от земной обыденности. «Меня выбили из колеи уединенные ученые занятия — будь они прокляты! — мысли, направленные на все эти дьявольские культы и магию», — решил Дюрталь. Так оно и было. Упорная работа развивала в нем бессознательный мистицизм, который до поры до времени никак себя не проявлял, но вот теперь он подталкивал его к перемене обстановки, к новым наслаждениям и страданиям.

Дюрталь шел, перебирая в памяти все, что знал об этой женщине: замужняя блондинка, живет в достатке, раз у нее своя комната и горничная, ее дом находится где-то поблизости, если она ходит за письмами на почту на улице Литре. Зовут ее, если предположить, что первая буква имени правильная, Генриеттой, Гортензией или Губертиной.

Что еще? Она должна посещать общество литераторов — только там она могла его видеть, ведь на светских приемах он уже давно не бывает. И еще… Судя по всему, она ревностная католичка, ведь ей знакомо такое понятие, как «суккуб», неведомое для людей, далеких от Церкви. И все! Оставался муж, который, будь он даже совсем простак, должен о чем-то догадываться, ведь она сама признавалась, что плохо скрывает наваждение, во власти которого находится.

Зря он так разошелся, а ведь первое письмо написал лишь потому, что его поначалу позабавили эти пылкие старомодные послания, однако потом совсем потерял голову — письма раздули тлеющие в его душе угли. Получается, желание помочь друг другу ни к чему хорошему не приводит, а ведь, если судить по ее страстным письмам, они находились в одинаковом положении.

Что же предпринять? Или по-прежнему блуждать в потемках? Нет уж, лучше покончить с неопределенностью, встретиться с этой женщиной и, если она красива, овладеть ею. Тогда он, по крайней мере, обретет покой. Надо хотя бы раз написать ей откровенно и назначить свидание.

Дюрталь огляделся по сторонам: ноги сами привели его в Ботанический сад. Вспомнив о кафе рядом с набережной, он отправился туда.

Ему хотелось написать письмо пылкое и решительное, однако перо не слушалось. С самого начала он признался, что зря не согласился на свидание сразу. «Но теперь, — писал он, — мне ясно, что нам надо встретиться, подумайте, какую боль мы друг другу причиняем, ведя любовные беседы на расстоянии, подумайте об исцелении, молю Вас, несчастная моя подруга…»

Упомянув о свидании, Дюрталь остановился. «Тут надо действовать осторожно, — сказал он себе, — ни к чему ей являться ко мне домой, это опасно. Лучше всего пригласить ее к Лавеню — ведь это и ресторан и гостиница — под тем предлогом, что я хочу угостить ее стаканом вина с пирожным. Закажу там номер, все-таки это не так противно, как отдельный кабинет или вульгарная меблированная комната в доме свиданий. Тогда надо встретиться не на улице Де-ля-Шез, а в зале ожиданий на вокзале Монпарнас, где редко бывает много народу. Ах да, чуть не забыл!»

— Официант, адресную книгу!

Он принялся искать фамилию Мобель, может, она настоящая. «Конечно, вряд ли незнакомка получает на почте письма на свою настоящую фамилию, впрочем, она кажется такой взбалмошной и неосторожной, что все может быть. И потом, я вполне мог видеть ее в обществе и не знать, как ее зовут. Что ж, поживем — увидим».

Дюрталь нашел одного Мобе, одного Мобека, но Мобеля не было. «Это ничего не доказывает, — решил он и захлопнул адресную книгу, потом уже на улице бросил письмо в ящик. — Самое досадное обстоятельство — это муж. Впрочем, я позаимствую у него жену не надолго».

Дюрталь подумал было возвратиться домой, но тут же понял, что работать все равно не сможет, — в одиночестве непременно начнет грезить наяву. А если заглянуть к Дез Эрми, сегодня у него приемный день? Пожалуй, это идея…

Он ускорил шаг, добрался до улицы Мадам и позвонил на антресоли. Открыла служанка.

— А, это вы, господни Дюрталь, он вышел, но с минуты на минуту будет. Подождете?

— Но вы уверены, что он скоро придет?

— Да ему бы уже пора вернуться, — ответила она, разводя огонь.

Как только служанка вышла, Дюрталь сел, но вскоре со скуки принялся листать книги, громоздившиеся на полках, которые, как и у него, закрывали все стены.

— Однако у Дез Эрми тут есть любопытные экземпляры, — пробормотал он, просматривая одну старинную книгу. — Несколько веков назад она сгодилась бы для моего случая — «Manuale Exorcismorus»[8]. Ну и ну, да ведь это Плантен!^{36} Так что тут, в этом руководстве для одержимых?

Надо же, какие странные заклинания! Вот для бесноватых и околдованных, вот от приворотного зелья, а это от чумы. Есть также против порчи, напущенной на съестное; даже заклинание, чтобы не прогоркло масло и не прокисло молоко.

Людям в то старое доброе время везде чудился дьявол. А это еще что? Дюрталь держал в руках два маленьких тома с темно-красным обрезом, переплетенных в рыжую кожу. Он раскрыл книгу и прочитал название: «Анатомия мессы», Пьер Дюмулен,^{37} Женева, 1624 год.

Это должно быть интересно. Дюрталь подсел к камину и, вытянув к огню ноги, бегло перелистал один из томов. Да, это любопытно! На одной из страниц автор, касаясь духовенства, утверждал, что священнослужителем не может быть человек больной или лишенный какой-либо части тела. В связи с этим Дюмулен задавался вопросом, можно ли рукополагать в священники оскопленного, и отвечал: «Нет, если только он не носит с собой пепел недостающего у него члена». И мнение это, как не без гордости отмечал автор, ныне разделяет большинство священнослужителей, хотя кардинал Толе и не согласен с подобным толкованием.

Дюрталь, оживившись, продолжил чтение. Далее Дюмулен обсуждал вопрос, нужно ли запрещать служить священникам, склонным к сладострастию, и в качестве ответа цитировал печальное изречение из канона Максимиана, который в параграфе 81, воздыхая, говорит: «Обычно считается, что не следует лишать сана за блуд, ибо мало тех, кто не подвержен сему пороку».

— А, вот и ты! — воскликнул с порога Дез Эрми. — Что читаешь? «Анатомию мессы»? Это дурная книга протестантского автора. Ну и замотался я, — продолжал он, бросая на стол шляпу. — Какие, мой друг, ужасные люди!

Помедлив немного, врач, как человек, у которого накипело на душе, взорвался:

— Я только что был на консилиуме, вместе с нашими светилами. За четверть часа чего они только не наговорили. Все, однако, сходились на том, что мой больной безнадежен, но в конце концов единодушно решили продолжать без толку мучить несчастного — предписали делать ему японские прижигания! Я же предложил позвать исповедника, а потом морфием приглушить страдания умирающего. Видел бы ты их лица! Они чуть не набросились на меня с кулаками.

Ох уж мне эта современная наука! Открывают новую или забытую болезнь, трезвонят о возрожденном или новом способе лечения, ни бельмеса ни в чем не смысля! И даже если врач не самый последний невежда, все равно зря старается: лекарства часто фальсифицируют, и у него нет никакой уверенности, что его предписания выполняются как надо. Один только пример: сок белого мака — дьякод из древних лечебников — сейчас не вырабатывают, вернее, его делают из опия и сахарного сиропа, как будто это одно и то же!

Мы дошли до того, что не пишем дозы лекарств, а назначаем готовые препараты и пользуемся разрекламированными средствами. На радость болезни мы одинаково лечим всех без разбору. Какой позор, какая глупость!

Основанная на опыте древняя медицина действительно не чета нашей. И это не пустые слова. Она хоть знала, что лекарства в виде пилюль, гранул и шариков ненадежны, и предписывала только жидкие препараты. И потом, сегодня каждый врач специализируется на чем-нибудь одном; окулисты, к примеру, обращают внимание только на глаза и, исцеляя их, со спокойной совестью отравляют все тело. Своим пилокарпином они расстроили здоровье многих людей! Другие борются с кожными заболеваниями, подавляют экзему у стариков, и те, вылечившись, впадают в детство или сходят с ума. Не понимают, что организм един, знай себе набрасываются на какой-нибудь орган в ущерб остальным. Все поставлено с ног на голову! А теперь еще мои уважаемые коллеги вконец запутались, увлекшись новыми снадобьями, которые они даже не умеют толком применять. Возьмем антипирин, этот один из немногих по-настоящему действенных препаратов давно уже синтезирован химиками. А кому из врачей известно, что, применяя антипирин, разведенный в холодной йодистой воде из Бондонно, в виде компресса, можно излечить рак — болезнь, которая считается неизлечимой? Невероятно, но это так!

— Думаешь, — перебил Дюрталь, — древние лечили лучше?

— Разумеется. Они прекрасно понимали, как важен точный состав лекарства и что снадобье нужно готовить без обмана. Впрочем, старик Амбруаз Паре вряд ли добивался серьезных успехов, предписывая пациентам носить сухие лечебные порошки в мешочках различной формы в зависимости от природы болезни: мешочек делался в виде головного убора, если болела голова, в виде волынки, если болел желудок, в виде бычьего языка, если селезенка! Его утверждения, что он исцеляет желудочные боли наложением порошка из алых роз, коралла, мастики, полыни, мяты, мускатного ореха и аниса, — по меньшей мере выдумка. Но он применял и другие методы и часто излечивал больных, потому что владел ныне утраченным знанием лекарственных трав.

Современные врачи пожимают плечами, когда им толкуют об Амбруазе Паре.^{38} Но они высмеивали и алхимиков, утверждавших, что золото врачует недуги; это не мешает им теперь пользоваться различными дозами порошкообразного золота и его солей. Против бледной немочи применяют активированную мышьяково-кислую соль золота, против сифилиса — солянокислую, против аменореи и золотухи — цианистую, а при застарелых язвах — хлориды натрия и золота.

Поверь, так противно быть врачом, даром что я дипломированный специалист и трудился в больницах, а по сути мне ох как далеко до простых деревенских знахарей, ведущих уединенный образ жизни, ведь они разбираются в травах не в пример лучше меня.

— А гомеопатия?

— У нее есть свои хорошие и дурные стороны. Гомеопатические средства лишь временно облегчают боль, иногда подавляют болезнь, но при острых заболеваниях они бессильны, как и система Маттеи, совершенно беспомощная в тяжелых случаях. Однако гомеопатия полезна как выжидательная мера, как вспомогательный прием. Гомеопатические препараты, очищающие кровь и лимфу, с их противозолотушным, сосудорасширяющим, противоопухолевым действием порой излечивают болезни, перед которыми пасуют другие лекарства. Например, гомеопатия дает больному, перекормленному йодистым калием, время передохнуть, прийти в себя, восстановить силы, прежде чем он снова обратится к йодистым препаратам.

Добавлю, что острые боли, не поддающиеся даже хлороформу и морфию, зачастую утишает зеленое электричество. Спросишь, из каких ингредиентов состоит это самое зеленое электричество? Не имею ни малейшего представления. Маттеи заявляет, что в своих пилюлях и жидкостях ему удалось закрепить электрические свойства некоторых растений, но он никогда не раскрывал состава, только рассказывал всякие байки. Любопытно все же, что это лекарство, открытое графом, католиком и представителем латинской расы, пользуется особенным успехом у протестантских пасторов, которые с непроходимой тупостью обставляют высокопарной болтовней свои врачебные эксперименты. Уверен, все эти системы лечения — сущий вздор. На самом деле врачи действуют наугад; и все же при известном опыте и изрядной доле везения нам иногда удается кое-кого спасать. Вот так, друг мой. Впрочем, оставим это, лучше скажи, что у тебя нового.

— Да ничего. Новости скорее у тебя, ведь мы не виделись больше недели.

— Я обхожу больных — их сейчас невероятно много. Кстати, я навещал Шантелува, он оправился от приступа подагры. Так он жалуется, что ты их совсем забыл, а его жена без умолку говорила о твоих книгах и о тебе — я и не подозревал, что она твоя поклонница, особенно ей понравится твой последний роман. Госпожа Шантелув обычно такая сдержанная, а тут разошлась — по-моему, она порядком увлечена тобой. Ты что? — в изумлении спросил он, видя, что Дюрталь покраснел.

— Ничего, у меня дела, мне пора, до свиданья.

— Что-нибудь случилось?

— Да нет, уверяю тебя.

Дез Эрми не стал настаивать, только сказал:

— Хочу показать тебе одну вещь.

Он отвел Дюрталя на кухню: у окна висела великолепная баранья нога.

— Тут поддувает, так что до завтра она не протухнет. Мы съедим ее у Каре в компании с астрологом Жевинже. Никто, кроме меня, не умеет готовить баранью ногу по-английски, я буду стряпать сам, поэтому не смогу за тобой зайти. Увидишь меня в башне в поварском облачении.

На улице Дюрталь вздохнул. Не сон ли это? Выходит, незнакомка — жена Шантелува. Нет, не может быть! Она не обращала на него ни малейшего внимания, бывала молчалива, холодна, но почему в таком случае ей вдруг вздумалось заговорить обо мне с Дез Эрми?

Для нее было проще простого пригласить его к себе, ведь они знакомы. К чему затевать эту нелепую переписку да еще подписываться «Г. Мобель»?

«Г., — подумал вдруг Дюрталь, — ведь госпожу Шантелув зовут Гиацинтой — мальчишеское имя, которое ей так идет. Дом ее — на улице Баньо, недалеко от почты на улице Литре. Госпожа Шантелув — белокура, у нее есть горничная, и она ревностная католичка — все сходится!»

И тут почти одновременно Дюрталь испытал один за другим два совершенно различных чувства.

Сначала разочарование, потому что незнакомка нравилась ему больше. Никогда госпоже Шантелув не сравниться с той, чей образ он себе нарисовал, никогда не будет у нее тех странно изысканных черт, того печально надменного лица, той нервно порывистой поступи.

Да и то, что он, оказывается, знал незнакомку, расхолаживало Дюрталя, возвращало с небес на землю; доступность встречи сводила на нет все его мечтания.

Но потом он все же обрадовался. Ведь он мог нарваться на женщину старую, уродливую, а Гиацинта — он теперь называл ее по имени — выглядела очень соблазнительно. Ей самое большее тридцать три. Не красивая, нет, но своеобразная — хрупкая гибкая блондинка с неявными формами, тонкая в кости, она казалась более худощавой, чем была на самом деле. Лицо ее розовато-молочного цвета с тускло-голубым отливом, как у рисовой водки, было далеко от классических канонов, его портил слишком большой нос, но губы — алые, чувственные, из-под них поблескивали безукоризненной белизны зубы.

Удивительное обаяние, обманчивую загадочность придавали этой женщине глаза — как бы пепельные, переменчивые, часто моргающие близорукие глаза, во взгляде которых обычно читалось смиренное приятие прозы жизни, однако порой ее зрачки становились мутными, подобно илистой воде, и тогда на поверхности мерцали серебристые искорки. В туманной глубине этих глаз поочередно мелькали печаль, опустошенность, капризная истома, ледяное высокомерие. Дюрталь хорошо помнил, что ему уже приходилось отступать перед их тайной.

И все-таки, если подумать, страстные письма никак не вязались с внешностью этой женщины. Гиацинта прекрасно владела собой и всегда выглядела отстраненно спокойной и какой-то не от мира сего. Дюрталю пришли на память вечера, проведенные в ее доме; она, казалось, внимательно прислушивалась к разговорам, но сама вступала в них редко; улыбаясь гостям, она никого близко к себе не подпускала.

«В общем, — сказал себе Дюрталь, — какое-то странное раздвоение: с одной стороны, видимой всем, светская дама, осмотрительная, сдержанная хозяйка салона, с другой — сокрытой ото всех, мечтательно-романтичная, неудержимая в своей страсти чувственная натура, явно склонная к болезненной экзальтации. Нет, одно с другим не сходится. Вероятно, я на ложном пути, — продолжал размышлять Дюрталь, — госпожа Шантелув могла случайно заговорить о моих книгах с Дез Эрми. Опрометчиво заключать отсюда, что она влюбилась в меня и написала такие пылкие письма. Нет, это не она. Тогда кто?»

Дюрталь все кружился на одном месте, ни на шаг не приближаясь к разгадке. Он снова возвращался в мыслях к этой женщине, признаваясь себе, что она по-настоящему соблазнительна, стройна и гибка, как подросток, и нет в ней той вульгарной полноты, которая характерна для грузных дебелых мещанок. И этот задумчивый вид, печальный взор, даже холодность — не важно, действительная или напускная — во всем этом было что-то интригующе таинственное.

Дюрталь перебрал в памяти все, что знал о Гиацинте: за Шантелува она вышла замуж вторым браком, детей у нее не было, ее первый муж, который на своей фабрике изготовлял церковное облачение, по неизвестным причинам покончил с собой. Вот, пожалуй, и все. Сплетни же о Шантелувах ходили самые разные.

Шантелув написал историю Польши и Северных союзов, историю Бонифация VIII и его века, жизнеописание блаженной Иоанны де Валуа, основательницы ордена аннунциаток, биографию преподобной матери Анны из Ксентонжа, учредившей общество Святой Урсулы,^{39} и другие подобные книги, выходившие в издательствах Лекофр, Пальме, Пусьельг. Эти труды нельзя было себе представить иначе, как переплетенными в коричневый или траурно-черный сафьян. Теперь Шантелув собирался выдвинуть свою кандидатуру в Академию надписей и изящной словесности^{40} и надеялся на поддержку партии герцогов. Поэтому раз в неделю он принимал влиятельных особ, титулованных дворян и духовенство — занятие для него тягостное, ведь, несмотря на робкий, смиренный вид, он любил поболтать и повеселиться.

При этом, однако, Шантелув старался составить себе имя и в литературных кругах, имевших вес в Париже, и ухитрялся время от времени зазывать к себе писателей, чтобы заполучить в их лице союзников или по крайней мере предупредить их нападки в тот момент, когда он выставит свою кандидатуру — кандидатуру известного клерикала. Вероятно, желая поладить со своими противниками, он и организовывал эти странные сборища, куда из любопытства являлась самая разношерстная публика.

И потом, если хорошенько поразмыслить, были тут и другие, не столь явные причины. Он имел репутацию человека, любящего направо и налево занимать деньги, беззастенчивого, жуликоватого; всякий раз — Дюрталь сам был свидетелем этого — на званом обеде у Шантелувов присутствовал какой-нибудь изысканно одетый незнакомец, которому хозяин дома, словно в музее восковых фигур, демонстрировал литераторов; поговаривали, что у этого гостя-иностранца Шантелув занимал внушительные суммы.

«Так оно, по всей видимости, и есть, — думал Дюрталь, — ибо, не имея никаких постоянных источников доходов, они живут на широкую ногу. А ведь католические издательства и газеты платят еще хуже, чем светские. Так что, несмотря на известность в клерикальных кругах, Шантелув никак не мог заработать писательским трудом достаточно денег для того, чтобы вести шикарный образ жизни.

Впрочем, не все тут ясно. Вероятно, эта женщина несчастлива в браке и не любит мужа — этот клерикал доверия не внушает. Но в чем заключается ее роль? Знает ли она о денежных махинациях Шантелува? Как бы то ни было, я не вижу, какой ей расчет связываться со мной. Если она заодно с мужем, здравый смысл подсказывал бы ей искать любовника влиятельного и богатого, а Шантелуву прекрасно известно, что я не удовлетворяю ни тому, ни другому условию. Ему очень хорошо известно, что я даже не в состоянии оплатить расходы на наряды его жены, не говоря уже о том, чтобы поддерживать их шаткое хозяйство. У меня около трех тысяч ливров годового дохода, и я сам едва свожу концы с концами.

Значит, дело в другом. Так или иначе, связь с этой женщиной, — решил Дюрталь, пыл которого в результате всех этих умозаключений заметно поубавился, — обещает мало приятного. Но до чего же я глуп! Само положение этой супружеской четы доказывает, что моя неизвестная корреспондентка — вовсе не жена Шантелува и, по зрелом размышлении, оно и к лучшему!»

На следующий день буря, бушевавшая в его душе, немного улеглась. Образ незнакомки по-прежнему тревожил Дюрталя, но теперь по крайней мере он не преследовал его неотступно, а время от времени уходил в тень, и тогда черты ее лица, утратив четкость, становились зыбкими и туманными. Колдовские чары ослабли, и Дюрталь мог наконец перевести дух.

Мысль, внезапно мелькнувшая у него в разговоре с Дез Эрми, что незнакомка — жена Шантелува, в какой-то степени охладила его пыл. Если это она писала письма — а со вчерашнего он переменил свое мнение, ведь если хорошенько все взвесить, выходило, что больше некому, — тогда их будущая связь становилась крайне проблематичной, ибо таила в себе нечто темное, двусмысленное и даже опасное. Дюрталь теперь держался настороже и не позволял себе забываться, как прежде.

И все же в нем происходило что-то еще, что-то непонятное; никогда раньше он не думал о Гиацинте Шантелув, никогда не был в нее влюблен, и, хотя его привлекала загадочная личность этой женщины со странной судьбой, он, как правило, тут же забывал о госпоже Шантелув за порогом ее дома. Теперь же мысли о ней то и дело давали о себе знать, Дюрталь почти желал ее.

Образ незнакомки как бы наложился на образ госпожи Шантелув: Дюрталь не мог достаточно отчетливо восстановить в памяти Гиацинту, и на ее лице стали проступать черты выдуманной им женщины.

Несмотря на то что ему было противно лицемерное притворство ее мужа, госпожа Шантелув ничуть не теряла привлекательности в глазах Дюрталя, хотя его вожделение несколько спало. Он не особенно доверял Гиацинте, но нисколько не сомневался, что она могла стать занятной любовницей, которая скрывает свою дерзкую порочность под изящными манерами. Она как бы обретала плоть, переставала быть видением, которое он измыслил себе в минуту смятения.

Но если догадки Дюрталя неверны, если не госпожа Шантелув писала эти письма, тогда его настоящая корреспондентка явно проигрывала от одной только возможности превращения в знакомую особу. Образ ее становился более определенным, более земным, однако живого человеческого тепла от него не исходило. Очарование незнакомки быстро тускнело, по мере того как она обретала черты госпожи Шантелув, но если последней нечто чужеродное только шло на пользу, интригуя своей новизной, то незнакомка, напротив, многое теряла от той невольной, происходившей в сознании Дюрталя трансплантации некоторых вполне конкретных деталей знакомого женского образа.

Независимо от того, писала письма госпожа Шантелув или кто-то другой, Дюрталю стало легче, он, казалось, обрел спокойствие. Сколько Дюрталь ни проигрывал заново эту историю, он в глубине души уже не знал, что лучше: выдуманная женщина, пусть и утратившая в реальности часть своего обаяния, или Гиацинта, которая по крайней мере уберегла его от разочарования, ведь ему угрожало увидеть талию феи Карабоссы или изборожденное морщинами лицо мадам де Севинье.

Дюрталь воспользовался этой передышкой и снова засел за работу, но явно переоценил свои силы: стоило ему приступить к главе о преступлениях Жиля де Рэ, как он вдруг осознал, что не в состоянии связать двух фраз — писатель бросался за маршалом в погоню, настигал его, но на бумаге все выходило вялым, плоским, зияло пробелами.

Дюрталь отбросил перо, устроился поудобнее в кресле и перенесся мыслями в Тиффож, в замок, где Сатана, который упорно отказывался предстать перед маршалом, готовился, незаметно для Жиля де Рэ, вселиться в него самого, чтобы окончательно совратить его с пути истинного, низринув в кромешные бездны порока и преступления.

«По сути дела, это и есть сатанизм, — думал Дюрталь. — Вопрос видимых воплощений, стоящий испокон веков, — вопрос второстепенный. Дьяволу не обязательно принимать обличье человека или зверя, чтобы заявить о своем присутствии; ему достаточно тайно обрести обитель в тех человеческих душах, которые он, вводя в соблазн, подстрекает к кровавым, ничем не мотивированным преступлениям. Да, да, зачастую он обитает в людях без их ведома и делает из них покорных марионеток, внушив мысль, что подчинится заклинаниям, явится и выполнит свои обязательства, оказывая различные услуги в обмен на совершенные человеком злодеяния. Иногда одно только желание заключить договор с дьяволом позволяет ему проникнуть в нас.

Никакие современные теории Ломброзо и Модсли^{41} не объясняют странных преступлений маршала. Объявить его маньяком было бы справедливо, если под этим словом подразумевать всякого, кто одержим навязчивой идеей. Но тогда каждый из нас в какой-то степени маньяк — от торговца, все мысли которого сводятся к барышу, до художника, поглощенного созданием своего произведения. Но почему и как стал маньяком маршал? Ни один Ломброзо на свете вам этого не скажет. Тут никак нельзя все свалить на повреждение головного мозга или на слипание его мягкой оболочки. Это всего лишь следствия, вытекающие из причины, которая нуждается в объяснении, но которую ни один материалист не объяснит. Можно сколько угодно заявлять, что нарушение функций мозговых долей порождает убийц и святотатцев. Известнейшие психопатологи нашего времени утверждают, что, изучив мозг сумасшедшего, можно обнаружить повреждение или изменение серого вещества. А хоть бы и так! Ведь тут же встает вопрос, является ли, к примеру, такое повреждение у бесноватой следствием ее бесноватости или она стала бесноватой из-за этого повреждения — даже если предположить, что серое вещество действительно повреждено. Растлители духа пока не прибегают к хирургическому вмешательству, не удаляют мозговых долей, обходятся без трепанации. Они лишь суггестивно воздействуют на ученика, внушая ему низменные мысли, развивая дурные инстинкты, исподволь подталкивая на путь порока, — так надежнее. И если беспрерывные внушения влияют на мозговую ткань испытуемого, это как раз доказывает, что поражение мозга — не причина, а следствие определенного душевного состояния.

И потом… потом, если подумать, разве не безрассудны теории, которые сваливают в одну кучу преступников и душевнобольных, бесноватых и сумасшедших? Девять лет назад один четырнадцатилетний парень, Феликс Леметр, убил незнакомого маленького мальчика, потому что хотел полюбоваться на его страдания и насладиться его криками… Он вспорол тому ножом живот, повертел в теплой ране лезвие, а потом перепилил ребенку шею. Леметр ни в чем не раскаивался, продемонстрировав на допросе вполне здравый ум и непомерную жестокость. Доктор Легран Дюсоль и другие специалисты терпеливо наблюдали за ним в течение нескольких месяцев, но так и не обнаружили никаких симптомов безумия, даже чего-нибудь похожего на манию. Леметр был довольно хорошо воспитан и никогда не был жертвой развратных действий.

Он, подобно одержимым, сознательным и бессознательным, совершал зло ради зла. Одержимые ничуть не безумнее монаха, уносящегося в горние выси из своей кельи, или человека, который делает добро ради добра. Их состояния не имеют никакого касательства к медицине, это просто два противоположных полюса души.

В пятнадцатом веке две эти крайности воплощали собой Жанна д’Арк и маршал де Рэ. Нет никаких причин Жилю оказаться безумнее Орлеанской Девы, чье чудесное исступление не имеет ничего общего с душевным расстройством или бредом!

В крепости по ночам наверняка происходили ужасные вещи», — думал Дюрталь, мысленно переносясь в Тиффожский замок, который он посетил в прошлом году, сочтя полезным для своей работы побыть в обстановке, где жил де Рэ, и подышать воздухом развалин.

Остановился Дюрталь в небольшой деревушке, расположившейся у подножия старинных башен. Вскоре он смог убедиться, что в этом захолустье на границе Вандеи и Бретани по-прежнему живет легенда о Синей Бороде. «Этот юноша плохо кончил», — говорили о нем молодые женщины. Их деды и бабки, не такие смелые, крестились, проходя вечером мимо крепостных стен. О загубленных детях тут не забывали. Маршал, которого знали теперь лишь по прозвищу, все еще наводил страх.

Каждый день Дюрталь отправлялся с постоялого двора, где он жил, в замок, возвышавшийся над долинами Де-ля-Крюм и Де-ля-Севр, против холмов, изборожденных гранитными глыбами, поросших огромными дубами, чьи торчащие из земли корни походили на потревоженных в своих гнездах гигантских змей.

Казалось, он очутился в Бретани. То же небо и та же земля — печальное тяжелое небо, словно постаревшее солнце, которое слабо золотило траурную чернь вековых лесов и покрытый седым мхом песчаник; земля, насколько хватал глаз, представляла собой бесплодную песчаную равнину с ржавыми лужами, испещренную скалами, усеянную розовыми колокольчиками вереска, маленькими желтыми стручками утесника и пучками дрока.

Мрачный небосвод, изголодавшаяся, местами красноватая из-за кровавых цветов гречихи земля, дороги, окаймленные камнями, положенными друг на друга без цемента, тропинки с непреодолимой живой изгородью по обочине, хмурые деревья, безлюдные поля, вшивые и грязные калеки-нищие и даже скот, недоразвитый и мелкий: приземистые коровы, черные бараны с ясным, холодным взглядом синих славянских глаз — весь этот пейзаж, казалось, существовал всегда, не меняясь в течение веков.

Сельская местность, которую несколько портила фабричная труба чуть поодаль, у реки Севры, прекрасно смотрелась вместе с руинами замка. Огромное некогда строение заключало внутри пояса укреплений, все еще отмеченного развалинами башен, целое поле, превращенное теперь в огород. Голубоватые капустные грядки, хилая морковь, чахлая репа тянулись вдоль этой большой окружности, там, где некогда бряцали мечами рыцари, где в курениях ладана, под пение псалмов двигались торжественные процессии.

В стороне стояла хижина, здесь жили вконец одичавшие крестьянки, которые не понимали, что им говорят, и оживлялись лишь при виде монеты — они выхватывали ее из рук, после чего протягивали ключи.

Потом можно было часами прогуливаться по развалинам, бродить среди каменных обломков, мечтать, покуривая в свое удовольствие. К сожалению, к некоторым частям замка нельзя было подобраться. Со стороны Тиффожа его окружал обширный ров, на дне которого росли мощные деревья. Перебраться на другую сторону, к крытому входу, куда не вел теперь подъемный мост, можно было лишь по ветвям.

Однако легко доступна была другая сторона, подступавшая к Севре. Здесь уцелели крылья замка, увитые плющом и гордовиной с белыми кистями. Ноздреватые, сухие, словно из пемзы, стены башни, посеребренные лишайником и позолоченные мхом, неплохо сохранились вплоть до самых зубцов, постепенно осыпавшихся на ночном ветру.

Внутри замка под крутыми сводами, напоминавшими дно лодок, одна за другой следовали печальные, холодные, с гранитными стенами залы. Винтовые лестницы вели вверх и вниз, в похожие друг на друга комнаты, соединенные темными проходами с выдолбленными клетушками неизвестного назначения и глубокими нишами.

Эти проходы, такие узкие, что двоим не разойтись, отлого спускались вниз, разветвлялись и приводили в настоящие темницы, стены которых при свете фонарей отливали стальным блеском, словно усеянные кристалликами сахара. И в верхних камерах, и в подвальных темницах нога то и дело натыкалась на груды затвердевшей земли, где посередине или сбоку зияли отверстия «каменных мешков» или колодцев.

По верху одной из башен, той, что высилась слева от входа, проходила галерея с расписанным потолком, она шла по кругу, как скамья, выдолбленная в скале. Оттуда вооруженные защитники крепости через широкие, причудливо прорезанные внизу, под их ногами, бойницы стреляли в осаждавших. Слова, даже произнесенные шепотом, отражались от стен и разносились по всей галерее.

В целом замок скорее походил на крепость, рассчитанную на длительную осаду, а его внутреннее строение, бывшее теперь на виду, наводило на мысль о застенке, в сырости которого человеческая плоть должна была истлевать за несколько месяцев. Выбравшись на свежий воздух, в огород, испытываешь радость и облегчение, но тревога снова берет в тиски, если, пересекая капустные грядки, выходишь к расположенным в стороне развалинам замковой часовни и через подвальную дверь спускаешься в склеп.

Часовню относили к одиннадцатому веку. Маленькая, приземистая, она устремляла вверх свои массивные колонны с высеченными на капителях ромбами и епископскими жезлами. Сохранился каменный алтарь. Тонкие полоски тусклого света, пробиваясь через отверстия, едва освещали темные стены и угольную черноту земли с зияющими в ней дырами, которые вели не то в темницу, не то в колодец.

Вечером после ужина Дюрталь нередко забирался на косогор и шел вдоль потрескавшихся, полуразвалившихся стен. Светлыми ночами во мглу погружалась лишь часть замка, другая же, серебристо-голубая, словно освещенная ртутными лампами, как бы выступала вперед, нависая над Севрой, в водах которой переливались, подобно рыбам, блики лунного света.

Обычно стояла гробовая тишина. После девяти не услышишь даже лая собак. Дюрталь возвращался в убогую комнатенку на постоялом дворе, где старуха в черном чепце, какие носили в Средние века, поджидала его при свете свечей, чтобы запереть за ним дверь на засов.

«Все это, — думал Дюрталь, — как бы скелет мертвого замка. Теперь, чтобы его оживить, надо нарастить на этих каменных костях пышную плоть.

Документы красноречиво свидетельствуют: каменный каркас покрывали великолепные одеяния, и, помещая Жиля в привычную обстановку, следует держать в уме всю роскошь внутреннего убранства замка в пятнадцатом веке».

Нужно было обшить стены ирландским деревом или покрыть их искусно вытканными коврами из золотистой аррасской нити, столь редкими в ту пору, выстелить черный гранит пола зелеными и желтыми изразцами или белыми и черными плитками, расписать своды, украсить их по лазурному фону золотыми звездами или арбалетами и поместить тут же герб маршала — желтый крест на сверкающем золотом щите.

Сами собой наполнялись мебелью покои Жиля и его друзей: величественные кресла с высокими готическими спинками, скамьи и стулья, у стен — массивные серванты из резного дерева, украшенные сценами Благовещенья и поклонения волхвов; под сенью их коричневых узорчатых карнизов стояли раскрашенные золоченые статуи святой Анны, святой Маргариты и святой Екатерины, которых так часто воспроизводили средневековые резчики. Нужно было расставить обтянутые свиной кожей, подбитые гвоздями и окованные железом сундуки для белья и туник и лари с металлическими петлями, зачехленные в кожу и украшенные чеканкой — белокурыми ангелами, такими, как на золоченом фоне старинных молитвенников. И наконец, на возвышении, к которому ведут убранные коврами ступени, надо поместить кровати с полотняными покрывалами, надушенными подушками в наволочках, стегаными одеялами, увенчать все это балдахинами, натянутыми на рамы, и окружить пологами с вышитыми на них гербами или звездами.

Следовало также воссоздать обстановку других комнат, от которых сохранились только стены да высокие камины с вытяжными колпаками, просторные очаги без таганов, прокалившиеся еще в давние времена, представить себе трапезные залы и эти роскошные пиры, которых так не хватало Жилю во время Нантского процесса. Со слезами на глазах он признавался, что разжигал пыл своих страстей возбуждающими яствами; нетрудно вообразить себе его в высокой зале за столом вместе с Евстахием Бланше, Прелати, Жилем де Силле и всеми своими верными соратниками, рядом, на приставных столиках, располагались тазы и кувшины с водой для омовения рук, настоянной на мушмуле, лепестках роз, доннике. В замке подавали на обед кулебяки с мясом, семгой и лещом, кушанья из крольчатины и птицы, отбивные под горячим соусом, пизанские пироги, жареных цапель, аистов, журавлей, павлинов, выпей, лебедей, кабанье мясо под кислым соусом, нантских миног, салаты из кнотника, хмеля и мальвы, кушанья, приправленные майораном и мускатным орехом, кориандром и шалфеем, пионом и розмарином, базиликом и иссопом, райским семенем и имбирем, сытные пирожные, пироги с бузиной и репой, рис в ореховом молоке, посыпанный корицей. После такой трапезы возникала нужда в обильных возлияниях, в пиве, настойке на тутовых ягодах, сухих или коричнево-красных крепленых винах с корицей, миндалем и мускусом, злых золотистых наливках, крепчайших напитках, которые подстегивают сладострастные речи и заставляют пировавших в этом лишенном хозяйки замке предаваться самым чудовищным грезам.

«Остается только представить себе их облачение», — подумал Дюрталь и увидел Жиля и его друзей не в золоченых ратных доспехах, а в домашней одежде, нарядах для отдыха, которые, однако, хорошо вписывались в пышное убранство замка. Они были в ослепительных одеяниях, в камзолах с бесчисленными складками — камзолы расширялись внизу, переходя как бы в юбку, присборенную на животе. Узкие темные панталоны плотно обтягивали ноги, на голове же они носили что-то вроде беретов, похожих на слоеный пирог или лист артишока — такой головной убор у Карла VII на портрете в Лувре, — а торс был затянут в сукно с золотыми ромбами или в камчатую ткань с серебристой ниткой, обшитую куньим мехом.

Он вспомнил и о женских туалетах, платьях из дорогих узорчатых тканей, с узкими рукавами и облегающим бюстом, с отворотами до плеч, юбках, перехваченных на животе и переходящих сзади в длинный шлейф, отороченный белым мехом. А под этой одеждой, которую он мысленно себе нарисовал, как на идеальном манекене, — корсажи с вырезами, которые сверкают тяжелыми каменьями ожерелий, фиолетовыми или молочными бусинами, мутными кабошонами, робко мерцающими геммами. Воображаемая женщина скользнула в платье, затянула корсаж, надела головной убор в виде двойного рога и улыбнулась, обретая вдруг поразительное сходство с незнакомкой и госпожой Шантелув. И Дюрталь уставился на нее восхищенным взглядом, но тут кот, прыгнув ему на колени, вернул его к действительности. Дюрталь посмотрел по сторонам: он находился в своей комнате.

— Надо же! — Дюрталь невольно засмеялся: незнакомка, оказывается, добралась до Тиффожского замка.

«Глупо вот так скитаться мыслью, — подумал он, потягиваясь, — однако это самое приятное занятие в жизни, все остальное — пошлость и суета.

Средневековье, без сомнения, эпоха необычная, — сказал он про себя, закуривая, — для одних оно окрашено в сплошной белый цвет, для других — чернее сажи. Никакой середины. “Эпоха невежества и мрака”, — твердят светские умники и атеисты. “Золотой век искусства и религии”, — утверждают богословы и художники.

Не приходится сомневаться, что все сословия тогдашнего общества — аристократия, духовенство, мещанство, народ — были движимы куда более благородными побуждениями, чем в наш просвещенный век. За те четыре столетия, что отделяют нас от той сложной и противоречивой поры, человечество явно пришло в упадок.

Правда, сеньор в ту эпоху зачастую вел себя как настоящее чудовище. Это был насильник и пьяница, буйный кровожадный тиран, неразвитый и тупой. Но Церкви удавалось обуздывать его, и, чтобы освободить Гроб Господень, эти люди жертвовали своими богатствами, покидали родной дом, детей, жен, выносили ни с чем не сравнимые тяготы, жестокие мучения и подвергали себя неслыханным опасностям.

Своей благочестивой отвагой они искупили грубость нравов. С тех пор знать измельчала. Она подавила, а то и вырвала с корнем инстинкт насилия и убийства, на смену которому, однако, пришло навязчивое стремление к деловой активности и страсть к наживе. Хуже того, аристократия настолько выродилась, что ее теперь привлекают самые низкие занятия. Потомки древних родов переодеваются в баядерок, напяливают на себя балетные пачки и трико клоунов, прилюдно раскачиваются на трапеции, прыгают через обручи, поднимают тяжести на утоптанной арене цирка.

За исключением нескольких монастырей, где царили распутство и исступленный сатанизм, духовенство было достойно всяческого почитания, в религиозном экстазе оно устремлялось к самым высоким сферам и лицезрело Бога. Средние века изобилуют святыми, множатся чудеса, и при всем своем могуществе Церковь кротко осеняет смиренных, утешает скорбящих, защищает малых сих, сорадуется вместе с простым народом. Сегодня же она ненавидит бедняков, и духовенство, в котором умер мистический дух, препятствует страстному порыву к небесам, проповедует умеренность, воздержанность воздыханий к Богу, здравомыслие молитв, обыденную серость души! И все же кое-где, вдали от этих нерадивых священников, в недрах монастырей текут слезы истинных святых, монахов, которые истязают себя молитвой за каждого из нас. Вместе с поклонниками Сатаны они — единственное звено, связующее наше мещанское столетие с царственным Средневековьем.

Среди буржуа стремление к прописным истинам и довольству дает о себе знать уже во времена Карла VII. Однако алчность умеряется исповедником, и торговца, впрочем, как и ремесленника, сдерживает корпоративная ответственность. Она позволяет быстро разоблачить подлог и обман, уничтожить фальсифицированную продукцию и, наоборот, установить твердую справедливую цену на добротный товар. Профессиональные навыки переходят от отца к сыну; цеховые организации обеспечивают их работой и пристойной заработной платой. Это теперь они подчинены колебаниям рынка, придавлены мельничными жерновами капитала, а тогда крупных состояний не было, каждый жил и давал жить другим; уверенные в будущем, они, не суетясь, создавали те чудные, роскошные произведения искусства, секрет которых навсегда утерян.

Все эти ремесленники проходят, если они того заслуживают, три степени — ученика, подмастерья, мастера, — оттачивают свое умение и превращаются в настоящих художников. Они делают предметами искусства самый простой скобяной товар, самую примитивную фаянсовую посуду, самые обычные лари и сундуки. Эти корпорации, патронами которых были святые, чьи изображения украшали цеховые хоругви, пронесли порядочность и смирение через века и на удивление высоко подняли духовный уровень находившихся под их опекой людей.

Теперь все не так. Дворянство, погрязшее в слабоумии и скверне, сменила буржуазия. Именно ей мы обязаны расцветом всяческой мерзости, спортивными обществами, пьяными сборищами, тотализаторами и бегами. У этих торговцев сегодня на уме только одно — как эксплуатировать рабочих, изготовлять и сбывать недоброкачественный товар, обвешивать покупателя.

Простой люд лишили необходимого страха перед адом и в то же время надежды на воздаяние после смерти за страдания и муки. Работа оплачивается плохо, народ халтурит, пьет. Иногда, набравшись лишнего, он поднимает голову, и тогда против него применяют силу, потому что, сорвавшись с цепи, он ведет себя как ошалевшее кровожадное животное.

О боже, сколько всего наворотили! И подумать только, девятнадцатый век еще кичится своими успехами, льстит самому себе. Знай твердит: “Прогресс, прогресс”. Какой прогресс? Что принес с собой этот век?

Он ничего не создал, все только разрушил. Он похваляется электричеством, полагая, что это его изобретение! Но электричество знали и использовали с незапамятных времен, пусть древние не сумели объяснить его природу, но ведь и сегодня никому не удается наглядно показать, почему эта сила порождает искру и несет гнусавый голос по проволоке. Наш век возомнил, что открыл гипноз, но в Египте и в Индии жрецы и брахманы издавна прибегали к его помощи. Нет, единственно, что привнес девятнадцатый век — это подделку, фальшивку, суррогат. Тут он собаку съел. Ему удалось подделать даже экскременты — в 1888 году палатам парламента пришлось принять специальный закон, чтобы прекратить мошенничество с удобрениями… Дальше, как говорится, некуда!»

Раздался звонок. Дюрталь открыл дверь и от неожиданности отступил — перед ним стояла госпожа Шантелув…

Он в изумлении поклонился, она же, не говоря ни слова, направилась прямиком в рабочий кабинет. Там она обернулась, и Дюрталь, следовавший за гостьей по пятам, чуть не налетел на нее.

— Садитесь, прошу вас. — Он пододвинул кресло, расправил ногой ковер, сбитый котом, и извинился за беспорядок.

Госпожа Шантелув пожала плечами и осталась стоять. Спокойным, чуть грудным голосом она проговорила:

— Это я посылала вам безумные письма. Я пришла, чтобы остановить это брожение в крови, чистосердечно со всем покончить. Вы ведь сами писали, связь между нами невозможна… забудем все, что было… и, прежде чем я уйду, скажите, что вы на меня не в обиде…

— Что вы! — воскликнул Дюрталь, вовсе не желавший забывать эти «безумные письма», в ответ на которые, нисколько не притворяясь, в здравом уме и твердой памяти писал не менее пылкие послания. — Я полюбил вас!

— Полюбили! Но вы же не знали, что письма писала я! Вы любили незнакомку, любили призрак. Даже если вы сказали правду, призрак теперь исчез, на его месте я…

— Вы ошибаетесь, я прекрасно знал, что под именем мадам Мобель скрывается госпожа Шантелув.

И Дюрталь подробно объяснил, умолчав, разумеется, о своих сомнениях, каким образом ему удалось раскрыть ее инкогнито.

— Вот как! — Госпожа Шантелув на минуту задумалась, ее ресницы затрепетали, глаза затуманились. — Так или иначе, — сказала она, глядя на него в упор, — вы не могли догадаться об этом сразу, после первых писем, а ведь вы ответили на них со всей страстью, значит, этот крик души был адресован не мне!

Дюрталь заспорил, но тут же запутался в датах, письмах, да и гостья в результате потеряла нить своих рассуждений. Это выглядело так забавно, что они оба замолкли. Потом госпожа Шантелув села и вдруг — расхохоталась.

Ее резкий, пронзительный смех — из-под насмешливо вздернутой губы сверкнули ослепительно белые мелкие и острые зубы — рассердил Дюрталя. «Она издевается надо мной», — промелькнуло у него в голове, и, недовольный оборотом, который приняла их беседа, и невозмутимым спокойствием женщины, чей облик так не вязался с пламенными письмами, он с досадой спросил:

— Могу я узнать, что вас так рассмешило?

— Простите, это нервы. На меня даже в омнибусе иногда находит — вот так, ни с того ни с сего. Не стоит об этом. Проявим благоразумие и обсудим все спокойно. Вы говорите, что любите меня?

— Да.

— Хорошо, но даже если предположить, что вы мне тоже не безразличны, куда это может нас завести? Помнится, мой бедный друг, вы отказали мне в свидании, о котором в минуты безумия я вас просила, и подкрепили свой отказ вполне обоснованными причинами.

— Да, отказал, но я еще не знал, что речь идет о вас. Я же сказал, что лишь через несколько дней Дез Эрми, сам того не подозревая, открыл мне ваше имя. Догадайся раньше, неужели я бы колебался? В первом же письме, написанном мной после вашего разоблачения, я умолял вас о встрече.

— Пусть так, но выходит, я права — первые письма вы писали не мне!

Госпожа Шантелув на секунду задумалась. Спор, который они завели, начинал тяготить Дюрталя. Из осторожности он промолчал, соображая, как лучше выйти из создавшегося положения.

Однако его гостья сама пришла ему на помощь.

— Давайте прекратим эти пререкания, от них все равно никакого толку, — с улыбкой предложила она. — Положение дел в целом таково: я замужем за очень хорошим человеком, и он меня любит. Его единственное, в сущности, преступление — в том, что он представляет себе счастье несколько пресным. По его представлениям, счастье всегда должно быть под рукой. Я первая написала вам, значит, вина на мне. А мужа мне, поверьте, жаль. Вы творите, пишете замечательные книги — вам совсем ни к чему, чтобы в вашу жизнь вторгалась взбалмошная женщина. Лучше нам остаться друзьями, настоящими друзьями.

— Вы писали мне такие пламенные письма, а теперь говорите о рассудке, здравом смысле, бог знает о чем!

— Но будьте откровенны, вы ведь меня не любите!

— Я? — Он нежно взял ее за руки.

Госпожа Шантелув не отстранилась, однако, глядя Дюрталю прямо в глаза, решительным тоном произнесла:

— О какой любви может идти речь, если вы не приходили ко мне месяцами, даже не интересовались, жива я или нет…

— Но поймите, я не мог надеяться, что вы заговорите со мной так, как в письмах. И потом, у вас в гостиной всегда толкутся гости, муж… Да я бы просто не пробился к вам!

Дюрталь все крепче сжимал руки госпожи Шантелув, подступая к ней все ближе. Подернутый туманной поволокой взор, так пленивший его, выражал печаль, почти боль. Ее бледное, чувственно-меланхоличное лицо нервно передернулось, но она решительным движением высвободила свои руки.

— Давайте сядем и поговорим о чем-нибудь другом! У вас милая квартира! А что это за святой? — спросила она, разглядывая картину над камином, на которой рядом с кардинальской шапочкой и кувшином молился коленопреклоненный монах.

— Не знаю.

— Поищу для вас в житиях святых. Кардинала, который отказывается от своей мантии и поселяется в лачуге, будет нетрудно отыскать. По-моему, так поступил святой Петр Дамиани,^{42} впрочем, я не уверена. У меня никудышная память, подскажите же мне.

— Но я не знаю!

Она подошла и положила руку на плечо Дюрталя.

— Признайтесь, я вас рассердила, вы обиделись?

— Еще бы! Я сгораю от желания, неделю мечтаю о нашей встрече, и вот вы являетесь сюда и сообщаете, что между нами все кончено и что вы меня не любите…

Госпожа Шантелув ласково улыбнулась:

— Разве я пришла бы к вам, если бы не любила! Но поймите, действительность губит мечту, и лучше не давать повода для тягостных сожалений. Мы уже не дети. Отпустите, не сжимайте так! — Бледная как полотно, она вырывалась из его рук. — Клянусь, если не отпустите, я уйду, и вы меня больше не увидите.

Голос странной гостьи звучал теперь резко и глухо. Дюрталь отпустил ее.

— Сядьте, пожалуйста, за стол, сделайте это для меня. — И, слегка притопнув ногой, она печально вздохнула: — Выходит, женщине нельзя стать мужчине просто подругой. А славно было бы посещать вас, не опасаясь дурных мыслей. — Потом, помолчав, мечтательно добавила: — Видеться просто так и, если не можешь говорить о чем-то возвышенном, молчать. Как хорошо молчать! — Она вдруг спохватилась: — Сколько уже времени! Мне пора!

— Как! Вы не оставите мне никакой надежды! — вскричал он, целуя ее руки в перчатках. — Скажите, вы придете еще?

Гостья не ответила, лишь слегка покачала головой, но Дюрталь не отступал, и она сказала:

— Обещайте, что ни о чем не будете меня просить, что станете вести себя благоразумно, и послезавтра в девять вечера я навещу вас.

Дюрталь пообещал все, что она хотела. Он поднял голову, и его губы коснулись ее напрягшейся груди. Госпожа Шантелув высвободила свои руки, потом вцепилась в Дюрталя и, сжав зубы, подставила шею для поцелуя.

Потом устремилась вон.

— Надо же! — вырвалось у Дюрталя, когда дверь захлопнулась.

Он был и доволен, и раздосадован.

Доволен, потому что находил ее загадочной, переменчивой, соблазнительной. Оставшись один, Дюрталь воссоздал в памяти образ госпожи Шантелув в черном платье, меховом пальто, пышный воротник которого щекотал ему щеку, когда он целовал ее в шею. Она не носила драгоценностей, лишь в ушах сверкали синие искры сапфиров. И эта темно-зеленая, довольно необычная шляпа, отороченная мехом выдры, — на ее белокурых волосах она выглядела еще более странно. Рыжие длинные замшевые перчатки источали, как и вуаль, своеобразный запах, в котором к более сильным ароматам, казалось, примешивался слабый аромат корицы, — нежный и приглушенный запах, который хранили еще ее руки, когда Дюрталь подносил их к губам. Он ясно видел ее туманно-серые загадочные глаза и вспыхивавшие в них внезапно огоньки, видел влажные острые зубы и до крови прикушенную губу.

«Послезавтра я эти глаза и губы покрою поцелуями», — думал Дюрталь.

Но сквозило и недовольство — и собой, и ею. Он корил себя за то, что был угрюм, скован, холоден. Ему следовало вести себя более пылко, держаться свободнее. Но она сама виновата — так его ошарашила. Стишком бросалось в глаза вопиющее несоответствие между женщиной, столь страстно взывавшей к нему в своих письмах, и другой, такой холодной, надменной и расчетливой.

«Что ни говори, а женщины — удивительные существа. Вот так, запросто, прийти к мужчине, которому посылала пламенные письма, — что может быть труднее? У меня дурацкий вид, я смущен, не знаю, что сказать, а она через мгновение уже ведет себя непринужденно, словно у себя дома или на светском приеме. Никакой стесненности, непринужденные движения, ничего не значащие слова и такие многозначительные глаза! По-видимому, она не очень сговорчива, — сказал себе Дюрталь, вспомнив ее сухой тон, когда она вырывалась из его рук. — И все же она добра!» Он судил скорее не по словам, а по некоторым нежным интонациям, печальным и ласковым взглядам.

— Послезавтра будем осмотрительны, — заключил он, обращаясь к коту, который никогда не видел здесь женщин и при появлении госпожи Шантелув забился под кровать. Теперь, приблизившись чуть ли не ползком, он обнюхивал кресло, на котором сидела гостья.

«Ловкая женщина эта Гиацинта, она не захотела свидания в уличном кафе. И предупредила мое желание отвести ее в отдельный кабинет или гостиницу. Заподозрив, что я не собираюсь звать ее к себе, не желаю вводить в свой дом, она объявилась сама. Если посмотреть на вещи хладнокровно, вся начальная сцена — сплошное притворство. Если она не искала связи, зачем было приходить? Но Гиацинта предпочла, чтобы ее упрашивали. Все женщины таковы. Я остался в дураках, своим приходом она расстроила все мои планы. И чем все кончилось? Разве от этого она стала менее желанной? — подумал Дюрталь, довольный тем, что может отбросить неприятные мысли и снова вернуться к ее образу, хранившемуся у него в душе. — Надеюсь, послезавтра все будет не таким уж пошлым». Он снова видел обманчиво печальное выражение подернутых дымкой глаз и мысленно раздевал ее, высвобождая из мехов и узкой юбки бледное худощавое и гибкое тело. У нее нет детей, значит, она свежа даже в тридцать лет.

О, это пьянящее дыхание юности! Отражение в зеркале удивило Дюрталя — усталые глаза светились, лицо, казалось, помолодело, морщины разгладились, усы распушились, волосы словно почернели. «Хорошо, что я недавно побрился», — пришло ему в голову. Но пока он в раздумье глядел в зеркало — занятие для него непривычное, — его лицо постепенно обмякло, глаза потухли, плечи поникли… На его сосредоточенное лицо словно легла тень.

«Нет, в обольстители я не гожусь, — решил Дюрталь. — Но что тогда ей от меня нужно? Ведь этой женщине ничего не стоит подобрать себе в любовники кого угодно! Однако я совсем потерял голову, оставим это. И все же способности рассуждать трезво я не утратил, значит, моя любовь продиктованна разумом, а не сердцем. И это важно. В таких случаях любовная связь длится недолго. Я почти уверен, что сумею выпутаться, не натворив особых глупостей».

На следующий день Дюрталь проснулся, как и заснул накануне, с мыслями о госпоже Шантелув и принялся снова перебирать в памяти вчерашнюю сцену, строить догадки, анализировать причины. В который уже раз он задавался вопросом: «Почему во время моих визитов в их дом, она даже ни разу не попыталась дать мне понять, что я ей нравлюсь? Ни единого взгляда, ни единого слова, чтобы подбодрить меня. Собственно, зачем писать, если можно без особого труда пригласить меня на обед или устроить все так, чтобы остаться наедине — у нее либо где-нибудь на нейтральной территории?

Ответ ясен: госпожа Шантелув не любит банальностей, хочет, чтобы все вышло необычно. Она наверняка искушена в любовных интригах. Эта женщина понимает, что неизвестность смущает человеческий ум и что душа распаляется в пустоте, вот она и воспламенила мой дух, разоружила меня, прежде чем начала атаку уже под своим настоящим именем.

Если мои предположения верны, то нельзя не признать ее незаурядную хитрость. Хотя на поверку она может оказаться всего лишь не в меру экзальтированной, романтически настроенной особой, а то и просто комедианткой. Ей доставляет удовольствие придумывать себе разные приключения, сочетая пресные блюда домашней кухни с острыми приправами рискованного адюльтера.

А ее муж, Шантелув? Наверняка он следил за женой. Из-за ее неосторожности следить за ней проще простого. А как, собственно, ей удастся вырваться из дома в девять вечера? Казалось бы, легче отправиться к любовнику в первой половине дня под предлогом распродажи или визита к врачу».

И этот вопрос остался без ответа, но постепенно Дюрталю надоело ломать голову. Навязчивая мысль о госпоже Шантелув повергала его в такое состояние, какое он испытывал, когда неистово желал незнакомку, рисуя себе ее портрет по письмам.

Незнакомка теперь исчезла. Дюрталь даже не помнил ее лица. Госпожа Шантелув, не смешиваясь теперь ни с кем другим, не заимствуя ничьих черт, полностью завладела его сознанием и распаляла мозг и чувства. Дюрталь безумно ее желал, с лихорадочным нетерпением ожидая обещанного послезавтра. «А если она не придет?» — внезапно подумал он, и при мысли, что Гиацинта не сможет вырваться из дома или захочет поломаться, возбудить его еще сильнее, у него по спине пробежал холодок.

«Пора кончать, — сказал себе Дюрталь, опасаясь, как бы душевный недуг не отнял у него слишком много сил. — Ведь проведя ночь в такой нервотрепке, можно оказаться в весьма плачевном состоянии в самый ответственный момент».

И Дюрталь, решив немного проветриться и выбросить навязчивый образ из головы, отправился к Каре, где его ждал обед в компании с астрологом Жевинже и Дез Эрми.

Он еще взбирался на ощупь в темноте башни, а Дез Эрми уже услышал его шаги и открыл дверь, слегка осветив тонувшую во мгле спираль лестницы.

Дюрталь добрался до лестничной площадки и увидел приятеля без сюртука, в рубашке и фартуке.

— У меня тут самый ответственный момент.

И Дез Эрми бросился к печи, там в чугунке что-то кипело, а преобразившийся в повара медик то и дело поглядывал на часы, висевшие на гвозде. Вид у него был решительный и уверенный, как у механика, наблюдающего за своей машиной.

— Ну-ка, взгляни! — деловито бросил он, приподнимая крышку.

Дюрталь наклонился и сквозь облако пара разглядел в кипевшем бульоне какую-то мокрую тряпку.

— Баранина в ней?

— Да, друг мой, ее зашивают наглухо в полотно, так, чтобы не попадал воздух, и выдерживают в отваре, в который я бросил щепотку зелени, несколько долек чеснока, нарезанную кружками морковь, лук, лавровый лист и тмин. Пальчики оближешь. Вот только Жевинже не припозднился бы: баранину по-английски нельзя переваривать.

Появилась госпожа Каре.

— Входите, муж здесь.

Каре, стряхивавший пыль с книжек, поздоровался с гостем за руку. Дюрталь взял наугад со стола несколько уже протертых от пыли томов и перелистал.

— Это что, специальные труды по обработке металлов и литью колоколов? — спросил он. — Или руководства по колокольным звонам?

— Нет, не по литью. Иногда, правда, в этих книгах упоминают о прежних мастерах-литейщиках, священноделателях, как называли их в старое доброе время, и приводят подробные сведения о сплавах красной меди и чистого олова. Даже отсюда можно сделать вывод, как сильно деградировало за последние три века искусство литья. То ли дело в том, что в Средние века верующие бросали в расплав драгоценные камни и благородные металлы, то ли в том, что теперешние литейщики не призывают на помощь святого Антония-пустынника, когда плавят в печи бронзу. Не знаю. Одно скажу, что сейчас к литью колоколов относятся наплевательски. У колоколов больше нет собственного голоса, они все звучат в одной тональности. Сегодня колокола — как послушная, безучастная ко всему чернь, а раньше они, подобно слугам прежних времен, были как члены семьи, деля с хозяевами радости и невзгоды. Но какое теперь до всего этого дело духовенству и пастве? Колокола — эти преданные помощники при богослужении — утратили свой символический смысл. И это главное. Так вот, в этих книгах говорится об этом утраченном значении колоколов. Кроме того, в них подробно разъясняется сокровенный смысл каждой детали колокола, впрочем, толкования эти просты, быть может, даже наивны и повторяются из книги в книгу.

— И в чем они заключаются?

— Я вкратце изложу их, если вам интересно. В «Толкованиях» Гийома Дюрана сказано, что твердость металла олицетворяет силу проповеди, удары языка о края чаши призваны напоминать о том, что проповедник должен покаяться в своих собственных грехах, прежде чем бичевать чужие. Балка или деревянная перекладина, на которую подвешен колокол, самой своей формой напоминает Крест Христов, а канат символизирует мудрость Святого Писания, как бы вытекающую из тайны животворящего креста. Более древние толкователи почти так же объясняют символический смысл колоколов. Жан Белет^{43} в тринадцатом веке тоже пишет, что колокол — это запечатленный в металле проповедник, но добавляет, что поступательно-возвратное движение раскачиваемого языка учит священника чередовать высокий и низкий стиль, дабы сделать свои проповеди доступными простому люду. Для Гуго де Сен-Виктора^{44} язык колокола — это язык священнослужителя, а удары по двум противоположным краям чаши возвещают истину двух Заветов. Ему вторит Фортунат Амалер, толкователь, судя по всему, еще более древний, для которого ступка колокола означала рот, а его пест — язык проповедника.

— Однако, — разочарованно протянул Дюрталь, — это звучит… как бы помягче выразиться… несколько поверхностно.

Дверь отворилась.

— Здравствуйте. — Каре пожал Жевинже руку и познакомил его с Дюрталем.

Дюрталь внимательно оглядел вновь прибывшего, пока жена звонаря заканчивала накрывать на стол.

Это был приземистый человек в мягкой черной фетровой шляпе и синем суконном дождевике, как у кондуктора омнибуса.

Яйцеобразный голый, словно навощенный, череп окаймлен венчиком жестких, свисающих вниз волос, похожих на иссохшее мочало, которым покрыта поверхность кокосового ореха. Нос с горбинкой, широкие ноздри, беззубый рот, сокрытый под густыми, с проседью усами, переходящими в такую же посеребренную сединой бородку, служившую продолжением маленького невыразительного подбородка. С первого взгляда можно было подумать, что он занимается искусством — не то резчик по дереву, не то художник, расписывающий иконы и церковные статуи. Но присмотревшись к его близко посаженным круглым серым, слегка косящим глазам, обратив внимание на его выспренний тон, заискивающие манеры, собеседник начинал недоумевать, кто же на самом деле этот странный человек.

Сняв дождевик, Жевинже предстал в черном длиннополом сюртуке, с золотой цепочкой, которая охватывала шею и, змеясь, исчезала в оттопыренном кармане старого жилета. Но больше всего озадачили Дюрталя руки, которые Жевинже выставил напоказ, упершись ими в колени, — пухлые, большие, испещренные веснушками, они своими коротко подстриженными молочно-белыми ногтями производили странное впечатление. Пальцы были унизаны крупными перстнями, иные из которых закрывали целую фалангу.

Перехватив взгляд Дюрталя, Жевинже довольно ухмыльнулся:

— Смотрите на мои сокровища? Они сделаны из трех металлов — золота, платины и серебра. Вот перстень со скорпионом, под этим знаком я родился, а вот с двумя сплетенными треугольниками — одна вершина вверх, другая вниз, — которые представляют собой образ макрокосма, печать Соломона, великий знак, а вот этот — маленький, — Жевинже показал на женский перстень с крошечным сапфиром между двумя брильянтовыми розетками, — преподнесен мне на память одной особой, чей гороскоп я составил.

— Вот как! — сказал Дюрталь, слегка удивленный подобным самодовольством.

— Обед готов! — объявила жена звонаря.

Дез Эрми, уже без фартука, в плотно облегающем шевиотовом костюме, слегка раскрасневшийся от жара печи, придвинул стулья.

Каре принес суп, все замолкли, черпая ложками с краю тарелок, где жидкость была не такой горячей. Потом со знаменитой бараниной появилась госпожа Каре. Блюдо с дымящимся мясом она водрузила перед Дез Эрми, предлагая ему разрезать приготовленное им лакомство.

Баранина пышно разрумянилась, из-под ножа сочились крупные капли жира. Все пришли в восторг, попробовав мяса с пюре из тертой репы, подслащенного белым соусом и приправленного каперсами.

Дез Эрми смущенно склонил голову под градом похвал. Каре наполнил стаканы. Слегка конфузясь, он оказывал особенные знаки внимания Жевинже, дабы тот забыл о былой ссоре. Дез Эрми поддерживал в этом хозяина и, желая в то же время услужить Дюрталю, завел разговор о гороскопах.

Тут уж всеобщим вниманием завладел Жевинже. Важничая, астролог заговорил о своих трудах, о шестимесячных расчетах, необходимых для составления гороскопа, о том, как все удивлялись, когда он заявлял, что подобная работа стоит значительно дороже тех пятисот франков, которые он запросил.

— Не могу же я делиться сокровенным знанием за гроши, — заключил он и после недолгого молчания продолжил: — Однако сегодня в астрологию не верят, а ведь ее так уважали в древности. Да и в Средние века ее почитали почти священной. Взять хотя бы портал собора Нотр Дам. Историки, не искушенные, однако, в христианской и оккультной символике, трое врат портала называют вратами Страшного Суда, вратами Пречистой Девы и вратами Святой Анны или Святого Маркелла. На самом же деле они символизируют мистику, астрологию и алхимию — три великие науки Средневековья. Сегодня некоторые спрашивают: «А вы уверены, что светила влияют на человеческую судьбу?» Не будем углубляться в детали, доступные лишь посвященным, но скажите на милость, разве духовное влияние одного человека на другого необычнее того, какое небесные тела, например Луна, оказывают на органы мужского или женского организма? Вы, господин Дез Эрми, врач, и должны знать, что доктора Джилпин и Джексон на Ямайке, а также доктор Балфур в Индии доказали влияние звезд на здоровье человека. Меняется лунный цикл, и число больных увеличивается. Острые приступы лихорадки совпадают с фазами спутника Земли. Возьмите, наконец, лунатиков. Или справьтесь в деревнях, когда особенно буйствуют сумасшедшие. Но к чему разубеждать скептиков? — удрученно добавил он, разглядывая свои перстни.

— Мне все же кажется, что астрология построена на песке, — подал голос Дюрталь. — Два астролога подрядились даже публиковать свои гороскопы на четвертой странице газет, рядом с объявлениями о тайных снадобьях.

— Какой позор! Они ничего не смыслят в астрологии. Это просто шарлатаны, намеревающиеся погреть руки на священной науке. Что о них говорить. Впрочем, сейчас в Америке и в Англии вам составят гороскоп, основываясь всего лишь на дате рождения.

— Боюсь, — возразил Дез Эрми, — что не только эти так называемые астрологи, но и вообще все современные маги, теософы, оккультисты и каббалисты — полные профаны. Во всяком случае, те из них, с кем мне приходилось иметь дело, — явные невежды и форменные глупцы.

— Ваша правда! Эти люди в большинстве своем — либо неудавшиеся сочинители, либо сопляки, играющие на интересе публики, которой давно набил оскомину современный позитивизм. Эти шулера воруют у Элифаса Леви и Фабра д’Оливе и знай себе кропают книжонки, в которых сам черт голову сломит, — впрочем, им и самим невдомек, что они там понаписали. Печально все это, если вдуматься!

— Кроме всего прочего, они выставляют на посмешище науки, которым якобы служат, выхолащивают их своим пустословием, — подхватил Дюрталь.

— Грустно еще и то, — сказал Дез Эрми, — что в эти группки, кроме простофиль и дураков, входят откровенные шарлатаны и безответственные краснобаи.

— Такие, как Пеладан! Кто не знает этого доморощенного мага, паяца с юга! — воскликнул Дюрталь.

— Ах, этого…

— В общем, — вновь заговорил Жевинже, — все эти люди не способны добиться чего-либо существенного. В нашем веке один только Уильям Крукс,^{45} не будучи при этом ни святым, ни сатанистом, сумел приоткрыть завесу тайны.

Дюрталь усомнился в истинности сверхъестественных явлений, возвещенных этим англичанином, и выразил мысль, что они не поддаются никакому логическому объяснению.

Жевинже, однако, стоял на своем:

— Позвольте, но существует сразу несколько объяснений, и, смею думать, все они не лишены известной логики. Либо сверхъестественные феномены порождаются флюидами, исходящими из находящегося в состоянии транса медиума, которые соединяются с флюидами всех присутствующих, либо вокруг нас существуют нематериальные существа, элементали,^{46} которые проявляют себя при тех или иных условиях, либо еще — и это уже чистой воды спиритизм — мы вступаем в контакт с душами умерших — их вызывает медиум.

— Знаю я эти теории, — возразил Дюрталь, — жуть от них только берет. Слышал я и про индийское учение о переселении душ, блуждающих после смерти. Эти развоплощенные души скитаются до тех пор, пока не воплотятся снова, но много телесных оболочек приходится им сменить, прежде чем они достигают полной чистоты. А по-моему, и одной жизни хватает с лихвой. Всем этим метаморфозам я предпочитаю бездну, пустоту, она представляется мне более утешительным исходом. Что же касается контактов с потусторонним миром, поверь я в это хоть самую малость, мне бы претила сама мысль, будто любой колбасник в состоянии потревожить великие души Гюго, Бальзака, Бодлера. Это пошлее самого вульгарного материализма!

— Спиритизм в древности именовали некромантией, а это пагубное для христианина занятие Церковь осудила и прокляла, — напомнил Каре.

Жевинже взглянул на свои кольца и, осушив стакан, осторожно продолжил:

— Признайтесь, однако, что это учение вполне правомочно, особенно теория об элементалях, которая, если вынести за скобки сатанизм, выглядит наиболее правдоподобной и понятной. Пространство вокруг нас населено микробами, что же удивительного, если оно изобилует также духами и лярвами? Вода, уксус кишат крошечными тварями, видимыми в микроскоп. Почему бы и воздуху, недоступному для взора и человеческих инструментов, не содержать, наряду с неживыми элементами, существ, так сказать, недовоплотившихся или недоразвоплотившихся, эдаких, если угодно, астральных эмбрионов на различных стадиях развития?

— Потому, может, кошки с таким любопытством и вперяются в пустоту, провожая глазами то, чего мы не видим, — робко заметила госпожа Каре.

— Нет, спасибо, — сказал астролог, отказываясь от салата из одуванчиков с яйцом, который предложил ему Дез Эрми.

— Друзья мои, — взял слово звонарь, — вы забываете об одном, об учении Церкви, которая приписывает все эти необъяснимые феномены Сатане. Католичеству они известны с давних пор. Какая глупость объявлять, что первая манифестация потусторонних духов произошла, если не ошибаюсь, в 1847 году в США в семействе Фоксов! Да любой католический священник знает, что все эти духи, производящие чудные шумы и стуки, всего лишь подручные Сатаны. Эка невидаль, да подобные феномены были известны спокон веку! Обратитесь хотя бы к святому Августину, которому пришлось специально посылать священника, чтобы прекратить в Гиппонской епархии шумы, перемещение предметов вроде того, на какое ссылается нынешний спиритизм. Известно также, что во времена Теодориха святой Цезарий изгнал из одного дома лемуров. Есть, знаете ли, два града — град Божий и град Дьяволов, и так как Бог не имеет ничего общего с гнусными проделками потусторонних духов, значит, хотят того оккультисты и спириты или нет, да только как ни поверни, а служат они Сатане.

— И все равно спиритизм сделал большое дело, — не сдавался Жевинже. — Он преступил врата неведомого, проник в святая святых. В области сверхъестественного он произвел революцию, подобную той, что в земной сфере произошла во Франции в 1789 году. Общение с потусторонним миром он сделал доступным для всех, открыл новые пути. Вот только среди апологетов спиритизма не было истинных посвященных, и они двигались наугад, без разумного плана, тревожа и добрых и злых духов. Эти восторженные профаны превратили тайное знание в какой-то невообразимый конгломерат самых разных культов и учений.

— Забавно то, — смеясь, сказал Дез Эрми, — что спиритизму туго приходится с доказательствами. Я слышал, были и удачные опыты, однако те, на которых я присутствовал, лишь вызывали много шума, но кончались ничем.

— Немудрено, — отозвался астролог, намазывая на хлеб апельсиновый джем, — первое правило магии состоит в том, что на экспериментах не должно быть скептиков, так как их флюиды нередко противостоят флюидам ясновидящего или медиума.

— Как же тогда убедиться в реальности сверхъестественных явлений? — поинтересовался Дюрталь.

Каре встал:

— Оставлю вас минут на десять.

Он накинул широкий плащ, и вскоре его шаги затихли на лестнице.

— И впрямь уже без четверти восемь, — пробормотал Дюрталь, бросив взгляд на часы.

На какое-то время в комнате воцарилась тишина. Есть больше никто не захотел, и госпожа Каре сняла со стола скатерть и постелила клеенку. Астролог вертел перстни на пальцах, Дюрталь катал хлебный шарик, а Дез Эрми, привстав, вытащил из тесного заднего кармана японский кисет и принялся скручивать папиросу.

После того как жена звонаря, попрощавшись с гостями, удалилась в свою комнату, Дез Эрми принес небольшой чайник и кофейник.

— Тебе помочь? — предложил Дюрталь.

— Да, достань, будь добр, рюмки и откупорь бутылку ликера.

Дюрталь открыл шкаф и вздрогнул, оглушенный ударами колоколов, сотрясавшими стены, — гул, повисший в помещении, был почти осязаемым, казалось, его можно потрогать руками.

— Будь тут, в комнате, духи, им бы сейчас досталось на орехи, — сказал он, расставляя рюмки.

— Колокол рассеивает призраки и изгоняет бесов, — набивая трубку, назидательно изрек Жевинже.

— Налей пока горячей воды, — сказал Дез Эрми Дюрталю, — а я разожгу печь, что-то холодает, у меня ноги совсем заледенели.

Возвратился Каре.

— В такую сухую погоду, как сегодня, колокола звучат отменно, — сказал он и, задув фонарь, скинул свой плащ.

— Как он тебе показался? — вполголоса обратился Дез Эрми к Дюрталю, кивая в сторону астролога, скрытого в облаке табачного дыма.

— Когда молчит, то вылитая старая сова, а когда говорит — трещит без умолку и вид у него, как у начетчика с постной физиономией.

— Один кусочек! — сказал Дез Эрми, заметив, что Каре кладет в его кофе сахар.

— Я слышал, вы работаете над историей Жиля де Рэ? — обратился к Дюрталю Жевинже.

— Да, шел-шел по его следу и забрел в такие кромешные дебри сатанизма, что уж не знаю, как из них и выбраться.

— Кстати, — воскликнул Дез Эрми, внимательно глядя на астролога, — на вас вся надежда, вы ведь специалист, вы одни можете прояснить моему другу один из самых запутанных вопросов, связанных с сатанизмом!

— Какой именно?

— Вопрос об инкубате и суккубате.

Жевинже откликнулся не сразу.

— Это уже серьезнее, — сказал он наконец. — Здесь вы вступаете в области, куда более опасные, чем спиритизм. Ваш друг уже в общих чертах ознакомился с этой… гм… темой?

— Да, разумеется, но только в общих… Впрочем, существует множество мнений касательно этой деликатной темы. Дель Рио и Боден,^{47} к примеру, считают, что инкубы — это демоны мужского пола, которые совокупляются с женщинами, а суккубы — бесы, вступающие в плотские отношения с мужчиной. По их версии, инкуб использует в своих целях семя, которое мужчина теряет во сне. Так что встают две проблемы. Первая — может ли от этой связи родиться ребенок? Появление такого потомства теологи считают возможным, некоторые даже утверждают, что дети, появившиеся в этом случае на свет, тяжелее обыкновенных и способны высасывать молоко у трех кормилиц и не толстеть. Вторая проблема — кто отец ребенка: демон или мужчина, у которого он похитил семя? Святой Фома довольно изощренно доказывает, что настоящий отец — не инкуб, а мужчина.

— Синистрари д’Амено,^{48} — заметил Дюрталь, — считает, что инкубы и суккубы, строго говоря, не демоны, а животные духи, нечто среднее между демонами и ангелами, наподобие сатиров, фавнов, леших и домовых, которых почитало язычество и с которыми боролось средневековое христианство. Синистрари добавляет, что они оскверняют спящего человека. Следовательно, у них есть половые органы и они способны к продолжению рода…

— Да, и это все, — подтвердил Жевинже, — даже Гёррес, столь искушенный и обстоятельный, в своей «Естественной и дьявольской мистике»[9] лишь вскользь касается этого вопроса, можно сказать, пренебрегает им, как, впрочем, и Церковь, которая молчит по этому поводу. Она не любит обсуждать эту тему и неблагосклонно смотрит на священника, который берется ее исследовать.

— Позвольте, — перебил его Каре, всегда готовый вступиться за Церковь, — почему «молчит»? По-моему, Церковь никогда не упускала случая высказаться об этой нечисти. Существование суккубов и инкубов подтверждают святой Августин, святой Фома, святой Бонавентура, Дени ле Шартрё, Папа Иннокентий VIII и многие другие! Церковь решительна в этом вопросе: каждый католик обязан верить в суккубов и инкубов. Они нашли отображение в житиях святых, и, если память мне не изменяет, Иаков Ворагинский в легенде о святом Ипполите^{49} рассказывает о священнике, которого искушал голый суккуб. Священник швырнул тому в морду епитрахиль и увидел перед собой лишь труп женщины, которым воспользовался дьявол, дабы ввести в соблазн праведную душу.

— Да, Церковь признает суккубат, — согласился Жевинже, и глаза его сверкнули, — но дайте мне досказать, и вы увидите, что мое замечание отнюдь не беспочвенно! Вы неплохо усвоили, — обратился он к Дез Эрми и Дюрталю, — что написано в книгах. Но за последние сто лет положение дел коренным образом изменилось. Факты, которые я вам открою, прекрасно известны папской курии, но неведомы многим священнослужителям, во всяком случае, вы не найдете упоминаний о них ни в одной книге. Сегодня инкубов и суккубов не меньше, но это чаще всего не демоны, их роль весьма успешно исполняют души умерших, которые вызывают заклинаниями. Другими словами, встарь совокуплявшийся с суккубом человек был одержим нечистым духом. Теперь речь идет уже не об одержимости в чистом виде, дело обстоит куда хуже: современный человек, дабы удовлетворить извращенную похоть, сам призывает души умерших, усугубляя тем самым свою одержимость кровожадной чувственностью вампиризма. И у Церкви опустились руки. Ей остается либо хранить молчание, либо объявить, что заклинание душ умерших, запрещенное еще Моисеем, — вещь вполне возможная. Однако подобное признание опасно, оно делает всеобщим достоянием запретное действо, осуществить которое сегодня, когда спиритизм вольно или невольно проторил для этого путь, особого труда не составляет. И тогда Церковь решила набрать в рот воды, а ведь в Риме отдают себе отчет в том, какое страшное распространение получил в наши дни инкубат и суккубат в монастырях.

— Это доказывает, сколь ужасно трудно сохранять целомудрие в уединении, — заметил Дез Эрми.

— Прежде всего это доказывает, что люди слабы и разучились молиться, — возразил Каре.

— Как бы то ни было, чтобы полнее осветить вам эту проблему, я разделю людей, подвергнувшихся действию инкубов и суккубов, на две категории. Первая состоит из тех, кто сознательно предал себя демонам. Такие люди довольно редки — все они либо кончают жизнь самоубийством, либо умирают насильственной смертью. Во вторую входят те, на кого демонов напускают колдовством. Таких великое множество, особенно в монастырях, на которые прежде всего ополчаются сатанинские силы. Обычно их жертвы кончают безумием. Сумасшедшие дома кишат такими людьми. Врачи и даже большинство священников не подозревают об истинной причине их безумия, и все же такие больные поддаются лечению. Один мой знакомый экзорцист помог спастись многим жертвам колдовства, которых без него долго бы еще успокаивали ледяной водой. Некоторые окуривания, порошки, заклинания на трижды освященном листе старого пергамента, который носят в амулетах, почти всегда исцеляют больного.

— Интересно, — подал голос Дез Эрми, — когда чаще является инкуб женщине — во сне или наяву?

— Смотря что это за женщина. Если она не околдована, если сама захотела связи с нечистым духом, то половой акт совершается в состоянии бодрствования. Но если она — жертва колдовства, соитие совершается во сне или в каталептическом состоянии, когда несчастная не в силах защитить себя. Самый лучший экзорцист наших дней, досконально изучивший этот вопрос, доктор богословия Иоганнес рассказывал, что ему удавалось спасать монахинь, которых инкубы насиловали без остановки двое, трое, а то и четверо суток!

— Да, я знаком с этим священником, — сказал Дез Эрми.

— А сам половой акт совершается так, как обычно? — спросил Дюрталь.

— И да и нет. Трудно распространяться о столь непристойных подробностях, — Жевинже слегка покраснел, — но даже то, что я могу вам рассказать, — более чем странно. Так вот, половой орган инкуба раздваивается и действует как орально, так и вагинально: пока один отросток занят гениталиями, другой вытягивается до самых губ жертвы… Можете себе представить, как подобные извращения калечат душу, поражая все человеческие чувства.

— А вы уверены, что подобные случаи не вымысел?

— Абсолютно уверен.

— У вас есть доказательства? — позволил себе усомниться Дюрталь.

Помолчав, Жевинже сказал:

— Предмет слишком серьезный. Впрочем, раз уж я столько рассказал, нет смысла утаивать остальное. Я не подвержен галлюцинациям и не сумасшедший. Так вот, однажды я проводил ночь в комнате самого страшного на сегодняшний день ересиарха…

— Каноника Докра? — вырвалось у Дез Эрми.

— Да. Мне не спалось, меж тем уже светало. И тут, клянусь, предо мной явился суккуб — соблазнительный, навязчивый, глумливый, я видел его, как вас. К счастью, я вспомнил одно заклинание… В тот же день я бросился к доктору Иоганнесу — я вам о нем говорил. Он меня тут же и, надеюсь, навсегда избавил от злых чар.

— Боюсь показаться нескромным, но я все же спрошу, как выглядел суккуб, чье нападение вы отразили?

— Как все голые женщины, — ответил немного смущенный астролог.

«Выло бы забавно, попроси он себе на память ее перчатки, например», — кусая губы, подумал Дюрталь.

— А вы не знаете, что стало с этим ужасным Докром? — спросил Дез Эрми.

— Слава богу, нет. Он, наверное, на юге, в окрестностях Нима, там он жил прежде.

— Но чем все же занимается этот каноник? — поинтересовался Дюрталь.

— Чем занимается! Вызывает дьявола, кормит освященными облатками белых мышей. Его страсть к кощунству так велика, что на подошвах своих ног он сделал татуировку — распятие, чтобы все время попирать Спасителя.

— Окажись этот мерзкий священник здесь, в этой комнате, — проворчал Каре, и его щетинистые усы полезли вверх, а в глазах загорелся огонь, — клянусь, я бы пощадил его ноги, но своей башкой он бы пересчитал у меня лестничные ступени.

— А черная месса? — напомнил Дез Эрми, обращаясь к астрологу. — Вы забыли про черную мессу. Каноник служит ее вместе с женщинами легкого поведения, в обществе каких-то подонков и потасканных эротоманов. Его открыто обвиняют в присвоении чужого наследства и в организации нескольких загадочных смертей. К несчастью, святотатство не преследуется по закону, а как обвинить человека, который насылает болезни на расстоянии и убивает так, что никакое вскрытие не обнаруживает следов отравления?

— Прямо современный Жиль де Рэ! — криво усмехнулся Дюрталь.

— Да, только не такой дерзкий, не такой откровенный. Лицемерный и жестокий, каноник не убивает своими руками, он лишь насылает порчу и подстрекает людей к самоубийству. Думаю, он весьма поднаторел в искусстве внушения, — хмуро бросил Дез Эрми.

— А может он внушить своей жертве не только то, что пить, но и то, как пить? — спросил Дюрталь и пояснил: — Я слышал, что если долгое время пить яд малыми дозами, то впоследствии чрезвычайно трудно определить истинную причину смерти.

— Разумеется. Современные эскулапы — мастера ломиться в открытую дверь, однако и они признают подобную возможность. Опыты Бони, Льежуа, Льебо и Бернхайма убедительно это подтверждают. Можно даже внушить мысль об убийстве, и реципиент, обагривший руки в крови, потом даже не вспомнит о совершенном преступлении.

— Я вот тут подумал об инквизиции, — вырвалось вдруг у Каре невпопад: в задумчивости он явно пропустил мимо ушей глубокомысленные рассуждения своих гостей о гипнозе. — Ее существование было по-своему оправдано, ведь только она могла бы пресечь деятельность этого падшего священника, которого Церковь изгнала из своих рядов.

— Тем более, — иронично усмехнувшись, поддержал его Дез Эрми, — что жестокость инквизиторов сильно преувеличена. Пусть благодушный Боден рекомендует вонзать под ногти ведьмам длинные иглы — лучше пытки, по его словам, не придумаешь. Пусть он выступает за то, чтобы сжигать колдунов — такую смерть Боден считает самой мучительной, — но ведь этим он лишь хотел отвратить нечестивцев от дальнейшего грехопадения и спасти их заблудшие души! Дель Рио заявляет, что не следует пытать бесноватых после того, как они поели, иначе их может вырвать. Славный человек — заботился о желудках некромантов. Еще он рекомендует не пытать дважды в день, ведь надо давать колдунам время оправиться от страха и боли. Какая трогательная заботливость, согласитесь!

— Докр, — брякнул ни с того ни с сего Жевинже, как будто и не было исполненной едкого сарказма тирады Дез Эрми, — единственный, кто проник в древние тайны и благодаря им получил практические результаты. Он посильнее будет, поверьте уж мне, тех жалких профанов, о которых мы тут беседовали. Впрочем, об ужасном канонике они преотлично наслышаны, на многих из них он наслал неизлечимые болезни глаз. Поэтому они трясутся от страха при одном упоминании его имени!

— Но как священник дошел до такого?

— Понятия не имею. Если хотите узнать о нем подробнее, — ответил Жевинже, обращаясь к Дез Эрми, — справьтесь у своего знакомого Шантелува…

— Шантелува! — воскликнул Дюрталь.

— Да, было время, он со своей женушкой частенько хаживал к Докру. Надеюсь, однако, они давно прекратили всякие сношения с этим чудовищем, так было бы лучше для них самих.

Дюрталя как громом поразило. Госпожа Шантелув знала каноника Докра! Так она тоже сатанистка? Но на одержимую она вроде не похожа. Нет, решительно этот астролог не в своем уме. Госпожа Шантелув! Ее образ снова встал перед его глазами. Завтра она, конечно же, отдастся ему. Ах, у нее такие странные глаза — словно две свинцовые тучи, пронизанные солнечными лучами!

Ее образ снова вернулся к Дюрталю и, как прежде, не отпускал его.

«Если бы я не любила вас, зачем мне было приходить?» Дюрталь все еще слышал эту фразу, которую она произнесла с таким неподражаемым лукавством, что он уж не знал, чему и верить: то ли скрытой насмешке, исподволь прозвучавшей в ее словах, то ли нежному выражению лица своей странной гостьи.

— Замечтался! — Дез Эрми хлопнул его по плечу. — Нам пора, часы уже бьют десять!

На улице они пожали руку Жевинже — астролог жил на другом берегу Сены.

— Ну как тебе новый знакомый, занятный, не правда ли? — через несколько шагов спросил Дез Эрми.

— Он, видно, немного не в себе?

— Не в себе? Что ты имеешь в виду?

— Но ведь его истории ни в какие ворота не лезут!

— А есть ли в этой жизни хоть одна сколь-нибудь необычная вещь, которая бы лезла в эти самые ворота? — невозмутимо возразил Дез Эрми, поднимая воротник пальто. — Сознаюсь, однако, что своим рассказом о суккубе он меня удивил. Жевинже явно не врет. Он тщеславен, любит поучать, но факты излагает всегда точно. Я слышал, что в Сальпетриере^{50} подобные случаи нередки и о них помнят. Женщины, страдающие истерической формой эпилепсии, часто видят средь бела дня призраков и отдаются им в состоянии каталепсии, а по ночам совокупляются с какими-то бесплотными существами, подозрительно смахивающими на средневековых инкубов. Но эти женщины больны истерией и эпилепсией, а Жевинже здоров, это тебе говорю я, его врач.

Кто знает, где кончается область веры и начинается область доказательств? Материалисты взяли на себя труд просмотреть протоколы ведьмовских процессов и обнаружили у монахинь из Пуатье, у урсулинок из Лудена, даже у чудом исцеленных из обители Святого Медарда явные симптомы истерии — сведение суставов, мышечные судороги, вплоть до пресловутого выгибания в дугу. Ну и что? Все эти бесноватые больны истерической формой эпилепсии? Но это и так ясно. Выводы доктора Рише, весьма сведущего в этих вопросах специалиста, вполне доказательны. Но разве это ставит под сомнение одержимость? Разве из того факта, что многие больные истерией в Сальпетриере не имеют ничего общего с реальной одержимостью, следует, что и все другие пациенты этой клиники самые обыкновенные невротики, никогда не вступавшие в контакт с дьяволом и его приспешниками? И потом, надо бы сначала доказать, что все бесноватые больны истерией, но ведь это не так, среди явно бесноватых есть женщины уравновешенные и здравомыслящие.

Даже не будь этого последнего соображения, остается все та же неразрешимая проблема: женщина одержима, потому что больна истерией, или больна истерией, потому что одержима? Ответить на это может только Церковь, наука тут бессильна.

Нет, что ни говори, а в этой тупой самоуверенности позитивистов есть что-то патологическое! Видете ли, взяли и постановили, что сатанизма не существует. Все списывают на обострение истерии, толком даже не понимая, что это за болезнь такая и в чем ее причины. Разумеется, Шарко отлично распознает^{51} различные стадии приступа, судорожные движения, конвульсии. Он обнаруживает истерогенные зоны, может, воздействуя на яичники, задерживать или ускорять припадки, но ведь предупредить их, докопаться до причин, вылечить — совсем другое дело! Никто не в силах справиться с этой поразительной и необъяснимой болезнью, она допускает самые различные толкования, ни одно из которых нельзя признать справедливым! Потому что здесь замешана такая метафизическая субстанция, как душа, — бессмертная душа, которая, обезумев от нервного перевозбуждения, вступает в конфликт с бренным телом.

Вот что я тебе скажу, старина, человеческая душа — это книга за семью печатями. Здесь все окутано непроницаемым покровом тайны, и разум спотыкается в темноте, стоит ему только приподнять завесу и двинуться в путь.

Завидев в сгустившихся сумерках свой дом, Дюрталь подвел итог сегодняшнего вечера:

— Что ж! Раз все допустимо и ничто не достоверно, признаем же смиренно не подвластное нашему уму существование инкубов и суккубов! В конце концов, присутствие этих призрачных креатур привносит в нашу скучную, однообразную жизнь хоть какой-то элемент таинственности, без которого немыслимо никакое искусство…

Время едва ползло. Дюрталь проснулся на заре с мыслью о госпоже Шантелув и с тех пор не находил себе места, выискивая все новые предлоги, чтобы выйти из дома. Наконец он решил, что должен припасти для гостьи каких-нибудь диковинных ликеров, пирожных и конфет, и самым длинным, кружным путем отправился на авеню Де-л’Опера за настоящим лимонным ликером и алькермесом,^{52} чей характерный вкус напоминает восточные сладости. Он хотел не столько угостить Гиацинту, сколько поразить ее редким напитком.

Нагруженный покупками, Дюрталь возвратился домой, потом снова вышел, и тут его охватила безмерная тоска. Он долго слонялся по улицам и в конце концов, оказавшись на набережной, зашел в пивную — присев за столик, раскрыл газету…

О чем он думал, пробегая глазами статью за статьей? Да ни о чем, даже мысли о госпоже Шантелув куда-то улетучились. Подобно слепому щенку, его ум тыкался то в одну сторону, то в другую, пока наконец не замер в полном бессилии. Дюрталем вдруг овладела какая-то беспредельная апатия, ему так не хотелось сходить с места, словно он погрузился в теплую ванну после долгого и утомительного путешествия.

«Надо вернуться пораньше, — подумал он, когда немного пришел в себя, — боюсь, папаша Рато не приберется как следует, хотя я его и просил. Не хочется, чтобы мебель сегодня была усыпана хлопьями пыли».

Часы показывали шесть. Что, если заморить червячка в более или менее приличном заведении? Дюрталь вспомнил, что по соседству есть ресторан, в котором он когда-то ел без особой опаски. Память его не подвела — заведение действительно оказалось рядом… Он нехотя проглотил рыбу не первой свежести и, выловив в соусе несколько мушек, уморенных инсектицидами, поковырял вилкой рыхлое холодное мясо. На десерт подали лежалый чернослив, отдававший плесенью и источавший весьма неприятный запах.

Вернувшись домой, Дюрталь прежде всего растопил печь в спальне и кабинете и оглядел комнаты.

Предчувствие не обмануло его. Консьерж с обычным остервенением и торопливостью перевернул все вверх дном. Стекла на картинах были заляпаны, из чего можно было заключить, что он все же пытался их протереть.

Вооружившись мокрой тряпкой, Дюрталь удалил следы грязной пятерни, расправил складки ковров, задернул занавески, почистил ветошью все безделушки и аккуратно их расставил. Повсюду валялись лепешки затоптанного папиросного пепла, табачные крошки, вьющиеся карандашные стружки, сломанные ржавые перья. То и дело глаз натыкался на клочья кошачьей шерсти, разорванные черновики, заметенные в углы клочки бумаги.

Дюрталь даже удивился, как это он мог столь долго терпеть потемневшую, засаленную мебель. Протирая ее, он все больше и больше негодовал на папашу Рато. Заметив, что свечи стали такими же желтыми, как подсвечники, он, в очередной раз помянувши недобрым словом консьержа, вставил новые — так-то оно будет получше. Напоследок Дюрталь занялся устройством художественного беспорядка: раскидал на столе тетради, книги с закладками, на стул взгромоздил огромный старинный фолиант, открытый ближе к концу. «Как будто меня отвлекли от работы», — усмехнулся Дюрталь и, пройдя в спальню, освежил мокрой губкой мрамор, разгладил покрывало на кровати, поправил рамки фотографий и гравюр. Добравшись до туалета, он совсем пал духом. Потом принялся перебирать содержимое бамбукового шкафчика над полочкой. Чего там только не было: бесчисленные пузырьки, флаконы с духами, какие-то загадочные коробочки, скляночки, щеточки…

Засучив рукава, Дюрталь выбросил весь ненужный хлам, вымыл горлышки и притертые пробки, резинкой и хлебным мякишем очистил этикетки, сполоснул с мылом раковину, нашатырным спиртом смочил расчески и щетки, с помощью пульверизатора опрыснул комнату персидской сиренью, промыл клеенку на полу и стенах, поскреб унитаз, вытер спинку и перекладины стульчака. В каком-то припадке чистоплотности он скоблил, тер, мыл и вытирал. На консьержа он больше зла не держал, наоборот, жалел, что тот не дал ему как следует развернуться — увы, приводить в порядок больше нечего…

Настал черед заняться собой. Дюрталь чисто выбрился, вымылся, нафиксатуарил усы и впал вдруг в мучительные сомнения: надеть ему ботинки на пуговицах или домашние туфли. Сочтя наконец, что в ботинках он будет выглядеть более достойно и не так фамильярно, Дюрталь уравновесил эту официальную деталь своего туалета свободным галстуком и курткой: надо думать, небрежный костюм артиста больше придется по вкусу госпоже Шантелув.

— Ну вот, пожалуй, и все! — с удовлетворением констатировал он, последний раз махнув щеткой.

Потом еще раз обошел комнаты, перемешал кочергой угли в камине и покормил кота, который бродил как одуревший по сияющей чистотой квартире и с опаской обнюхивал вымытые вещи, находя, безусловно, что они совсем не те, прежние, мимо которых он столько раз ходил.

«А как же угощение, я же совсем о нем забыл!» Дюрталь схватил чайник, поставил его у камина, разместил на старинном лакированном подносе чашки, заварной чайник, сахарницу, пирожные, конфеты, а с краю — рюмки, дабы они были под рукой, когда он сочтет, что настал момент ими воспользоваться.

«На этот раз все. Квартира тщательно прибрана, госпожа Шантелув может приходить», — решил Дюрталь, выравнивая корешки книг на полке. Все хорошо, вот только лампа у самого фитиля покрыта красно-коричневыми пятнами и полосами от табачного дыма. Но она не снимается, да ему и не хотелось обжигать пальцы; впрочем, если немного опустить абажур, ничего не заметно.

«С чего начать, когда она явится? — подумал Дюрталь, усаживаясь поглубже в кресло. — Вот она входит, я беру ее за руки, целую их, потом веду ее сюда, усаживаю в кресло у огня, сам устраиваюсь напротив на маленьком стуле. Слегка подавшись вперед, я дотрагиваюсь до ее колен и снова сжимаю руки. Еще чуть-чуть, и я привлекаю ее к себе, приподнимаюсь — и вот наши губы совсем близко…

Нет, не так все просто! Ведь тут только все и начинается. Нечего и думать вести ее в спальню. Раздевание, кровать — это еще куда ни шло, если знаешь друг друга. Первые шаги любви отвратительны и наводят тоску. В качестве прелюдии необходим ужин вдвоем, глоток игристого вина, которое так возбуждает женщину. Потом пусть она упадет в обморок и очнется уже распростертая, в темноте, застигнутая врасплох вихрем моих дерзких поцелуев. Однако сегодня за неимением ужина нам обоим надо постараться не осложнять друг другу задачу, мы должны страстью и душевным порывом возвыситься над неприглядностью этого действа. Получается, я должен овладеть ею прямо здесь, да так, чтобы она решила, будто я потерял голову, а сама она уступает силе.

Но не так просто устроить это в комнате, где нет дивана или хотя бы канапе. Лучше всего опрокинуть ее на ковер, она заслонит лицо рукой — традиционный жест всех женщин, — а мое дело притушить свет, прежде чем она успеет подняться.

Хорошо, нужно только приготовить ей подушку под голову. — Взяв в спальне маленькую думку, он засунул ее под кресло. — Не снять ли подтяжки, на них всегда уходит так много времени?» Он отстегнул их и, чтобы не спадали брюки, надел ремень.

«Господи, а сколько возни с этими проклятыми юбками! Удивляюсь я на романистов, все-то им удается заставить своих героинь лишиться девственности в полной амуниции, затянутыми в корсет, да еще в мгновенье ока, между двумя поцелуями! Как все же утомительно разбираться со всеми этими застежками, путаться в складках накрахмаленного белья! Остается надеяться, что госпожа Шантелув предусмотрительно позаботится — ради своего же блага! — о том, чтобы избавить меня от столь комичных трудностей».

Дюрталь взглянул на часы — полдевятого. «Нет смысла ждать ее раньше чем через час, как все женщины в таких случаях, она опоздает. Что, интересно, она наболтает бедному Шантелуву, когда станет объяснять, куда идет?

Впрочем, это не мое дело. Гм, этот чайник возле огня словно приглашает подмыться! Но зачем такие грубые мысли, надо же в чем-то согреть воду для чая! А если Гиацинта не придет?

Придет, — неожиданно заволновавшись, почувствовал он. — Какой смысл теперь-то прятаться, ведь она знает, что распалила меня до последней крайности? — Мысль о возбуждении, снедавшем его и днем и ночью, пробудила в Дюртале прежнюю тревогу. — Это было бы самой настоящей катастрофой. Перенапряжение чувств может смениться разочарованием. Ну и ладно, нет худа без добра, буду тогда свободен, а то из-за этих треволнений я совсем забросил работу. Господи, какой, однако, ерундой я занят! Впал в детство — увы, только душой! — веду себя так, как будто мне двадцать лет. В ожидании женщины — а ведь долгие годы я презирал влюбленных и избегал даже намека на “серьезные отношения” — каждые пять минут смотрю на часы и невольно прислушиваюсь, не раздадутся ли ее шаги на лестнице. Ничего не поделаешь, нелегко с корнем вырвать из души маленький синий цветок, этот пырей, который все время пускает новые ростки. Двадцать лет жил в покое, и вдруг неизвестно почему, неизвестно как он дает новые побеги и разрастается спутанными пучками. О боже, до чего я глуп!»

В дверь тихо позвонили. Дюрталь вскочил с кресла. «Еще нет девяти, это не она», — пронеслось в голове, когда он спешил к двери.

Но это была она…

Он сжал ее руку, поблагодарил за точность.

Сообщив, что ей нездоровится, госпожа Шантелув тут же добавила:

— Я пришла, чтобы вы меня не ждали.

Дюрталь забеспокоился.

— У меня ужасная мигрень, — пожаловалась гостья, проведя по лбу рукой, затянутой в перчатку.

Он помог ей скинуть меха, пригласил сесть в кресло и уже хотел приблизиться к ней, чтобы, как было задумано, занять исходную позицию на маленьком стуле, но госпожа Шантелув отвергла кресло и устроилась подальше от камина, у стола, на низком сиденье.

Дюрталь подошел, взял ее руку.

— Какая у вас горячая ладонь! — воскликнула Гиацинта.

— Это от волнения, я так плохо сплю. Если бы вы знали, как часто я о вас думаю. Вы всегда здесь, рядом со мной. — И он заговорил о стойком запахе корицы, который примешивался к другим неуловимым ароматам, исходящим от ее перчаток. — Вот и сейчас, — он наклонился к ее пальцам, — вы меня покинете, но после вас останется это благоухание.

Вздохнув, она поднялась.

— А у вас кот? Как его зовут?

— Муш[10].

Она позвала кота, но тот дал деру.

— Муш! Муш! — позвал Дюрталь, но кот забился под кровать и выходить не желал. — Он немного диковат… никогда не видел женщин.

— Вы хотите сказать, что ни разу не принимали у себя женщин?

Дюрталь поклялся, что нет — она первая.

— И вы, согласитесь, не слишком стремились, чтобы эта… первая навестила вас.

Дюрталь покраснел:

— Зачем вы так говорите!

Гиацинта сделала неопределенный жест.

— Просто хотела вас подразнить, — рассеянно бросила она, усаживаясь на этот раз в кресло. — Впрочем, не знаю, с чего это я позволяю себе задавать вам такие нескромные вопросы.

Дюрталь устроился рядом. Все наконец пошло по его сценарию, и он начал атаку: прикоснулся своими коленями к ее коленям.

— При чем тут нескромность, вы единственная имеете право…

— Нет у меня никаких прав, да я и не хочу ими обзаводиться!

— Почему?

— Потому что… Ладно, давайте начистоту… — Ее голос зазвучал твердо и сурово. — Чем больше я думаю, тем сильнее хочу просить вас, ради всего святого, не разрушать нашей мечты. И потом… буду откровенна, рискуя показаться вам чудовищной эгоисткой… лично я не хотела бы нанести урон тому уже достигнутому, безусловному счастью, которое приносит мне наша связь. Я, наверное, говорю сбивчиво, невразумительно… Поймите, сейчас я могу предаваться с вами любви постоянно в любое время дня и ночи, подобно тому, как прежде предавалась этому чувству с Байроном, Бодлером, Жераром де Нервалем, с теми, к кому меня тянуло…

— Что вы имеете в виду?

— Только то, что стоит мне пожелать вас, и перед тем, как заснуть, я…

— Что?

— О боже, как вам далеко до моей мечты, до того Дюрталя, которого я люблю всем сердцем и чьим безумным ласкам предаюсь по ночам, лежа в постели.

Дюрталь в изумлении воззрился на Гиацинту. В ее подернутых мечтательной поволокой глазах застыла печаль. Казалось, она не видела его и говорила в пустоту. Странное смятение охватило его, вспомнился внезапно рассказ Жевинже об инкубах. «После разберусь, — подумал Дюрталь, — а пока…» Он нежно притянул к себе руки Гиацинты, слегка привстал и быстро поцеловал ее в губы…

Гиацинта мгновенно вскочила с места. Покрывая ее лицо неистовыми поцелуями, он сжал ее гибкое тело в объятиях. С каким-то гортанным воркованьем, тихо постанывая, она запрокинула голову, зажав ногами его ногу.

В ярости Дюрталь закричал, чувствуя, как ходят ходуном ее бедра. И тут только он все понял, а может, ему казалось, что понял: Гиацинта не хотела ни с кем делиться своей страстью, хотела наслаждаться в одиночку, любить про себя…

Он оттолкнул ее. Бледная, с закрытыми глазами Гиацинта стояла, задыхаясь, и простирала руки, как испуганное дитя.

Гнев Дюрталя рассеялся — дрожа от страсти, он снова подступил к ней и обнял, но она забилась в его руках.

— Нет, умоляю, отпустите меня!

Он еще крепче прижал ее к себе, стараясь повалить на спину.

— Прошу вас, не надо!

В голосе Гиацинты звучало такое отчаяние, что он ослабил хватку. Мелькнула мысль повалить ее на ковер и взять насильно. Но его напугал ее безумный взгляд.

Опустив руки, прислонившись к книжному шкафу, Гиацинта стояла без кровинки в лице и прерывисто дышала.

— Проклятье! Проклятье! Проклятье! — твердил он, кружа по комнате, натыкаясь на мебель. — Я, наверное, и впрямь вас люблю, если, несмотря на ваши мольбы и отказы…

Гиацинта вскинула руки, словно готовясь оттолкнуть его.

— Вы будто каменная, — с горечью воскликнул Дюрталь.

Придя в себя, Гиацинта умоляюще прошептала:

— Я и так достаточно страдаю, пощадите меня, — и забормотала что-то невнятное о муже, о духовнике, речь ее была так бессвязна, что Дюрталь растерялся. Она замолкла, но тут же уже совсем другим, певучим голосом томно мурлыкнула: — Скажите, вы придете ко мне завтра вечером?

— Нет, это выше моих сил, я так не могу!

Гиацинта, казалось, не слышала. Затуманенные глаза осветились вдруг изнутри слабым светом. Все так же нараспев она прошептала:

— Ведь вы придете, друг мой?

— Да, — выдавил он наконец.

Тогда она оправила платье и, не говоря ни слова, вышла из комнаты. Дюрталь молча проводил ее до порога. Гиацинта открыла дверь, обернулась, взяла его руку и нежно прикоснулась к ней губами…

Дюрталь остолбенел. Он терялся в догадках. «Что сие означает? — думал он, возвращаясь в комнату; машинально расставил по местам мебель, расправил сбившийся ковер. Теперь надо привести в порядок мысли, поразмыслить о случившемся. — Чего добивается эта женщина, ведь должна же быть у нее какая-то цель! Она не хочет близости. Потому ли, что, как уверяет, опасается разочарования? Или понимает, как нелепы любовные игры? Нет, похоже, я связался с холодной, влюбленной в себя меланхоличной кокеткой, которая не желает делить ни с кем из смертных свою извращенную страсть. Господи, какой запредельный эгоизм! Один из тех сложных грехов, разобраться в которых может лишь опытный духовник. В таком случае она из тех, кому достаточно потереться о мужчину! А тут еще инкубы… Без всякого стеснения она признается, что мысленно сожительствует с живыми и мертвыми. Уж не сатанистка ли она? И кто, как не каноник Докр, наставил ее на эту темную стезю, ведущую в инфернальные бездны».

Сколько вопросов, на которые невозможно ответить. Что означает это неожиданное приглашение на завтра? Хочет отдаться ему у себя дома? Может, ей так удобнее, или мысль о том, что она предается блуду в непосредственной близости от мужа, как-то особенно распаляет ее похоть? Может, она ненавидит Шантелува, и это рассчитанная месть, или страх разоблачения щекочет ей нервы, возбуждая ее?

Впрочем, не исключено, что это просто-напросто последняя уловка опытной кокетки, попытка побороть щепетильность, — нечто вроде аперитива перед обедом. Чужая душа — потемки, а женская и подавно! А что, если этой отсрочкой Гиацинта просто хотела дать ему понять, что она не легкомысленная особа, готовая лечь в постель с первым встречным? Или тут чисто физиологическая причина, продиктованная особенностями женского организма, которому необходимо повременить день-другой?

Дюрталь выискивал другие возможные причины, однако на ум больше ничего не приходило.

«Я вел себя как форменный идиот, — подумал он, раздосадованный своей неудачей. — Мне следовало идти напролом, не обращать внимания на ее мольбы, не поддаваться на хитрость. Надо было целовать насильно, обнажить ей грудь… Дальше все пошло бы как по маслу, а теперь начинай все сначала. А у меня, черт возьми, и так дел невпроворот!

Кто знает, не смеется ли она сейчас надо мной? Может, она надеялась, что я буду настойчивее, смелее? Хотя нет, сокрушалась она непритворно, и растерянность в ее глазах не выглядела наигранной… И что означает этот прощальный поцелуй, исполненный уважения и признательности?

Ума не приложу. А тут еще в животе бурчит, среди всех этих сердечных мук я забыл подкрепиться и выпить чаю. Снять, что ли, ботинки, теперь я один, а то от всей этой бестолочи, суеты и уборки квартиры ноги горят так, будто их уже сейчас на адском огне поджаривают!

Лучше всего лечь спать, я сейчас все равно ни на что путное не способен, — решил Дюрталь и откинул одеяло. — Вот уж поистине, человек предполагает, а Бог располагает. А ведь я не так плохо все продумал…»

Вздохнув, он погасил лампу и вытянулся на постели; выбравшийся из укрытия кот стрелой пронесся по одеялу и бесшумно занял свое законное место.

Несмотря на свои опасения, Дюрталь всю ночь спал как убитый и на следующее утро проснулся со свежей головой, бодрый и безмятежный.

Вчерашняя сцена, которая должна была усилить его чувства, возымела противоположное действие. По правде сказать, Дюрталь был не из тех, кого притягивают препятствия. Он делал попытку перемахнуть через них с ходу, но, когда видел, что маневр не удался, отходил в сторону без всякого желания возобновлять атаку. Если госпожа Шантелув тонко рассчитанными ходами хотела еще больше возбудить его страсть, то она просчиталась. Чувства Дюрталя притупились, наутро холодное кокетство Гиацинты казалось скучным, бесплодные ожидания утомили его!

К размышлениям примешивалась горечь: в кои-то веки проникся к женщине теплым чувством, а она водит его за нос; сердился и на себя — не следовало поддаваться на обман. Кроме того, Дюрталю вспомнились некоторые фразы, дерзость которых только теперь бросилась ему в глаза. Например, когда на вопрос о нервном смехе госпожа Шантелув небрежно бросила: «На меня даже в омнибусе иногда находит» — и особенно когда заявила, что не нуждается ни в разрешении Дюрталя, ни в нем самом, чтобы предаваться с ним любви. Дюрталю представлялось по меньшей мере непристойным обращаться с такими словами к мужчине, который и не думал преследовать ее и даже не предпринимал никаких шагов к сближению.

— Подожди, обломаю тебя, — вырвалось у него в сердцах, — дай только срок.

За ночь он успокоился, и образ этой женщины отступил, во всяком случае, не преследовал его так, как прежде.

«Еще два свидания, и баста, — решил Дюрталь, подводя итог. — Сегодня вечером пойду к ней. Впрочем, сегодняшнее свидание не в счет, так как все равно не имеет смысла. Обложить себя как зверя я не дам, но и идти на приступ тоже не собираюсь. Еще чего доброго Шантелув застанет меня на месте преступления, и что тогда — либо полиция нравов, либо дуэль. Следующее свидание устрою здесь. Если она будет упрямиться, поставим на этом точку. Пусть трется о кого-нибудь другого!»

Дюрталь с аппетитом позавтракал и, собираясь приступить к работе, принялся перебирать разбросанные по столу материалы.

Итак, вспомнил он, пробегая глазами последнюю главу, алхимические эксперименты и попытки заклясть дьявола закончились неудачей. Прелати, Бланше, чернокнижники и колдуны из окружения маршала в один голос твердят, что привлечь Сатану на свою сторону можно, лишь предоставив ему взамен свою душу и жизнь или регулярно делая князю мира сего кровавые жертвоприношения.

Погубить свою жизнь Жиль отказывается, но мысль о приношении в жертву чужих жизней западает ему в душу. Этот человек, столь храбрый на поле боя, столь самоотверженно защищавший Жанну д’Арк, трепещет перед дьяволом и со страхом думает о загробной жизни, о Христе. Под стать ему и его сообщники. Он заставляет их поклясться на Священном Писании, что они не откроют никому постыдных мерзостей, творящихся в замке, и ничуть не сомневается, что ни один из них не нарушит клятву, ибо в Средние века даже самый отпетый негодяй не взял бы на себя такой непростительный грех, как нарушение обета, данного Богу!

Таким образом, алхимические эксперименты были заброшены, потухшие горны остывали, а Жиль проводил время в пьяных оргиях. Возбужденная беспорядочными возлияниями и пряной едой, бродила в его жилах кровь.

Женщин в замке не было. Поселившись в Тиффоже, Жиль окончательно отвратился от женского пола. Сношения со срамными девками из войскового борделя, связи со знатными куртизанками при дворе Карла VII, которых он делил с Ксентраями и Ла Гирами, по-видимому, породили в нем отвращение к женщинам. Как человеку с извращенными взглядами, ему в конце концов опротивели нежность кожи и запах женского тела, столь ненавистный всем содомитам.

Жиль совращает мальчиков из церковного хора. Этих «прекрасных, аки ангелы», отроков он сам и набирал в свою певческую школу. Их одних он любил, их одних пощадил его кровожадный инстинкт.

Но вскоре ему приелась трапеза, состоящая из детских поллюций. Закон сатанизма требовал, чтобы избранник дьявола сошел по лестнице греха до самой последней ступени. Душа Жиля должна была умереть и сгнить, дабы враг рода человеческого мог вселиться в эту оскверненную дароносицу бессмертия, изъеденную гнойниками порока.

И к зловонию плотских вожделений присоединился всепроникающий смрад бойни. Первой жертвой Жиля стал совсем малыш, чье имя до нас не дошло. Жиль перерезал ему горло, отсек кисти рук, вырвал сердце, выколол глаза и отнес труп в комнату Прелати. Там они принесли мальчика в жертву дьяволу, тот, однако, не отозвался на их страстные призывы. Жиль в отчаянии спасается бегством. Прелати завертывает жалкие останки в простыню и, дрожа от праха, ночью закапывает в освященной земле рядом с часовней Святого Винсента.

Кровь этого ребенка Жиль собрал, в нее он впоследствии макал свое перо, записывая заклинания и заговоры; это она алым дождем обильно оросила семя порока, уже посеянное в его душе, и оно дало щедрые всходы, так что вскоре Жиль уже мог собрать обильнейший урожай преступлений.

С 1432 по 1440 год, то есть в течение восьми лет, от отставки маршала до его смерти, жители Анжу, Пуату, Бретани, рыдая, бродят по дорогам. Повсюду исчезают дети: пастушков крадут прямо в поле, девочки уходят из школы, мальчики идут играть в мяч на улицу или резвиться на лесную поляну и бесследно исчезают.

Во время дознания, которое распорядился провести герцог Бретани, писари Жана Тушеронда, наделенного всеми полномочиями для расследования, составляют бесконечные списки детей, которых оплакивают безутешные родители.

В Рошебернаре пропал сын женщины по фамилии Перон — по словам матери, «мальчик ходил в школу и прилежно учился».

В Сент-Этьен-де-Монтлюк пропал сын Гийома Бриса, «бедняка, жившего подаянием».

В Машкуле пропал сын Жоржа ле Барбье, «коего последний раз видели за постоялым двором, где мальчик рвал яблоки, а потом никто его больше не видел».

В Тоней пропал ребенок Матлина Туара — «слышали, как он кричал и пытался вырваться, и было тому отроку лет около двенадцати».

И снова Машкуль… На Троицу супруги Сержан оставили дома восьмилетнего ребенка, а возвратившись с поля, «уже не обнаружили упомятутого выше отрока восьми лет от роду и убивались сильно, и печалились».

В Шантлу некий Пьер Бодье, местный галантерейщик, поведал, что с год назад встретил в окрестностях замка де Рэ двух девятилетних братьев, детей жившего поблизости Робина Паво — «и вот с тех пор никто их в глаза не видел и не знает, что с ними сталось».

В Нанте некая Жанна Дарель дала показания, что «в день праздника Господня послала своего сына именем Оливье, семи-восьми лет, в город и со времени того праздника не видела его и не имела о нем известий».

Страницы дела множатся, открывая нам сотни имен, повествуя о скорби матерей, которые выспрашивают о своих детях у прохожих, об отчаянии тех, у кого детей похищали прямо из дома, когда все уходили в поле пахать или сеять коноплю. Несть числа одним и тем же безутешным фразам, повторяющимся в конце каждого свидетельского показания: «и все видели, как они сетовали в тоске», «и слышалось немало стонов». Везде, где Жиль творит свои черные дела, раздается материнский плач. Поначалу испуганные люди грешат на злых фей и похотливых леших, мол, это они уничтожают их потомство, но постепенно у них зарождаются страшные подозрения. Переезжая с места на место, из крепости Тиффож в замок Шамтос или оттуда в поместье Де-ля-Суз пли в Нант, Жиль оставляет за собой реки слез. Там, где он побывал, на следующий день недосчитываются детей. Дрожа от страха, крестьяне видят, что везде, где появляются близкие приятели маршала Прелати, Роже де Бриквиль, Жиль де Силле, исчезают мальчики. В ужасе обращают они внимание на старую бродяжку в грязных лохмотьях, Перрин Мартен, лицо которой, как у Жиля де Силле, закрыто черной кисеей. Она заговаривает с детьми, ее слова такие ласковые, лицо, когда она приподнимает кисею, такое доброе, что ребята сами идут с ней на опушку леса, где на них набрасываются какие-то дюжие парни, затыкают им рот и уносят в мешках. Эту поставщицу живого товара, эту ведьму народ нарекает Совой.

Люди сира де Бриквиля, главного егеря кровожадного маршала, прочесывали города и веси, выслеживая детей. Недовольный своими загонщиками, Жиль устраивался у окон замка и внимательно осматривал юных попрошаек, которые, привлеченные щедростью маршала, стекались отовсюду к стенам Тиффожа; он приглашал к себе тех, чей облик возбуждал его низменные страсти. Нищих мальчишек бросали в подземную тюрьму и держали там до тех пор, пока у маршала не просыпался звериный инстинкт и он не требовал очередной человеческой жертвы.

Скольких детей он растлил и растерзал? Жиль и сам сбился бы со счета, так много было совершено насилий и убийств! В документах того времени упоминается от шестисот до восьмисот жертв, однако эта цифра, по-видимому, не точна — она явно занижена. Обезлюдели целые области, в деревушке Тиффож и в Де-ля-Сузе мальчики перевелись напрочь, в Шамтосе подвал одной из башен был усеян трупами; свидетель, назвавшийся на допросе Гийомом Илере, заявил, что «некий Дю Жарден якобы рассказывал, будто видел в вышеназванном замке большую винную бочку, доверху забитую загубленными отроками».

Следы кровавых злодеяний сохранились до наших дней. Два года назад в Тиффоже один врач обнаружил подземную тюрьму, откуда извлекли множество черепов и костей.

Да ведь и сам Жиль сознался, что устраивал человеческие жертвоприношения, а его друзья сообщили кошмарные подробности.

Под вечер, когда чувства притуплялись от обильных возлияний и сочной дичи, Жиль с друзьями уединялся в отдаленной комнате замка. Туда из подземелья приводили маленьких мальчиков, их раздевали, затыкали рот кляпом… Удовлетворив свою похоть, маршал принимался кромсать их большим кинжалом, с наслаждением отрезая кусок за куском. Иногда он вскрывал им грудь и втягивал в себя воздух из легких; вспарывал животы, обнюхивал содержимое, растягивал руками рану и усаживался сверху. Погрузив свой детородный орган во влажную кучу теплых внутренностей, он смотрел через плечо, наслаждаясь предсмертными судорогами, мучительной агонией ребенка. На суде Жиль де Рэ сознался: «Душа моя изнемогала от наслаждения при виде человеческих страданий, слез, страха, крови».

Но вот и содомские оргии набивают ему оскомину. Еще неопубликованный отрывок из протоколов процесса сообщает: «Вышеозначенный сир ублажал непотребную свою похоть с мальчиками, иногда с девочками, с коими он соединялся через живот, утверждая, что так приятнее и проще, нежели следовать природе». Потом он медленно перепиливал им горло, расчленял еще трепещущее тело, а труп, белье, одежду клали в очаг, набитый дровами и сухой листвой, и предавали огню, пепел же сбрасывали в отхожее место, развеивали с вершины башни или высыпали в рвы с водой.

Вскоре маршал совсем обезумел. Если раньше он удовлетворял свою неистовую страсть, насилуя живых или умирающих детей, то теперь ему надоело растлевать агонизирующую в его руках плоть — его потянуло к мертвым.

Пылкий эстет в душе, Жиль с безумными криками покрывал поцелуями коченеющие руки и ноги своих жертв, восхищаясь их совершенством. Он учредил конкурс могильной красоты, и когда одна из отрезанных голов завоевывала первое место, поднимал ее за волосы и жадно целовал в холодные уста.

На несколько месяцев ему пришелся по вкусу вампиризм. Этот восторженный некрофил осквернял мертвых детей, топя свою пламенеющую похоть в кровавой прохладе склепов, а однажды, когда под рукой уже не оказалось детей, он дошел до того, что вспорол живот беременной женщины и овладел плодом. После таких чудовищных оргий он валился с ног, проваливаясь в глубочайший сон, странное патологическое беспамятство, похожее на летаргию, — интересно, что в такое же бессознательное состояние четыре века спустя погружался после осквернения могил сержант Бертран.^{53}

Беспробудный сон — одна из известных стадий пока мало изученного вампиризма. Да, конечно, Жиль де Рэ был сексуальным маньяком, виртуозным мучителем и убийцей, и все же он отличался от самых закоренелых преступников, от самых исступленных садистов одной ужасной особенностью, выходящей, как кажется, за рамки человеческого разумения.

Когда же ему прискучили и эти кошмарные наслаждения, он привнес в них еще более редкостный порок. Жиль уже не ограничивался расчетливой жестокостью дикого зверя, с радостью терзающего свою жертву, его свирепость, пресытившись сферой материального, выплеснулась в духовную сферу. Жиль жаждал наслаждаться страданиями не только плоти своих жертв, но и их души, ему хотелось заставить ребенка страдать не столько от физической муки, сколько от муки душевной. С истинно сатанинской изобретательностью он измывался над благодарностью, глумился над привязанностью, кощунственно надругался над любовью. В единый миг он преступил границу человеческого порока и достиг самых темных глубин Зла.

Вот что он придумал.

Несчастного ребенка приводили в комнату, и Бриквиль, Прелати и Силле вешали его на вбитый в стену крюк. Когда мальчик уже начинал задыхаться, Жиль приказывал спустить его и развязать веревки. Он ласково сажал мальчика на колени, ободрял, гладил, нежил, утирал слезы, говорил, кивая на своих сообщников: «Это плохие дяди, но видишь, они меня слушаются, не бойся, я спасу тебя и передам маме». И когда дитя, вне себя от радости, с любовью обнимало его, он одним ударом остро отточенного ножа надсекал ему шею. Застигнутый врасплох коварным ударом, малютка, по выражению Жиля, «обмирал», еще не понимая, что происходит, а его наполовину отрезанная голова, заливаясь кровью, уже бессильно падала на грудь, и вот тогда циничный убийца сдавливал тело, переворачивал и с диким рыком насиловал ребенка.

После столь омерзительных забав маршал был вправе счесть, что в искусстве лишения жизни достиг вершины, что ни один заплечных дел мастер, ни один забойщик скота не может с ним сравниться в этом кошмарном ремесле. В порыве гордости он восклицал перед толпой прихлебателей: «Никто в мире сем не осмелился сотворить подобного».

Но если запредельные высоты Добра и Любви становятся некоторым избранникам доступны, то последних глубин Зла достичь невозможно, ибо Зло лишено дна и имя ему — безна… Пресыщенный бесчисленными злодеяниями и убийствами, маршал не мог следовать этим путем дальше: как ни пытался он придумать новые, доселе не виданные способы надругательства над детьми, более изощренные и медленные пытки, все без толку — человеческое воображение, достигнув границ, бессильно отступало. Жиль, подстрекаемый Сатаной, зашел слишком далеко и теперь, оказавшись перед пустотой, задыхался от унизительного сознания собственной ничтожности. На собственной шкуре изведал он расхожее утверждение демонологов, что враг рода человеческого оставляет в дураках тех, кто предает себя его власти.

Не в силах сойти на самое дно, этот обуянный сатанинской гордыней человек резко разворачивается и обращает лицо свое к Богу, но тут убийцу и святотатца начинают мучить угрызения совести, они не оставляют его ни на минуту.

Маршала начинают терзать муки совести, по ночам его обступают призраки, он истошно воет, словно издыхающий зверь, мечется по пустынной части замка, плачет, кидается на колени, клянется Богу, что покается, обещает посвятить себя благотворительности. Он сооружает в Машкуле собор в память о невинно убиенных, хочет заточить себя в монастыре, совершить паломничество в Иерусалим, собирая на жизнь подаянием.

Однако сознание его неустойчиво, мысли, проносящиеся в нем, бессвязны, неуловимы, обрывочны — они внезапно возникают и так же внезапно исчезают, отбрасывая тень на те, что появляются вслед… И тогда провал, черная пелена забвения, и вновь руки маршала обагрены невинной кровью… В припадке бешенства набрасывается он на принесенного ребенка, протыкает ему глаза и, погрузив пальцы в уже пустые глазницы, словно пытается там что-то нащупать, но так ничего не найдя, хватает усеянную шипами булаву и что есть силы бьет по детской головке… Жиль де Рэ пожирает глазами хлещущую кровь, разбрызганные мозги, скрежещет зубами и смеется. Подобно затравленному хищнику забивается он в лесную чащобу, пока доверенные лица моют пол и благоразумно прячут труп и лохмотья ребенка.

Подолгу блуждает маршал по окрестным лесам, темным, густым, дремучим — такие и поныне сохранились в бретонском Карноете. Спасаясь от преследующих его призраков, он бежит не разбирая дороги, и взор его застят горючие слезы, а стоит утереть их, и от кошмарных видений волосы встают на голове дыбом. Взять хотя бы эти древние деревья — как непристойно сплетаются они друг с другом!

То ли природа подвержена тем же темным страстям, что и он, то ли это он сам развращает ее своим присутствием? О, эта извечная языческая похоть, сокрытая в зарослях деревьев, в каждом извиве которых запечатлены оргиастические сцены!..

Жилю де Рэ вдруг мерещится в ближайшем к нему дереве стоящее вниз головой живое существо с корнями волос; оно задрало и раздвинуло в воздухе ноги, те раздвоились и образовали новые ноги, которые, в свою очередь, раздвигались и разделялись — чем дальше от ствола, тем меньше становились в размерах эти деревянные конечности. Между ногами торчит ветвь, и этот образ неподвижного соития, сокращаясь в размерах, из раза в раз повторяется до самой вершины. Стволы вздымаются вверх, подобно гигантским фаллосам, и исчезают под юбками из листьев или, наоборот, вылезают из зеленых волос, вонзаясь в бархатистое лоно земли.

Эти вдохновленные Эросом фантасмагории пугают Жиля. Вместо бледной и гладкой коры высоких буков ему чудится детская кожа, светлая, как пергаментная бумага, а вместо черной шершавой коры старых дубов — сморщенная кожа нищих. Ветви раздваиваются, и там, где кора образует наросты на месте круглых порезов, зияют дыры анальных отверстий, а эти щели в складках поразительно напоминают женские срамные губы. Ветви изгибаются, и возникают новые видения: ямки на сгибах локтей, подмышки с вьющимся серым лишайником волос. На стволе дерева трещины удлиняются, превращаясь в исполинские половые щели под пучками рыжего мха.

Повсюду из земли вздымаются непристойные формы, они рвутся к сатанинскому небосводу, где облака набухают, как тяжелые литые груди, трескаются, образуя зад, округляются в плодоносящие бурдюки, расплываются широкими молоками. Под стать им мрачное раздолье чащи, где кругом мерещатся огромные или карликовые бедра, помеченные тавром перевернутого треугольника, содомские уста, расползающиеся раны, влажные внутренности… Но тут отвратительный пейзаж меняется. Теперь Жиль видит на стволах жутковатые полипы, страшные опухоли. Его взору предстают кошмарные наросты и злокачественные язвы, колотые раны и мягкие шанкры, гниющие червоточины и провалившиеся носы — какой-то инфернальный лепрозорий, венерологическая лечебница, где на повороте аллеи возникает вдруг красный бук, не то роняющий багряную листву, не то истекающий кровью. Жиль злится, ему представляется лесная нимфа, обитающая под корой дерева, ему хочется надругаться над телом богини, вышибить из нее дух, изнасиловать каким-нибудь невиданным способом.

Снедаемый черной завистью к дровосеку, который может уничтожить, изрубить это дерево. Жиль приходит в бешенство, голосит что есть мочи и с диким видом слушает, как лес отвечает на его крики вожделения пронзительным свистом ветра. Жиль удручен, он плачет, потом снова идет — изнемогая, добирается наконец до замка и, как подкошенный, валится на кровать.

Теперь, когда он спит, призраки принимают более отчетливые очертания. Похотливого переплетения ветвей, спаривания лесных существ, расползающихся трещин, зияющего зева лесной чащи больше не видать. Прекращается жалобный плач листвы, под порывами ветра в сером небе рассасываются белые гнойники облаков — и в глубокой тишине движутся пред взором спящего маршала инкубы и суккубы.

Изрубленные им тела, пепел которых он велел высыпать в ров с водой, воскресают, норовя вцепиться своему мучителю в половые органы. Жиль вырывается, но, поскользнувшись в луже крови, опускается на четвереньки и, словно волк, ползет к распятию, с воем пытаясь укусить Христа за ноги.

Внезапно в его душе свершается переворот. Жиль вздрагивает, на него обращено сведенное судорогой лицо Христа. Жиль молит о прощении, плачет, рыдает и, когда, обессилев, лишь тихо постанывает, с ужасом слышит вдруг в своем собственном голосе плач детей, которые просят их пожалеть и зовут своих матерей…

Все еще во власти грез, Дюрталь захлопнул тетрадь и пожал плечами: жалкими показались ему его душевные муки из-за женщины, которая грешила, как, впрочем, и он, столь пошло и мелко.

«Для визита, который может показаться Шантелуву странным — ведь я уже несколько месяцев у него не был, — предлог найти нетрудно, — думал Дюрталь, направляясь на улицу Баньо. — Если даже он сегодня дома, что маловероятно — зачем ей было тогда назначать свидание? — сошлюсь на его подагру, о которой рассказывал Дез Эрми, и скажу, что пришел, мол, узнать, как он себя чувствует».

Подойдя к дому Шантелува, Дюрталь поднялся по старой, очень широкой лестнице с железными перилами и ступеньками, выложенными красной плиткой и окаймленными деревом. Освещалась лестница старинными рефлекторными лампами, увенчанными чем-то вроде зеленых жестяных шлемов.

Старый дом пропах могильной сыростью и в то же время источал церковный аромат, создавая атмосферу некоторой торжественности и уюта, которой лишены современные здания, сделанные как будто из папье-маше. Казалось, тут невозможно шокирующее соседство людей, несовместимых по природе, какое бывает в новых домах, где содержанки живут рядом с добропорядочными семействами. Дом Дюрталю нравился, и он решил, что в такой отмеченной дыханием времени обстановке Гиацинта будет еще желанней.

На втором этаже он позвонил. Горничная длинным коридором провела его в гостиную. Дюрталь про себя отметил, что со времени его последнего визита ничего не изменилось — все та же просторная высокая комната с большими окнами, камин и на нем — бронзовая копия статуи Жанны д’Арк работы Фремье^{54} между двумя лампами из японского фарфора, накрытыми стеклянными колпаками. Дюрталь узнавал рояль, стол, заваленный альбомами, тахту и кресла в стиле Людовика XV с обивкой из пестрой ткани. Перед каждым окном стояло по чахлой пальме в синей китайской вазе, из-под которой торчали ножки — подделка под черное дерево. На стенах — картины на религиозные сюжеты и тут же портрет молодого Шантелува в три четверти, положившего руку на стопку своих трудов. Лишь древняя русская икона в окладе черненого серебра да резное распятие семнадцатого века работы Богара де Нанси в старинной золоченой деревянной раме, немного скрашивали банальную обстановку мещанского дома, обитатели которого причащаются на Страстной неделе и принимают у себя священников и дам-благотворительниц. В камине пылал огонь. Комнату освещала висевшая под потолком лампа с широким розовым кружевным абажуром.

— Ох уж эти мне пропахшие ладаном клерикальные гнездышки! — проворчал Дюрталь, но тут дверь отворилась.

Вошла госпожа Шантелув в облегающем пеньюаре из белого мольтона. Источая аромат итальянских духов, она пожала Дюрталю руку и села напротив. Из-под пеньюара выглянули синие шелковые чулки и маленькие лакированные туфли в сетку.

Поговорили о погоде. Посетовав на зиму, которая никак не кончается, Гиацинта пожаловалась, что, несмотря на раскаленные печки, все время дрожит от холода, и дала потрогать руки — действительно ледяные. Потом она обратила внимание на то, как он бледен, и осведомилась о его здоровье.

— Да вы никак, мой друг, загрустили.

— Как же мне не грустить, — слегка рисуясь, отозвался Дюрталь.

Немного помолчав, Гиацинта вздохнула:

— Вчера я убедилась в вашей страсти, но зачем же все сводить к плотской связи?

Дюрталь лишь досадливо махнул рукой.

— Странный вы какой-то, — продолжала Гиацинта, — сегодня я перечитала одну из ваших книг и наткнулась на фразу: «Хороши только те женщины, которыми не обладал». Неужели вы и в самом деле так считаете?

— Все не так просто, я ведь тогда не любил.

Недоверчиво качнув головой, она сказала:

— Подождите, я должна предупредить мужа о вашем приходе.

Дюрталь ничего не ответил, а про себя подумал, какую все-таки роль отвела ему эта чета.

Гиацинта вернулась с мужем. Шантелув был в домашнем халате и с ручкой, небрежно зажатой в зубах. Вынув ее, он заверил Дюрталя, что уже поправился, пожаловался на непосильную работу, этот тяжкий крест, который вынужден на себе тащить.

— Мне следовало бы отказаться от званых обедов и приемов, сам я уже нигде не бываю — с утра до вечера прикован к письменному столу.

Дюрталь поинтересовался, над чем он работает; оказалось, над целой серией книг о святых — ничего особенного, пойдет без подписи, их заказал для продажи за рубежом издательский дом де Тур.

— Нет, вы только представьте, — со смехом воскликнула Гиацинта, — все эти святые, о которых он пишет, на поверку оказались ужасными неряхами.

Дюрталь недоуменно взглянул на Шантелува, и тот, засмеявшись в свою очередь, пояснил:

— Все верно. Темы мне определили заранее, и такое впечатление, что издателю хочется увидеть, как я буду воспевать грязь. Мне достались блаженные, в большинстве своем на редкость нечистоплотные: святой Лабр, паразиты и зловоние которого отвращали даже обитателей хлева; святая Кунегунда, из смирения не следившая за своим телом; святая Опортуна, которая принципиально не пользовались водой, лишь орошала себя слезами; святая Сильвия, никогда не умывавшаяся; святая Радегунда^{55} — она ни разу в жизни не меняла власяницу и спала на куче золы; и множество других, чьи головы с нечесаными волосами мне надо будет окружить золотым нимбом.

— Это еще что! — подхватил Дюрталь. — Прочтите житие святой Марии Алакок.^{56} Умерщвляя плоть, она подбирала ртом испражнения одной больной и высасывала гной из пальца на ноге у калеки.

— Знаю, эти гадости, по правде сказать, меня не умиляют, скорее внушают отвращение.

— Мне больше по душе священномученик Лука, — усмехнулась госпожа Шантелув. — У него было такое прозрачное тело, что он видел грязь у себя на сердце. Ну что же, такую грязь мы, по крайней мере, в силах вынести. — И, помолчав, добавила: — Из-за этой вопиющей нечистоплотности я и невзлюбила монастыри и Средневековье.

— Извини, дорогая, но ты неправа, — возразил муж. — Люди в Средневековье поддерживали свое тело в чистоте и прилежно посещали бани. В Париже, например, бани были на каждом шагу, банщики ходили по улицам и оповещали жителей, что вода нагрелась. Антисанитария стала во Франции нормой лишь с эпохи Возрождения. Подумать только, очаровательная королева Марго умащивала заморскими благовониями свое покрытое жиром, как дно сковородки, тело… А Генрих IV, который похвалялся тем, что хотя от его ног разит, зато подмышки ароматные…

— А нельзя ли без этих подробностей, друг мой? — попросила Гиацинта.

Пока Шантелув разглагольствовал, Дюрталь внимательно его разглядывал. Толстенький, низкорослый, краснощекий, с большим животом, который он с трудом обхватывал руками, и длинными сзади, сильно напомаженными волосами, аккуратно зачесанными на висках. В уши он клал розовую вату, тщательно брился и напоминал благочестивого, но любящего кутнуть нотариуса. Однако с его постным елейным видом плохо вязался живой лукавый взгляд, выдававший продувного дельца и интригана, который за ласковой обходительностью прячет готовность совершить дурной поступок.

«Наверное, у него руки чешутся выставить меня за дверь, — подумал Дюрталь, — ведь от него явно не укрылись шашни жены».

Но если Шантелув и хотел отделаться от Дюрталя, вида он, во всяком случае, не подавал — закинув ногу на ногу, сложив руки, как священник, заинтересованно расспрашивал Дюрталя о его работе.

Выслушав, он слегка наклонил голову, как зритель в театре, и сказал:

— Да, я слышал об этом. В свое время мне в руки попалась одна книга о Жиле де Рэ, по-моему, неплохая — аббата Боссара.

— Это самый обстоятельный и полный труд о маршале.

— Одного я все же не понимаю, — заметил Шантелув. — Почему к Жилю де Рэ приклеилась кличка Синяя Борода, ведь его история совсем не похожа на сказку славного Перро.

На самом деле Синяя Борода — не Жиль де Рэ, а бретонский король Комор, развалины его замка сохранились с шестого века на границе Карноетского леса. Легенда незамысловатая: король попросил у Герока, графа де Ванн, руку его дочери Трифины. Герок отказал: до него дошли слухи, что король многократно оставался вдовцом, убивая своих жен. И лишь когда святой Жильда обещал вернуть дочь целой и невредимой по первому его требованию, справили свадьбу. Спустя несколько месяцев Трифина узнала, что Комор действительно убивал своих жен, как только те беременели. Оказавшись в положении, она убежала из замка, но муж нагнал ее и перерезал горло. Безутешный отец потребовал от святого, чтобы тот выполнил свое обещание, и святой Жильда^{57} воскресил Трифину. Как видите, эта легенда значительно ближе к старинному сказанию, мастерски обработанному Перро, чем история Синей Бороды. Как прозвище Синяя Борода перешло от короля Комора к маршалу, сказать не могу — сие теряется в глубине веков. — Немного помолчав, Шантелув спросил: — Занимаясь историей Жиля де Рэ, вы, должно быть, с головой окунулись в сатанизм?

— Да, не будь этот кошмар так отдален от нас во времени, он представлял бы значительный интерес. Однако описать сатанизм наших дней много заманчивей, чем обращаться к стародавним событиям.

— Возможно, — рассеянно обронил Шантелув.

— Говорят, теперь случаются поразительные вещи, — не сводя глаз с Шантелува, сказал Дюрталь. — Я слышал о священниках-святотатцах, о некоем канонике, который возродил средневековый шабаш.

Шантелув и бровью не повел. Невозмутимо вытянув ноги, он возвел глаза к потолку.

— Не исключено, что среди нашего духовенства затесалось несколько паршивых овец, но это единицы, не стоит даже о них говорить.

И он, переменив тему, принялся рассказывать о недавно прочитанной книге про Фронду.

Дюрталь понял, что Шантелув не желает распространяться о своем знакомстве с каноником Докром, и в некотором смущении уже не пытался наводить разговор на интересующую его тему.

— Друг мой, — обратилась к мужу госпожа Шантелув, — ты забыл подкрутить лампу, она коптит, я эту копоть через дверь чувствую.

Казалось, она выставляла мужа. Криво усмехнувшись, Шантелув поднялся и попросил прощения, что вынужден возвратиться к своей работе; потом пожал Дюрталю руку, пригласил заходить почаще и, запахнув на животе полы халата, вышел из комнаты.

Гиацинта проводила его взглядом, потом тоже встала и проследовала к двери. Убедившись, что дверь заперта, она вернулась к Дюрталю, который стоял, прислонившись к камину; не говоря ни слова, обхватила руками его голову и прижалась губами к его губам.

Он громко застонал.

Гиацинта глядела на него печальным взором, в туманной пелене которого вспыхивали серебряные искры. Дюрталь обнял ее, она замерла, подобралась, потом, вздохнув, отстранилась. Смущенный Дюрталь отсел подальше, судорожно стиснув руки.

Заговорили о пустяках — Гиацинта хвалила служанку, готовую за нее в огонь и в воду. Дюрталь в ответ одобрительно кивал или удивленно вскидывал голову.

Внезапно Гиацинта провела рукой по лбу.

— Ах, я так ужасно страдаю при мысли о том, что он рядом, что он работает. Нет, меня замучает совесть. Это глупо, но если бы он вел себя по-другому, бывал в свете, заводил любовниц…

Эти лицемерные стенания наводили на Дюрталя тоску. Наконец успокоившись, он подошел к ней:

— Вы говорите о совести, однако отправимся мы в плавание или останемся на берегу, разница невелика — грех есть грех.

— Да, я знаю, мой духовник судит почти так же. Пожалуй, он только более суров. И все-таки вы неправы — разница есть.

Дюрталь засмеялся: ему пришло в голову, что угрызения совести сродни специям, они обостряют чувства.

— Будь я педантичным духовником, — пошутил он, — я бы взялся придумывать новые грехи. И хотя я не духовник, один грех я, кажется, уже изобрел.

— Вы! — Гиацинта тоже засмеялась. — А могу я его совершить?

Дюрталь пристально взглянул на Гиацинту — она словно заранее смаковала такую возможность.

— Вам виднее. Правда, грех этот не совсем новый, он — разновидность сладострастия. С языческих времен им пренебрегали, во всяком случае, ему не повезло с определением.

Устроившись глубоко в кресле. Гиацинта внимала словам Дюрталя.

— Не тяните, — взмолилась она, — говорите скорее, что за грех.

— Это не так легко объяснить, все же попытаюсь. В сладострастии различают, если не ошибаюсь, обычный грех, грех против природы, скотоложество, добавим еще демоноложество и кощунство. Я же хочу причислить сюда еще одни — назову его пигмалионизмом, — сочетающий в себе мысленный онанизм и инцест.

Представьте себе артиста, он влюбляется в свое порождение, плод своего труда — Иродиаду, Юдифь, Елену, Жанну д’Арк, которую он описал или нарисовал. Мысль о ней не покидает его, в конце концов он овладевает ею во сне. Такая любовь хуже обычного кровосмешения, когда преступник совершает грех лишь наполовину, ведь в дочери — половина его крови, а половина материнской. Таким образом, рассуждая логически, в кровосмешении есть естественная, чуждая греху, почти дозволенная половина, в то время как при пигмалионизме отец насилует дитя, порожденное только его душой и принадлежащее ему полностью, единственное, в ком не течет ничьей иной крови. Преступление стопроцентное. Но разве не налицо также грех против природы, то есть против божественного творения, ведь объект насилия не осязаемое живое существо, как, допустим, в случае скотоложества, — осквернению подвергается существо нереальное, почти неземное, быть может, даже бессмертное, если жизнь ему дарует гений?

Если не возражаете, я продолжу. Допустим, художник нарисовал святого и влюбился в него. Тогда на преступление против природы налагается еще и кощунство. Поистине чудовищный букет!

— И наверное, восхитительный!

Ее слова ошеломили Дюрталя.

Гиацинта встала, открыла дверь и позвала мужа:

— Друг мой! Дюрталь изобрел новый грех!

— Этого не может быть, — возразил Шантелув, появившийся в проеме двери. — Перечень добродетелей и пороков установлен раз и навсегда. Новые грехи придумать нельзя, да и старые никуда не исчезают. Так о чем, собственно, речь?

Дюрталь развил перед ним свою теорию.

— Но ведь это изощренная вариация на тему суккубата. В данном случае созданное произведение отнюдь не оживает, его формы ночью принимает суккуб.

— Сознайтесь, однако, что этот мысленный гермафродизм, когда художник, уподобившись двуполому андрогину, оплодотворяет сам себя, — грех изысканный, привилегия артистов, порок для избранных, недоступный толпе.

— Вы проповедуете избранность по нечестию, так сказать аристократизм порока, — весело воскликнул Шантелув. — Но пойду окунусь в свои жития святых — там атмосфера более благотворная, более свежая. А вы пока развлеките мою жену своими остроумными рассуждениями о сатанизме.

Он произнес это без подковырки, так добродушно, как только мог, и все же в его словах сквозила насмешка.

От Дюрталя это не ускользнуло.

«Должно быть, уже поздно», — подумал он, когда дверь за Шантелувом закрылась.

Он посмотрел на часы — скоро одиннадцать, — встал, чтобы откланяться, и еле слышно прошептал:

— Когда я вас увижу?

— Завтра в девять вечера у вас.

Он посмотрел на нее просительным взглядом. Гиацинта поняла, но решила его немного подразнить. Она по-матерински поцеловала Дюрталя в лоб и вновь поглядела ему в глаза.

В них по-прежнему читалась мольба, и Гиацинта в ответ прикрыла их долгим поцелуем, потом ее губы скользнули ниже, впитывая болезненное возбуждение его уст.

Затем она позвонила и велела горничной посветить Дюрталю на лестнице. Он сошел вниз, довольный тем, что Гиацинта решилась наконец уступить его желанию.

Как и третьего дня вечером, Дюрталь вновь принялся прибираться в своем жилище, устраивать художественный беспорядок, подсовывать подушку под кресло, умышленно сдвинутое с места. Потом он подбросил в камин дров, чтобы согрелись комнаты.

Однако прежнего нетерпения уже не было. Дюрталя успокаивало молчаливое обещание госпожи Шантелув, что она не даст ему в этот вечер зря изнывать от страсти. Теперь, когда с неопределенностью было покончено, его отпустила та острая, почти болезненная дрожь, какую вызывало лихорадочное ожидание. Он машинально ворошил угли в камине. Образ Гиацинты, теперь, правда, неподвижный и безмолвный, все же не оставлял Дюрталя. Ну а когда в его растревоженном мозгу вновь закопошились мысли, он забеспокоился, как бы ему в решающий момент не ударить лицом в грязь. Впрочем, проблема эта, так занимавшая Дюрталя позавчера, смущала его уже не так сильно. Он теперь предпочитал не ломать над ней голову, а положиться на случай. «Бессмысленно, — думал он, — заранее строить планы, когда самая хитроумная тактика почти всегда дает сбой».

Потом он обругал себя за вялость и принялся расхаживать из угла в угол, чтобы стряхнуть оцепенение, которое объяснял жаром от натопленного камина. Неужели ожидание притупило, охладило его чувства? Нет, он по-прежнему мечтает о той минуте, когда овладеет этой женщиной. Похоже, отсутствие пылкости объяснялось неизбежной озабоченностью перед первой близостью. По-настоящему чудесно станет потом, когда с комической стороной любви будет покончено и телесное узнавание останется позади. Вот тогда можно будет взять Гиацинту, не беспокоясь о результате, не заботясь о том, как держаться, что делать. Скорей бы этот момент уже наступил!

Кот на столе вдруг насторожился, метнул взгляд своих черных глаз в сторону двери и побежал прятаться. Зазвенел звонок. Дюрталь пошел открывать.

Ему понравилось, как Гиацинта была одета. Она сняла меха и оказалась в темно-синем, почти черном платье из толстой мягкой материи. Скроенное по фигуре, оно обтягивало руки, подчеркивало талию и линию бедер, выгодно обрисовываю пышную грудь.

— Вы очаровательны, — воскликнул Дюрталь, страстно целуя ее запястья; он с удовольствием отметил, как учащенно забился ее пульс.

Гиацинта, очень оживленная, ничего не сказала, но легкая бледность выдала ее состояние. Дюрталь сел напротив нее. Она глядела на него своим таинственным, словно спросонья взглядом. Страсть заговорила в нем с новой силой. Он уже не помнил своих сомнений, давешних своих страхов и в волнении погружался в прохладу ее зрачков, вглядывался в смутную страдальческую улыбку.

Их пальцы сплелись, и Дюрталь в первый раз тихо назвал ее по имени — Гиацинта.

Ее грудь порывисто вздымалась, пальцы свободной руки лихорадочно теребили подол.

— Прошу вас, откажемся от этой затеи, — взмолилась Гиацинта. — Прекрасно только желание. О, мне все теперь понятно, мысли об этом преследовали меня всю дорогу. Я оставила мужа таким печальным. Вы не представляете, как мне тяжело. Я пошла сегодня в церковь и, увидев своего духовника, испугалась и отошла в тень…

Дюрталю эти жалобы были не в новинку. «Говори что хочешь, — подумал он, — но сегодня ты будешь моей». Вслух же он что-то мычал в ответ, продолжая покрывать ее руку поцелуями.

Наконец Дюрталь поднялся, думая, что она последует его примеру, да хоть и останется сидеть, это уже ничего не изменит.

— Ваши губы! Как вчера! — пробормотал он, приближаясь к ней.

Гиацинта, встав, подалась вперед. Они замерли, обнявшись, но, когда его руки, осмелев, стали исследовать ее тело, Гиацинта отстранилась.

— Подумайте, как все это смешно, — тихо сказала она. — Надо будет раздеться и, оставшись в нижнем белье, лезть в постель — какая идиотская сцена!

Дюрталь спорить не стал, лишь, осторожно наклоняя ее назад, давал понять, что эту трудность можно обойти. Однако стан Гиацинты под его пальцами напрягся, и он понял, что отдаваться прямо тут, у огня, в гостиной, она не намерена.

— Ну что же, пойдемте, если вам так хочется, — сказала она, высвобождаясь из его объятий.

Дюрталь посторонился, пропуская ее в спальню, и, догадавшись, что Гиацинта хочет остаться одна, задернул занавеску, которая вместо двери разделяла комнаты.

Присев к камину, он задумался. Наверное, следовало разобрать постель, но это выглядело бы слишком грубо и прямолинейно. Ах, он совсем забыл про чайник! Дюрталь отнес его в туалет, поставил на столик, заодно поспешно поправил на полках пудреницы, одеколоны, расчески и, вернувшись в кабинет, прислушался.

Она почти не шумела и ходила так, словно рядом был покойник, на цыпочках. Потом задула свечи — теперь спальню освещали лишь красноватые угли в очаге.

Дюрталь чувствовал себя разбитым, возбуждение спало, губы и глаза Гиацинты больше не привлекали его. Она превратилась в обыкновенную женщину, которая, как и любая другая, разоблачается, придя к мужчине. Воспоминание о подобных сценах удручало Дюрталя. Девицы на ночь тоже скользили по ковру, чтобы их не услышали, и, задев кувшин с водой или таз, на мгновение стыдливо замирали. И к чему все это? Теперь, когда она согласилась, у него пропало всякое желание. Обычно разочарование приходит после того, как удовлетворишь свою страсть, а тут оно настигло его в самый неподходящий момент. Дюрталь расстроился чуть не до слез.

Испуганный Муш, не находивший себе места, скользнул под занавеску и, подскочив к хозяину, прыгнул к нему на колени. Дюрталь машинально гладил его и думал: «Она поистине была права, когда отговаривала меня от близости. Дурацкое, дикое положение. Не надо мне было настаивать, впрочем, Гиацинта сама виновата, ведь зачем-то она пришла. И какая глупость — обуздывать порывы страсти отсрочками. Какая она, право, неловкая. Только что, когда я ее обнимал, мое желание было таким сильным, таким страстным, а теперь… На кого я теперь похож? На новоиспеченного мужа, желторотого птенца. О господи, ну и влип!»

Дюрталь прислушался: шорох в спальне стих. Легла, надо идти… С платьем ей, должно быть, пришлось повозиться… Ну и не надевала бы этот дурацкий корсет!

Дюрталь, отдернув портьеру, вошел в спальню…

Госпожа Шантелув зарылась в перину. Ее рот был приоткрыт, веки сомкнуты; но он заметил, что она подсматривала сквозь полуопущенные ресницы. Дюрталь присел на край кровати. Гиацинта съежилась, подтянув одеяло к подбородку.

— Вам холодно, дорогая?

— Нет.

Она широко раскрыла свои мерцающие глаза. Косясь на Гиацинту, Дюрталь отодвинулся в тень и разделся. Время от времени вспыхивали тлеющие головешки, освещая комнату багряным светом. Дюрталь юркнул в постель.

Казалось, он сжимал мертвую, холод ее тела передался и ему, но губы Гиацинты, впившиеся в его губы, пылали неистовым пламенем. Тонкое и гибкое, как лиана, тело прильнуло к Дюрталю. Он не мог ни шевельнуться, ни вымолвить слово — Гиацинта покрывала его лицо поцелуями. Все же Дюрталю удалось немного отодвинуться и обхватить ее свободной рукой. Сыпавшиеся на него градом жгучие поцелуи не давали ему вздохнуть. Внезапно его тело расслабилось, и он отстранился, так, разумеется, и не достигнув желаемого…

— Я вас ненавижу, — прошептала Гиацинта.

— Почему?

— Ненавижу!

«И я тоже», — чуть не сорвалось у него с языка.

Дюрталь совсем отчаялся — чего бы он сейчас только не дал, лишь бы она оделась и убралась восвояси.

Огонь в камине погас, и спальня погрузилась во мрак. Дюрталь успокоился и, облокотившись на подушки, всматривался во тьму, пытаясь разглядеть свою ночную рубашку, так как накрахмаленная сорочка, которая была на нем, коробилась и ломалась. Наконец он понял, что необходимую ему вещь подмяла под себя Гиацинта. Проклятие, постельное белье сбилось, простыни смяты, придется всю ночь мерзнуть, ведь в полусне так трудно решиться скинуть одеяло и поправить постель.

Тут Гиацинта снова заключила его в объятия. На сей раз Дюрталь взял инициативу в свои руки и властными ласками сломил Гиацинту. Чужим грудным, низким голосом она выкрикивала непристойные слова, а потом, изнемогая от наслаждения, заплетающимся языком залепетала:

— Дорогой мой… любимый… Нет, это уже слишком…

И тогда в приливе какого-то щекочущего нервы возбуждения он покорил извивающееся тело, испытывая странное ощущение, словно его раскаленная плоть пронзала пузырь со льдом…

Рухнув ничком, обессиленный Дюрталь, задыхаясь, хватал ртом воздух. Он был удивлен и испуган, подобные развлечения изматывали и ужасали его. Наконец, перешагнув через Гиацинту, он выпрыгнул из кровати и зажег свечи. Кот неподвижно стоял на комоде и переводил взгляд с хозяина на гостью. В его черных зрачках Дюрталю почудилась насмешка, и он в раздражении прогнал животное прочь. Потом подбросил в камин дров, оделся и собрался было оставить Гиацинту одну. Но та нежно окликнула его уже своим обычным голосом.

Дюрталь подошел к постели. Гиацинта повисла на его шее, пытаясь обнять, но ее утомленные любовной схваткой руки тут же упали на одеяло.

— Свершилось… Теперь вы будете любить меня еще сильнее.

Ответить Дюрталь не отважился. Разочарование было полным! Последовавшая близость была под стать предшествующему отсутствию желания.

Гиацинта внушала ему отвращение, да и сам себе он был противен! Чего ради так желать женщину, если в конце концов остаешься у разбитого корыта! Он вознес ее в своем воображении до небес, хотя что ему могло померещиться в ее глазах! Он хотел воспарить вместе с ней над животной горячкой чувств, ринуться за пределы этого мира к неизведанным, нечеловеческим радостям! Однако сорвался вниз, и вот он по-прежнему прикован к земле, и ноги его увязли в грязи. Значит, нет никакой возможности вырваться из клоаки собственной плоти, достичь пределов, где душа в восторге погружается в небесную лазурь?

Ну что ж, урок суровый, зато второго не понадобится. Один раз он дал волю чувствам — и какое раскаяние, какое падение! Вот уж правду говорят, действительность мстит, если ею пренебрегают. Она губит мечту, попирает ее ногами, мешает с грязью!

— Не сердитесь, друг мой, — сказала госпожа Шантелув из-за портьеры, — что я так долго копаюсь.

«Убиралась бы ты поскорее», — грубо подумал Дюрталь, но вслух любезно осведомился, не нуждается ли она в помощи.

А ведь еще совсем недавно эта женщина казалась такой привлекательной, такой загадочной, ее глаза мерцали нездешним светом, выражая то скорбь, то радость. И вот меньше чем за час она словно раздвоилась. Он увидел совсем другую Гиацинту, которая, как девка, выкрикивала непристойности и, как разомлевшая от страсти модистка, несла всякую пошлятину. Ужасно, но, похоже, в ней одной соединились неприятные черты всех женщин!

В конце концов он даже удивился: «И что это на меня нашло, какого черта я так сходил с ума!»

Госпожу Шантелув, вероятно, посетили те же мысли, ибо, выйдя из-за портьеры, она нервно засмеялась и прошептала:

— В моем возрасте не пристало так безумствовать.

Она окинула Дюрталя внимательным взглядом и, хотя тот постарался изобразить на лице улыбку, сразу все поняла.

— Сегодня ночью вы наконец выспитесь, — печально обронила она, намекая на прежние жалобы Дюрталя, будто он потерял из-за нее сон.

Дюрталь умолял ее присесть, согреться, но Гиацинта сказала, что не замерзла.

— Но, несмотря на жару в комнате, вы были словно ледяная.

— Я всегда такая, зимой и летом у меня прохладная кожа.

Дюрталь подумал, что в августе эта прохлада освежала бы, но теперь… Он предложил ей конфет. Гиацинта отказалась, но налила себе в крошечную серебряную рюмку немного алькермеса, отпила глоток, и они как ни в чем не бывало принялись обсуждать вкус изысканного напитка, в котором ей чудился пряный аромат гвоздики, легкий привкус корицы и нежная терпкость лепестков роз.

Потом наступила тягостная пауза.

— Мой бедный друг, — нарушила затянувшееся молчание Гиацинта, — как бы я вас любила, будь вы более доверчивы и не так настороженны. — И, когда он недоуменно поднял на нее глаза, пояснила: — Я хочу сказать, что вы, к сожалению, не в силах забыться, полностью отдать себя любви. У вас мысль впереди чувства.

— Да нет же!

Гиацинта нежно его поцеловала.

— И все равно я вас люблю.

Удивленный печалью, так трогательно прозвучавшей в ее голосе, Дюрталь вдруг до боли отчетливо почувствовал признательность и смятение этой женщины.

«Немного ей, однако, нужно», — решил он, не зная, что и сказать.

— О чем вы задумались?

— О вас!

Гиацинта вздохнула:

— Который час?

— Пол-одиннадцатого.

— Мне пора, он меня ждет. Нет, молчите, пожалуйста, не надо слов…

Гиацинта прижата ладони к щекам. Дюрталь ласково привлек ее к себе и поцеловал, не выпуская из объятий до самой двери.

— Мы ведь скоро увидимся?

— Да… да…

Дюрталь вернулся в комнату.

«Уф! Как гора с плеч!» — с облегчением вздохнул он. Смешанные, смутные чувства заговорили в нем. Его тщеславие было удовлетворено, уязвленное самолюбие больше не мучило. Он своего добился, овладел этой женщиной. Волнение улеглось. Ум торжествовал, обретя вновь утраченную было свободу. Но кто знает, какими осложнениями обернется для него эта связь? Однако вскоре эгоистические чувства отступили, и под сердцем что-то сладко защемило…

В чем, в сущности, он упрекал Гиацинту? Она любила, как могла, пусть излишне пылко, излишне сентиментально… Ну и что из того? Приятную пикантность придавала Гиацинте двойственность ее облика — в постели она вела себя как женщина легкого поведения, в гостиных — как светская кокетка, и наверняка была не глупее дам своего круга. В своих ласках она ни перед чем не останавливалась. Чем же тогда она ему не угодила?

В результате Дюрталь стал винить себя: если все расстроится, то только из-за него. А ведь, пожалуй, она права: ему явно не хватало страсти, им управлял только искусственно возбужденный мозг. Он устал, душа износилась, уже неспособная к сильному чувству, ему тягостна сама мысль о близости, и он быстро ею пресыщается. Его сердце — неухоженная, иссушенная зноем земля, которая не дает всходов. И что за недуг его поразил: загодя портить себе удовольствие рассудочными рефлексиями и втаптывать в грязь мечту, как только она начинает осуществляться? Он портит все, к чему ни прикоснется. В этой душевной нищете все, кроме искусства, представляется скучным и банальным времяпрепровождением, тщетной попыткой отвлечься. Бедная Гиацинта, хлебнет она со мной лиха. Если бы она согласилась больше не приходить! Нет, она не заслуживает такого отношения, и под влиянием минутной жалости Дюрталь поклялся в следующий ее визит проявить больше нежности и по возможности уверить ее, что вовсе не испытывает разочарования, которое так плохо скрывал в этот раз.

Дюрталь кое-как расправил постель, привел в порядок смятые одеяла, взбил сплющенные подушки, лег и погасил лампу. В темноте на него снова напала тоска. В очерствевшей душе ни проблеска живого человеческого чувства, а в голове лишь одна-единственная мысль: «Да, правильно я написал, что по-настоящему хороши только те женщины, которыми еще не владел».

Похоже, истинное счастье состоит в том, чтобы два-три года спустя, когда женщина уже недоступна, когда она стала чьей-то добропорядочной женой, живет далеко от Парижа, далеко от Франции или и вовсе умерла, узнать вдруг, что она вас любила! Тогда почему, спрашивается, когда она была рядом, вы не смели поверить в искренность ее любви?.. Вот идеальный случай. Только такая любовь настоящая, только она переживает века, сотканная из печали, разлуки, сожаления, только ради нее стоит жить. Любовь без плотских вожделений, чуждая всякой грязи!

Любить друг друга издали, безнадежно, безответно, не рассчитывая на взаимность, никогда не принадлежать друг другу, целомудренно мечтать о недоступных прелестях, о невозможных поцелуях, о ласках, угасших на изгладившемся из памяти мертвом челе, — ах, какое это, должно быть, чудное, ничем не омраченное счастье! Все остальное — мерзость и тлен. По неужели жизнь столь отвратительна, что лишь в такой несбыточной, невозможной любви к недосягаемому образу заключается единственная по-настоящему высокая и чистая радость, даруемая небом людям неверующим, которых отпугивает извечная человеческая пошлость?

От посещения Гиацинты у него остались беспокойство и страх перед плотью, которая держит душу на поводке и сопротивляется ее попыткам вырваться на свободу. Плоть решительно не позволяет отодвинуть себя на задний план, она не дает человеку исполнить ни один из тех священных обетов, которые приносят, посвящая свою жизнь духовному служению, ведь тогда ей бы пришлось умолкнуть. При воспоминании о мерзостях плотской любви Дюрталь в первый раз, наверное, понял забытый ныне смысл слова «целомудрие» и поразился его извечному благородству и глубине.

Как человек, хвативший накануне лишнего, клянется не брать больше в рот спиртного, так и Дюрталь мечтал о чистых привязанностях, не оскверненных плотским влечением.

Он как раз размышлял об этом, когда пришел Дез Эрми.

Они побеседовали о превратностях любви. Дюрталь был так вял и в то же время резок в суждениях, что Дез Эрми удивленно воскликнул:

— Видно, вчера, дружище, ты предавался приятным излишествам?

Решив не сознаваться, Дюрталь покачал головой.

— Он выше человеческих слабостей! Скажите пожалуйста! — воскликнул язвительно Дез Эрми. — Любовь безнадежная, платоническая прекрасна, вот только человеческая природа требует своего. Целомудрие без религиозной идеи не оправдывает себя, если только не угасли чувства, но это уже чисто медицинский вопрос — половое бессилие, которое хоть и с горем пополам, но излечивается. Вообще же вся земная жизнь свидетельствует в пользу того акта, который ты осуждаешь. Символично, что сердце, которое считается благородной частью человеческого тела, и пенис, его, так сказать, презренная часть, одинаковы по форме, да и как иначе: всякая привязанность сердца кончается обращением к похожему на него органу. Изобретая, человек поневоле лишь имитирует совокупление… Взгляни, как ходят поршни в цилиндрах — ни дать ни взять чугунные Джульетты совокупляются со стальными Ромео. Человек снует туда-сюда, совсем как машины. Тут закон, и с ним надо считаться, если ты не импотент и не святой. А ты, я думаю, ни тот ни другой. Если же по непонятным причинам ты все же решил обречь себя на воздержание, следуй рекомендациям оккультиста шестнадцатого века Пиперно из Неаполя. По его утверждению, кто поест вербены, не способен соединяться с женщиной в течение недели. Так что купи себе мешок сего чудодейственного растения и жуй себе на здоровье, глядишь, и впрямь через несколько лет тебя причислят к лику святых…

Дюрталь засмеялся:

— Все же одно средство есть: не ложиться в постель с той, кого любишь, а для душевного спокойствия посещать, если уж совсем невмоготу, тех, кого не любишь. Так удалось бы в некоторой степени предупредить возможное отвращение.

— Нет. Тогда бы все вообразили, что плотские наслаждения, какие доставляет любимая женщина, — нечто из ряда вон выходящее, а это опасно! И потом, любимые женщины не столь сообразительны и скромны, чтобы оценить, как мудр подобный эгоизм, а ведь это эгоизм, согласись! Но знаешь, надевай-ка ботинки. Скоро шесть, а жаркое мамаши Каре ждать не будет.

Когда они пришли, мясо уже лежало на блюде, на горке овощей. Каре, откинувшись в глубоком кресле, читал молитвенник.

— Что нового? — спросил он, закрывая книгу.

— Да ничего, политика нас не интересует, а назойливое восхваление генерала Буланже^{58} всем нам, полагаю, осточертело, да и газетные статьи еще бестолковей и ничтожней, чем обычно. Осторожно, обожжешься! — предупредил Дез Эрми Дюрталя, который поднес ко рту ложку с супом.

— Бульон получился наваристый, с блестками, только что с огня! Кстати, о новостях, вы говорите, нет ничего важного? А процесс над этим нечестивым аббатом Будом, что вскоре состоится в Авейронском суде? После попытки отравить кюре вином причастия он перепробовал все беззаконные действия — изнасилование, развращение малолетних, подлоги, хитроумные кражи, лихоимство, а кончил тем, что осложнил людям путь к спасению, присвоив себе дароносицу, потир и другие культовые предметы из церковного реликвария. По-моему, недурно!

Каре возвел глаза к небу.

— Если его осудят, в Париже станет одним священником больше, — усмехнулся Дез Эрми.

— Почему?

— Да потому что всех священнослужителей, оплошавших в провинции или не поладивших с местным церковным начальством, присылают сюда. Тут, в толпе, они не так бросаются в глаза. Их причисляют к так называемым викарным священникам.

— А кто это такие?

— Это священники, прикрепленные к какому-нибудь приходу. Ты ведь знаешь, что, кроме настоятеля, его заместителей, викариев — штатного духовенства, — в каждой церкви есть дополнительные или внештатные священники, их и называют викарными. На них возлагается вся черная работа: они служат заутреню, когда все еще снят, пли вечерню, когда все переваривают обед, они встают по ночам, дабы бездомные нищие могли причаститься Святых Даров, совершают всенощные бдения над телами богатых прихожан, при погребении простужаются на сквозняке в притворах храма, получают солнечные удары на кладбищах, это их заваливает снегом и заливает дождем над могилами. Они выполняют тяжелые и неприятные обязанности, за пять-десять франков замещая своих более состоятельных коллег, которым прискучила их работа. Как правило, они в опале. Чтобы от них отделаться, их приписывают к какой-нибудь церкви и следят за ними до тех пор, пока не отрешат от служения или не лишат сана. Кроме того, провинциальные приходы отсылают в Париж священников, которые по тем или иным причинам впали в немилость.

— Но что же тогда делают викарии и другие штатные священники, если они взваливают свою работу на других?

— Они делают что полегче, выполняют те обязанности, которые не требуют ни самопожертвования, ни дополнительных усилий, — исповедуют состоятельных прихожан, ведут уроки катехизиса с невинной детворой, произносят прочувствованные проповеди, играют главную роль в богослужебных церемониях, которые обставляют с театральной пышностью, дабы привлечь верующих. В Париже все духовенство, за исключением викарного, можно разделить на два разряда. К первому относятся ведущие светский образ жизни обеспеченные священники, их назначают в церкви — Святой Магдалины, Святого Роха, — где прихожане побогаче, их обхаживают, приглашают обедать, они проводят жизнь в гостиных и врачуют души тех, кто утопает в кружевах. Священники из другого разряда — в большинстве своем исправные чиновники, которые не имеют ни образования, ни средств, необходимых, чтобы вращаться в кругу праздных бездельников; живут они обычно особняком, посещают лишь дома мелких буржуа, где отводят душу за картами, играя по маленькой, а за десертом отпуская сальные шутки и изрекая банальности.

— Вы сгущаете краски. Дез Эрми, — возразил Каре. — Думается, я тоже знаю духовенство. Даже здесь, в Париже, это славные люди, которые в целом исполняют свой долг. Их бесчестит и оплевывает сброд, погрязший в пороках и грехах. Священники же вроде аббата Буда или каноника Докра, слава богу, составляют исключение. А за пределами Парижа, в провинциальных городишках, среди духовенства встречаются настоящие святые!

— Священники-сатанисты и впрямь относительно редки, а распутство духовенства и пороки епископов явно раздувает продажная пресса, но я-то их упрекаю в другом. Беда не в том, что они игроки или распутники, меня выводят из себя их безразличие, вялость, глупость, посредственность. Они совершают грех против Святого Духа, единственный, которого не прощает милосердный Господь.

— Такое уж наше время, — вздохнул Дюрталь. — Не станешь же ты требовать, чтобы в убогости современных семинарий сохранилась пламенная душа Средневековья.

— И потом, — продолжил свою мысль Каре, — наш друг забывает, что существуют монастырские ордена с безупречной репутацией. Шартрезцы, например…^{59}

— Да, и трапписты, и францисканцы, но они схоронились в своих монастырях, укрывшись от нашего постыдного века. А доминиканцы превратились в светских людей, это из их среды вышли Монсабре и Дидоны, куда уж дальше.

— Доминиканцы — это гусары от религии, бравые жизнерадостные уланы, элитные, парадные полки Папы, а добрые капуцины — бедные обозные солдаты, — вставил Дюрталь.

— Если бы они еще любили колокола! — воскликнул, качая головой, Каре и попросил жену, уносившую салатницу и тарелки: — Подай-ка нам сыру.

Дез Эрми наполнил стаканы. Все молча принялись за сыр.

— Скажи, пожалуйста, — обратился Дюрталь к Дез Эрми, — у женщины, вступившей в связь с инкубом, тело обязательно холодное? Другими словами, является ли это серьезным поводом для обвинения в инкубате, ведь в былые времена инквизиция пользовалась неспособностью ведьм плакать как предлогом для обвинения в колдовстве и магии?

— Ну что же, тут я могу тебя просветить. Прежде у женщин, находившихся в связи с инкубом, тело оставалось холодным даже в летнюю жару. Инквизиторы свидетельствуют об этом в своих протоколах. Но теперь у большинства женщин, которые вольно или невольно являются объектами любовных домогательств лярв, кожа, наоборот, очень горячая и сухая. Подобная метаморфоза пока не является правилом, но к тому все идет. Я хорошо помню, что доктору Иоганнесу, на которого ссылается Жевинже, частенько приходилось, прежде чем приступать к церемонии экзорцизма, снимать у больного жар, обливая водным раствором гидроиодата калия.

— Надо же! — воскликнул Дюрталь, думая о госпоже Шантелув.

— А где сейчас доктор Иоганнес? — поинтересовался Каре.

— Живет очень уединенно в Лионе, продолжает заниматься экзорцизмом и проповедует благословенное пришествие Спасителя.

— А что он за человек? — спросил Дюрталь.

— Доктор Иоганнес — очень умный и сведущий священник, признанный авторитет в теологии и знаток канонического права. Он служил настоятелем в церкви и руководил единственным по-настоящему мистическим журналом в Париже, но однажды имел неосторожность вступить в прискорбную полемику с папской курией и Парижским архиепископом. Экзорцизм и борьба с инкубами в женских монастырях вышли ему боком.

Как сейчас помню свою последнюю встречу с доктором Иоганнесом. Я столкнулся с ним на улице Гренель, он выходил из канцелярии архиепископа. В этот же день он покинул лоно Церкви. Мы шли по пустынному бульвару Инвалидов. Доктор Иоганнес был бледен, расстроен, его всегда величественный голос дрожал…

Итак, в канцелярии ему было приказано объясниться по поводу одной женщины, больной эпилепсией, которую он, по его утверждению, вылечил с помощью Плата Христова — реликвии, хранящейся в Ардженте. Доктор Иоганнес стоя давал показания перед кардиналом и двумя старшими викариями.

Когда он кончил и снабдил кардинала Жильбера всеми требуемыми сведениями о своем врачевании одержимых, тот сказал: «Лучше всего вам уйти в трапписты!» Ответ доктора Иоганнеса я запомнил слово в слово: «Если я нарушил церковные заповеди, то готов подвергнуться наказанию. Если вы считаете меня виновным, произнесите канонический приговор, и, клянусь честью священнослужителя, я выполню ваше распоряжение. Но все должно быть как положено, ведь, согласно каноническому праву, никто не обязан осуждать себя сам, nemo se tradere tenetur, как сказано в Corpus Juris Canoni».^{60}

На столе лежал один из номеров возглавляемого им журнала. «Это вы написали?» — «Да, ваше преосвященство». — «Вы допускаете еретические высказывания!» И с криком «Вон отсюда!» разгневанный кардинал удалился в соседнюю комнату. Доктор Иоганнес приблизился к двери и у порога опустился на колени: «Ваше преосвященство, я не хотел вас оскорбить. Если же я невольно сделал это, простите». Кардинал закричал еще громче: «Вон отсюда, или я прикажу вас вывести!» Доктор Иоганнес поднялся с колен и вышел. «Все пошло прахом», — сказал он мне на прощание с таким мрачным видом, что я не посмел донимать его расспросами.

В комнате воцарилась тишина. Каре отправился звонить на башню, его жена унесла десерт и сложила скатерть. Дез Эрми заваривал кофе, а погруженный в задумчивость Дюрталь рассеянно скручивал папиросу.

Когда Каре вернулся, окутанный аурой колокольного звона, Дюрталь воскликнул:

— Дез Эрми, вы только что упоминали о францисканцах. А вы знаете, что этот орден по уставу — нищенствующий, он не может владеть даже колоколом? Правда, со временем они сделали себе поблажку, ведь это правило очень суровое и соблюдать его нелегко! Теперь у них есть колокол, но один!

— Как в большинстве монастырей.

— Нет, почти во всех монастырях их несколько, как правило три — в честь Святой Троицы.

— Выходит, количество колоколов в монастырях и церквах ограничено?

— В старину такое ограничение действительно существовало, имела место также благочестивая иерархия звонов. Когда приходили в движение колокола церкви, монастырские колокола замолкали, как вассалы, почтительно и благоговейно дававшие сюзерену обращаться к народу. Это установление, канонизированное в 1590 году энцикликой Тулузского собора и подтвержденное двумя декреталиями конгрегации обрядов, более не соблюдается. Предписание святого Шарля Борроме,^{61} согласно которому в кафедральном соборе должно быть от пяти до семи колоколов, в коллегиальной церкви — три, в приходской — два, упразднено. Сегодня количество колоколов в церкви регламентировано только возможностями ее кассы. Впрочем, мы заболтались, где рюмки?

Госпожа Каре принесла рюмки, попрощалась за руку с каждым из гостей и вышла. Пока хозяин дома разливал коньяк, Дез Эрми тихо сказал:

— В ее присутствии я не стал распространяться, такие разговоры смущают эту чистую душу, но вчера странный визит нанес мне Жевинже. Он срочно едет за помощью к доктору Иоганнесу в Лион. Астролог утверждает, что его сглазил каноник Докр, — тот сейчас проездом в Париже. Какие у них общие дела, я не знаю, только Жевинже в скверном состоянии!

— А что с ним такое? — спросил Дюрталь.

— Понятия не имею. Я внимательно его выслушал, проверил все, что можно. Он жалуется на покалывание в области сердца. Я обнаружил лишь нервное расстройство, гораздо больше меня тревожит упадок сил, необъяснимый для человека, у которого нет ни рака, ни диабета.

— Надеюсь, — сказал Каре, — сейчас для колдовства не пользуются, как в старое доброе время, восковыми фигурками и заговоренными иглами.

— Этот способ устарел, теперь он почти не применяется. Жевинже разоткровенничался со мной сегодня утром и рассказал о тех кошмарных приемах, к которым прибегает этот инфернальный каноник. Это тайные приемы современной магии.

— Любопытно, — насторожился Дюрталь.

— Я, разумеется, лишь передаю его слова, — начал Дез Эрми, закуривая папиросу. — Так вот, Докр держит в клетках белых мышей и всегда таскает их с собой. Кормит он их освященными облатками и просвирками, которые пропитывает строго дозированными ядами. Когда несчастные животные насытятся, он прокалывает их насквозь и сливает кровь в потир. С помощью этой крови — сейчас скажу как — он насылает порчу на своих врагов. Нередко он проделывает ту же операцию с цыплятами или морскими свинками, но берет уже не кровь, а жир животных, в котором концентрируются яды.

Иногда он использует состав, изобретенный сатанинским Обществом антитеургов оптиматов — об этом обществе я тебе рассказывал, — из муки, мяса, облаток, ртути, спермы животных, человеческой крови, уксуснокислого морфия и лавандового масла. И наконец, еще один ужасный прием — если верить Жевинже, он опаснее прежних. Святыми Дарами и точно отмеренными дозами ядовитых веществ каноник Докр кормит рыб. Это такие вещества, которые впитываются порами кожи, и в результате люди повреждаются умом или умирают от столбняка. Когда рыбы достаточно пропитаются ядами, скрепленными печатью святотатства, Докр извлекает их из воды и оставляет тухнуть на воздухе, потом делает из полусгнившего рыбьего мяса выжимку, из которой получает маслянистую эссенцию. Одна ее капля, нанесенная на кожу, сводит человека с ума. Так, в повести Бальзака «Тринадцать» отравители вызывали безумие или убивали одним только прикосновением к волосам.

— Черт возьми! — воскликнул Дюрталь. — Боюсь, не просочилась ли капля этой ядовитой эссенции в мозг несчастного Жевинже!

— Самое поразительное в этой истории — не причудливые дьявольские составы, а состояние души того, кто их придумывает и использует. И ведь это происходит сегодня, в двух шагах от нас, а изобретают страшные зелья, неизвестные даже средневековым колдунам, современные священники.

— Не священники, а священник, да и какой он священик! — заметил Каре.

— А вот и нет! Жевинже утверждает, что есть и другие. Наведение порчи с помощью отравленной мышиной крови имело место в 1879 году в Шалон-сюр-Марн в некой сатанинской секте, куда, кстати, входил и каноник. А в 1883 году компания лишенных сана священников разработала рецепт масла, о котором я уже рассказывал. Как видите, Докр не единственный, кто практикует эту страшную магическую токсикологию. С ней знакомы и в монастырях. Да и в миру, говорят, есть немало ее приверженцев.

— Пусть так, но это еще не объясняет, каким образом колдуны наводят порчу на расстоянии.

— Это уже другой вопрос. До врага, с которым хотят покончить, добираются одним из двух способов. Первый, менее распространенный, предполагает использование ясновидящей — женщины, «блуждающей в духе», как выражаются в этих кругах. Это сомнамбула, которая в гипнотическом состоянии может отправиться «в духе» туда, куда ее пошлют. Следовательно, дух находящейся в сомнамбулическом трансе женщины можно переправить за сотни лье к намеченной жертве — та никого не видит, но сходит с ума или умирает, даже не подозревая об отравлении. Но такие ясновидящие не только редки, но еще и опасны, ведь кто-нибудь другой также в силах привести их в каталептическое состояние и вырвать признание. Поэтому люди вроде Докра прибегают ко второму, более надежному способу: вызывают, как в спиритизме, душу умершего и посылают ее поразить жертву отравленным зельем. Результат такой же, разница лишь в медиуме. Вот что по секрету сообщил мне сегодня утром наш друг Жевинже, — заключил Дез Эрми.

— А что, доктор Иоганнес способен излечить человека, отравленого таким страшным способом? — полюбопытствовал Каре.

— Да, на его счету — и я это знаю точно — несколько поразительных исцелений.

— И как же он исцеляет?

— Астролог ссылается на жертвенные обряды, которые доктор совершает во славу Мельхиседека. Я понятия не имею, что это за обряды, но Жевинже, думаю, если выздоровеет, расскажет нам о них.

— И все равно я не прочь взглянуть на каноника Докра, — сказал Дюрталь, направляясь к вешалке.

— Упаси боже с ним встретиться, ведь он — воплощение дьявола на земле! — воскликнул Каре, помогая гостям надевать пальто.

Он зажег фонарь. Когда, спускаясь по лестнице, Дюрталь пожаловался на холод, Дез Эрми засмеялся:

— Если бы твоим родителям были известны магические свойства растений, не дрожал бы ты сейчас от холода. В шестнадцатом веке учили, что ребенка нужно до двенадцати лет натирать полынным соком, и потом ему всю жизнь будут нипочем жара и холод. Рецепт, как видишь, вполне безобидный, не то что у твоего каноника.

Внизу Каре запер за ними ворота башни, и друзья двинулись быстрым шагом, подгоняемые сильным северным ветром, насквозь продувавшим площадь.

— Признайся, двум таким безбожникам, как мы, странно без конца вести беседы на теологические темы. Исключение, правда, сатанизм, но и он — тоже своего рода религия. Надеюсь, там, наверху, нам это зачтется.

— Увы, заслуга наша не столь велика, — возразил Дюрталь. — О чем же тогда говорить, как не о религии и не об искусстве? Ведь, согласись, все остальное — суета сует и всяческая суета…

На следующий день мысли об ужасных зельях не выходили у Дюрталя из головы. Сидя у камина, он курил и думал о единоборстве Докра и Иоганнеса, проверявших силу своих заклинаний в схватке за Жевинже.

«В христианстве, — подумал Дюрталь, — рыба — один из символических образов Христа. Вот потому-то для большего кощунства каноник пичкает освященными облатками именно рыб. Это вывороченная наизнанку система средневекового ведовства, когда, наоборот, выбирали нечистое животное, посвященное дьяволу, например жабу, и скармливали ей тело Господне.

Оправданы ли притязания этих богомерзких токсикологов на обладание каким-либо метафизическим могуществом? Стоит ли верить россказням о вызывании лярв, которые по приказу убивают намеченные жертвы токсичными маслами и ядовитой кровью? Все это кажется невероятным и даже слегка отдает безумием.

И все же как сказать, разве не остались до сегодняшнего дня необъясненными тайны, которые долгое время приписывали средневековому суеверию и которые по-прежнему, только в другом обличье, тревожат наше воображение? Доктор Льюис из больницы Шарите переносит болезни от одной загипнотизированной женщины к другой. Разве это менее удивительно, чем ухищрения чернокнижников, чем порча, насылаемая колдунами и магами? Лярва, блуждающий дух, в сущности, не более необычна, чем микроб, взявшийся неизвестно откуда и поражающий вас, когда вы об этом не подозреваете. Воздух может кишеть не только бациллами, но и духами. Несомненно ведь, что через воздушную среду переносятся запахи, пары, электричество, так почему бы и гипнотическим токам не распространяться в ней — тем самым таинственным флюидам, с помощью которых магнетизер посылает мысленный приказ какому-нибудь человеку явиться к нему с другого конца Парижа. Наука больше не оспаривает этих явлений. Или взять доктора Брауна-Секвара, который омолаживает дряхлых стариков, возвращает силы немощным, впрыскивая вытяжки, выделенные из живой ткани кроликов и морских свинок. Кто знает, не из подобных ли ингредиентов изготовлялись эликсиры молодости и приворотные зелья, которые колдуньи сбывали людям, лишившимся жизненных сил или страдающих импотенцией? Известно, что в Средневековье мужское семя входило в состав почти всех подобных снадобий. Разве опыты Брауна-Секвара не доказали недавно, как мощно действует мужское семя, введенное другому человеку? И наконец, с феноменом призрачного раздвоения тела, то есть его одновременного нахождения в двух разных местах, мы сталкиваемся и сейчас, как во времена античности, когда это необъяснимое явление наводило ужас на людей. Что ни говори, трудно представить, что трехлетние эксперименты, проводившиеся доктором Круксом при свидетелях, были подстроены. И если на его фотографиях действительно представлены призраки, значит, средневековые чудотворцы не лгали. Разумеется, в это нелегко поверить, но какие-то десять лет назад невероятным казался гипноз с его способностью внушить другому человеку преступные намерения!

Ясно одно: мы все время блуждаем впотьмах. Дез Эрми прав — не столь важно, действенны или нет дьявольские зелья, гораздо важнее неопровержимое доказательство существования в наше время самих сатанинских сект и падших священников, готовящих эти ужасные составы.

Эх, вот бы сойтись с каноником Докром и вкрасться к нему в доверие, тогда, может, все вопросы отпали бы сами собой! В конце концов, интересно общаться лишь со святыми, злодеями и безумцами — чего-нибудь стоят только беседы с ними. Здравомыслящие обыватели — люди ничтожные, живущие сиюминутными событиями своей скучной, лишенной какого-либо духовного начала жизни. Все они — умные и глупые — часть серой безликой толпы и этим меня бесят! Да, но как подобраться к этому чудовищному канонику!»

И, помешивая в камине угли, Дюрталь подумал: «Через Шантелува… Впрочем, он вряд ли захочет мне помочь. Остается его жена, она наверняка бывала у Докра. Надо у нее выпытать, поддерживают ли они связь между собой, видится ли она с каноником».

Ну вот, опять госпожа Шантелув! Обреченно вздохнув, Дюрталь вынул часы… «Какая досада! Она сейчас придет, и надо будет снова… Как убедить ее в бессмысленности этих плотских игр? Так или иначе, вряд ли она обрадовалась, когда на ее бурное письмо, в котором она домогалась свидания, я ответил лишь спустя три дня сухим приглашением посетить меня. Ни единого ласкового слова, похоже, я был слишком холоден».

Дюрталь посмотрел, хорошо ли разгорелся огонь в камине, и снова погрузился в размышления, не утруждая себя на сей раз уборкой. Теперь, овладев этой женщиной, он отбросил всякую обходительность — спокойно, в домашних туфлях, ждал ее прихода.

«В сущности, — говорил он себе, — ничего хорошего у нас с Гиацинтой не было, кроме того поцелуя, которым мы обменялись у нее дома, в присутствии ее мужа. Того аромата, такого пламени уст уже не будет — здесь ее губы так пресны…»

Госпожа Шантелув позвонила в дверь раньше обычного.

— Да, — протянула она, усаживаясь, — ну и письмо вы мне написали!

— А что?

— Скажите откровенно, друг мой, я вам надоела?

Дюрталь бурно запротестовал, но она лишь покачала головой.

— В чем вы меня упрекаете? — спросил он. — В том, что я был краток? Но я писал в присутствии другого человека и очень спешил, у меня не было времени для более пространного ответа. Или в том, что я не назначил свидания на более ранний срок? Но я не мог. В конце концов, нам нужно соблюдать меры предосторожности, нам нельзя встречаться часто. Я ведь понятно все объяснил…

— Простите, друг мой, женский ум короток, но я не уловила, в чем, собственно, дело… Кажется, вы намекали на присутствие в вашей жизни какого-то человека?

— Да.

— Звучит несколько расплывчато.

— Не могу же я прямо вам сказать, что…

Дюрталь замолк, ему пришло в голову, не лучше ли порвать с госпожой Шантелув немедля. Но тут он вспомнил, что рассчитывал через нее получить сведения о канонике Докре.

— Что сказать? Выкладывайте начистоту!

Дюрталь замялся, опасаясь, как бы ложь не оказалась слишком грубой.

— Будь по-вашему, — нехотя сказал он наконец, — раз вы так настаиваете, признаюсь, хотя для меня это непросто… В течение нескольких лет я поддерживал связь с одной женщиной. Добавлю сразу, что теперь наши отношения чисто дружеские…

— Очень хорошо, — перебила его Гиацинта, — теперь понятно, что вы подразумевали под «другим человеком».

— И потом, — продолжил он с запинкой, — если уж вам нужна вся правда, у нас есть ребенок.

— Ребенок! О мой бедный друг! — Она поднялась. — Мне остается лишь откланяться, прощайте, вы меня больше не увидите.

Но Дюрталь, схватив оскорбленную женщину за руки, стал смущенно просить ее остаться — идея с любовницей была, конечно, неплохой, но вот с ребенком он, похоже, хватил через край.

Госпожа Шантелув рвалась прочь, но он привлек ее к себе, поцеловал волосы, приласкал. Она подняла на него свой затуманенный взгляд.

— Пусти, — прошептала она, — я разденусь…

— Нет, не надо!

— Пусти!

«Ну вот, все вернулось на круги своя», — подумал он, обреченно опускаясь на стул. Им овладела невыразимая тоска.

Дюрталь разделся и сел возле камина, ожидая, когда она ляжет.

В постели она вновь прижалась к нему своим гибким холодным телом.

— Значит, я здесь в последний раз?

Дюрталь не ответил. Он понимал, что у Гиацинты иные планы на этот счет, и опасался, как бы она не вцепилась теперь в него железной хваткой.

— Так в последний?

Уходя от ответа, он покрывал поцелуями ее грудь.

— Ну, давай же!

Он вошел в нее со всей силой, чтобы она наконец замолчала, и вскоре в изнеможении отстранился, усталый и удовлетворенный своим бурным натиском. Она обвила шею Дюрталя и впилась в его губы. Однако ласки Гиацинты оставляли Дюрталя равнодушным. Он лежал печальный, без сил. Тогда Гиацинта склонилась над ним и стала возбуждать его ртом. Дюрталь застонал.

— Наконец-то я услышала, как ты стонешь, — воскликнула она, внезапно выпрямляясь.

Разбитый, изнеможенный Дюрталь был не в состоянии соображать — голова раскалывалась, в висках стучало…

Он все же собрался с силами, поднялся и, давая ей возможность одеться, отправился к себе в кабинет, где поспешно натянул свою одежду.

Через задернутую портьеру, разделявшую комнаты, Дюрталь видел светлое пятно от свечи, стоявшей напротив, на камине.

Гиацинта металась по спальне, то и дело загораживая пламя.

— Так, значит, мой бедный друг, у вас есть ребенок!

«Подействовало», — отметил про себя он, вслух же сказал:

— Да, девочка.

— И сколько ей?

— Скоро шесть, белокурая, умненькая, живая, вот только здоровье слабое, она нуждается в постоянном уходе и заботе.

— По вечерам вам, наверное, не по себе, — сочувственно вздохнула госпожа Шантелув из-за портьеры.

— Конечно! Да вы сами подумайте, умри я завтра, что станет с этими несчастными?

Дюрталь так увлекся, что и сам поверил в существование ребенка. Мысль о воображаемой возлюбленной с больным ребенком на руках растрогала его, голос задрожал, на глаза едва не навернулись слезы.

— О, как вы, должно быть, несчастны, мой друг! — Гиацинта отдернула портьеру и предстала перед Дюрталем уже одетой. — Поэтому, наверное, у вас такой грустный вид, даже когда вы смеетесь.

Он не сводил с Гиацинты глаз. Она ничуть не притворялась, ее влечение к нему было искренним — зачем только она так сладострастна. Без этого, вероятно, они могли бы остаться друзьями, в меру грешить, любить друг друга даже сильнее, не впадая в скотство. Но нет, это невозможно, в ее мерцающих глазах бездна, а в нервном, изломанном рисунке припухлых губ затаилось что-то хищное и жестокое…

Гиацинта присела за письменный стол и, теребя ручку, спросила:

— Вы работали, когда я пришла? Как там ваш Жиль де Рэ?

— Дело движется, но что-то медленно. Воссоздать силой воображения средневековый сатанизм можно, лишь окунувшись в эту среду. Хорошо бы сойтись с современными приверженцами дьявольского культа, ведь состояние души этих людей, по сути дела, то же. Пусть изменились приемы, но цель осталась прежней.

Он пристально взглянул на Гиацинту и, решив, что история с ребенком ее достаточно тронула, отбросил всякое притворство и пошел ва-банк:

— Вот если бы ваш муж поделился со мной сведениями о канонике Докре! — Гиацинта не проронила ни слова, но взгляд ее еще больше затуманился. — Правда, Шантелув догадывается о нашей связи и…

— Моего мужа наши отношения не касаются. Да, он страдает, когда я ухожу. Сегодня ему тоже было не по себе, он ведь знал, куда я собираюсь. Но я не признаю никакого права на запреты ни за ним, ни за собой. Как и я, он волен идти, куда ему заблагорассудится. Я должна вести хозяйство, блюсти наши общие интересы, проявлять заботу, любить своего мужа, — все это я исполняю, причем от чистого сердца. В остальном же я сама себе хозяйка, и моя личная жизнь его не касается, как, впрочем, и никого другого, — сказала, как отрезала, Гиацинта.

— Уж очень куцую роль вы отводите мужу, — невольно вырвалось у Дюрталя.

— Знаю, в моем кругу этих мыслей не разделяют. По-видимому, вам тоже они не по нраву. В первом браке мне стоило немалых сил и нервов отстоять этот мой взгляд на семейные отношения, однако у меня железная воля, и я подчиняю себе тех, кто меня любит. Кроме того, я ненавижу ложь. Когда через несколько лет совместной жизни я влюбилась в другого, то откровенно рассказала обо всем мужу…

— Осмелюсь спросить, как он воспринял ваше признание?

— Поседел за одну ночь и, так и не смирившись с тем, что называл предательством с моей стороны, наложил на себя руки.

— Вот как? — воскликнул Дюрталь, сбитый с толку холодной невозмутимостью этой непредсказуемой женщины. — А если бы он сперва вас задушил?

Пожав плечами, она аккуратно, двумя пальцами, сняла с платья кошачий волосок.

— Как бы то ни было, — заметил он, помолчав, — теперь вам живется вольготнее, ваш второй муж, похоже, более покладист и…

— Оставьте, пожалуйста, моего второго мужа в покое. Шантелув прекрасный человек, достойный лучшей жены. Он заслуживает только добрых слов, и я его люблю, насколько это в моих силах. Давайте сменим тему, у меня и так из-за нашей связи хватает осложнений с духовником, который не допускает меня к причастию.

Дюрталь взглянул на нее и увидел совсем иную Гиацинту — суровую, неуступчивую, — такой он ее не знал. У нее даже не дрогнул голос, когда она упомянула о самоубийстве первого мужа. Ей как будто и в голову не приходило хоть немного усомниться в своей правоте. Она оставалась холодной и непреклонной, а ведь только что рассказ Дюрталя о его мнимом отцовстве явно ее тронул. Хотя кто знает, может, она, как и он, ломала комедию?

Беседа принимала неожиданный оборот. Дюрталь искал предлог вернуться к сатанисту Докру.

— Довольно об этом, — сказала высеченная изо льда женщина, улыбнулась и, мгновенно превратившись в прежнюю Гиацинту, подошла к Дюрталю.

— Но если из-за меня вас отлучили от причастия…

— Ну вот, а вы переживали, что вас не любят! — перебила Гиацинта и покрыла поцелуями его глаза.

Дюрталь из вежливости обнял ее, но, почувствовав, как она дрожит, благоразумно отстранился.

— У вас такой строгий духовник?

— Да, он человек требовательный, старого закала. Впрочем, я нарочно такого выбрала.

— Будь я женщиной, то выбрал бы, наверное, духовника доброго и снисходительного, который не копался бы слишком уж придирчиво в моих грехах. Пусть бы он проявлял терпимость, поддерживал мои порывы к покаянию, осторожно вытягивал из меня признания в неблаговидных поступках. Правда, тогда есть опасность влюбиться в своего духовника, а, окажись он человеком нестойким, тогда…

— Но это все равно что кровосмешение, ведь священник — духовный отец, и к тому же святотатство — на священнике почиет Божья благодать. Ах, как меня все это возбуждало! — воскликнула она вдруг страстно, словно в ответ на какую-то тайную мысль.

Дюрталь пристально взглянул на Гиацинту. В ее удивительных близоруких глазах вспыхивали искры. Он явно угодил, сам того не желая, в больное место.

— Скажите, — Дюрталь улыбнулся, — вы по-прежнему обманываете меня с моим призрачным двойником?

— О чем это вы?

— По ночам вас продолжает посещать инкуб в моем обличье?

— Нет, теперь у меня есть вы — настоящий, из плоти и крови. Зачем же мне вызывать в воображении ваш образ?

— Из вас вышла бы восхитительная сатанистка!

— Вполне возможно, ведь я близко знала стольких священников!

— Мои поздравления. — Дюрталь склонил голову. — Но сделайте одолжение, ответьте откровенно, вы знакомы с каноником Докром?

— Конечно!

— И что он за человек? Мне о нем все уши прожужжали!

— Кто?

— Жевинже, Дез Эрми.

— Так вы знакомы с астрологом! Да, он прежде встречался с Докром в нашем доме, но я не знала, что каноник как-то связан с Дез Эрми, они бывали у нас в разное время.

— Да он не связан. Дез Эрми его никогда не видел, лишь слышал о нем от Жевинже. Вообще есть ли хоть доля истины во всех этих обвинениях в святотатстве, которые предъявляют Докру?

— Понятия не имею. Докр учтив, образован и хорошо воспитан. Он был даже духовником одной особы из королевского дома и наверняка стал бы епископом, если бы не сложил с себя сан. Я сама слышала о нем много гадостей, но церковные круги — вообще рассадник всяческих слухов.

— Значит, вы знали его лично?

— Ну да, одно время он был моим духовником.

— Тогда наверняка у вас сложилось о нем достаточно определенное представление?

— А хотя бы и так… Послушайте, друг мой, вы чего-то недоговариваете. Что, собственно, вы хотите у меня выведать?

— Все то, что вы сочтете нужным мне доверить. Он молод и красив или стар и уродлив, беден или богат?

— Ему сорок лет, он мужчина приятной наружности, который любит сорить деньгами.

— Как вы думаете, он прибегает к колдовству, служит черную мессу?

— Вполне вероятно.

— Простите мою настырность, простите, что донимаю вас своими вопросами, однако я позволю себе одну нескромность — эта склонность к инкубату…

— Что ж, я действительно переняла ее у Докра. Надеюсь, теперь вы удовлетворены?

— И да, и нет. Я благодарен вам за то, что вы любезно на все ответили — знаю, что злоупотребляю вашим хорошим отношением ко мне, и все же один, последний вопрос. Есть ли какой-нибудь способ встретиться с каноником Докром?

— Он сейчас в Ниме.

— Извините, но сейчас он в Париже.

— Так вы в курсе! Впрочем, это не имеет никакого значения, будьте уверены, даже если бы мне был известен такой способ, я бы все равно вам не сказала. Держитесь от Докра подальше, знакомство с этим человеком не принесет вам ничего хорошего.

— Значит, вы признаете, что он опасен?

— Не признаю и не отрицаю, просто хочу сказать, что вам незачем встречаться с каноником!

— Как же незачем! Я хочу получить от него необходимые сведения для моей книги.

— Попробуйте добыть их как-нибудь иначе. И потом, — как бы между прочим заметила она, надевая перед зеркалом шляпу, — мой муж прервал всякие отношения с этим человеком, Докр пугает его. Поэтому каноник уже не приходит к нам, как прежде.

— Но это еще не означает…

— Не означает чего? — Гиацинта обернулась.

— Да ничего… Я так… — Про себя же Дюрталь закончил начатую вслух фразу: «Не означает, что вы сами его не посещаете».

Гиацинта, поправляя волосы под вуалью, настаивать не стала.

— О господи, на кого я похожа!

Дюрталь поцеловал ей руки.

— Когда я вас снова увижу?

— Я думала, мне не стоит больше приходить.

— Но вы прекрасно знаете, что я люблю вас, скажите же, когда вы придете!

— Послезавтра, если вам удобно.

— Конечно удобно.

— Тогда до свидания.

На прощанье Гиацинта запечатлела на его устах страстный поцелуй, а на пороге обернулась и погрозила ему пальцем:

— И выбросьте из головы каноника Докра.

«Черт бы тебя побрал с твоими недомолвками», — подумал Дюрталь, захлопывая за ней дверь.

«Надо же, — удивился Дюрталь, — в постели, где может сломаться самый волевой человек, я выстоял, отбил настойчивые атаки Гиацинты, которая хотела прочно обосноваться у меня в доме, а когда плоть умолкла, когда ущербный человек вновь обрел себя, сам же упросил ее продолжить свои визиты. В глубине души я по-прежнему считаю, что должен порвать с Гиацинтой, но нельзя же взять и отослать ее, как девку, — оправдывал Дюрталь свою непоследовательность. — Кроме того, мне было необходимо получить от нее сведения о канонике, но здесь я ничего не добился; надо вызвать ее на откровенность, чтобы она не отделывалась, как вчера, односложными ответами и ничего не значащими фразами.

Что же на самом деле связывало эту женщину с каноником, бывшим ее духовником, который, как она сама же призналась, открыл ей дьявольскую прелесть сношений с инкубами? Он, несомненно, был ее любовником, а сколько вообще священнослужителей из тех, что посещали дом Шантелувов, побывали у Гиацинты в постели? У нее самой сорвалось с языка, что ее тянет именно к ним!» Вращайся Дюрталь в церковных кругах, он много чего любопытного узнал бы о Гиацинте и ее муже. «Но странно, Шантелув, играющий в этом доме весьма второстепенную роль, репутацию себе испортил, она же нисколько. Я никогда не слышал сплетен о ее любовных похождениях. Впрочем, что же тут удивительного! Ее муж не ограничивается в своих знакомствах обществом священнослужителей и людей высшего круга — крутится среди литераторов, и те, естественно, злословят на его счет, Гиацинта же выбирает себе любовников в среде духовенства, куда не вхож ни один из моих знакомых. Да и сами священники — народ не болтливый. Однако как тогда объяснить, что она зачастила ко мне? Разве что ей приелись сутаны и она решила отдохнуть от черных чулок. Я для нее что-то вроде отдушины, через которую в ее пропахшую ладаном ризницу струится свежий мирской воздух.

Даже если так, ведет она себя странно, и чем больше я на нее смотрю, тем меньше понимаю. В ней как бы сосуществуют три разных человека.

Сдержанная, почти высокомерная светская дама, которая в интимной обстановке превращается в добрую подругу, ласковую и нежную.

В постели у нее были уже совсем другие повадки — голосом распутной, потерявшей всякий стыд девки она изрыгала такие непристойности, от которых покраснели бы даже видавшие виды проститутки.

И наконец, третья — ее я увидел вчера, — безжалостная стерва, холодная, расчетливая, циничная сатанистка.

Как все это соединяется в ней? Какая связующая субстанция скрепляет в единое целое эти три такие непохожие друг на друга ипостаси? Уж не лицемерие ли? Да как будто бы нет — ее откровенность зачастую озадачивает. Возможно, временами она, забывшись, расслабляется. Впрочем, зачем разгадывать характер этой похотливой ханжи! В целом мои опасения не оправдываются: светских развлечений Гиацинта не требует, не заставляет меня обедать у себя дома, в расходы не вводит, не навязывает никаких сделок с совестью, как бывает при связях с разного рода подозрительными авантюристками. Казалось бы, лучше любовницы не сыскать. Только я предпочел бы вообще обходиться без любовницы, а вспышки страсти гасить в объятиях продажных женщин. За двадцать франков я бы замечательным образом разряжался, ведь, если начистоту, только проститутки умеют насытить наше вожделение.

Удивительное дело, — пришло в голову Дюрталю после минутного размышления, — но Жиль де Рэ, при всем его отличии от Гиацинты, тоже как бы распадается на три ипостаси: храброго благочестивого воина, отъявленного святотатца и, наконец, кающегося грешника и мистика.

Он весь соткан из крайностей. Окинув взглядом жизнь этого человека, обнаруживаешь рядом с каждым из его пороков соответствующую добродетель. Да, Жиль де Рэ сочетал в себе несочетаемое!..

Отличавшийся непомерной гордыней и высокомерием, он в момент покаяния со слезами на глазах и со смирением святого пал пред людьми на колени.

Его жестокость превосходила все разумные пределы, но и милосердие его не знало границ — готовый ради своих друзей на все, он по-братски ухаживал за ними, когда их поражал дьявол.

Неудержимый в своих страстях, он умел быть терпеливым, храбрый в битвах — трепетал при одной только мысли о Страшном Суде, обладал властным и суровым характером — и поддавался на лесть прихлебателей. Он то возносился к небесам, то низвергался в преисподнюю — его душа не знала середины. Запротоколированные признания Жиля никак не объясняют то, каким образом уживались в нем эти полярные начала. Так, на вопрос, кто подал ему идею совершать подобные преступления. Жиль де Рэ отвечает: “Никто, мое воображение само подстегивало меня к пороку. Всему причиной я сам, мои тайные помыслы, каждодневные оргии, склонность к разврату”».

Он обвиняет себя в праздности, постоянно заявляя, что пряные яства и хмельные напитки помогли вырваться из клетки его души дикому зверю.

Бесконечно далекий от посредственности, он поочередно воодушевляется то добром, то злом и, очертя голову, бросается в противостоящие друг другу пропасти духа. За тридцать шесть лет своей мятежной жизни он сполна испытал и необузданный восторг, и безудержную скорбь. Влюбленный в смерть, он, балансируя на краю бездны, подобно вампиру, алкал неподдельных проявлений страдания и страха, но на него давил гнет постоянных угрызений совести, необоримого ужаса. Здесь, на земле, он все изведал, все испытал.

«Итак, — подумал Дюрталь, перелистывая свои заметки, — я распрощался с ним, когда он начал раскаиваться в своих преступлениях. Как я упоминал в одной из предыдущих глав, жители окрестных сел теперь знали, что за таинственное чудовище крадет и убивает детей. Но никто не смел возвысить голос. И как только на повороте дороги появлялась высокая фигура душегуба, все разбегались врассыпную, хоронились за изгородями, запирались в хижинах…»

Надменный и мрачный, проходит Жиль по пустынным деревням мимо закрытых домов с трепещущими от страха хозяевами. Кажется, ничто ему не грозит, какой крестьянин в здравом уме бросит обвинение феодалу, ведь стоит только пикнуть и расправа не заставит себя долго ждать.

Простой люд панически боится маршала, да и у знати нет ни малейшего желания связываться с ним из-за каких-то мужиков. Его сюзерен, герцог Бретонский Иоанн V всячески ублажает и обхаживает Жиля, надеясь за бесценок выторговать у него земли.

Единственная сила, которая могла возвыситься над круговой порукой феодалов, над корыстными расчетами и вступиться за слабых и обездоленных, — это Церковь. Она в лице Жана де Малеструа и выступила против чудовища — и одолела его.

Жан де Малеструа, епископ Нантский, происходил из именитого рода. Он был близким родственником Иоанна V, и герцог почитал его за несравненное милосердие, редкостную мудрость и ревностное благочестие…

Рыдания из опустошенных Жилем деревень достигли ушей епископа; Жан де Малеструа начал тайное расследование. Зорко следя за маршалом, он выжидал подходящего случая, чтобы вступить с ним в единоборство.

И вот, после того как Жиль совершил вооруженный набег, епископ нанес первый удар.

В надежде залатать дыры в своем бюджете. Жиль продает поместье Сент-Этьен де Мер Морт подданному Иоанна V Гийому ле Феррону, который посылает своего брата Жана вступить в права владения.

Через несколько дней маршал собирает две сотни головорезов из своей крепости и во главе этого войска направляется в Сент-Этьен. На Троицу во время мессы он врывается в церковь, сметает беспорядочную толпу верующих и в присутствии растерявшегося священника угрожает зарезать Жана ле Феррона прямо в храме. Служба прервана, все разбегаются. Жиль тащит молящего о пощаде ле Феррона к воротам замка, приказывает опустить подъемный мост и силой овладевает укреплением; потом пленника увозят в Тиффож и там бросают в темницу.

Жиль де Рэ разом нарушил бретонский закон, запрещающий баронам поднимать войска, не испросив согласия герцога, и совершил двойное кощунство, осквернив церковь и захватив в плен Жана ле Феррона, лицо духовное.

Итак, капкан захлопнулся, епископу удается наконец убедить колеблющегося Иоанна V выступить против мятежников. В результате одно войско направляется в Сент-Этьен, из которого Жиль со своим маленьким отрядом бежит в укрепленный замок Машкуль, а другое — осаждает Тиффож.

Тем временем прелат форсирует расследование преступной деятельности маршала — рассылает уполномоченных и следователей по деревням, где исчезали дети, сам покидает свой дворец в Нанте и разъезжает по всей Бретани в поисках свидетельских показаний. У народа наконец развязывается язык, крестьяне на коленях умоляют за них заступиться, и епископ, возмущенный страшными злодеяниями, о которых ему становится известно, клянется, что воздаст чудовищу по заслугам.

Сбор показаний занял месяц. Жан де Малеструа рассылает грамоты, где публично обвиняет Жиля в преступлениях. Когда же все уставные формальности канонического судопроизводства были исполнены, он выдает предписание об аресте.

В этом документе, составленном в форме епископского послания и оглашенном в Нанте 13 сентября 1440 года от Рождества Христова, Жан де Малеструа перечисляет вменяемые маршалу преступления, после чего призывает своих духовных чад обезоружить и захватить убийцу:

«А потому настоящими грамотами мы приказываем всем и каждому немедля, решительно, не полагаясь на стороннее вмешательство, не возлагая сию обязанность на чужие плечи, в понедельник, в день праздника Воздвижения Креста Господня призвать на наш суд, священный суд нашей Католической Церкви, благородного барона Жиля де Рэ, коего мы вправе наказывать своей властью и судить своим судом. Мы также повелеваем ему самому предстать перед судом и дать ответ на обвинения в совершенных злодеяниях… Призываю вас исполнить мое повеление, и да приложит каждый из вас для сего богоугодного дела все свои усилия».

На следующий день капитан Жан Лебе, действовавший по приказу герцога, и облеченный епископскими полномочиями нотариус Робен Гийоме в сопровождении небольшого отряда прибывают к замку Машкуль.

Кто знает, что происходило в эту минуту в душе маршала? У него недостаточно сил, чтобы дать бой на открытой местности, но он вполне может выдержать осаду. Однако он сдается…

Роже де Бриквиль и Жиль де Силле, его всегдашние приспешники, спасаются бегством. Он остается вдвоем с Прелати, чьи попытки убежать кончаются неудачей.

Их обоих заковывают в железа. Робен Гийоме сверху донизу обшаривает крепость и обнаруживает окровавленную детскую одежду, обугленные кости и кучи пепла, которые Прелати не успел выбросить в отхожее место или в ров.

Жиля и его свиту, сопровождаемых проклятиями и криками ужаса, увозят в Нант и заключают под стражу в замке де ля Тур Нёв.

«Остается непонятным, — недоумевал Дюрталь, — почему такой храбрец, каковым всегда слыл маршал, отдает себя в руки противника, не оказав сопротивления.

Неужели он превратился в жалкого труса, ослабленного ночным распутством, истощенного гнусными, кощунственными наслаждениями, подавленного, надломленного угрызениями совести? Или он устал от жизни, махнул на все рукой и, как многие душегубы, смирился с неизбежным наказанием? Никто не знает. Может, он считал себя выше всех и потому неуязвимым? Или, наконец, надеялся перетянуть на свою сторону герцога, делая ставку на его алчность и предлагая в качестве выкупа свои фамильные угодья?

Все возможно. Жаль де Рэ, вероятно, знал о колебаниях Иоанна V, который боялся вызвать недовольство баронов и поднял войска против маршала, лишь уступая упорным настояниям епископа.

Ясно лишь, что ни один документ не проливает свет на этот вопрос. Все это еще можно как-то уложить в более или менее связное повествование, — подумал Дюрталь, — беда, однако, в том, что сам процесс выглядит с юридической точки зрения весьма неубедительным, путаным и каким-то судорожным».

Как только Жиля и его сообщников сажают в тюрьму, учреждаются два трибунала: один церковный, в чье ведение входили святотатственные преступления, другой гражданский — преследующий согласно букве государственного законодательства.

По правде сказать, на сей раз гражданский трибунал совсем стушевался перед церковным. Проформы ради гражданские судьи проводят небольшое дополнительное расследование, однако именно они выносят смертный приговор, который церковный трибунал в полном соответствии с древней заповедью «Да не благословит Церковь Христова пролитую кровь» отказывается ратифицировать.

Церковное судопроизводство заняло месяц и восемь дней, гражданское — сорок восемь часов. По-видимому, герцог Бретани хотел спрятаться за спину Церкви, намеренно умаляя роль гражданского суда, который обычно сопротивлялся посягательствам Церкви на дополнительные полномочия.

Судебное разбирательство ведет Жан де Малеструа. В качестве заседателей он привлекает епископов из Мэна, Сен-Бриека и Сен-Ло. Не ограничиваясь поддержкой этих высокопоставленных священнослужителей, он окружает себя целым сонмом юристов, которые сменяют друг друга во время бесконечных слушаний. В актах судопроизводства фигурируют имена большинства из них — это Гийом де Монтинье, адвокат гражданского суда; Жан Бланше, бакалавр права, Гийом Грой и Робер де ла Ривьер, лиценциаты юрисдикции, и Эрве Леви, сенешаль Кимперский. Жану де Малеструа помогает и Пьер де Л’Опиталь, канцлер Бретани, который председательствовал на гражданских слушаниях, следовавших за церковным разбирательством.

В роли гражданского обвинителя выступал Гийом Шапейрон, настоятель церкви Святого Николая, человек изобретательный и красноречивый. Чтение документов входило в обязанности его помощников Жеффруа Пипрера, настоятеля церкви Святой Марии, и Жака де Пеиткетдика, духовного судьи Нантского округа.

И наконец, наряду с епископским судом Церковь для наказания за ереси, к коим причислялись клятвопреступление, богохульство, святотатство и магические практики, учредила чрезвычайный трибунал инквизиции.

Сей карательный орган представлял восседавший рядом с Жаном де Малеструа грозный и весьма искушенный в вопросах вероотступничества доминиканец Жан Блуэн, по поручению великого инквизитора Франции Гийома Мериси отправлявший должность наместника инквизитора в Нанте и Нантском округе.

После утверждения состава суда процесс начался. Это было утром — обычай того времени велел, чтобы судьи и свидетели приступали к судопроизводству натощак. Слушались показания родителей убиенных детей, и Робен Гийоме — тот самый, что арестовал маршала в Машкуле, — выполняя роль судебного исполнителя, огласил указ о вызове в суд Жиля де Рэ. Когда маршала под конвоем ввели в зал, он высокомерно заявил, что не признает компетенции трибунала. Однако, в соответствии с канонической процедурой, прокурор отклонил отвод суду, «дабы таким образом не возникло препятствий для искоренения колдовства», и объявил требования маршала «безосновательными и не имеющими под собой правовой основы».

Суд продолжается. Жилю де Рэ зачитывают основные пункты обвинения. Тот в запале выкрикивает, что прокурор — изменник и лжец. Тогда Гийом Шапейрон воздевает руку к распятию, клянется, что говорит правду, и призывает маршала принести такую же клятву. Но Жиль де Рэ, доселе не останавливавшийся ни перед каким кощунством, смущается, не решаясь ложно поклясться пред лицом Господа. Заседание суда открывается под угрозы Жиля, которые он обрушивает на головы обвинителей.

Через несколько дней, когда были наконец решены предварительные вопросы, начинаются публичные слушания. Обвинительный акт, составленный в форме письменного заключения прокурора, зачитан обвиняемому. Присутствующие содрогаются, когда Шапейрон начинает терпеливо, одно за другим, перечислять преступления, выдвигая формальные обвинения маршалу в осквернении и умерщвлении детей, колдовстве и черной магии, а также в том, что он нарушил неприкосновенность церкви в Сент-Этьен де Мер Морт.

После перерыва он продолжает свою речь и, не касаясь уже больше убийств, останавливается на злодеяниях, наказание за которые, согласно каноническому праву, входит в прерогативу Церкви. Он требует дважды отлучить Жиля от Церкви, сначала как еретика и святотатца, а потом как содомита.

После бурной, доказательной, суровой и лаконичной обвинительной речи Жиль выходит из себя. Он оскорбляет судей, обзывает их продажными негодяями и отказывается отвечать на поставленные вопросы. Прокурора и его помощников это не смущает, они требуют, чтобы Жиль де Рэ высказался относительно всех пунктов обвинения. Тот вновь отказывает суду в компетенции, последними словами поносит судей и замолкает, когда ему вторично предлагают опровергнуть обвинение.

Посовещавшись, епископ и наместник инквизитора объявляют, что будут судить Жиля как бы заочно, и отлучают его от Церкви — отлучение тут же предается огласке. Далее они решают продолжить судебное разбирательство на следующий день.

Звонок в дверь заставил Дюрталя прервать чтение своих записок. Вошел Дез Эрми.

— Я только что от Каре, он заболел.

— А что с ним?

— Ничего серьезного, легкий бронхит. Если полежит спокойно, через пару дней будет на ногах.

— Навещу-ка я его завтра, — решил Дюрталь.

— А ты что поделываешь? — спросил Дез Эрми. — Работаешь?

— Да. Пытаюсь свести концы с концами некоторые обстоятельства процесса над благородным бароном де Рэ. Ох и утомительное это занятие!

— Так что твоей работе по-прежнему конца-краю не видно?

— Ну почему же, видно, — вздохнул Дюрталь, потягиваясь. — Впрочем, я и не тороплюсь ее кончать. Что я тогда буду делать? Придется искать новый сюжет, мучительно сочинять первые главы, изнывая от праздности в ожидании вдохновения. Похоже, у литературы есть лишь одно оправдание — она спасает того, кто ею занимается, от отвращения к жизни.

— И милосердно унимает тоску тех немногих, кто еще любит искусство.

— Но их единицы!

— И их ряды редеют с каждым годом. Молодежь интересуется лишь азартными играми да скачками.

— Мужчины вообще перестали читать, все только развлекаются. Книги покупают только светские дамы. Они и определяют их успех или неудачу. Значит, именно этой Даме с большой буквы, как называл ее Шопенгауэр, или недалекой гусыне, как бы назвал ее я, мы обязаны тем ворохом сентиментальных, отвратительно многословных романов, которые так сейчас превозносят. Славная грядет литература, нечего сказать, ведь, чтобы понравиться женщинам, все мысли надо пережевать до тошнотворной консистенции прописных истин и изложить слащавым и жеманным языком дамских журналов.

Помолчав, Дюрталь заговорил снова:

— А может, оно и к лучшему. Тем немногим настоящим художникам, которые живут и работают вдали от светских гостиных и шумной толпы литературных поденщиков, нет нужды угождать публике. Впрочем, и им тоже приходится испытывать досаду, когда их труд напечатан и передан в липкие руки любознательной толпы.

— По существу, это форменная проституция, — заметил Дез Эрми. — Продавать свою книгу — все равно что продавать самого себя. Это надругательство, молчаливо одобренное насилие над тем немногим, что представляет хоть какую-нибудь ценность.

— Лишь наше непреодолимое честолюбие да нужда в презренном металле не позволяют нам держать свои рукописи вдали от черни. Искусство, подобно любимой женщине, должно быть недоступно, ему следует пребывать вне этого мира. Искусство, наряду с молитвой, единственно чистые проявления души. И когда какая-нибудь моя книга выходит, я с ужасом от нее отрекаюсь и как можно дальше обхожу те места, где она пытается соблазнить покупателей. Я вспоминаю о ней лишь спустя годы, когда она исчезает со всех витрин и, полумертвая, влачит жалкое существование в темных подвалах букинистов. Теперь понимаешь, почему я не тороплюсь завершать жизнеописание Жиля де Рэ, которое, к сожалению, приближается к концу? Мне совершенно все равно, какая судьба уготована моей книге, когда же она будет опубликована, то вообще потеряет для меня всякий интерес.

— Да ладно, скажи лучше, ты сегодня вечером свободен?

— Свободен, а что?

— Пообедаем вместе?

— Идет!

Пока Дюрталь обувался, Дез Эрми развивал свою мысль:

— В современных окололитературных кругах меня больше всего поражает тот масштаб, который приняли лицемерие и пошлость. Так, почетное звание «дилетант» служит как бы индульгенцией для всякой низости.

— Разумеется, ведь это — самая надежная защита от нападок. Остается только удивляться, что критик, нарекающий себя дилетантом, словно это бог весть какая похвала, даже не подозревает, насколько сам себя унижает. Имеется в виду, что у дилетанта нет личных пристрастии, он ничего не отвергает, ему все нравится — а ведь от личных пристрастий, как известно, свободен только человек бесталанный.

— Следовательно, — подхватил Дез Эрми, надевая шляпу, — автор, похваляющийся, что он дилетант, тем самым признается в творческой несостоятельности.

— Вот именно!

Вечером Дюрталь прервал свою работу и отправился к церкви Сен Сюльпис.

Каре лежал в комнате, смежной с той, в которой они обыкновенно обедали. Помещения походили друг на друга каменными стенами без обоев и сводчатыми потолками. Только спальня была потемнее: полукруг окна выходил не на площадь Сен-Сюльпис, а на заднюю сторону храма, чья крыша почти полностью заслоняла свет. Мебель комнатенки состояла из железной кровати со скрипучим пружинным матрасом и тюфяком, двух плетеных стульев и стола, покрытого старой скатертью. На голой стене — одно только простенькое распятие, украшенное сухой веткой самшита.

Каре сидел в постели, просматривая бумаги и книги. У него слезились глаза, выглядел он бледнее обычного. На впалых, давно не бритых щеках проступала щетина с проседью, однако осунувшееся лицо озаряла сердечная, приветливая улыбка.

На вопрос Дюрталя, как он себя чувствует, звонарь ответил:

— Спасибо, ничего. Дез Эрми разрешил мне завтра встать с постели. Но какое ужасное лекарство! — Каре показал на микстуру, которую он принимал каждый час по столовой ложке.

— И что это за снадобье? — спросил Дюрталь.

Звонарь не знал — Дез Эрми сам принес бутылку, конечно же, чтобы не вводить его в расходы.

— Скучно, наверное, все время лежать?

— Еще бы! Пришлось доверить колокола совершенно никчемному помощнику. Если бы вы только слышали, как он звонит! Я прямо содрогаюсь. Сердце заходится…

— Да не переживай ты, — подала голос его жена. — Через пару дней сам будешь трезвонить.

Но Каре никак не мог успокоиться.

— Вам не понять. Колокола привыкают к хорошему обхождению, они, как животные, слушаются только хозяина. Сейчас же они звучат невпопад, кто в лес, кто по дрова. Я едва различаю их голоса.

— А что вы читаете? — спросил Дюрталь, переводя разговор на тему, не столь болезненную для хозяина.

— Да все про них, про колокола. Ах, господин Дюрталь, у меня здесь есть описания редкой красоты. Вот послушайте, — Каре открыл пестревшую закладками книгу, — послушайте, какая фраза была отлита на бронзовой чаше большого колокола в Шаффуде: «Я призываю живых, оплакиваю мертвых, побеждаю молнии». Или вот еще одна фраза, которая красовалась на старинном набатном колоколе в Гане: «Меня зовут Роланд, тихий мой звон означает пожар, громкий — бурю во Фландрии».

— Да, в этом что-то есть, — согласился Дюрталь.

— И эта традиция нарушена. Теперь толстосумы запечатлевают на колоколах, которыми одаривают церковь, свои имена и титулы. А так как званий и титулов у них хоть отбавляй, для девиза места не остается. В наше время людям не хватает смирения.

— Если бы только смирения, — вздохнул Дюрталь.

— Да, если бы только смирения, — эхом отозвался Каре, который никак не мог успокоиться. — Но колокола без работы ржавеют, металл глохнет и, лишенный благозвучия, уже не способен к тонким переливам; в старину эти чудесные подручные священнослужителей пели непрерывно, отмечали часы уставных служб: заутреня и хвалебны перед восходом солнца, час первый на рассвете, час третий в девять, час шестой в полдень, час девятый в три, и еще вечерня и повечерие. Теперь же они приглашают к мессе, которую служит настоятель, три раза к «ангелус» — к утреннему, дневному и вечернему, — да по некоторым дням несколько перезвонов возвещают о том или ином обряде — и это все. Колокола все время в работе лишь в монастырях, ведь там, по крайней мере, сохранились ночные службы.

— Да будет об этом, — сказала госпожа Каре, взбивая подушку у него за спиной. — Успокойся же наконец, а то еще пуще разболеешься.

— И то правда, — смирился звонарь. — Но что ты хочешь, я ведь как был, так и остался мятежником. Такого закоренелого грешника, как я, лишь могила исправит.

И он улыбнулся жене, стоявшей перед ним с микстурой.

В дверь позвонили. Госпожа Каре, открыв, ввела высокого румяного священника.

— Никак это лестница в рай! Я чуть не задохнулся! — воскликнул тот и, тяжело дыша, рухнул в кресло.

Через некоторое время гость вошел в спальню и обратился к Каре:

— Ну как вы, друг мой? Сторож сказал, что вы захворали, вот я и решил навестить вас.

Дюрталь внимательно посмотрел на вошедшего, раскрасневшееся лицо которого с выбритыми до синевы щеками дышало неуемным весельем.

Каре представил их друг другу. Дюрталь холодно ответил на недоверчивый поклон аббата. Он чувствовал себя лишним, ему неловко было смотреть, как звонарь с женой, сложив на груди руки, благодарили аббата за то, что он поднялся на башню. Явно бросалось в глаза, что для этой четы — хотя и он, и она были наслышаны о порочных нравах священнослужителей — духовное лицо считалось неким избранным, высшим существом, рядом с которым все другие в счет уже не идут.

Дюрталь распрощался с хозяевами. «Как неприятен этот жизнерадостный аббат, — размышлял он, спускаясь по лестнице, — священнику, врачу, писателю вообще не пристало веселиться, ведь по роду своей деятельности он утешает, лечит и запечатлевает в слове человеческие страдания. Если после этого он хохочет, прыскает со смеху, то это уже верх бесстыдства. Что, впрочем, не мешает бесчувственным людям сетовать на то, что роман — выстраданный, основанный на реальных наблюдениях — так же печален, как сама жизнь, которую он отражает. Они желают веселья, шутки, румян — они настолько низки и себялюбивы, что хотят забыть о жизненных невзгодах, с которыми сталкиваются каждый день.

Все же Каре с женой — чудные люди! Им приходится повиноваться притворно отеческой опеке священников, и все равно порой это выглядит совсем не забавно — они почитают их и благоговейно склоняют перед ними головы. Ах, эти чистые души, смиренные, полные веры! Я не знаю пришедшего священника, этого краснощекого говоруна, но он весь заплыл жиром и весел до безобразия. Меня не убеждает пример святого Франциска Ассизского, который на все смотрел весело — мне его веселость не по нраву. Трудно такого священника представить натурой возвышенной. Более того, ему и сподручнее быть посредственностью. В противном случае как бы его воспринимала паства? Да и будь он выдающейся личностью, его бы ненавидели коллеги, преследовал бы епископ!»

Так рассуждая с самим собой, Дюрталь добрался до низа башни. Под портиком он остановился. «Я рассчитывал пробыть наверху подольше, — подумал он, — сейчас только полшестого. До обеда по крайней мере полчаса».

Было уже совсем тепло, снег сошел. Дюрталь закурил папиросу и медленно побрел по площади.

Подняв голову, он поискал окно звонаря и тут же его узнал: среди полукружий окон на фасаде лишь на одном висела занавеска. «Ужасное сооружение! — пришло в голову Дюрталю, когда он рассматривал церковь. — Как подумаешь, что этот многогранник с двумя башнями по бокам дерзнул воспроизвести архитектуру собора Нотр Дам! Ну и наворочено! От паперти до второго этажа вздымались дорические колонны, а дальше, до высоты третьего — ионические с волютами. И наконец, от земли до самого верха башни — коринфские с акантовыми листьями. Что может означать эта мешанина античных ордеров — тем более на колокольне? Другая башня вообще не закончена, но, даже оставленная в виде цилиндра из неотесанного камня, она не так уродлива!

А воздвигали это жалкое нагромождение камней пять-шесть архитекторов. Но, по существу, эти Сервандони и Оппенорды^{62} оказались истинными Иезекиилями зодчества, и произведение их пророческое. Это прорицание в камне, созданное когда железных дорог еще не было и в помине, предвосхитило восемнадцатый век, явившись прообразом будущих железнодорожных станций. Сен Сюльпис — вовсе не храм, Сен Сюльпис — вокзал.

Внутреннее убранство церкви ни в художественном, ни в религиозном отношении не отличается от внешнего. За исключением верхотуры славного Каре тут и смотреть-то не на что!» Дюрталь огляделся: площадь довольно безобразная, но от нее веет провинциальным уютом. Трудно себе, правда, представить что-либо уродливее здания семинарии, которое источает прогорклый холодный запах богадельни. Фонтан с многоугольными бассейнами, вазами в форме мисок, львами, венчающими водостоки, прелатами в нишах — тоже не шедевр, как, впрочем, и мэрия, казенный стиль которой производит настолько удручающее впечатление, что глаза бы не смотрели. Но на этой площади, как и на прилегающих улицах Сервандони, Гараньер, Феру, царит благотворная тишина и приятная свежесть. Пахнет истлевшими афишами и немного ладаном. Площадь прекрасно гармонирует с домами ближайших старинных улиц, магазинчиками сувениров, мастерскими по производству икон и церковной утвари, лавками, где продаются религиозные издания в коричневых, серых и синих переплетах!

Все дышит ветхостью и скромностью. Площадь почти пуста. Несколько женщин поднялись на крыльцо храма, где, позвякивая монетками в кружках, шепчут «Отче наш» нищие. Священник с книгой в черном суконном переплете под мышкой кланяется дамам с невыразительными, блеклыми глазами. Бегают собаки. Носятся друг за дружкой или прыгают через веревочку дети. Огромные, шоколадного цвета омнибусы отходят в Ла-Вийет, маленькие, светло-коричневые — в Отей, те и другие — практически пустые. На тротуаре возле общественного туалета болтают извозчики, тут же стоят их экипажи. Тишина, малолюдье, деревья — все, как в сонном заштатном городишке.

«Надо как-нибудь, — подумал Дюрталь, вновь оглядывая церковь, — когда будет потеплее и посветлее, забраться на верх башни». Но он тут же покачал головой. «Зачем? Париж с высоты птичьего полета был интересен в Средневековье, но теперь… Так же, как с вершин других башен, я увижу множество серых улиц, белые линии бульваров, зеленые пятна садов и скверов и совсем вдали — похожие на поставленные на ребро костяшки домино ряды домов с чернеющими точками окон.

И здания, которые вздымаются над поверхностью крыш — собор Нотр Дам, Сент Шапель, Сен Северин, Сент Этьен дю Мон, башня Сен Жак, — теряются в жалкой массе новых строений. Меня вовсе не тянет любоваться Оперой, этим образчиком галантерейного искусства, аркой, которая носит название Триумфальной и ажурным подсвечником Эйфелевой башни!

Довольно и того, что видишь их снизу, с мостовой, на поворотах улиц. Пойду-ка пообедаю, — решил он, — ведь у меня свидание с Гиацинтой, и к восьми надо вернуться домой».

Дюрталь направился к торговцу вином, который держал неподалеку кабачок, пустевший к шести часам, — здесь можно было спокойно порассуждать с самим собой, пережевывая довольно свежее мясо и запивая его искусно подкрашенным вином. Он думал о госпоже Шантелув и особенно о канонике Докре. Загадочный облик этого священника не давал ему покоя. «Какие мысли могли посещать человека, топтавшего Христа на своих подошвах? Какая ненависть говорила в нем? Мстил ли он Спасителю за то, что Тот отказывал ему в благочестивых экстазах, которые даровал своим святым, или тут причина более прозаическая — не вознес его Христос на самые высокие ступени священства? Ясно только, что им владели неутолимая злоба и безмерная гордыня. Ему, должно быть, нравилось вызывать в людях страх и отвращение, это возвышало его в собственных глазах. А какое блаженство для такой глубоко порочной натуры с помощью колдовства безнаказанно мучить своих врагов! И наконец, оргиастическое веселье и безумные наслаждения порождают святотатство. Со времен Средневековья к этому роду преступлений пристрастились люди трусливые, ведь за руку их не схватишь, человеческое правосудие тут бессильно. Но особенно громадное значение эти злодеяния приобретают для верующего, а ведь Докр верит в Христа, раз так Его ненавидит!

Какое, однако, чудовище! И какие гнусные отношения, очевидно, связывают его с женой Шантелува! Как все же заставить ее заговорить? В прошлый раз она довольно ясно дала понять, что не желает объясняться по этому поводу. Сегодня вечером у меня совсем нет желания предаваться с ней блуду, скажусь больным — якобы мне необходим полный покой».

Он так и сделал, когда через час после него пришла госпожа Шантелув. Она предложила ему выпить чаю, а после того, как он отказался, подступила к нему с ласками и поцелуями. Потом слегка отстранилась:

— Вы слишком много работаете, вам надо рассеяться. Почему бы вам для разнообразия немного за мной не поухаживать, а то мне все время приходится самой проявлять инициативу. Нет? Эта идея вам не улыбается? Ладно, придумаем что-нибудь другое. Может, сыграем с котом в прятки? И это вам не по нраву. Ну что ж, раз мне никак не удается разгладить складки на вашем угрюмом лице, поговорим о вашем приятеле Дез Эрми, чем он сейчас занят?

— Да ничем особенно.

— А его опыты с лекарством Маттеи?

— Не знаю, продолжает ли он их.

— Вижу, эта тема исчерпана. Знаете, друг мой, вы сегодня не очень разговорчивы.

— Не мне одному доводится отвечать на вопросы кратко, — возразил он. — Я даже знаком с одной особой, которая всегда злоупотребляет этой краткостью, когда ее спрашивают о вполне конкретных вещах.

— О канонике, например?

— Ну вот, сами догадались.

Она спокойно закинула ногу на ногу.

— У этой особы, конечно же, есть свои причины молчать. Но дабы ублажить своего возлюбленного, она на этот раз не посчитается с немалыми неприятностями, лишь бы удовлетворить его любопытство.

— Так рассказывайте!

Обрадованный Дюрталь нежно сжал ее руку.

— Сознайтесь, если мне просто хотелось вас расшевелить, чтобы не видеть вашей хмурой физиономии, то я преуспела.

Дюрталь молчал, не понимая, разыгрывает она его или действительно сменила гнев на милость.

— Значит, так, — сказала Гиацинта. — Я по-прежнему считаю, что вам не следует связываться непосредственно с каноником Докром. Но скоро я устрою вам возможность присутствовать на обряде, с которым вам больше всего хочется познакомиться.

— Вы имеете в виду черную мессу?

— Да, самое позднее через неделю Докр покинет Париж. Увидеться с ним вы можете только через меня, никогда потом вам это не удастся. В общем, в течение недели ничего не планируйте на вечер. Когда все решится, я вас извещу. Но вы мне очень многим обязаны, друг мой, из-за вас я нарушила запрет своего духовника. Теперь я не смею показаться ему на глаза, опасаясь навлечь на себя проклятие.

Дюрталь нежно обнял ее и, лаская, спросил:

— Значит, это так серьезно, значит, Докр и впрямь настоящее чудовище?

— Боюсь, что да. Во всяком случае, я никому не пожелаю иметь его врагом.

— Еще бы! Если он может наслать страшную болезнь, как в случае с Жевинже.

— Да, я бы не хотела оказаться на месте астролога.

— Значит, вы тоже верите в это! И к каким же средствам он прибегает, наводя порчу, — к мышиной крови, ядовитой рыбе или маслу?

— Выходит, вы в курсе. Да, он действительно все это использует, и весьма искусно, ведь ничего не стоит отравиться самому. Это все равно что взрывчатые вещества, опасные и для тех, кто их готовит. Но нередко, нападая на людей беззащитных, Докр прибегает к рецептам попроще. Перегоняет ядовитые экстракты и добавляет туда серную кислоту, чтобы рана не заживала. Затем смачивает этим составом кончик ланцета, которым блуждающий дух, или лярва, укалывает жертву. Способ простой, известный еще розенкрейцерам и многим из тех, кто встал на стезю сатанизма.

Дюрталь засмеялся:

— Дорогая, вас послушать, так смерть можно пересылать, как письмо.

— А разве через письма не передаются болезни, например холера? Поинтересуйтесь у санитарной службы, которая во время эпидемий обеззараживает письма.

— Тут я не спорю, но ведь это разные вещи.

— Отнюдь. Вас ведь смущает вопрос, каким образом яд переносится на расстояние…

— Прежде всего меня смущает, что в это дело замешаны розенкрейцеры. Признаться, я никогда не знал, кем их следует считать: безвредными глупцами или отпетыми мошенниками.

— Все тайные общества состоят из наивных простаков, а руководят ими и используют в своих целях мошенники. Розенкрейцеры не исключение. Вожди их тайно тяготеют к преступлению. Не нужно ни знаний, ни ума, чтобы творить колдовство. Я знаю одного розенкрейцера, бывшего писателя, он живет с замужней женщиной, мужа которой они с помощью колдовства сживают со света.

— Ну что же, и развода требовать не надо!

Гиацинта скривила гримаску:

— Я ничего не буду рассказывать, если вы и дальше намерены надо мной потешаться.

— Вовсе я не потешаюсь, просто у меня не сложилось на этот счет определенного мнения. На первый взгляд все это и впрямь кажется невероятным, однако по зрелом размышлении понимаешь, что все достижения современной науки лишь подтверждают открытия магии былых времен. И только руками разводишь. — Помолчав, Дюрталь продолжил: — Взять хотя бы этих женщин, которые в Средние века превращались в кошек, — уж сколько по этому поводу зубоскалили! А недавно к Шарко привели девочку, которая вдруг принималась бегать на четвереньках, скакать, мяукать, царапаться, шипеть, как кошка. Выходит, подобное превращение возможно! Нет, надо твердо усвоить истину, что мы толком ничего не знаем и ничего не вправе отрицать. Но вернемся к розенкрейцерам — они тоже прибегают к кощунственным обрядам или просто составляют ядовитые смеси с помощью химии?

— Вы хотите сказать, что тогда их колдовство — а в том, что они большие умельцы по этой части, я сильно сомневаюсь! — легко отразить? Однако среди розенкрейцеров есть действующий священник, и они вполне могут в случае необходимости использовать оскверненные Святые Дары.

— Хорош священник, нечего сказать! Но раз вы так осведомлены в этих вопросах, вам наверняка известно, как снять порчу.

— И да, и нет. Я знаю, что очень трудно найти противоядие, когда действие ядов усилено святотатством, когда операцию проводят такие знатоки своего дела, как Докр или римские чернокнижники. Но мне рассказывали об одном аббате из Лиона — в настоящее время он единственный, кому удаются исцеления.

— О докторе Иоганнесе!

— Вы знаете его?

— Нет, но Жевинже отправился к нему в надежде излечиться.

— Мне не известно, как это проделывает он, однако от колдовства, не отягченного святотатством, в большинстве случаев избавляются, прибегая к правилу обратного действия. Удар возвращают тому, кто его нанес. Есть две церкви, одна — в Бельгии, другая — во Франции, если в них помолиться перед статуей Пречистой Девы, порча, которую на вас наслали, перейдет на вашего врага.

— Надо же!

— Да, одна из этих церквей — в Тугре, в восемнадцати километрах от Льежа, она даже носит название — Нотр Дам де Ретур. Другая — в Л’Эпине, небольшой деревушке недалеко от Шалона. Эту церковь когда-то построили специально для борьбы с заклятьями, которые совершали с помощью колючек терновника, росшего в тех местах, — этими колючками протыкали вылепленные из глины сердечки.

— Шалон… Шалон… — повторил Дюрталь. — Где-то я уже слышал это название. По-моему, Дез Эрми упоминал о Шалоне… В этом городе обосновалась дьявольская секта, которая практикует колдовство с помощью крови белых мышей.

— Да, этот край всегда был одним из наиболее известных центров сатанизма.

— Вы здорово подкованы, это Докр снабдил вас такими сведениями?

— Да, именно ему я обязана тем немногим, чем поделилась с вами. Было время, он увлекался мной и хотел даже сделать из меня свою ученицу. Я отказалась и правильно поступила. Сейчас я больше чем когда-либо чувствую на себе бремя смертного греха.

— А сами-то вы бывали на черной мессе?

— Да, и говорю вам заранее, вы пожалеете, что увидели такие страшные вещи. Это навсегда остается в памяти и ужасает душу… Особенно навязчиво кошмар преследует того, кто не участвует в обряде.

Дюрталь взглянул на Гиацинту. Она стояла бледная и моргала не сводя с него затуманенного взора.

— И учтите, вы сами напросились, — добавила она, — так что потом не жалуйтесь, если зрелище вас напугает или покажется омерзительным.

Глухой печальный голос слегка озадачил Дюрталя.

— А сам Докр, откуда он взялся и что делал прежде, чем стал главой сатанистов?

— Не знаю. Когда я с ним познакомилась, он служил в Париже викарным священником, потом стал духовником при опальной королеве. Во времена Империи он был замешан в ужасные скандалы, которые ему удалось замять лишь благодаря своим высоким связям. Его поместили к траппистам, потом лишили сана и отлучили от Церкви по приказу из Рима. Я также слышала, что его несколько раз судили по обвинению в отравлении, но оправдывали за отсутствием улик. Сейчас каноник живет в достатке — хотя не знаю, как он этого добился, — и много путешествует с одной женщиной, которую использует в качестве ясновидящей. Все считают его злодеем, он человек хитрый, порочный, но и очаровательный.

— Как меняются ваш голос, глаза, когда вы о нем говорите, — заметил Дюрталь. — Сознайтесь, вы его любите!

— Нет, больше не люблю, хотя, к чему скрывать, одно время мы были без ума друг от друга.

— А теперь?

— Теперь все позади, клянусь вам. Мы остались просто друзьями.

— Но раньше вы часто к нему наведывались. Есть ли у него дома что-нибудь примечательное, что-нибудь неожиданное в обстановке?

— Да как будто нет, единственная достопримечательность его дома — подчеркнутая чистота и уют. У него отличная химическая лаборатория и огромная библиотека, в которой есть и раритеты. Однажды он мне показывал редчайшее описание черной мессы, выполненное на пергаменте, с чудесными миниатюрами. Переплет у книги был из дубленой кожи некрещеного ребенка, на одной из сторон имелось тиснение в виде странной виньетки — большая облатка, используемая в черной мессе.

— А что было в самом манускрипте?

— Не знаю, не читала!

Они помолчали, потом Гиацинта взяла его руки.

— Вы, я вижу, оправились. Нисколько не сомневалась, что мне удастся вылечить вас от хандры. Согласитесь все же, что я незлобива, мне даже в голову не пришло сердиться на вас.

— А за что же вам на меня сердиться?

— Видите ли, женщине бывает не очень лестно, когда она может растормошить мужчину, лишь рассказывая о ком-нибудь другом.

— Да нет же, нет, — запротестовал Дюрталь, нежно целуя ее глаза.

— Оставьте, — тихо сказала она, — не выводите меня из себя, да мне и пора, уже поздно.

Вздохнув, она удалилась, оставив оторопевшего Дюрталя в одиночестве. В который уже раз он спросил себя: в какой ужасной трясине увязла эта женщина?..

На следующий день после того, как Жиль де Рэ изрыгал бешеные проклятья на головы судей, он вновь предстал перед трибуналом.

Предстал с низко опущенной головой и скрещенными на груди руками. Он в очередной раз перескочил из одной крайности в другую. Нескольких часов хватило, чтобы неистовый буян образумился, признал полномочия судей и попросил прощения за нанесенные оскорбления.

Те уверили Жиля, что из любви к Господу забудут о своих обидах. Снисходя к просьбе маршала, епископ и инквизитор отменили свое прежнее решение об отлучении его от Церкви. На это судебное заседание, кроме всего прочего, были вызваны Прелати и его приспешники. Далее, ссылаясь на церковное правило, которое предписывает не удовлетворяться признанием обвиняемого, если оно «dubia, vaga, generalis, illative, jocosa»[11], обвинитель заявил, что искренность Жиля должен удостоверить допрос с пристрастием, то есть пытка.

Маршал умолял епископа подождать до завтра, настаивал на своем праве исповедаться судьям, на которых укажет трибунал, клялся подтвердить свои признания публично.

Жан де Малеструа выполнил его просьбу и поручил епископу Сен-Бриека и Бретонскому канцлеру Пьеру де Л’Опиталю выслушать Жиля в его камере. Когда тот закончил рассказ о своих развратных действиях и убийствах, они приказали привести Прелати.

Увидев Прелати, Жиль разрыдался, а когда после допроса итальянца собирались увести, маршал обнял его со словами: «Прощайте, Франсуа, нам не суждено больше увидеться на этом свете. Молю Бога, чтобы Он наградил вас долготерпением и раскаянием. Оставьте сомнения, пребывайте в смирении и надежде на Бога, тогда, веселые, ликующие, мы встретимся в раю. Молитесь за меня, а я за вас».

И Жиля оставили в одиночестве размышлять над своими злодеяниями, в которых он должен был публично сознаться на завтрашнем судебном заседании.

Настал самый ответственный день. В зале, где заседал трибунал, яблоку негде было упасть, множество народу заняло лестницы, столпилось во дворе, заполнило прилегающие переулки, запрудило улицы, со всей округи пришли крестьяне поглядеть на зверя, чье имя было у всех на слуху. Раньше при одном только его упоминании запирали на засов двери и, дрожа от страха, ночи напролет не смыкали глаз под тихий плач женщин.

Трибунал собрался в полном составе. Присутствовали все заседатели, которые обычно сменяли друг друга во время долгих и утомительных слушаний.

Огромная полутемная зала приобрела праздничный вид. Ее потолок, который поддерживали тяжелые романские колонны, утончался в сводчатую арку и выбрасывал вверх, на высоту соборных куполов, дуги свода, соединявшиеся в одной точке, словно стороны митры. Приглушенный свет цедился в залу через свинцовые сетки узких окон.

Лазурь потолка сгущалась, и изображенные на нем звезды мерцали с высоты сталью булавочных головок. В сумраке свода на щитах герцогских гербов смутно вырисовывался горностаевый мех,^{63} напоминая испещренные черными точками большие белые костяшки домино.

Внезапно прогремели трубы, зала осветилась, и вошли епископы. Они сияли золотым шитьем митр, и ожерельем искрились на их шеях воротники мантий, украшенные карбункулами. Епископы двигались безмолвной процессией, тяжело ступая в жестком облачении, которое, расширяясь, ниспадало с их плеч наподобие золотых колоколов, расколотых спереди. Священнослужители опирались на посохи, с которых зелеными вуалями свисали орари.

Одеяния епископов вспыхивали на каждом шагу, словно пылающие угли, и освещали залу, отражая бледные в дождливый октябрьский день лучи солнца. Помещение озарялось этим блеском, выхватывающим из мрака безмолвный народ на другом конце залы.

На фоне сверкающих золотом и драгоценными камнями епископских облачений одежда остальных судей выглядела серой и тусклой. Черные одежды духовного судьи, заседателей, членов церковного суда, черно-белая ряса Жана Блуэна, шелковые и льняные красные мантии, пурпурные, отороченные мехом головные уборы гражданских судей словно поблекли и огрубели.

Епископы уселись в первом ряду вокруг Жана де Малеструа, в своем кресле возвышавшегося над всеми, и застыли в ожидании.

В сопровождении вооруженных стражников в залу вошел Жиль.

За одну ночь он постарел лет на двадцать. Воспаленные глаза горели, осунувшиеся щеки нервно подрагивали.

Ему подали знак, и он приступил к рассказу о своих злодеяниях.

Глухим голосом, прерываемым рыданиями, он поведал суду о похищениях детей, гнусных уловках, дьявольском вожделении, кровавых убийствах, беспощадных изнасилованиях. Осаждаемый образами бесчисленных жертв, маршал описал их предсмертные муки, скорые или медленные, на его усмотрение, их душераздирающие вопли и предсмертные хрипы, признался, что удовлетворял похоть, погружая свой детородный орган в упругие теплые внутренности бьющихся в агонии отроков. Не скрыл он и того, что через широко отверстые раны, словно зрелые плоды, вырывал сердца…

Взглядом лунатика он глядел на свои пальцы и как бы стряхивал с них кровь.

Ошеломленная публика хранила угрюмое молчание, которое лишь изредка прерывалось вскриками. Тогда из залы выносили женщин, упавших от ужаса в обморок.

Жиль де Рэ, казалось, ничего не слышал, ничего не видел, лишь продолжал монотонно перечислять свои кошмарные преступления.

Хрипло зазвучал его голос, когда он перешел к рассказу о совокуплениях с трупами, о муках детей, когда он их сначала ласкал, а потом, целуя, перерезал им горло.

Он не пропускал ни одной подробности, говорил такие чудовищные вещи, что епископы в блистающих головных уборах бледнели. Священнослужители, закаленные в огне исповеди, судьи, которые в ту эпоху бесовства и злодеяний выслушивали самые страшные признания, прелаты, которых уже не удивляло никакое преступление, никакое нравственное падение, никакая душевная мерзость, осеняли себя крестным знамением, а Жан де Малеструа, встав, целомудренно прикрыл лик Христа.

Молча, понурив головы, слушали они маршала, который с искаженным лицом, весь в поту, не сводил лихорадочно блестевших глаз с увенчанной терновым венцом головы Христа, сокрытой от него непроницаемым покровом.

Жиль закончил свою исповедь и словно обмяк. До тех же пор он стоял и говорил, как в бреду, словно самому себе во всеуслышанье напоминал о своих преступлениях, которым не суждено изгладиться из памяти людской.

Теперь его силы иссякли. Он пал на колени и, содрогаясь от рыданий, закричал: «О Боже, Искупитель мой, смилуйся, прости меня!» Потом этот свирепый надменный барон, первый среди знати, смиренно, сквозь слезы, обратился к народу: «Вы, родители тех, кого я так жестоко предал смерти, придите ко мне на помощь своими благочестивыми молитвами!»

И тут в этой зале засияла во всем блеске исполненная чистоты душа Средневековья!

Жан де Малеструа сошел со своего места и поднял обвиняемого, который в отчаянии бился головой о плиты пола: судья отступил перед священником. Он обнял кающегося преступника, который оплакивал свои грехи.

По зале пробежала дрожь, когда Жан де Малеструа обратился к Жилю, стоявшему с поникшей головой: «Молись, дабы утих справедливый и страшный гнев Господень. Плачь, очисти себя слезами от гибельного безумия».

И вся зала, преклонив колени, молилась за убийцу.

По окончании молитвы в публике на минуту заговорили тревога и смятение. Исстрадавшаяся, все еще во власти жалости, толпа волновалась. Судьи подавленно молчали, все же через некоторое время они взяли себя в руки.

Обвинитель жестом прекратил разговоры, остановил плач.

Он сказал, что преступления «ясны и не вызывают сомнения», доказательства неопровержимы, и суд теперь может, следуя голосу совести, покарать виновного. В заключение обвинитель попросил определить день, когда объявят приговор. Трибунал постановил, что судебное решение будет оглашено послезавтра.

В этот день духовный судья Нантского округа Жак де Пенткетдик зачитал один за другим два приговора. Первый — епископа и инквизитора, касавшийся преступлений, подпадавших под их общую юрисдикцию, начинался так:

«Призывая святое имя Христа, мы, Жан, епископ Нантский, и брат Жан Блуэн, бакалавр теологии из ордена братьев-проповедников, уполномоченный иквизитором бороться с ересью в Нанте и Нантском округе, на заседании трибунала, обращаясь взором к одному только Богу…»

Далее следовало перечисление преступлений, после которого был зачитан приговор:

«Мы приходим к решению, провозглашаем и заявляем, что ты, Жиль де Рэ, вызванный на наш суд, постыдно виновен в ереси, вероотступничестве, общении с демонами и за эти преступления ты подвергаешься отлучению от Церкви и всем другим карам, предусмотренным каноническим правом».

Второй приговор, вынесенный одним только епископом, касался содомии, святотатства, нарушения неприкосновенности Церкви — преступлений, которые входили в его компетенцию. В этом приговоре делалось аналогичное заключение и почти в тех же выражениях назначалось то же самое наказание.

Опустив голову, Жиль слушал судебные решения. После оглашения приговора епископ и инквизитор обратились к нему со словами: «Желаете ли вы теперь, отрекшись от своих заблуждений, заклинаний демонов и других злодеяний, вернуться в лоно матери нашей, Церкви?»

После настоятельных просьб маршала они сняли с него отлучение и допустили к причастию. Божье правосудие было удовлетворено, преступление признано и наказано, но искуплено покаянием. Теперь настал черед человеческого суда.

Епископ и инквизитор передали преступника гражданскому суду, который за похищения и убийства детей приговорил Жиля де Рэ к смертной казни с конфискацией имущества. Прелати и других его сообщников приговорили к смерти через повешение или сожжение заживо.

«Благодарите Господа, — воскликнул Пьер де Л’Опиталь, председательствовавший на гражданских слушаниях, — что вам суждено умереть в покаянии после совершения таких ужасных преступлений!»

Он мог этого уже не говорить.

Жиль ждал теперь казни без всякого страха. Он лишь смиренно взывал к Господнему милосердию, всеми силами стремился к земному искуплению костром, лишь бы откупиться от адского пламени после смерти.

Вдали от своих замков, в темнице, один, он открыл в себе поистине чудовищную клоаку, которую так долго питали сточные воды боен в Тиффоже и Машкуле. Рыдая, бродил маршал по берегам своей души, отчаявшись когда-нибудь остановить потоки этой ужасной грязи. Но вдруг его осенила благодать, он закричал от ужаса и радости, и его душа неожиданно преобразилась. Жиль омыл ее слезами, высушил в огне нескончаемых молитв, в пламени безудержных порывов к свету. Палач-содомит отрекся от самого себя, и вновь явился соратник Жанны д’Арк, вдохновенный мистик, чья душа устремлялась к Богу, шепча слова умиления и обливаясь слезами.

Потом Жиль вспомнил о своих друзьях и захотел, чтобы они тоже приобщились к благодати перед смертью. Он испросил позволения у Нантского епископа, чтобы их казнили не раньше и не позже, а в одно время с ним. Жиль молил об этом — ведь больше всех виноват он, он и должен убедить их в возможности спасения, поддержать, когда они взойдут на костер.

И Жан де Малеструа снизошел к его просьбе…

«Поразительно, что…» — Дюрталь отложил ручку, чтобы закурить.

И тут в дверь тихо позвонили. Вошла госпожа Шантелув, сразу предупредив, что заглянула на минутку — внизу ее ждет экипаж.

— Церемония состоится сегодня вечером, — сказала она. — Я заеду за вами в девять. Но сначала напишите письмо в таких примерно выражениях. — И Гиацинта подала ему лист бумаги, который Дюрталь тут же развернул и прочел:

«Все, что я сказал и написал о черной мессе, о священнике, отслужившем ее, о месте, где она якобы состоялась и где я якобы присутствовал, о людях, которые там якобы находились, — чистая выдумка. Утверждаю, что все это я придумал, а значит, ничего подобного на самом деле не было».

— Это писал Докр? — спросил он, глядя на убористый почерк, в остром, угловатом рисунке которого таилось что-то хищное, угрожающее.

— Да. Кроме того, он настаивает, чтобы это недатированное заявление было адресовано в виде письма человеку, который обратится к вам с соответствующим вопросом.

— Похоже, ваш каноник мне не доверяет.

— Еще бы! Вы ведь пишете книги!

— Не лежит у меня душа такое подписывать, — пробормотал Дюрталь. — А если я откажусь?

— Тогда не видать вам черной мессы.

Любопытство все же взяло верх. Он составил и подписал письмо, и госпожа Шантелув спрятала его в свой ридикюль.

— И где все это произойдет?

— На улице Оливье-де-Сер.

— А где она находится?

— Чуть выше улицы Вожирар.

— Докр там живет?

— Нет, это частный дом, принадлежащий одному из его друзей. А теперь, если вы не против, я убегаю; отложим ваши вопросы до следующего раза, я очень спешу. К девяти будьте готовы.

Дюрталь едва успел ее поцеловать, так быстро она выскочила за дверь.

«Ну что же, — подумал он, оставшись один, — сведения об инкубате и колдовстве я уже получил. Чтобы до конца разобраться в сегодняшнем сатанизме, осталось лишь побывать на черной мессе, и вот теперь я ее увижу. Разрази меня гром, если я подозревал, что в Париже может твориться такое. А как все-таки одно влечет за собой другое, как все связано между собой! Стоило мне только заняться Жилем де Рэ и средневековым сатанизмом, как современный сатанизм не преминул о себе заявить».

Докр не выходил у Дюрталя из головы…

«Хитрая бестия! По правде сказать, из всех оккультистов, которые сегодня растаскивают по частям древнее знание, интересует меня только он. Все другие — маги, теософы, каббалисты, спириты, алхимики, розенкрейцеры — производят впечатление если не мошенников, то несмышленых детей, которые до тех пор бранятся и ссорятся, пока не сваливаются в погреб. В каморках же гадалок, ясновидящих и колдунов только и занимаются, что сводничеством да шантажом. Все эти людишки, торгующие в розницу будущим, на редкость нечистоплотны. Это единственное, о чем можно сказать с полной уверенностью, имея дело с оккультизмом.

Звонок в дверь прервал его размышления — пришел Дез Эрми с радостной вестью о том, что Жевинже вернулся и что послезавтра все они приглашены на обед к Каре.

— Его бронхит, стало быть, прошел?

— Да, совсем.

Дюрталя по-прежнему занимала мысль о черной мессе, и он не сумел скрыть того обстоятельства, что в этот же день вечером будет на ней присутствовать. Глядя на ошарашенного приятеля, он добавил, что обещал держать язык за зубами и не может в данную минуту рассказать больше.

— Ну ты хват! Считай, тебе повезло, — поздравил его Дез Эрми. — А кто, если не секрет, будет служить мессу?

— Каноник Докр.

— Вот как?

Дез Эрми замолк, он явно терялся в догадках, с помощью каких ухищрений его друг вышел на Докра.

— Ты как-то говорил, — напомнил ему Дюрталь, — что в Средневековье черную мессу служили на голом женском заду, а в восемнадцатом веке — на животе, а как сейчас?

— Думаю, теперь ее служат, как в церкви, перед алтарем. Во всяком случае, еще в конце пятнадцатого века таким манером совершали этот обряд в Бискайе. Правда, совершал его дьявол собственной персоной. В разодранном и грязном епископском облачении он причащал кружками, вырезанными из подметок, и кричал: «Ядите, сие есть тело мое». И давал пожевать это отвратительное «тело» своей пастве, предварительно лобызавшей ему левую руку и копчик. Надеюсь, тебе не придется выказывать столь мерзкие почести твоему канонику.

Дюрталь засмеялся:

— Нет, думаю, до этого не дойдет. Но послушай, тебе не кажется, что люди, которые искренне верят в сатанинские культы и участвуют в этих обрядах, явно не в своем уме?

— Не в своем уме, говоришь? Почему? Культ дьявола не безумнее культа Бога, просто от одного исходит смрад гниения, а от другого — неземное сияние. По-твоему выходит, что все взывающие к какому-нибудь божеству — душевнобольные! Нет, приверженцы сатанизма — мистики, хотя мистицизм их дурно пахнет. Очень вероятно, что их порывы к запредельному злу совпадают с бешеными чувственными переживаниями, ведь сладострастие — лучшая питательная среда демонизма. Медицина с грехом пополам объясняет эту жажду грязи неизвестными видами невроза, и она по-своему права, ведь никто, собственно, не знает, что представляют собой психические заболевания. Ясно на самом деле лишь одно: в наш век нервы сдают при малейшем ударе — значительно быстрее, чем прежде. Вспомни хотя бы газетные отчеты о смертной казни. Из них мы узнаем, что палач ведет себя неуверенно, чуть не падает в обморок, и обезглавливает свою жертву дрожащими от страха руками. Какое убожество! Сравни только с чуждыми каких-либо сантиментов заплечных дел мастерами былых времен! Они надевали преступнику сапог из влажной кожи, которая, высыхая, с такой силой стискивала ему плоть, что у бедняги глаза лезли на лоб от боли, или вбивали в бедра клинья, ломали пальцы в специальных жомах, вырезали полосами кожу на спине, приподнимали, как фартук, кожу живота. Они четвертовали, вздергивали на дыбу, поджаривали, поливали горящим спиртом — все это с безучастным видом, спокойно и невозмутимо, и никакие крики, никакие стоны не могли вывести их из равновесия. Работенка, надо сказать, довольно утомительная, так что, сделав дело, палач и его подручные набрасывались на еду и питье, как голодные звери. Это были сангвиники с крепкими нервами, а сейчас… Но вернемся к нашим баранам… Паства каноника Докра состоит хоть и не из сумасшедших, но, бесспорно, отталкивающих и распутных людей. Понаблюдай за ними. Уверен, призывая Вельзевула, они думают о плотских утехах. Впрочем, иди смело, вряд ли кто-нибудь из этих услужающих дьяволу престарелых развратников станет подражать мученику, о котором рассказывает Иаков Ворагинский в своей истории о святом пустыннике Павле. Знаешь эту легенду?

— Нет.

— Я тебе расскажу, чтобы ты немного развеялся. В юные годы этого святого связали по рукам и ногам, положили на кровать и подослали к нему восхитительное существо, которое попыталось насильно вступить с ним в половую связь. Мучаясь от нестерпимого желания и чувствуя, что близок к падению, юноша откусил себе язык и изблевал его в лицо прекрасной соблазнительницы. «Так боль изгнала искушение», — отмечает наш славный автор.

— Признаться, я не способен на столь героический поступок. Как, ты уже уходишь?

— Да, меня ждут.

— Странные, однако, настали времена! — заметил Дюрталь, провожая приятеля. — Мистицизм пробуждается, оккультистов становится все больше в тот самый момент, когда позитивизм, казалось бы, должен торжествовать победу.

— Но так всегда бывает в конце столетия. Все колеблется, становится смутным и неопределенным. Свирепствует материализм, но тут же поднимает голову и магия. Это повторяется каждые сто лет. Взять хотя бы конец прошлого века. Рядом с рационалистами и атеистами ты увидишь Сен-Жермена, Калиостро, Сен-Мартена, Габалиса, Казота,^{64} общество розенкрейцеров, сатанинские кружки. Все как сейчас. Ну ладно, прощаюсь, желаю интересно провести вечер. Удачи тебе!

«Все так, — подумал Дюрталь, захлопывая дверь, — но Калиостро и ему подобные по крайней мере были людьми по-своему талантливыми и, несомненно, обладали какими-то знаниями, теперешние же маги все как на подбор — шарлатаны и крикливые хвастуны».

Трясясь в фиакре, они ехали вверх по улице Вожирар. Госпожа Шантелув, забившись в угол, молчала. Когда они проезжали мимо фонаря и свет на мгновенье освещал ее вуалетку, Дюрталь поглядывал на Гиацинту. При всей ее молчаливости она явно нервничала — казалось, ею владеет какое-то странное возбуждение. Дюрталь взял ее руку, она не сопротивлялась, но ладонь под перчаткой была как ледышка. Белокурые волосы растрепались и выглядели сухими и не такими тонкими, как обычно.

— Долго еще, дорогая?

Низким тревожным голосом Гиацинта ответила:

— Уже подъезжаем, но не надо разговаривать.

Ему прискучило молчание, эта настороженная, почти враждебная атмосфера в фиакре, и он снова уставился в окно.

Опустевшая уже улица, так плохо вымощенная, что оси экипажа на каждом шагу нещадно скрипели, и не думала кончаться. Ее едва освещали газовые рожки, расстояние между которыми увеличивалось, по мере того как они приближались к крепостной стене. «На какой безрассудный шаг я решился!» — подумал Дюрталь, смущенный холодным, замкнутым выражением на лице Гиацинты.

Наконец фиакр свернул за угол, в темный переулок, и остановился.

Гиацинта вышла из экипажа. Ожидая, пока извозчик даст ему сдачу, Дюрталь огляделся: какой-то тупик, низенькие унылые дома окаймляли ухабистую мостовую без тротуаров. Когда извозчик отъехал, Дюрталь увидел длинную высокую стену, над которой в темноте шелестели деревья. В углублении этой мрачной стены, испещренной белыми заштукатуренными трещинами и проломами, располагалась маленькая дверца с окошком. Внезапно чуть поодаль в одном из домов с давно не мытой витриной зажегся свет, и какой-то человек в черном фартуке, как у виноторговца, явно привлеченный стуком колес, высунулся из лавки и сплюнул на порог.

— Здесь, — хрипло прошептала госпожа Шантелув.

Она позвонила, и окошко открылось. Гиацинта приподняла вуалетку, свет от фонаря ударил ей в лицо. Дверь бесшумно отворилась, и они вошли в сад.

— Здравствуйте, госпожа Шантелув.

— Здравствуйте, Мари. Они в часовне?

— Да, хотите, я вас провожу?

— Нет, спасибо.

Женщина с фонарем окинула Дюрталя внимательным взглядом. Он заметил под капором вьющиеся пряди седых волос, падавшие на старое морщинистое лицо. Однако рассмотреть его как следует Дюрталь не успел — старуха быстро пошла вдоль стены обратно в домик, служивший чем-то вроде будки привратника.

Дюрталь последовал за Гиацинтой, которая двинулась по темным, пахнущим самшитом аллеям к крыльцу какого-то здания. Она вела себя уверенно, словно в собственном доме, — без стука открывала двери, даже каблуки ее стучали по плитам как-то по-хозяйски. Когда они пересекли переднюю, Гиацинта предупредила:

— Осторожно, тут три ступеньки.

Они вышли во двор и остановились перед старинным фасадом. Гиацинта позвонила. Дверь открыл небольшого роста мужчина, который, пропуская их, певучим жеманным голосом справился у Гиацинты, как дела. Поздоровавшись с ним, она прошла вперед, и перед Дюрталем возникло помятое лицо, водянистые, тусклые глаза, нарумяненные щеки, накрашенные губы — уж не в притон ли содомитов он угодил?

— Вы не предупредили, что придется иметь дело с такой публикой, — попенял он Гиацинте, догнав ее на повороте освещенного лишь одной лампой коридора.

— А вы рассчитывали встретить здесь святых?

Гиацинта пожала плечами и дернула за ручку двери. Они очутились в часовне с низким сводчатым потолком, опиравшимся на покрытые дегтем балки. Окна были закрыты тяжелыми портьерами, стены потрескались и выцвели. Дюрталь невольно попятился — из отверстий калориферов вырывался теплый воздух, распространяя отвратительный смрад сырости, плесени и угарного дыма, к которому примешивался раздражающий запах щелочи, смолы и каких-то жженых трав. В горле у Дюрталя запершило, виски сдавило, в ушах зашумела кровь…

Он пробирался вперед на ощупь, оглядывая помещение, которое едва освещали светильники в люстре из сверкающей бронзы и розового стекла. Гиацинта знаком предложила ему сесть, а сама направилась к группе людей, разместившихся в темном углу на диване. Несколько смущенный тем, что его усадили в стороне, Дюрталь заметил, что среди присутствующих очень мало мужчин, а все больше женщины. Однако он тщетно пытался различить их черты. Все же время от времени, когда лампы вспыхивали ярче, он видел юноновский профиль толстой брюнетки или тщательно выбритое печальное лицо мужчины. Приглядываясь к людям, он отметил про себя, что женщины не судачат, а если опасливо переговариваются, то без смеха и громких восклицаний быстрым вкрадчивым шепотком, который не сопровождался ни единым жестом.

«Черт побери! — подумал он. — Судя по всему, Сатана не очень-то щедр, ведь его паства отнюдь не лучится от счастья».

Служка в красном, непристойно виляя бедрами, прошел в глубь часовни и зажег свечи. Из мрака выплыл алтарь — обыкновенный церковный алтарь с дарохранительницей, над которой возвышалось святотатственное распятие. Поруганному Христу вздернули голову, издевательски вытянули шею, а нарисованные на щеках складки превращали страдальческий лик в шутовскую рожу, сведенную судорогой гнусного смеха. Он был обнажен, и вместо повязки, опоясывающей чресла, взору представлялся возбужденный член, бесстыдно торчавший из всклокоченных волос. Тут же стоял потир под покровцом. Расправив алтарный покров, служка кокетливо привстал на цыпочки, словно собирался вознестись, подобно херувиму, и зажег ритуальные черные свечки, которые примешивали теперь к смрадной духоте запах горячего асфальта и вара.

Под красным одеянием Дюрталь узнал открывшего им дверь потасканного содомита с жеманным голоском и понял, какую роль играл этот гаденький человечек, кощунственная извращенность которого пародировала детскую непорочность настоящего церковного служки.

Потом показался другой служка, еще пакостнее первого. Тощий, то и дело заходившийся в надрывном кашле, с подкрашенным кармином и жирными белилами лицом, он что-то гнусаво распевал. Прихрамывая, это чахоточное создание подошло к треножникам, стоявшим по бокам алтаря, перемешало присыпанные золой угли и швырнуло в огонь кусочки смолы и какие-то листья.

Дюрталю уже прискучила эта картина, но тут вернулась Гиацинта; она извинилась, что покинула его на столь длительный срок, и предложила пересесть на другое место — за рядами стульев, совсем в стороне, — куда его и отвела.

— Выходит, мы в настоящей часовне? — спросил он.

— Да, этот дом, церковь, сад, через который мы прошли, остались от упраздненного ныне монастыря урсулинок. Здесь, в часовне, долгое время хранили фураж. Прежний хозяин, владелец наемных экипажей, продал дом вон той даме, видите…

Гиацинта показала на толстую брюнетку, которую Дюрталь приметил еще раньше.

— А эта дама замужем?

— Нет, это бывшая монахиня, которую когда-то совратил каноник Докр.

— А господа, что прячутся там, в темноте?

— Это сатанисты, один из них раньше был профессором медицины. У него дома молельня, где возносятся молитвы статуе Венеры Астарты, находящейся в алтаре.

— Надо же!

— Да, профессор уже пожилой, а молитвы демонам умножают его силы, которые он потом растрачивает с этими вот…

Гиацинта кивнула на служек.

— Неужели это правда?

— Я ничего не придумала, эту историю вы обнаружите в клерикальном журнале «Анналы святости». И хотя в статье было ясно указано на этого господина, он не осмелился подать на журнал в суд. — Гиацинта взглянула на Дюрталя. — Что с вами?

— Я… я задыхаюсь от этих смрадных курений.

— Ничего, скоро привыкнете.

— Но что дает такое зловоние?

— Рута, листья белены и дурмана, высушенный паслен и мирра. Эти ароматы доставляют радость нашему господину Сатане.

Она сказала это тем же чужим, отрешенно-безучастным голосом, которым временами заговаривала в постели.

Дюрталь присмотрелся к Гиацинте: мертвенно-бледная, она плотно сжимала бескровные губы и часто моргала.

— Вот он, — прошептала она вдруг, меж тем как женщины в часовне спешно преклонили колени.

Следом за служками вошел каноник, увенчанный алым колпаком, над которым возвышались два красных матерчатых бизоньих рога.

Дюрталь не сводил с него глаз, пока тот шествовал к алтарю. Каноник был высокого роста, но плохо сложен, с выпяченной грудью; лоб с огромными залысинами сразу, без малейшею намека на переносицу, переходил в прямой, грубо очерченный нос, подбородок и щеки заросли жесткой густой щетиной, какая бывает у часто бреющихся священников. Крупные, словно рубленные топором, черты лица были монументально неподвижны, близко посаженные глаза, напоминавшие маленькие черные яблочные косточки, как бы тлели изнутри. Весь зловещий облик этого человека источал какую-то черную, недобрую энергию, готовую сокрушить любые преграды, да и взгляд был ему под стать — твердый, неподвижный, необычайно жесткий, он совсем не походил на тот бегающий и лукавый, который ожидал увидеть Дюрталь.

Каноник торжественно склонился у алтаря, поднялся по ступеням и начал мессу.

Под священническими одеждами, как заметил Дюрталь, не было ничего, только голое тело. Над черными чулками то и дело белели ляжки, стянутые высоко пристегнутыми подвязками. Обычного покроя сутана была цвета запекшейся крови, а посередине — в треугольнике, вокруг которого пышно разрастались безвременник, можжевельник, барбарис, молочай, изображен выставивший вперед рога черный козел.

Докр преклонял колени, делал предписанные ритуалом поясные и земные поклоны. Коленопреклоненные служки хрустальными голосами выводили латинские песнопения, растягивая окончания слов.

— Да ведь это самая обычная месса, — шепнул Дюрталь госпоже Шантелув.

Она покачала головой. Действительно, в эту минуту служки зашли за алтарь и вынесли оттуда медные жаровни и кадила, которые стали раздавать присутствующим. Дым окутал женщин, некоторые из них, прильнув к жаровне, вдыхали полной грудью пьянящий аромат, после чего, издавая хриплые стоны, в изнеможении расстегивали свои платья.

Служба прервалась. Докр, пятясь, сошел со ступеней, на последней опустился на колени и резким пронзительным голосом воззвал:

— Повелитель оргий, дарующий преступные блага и ниспосылающий смертные грехи и великие пороки, мы поклоняемся тебе, Сатана, бог последовательный, бог справедливый! Преблагословенный сеятель ложного страха, к тебе прибегаем в убожестве наших слез. Ты печешься о чести семьи, извергая плод, зачатый в ослеплении страсти, ты спасаешь женщин от бремени материнства, и твое акушерское вмешательство избавляет от забот о будущем ребенке, от боли при родах, от мертворожденных детей!

Опора отчаявшемуся бедняку, подспорье поверженному во прах, это ты наделяешь их лицемерием, неблагодарностью, гордыней, дабы они могли защитить себя от нападок богатых и благополучных приспешников бога!

Ты повелеваешь презрением, ведешь счет унижениям, пестуешь застарелую ненависть, ты один способен извратить душу человека, сокрушенного несправедливостью, и подсказать ему мысль о мщении, о надежных способах совершить преступление. Ты подстрекаешь к убийству, даруешь неистовую радость от учиненного насилия, счастливое опьянение от принесенных страданий, от невинно пролитых слез.

Прибежище возмужалости, растлитель девственности, Сатана, ты не требуешь бессмысленных испытаний целомудрия, не восхваляешь безумия постов и праздности. Лишь ты один снисходишь к велениям плоти, приумножая их в бедных и корыстолюбивых семействах. По твоему благому наущению мать продает свою дочь, вводит в соблазн сына, ты поспешествуешь бесплодной отвергнутой любви, потворствуешь злым гениям, преступившим порог человеческого разума, ты — неприступный оплот безумия, кровавый Грааль насилия.

Властитель, твои верные слуги на коленях взывают к тебе, моля даровать им умопомрачительный экстаз таких преступлений, которые не привидятся правосудию даже в страшном сне. Они молят о посвящении в таинства такого великого колдовства, ковы которого неведомыми смертным путями сводят человека с ума. Да будут услышаны молитвы наши, и те простецы, что нас любят, и помогают нам, и молятся о нас, понесут суровое наказание. Наконец, они просят у тебя, князя мира сего, сына, отринутого отцом, славы, богатства, могущества.

Затем Докр поднялся, простер руки и возопил звонким злобным голосом:

— А ты, ты, которого я как священник заставлю, хочешь ты того или нет, сойти в эту облатку, воплотиться в этом хлебе, ты, Иисус, мастер подлога, присваивающий себе почести, похищающий любовь, слушай меня! С того самого дня, когда ты воспользовался утробой Девственницы, дабы явиться на свет, ты не исполнил своих обязательств, не сдержал обещаний. Люди столетиями в рыдании ожидали тебя, немой бог, бог-отступник. Ты должен был искупить страдания людей, но ты этого не сделал, ты должен был явиться во славе, но тебя одолел сон. Изыди же от нас и проповедуй тем легковерным, которые еще имеют глупость уповать на тебя: «Надейся, терпи, страдай, и врата Царствия Небесного отверзнутся пред тобой, а ангелы помогут душе твоей обрести жизнь вечную». Лжец! Ты прекрасно знаешь, что ангелы, которым опротивела твоя бездеятельность, давно отступились от тебя! Тебе предстояло быть восприемником наших жалоб, хранителем наших слез, тебе надлежало быть посредником между падшим человечеством и богом, а ты этого не сделал, побоялся, что подобное заступничество потревожит твой блаженный сон.

Ты забыл о бедности, которую сам же и проповедовал, сознательный приспешник банкиров! Ты видел, как биржи давили слабых, слышал хрипы мужчин, обессилевших от голода, и вопли женщин, отдающихся за ломоть хлеба, но что тебе до этих несчастных — ты отделываешься от них уклончивыми обещаниями, и твое продажное духовенство с фарисеем папой во главе, оптом и в розницу торгующее твоим именем, разносит эти твои отговорки по всему миру. Вот уж воистину бог аферистов!

Чудовище, с непостижимой жестокостью породившее этот мерзкий мир и принудившее жить в нем ни в чем не повинных людей, которых ты осмеливаешься предавать осуждению за какой-то непонятный первородный грех, обрекая на вечные муки без всякой причины, мы хотим заставить тебя сознаться в твоей бесстыдной лжи, в твоих неискупимых преступлениях. О, мы распнем тебя вновь, только на сей раз наши гвозди так крепко прибьют твое тело к кресту, что тебе уже вовек не удастся сойти с него, а терновый венец еще туже обовьет твое чело, чтобы из затянувшихся ран опять потекла кровь и мучения твои, возобновившись, длились целую вечность.

Воистину, в нашей власти вернуть тебя на Голгофу, и мы сделаем это — нарушим покой твоего тела, осквернитель безукоризненно черных пороков, сухой теоретик бессмысленного целомудрия, проклятый назарянин, праздный царь, трусливый бог!

— Амен! — хрустальными голосами пропели служки.

Поток богохульств и проклятий сменила тишина. Неприятно пораженный святотатственной агрессивностью этого исступленного словоизвержения, Дюрталь огляделся: дым от кадильниц клубился под сводами часовни, молчавшие доселе женщины встрепенулись…

Взойдя к алтарю, каноник повернулся и левой рукой торжественно благословил свою паству.

Служки вдруг зазвенели в колокольчики.

Это был сигнал. Женщины упали на ковер, покрывавший каменные плиты пола, и стали кататься… Одна, лежа ничком, словно заведенная, сучила ногами. Другая, внезапно окосев, закудахтала, затем, лишившись голоса, так и осталась стоять с разинутым ртом, уткнув кончик языка в небо. Третья, бледная как смерть, с раздутыми щеками и вытаращенными глазами, откинула голову назад, потом резким движением выпрямилась и, хрипя, принялась раздирать кожу на груди. А эта, бесноватая, растянувшись на спине, задрала юбки, обнажила огромное вспученное брюхо и, корча ужасные рожи, высунула вспухший, искусанный зубами язык, не помещавшийся больше в окровавленном рту.

Дюрталь встал, чтобы лучше видеть и слышать каноника Докра. Тот глядел на Христа, возвышавшегося над алтарем, и, раскинув руки, изрыгал страшную хулу, выкрикивая что было мочи ругательства — ни дать ни взять пьяный извозчик. Один из служек опустился перед ним на колени. Спина священника ходила ходуном. Торжественным тоном, хотя голос его срывался от напряжения, Докр возгласил: «Hoc est enim Corpus meum»[12], затем вместо того, чтобы после освящения самому преклонить колени перед драгоценным Телом, он повернулся к присутствующим — лицо его распухло, взгляд блуждал, по лбу струился пот.

Каноник стоял, пошатываясь, поддерживаемый служками, которые, приподняв рясу, выставили на всеобщее обозрение его голый живот, в то время как сам он мочился на облатку, и та, оскверненная, катилась в струе мочи по ступенькам.

Тут Дюрталь содрогнулся, по помещению прокаталась волна безумия. Аура истерии после осквернения святыни словно пригнула женщин к полу, пока служки окуривали ладаном наготу верховного жреца, они ползали у алтаря, хватали хлеб причастия, отламывали влажные частицы, пили и ели эту божественную грязь.

Одна из них, усевшись на корточки перед распятием, с пронзительным смехом кричала: «Господи! Господи!» Какая-то старуха рвала на себе волосы, подскакивала, вертелась волчком, потом, стоя на одной ноге, нагнулась и рухнула рядом со свернувшейся калачиком у стены девушкой, которая билась в конвульсиях, исходила пеной и в рыданиях изрыгала отвратительные богохульства. И тут Дюрталь с ужасом различил в дыму, как в тумане, красные рога сидевшего на полу Докра, который, брызгая слюной от ненависти, жевал и выплевывал облатки, утирался ими и раздавал женщинам. Те, истошно голося, засовывали их между ног, чтобы осквернить их еще больше.

Происходящее больше напоминало сумасшедший дом, кошмарное скопище проституток и буйнопомешанных. Служки тут же отдавались мужчинам. Хозяйка дома, подобрав платье, забралась на алтарь, одной рукой схватила Христа за кощунственно приделанный член, а другой подставила под его голые ноги потир. И тут затаившаяся в глубине часовни девочка, которая до сих пор стояла не шелохнувшись, вдруг встала на четвереньки и завыла во весь голос, словно собака…

Чувствуя подступающий к горлу тошнотворный комок, Дюрталь, собравшись уходить, поискал глазами Гиацинту, но ее нигде не было. Наконец он увидел ее рядом с каноником и, перешагивая через сплетенные тела, двинулся к ней. Ноздри Гиацинты раздувались, она жадно вдыхала чадный воздух, насыщенный испарениями потных тел и дурманящим смрадом курений.

— Вот он — ни с чем не сравнимый запах шабаша! — процедила она сквозь зубы.

— Ну идете вы наконец?

Гиацинта словно проснулась. На секунду она заколебалась, но потом молча последовала за ним.

Дюрталю пришлось протискиваться сквозь толпу, отбиваясь локтями от женщин, которые, оскалив зубы, готовы были броситься на них и укусить. Подталкивая госпожу Шантелув к выходу, он пересек переднюю и, так как будка привратника пустовала, сам открыл дверь и очутился на улице…

Набрав полную грудь воздуха, Дюрталь судорожно сглотнул. Гиацинта неподвижно стояла в темноте, прислонившись к стене.

Он взглянул на нее.

— Признайтесь, ведь вам хочется вернуться? — В его голосе достаточно явственно звучали брезгливые нотки.

— Нет, — с усилием ответила Гиацинта. — Но такие сцены доводят меня до изнеможения. Я как в чаду, у меня кружится голова, мне бы стакан воды…

Опираясь на его руку, она пошла вверх по улице к светящейся в темноте витрине винной лавки. Заведение было явно злачным: небольшая зальца с грубыми деревянными столами и колченогими скамьями, обшарпанным цинковым прилавком, местом для игры в кости и фиолетовыми жбанами, неуклюже громоздившимися в глубине. Под потолком горел газовый рожок в виде буквы «U».

При виде Дюрталя и его спутницы два игравших в карты землекопа обернулись и прыснули со смеху. Хозяин невозмутимо извлек изо рта носогрейку и сплюнул на песок — казалось, появление в его притоне такой элегантной дамы ничуть не удивило виноторговца. Наблюдавшему за ним Дюрталю даже почудилось, что они с госпожой Шантелув подмигнули друг другу.

Хозяин зажег свечу и конфиденциальным шепотом сообщил:

— Сударь, здесь на вас будут пялить глаза. Я отведу вас в комнату, где вам никто не помешает.

— Прятаться из-за стакана воды! — с досадой бросил Дюрталь.

Но Гиацинта, быстро взбежав по винтовой лестнице, уже вошла в сырую комнату с ободранными обоями, вместо которых к стенам большими булавками были прикреплены картинки из иллюстрированных журналов. Выложенный битой плиткой пол дополнял нерадостную картину этой конуры, вся обстановка которой состояла из продавленной кровати без полога, выщербленного горшка, стола, таза и двух стульев.

Тут же принесли графинчик с водкой, сахар, воду, стаканы. Когда они остались одни, Гиацинта с безумным, потемневшим от страсти взором вцепилась в Дюрталя.

— Ах, да оставьте же наконец! — воскликнул он раздраженно, поняв, что угодил в ловушку. — Я сыт всем этим по горло! Да и потом поздно, вам пора домой, муж заждался.

Гиацинта, казалось, не слышала его.

— Я хочу тебя, — прошептала она и коварными приемами разбудила его страсть.

Потом сбросила платье и юбки на пол, отдернула одеяло, открыв взору омерзительную постель, приподняла сзади нижнюю рубашку и с гортанным смешком, млея от наслаждения, потерлась спиной о грубую, не первой свежести простыню.

Затащив его в постель, Гиацинта вдруг обнаружила, демонстрируя разные гадости, такие непристойные повадки, которые не снились самым прожженным проституткам, — Дюрталь и не подозревал, что она способна на подобное. Порой ему казалось, что он в объятиях вампира. Когда же удалось вырваться, он содрогнулся, заметив в смятой постели кусочки облатки.

— Вы внушаете мне ужас, — простонал он. — Одевайтесь, мы немедленно уезжаем!

Пока она с блуждающим взглядом молча собирала свою одежду, Дюрталь пересел на стул, и тут ему в ноздри ударило какое-то неописуемое зловоние. Боже правый, откуда этот инфернальный смрад?! Он никогда до конца не верил в таинство Евхаристии, а потому не мог утверждать, что в оскверненной облатке действительно пребывает Спаситель. И всё-таки кощунственное надругательство, в котором он невольно принял участие, повергло его в смятение.

«А если это правда, — мелькнула кошмарная мысль, — если облатка и в самом деле пресуществляется в Тело Христа, тогда тому святотатству, которое творят этот проклятый каноник и… и Гиацинта, просто названия нет! Все, хватит с меня, довольно я уже вывалялся в грязи! Пора кончать! Сейчас как раз удобный случай порвать с этой особой, которую я с нашего первого свидания всего лишь терпел!» Внизу, в кабаке, Дюрталю пришлось выдержать снисходительные улыбки землекопов. Он заплатил и, не дожидаясь сдачи, поспешил вон. На улице Вожирар он окликнул извозчика. В экипаже они с Гиацинтой даже не взглянули друг на друга, погруженные в свои мысли.

— До послезавтра, — робко обронила госпожа Шантелув, высаживаясь около своего дома.

— Нет, — отрезал он. — Наши дороги отныне расходятся. Вы хотите всего, мне же ничего не надо. Лучше расстаться сейчас, в противном случае наши отношения могут затянуться, а кончится все бесконечными взаимными попреками. И потом, после сегодняшнего… Нет, увольте…

Дюрталь назвал извозчику свой адрес и скрылся в глубине фиакра.

— Да, развлекается каноник неплохо, — сказал Дез Эрми, когда Дюрталь пересказал ему в подробностях черную мессу. — Набрал себе настоящий сераль из истеричек, эпилептиков и эротоманок. Но во всем этом чувствуется какая-то незавершенность. Конечно, в том, что касается осквернения святынь, богохульства, кощунств и всяких других непотребств, Докр, по-видимому, ни перед чем не останавливается. Тут он единственный в своем роде. Но что касается кровавой стороны шабаша, то в этом он Жилю де Рэ в подметки не годится. Его поступки, если можно так выразиться, страдают неполнотой, они пресные и вялые.

— Тебе хорошо говорить. А думаешь, легко в наше время похищать детей, безнаказанно предавать их закланию, да так, чтобы родители не подняли тревогу и не вмешалась полиция.

— Разумеется, нелегко. Именно поэтому месса и протекает бескровно. Кстати, о женщинах, о которых ты рассказывал, — тех, что бросаются к жаровне, чтобы вдохнуть дым от горящих смол и трав. Таким же приемом пользовались айссауа,^{65} когда припадок каталепсии, необходимый для их обрядов, запаздывал. Что же до остального, то в лечебницах для душевнобольных можно увидеть и не такое. Кроме разве что дьявольских курений, в этих вакханалиях нет ничего нового. Да вот еще что, ни слова об этом при Каре, если он узнает, что ты присутствовал на сатанинском шабаше, с него вполне станет отказать тебе от дома.

Покинув квартиру Дюрталя, они направились на площадь Сен-Сюльпис.

— О еде я не беспокоился, ведь ты взял это на себя, — сказал Дюрталь, — но сегодня утром я послал госпоже Каре, кроме фруктов и вина, настоящие голландские пряники и два не совсем обычных ликера: «эликсир жизни», который мы попробуем в качестве аперитива до обеда, и ликер из сельдерея — я их отыскал у одного надежного винодела.

— О!

— Да, мой друг, это важно, сам увидишь. «Эликсир жизни» готовится по очень древнему рецепту из алоэ, молодого кардамона, шафрана, мирры и множества других ароматных добавок. Горечь невероятная, зато вкусно!

— Отлично. Заодно отпразднуем исцеление Жевинже.

— Ты его видел?

— Да. Чувствует он себя вполне здоровым. Заставим его рассказать, как он вылечился.

— Кстати, а на что он живет?

— Как на что? Он ведь астролог.

— Стало быть, среди людей богатых немало тех, кто готов оплатить составление гороскопа?

— Еще бы! Впрочем, не думаю, что Жевинже живет в таком уж достатке. В эпоху Империи он был личным астрологом императрицы, очень, надо сказать, суеверной, — она, как и Наполеон, придавала большое значение предсказаниям и гаданиям. Но Империя пала, и положение Жевинже сильно ухудшилось. Однако он считается единственным во Франции, кто владеет секретами^{66} Корнелиуса Агриппы и Кремоны, Руджиери и Горика, забияки Синибалда и Тритемия.

Так беседуя, они поднялись по лестнице до двери звонаря.

Астролог уже явился, стол был накрыт. Все немного скривились, попробовав едкого черного ликера, который налил Дюрталь.

Радуясь приходу дорогих гостей, мамаша Каре принесла суп с мясом и наполнила тарелки. Когда же передали блюдо с зеленью и Дюрталь взял себе лука-порея, Дез Эрми засмеялся:

— Будь осторожен! Чернокнижник шестнадцатого века Порта утверждал, что лук-порей, который долго почитался символом мужественности, нарушает спокойствие самых целомудренных.

— Не слушайте вы его, — вставила жена звонаря. — А вам что положить, господин Жевинже, моркови?

Дюрталь взглянул на астролога. Его голова по-прежнему напоминала сахарную. Все те же волосы грязно-коричневого цвета, цвета порошкообразных гидрохинона и ипекакуаны, все те же растерянные птичьи глаза, большие руки в перстнях, льстивые и в то же время важные манеры, елейный тон. Зато теперь, после поездки в Лион, лицо его изрядно посвежело, кожа разгладилась, глаза словно посветлели, стали ярче.

Дюрталь поздравил его с благополучным исходом лечения.

— Мне было так плохо, что ничего не оставалось, как прибегнуть к услугам доктора Иоганнеса. Я не ясновидящий, и среди моих знакомых нет ни одной каталептички, обладающей этим даром, которая могла бы меня предупредить о тайных ковах каноника Докра, и потому я был не в состоянии защитить себя с помощью закона противодействия или ответного удара.

— А если бы через блуждающего духа вы проследили за действиями Докра, как бы вам удалось расстроить его козни? — спросил Дез Эрми.

— Очень просто. Закон противодействия заключается в том, что, зная день и час нападения, можно предупредить его, уйдя из дома, — тем самым сбить с толку духов и свести на нет колдовство. Или за полчаса сказать: «Нападайте, я тут!» Этот последний способ преследует цель развеять флюиды и обессилить неприятеля. Всякое оглашенное, известное заранее магическое действо обречено на неудачу. Если же применять ответный удар, то и здесь, желая избежать порчи и перекинуть ее обратно на злоумышленника, следует проведать о нападении заблаговременно. В общем, я был уверен, что мне пришел конец. С того момента, как меня околдовали, прошел уже день. Еще два дня, и мне впору было покупать белые тапочки.

— Почему?

— У пораженного магическим способом есть всего три дня на принятие каких-либо мер. По истечении этого срока болезнь зачастую становится неизлечимой. Поэтому, когда Докр объявил, что своей властью приговорил меня к смерти, и через два часа, вернувшись домой, я почувствовал себя очень плохо, я без колебания собрал чемодан и отправился в Лион.

— А что в Лионе? — спросил Дюрталь.

— В Лионе я сразу же пошел к доктору Иоганнесу, рассказал ему об угрозе Докра и о своей болезни. Он лишь сказал: «Этот человек сочетает сильнодействующие яды с самыми ужасными и кощунственными ритуалами. Борьба будет упорной, но я одержу верх». Он позвал жившую у него женщину — ясновидящую — и погрузил ее в транс. Следуя его повелениям, она объяснила, какое именно магическое средство было против меня использовано. Воссоздав всю сцену насылания порчи, она воочию увидела, как меня отравляли менструальной кровью женщины, которую кормили оскверненными облатками — их протыкали заговоренной иглой — и тщательно дозированными ядами — их примешивали к ее питью и еде. Это такое страшное околдование, что никто во Франции, кроме доктора Иоганнеса, не отважился бы взяться за лечение.

В итоге доктор сказал мне: «Исцелить вас можно, лишь обратившись к помощи несокрушимой силы. Нельзя мешкать ни минуты, мы прямо сейчас прибегнем к жертве во славу Мельхиседека».

Он тут же соорудил алтарь, водрузив на стол дароносицу — увенчанный крестом деревянный ковчег, по периметру которого, словно цифры по циферблату часов, тянулись священные иероглифы тетраграммы. Доктор принес серебряный потир, опресноки и вино. Сам он облачился в священнические одеяния, надел на палец перстень, получивший благословение свыше, потом начал читать по особому требнику жертвенные молитвы.

Почти тут же ясновидящая воскликнула: «Вот духи, вызванные для колдовства, духи, которые принесли яд по приказу каноника Докра, нечестивого ересиарха чернокнижников».

Я сидел возле алтаря. Доктор Иоганнес возложил левую руку мне на голову и, воздев правую к небесам, стал молить архангела Михаила о помощи, заклиная славные легионы Меченосцев и Непобедимых сил обуздать, заковав в цепи, духов Зла.

Я почувствовал облегчение — тупая боль, мучившая меня в Париже, отступила.

Доктор Иоганнес продолжал читать молитвы, потом настал черед ектеньи, он взял мою руку, положил на алтарь и трижды воззвал:

«Да расточатся колдовские ковы и пагубные помышления служителя Зла, наславшего на вас порчу, да будет попрано стопой правой все обретенное сатанинским путем! Да не принесет плода и будет отражено всякое злокозненное посягательство на вашу жизнь! Да превратятся все проклятия вашего недруга в благословения, нисшедшие с небес! Да обернутся смертельные яды животворящей манной небесной… и да решат архангелы возмездия судьбу презренного священника, предавшего себя служению Мраку и Злу».

«Вот вы и избавлены от порчи, — сказал мне доктор. — Пусть же сердце ваше вознесет через заступницу нашу Пречистую Деву Марию горячие благодарственные молитвы Богу Живому и Иисусу Христу».

Он дал мне опресноков и вина. Я и впрямь был спасен. Вы врач, месье Дез Эрми, и можете засвидетельствовать, что человеческая наука была бессильна меня исцелить, а теперь взгляните сами!

— Да, — в некотором замешательстве пробормотал Дез Эрми. — Не знаю, к каким средствам прибегал доктор Иоганнес, но то, что он вас излечил, охотно подтверждаю, да и трудно было бы отрицать очевидное. Признаться, я и раньше слышал о подобных чудесных исцелениях. Нет, спасибо, — ответил он жене звонаря, которая предложила ему сосиски с хреном и гороховым пюре.

— Но позвольте задать вам несколько вопросов, — обратился к астрологу Дюрталь. — Меня интересуют кое-какие подробности. Как выглядело облачение Иоганнеса?

— На нем была длинная ряса из алого кашемира, подпоясанная витым бело-красным шнуром. Поверх рясы — белая мантия из той же материи с вырезом на груди, имевшим форму перевернутого креста.

— Перевернутого! — в ужасе воскликнул Каре.

— Да, перевернутый крест, как и фигура повешенного в Таро, означает, что священник Мельхиседек должен умереть в ветхом человеке и воскреснуть в Христе, дабы восприять сокровенное могущество от предвечного Логоса, воплотившегося и принявшего за нас смерть.

Каре, казалось, был озадачен — ревностный католик, он отказывался признать не предписанные Церковью обряды. Звонарь умолк и в разговор больше не вступал, лишь наполнял стаканы, приправлял салат, передавал кушанья.

— А каким был перстень, о котором вы говорили? — спросил Дез Эрми.

— Перстень из чистого золота с символическим изображением змеи, чье сердце в виде выпуклого рубина связано цепочкой с крохотным колечком, которое скрепляет змеиную пасть.

— Хотелось бы все же узнать, — настаивал Дюрталь, — каково происхождение и цель этой жертвенной церемонии. При чем тут Мельхиседек?

— Мельхиседек — одна из самых таинственных фигур в Священном Писании, — заметил астролог. — Он был царем Салимским и священником Бога Всевышнего. Он благословил Авраама, и тот послал ему десятую часть трофеев, доставшихся ему после победы над царями Содома и Гоморры. Так повествует Книга Бытия. Апостол Павел тоже о нем упоминает в следующих словах: «Мельхиседек, царь мира, без отца, без матери, без родословия, не имеющий ни начала дней, ни конца жизни, уподобляясь Сыну Божию, пребывает священником навсегда».

Кроме того, Писание называет Иисуса не только священником вовек, он, по словам Псалмопевца, наследует чин Мельхиседека[13].

Все это, как видите, не совсем ясно. Одни толкователи видят в нем как бы прообраз Спасителя, другие — прообраз святого Иосифа, и все сходятся на том, что освященная трапеза из хлеба и вина, которую Мельхиседек предложил Аврааму, предвосхищает, как выразился Исидор Дамьеттский, божественное таинство, другими словами, святую мессу.

— Пусть так, — возразил Дез Эрми, — но это вовсе не объясняет, почему доктор Иоганнес приписывает этой жертве свойство противоядия.

— Вы слишком много от меня хотите! — воскликнул Жевинже. — Спросите у самого доктора. Тем не менее кое-какие комментарии могу дать и я.

Теология учит, что прообразом мессы в том виде, в каком ее служат сейчас, является Христова жертва, однако жертва славы — совсем другое дело. Это в какой-то степени месса будущего, торжественная литургия, которая будет совершаться на земле с воцарением божественного Параклета. Эту жертву возносит Богу духовно возрожденный человек, искупленный откровением Святого Духа, Духа Любви. Поэтому человеческое существо, чье сердце было таким образом очищено и освящено, непобедимо, и силы адовы не одолеют его, если оно прибегнет к этой жертве, чтобы рассеять духов Зла. Это, видимо, и объясняет могущество доктора Иоганнеса, чье сердце соединяется в этом таинстве с божественным сердцем Христа.

— Объяснение не вполне понятно, — заметил звонарь.

— Тогда следует признать, — развел руками Дез Эрми, — что Иоганнес находится на более высокой ступени совершенства и опережает свое время, являясь апостолом животворящего Духа Святого.

— Так оно и есть, — решительно подтвердил астролог.

— Пожалуйста, передайте мне пряник, — попросил Каре.

— Эти пряники едят так, — сказал Дюрталь. — Отрезают ломтик, потом берут такой же тонкий ломтик обыкновенного хлеба, мажут оба кусочка маслом и кладут один на другой. Попробуйте, а потом скажете, почувствовали ли вы изысканный вкус лесных орехов.

— Но как поживает доктор Иоганнес? — спросил Дез Эрми. — Я ведь его целую вечность не видел.

— С одной стороны, хорошо, с другой — ужасно. Он живет у друзей, которые его почитают и боготворят. В их кругу он отдыхает от невзгод, которые на него обрушились. Все было бы замечательно, если бы ему не приходилось чуть ли не ежедневно отражать магические посягательства на его жизнь со стороны римских иерархов.

— Но почему?

— Долго объяснять. Иоганнес послан Небом, чтобы превозмочь ухищрения сатанистов и, уничтожив эту заразу, проповедовать пришествие Христа во славе и божественного Параклета. Поэтому в интересах дьявольской курии, окопавшейся в Ватикане, избавиться от человека, чьи молитвы снимают их заклятья и отводят наведенную ими порчу.

— Надо же! — воскликнул Дюрталь. — А как, если не секрет, бывший священник предвидит и отбивает эти колдовские посягательства?

— Никакого секрета нет. О нападении его предупреждают полет и крики некоторых птиц. Соколы и ястребы служат ему верой и правдой, они для него что-то вроде часовых. По тому, летят они к нему или от него, направляются на восток или на запад, испускают один крик или несколько, он узнает о часе атаки и после этого держится настороже. Как доктор мне однажды объяснил, ястребы очень легко подпадают под влияние духов, и он использует их, как гипнотизер — сомнамбулу или как спириты — доски и столы.

— Они словно телеграфные провода для магических депеш, — подхватил Дез Эрми.

— Вот именно! Этот способ не нов, орнитомансия, гадание по птицам, имеет многовековую историю. О ней упоминается в Священном Писании, а в Зохаре отмечается, что полет и крики птиц предупреждают знающего человека о многих вещах.

— Но почему из всех пернатых предпочтение отдается ястребу? — поинтересовался Дюрталь.

— Дело в том, что с давних пор эта птица связана с колдовством. В Египте бог с головой ястреба ведал тайнами иероглифов. В древности египетские жрецы, готовясь к магическим ритуалам, съедали сердце и выпивали кровь этой птицы. И сегодня еще африканские колдуны украшают свою прическу ястребиным пером. А в Индии эти пернатые всегда почитались как священные.

— Как же ваш друг выкармливает ястребов и где их держит — ведь они, что ни говори, хищники? — спросила госпожа Каре.

— Он их не выкармливает и нигде не держит. Ястребы свили себе гнезда на обрывистых берегах Соны, рядом с Лионом. Когда надо, они сами к нему прилетают.

Окинув взглядом уютную столовую и вспомнив те удивительные беседы, которые они в ней вели, Дюрталь в который уже раз подумал: «Все-таки какими далекими кажутся отсюда, с высоты этой башни, мысли и язык современного Парижа!»

Вслух же сказал:

— Все это переносит нас в Средневековье!

— И слава богу! — воскликнул Каре, поднимаясь, чтобы идти звонить.

— Ну что же, пожалуй, ты прав, — согласился Дюрталь, — в наше грубое, материалистическое время очень странными, почти нереальными представляются эти магические сражения в беспредельном пространстве над городами, сражения, которые разворачиваются между лионским священником и римскими прелатами.

— А во Франции — между тем же священником и розенкрейцерами вкупе с каноником Докром.

Дюрталь вспомнил, что госпожа Шантелув уверяла его, будто розенкрейцеры пытались наладить сношения с дьяволом и проникнуть в тайну приготовления колдовских зелий.

— Вы думаете, что розенкрейцеры занимаются сатанизмом? — спросил он у Жевинже.

— Хотели бы, да не знают, с какой стороны подступиться, — вся их практика сводится к чисто механической имитации нескольких операций с гипнотическими токами и ядами, которым их обучили три брахмана, приехавшие несколько лет назад в Париж.

— Я очень рада, что не замешана во все эти дела, они внушают мне ужас. Слава богу, я могу молиться и жить в душевном покое, — бросила госпожа Каре и, распрощавшись с гостями, отправилась спать.

Дез Эрми, как обычно, занялся кофе, Дюрталь пошел за стопками, Жевинже набил свою трубку. Когда колокольный звон утих, словно впитанный порами стен, Жевинже глубоко затянулся и сказал:

— В Лионе я провел несколько прелестных дней в семье, приютившей доктора Иоганнеса. После пережитых мною потрясений для меня было ни с чем не сравнимым благом выздоравливать в обществе таких славных людей. Кроме того, Иоганнес — один из ученейших богословов и знатоков оккультных наук, которых я когда-либо встречал. Никто, если не считать его антипода, этого ужасного Докра, не проник так глубоко в сокровенное учение сатанизма.

Можно даже сказать, что на сегодня во Франции они единственные преступили порог земного и получили определенные результаты в области сверхъестественного, каждый в своем роде, разумеется. Но кроме интересных бесед, которые он вел с таким удивительным искусством и знанием дела, даже когда речь шла о спорных вопросах астрологии, — а в них я и сам дока! — Иоганнес восхищал меня красотой своих суждений о будущем преображении человечества. Клянусь вам, это настоящий пророк, посланный на землю Всевышним для страданий и славы.

— Хорошо бы, если так, — Дюрталь улыбнулся, — но учение о Параклете, если я не ошибаюсь, — это не что иное, как стародавняя ересь Монтана, решительно осужденная Церковью.^{67}

— Да, но здесь все зависит от того, как представлять себе пришествие Параклета, — вступил в разговор вернувшийся в столовую звонарь. — Ведь о Параклете говорит и правоверное учение святого Иринея, святого Юстина, Скотта Эригены, Амори Шартрского, святого Дуцина, такого удивительного мистика, как Иоахим Флорский.^{68} В Параклета верило все Средневековье. Признаюсь, эта вера захватывает и меня. Я так страстно желаю, чтобы она оправдалась. Да и то сказать, — Каре сел и скрестил на коленях руки, — если третье царство — всего лишь иллюзия, какое тогда утешение остается христианам перед лицом всеобщего смятения в этом мире, который только заповеданное Спасителем милосердие не позволяет нам ненавидеть?

— Должен, однако, заметить, что, несмотря на кровь, пролитую на Голгофе, я лично как-то не чувствую себя искупленным, — обронил Дез Эрми.

— Существуют три царства, — продолжил астролог, уминая пальцем табак в трубке, — царство Ветхого Завета, Отца, царство страха. Потом царство Нового Завета, Сына, царство искупления. И третье — Евангелия от Иоанна, царство Святого Духа, которое будет царством любви и окончательного освобождения людей. Таковы прошлое, настоящее и будущее. Зима, весна и лето. Первое, по Иоахиму Флорскому, образовало ростки, второе — колосья, третье даст зерна. Два лица Святой Троицы явили себя, теперь, по логике вещей, дело за третьим.

— Да, и множество мест в Библии настоятельно, определенно и неопровержимо утверждают это, — подхватил Каре. — В том числе все пророки — Исайя, Иезекииль, Даниил, Захария, Малахия. И Деяния апостолов вполне ясно об этом свидетельствуют. Откройте их и уже в первой главе найдете такие строки: «Сей Иисус, вознесшийся от вас на небо, приидет таким же образом, как вы видели Его восходящим на небо»[14]. Святой Иоанн также возвещает это в своем Апокалипсисе, который есть, собственно, евангелие второго пришествия Христа: «Приидет Христос, и царствие Его пребудет тысячу лет». Апостол Павел без конца делает откровения подобного рода. В послании к Тимофею он призывает Господа, «который будет судить живых и мертвых в явление Его и царствие Его»[15]. Во втором послании фессалоникийцам он пишет о победе Мессии над Антихристом, «которого Господь Иисус убьет духом уст Своих и истребит явлением пришествия Своего»[16]. Таким образом, он утверждает, что Антихрист еще не пришел, следовательно, пророчествует он в этом стихе о втором пришествии, а не о первом, когда рожденный в Вифлееме Спаситель явился в мир. В Евангелии от Матфея Иисус на вопрос Каиафы, действительно ли он Христос, отвечает: «Ты сказал; даже сказываю вам: отныне узрите Сына Человеческого, сидящего одесную силы и грядущего на облаках небесных»[17]. А в другом месте апостол добавляет: «Итак, бодрствуйте, потому что не знаете, в который час Господь ваш приидет»[18].

Есть и множество других упоминаний, их нетрудно найти, стоит только открыть Библию. Тут и спорить не о чем, сторонники учения о царстве славы имеют твердую опору в богодухновенных книгах и могут при соблюдении известных условий, не опасаясь ереси, защищать эти взгляды, которые, по утверждению святого Иеронима, в четвертом веке считались общепринятым догматом веры. Послушайте, а не попробовать ли нам немного ликера из сельдерея, который так хвалит господин Дюрталь?

Ликер оказался густым, сладким, как анисовая водка, но более мягким и нежным. Во рту после этого тягучего сиропа чувствовался еле уловимый приятный запах сельдерея.

— Ничего ликер, — крякнул астролог, — но слабоват!

И он налил себе в стакан добрую порцию рома.

— Вообще-то, — заметил Дюрталь, — третье царство возвещают и слова «Отче наш» — «да приидет царствие Твое!»

— Вот именно, — кивнул звонарь.

— Дело в том, что некоторые сторонники этого учения действительно впадают в ересь, особенно безумную и нелепую, когда признают реальное и телесное воплощение Параклета, — заявил Жевинже. — Взять хотя бы фарейнизм, который в восемнадцатом веке махровым цветом расцвел в Фарейне, деревушке в Ду, где нашли приют янсенисты, изгнанные из Парижа после закрытия кладбища Сен-Медар. Именно там священник Франсуа Бонжур велит распинать всех исцелившихся чудесным образом, проводит гальванические опыты на могиле дьякона Пари.^{69} Потом аббат влюбляется в женщину, которая заявляет, что забеременела пророком Илией — ведь, согласно Апокалипсису, Илия должен явиться перед последним пришествием Христа. Сначала рождается в мир этот ребенок, а за ним — Параклет собственной персоной. Ребенок вырос и стал торговцем шерстяной одеждой в Париже, потом во время царствования Луи-Филиппа — полковником Национальной гвардии и умер в достатке в 1866 году. Эдакий Параклет лавочников! Искупитель с зачесанным коком и в эполетах! Уже потом, в 1866 году, некая госпожа Брошар из Вувра во всеуслышанье объявила, что Иисус воплотился в ней самой, а в 1889 году один слабоумный по имени Давид опубликовал в Анжере брошюру, озаглавленную «Голос Бога», в которой без ложной скромности жалует себя званием «единственного Мессии Святого Духа Творца» и доводит до нашего сведения, что он — подрядчик на общественных работах и у него светлая борода метр десять длиной. Свято место пусто не бывает, и уже в наши дни некий Пьер Жан, инженер, путешествует верхом по южным провинциям, выдавая себя за Святого Духа. В Париже кондуктор омнибуса на линии Пантеон–Курсель Берар тоже называет себя воплощением Параклета, а в одной журнальной статейке утверждается, что искупительная надежда явлена нам, простым смертным, в образе поэта Жуне. И наконец, в Америке то и дело появляются женщины, которые называют себя Мессиями и вербуют себе сторонников среди возрожденных иллюминатов.

— Это то же самое, — сказал Каре, — что учения, смешивающие Бога и Его творение. Бог имманентно присутствует в своих созданиях. Он первопричина высшей жизни, источник движения, основа их существования, говорит апостол Павел. Но Он пребывает сам в себе, вне жизни своих созданий, их движения, их души. Его Я вне времени и пространства, Он — Сущий, по выражению Моисея. Святой Дух через Христа в славе также будет имманентно присутствовать в существах, служить первопричиной, которая их преобразует и духовно возродит. Но из этого не следует, что Он воплотится. Святой Дух проистекает из Отца через Сына. Он послан для свершения деяний, но Он не может материализоваться. Утверждать противное — чистое безумие. Это значит погрязнуть в ересях гностиков и фратрицеллов, в заблуждениях Дульцина Наваррского и его жены Маргариты, в нечестивости аббата Беккарелли и мерзости Сагарелли Пармского,^{70} — он, будто бы желая приобщиться к простой и бесхитростной любви Параклета, заставлял себя пеленать и спал в объятиях кормилицы, у которой сосал грудь, прежде чем удовлетворить свою похоть!

— Я все-таки не понял, — промолвил Дюрталь. — По-вашему выходит, что Святой Дух прольется в нас, преобразует, обновит наши души. Получается, говоря богословским языком, что-то вроде пассивного чистилища.

— Да, он должен очистить и душу, и тело.

— Как это очистить тело?

— Действие Параклета, — ответил астролог, — распространится на принцип деторождения. Божественная жизнь освятит половые органы, и они после этого смогут производить на свет лишь избранные существа, не оскверненные грязью первородного греха, существа, которые уже не надо закалять в горниле смирения, как говорит Библия. Таково учение пророка Винтра,^{71} этого удивительного самоучки, оставившего нам такие мудрые и страстные произведения. Дело Винтра после смерти пророка продолжил и развил его последователь доктор Иоганнес.

— Значит, будет рай на земле? — воскликнул Дез Эрми.

— Да, царство свободы, добра, любви.

— Постойте, постойте, у меня уже голова кругом идет! — воскликнул Дюрталь. — Вы проповедуете то пришествие Святого Духа, то пришествие Христа во славе. Эти два царства — одно и то же, или они наступят одно за другим?

— Следует различать приход Параклета и победоносное возвращение Христа, — ответил Жевинже. — Одно предшествует другому. Надо сначала воссоздать общество, освятить его третьей ипостасью, Любовью, чтобы Христос явился, как и обещал, с небес и царствовал над людьми, преобразованными по Его подобию.

— А куда вы денете Папу?

— Это один из интереснейших пунктов учения иоаннитов. История со времени первого явления Мессии делится, как известно, на два периода: период, находящийся под знаком искупительной жертвы Христа, — в это время мы и живем — и период грядущей славы Христовой, когда Спаситель, омытый от скверны поношения людского, явится преображенным, в неисповедимом сиянии своей божественной сущности. Ну так вот! У каждой из этих эпох — свой Папа. Священное Писание, как, впрочем, и мои гороскопы, возвещает о двух первосвященниках. Один из основных постулатов теологии состоит в том, что дух Петров живет в его преемниках. Он и будет жить в них, в большей или меньшей степени, до ожидаемого сошествия Святого Духа. А тогда уже Иоанн, как бы ждавший своего часа, если верить Евангелию, начнет свое правление Любви и пребудет в душах новых Пап.

— Не понимаю, зачем вообще нужен Папа, когда Христос явится в видимом образе? — пожал плечами Дез Эрми.

— Он действительно не нужен, он будет править лишь во времена божественного Параклета. В день, когда в сияющем ореоле восславится Христос, римский понтификат упразднится.

— Не станем углубляться во все эти вопросы, о них можно спорить годами, и все же я удивляюсь, сколько простодушия в этой утопии, ведь она предполагает, что человек способен совершенствоваться, — заметил Дюрталь. — Но ведь это не так, человек рожден безнадежным презренным эгоистом. Посмотрите вокруг и увидите! Бесконечная борьба, жестокость циничного общества, где богатые шельмуют и грабят бедных и обездоленных! Повсюду торжествуют негодяи и посредственности, везде празднуют победу подлые политиканы и банкиры! И вы полагаете, что можно обратить вспять этот поток? Нет, человек всегда был таким, его душа гнила еще в ветхозаветные времена, и сейчас злокачественный процесс пошел еще дальше, опухоль не рассосалась, не стала менее зловонной. Грехи лишь рядятся в новые одежки. Прогресс — лицемерный мираж, совершенствуются только пороки.

— Лишний довод в мою пользу, — возразил Каре, — если общество таково, каким вы его описываете, оно должно рухнуть. Да я и сам думаю, что оно разлагается, его кости гниют, плоть отмирает кусками. Его уже нельзя ни вычистить, ни вылечить. Значит, место ему в гробу, и пусть родится новое общество. А подобное чудо способен совершить только Бог!

— Разумеется, — согласился Дез Эрми. — Если признать, что скверна нашей жизни преходяща, уничтожить ее может лишь божественное вмешательство, социализму и прочим бредням озлобленных невежественных рабочих не изменить природу людей, не преобразовать народы. Такая задача — выше человеческих сил!

— Времена, ожидаемые Иоганнесом, грядут, — возвысил голос Жевинже. — Есть совершенно очевидные доказательства. Раймонд Луллий утверждал, что признаком конца старого мира будет распространение учений Антихриста, а именно материализма и магии, которая расцветет пышным цветом. Это предсказание, думаю, применимо к нашему времени. Кроме того, благая весть должна осуществиться, по словам святого Матфея, когда «увидите мерзость запустения, стоящую на святом месте»[19]. Но ведь так оно и есть! Взгляните на этого труса и скептика, на этого пошлого хитреца Папу, на продажный презренный епископат, на самодовольное изнеженное духовенство. Посмотрите, как оно изъедено сатанизмом, и скажите, может ли Церковь пасть еще ниже!

— Но Христос недвусмысленно обещал — Церковь не погибнет, — облокотившись о стол, звонарь возвел глаза к небу и умоляющим тоном прошептал: — Господи, да приидет царствие Твое!

— Уже поздно, пора по домам! — вздохнул Дез Эрми.

И пока они натягивали пальто, Каре спросил Дюрталя:

— На что же вы надеетесь, если не верите в Христово пришествие?

— Да ни на что.

— Тогда остается вас только пожалеть. Неужели вы не верите, что будущее будет лучше настоящего?

— Я верю, увы, лишь в то, что одряхлевшее, выродившееся вконец небо бессильно сползет на истощенную, немощную землю!

Звонарь всплеснул руками и печально покачал головой.

Расставшись с Жевинже у подножия башни, они некоторое время шли молча, потом Дез Эрми сказал:

— Нет ничего удивительного, что все события, о которых шла речь сегодня вечером, произошли в Лионе. — И в ответ на вопросительный взгляд Дюрталя продолжил свою мысль: — Видишь ли, я знаю Лион — мозги его жителей, как и улицы, по утрам застилает туман. Этот город кажется великолепным тем путешественникам, которым нравятся длинные улицы, газоны во внутренних двориках, широкие бульвары, вся эта казенная архитектура современных городов. Но Лион — еще и прибежище мистицизма, очаг бредовых идей и сомнительных учений. Там умер Винтра, в котором, судя по всему, воплотилась душа пророка Илии, там сохранились последние приверженцы Наундорфа, там процветает колдовство, за один луидор каждый волен наслать порчу на кого угодно. И все же, несмотря на обилие радикалов и анархистов, Лион — твердыня сурового, воинствующего католицизма, рассадник янсенизма, центр лицемерного ханжества.

Лион славится колбасными изделиями, каштанами, шелком — но и храмами! Почти каждая из его круто уходящих в гору улиц упирается в церковь или в монастырь, а над всем этим храмовым великолепием вздымается собор Нотр Дам де Фурвьер. Издалека этот собор напоминает перевернутый ножками вверх комод восемнадцатого века, но его интерьер — работы тут еще не закончены — озадачивает. Тебе надо как-нибудь туда наведаться. Ты столкнешься с удивительной смесью ассирийского, романского, готического и еще бог весть какого стилей — все это выдумал, обновил, омолодил, сплавил в единое целое Боссан, единственный архитектор^{72} за последние сто лет, который умеет отделывать внутренность собора. Его неф блистает эмалью и мрамором, бронзой и золотом, статуи ангелов обрамляют колонны, с выразительным изяществом нарушая привычную гармонию. Это азиатский, варварский стиль, вроде того, что мы видим на полотне Гюстава Моро, где изображена Иродиада.

Бесконечной чередой тянутся богомольцы. Мадонну просят о расширении дела, Ее умоляют помочь со сбытом колбасы и шелка. Пресвятой Деве показывают товар, с Ней советуются, как получше продать залежалые продукты или всучить покупателю гнилую ткань. В самом центре города, в церкви Сен Бонифац я видел объявление, призывающее верующих из уважения к святому месту не подавать милостыню нищим. И правда, ни к чему жалобам бедняков нарушать молитвы торгашей.

— Как ни странно, демократия — самый непримиримый враг бедняка, — заметил Дюрталь. — Революционный режим, который, казалось бы, должен его защищать, отнесся к нему со всей жестокостью. Как-нибудь я дам тебе взглянуть на один декрет II года Республики. Он угрожает карами не только тем, кто просит милостыню, но и тем, кто подает!

— А вот и панацея от всех бед!

Дез Эрми со смехом показал на огромные плакаты на стенах, где генерал Буланже призывал парижан голосовать за него на ближайших выборах.

Дюрталь пожал плечами:

— Все эти люди серьезно больны. Каре и Жевинже, наверное, правы, когда говорят, что лечебными средствами это общество уже не спасти.

Дюрталь решил не отвечать на письма госпожи Шантелув, которая после их разрыва каждый день донимала его страстными посланиями. Вскоре он, однако, заметил, что крики менады сменились жалобами, угрозами и слезами. Гиацинта обвиняла Дюрталя в неблагодарности, раскаивалась, что поддалась на его уговоры и добилась для него разрешения присутствовать на кощунственном обряде, за что ей придется дать ответ на Страшном Суде. Она умоляла его об одном-единственном свидании. Потом с неделю писем не было. Судя по всему, молчание Дюрталя утомило госпожу Шантелув, и она в своем последнем послании официально уведомила его о том, что прекращает с ним всякие отношения.

Признавая его правоту, так как у них разный темперамент, да и душевной близости между ними не наблюдаюсь, она в заключение насмешливо заявляла:

«Премного благодарна за то, что Вы одарили меня своей скудной любовью, разлинованной, словно нотная тетрадь. Но мне этого мало, моя душа привыкла к большему…»

— Ее душа! — хмыкнул Дюрталь и стал читать дальше:

«Я, конечно, понимаю, что Вы и не ставили себе целью дать мне это большее, но Вы могли бы, по крайней мере, подарить искреннюю дружбу, которая позволяла бы мне, оставив свою страсть дома, иногда по вечерам приходить к Вам поболтать. Вы отказали мне в такой, казалось бы, пустячной вещи. Прощайте навсегда. Мне лишь остается вновь заключить союз с одиночеством, изменить которому я попыталась…»

— Одиночество! А елейный муж-рогоносец! По сути говоря, он сейчас страдающая сторона. Я обеспечивал ему тихие вечера, возвращал жену податливой и удовлетворенной. Я надрывался в угоду этому ханже. Как красноречив был его притворно-доброжелательный взгляд! Слава богу, этому романчику конец! Хорошо, когда сердце отказывается тянуть лямку и не страдаешь ни от любовных невзгод, ни от скандальных разрывов! Иногда, правда, мозг охватывает пламя, но огонь мгновенно тушит пожарная команда, которая всегда начеку. Раньше, когда я был молод и горяч, женщины мной пренебрегали, теперь, когда остепенился, мне уже не до них. Так и должно быть, старина, — обратился Дюрталь к коту, внимательно слушавшему его монолог. — В сущности, Жиль де Рэ поинтересней госпожи Шантелув. К сожалению, наши с ним дела тоже подходят к концу, еще несколько страниц, и книга закончена. Ах, вот и этот ужасный Рато, сейчас он опять перевернет все вверх дном…

Вошедший консьерж извинился за опоздание, снял куртку и с вызовом поглядел на мебель.

Потом набросился на постель, словно борец, вступая в схватку с матрасами, — сгреб один из них в охапку, зашатался и снова швырнул на кровать.

Дюрталь в сопровождении кота ретировался в другую комнату, но Рато неожиданно прекратил баталию и тоже последовал за ним.

— Месье, должно быть, не знает, что со мной приключилось… — сокрушенно пробормотал он.

— Нет.

— Меня бросила жена.

— Бросила! Но ей никак не меньше шестидесяти!

Несчастный муж поднял глаза к небу.

— Она что, ушла с другим?

Папаша Рато уныло опустил метелку, которую держал в руках.

— Но черт возьми! Неужели у вашей жены, несмотря на возраст, были потребности, которых вы не могли удовлетворить?

Консьерж покачал головой и признался, что дело обстояло как раз наоборот.

— Надо же! — вырвалось у Дюрталя, и он окинул подозрительным взглядом скукожившегося бедолагу, с физиономии которого, несмотря на душевные муки и постоянную работу в пыльных помещениях, не сходил молодецкий румянец — впрочем, наличие последнего можно было, конечно, списать на неумеренное потребление горячительных напитков. — Но если она не хотела мужской ласки, зачем было бежать к другому?

Папаша Рато скривился, явно терзаемый двумя противоположными чувствами — презрением и жалостью к своей второй половине, вступившей на скользкую тропу адюльтера.

— Да какой толк от этого доходяги в постели! Она нарочно выбрала себе такого…

— А!

— Теперь у меня неприятности по работе, хозяин не желает держать одинокого консьержа!

«О боже, вот уж нарочно не придумаешь!» — подумал Дюрталь, не веря в собственное счастье.

— Надо же, а я как раз к тебе собирался, — обратился он к Дез Эрми, который вошел, воспользовавшись тем, что в расстройстве чувств папаша Рато оставил в двери ключ.

— Ну и хорошо, раз уборка у тебя еще не кончена, спускайся, как Господь из облака пыли, и пойдем ко мне.

По дороге Дюрталь рассказал своему другу о семейных неурядицах консьержа.

— А ведь многие женщины на руках носили бы такого любвеобильного старца! — сказал Дез Эрми. — Но что за гадость! — воскликнул он, кивая на стены домов, облепленные плакатами.

Пестрые, всех цветов радуги плакаты висели везде, на них огромными буквами были выведены имена Буланже и Жака.

— Слава богу, в воскресенье этой вакханалии придет конец!

— Остается только одно средство, чтобы не видеть окружающей нас гадости, — отозвался Дез Эрми, — это опустить глаза долу, уподобившись робкому послушнику. Тогда, созерцая лишь тротуары, можно увидеть крышки люков электрической компании «Попп», испещренные какими-то магическими знаками, герметическими символами, зубчатыми колесами, таинственными иероглифами, странными пантаклями с изображениями солнца, молотка и якоря. Можно подумать, что перенесся в Средневековье!

— Да, но чтобы пробиться сквозь эту кошмарную, запрудившую улицы толпу, нужно надевать либо шоры, либо кепки с козырьком, как у наших вояк в Африке, — такие носят теперь школьники и офицеры.

Дез Эрми вздохнул.

— Входи, — сказан он, открывая дверь.

Они уселись в кресла и закурили.

— Я еще не совсем отошел после разговора с Жевинже, который мы вели на днях у Каре. — Дюрталь улыбнулся. — Никак не могу отделаться от мысли, что доктор Иоганнес — весьма странная личность. Послушай, ты в самом деле веришь в его чудесные исцеления?

— Вынужден верить. Я ведь не все тебе рассказал, потому что врач, разносящий подобные истории, вполне может сойти за ненормального. Так вот знай, этот священник вылечивает неизлечимо больных. Я познакомился с ним, когда он еще служил здесь, в Париже. Своим знакомством я обязан как раз одному из таких исцелений, которое, сознаюсь, так и осталось для меня тайной за семью печатями.

У служанки моей матери была взрослая дочь с парализованными руками и ногами. Девушка тяжко страдала от удушья и при малейшем прикосновении кричала от боли. Паралич разбил ее как-то ночью без всяких видимых причин, и в таком состоянии несчастная находилась уже около двух лет. Ее выписали из лионских больниц как неизлечимую, она приехала в Париж и прошла курс лечения в Сальпетриере. Но там так никто толком и не определил, что за болезнь у девушки и какими лекарствами можно облегчить ее участь. Однажды она заговорила со мной об аббате Иоганнесе, который, по ее словам, исцелял и не такие болезни. Не поверив ни единому ее слову, я не стал отговаривать свою пациентку — в любом случае она ничего не теряла, ведь денег этот священник не брал, — и, движимый любопытством, отправился к аббату вместе с ней.

Больную посадили на стул, и священник, низенький, живой, подвижный, взял ее за руку. Он поочередно положил на ее ладонь три драгоценных камня и спокойно сказал: «На вас, мадемуазель, навел порчу кто-то из ваших кровных родственников».

Я еле сдержал улыбку.

Меж тем священник продолжал: «Вспомните, не ссорились ли вы два года тому назад — вы ведь парализованы два года? — с кем-нибудь из родственников».

Оказалось, что ссорилась: тетка облыжно обвинила бедняжку Мари в краже часов, доставшихся ей по наследству.

«Ваша тетка жила в Лионе?»

Мари кивнула головой.

«Ничего удивительного, среди жителей Лиона есть немало знахарей, промышляющих колдовством, которое процветает там в деревнях. Но не волнуйтесь, эти люди сущие младенцы в таких делах. Итак, мадемуазель, вы хотите вылечиться?»

Услышав от девушки твердое «да», доктор Иоганнес сказал: «Этого достаточно, теперь езжайте домой».

Он даже не прикоснулся к ней, не прописал никакого лекарства…

Я ушел, уверенный в том, что целитель — либо шарлатан, либо сумасшедший, но когда через три дня девушка сумела поднять руку, когда боли прошли, а к концу недели она смогла ходить, мне пришлось признать очевидное. Я снова повидался с этим чудотворцем — кстати подвернулся случай оказать ему услугу, — тогда-то и завязались наши отношения.

— Но как же все-таки он этого достигает?

— Как и кюре из Арса,^{73} он действует молитвой. Кроме того, он призывает на помощь небесное воинство, разрывает магические круги, прогоняет или, как он выражается, ставит на место духов Зла. Я прекрасно сознаю, что в это трудно поверить. Когда я рассказываю о могуществе этого человека своим коллегам, они снисходительно улыбаются или выдвигают все тот же неотразимый довод, каким все эти позитивисты объясняют исцеления, совершенные Христом или Мадонной. Все дело, мол, в том, чтобы поразить воображение больного, внушить ему страстное желание вылечиться, убедить его, что он здоров, в какой-то степени загипнотизировать, и тогда скрюченные ноги выпрямятся, раны зарубцуются, чахоточные легкие восстановятся, раковые опухоли станут безобидными болячками, глаза прозреют! Ничего другого придумать, чтобы опровергнуть явно чудесную природу некоторых исцелений, они не смогли. Спрашивается, почему эти всезнайки сами не прибегают к этому методу, раз все так просто!

— А разве они не пробовали?

— Пробовали при некоторых болезнях. Я даже присутствовал на опытах доктора Льюиса. Представь себе! В Шарите лежала одна несчастная девушка с парализованными ногами. Ее усыпили и дали команду встать. Она даже не шевельнулась. Тогда два ассистента подняли ее за руки, но стоять, тем более ходить она не могла. Потаскав девушку по комнате, ее снова уложили в постель. Все кончилось полным фиаско.

— Но ведь и доктор Иоганнес не лечит всех подряд?

— Нет, он только снимает порчу. Говорит, что бессилен против тех недугов, для которых нужен врач. Доктор Иоганнес — специалист по сатанинским болезням. Чаще всего он лечит сумасшедших, считая, что в большинстве случаев эти люди — жертвы колдунов, бесноватые, а значит, ни постельным режимом, ни холодным душем тут ничего не добьешься.

— А драгоценные камни, о которых ты упоминал, они-то зачем?

— Прежде чем ответить, я должен объяснить значение и особенности каждого камня.^{74} Ты и без меня знаешь, что Аристотель, Плиний, все языческие авторы приписывают им целебные и божественные свойства. По их мнению, агат и сердолик веселят, топаз прогоняет бессонницу, бирюза предохраняет от падений или ослабляет их последствия, аметист помогает преодолеть склонность к пьянству.

В свою очередь католицизм использует драгоценные камни как символы христианских добродетелей. Так, сапфир представляет возвышенные стремления души, халцедон — милосердие, сардоникс — душевную чистоту, берилл символизирует богословскую науку, гиацинт — смирение. При этом рубин утишает гнев, а изумруд укрепляет веру. А в магии… — Дез Эрми взял с полки маленькую книжечку, переплетенную как молитвенник, и показал Дюрталю заглавие.

На титульном листе значилось: «Натуральная магия, или Секреты и чудеса природы, сочинение в четырех книгах Жана Батиста Порта»,^{75} и внизу: «издано в Париже Николя Бонфу, Новая улица Нотр-Дам, у святого Николая, 1584».

— Натуральная магия, — снова заговорил Дез Эрми, листая книжечку, — или, проще сказать, медицина того времени приписывала драгоценным камням уже другие свойства. Ты только послушай…

Сначала автор расхваливает неизвестный камень алекториус, который извлекают из живота четырехлетнего каплуна или из желудочка рябчика. Этот камень делает своего обладателя непобедимым. Далее следуют сведения и о других камнях: халцедон помогает выигрывать судебные процессы, гиацинт предохраняет от молнии, заразных болезней и ядов, топаз усмиряет лунатиков, бирюза помогает при меланхолии, перемежающейся лихорадке и сердечной недостаточности. В заключение Порта заявляет, что сапфир подавляет страх и сохраняет силу мышц, а изумруд, подвешенный на шею, противостоит болезни святого Иоанна, но стоит только его владельцу потерять целомудрие, и он разбивается.

Как видишь, античность, христианство и магия шестнадцатого века не сходятся относительно специфических свойств камней. Почти все данные на этот счет — иногда очень забавные — не согласуются между собой.

Доктор Иоганнес все эти сведения проверил, часть из них он подтвердил, часть — опровергнул, а заодно установил некоторые новые свойства камней. Он считает, что аметист хорошо помогает от пьянства, но что особенно важно, от нравственного опьянения, то есть от гордыни, рубин умеряет половые влечения, берилл укрепляет волю, сапфир возносит мысли к Богу.

В целом Иоганнес верит, что каждый камень соответствует какому-либо виду болезни, а также виду греха, и заявляет, что, выделив химическим способом действующие элементы драгоценных камней, мы получим не только противоядия, но и способ предотвращения многих болезней. А пока эта цель, на первый взгляд безумная, не достигнута и пока химики, работающие с камнями, не заткнули за пояс нашу медицину доктор Иоганнес использует драгоценные камни, чтобы распознавать болезни, наведенные колдовством.

— Но как?

— Он утверждает, что тот или иной драгоценный камень, положенный в руку или на больную часть тела околдованного человека, испускает флюиды, которые позволяют выявить характерные симптомы. Доктор рассказывал мне, что однажды к нему домой пришла незнакомая дама, которая с детства страдала неизлечимой болезнью. Никакой возможности не было добиться от нее точных ответов. Во всяком случае, он не обнаружил следов порчи и перепробовал все свои камни. Наконец доктор взял ляпис-лазурь, соответствующий, по его мнению, кровосмешению, положил камень ей в руку и пощупал его.

«Ваша болезнь, — сказал он ей, — следствие кровосмешения». — «Но я не исповедоваться к вам пришла!» — возразила женщина, однако, немного подумав, все же призналась, что ее еще в малолетнем возрасте изнасиловал отец.

Все это кажется бессмыслицей, почти безумием. Никак, однако, не сбросить со счетов, что этот священник исцеляет больных, от которых мы, врачи, отказались.

— Так что единственный в Париже астролог, этот чудной Жевинже, отправился бы на тот свет, не приди ему на помощь доктор Иоганнес. Да и с астрологом не все так просто. Как, скажи на милость, случилось, что императрица Евгения заказывала ему гороскопы?

— Ну я же тебе рассказывал. В эпоху Империи в Тюильри усиленно занимались магией, я уже не говорю о спиритических сеансах. Американца Хоума почитали при дворе наравне с Богом, но этот медиум вступал в контакт и с адскими духами. В один прекрасный день все это плохо кончилось… Некий маркиз упросил Хоума дать ему возможность увидеть свою умершую жену. Тот подвел его к кровати в одной из комнат и оставил в одиночестве. Что произошло потом, какие ужасные призраки, какая Лигейя восстала из могилы — никто не знает, но несчастного маркиза обнаружили бездыханным на полу у самой кровати. Эту историю, ссылаясь на достоверные источники, недавно опубликовала газета «Фигаро».

Не следует заигрывать с выходцами с того света, недооценивать духов Зла. Я знавал раньше одного богатого малого, увлекавшегося оккультными науками, президента Парижского теософского общества. Он даже издал в коллекции «Изида» небольшую книжку об эзотерическом учении. Так вот этот теософ не захотел, подобно Пеладанам и Папюсам, пребывать в невежестве и отправился в Шотландию, где сатанизм чрезвычайно распространен. Там он зачастил к одному человеку, который за деньги приобщал к сокровенным дьявольским учениям. С его помощью мой знакомец и проделал один эксперимент. Увидел ли он в результате того, кого Бульвер-Литтон в «Занони» назвал «стражем на пороге тайны», не знаю, знаю лишь, что от ужаса бедняга упал в обморок, а потом вернулся во Францию совсем больным и еще долго дышал на ладан.

— Черт возьми! — вскричал Дюрталь. — Не все так безоблачно в их ремесле. Но неужели, вступив на этот путь, можно вызывать лишь духов Зла?

— Думаешь, ангелы, повинующиеся здесь, на земле, только святым, пойдут в услужение к первому встречному?

— Но в конце концов, должно же существовать, кроме духов Света и духов Тьмы, и нечто среднее — духи не божественные и не сатанинские, а какие-нибудь промежуточные, те, например, что несут всякую околесицу на спиритических сеансах.

— Один священник говорил мне, что промежуточные, нейтральные лярвы заселяют некую невидимую территорию, что-то вроде островка, который осаждают со всех сторон добрые и злые духи. На них наседают все сильней и сильней, в итоге нейтральные дотоле лярвы скатываются либо в один, либо в другой лагерь. Поэтому, вызывая их, оккультисты, неспособные, разумеется, привлечь ангелов, в конце концов притягивают духов Зла и волей-неволей, даже не догадываясь об этом, приобщаются к сатанизму. К этому, собственно, и сводится в настоящее время спиритизм!

— А если согласиться с отвратительной идеей, будто дурак медиум может потревожить мертвых, то в подобной практике тем более видна печать Сатаны.

— Вот именно. С какой стороны ни поглядеть, спиритизм — мерзость.

— Значит, ты в общем не веришь в теургию, белую магию?

— Нет, все это вздор, мишура, которая служит молодцам вроде розенкрейцеров для прикрытия их гнусных опытов по черной магии. Никто добром не признает себя прислужником Сатаны. Пусть лицемеры или глупцы маскируют белую магию красивыми фразами, но скажи, в чем она, собственно, заключается? Куда ведет? Впрочем, Церковь, которая в таких вещах разбирается, не делает различий между черной и белой магией, равно осуждая обе.

Дюрталь закурил.

— Разумеется, это лучше, чем судачить о политике или скачках, но какая тут неразбериха! Не знаешь, чему верить. Одна половина этих учений явно безумна, другая — увлекает своей таинственностью. Принять сатанизм? Но он чертовски примитивен, даже если и кажется порой весьма действенной практикой. Лучше уж быть последовательным: уверовать в Христа и предаться молитвам. Ведь ни буддизму, ни другим культам такого рода не под силу противостоять христианству.

— Так уверуй!

— Не могу. Многие католические догмы меня обескураживают и возмущают.

— Кто же свободен от сомнений! — воскликнул Дез Эрми. — И все же бывают минуты, когда на меня что-то накатывает и я почти верю. Так или иначе, сверхъестественное существует, связано оно с христианством или нет. Отрицать этот факт — значит отрицать очевидное, сползать в смрадную трясину материализма или барахтаться в грязной и мелкой луже вольнодумства.

— Истерзанный сомнениями, я откровенно завидую простой и несокрушимой вере Каре.

— Ты, я смотрю, непривередлив, — заметил Дез Эрми. — Впрочем, вера — волнорез жизни, единственный мол, за которым человек, потерявший ориентиры, еще может обрести тихую гавань.

— Вам нравится? — спросила госпожа Каре. — Бульон я сварила вчера, а мясо сразу вынула. Так что подам вам суп с вермишелью, салат с холодной говядиной, копченой селедкой и сельдереем, картофельное пюре с сыром и десерт. Кроме того, нам прислали свежий сидр, как раз и попробуете.

— Вот здорово! — в один голос воскликнули Дез Эрми и Дюрталь, смаковавшие в ожидании обеда «эликсир жизни».

— Знаете, госпожа Каре, ваша стряпня вводит нас в грех чревоугодия. Еще немного, и наши желудки будут окончательно совращены.

— Смеетесь! Но почему до сих пор нет Луи?

— Легок на помине, — сказал Дюрталь, заслышав звук шагов на каменных ступенях башни.

— Да нет, — отозвалась госпожа Каре, открывая дверь, — это походка Жевинже.

И правда, в своем синем дождевике и мягкой шляпе на пороге появился астролог. Картинно поклонившись, он потерся перстнями, которые унизывали его толстые пальцы, о руки присутствующих и поинтересовался, куда делся звонарь.

— Пошел к плотнику. Треснули дубовые балки, которые поддерживают большие колокола. Луи боится, как бы они не обрушились.

— Черт возьми!

— А что там с выборами? — спросил Жевинже, продувая трубку.

— Неизвестно. Результаты голосования объявят сегодня вечером, часам к десяти. Однако и так все ясно, Париж вконец рехнулся. Нет никакого сомнения, что генерал Буланже пройдет на ура.

— Средневековая пословица утверждает: «Когда зацветают бобы, на свет Божий являются и бобовые короли». Но сейчас вроде не сезон.

Извинившись за опоздание, вошел Каре. Пока жена ходила за супом, он обул домашние туфли и принялся объяснять гостям, подступившим к нему с вопросами:

— Сырость разъела железные обручи и сгноила дерево. Брус прогнулся. Без плотника не обойтись. Он обещал, что завтра будет здесь вместе со своими мастеровыми. Ладно, слава богу, я снова дома. На улице у меня кружится голова, я словно шалею, теряю уверенность, веду себя как пьяный. Мне по-настоящему хорошо лишь на колокольне или здесь, у себя. Передай-ка, жена, салат.

И звонарь принялся перемешивать сельдерей, селедку и мясо.

— Какой приятный запах! — воскликнул Дюрталь, вдыхая пряный аромат селедки. — Он навевает мысль об очаге с навесом, потрескивающих ветках можжевельника, о доме в большом портовом городе. Мне чудится дух смолы и просоленных водорослей, витающий над закоптелой позолотой селедки, как будто покрытой легким налетом ржавчины. Язык проглотишь! — похвалил он, попробовав салат.

— Специально для вас приготовлю его еще как-нибудь, господин Дюрталь, вас ублажить легко, — улыбнулась госпожа Каре.

— Увы! — подхватил шутливо ее муж. — Тело его ублажить нетрудно, а вот душу… Как вспомню о его горьких афоризмах в тот вечер… Все же мы молимся, чтобы Бог его вразумил. Знаешь, — обратился он неожиданно к жене, — давай помолимся святому Ноласку и святому Феодулу, которых всегда изображают с колоколами. Мы ведь им не чужие, они наверняка придут на выручку людям, которые почитают и их самих, и колокола.

— Обратить Дюрталя могут лишь явные чудеса, — заметил Дез Эрми.

— Колоколам это ничего не стоит, — изрек астролог. — Я где-то читал, что когда умирал Исидор Мадридский, ангелы провожали его похоронным звоном.

— Таких случаев великое множество, — воскликнул звонарь. — Колокола сами собой звонили, когда святой Сигисберт пел «De profundis» над телом мученика Плацида. А когда убийцы бросили труп лионского епископа святого Эннемона в лодку без весел и парусов, и суденышко плыло по течению Соны мимо церкви, также раздался звон — хотя на колокольне никого не было.

— Знаете, что мне пришло в голову? — сказал Дез Эрми, задумчиво глядя на Каре. — Вот бы вам заняться составлением житий святых или подготовить ученый трактат о геральдике.

— Это почему же?

— Потому что вы, слава богу, так далеки от нашей эпохи, так ревностно относитесь к вещам, которые она не знает или ненавидит, — это благородное занятие еще больше вознесло бы вас над обыденностью! Вас, мой славный друг, грядущие поколения все равно не поймут — звонить в колокола да еще относиться к ним с таким благоговением! Поэтому я и говорю, что вам бы посвятить себя какой-нибудь почтенной средневековой науке или, уподобившись монахам, погрузиться в агиографию, чтобы забыть о будничных заботах парижан и утвердиться в запредельном, в такой далекой от нас старине.

— Увы! — тяжко вздохнул Каре. — Я всего лишь бедняк и неуч, но человек, чей портрет вы тут нарисовали, действительно существует. В Швейцарии, кажется, один звонарь уже много лет корпит над фундаментальным сводом геральдической символики. Интересно только, — Каре засмеялся, — не мешает ли одно занятие другому.

— А разве ремесло астролога не кажется вам еще более опороченным и униженным? — с горечью заметил Жевинже.

— Ну как сидр? — спросила госпожа Каре. — Не слишком молодой?

— Молодой-то молодой, но пьется хорошо, — ответил Дюрталь.

— Жена, меня не дожидайся, неси пюре. Я и так вас задержал, а сейчас время звонить. Пусть мое отсутствие вас не смущает, я нагоню упущенное, когда спущусь.

Каре зажег фонарь и вышел. Его жена тем временем принесла на блюде что-то вроде пирога с золотистой корочкой, покрытой пятнами глазури.

— Неужели это картофельное пюре? — удивился Жевинже.

— Картофельное пюре, просто я подсушила его в печи — попробуйте. Я положила туда все, что надо. Мне кажется, это должно быть вкусно.

Пюре действительно оказалось объедение, все дружно хвалили хозяйку. Потом замолкли, так как ничего уже не слышали. В этот вечер благовест был сильнее и звонче обычного. Звуки сотрясали комнату. «Как прилив и отлив», — подумал Дюрталь. Сначала следовал мощный удар языка по бронзовой чаше, звуки дробились, рассеивались, тонко размельчались и рассыпались. Потом пест снова возвращался, и его повторный удар по бронзовой ступке добавлял новые гулкие волны, которые, разбиваясь в акустическую пыль, оседали на стенах, развеивались по башне. Удары колокола стали реже, и вскоре раздавался лишь скрип огромной балки. Словно застыли медлившие упасть капли… И вот уже послышались шаги Каре.

— Какое нескладное время! — задумчиво произнес Жевинже. — Никто ни во что не верует, и в то же время люди клюют на любую наживку. Каждый день изобретают новую науку. Крутом царит демагогия. Никто не читает дивного Парацельса, который все открыл, все совершил! Вы только попробуйте сегодня заикнуться на ваших ученых конгрессах о том, что, по мнению этого великого мэтра, жизнь — это всего лишь капля летучей субстанции звезд, а каждый из наших органов соответствует какой-нибудь планете и зависит от нее, так что мы представляем собой божественную сферу в миниатюре, или о том — а ведь это подтверждается экспериментально, — что каждый человек, рожденный под знаком Сатурна, меланхоличен, выделяет много мокроты, молчалив и склонен к одиночеству, беден и горд, что это тяжелое медленное светило предрасполагает к суеверию и обману, что оно вызывает эпилепсию и расширение вен, геморрой и проказу, что оно, увы, основной поставщик больниц и тюрем, — и ваши ученые, эти присяжные ослы и дремучие болваны, начнут потешаться и пожимать плечами.

— Да, — согласился Дез Эрми, — Парацельс — это поистине уникальное явление, настоящее светило оккультной медицины. Он знал о напрочь забытых ныне тайнах крови, о влиянии света на больных, о чем сегодняшняя наука и не догадывается. Он утверждал, как, впрочем, и каббалисты, что человеческое существо состоит из трех частей — материального тела, души и духовной компоненты, называемой также астральным телом, он лечил в первую очередь последнее и воздействовал на внешнюю, телесную оболочку способами, никому не ведомыми или за много лет деградировавшими. Врачуя раны, он обрабатывал не ткани, а вытекающую кровь. Утверждают, что он вылечивал почти все болезни.

— Благодаря глубоким познаниям в астрологии, — вставил Жевинже.

— Но если так важно изучать влияние звезд, почему вы не обзаведетесь учениками? — спросил Дюрталь.

— Учениками! А где сейчас найдешь людей, которые согласятся работать двадцать лет, не думая о барышах и славе. Ведь составить гороскоп может лишь первоклассный астроном, глубокий знаток математики и древней латыни. Да еще нужны призвание и вера. Так что какие тут ученики!

— То же самое со звонарями, — хмуро заметил Каре.

— Нет, что ни говорите, — подытожил Жевинже, — но в тот день, когда великие средневековые науки столкнулись с тупым враждебным равнодушием атеистов, душа Франции умерла! Нам остается лишь умыть руки и внимать пошлым речам современного общества, которое умеет лишь веселиться да ворчать.

— Не надо так отчаиваться, глядишь, все образуется, — примирительно сказала госпожа Каре и, прежде чем отправиться восвояси, пожала каждому из гостей руку.

— Народ с веками не становится лучше, — заметил Дез Эрми, наливая воду в кофейник, — только портится, истощается, глупеет! Вспомните осаду, Коммуну, безрассудные пристрастия, бурные проявления беспричинной ненависти, всю безмозглость голодной черни, дорвавшейся до свободы и вдобавок получившей оружие. Разве она сравнится с простодушным, милосердным народом времен Средневековья? Расскажи-ка, Дюрталь, что делал простой люд, когда Жиля де Рэ вели на костер.

— Да, расскажите, — поддержал Каре, окутанный клубами табачного дыма.

— Вы знаете, что за неслыханные злодеяния маршала де Рэ приговорили к повешению и сожжению заживо. После суда его привели обратно в камеру, и уже там он написал последнее прошение к епископу Жану де Малеструа. Жиль хотел, чтобы отцы и матери так жестоко оскверненных и загубленных им детей присутствовали на его казни. И эти люди, чьи сердца он искромсал и растоптал, рыдали от жалости. Они видели в этом предавшемся Сатане бароне лишь несчастного человека, который оплакивал свои грехи и готовился испытать на себе страшный гнев Господень. В день казни с девяти утра по городу прошла длинная процессия. Народ распевал на улицах псалмы, шел в церкви и давал обет три дня поститься, лишь бы как-то облегчить посмертную участь маршала.

— Да, это вам не американский суд Линча, — подхватил Дез Эрми.

— Потом, — продолжал Дюрталь, — к одиннадцати все явились к тюрьме, в которую был заключен Жиль де Рэ. Народ сопровождал его до Бьесского луга, где черной тенью уже вздымался сложенный из огромных бревен костер, увенчанный виселицей.

Маршал подбадривал и обнимал своих сообщников, заклинал их «возненавидеть свои преступления и раскаяться в них», бил себя в грудь и умолял Деву Марию сжалиться над ними. Меж тем и духовенство, и крестьяне всем миром распевали страшные молитвенные строфы отходной:

— Да здравствует Буланже! — Казалось, это был рокот волн, который, поднимаясь с площади Сен-Сюльпис, достигал башен. — Буланже! Ланж!

Потом все другие крики, все «ура» и истошные вопли заглушил чей-то зычный хриплый голос, голос торговки устрицами или вокзального носильщика:

— Да здравствует Буланже!

— Это толпа, собравшаяся перед мэрией, радуется результатам выборов, — презрительно процедил Каре.

Все переглянулись.

— Вот он, теперешний народ, полюбуйтесь! — угрюмо бросил Дез Эрми.

— Они бы не приветствовали так ни ученого, ни артиста, ни святого, — проворчал Жевинже.

— В Средние века было по-другому!

— Тогда народ был простодушнее и не так туп, — согласился Дез Эрми. — Да и откуда взяться сегодня святым, которые могли бы наставить этих людей на путь истинный? Сколько раз уже приходилось говорить, что у нынешних священников пустые сердца, души с червоточиной, а в головах один лишь блуд. Впрочем, бывает и того хуже: иные из них светятся, как гнилушки, и совращают паству. Это каноники Докры, приспешники Сатаны.

— Подумать только, позитивисты и атеисты все сокрушили на своем пути, кроме сатанизма, он-то им оказался не по зубам.

— Ну это понятно, — воскликнул Каре. — Сатанизм либо игнорируют, либо просто не замечают. Кажется, еще отец Равиньяк отмечал, что самая действенная уловка дьявола — убедить людей в том, что он не существует.

— О боже, какая грязь застит будущее! — печально пробормотал Дюрталь.

— Нет, — вскричал Каре, — не говорите так! Это здесь, внизу, все разлагается, все мертво, но там, на небесах… Пусть излияние Святого Духа, приход Божественного Параклета заставляет себя ждать, но книги, которые Его предсказывают, богодухновенны. В будущее нужно верить, заря рассеет тьму!

Звонарь потупил глаза, сложил руки, и с его губ сорвались слова истовой молитвы.

Дез Эрми прошелся по комнате.

— Все это замечательно, — проворчал он, — только нашему времени совершенно наплевать на Христа во славе. Наш век умудрился измарать грязью даже потусторонний мир. Как же тогда надеяться на будущее? Или вы думаете, что случится чудо и потомки нынешних гнусных обывателей предстанут вдруг чистыми и непорочными, «аки агнцы Божии»? И что они станут, по-вашему, делать, если воспитаны в пошлом и бездуховном современном мире лавочников?

— То же, что их отцы и матери, — безнадежно махнул рукой Дюрталь. — Ублажать утробу свою ненасытную, а душу, чтобы не мешала священному процессу пищеварения, топить в нечистотах!