Во второй половине одиннадцатого века в Европе заканчивалось время «темных

веков», время невежества и безвластия, порожденное гибелью старого имперского

Рима и продлившееся столетия. Предпринятая в начале девятого века, попытка Карла

Великого возродить былое величие Европы завязла в распрях потомков императора.

Потому к одиннадцатому столетию от былого величия династии Каролингов мало что

осталось, кроме живущих в народе воспоминаний, обращенных в легенды, да развалин

старых дворцов. Королевская Франция того времени представляла собой страну,

находящуюся в состоянии феодальной раздробленности и экономической разрухи. А с

тех пор, когда в 1058 году король Генрих-первый Капет потерпел сокрушительное

поражение при Варавилле от герцога Нормандии Вильгельма Незаконнорожденного,

более известного впоследствии как Вильгельм Завоеватель, королевская власть

ослабла чрезвычайно. Следующий французский король Филлипп I (1053-1108) был

отлучен от церкви за его распутный образ жизни и скандальное поведение. В 1092

году он, вопреки всем церковным и мирским законам, расторг свой брак с Бертой

Голландской и похитил Бертрану де Монфор, жену герцога Анжуйского. Погрязщий в

своих личных проблемах, король Филлипп I в политике действовал вяло и потому, в

сущности, непосредственное влияние французского короля ограничивалось только

Парижской и Орлеанской областями, в то время, как со всех сторон королевский

домен[2] окружали земли влиятельных и опасных вассалов французской короны.

Сын Генриха-первого Капета и Анны Ярославны Киевской, французский король

Филипп-первый не отличался ни сильной волей, ни храбростью и правил страной

нерешительно, не рискуя прогневать своих сильнейших вассалов. Лишь изредка

король пытался производить какие-то активные действия в своем королевстве,

наиболее заметными из которых были распря с Вильгельмом Завоевателем из-за

сюзеренитета[3] над Бретанью и конфликт с графом Анжуйским из-за Бертраны де

Монфор. Долгие сорок восемь лет правления Филиппа-первого не принесли почти

никакой пользы Франции, если не считать земельных прибавлений к собственным

владениям короля (графства Вермандуа и Гатинэ). Но именно такая политика вполне

устраивала наиболее могущественных королевских подданных, ставящих свои личные

интересы гораздо выше интересов короны.

Король не обладал большой армией и администрацией, и могущественные

вассалы французской короны, герцоги Нормандский, Бургундский и Аквитанский,

графы Фландрский и Анжуйский во многих случаях проводили полностью

независимую от короля политику. Тулузский граф подчинил себе почти всех соседей

на юге, сделавшись чуть ли не единовластным правителем Лангедока и большей части

Прованса, а Блуаский графский дом, владевший огромными территориями, был в то

время настолько богат и силен, что могуществом и великолепием своим превосходил

королевскую власть. Все эти и другие, подобные им, властители французских земель,

оставаясь формально вассалами короля Франции, на деле часто игнорировали свои

обязанности «людей короля» и под малейшим предлогом были готовы восстать

против своего государя, о чем король хорошо знал и чего опасался, боясь прогневать

своих грозных поданных.

Следуя примеру графов и герцогов, малые вассалы, которых насчитывалась не

одна сотня, тоже старались отстаивать свою независимость, насколько это

позволялось расстоянием от крепостей крупнейших сеньоров и короля, прочностью

собственных укреплений и количеством подчиненных рыцарей. Причем, два

последних фактора напрямую зависели от количества золота в казне феодала. Именно

поэтому все эти мелкие князьки, пользуясь своей безнаказанностью и не считаясь с

законами, отбирали у своих подданных почти все, что могли и зверски расправлялись

с недовольными. Те из притесняемых, кто не считал возможным далее терпеть

произвол, в свою очередь, собирались в банды и выходили на большие дороги, где

грабили и убивали тех, кто был слабее их. Беззаконие, грабеж и насилие сделались

самым обычным жизненным условием того времени. Безвластие и произвол царили на

землях Франции почти повсеместно. Старые кое-как укрепленные дома феодалов,

обнесенные частоколом, и с деревянной башней посередине, уже не спасали своих

хозяев от разгула преступности и повсеместно сменялись мощными каменными

замками, прячась за высокими стенами которых, местечковые властители могли

держать себя вызывающе даже с королем.

Помимо остальных жизненных невзгод, в последние пятнадцать лет

одиннадцатого столетия долгая череда эпидемий и неурожайных «тощих лет»

постигла Запад Европы. Сотни тысяч крестьян умирали от голода и моровых

болезней, и даже многие феодалы жили почти что впроголодь. Доведенные до

отчаяния люди собирались в вооруженные шайки, убивая себе подобных уже даже не

из жажды наживы, а из элементарного чувства голода. Некоторые, подобно шакалам,

не гнушались раскапывать могилы своих ближних и съедать мертвецов. Дороги

Франции в это время таили в себе смертельную опасность для любого

путешественника, отважившегося отправиться в путь без многочисленной и хорошо

вооруженной охраны, но и охрана спасала далеко не всегда. Такое положение сильно

осложняло торговлю. Многие владельцы поместий, окончательно разорившись, но

будучи искушенными в военном деле, предлагали свои услуги тем, кто в это тяжелое и

голодное время еще был в состоянии за них заплатить. Но предложение сильно

опережало спрос, и такие «странствующие рыцари», «солдаты удачи» по сути, часто

воевали на собственный страх и риск, захватывая чужие земли, замки, людей и

имущество. Королевская власть почти бездействовала, и только великие князья

Франции оставались способными поддерживать в эти тяжелые годы на своих

собственных территориях какую-то видимость порядка и законности.

Обнищавший, страдающий от напастей народ в поисках исцеления души и тела

продолжал уповать на веру в Господа, и церковь пользовалась этими народными

чаяниями для укрепления собственной власти. В то же время, католическая церковь не

могла помочь слишком многим, и тысячи людей искали утешения в других

религиозных течениях. Появилось немало странствующих монахов, проповедующих

мистические учения, и, как говорили, сведущих не только в целительстве, но и в

магии.

Зародившееся в глубине «темных веков» рыцарство входило в ту пору в период

своего расцвета: внешняя символика и обряды посвящения постепенно приобретали

все большую значимость. Но рыцарские турниры, пиры и празднества требовали

огромных затрат, и лишь немногие феодалы в это скудное материальными благами

время были в состоянии устраивать подобные развлечения. Да и нравы самих рыцарей

еще отнюдь не отличались той изысканной утонченностью и куртуазностью, которая

появилась только пару столетий позже.

Закон майората жестко устанавливал первенство старшего сына при получении

наследства, и младшие мальчики в семье с малолетства готовились либо к жизни

странствующего воина, либо к карьере священнослужителя. Многие младшие сыновья

после смерти своих знатных отцов не получали ничего, кроме боевого коня, доспехов

и оружия. Такие люди полностью зависели от воли и милости старших братьев и без

их разрешения не имели права даже официально жениться. Именно в этой среде

странствующих рыцарей, возмужавших младших отпрысков благородных семейств, и

сложилось романтическое отношение к прекрасной даме, как постоянное стремление к

идеалу возвышенному, но, увы, почти недостижимому в реальной жизни.

На деле же, среди подавляющего большинства этих воинственных, часто

неграмотных и совершенно некультурных людей процветал дикий разгул. Захватывая

селения они массовым образом насиловали беззащитных женщин, даже не снимая при

этом доспехов, и пили спиртное до помутнения рассудка, а покоренные города и

замки, согласно обычаю, отдавались победителям на трехдневное разграбление, что

тоже считалось обыденным явлением той эпохи, и ни у кого, кроме самих

потерпевших, не вызывало возмущения. Времена были суровыми, и право сильного

господствовало безраздельно.

Долгий спуск заканчивался. Заснеженные вершины и последний перевал

оставались за спиной всадника. Впереди ниже по склону сплошной полосой вставал

хвойный лес, и узкая дорога терялась в нем. Все что угодно могло таиться там, под

пологом вековых елей, но проезжий был готов к неожиданностям и решительно

пришпорил лошадь.

Лес предгорий встретил всадника неверными тенями колышущихся на весеннем

ветру ветвей, запахом хвои и прелой земли. Поначалу деревья обступали дорогу

плотной стеной, но вскоре впереди показался просвет, и проезжий выехал на большую

поляну, которую лесная дорога пересекала от края до края. Странная тишина повисла

здесь. Тревожная тишина. Не было слышно ни птиц, ни ветра. Пегая лошадь дернула

ушами, захрапела и остановилась. В прошлогодней сухой траве, чуть в стороне от

дороги, проезжий заметил белеющие кости. Кому они принадлежали, зверю или

человеку, он не успел разглядеть, потому что его внимание привлекло нечто иное: на

другом конце поляны, впереди, там, где дорога опять исчезала в лесу, произошло

какое-то движение, и из-за деревьев выехал всадник на громадном черном коне.

Крупный, широкий в плечах мужчина лет тридцати пяти с густыми усами и

черной окладистой бородой уверенно держался в высоком седле. Голову его

прикрывал стальной шлем. Одет всадник был в добротную длиннополую кольчугу,

перепоясанную золоченным рыцарским поясом с заткнутым за него изогнутым

мавританским кинжалом, а поверх кольчуги на плечи всадника был наброшен плащ

бурого цвета, и из-под плаща выглядывали ножны меча. В левой руке воин держал

большой продолговатый щит с незамысловатым гербом, состоящим из широкой косой

красной полосы на зеленом поле, а в правой — поднятое кверху копье.

Следом за первым всадником на поляну выехали еще трое конных, но, судя по их

более скромному вооружению, все они были не более чем оруженосцами рыцаря.

—Эй, слезай с лошади! Дальше для тебя пути нет. — Вместо приветствия

прокричал чернобородый на иберийском наречии, и это сразу выдало, что рожден он

был по другую сторону Пиренеев, в Испании.

—Кто ты такой и почему пытаешься меня задержать? — Спросил проезжий на

том же языке, и в голосе его не было робости.

—Я рыцарь Арчи де Веро. Я хозяин этого леса и Лесного замка и вправе

задерживать всех на этой дороге, потому что это моя дорога. — Раскатисто произнес

рыцарь, выехавший из леса.

—Но дороги не принадлежат никому, кроме королей. — Возразил проезжий.

—Отсюда до ближайшего короля далеко. — Усмехнулся де Веро, ничуть не

смутившись, и добавил:

—А в отсутствие королей я охраняю эту лесную дорогу и не допускаю проезда по

ней вооруженных людей со стороны гор.

—Но здесь уже не испанские земли, и ты не имеешь права задерживать в этих

краях данников короля Франции! — Возмутился проезжий.

—Еще как имею. Ты же не станешь отрицать, что вооружен, и что на твоем лбу

не написано, чей ты данник, ведь верно? Мой отец и мой дед тоже охраняли эту

дорогу. В предгорьях Пиренеев всегда неспокойно, а я опоясанный христианский

рыцарь и не тебе меня учить, как мне жить и кого останавливать. Ты, невежа, даже не

назвал мне своего имени, хотя по всем знакам я вижу, что ты тоже, вроде бы, человек

военный.

—Я подданный короля франков Филиппа Капета, мое имя Гуго де Пейн, и родом

я из Шампани, — представился проезжий и добавил:

—И я не собираюсь поучать тебя. Я еду из Арагона. Два года честно служил я

доблестному королю Санчо Рамиресу, и теперь возвращаюсь на родину, чтобы

почтить прах моих покойных родителей. Цель моей поездки весьма мирная, а

вооружен я лишь ради защиты. Так что, сделай милость, дай мне спокойно проехать.

—Ты хорошо рассказываешь. Но почему я должен верить тебе? Давай

подорожную. А если у тебя ее нет, то ты спокойно проедешь по этой дороге только в

двух случаях. Либо, заплатив пошлину за проезд через эти лесные угодья, либо через

мой труп. — Пробасил де Веро.

—У меня нет подорожной. Покидая Арагон я не запасся ею, полагая, что поеду на

родину по христианским землям, где братья во Христе встретят меня как друга. Не

думал я, что такие как ты промышляют на лесных дорогах наподобие гнусных

разбойников.

—Я не разбойник. Я пограничный страж. И не советую меня оскорблять.

—Если ты и вправду страж границы, у тебя должен иметься указ с королевской

печатью. Так предъяви же его, и я подчинюсь в том случае, если требования твои

законны.

Испанец побагровел и, почти рыча от злости, прокричал:

—Строишь из себя умника? Лучше не шути со мной! Предупреждаю: заплати

пошлину и проезжай или мой меч и мое копье станут тебе последним указом.

—И какова же плата? — Тихо спросил де Пейн.

—Одна из твоих лошадей, –– недобро усмехнувшись, рявкнул испанец.

—Но это бесчестная плата. Ты же видишь, что у меня и так всего одна лошадь, и

я не могу отказаться от нее в начале дальней дороги.

—Ты назвал пошлину за проезд через границу бесчестной платой. Или, быть

может, я ослышался? — С вызовом в голосе произнес де Веро.

—Ты понял верно мои слова. — Без эмоций сказал проезжий.

—Ах, вот как! Только что ты оскорбил меня на глазах у моих оруженосцев,

посчитав бесчестным, и я, как и подобает христианскому рыцарю, вызываю тебя на

бой! — Прокричал чернобородый.

—Но я не хочу ссориться с тобой, я такой же христианский рыцарь, как и ты, но я

считаю, что не гоже добрым христианам драться друг с другом. — Не повышая

голоса, произнес де Пейн.

Был Великий Пост. Благовещение уже прошло, а Пасха еще не наступила.

Весеннее утро 1094 года выдалось в Шампани сырым и холодным. С затянутого

облаками неба время от времени накрапывал мелкий дождь. Резкий северный ветер

налетал порывами и трепал зеленый плащ всадника. После долгой зимы земля уже

оттаяла, снег сошел, и высокая пегая лошадь шла неровно, то и дело проваливаясь

копытами в наполненные жидкой грязью рытвины старой дороги.

Всадник ехал медленно. За ним на привязи плелась усталая запасная лошадка

такой же масти, как и первая, с притороченным к седлу большим продолговатым

щитом, длинным копьем и еще какой-то поклажей.

Сразу было видно, что всадник — человек военный и в пути давно. Он ехал один.

Кроме запасной лошади, никто не сопровождал его. И это обстоятельство само по себе

наводило на мысль, что человек этот бесстрашного нрава и, должно быть, умелый

боец, раз он пустился один в дальний путь в такое неспокойное время, когда грабежи

на дорогах стали обычным делом, а любой куст мог таить засаду.

Всадник отнюдь не выглядел могучим великаном, он не казался слишком

широким в плечах, да и роста был, скорее, среднего, но, по-видимому, отличался

завидной выносливостью и неприхотливостью. Черненый металл кольчуги, шлем и

длинный меч в ножнах, похоже, нисколько не тяготили его.

На первый взгляд костюм всадника, его оружие и лошадиная упряжь были весьма

просты и не слишком дороги. Ни один предмет снаряжения не блистал ни серебром,

ни золотом, ни самоцветами, и люди, не искушенные в военном деле, крестьянин,

ремесленник или монах, запросто могли принять этого всадника за простого

дружинника. Но внимательные глаза сразу заметили бы на латных сапогах воина

рыцарские шпоры, забрызганные дорожной грязью и оттого не блещущие желтым

металлом, а на талии, под распахнутым плащом, поверх кольчуги –– потертый

широкий пояс, обтрепанный и полинялый, но с сохранившейся еще местами

узорчатой вышивкой из золотых нитей. Для человека сведущего эти два знака

неопровержимо свидетельствовали, что проезжий не только благородного

происхождения, а посвящен в рыцарство. Просто этот рыцарь был скорее беден,

нежели богат.

По обеим сторонам раскисшей дороги простирались, упираясь у горизонта в

темные полосы леса, пустые, брошенные поля, заросшие уже кое-где кустарником.

Усталый и промокший всадник вспомнил, как когда-то, еще и не так давно, здесь, в

этих плодородных угодьях Шампани, золотились хлебные колосья и зрели тяжелые

гроздья винограда. Сердце его сжалось от нахлынувшей тоски по прежним временам,

по временам детства и юности, а на душе у него сделалось мрачно и тягостно.

Несколько лет назад вдоль этой дороги был цветущий край, работали люди,

двигались в обе стороны много пеших и конных. Теперь же и дорога, и местность

вокруг нее опустели. На пути, ведущем в родной замок, он не встретил ни повозок, ни

верховых. Деревеньки с ветхими домишками, разбросанные вдоль этой дороги, были

сильно запущены и почти безлюдны. Везде: в сыром воздухе, в безрадостном пейзаже,

в хмурых лицах немногих, бредущих по грязной дороге, крестьян чувствовалось

какое-то уныние, и, несмотря на то, что отсутствовал всадник всего неполных семь

лет, ему казалось, что прошла целая вечность: настолько разительны были перемены в

родном краю. Последние несколько лет во Франции выдались неурожайными, к тому

же, ужасная коса чумы прошлась по стране. Эти страшные «тощие годы» довели

крестьян до лютого голода, а держателей феодов до существования почти нищенского.

Хмурое утро уже начало переходить в тусклый пасмурный день, когда всадник,

наконец, увидел впереди единственную башню замка Пейн. В небольшом селеньице,

расположенном чуть в стороне от дороги, ведущей к замку, казалось, не было никого.

До едущего не доносилось никаких звуков, свидетельствующих о близости

человеческого жилья. Не слышал он ни голосов людей, ни мычания скотины, ни лая

собак. На месте, где раньше стояла харчевня с маленьким постоялым двором,

оказалось пепелище, да и от старой винодельни остались только несколько обгорелых

бревен. Создавалось впечатление, что жители давно покинули свою деревеньку.

Вдруг, чуть впереди, из-за ветхой скособочившейся хозяйственной постройки

показалась какая-то старая женщина в серых шерстяных лохмотьях. Уныло сгорбив

спину, молча шла она под дождем по направлению к обветшалым домам. Всадник

догнал ее и окликнул:

— Мамаша, что случилось, почему у вас тут такая разруха?

Старуха обернулась, остановилась в замешательстве и внимательно посмотрела

на всадника, неожиданно появившегося перед ней. В одетом по-военному

темноволосом молодом человеке с небольшой бородкой, восседающем на высокой

пегой кобыле, она с трудом узнала сына покойного хозяина поместья Пейн, — Гуго,

— много лет назад уехавшего из дома по воле отца, отправившего единственного

наследника на службу к своему сюзерену.

— Простите, монсеньер, что я, старая, сразу с вами не поздоровалась. Я помню

вас ребенком, а теперь вы так возмужали, что трудно и узнать. — Пожилая женщина

еще раз смерила де Пейна взглядом, быстро скользнув выцветшими от возраста, но

все еще очень внимательными голубыми глазами от простого стального шлема,

прикрывающего голову воина, до его забрызганных грязью латных сапог с золотыми

рыцарскими шпорами, и продолжила:

— После вашего отъезда Господь обрушил на нас много несчастий. Из-за

неурожайных лет мы здесь все время голодали. Сначала умер ваш батюшка. Потом,

два года назад, пришел страшный мор. Многих мы схоронили после него. И ваша

матушка тоже скончалась. А в прошлом году появились разбойники. Они взяли замок,

перебили дворовых людей ваших родителей, из тех, кто после смерти хозяев еще

оставался здесь, разрушили Пейн и разграбили всю округу, забрали весь скудный

урожай, сожгли окрестные виноградники, а нас, бедных крестьян, обложили тяжелой

данью. Много семей умерло. Некоторые погибли от голода, другие — от болезней,

третьи — от холодной зимы, а кто-то — от рук разбойников.

Только теперь Гуго обратил внимание, что и с замком что-то не так. Вглядевшись,

сквозь пелену дождя он заметил, что бревна частокола на невысоком холмике

почернели после пожара, а наверху, вместо кровли родительского дома торчали

обугленные остовы стропил. И только потемневший от копоти, но не тронутый

пламенем каменный донжон[6] по-прежнему гордо возвышался над пепелищем.

Сердце Гуго сжалось от горя. Хотя он и был уже извещен, — полгода назад в

Испании ему передал горестную весть один из французских рыцарей, славный

молодой человек, прибывший из родных краев на службу в Арагон. Рыцарь рассказал,

что родители де Пейна умерли, и замок теперь совсем заброшен. Это известие и было

причиной, по которой Гуго де Пейн оставил службу арагонскому королю и пустился в

долгий и опасный путь домой. Разные мысли о родном поместье приходили в голову

де Пейну по дороге, но все равно Гуго не ожидал увидеть такую разруху в конце пути.

— Сколько человек осталось в деревне? — Спросил он женщину.

— Остались всего пять дворов из двадцати: мы с Аделией, семейство Норгов,

шесть человек из рода Готье, трое Крайонов и старый Лустиньян.

— А сколько людей у Норгов? — Задал вопрос Гуго, вспомнив, что старый Норг

— деревенский кузнец, к тому же здешний староста, и семья у него самая большая в

Пейне.

— Их в доме всего четверо теперь, — ответила женщина, — старик пережил

почти всех своих детей. Сейчас с ним только младший сын Эндрю и дочка Стефания.

Остальных Господь забрал и жену старика тоже. Еще у них живет прислуга —

пришлая девка Аглая.

— А есть ли припасы?

— Прошлым летом собрали небольшой урожай овощей, а зерна — совсем

немного. Да еще гусей разводим. Этим и питались всю зиму, питаемся и сейчас.

Больше ничего у нас нет.

Дождь неожиданно кончился, и небо чуть прояснилось, сквозь серые клочья

облаков блеснуло солнце, осветив местность яркими золотыми лучами. И при этом

весеннем освещении Гуго де Пейну вдруг что-то показалось знакомым в облике

оборванной крестьянки, стоящей перед ним. Рыцарь проворно соскочил с лошади и

внимательно посмотрел на пожилую женщину в грязных лохмотьях. Он узнал ее. В

прежние времена Симона служила экономкой у его матушки. Но, подумать только,

что делают с людьми нужда и время! А ведь, кажется, не так давно она была опрятной

моложавой женщиной, бодрой и всегда при деле, помогала матери Гуго вести

хозяйство...

Гуго де Пейн знал, что Симона происходила не из этих краев. Родилась она в

Англии. Не казалась Симона и обычной крестьянкой, потому что умела читать и

писать, а черты ее лица были тонкими и правильными. По замку ходили слухи, что

она — дочь какого-то саксонского эрла[7], всю семью которого вырезали враги. Но

отец, как только слышал подобные разговоры, сразу весь делался красным и кричал

«молчать!» так громко, что, казалось, все стены замка дрожали. В разговорах слуг

маленький Гуго слышал, будто бы отец привез эту женщину в Пейн в качестве

военной добычи и сначала использовал ее как наложницу, а потом, когда ее красота

угасла, назначил прислугой в замок. Правда ли это, или нет, Гуго не знал до сих пор.

Хотя в пользу первого косвенно свидетельствовало некоторое сходство ее

единственной дочери Аделии с покойным родителем Гуго де Пейна. Сама Симона

никогда ни на что не жаловалась и не говорила с Гуго о своем положении, а если он

изредка и спрашивал, всегда уклончиво отвечала, что судьбы человеческие в руках

Господних.

Когда Гуго был совсем еще маленьким, Симону назначили ему нянькой, и она

часто рассказывала малышу об Англии, о стране за морем, о большом, гораздо больше

Пейна, замке в котором она когда-то жила. Еще на всю жизнь Гуго запомнил ее

удивительные сказки о короле Артуре, о волшебнике Мерлине и благородных

рыцарях Круглого стола.

—Боже! Симона, как я рад тебя снова видеть! Как же я сразу тебя не узнал! —

Воскликнул молодой человек и заключил пожилую женщину в объятия.

—Я сильно постарела, Гуго. –– Тихо произнесла крестьянка.

—Ну что ты! Просто прошло столько лет! И бедный наш Пейн окончательно

пришел в упадок, но я постараюсь что-нибудь предпринять. А сейчас я назначаю тебя,

Симона, своей экономкой. Вот тебе деньги. — Гуго отвязал от пояса и передал ей

небольшой мешочек с серебряными монетами. — Завтра же пошли сына кузнеца в

город за припасами. И купи себе и Аделии новое платье. А теперь скажи старине

Норгу, что я вернулся, пусть он придет и позаботится о моих лошадках. Я буду в

замке. Надеюсь, там меня не поджидают разбойники?

—Нет, сударь, замок сейчас совсем пуст. Можете ехать спокойно. Хоть иногда

разбойники и останавливаются в башне, но долго находиться здесь они не рискуют.

Люди графа Шампанского давно уже разыскивают их, а до столицы графства, сами

знаете, отсюда недалеко. Говорят, что разбойники прячутся в непроходимых чащах

Восточного бора, где их найти почти невозможно.

—А разве в замке нет стражи? Неужели новый граф Шампанский так плохо

охраняет свои земли?

—После кончины вашей матушки в башне несколько месяцев жили трое солдат и

прево[8], но их зарезали совсем недавно, перед Рождеством, а новых граф еще не

прислал. Поэтому башня сейчас пуста.

—А ты, случайно, не знаешь, кто они, эти дерзкие разбойники?

—Говорят, их вожак младший сын барона де Бовуар. Говорят, братья не ладили, а

когда умер их отец, старший брат не дал младшему ни крохи от наследства и прогнал

вон из своего замка. Молодец остался без средств, а времена сейчас тяжелые. Вот он и

взялся за мщение брату и разбой.

—Ну уж, Симона, не думаю я, что бедность для молодого рыцаря может

послужить поводом к разбою. Честный рыцарь, даже будучи бедным, всегда имеет

возможность поступить на военную службу или стать священником, или, скажем,

сделаться странствующим рыцарем или трубадуром. Да мало ли путей открыто перед

отпрыском такого знатного рода, как семейство Бовуар? Нет, скорее всего, этот

баронский сынок просто самый обычный негодяй.

—Наверное, так оно и есть, монсеньер. Сейчас я велю Аделии убрать верхнюю

комнату в башне, больше, боюсь, вам негде будет разместиться.

—Отлично, Симона. В башне я и остановлюсь. Но не называй меня монсеньером.

Какой уж из меня монсеньер. — С деланной улыбкой сказал Гуго де Пейн пожилой

женщине, хотя на душе у него, после рассказа Симоны о разбойниках, исчезли все

остатки спокойствия. Как любой человек хорошо знакомый с военным делом, он

вполне сознавал всю опасность внезапного появления превосходящих сил неприятеля.

Но, будучи рыцарем, считал недостойным этого звания как-либо выказывать внешне

свой страх.

—Не забывай, что ты теперь моя экономка! — Бросил напоследок де Пейн

Симоне, привычным легким движением запрыгнул в седло и поскакал к замку.

—Не беспокойтесь, сударь. Все ваши повеления я исполню! — Прокричала

Симона вслед всаднику и улыбнулась беззубым ртом. Было заметно, что пожилая

женщина очень рада приезду нового молодого хозяина поместья и весьма довольна

своим назначением.

Маленький замок Пейн являлся одним из тех многочисленных опорных пунктов,

которые в одиннадцатом веке во множестве возводились власть имущими Западной

Европы для поддержания порядка. В ту пору большинство подобных сооружений

строились по старинке на земляной насыпи и огораживались деревянным частоколом

с рвом перед ним, да и сами башни таких укреплений часто еще оставались

деревянными. Поэтому отец Гуго де Пейна очень гордился своими каменными

постройками: пусть и не слишком толстой, но достаточно высокой и массивной аркой

ворот с караульной площадкой наверху, единственной башней замка и новыми

палатами, возведенными из гладко обтесанных известковых глыб, взятых с развалин

какой-то древней римской постройки. А еще отец мечтал построить вокруг замка

каменную стену вместо старой деревянной, но так и не построил.

Теперь же взору де Пейна-младшего предстали одни лишь безрадостные руины

отцовского гнезда. Стены крепости, сделанные больше века назад из сосновых

стволов, обмазанных смолой и глиной, сильно обгорели и частично обвалились, а в

уцелевшей их части зияли пробитые топорами бреши — крестьяне постепенно

растаскивали не пострадавшее от огня дерево. Обуглившиеся доски разбитого

подъемного моста, словно черные не погребенные кости, торчали из засыпанного

почти до самого верха неглубокого рва. Проточную воду, которая поступала в этот

ров из маленького, впадающего в Сену, ручья, по-видимому, отвели перед осадой, и

теперь на дне рва образовалось дурно пахнущее болото, а по земляной насыпи,

сделанной штурмующими и перегородившей ров, можно было свободно подъехать к

воротам.

Каменная арка ворот сохранилась, но тяжелые, окованные железными полосами,

створки были сорваны. Правая слегка обгорела и лежала на земле, а левая сгорела

почти вся, железный каркас ее перекосился и висел на одной петле, чем-то напоминая

почерневший скелет. В тесном внутреннем дворике тоже виднелись следы

бушевавшего пламени. Повсюду валялись обгорелые остатки сломанной грубой

деревянной мебели и глиняные черепки разбитой нехитрой домашней утвари.

Гуго слез с лошади и вошел в зал замка через разрушенный дверной проем.

Похоже, парадную дверь вышибали тем самым тяжелым сучковатым бревном,

которое сейчас загораживало порог. Внутри было светло: при пожаре вся кровля

провалилась, и только две не догоревшие до конца дубовые балки еще каким-то чудом

держались, в любой момент, угрожая обрушиться. По углам закопченные каменные

стены поросли черной плесенью. Везде толстым слоем лежала зола. Остался цел

только огромный камин. Все остальное сгорело, либо было украдено или разбито. Не

лучше обстояло дело и с другими замковыми постройками и помещениями. Огонь не

пощадил ни конюшню, ни кухню, ни коморки прислуги, ни казарму маленького

гарнизона. Все эти деревянные сооружения сгорели дотла.

Более или менее уцелел только донжон — главная башня, которая была

единственной в этом маленьком замке. Эту башню на месте старой, деревянной,

двадцать лет назад построил отец Гуго де Пейна, и, если не считать того, что почти

целиком башня была сложена из камней, обтесанных еще рабами Великого Рима, и

взятых из каких-то развалин, она могла считаться довольно новым сооружением.

Правда, на первом ее этаже сейчас тоже царили запустение и разгром, но в верхнем

помещении, расположенном под самой дозорной площадкой, куда вела узкая

каменная лестница без перил, выложенная вдоль внутренней стены, сохранились

длинный стол, два тяжелых дубовых кресла, большой, хотя и опустошенный

грабителями, сундук и широкая скамья.

После того, как Симона с ее дочерью Аделией прибрали эту единственную

комнату, в ней действительно сделалось возможным разместиться. Особенно, если не

обращать внимания на бурые пятна от засохшей крови на полу и стенах, ведь именно

здесь, в башне, недавно разбойниками был убит прево, назначенный в Пейн графом

Шампанским.

Гуго снял большие кожаные сумки с поклажей, привязанные к седлам, и,

расседлав усталых лошадей, самостоятельно отнес все свое походное имущество и

оружие в башню. Ни оруженосцев, ни другой прислуги у молодого рыцаря не было, но

он с детства привык все делать сам и не нуждался ни в чьих услугах.

Вскоре Симона привела в замок седого длиннобородого кузнеца Норга. Гуго

тепло поздоровался со стариком, разделил с ним скудную трапезу, поговорил с

кузнецом о деревенских делах и передал на его попечение своих усталых лошадок.

Весь день де Пейн осматривал руины своего замка, пытаясь отыскать среди

пепелища хоть какие-нибудь уцелевшие, знакомые с детства, вещи. Но все было

тщетно. А когда начало темнеть, молодой рыцарь, приложив немало усилий, поднял с

пола и кое-как привалил к разбитому проему массивную, окованную железом дверь

башни, сорванную с петель грабителями, и подпер ее изнутри тяжелой доской. Только

после этого, освещая себе путь маленьким огоньком свечи, он поднялся наверх,

помолился Господу перед крестом рукояти своего меча, как привык это делать в

походах, расстелил на широкой деревянной скамье свой дорожный плащ, и, положив,

по возникшей за время опасных путешествий привычке, кинжал под голову, прилег

отдохнуть.

Снаружи опять шел дождь, холодный ветер свободно гулял между бойницами, но

долгое путешествие верхом настолько утомило Гуго де Пейна, что он быстро заснул.

Ему снова, уже в который раз, снился непонятный, повторяющийся сон.

Он скакал по песку. Воздух вокруг был пыльным, густым и невероятно горячим.

На западе за край горизонта в желто-серой песчаной дали садилось кроваво-красное

солнце. Его закатные лучи окрашивали необычным золотисто-огненным цветом

зловещего вида горы, торчащие повсюду. Впереди, вдали, там, куда скакал Гуго,

виднелись высокие стены хорошо укрепленного города на каменистом холме.

Гуго был не один. Множество других всадников неслись к городу слева и справа,

позади и немного впереди него. Вместе они составляли большое конное войско.

Всадники были закованы в тяжелые доспехи. Над их головами на высоко поднятых

копьях развивались узкие вымпелы и боевые знамена. И на всех знаменах

присутствовал знак креста. А на небе до горизонтов протянулись две пересекающиеся

гряды перистых облаков, тоже напоминая гигантский крест.

Ночью дождь прекратился, и утро оказалось ясным, но промозглым из-за

непрерывно дующего холодного ветра. Гуго проснулся рано и, закутавшись в плащ,

поднялся на смотровую площадку башни. Он с младенчества помнил, открывающийся

отсюда, прекрасный вид. Земли Шампани лежали перед взором молодого рыцаря. Под

ярким голубым весенним небом во все стороны от замка Пейн распростерлись земли

родной Шампани: поля, виноградники, дремучие вековые леса, озера и речки с

разбросанными то там, то здесь между ними пятнышками замков, деревушек и

маленьких городков. Но самая цветущая и плодородная провинция Франции теперь

отнюдь не выглядела таковой. Прошедшая по стране страшной косой смерти, чума

вместе с засухой и неурожаями последних лет опустошили эти, еще совсем недавно

такие богатые, угодья. Множество хозяйств разорились. И теперь во многих местах,

там, где еще пару лет назад были виноградники и поля, простирались никем не

обрабатываемые пустые пространства, на которые постепенно с востока наступал лес.

Гуго обратил взгляд на запад. Там, недалеко, всего в восьми милях, лежала

столица края — город Труа, где находился двор графа Шампанского, и куда молодому

рыцарю предстояло поехать в самое ближайшее время. Как и всякий дворянин,

вступающий в права наследства, Гуго де Пейн обязан был дать вассальную присягу

своему сюзерену. Только тогда он сможет рассчитывать на помощь и

покровительство.

Разглядывая эту панораму, Гуго пытался осознать себя в новой роли хозяина

Пейна. После смерти родителей он являлся единственным прямым наследником

феода: ни родных братьев, ни сестер у него не было. Правда, у отца был двоюродной

брат, но вряд ли он станет требовать какую-либо долю наследства: Гуго слышал, что

двоюродный дядя весьма преуспел при дворе герцога Нижней Лотарингии Готфрида

Бульонского. Так что дележа Пейна Гуго не опасался. В то же время, он не мог еще до

конца свыкнуться с тем, что опасные, но интересные странствия юности кончены, и

впереди его ждет обычная рутина владетеля небольшого, к тому же разоренного,

поместья.

Заботами о хозяйстве Гуго еще никогда не приходилось заниматься. Но он

отлично понимал, что положение унаследованного владения было весьма плачевным.

Многие крестьяне умерли в эпидемию, и земли почти никто не обрабатывал. Замок

был разграблен и выжжен, а продовольственные запасы отсутствовали.

Но самое главное, что вызывало наибольшее беспокойство молодого де Пейна, —

разбойники или просто какие-нибудь недоброжелательные соседи могли ворваться в

любой момент и захватить Пейн окончательно. Непонятно было, почему они не

сделали этого до сих пор: замок не охранялся. Противостоять злой силе здесь было

некому.

В своих путешествиях Гуго постоянно видел на живых примерах, какие злоба,

жестокость и грубость нравов свирепствуют в современном ему мире. Он вспомнил,

как всего три месяца назад в горах Арагона стал свидетелем захвата отрядом

мавританских грабителей маленького слабо укрепленного замка Ла Каталина. Мало

того, что захватчики разграбили и сожгли этот замок до основания и забрали в рабство

всех его жителей, выживших при штурме, они долго издевались над хозяином,

престарелым доном Раменсо. Выкололи ему глаза, отрубили ступни и кисти рук и так

бросили умирать. Когда с опозданием на помощь прискакал отряд рыцарей

арагонского короля, в котором тогда служил Гуго, дон Раменсо истекал кровью, но

был еще жив и умолял прибывших прервать его страдания быстрой смертью, что и

было сделано посредством мизерикордии, рыцарского кинжала с тонким клинком,

часто называемого милосердником. А грабители, тем временем, благополучно

скрылись в горах с добычей. От этого воспоминания Гуго внутренне содрогнулся.

А скольким еще зверствам он стал свидетелем за годы странствий! Он вспомнил и

совсем недавние стычки по дороге домой. Мрачный осадок в душе оставило

нападение рыцаря де Веро и последовавшая смерть задиры. Но вторая стычка на

дороге была гораздо опаснее, когда его, одинокого всадника, в землях герцогства

Аквитания окружила в лесу целая толпа разбойников. Только серьезный боевой опыт,

приобретенный в битвах с маврами, и решительность помогли Гуго де Пейну не

растеряться, вырваться из рук бандитов и пробиться вперед. Он и сейчас, вспоминая,

явственно ощущал удары стрел о свою кольчугу, слышал крики этих страшных людей

и видел брызги крови и мозга из разрубаемых лезвием его меча нечесаных,

засиженных вшами, голов. Как там говорил старый павликианин? Тьма, она всюду…

Гуго постарался отогнать неприятные воспоминания и начал мысленно

взвешивать несколько вариантов исправления своего положения. Самым простым

решением была бы продажа замка и земли, но де Пейну эта идея не нравилась. Во-

первых, замок находился в таком скверном состоянии, что на сколько-нибудь

приличную сумму при его продаже рассчитывать не приходилось. Во-вторых, сейчас

Гуго не был готов терять опору на родной земле: он только что вернулся из далеких

краев в место, где прошли первые одиннадцать лет его жизни, и где были похоронены

его родители.

Другой вариант предполагал восстановление хозяйства. Замок можно отстроить

заново, а землю отдать арендаторам. У де Пейна была довольно приличная денежная

сумма, заработанная за время службы, но для восстановления замка ее все-таки

недостаточно. К тому же, даже если бы удалось сдать землю в аренду, и, таким

образом изыскать еще какие-то средства на ремонт замка, то откуда взять деньги на

содержание дружины? Да и как найти надежных дружинников? А без дружины

владетелю поместья невозможно существовать в мире, где вокруг свирепствуют

столько жадных и коварных подданных Сатанаила, да и просто убогих и голодных

людей, падких на чужое добро.

Можно, конечно, попытаться занять некоторую сумму, но Гуго не любил брать в

долг. Или оставить все так, как есть, снова отправиться в рискованный поход,

продолжить службу, заработать еще немного, а уж потом браться за восстановление

Пейна? Но тогда, очень может статься, восстанавливать будет уже нечего. Так и не

придя к определенному решению, Гуго спустился во двор.

После обеда, подкрепившись тощим жареным гусем, принесенным ему доброй

старой Симоной, Гуго вышел из замка и направился в сторону небольшого

деревенского кладбища с намерением поклониться праху родителей.

Фамильный склеп рода де Пейнов примыкал к старинной часовне, заложенной на

окраине Пейна почти три века назад, как рассказывали, по распоряжению

проезжавшего мимо Карла Великого. Иные уверяли, что часовня еще древнее и стоит

на этом месте уже шесть веков, со времен правления первого христианского короля

франков Хлодвига из династии Меровингов, которому здесь будто бы явилась Дева

Мария. Как бы там ни было, время, войны и вандалы каким-то чудом пощадили это

небольшое каменное строение, скромное и, вместе с тем, исполненное таинственного

величия и строгой красоты.

Через много лет злые языки скажут, что основатель ордена Храма шампанский

рыцарь Гуго де Пейн был вероотступником и безбожником, что он был тайным

приверженцем манихейства или иудаизма, или ислама, или что он был катаром, или

что он продал свою душу дьяволу, но все это вовсе не соответствует истине. Всю свою

жизнь Гуго де Пейн верил в Господа христиан. Просто он верил по-своему. Может, не

совсем так, как это было предписано канонами Римской католической церкви. Но он

свято верил в Иисуса Христа и всю жизнь нес эту веру в сердце своем.

Когда Гуго вошел в древний, пропахший сыростью зал склепа и увидел в полу,

рядом с могилами дедов, две новые плиты с высеченными именами родителей,

сработанные из грубо отесанного камня местными не очень искусными мастеровыми

монахами из ближайшего монастыря, он не заплакал, но невероятная тяжесть вдруг

сдавила ему грудь и сжала сердце. Это была и тяжесть утраты, и боль скорби. Но, в то

же время, это было и сожаление. Гуго сожалел о напрасно прожитой, утопленной в

пристрастии к винопитию, никчемной жизни отца, равно как сожалел и о

закончившейся в сером фанатизме слепой веры скупой жизни матери, так и не

понявшей его, своего единственного сына.

Отец запомнился Гуго вечно навеселе, с красным носом, с постоянно

недовольным выражением на лице и с выпученными от злости глазами. Ребенком

Гуго старался лишний раз не попадаться ему под руку, иначе неминуемо происходила

какая-нибудь неприятность. Когда в долгие зимние месяцы де Пейн-старший

безвылазно сидел дома, словно невидимая грозовая туча нависала над замком. Отец

мог ударить малыша за малейшую шалость, мог придраться к самой незначительной

неопрятности костюма мальчика и потом долго кричать, мог просто навязать сыну

любое ненужное дело, которое Гуго, боясь наказания, должен был делать

беспрекословно. Старый вояка не терпел возражений.

Свою матушку Гуго помнил искренне верующей благочестиво-смиренной

женщиной. Будучи благородной по рождению, рано потеряла она родных. Ее отец и

два брата пали в сражениях, а мать ее умерла, когда она была совсем еще девочкой.

Под предлогом опеки, земли ее родителей захватили дальние родственники, и ее саму

неминуемо отправили бы в монастырь, или же просто избавились по-тихому, если бы

отец Гуго де Пейна не взял ее в жены почти без приданного, за одну только ее

красоту. Но в сырых стенах мрачного небогатого замка женская красота вянет быстро,

а любовь грубого и не в меру пьющего рыцаря быстро проходит, оставляя после себя

только разочарование…

Матушка Гуго была несчастна, наверное, поэтому ее благочестие и смирение с

годами делались все более суровыми и безрадостными. Ее красивое когда-то лицо

оставалось одинаково грустным при любых обстоятельствах, и улыбка никогда не

касалась его. Казалось, что она давным-давно разучилась улыбаться. Да и умела ли?

Во всяком случае, сын не помнил ее улыбок. Зато он хорошо запомнил ее слезы. Мать

часто ни с того ни с сего впадала в молитвенный экстаз. Она опускалась на холодный

каменный пол перед иконами, часами рыдала и просила Деву Марию о

заступничестве.

С благоговейным трепетом слушал маленький Гуго рассказы матери о жизни

святых мучеников, которые сама она слышала от своей матери и от бабушки. И,

почему-то, эти святые, погибающие за веру в ужасных муках, представлялись

мальчику больше героями страшных сказок, нежели реальными людьми.

С самого раннего возраста мама постоянно заставляла сына молиться по любому

поводу и запирала в темный сырой чулан, если мальчик осмеливался ослушаться. И

она говорила, что делает это во имя Господа Иисуса Христа. Но, почему-то,

маленькому Гуго всегда казалось, что на самом деле Господь добрый, только люди

понимают его неправильно, и, потому, постоянно делают всякие глупости от Его

имени, например, запирают своих детей в чуланы, ошибочно думая, что так хочет

Господь.

Постояв некоторое время посреди фамильного склепа, Гуго вышел наружу но,

вместо того, чтобы сразу идти в часовню, медленно проследовал на противоположный

край кладбища, к неухоженной, покрытой сухими прошлогодними сорняками могилке

с небольшим покосившимся полусгнившим деревянным крестом. Здесь тринадцать

лет назад был похоронен наставник Гуго де Пейна, ученый монах Аквиор.

В те времена считалось, что дворянин должен хорошо владеть оружием, а все

остальное, славу, земли, золото и власть, он, при отсутствии таковых, завоюет себе в

бою. Поэтому его родители, люди необразованные, не намеревались специально учить

мальчика грамоте. Но случай решил дело иначе.

Отец Гуго, хоть и был доблестным и много повидавшим за свою жизнь рыцарем,

не умел ни читать, ни писать, и был, как и подавляющее большинство воинов того

времени, человеком грубым и недалеким. В молодости он сражался, как простой

наемник, то под знаменами герцога Вильгельма Нормандского, прозванного

впоследствии Завоевателем, и в 1066-м вместе с ним покорял Англию и даже

участвовал в знаменитой битве при Гастингсе, то под знаменами Филиппа, короля

Франции шел усмирять своего бывшего господина, присвоившего Бретань, то

неожиданно вставал на сторону графа Анжуйского против двух первых. Но немало

послужил де Пейн-старший и графу Шампанскому.

За время службы разным хозяевам отец Гуго де Пейна участвовал в нескольких

больших войнах и в великом множестве крупных и мелких вооруженных стычек. В

боях он получил тяжелые раны, долго болел, растерял былую силу и, в конце концов,

с четырьмя верными своими солдатами, такими же инвалидами, как и он сам, в начале

1069-го, за год до рождения сына, вынужден был вернуться в родное поместье. По

возвращении из странствий, он сразу вступил во владение Пейном, поскольку его

старший и единственный брат незадолго до этого погиб, защищая интересы графа

Шампанского и не оставив после себя наследников.

Прослужив без малого четверть века сильным мира сего, де Пейн-старший,

будучи храбрым рубакой на поле боя, но пьяницей в обычной жизни, не завоевал для

себя ни новых земель, ни титулов и вернулся домой почти таким же небогатым

рыцарем, каким был в самом начале своей военной карьеры. Правда, он все же привез

кое-какие трофеи: несколько хороших нормандских лошадей, оружие, ткани и

серебряную посуду. А еще он привез молодую жену с очень скромным приданным,

состоящим из одной только ее одежды, сложенной в двух сундуках.

Отношения у супругов не сложились, и суровый воин, и без того всю жизнь

пьющий без всякой меры, начал окончательно спиваться. Когда Гуго едва

исполнилось пять лет, его отец был уже совсем плох. Его лицо приобрело землистый

оттенок, а разрушенная вином печень болела так, что он кричал по ночам. Вот тогда

кто-то из окрестных священников и подсказал матери Гуго взять к себе одного старого

пилигрима, ведающего, как говорили, тайны врачевания.

Маленький Гуго не знал, из какого монастыря пришел его наставник, и как звали

того служителя церкви, который привел старика к больному рыцарю. Гуго запомнил

только, как изменилось состояние здоровья его отца. Уже через месяц после начала

лечения отварами каких-то таинственных высушенных трав, запасы которых

оказались у монаха Аквиора, хозяин замка перестал кричать от боли, поднялся с

постели, и обычное самодовольное выражение лица постепенно вернулось к нему.

С тех пор старый монах неотлучно находился в замке на полном содержании

хозяев. А поскольку его крохотная комнатка-келья примыкала к, отгороженному от

зала полинялым гобеленом, закутку маленького Гуго, получалось, что монах почти все

свое время проводил рядом с наследником Пейна. Обоим было скучно. И очень

быстро старик и ребенок привязались друг к другу и придумали себе занятие: много

узнавшему и повидавшему на своем веку старому человеку не хотелось, чтобы

накопленные им знания бесследно ушли вместе с ним в могилу, а ребенку было

интересно все, что лежало за пределами маленького мирка родительского поместья.

Родители почти не уделяли ему должного внимания. Мать молилась, а отец пил.

Мальчик рос отдельно от сверстников. С крестьянскими детьми ему строго запрещали

общаться, а в маленьком замке не было других малышей, и, лишь изредка, во время

конных прогулок, ему удавалось встретиться с сыновьями владетелей соседних

земель. Отец, несмотря на болезнь печени, постоянно устраивал попойки со своими

дружинниками, а в редкие моменты протрезвления уезжал на охоту. Мать же все

время молилась. Правда, отец рано научил Гуго ездить верхом на лошади, а мать

научила сына творить молитвы, но этим все родительское воспитание, в основном, и

ограничилось. Всеми остальными знаниями и умениями, за исключением военных

искусств, Гуго был обязан старому монаху Аквиору. И хотя ученый монах временами

бывал, как казалось Гуго, излишне раздражителен, строг и требователен, ребенок за

годы учения привязался к старику сильнее, чем к родному отцу.

Старик не был обычным монахом. О своем прошлом учитель говорил очень

мало, но Гуго постепенно узнал, что этот сухощавый седой человек долго жил в одном

ирландском бенедиктинском аббатстве, а затем покинул его, то ли отправившись в

паломничество, то ли будучи изгнанным, то ли ударившись в бега, то ли просто в

поиске приключений. Аквиор объездил множество стран, и даже некоторое время

провел в Святой Земле. И судьба распорядилась так, чтобы этот ученейший человек на

обратном пути из своих странствий оказался именно в Пейне.

За пять лет обучения учитель поведал маленькому мальчику многое из своих

знаний, накопленных за долгую жизнь. Два древних языка, латынь и греческий,

преподавал ему старый монах. Еще он учил мальчика читать и понимать на слух

арабский. И даже пытался познакомить с таинственным алфавитом иудеев. «Ты

должен освоить этот язык, потому что именно он и есть родной язык Спасителя

нашего Иисуса Христа», — незадолго до смерти говорил Аквиор своему

единственному ученику.

Но маленький Гуго оказался учеником не слишком усидчивым. Он был еще

слишком мал и, хотя, будучи смирным от природы, он и мог часами внимательно

слушать лекции учителя, но, когда дело доходило до написания букв или до

заучивания наизусть, он, как и большинство детей его возраста, начинал _______хныкать и

отлынивать.

Но не только языки изучал Гуго с помощью своего учителя. Основы математики,

географии, истории и даже философии ученый монах старался сделать доступными

пониманию мальчика. Постепенно ребенок развивался и проявлял все более хорошие

способности, и, если бы у учителя хватило времени их по-настоящему развить,

возможно, из маленького ученика вырос человек редчайшей для своего времени

учености. Но, когда Гуго исполнилось одиннадцать, старый монах вдруг сильно

простудился холодной зимой и через неделю умер.

Таким образом, знания, полученные Гуго за пять лет обучения, остались во

многом неполными. Он научился латыни, свободно писал и читал, но изъяснялся на

ней довольно бедно, т.к. не был обучен искусству риторики. Он понимал греческий

алфавит, кое-как читал, с трудом писал, но связно сказать мог лишь некоторые

заученные фразы. Он различал арабский и еврейский языки на письме, но ни читать,

ни изъясняться на этих языках не мог, хотя и запомнил с десяток арабских и пару

еврейских слов. Из остальных наук наилучшие познания оказались у него по истории,

правда, последовательность событий он помнил не твердо. Учитель много

рассказывал ему о древних греках и римлянах, о древних войнах, о походах

Александра Македонского, о торжестве Юлия Цезаря и о его гибели от руки Брута, о

древнем Египте и о красавице Клеопатре, о Иудейской войне и избиениях первых

христиан римлянами, о походах варваров на Рим и о разграблении вечного города, об

императоре Константине и о его святой матушке Елене, о нашествии мавров на

Испанию и об империи Карла Великого.

Но не успел всего рассказать учитель. Внезапная кончина монаха Аквиора

поставила крест на образовании Гуго и явилась первым признаком скорого

бесповоротного разрыва с детством. И действительно, не прошло и полгода, как отец

отправил сына на службу к своему сюзерену графу Шампанскому.

Пробыв какое-то время у могилы своего учителя, молодой хозяин Пейна, наконец,

направился к часовне. В детстве Гуго часто приходил сюда. Его мать любила молиться

здесь. А в церковные праздники монах Аквиор проводил службы в часовне. И тогда

сюда собирались крестьяне из всех окрестных деревень, было шумно и весело.

Гуго помнил каждый камень, каждую трещинку древнего, потускневшего и

выкрошившегося местами мрамора, каждую деталь облупившейся от времени

мозаики, изображающей Деву Марию и волхвов, несущих дары младенцу Иисусу. Но

больше всего Гуго любил тишину и уединенность этого места, возможно, потому, что,

как ему казалось в детстве, часовня была такой же одинокой и грустной, как и он сам.

Гуго сейчас хотелось даже не столько помолиться Деве Марии и Господу Иисусу

Христу, сколько просто снова, как в далеком детстве, постоять посреди тишины

старинных стен, посмотреть на удивительную, чудесным образом сохранившуюся,

мозаику и послушать, как гудит ветер в узких прорезях окон под самым сводом. Вот

сейчас он войдет внутрь и ничто не помешает ему опять, как когда-то, услышать

знакомый звук…

Но в часовне уже кто-то был.

В двенадцать лет унаследовав титул отца и в семнадцать лет пройдя рыцарское

посвящение, еще неискушенный в политике молодой маркграф антверпенский сразу

оказался вовлеченным в затянувшуюся распрю между императором Священной

Римской империи[27] Генрихом-четвертым и римским папой. Потомок Карла Великого,

воспитанный в лучших рыцарских традициях, как верноподданный вассал, юный

Готфрид посчитал для себя делом чести встать в этом конфликте на сторону своего

сюзерена. Тем более, что те монахи и священники, которых ему с детства приходилось

лицезреть в окружении его матери, Иды, особы набожной, на деле были весьма далеки

от того благого идеала духовной чистоты, который внушался пастве. Многие пастыри,

которых он видел в ту пору вокруг себя, были людьми корыстолюбивыми,

лицемерными, чревоугодниками и развратниками. Служба Господу являлась для них

лишь поводом потуже набить кошелек, посытнее поесть и получше развлечься за счет

своей паствы, в то время, как эта самая паства едва сводила концы с концами,

голодала, пребывала в ужасном невежестве и в отвратительной грязи.

К концу одиннадцатого столетия от Рождества Христова христианская церковь

подошла расколотой надвое амбициями своих лидеров. Византийская ветвь церкви

окончательно отделилась от римской. Конечно, этот раскол ослабил церковь в целом,

разорвав пополам ее организм, но великая схизма породила и ряд событий, в

результате которых власть римского папы в Европе достигла своего апогея. Путем

упорной борьбы, не только политической, но и вооруженной, монах по фамилии

Гильдебранд, вышедший из бенедиктинского аббатства Клюни и сделавшийся

известным как папа римский Григорий-седьмой, добился небывалого до сих пор

могущества церкви, претендуя на титул государя над государями, открыто посягнув

на роль вершителя судеб европейских держав.

Конечно, европейские монархи отнюдь не походили на овечек, безропотных и

покорных своему пастуху. Король немцев Генрих-четвертый, носящий в ту пору

громкий титул императора Священной Римской Империи, никак не желал покоряться

воле понтифика, силой оружия отстаивая свое право по собственному усмотрению

назначать церковных иерархов. Таким образом, в последнюю четверть столетия

вражда между папским и имперским престолами резко обострилась.

Детство будущего герцога Бульонского проходило в арденских горах за

неприступными стенами замка Бульон, воздвигнутого его дедом над чудесной горной

долиной. Готфриду едва исполнилось двенадцать лет, когда умер его отец. И с того

момента Ида Бульонская растила сыновей одна. Эта красивая высокая и стройная

женщина, выданная замуж в восемнадцать лет, искренне любила своего мужа и свято

хранила память о нем: после его смерти она никогда больше не выходила замуж. Всю

свою любовь она отдавала детям, и авторитет ее у сыновей был очень велик. Будучи

набожной, но мудрой и образованной женщиной, она предавала большое значение

обучению детей грамоте и христианским добродетелям.

У юного Готфрида наставником был бенедиктинский монах из обители святого

Вааста в Аррасе. Ида пожаловала этому монастырю обширные земельные наделы из

своего приданного, впрочем, будучи весьма щедрой, одаривала она и другие приходы.

А военным воспитанием детей Иды до самой своей гибели занимался ее родной брат

герцог Готфрид Горбатый, прозванный так из-за увечия позвоночника: в детском

возрасте неожиданно взбесившаяся лошадь сбросила его спиной на камни. Герцог

долго болел, но выздоровел, хотя с тех пор он не мог уже полностью разогнуть спину.

Но, несмотря на физическое уродство, это был великодушный и добрый человек, во

многом заменивший племянникам родного отца. Привязанность к детям сестры,

возможно, объяснялась еще и тем, что своих детей у пожилого герцога никогда не

было.

Готфрид Бульонский рос смелым и решительным от природы мальчиком. Но,

бескорыстный и не расчетливый, лишенный жадности и жажды обладания властью, —

богатство и власть у него уже и так имелись с рождения, — он выше всего ставил не

свои личные интересы, а интересы своего сюзерена, которому и служил много лет

верой и правдой. Он не плел интриг и никогда не скрывал свои истинные чувства,

мысли и намерения от приближенных.

Готфрид был храбрым воином и умелым командиром на поле боя, но по природе

своей не был он ни мстителен, ни жесток. Казни, изредка все же совершавшиеся по

его приказанию, всегда оказывались для него мерой тяжелой и вынужденной. Он не

относился к тем «рыцарям», которые бросаются на свою жертву только тогда, когда

она полностью попадает под их власть. Он смело шел в бой и действовал всегда

открыто, но ловко и стремительно, и, как правило, добивался своей цели, часто

побеждая противников, превосходящих числом и силой, хотя, ведя военные действия

скорее порывисто, нежели планомерно, даром великого стратега он не обладал.

Прирожденная щедрость Готфрида позволяла ему иметь верных друзей и

преданных людей у себя на службе. Ничто не могло отвлечь этого человека от

строгого исполнения взятых им на себя обязанностей рыцарского служения. Ибо он

очень серьезно относился к своей рыцарской клятве и долгу. Он не любил пустые

развлечения, был скромен с женщинами, не особенно интересовала его даже охота —

любимейшая забава знатных сеньоров.

Готфрид всегда старался понять окружающих людей, к какому бы слою общества

они ни принадлежали. Он не был ни высокомерен, ни заносчив и судил о людях более

по делам их, нежели по происхождению. Обычно, он умел выбирать надежных

соратников и редко в них ошибался, но иногда Готфрид все же слишком опрометчиво

полагался на прямодушие и честность других, попадая, порой в расставленные

врагами сети интриг.

Красивый мужчина, широкоплечий, стройный и высокого роста, похожий на

мать голубым цветом глаз и золотистым отливом волос, и унаследовавший, как

говорили, благородные черты лица своего предка Карла Великого, в личной своей

жизни герцог нижнелотарингский был глубоко несчастен. Первая его жена, Маргарита

Баварская, которую он любил безумно, и с которой прожил шесть счастливых лет,

пала жертвой чумы. Но от первого брака Бог не послал ему детей, и через три года

после смерти первой жены Готфрид женился на Эльзе Бременской. Но через полтора

года после свадьбы она умерла во время родов. С тех пор устроить личную жизнь

Готфрид более не решался.

В самом начале своей военной карьеры Готфрид едва не пал под

натиском врагов. Желая отомстить за то, что он, тогда еще совсем юноша, вместе со

своим дядей не примкнул к саксонскому мятежу, а поддержал законного своего

сюзерена, императора Генриха-четвертого, несколько мятежных немецких баронов

Саксонии выступили войной против Нижней Лотарингии. Предводители этих

мятежников собрали многочисленное войско и осадили замок Бульон. Но Готфрид и

его дядя не испугались их и под стенами своего замка дали врагам решительное

сражение. В тот день, прямо на поле боя, дядя посвятил Готфрида в рыцари.

Лотарингцы сражались отчаянно. Силы были не равными, и исход битвы чуть не

погубил юного маркграфа антверпенского. Но, когда положение уже казалось совсем

безвыходным, неожиданно пришел на помощь сам император.

На всю жизнь Готфрид запомнил то страшное поле боя, усеянное трупами

лотарингских и саксонских рыцарей и простых кнехтов. Их окружили. Вражеская

стрела, пущенная из арбалета с близкого расстояния, пробила доспехи его дяди, и он

умер на руках Готфрида. Тогда семнадцатилетний мальчик собрал вокруг себя всех

рыцарей, оставшихся от лотарингского войска и повел их в последнюю безнадежную

атаку на стену, ощетинившейся длинными копьями панцирной пехоты саксонских

баронов, с единственной целью — погибнуть достойно. И в тот самый момент, когда

гибель казалась Готфриду уже неизбежной, из леса в тылу врагов затрубили боевые

рога, и из чащи вышли имперские отряды, обратив противника в бегство. А во главе

войска в золоченом шлеме и со сверкающим на солнце высоко поднятым мечом в

правой руке, верхом на огромном белом коне, перед юным Готфридом предстал сам

император Генрих. И саксонцы бежали перед ним в ужасе. Сквозь эту беспорядочно

бегущую толпу, бросающую оружие, император подъехал к Готфриду и по-отечески

обнял его. Саксонский мятеж был разгромлен. За ту помощь в труднейший момент

жизни Готфрид был искренне признателен своему сюзерену. Поэтому, когда вскоре

вспыхнула война Генриха с папой римским, Готфрид ни секунды не колебался на чью

сторону встать. И долгие годы длилась эта война, в которой главными врагами

Генриха-четвертого выступали папа Григорий-седьмой, маркграфиня тосканская

Матильда, мятежные правители немецкого юга и итальянского севера.

Папа римский Григорий-седьмой всю свою жизнь боролся с обмирщением

церкви: с симонией, с назначением епископов и священников светскими властями за

мзду и с нарушением канонических правил. Он требовал строгого запрещения

духовенству вступать в брак, что, как он заявлял, ведет к созданию «духовных

династий» и к растаскиванию церковного имущества.

Готфриду же казалось, что этот жадный папа борется не столько за духовное

преображение церкви, а, как и все другие высокопоставленные «духовные лица»,

известные ему, в первую очередь жаждет власти и безразденого права распоряжаться

церковными богатствами, что, конечно же, не могло вызвать у Готфрида никаких

симпатий. В подтверждение этого предположения говорило хотя бы то, что раньше, не

будучи еще папой римским, вышедший из монастырской братии клюнийских

бенедиктинцев, Гильдебранд занимал должность казначея при папском дворе.

В конце концов, после долгих лет препирательств папы с Генрихом-четвертым из-

за права назначать епископов и архиепископов, в 1076 году, в Вормсе, император

объявил о низложении надоевшего ему папы. Но папа не остался в долгу и, в свою

очередь, объявил императора отлученным от церкви, низложенным с императорского

трона, а его подданных — свободными от присяги и повиновения ему. Подстрекаемые

папой, мятежные немецкие герцоги собирались судить Генриха на рейхстаге в

Аугсбурге. Со дня на день назревала война, а Генрих еще не собрал достаточного

количества войск: денег в казне не хватало. Чтобы выиграть время, Генриху-

четвертому ничего не оставалось, как только попытаться примириться с папой.

В январе 1077 года император был вынужден пойти на покаяние к папе в замок

Каносса, находящийся в северной Италии. Зимой Генрих преодолел горы, и без

оружия, взяв с собой, в надежде разжалобить папу, жену и маленького ребенка,

преодолев страшные кручи и перевалы, в сопровождении нескольких стариков-

епископов появился император у стен папской крепости. Сняв все знаки королевского

достоинства, голодный, босой, в одной власянице, с непокрытой головой, три дня

стоял и мерз император на снегу перед замком. Все это время епископы, древние

старики, пришедшие с Генрихом, пытались уговорить папу пустить Генриха в замок.

Наконец, папа сжалился над ним и приказал открыть ворота. В присутствии седого

аббата Клюни, олицетворявшего преданное папству монашество, и красавицы-

графини Матильды Тосканской, самой могущественной правительницы средней

Италии и, как говаривали, любовницы понтифика, папа заставил Генриха, стоя на

коленях, признать себя неправым, отказаться от гордыни и смириться перед церковью.

Генрих исполнил все это, но того «покаяния» никогда уже не простил папе. И,

конечно, конфликт не мог закончиться таким унижением одной из сторон. Более того,

папа упорно продолжал его разжигать, подбивая мятежных немецких баронов избрать

себе вместо Генриха нового короля. И они избрали-таки своим королем родственника

Генриха, герцога Рудольфа Швабского, что немедленно привело к началу военных

действий.

Двадцати одного года от роду Готфрид Бульонский был уже опытным и

закаленным в боях командиром, прославившимся своей храбростью на службе у

императора в многочисленных стычках с вечно недовольными саксонцами, и, когда

началась война с папством, Готфрид сразу же оказался в первых рядах имперского

войска. В 1080 году в битве под Моелсеном он сошелся лицом к лицу с королем

мятежников Рудольфом, утвержденным на престоле папой римским в пику Генриху, и

нанес Рудольфу в поединке смертельную рану, обратив, таким образом, войска

папских сторонников в бегство.

Но смерть Рудольфа не остановила войну. В самый разгар военных действий

Готфриду донесли, что мятежники во главе с графом Намурским вновь осаждают его

родовой замок Бульон. Получив это известие, со своими рыцарями Готфрид был

вынужден единственный раз покинуть армию своего сюзерена и поспешить на

выручку собственной семьи.

Проделав тяжелейший зимний переход через Альпы, отряды герцога подоспели

как раз вовремя, чтобы разбить войска графа Намурского: в осажденном замке Бульон

уже кончались припасы.

Летом Готфрид продолжил военную кампанию на стороне Генриха. Та война, как

и, наверное, война любая, была беспощадной, и в той войне Готфриду Бульонскому

пришлось поднять оружие против своей двоюродной тетки маркграфини Матильды

Тосканской, при дворе у которой три года, до тех пор, пока ему не исполнилось

четырнадцать лет, юный Готфрид когда-то служил пажем.

В 1084-м они с императором Генрихом, наконец, преодолели сопротивление

армии маркграфини Тосканской, вошли в Рим и изгнали папу. Правда, и это событие

не стало окончательной победой для императора, который, будучи не в силах простить

Григорию-седьмому своего унижения в Каноссе, добивался полного торжества над

понтификом.

Будучи в Риме, Генрих все-таки успел посадить на папский трон епископа

Равеннского Гвиберта, принявшего имя папы Климента-третьего, и короноваться

короной Священной Римской Империи из его рук. Но с юга Италии Григорий-седьмой

призвал себе на помощь грозных нормандских воителей, потомков викингов,

захвативших юг Италии и Сицилию. С их предводителем Робертом Гвискаром

(Хитрым) папа заранее заключил союз. Перед этими свирепыми потомками воителей

Севера армия императора оказалась бессильной, и даже лотарингцы Готфрида

Бульонского вынуждены были отступить.

Правда, папа несколько переусердствовал. Явившиеся в Рим по его зову,

норманны, прогнавшие антипапу Климента и императорские войска, предали заодно

разгрому и грабежу весь Рим. Теперь уже и возмущенное римское население

поднялось против понтифика, и папа Григорий вынужден был снова бежать к

норманнам за помощью. Но, не получив на этот раз от Роберта Гвискара ничего, кроме

гарантий безопасности своей персоны, понтифик через год умер в Салерно. Только

тогда император Генрих смог, наконец-то, перевести дух.

Избранный на юге Италии в 1086 году преемником Григория-седьмого,

смиренный папа Виктор-третий вернулся в хорошо укрепленный монастырь-замок

Монте-Кассино, где, правда, спустя несколько месяцев скоропостижно скончался.

Только через полгода после смерти Виктора-третьего, в 1088 году, под именем

Урбана-второго папой был избран некий Одон, епископ Остии, тоже, как и Григорий-

седьмой, выходец из аббатства Клюни и, как оказалось, достойный приемник

политики Гильденбрандта. И вскоре императору опять пришлось взяться за оружие. В

1090 году он снова двинул свои войска в Италию. Но Готфрид Бульонский в этом

походе уже не участвовал. Готфрид к тому времени сильно изменился.

Император Генрих-четвертый очень уважал доблесть своего верного вассала

Готфрида и всячески превозносил его на словах, на деле же, многие годы, никак

особенно не оценивая его заслуги. Только в 1089 году, через тринадцать лет после

смерти своего бездетного дяди, Готфрид, наконец, получил из рук императора

герцогскую корону, оставаясь до этого момента маркграфом антверпенским, и то

только благодаря наследованию титула от отца. Но и теперь герцогская корона была

дана ему не в собственное владение, а лишь на правах бенефиции[28]. Император

Генрих-четвертый был жаден.

Сразу же после коронации Готфрид вернулся из Ахена в родной замок и застал

свою матушку тяжело больной. «Вряд ли она поправится, это неизлечимая болезнь»

— говорили ему постоянно кормящиеся в замке странствующие монахи и лекари-

шарлатаны. Не жалея золота, Готфрид немедленно послал за лучшими врачами

Европы. Приехал даже сам придворный целитель императора далекой Византии

глубоко образованный старый грек, знающий девять языков и изучивший от корки до

корки сотни инкунабул[29] по медицине, но помочь больной не смог и он.

Больная, между тем, все слабела. Наступил день, когда она даже не смогла

приподнять голову, чтобы выпить очередной лечебный отвар. Ида Бульонская

умирала, она впала в забытье и два дня уже лежала неподвижно, почти не

обнаруживая признаков жизни.

Мрачная атмосфера царила в замке. Готфрид и его младший брат Балдуин по

очереди дежурили у постели больной. С каждым днем надежда на выздоровление

матери таяла, и Готфрид не находил себе места, предчувствуя скорую смерть самого

близкого человека. Он простаивал часами перед иконами и молился, но молитвы его

не были смиренными. «Боже, как же ты жесток! — Стоя на коленях перед распятием

говорил герцог Всевышнему. — Ты уже отнял у меня отца, родного дядю, двух жен и

младенца! Неужели же, Господи, этих жертв Тебе недостаточно? Неужели Тебе так

трудно послать исцеление моей бедной матушке? Или Ты не в силах? Но этого не

может быть, раз Ты сотворил весь этот мир. Может, Ты не желаешь помочь, потому

что хочешь очередной жертвы во Имя Твое? Назови, и я принесу эту жертву Тебе.

Неужели Ты корыстен? Но тогда чем же Ты лучше дьявола?»

Вдруг, хмурым осенним вечером, когда надежда на выздоровление матери совсем

покинула герцога, какой-то незнакомый человек средних лет, довольно высокого

роста, по виду духовного звания, в сером плаще поверх монашеской рясы и с крестом

из светлого металла на груди, подъехал на белой лошади к воротам замка. Он назвался

странником из Святой Земли, сведущим в исцелении. Его впустили без лишних

вопросов, не столько потому, что кто-то верил в способности этого никому

неизвестного человека исцелить безнадежно больную мать герцога, а просто потому,

что в замке Бульон издавна было заведено принимать пилигримов. Но этот странник

не походил на простого нищенствующего монаха. Он был опрятен. От него приятно

пахло. Его чистая одежда, его осанка и манера держаться и говорить, его уверенная

походка и твердый взгляд выдавали в нем человека благородного и даже как будто

обличенного властью. Войдя, он, не востребовав провожатых, сразу же нашел путь в

покои больной, ни на секунду не заплутав в извилистых замковых коридорах, где и

опытные слуги часто блуждали, не находя с ходу нужных лестниц и поворотов.

Беспрепятственно прошел странник наверх в покои донжона, и ни один стражник не

остановил его.

Словно внезапный сильный порыв ветра, пилигрим распахнул тяжелую дубовую

дверь и предстал перед глазами Готфрида и его ближайшего окружения, собравшихся

в небольшом зале, примыкающем к спальне больной. Здесь были родственники,

приглашенные лекари, духовные лица, многочисленные придворные и прислуга.

В помещении было душно и мрачно. Множество свечей на железных

перекладинах грубых люстр, подвешенных на цепях в центре зала и стоящих по углам

масляных ламп, чадя, выбрасывали копоть на сводчатый потолок. Но то ли от резко

распахнутой двери, то ли от пронесшегося по залу сквозняка, большая часть свечей и

чадящие лампады вдруг погасли. Сразу же смолкли, словно оборвались, и все

разговоры. И в наступившей тишине только три свечи перед иконой Девы Марии

продолжали гореть ровным пламенем. Но пламя этих трех свечей вдруг стало таким

ярким и чистым, что света в зале оказалось не меньше, а, напротив, гораздо больше. И

это освещение отчего-то сделалось мягким и золотистым, подобным утреннему свету

летнего солнца. Все присутствующие были потрясены, когда, вместо приветствия,

вместо того, чтобы пасть ниц перед знатными особами и назвать себя, влетевший в зал

человек в монашеском платье раскатисто произнес, обратившись к одному только

герцогу:

— Прикажи, чтобы вышли все! Ибо время дорого.

Никто из присутствующих не знал вошедшего. Но, судя по его манере не

церемониться с грозным властителем Нижней Лотарингии, многие подумали, что

Готфрид с этим человеком, по крайней мере, знаком. Эти двое и роста были почти

одинакового, и фигуры их были похожи, и даже в лицах было что-то общее, хотя бы

одинаковый цвет глаз. Поэтому со стороны легко могло показаться, что двое этих

людей близкие родственники. На самом же деле, Готфрид Бульонский никогда прежде

не видел ворвавшегося в покои своего замка человека, и никто еще не успел доложить

ему о прибытии незнакомца. В любое другое время, и при любых других

обстоятельствах, Готфрид, наверное, приказал _______бы схватить наглеца немедленно и

запереть в подземелье замка, но сейчас он не мог этого сделать, ибо что-то внутри,

что-то очень сильное и повелительное, заставляло доверять этому человеку и

подчиняться ему безоговорочно. Странная робость охватила герцога. Готфрид в тот

момент почувствовал за этим человеком такую великую власть, перед которой его

герцогская корона вдруг показалась ему смехотворной игрушкой.

— Выйдите все. Время дорого. — Проговорил герцог, повторяя слова

странника, и сам первым направился к выходу.

— Нет. Ты один должен остаться. Только ты один. — Тихо, но твердо сказал

странник, положа герцогу на плечо руку. И от руки пилигрима шло необычное

сильное тепло, наполняя тело герцога удивительной легкостью.

Тогда герцог впервые заглянул этому человеку в глаза, и ему показалось, что

глаза странника из своей глубины излучают теплый огонь, на который хотелось

смотреть и смотреть. Взгляд этих глаз завораживал, словно приковывая к себе. Как

будто две широкие дороги, сходясь в одну, уходили куда-то вдаль сквозь голубые

глаза монаха. И, странное дело, там, в глубине глаз странника, Готфрид увидел себя

самого, исхудавшего, оборванного, в одном лишь, забрызганном кровью, исподнем,

бредущего босиком на фоне странных зданий неизвестного города с безумным

выражением глаз и с окровавленным мечом в руке. Видение было необычайно четким

и поглотило Готфрида целиком, так, что все мысли его остановились. Ибо в тот

момент он почему-то точно знал, что видит свое будущее. Ему казалось, что

несколько минут он простоял как вкопанный, сосредоточившись на открывшемся ему

видении, не в силах сдвинуться с места. Он даже не заметил, как все люди, бывшие в

зале, покинули помещение, и как он сам, вместе с пилигримом, прошел в соседнюю

комнату и оказался за драпировками перед постелью Иды Бульонской.

Накрытая теплыми меховыми пледами, умирающая лежала на спине неподвижно,

лишь хриплое прерывистое дыхание говорило о том, что эта женщина все еще жива.

Ее лицо, когда-то красивое, теперь более всего напоминало желтый восковой слепок.

— Встань в головах своей матери и проси Господа о помощи. — Властно

сказал монах.

— Я давно потерял веру в него. — Тихо произнес герцог.

— Тогда призови на помощь всю свою любовь к матери. Думай о ней и не

мешай мне.

От этого целителя, завораживающего взглядом, Готфрид ожидал сейчас любых

способов лечения, каких угодно чудодейственных пиявок, трав, микстур и мазей, но

то, что произошло, в ожидания герцога никак не укладывалось. Незнакомец вплотную

приблизился к постели больной и, вытянувшись во весь свой высокий рост,

распростер над ней руки ладонями вниз. Сначала он как бы ощупывал что-то в

воздухе, а затем, закатив глаза, запел странную молитву на неизвестном языке. В

молитве этой преобладал звук «О», переходящий в звук «М». Никогда прежде герцог

не слышал подобного пения. Целитель пел молитву таким низким гортанным голосом,

и такой мощью был наполнен этот голос, что задрожал весь воздух в комнате, мало

того, явственно задрожали все камни стен, пола и потолка. Готфриду, человеку вовсе

не робкому, не однажды уже смотревшему прямо в глаза смерти, стало страшно, и

возникло сильнейшее желание выбежать из спальни, но, непрерывно думая о матери,

и всей душой желая ей исцеления, он преодолел свой страх и продолжал наблюдать за

действиями пилигрима. Тот, между тем, повернул ладони вверх и, о чудо, с

закопченных камней арочного потолка в руки монаху потекли струйки золотистого

света. Крохотные язычки золотистого пламени выходили из камня и накапливались в

воздухе между руками странника, свиваясь в ослепительно яркий клубок золотого

огня. И вид этого огненного сгустка, висящего без опоры, поражал герцога. Монах

продолжал петь свою молитву, и камни башни по-прежнему дрожали, а сгусток

пламени все увеличивался. Наконец, странник напрягся, и, казалось, тело его

натянулось как струна: тронь и зазвенит. В этот момент он больше напоминал

каменную статую, нежели человека. Но вот, пилигрим повернул ладони навстречу

друг другу, и огненный шар между его руками начал вращаться и засветился

настолько ослепительно, что герцог невольно зажмурил глаза. Но, к удивлению

Готфрида, он и закрытыми глазами продолжал так же явственно видеть

происходящее. Невероятный золотой свет слепил его мозг, прожигая, казалось, все его

существо насквозь. Огненный шар в руках монаха теперь вращался так стремительно,

что превратился в вихрь пламени. Внезапно странник прекратил петь свою,

сотрясающую стены, молитву, и повернул ладони вниз. И Готфрид увидел, как

огненный вихрь устремился вниз и вошел в тело его матери. Страшная судорога

исказила ее лицо, все члены ее задергались, и герцогу показалось, что она умирает в

ужасной агонии. Но тут герцог заметил, как черная текучая тень вытекла из-под

больной на пол и быстро исчезала в щелях между каменных плит пола. Затем волны

золотого света пробежали по телу его матери, и она затихла, а дыхание ее сделалось

ровным. Волшебный свет погас, и в комнате снова наступил полумрак, рассеиваемый

тусклым пламенем камина и единственной свечей, зажженной перед большим

серебряным распятием в углу. Монах опустил руки и, покачнувшись, грузно сел в

ногах больной.

— Кончились мои силы, — произнес он, и голос его звучал глухо и слабо, и

это был голос сильно вымотанного человека.

Только тогда герцог снова обрел дар речи:

— Что с ней? — Спросил герцог о матери.

— Она теперь просто спит. Скоро она проснется здоровой. Но слабость

оставит ее лишь через несколько недель.

— Кто вы, странник? Вы волшебник, вроде Мерлина? Или вы из рода

Нибелунгов, о которых ходят легенды? Как вы держите пламя голыми руками? Кто

дал вам власть над миром огненным? Может, вы демон? — Тихо спросил Готфрид,

садясь рядом с монахом.

— Я тот, кто пришел помочь именем Иисуса Христа и Отца Его Господа Бога.

— Был ответ.

— Но я не верю… не верил в Бога.

— Зато Бог верил в тебя, сын мой. И раз ты сейчас видел свет в руках моих, то

путь служения Ему не закрыт для тебя. Иначе ты либо ничего не узрел, либо не

выдержал бы этого света. Ибо то, что ты видел, есть Свет Господа и не всем дано

видеть его.

— Но я всю жизнь шел против Бога. Я воевал с ним...

— Ты воевал с папой римским. С человеком, стремящимся к власти. Ведь

именно так ты думал, верно? Да, ты совершил много грехов и много крови на руках

твоих, но ты не монах, а воин. И для покаяния у тебя еще есть время, ибо путь к

Господу лежит не через внешнее, а лишь через сердце.

— Как же зовут вас, святой отец?

— Зови меня братом Мори.

— Как мне отблагодарить вас, брат Мори?

— Я очень устал. Предоставь мне кров, отдых и пищу.

Так герцог Готфрид Бульонский познакомился с человеком, изменившим всю его

дальнейшую жизнь. И теперь герцог подъезжал к воротам Труа с огромным желанием

увидеть этого удивительного человека еще раз.

Кортеж герцога приблизился к городским воротам на расстояние полета стрелы и

остановился. Вперед выехал лотарингский герольд, а за ним — три трубача и два

знаменосца. Знаменосец герцога Вальтер и знаменосец епископа Лютехского Герман.

Напротив ворот медные трубы протрубили, и герольд громко объявил о прибытии

герцога Нижней Лотарингии и его родственника епископа Лютехского. Тут же в ответ

множество рогов дружно грянули со стен города, ворота распахнулись настежь, и

навстречу герцогу выехал кортеж правителя Шампани, заранее приготовленный, и

дожидающийся только сигнала.

Сначала из городских ворот выехали знаменосцы. Их было трое. Один нес знамя

Шампани, второй — знамя Блуа, а третий — Шартра. Следом, в сопровождении пажей

и придворных выехали сами владетельные графы — братья из дома Блуа.

Справа на красивом черном жеребце выступал Гуго, граф Шампанский, хозяин

Труа. Слева на большом гнедом коне восседал Стефан, граф Блуасский и Шартрский.

Братья выглядели очень разными. Юный граф Гуго де Блуа, которому совсем недавно

исполнилось семнадцать лет, был облачен в строгий темно-синий камзол, обшитый

серебряной нитью, и наброшенный на плечи плащ такого же цвета. Никаких

украшений, кроме трех колец, на нем не было. Стефан, возраст которого неумолимо

приближался к пятидесяти, напротив, был одет броско и вызывающе. Одна штанина

обтягивающих жирные ляжки графа рейтузов была красная, а вторая — белая. Таким

же двухцветным был и камзол, расшитый золотом. Толстую шею графа украшало

ожерелье с огромными граненными самоцветами, на руках сверкали массивные

золотые браслеты, а кольцами был украшен почти каждый палец.

Насколько первый из братьев был худ, бледен и застенчив, настолько второй был

тучен, краснощек и заносчив. Такими не похожими братья казались не только с виду, а

и по самому своему складу. И, если бы не некоторое внешнее сходство черт лица и

формы носа, доставшейся каждому из них от отца, можно было бы решить, что братья

они лишь по названию. Действительно, матери у них были разные. Стефан был

рожден от первой супруги графа Тибо Шампанского, Жерсенды Мэнской, а Гуго –– от

второй жены Тибо, Алисии де Валуа. Поэтому братья походили друг на друга так

незначительно. Характер и манеры их были и вовсе совершенно различными: Гуго

говорил тихо, тонким голосом, строя фразы обдуманно и деликатно, а Стефан —

громко, низким басом, не стесняясь в выражениях.

—Рад приветствовать вас, славный герцог, и вас, многоуважаемый епископ на

земле Шампани. Добро пожаловать в столицу нашего края. — Очень учтиво

приветствовал прибывших граф Гуго.

—Приветствую гостей от имени дома Блуа! — Гаркнул Стефан просто и ясно.

—Приветствую достойных графов от всей Нижней Лотарингии. — В тон ему

ответил герцог на хорошем норманно-французском. А усталый епископ вместо

приветствия сказал «Во имя Христа!», поднял руку и осенил графов крестным

знамением.

На этом церемония встречи завершилась, знатнейшие шампанцы и лотарингцы

смешались, и все вместе въехали в городские ворота. Основная же часть охраны

герцога, как и весь его обоз, кроме пары закрытых повозок, остановились вне

пределов городских стен, разбив палаточный лагерь. Под восторженные

приветственные крики горожан кортеж знати быстро проследовал по главной улице

Труа и скрылся за оградой дворца.

Зрелище для народа закончилось. Праздные горожане неохотно разбредались по

домам, а незнающий отдыха рабочий люд снова брался за дело. Не считая того, что

город был нарядно украшен разноцветными флажками, а церковные служки в честь

приближающейся Пасхи и приезда гостей щедро раздавали милостыню возле церкви,

ничего интересного в тот день до самого вечера не происходило. Не было на площади

ни ярмарки, ни клоунады: город затих и загодя готовился к предстоящим послезавтра

пасхальным торжествам.

Гуго де Пейн еще некоторое время наблюдал, как лотарингские воины и обозники

расставляют шатры, устраивают свой лагерь подле городских стен, а затем тоже

спустился с башни и пошел в гостиницу. Здесь его уже ждало известие: его искал

судебный пристав. Завтра утром должен был состояться суд над Бертраном де Бовуар,

и де Пейна вызывали в качестве свидетеля.

Де Пейн нашел себе место в углу гостиничной харчевни и заказал обед. Пока не

слишком шустрые гарсоны накрывали на стол, Гуго рассматривал публику. Кого

только здесь не было! Справа от него расположилась компания бенедиктинских

монахов в черных рясах. Напротив четверо купцов с жадностью поглощали обильный

обед, а за дальним столом несколько бродячих проповедников в серых шерстяных

плащах ели весьма скромную пищу. Слева обедали военные люди из далекой

Испании, а дальше сидели несколько рослых рыцарей из Фландрии и Нормандии.

Гуго разглядел даже двух людей короля Франции с золотыми лилиями на одежде.

Публика казалась совершенно разнородной, но что-то этих людей явно объединяло.

От Гуго не укрылось, что эти люди приветствуют друг друга особым образом.

Приветствуя друг друга, все они прикладывали правую руку к сердцу, слегка

наклоняли голову и говорили: «во имя Христа!». К тому же, Гуго видел среди них

многих из тех, кто не так давно жадно внимали наставлениям аббата Мори. «Видимо,

это и есть члены того самого братства, о котором говорил аббат», — решил де Пейн.

Едва он закончил трапезу и направился в свою комнату, когда какой-то мальчик в

синем плаще с лазурной полосой на груди окликнул его. Оказалось, что это

посыльный паж из дворцовой челяди графа Шампанского. Граф самолично приглашал

Гуго во дворец на аудиенцию. Гуго расплатился за обед, и паж проводил его во

дворец, который в этот день усиленно охранялся не только рыцарями графа, но и

людьми приезжего герцога. В старой боковой галерее, где не было никого, его

попросили подождать. Паж нырнул в низенькую боковую дверь и исчез. Де Пейн

остался один.

Уже полчаса Гуго де Пейн в одиночестве прохаживался по галерее в

резиденции графов Шампанских. Рассматривая гобелены на стенах, он вспоминал, и

тени прошлого вставали перед молодым рыцарем из небытия. Когда-то здесь, под

кровом этого огромного здания, в маленькой сырой комнатенке больше похожей на

сырую монастырскую келью начиналась его служба, здесь в свои одиннадцать лет он

оказался совсем один. Отец Гуго де Пейна был очень доволен, что благодаря случаю

сумел ловко пристроить сына пажом ни к кому-нибудь, а к могущественному

Теобальду де Блуа, графу Блуаскому, Шартрскому и Шампанскому, земли которого

сильно превосходили размерами собственные земли самого короля Франции.

А дело было так. Как-то в один из теплых летних дней 1081 года от Рождества

Христова в Пейн прибыл большой отряд. Таких красивых всадников маленький Гуго

еще не видел. Словно бы ожили его любимые сказки, и сам король Артур со своими

блистательными рыцарями въехал в забытый всеми Пейн. Прекрасные кони, яркие

дорогие одежды, сверкающая сталь оружия и доспехов, золото и разноцветные

драгоценные камни на шлемах, рукоятях мечей и даже на конской упряжи — все это

великолепие присутствовало в избытке в многочисленной свите приехавшего графа.

Теобальд де Блуа, владетель Блуа, Шартра и Шампани, остановился в Пейне всего

на один вечер. В поездке по стране графа сопровождал его гость, иностранный

епископ, приехавший в Шампань из далекой Италии. Как теперь понимал Гуго,

священник этот представлял интересы папы Григория-седьмого. Поверх красной

шелковой сутаны у него на груди на массивной золотой цепи висел большой,

усыпанный крупными бриллиантами, крест, сверкающий на солнце так ослепительно,

что даже трудно было смотреть. А на голове церковного иерарха громоздилась

высокая, украшенная самоцветами, шапка.

За ужином священник сидел рядом с графом, и они беседовали на латыни.

Маленький Гуго в это время находился возле отца, поскольку де Пейн-старший хотел

представить сюзерену единственного сына, в надежде, что граф, быть может, из

милости возьмет ребенка к себе на службу. Действительно, вскоре мальчика подвели к

Теобальду де Блуа, и отец представил мальчика, как горячо любимого единственного

наследника.

Гуго сначала очень растерялся. Он впервые видел так близко от себя столь

знатного и влиятельного человека и не знал точно, как себя следует вести в

присутствии подобных особ. Мальчику казалось, что чуть ли не сам сказочный король

Артур находится перед ним. Подумать только! Этот человек, этот граф, управляет

огромной территорией, даже большей, чем домен короля Франции, распоряжается

тысячами жизней и имеет право карать и миловать любого! От страха и смущения

маленький Гуго только низко поклонился и пробормотал что-то невнятное, какую-то

случайно запомнившуюся фразу из сказок про рыцарей Круглого Стола. Он сказал

какую-то нелепицу, вроде: «Весь к вашим услугам от пяток до кончиков ушей,

монсеньер». Когда он поднял голову, граф улыбался, а его большие серые глаза

пристально смотрели на Гуго. Но взгляд этот не был тяжелым. Напротив, мальчик

почувствовал в глубине этих серых глаз участие и теплоту. И страх его перед графом

сразу прошел.

— Что вы можете сказать, святой отец, об этом ребенке? — Обратился на

латыни граф Шампанский к своему гостю.

И итальянский священник, в свою очередь, стал внимательно рассматривать Гуго.

Но Гуго не боялся этого старика в роскошном одеянии: карие глаза священника

излучали доброту.

— Я вижу, что из него вырастет хороший воин. Мальчик крепкий и развит

физически.

— Пожалуй, — согласился граф, — во Франции много физически развитых

мальчиков, из которых получаются хорошие воины. Жаль только, что они

невежественны и, вырастая, часто начинают драться между собой. Я мечтаю о

просвещении, святой отец. Было бы чудесно преподавать этим детям, например,

латынь. Ведь это древний язык Великого Рима. Но, боюсь, наша церковь никогда

этого не позволит. Ведь ей нужна паства. Овцы. Бараны. А если эти бараны станут

умными, то как же их пасти? Они тогда и без пастухов обойдутся.

— Вы не правы, граф. Церковь была бы рада, если бы паства ее умела хотя бы

самостоятельно читать Священное Писание. Но, к сожалению, уже много веков

народы Европы пребывают во тьме варварства, и очень мало рождается людей,

наделенных искрой Божией и желающих приобщиться к знаниям. После того, как

погибло величие Рима, повсеместно исчезли и образовательные учреждения. Варвары

не желали ничего знать и разрушали все непонятное им. И в наше время, пожалуй,

остатки старинных знаний сохранились лишь в монастыре Клюни, при дворе папы, и в

двух-трех отдаленных аббатствах Ирландии и Англии, чудом уцелевших в страшные

годы нашествий. Поэтому, даже если бы интерес к знаниям вдруг возник,

просвещение для всех просто немыслимо из-за отсутствия достаточного количества

образованных людей, способных передавать свои познания другим, и, посему,

большинству детей суждено оставаться невежественными всю жизнь.

Почему-то последняя фраза ужасно обидела маленького Гуго, и он, вдруг, к

удивлению всех присутствующих, выпалил на латыни:

— Я совсем не невежественный, я знаю латинский алфавит!

Граф и священник очень удивились этой неожиданной реплике ребенка. Но

нисколько не обиделись. Наоборот, оба заулыбались, и священник спросил:

— Кто научил тебя, мальчик, латинскому языку, забытому ныне в землях

Галии?

— Мой учитель, странствующий монах Аквиор, ваше высокопреосвященство.

— А можно мне переговорить с ним, где он?

— Он умер, ваше высокопреосвященство.

— Как жалко! А чему еще он учил тебя?

— Греческому, немного арабскому и чуть-чуть иудейскому, а еще истории,

географии и математике, только вот я ничего почти не запомнил…

— А откуда был твой учитель? Из какого монастыря?

— Он был из бенедиктинского монастыря в Ирландии, ваше

высокопреосвященство.

— Вот, граф, что я говорил вам? Не все безнадежно в Европе. Не все еще

погибло, раз в Ирландии бенедиктинцы до сих пор хранят древние знания!

— Да, похоже, вы были правы, святой отец. Надежда на лучшее еще есть. —

Произнес граф.

Потом граф потрепал мальчугана по голове и сказал де Пейну старшему:

— У вас замечательный сын, шевалье! Надеюсь, вы не будете против, если я

возьму его к себе на службу?

Граф Теобальд был уже пожилым человеком. Возраст его неумолимо

приближался к семидесяти годам, и граф, как никогда раньше, нуждался в уединении

и покое. Наверное, поэтому последние годы жизни Тибо проводил в Труа, куда он

перебрался из городка Блуа, столицы своих владений, после разрыва отношений со

второй женой, Алисией Валуа, которая была на два десятка лет моложе и строила рога

престарелому мужу.

Около двух лет Гуго де Пейн пробыл одним из шести пажей графа. Поскольку

пожилой граф выезжал мало, пажи, в основном, прислуживали ему на посылках и за

столом: бегали с поручениями по всему городу, расставляли на столах посуду,

разливали вино и приносили еду из кухни. Конечно, и военным упражнениям в

воспитании юных пажей уделялось много внимания, но эти занятия, все же, еще очень

походили на игры. Как и положено детям, пажи много резвились, скакали и бегали,

размахивая учебным деревянным оружием и атакуя тренировочных деревянных

рыцарей, и эти игры, пожалуй, были единственной радостью: маленьким пажам при

графском дворе, где любили строгий порядок, жилось нелегко. Поднимались они еще

затемно — старшие товарищи, оруженосцы, будили их, не давая малышам

залеживаться в постели. Позже, когда де Пейн сам сделался оруженосцем, у него уже

сформировалась привычка, и он всегда просыпался очень рано.

В оруженосцы де Пейна произвели в четырнадцать лет. То тоже были трудные

годы. Обязанностей у юных оруженосцев графа хватало с избытком. Ежедневно

нужно было накормить и подготовить коня, почистить оружие и доспехи, успеть

наскоро позавтракать самому. А потом приходил военный наставник, безземельный

рыцарь Арнольд де Валиньи, человек суровый, грубый и безжалостный, побывавший

во множестве сражений, и начинались изнурительные упражнения с лошадьми и

оружием. В любую погоду де Валиньи заставлял начинающих оруженосцев бегать по

окрестным холмам в доспехах и при полном вооружении, сражаться друг с другом

железными тупыми мечами, метать дротики, кинжалы и топоры, пешими и конными

преодолевать препятствия, соревноваться в стрельбе из луков и арбалетов, состязаться

в бешеных скачках. И так до обеда. А на самом обеде Гуго, вместе с двумя другими

оруженосцами и несколькими пажами, должен был прислуживать графу и находиться

все время за его спиной для охраны и на случай возможных поручений. Потом,

обычно, следовала небольшая передышка, во время которой юный Гуго де Пейн, как и

другие оруженосцы графа, успевал пообедать остатками блюд с графского стола.

Гуго не любил все эти свои обязанности прислужника, но такое обучение дворян

было принято в ту пору повсеместно, и он мирился с этим, а потому исполнял все

порученное прилежно. От старших он слышал не раз, что обучение дворян у графа

Шампанского еще очень мягкое, по сравнению с дворами других государей, более

молодых и энергичных. Например, Тибо не требовал от оруженосцев спать на полу

поперек входа в его покои, потому что покои графа всегда, и днем, и ночью, охраняли

несколько седых опытных ветеранов, преданных старому графу еще с его молодости.

После обеда старый граф Тибо почти всегда занимался делами: он судил

подданных, принимал просителей и посланцев знатных сеньоров, своих и чужих

вассалов, иностранцев, а то и гонцов самого Филиппа, короля Франции. Правда,

застарелый конфликт между Капетингами и домом Блуа до сих пор мешал

налаживанию хороших отношений с короной. Еще отец Тибо, граф Эд-второй де Блуа

был серьезно обижен на короля Роберта Благочестивого и выступал против монарха с

оружием в руках. Да и сам Тибо в молодости не избежал открытого противостояния с

королем Генрихом-первым. Поэтому в старости граф Тибо вел самостоятельную

политику, подчиняясь королю лишь формально. Он сам принимал решения, взимал

налоги и устанавливал законы на своей территории. Будучи обученным грамоте, он

самостоятельно писал указы на норманно-французском языке, всегда заранее

обсуждая их содержание с советниками.

Граф сразу заметил что единственный сын владетеля Пейна обладает смирным от

природы нравом и, к тому же, обучен грамоте. Постепенно пожилой граф начал

использовать эти качества мальчика себе во благо. Поэтому юного Гуго де Пейна

часто заставляли присутствовать во время деловых занятий его господина. Мальчику

приходилось подавать сюзерену то чистую бумагу, то чернильницу, то чинить перья

для письма. В последние годы Теобальда де Блуа начало подводить зрение. Он видел

все хуже и все больше нуждался в толковом помощнике. Граф все реже отпускал от

себя мальчика, все чаще просил его читать неясные места в документах и в старинных

книгах из своей библиотеки. А еще граф все чаще диктовал ему свои указы и письма

или повелевал переписывать бумаги.

В то время, как его сотоварищи по военной учебе спали после обеда, а потом

упражнялись во дворе замка с булавами или тяжелыми копьями, Гуго все чаще стал

проводить вторую половину дня подле графа. Товарищи, конечно, подсмеивались над

ним, называя де Пейна книжным червем. Но, на самом деле, они просто завидовали

ему, поскольку исключительное положение Гуго объяснялось просто — его

сверстники, хотя и преуспевали в военном искусстве, не были способны прочесть

даже несколько слов на своем родном языке. Писать они, кроме Андре де Монбара,

тем более не умели, а уж латынь и греческий не знали не только пажи и оруженосцы,

но и многие взрослые заслуженные рыцари шампанского двора. Самому же юному де

Пейну переписывать бумаги нравилось гораздо больше, чем без толку махать булавой,

хотя вольная военная жизнь всегда казалась ему гораздо более привлекательной,

нежели скучное однообразное существование придворных сановников и ученых

монахов.

К исходу каждого дня мальчик очень уставал. А длинными зимними вечерами

одиночество наваливалось на Гуго, и он спасался только чтением книг, которые

украдкой брал из библиотеки графа, редчайшего собрания для того времени, когда

неграмотными, почти поголовно, были даже самые знатные люди.

Старый граф прожил бурную жизнь. Но, в отличие от многих сильных мира,

Теобальд де Блуа в пожилом возрасте предпочел ведение дел развлечениям и поэтому

почти никуда не выезжал из своей резиденции. Даже соколиная охота — излюбленное

занятие почтенных сеньоров — случалась на удивление редко. Но если какие-то

выезды все-таки и происходили, то и они диктовались лишь политическими и

деловыми интересами графа, а отнюдь не его прихотями. Например, если возникала

опасность войны, граф, несмотря на свой возраст, выступал во главе войска, и сам

следил за состоянием почти что каждого своего солдата. Люди его всегда были

хорошо вооружены и вовремя накормлены. Наверное, поэтому армия графа

непременно побеждала во всех конфликтах на границах Шампани, Блуа и Шартра. А к

завоеваниям чужих земель старый граф Шампанский, казалось, и не стремился: его

владения и так были весьма обширны.

Вообще, в понимании мальчика, граф Теобальд де Блуа был олицетворением

благородства. Именно таким по мнению Гуго де Пейна — строгим и справедливым,

занятым судьбами своих поданных — и должен был быть настоящий знатный сеньор.

Высокая и стройная, несмотря на годы, фигура графа излучала спокойное

достоинство. Даже без парадных одежд и произнесения громких титулов по манере

держаться и говорить все видели, что этот пожилой человек хорошего воспитания,

незаурядного ума, умудренный большим жизненным опытом и, к тому же,

обличенный властью и знающий себе цену. Правда, военный наставник де Пейна,

рыцарь Арнольд де Валиньи такое мнение не разделял. Он считал, что их сюзерену не

хватает мужества по-настоящему выступать против соседей, когда их давно следовало

бы как следует проучить за постоянное нарушение границ и наглые набеги на

приграничные земли. И вообще, граф уже слишком старый и немощный, ему тяжело

ездить верхом, вот он и сидит почти безвылазно в своем дворцовом замке.

С каждым годом граф видел все хуже и тем больше нуждался в услугах

помощников. Гуго исполнилось пятнадцать лет, и за те четыре года, которые он к

тому времени уже провел в резиденции графа, де Пейн освоил все премудрости

секретарской работы, помогая шамбеллану[30] и нотариусу графа, пожилому итальянцу

Альберту Габано. Вот где пригодились знания, полученные в детстве от ученого

монаха Аквиора! Много читая графу вслух, переписывая документы, составляя вместе

с нотариусом указы и письма, Гуго дополнял и свое собственное образование.

Во дворец графа постоянно наведывались очень разные люди. Среди

посетителей встречались и монахи, закутанные в серые плащи с низко надвинутыми

капюшонами, скрывающими лица, и богато одетые иноземные купцы, и обедневшие

дворяне, и представители высшей церковной власти, и суровые рыцари из дальних

краев, и звездочеты-астрологи в странных колпаках, и странствующие проповедники,

на вид совершенно нищие и оборванные, и, даже, еврейские мудрецы — знатоки

древних писаний. Всем им отводили гостевые комнаты, всех их кормили, и со всеми

ими граф обходился весьма любезно и беседовал наедине в своих личных покоях.

Юному Гуго было очень любопытно узнать, о чем же говорит Теобальд де Блуа со

своими таинственными гостями. И однажды зимой ему удалось случайно услышать

отрывок весьма непонятного, но очень интересного диалога.

Накануне в резиденцию графа прибыл очередной гость. Это был пожилой

важный еврей в черном плаще и в огромной медвежьей шапке, под которой

находилась совсем маленькая черная шапочка, прикрывающая только макушку, и эту

маленькую черную шапочку приезжий никогда не снимал. За обедом и за ужином он

ел какую-то особую, специально для него приготовленную, пищу.

После ужина граф пригласил гостя к себе в библиотеку. Когда Гуго уже собрался

лечь спать, в его комнатенку неожиданно явился один из доверенных слуг Теобальда

де Блуа, старый кравчий Этьен, и передал, что граф требует его к себе. Этьен провел

юношу мимо охраны к личной библиотеке графа, и пропустил Гуго внутрь, сам, при

этом, оставшись снаружи.

Гуго всегда поражался роскоши этой комнаты, выпадающей из общего

простого убранства графского дворца-замка, полы в котором были, как и всюду в

рыцарских жилищах того времени, застланы тростником, а мебель казалась

вырубленной топором нетрезвого плотника. Но здесь, в библиотеке, присутствовал

маленький кусочек какого-то другого, неведомого еще Гуго мира. Вдоль одной из

стен, той, в которой была дверь, тянулись высоченные полки из благородного

красного дерева, снизу доверху уставленные тяжелыми фолиантами и деревянными

коробочками с пергаментными свитками внутри. Напротив, между двух высоких

узких окон висели огромные гобелены со сценами из жизни Карла Великого, а сами

окна были остеклены кусочками разноцветного стекла. В углу, около одного из

каминов, направо от входа, размещался большой письменный стол, покрытый

зеленым сукном, всегда заваленный свитками пергамента и раскрытыми книгами.

Второй камин, находящийся напротив первого в противоположной стене, был

окружен диковинными предметами. Справа и слева на полу стояли позолоченные

мавританские кувшины с узкими горлышками, высокие подставки для свечей,

засушенные пальмовые ветки в расписных вазах. Стояли здесь и чудесный маленький

изящный столик, доставленный из Византии, и два не слишком удобных, но

украшенных затейливой резьбой высоких кресла черного дерева. Главной же

гордостью старого графа был, без сомнения, огромный ковер на полу, когда-то

отбитый у мавров шампанскими рыцарями, сражавшимися в Испании.

Сейчас граф с гостем сидели в высоких резных креслах у дальнего от входа

камина и беседовали, не замечая появления юноши. Гуго в нерешительности

остановился на пороге библиотеки. Встревать в разговор двух почтенных сеньоров

ему казалось невежливым, и он решил дождаться хотя бы конца фразы. Но то, что он

услышал, настолько заинтриговало его, что некоторое время он стоял как вкопанный,

напрягая слух: помещение библиотеки было весьма просторным, а двое людей на

противоположном конце разговаривали совсем негромко.

—…Неужели вам не хочется вернуть свой народ на исконную землю, Эфраим?

Пусть даже с помощью христиан. — Слышался голос графа.

—Но, граф, прибытие на землю Израиля такого количества фанатично

настроенных вооруженных людей из Европы может угрожать самому существованию

моего народа, — говорил еврей.

—Вам нечего бояться, Эфраим, — говорил граф Тибо, — не мне вам объяснять,

что фанатизм в любой форме — это проявление бесовской одержимости. Слепая вера

выгодна только тьме. Поймите, та партия благородных рыцарей, которую я

возглавляю, прекрасно понимает, что догмы веры церковь навязывает сознательно для

управления огромными массами ограниченных людей. Мир, к сожалению, разрезан

дьяволом на куски. Но, поверьте, только христианская идея может сплотить в данный

момент достаточно большое число людей, способных противостоять растущей силе

исламского фанатизма, и, говоря о походе в Святую Землю, папа Григорий просто

собирается направить одних фанатиков против других. То есть, если хотите, руками

самой тьмы бороться с ее же воинством. Но давайте оставим в стороне нашу церковь

— не о ней сейчас речь. Неужели же вы считаете, что мусульманские фанатики лучше

христианских? Разве не мусульмане уничтожают сейчас ваших собратьев в

Палестине? Разве не они насильно заставляют их принимать ислам? Мы же не хотим

ничего никому навязывать. Но мы ограничены в выборе средств.

—Даже если предположить, что христиане победят мусульман, на земле Израиля

лишь одна чуждая нам власть сменится другой. Но евреям все равно от этого легче не

станет. Какие выгоды получим мы? Я не уверен, что христиане отнесутся к местным

евреям лучше, чем мусульмане. Так почему же мы должны все это финансировать?

Вы меня не убедили, граф.

—Поймите, Эфраим, нам, христианам, на Святой земле нужно только одно ––

святыни нашей веры. Мы ни в коем случае не собираемся мешать вашему народу жить

своей жизнью, более того, мы желаем полностью освободить землю Израиля от

мусульман, а на их место переселить евреев Европы. Тем самым будет положен конец

вашему рассеянию по миру и вы вновь обретете свою страну. Разве не об этом

мечтаете вы, Эфраим, и те, интересы кого вы представляете.

—Ваши планы грандиозны, дорогой граф. И они несбыточны именно в силу

своей грандиозности. Поэтому, уж простите, но я не могу верить вам.

—У вас есть причина, Эфраим. Сам папа Григорий-седьмой тайно поддерживает

эту идею. И подумайте о том, что за готовящимся предприятием стоит не только папа

римский, а стоят весьма значительные силы, непроявленные до срока, но обладающие

влиянием и военной мощью, и заинтересованные в создании государства

Иерусалимского, независимого ни от римской, ни от византийской церквей. Скажу

больше. Это будет государство благородных рыцарей, в котором не будет рабов, и где,

наконец, получат свободу и равные права представители разных религий.

На какое-то время толстый еврей задумался, а потом, после паузы, сказал:

—Возможно, в ваших словах и есть здравый смысл, но разве церкви добровольно

откажутся от своих привилегий? Боюсь, что даже построив такое военное рыцарское

государство, о котором вы говорите, вам придется вести войну со всем остальным

миром. Ибо многие не примут вашу сторону просто в силу своей ограниченности. И

едва ли многие пойдут за вами.

—Пойдут многие. Мы соберем войско, равного которому еще не было.

—И все же, позвольте узнать, кто это «вы», кроме вас лично?

—Неужели вы не верите, что союз властителей, вроде меня, обладающих

обширными землями и множеством подчиненных людей способен собрать грозную

силу?

—Вы не могли бы назвать имена?

—До срока, нет. Но я назову титулы. Восемь графов, три герцога, пятьдесят пять

баронов из разных концов Европы и папа Римский со своими войсками. Мало вам?

—Действительно, впечатляет.

—Так как насчет ста тысяч? — Перешел к делу граф.

—Хорошо. Для подготовки похода мы дадим вам ссуду на пять лет. Наши

условия: если вы добьетесь своего и освободите Святую землю, мы хотим для евреев

привилегию беспошлинной торговли, власть над Храмовой горой, право возвращения

нашего народа в Эрец Исраэль[31] и свободу нашей веры. А пока оформим кредит под

десять процентов годовых. В случае поражения вашей партии и провала предприятия,

вы просто заплатите нам долг со всеми процентами. Если же вы действительно

установите свою власть в Иерусалиме, проценты с вас мы не возьмем в обмен на

выполнение наших условий, а ссуду вы возвратите не деньгами, а лучшими

земельными участками вокруг Храмовой горы. В случае вашей смерти, граф, эти

условия должны будут выполнить ваши наследники.

—Но мне не нужны ваши деньги прямо сейчас. Я пока не выступаю в поход...

—Так к чему же весь этот разговор, в таком случае? — Перебил графа ростовщик.

—Вы не дослушали, Эфраим. Мне необходимо знать, что в момент, когда деньги

понадобятся, а в течение нескольких ближайших лет они нам понадобятся наверняка,

я, или мой наследник, сможет их получить от вас на оговоренных условиях. Иными

словами, мне нужны гарантии займа.

—Знаете ли, граф, человеческая жизнь столь изменчива и скоротечна, что никто

не в силах знать точно, что будет завтра. Возможно, что через год, или даже завтра,

умру или разорюсь я, возможно, — вы. Кто же это знает? Так какие же гарантии на

будущее я могу вам дать? Поэтому лучше берите ссуду прямо сейчас.

—Вы хитрец, Эфраим. Если я возьму ваши деньги прямо сейчас, то и проценты

начнут насчитываться вами прямо сейчас, а я этого не желаю. Зачем мне деньги,

лежащие мертвым грузом, да еще за присутствие которых в своей кладовой я должен

платить?

—Ну, знаете ли, граф! За всю мою жизнь еще ни один человек вашего сословия

не отказывался от сиюминутных денег, да еще в таком количестве.

—Вероятно, то были люди, находящиеся в стесненных обстоятельствах. Я же,

слава Господу, пребываю в достатке. Поступления от моих владений покрывают все

мои расходы.

—Тогда, если вы настолько богаты, я не понимаю, к чему вам вообще брать

ссуды? Вы могли бы и сами собрать деньги.

—Конечно. Именно так я и поступаю. Но вы, очевидно, не представляете себе до

конца размеров планируемого мероприятия. Против мусульман выступят сотни тысяч

христианских воинов. И финансирование этого полчища потребует таких огромных

средств, которых нет ни у меня, ни у вас по отдельности. Время еще не пришло, но я

предвижу, что решающий час настанет уже скоро, возможно, уже через год. Именно

поэтому я хочу заранее знать, на кого и в каком объеме можно будет рассчитывать,

когда понадобится быстро собрать необходимые суммы.

—Ладно, граф, я дам вам ссуду на ваш поход, если буду жив и не разорюсь. Когда

деньги потребуются, пошлите за мной. Но, думаю, вы поймете меня правильно, все в

мире меняется, и процентная ставка тоже. — Ростовщик поднялся со своего места, тем

самым, давая понять, что разговор окончен.

—Нет уж, Эфраим, так просто вы от меня не отделаетесь. Я старый человек и

знаете, почему дожил до старости? Одна из причин такова: я никогда не верил

обещаниям, данным на словах. Поэтому я хочу закрепить ваши обязательства на

добротном пергаменте чернилами и печатями и при нынешней процентной ставке.

—Помилуйте, граф! Я не обязан выдавать вам ссуду. Это исключительно мое

доброе сердце подсказывает мне помочь вам ради, затеянного вами, благого дела...

—Не продолжайте, Эфраим! Будьте честны хотя бы с самим собой! Вы прекрасно

знаете, что при моих связях я могу обратиться и к другим представителям вашего

народа. Многие ваши соплеменники благодаря мне процветают и, уверен, рады будут

помочь.

—Но, граф, ни у одного из них нет и десятой доли этой суммы!

—Ничего, любезный Эфраим, не забывайте, что я могу обратиться и к двадцати

разным заимодавцам. К тому же, как вам хорошо известно, многие владетельные

сеньоры охотнее поджаривают ростовщиков на медленном огне, чем выплачивают

какие-либо проценты. Я же заключаю с вами уже не первую честную сделку. Я не

обманывал вас никогда и впредь буду верен договоренностям. Так вот, если ваши

обязательства относительно ссуды будут сохранены на бумаге, я со своей стороны,

естественно, тоже буду их соблюдать, и не стану действовать в обход вас. Таким

образом, в недалеком будущем вы наверняка получите хорошую прибыль от этой

сделки, а сейчас вы ничего не теряете, подписав бумагу. Так не упускайте же свою

удачу!

—Ладно. Договорились. — Внимательно выслушав графа, сказал еврей.

И тут неожиданно дверь за спиной Гуго отворилась, и в библиотеку вошел тощий

человек в синем одеянии. Это был Альберт Габано, шамбеллан, нотариус и личный

секретарь графа Шампанского. Войдя, Габано сразу шаркнул ногой и притворно

откашлялся, чтобы привлечь к себе внимание. Говорящие умолкли и обернулись.

—А, вы оба уже здесь! Как раз вовремя. За работу! Несите письменные

принадлежности. Будем составлять гарантийный договор на ссуду в сто тысяч

безантов золотом. — Сказал граф вошедшим.

Через полтора года, осенью 1086-го старый граф сильно занемог. У него отнялись

ноги, и он уже не мог ходить. Но, даже лежа в постели, он не переставал принимать

посетителей и вести дела, и все это время Гуго, вместе с лекарем и Альбертом Габано

почти неотлучно находился подле больного.

Юному де Пейну шел семнадцатый год, когда, как-то раз, граф вызвал его к себе

и сказал:

—Ты хорошо помогал мне, Гуго. Я рад, что не ошибся в тебе. Ты умный и

добрый мальчик, и я позабочусь о твоем будущем. Ты будешь посвящен в рыцари. Ты

заслужил это. Как только тебе исполнится семнадцать лет, я это устрою.

После таких слов графа, Гуго не нашел ничего другого, как опуститься на колени

и поцеловать руку больного старика. Он искренне был благодарен своему господину

за теплые слова.

И все, что сказал тогда Теобальд де Блуа Гуго де Пейну, было исполнено в

точности. Летом на Пятидесятницу ко двору графа прибыл архиепископ Реймский

Леопольд. В честь праздника сошествия на апостолов Святого Духа и приезда

архиепископа в Труа устроили пышные торжества, и трое юношей, воспитанников

графа Шампанского, были посвящены в рыцари. Среди них оказались Гуго де Пейн и

Андре де Монбар.

Первый и последний раз видел де Пейн подобное великолепие при дворе старого

графа. Десятки знатных гостей пировали в большом зале дворца. Их развлекали

жонглеры и акробаты. Пели менестрели. Множество красивых женщин, разодетых в

роскошные наряды, сверкали драгоценностями. Сотни слуг сновали во все стороны,

поднося угощения…

Посвящение в рыцари состоялось на главной площади Труа, перед собором.

Посвящал молодых людей в рыцари сам граф. Ноги его уже не держали, но он

распорядился посадить себя в почетное кресло на деревянном помосте и одеть

подобающе случаю. Увенчанный графской короной, в тяжелых парчовых одеждах,

вышитых золотом, со сверкающим начищенной сталью мечом в правой руке, сидящий

в высоком кресле седой граф походил на величественного древнего короля на троне. А

оттого, что по правую его руку стоял архиепископ Реймский, высокий человек с

посохом с усыпанной алмазами тиарой на голове и с золотым распятием на груди, а по

левую — коннетабль Шампани, грозный седой ветеран при полном вооружении, это

сходство с королем еще больше усиливалось. Каждый посвящаемый юноша опускался

перед графом на колени, граф трижды касался его плеч плашмя своим клинком и

напутствовал, архиепископ благословлял, а коннетабль пристегивал золоченые шпоры

и опоясывал мечом. Из напутствия и сейчас, через столько лет, Гуго помнил каждое

слово.

— Много зла в мире, и много сил у слуг дьявола, но превыше всего сила

Божия, и не одно злодеяние волею Божьей без возмездия не остается. Великая слава

ждет тех, кто совершает добрые дела и подвиги во имя справедливости, ибо свет

справедливости исходит от Господа. И ты, юноша, бейся за торжество справедливости

и добра не щадя жизни и здоровья, ограждай слабых от произвола, служи верой и

правдой спасителю нашему Иисусу Христу, будь верен королю, своему сюзерену и

своей избраннице. Карай вероломство, защищай слабых, детей и женщин, не допускай

предательства, не грози оружием беззащитным и будь милосерден к побежденным. С

этого момента я, Теобальд де Блуа, граф Блуа, Шартра и Шампани, барон Шалона,

Труа, Омали, Шатодена, Бри и Клермона нарекаю тебя рыцарем. Отныне ты будешь

ходить с мечом на поясе и с золотыми шпорами на ногах. Но помни о том, что

настоящий рыцарь не тот, кто похваляется своей силой и доблестью, а лишь тот, кто

несет в мир Божию справедливость и отстаивает правое дело до конца, даже ценой

собственной жизни. Так носи достойно сии знаки, и пусть они всегда напоминают

тебе о рыцарском долге, и да прибудет с тобой свет Господа!

Таким образом, в семнадцать лет, гораздо раньше большинства своих

сверстников, Гуго сделался рыцарем. И уже как рыцарь дал он вассальную присягу

графу Тибо Шампанскому, а вскоре получил должность одного из пяти рыцарей,

сопровождающих торговый караван купцов, посылаемый каждый год из Шампани в

Испанию, приключения в которой впоследствии едва не стоили ему жизни.

Да, старый граф был славным человеком. Как жаль, что он умер! Теперь владения

графа были поделены между сыновьями, и в Труа уже два года правил молодой

человек, тезка де Пейна, Гуго де Блуа. Де Пейн мало общался с этим человеком. Гуго

де Блуа воспитывался матерью в родовом замке графского дома и за время службы де

Пейна в Труа появлялся в столице Шампани всего пару раз, будучи в совсем еще

детском возрасте. Но, в то же время, де Пейн знал из дворцовых сплетен, что это

единственный из четырех сыновей старого графа, — один из которых, Эд, через год

после кончины отца отправился за ним следом, — кто разделял взгляды своего отца. И

вот, этот малознакомый молодой человек, совсем еще юноша, почему-то

покровительствует ему, шлет золото и приглашает в свой дворец на аудиенцию, в тот

самый день, когда к нему в гости приехал знатнейший лотарингский герцог. Что бы

все это могло означать?

Словно в ответ на эти мысли молодого шевалье, еще один из великолепно

вышколенных и красиво одетых пажей графа, мальчик лет двенадцати, приблизился к

нему и спросил:

— Сир Гуго де Пейн, не так ли?

И, когда тот ответил утвердительно, паж сообщил ему, что граф вскоре примет

его в своей библиотеке.

До назначенной встречи с графом оставалось еще немного времени, и Гуго решил

пока побродить по дворцовому саду. Весна только начинала набирать силу, и, хотя

первая зелень уже показалась в траве и на деревьях, но весь сад выглядел еще совсем

голым, садовые дорожки размокли, и здесь в это время года никто пока не гулял. Но

Гуго все это не смущало. Ему, погруженному в воспоминания, сад казался чудесным,

ведь таким он помнил его. Он помнил, как этот сад был красив летом, когда сумерки

уже наступали, и на небе появлялись первые звезды. Он помнил, как во времена графа

Тибо результаты труда и заботы умелых садовников чувствовались здесь на каждом

листике.

Но не только очарование аккуратно подстриженных газонов, цветов на клумбах и

тенистых деревьев влекло его тогда в этот сад. Тогда, в далекой юности, его манили в

сад такие сладкие и, вместе с тем, такие грустные грезы первой любви. Какое

несчастье, что Кристина де Селери умерла!

Ах, как же им было хорошо вдвоем в этом саду той далекой весной! Вокруг все

цвело. Кристина улыбалась, легкий ветерок колыхал ее локоны, и от этого волосы

девушки переливались на солнце волшебным золотым блеском, а в прекрасных ее

глазах, обрамленных длинными ресницами, отражалась синева ясного неба. Такой он

ее и запомнил… Ему было тогда семнадцать, и он готовился стать рыцарем, а она

была на год младше, восхитительно пела и играла на арфе. Они целовались возле

кустов шиповника и обещали друг другу никогда не расставаться…

В резиденции графа Шампанского в Труа Кристина гостила вместе со своим

отцом, рыцарем Ангераном де Селери, трубадуром из Лангедока, героические

баллады которого о славных ушедших временах обожал слушать старый Тибо Блуа.

Трубадур пел, а его прекрасная дочь играла на арфе и иногда подпевала. И вот, ни

графа Тибо, ни талантливого трубадура, ни его милой дочери уже давно нет в живых.

Кристина погибла страшной смертью при осаде замка ее отца, погибла в огне пожара,

в котором погибли все, кто оставался в том деревянном маленьком замке, и он, Гуго

де Пейн, даже не знает, где находится могила девушки, и существует ли таковая! Даже

братской могилы не нашел он на месте сожженного до тла замка…

Да, воспоминания причиняют боль, но эти печальные воспоминания,

причиняющие острую душевную боль, — все, что у него осталось от любви. Боже!

Мир так жесток и несправедлив! Его невеселые размышления прервал звонкий голос

маленького пажа, приглашающий мессира Гуго де Пейна проследовать за ним. Пора

было идти к графу.

Войдя в библиотеку, по старинному рыцарскому обычаю, Гуго сперва поклонился

юному графу, затем опустился перед сюзереном на одно колено, вложил свои руки

между ладоней графа и поцеловал крупный золотой перстень с печатью на правой его

руке — фамильный символ власти дома Блуа. Таким образом, Гуго де Пейн совершил

оммаж — вассальную присягу на верность новому сюзерену. Любимая собака графа,

большой старый мастиф по кличке Самсон, при этом зарычал, и, чтобы пес замолчал,

графу пришлось прикрикнуть на него.

Графу Гуго де Блуа недавно исполнилось семнадцать лет. Но, несмотря на столь

незначительный возраст, он уже больше года правил Шампанью. И хотя это правление

происходило, по большей части, под присмотром старшего брата Стефана, юный граф

Шампанский чувствовал себя настоящим властителем, он уже был посвящен в рыцари

и с гордостью носил шпоры и золоченный пояс, на котором в синих бархатных

ножнах висел любимый меч его отца, славный старинный клинок, побывавший во

многих сражениях.

Несмотря на свою юность, граф вовсе не был красив. Вечно взъерошенные

прямые и жесткие черные волосы, небольшие карие глаза под густыми бровями,

длинный с горбинкой фамильный нос, темно-синий бархатный камзол без каких-либо

украшений. В отличие от могучего, с хорошо развитой грудной клеткой и бычьей

шеей отца, который даже в старости излучал почти физически ощутимую мощь,

угловатая фигура нового графа своей худобой производила впечатление

болезненности и немощности, которое еще усиливалось высоким ростом и тем, что

граф сутулился и постоянно покашливал. А выступающий вперед подбородок,

маленький рот и поджатые тонкие губы придавали его лицу весьма неуверенный вид.

В отличие от многих своих ровесников, граф был довольно смирного нрава, не по

годам умен и весьма неплохо образован, хотя в душе он все еще оставался обычным

мальчишкой, жаждущим приключений. Он обожал собак, любил соколиную охоту и

военные упражнения.

—Покорнейше благодарю, монсеньер, за оказанную мне честь и помощь, но,

признаться, не понимаю, чем обязан такой милости со стороны вашей светлости? —

Сказал Гуго де Пейн юному графу.

—Давайте присядем, шевалье, — вместо ответа предложил граф. Говорил он

тихо, но голос его был высоким и с хрипотцой.

Когда они уселись в большие резные кресла из черного дерева напротив камина,

между которыми был сервирован местными нехитрыми сладостями и вином все тот

же маленький, резной, старой византийской работы столик, так напоминающий де

Пейну прежние времена старика Тибо, граф Гуго Шампанский начал с расспросов:

—И как же вы оказались при дворе короля Арагона? Ведь, право, после

получения известий о разгроме нашего торгового каравана, все считали вас погибшим.

Один из солдат рассказал много позже, будучи выкупленным из мавританского плена,

что вы проявили героизм в сражении с обезумевшей толпой разбойников, храбро

защищая караван до последнего, и пали, не отступив и не сдавшись, как и подобает

христианскому рыцарю. И вот, через два с половиной года до нас доходят известия,

что вы живы и, более того, славно воюете в Арагоне против мавров. Каким же чудом

нужно объяснять ваше спасение?

—Никакого чуда и не случилось. Скорее всего, тот солдат несколько приукрасил

события. Никакого особого героизма с моей стороны, поверьте, не было. Просто я

выполнял свой долг, вместе с моими товарищами пытаясь защитить караван от

бандитов. Несмотря на все наши усилия, караван не удалось спасти. Ценности были

захвачены, а люди почти все вырезаны. Я же сражался, пока была возможность, пока

не увидел, что все мои товарищи по оружию погибли, и я остался один. Тогда я

поступил не лучшим образом, но я был зеленым юнцом и хотел жить, и потому я под

напором врагов бежал с поля боя. Они преследовали меня, но непогода помогла мне

скрыться в вечных снегах Гваддарамы[32]. Один добрейший монах, милостью

Господней, спас меня и выходил.

—И как же звали того монаха?

—Его звали Мори, монсеньер. Он же помог мне добраться до Арагона и снова

вернуться в строй. Не имея средств, мне пришлось сперва наняться добровольцем,

простым солдатом, на войну с маврами. И только спустя некоторое время, когда я

смог завоевать в тяжелых боях на границе кое-какие трофеи и восстановить свое

рыцарское достоинство, я поступил на службу в гвардию короля Арагона.

—Представьте, аббат Мори говорил мне о вас, но я не знал об этой истории с

вашим спасением. Теперь мне ясно, почему мой капеллан составил вам протекцию и,

каким-то образом, узнав о вашем возвращении домой раньше всех, попросил меня

обратить внимание на вашу особу. Но почему же вы покинули Испанию, шевалье?

—Я получил сведения, что родители мои умерли, и замок Пейн пустует.

—Кто передал вам весть о кончине родителей?

—Я узнал об этом от молодого рыцаря из Бар-Сюр-Сен, прибывшего в прошлом

году в Арагон добровольцем на войну с маврами. Его звали Альберт де Бар. Он погиб

этой зимой в стычке на берегу реки Тахо возле Толедо. Мавританская стрела попала

ему в правый глаз.

—Досадно. Слишком много добрых христиан гибнет…

—Война жестока, монсеньер.

В комнате на минуту повисло молчание. Затем граф Шампанский дрогнувшим от

волнения голосом произнес:

—Я знаю об этом. Отец готовил меня к войне. Пусть мое детство и прошло в

замке матушки, но отец всегда значил для меня много больше, чем мать. Знаете ли вы,

что последние полтора года жизни отца я неотлучно провел подле него, и он умер у

меня на руках? Мы постоянно общались, и он научил меня многому. И знаете, отец

всегда советовал мне брать на службу людей проверенных в деле, надежных и

преданных. И я пытаюсь следовать советам отца. Ваши предки честно служили дому

Блуа, а вы сами были в курсе дел моего отца, не так ли? К тому же, вы хорошо

зарекомендовали себя на службе. И, что тоже немаловажно, у вас имеется боевой

опыт, полученный в отряде личной гвардии арагонского короля на войне с неверными.

Поэтому у меня есть все основания доверять вам. Сегодня я беседовал с моим гостем,

герцогом Нижнелотарингским. Так вот, мы заключили с лотарингцами тайный союз и

вместе собираемся готовить большую военную экспедицию. Для этого, разумеется,

придется приложить немало усилий, ожидается много работы, и мне понадобятся

надежные и опытные люди для особых поручений. Итак, сударь, я хотел бы спросить

вас. Готовы ли вы поступить ко мне на службу?

—Да, монсеньер, с радостью, но, как ваш вассал, я ведь и так уже служу вам. Что

же касается моей службы вашему батюшке графу Тибо, светлая ему память, то я лишь

помогал ему писать и читать. Но я тогда был почти что ребенком и о его делах имел

весьма смутное представление. Что же касается моей службы в Испании, то мой

боевой опыт не столь уж велик. Поэтому я не могу считать себя очень уж опытным

воителем.

—Что ж, скромность украшает рыцаря. И все же, надеюсь, шевалье, ваших

способностей хватит с избытком. Мне нужен надежный человек для особых

поручений. Речь идет о службе не совсем обычной, обязанности которой будут

разъяснены вам ко времени. Вы человек грамотный и все поймете. Ведь вы обучены

латыни, не так ли?

—Да, монсеньер. Волею Господа я могу говорить, читать и писать на норманно-

французском и на латыни. А еще я говорю и читаю на испанском, немного знаю

греческий язык и слегка понимаю арабский.

—У вас прекрасное образование, шевалье! Поверите ли вы, что во всем моем

графстве, включая меня и вас, едва ли наберется больше двух десятков рыцарей,

умеющих читать и писать? А греческий и арабский языки в северной части Франции и

вовсе ныне не знает никто, даже монахи. Кроме клюнийских, наверное. Поскольку,

кажется, нет в мире такого предмета, с которым не были бы знакомы эти хитроумные

бенедиктинцы. Итак, сударь, скоро такие люди, как вы мне очень понадобятся. Так

согласны ли вы выполнять мои особые поручения?

—Да, монсеньер, если только ваши поручения не будут противоречить рыцарской

чести.

—Отлично. Сейчас я распоряжусь, и шамбеллан запишет вас в реестр моих

людей, как офицера для особых поручений. А еще, поскольку вы поступаете ко мне на

службу, я распоряжусь, чтобы позаботились о вашем феоде. Мне доложили, что он

находится в весьма плачевном состоянии. Это так?

—Да, монсеньер. Грабители Бертрана де Бовуар разрушили и сожгли почти весь

замок. Уцелела лишь башня. Многие крестьяне были убиты, и земли обрабатывать

теперь некому.

—Что ж, для восстановления вашего замка я отправлю в Пейн строителей, а на

земли переселю несколько крестьянских семей из других мест. Так что вам не нужно

беспокоиться по этому поводу. Оставайтесь в Труа, на том самом месте, где вы

остановились, и ждите моих распоряжений. — Произнес юный граф своим высоким

голосом и поднял правую руку, прощаясь.

Аудиенция была окончена.

Следующее утро выдалось промозглым, и знамена на площади громко хлопали

под немилосердными порывами ветра. Наскоро позавтракав, Гуго навестил свою

лошадь в конюшне Сторожевого замка, сам задал ей корм и убедился, что с ней все в

порядке, а затем пешком отправился на суд в находившееся неподалеку деревянное

здание городской ратуши.

Поскольку судили не простого разбойника, а разбойника весьма знатного,

младшего сына барона де Бовуар, суд был закрытым. Несмотря на то, что подсудимый

являлся, фактически, безземельным бедняком, не унаследовавшим ни крохи от

отцовских владений, по обычаю того времени в зале присутствовали только местные

дворяне, высшие представители светской власти.

66

Рано утром граф Шампанский уехал со своими гостями, с герцогом

Нижнелотарингским, с послом графа Фландрского и с приближенными рыцарями на

соколиную охоту, и теперь в суде интересы правителя Шампани представлял старший

брат юного графа Стефан, властитель Блуа и Шартра, гостивший в Труа на правах

отнюдь не гостя, а хозяина, поскольку титул барона Труа тоже принадлежал ему, и

городок являлся именно его частной собственностью. Таким образом, с юридической

точки зрения выходило, что младший сводный брат Стефана Гуго хоть и получил по

завещанию отца титул графа Шампанского, жил в городе Труа лишь из милости графа

Стефана.

Граф Стефан был человеком экстравагантным. Один из ближайших друзей

короля Филиппа, одевался он всегда ярко и вызывающе, говорил громко, перебивая

всех остальных, и не терпел при этом, когда ему начинали возражать, поскольку

считал, что все на свете он знает лучше других. Пожалуй, только самого короля он

еще был способен внимательно выслушать.

Действительно, стараниями отца, Стефан де Блуа получил весьма хорошее

образование. Сначала в Нарбонне, а затем в Париже он изучал юриспруденцию,

риторику и высокую латынь. И теперь, будучи равным по богатству монархам и

обладая повышенным самомнением, Стефан считал себя величайшим знатоком

законов во всем Французском королевстве, и всегда, где бы он ни находился, просил

предоставить ему право ведения судебных дел. Он говорил, что считает своим долгом

сделать суд справедливым, а уж справедливее его во Франции судьи не существует.

Рассказывали даже анекдоты, что у себя в Блуа Стефан только и делает, что судит

своих подданных.

На самом же деле этот богатый бездельник из процедуры суда давно сделал для

себя определенного рода забаву: он просто обожал чувствовать свое превосходство

над другими людьми и упиваться своей властью над ними. Приговоры, вынесенные

им, редко бывали мягкими, хотя никаких противоречий с законами и обычаями того

времени в них не было. Просто Стефан обожал приговаривать людей к разного рода

мучениям, а потом, ради развлечения, наблюдать, как эти мучения происходят. Так,

мило развлекаясь, граф Стефан приговаривал подсудимых, часто невиновных, к

отрезанию ушей, вырыванию ноздрей, ослеплению, к отсечению рук или половых

органов, не говоря уже о изощренных смертных казнях, совершаемых по велению

графа достаточно часто.

И вот сейчас, находясь в Труа у своего младшего брата, которого Стефан де Блуа

считал слабохарактерным юнцом, слюнтяем и недотепой, неспособным вести

государственные дела, граф предпочел судебный процесс охоте в компании герцога из

Лотарингии, казавшегося ему неотесанным немецким солдафоном. Вести дело

мятежного баронского сына, напротив, Стефану представлялось весьма утонченным

развлечением. Поэтому, сославшись на недомогание, он отказался от поездки на

охоту, но, чтобы «помочь брату в несении нелегкого бремени власти» попросился

быть судьей на этом процессе. Брат же, граф Шампанский, как всегда, не смог ему

отказать, поскольку, во-первых, он был сильно младше и вовсе не столь богат, а во-

вторых, он не был глуп, и потому, ссориться со Стефаном не собирался ни в коем

случае. Напротив, в угоду политической и военной поддержке со стороны Блуа и

Шартра, а значит, и короля Филиппа, граф Гуго всегда был готов забыть вечно

раздражающие его качества своего старшего брата. И, разумеется, Гуго де Блуа не мог

возражать против странных юридических развлечений Стефана. «Конечно же, брат

приговорит разбойника к мучительной смерти, что ж, на все воля Божия, наверное,

разбойник этого заслужил», — простодушно думал граф Шампанский, с умилением

поглаживая своего любимого сокола в предвкушении охоты, совершенно не

подозревая, как, стараниями брата, может обернуться все дело.

В дворянском суда, расположившемся на первом этаже деревянного

двухэтажного здания городской ратуши, было сыро и холодно. Большой камин в углу

не прогревал помещение, но зато давал много дыма и копоти. Слуги, подбрасывающие

в него поленья, то и дело давились от кашля. Из немногочисленных людей,

представителей местного дворянства, сидящих в зале суда, знакомым де Пейну был

только капитан стражи Андре де Монбар. Когда Гуго де Пейн поздоровался с другом

детства и сел рядом с ним на скамью, список обвинений уже начали оглашать. За

столом президиума суда восседали трое людей в черных судейских мантиях. В центре

своей массивной фигурой и здоровым цветом лица выделялся граф Стефан, по левую

его руку сидел сенешаль молодого графа Шампанского, барон де Шато-Неф, а по

правую руку графа Стефана обвинения зачитывал прево Труа Жиль де Ришар.

—…А еще Бертран де Бовуар обвиняется в том, что пять месяцев назад, напав

ночью, ограбил замок шателена Гвидо де Монсареля, убил его, а его супругу и двух

дочерей обесчестил и продал жидам в рабство. И также обвиняется Бертран де Бовуар

в том, что три месяца назад он ограбил и сжег две деревни во владениях барона

Жирома де Ларюша, а самого его зарубил насмерть, вероломно напав со спины на

лесной дороге. И еще обвиняется Бертран де Бовуар в том, что не далее понедельника

он со своими людьми разграбил феод шателена Гуго де Пейна, где был разрушен

замок, расхищено продовольствие и учинено насилие над местными крестьянами, за

которым занятием Бертран де Бовуар и был схвачен, а за месяц до этого его люди

убили в Пейне прево и троих солдат графа Шампанского.

Но, несмотря на множество обвинений, подсудимый держался вызывающе и,

злобно сверкая маленькими свиньячими глазками, нагло отрицал все свои

преступления.

— Как вы, благородные люди, можете верить свидетельствам каких-то

крестьян? — Возмущался он, потрясая рыжей бородой. — Если какие-то разбойники,

пусть даже прикрываясь моим именем, совершили все эти преступления, то почему я

должен отвечать за их действия? Я таких распоряжений не давал. Слово чести.

Неужели меня там видели? Если есть свидетели благородного происхождения, пусть

их вызовут в суд. А мужичье я свидетелями не признаю. Я даю им заранее отвод.

Любого серва или виллана[33] можно запугать или купить, и они скажут все, что ни

попросишь, а мои враги вполне способны напугать и подкупить кого угодно, лишь бы

опорочить меня.

— К сожалению, ни шевалье Гвидо де Монсарель, ни его супруга, ни его

дочери, ни барон Жиром де Ларюш не могут присутствовать на суде в силу выше

названных причин, — сказал обвинитель.

— Ну и где же доказательства у уважаемого суда? — Обрадовался Бертран де

Бовуар.

— Мне доложили, что только что прибыл свидетель, шателен Гуго де Пейн. —

Сказал прево.

Лицо баронского отпрыска при этом известии сразу помрачнело, а все взгляды

обратились в сторону молодого рыцаря. По просьбе прево, Гуго подошел к столу

президиума, поклялся на Евангелии в правдивости своих слов и подробно рассказал

присутствовавшим о происшествии в Пейне.

— Ну, признаете ли вы себя виновным, Бертран де Бовуар? — Обратился

судья к подсудимому после рассказа де Пейна.

68

— Ни коим образом, ваше высокопреосвященство! — Ответил баронский сын

епископу. — Да, кое-что из того, о чем рассказал этот шевалье, действительно имело

место, но, я не совершал никаких преступлений. Напротив, я действовал согласно

законам и обычаям.

— Зачем же тогда вы и ваши люди незвано явились в поместье Пейн и стали

отбирать имущество у жителей? — Спросил обвинитель.

— Все очень просто. Дело в том, что отец означенного шевалье задолжал мне

пятьсот безантов золотом, и я пришел получить хоть что-то после смерти бедняги.

— Но вы обязаны были сначала известить шателена Гуго де Пейна, как

законного наследника, предъявить доказательства долга, и только после того имели

бы право требовать уплаты. — Сказал прево.

— Дело в том, уважаемый судья, что наш договор с покойным де Пейном был

заключен на словах, как это принято между благородными рыцарями. Знаете ли, слово

чести. А что наследник вернулся из далеких странствий после стольких лет

отсутствия, я и понятия не имел, иначе я взял бы с собой гораздо больше людей.

— А я утверждаю, что этот человек лжет! — Возмутился Гуго. — Мой отец

никогда не имел и не мог иметь с ним, и с такими как он, ничего общего. Посмотрите,

Бертрану едва ли тридцать пять лет, а мой отец умер в шестьдесят четыре. К тому же,

мой отец умер пять лет назад. Почему же Бертран не требовал уплаты долга раньше,

пока еще была жива моя матушка? Он врет!

— Но, тем не менее, все это правда, любезнейший шевалье. Пока ваша

матушка была жива, я не хотел огорчать ее требованием уплаты этого долга. Тем

более, что тогда я еще не бедствовал. Еще был жив мой батюшка, и старший брат не

смел выгонять меня из замка. А теперь вот, уже два года, как я скитаюсь, и положение

мое сделалось весьма стесненным. Но, клянусь своей честью рыцаря, ваш батюшка на

самом деле был не дурак выпить, и мы с ним действительно часто пивали за одним

столом, — ехидно ухмыляясь, произнес подсудимый.

— Как, вы осмеливаетесь публично оскорблять честь моего покойного

родителя! — Ужаснулся де Пейн, и пальцы его сжались на рукояти меча. На что

подсудимый только рассмеялся.

— Успокойтесь, свидетель. Слово предоставляется защите. — Сказал прево.

— Защита просит принять во внимание бедственное положение

обвиняемого… — начал было свою речь сенешаль графа Шампанского, но его

перебили.

— А как вы, Бертран де Бовуар, объясните тот факт, что в деревне Пейн вы

изнасиловали малолетнюю дочь кузнеца и отдали приказ своим людям поджечь дом

вместе с жильцами? — Неожиданно сказал только что вошедший человек в сером

плаще с капюшоном, спадающим на лицо, но Гуго сразу узнал его по голосу.

— Не было такого. Вы лжете. — Быстро ответил Бертран, и его маленькие

свинячьи глазки суетливо забегали во все стороны.

— Но я сам видел.

— Да кто вы такой, черт возьми! — Вскричал взбешенный подсудимый.

— Аббат Мори к вашим услугам, — назвался вошедший и сбросил с лица

капюшон.

— Ну что ж, при наличии двух свидетелей благородного происхождения

можно считать вину обвиняемого доказанной, — сказал прево.

— Возражаю! Шевалье де Пейн — заинтересованная сторона, ведь его отец

задолжал мне! — Возопил барон, страшно сверкая глазами.

— А чем вы докажете, что отец де Пейна был вам должен? — Спросил аббат

Мори.

— А разве слова благородного рыцаря недостаточно? — Вскричал

подсудимый.

— Благородные рыцари служат Богу и своему государю, а не насилуют детей.

— Сказал аббат.

— Я никому не позволю возводить на меня напраслину! — Возопил Бертран

де Бовуар.

— Успокойтесь, подсудимый! Суд считает вашу вину доказанной. И после

совещания приговор будет оглашен. — Сказал прево.

— Это несправедливо! — Завопил обвиняемый голосом резаной свиньи. — Я

требую суда Божьего! Да, да, я требую Божьего суда! Я имею такое право требовать

Божий суд! Я требую судебный поединок с этим щенком де Пейном! Пусть Господь

Бог направит руку того, кто прав, и покарает преступника! Я требую поединок до

смерти на тяжелых булавах!

— Суд выслушал все стороны и удаляется на совещание. — Неожиданно

объявил граф Стефан. После чего судьи встали и вышли в соседнее помещение.

Конечно, граф Стефан мог объявить решение ни с кем и не совещаясь, как это и

делалось в то время почти повсеместно власть имущими, но его образованность и

любовь к самой процедуре суда пересиливали.

В маленькой комнате, примыкающей к залу суда, повисло молчание, и все

взгляды устремились на председательствующего Стефана Блуа, поскольку

окончательное решение зависело сейчас от него. Стефан пользовался огромным

авторитетом. Он считался одним из самых богатых людей Франции, его земельные

владения были обширнее, чем домен самого французского короля, а число замков

превышало три сотни. Его отец, граф Тибо, дал сыну великолепное для своего

времени образование. Он читал на трех языках, изучал юриспруденцию, владел

искусством риторики. Но, как было известно многим из присутствующих, в отличие

от своего младшего брата Гуго, обладающего врожденным чувством справедливости,

граф Стефан Блуа часто принимал решения весьма далекие от сего понятия. К тому

же, Стефан не обладал даром мгновенной реакции на события, был ленив и никогда

особо не углублялся в скучные подробности разбираемого дела, зато очень любил

всевозможные зрелища, рыцарские турниры и поединки.

— Что вы скажете, господин председатель? — обратился к нему прево в

соседней комнате.

Но граф молчал, а затем сказал, что в деле для него все уже ясно…

Довольно скоро судьи вышли из комнаты для совещаний и вновь заняли свои

места. Во время долгой паузы в помещении повисла тишина, и все взоры устремились

на властителя Блуа и Шартра. Все ждали его речи. В такие моменты Стефан

чувствовал себя на вершине славы: все трепетали перед ним, предоставляя одному

ему, словно Господу Богу, решение человеческих судеб. И всем казалось, что в

напряженной тишине перед вынесением приговора граф усиленно думает и

перебирает в своей большой лысеющей голове многочисленные известные ему

законы, выискивая единственное справедливое решение.

На самом же деле граф просто праздно наблюдал, как по столу перед ним бежит

крошечный паучок. И, конечно, граф даже не трудился вникнуть в суть судебного

вопроса: он с самого начала казался ему пустяшным. В эту минуту его гораздо больше

занимало, кто из этих двоих столь непохожих друг на друга бойцов победит в

сражении один на один: шустрый молодой рыцарь Гуго де Пейн, или неповоротливый

громила Бертран. Во всяком случае, решил он, поединок обещает быть интересным. А

что касается судебной справедливости, она на самом деле мало интересовала графа

Стефана. Да и о чем беспокоиться? Если погибнет баронский отпрыск, то одним

негодяем станет меньше. Но, поскольку Бертран де Бовуар и так уже находился в

полной власти графа, устранение этого Бертрана было возможно в любой момент,

стоило лишь дать команду верному человеку. А если погибнет де Пейн — то и

невелика беда. Прямых наследников у этого шателена нет, а значит, его маленький

замок отойдет к графу Шампанскому, то есть к дому Блуа. Ведь юный граф Гуго

Шампанский был не более, чем послушной марионеткой в руках Стефана де Блуа…

Наконец, Стефан медленно поднялся с председательского кресла и произнес

достойно и торжественно, как, во всяком случае, казалось ему самому:

— Я, Стефан-второй Блуаский, граф Блуа и Шартра, барон Труа, Бри, Омали и

Шатодена, также представляющий в этом суде интересы моего младшего брата, графа

Шампани Гуго-первого, на чьих землях были совершены, рассматриваемые нами,

преступления, оглашаю сей приговор перед Господом и людьми. Итак, суд принял

решение не возражать против требования подсудимым суда Божьего. Поединок для

решения этого запутанного спора делает честь обеим сторонам и не противоречит

кутюмам. Пусть до поединка каждая из сторон остается при своем статусе. Бертран де

Бовуар под стражей, а Гуго де Пейн на свободе. И пусть судьба их решится в честном

бою, достойном этих двух рыцарей. И да будет так!

— Да будет так, — тихо повторил старый прево после тяжелой паузы,

сочувственно посмотрел на де Пейна, и объявил громко:

— Согласно обычаям и законам Шампани, и по решению Стефана де Блуа,

графа Блуа и Шартра, барона Труа и уполномоченного представителя графа

Шампанского, подсудимый имеет право на судебный поединок, и пусть на следующее

утро после праздника Пасхи Господь покарает неправого рукой праведника.

На этом суд кончился, и стражники увели очень довольного Бертрана де Бовуар.

Гуго де Пейн оказался в весьма затруднительном положении. Подумать только! Еще

чего не хватало: драться с этим рыжим кабаном на тяжелых булавах! И это при том,

что противник явно хорошо владел этим оружием, раз сам выбрал его, в то время, как

Гуго совсем не был к нему привычен, предпочитая обычный меч. Неужели ему

предстоит так глупо погибнуть? Но тут кто-то положил руку ему на плечо, прервав

мрачные мысли.

— Успокойтесь, друг мой, все будет хорошо, — произнес знакомый голос

аббата Мори.

Подошел и Андре де Монбар.

— Не раскисай, ты справишься, ты всегда был славным воякой, Гугон! —

Подбодрил друга детства молодой капитан.

— Откуда вы знаете? — Гуго грустно обвел взглядом этих двоих, столь

разных, но чем-то, казалось, незримо связанных друг с другом людей, аббата и

капитана. — Думаю, у этой рыжей свиньи есть все шансы на победу. Посмотрите

насколько он массивней меня.

— И все же, еще раз повторю, все будет хорошо, шевалье. Забудьте на время о

Бертране. Лучше возьмите вот это, — Аббат протянул Гуго небольшой отрезок

пергамента с выдавленными инициалами графа Шампанского и надписью «крест и

меч».

— Что это? — Удивился де Пейн.

— Это приглашение на собрание во дворец графа Шампанского о котором я

говорил вам. Оно откроется завтра в полдень. Обязательно приходите.

— Приду, раз я теперь до гроба обязан благодарить графа за благодеяния, но

лучше бы я вовсе не приезжал в Труа, — довольно неучтиво сказал Гуго, которому

после неожиданного судебного решения Стефана Блуа почему-то совсем расхотелось

посещать дом графа Шампанского.

71

— Не обижайтесь на юного графа, друг мой. Конечно, из Стефана получился

никудышный судья, и если бы председательствовал Гуго Шампанский, я уверяю,

решение было бы справедливым.

— Так почему же он не пришел на суд? Он что, неожиданно заболел? —

Спросил Гуго.

— Слава Господу, граф здоров. Но сегодня рано утром он отправился на

соколиную охоту с герцогом Готфридом Бульонским и с послом Фландрии.

— На соколиную охоту, говорите? Наверное, забавы с птичками важнее

справедливого суда над преступником. Но мне совсем не легче от всего этого. —

Удрученно опустив голову, проговорил Гуго.

— И все же, все будет хорошо, вот увидите. Жду вас завтра на собрании. —

Сказал аббат, словно не замечая дерзкого тона молодого человека. После чего они

попрощались, и Мори скрылся в коридорах замка, а де Пейн вместе с Андре де

Монбаром отправились на поиски подходящей таверны, чтобы немного развеяться и

перекусить.

Рекомендованное капитаном заведение, как и большинство подобных ему,

называлось довольно нелепо «Жирный гусь». Над низким арочным входом на

деревянном щите выделялось кое-как намалеванное местным красильщиком

непритязательное изображение жирного гуся в обрамлении лавровых листьев.

Поскольку подавляющее большинство жителей и гостей столицы Шампани в то время

не умели ни читать, ни писать, вся вывеска представляла собой только одну эту

картинку. Правда, внутри заведение выглядело довольно опрятно. Простые

деревянные столы, лавки и дощатый пол светились чистотой. Да и пахло вполне

приятно — свежим горячим обедом. Хозяева де Пейну тоже понравились.

Располневшие, то ли от возраста, то ли от пристрастия к обильной жирной пище,

хозяева и, в большинстве своем, такой же комплекции их слуги и посетители казались

милыми и добродушными людьми.

Андре де Монбар выбрал уединенный стол в дальнем углу зала. После того, как

они заказали гусиное жаркое с сыром, свежий хлеб и доброе вино, мрачное

настроение де Пейна немного развеялось, и постепенно друзья разговорились. Гуго

расспрашивал Андре о его семье, о старших братьях и сестре, которая, как

выяснилось, давно уже вышла замуж за дворянина из Дижона и растила сына.

Постепенно разговор перешел на воспоминания о службе у старика Тибо. Вспомнили

придворных старого графа, заговорили и о знакомых девушках. Де Пейн спросил, не

слышал ли Андре каких-нибудь подробностей о гибели семьи де Селери. Оказалось,

что около года назад Андре встретил в Труа одного рыцаря с юга Франции, который

сражался вместе с Ангераном де Селери в последней битве покойного.

— Так вот, этот рыцарь сам тогда чудом остался жив, и то, только потому, что

был ранен копьем в бедро и свалился в ров. Все же остальные защитники замка

сгорели заживо в огне пожара, когда люди барона Идробаньо окружили крепость и

подожгли деревянные стены со всех сторон.

— Как жаль, что там не было меня!

— И что бы ты сделал? Сгорел бы вместе с Ангераном?

— Я собрал бы всех бойцов и пошел на прорыв. Лучше погибнуть в открытом

бою, чем прятаться за деревянными стенами, — с горячностью сказал Гуго.

— Ангеран тоже был не из робких. Трижды выводил он людей в атаку и

трижды вынужден был отступать за стены. Силы были слишком не равными. У

Идрабаньо было сорок рыцарей с оруженосцами и триста пехотинцев, а у Ангерана

только два десятка всадников и тридцать пять лучников. Когда замок загорелся, почти

все уже были перебиты. За стенами оставалось, в лучшем случае, полтора десятка

защитников. У них не было шансов. — Сказал де Монбар.

— Господи, за что ты послал Кристине такую ужасную смерть! — Воскликнул

Гуго и закрыл лицо ладонями. Он не хотел, чтобы друг увидел, как слезы выступили

из глаз рыцаря.

В этот момент в таверну вбежал оруженосец капитана, и что-то сказал ему на ухо.

Командир в ответ дал какие-то указания подчиненному, после чего тот тут же

бросился их исполнять. Вид у де Монбара теперь был весьма озабоченный.

— Как ты думаешь, о чем мне сейчас доложили? — Сказал он Гуго де Пейну.

— Судя по выражению твоего лица, мавры прорвались в Шампань, —

пошутил Гуго, но Андре пропустил его шутку мимо ушей.

— Граф Блуа и Шартра Стефан приказал устроить к утру воскресенья

площадку для рыцарского турнира в честь встречи герцога Готфрида Бульонского и

графов дома Блуа.

— Но ты же уже говорил мне, что будет турнир.

— Да, но предполагалось, что он начнется почти на неделю позже и пройдет за

счет города.

— Да какая, в конце концов, разница? Ведь и весь Труа теперь тоже

принадлежит Стефану. Так какая разница когда и из какого своего кармана Стефан

вытащит деньги? Не понимаю, почему ты так разволновался.

— А потому, что первым поединком турнира назначен твой бой с Бертраном.

— Ну, так не забудь приготовить для меня гроб. — Тихо промолвил Гуго.

— Почему ты смотришь на дело так мрачно? Я знаю, что ты вполне

справляешься с булавой. — Сказал Андре.

— Раньше справлялся, быть может, когда мы с тобой были оруженосцами

старика Тибо. Но я не держал в руках этой штуки с тех пор, как стал рыцарем. Давно

уже я предпочитаю испанский меч любому другому оружию.

— Так потренируйся с булавой, пока есть время.

— Бесполезно. За один день опыт не придет, ты же сам знаешь. Мне никогда

особенно не нравился старший сын покойного Тибо. Он совсем не похож на нашего

старика. Откуда такая несправедливость? Своим решением этот граф Стефан просто

оправдал преступника! Может, все же можно оспорить такое решение у его брата

Гуго?

— Не, думаю. Наш граф в хороших отношениях со своим старшим братом, к

тому же, как ты правильно понял, он живет в Труа по милости Стефана и потому вряд

ли станет ссориться с ним из-за твоего дела.

— Подумать только! Еще вчера вечером я встречался с графом. Он сам

пригласил меня и во время аудиенции уверял, что я ему чуть ли не позарез нужен, как

верный человек, и, на тебе! Даже не пришел сегодня на суд. Хорош же у меня

сюзерен!

— Граф Гуго мог и не знать, что дело Бертрана связано с тобой лично. Но,

возможно и другое. Например, Гуго обо всем договорился со Стефаном, чтобы,

скажем, испытать тебя в деле.

— Значит, я пропал. — Сказал де Пейн.

— Почему же? Разве ты не рыцарь? Разве ты не умеешь биться один на один?

Ты же сам недавно уже одолел в схватке этого верзилу. — Попытался подбодрить

друга де Монбар.

— Тем более, теперь он будет драться со мной гораздо яростнее. Говорю тебе,

я не чувствую в себе сил победить на булавах этого Бертрана.

— Но ты можешь сделать вид, что булава выпала из твоих рук и с полным

правом вытащить меч.

— Будет ли это честно?

— Во всяком случае, не менее честно, чем судебное решение графа Стефана.

Гуго де Пейн грустно усмехнулся, а Андре де Монбар поморщил лоб, что-то

вдруг вспомнил и воскликнул:

— Господи! Надо уже идти отдавать распоряжения.

И наскоро простившись с другом детства, капитан стражи стрелой выскочил из

таверны «Жирный гусь». А Гуго остался доедать в одиночестве и расплачиваться за

трапезу. И мысли его снова сделались мрачными. Он думал о том, что, быть может,

совсем скоро ему предстоит погибнуть в судебном поединке с преступником. Но

стоит ли цепляться за свою жизнь, если там, на небесах, он встретится с Кристиной?

Но все равно, умирать почему-то не хотелось.

Поразмыслив, рыцарь всецело положился на судьбу. «В конце концов, будет так,

как угодно Богу», — решил Гуго де Пейн и, выйдя из теплой духоты таверны на

свежий воздух, немного успокоился от этой мысли.

Когда они спустились в длинную дворцовую галерею первого этажа, дядя

строго сказал де Пейну:

— Не придавай значения болтовне моей дочки, племянник. Я видел, как ты

смущался под ее взглядом, но учти, она помолвлена с бароном Вальдемаром

Гессенским, и с твоей стороны было бы опрометчиво ухлестывать за ней.

— Я и не собираюсь, — угрюмо сказал Гуго, опустив глаза, и рассказал дяде

про гибель в горящем замке Кристины де Селери, и о предстоящем судебном

поединке, который граф Стефан Блуа решил сделать первым номером турнира.

— Что же ты до сих пор молчал! — Воскликнул Гуго де Сент-Омер. — Нужно

немедленно идти к герцогу!

— Почему к герцогу? Ваш герцог здесь совсем не при чем.

— Он не имеет отношения к твоей тяжбе, но ведь весь турнир устраивается

для него. И он может помочь хотя бы отложить этот нелепый поединок. Или, он

может переговорить с графом Гуго и убедить того изменить решение брата. Как

правитель Шампани Гуго де Блуа имеет такое право, тем более, что преступления

Бертрана де Бовуар происходили на землях Шампани, а на суде сам граф Шампанский

не присутствовал.

— Бросьте, дядя. Участь моя, думаю, уже решена. Глупо, конечно, получилось

с этим разбойником. Выходит, для меня было бы гораздо лучше прирезать его тогда

прямо на месте, около домика кузнеца, а я, как последний дурак, понадеялся на

справедливый суд графа.

— Ты поступил по чести, племянник.

— Единственное, на что я теперь надеюсь, так это на то, что перед боем с меня

не потребуют отстегнуть меч и кинжал. Булавой я владею неважно, но уж мечом и

кинжалом сумею за себя постоять.

— И все же, ты недооцениваешь герцога. Это не какой-нибудь тебе

зажравшийся граф Стефан. Готфрид, прежде всего, рыцарь в высшей степени

доблестный, благородный и справедливый, потому я и служу ему верой и правдой

столько лет. И не думай, что я при его дворе мало значу. Ты же видел драгоценности

моих женщин и мой замечательный ковер? Так вот, я приобрел все это на службе у

герцога. Открою тебе один секрет. Вот, видишь это красное пятно на моей левой руке?

В детстве я играл на кухне, и кухарка случайно обварила меня кипятком. Она снимала

котелок с огня, а я как раз пробегал мимо и чуть не сбил ее с ног. Мне тогда было

шесть лет. Кипящая вода попала мне на руку, и я орал так, что сбежался весь замок.

Несчастную кухарку засекли насмерть, а я от боли долго не мог толком ничего

объяснить. После того случая на левой руке у меня на всю жизнь осталось это пятно.

Так вот, с тех пор я стал очень чувствительным ко всему. К еде, к вину, к людям, к

погоде. Ко всему, понимаешь? Не знаю, как объяснить тебе это, но я могу определить

доброе угощение или нет, могу предугадать перемену погоды, могу чувствовать даже

плохие и хорошие намерения людей. Думаю, эти способности я унаследовал от своей

бабки со стороны матери. Говорят, что она была колдунья и могла останавливать

кровь из ран заговорами.

— А при чем же здесь тогда ваше пятно на руке, дядя?

— Именно после того, как оно появилось, я и начал все чувствовать. Теперь,

если что-то нехорошо, оно краснеет и начинает зудеть. И герцог очень доверяет мне.

Он вверяет мне свою жизнь. Где бы и чем бы ни угощали Готфрида, я пробую все

угощения первым и только потом разрешаю или нет подавать ему, смотря по тому, как

ведет себя мое пятно и по разным другим ощущениям. Думаю, тебе все это трудно

понять, но знай, что я у герцога не только разливаю вино и пробую пищу. Я спасаю

его от врагов.

— И что же, у герцога много врагов?

— Хватает. Во-первых, почти все немецкие бароны Швабии и Саксонии,

которых он приструнил вместе с императором, во-вторых, хоть он и помирился с

папой римским, многие епископы, против которых он воевал, до сих пор жаждут

мести, да и еще толпа всяких недоброжелателей помельче. Так что, если бы не я,

герцога могло бы уже не быть на этом свете. И он это хорошо знает. Герцог ценит мои

услуги. А я не хочу, снова обретя племянника через двадцать лет, потерять его

навсегда уже завтра из-за дурацкого умысла какого-то тупоголового графа. Уверен,

что герцог мне не откажет и постарается помочь.

— Нет, дядя. Спасибо, конечно, за ваше желание помочь мне, но, боюсь, будут

затронуты правила рыцарской чести. С моей стороны жаловаться на брата своего

сюзерена немыслимо никому, кроме как, разве что, самому сюзерену. Но вряд ли из-за

меня братья станут ссориться. Да я и не хочу этого. – Обреченно произнес Гуго де

Пейн.

— И все же, я настаиваю на разговоре с герцогом. Впрочем, вот он и сам сюда

идет.

По широкому, освещенному факелами, коридору шли несколько человек. Даже

издали Готфрида Бульонского невозможно было не узнать по сверкающей

бриллиантами герцогской короне. Перед предстоящей вечерней встречей с графами де

Блуа, одет он был торжественно, и все знаки его герцогского достоинства были при

нем. Шел герцог широким шагом, спина его была прямая, левой рукой он

придерживал меч в черных с золотом ножнах. Это был любимый клинок Готфрида.

Великолепный старинный меч особой выделки, выкованный, как говорили, еще

Нибелунгами, один из мечей, принадлежавших когда-то самому Карлу Великому.

Наброшенный на плечи красивый плащ из темно-синего бархата с небольшим белым

лебедем, искусно вышитым над сердцем серебряными нитями, развевался за спиной

Готфрида от быстрой ходьбы.

На шаг позади за герцогом следовали его неизменные оруженосцы и

телохранители братья-близнецы Летальд и Энгельберт Турнейские. Оба широкие в

плечах и огромного роста, чуть ли не на целую голову выше самого Готфрида. Они

были почти что при полном вооружении, только без шлемов. После недавнего

покушения на жизнь герцога в Кельне, когда наемник, подосланный его кровными

врагами, метнул отравленный кинжал из толпы, Готфрид вынужден был постоянно

держать при себе охрану. Кинжал тогда попал герцогу острием прямо в грудь, но, к

счастью, под бархатным камзолом на нем в тот день была надета тонкая кольчуга, и

кинжал не причинил вреда. Покушавшегося удалось изловить, и в подземельях замка

Бульон он сознался, что был нанят родственниками Рудольфа Швабского, когда-то

павшего от руки Готфрида. Имелись веские основания полагать, что покушение

вскоре может повториться, и теперь оруженосцы герцога в людных местах носили с

собой даже заряженные арбалеты. Правда, сейчас арбалетов у братьев Турнейских не

было.

Справа и слева от Готфрида шли двое стареющих, но все еще могучих рыцарей:

барон Рембот Кротонский и барон Бернар де Сент-Вале. Первый являлся коннетаблем

при дворе герцога, а второй — сенешалем. Герцог о чем-то негромко разговаривал с

ними. Это были самые надежные и проверенные временем люди из его придворного

окружения, и герцог мог полностью доверять этим двоим: оба они служили еще его

дяде, Готфриду Горбатому.

Процессия неумолимо приближалась, коридор был достаточно освещен

факелами, и де Пейн имел возможность хорошо рассмотреть герцога Нижней

Лотарингии. Герцог был русоволосым и носил небольшую бородку, а взгляд его

светлых серо-голубых глаз казался сосредоточенным, но не тяжелым, а скорее

внимательным. Воля и ум чувствовались в этих глазах. Говорили, что герцог похож

лицом на своего предка Карла Великого, наверное, так оно и было.

Чем ближе подходили лотарингцы, тем сильнее билось сердце Гуго де Пейна. В

сравнении с этими высокими сильными светловолосыми людьми в роскошных черных

одеждах, расшитых орлами и лебедями, он чувствовал себя в своем суконном зеленом

плаще, местами выпачканном дорожной грязью, каким-то ничтожным, жалким и

очень смешным. Он совсем уже растерялся, когда еще издали герцог вдруг

неожиданно воскликнул, обращаясь к Гуго де Сент-Омеру:

— Ба! А вот и наш славнейший Гугон! Воистину, вот только сейчас я сказал

Бернару, что зря он не позвал тебя на эту вечернюю встречу с графами Блуасскими,

так вот он ты. Как раз вовремя. Присоединяйся! — И Герцог сделал приглашающий

жест правой рукой. И тут же, остановившись, он той же рукой указал на де Пейна.

— А это кто тут с тобой? Раньше я его не видел, но, клянусь, он немного

похож на тебя самого! — Сказал герцог.

— Это мой племянник, шампанский рыцарь из Пейна. Его тоже зовут Гуго, как

и меня.

— Я и не знал, что у тебя в Шампани остался племянник.

— Я не видел его целых двадцать лет, и вот сегодня я встретился с ним снова.

— Что ж, он славный малый, — сказал герцог, внимательно осмотрев де Пейна

с ног до головы проницательным и немного колючим взглядом. В это же время и все

сопровождающие герцога стали внимательно разглядывать шампанского рыцаря, и в

мыслях своих от стыда он уже не знал куда деваться, но все же смотрел лотарингцам в

глаза прямо и с гордо поднятой головой.

— Да он то славный, но попал вот в историю… — Начал де Сент-Омер.

— Вы идите, а мы с Гугоном сейчас догоним, — сказал герцог своим

сопровождающим и те, все четверо, пошли без него вперед по коридору.

— Так что за история? — Спросил герцог. И Гуго де Сент-Омер, не стесняясь

в выражениях о тупости графа Стефана де Блуа, быстро пересказал герцогу суть дела.

— Скверно. Но не волнуйся, мы что-нибудь придумаем. А сейчас пошли. —

Сказал герцог де Сент-Омеру. И они вместе отправились к остальным: двое баронов и

двое телохранителей-оруженосцев ожидали своего герцога шагах в пятнадцати

дальше по коридору.

Через полминуты Гуго де Пейн остался один. Некоторое время он постоял в

нерешительности, размышляя над тем, что ему следует сделать сейчас, потом решил

выйти на воздух. В дворцовом саду было прохладно, хотя и безветренно. Ночь

вступала в свои права, на ясном небе в окружении звезд висела половинка луны. От

пруда тянуло сыростью. Пахло еще не подсохшей весенней землей. Со стороны

86

графских покоев слышалась грустная песня местного слегка гнусавого трувера о

каком-то геройски погибшем рыцаре.

Кутаясь в свой зеленый плащ, Гуго просто брел по аллее, слушая довольно

заунывный мотив труверской песни. Молодой рыцарь думал о том, что надо было бы

начинать упражняться с булавой и заранее готовить лошадь, доспехи и оружие к

послезавтрашнему поединку, но, почему-то, ему ничего этого делать не хотелось.

Быть может, сегодня предпоследний вечер его жизни, а он потратит его на какую-то

суету! Тем более, что к поединку можно подготовиться и завтра, и даже послезавтра,

встав пораньше утром: турнир начнется не раньше, чем проснутся графы, а они,

особенно Стефан, любят поспать, тем более, после бурной праздничной ночи. Вряд ли

эти властители станут воздерживаться от обильных еды и питья, и ни Великий Пост,

ни Страстная Пятница им не указ. Рассуждая подобным образом, Гуго и не заметил,

как ноги сами вывели его к небольшой часовне, расположенной в дальнем углу

дворцового сада. Дверь была приоткрыта, внутри горели огоньки свеч, и де Пейн

вошел внутрь.

В тишине часовни, возле небольшого алтаря, перед роскошной, византийской

работы, иконой поклонения волхвов стоял аббат Мори. Гуго прошел к алтарю и встал

рядом с ним. Но священнослужитель не обратил на молодого человека ни малейшего

внимания. Глаза аббата были широко открыты, он смотрел на икону, но казалось, что

взгляд его, проходя насквозь, теряется где-то далеко. Так бывает, когда человек

смотрит через окно вдаль. Ладони аббата были сложены перед грудью в характерном

жесте молящегося, но он не произносил никаких слов, а, напротив, стоял тихо, как

безмолвное мраморное изваяние. И молодому рыцарю даже показалось на миг, что

священник не дышит.

—Ты удивлен, почему я молюсь, не произнося слов? Но не обязательны слова,

если молитва исходит от сердца. — Не меняя своей позы и, по-прежнему, глядя сквозь

икону, негромко произнес аббат, отвечая на мысль молодого рыцаря, так, словно бы

слышал ее.

—Здравствуйте, ваше высокопреосвященство. — Тихо поздоровался де Пейн.

—Здравствуй, Гуго. Перед Господом все равны, и потому, можешь не упоминать

титулы в Божьем доме, ибо они суета есть. — Произнес аббат, затем негромко

спросил:

—Что привело тебя, добрый юноша, в этот поздний час в храм Божий?

—Я гулял по саду и сам не заметил, как оказался здесь. — Честно ответил Гуго.

—Ничто просто так не происходит с людьми, сын мой, ибо, все, происходящее с

чадами Божьими наполнено высшим смыслом. Посему, будем считать, что

Провидение Господне прислало тебя сюда.

На какое-то время в часовне вновь стало совсем тихо. Ровно горели перед

иконами свечи на золотых подставках. Гуго обдумывал слова аббата, и не знал, что

сказать. Потом, наконец, решился и произнес:

—Я слышал, что вы занимаете при дворе графа пост капеллана. Верно ли это?

—Да, это так, юноша. Я ношу духовное звание аббата, но ты был на собрании и

слышал, что моя община разгромлена, а посему, ныне я настоятель этого маленького

храма и исповедник графа Шампанского.

—А можно и мне исповедоваться у вас? — Спросил молодой рыцарь.

—Конечно, сын мой. С радостью я выслушаю тебя. Можешь говорить прямо

здесь и сейчас, ибо кроме меня, тебя и Господа здесь никого нет, — сказал аббат

Мори.

—Я грешен, сильно грешен. Я убивал. И кровь многих людей на руках моих.

Скоро, возможно, мне предстоит принять смерть в судебном поединке. И я не хотел

бы покинуть этот мир не прощенным. Я раскаиваюсь в содеянном… — Начал Гуго, и

голос его дрожал.

—И скольких ты убил, сын мой? — Тихо спросил священник, по-прежнему не

глядя на собеседника и не меняя своей позы.

—Многих. Больше трех десятков. Я не могу даже вспомнить сейчас точное число

их. — Произнес рыцарь.

—И кем были они?

—Некоторые из них были сарацинами, некоторые маврами, а некоторые —

христианами.

—И почему ты убивал их?

—Потому что я бился с ними ни на жизнь, а насмерть на полях бранных.

—По своей ли воле ты сражался с ними, или по приказу властителей?

—Я состоял на службе властителей, но сражался, наверное, по своей воле. Честь

обязывает рыцаря не уклоняться от боя, а я рыцарь.

—Грех, совершенный по воле властителя, пусть и руками других, на властителя

ляжет.

—Но некоторых я убил не будучи на службе.

—И за что ты убил их?

—Они пытались убить меня, и я защищался.

—Защита жизни сама по себе грехом быть не может.

—Но в Священном Писании сказано: «ежели ударят тебя по одной щеке,

подставь другую»…

—Неверно трактуют слова Господа нашего Иисуса Христа.

—Как так?

—Многое искажено и в Писании, ибо люди грешные трактовали и переписывали

его по своему разумению. Говорил Христос сию фразу в кругу учеников Своих и речь

только об отношениях между учениками в ней шла, только об отношениях внутри

Общины Христовой, а не обо всех людях и, тем более, не о врагах.

—Почему же тогда я чувствую тяжесть на сердце? Разве это не грех тяготит мою

душу?

—Я не вижу зла в твоем сердце, но ты принял на себя темную тяжесть душ

павших, убивая врагов и не умея очиститься. Но я помогу тебе. Сейчас мы с тобой

помолимся за убитых. Помолимся за павших на полях сражений. Помолимся за

убитых твоей рукой. И пусть все они обретут покой за гранью этого мира. — И в

тишине садовой часовни аббат начал читать нараспев молитву на древней латыни. Но,

когда Гуго вслушался в смысл, молитва показалась ему несколько необычной.

—Господи, Владыка Светлого Огня Вселенной, попирающий смерть, пошли луч

Твой и очисти нас от тяжких оков темного пламени врага мира и освободи нас от его

братии тьмы. И пусть темные сущности развоплощенных врагов наших осветлятся

Твоим Светом и окрестятся Твоим Пламенем. И, Господи, во имя Света и Жизни

помоги сыну Твоему Гуго из Пейна обрести равновесие духа.

Произнося свою молитву, священник развернул руки ладонями вверх и почти

тотчас небольшие огненные язычки свечек, зажженных перед иконами, взмыли ввысь,

превратившись на миг в целые фонтаны ослепительного золотистого пламени, отчего

в часовне стало светлее, чем днем.

—Что это? — Невольно вырвался вопрос из уст рыцаря.

—Господь послал огонь очистительный. И посему, Он отпускает грехи тебе, Гуго

из Пейна. — Сказал аббат Мори.

—Иисус Христос? Он отпускает мне грехи? — Спросил удивленный Гуго.

—Он, Господь наш, отпускает грехи твои. — Кивнул аббат.

И де Пейн вдруг почувствовал, что словно тяжелый камень свалился с его души.

Ему впервые за очень долгое время сделалось вдруг легко, радостно и спокойно.

Аббат, по-видимому, заметил произошедшую с де Пейном перемену и спросил:

— Как ты себя теперь чувствуешь, юноша?

— Я словно бы обрел крылья. Эта ваша молитва… Я никогда не слышал такой…

Но откуда взялись такие столбы огня?

—Запомни, юноша, что каждая церковь, даже самая маленькая, — это не просто

храмовое здание, это Врата в Град Божий. Только мало кто из нынешних священников

по-настоящему может использовать силу этих Врат. Я же лишь слегка приоткрыл тебе

вход в Град Божий. И он открыт для тебя, ибо в твоем сердце узрел я ключ к Граду

Божию. И когда-нибудь ты и сам сможешь открывать двери в Него, ибо есть люди,

которым для входа в Град Божий не нужно ничего внешнего: ни молитв вслух, ни

икон, ни храмов. Многие же, напротив, ищут Град Божий всю свою жизнь, молятся на

коленях дни напролет, самозабвенно постятся, кочуют от одних святых мест к другим,

но не находят Его нигде. Ибо сокрыт Он от лукавых и корыстных. Глупцы, они не

ведают, что Град Божий не нужно искать, потому что Он всегда рядом с нами. И не

количеством посещенных святынь вымощена дорога к Нему, а благими делами и

чистыми помыслами. И только те, кто полностью преодолел самого себя, кто

искоренил в себе тьму, могут входить в Град Божий, ибо ключи от этого Града есть

внутри каждого сердца. Нужно только заглянуть к себе внутрь и выбросить из своего

существа весь мусор, все незначительное, недоброе и суетное. Нужно строить храм

свой внутри своего собственного сердца. Нужно сознательно очищать свою душу от

всего наносного и всегда поступать по совести, и тогда, когда кристалл души

засверкает как горный хрусталь в первозданной своей чистоте, откроются заветные

Двери. Но люди пока, увы, этого не умеют и не скоро этому научатся. А Град Божий

повсюду. Он внутри нас, и Он вокруг нас. Он, как и Творец его, пронизывает все. Но

большинство обыкновенных людей, увы, еще не способны увидеть Град Божий. Вот

для того чтобы помочь им выйти на правильную дорогу и нужны вещи внешние:

молитвы, иконы, обряды и храмы. Но я знаю, когда-нибудь наступит такое время, что

граница исчезнет, внешнее станет ненужным, и Град Божий придет в этот мир. Но

чтобы это время приблизить, нам всем, всем добрым людям, необходимо непрерывно

бороться, ибо Сатана не дремлет. Он затуманивает взор глядящим вдаль и направляет

на ложный путь странников. Он путает понятия и заставляет мужей мудрых

погружаться в ненужные споры о пустых словах. Он извращает благие порывы целых

народов, обращая их на погибель. Он разобщает людей и губит их поодиночке. Он

коварен и страшен, наш Враг. Но мы встанем стеной на пути его. И мы будем упорны

в битве с ним. И верные уже собираются. Я видел тебя на нашем собрании, добрый

рыцарь. Вынес ли ты оттуда что-либо полезное для себя? Готов ли ты принять участие

в предстоящем сражении за Святую Землю?

—Конечно, любезный аббат, все то, что я слышал на собрании и сейчас услышал

от вас, созвучно порывам моего сердца. И я готов принять ваши цели, как свои

собственные и присоединиться к той организации паломников, которую вы

представляете.

—Да, не скрою от тебя, добрый рыцарь, создана эта организация не без моего

участия. Создана с целью противостояния новой волне дьявольской мощи,

надвигающейся ныне с Востока. Но много усилий пришлось приложить, чтобы

собрать даже сегодняшнее собрание. Ибо люди ныне сильно разобщены дьяволом. И

светлых сердцем очень мало теперь. Добрых людей мало ныне, и таятся они. И все же,

под знаменем этого братства мы, я и ближайшие соратники мои, сейчас собираем

всех, в чьих сердцах еще пылает светлый огонь. Начало положено. Пока эта

организация тайная, но скоро она перестанет быть тайной, и десятки тысяч

паломников со всей Европы встанут в ряды ее. И недалек тот час, когда рати воинов

Христовых двинутся к Иерусалиму.

—И я тоже хочу встать под ваше знамя, если это возможно. Я хотел бы пройти

послушничество и принять посвящение. – Твердо сказал молодой рыцарь.

—Этого не потребуется. Некоторые с этим рождаются, и ты из таких. –

Неожиданно повернув голову и взглянув прямо в глаза де Пейну, произнес аббат

Мори.

—С чем рождаются? — Не понял Гуго.

—Со светом в сердце, мой мальчик. Ты идешь дорогой Рыцаря Света. И именно

поэтому ты и так уже один из нас, Гуго, ибо только для чистых сердцем открываются

двери Града Божия. — Сказал аббат Мори, и повернулся, собираясь уходить из

часовни. Гуго последовал за ним к выходу, но что-то заставило его обернуться на

пороге, и он увидел, как сами собой с уходом аббата погасли все свечи в помещении

храма.

—Спокойной ночи, шевалье. — Сказал аббат де Пейну уже в саду.

—К сожалению, вряд ли эта ночь будет для меня спокойной. Послезавтра мне

предстоит судебный поединок с Бертраном де Бовуар. А завтра мне вместо

празднования Пасхи нужно подготовить снаряжение и немного поупражняться с

тяжелой булавой. — Грустно сказал Гуго аббату, неожиданно вспомнив о

предстоящем судебном поединке с разбойным баронским отпрыском.

—Не стоит беспокоиться. Бертран де Бовуар только что скончался в Сторожевом

замке. — Сказал аббат, удаляясь в темноту по аллее, ведущей ко дворцу графа

Шампанского.

—Не может быть! — Воскликнул ошарашенный Гуго. — От чего же он умер?

—Как мне кажется, его хватил удар. Видно, бедняга перенервничал на суде. Его

выступление было слишком многословным.

—Господь милосердный! — Произнес де Пейн.

—Воистину так! — Донеслись до молодого рыцаря слова удаляющегося аббата.

Аббат уже давно пропал из виду, а Гуго все стоял и смотрел на звезды и на их

отражения в поверхности пруда, пораженный странными событиями прошедшего дня.

С ним ли происходит все это? И что это? Сон или невероятное везение? Он не знал.

—Это помощь, — вдруг произнес голос, очень похожий на голос Мори.

Но возможно ли? Ведь аббат давно уже ушел. Гуго де Пейн огляделся, но вокруг

никого не было. Ночь уже окончательно вступила в свои права, цвет неба сделался

почти черным, и Луна висела на нем подобно огромному желтому светящемуся глазу

исполинского чудовища, затаившегося в темноте. По освещенному лунным светом

саду гулял холодный ветер, и ясные до этого звезды начали затягивать облака, хотя

Луна все еще не была затронута облачным покрывалом. Но вскоре ветер усилился, в

саду сделалось неуютно и молодой рыцарь предпочел закончить прогулку.

По дороге ко дворцу графа Де Пейн перебирал в уме все события этого вечера, и

посчитал произошедшее в последние часы весьма странным: заступничество дяди,

внимание к себе герцога, молитвы аббата Мори и его речи о Граде Божием, этот голос

в пустой ночи… И вообще, откуда мог аббат знать, что Бертран «только что

скончался», ведь весь последний час они с аббатом проговорили в уединении садовой

часовни, и к ним никто не подходил? В конце концов, Гуго решил, что самое лучшее

после такого странного дня — это пойти в свою комнату в гостинице и лечь спать, что

он и сделал.

Гуго де Пейн лег в постель, но уснуть быстро не мог. Вновь и вновь думал он о

странном повороте своей жизни и карьеры. Подумать только, отныне он ни кто-

нибудь, а доверенный рыцарь, приближенный самого графа Шампанского! И еще этот

аббат, который так запросто раскрывает ему свои тайны… Да, зачем-то он нужен им,

графу и аббату. И, несомненно, кто-то из них убрал с его пути разбойника Бертрана.

Де Пейн не верил в совпадения.

Действительно, многое в тот вечер менялось в судьбе Гуго де Пейна. Но всей

значимости этих изменений молодой рыцарь еще не мог осознать. Сейчас он словно

стоял на пороге. Простое и понятное прошлое оставалось за спиной, а впереди ждал

другой, совсем неизведанный, опасный, но такой манящий путь! Путь борьбы со злом.

Путь светлого рыцаря, путь воина Христова, путь к Свету.

Гуго не мог знать, что незадолго до его появления в родных краях, вдали от

человеческого жилья, на одном из отрогов Альп, посреди удивительно круглой

полянки, в центре которой возвышался большой белый камень, встретились двое

странников в серых плащах с капюшонами. И именно тот разговор с глазу на глаз этих

двоих и решил судьбу молодого человека.

— Рад приветствовать тебя на древнем месте Праведной Силы, мой светлый

брат, хранящий Знания этого мира. — Произнес один из пришедших, а второй учтиво

поклонился, приложив правую ладонь к сердцу.

— Учитель, пять долгих лет прошло с момента нашей последней земной

встречи, но я не терял времени. Я выполнял возложенное, я организовывал движение

христиан против тьмы…

— Не продолжай, я знаю, и деятельность твоя похвальна, хотя и не

безупречна. Я не мог встретиться с тобой раньше. Ибо битва с тьмой идет во

множестве мест в разных мирах. Ты знаешь. Но я пришел сюда к сроку. Поэтому не

медли, говори, о том, о чем хотел сказать мне.

— Учитель, мне кажется, что я уже отыскал того, о ком говорили вы мне,

того, кто может встать на Путь и продолжить на земле Благое Дело, — Сказал второй

из серых странников, в котором читатель без труда смог бы узнать аббата Мори.

— Я видел его отражение в тонком мире, но расскажи мне о нем земном. —

Попросил первый, лицо которого полностью скрывала глубина капюшона, и лишь

зрачки глаз, излучая внутренний свет, сверкали из этой затененной глубины

искрящимся огнем, подобно крупным бриллиантам.

— Это один из поданных графа Шампанского, молодой и не слишком

знатный, но хорошо образованный дворянин. Его зовут Гуго де Пейн. Он побывал на

войне. Наша встреча произошла там, очень далеко отсюда, в горах Испании. Юноша

оказался за границей вечных снегов, спасаясь от многочисленных преследователей,

разграбивших караван, примкнув к которому он рискнул путешествовать по тем

неспокойным местам. Я же почувствовал необходимость придти ему на помощь и

подоспел как раз вовремя, чтобы спасти его жизнь. И я увидел на нем печать Света, а

еще я увидел над ним ангела Божьего. И я вывел юношу к людям. Он был ранен, но

наши братья выходили его и помогли добраться до Арагона, где этот молодой человек

вновь поступил на военную службу. Насколько я знаю, он и сейчас там.

— Нет, мой светлый брат, этот юноша уже на дороге домой. Пока ты

рассказывал мне о нем, я направил свое внутреннее зрение на его пути. Скажу больше.

С той твоей встречи с ним Иерархия Небесная ведет за ним наблюдение.

— Значит, я сделал правильное предположение о его предназначении? Не

случайно мне было видение, что именно этот человек продолжит Благое Дело.

— Тебя привели к нему, ибо на нем печать Господа. Но каждый человек, как

тебе известно, имеет право на выбор путей.

— А если мы все же ошибаемся насчет него?

— Не думаю. Вероятность выбора им пути Света высока. К тому же, мы

вправе показывать направление.

— И как же показать ему направление? Он воин, он силен и вряд ли станет

слушать других.

— Вполне уместно будет помочь молодому человеку и немного просветить

его.

— Каким же образом, Учитель?

— Окажи ему посильную земную помощь и приоткрой перед ним завесу

неведения. Для начала подружись с ним, пригласи его на собрание созданной тобой

организации и постарайся, чтобы граф Шампанский взял его к себе на службу. В

дальнейшем он может принести пользу на этой службе.

— Но не опасно ли посвящать неподготовленных в наши замыслы?

— Не забывай, брат Хранитель, что на нем печать Господа, а это значит, что

свет преобладает в душе его, и огонь маяка от рождения зажжен в его сердце. Такие,

как он, не колеблются в выборе. Так пусть смело начинает свой путь. Скоро мы

испытаем его в деле и увидим, каков он.

Глава 10. Праздничные дни

В том году на Пасху в Труа съезжались жители разных мест. Представители всех

сословий со всех концов Франции наводнили город: купцы отовсюду спешили

доставить в срок товары на ярмарку; люди верующие непременно желали участвовать

в крестном ходе; нищие жаждали собрать побольше милостыни. Празднование

обещало пройти с особой пышностью и размахом, поскольку в ту пасхальную неделю

в столице Шампани гостили важные особы, и в их честь должен был состояться

рыцарский турнир. Устроители торжеств заранее разослали гонцов с этой благой

вестью по всей стране. Чтобы участвовать в предстоящем состязании прибывали в

Труа славные воители, а в весеннем воздухе витало предвкушение торжеств и пиров

по этому случаю.

И вот наступил светлый праздник. С первыми проблесками рассвета на

городскую площадь начал стекаться народ. Наконец, на деревянной колокольне

торжественно зазвонил колокол, и праздничное богослужение началось. Городской

собор в Труа не отличался большими размерами и, разумеется, все места в нем давно

были распроданы самым знатным местным семействам, а простой народ слушал

доносящиеся изнутри проповеди и молельные песнопения под открытым небом.

В этот раз пасхальная месса в столице Шампани действительно впечатляла:

архиепископ и два епископа возглавляли праздничное богослужение, а внимали им

несколько баронов, двое графов и герцог вместе со своими придворными. Служба

продолжалась весь день, а к полуночи, когда при свете многочисленных факелов

начался крестный ход вокруг собора, все население города собралось на площади и

скопилось на прилегающих к ней улочках. Пожалуй, только стражники на башнях и

стенах, отягощенные обязанностями несения службы, не покидали своих постов. Все

остальные стремились принять участие в празднике. Сотни свечей были зажжены под

открытым небом, а возгласы «Христос воскресе!» и «Смертью смерть поправ!»

раздавались отовсюду.

Когда крестный ход и богослужения все-таки завершились, народ еще долго, до

самого утра, продолжал горланить церковные гимны и расходился по домам очень

медленно. Знать отпировала во дворце и улеглась спать только с рассветом. Ворота

дворца наглухо закрыли, и никто не показывался из них до середины нового дня, а

вечером весь город продолжил начатый накануне пир разговения после поста.

И на следующее утро, через день после Пасхи, торжества должны были

продолжаться. Теперь главным праздничным событием планировался рыцарский

турнир, в начале которого, по замыслу графа Стефана де Блуа, предполагался

судебный поединок между Гуго де Пейном и Бертраном де Бовуар. Каково же было

разочарование графа, когда накануне он узнал о внезапной смерти Бертрана в одной

из башен Сторожевого замка! Граф был вне себя. Тотчас же приказал он провести

расследование всех обстоятельств кончины де Бовуара. Но людям графа Стефана не

удалось выяснить ничего интересного, кроме того, что уже и так было известно:

запертый в одной из башен Сторожевого замка узник был найден мертвым через

некоторое время после ужина, а на теле его никаких следов насильственной смерти

обнаружить не удалось.

После вечернего разговора с аббатом накануне Пасхи Гуго де Пейн поспал

совсем немного и поднялся с первыми проблесками рассвета. Но настроение у него

было хорошее. И, несмотря на отмену судебного поединка по причине смерти

Бертрана, де Пейн все же решил участвовать в предстоящем рыцарском турнире.

Многие славные рыцари из разных земель должны были показать свою доблесть на

ристалище, и не годилось настоящему воину упускать такую великолепную

возможность для пробы сил. К тому же, Гуго де Пейн уже пообещал двум знатным

дамам, жене и дочери дяди, принять участие в этом турнире.

Пасху де Пейн отпраздновал вместе со всеми постояльцами гостиницы. Весь день

Гуго наблюдал за праздничным действом. Благо, из окна его гостиничной комнатушки

было видно вполне достаточно: фасад собора, ворота дворца и кусок площади между

ними. Сначала из дворцовых ворот вышла процессия знати. Солдаты в начищенных до

блеска кольчугах и шлемах торопливо раздвигали своими щитами толпу перед

герцогом, обоими графами и их придворными. Народ расступался живым коридором и

приветствовал своих правителей неистовым шумом, по-видимому, означающим его,

народа, великую радость. Гуго, рискуя выпасть со второго этажа, чуть ли не весь

высовывался из окошка, желая разглядеть среди приближенных герцога своего дядю.

И это де Пейну удалось. Дядя в парадных одеждах шел в свите герцога Нижней

Лотарингии рядом с баронами Ремботом Кротонским и Бернаром да Сент-Вале.

В лучах весеннего солнца сверкало золото, искрились драгоценные камни,

отливали перламутром жемчуга. Медленно процессия знати пересекла площадь и

скрылась в храме. Затем, под беспрерывные молитвенные песнопения из ворот дворца

появилась другая процессия, возглавляемая епископом Лютехским, и несущая в дар

городской церкви частицу мощей святого Августина. На широком крыльце собора под

восторженный рев горожан ковчежец с мощами торжественно приняли архиепископ

Шартра и епископ Труа. Когда стало темнеть, на площади зажглись тысячи свечей и

сотни факелов, а потом, опять же со свечами и факелами, состоялся крестный ход

вокруг собора, и это выглядело очень красиво. Тогда Гуго спустился вниз и принял

участие в крестном ходе, а потом пировал за общим столом, устроенным бесплатно

для постояльцев хозяином гостиницы по случаю праздника.

В первое утро после Пасхи де Пейн наскоро позавтракал в гостиничном трактире

остатками праздничной трапезы и направился в Сторожевой замок, где все это время

на конюшне дожидалась его верная пегая лошадь. Несмотря на ранний рассветный

час, в городе чувствовалось необычное оживление. Всюду сновали люди, а вдоль

главной улицы, предвкушая бойкую торговлю, одну за другой открывали свои лавки

купцы. Наиболее верующий люд уже толпился у ворот храма, а нищие заранее

занимали места на ступенях собора в предвкушении обильного подаяния, ибо

праздник продолжался.

Даже со стороны города вход в Сторожевой замок на ночь закрывали, и

подъемный мост был все еще поднят, когда де Пейн приблизился к нему. Не он один

желал попасть в этот замок как можно раньше. Внутри крепости размещался основной

городской арсенал и оружейные мастерские, а многие сеньоры, готовясь к турниру,

желали подправить что-нибудь в своем вооружении. Они посылали в замок своих

людей, и Гуго, единственному здесь опоясанному рыцарю без прислуги, пришлось

некоторое время ждать в довольно большой компании чужих слуг и оруженосцев.

Наконец, пропел рожок, и с ужасным скрежетом мост опустили. Все ожидающие,

по очереди называя себя стражникам, прошли под арочным сводом ворот и оказались

во дворе, где недавно проснувшиеся солдаты и обслуга гарнизона приводили в

порядок себя, свое оружие и лошадей. Отовсюду слышались окрики сержантов и

ругань невыспавшихся конюших. Посреди двора Гуго де Пейн заметил группу

командиров и узнал среди них Андре де Монбара.

Гуго подошел ближе. Андре отдавал распоряжения, глаза его были красными, и

под ними залегли полукруглые тени. Похоже, друг де Пейна был на ногах всю

прошедшую ночь. Выждав, когда командиры караулов, получив указания, разошлись

по своим постам, Гуго приблизился к де Монбару.

— Доброе утро, дружище! Что это вид у тебя сегодня какой-то осоловелый?

Наверное, весело провел ночку? — Шутливо поприветствовал де Пейн друга.

— У меня неприятности, Гуго, — не обращая внимания на шутку, серьезным

тоном произнес де Монбар.

— Что случилось?

— Скверная история. Тот рыжий парень, разбойник Бертран, прямо на Пасху

помер у меня в башне.

— Ну, так и что же? Одним негодяем стало меньше. Я слышал, что его хватил

удар.

— Кто тебе сказал?

— Аббат Мори. Я беседовал с ним накануне праздника.

— Странно. Я-то считал, что никто точно не знает, что на самом деле

случилось с Бертраном. Его нашли мертвым вскоре после ужина. Повреждений на

теле не было, но граф Стефан убежден, что Бертрана отравили, хотя явных

доказательств у графа и нет. Но как он взбешен! Он вызывал меня, и целый час

распекал, не стесняясь в выражениях. Ведь это я отвечаю за всю городскую и

тюремную стражу. А еще он подозревает, что Бертрана отравил, если и не ты сам, то

уж точно кто-то из твоих друзей, чтобы помочь тебе избежать судебного поединка.

Поэтому лучше не попадайся этому графу Стефану на глаза. А еще лучше, уезжай из

города, пока все не уляжется.

— Но я должен выступать на турнире. Я пообещал двум дамам и своему

двоюродному дяде, Гуго де Сент-Омеру, виночерпию герцога Готфрида Бульонского.

— Так твой дядя служит у лотарингского герцога виночерпием?

— Ну, да.

— И ты разговаривал с ним о судебном поединке с Бертраном?

— Да, а что тут такого?

— Видимо, твой дядя очень влиятельный человек при дворе герцога. И это

объясняет, почему, ужиная с графами после крестного хода, когда разговор коснулся

предстоящего турнира, герцог Бульонский ни с того ни с сего высказал странное

пожелание, чтобы судебных поединков на турнире не было. А ведь герцог не мог

знать о намерениях Стефана, и Стефан сразу насторожился, а потом, когда доложили,

что Бертран найден в башне мертвым, Стефан просто взбесился. Он покраснел от

злости, не стесняясь лотарингских гостей, сыпал отборной бранью, стучал по столу и

разбил драгоценный стеклянный византийский кубок своего брата. Я присутствовал

там, и видел все это своими глазами. Скверно, дружище, очень скверно. Получается,

что ты еще и нажаловался герцогу через голову своего сюзерена. Но не думаю, что

даже герцог сможет заступиться за тебя, если граф Стефан окончательно разгневается

и захочет тебя проучить.

— Но в чем же я виноват? –– Спросил Гуго.

— Я то знаю, что ни в чем. Только вот как это объяснить графу Стефану,

который имеет право карать и миловать любого в зависимости от своего настроения?

–– Сказал де Монбар.

— Но, что бы он ни думал, у него же нет против меня никаких доказательств!

К тому же, он все-таки находится здесь в гостях у своего брата. –– Произнес де Пейн,

возмущенным тоном.

— Ха! На это ты не смотри. Да, Труа стоит на землях Шампани, но сам Труа

принадлежит Стефану, как законному барону Труа. А посему, кто у кого в гостях, это

еще вопрос. Скорее, наш юный граф постоянно живет в гостях у своего старшего

брата, и я еще не помню ни одного случая, когда бы граф Гуго де Блуа изменял

решения Стефана. Поэтому говорю тебе: лучше не попадайся Стефану под горячую

руку. –– Еще раз предупредил Андре своего друга детства.

— Наплевать. Чему быть, тому и быть. Все равно я буду драться на турнире.

— Упорствовал де Пейн.

— Ну, как знаешь. Я тебя предостерег. Что ж, иди, готовься. Я внесу твое имя

в реестр участников. Турнир начнется завтра перед полуднем на ристалище напротив

Северных ворот города.

Преисполненный тревожных предчувствий, Гуго зашагал к конюшне. Босеан

стояла в своем стойле здоровая и накормленная. Веселым ржанием она

приветствовала хозяина и подставила ему для почесывания левое ухо. Рыцарь

потрепал лошадь за ухом, расчесал ей гриву и хвост, накрыл ее новенькой, тут же

только что купленной им у одного из конюхов, зеленой попоной, оседлал и вывел во

двор. У красильщика Гуго забрал щит покойного Арчи де Веро. Теперь этот щит из

зеленого с красной косой полосой сделался желтым. На фоне равномерной желтизны

на поле щита были нарисованы три черные мавританские головы.

Герб де Пейнов происходил еще со времени битвы при Пуатье, когда франки,

предводительствуемые храбрейшим Карлом Мартеллом[37], наголову разгромили

огромное мусульманское войско и навсегда отбросили мавров с французских земель,

прогнав неприятеля за Пиренеи. По преданию, давным-давно рассказанному Гуго его

отцом, их предок сражался в той битве один с тремя знаменитыми мавританскими

витязями, победил их всех, отрубил им головы и преподнес Карлу на захваченном

золотом блюде, за что и был пожалован роду Пейнов такой вот герб: три отрубленные

черные головы на золотом поле. Кроме всего прочего, этот герб означал, что владелец

его не отступает перед врагом, пока противостоящая ему сила не будет более чем

втрое превышать его собственную.

Гуго выехал из замка и направился через весь город к Северным воротам,

намереваясь заранее осмотреть турнирное поле. По дороге он заехал в гостиницу. И

его лошади пришлось медленно протискиваться сквозь праздничную пасхальную

толчею в центре города.

В гостинице он переоделся в боевое облачение. Под длинную трофейную

кольчугу двойного плетения он надел толстый войлочный гамбизон[38], а под свой

простой шлем, представляющий собой прочный стальной шишак хорошей выделки

без каких либо украшений, но усиленный защитными пластинами по бокам и

переносьем спереди, — мягкий, набитый шерстью, подшлемник.

За Северными воротами по другую сторону рва, прямо напротив двухбашенного

барбакана[39], начиналось ровное место, свободное от какой-либо застройки. Эта

площадка, огороженная с одной стороны городским рвом, с другой — дорогой, с

третьей — рекой, а с четвертой — начинающимся лесом, и была тем самым полем для

турниров. Справа от дороги стояли многочисленные палатки. Здесь раскинулся лагерь

блуасцев графа Стефана. Тут же остановились и некоторые другие участники

предстоящего турнира. Гуго увидел два флажка нормандцев, три вымпела фландрцев,

королевские флажки с лилиями и даже один провансальский и один испанский значки.

Напротив лагеря, слева от дороги, возвышался открытый деревянный настил. Это

место предусматривалось для участников предстоящего действа. Чуть поодаль под

навесом из сшитых вместе кусков парусины стоял настил повыше со скамьями для

устроителей турнира и их гостей. Несмотря на праздничный день, здесь кипела

работа. Плотники, стуча молотками, доделывали перила. Перед этими двумя

«фортами» и начиналось турнирное поле, представляющее собой большую,

удлиненную, ровную площадку. По периметру поля на концах, воткнутых в землю,

копий развивались разноцветные флажки цветов Блуа, Шампани и Нижней

Лотарингии: голубой, синий и черный с белым.

Около ристалищной площадки уже собрался какой-то народ. Как оказалось, еще

не все рыцари отправились в город на пасхальную службу. Несколько богатых

сеньоров при оружии и без оного, кто верхом, а кто нет, наблюдали, как по самому

полю поседевший всадник без шлема гонял сотню пеших солдат в полном

вооружении, чтобы как следует утоптать площадку. Это было вовсе не легкой задачей:

после зимы земля еще не подсохла. Поэтому в помощь солдатам были приданы

рабочие, засыпающие песком и щебнем все неровности и лужи. Гуго подъехал ближе,

миновал линию деревянных колышков, обозначающих границу ристалища, и его

лошадь оказалась прямо на поле. Тотчас седовласый всадник приказал солдатам

остановиться и направил своего коня наперерез незнакомцу, посмевшему нагло

вторгнуться на площадку для предстоящего турнира.

— Остановитесь, сударь! Вы нарушаете правила нашего турнира. Никто из

рыцарей не смеет вступать на эту площадку заранее, дабы не получить преимущество

перед другими возможными участниками. — Крикнул седой. И потянулся к мечу, а

его солдаты двинулись следом за своим командиром. Гуго придержал лошадь,

внимательно рассмотрел всадника и узнал его. Перед де Пейном был один из его

учителей — Арнольд де Валиньи. За прошедшие годы он, конечно, постарел, но

выглядел еще очень бодрым и полным сил.

Нынешний Арнольд де Валиньи мало напоминал прежнего бедного

безземельного рыцаря, обучающего зеленых юнцов военному делу. Теперь перед де

Пейном был богатый и солидный сеньор. Его роскошный, развевающийся за спиной,

плащ и новый синий сюрко, надетый поверх блестящей кольчуги хорошей выделки,

украшали узоры из золотых и серебряных нитей, на шее и пальцах поблескивали

золото и самоцветы, а восседал он на статном дорогом жеребце гнедого окраса с

красивым белым пятном посреди лба. Чтобы быть узнанным, Гуго снял шлем и

произнес:

— Неужели такой достойный и опытный наставник рыцарей не узнает своего

ученика?

— Не может быть! — Воскликнул удивленный ветеран и подъехал ближе,

желая получше рассмотреть молодого человека. –– Неужели ты Гуго де Пейн?

— Да, он самый, мессир Арнольд.

— Я слышал, что ты воюешь с маврами где-то в Испании.

— Так оно и было до недавнего времени.

— И когда же ты вернулся в Шампань?

— После Благовещения. Мои родители умерли, и я вернулся, чтобы вступить

в права наследства.

— Ну и как? Все в порядке, или нашлись многочисленные родственники,

желающие разделить с тобой это бремя?

— Все хорошо. Я принял феод и поступил на службу к графу Шампанскому.

Мой отец и дед тоже служили ему.

— Что ж, ты сделал достойный выбор. За эти годы ты здорово возмужал,

Гугон. Я помню тебя совсем еще мальчишкой и вижу, что моя наука не пропала

даром. — Произнес ветеран, окинув взглядом лошадь, фигуру и вооружение молодого

рыцаря.

— Да, большое спасибо вам, мессир Арнольд. Можно сказать, что именно

благодаря вашим урокам я все еще жив. Меч часто выручал меня все эти годы. А вы, я

смотрю, теперь командуете войском?

— После смерти старика Тибо я перешел на службу в Блуа. Там лучше

платили. И вот, дослужился до герольда[40].

— Так вы теперь герольд?

— Ну да. Я герольд графа Стефана и герольдмейстер предстоящего здесь

завтра турнира.

— Я искренне рад за вас.

— Спасибо, Гугон, но дело есть дело, я на службе, так что не обижайся, я

вынужден прогнать тебя с площадки.

— Я просто хотел поразмять немного свою лошадь, ну и, конечно, осмотреть

поле.

— Граф Стефан распорядился никого не пускать на площадку до начала

состязаний, а здесь он устанавливает правила, поскольку турнир проводится на его

деньги. Так что разминай лошадь где-нибудь в другом месте, да вон, хотя бы за

лагерем есть подходящий пустырь. Завтра в полдень я объявлю открытие турнира.

Тогда — милости просим на поле, если решишь померяться силами с лучшими

христианскими рыцарями. Но не раньше. Так как, ты будешь участвовать?

— Конечно. Мое имя сегодня утром внесено в реестр.

— И кем?

— Андре де Монбаром. Помните его?

— Как же не помнить! Молодец парень. Дослужился до капитана городской

стражи всего за шесть лет! Знаешь, я ведь хорошо помню всех, кого учил. Вы все —

как дети мне. И мне есть, кем гордиться. Так что я всегда радуюсь за таких парней, как

Андре. Но многих своих учеников я, старик, увы, пережил. Настоящие бойцы редко

доживают до старости. Ну ладно. Хватит разговоров.

— До свидания, мессир Арнольд. — Гуго развернул лошадь и тронул поводья.

— Эй! С нетерпением буду ждать твоего выступления. И удачи тебе! —

Крикнул ему вслед ветеран и вернулся к своим солдатам.

Большую часть дня Гуго де Пейн гонял свою пегую лошадку по пустырю. На

всем скаку он наносил удары кустам длинной тяжелой жердью, имитирующей копье,

и мечом рубил ветки, представляя себе врагов. Так упражнялся он до обеда, а затем

возвратился в город.

Празднование пасхальных дней продолжалось бурно, все городские улицы были

наводнены подгулявшим народом, и Гуго пришлось спешиться и взять Босеан под

уздцы, чтобы случайно не затоптать лошадью празднующих. Добираться до

Сторожевого замка сквозь такую толпу казалось немыслимым, и Гуго поставил свою

лошадь в маленькую, и без того переполненную, конюшню при гостинице. Там же, в

гостинице, он поужинал и, устав за день от военных упражнений, пораньше лег спать.

На следующий день де Пейн отправился на турнир. Еще загодя он поехал к

ристалищу. Нужно было познакомиться с другими участниками, занять удобное место

и выбрать турнирное оружие.

День начинался при ясной погоде. Солнце медленно взбиралось на весеннюю

небесную гладь, оно уже преодолело добрую треть пути вверх от горизонта, когда

молодой рыцарь с желтым щитом появился около турнирной площадки. По обеим

сторонам от дороги уже собрался народ. Как вчера к собору, так и сегодня к

ристалищу стекалось все население города. К тому же, прослышав о турнире,

множество купцов из всех соседних земель устремились в Труа. И теперь через

дорогу, с противоположной от ристалища стороны, их палатки и прилавки

развернулись в приличную ярмарку. Толпа все прибывала и уже вовсю напирала на

веревки, натянутые между колышками, обозначающими границы турнирного поля, и

солдаты едва сдерживали напор зрителей большими щитами.

Ближе к воротам города в строю щитоносцев был оставлен проход. Здесь

участников и знатных гостей турнира встречали двое герольдов. Гости занимали места

на гостевом «форте», а участники направлялись к большому герольдмейстерскому

шатру, возле которого уже толклась целая толпа рыцарей с оруженосцами, слугами и

конями. Некоторых рыцарей, как, например, испанского барона Санчо Альвадереса,

Гуго уже видел в гостинице и на собрании во дворце графа, но большинство были ему

не знакомы вовсе.

У коновязи с большим трудом Гуго де Пейну удалось отыскать свободную

кормушку, воду и немного овса, чтобы в последний раз перед турниром накормить и

напоить свою лошадь. Внимательно рассматривал Гуго собравшихся рыцарей, как,

впрочем, рассматривали и его самого. Любой мог стать сегодня противником другого:

говорили, что бои будут проводиться по жребию. Но близких знакомых среди

участников предстоящего побоища Гуго не увидел. Де Пейн насчитал больше

тридцати рыцарей и обратил внимание, что снаряжены все они отменно, и он, со своей

пегой кобылой, покрытой зеленой попоной, смотрелся едва ли не хуже всех

остальных.

Солнце медленно приближалось к зениту, и от прогреваемой им земли

поднимался пар. Через некоторое время мимо ожидающих начала турнира рыцарей

проехал сам герольдмейстер, мессир Арнольд де Валиньи, облаченный в роскошный,

расшитый золотом, синий камзол с гербами графства Блуа. Его конь был покрыт

красивой попоной того же цвета. С ним были двое помощников. Один в одеждах с

гербами Шампани, другой — с гербами Нижней Лотарингии.

Арнольд де Валиньи велел участвующим в турнире рыцарям отдать свои щиты

обслуге, поскольку гербовые щиты всех участников следовало вывесить на всеобщее

обозрение на частоколе, вбитом рядом с гостевым фортом. Когда вывешивание щитов

завершилось, время прилизилось к полудню, и герольдмейстер поспешил навстречу

графу Стефану, чей кортеж уже показался из городских ворот.

За графом Стефаном приехал граф Гуго, а вслед за ними показался и герцог

Готфрид со своей свитой. Пока все эти знатнейшие люди занимали свои места на

деревянных скамьях под навесом, участники турнира заканчивали последние

приготовления. Наконец, герольдмейстер выехал на поле. Затрубили рога и трубы,

призывая к тишине, и Арнольд де Валиньи провозгласил турнир открытым.

После того, как огласили список участников, в котором оказалось тридцать два

имени, каждому рыцарю предстояло выбрать себе копье, целый перелесок коих

устроители турнира заранее воткнули в землю около «форта» для участников.

Конечно, сосновые копья являлись далеко не самыми лучшими, гораздо хуже

ясеневых или даже осиновых, но для турнира сосновые копья вполне годились — они

хорошо ломались. Другое оружие на этом турнире использовать запрещалось.

Все турнирные копья предусмотрительно были специально затуплены и на взгляд

новичка казались совершенно одинаковыми. Но Гуго новичком на ристалище не был.

В четвертый раз участвовал он в подобном действе. Первым в его жизни стал турнир,

проводимый на этом же самом поле при дворе Тибо Шампанского, когда только что

посвященные в рыцари юноши должны были показать свою доблесть всему

дворянству, съехавшемуся в Труа по случаю праздника. В тот раз де Пейна вышибли

из седла после третьей сшибки… Еще в двух турнирах Гуго выступал в Испании. Там

турниры хоть и не были столь роскошны, но зато устраивались гораздо чаще, чем во

Франции.

При ближайшем рассмотрении древки копий отличались друг от друга

разительно. Некоторые оказывались просто кривыми или скрученными винтом,

другие — с сучками, третьи — рассохшимися и треснутыми, четвертые — мокрыми и

тяжелыми. Кривым копьем не попадешь в цель; сучковатое или пересушенное может

сломаться даже при относительно слабом ударе, не оставляя надежды вышибить

противника из седла; с мокрым и тяжелым копьем трудно управляться — оно будет

скользить в руке. К тому же и длина копий различалась почти на целый локоть.

Повыбирав, Гуго взял копье не самое длинное, но зато, как ему показалось, крепкое и

лишенное большинства недостатков.

Для начала всем участвующим в турнире предлагалось проехать перед

устроителями и знатными гостями, чтобы поприветствовать их и взять свой щит с

частокола, а затем разделиться на два лагеря для встречного боя, называемого

«свалкой». Всадники с копьями наперевес сшибались стенка на стенку и, разумеется,

слабейшие при такой сшибке сразу должны были отсеяться.

Вот очередной раз затрубил рог, и герольд выкрикнул имя Гуго де Пейна. Тотчас

молодой рыцарь тронул лошадь и неспешно выехал на поле. В момент, когда он

приблизился к гостевому «форту», несколько тысяч глаз смотрели на него из-под

навеса, из-за ограждения по периметру поля, со стен и башен города. Множество

бедных и богатых горожан: мужчин, женщин и детей, разодетых в лучшие свои

наряды, с любопытством рассматривали участников турнира. С нескрываемым

интересом взирали на благородных всадников знатные молодые красавицы.

Оценивающе разглядывали рыцарей бывалые воины.

Но Гуго обратил внимание только на несколько взглядов. С нескрываемой

злостью и ненавистью смотрел на него граф Стефан, никого не стесняющийся и

сидящий в обнимку со своей любовницей. С заинтересованностью взирал граф Гуго

Шампанский. С любопытством смотрел герцог Готфрид. С гордостью за своего

племянника смотрел Гуго де Сент-Омер, с интересом смотрела его супруга, и с

нескрываемым восторгом смотрела его дочка, а сын дяди смотрел с большим

уважением.

С не меньшей гордостью, чем дядя, но очень придирчиво смотрел на своего

бывшего ученика старый вояка Арнольд де Валиньи. С участием смотрел Андре де

Монбар, рядом с которым де Пейн заметил его сестру и ее маленького сына, мальчика

лет пяти. Но больше всего внимание Гуго привлек взгляд аббата Мори. Аббат смотрел

на де Пейна тепло и очень по-доброму, так, как смотрят на малыша, делающего

первые свои шаги, и именно этот взгляд почему-то больше всего ободрил Гуго.

Погода благоприятствовала походу. Небо очистилось, и весеннее солнце второй

половины апреля уже начало согревать остывшую за зиму землю. Шампанские

рыцари много проехали за первый день пути и вплотную приблизились к границе

владений графского дома Блуа.

Они остановились на лугу в паре лиг за Монбаром и разбили палатки у берега

небольшого ручья. Завтра они покинут родную Шампань и вступят в чужие земли, а

сегодня пока еще можно наслаждаться воздухом родного края. Можно в последний

раз отдохнуть и, сидя у костра, петь песни, можно спокойно спать, не опасаясь

нападения врагов.

Когда хлопоты по устройству лагеря для ночлега были закончены, все

участвующие в походе рыцари собрались вокруг большого костра. Поднялся сырой

вечерний ветер, но, будучи людьми военными, они не замечали этого. Дерево уютно

потрескивало в огне, отдав доспехи и оружие оруженосцам для чистки и смазки,

рыцари грелись у огня, ужинали, пили доброе шампанское вино и разговаривали.

Вернее, разговаривали, в основном, здоровяк Эндрю де Бов, бородач Фридерик де

Бриен и высокий рыжий нормандец с веснушчатым лицом, Озерик де Трифе.

Последний, хоть и нанялся в дружину к графу Шампанскому уже больше года назад,

все же казался чужаком в отряде, и старшие товарищи вечно подтрунивали над ним,

что делали они и сейчас. Остальные рыцари и их оруженосцы, расположившиеся

неподалеку от своих патронов, больше слушали, да потихоньку клевали носом,

засыпая. Некоторые засыпали прямо у костра, другие уходили отдыхать в палатки.

Но молодой командир отряда пока что не собирался спать. Он лежал на спине,

закрывшись теплым плащом и вытянув ноги ближе к огню, смотрел на звезды и

слушал разговор усталых от долгого дневного перехода воинов, сидящих у костра.

—Говорят, что все нынешние норманны потомки морских разбойников, — сказал

Фридерик де Бриен.

—И я тоже слышал, что норманны морской народ, — сказал Эндрю де Бов, — но

все те норманны, которых я знал, не умели плавать.

На это вся компания, кто еще не заснул, разразилась смехом, и насмешливые

взгляды устремились на Озерика де Трифе. Но потомок викингов не смутился:

—Я то плавать умею, а что касается моих предков, то раньше они действительно

не могли жить без моря. Когда-то люди нашего народа, плавая по морям, покорили

полмира. И их быстрые и легкие корабли с драконами на носу многие годы наводили

ужас на жителей побережий. От Руси на востоке и до Винланда[48] на западе

высаживались мои предки на разные берега и всюду побеждали тамошних обитателей.

И поэтому мне нет причин стыдиться моего происхождения. Мои деды и прадеды

были славными воинами, и я происхожу из славного рода покорителей морей, которые

плавали даже на край мира, в далекий Винланд. Но, после того, как Вильгельм

Нормандский пожаловал моему деду за службу деревеньку Трифе, мы отдалились от

моря и перестали быть моряками, по крайней мере, та ветвь моего рода, к которой

принадлежу я. И вот, с тех пор, мы называемся де Трифе на манер франков, хотя мы

совсем и не франки.

—А чем это франки плохи? — Не унимался де Бов.

—А я разве сказал, что франки плохие? Просто мы, норманны, другие совсем, не

такие, как вы.

—С чего это вдруг? У вас что, кровь не красная, что ли? — Сказал Фридерик де

Бриен.

—Кровь у всех людей красная. Только мы раньше жили в суровых северных

землях, и вся наша жизнь была трудной — борьба со стихиями, с холодом, с ветром и

с морем, и бесконечные войны. Даже боги у нас все время воевали.

—Это как? — Спросил де Бриен.

—Да так, воевали, пока верховный бог Один, сын Борра не воцарился в Валгалле.

Он поселился там со своим сыном Тором, богом войны и грома, и с женой Фриггой, и

все валькирии, и все силы природы служили им. Только Локи, дух зла,

воспротивился...

—Да ладно, сказки-то рассказывать. — Перебил де Бов. — Бесы все эти старые

боги.

—Бесы или нет, я не знаю, но наши деды верили в них… — Сказал Озерик.

—Это любой христианин знает, что бесы. Дикий же вы народ! — Вставил

Фридерик де Бриен.

—Почему?

—Да потому, что вот у нас во Франции даже деды наших дедов верили только в

Иисуса Христа.

—А деды наших дедов просто не знали о Нем, а то, конечно, тоже уверовали бы

еще раньше вашего. Ведь Он пришел на юге, и вы, франки, оказались намного

ближе…

—Ерунда, просто вы, северяне, слишком любите держаться за старое. — Сказал

де Бов.

—Можно подумать, что франки лучше… — Обиженно произнес Озерик.

—Помолчите вы все, оставьте в покое этого парня, лучше послушайте, что скажу

вам я, старый викинг. — В беседу рыцарей встрял Хельге Гундесван, чистокровный

норманн, седой воин с косым шрамом на лбу, много лет прослуживший верой и

правдой герцогу Вильгельму, а затем изгнанный из его армии, как говорили, за

затеянную Гундесваном драку, в которой погибли несколько приближенных герцога.

Разгневанный Вильгельм изгнал ветерана, оставив ему только коня и оружие. Но и

этого Гундесвану вполне хватило.

Покинув пределы владений герцога Вильгельма, Гундесван какое-то время вел

жизнь странствующего рыцаря, участвуя в турнирах в разных местах Европы, а затем,

когда он почувствовал, что возраст постепенно берет свое, и силы уже не те, случайно

прослышав, что новый граф Шампанский набирает дружинников на хороших

условиях, приехал в Труа и поступил на службу.

Хельге и сейчас, в свои пятьдесят три, выглядел грозно и был страшен в битве.

Его рост позволял возвышаться на поле боя почти над всеми и наносить удары

тяжелым боевым топором с широким лезвием, сверху, прямо по головам врагов. И

если такой удар попадал в цель, защиты от него не было: щиты рассыпались в щепки,

мечи ломались, а шлемы сплющивались и лопались. И потому, хоть Хельге Гундесван

и не был франком, в дружине его уважали. И вот сейчас, обычно очень молчаливый,

Гундесван вступился за Озерика:

—Когда-то, давным-давно, за многие тысячи лет до Рождества Христова мир

действительно был другим. И наши песни и сказания давних дней еще хранят память о

тех временах, когда ходил по земле великий воитель Сигурд, когда ковали свои мечи

гордые Нибелунги, когда в глубине подземных чертогов добывали сокровища гномы,

а в зачарованных замках среди дремучих лесов и в неприступных горных долинах

жили ясноглазые эльфы, владеющие волшебством и умеющие делать клинки,

светящиеся во мраке. Но могучий враг пришел в мир и начал войну. И страшной была

та война. Ибо тот враг был врагом самой жизни. И не один он был. Множество

невиданных злобных тварей пришли в мир вместе с ним. Драконы, гоблины, свирепые

великаны и злые тролли наступали во вражеском войске, попирая мирные земли.

Великим было противостояние с тем врагом. Пали крепости эльфов, и последние из

них покинули этот мир. Огнедышащие драконы полностью уничтожили народ гномов.

И от тех, кто сгорал в драконьем пламени, не оставалось даже костей. И только люди

смогли устоять. Но ужасной для всех была последняя битва. Обе противостоящие

армии оказались разгромленными, но никто так и не победил. Все великие воители

людей погибли, но и враг был повержен, а его твари уничтожены или изгнаны в самые

глухие места. Даже сама земля не выдержала последствий того страшного

кровопролития: начались моровые болезни, землетрясения, наводнения и все

закончилось Всемирным Потопом. А выжившие народы перемешались друг с другом.

И с тех пор нет больше ни явного добра, ни явного зла на земле. Все смешалось с тех

пор, и все умалилось, все измельчало: и добро, и зло, и, даже, человеческая жизнь,

которая стала очень короткой. И наши старые боги — это просто память народа о том

древнем времени и нельзя за это нас осуждать. Иисус Христос пришел в этот мир,

чтобы возродить добро в людях. И все добрые люди приняли веру в Христа. Но Он

ведь пришел совсем недавно: еще и двадцать поколений с тех пор не минуло.

—Да какое право имеет этот язычник вообще рассуждать о Христе? И что это он

там несет о каких-то гномах, драконах, эльфах и великанах? По-моему, самое время

его проучить! — Возмутился великовозрастный забияка де Бов, которому выпитое

вино ударило в голову.

—Это кого ты назвал язычником, жирная свинья?! — Взревел Хельге,

поднимаясь в полный рост и сжимая свои огромные кулаки.

—Хватит спорить, давно пора спать, — неожиданно вмешался Гуго де Пейн в

перебранку рыцарей, которая начала уже подходить к опасной черте, после чего могла

разразиться серьезная ссора с нешуточной потасовкой и даже с кровопусканием.

—А ты бы лучше помолчал, шателен! Наши споры — это наше дело, и тебя они

не касаются, молод ты еще. — Дерзко бросил ему толстый де Бов.

—Волею графа Шампанского я командир этого отряда, и я обязан не допускать

ссор между моими людьми, а вы, сударь, как я вижу, как раз ссоры и ищите. Неужели

же вы хотите ослабить всех нас раздорами перед лицом грядущей битвы с неверными?

— Глядя прямо в маленькие глаза на широком квадратном лице де Бова, сказал Гуго.

Хельге молчал, разжав кулаки и внимательно глядя на молодого шателена Пейна.

Несколько затянувшихся мгновений Гуго де Пейн и Эндрю де Бов буравили друг

друга глазами, затем де Бов уступил.

—Говорить ты умеешь, шателен, но посмотрим, чего будут стоить твои слова,

когда дело дойдет до мечей. Пока что я видел только, как ты с лошади на турнире

упал, — проворчал де Бов, набычившись, опустив свою большую голову и с вызовом,

исподлобья глядя на молодого командира.

—Что ж, вот и посмотрим, упаду ли я снова с лошади или нет. А сейчас я

приказываю вам прекратить все споры и ложиться спать.

К удивлению Гуго, грозные воины безропотно умолкли и стали готовиться ко сну.

Первым подал пример Хельге, за ним стал укладываться Озерик, потом де Бриен. Их

оруженосцы тоже уже улеглись. Сидеть у костра остался только один де Бов.

Наверное, рыцарям все-таки не слишком хотелось затевать драку, в противном случае,

их вряд ли что-либо остановило бы.

—А кто будет в карауле? — Спросил де Бов командира. Судя по всему, он уже

окончательно остыл после недавней перебранки.

—Я сам, пока не захочу спать, потом разбужу Джеральда, — ответил де Пейн.

И действительно, время было уже позднее. Шампанцы загасили костер и улеглись

спать в шести больших синих палатках. А Гуго де Пейн, напротив, поднялся с земли,

закутался в свой теплый плащ и с обнаженным мечом нес караул, бродя вокруг лагеря

и прислушиваясь к ночным звукам.

Апрельская ночь над ним была ясной и безмолвной. Светила почти полная Луна.

Легкий ветерок, наполненный запахом влажной земли, шевелил ветки старых вязов,

окружающих поляну на которой стояли палатки шампанских рыцарей. Гуго смотрел

на звезды, и, вдыхая весенний воздух, в который уже раз вспоминал Кристину. Со

многими девушками познакомился он за время странствий, но так и не встретил ни

одной лучше нее. Но в последнее время де Пейн почему-то стал еще острее

переживать свое одиночество. Возможно, виновата была недавняя встреча с

Розалиндой де Сент-Омер, которая всколыхнула какую-то давно забытую струну в

сердце молодого рыцаря, но была ли причина именно в этом, он и сам не знал

наверняка. Так или иначе, но теперь при свете звезд ему вдруг снова сделалось

невыносимо грустно, одной рукой Гуго оперся на меч, а другой достал из-под одежды

маленькую обгоревшую иконку Богородицы, посмотрел на нее в тусклом свете луны,

прижал к груди, и глаза его увлажнились. Но никто не должен был видеть его слез: все

товарищи молодого рыцаря спали. И вдруг, какое-то движение произошло в тени

ближайшего дерева. Де Пейн вздрогнул и выставил перед собой правую руку с мечом.

—Кто здесь? — Спросил он.

—Адамус. — Был ответ, и фигура в капюшоне выступила из-за старого вяза.

—Что вы делаете под деревом в столь поздний час?— Спросил рыцарь, все еще

держа перед собой меч.

—Мне просто не спится. Знаете ли, в моем возрасте такое иногда бывает:

внезапно охватывает беспокойство. Я стоял возле дерева и слушал голоса ночи.

Простите, если напугал вас, Гуго. — Сказал монах.

—Пустяки, просто я думал, что вы давно смотрите сны в нашей палатке рядом с

Джеральдом и Яковом, — произнес де Пейн и, стыдясь собственной трусости, опустил

оружие, затем спросил:

—Что же заставило вас беспокоиться, брат Адамус? Вы слышали ночных птиц,

или, быть может, в лесу выли волки?

—Вовсе нет. Я слушал голоса, которых не слышно обычному уху. Не знаю даже,

как объяснить вам, но некоторые монахи нашего ордена способны слышать

тончайшие голоса всего окружающего: голоса земли, воды, растений, воздуха и даже

звезд. Голоса космоса. — Сказал монах.

—И что же говорят все эти неслышимые голоса? — Спросил Гуго.

—Они тревожные и предрекают опасность. Возможно, уже завтра мы встретим на

пути врагов. — Ответил монах.

—И как же вам удается такое необычайное умение слышать неслышимое? —

Недоверчиво спросил рыцарь.

—Многие годы обучения и трудов предшествуют подобному умению. —

Смиренно ответил монах.

—А вы не могли бы научить меня? — Поинтересовался де Пейн.

—Возможно, когда-нибудь и вы сможете научиться. Когда пройдете достаточно

по пути своему. Но, кажется, вы молились? Наверное, я помешал вам? — Спросил, в

свою очередь, брат Адамус, заметив икону в левой руке молодого рыцаря.

—Нет. Я не молился. Просто вспоминал. Эта икона раньше принадлежала одной

девушке. И теперь это все, что мне от нее осталось на память. — Голос рыцаря

дрогнул.

—И вы до сих пор любите эту девушку, Гуго. — Сказал монах.

—Да, это так. Но как вы догадались? — Спросил рыцарь.

—Догадаться не трудно. Если бы это было не так, вы бы не стали прижимать

икону к сердцу. Но я вижу также, что ваша любовь несчастлива и мысли о ней

причиняют вам душевную боль: на глазах у вас в лунном свете блестят слезы.

—Вы правы. Мне очень больно вспоминать эту девушку. Несколько лет назад она

погибла в огне пожара, запертая врагами в собственном доме. И эта икона

единственная ее вещь, единственная память о ней, которую я смог найти на пепелище.

—Дайте, пожалуйста, ее мне. — Попросил монах.

—Зачем? — Не понял Гуго.

—Возможно, я смогу сказать вам что-нибудь интересное.

—Возьмите. — Гуго передал монаху икону, и тот осторожно принял ее. А затем

положил на одну ладонь и накрыл другой. Какое-то время монах стоял неподвижно,

держа икону между ладоней и устремив взор в небо. Потом произнес:

—Она не погибла.

—Кто? — Спросил Гуго.

—Ваша девушка, хозяйка иконы. — Сказал монах.

—Откуда вы знаете? — Спросил рыцарь.

—Она блондинка с золотистым отливом волос, с небольшим, чуть вздернутым,

носиком и с яркими голубыми глазами. Верно? — Вместо ответа спросил монах.

—Верно. Но каким образом вы узнали? — Спросил потрясенный рыцарь.

—Внутренним взглядом я вижу ее отпечаток на этом предмете. И это живой

отпечаток. Она жива.

—Но как же она избежала гибели? И где она сейчас?

—Этого я не знаю, но, во всяком случае, она далеко отсюда. Но, не

расстраивайтесь, возможно, вы еще встретитесь со своей девушкой. — Сказал брат

Адамус, возвратив икону недоумевающему де Пейну.

Гуго молча смотрел на пожилого человека, стоящего перед ним. Неужели кто-то

способен вот так запросто, просто прикоснувшись к вещи, описать прежнего ее

владельца, которого не видел ни разу? Верить ли этому странному монаху,

слушающему в ночи голоса звезд? Но, как же не верить, если сам аббат Мори

рекомендовал положиться на брата Адамуса во всем? Да и ведь брат Адамус

доверенное лицо аббата. Странного аббата не похожего на обычного иерарха церкви,

человека дважды спасшего ему, Гуго де Пейну, жизнь и изменившего его судьбу. И

все же, не спросить Гуго не мог. Наконец он задал давно уже мучающий его вопрос.

—Кто же такой аббат Мори? — Спросил молодой рыцарь у брата Адамуса,

которого такой вопрос, казалось, нисколько не удивил. Он был готов ответить и

ответил сразу:

—Он один из немногих хранителей древних знаний. Он один из тех, кто помнит

Истинное Христианство. Он страж Правды Христовой.

—А вы?

—И я тоже.

—Что же все это значит?

—Боюсь, что никто из ныне живущих иерархов церкви не скажет тебе точно.

Разве что сам папа римский, ибо тот, кто носит сан понтифика, посвящается во

многое. Когда-то, очень давно, задолго до воцарения императора Константина, когда

устои церкви только-только закладывались, существовала некая братия, именующая

себя общиной Сионской горы. Эти братья были там еще до первого патриарха. И

происходила эта община из самого ближайшего окружения Иисуса Христа. Они не

желали подчиняться создающейся церкви, потому что, как они утверждали, церковь

строится неправильно, во многом даже вопреки тому, что завещал Спаситель. Себя же

они именовали истинными христианами, стражами Правды Христовой. Ибо истинная

церковь, созданная Иисусом Христом есть община народов, братство людей,

соединенных между собою через Христа и во Христе. И во времена Апостолов не

было ни обрядов, ни церковной иерархии, вера и храм были в сердцах, и каждому

христианину в равной мере разрешалось наставлять и увещевать народ. Ибо все люди

равны перед Господом, и каждый человек должен иметь свободу для слова своего. Но

эта свобода христиан истинных начала стеснять церковных старшин. Вскоре, после

ухода из мира последних Апостолов внутри церкви разгорелась борьба за власть.

Многие люди, увы, слабы перед влиянием дьявола, когда он искушает, такие не могут

противостоять тьме. И через этих себялюбивых и корыстных людей проник дьявол в

лоно недавно рожденной церкви. И с тех самых пор внутри церкви начались

злоупотребления и глупые споры по самым незначительным поводам. Соблазненные

дьяволом дорывались до власти над другими христианами. И этим властолюбцам

казалось, что уж они то самые выдающиеся в нравственном отношении и глубже

других ознакомлены с учением Христа и Его Апостолов, поэтому все остальные

христиане должны им подчиняться, наделять их благами и выполнять их волю. Так, не

без помощи Сатаны и образовалось духовное сословие. А дерево церкви между тем

бурно росло, ибо семена, посеянные Христом и Апостолами, дали обильные всходы.

Но сорняки дьявольские душили молодое дерево церкви все больше, и поэтому оно

развивалось неправильно. Но не все христиане Первоначальной Общины смирились

со слугами дьявола. Были и такие, кто не желал подчиняться. Из последователей

первейших учеников Христа выделилась группа самых верных, отвергающая все

искажения и все позднейшие (после Апостолов) установления церковных иерархов,

как и самих этих иерархов. В канун сотого года от Рождества Христова собрались они

на втором этаже синагоги на горе Сион. В той самой комнате над могилой царя

Давида, в которой проходила тайная вечеря. И поклялись они, что не допустят

искажения Учения Христова. Так возникло братство Правды Христовой. Но этих

людей преследовали. Их не хотели слушать и изгоняли из церкви. Их пытались

уничтожить и многих из них уничтожили. И вынуждены они были скрываться. Ибо

говорили они правду и правды требовали от иерархов церковных. Вот тогда то и

случился самый первый церковный раскол, и он то и был самым ужасным, потому что

с тех пор вся церковь пошла по пути ошибок, по пути, нашептанному дьяволом

возгордившимся священнослужителям. Начались бесконечные споры по поводу

мнений о личности Христа, о его появлении в мире, об установлении догматов веры и

обрядов в храмах, приведшие только к отклонениям от истины. В подтверждение

своих слов, церковные правители не гнушались уничтожать древние тексты и

составлять из их обрывков новые по своему разумению, бессовестно добавляя

отсебятину. Увы, так было и с Евангелиями и с Ветхим Заветом. И, конечно, чем

дальше, тем истина искажалась все больше. На вселенских соборах признавалось за

истину вовсе не то, что являлось ею, а только то, что навязывала сильнейшая из

противостоящих друг другу церковных партий. Принцип свободы слова

человеческого был забыт церковными иерархами окончательно. Несогласных теперь

преследовали как еретиков, а церковные должности стали предметом купли-продажи.

Так, постепенно, церковь погрязла во грехе и пришла к тому, что мы сегодня видим.

Но те, не смирившиеся из христиан первой Общины существовали все это время и

существуют до сих пор. Когда, сразу после провозглашения, на поборников Правды

Христовой обрушились гонения и, подстрекаемая патриархом, разгневанная толпа

напала на них, они бежали к Мертвому морю и укрылись там. Они нашли приют в

общине ессеев и узнали от них многое о самом Христе. Ведь именно от ессеев пришел

Иисус к Иоанну Крестителю, да и сам Креститель происходил из тех же ессеев. Ибо

несла их община тайные знания со времен Моисея. Возвратившись из странствий в

далекие земли, три года провел Христос среди ессеев перед началом Проповеди. Там,

у ессеев, в укрытиях пещер над Мертвым морем оставил Он на хранение святые

реликвии древности, обретенные Им в странствиях Его. Там же оставил Он и тайные

тексты Знания. «Для верных, что придут с Сиона», — заповедовал Христос ессеям. И

они передали все заповеданное братьям из общины Правды Христовой, пришедшим с

Сиона. И с тех пор хранит сионское братство величайшие тайны мира. И узнали

братья, пришедшие с Сиона из заповеданного, что есть Свет, и что есть тьма. И

узнали, кто такой дьявол и как он действует. И узнали они способы для борьбы со

злом. И не боялись они теперь ненавистников своих, и перестали скрываться, ибо срок

настал. И обратились они к Святой Елене, матери императора Константина, которая

была в то время в Иерусалиме. И предъявили они ей некоторые из священных

реликвий. И предоставила она им право именоваться христианской равноапостольной

общиной на горе Сион, избирать себе настоятеля самостоятельно и не подчиняться ни

земному и ни церковному властителю, а осуществлять надзор за высшими иерархами

церковными и наблюдать, чтобы не попадали они под влияние Сатаны. Так и

утвердилась община Правды Христовой на Сионской горе. Но вскоре святая Елена

умерла, и высшие иерархи церкви поспешили забыть про миссию общины на

Сионской горе. И тогда начали братья наши бороться с тьмой на путях тайных. И

сделалась община с Сиона тайным орденом Стражей Правды Христовой. И долгие

века существовало братство на Горе, до тех пор, пока не навалились неверные на

обитель и не уничтожили ее.

Закончив говорить, брат Адамус пожелал молодому рыцарю доброй ночи и

отправился к палатке укладываться, а Гуго де Пейн все стоял на том же месте, словно

завороженный, не в силах двинуться с места, ибо от сказанного монахом весь мир

закружился теперь перед ним. В таком смятении чувств де Пейн никогда еще не был.

Чтобы отогнать слабость, он поднял голову и взглянул на небо. Полуночные звезды

сверкали в вышине, переливаясь алмазными и сапфировыми гранями, и Гуго

показалось, что оттуда, откуда-то из звездных глубин неба, он тоже слышит какие-то

звуки, какой-то шепот, а может быть, это говорило что-то внутри него самого. И он

прислушался к этому шепоту. «Монах прав, Кристина не погибла. Она далеко и в

опасности, но жива и ждет тебя» — сказал безумный звездный голос и затих.

Но как она может быть жива, если она сгорела в замке? А вдруг не сгорела? А

вдруг она действительно каким-то чудом спаслась? Раньше Гуго даже не помышлял о

такой возможности, ведь ему подтвердили несколько благородных рыцарей, что все

обитатели той деревянной крепости погибли в огне, да и сам он побывал на пепелище

и расспросил местных крестьян. Неужели монах прав? А, может быть, это он сам

просто сходит с ума от тоски, и слова монаха ему пригрезились? Гуго не знал, что и

думать. А вдруг, действительно, Кристина жива? Но где же она может быть в таком

случае?

Вдруг у молодого рыцаря возникла странная уверенность, что, если Кристина

жива, Господь обязательно приведет его к ней. И эта мысль сама по себе очень

взбодрила его. Благодаря словам монаха, огонек надежды загорелся в душе Гуго де

Пейна. Он промокнул глаза краем плаща, спрятал иконку и несколько раз бодро

обошел лагерь. И только когда Луна ушла к горизонту, а звезды начали бледнеть в

светлеющей вышине, он разбудил своего оруженосца Джеральда, а сам лег на его

место в палатке и быстро заснул.

Ему снилась Кристина. Она находилась словно за какой-то полупрозрачной

занавесью, сквозь которую девушка тянула к нему руки и громко звала его. Гуго

проснулся. Оруженосец Джеральд легонько толкал его, желая разбудить. Нужно было

двигаться дальше: впереди лежал трудный путь, но ясное весеннее утро уже вставало

над миром и дарило молодому рыцарю новую надежду.