Дарден влюбленный под окном возлюбленной смотрит на нее снизу вверх, а вокруг него шумит и, в неведении толкая и пихая его, тысячами поношенных тел, тысячами накрашенных лиц, клубится толпа. Не замечая, Дарден смотрит на женщину, а она пишет под диктовку машины, непостижимого серого куба, отрастившего наушники на проводах, которые надеты на ее изящную, удлиненную головку. Дарден сражен наповал и сейчас теряет разум от серафимической голубизны ее глаз, каскада длинных и блестящих локонов у нее на плечах, бледного сосредоточенного лица в окне, наполовину заслоненного отражением в стекле серого неба. Она — на третьем этаже, заключена в кирпич и известь, почти памятник; ее трон — возле окна, прямо над вывеской «Хоэгботтон и Сыновья: Поставщики», крупнейшего импортера и экспортера всей беззаконной Амбры, древнего города, названного в честь самой ценной и тайной секреции кита. «Хоэгботтон и Сыновья»: сотни и тысячи ящиков с предметами роскоши, доставленными из далекой Сурпазии и северных областей Окситании, где все увлажняется, созревает и гниет в мгновение ока. Но она-то (думает Дарден) совсем из иного теста, она — из тех, кто томится дома, но такой в чужих землях не по себе, если только она не путешествует рука об руку с любимым. Есть ли у нее воздыхатель? Муж? Живы ли ее родители? Любит она оперу или непристойные пьесы, которые дают в гавани, где скрипят от напряжения спины грузчиков, которые переносят корзины и бочки «Хоэгботтона и Сыновей» на баржи, бороздящие могучую реку Моль, что вяло несет свой ил к бурному морю? Если она предпочитает театр, то вечер с ней мне хотя бы по карману, думает, глядя на нее, с открытым ртом Дарден. Отросшие волосы падают ему налицо, но он столь поглощен, что этого не замечает. Жар сушит его, ведь до реки далеко, но ему безразлична удавка пота на шее.

Дардену, одетому в черное платье с пыльным белым воротничком и пыльные черные ботинки, Дардену с манерами миссионера не у дел (кем он на деле и является) судьба не предназначала увидеть эту женщину. Дардену вообще не полагалось поднимать глаза. Он и смотрел-то вниз, собирая монеты, которые выпали через дырку в поношенных штанах, порванных сзади, пока он трясся из доков в Амбру, трясся в повозке, которую тащила лошадь, направлявшаяся на завод клея, ее, вероятно, уже повели на бойню в тот самый день — в канун Праздника Пресноводного Кальмара, как потрудился разъяснить ему возница, быть может, надеясь, что Дардену и в дальнейшем понадобятся его услуги. Но Дарден думал только о том, как удержаться на скамье по дороге до постоялого двора, где оставил свой багаж в каморке, а после снова вернулся в квартал лавочников — ради толики местного колорита, ради толики пищи, — и тут они с возницей расстались. Шелудивая кляча оставила на Дардене свой запах, но поездка была неизбежной, ведь у него ни за что не хватило бы денег на механического коня, повозку из дыма и нефти. Ни за что, ведь и так в кармане скоро останутся лишь гроши, и отчаянно нужно искать работу, ради которой он приехал в Амбру, так как его бывший наставник в Морроуском институте религиозности, некий Кэдимон Сигнал, проповедовал в религиозном квартале Амбры, и, учитывая предстоящие торжества, должна же найтись какая-нибудь работа?

Но, подобрав монеты, Дарден распрямился слишком быстро, и его буквально развернула и едва не сбила с ног пробегавшая мимо ватага растрепанных сорванцов, и его взгляд невольно устремился к серому, угрожающему дождем небу, а оттуда скользнул к окну, за которым он сейчас наблюдал с таким напряжением.

У женщины были длинные тонкие пальцы, выстукивавшие на машинке неведомые ритмы: она вполне могла играть «Пятую» Восса Бендера, бросаясь в отчаянные пропасти и воспаряя к величественным высотам, которые Восс Бендер объявил своим царством. Когда в сиянии стекла Дардену на мгновение открылось ее лицо (легкий наклон, чтобы сменить ленту, быть может), он различил, что его черты под стать рукам: сдержанные, искусные и искусственные. Какое разительное отличие от неотесанного, грубого мира, окружавшего сейчас Дардена, и от великих, не отмеченных на картах южных джунглях, откуда он только что бежал! Там со злобным умыслом подстерегали черная пантера и черная мамба. Оттуда, снедаемый лихорадкой, сомнениями и недостатком новообращенных, он вернулся в упорядоченный мир законов и правительства, где — о, услада для глаз! — обитали женщины, подобные той, что сидела над ним в окне. Наблюдая за ней, чувствуя, как медленно закипает в венах кровь, Дарден спрашивал себя, не снится ли она ему. Неужели это представшее перед ним в ореоле света видение вечного спасения — мираж, которому суждено вскоре исчезнуть? Неужели он снова очнется в миазмах лихорадки, ночью посреди джунглей?

Но это был не сон, и внезапно Дарден вышел из забытья, осознав, что она может бросить взгляд за окно и увидеть его или что прохожие могут угадать и раскрыть ей его намерение прежде, чем он сам будет готов. Ведь его окружал реальный мир: от вони гниющих в канавах овощей до обглоданных свиных ног в отбросах, от цоканья лошадиных подков до дребезжащих гудков механических повозок, от шепчущих шорохов грибожителей, потревоженных в своей полуденной дреме, до той барочной мелодии, доносившейся с переливами и тресками, будто ее играет патефон. Со всех сторон его, не оставляя места посторониться, теснили люди: торговцы и жонглеры, продавцы ножей и уличные цирюльники, приезжие и проститутки, сошедшие на берег матросы и даже изредка бледные юные воры, раздвигавшие губы в омертвелых улыбках.

Дарден понимал, что должен действовать, но был слишком робок, чтобы подступиться к ней, распахнуть дверь «Хоэгботтона и Сыновей», взлететь на три пролета лестницы и, грязным с дороги, незваным (и, возможно, нежеланным) ворваться к ней, пыльным и сраженным любовью и со вчерашней щетиной на подбородке. Совершенно очевидно, что он прибыл из-за Великого Края Света, ведь от него еще смердит гниением джунглей и их излишеством. Нет, нет. Нельзя навязывать ей себя.

Но что же делать? Мысли Дардена неслись кувырком, точно вспугнутые клоуны, он был близок к панике, близок к тому, чтобы заламывать руки, чего не одобряла матушка (впрочем, для миссионера это показалось бы довольно обычным), когда его осенила внезапная догадка, и он лишился дара речи от собственной проницательности.

Подарок. Конечно, какой-нибудь пустяк. Оплаченная им мелочь, которая бы доказала его любовь. Дарден огляделся по сторонам, даже обернулся в поисках лавки, хранящей сокровище, которое могло бы тронуть, заинтриговать и в конечном итоге привлечь незнакомку. «Кружева мадам Лоуэри»? «Дамское царство»? «Ювелирная лавка Юлии»? Нет, нет, нет. Ибо, что если она современная женщина, которую нельзя взять на содержание или обрюхатить, но которая, напротив, вращается в кругах художников и писателей, актеров и певцов? Каким тогда оскорблением станет подобный подарок! Каким бесчувственным мужланом она его сочтет… а он… он поистине выкажет себя бесчувственным. Неужели проведенные в джунглях месяцы отобрали у него здравый смысл, сорвали его слой за слоем точно луковичные «рубашки», оставив голым наподобие орангутанга? Нет, так не пойдет. Нельзя покупать одежду, шоколад или даже цветы, потому что эти подарки слишком прямолинейны, бестактны, грубы и лишены фантазии. А кроме того, они…

…и тут его рыщущий взгляд, скользнув по обваливающемуся акведуку, окаменелым хребтом тощей гигантской акулы разделившему надвое улицу, остановился на печатной, со множеством завитушек и жирно выведенными буквами вывеске, которая гласила «Борхесовская книжная лавка». Здесь, на бульваре Олбамут, на самой грязной, самой грандиозной, самой богатой улице всей Амбры, Дарден понял, что нашел безупречный подарок. Нет ничего лучше, нет ничего загадочнее книги, ничто так не сумеет ее увлечь.

Запыленный и одинокий в круговерти столицы — соглядатай под ее юбками — Дарден двинулся на противоположную сторону, огибая уличных менял и сутенеров, картежников и торговцев свечами, под акведук, где храбро шагнул под раззявленные в рыке пасти двух каменных львов на последней арке, и наконец вышел к «Борхесовской книжной лавке». Магазин украшали две восхитительные старинные витрины, по их стеклам изогнулись золоченые надписи:

Серебристая вязь перечисляла десятки и сотни книг, а за стеклом — тихие, неспешные движения упивающихся текстами библиофилов. У Дардена занялся дух, и не просто от того, что здесь найдется подарок для его дражайшей, самой любимой, для женщины в окне, но от того, что он год провел вдали от этого мира, а теперь вернулся и нашел утешение в багаже цивилизации. Его отец, эта истерзанная душа, между запоев и невзирая на эрозию подползающей старости, еще оставался великим читателем, и Дарден без труда вспомнил, как, прочищая воспаленно красный нос (чудовищный нос, непропорциональный всему, что встречалось в их роду), этот человек рыдал над леденящими кровь злоключениями двух бедных инженю по имени Жюльета и Жюстина, бежавших от бедности к проституции, а от нее — в джунгли и вернувшихся назад; как он обливался слезами радости, когда они обрели богатство и отправились на новые чудесные приключения на просторах реки Моль, пока наконец чистая Жюстина не испустила дух, не снеся тягот обрушившихся на нее трагических наслаждений.

И Дарден исполнился гордости при мысли, что женщина в окне прекраснее Жюльеты и Жюстины, прекраснее и, вероятно, более крепкого здоровья. (Хотя он был готов признать, что в изяществе черт, в бледности губ различает врожденную хрупкость.)

С такими мыслями на уме Дарден толкнул стеклянную дверь, и скрипнули лакированные дубовые половицы, раз-два-три звякнул колокольчик. С третьим звяком появился облаченный в темно-зеленое клерк (рукава топорщатся золотыми запонками, туфли бесшумно ступают по толстому ковру) и с поклоном спросил:

— Что вам угодно?

На что Дарден объяснил, что ищет подарок женщине.

— Не той, с которой я знаком, — добавил он, — а той, с которой хотел бы познакомиться.

Клерк, молодой повеса с грязными русыми волосами и лицом столь же утонченным, как бараний пуддиг, лукаво подмигнул.

— Понимаю, сэр, — улыбнулся он, — и у нас есть как раз то, что вам нужно. Прибыло две недели назад из «Министерства прихотей». Окситанский автор, сэр. Прошу, следуйте за мной.

И он провел Дардена мимо монументальных полок с историческими текстами, которые просматривали усохшие зануды в оранжевых панталонах (без сомнения, университетские фигляры, практикующиеся перед каким-нибудь вычурным праздником возрождения Восса Бендера), и объемистых, запыленных полок с побасенками и пасторалями, заброшенными всеми, кроме вдов в черном и мальчика лет двенадцати в очках с толстыми стеклами, затем мимо исчерпывающих кип философских фолиантов, на которых пыль собралась еще плотнее, пока наконец они не достигли закутка, скрытого за вывеской «Похороны» и притаившегося под табличкой «Объекты желания».

Тут клерк снял с полки изящный томик ин-октаво с золотым обрезом и богатым бархатным переплетом.

— Книга называется «Преломление света в тюрьме», и в ней вы найдете сокровищницу мудрости последних труффидианских монахов, заточенных в темных башнях Халифа. Этот трактат тайком вынес из узилища один бесстрашный искатель приключений, который…

— …будем надеяться не был сыном Хоэгботтона, — сказал Дарден. Ведь доподлинно известно, что «Хоэгботтон и Сыновья» поставляют среди прочего всевозможные фальсификации и подделки, а ему неприятно было думать, что он подарит возлюбленной предмет, который она сама, возможно, распаковала и внесла в опись.

— «Хоэгботтон и Сыновья»? Ну что вы, сэр! Это не сын Хоэгботтона. С «Хоэгботтоном и Сыновьями» мы дел не ведем, разве что берем на комиссию их пособия и путеводители, так как их методы… как бы поточнее выразиться?., сомнительны. Нет, ни с Хоэгботтоном, ни с его сыновьями мы дел не ведем. Но о чем я? Ах да, труффидиане. Вот уж кто мастера в искусстве каталогизировать страсти! И притом с самыми серьезными разграничениями. Иными словами, когда я говорю вам, сэр, «страсть», то подразумеваю это понятие в его самом широком смысле, который не позволяет близости такого рода, которая может показаться вульгарной даме, с которой вы желали бы познакомиться. Оно говорит лишь об абстрактном, бестелесном, — как выразился бы кто-то, поостроумнее меня. Оно не оскорбит — о нет! — скорее облечет подносящего подарок ореолом тайны, который окажется неизмеримо притягательным.

Клерк протянул ему на рассмотрение томик, но Дарден лишь коснулся гладкого переплета и отказался, поскольку ему в голову пришла упоительная идея: его страницы он может изучать одновременно с возлюбленной. От этой мысли у него задрожали руки, как не тряслись с тех пор, когда его телом владела лихорадка и он страшился, что вскоре умрет. Он воображал себе свою руку, лежащую поверх ее, когда они переворачивают страницы, их взоры, устремленные на одну и ту же главу, один и тот же абзац, одну и ту же строку, одно и то же слово: тем самым они научатся страсти совместно, но по отдельности.

— Замечательно, замечательно, — сказал Дарден и после мельчайшего промедления, ибо он был скорее на мели, чем при деньгах, добавил: — Но мне понадобятся два экземпляра. — А когда брови клерка поднялись силуэтами двух испуганных чаек, обнаруживших, что бьющаяся в их когтях рыбина на самом деле акула, пробормотал, заикаясь: — И ккк-арт-ту. Карту города. Для Праздника.

— Разумеется, — ответил клерк, точно говоря: «Новообращенные повсюду, да?»

Дарден с кислой миной бросил только:

— Заверните вот эту, другую я возьму вместе с картой незавернутую.

И стоял чопорно, дрожа как струна от напряжения, пока клерк тянул время и отвлекался на пустяки. Он словно бы читал мысли клерка: «Отбившийся от Церкви священник, разуверившийся и не связанный никаким, заключенным с Господом заветом». Да, возможно, клерк был прав, но разве каноническое право не учитывает непредвиденное и равнодушное, сочетание чудовищности и красоты, составляющее самую суть джунглей? Как еще можно вобрать в себя и объяснить ужасающую благословенность людей племени Скорлупы, которые жили в вымытых водопадом пещерах и, будучи изгнаны Дарденом из своих жилищ и отправлены в миссию, жаловались на тишину, на молчание Бога, на то, что Бог отказывается говорить с ними, ибо что такое игра воды на камнях, нежели Глас Божий? Ему пришлось отослать их назад к водопаду, так как он не мог сносить страх на их лицах, растерянность, расцветающую в их глазах будто смертельный и мертвящий цветок.

Поначалу Дарден взял в джунглях любовницу: потную жрицу, чьи поцелуи душили и опутывали его, хотя и возвращали в мир плоти. Что, если это она растлила его миссию? Но нет, он пылко стремился обращать язычников, хотя преуспевал редко. Он не отступал, даже столкнувшись с диким зверем, диким растением или просто дикарем. Быть может, не отступал слишком долго, пред лицом слишком многих препятствий, тому свидетельство его волосы: угольно-черные с проседью или, в определенном свете, белые с черными прядями. Каждая белая прядь — дань лихорадке (столь холодной, что жгла и кожу превращала в лед), каждая черная прядь — свидетельство того, что он выжил.

Наконец клерк завязал ярко-зеленый бант на ярко-красном пакете: безвкусно, но защитит книгу. Дарден уронил на мраморный прилавок требуемую монету, заложил незавернутый томик в карту и, нахмурившись на прощанье клерку, вышел за дверь.

В сером свечении улицы на Дардена обрушились зной и мельтешенье толпы, и ему показалось, он заблудился, перенесся в джунгли, откуда так недавно бежал, потерялся и теперь уже никогда не найдет свою даму. Дыханье со свистом вырывалось у него из груди, он приложил руку к виску, чувствуя одновременно головокружение и слабость.

Собравшись с силами, он ринулся в коловращение потной плоти, потной одежды, потной брусчатки. Он поспешил мимо каменных львов, словно бы повилявших ему задницами, будто и они прекрасно знали, что у него на уме; под арками, мимо авангарда торговцев манго, за которыми последовала армия престарелых вдов с отвислыми животами, в передниках с глубокими карманами, вознамерившихся скупить все до последнего бобовые и фрукты. Дворняжки игриво хватали его за пятки, и, помоги ему Бог, помятый, он был выброшен из толчеи на противоположный тротуар, где тут же поднял взгляд на свою даму. Возможно ли путешествие более опасное, нежели попытка при свете дня пересечь бульвар Олбамут? Разве что переправа через реку Моль в половодье!

Не утратив присутствия духа, Дарден вскочил на ноги, крепко прижимая к себе книги, по одной под каждый локтем, и про себя улыбнулся.

Женщина на третьем этаже не двинулась с места. Это Дарден мог утверждать с уверенностью, так как стоял точно в том же месте, на той же трещине в тротуаре, что в прошлый раз, и картина ничуть не изменилась, даже игра теней на стекле была та же. При виде застывшей позы он едва не разразился водопадом вопросов. Неужели ее не отпускают на ленч? Неужели порок они превратили в добродетель и добродетельно заточили ее, превратив в рабыню жестокого распорядка? Что там говорил клерк? Что методы Хоэгботтона сомнительны? Дардену захотелось ворваться в здание и поговорить с ее нанимателем, спасти ее, но его затруднение было более практического свойства: ему не хотелось раскрывать себя до срока, и потому, чтобы передать подарок, необходим гонец.

Дарден обвел взглядом скопление тел, и перед глазами у него поплыло, мир упростился до моря движущейся одежды: запонки при драных штанах, блузки танцуют с юбками, высокие хлопчатые шапки — с башмаками без шнурков. Как отличить? Как узнать, к кому обратиться?

Тут чьи-то пальцы потянули его за рукав, и голос сказал:

— Хотите ее купить?

«Купить ее?» Опустив взгляд, Дарден увидел перед собой своеобычное создание. Это примечательное существо, надо отметить, состояло, казалось, из комка мышц: страшный приземистый человечек с коротенькими ножками, но, быть может, в силу своего уродства, предмет для легкомысленных насмешек, — короче говоря, карлик. Как можно было его не заметить? Одет он был в куртку и жилетку того оттенка красного, какой бывает у только что забитой свиньи, темные, как запекшаяся кровь, плисовые панталоны и туфли со стальными пряжками. Извечная ухмылка намертво замяла углы его рта, и, присмотревшись внимательнее, Дарден спросил себя, не гримаса ли это. Голова карлика была лысой и гладкой, как арбуз, а самого его с головы до пят покрывали татуировки.

Эти татуировки, сперва показавшиеся Дардену родимым пятном или опухолью, лишили его дара речи, поэтому карлик не единожды, а дважды спросил:

— Вы здоровы, сэр?

Дарден же просто смотрел, выпучив глаза и приоткрыв рот, будто неоперившийся птенец. Ведь от макушки по лицу карлика тянулась точная и подробная карта реки Моль с названиями городов возле протравленного черным по красному кружков. Местами утолщаясь, местами сужаясь, река текла темная, зелено-синяя: от истока над левым веком, огибая полночную черноту глаза, и все вниз и вниз мимо жестких складок возле носа и рта, извиваясь по внушительному подбородку, и наконец, змеясь, исчезала под жилеткой. Карта земель, прилежащих к реке Моль. Северные города, где прошла юность Дардена, Велизарий, Стоктон и Морроу, где еще жил его отец, теснились на лбу карлика, а ниже, на шее (если хотите придираться, над третьим позвонком), раскинулись джунгли его прошлого года: плотная стена зелени, прорисованная с ювелирной точностью, и лишь немногие пятна красного в ней обозначали церковные владения. Дарден мог провести линию, отмечавшую его унылый жизненный путь. Усмехнувшись, он едва удержался, чтобы, протянув руку, не потрогать щеку карлика, так как ему пришло в голову, что это тело не только карта, но и хроника. Разве на нем не показаны место рождения Дардена и его юность на севере, затем медленный путь на юг, через джунгли до Амбры? Разве не смог бы он, увидь татуировку целиком, проследить свои дальнейшие шаги к морю, куда впадает река Моль? Разве не сумел бы он прочесть свое будущее? Он рассмеялся бы, если бы не сознавал неуместность смеха.

— Невероятно, — вырвалось у него.

— Невероятно, — эхом повторил карлик, открывая крупные желтые зубы, торчащие меж черных пустот на месте отсутствующих передних клыков и резцов. — Ее нарисовал мой отец Альберих, когда я перестал расти. Я должен был выступать в его шоу. Он был лоцманом, возил по реке туристов и отмечал по мне курс, который для них проложил. Больно было так, будто мою кожу рвали тысячи дьявольских крюков, но теперь я поистине невероятный. Хотите ее купить? Меня зовут Дворак Нибелунг.

Вместе с этим водопадом сведений карлик предложил грубую морщинистую руку, которая, когда Дарден ее пожал, оказалась очень холодной и шершавой на ощупь.

— Дарден.

— Дарден, — повторил карлик. — Дарден. Спрошу вас еще раз, вы хотите ее купить?

— Кого?

— Женщину в окне.

Дарден нахмурился:

— Нет, разумеется, я не хочу ее покупать.

Дворак вперился в него черными, водянистыми глазками. Пахло от него крепким мускусом речного ила с резкой примесью дурманящего ореха гиттл.

— Надо ли говорить, что она всего лишь мираж в окне? — возразил он. — Для вас она не реальна. Увидев ее, вы влюбились. Но если пожелаете, могу найти вам похожую на нее женщину. За деньги она сделает все, что угодно. Хотите такую?

— Нет, — отрезал Дарден и отвернулся бы, будь в толчее хоть сколько-то места, чтобы так поступить, не показавшись грубым. Рука Дворака снова легла ему на локоть.

— Если не хотите ее купить, то чего же вы от нее хотите? — В голосе карлика звучало полнейшее недоумение.

— Я хотел бы… я хотел бы завоевать ее. Мне нужно подарить ей вот эту книгу. — А затем, лишь бы избавиться от карлика, Дарден сказал: — Не могли бы вы отнести ее и сказать, что она от поклонника, который хотел бы, чтобы она ее прочла?

К удивлению Дардена, Дворак начал пыхтеть и отдуваться. Поначалу тихие, эти звуки становились все громче, пока река Моль не изменила свое теченье по изгибам его лица и что-то прикрепленное к подкладке его куртки не зазвякало сотней смертоносных осколков.

Краска бросилась Дардену в лицо.

— Полагаю, мне придется поискать кого-то другого.

Достав из кармана две натертые до блеска золотые монеты с портретом Трилльяна Великого Банкира, он приготовился резко повернуться на каблуках.

Посерьезнев, Дворак в третий раз потянул его за рукав.

— Нет, нет, сэр. Прошу меня извинить. Простите, если оскорбил или прогневал вас. — Рука с пальцами-обрубками вытащила из-под локтя Дардена книгу в цветной обертке. — Я отнесу ее женщине в окне. Труд невелик, ведь, видите ли, я коммивояжер «Хоэгботтона и Сыновей». — Тут он отвел левую полу куртки, открыв пять рядов столовых ножей: зазубренных и обоюдоострых, из китового уса и стали, с рукоятками из резного дерева и толстой кожи. — Видите? — повторил он. — Я продаю их ножи за комиссионные. Это здание, — он указал на кирпичную стену, — мне знакомо как мои пять пальцев. Пожалуйста?

Болезненно ощущая клаустрофобичную близость карлика, его вонь, Дарден предпочел бы отказаться, отвернуться, бросить не только резкое «нет», но «Как вы смеете касаться служителя божьего?». И что тогда? Тогда придется завести знакомство с кем-то из местных, обратиться к какому-нибудь головорезу на пыльном тротуаре, ведь он не может совершить нужный поступок сам. В этом его утвердила дрожь, появившаяся в коленях, стоило ему приблизиться к «Хоэгботтону и Сыновьям», дребезжание на языке слов, которые вываливались скомканно и бессвязно.

Первым порывом Дардена было выдернуть книгу из рук Дворака.

— Хорошо, хорошо, можете отнести ей книгу. — Он снова вернул ее Двораку. — Но поторопитесь. — Облегчение словно бы сняло с его плеч бремя зноя. Он опустил монеты в карман жилетки Дворака. — Идите же, — махнул рукой он.

— Спасибо, сэр, — сказал карлик. — Но разве не лучше нам встретиться завтра, здесь же и в тот же час, чтобы вы узнали, как она приняла подарок? Чтобы, если пожелаете, вы могли поднести ей второй?

— Разве мне не следует подождать, не увижу ли я ее сейчас?

Дворак покачал головой:

— Нет. Где тогда тайна, где романтика? Поверьте мне: вам лучше исчезнуть в толпе. Намного лучше. Тогда она станет гадать, как вы выглядите, как себя держите, а единственной путеводной звездой ей станет тайна подарка. Понимаете?

— Нет, не понимаю. Совсем не понимаю. Я должен доподлинно знать. Должен позволить ей…

— Вы правы… вы совсем не понимаете. Сэр, вы, случайно, не священник?

— Да, но…

— Не кажется ли вам, что с этими сведениями лучше было бы подождать до подходящего момента? Не думаете ли вы, что ей покажется странным, что за ней ухаживает священник. На вас платье миссионера, сэр, но ведь она не обычная прихожанка.

И тут Дарден понял. И удивился, как это сам не догадался раньше. Он должен постепенно посвятить ее в частности своей профессии. Нельзя объявлять об этом открыто и прямо, иначе можно ее отпугнуть.

— Вы правы, — сказал он. — Разумеется, вы правы.

Дворак похлопал его по руке:

— Доверьтесь мне, сэр.

— Тогда до завтра.

— До завтра, и принесите еще монет, ведь я не могу питаться одними благими побуждениями.

— Разумеется, — отозвался Дарден.

Поклонившись, Дворак повернулся и направился к двери «Хоэгботтона и Сыновей» и — быстро, ловко и грациозно — исчез за ней.

Дарден же поглядел вверх на возлюбленную, спрашивая себя, не совершил ли ошибки. Ее губы еще манили его, и казалось, все небо сосредоточилось в ее глазах, но он последовал совету карлика и с легким сердцем исчез в толпе.

Дарден, счастливее, чем был в тот день, когда три месяца назад распростился с лихорадкой в больнице Сестер Милосердия за пятьсот с чем-то миль отсюда, легким шагом шел по бульвару Олбамут, вдыхая ароматы скворчащих в открытых сковородах сомов, пряного трескового супа, сладкое сожаление переспелых дынь, гранатов и личей. Ощутив бурчанье в желудке, он остановился купить немного жареной говядины с луком на шампуре и съел ее быстро и шумно, вытерев после руки о штаны. Прислонясь к фонарному столбу возле уличного цирюльника, он, чувствуя кислые миазмы шампуней и отступив подальше от ползшей в водосток мыльной струйки воды, достал купленную в «Борхесовской лавке» карту. Дешевая печать на бурой оберточной бумаге, названия многих улиц подписаны от руки. Одноцветная, она не выдерживала сравнения с татуировкой Дворака, но была точной, и он без труда нашел пересечение улиц, на котором примостился его постоялый двор. Позади постоялого двора раскинулась чаша старого города, к северу от него простирался Религиозный квартал, где ждал его наставник Кэдимон Сигнал. К постоялому двору он мог пройти двумя путями. Один лежал через район старых фабрик, разумеется, заставленный трупами проржавевших моторных повозок и железнодорожных вагонов, заваленный разрезанными и загибающимися в глубочайшей бесполезности вверх рельс. В детстве, проведенном в городе Морроу, Дарден вместе с давно потерянным другом Энтони Толивером (за пристрастие к оливкам или их маслу его прозвали Толивка-Оливка) играли как раз в таких местах, но они не отвечали его темпераменту. Дарден помнил, как их игры утрачивали веселье от одного только вида поездов с поставленными на попа огромными, тупорылыми головами: одни стеклянно взирали в небо, другие уткнулись носом в прохладную темную землю. У него не лежала душа к такой смерти металла, особенно сейчас, когда его пульс то замедлялся, то учащался, и он ощущал одновременно спокойствие и лихорадочную тягу двигаться.

Нет, он пойдет вторым путем, через старый город, которому больше тысячи лет, который так стар, что уже и себя не помнит, чьи камни за утекшие в беспамятство годы сносились до шелковистой гладкости. Быть может, эта прогулка его успокоит: сохранит разрывающую сердце радость, но заставит уняться головокружение.

Дарден двинулся избранным путем, не обращая внимания на старика, который, спустив до колен штаны, испражнялся на тротуаре, и аккуратно обогнув окситанскую кухарку, вокруг которой бились живые карпы: вооружившись дубинкой, она методично била их по головам, пока на брусчатке не заблистали желтые брызги мозгов.

Несколько минут спустя стискивавшие улицу многоэтажные дома остались позади, а с ними и дым, пыль и гомон голосов. Мир погрузился в безмолвие, и тишину нарушало лишь шарканье туфель Дардена по брусчатке и случайное бормочущее «чуф-чуф» моторной повозки, залатанной и ковыляющей по улице, точно работала не на топливе, а на сливочном масле. Дарден не обращал внимание на вонь горючего, на сердитое клокотанье выхлопных труб. Он видел перед собой лишь лицо женщины в окне: оно являлось ему в узоре лишайника на серой стене, в кружении собравшихся в водостоке листьев.

Древние авеню, бывшие дедушками и бабушками, когда юн был Двор Скорбящего Пса, а Дням Жгучего Солнца еще только предстояло опалить землю, тонули в густом вареве запахов: жимолости, страстоцветов и бугенвиллий, которыми пренебрегли и оса, и пчела. Такие улицы были почти пустынны, лишь кое-где совершали послеобеденный моцион старики или домашний учитель вел двух детей в воскресном платье — лаковые туфли и оттертые послюнявленными платками мордашки.

Разделенные садами и фонтанами дома, мимо которых шел Дарден, были построены из сурового, безразличного к непогоде камня. Сорная трава и плющ сгладили края этих тяжеловесных, гротескных строений с зияющими окнами, стекла в них ввалились внутрь, будто под давлением ползучих плетей. Вьюнок-ипомея, ялапа и дикий виноград душили плесневеющие каменные прилавки уличных рынков, свисали с ржавеющих балконов, ползли из трещин в мостовой, сплетались в изгороди и арки с черными обгорелыми провалами на месте давних пожаров. Кто обитал в этих домах, какие в них велись дела, Дарден мог только гадать. В своей высоте и солидности они хранили дух государственности. Бюрократизмом веяло от лепнины и бюстов, от горгулий и приземистых колон. Но и он проиграл битву со временем: занесшие над головой мечи и сабли конные статуи поросли мхом, их лица съел поселившийся на камне мох. Мускулистый корень дуба расколол надвое фонтан. Ошеломляющее беззаконие притаилось в этом безмолвии вьюнков и винограда, лишайников и плющей.

И разумеется, ни одни джунгли не могли бы приютить такого изобилия представителей грибного царства: меж обугленными плитами мостовой Дарден замечал теперь скопление грибов в таком же многообразии цветов и оттенков, как у нищих на бульваре Олбамут: изумрудные, пурпурные, рубиновые, просто бурые и темно-фиолетовые, сапфировые и трупно-белые. Они встречались всех размеров — от наперстка до отвисшего брюха евнуха.

Эти игривые и беспорядочные россыпи так восхитили Дардена, что, сам того не заметив, он стал переходить от одного пятачка к другому.

Грибной след завел его в узкий проулок, с обеих сторон стиснутый десятифутовыми каменными стенами, и скоро его охватило неприятное ощущение, что он идет по горлу змеи. Грибы множились, росли уже не только меж камней брусчатки, но еще и на стенах, яркими шляпками и ножками разукрасив их серость.

Солнце спряталось. Налетел, ударив Дардену в лицо, ветер. Угрюмо надвинулись деревья, затемнив собой небо. Проход все сужался, — вот по нему уже могут идти только двое в ряд, только один… пока наконец не стал таким узким (как самый тесный притвор, какой только видел Дарден), что ему пришлось пробираться боком, и все равно он оторвал пуговицу.

Наконец стены снова раздвинулись. Спотыкаясь, он вышел на открытое пространство. А там — хлоп! — громкий и резкий, как при переломе позвонка, звук, который пронзил его, омыл его, пронесся сквозь него. Вскрикнув, он вскинул руку, защищаясь от удара, когда в небо, биясь, поднялось море крыльев.

Дарден медленно опустил руку. Голуби. Стая голубей. Просто голуби.

Когда стая поднялась над деревьями, он увидел впереди по правой стороне улицы гниющий колумбарий, откуда прилетели птицы. В отверстиях, где селились бесчисленные выводки, было что-то от взгляда слепого. От вони голубиных погадок у Дардена стало неспокойно в желудке, но он все же улыбнулся про себя игре смыслов: одно и то же слово может означать приют для птиц и для праха усопших. И действительно, впереди, отделенный от голубятни-колумбария проулком, стоял другой такой же, но уже для людей, тоже заброшенный. Урны с прахом опасно балансировали на краю оконных полок, а внизу, под разбитым окном лежали две расколотые, из которых сочился черный пепел.

Один колумбарий для живых птиц, другой — для мертвых людей! Лицом к лицу, ни больше ни меньше, как два друга, объединившихся в запустении.

Сколь бы интригующим ни показалось Дардену это соседство, проулок между ними привлек его еще больше, так как теснящиеся в щелях улицы и точно сифилис изрывшие стены грибы-микофиты теперь умножились превыше вообразимого, покрыв брусчатку ковром сотни невероятных оттенков. В стене по правую сторону проулка были высечены десять ниш, закрытых чугунными решетчатыми калитками, за которыми заперта как в ловушке сотня закаленных невзгодами херувимов и демонов. Калитка ближайшей ниши стояла нараспашку, и оттуда выплескивалось переплетенье поросших лишайником плющей, в котором запутались грибожители с обвисшими красными флагами. В море листьев грибожители казались надгробными фигурками или призрачными пловцами, тонущими в зелени.

Возле Дардена (а осознав свою ошибку, он поспешно отпрыгнул) лежал грибожитель, которого он поначалу принял за микофит размером с трехлетнего ребенка. Существо пискнуло и заизвивалось в полудреме, а Дарден смотрел на него зачарованно, но с отвращением. Даже будучи чужим в Амбре, он знал про грибожителей, ведь, как учил его в Морроу Кэдимон Сигнал, «они составляют самый причудливый изо всех известных культов», впрочем, мало что еще сорвалось по этому поводу с высохших и морщинистых губ Кэдимона.

От грибожителей пахло, как из старого, гниющего овина, скисшим молоком и овощами, мокнущими во влаге из темных щелей, а еще сухим, как от умерших вчера навозников. Одни поговаривали, что они строят козни, перешептываясь на тайном языке, столь древнем, что никто больше, даже в далекой-далекой Окситании на нем уже не говорит. Другие считали, что они поднимаются из пещер и туннелей под Амброй, что они беглые заключенные, собравшиеся в темноте и создавшие себе своеобычную религию и преследующие собственные цели, что они чураются света, потому что ослепли за многие годы, проведенные под землей. Были и третьи (в основном среди необразованной бедноты), кто утверждал, будто за грибожителями ползут тритоны, слизни и саламандры, а над головой кружат летучие мыши и козодои, пируя насекомыми, копошащимися и на грибах, и на самих грибожителях.

Грибожители днем спали на улицах, а по ночам выходили собирать лишайники и микофиты, в солнечные часы вырастающие в трещинах и в тени склепов на кладбищах. Укладываясь спать, грибожители всегда втыкали рядом с собой красные флажки, и горе тому, кто, как Дарден, потревожит их сырую и мрачную дрему. Матросы в доках рассказывали Дардену, что грибожители (это ведь всем известно!) грабят могилы ради компоста или даже убивают туристов, а их плоть пускают под полночный посев. И никто не останавливает их, не надзирает за ними лишь потому, что по ночам они убирают мусор и трупы, коими завалена Амбра. С рассветом улицы сверкают под утренним солнцем невинностью и чистотой.

С пересохшим ртом, спутанными волосами и шершавым от щетины подбородком, Дарден проснулся от боли ущемленного нерва в спине, что заставило его застонать и заворочаться в кровати, его восприятие мира исказилось, но на сей раз не из-за женщины. Тем не менее он смог определить, что солнце уже закатилось, и если раньше небо было серым от облаков, теперь его краски варьировались от черного до гнилого пурпура, а луна встала крапчатая и свет отмеряла неровными ломтями. Зевнув, Дарден повел плечами, с хрустом расправляя ущемление, потом поднялся и подошел к высокому, но излишне узкому окну. Отодвинув шпингалет, он распахнул обе рамы, чтобы впустить смешавшийся со сладкой вонью отбросов и жимолости запах приближающегося дождя.

Окно выходило на город, притаившийся в сложенных ладонях долины с венами притоков реки Моль. Вот где спят обычные люди, и снятся им не джунгли и сырость, и не похоть, питающая и истощающая мужские сердца, а тихие прогулки под звездами и толстые от молока котята и мягкое бормотание ветра на деревянных верандах. Они растят детей, и, без сомнения, среди них ходят не миссионеры, а настоящие священники, ведь они уже обрели веру. И верно, они (и подобные им в других городах) платят свою десятину, а взамен отсылают эмиссаров в дикие земли распространять слово Божие, и эти посланцы не более чем физическое воплощение их собственных надежд, чаяний и страхов, их упования, обретшие плоть. Такая мысль показалась Дардену печальной, тем более печальной, что (почему-то он мешкал облечь это в слова) если бы не избранное им призвание, он сам мог бы вести такую жизнь: осесть, погрязнуть в будничной рутине, в которой нет места пульсации джунглей, вторящей биению его собственного сердца. Энтони Толивер предпочел такую участь, уйдя из клира вскоре после окончания духовной академии.

Вокруг долины протянулась окраина, словно округлый след винно-красной вульгарной губной помады. Постоялый двор Холендера Барта стоял на ничейной земле между окраиной и долиной, в точности как исток бульвара Олбамут отмечал конец доков и начало самой Амбры. Именно здесь, а не в самом сердце города Дарден всегда чувствовал себя привольнее всего, даже в дни учебы в академии, когда был к себе суровее, чем самые набожные монахи-преподаватели.

На окраине кувыркались и выделывали коленца шуты, демонстрировали свою сноровку в обращении с младенцами и ножами (смешивая тех и других небрежно, точно яблоки и апельсины) жонглеры. Жизненные соки бурлили здесь, ликуя, и их бег еще более ускорялся за каймой окраины, где доблестные матросы бороздили реку Моль на баржах, джонках, фрегатах и немногих пароходах, короче, на всем, что не тонет и способно, не уйдя в ил, выдержать вес человека.

За рекой лежали джунгли, где этот бег превращался в безумную пляску. В джунглях скрывались существа, умиравшие, прожив один-единственный день, чья жизнь была сжата превыше разумения, так что Дарден, наблюдая их быстротечную смертность, ощущал, как час за часом, минута за минутой умирает его собственное тело, и это чувство не оставляло его, даже когда он лежал с потной жрицей.

Дарден постоял еще немного, давая ветерку омывать свое тело, остужая его, потом вернулся к кровати, обошел ее, чтобы повернуть выключатель лампы на тумбочке, и — але оп! — медяный свет, при котором можно читать. Упав на просевшую кровать, он сложил по-турецки ноги и открыл книгу на первой странице. И расправила крылья фантазия…

В какой-то другой комнате, в другом доме, быть может, в долине под ним, женщина, увиденная в окне, лежит в собственной кровати и при тусклом свете переворачивает те же страницы, читает те же слова. В прикосновении к бумаге было что-то эротичное, на влажные пальцы со страницы словно перескакивали разряды тока, порождавшие ту же дрожь, что и глоток из церемониальной чаши обрядового вина. Он ощутил напряжение в паху, но воздержался и не стал трогать себя. О, сладкая мука! Ничто в его жизни и вполовину не было столь упоительно, столь мучительно. Ничто в бравом диком мире за Молью не могло с этим сравниться: ни сплетающиеся змеями в танце женщины племени Сороки в вельде Франгипани, ни единственный, мучительный вскрик зимфидельской девы, вниз головой прыгающей в водопад. Не могла даже потная жрица перед наступлением лихорадки: ее с придыханием стоны во время их неловкой любовной игры были данью скорее сырости и вездесущей мошке, чем его опыту на этой стезе.

Дарден оглядел комнату. Какая она голая, а ведь он прожил целых тридцать лет! Вот его прислоненный к трюмо мачете с красной рукоятью, вот вещевой мешок с порошками и жидкостями от сотни тропических болезней, а рядом — его порыжевшие сапоги. Вот монеты на столе: в медяном свете золото кажется почти алым. Но что еще? Только чемодан с двумя сменами белья, пожелтевший и рваный диплом Морроуской Духовной Академии и дагерротипы матери и отца в их мимолетной молодости: отец еще не превратился в академическую вошь с апоплексической сеткой вен на щеках, глаза мамы еще не прищурились подслеповато в гнезде морщин, их взгляд еще не стал колким, как битые стекла, залитые кровью.

Как выглядит комната той женщины? Без сомнения, свежая и убранная, но не голая, о нет! Там есть кровать с белой москитной сеткой и место для стакана воды, и ее любимые книги на тумбочке, а дальше — белая с серебром каминная полка и зеркало, под ним — ее трюмо, до отказа наполненное ночными сорочками с оборками и дневными сорочками с оборками и эротично оборчатыми сорочками для сумерек тоже. Пудры и лосьоны, чтобы кожа оставалась белее белого. Вязальные спицы и мотки шерсти или знаки не столь дамских увлечений. Быть может, она завела котенка со сливочной шерсткой, чтобы он играл клубками. Если она живет с родителями, таковы, вероятно, границы ее мирка, но если она живет одна, то у Дардена есть еще три, четыре других комнаты, которые можно заполнять ее пристрастиями и антипатиями. Нравятся ей флирт и болтовня? Любит ли она танцевать? Ходит ли на балы? Что она подумает, читая книгу, на титульном листе которой стоит:

А на следующей странице:

Дарден нетерпеливо читал дальше, ладони у него вспотели, во рту пересохло, — но нет, он не встанет за стаканом воды из-под крана, не сбросит своего напряжения, пусть оно горит, как должна пылать, читая эти самые слова, его возлюбленная. Ведь если он поистине миссионер, самого себя обращающий на путь истинной любви, то не может остановиться.

Снаружи по краю долины замерцали, заколебались фосфоресцентно-красные и голубые, зеленые и желтые огоньки, и Дарден догадался, что, наверное, полным ходом идет подготовка к Празднику Пресноводного Кальмара. Завтрашним вечером движение по бульвару Олбамут закроют на время парада, который выплеснется на прилегающие улицы, а с них — в остальной город. Вдоль бульвара зажгут свечки в абажурах из гофрированной бумаги, их свет станет походить на огоньки кальмаров, великих и малых, танцующих в полночных соленых волнах, которые с приливом входят в устье Моли. Торжества в честь сезона нереста, когда самцы ведут могучие битвы за самок и рыбаки на целый месяц отправляются бороздить территории похоти в надежде привезти назад достаточно мяса, чтобы протянуть до весны.

Если бы только он мог быть с ней завтрашним вечером! Среди прочих достопримечательностей по пути возница указал ему на таверну «Пьяный корабль», славящуюся убранством столов и лучшим обществом, где (лишь на время праздника) выступит с клекотом и карканьем оркестр «Вороны». Танцевать с ней, сплетя пальцы, всем телом впитывая ее аромат… О! Это стало бы наградой за все случившееся в джунглях и перенесенные с тех пор унижения: поиски убогой работы и сопутствовавшую им все большую пустоту в карманах.

Часы отбили полночный час бессонницы, и Дарден услышал под окном влажное хлюпанье грибожителей, собиравших отбросы и мусор. За боем часов последовал дождь, падавший легко и мягко, как прикосновение его пальцев к «Преломлению света в тюрьме». Ветер занес в окно острый и резкий запах дождя.

Привлеченный этим запахом, Дарден отложил книгу и, подойдя к окну, стал смотреть на дождь, улавливающий отдаленный свет: капли походили на стайку мелких серебристых рыбок, возникавших, чтобы исчезнуть мгновение спустя. Вспыхнула вена молнии, ударил гром, и дождь полил сильнее и быстрее.

Сколько раз Дарден смотрел на дождь из залитых струями окон старого серого дома своего детства на холме в Морроу (дома, где закрытые ставни походили на зашитые глаза), а по петляющей серой дороге поднимались родственники: передние фары дорогих моторных повозок за пеленой дождя казались болезненно яркими. Они напоминали ползущую на холм армию горбатых черных, белых и красных жуков, как из отцовских книг про насекомых. А ниже, где подножие холма уже затянуло туманом, остальной Морроу, деловитый, прилежный город, возведенный из камня и дерева, кормящийся дарами Моли.

В кабинете было одно замечательное окно, из которого открывалась двойная перспектива: внутри, в конце ряда трех открытых дверей — библиотеки, столовой и гостиной, — его мать, огромных размеров оперная певица (высокая, с крупной костью), казалось, заполняла собой всю кухню. И никто ей не помогает, ведь на холме они живут втроем. Она изящно выкладывает на блюда сладкую смесь изюма с орехами, на подносы — печенья, наливает в кувшины пунш и лимонад, очень старается не испачкать руки, кружева и оборки красного платья. За работой она напевает вполголоса, низкого с хрипотцой голоса (казалось, она никогда с Дарденом не говорила, только пела), и до него доносятся — по всевозможным трубам, вентиляционным отдушинам и переходам — слова величайшей оперы Восса Бендера:

В печку отправлялся обязательный фазан, а за окном Дарден видел худого и педантичного отца в черном фраке, с огромным черным зонтом, обходящего лужи к подъездной дорожке. Отец ступает аккуратно, будто, поставив ногу вот сюда, а потом вон туда, сможет скрыться от дождевых капель, проскользнуть между ними, потому что знает, что от зонта толку мало, ведь он весь в дырах. Но — о! — какая пантомима для гостей! А Дарден смеется, и мать поет. Извинения за дождь, за лужи, за потрепанный зонт. С годами приветствия отца становились хамоваты, невнятны из-за алкоголя и возраста, пока совсем не утратили благородства. Но тогда он еще, точно добродушный богомол, распрямлял конечности и легким движеньем переносил зонт из руки в руку, жестикулируя в такт извинениям. И все это время гости — тетя Софи и дядя Кен, например, — ждали наполовину в машинах, наполовину под дождем — и очень старались быть вежливыми, но при этом промокали до нитки. У мамы же хватало времени собраться с силами, заготовить у входной двери улыбку и (одним глазом поглядывая на фазана, который вскоре сгорит) позвать Дардена.

Дарден рассматривал карту за завтраком в столовой, где исхудалый, похожий на жертву малярии официант позаботился о его скудных потребностях. Тост без джема, чашка чаю, никакой тяжелой пищи, никаких зажаренных на собственном сале сарделек или ломтей бекона с белыми полосками жира. С первого же дня тропический климат отворил кишечник и желчный пузырь Дардена, заставив их извергать желчь, точно селевые потоки в сезон самых страшных муссонов. С тех пор он избегал жирной пищи, отказываясь и от таких деликатесов джунглей, как жаренный в масле кузнечик или вареная кейбабари, и от местного лакомства, огромных черных улиток, запеченных в собственном панцире.

За соседними, покрытыми серыми скатертями столами ветераны бесчисленных войн заперхали и закашляли, при виде Дарденовой карты их взгляды почти оживились. Сокровища? Война на два фронта? Безумные, очертя голову, вылазки в лагерь врага? Несомненно. Дарден распознал этот тип, ведь точно таким же, пусть на академический лад, был его отец. Для него карта была бы головоломкой, упражнением для ума.

Не обращая внимания на пристальные взгляды, Дарден отыскал на карте религиозный квартал, обвел его указательным пальцем. Он походил на увиденное с высоты птичьего полета колесо со сходящимися к центру спицами. Миссия Кэдимона Сигнала стояла у самой ступицы, примостившись в уголке между Церковью Рыбака и Культом Семилезвиевой Звезды. Дардену стало не по себе от одного только вида ее на карте. Подумать только, после стольких лет встретиться со своим духовным наставником! Насколько постарел Кэдимон за семь лет? Удивительно, но чем дальше уходил в неизведанные земли Дарден, тем больше за это время приближался Кэдимон Сигнал к центру, своему дому, ведь он был уроженцем Амбры. В Институте Религиозности после лекций в коридорах он расписывал достоинства своего города и, надо признать, его недостатки. Его голос, полым эхом отдававшийся под черными мраморными сводами, наделил скрипучим гласом тонкого, как газовый шарф, херувима, вырезанного в завитках белого медальона. Вместе с Энтони Толивером Дарден провел много вечеров, слушая этот голос среди бесчисленного множества религиозных текстов на позолоченных полках.

Более всего Дардена занимал, руководил его мыслями и отравлял его ночи вопрос: сжалится ли Кэдимон Сигнал над бывшим учеником и найдет ли ему работу? Разумеется, он надеялся на должность в самой миссии, а если не получится, то на такое место, где не пришлось бы ломать спину или погрязнуть в канцелярской волоките. От отца тут нечего ждать помощи, ведь отец уже порекомендовал Дардена Кэдимону и Кэдимона Дардену.

Еще до того времени, о котором у Дардена сохранились его первые детские и расплывчатые воспоминания, его отец, бывший тогда молодым, худым и проказливым, пригласил Кэдимона на чай и беседу в своем кабинете в окружении книг, книг и снова книг. Книг о культуре и цивилизации, религии и философии. Как позднее сказал Дардену отец, они дискутировали на все темы, какие только можно вообразить, и еще на несколько, которых вообразить нельзя, которые были слишком скандальными или слишком болезненными, пока часы не пробили полночь, час, два, пока свет ламп не потускнел до иронического свечения, черноватого и не подходящего для беседы. Уж конечно, такого союза душ будет достаточно? Разве можно сомневаться, что, глядя на Дардена, Кэдимон увидит в сыне отца?

Дарден поспешил к себе на постоялый двор. Он едва замечал вспышки красных, зеленых и синих фонариков вокруг себя, не чувствовал витающего в воздухе предвкушения, не слышал возбужденных голосов сбившихся в тесные кучки людей, ведь с наступлением сумерек начнется Праздник Пресноводного Кальмара и улицы загудят и забренчат весельем. Уже сейчас чистый дух свежеиспеченного хлеба, к которому примешивался паточный запах сладостей, начал будоражить обоняние и обращать хмурые гримасы в улыбки. Отпущенные пораньше с уроков мальчишки играли с обручами и скакалками, в костяшки и в лапту. Шалуны разыгрывали битву со старым могучим королевским кальмаром, способным одним ударом щупальца топить корабли, и лужеходные бумажные суда разбивались о водосточные трубы. Другие глазели, как во вливающихся в бульвар Олбамут переулках и улочках устанавливают трибуны. Гимнасты с разрисованными пурпуром лицами увешивали свои ходули конфетами и головами ангелов из папье-маше.

Наконец Дарден добрался до своей комнаты, распахнул дверь и тут же резко ее за собой захлопнул. Пока граждане Амбры готовятся к Празднику, он должен приодеться для возлюбленной, отбросив докучные мысли о поисках работы и пустоте в карманах. Стащив с себя одежду, он принял душ, открыв кран так, что обжигающие иглы горячей воды татуировали красную кожу, но полчаса спустя почувствовал себя чистым, даже более чем чистым — обновленным и спокойным и, выйдя, вытерся большим зеленым полотенцем. Стоя голым перед зеркалом в ванной, Дарден заметил, что хотя с прекращением лихорадки несколько пополнел, но жира не приобрел. Ни тени живота, и ноги — сплошная мышца. Вот это далеко не фамильная черта, ведь с начала путешествий матери по реке его сухопарый отец стал пухлым, как сырое тесто. Делать отцу было нечего, только преподавать этику в университете и надеяться, что над ним сжалятся податливые милашки из аудиторий. Но Дарден был уверен: сыну профессора уготована иная судьба.

Дарден побрился, проводя лезвием по подбородку и шее (ощущение щекотало нервы: какое же самообладание требуется, чтобы держать бритву ровно!), но, когда закончил, рука у него дрожала. Ну вот. А теперь втереть в голову различные масла, чтобы волосы стали равномерно черными, не испачканными сединой, разве что на висках и над ушами. Потом чуточку пудры, чтобы оттенить мутную зелень глаз: возможно, постыдная привычка, которую он перенял, разумеется, у матери, но Дарден знал многих бледных священников, которые так поступали.

Одеваясь, Дарден начал с чистого белья, за которым последовали модные носки с рисунком из тускло-золотых с красным змей. Затем серые штаны — такие же серые, как щелочки глаз у отца, когда он во власти спиртного, такие же серые, как беспокойство матери после выступления в мюзик-холле. Да, элегантный серый цвет, темно-серый, но не консервативный. Потом рубашка: великовата, но не обвисает, белая с алыми и золотыми пуговицами под стать носкам, затем пиджак, в материи которого чередовалась серая и пурпурная нить. Теперь-то с головы до ног он выглядел столь же утонченным, как дебютантка на каком-нибудь политическом сборище. Это доставило ему удовольствие: костюм — такая же униформа, как его миссионерское платье, но цель обращения более личного свойства. Да, он преуспеет.

Так, снаряженный, со звенящими в карманах последними монетами, со сведенным от беспокойства желудком и чувствуя, как во всех органах пульсирует тоскливое ощущение «денегнехватит, денегнехватит, денегнехватит», Дарден вышел в город.

Амбру душила сумеречная дымка, приглушая звуки и туманя взгляд, но повсюду — огни. Фонарики на балконах и в окнах спален, на вывесках и на каретах, свечки и ночные лампы в руках седых гробовщиков, во всю мочь распевавших: «День умер! День умер! Пусть начнется Праздник!»

Точно ведьмы на стальных помелах, проносились мимо, дребезжа звонками, велосипедисты. Празднично одетых детей тащили, как лодочки на буксире, огромные и многотерпеливые няни-баржи, ковыляющие на нетвердых, хотя и коротеньких ножках. С пируэтами и па к Дардену подтанцевали белолицые дети-пьеро, и, похлопав в знак одобрения, Дарден погладил их по головкам. Они напомнили ему голых мальчиков и девочек из племени нимблитодов, которые спускались на лианах с деревьев и ели заблудившихся под кронами птиц, которые не смогли отыскать себе дорогу к свету.

Улицу перед ним пересекла процессия женщин в красночерных мундирах охотников. Они «скакали» на полых деревянных лошадках, которые крепились у них к поясу: искусственные деревянные ноги клацали по бокам, в то время как их собственные бежали рысью или галопом или выкидывали коленца, но так уверенно, так слаженно, что, невзирая на случайный характер движений, ни одна не нарушала строя. Каждая лошадка была раскрашена особо гротескными оттенками зеленого, красного и белого: сочились кровавыми слезами глаза, скалились черными зубами морды. Губы женщин были приоткрыты в алых ухмылках помады, и с них срывались ржанье и гогот. Собравшаяся вокруг толпа заходилась хохотом, всадницы же были столь зачарованы своей пляской, что видны были лишь белые яблоки глаз, шокирующе-яркие в сумерках.

Дарден миновал огромные костры, где крутились и поджаривались на вертелах туши коров, свиней и множество мелкой дичи. Вертела вращали ухающие с натуги, мускулистые и краснолицые мужики. И повсюду, позевывая, просыпались от дремы грибожители, подбирали красные флажки и трусили отправлять загадочные ритуалы. Бравые храбрецы вели шуточные поединки на ножах и саблях, а в канавах боролись голые по пояс юнцы: спины блестят от пота, взгляды сосредоточены не на противнике, а на молодых женщинах, что смотрят на их баталии. Тут и там среди зрителей возникали из единого очага и расходились как круги по воде внезапные пляски без правил и единых па, и под конец Дардену пришлось пробираться через водоворот тел, но сам он оставался глух к смеху и болтовне, к постукиванию и топанью ног по брусчатке. А ведь это была самая волшебная ночь в году, Праздник Пресноводного Кальмара, когда Амбра погружалась в транс, отдавалась во власть чар, и, когда наступало вдруг затишье, встречались взгляды, отводились взгляды, словно бы говоря: «Что дальше? Что будет потом?» Наконец, пройдя под увешанной удавками аркой, Дарден попал на главный бульвар, и впереди показался «Пьяный корабль». Как он мог бы его пропустить? Таверна светилась как рождественская елка, все три этажа с крытыми верандами из темного дуба искрились и сияли добрым весельем.

Перед входом теснилась толпа желающих войти, но, протолкавшись через скопление тел, Дарден золотой монетой подкупил привратника и нырнул внутрь, где поднялся на второй этаж, — достаточно высоко, чтобы просматривался бульвар, но не настолько, чтобы чувствовать себя на Празднике чужим. Чаевые официанту обеспечили Дардену лучший стол у самых перил. Накрытый кружевной вышитой скатертью стол с гравированными приборами и заключенной в стекло вибрирующей свечой стоял на равном удалении от парада и музыкальных бредней «Воронов», четырех нечесаных музыкантов, игравших, соответственно, на мандолине, двенадцатиструнной гитаре, флейте и барабанах:

Их музыка напомнила Дардену с грохотом разбивающийся о скалы прилив, который потом — piano^{2} — превращается в медленно прокатывающиеся по океанской глади гигантские волны. Музыка одновременно успокаивала и вызывала приступы морской болезни, и когда он сел за стол, пол под ним качнулся, хотя он и знал, что это только от возвращающегося к нему через доски биения его собственного пульса.

Дарден оглядел бульвар, с обеих сторон украшенный мерцающими свечками в розочках из гофрированной бумаги, скрипевшей и шуршащей на ветру. Мириады огоньков, окрашенных зеленым и синим, а под ними собирается толпа, превращая улицу в переливчатую копию Моли, не настолько широкую, но, безусловно, столь же глубокую и волшебную.

Вокруг — смех и шелест учтивых бесед, каждый стол — как уединенный остров предвкушения и чар: попадая на бисерные вышивки красных и белых платьев дам, свет вспыхивает звездами, джентльмены в темно-синих костюмах и фраках выглядят так же гротескно, как некогда мокнущий под дождем отец.

Дарден заказал пьянящий и пряный напиток под названием «Красная орхидея» и стал украдкой поглядывать на пару за столиком справа: на высокого худого мужчину с орлиным носом, с глазами узкими, как две прорези в бумаге, и длинными баками, и его спутницу, блондинку в изумрудном платье, закрывавшем тело от шеи до пят, но ничего не оставлявшим на волю воображения, так тесно льнула к ее формам ткань. Раскрасневшаяся в пламени свечей, она смеялась слишком громко, улыбалась слишком напряженно, и Дарден внутренне съежился, видя, как она ведет себя нескромно, как еще большим глупцом выставляет себя ее спутник, не делающий ничего, чтобы рассеять ее смущение. Он только наблюдал за ней, растянув губы в тусклой улыбке. Разумеется, когда придет женщина из окна, его возлюбленная, возникнет всего лишь тень этой неловкости, этой мерзости в обличье грации.

Его возлюбленная? Дарден застыл, не донеся до рта бокал, — он ведь не знает ее имени! Она может зваться Ангелина, Меланкфа, Гейлендрейс или даже (его лицо потемнело, когда он мучительно сосредоточился и, почувствовав странное покалывание в висках, наконец выдавил из памяти слово) «Нипента», как потную жрицу в джунглях. Он поставил бокал. Все приготовления, все дребезжание нервов, а ему даже не известно имя женщины в окне. Он внезапно похолодел, ибо разве он не знает ее так же хорошо, как себя самого?

Начался парад. В потемневшем небе, покачиваясь, наталкиваясь друг на друга, поплыли огромные дирижабли, сотни метров ткани, натянутой на подсвеченные изнутри каркасы в форме гигантских кальмаров, позади вьются щупальца бумажных ленточек. За ними — корабли: плоты, установленные на ржавых остовах моторных повозок, представляют ту же битву, в которую сражались с игрушечными лодчонками мальчишки — охоту на могучего королевского кальмара, поселившегося в глубочайшей впадине Моли, там, где река разлилась как море и стала вдвое безумней от ила.

Похлопав, Дарден воскликнул: «Прекрасно! Чудесно!» — и с элегантным отчаянием заказал еще бокал: ведь если он все равно умирает от голода и без гроша за душой, то одной тратой больше, одной меньше, какая разница?

А внизу за плотами следовали дрессированные волкодавы, потом жонглеры, мимы, глотатели огня, «люди-змеи» и исполнители танцев живота. На темно-зеленый небосвод начала карабкаться гангренозная луна. Гул голосов на веранде становился все настойчивей, а крики людей внизу, в путах обжорства, опьянения и разгула, все неблагозвучнее: отголоски рева дробящихся влечений.

Где его возлюбленная? Почему она не идет? Дардену казалось, что голова у него полая и легкая, но одновременно тяжелая, как подымающаяся ей навстречу вертящаяся земля, которая уходит у него из-под ног при одной только мысли… Нет, это невозможно! Дарден заказал еще одну «Красную орхидею».

Она придет. Придет, одетая в белое с красным, в ожерелье из резных голубых и зеленых бусин, и в ямке между ключиц будет лежать нешлифованный изумруд. Он встанет поздороваться, а она протянет ему руку, и он с поклоном ее поцелует. Губами он ощутит тепло ее кожи, а ей прикосновение его губ покажется жарким и электризующим. Он скажет: «Прошу, садитесь», — и отодвинет ей стул. Она ответит на его галантность легким кивком. Он подождет, пока сядет она, сядет сам и, подозвав официанта, закажет для нее бокал вина, а после они станут разговаривать. Подводя к тому, как впервые увидел ее, он спросит, понравилась ли ей книга, понравилось ли ожерелье. Быть может, они посмеются вместе над вульгарностью Дворака, над его собственной робостью, потому что теперь она доподлинно поняла, что в реальности он далеко не робок. Полетят часы, и с каждой минутой, с каждой остроумной фразой она все зачарованней будет глядеть в его глаза, а он в ее. Их пальцы потянутся друг к другу через стол, пока она не толкнет неловко свой бокал, а он не протянет руку, чтобы его удержать — и вместо хрустальной ножки найдет ее пальцы.

И с этого момента, когда в его руке будет лежать ее, когда их взгляды сплетутся через стол, все станет просто, ибо их уста будут безмолвствовать, но красноречиво. Быть может, они оставят стол, таверну и пойдут гулять по улицам, пустым после оглушительного Праздника. Но, что бы они ни делали, между ними установится прочная связь, ведь они сполна испили желания в глазах друг друга.

Стерев со лба пот, Дарден отпил еще глоток и поглядел в толпу, теперь сливающуюся с процессией, напирающую, подавшуюся к огням и артистам.

Маршируют мимо ветераны войн: гротескное сборище отсутствующих конечностей, отделенные от плоти воспоминания, ибо здесь нет ни одного, у кого было бы две руки и две ноги разом. Шаркает и волочится жутковатая рота на костылях и в инвалидных колясках, и один боевой товарищ поддерживает Другого. Они одеты в мундиры сотен войн, и лет им от семнадцати до семидесяти — Дарден узнал несколько человек со своего постоялого двора. Те, кто при оружии, размахивают саблями, перехватывают оружие из руки в руку над головами, заводя толпу на тротуарах, которая теперь напирает и раздваивается, будто сам себя умножающий зверь, чтобы с визгом еще ближе стать к мостовой.

Затем степенной поступью прошествовали четверо мужчин с гробом, столь маленьким, что лежать в нем впору только ребенку, и каждый держал его лишь одной рукой. Временами их глава откидывал крышку, чтобы показать пустоту внутри, и тогда толпа испускала стоны и топала ногами.

За гробиком — клетка с пантерой: зверь рычит и громадной лапой бьет по бамбуковым прутьям. Встретив потускневший, но непокорный взгляд гигантской кошки, Дарден залпом проглотил «Красную орхидею» и невольно вспомнил джунгли. Влажный зной; вьются в зловонной зелени лишайники; краснеют цветы; густой запах чернозема на лопате; бледно-серое пятно на женской руке; внезапный приход в селение дикарей, которое вскоре станет обителью призраков, когда его жители разбегутся или будут сражены болезнью; темные глаза, вопросительные взгляды тех, кого он потревожил, принеся с собой слово Божие; как лес может быть слишком зеленым; как можно опьянеть от звуков; как можно подхватить в лесу лихорадку, тонуть в черной воде, мучимый проклятием отсутствия обращенных.

Дарден снова поежился от холодка «Орхидеи», и ему показалось, что настил под ним покачивается в такт музыке «Воронов». Неужели он еще не полностью оправился от лихорадки? А может, просто лишился рассудка или «орхидеи» ударили ему в голову? Или причина в его последней болезни — опьянении любовью? Помимо этой любви у него остались лишь жалкие крохи, и с этой мыслью в нем завибрировала неприятная трель страха. Нет работы, и кончаются деньги, а единственное, что кажется ему в бытии постоянным, непреложным и несомненным, — это сила его любви к женщине в окне.

Он улыбнулся паре за соседним столом, хотя у него скорее всего получилась пьяно-плотоядная ухмылка, совсем как у отца. Прошлые его любови были прискорбны — сейчас в этом можно признаться. Слишком платонические, слишком странные и всегда слишком короткие. Джунгли долгих романов не терпят. Напротив, джунгли их пожирают, растирают меж челюстями и выплевывают. В точности как их любовь с Нипентой. Нипента. Не могут ли женщину в окне тоже звать Нипента? Обидится ли она, если он станет называть ее так? Теперь настил под ним действительно качнулся и накренился, как корабль в море, и Дарден вцепился в стол, а после, когда все успокоилось, отодвинул «Красную орхидею».

Опустив взгляд на процессию, Дарден увидел Кэдимона Сигнала и невольно рассмеялся. Кэдимон. Старый добрый Кэдимон. Неужели этому параду суждено превратиться в восхитительно безобразную татуировку Дворака? В путешествие из прошлого в настоящее? Потому что это действительно был Кэдимон, махавший толпе с занавешенной золотым и белым атласом платформы, а рядом с ним стоял Живой святой, дипломатично облаченный по такому случаю в белые одежды мессии.

— Ха! — воскликнул Дарден. — Ха!

Завершал парад человек, ведший на поводке крупного речного рака, и это зрелище рассмешило Дардена до слез. Огоньки вдоль бульвара стали гаснуть, сперва по одному, а после, когда толпа набросилась на них и принялась срывать гирлянды, во тьму погружались целые участки улицы разом. Следом были заброшены вертела, мясо на них почернело и обуглилось, но костры ревели и пылали тем ярче, словно стремясь отомстить за смерть младших собратьев. Теперь уже не разобрать, где артисты, а где толпа, так они были стиснуты, так смешались в веселье под зеленым светом луны.

На веранде младшие официанты поспешно убирали со столов, им помогали бармены, и Дарден услышал, как один пробормотал другому:

— В этом году жди беды. Большой беды. Нутром чую.

Официант принес Дардену счет и нетерпеливо притопывал, пока этот последний посетитель рылся по карманам в поисках необходимых монет, а когда они были наконец предъявлены, выхватил их у него из руки и улетел, взметнув полами куртки и блеснув лаком на ботинках.

Дарден, опустошенный, усталый и печальный, поднял взгляд на черное, подсвеченное зеленью небо. Его возлюбленная не пришла и уже не придет, быть может, не собиралась приходить, ведь у него есть только слово Дворака. Он не знал, что ему чувствовать теперь, потому что ему и в голову не приходило, что он может ее не встретить. Он огляделся по сторонам: перевернутые стулья, внезапное затишье. И что ему делать теперь? Подыскать какую-нибудь презренную работу, кое-как перебиться, пока не сумеет послать весточку в Морроу отцу — который может сжалиться, а может и не сжалиться над ним. Но как же спасание души? Как же искупление?

Черной дырой взлетела в небо ракета фейерверка и взорвалась зонтиком искр, от чего толпа завопила еще громче, чтобы перекрыть шум. Кто-то толкнул его сзади. По его левому плечу что-то потекло, затем последовало проклятие, и он обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как с наполовину пролитым стаканом убегает один из официантов.

Спустился дым фейерверков, смешиваясь со все сгущающимся, наползающим с Моли туманом. Туман распространялся быстрее, чем даже мог вообразить себе Дарден, — испачканная дымом ночь становилась непроглядной и темной. И кто мог, нарушив уныние Дардена, выйти из этой дымки, как не Дворак, одетый сейчас во все зеленое, чтобы гнилой свет луны облек его невидимостью? Точно мартышка, склонив с любопытством голову набок, он бочком подобрался к Дардену, не спуская с его лица оценивающего взгляда. Что, подумалось Дардену, он стал вдруг ядовитым, как змея, или съедобным, как насекомое? Или, быть может, превратился в просто не стоящий внимания сучок? Именно так, оценивающе, разглядывал его сейчас Дворак. В Дардене затеплилась искра гнева, ведь в конце концов обо всем договаривался Дворак, а женщина не пришла.

— Ты, — поднял голос Дарден над общим ревом. — Ты. Что ты здесь делаешь? Ты опоздал… Я хочу сказать, она опоздала. Она не придет. Где она? — И почти крикнул: — Ты мне солгал, Дворак?

А карлик подошел совсем близко и, схватив мускулистыми руками Дардена под мышки, почти поднял его на ноги так внезапно, что Дарден упал бы, если бы не схватился за стол. И тут же обернулся, намереваясь одернуть карлика, но потерял дар речи, заглянув в его глаза — в темные глаза, настолько непроницаемые, настолько непостижимые, что само лицо превращали в глиняную маску. А потому только слабо промямлил:

— Ты обещал, что она будет здесь!

— Заткнись, — сказал Дворак, и жесткая, холодная угроза застала врасплох Дардена, колебавшегося между послушанием и гневом. Повисшую тишину Дворак заполнил словами: — Она здесь. Рядом. Сейчас ночь Праздника. Опасность повсюду. Быть может, приди она раньше… Но сейчас… Сейчас ты должен встретиться с ней в другом, безопасном месте.

Он положил на локоть Дардену липкую руку, но Дарден ее стряхнул.

— Не прикасайся ко мне. Где безопаснее, чем здесь?

— Говорю тебе, рядом. Толпа, Праздник. Вот-вот наступит ночь. Она тебя ждать не станет.

Внизу на улице вспыхнула первая драка. Дарден услышал за дымкой шлепки плоти о плоть, хруст ломающейся кости, стон жертвы. Люди бежали туда и сюда, в зеленой тьме метались тени.

— Пойдемте, сэр. Немедля. — Снова став вежливым, Дворак дернул Дардена за рукав и, притянув к себе, зашептал ему в ухо, точно эхо из другого места, из другого времени, и карта столица стала столь загадочна, что Дарден уже не смог ее прочесть. — Сэр, вы должны пойти со мной теперь же. Сейчас или никогда. Выбрав второе, вы никогда больше ее не увидите. Она встретится с вами только сейчас. Сейчас! Неужели вы так глупы, что упустите свой шанс?

Дарден помедлил, взвешивая вероятный риск. Куда может завести его карлик?

А карлик выругался.

— Тогда не ходите. Не ходите! И на свой страх и риск добирайтесь в ночь Праздника домой.

Он повернулся уходить, но Дарден поймал его за руку.

— Подожди, — сказал он, — я пойду. — И, сделав несколько шагов, к немалому своему облегчению, обнаружил, что не шатается.

— Ваша возлюбленная ждет, — сказал без улыбки Дворак. — Держитесь поближе ко мне, сэр. Лучше бы вам меня не потерять. Тогда вам придется нелегко.

— Но как далеко…

— Никаких вопросов. Никаких разговоров. За мной.

Дворак вывел Дардена через заднюю дверь «Пьяного корабля» в проулок, где брусчатка была скользкой от блевотины, заваленной осколками пивных и винных бутылок, а охранял ее бродяга, бормочущий себе под нос старую песню про равноденствие. Переваливаясь на жирных лапах, крысы неспешно подбирались к полуобглоданным куриным ножкам и размокшим булочкам.

Крысы напомнили Дардену про Религиозный квартал, про Кэдимона и его предостережение: «В ночь Праздника священникам небезопасно ходить по улицам после наступления темноты». В голове у него прояснилось, и он остановился.

— Я передумал. Я и завтра смогу ее увидеть в «Хоэгботтон и Сыновья».

Лицо Дворака потемнело, словно вихрь поднялся со дна океана, и, развернувшись, он подошел к Дардену.

— У тебя нет выбора. — Вежливость снова слетела с него. — Следуй за мной.

— Нет.

— Тогда ты никогда больше ее не увидишь.

— Ты мне угрожаешь?

Карлик вздохнул, и его пальто зазвенело сотнями клинков.

— Ты пойдешь со мной.

— Это ты уже говорил.

— Значит, не пойдешь?

— Нет.

Дворак ударил Дардена в живот. Дардену показалось, что в него попало пушечное ядро и разом выбило из легких воздух.

Небо завертелось у него над головой. Он согнулся пополам. Ботинок Дворака пришелся ему в висок, и голову опалило болью. Дарден тяжело упал в скользкую грязь и битое стекло на брусчатке. Осколки порезали ему ладони, колени, когда он свернулся калачиком и застонал. И все равно он неуверенно попытался подняться на ноги. Под ребрами взорвалась новая боль. Вскрикнув, Дарден упал на бок и остался лежать без движения, неспособный даже дышать, только хватать ртом воздух. Липкие руки набросили ему на шею пеньковую удавку, затянули, рывком оторвали голову от земли.

Ткнув под подбородок Дардену длинный узкий клинок, Дворак потянул за веревку, заставляя свою жертву подняться на колени и посмотреть в его испещренное рытвинами лицо. Невзирая на боль, Дарден охнул, ведь всего мгновение назад это лицо было совершенно другим.

В лице Дворака бушевало море противоречивых эмоций, его губы кривились, отражая страх и зависть, радость, ненависть и печаль, будто, вобрав в себя карту мира, он вобрал в себя весь его опыт и это свело его с ума. В глазах Дворака Дарден увидел истинную отчужденность карлика от мира, а на его лице — блаженную улыбку безвозвратно проклятых, ибо его кожа и мышцы хранили память о чувствах, пусть даже разум за плотью о них позабыл.

— Во имя Господа, Дворак! — выдохнул Дарден.

Рот карлика открылся, щелкнул язык, потом раздался голос, отдаленный и слабый, как воспоминание:

— Вы пойдете со мной, сэр. Поднимайтесь.

Он свирепо дернул за веревку. Издав булькающий звук, Дарден просунул пальцы между веревкой и шеей.

— Поднимайся, я сказал.

Дарден лишь застонал и перекатился на бок.

— Не могу.

Острие ножа укололо его в загривок.

— Мямля! Вставай, или я убью тебя прямо здесь.

Дарден заставил себя встать на ноги, хотя голова у него кружилась, и после такого удара желудок, казалось, уже не оправится. Он избегал встречаться взглядом с Двораком. Заглянуть его глаза означало бы удостовериться, что он имеет дело с чудовищем.

— Я священник.

— Знаю, — отозвался карлик.

— Твоя душа будет гореть в аду, — сказал Дарден.

Раскат хохота.

— Я там родился, сэр. На моем лице играет адское пламя. А теперь будьте любезны пойти вперед. И не бежать. И голоса не подавать. Только попробуйте, и я вас задушу и распорю живот на том самом месте.

— У меня есть деньги, — выдавил Дарден, все еще пытаясь набрать в легкие воздуха. — У меня есть золото.

— И мы его заберем. Идите. Времени не так много.

— Куда мы идем?

— Когда придем, узнаете.

Когда Дарден все еще не двинулся с места, Дворак толкнул его вперед, и ему ничего не оставалось, кроме как идти. Дворак был от него так близко, что ему казалось, он чувствует острие клинка у поясницы.

Когда Дарден наконец добрался до конторы «Хоэгботтона и Сыновей», на бульваре Олбамут было пусто. Только одна девочка в рваном цветастом платье слушала побитый граммофон. Звучала ария из оперы Восса Бендера:

Небо очистилось, и в черноте ночи, в зеленоватом свете луны засияли холодные, белые точки звезд. Чернота, в которой плыли луна и звезды, была абсолютной: она поглощала свет города, приглушала все, кроме теней, которые множились и рябью расходились во все стороны. За спиной у Дардена шум погрома становился все ближе, но здесь магазины и лавки, хоть и казались призрачными, были нетронуты. Но и тут на фонарных столбах висели мужчины, женщины и дети, глядя вниз потерянными, пустыми и удивленными глазами.

Девочка стояла на коленках перед граммофоном. На плечах у нее лежала тень огромного мерцающего ока, сияющего и абсолютно слепого ока красочного дирижабля-кальмара, чьи щупальца трепал ветер. В их фальшивых кольцах запутались трупы: сидели, лежали, раскинувшись в утробе или в плавательной воронке матерчатой твари, точно утонули среди щупальцев и с ними были вымыты на берег, где уже коченели.

Дарден подошел к девочке. У нее были русые волосы и темные, непроницаемые глаза с длинными ресницами. Она плакала, хотя с ее лица давным-давно были стерты и печаль, и радость. Она смотрела на граммофон так, словно он казался ей последней разумной вещью на свете.

Он тронул ее за плечо:

— Уходи. Ну же! Уходи с улицы. Здесь небезопасно.

Она не шелохнулась, и он поглядел на нее со смесью печали и раздражения. Тут он бессилен. События уплывали от него, подхваченные подводным течением, более сильным, чем в самой Моли. Можно только пытаться сохранить собственную жизнь: кровь на мачете — свидетельство превратностей Бюрократического квартала, через который он возвращался на Олбамут. Томные, ностальгичные улицы светлого времени суток превратились в поле битвы, тысяча стальноглазых убийц пряталась среди вики и жимолости. Именно там он снова наткнулся на мимов-пьеро, запутавшихся в плюще, их лица наконец замерли в смерти.

Дарден прошел мимо девочки, и вскоре перед ним замаячила контора «Хоэгботтона и Сыновей». Тускло-красный кирпич стены ночью казался ярче, будто в нем отразились горящие по всему городу костры.

«Итак, все закончится там, откуда началось», — подумал Дарден. У двери этой самой конторы. Не будь он таким трусом, все могло бы завершиться много раньше.

Дарден осторожно поднялся по ступеням. Разбив уже изуродованным кулаком стекло в двери, он охнул от боли. Боль пульсировала где-то далеко-далеко, отделенная от его великолепной наготы. «Мурашки на душах далеких грешников». Распахнув дверь, Дарден хлопнул ею с таким грохотом, что испугался, что кто-нибудь его услышит и погонится за ним по бульвару. Но никто не появился, и его ноги, босые, грязные и порезанные, продолжали шлепать по лестнице так громко, что, будь его женщина жива, несомненно убежала бы, приняв за преступника. Но куда ей бежать? Поднимаясь, он слышал собственное затрудненное дыханье: его шорох затоплял лестничные площадки, пространства между ступенями, его самого наполнял решимостью, ибо был самым существенным признаком того, что, невзирая на все мытарства, он еще жив.

Он рассмеялся, но смех вышел скрежещущий и рваный. Его разум рушился под бременем резни: мольбы и грабежи; шорох тел повешенных за ноги или за шею, раскачивающихся по всему городу, ставших внезапно мудрыми и тихими в смерти.

Но это было там, в городе. Здесь, пообещал себе Дарден, он не поддастся таким виденьям. Не собьется с пути.

Любопытно, но, достигнув двери на третий этаж, Дарден помедлил, не сразу взялся за ручку. Ведь дверь вела к окну. Ее образ так глубоко врезался в его память, что он в точности знал, где она будет сидеть… Еще краткое промедление, а затем Дарден толкнул дверь.

Комната. Темно. Запах упаковочных коробок и опилок. Не та комната. Не ее комната. Лишь прихожая. Для приема посетителей, наверное. По стенам — полки с предметами упадочного, выродившегося искусства, а в конце полок — дверной проем, ведущий…

По стенам следующей комнаты тянулись полки с окситанскими бумажными куклами театра теней, похожими на разверстые и сложенные в человеческие силуэты черные шрамы: тела, сплетенные в похоти или коленопреклоненные в молитве, тела, пойманные за убийством и за сделкой. Арлекины и пьеро с застенчивыми глазами и острыми зубами лежали на спинах, задрав ноги кверху. Потолок комнаты заплели тропические лианы, по которым гуляли сбежавшие из террариумов ящерицы, а из теней по углам горы неведомых предметов манили странными, угловатыми силуэтами. К запаху влажной гнили примешивалась вонь грибожителей и сладко-горького пота, будто сами стены корчились в схватках, рождая на свет столь чудесные уродства.

Она все еще сидела на деревянном стуле лицом к окну, но на некотором от него удалении, и любопытные змеящиеся языки пламени, бушевавшие в городе, не могли опалить ее лица. Свет от этих костров создавал зону тени, и Дардену видны были только разметавшиеся по спинке стула черные волосы.

И пока он глядел на сидящую женщину, Дардену казалось, что он не видел ее сотню, тысячу лет, что теперь он смотрит на нее через пустыню или огромный океан, и с такого расстояния она казалась лишь силуэтом, совсем как страшные куклы. Он подошел ближе.

Его женщина, женщина его мечты смотрела в опаленную красно-черную даль, на другую сторону улицы или даже на скрытую за ней реку Моль. Подходя к ней, он подумал, что заметил слабое подрагивание (может, приподнялась рука?), но ее уже не интересовал ближний план, только дальний, такая перспектива, в которой утрачивало значение любое движение. Перспектива Дворака, чьим телом завладела карта. Перспектива Кэдимона, не позволившая священнику сжалиться над бывшим учеником.

— Любимая, — позвал Дарден и, обходя, чтобы взглянуть на ее лицо в профиль, повторил снова: — Любимая.

Ее тело было прикрыто белой простыней, но лицо — о, лицо!.. Брови у нее были тонкие и темные, глаза — как два голубых огонька, нос — маленький и незаметный, кожа белая, белая, белая, но с намеком на краски, которые притянули его взгляд к изгибу изящного рта, к капле пота над верхней губой, к тонким волоскам, предназначенным обманывать и соблазнять. Как льнет к ее телу простыня, отчего оно словно изгибается… Как лежат на подлокотниках руки — так естественно, без тени манерности… Быть может, она… неужели она… еще жива?

Дарден дернул за белую простыню… и закричал, потому что на кресле стоял прислоненный к спинке торс, лежали отрубленные руки и ноги, голова балансировала на торсе, но с членов не капали ни кровь, ни другие драгоценные жидкости. Все было сухим, гладким и совершенным, будто никогда не составляло единого тела. Так оно и было. С головы до ног возлюбленная Дардена была автоматом, манекеном, обманом. «„Хоэгботтон и Сыновья“ специализируются на всевозможных окситанских подделках…»

Рот Дардена открылся, но с губ не сорвалось ни звука. Теперь он видел стеклянистый отблеск в ее чертах, хрупкость создания из папье-маше и металла, фарфора и глины, смешанных и выкованных, выдутых и ошкуренных, отполированных и подкрашенных под обычную женщину. Шедевр искусства механиков и часовщиков, ведь из сочленений автомата свисали разорванные нити, а на них покачивались шарниры и шестеренки. Глупец. Трижды глупец.

Дрожа всем телом, Дарден обошел женщину кругом, его рука сама потянулась погладить изгиб скулы и отдернулась прежде, чем пальцы коснулись фарфоровой кожи. В нем билась лихорадка джунглей, опадая и вновь взмывая крещендо. Еще два круга, и снова пальцы против воли потянулись к ней, чтобы коснуться щеки. Холодная. Такая холодная. Такая чудовищно холодная в сравнении с теплом его тела. Холодная в своей красе, невзирая на бушующие за окном жар и костры. Мертвая. Не живая. И никогда не была живой.

И когда он коснулся ее, поглядел на отрубленные конечности, на то, как они когда-то сопрягались друг с другом, что-то маленькое, но самое главное надломилось. В нем самом что-то сломалось, сломалось так, что уже ни за что не починить. Теперь он внутренним взором увидел Нипенту во всей ее тьме и изяществе. Теперь он смог разглядеть в ней человека, а не идею. Теперь он смог созерцать ее наготу, вспомнить, какой она была под ним — гладкой, влажной и теплой, — как никогда не шевелилась, когда он занимался с ней любовью. Когда он брал ее против воли. Если он когда-то и утратил веру, то именно тогда, потерявшись в объятиях женщины, равнодушной к нему, равнодушной к миру. На мгновение у него перед глазами возникла маленькая рука, отрубленная, серая кисть, и он снова увидел мачете в своей руке. Ее отрубленная кисть. Клинок в его руке. Вернулся в горящую миссию, отрезанный от своей памяти, отрезанный от своей веры, отрезанный от своего разума лихорадкой. Ее отрубленная серая кисть — в одной руке, мачете — в другой.

Дарден выронил мачете, и нож со стуком упал к ногами автомата.

Снедаемый лихорадкой, он выполз из джунглей, единственный уцелевший изо всей экспедиции, лишь чтобы узнать, что люди, которых он пришел обратить, напали на миссию и сожгли ее дотла… Он лишился чувств, а когда пришел в себя, то держал отрубленную руку, а рядом лежала нагая, мертвая Нипента. Предательство.

Стоило ему сделать вдох, и треснувшая душа распалась на части. Он больше не мог сдерживаться и зарыдал у ног автомата. Когда он прижал ее к себе, шаткое равновесие рухнуло, и во все стороны полетели куски куклы, а голова уставилась на него с пола.

— Я убил ее правда убил не убивал не собирался убивать собирался я не хотел она заставила меня я ей позволил хотел ее не мог собирался не мог собираться но сделал не знаю сделал ли это… Я не помню!!!

Соскользнув на пол, Дарден долго лежал, обессиленно хватая ртом воздух. Его губы растянулись, прилипли к зубам, которые вдруг показались чужими. Он радовался боли, которую причиняли занозы, вонзавшиеся в его тело из половиц. Ему казалось, он внутри безразличен и пуст, так устал, в таком отчаянии, что даже не знает, сможет ли когда-нибудь снова подняться.

Но по прошествии времени он заглянул в глаза женщины, и его лицо расплылось в мрачной улыбке. Ему показалось, он слышит голос матери на фоне барабанящего по крыше дождя. Ему показалось, он слышит, как отец читает ему вслух про приключения Жюльеты и Жюстины. Став на колени подле головы, он погладил щеку. Лег рядом с ней и стал любоваться ее чертами.

Он услышал, как говорит:

— Люблю тебя.

Он все еще ее любит. Этого нельзя отрицать. Просто невозможно. Такая любовь длится минуту или день, час или месяц, на мгновение она показалась ему столь же вечной, как луна или звезды, и столь же холодной.

Не важно, что она разбита, не важно, что она ненастоящая, ведь теперь он осознал: в ней его спасение. Ведь влюбился он в то, что увидел в окне третьего этажа, и разве увиденное изменило свою суть? Разве сейчас она не подходит ему больше, чем будь она реальной со всеми мелкими корыстями, потребностями и неловкостями, из которых рождается разочарование? Он выдумал для этой женщины ее жизнь, и теперь его ожиданиям уже не суждено рухнуть. Она никогда не постареет, никогда не будет его критиковать, никогда не скажет, что он слишком толстый, слишком неряшливый или слишком педантичный. Ему никогда не придется повышать на нее голос.

И пока Дарден упивался этими чувствами, пока он рассматривал фарфоровые черты, а крики становились все громче, пока виселицы на улицах подергивались и раскачивались все веселее, его осенила внезапная мысль. Его осенило, что и он не сможет предать эту женщину. Не будет разлагающейся, отрубленной руки. Не будет забрызганных кровью листьев. Не будет смертоносных недоразумений. Эта мысль распустилась у него в голове ослепительно ярким цветком. Он не сможет ее предать. Даже если он поставит ее голову на каминную полку и у нее на глазах займется любовью с другой, как поступил однажды с матерью его отец, эти глаза не увидят греха. На мгновение он усмотрел в этом мудрость, неподвластную даже Кэдимону, мудрость сродни видению, которое посетило его, пока он стоял на заднем дворе старого дома в Морроу.

Собрав в объятья обломки возлюбленной, Дарден упивался их гладкостью, отполированностью кожи. Укачивая в трясущихся руках голову любимой, он поднялся на одно колено. Стонал он? Кричал? Кто может сказать?

Неспешно и бережно Дарден взял голову возлюбленной и с ней вышел в прихожую, а оттуда на лестницу. На площадке третьего этажа было темно и тихо. Он начал медленно спускаться по лестнице, особо следя затем, чтобы ни за что не пропустить ни одной ступеньки. Но, оказавшись на площадке второго этажа, заспешил и занервничал снова, будто старался теперь спастись от того, что лежало за ним, и к тому времени, когда достиг первого и вылетел через разбитую входную дверь, он бежал со всех сил, и вещевой мешок бил его по спине.

По бульвару, видимая сквозь прозрачную платформу-кальмара, надвигалась толпа со свечами, факелами и фонарями. Магазинчики и лавки вспыхивали, занимались за их спинами кострами…

Дарден не удостоил толпу и взглядом, но продолжал бежать — мимо девочки с граммофоном, все еще игравшим Восса Бендера, мимо «Борхесовской книжной лавки», в тени которой расхаживала черная пантера с парада. Бежал все дальше и дальше в неизвестность. Огибая поглощенных своей темной жатвой грибожителей, чьи руки были полны грибов, с которых точно венчики одуванчиков взлетали споры. Уворачиваясь от последних гуляк Праздника Пресноводного Кальмара, качавшихся точно маятники, высунув обвислые, хотя и не синие языки и опустив по бокам безвольные руки. По внутренностям и членам младенцев, сложенных аккуратными горками. Под грубый гогот, среди пьяных мертвецов и мертвецки пьяных. Обливаясь слезами, которым не будет конца. Бормоча и шепча возлюбленной нежные слова утешения, бежал что есть сил под безумным, безумным светом луны. Бежал, направляясь к докам, к мускулистым водам реки Моль, которая унесет их с любимой туда, куда он хочет попасть, хотя и это, вероятно, будет недостаточно далеко.

Для нас история Амбры начинается с легендарных подвигов китобоя-пирата Джона Мэнзикерта[1]^,[2]^,[3], который в год Огня (как была именована катастрофическая вулканическая активность в Южном полушарии в тот период) повел свой флот из тридцати китобойных судов вверх по фарватеру реки Моль. Впрочем, это был не первый задокументированный набег аан на данный регион, хотя первый хоть сколько-нибудь значимый.

Целью Мэнзикерта было бежать от гнева своего соплеменника Майкла Брейгеля, который истребил некогда гордый флот из ста кораблей Мэнзикерта у побережья Острова Аандали. Брейгель намеревался раз и навсегда покончить с Мэнзикертом и потому преследовал его около сорока миль вверх по реке, почти до окрестностей современного порта Стоктон, прежде чем наконец отказаться от погони. Причина этого конфликта между потенциальными союзниками неизвестна, так как дошедшие до нас исторические источники немногочисленны и зачастую неточны. Регулярность, с которой истина и легенда в ранней истории Амбры расходятся и идут каждая своим путем, способна привести в бешенство любого историка, но результат налицо: в конце лета года Огня Мэнзикерт оказался в семидесяти милях вверх по реке, в том месте, где Моль образует зигзаг, прежде чем выпрямится и к северу, и к югу. Здесь он обнаружил, что текущие на юг пресные воды совершенно очистили заходящие в русло с приливом соленые волны[4].

В этом, образовавшем естественную гавань «изломе» Мэнзикерт на закате дня своего прибытия велел бросить якорь. Берега здесь поросли густым, хорошо знакомым аанам кустарником, который отдаленно походил на растительность их родных Южных островов[5]. К немалой своей радости, люди Мэнзикерта не увидели никаких признаков потенциально враждебного населения, но, поскольку приближались сумерки, не смогли найти в себе сил отправить экспедицию на берег. Однако той ночью дозорные на кораблях были поражены, заметив огни лагерных костров, явно видные за деревьями, а некоторые наделенные острым слухом китобои услышали даже звуки пронзительных песнопений. Мэнзикерт немедленно приказал военному отряду высадиться под покровом темноты, но труффидианский монах Самуэль Тонзура уговорил его отменить это распоряжение и подождать до утра.

Тонзура, который после своего похищения из Никеи (города в дельте реки Моль) уговорил капана перейти в труффидианство и тем самым приобрел над ним немалое влияние, играет существенную, возможно, главную роль в нашем понимании ранней истории Амбры[6]. С произведений Тонзуры берут свое начало большинство хроник; речь идет и о его дискредитированной (и неполной) «Биографии Джона Мэнзикерта I Аанского и Амбрского»[7], написанной, по всей очевидности, дабы угодить капану, и о его тайном дневнике, который он во все времена держал при себе и которого, как можно предположить, Мэнзикерт никогда не видел, поскольку в противном случае приказал бы казнить монаха.

Дневник содержит исключительно подробный рассказ о Мэнзикерте, его подвигах и событиях, последовавших за основанием Амбры. Что этот дневник возник (или, точнее, заново появился) при несколько сомнительных обстоятельствах, не должно отвлекать от его обшей достоверности и не объясняет осмеяния, которому его подвергли в определенных кругах, возможно, потому, что имя «Самуэль Тонзура» для немногих узколобых ученых звучит как шутка. Для самого Самуэля Тонзуры никакой шутки тут определенно не было[8].

На рассвете Мэнзикерт отдал приказ спустить на воду шлюпки и с отрядом в сто человек, включая Тонзуру, отправился с разведкой на берег. Зрелище, вероятно, было несколько нелепое, потому что, как пишет о Мэнзикерте Тонзура, предводитель китобоев обладал крутым нравом и потому «должен был занимать целый корабль сам, за исключением гребцов, ибо был столь крупным, что корабль под ним представлялся игрушечным»[9]. Здесь, пока Мэнзикерта везут к тому месту, где он заложит город, самое время полностью процитировать знаменитую оценку, данную Тонзурой капану:

Увы, мудростью или милосердием, которые равнялись бы его боевым качествам, капан не обладал. По всей видимости, в данном случае Тонзура опасался нрава своего хозяина, поскольку пытался убедить Мэнзикерта остаться на борту флагманского корабля и разрешить возглавить десантный отряд более осмотрительному из своих лейтенантов (возможно, даже своему сыну Джону Мэнзикерту II[11], который со временем станет блестяще править своим народом), но Мэнзикерт, хоть и был труффидианином, и слышать об этом не захотел. Капан настойчиво уговаривал сопровождать их свою супругу Софию. К несчастью, Тонзура мало что рассказывает о Софии Мэнзикерт как в биографии, так и в дневнике (ее собственная биография до наших дней не дошла), но из того немногого, что нам о ней известно, описание, данное Тонзурой ее мужу, равно может относиться и к ней: эта супружеская чета не раз романтично распространялась о счастии, что имеют возможность грабить совместно.

Итак, Мэнзикерт, София, Тонзура и люди капана высадились в месте, которое вскоре станет Амброй. Однако в то время оно было населено народом, который Тонзура окрестил «серошапками» и который сегодня известен как «грибожители».

Тонзура сообщает, что не успели они углубиться в кустарник и на сто шагов, как наткнулись на первого туземца, стоявшего возле своего «низенького круглого жилища, которое имело куполообразную крышу и абсолютно ровные, без единого шва стены и от порога которого начиналась дорога, выложенная золотистыми гладкими камнями, хитро скрепленными неизвестным раствором». Строение, возможно, некогда служило будкой для часовых, но сейчас использовалось под жилище.

Совершенно очевидно, что здание произвело на Тонзуру впечатление большее, чем стоящий возле него туземец, потому что он потратил три страницы на подробнейшее описание постройки, а ее обитателю уделил всего один короткий абзац:

Мы можем получить немалое удовольствие, вообразив себе этот фарс: гигант наклоняется, дабы пообщаться с карликом, карлик обращается к нему на языке столь изысканном и сложном, что по сей день не поддается переводу, а гигант выплевывает череду грубых гласных и согласных, которые серошапке, вероятно, показались внезапным приступом апоплексии.

Мэнзикерту серошапка показался отвратительным, похожим (как его иногда цитировали) «одновременно на ребенка и на гриб»[13], и если бы не страх перед возмездием предполагаемого местного правительства неизвестной мощи, капан проткнул бы туземца саблей. Тем не менее он оставил еще свистящего и щелкающего в спины уходящим[14] серошапку нести свой неведомый караул, а сам направился по золотой дороге, пока не вышел к городу.

Хотя Тонзура преступно не приводит рассказ о том, как среагировали, увидев город, Мэнзикерт и София (по приводимому монахом описанию они вышли к месту будущего бульвара Олбамут), можно лишь предположить, что на них он произвел не меньшее впечатление, чем на самого Тонзуру, который писал:

Можно только воображать, как потекли слюни у Мэнзикерта и его супруги при виде таких богатств. К сожалению, как они вскоре узнают, значительная часть этого покрывающего здания «золота» представляла собой живой организм, сходный с лишайником, который серошапки выдрессировали так, чтобы он образовывал декоративные орнаменты, — он не только не был золотом, он не был даже съедобным.

Тем не менее Мэнзикерт и его люди бросились осматривать город. Основные особенности архитектуры построек они проигнорировали, зато обратили внимание на множество ручных крыс, размером с кошек[18], изобилие экзотических птиц и, разумеется, огромные количества микофитов, которые серошапки, видимо, собирали как урожай, ели и складывали на хранение в преддверии возможного голода[19].

Пока Мэнзикерт разведывает местность, я скоротаю время, изложив несколько фактов о самом городе. Согласно скудным архивам серошапок, которые были найдены и если не переведены, то с грехом пополам поняты, грибожители называли свой город «Цинсорий», хотя значение этого слова для нас утрачено или, точнее, так и не было раскрыто. По приблизительным оценкам тех, кто изучал лежащие под Амброй руины[20], в определенный момент Цинсорий давал кров двумстам пятидесяти тысячам душ, что делает его одним из крупнейших городов древности. Также Цинсорий мог похвастаться высокоразвитой системой канализации и водоснабжения, которой позавидовали бы многие сегодняшние города[21].

Однако Тонзура утверждает, что к тому времени, когда Мэнзикерт наткнулся на Цинсорий, пора его расцвета уже миновала. Этот свой вывод он основывает на довольно шатком доказательстве: «неоспоримом вырождении» его обитателей. Разумеется, оценка Тонзуры нелогична и предвзята, ведь город казался прекрасно функционирующим: дворцы с высокими куполами в блестящем состоянии, улицы постоянно подметаются, арены и амфитеатры как будто только и ждут того, что с минуты на минуту станут местом бесчисленных увеселений.

Тонзура игнорировал эти признаки здорового общества, быть может, боясь признать, что определенно безбожный народ может в чем-то превосходить истинных труффидиан. Поэтому он утверждает (подчеркнуто в биографии и походя в дневнике), что тогдашние обитатели, численность которых, по его оценкам, не превышала семисот, никак не могут претендовать на величие, которым некогда обладали их предки, поскольку представляют собой «явно последнее поколение умирающей цивилизации», неспособное понять жизненные процессы города, неспособное управлять его механизмами, неспособное вести фермерское хозяйство и «низведенное до охоты и собирательства»[22]. Их сторожевые костры закоптили стены великих залов, целые кланы несуразно пререкались друг с другом за территорию в пределах одного строения. Согласно Тонзуре, ни один серошапка не понимал ценности своего наследия.

Величайший довод Тонзуры в пользу вырождения серошапок, очевидно, следует признать самым слабым. В первый день София и Мэнзикерт вошли в здание, которое монах называет библиотекой, строение «огромнее всех, кроме самых почитаемых духовных институтов, в которых мне доводилось учиться». Полки этой библиотеки сгнили под смертельным натиском редкостного изобилия мелких темно-пурпурных грибков на белых ножках. Книги, чьи страницы были изготовлены из размягченного пальмового листа по методу, ныне для нас утраченному, обрушились на пол. Тысячи книг, многие — изысканно гравированы неведомыми буквами[23] и, словно позолотой, покрыты уже знакомым золотым лишайником. Тогдашние серошапки использовали эти книги как хворост: на глазах у остолбеневшего Мэнзикерта они снова и снова собирали книги и отправляли их в костер, на котором готовилась пища.

Верно ли истолковал Тонзура увиденное в «библиотеке»? Полагаю, что нет, и я опубликовал мои сомнения в монографии под названием «Доводы в пользу серошапок и против свидетельства глаз Тонзуры»[24]. На мой взгляд, «библиотека» на самом деле служила местом религиозного поклонения, а «книги» — молитвенными свитками. В некоторых культурах, особенно в Окситании, молитвенные свитки в ходе богослужения сжигают. «Полки» являлись гнилыми досками, специально (!) прикрепленными вдоль стен для выращивания особых пурпурных грибов, которые не росли ни в одном другом месте Цинсория и, вполне вероятно, имели религиозную ценность[25]. На то же указывает большой, высеченный по форме гриба камень, установленный на верхней площадке лестницы перед входом в «библиотеку». Уже давно доказано, что он играл роль алтаря.

София выбрала как раз этот момент, чтобы, отметив то, что она окрестила «примитивизмом» туземцев, упрекнуть своего супруга в «трусости». От такого укора Мэнзикерт пришел в ярость и совершенно забыл про нравственную сдержанность. По счастью, прошло несколько дней, прежде чем проявилось это новое настроение, а за означенное время Мэнзикерт все более и более своих людей переправлял с кораблей на берег, где велел начать строить причалы и доки. Также он занял под казармы несколько круглых приземистых построек на окраине города, выставив туземных обитателей, которые, бормоча себе под нос, любезно удалились в Цинсорий.

Не только соплеменники Мэнзикерта были рады распроститься с морской качкой, но и ожидавшая их земля при дальнейшей разведке оказалась идеальной. Реку Моль питали многочисленные родники и ручьи, в то время как дичь, начиная от свиней и оленей и кончая бескрылой птицей, под названием «гущеройка», давала обильный источник пищи. Двойной изгиб реки усиливал дувший с запада бриз, смягчая суровый климат, а с бризом появлялись птицы, в особенности ласточки, которые слетались на закате и поглощали огромные облака вьющихся над водой насекомых.

Эти пять или шесть дней Тонзура провел, бродя по городу, который все еще представлялся ему диковинным. Как он писал у себя в дневнике, большую часть своей молодости он «растратил» во владениях Халифа, где в каждом городе теснились чудеса архитектуры, но никогда не видел ничего, подобного Цинсорию[26]. Прежде всего, у города не было углов, одни изгибы. Его зодчие воздвигли окружности внутри окружностей, купола внутри куполов и окружности под куполами. Общее впечатление Тонзура нашел отрадным для взора и, что важнее, для духа: «Это отсутствие углов и конфликтующих линий возвращает разум к уравновешенности, одновременно спокойной и безмятежной». Возможную истинность этого наблюдения подтвердили современные архитекторы, которые, изучив воссозданные чертежи Цинсория, назвали его «строительным эквивалентом камертона, вибрацией души».

Столь же отрадными были тянущиеся по стенам огромные праздничные мозаики: на большинстве были изображены сцены битв или сбора урожая грибов, а некоторые состояли из перемежающихся красных и черных абстрактных геометрических фигур. Эти последние принесли Тонзуре расстройства столько же, сколько отсутствие углов — утешения, хотя он не мог бы сказать почему. Мозаики были выложены из лишайников и микофитов, умело размещенных и выдрессированных для получения желаемого эффекта. Иногда для создания декоративных орнаментов использовались также фрукты, овощи и семена: например, цветная капуста в изображениях овцеподобного существа, называемого «чахоточник», — увядшие или засохшие кочаны серошапки заменяли еженедельно. Если верить Тонзуре, в одной мозаике для изображения глаз серошапки были использованы яйца местной разновидности дрозда; когда из яиц начинали вылупляться птенцы, возникало такое впечатление, что глаза открываются.

«Библиотека» подарила Тонзуре величайшую находку: механическое золотое дерево, на ветвях которого сидели замысловатые, изготовленные из драгоценных камней сорокопуты и попугаи, а на вращающемся круглом постаменте били копытами золотую землю олени, которых подстерегали львы. Если повернуть заводной ключ, все птицы разом разражались песней, а львы под ними — рыком. Серошапки поддерживали дерево в рабочем состоянии, но не умели ценить его красоту, будто «сами были винтиками в какой-то огромной машине, обреченные год за годом повторять одни и те же движения».

Но по мере того, как росло восхищение Тонзуры городом, росло его отвращение к жителям. Он называет их коротышками и недомерками и пишет (в биографии), что по небрежению красой собственного города, они «непригодны им править, непригодны даже жить в его пределах». «Цвет их лиц, болезненная влажность кожи, даже слизистые выделения из глаз» — все указывало на «кощунство их существования, насмешку над памятью о том, чем они некогда были»[27].

Почему обычно терпимый Тонзура стал вдруг отстаивать подобные идеи, мы, возможно, никогда не узнаем. И разумеется, в его словах о грибожителях нет и тени сочувствия, каким окрашены его дневниковые записи о Мэнзикерте, которого он называет «бурлящей массой эмоций, клубком чувств, которого, несомненно, заперли бы в бедлам, не успей он стать главарем пиратов». Хотя уничижительные замечания в дневнике Тонзуры представляются нервическими, сходные заявления в биографии легко приписать самому Мэнзикерту, поскольку если монах только поносил аборигенов, то капан ненавидел их с жаром, не имеющим рационального объяснения. Тонзура отмечает, что всякий раз, когда у Мэнзикерта появлялся повод пройтись по городу, он походя убивал всех серошапок, которые встречались ему на пути. Быть может, еще больше пугало то, что прочие находившиеся поблизости серошапки не обращали внимания на подобное ничем не спровоцированное изничтожение, а убиваемые и смертельно раненные испускали дух без борьбы[28].

К концу первой недели Мэнзикерт и София устроили пир, не только в ознаменование завершения строительства доков, но также «переселения на сушу». Учитывая время, это торжество следует считать предтечей Праздника Пресноводного Кальмара[29]. Перед увеселениями Мэнзикерт торжественно окрестил поселение «Амброй» в честь «самой тайной и самой ценной части кита»[30] — настояв на своем перед Софией, которая (вполне предсказуемо) желала назвать его «София».

На следующее утро Мэнзикерт, еще похмельный после вчерашнего грога, встал по нужде и, собираясь справить ее возле округлого жилища серошапок, обнаружил на стене маленький, телесного цвета лишайник, имевший поразительное сходство со Святой Прокаженной Кристиной Малфурской, основной святой труффидианской веры. Над Святой навис второй лишайник, жутковато походящий на серошапку. Мэнзикерт впал в религиозный экстаз и религиозную же ярость, собрал своих людей и пересказал им свое видение. В биографии Тонзура исправно описывает ликование, которым солдаты Мэнзикерта встретили известие о том, что они идут на войну из-за грибка зловещей формы[31], но упускает упомянуть эту реакцию в своем дневнике, предположительно, постыдившись[32].

После полудня, сопровождаемый Софией и Тонзурой, Мэнзикерт I, капан Аанский и Амбрский, повел отряд из двухсот человек в город. Солнце, как пишет Тонзура, светило кроваво-красным, и вскоре улицы Цинсория заалели, но не от солнца — по приказу Мэнзикерта его люди начали безжалостно изничтожать серошапок. Происходящее было ужасающе безмолвным. Серошапки не оказывали сопротивления, только смотрели на своих палачей, которые их убивали[33]. Возможно, окажи они сопротивление, Мэнзикерт проявил бы к ним милосердие, но их молчание, их полнейшая готовность умереть, но не давать отпора разъярили капана, и резня не ослабевала до заката. К тому времени «недавно нареченный город не отличался от скотобойни, столько на его улицах пролилось крови; вонь резни витала во влажном воздухе, а сама кровь льнула к нам точно пот». Трупы были столь многочисленны, что их пришлось складывать в кучи, дабы Мэнзикерт и его люди смогли добраться назад к причалам.

Вот только, когда закат наконец истек в ночь и солдаты зажгли факелы, Мэнзикерт в доки не вернулся.

Ибо, когда они проходили мимо колоссальной «библиотеки» и распростертых на ее ступенях недвижимых тел, Мэнзикерт приметил облаченного в пурпурный балахон серошапку, стоявшего возле запятнанного красным алтаря. Этот серошапка не только защелкал и засвистел капану, но, сделав безошибочно непристойный жест, припустил вверх по лестнице. В первый момент Мэнзикерт застыл как громом пораженный, но потом с отрядом отборных берсаров[34] бросился за ним в погоню, крикнув Софии, чтобы она вела людей к кораблям, а он последует вскоре. Потом он и его отряд (в который по какой-то причине затесался Тонзура с дневником в кармане) исчезли в «библиотеке». София, как истинный солдат, подчинилась его приказу и вернулась в доки.

Ночь прошла сравнительно спокойно, если не считать того, что Мэнзикерт не вернулся. С первой зарей София поспешила в город во главе отряда из трехсот человек, что было на треть больше, чем малая армия, изничтожавшая серошапок накануне.

Софии и юному Мэнзикерту II[35], вероятно, открылась странная картина. Утреннее солнце освещало пустынный город. На деревьях перекликались птицы, над цветами жужжали пчелы, но нигде не было видно ни одного мертвого серошапки, ни одного живого человека — ни следа крови, точно никакой резни не было и в помине, а сам Мэнзикерт никогда не ходил по Земле. Когда они двигались по безмолвным улицам, их обуял такой страх, что к тому времени, когда они вышли к «библиотеке», находившейся почти в сердце города, более половины людей оставили строй и отступили к причалам. Хотя София и Мэнзикерт II не утратили присутствия духа, они были к этому близки. Мэнзикерт II пишет так:

Внутри «библиотеки», которая была опустошена, очищена от книг, грибов и «полок», они нашли лишь единственный стул[36], на котором сидел Мэнзикерт[37] и плакал, закрыв лицо руками. У него за спиной, в дальней стене зиял пролом, лестница за ним уводила в обширную систему подземных туннелей под Цинсорием. В этот пролом, как позднее поведает Мэнзикерт I, он спустился вместе с Тонзурой и своими берсарами в погоне за убегающим серошапкой.

Но тогда Мэнзикерт I способен был только плакать, а когда Софии наконец удалось отнять его руки от лица, она поняла, что то были не слезы, ибо «глаза были удалены из глазниц так аккуратно, так умело, что при виде этого несчастного можно было подумать, что он родился таким». Ни Тонзуры, ни берсаров капана не было и следа, хотя, возможно, монах позднее объявился. Они фактически исчезли на веки вечные.

Несколько дней речь Мэнзикерта II была бессвязной, он кричал во сне, блевал, и его мучили приступы как будто эпилептического характера. Так же он словно бы страдал помрачением рассудка, поскольку твердил, что провел под землей более месяца, тогда как спустился в туннели всего лишь прошлым вечером.

В это трудное время, когда супруг ее был недееспособен, сын парализован от потрясения при виде отца, а Тонзура исчез, горе и страх Софии обратились в ярость. На третий день после того, как обнаружила мужа в «библиотеке», она приняла решение, на много столетий расколовшее ряды историков: она велела поджечь Цинсорий[38].

Пожар начался в «библиотеке», и, говорят, она выразила большое сожаление, что в ней не осталось больше «книг», которые можно было бы бросить в огонь. Город пылал три дня, и все это время аанам — из-за ошибки в расчетах — пришлось трудиться в поте лица, защищая доки, которые, когда ветер переменился, также оказались под угрозой возгорания. Но наконец город сгорел дотла, оставив по себе лишь мимолетные описания в дневнике Тонзуры, несколько разрозненных рассказов солдат Мэнзикерта I и горстку строений, оказавшихся неподвластными огню[39]. Главными среди них стали стены самой «библиотеки», которая, как выяснилось, была возведена из огнеупорного камня, акведуки и алтарь перед «библиотекой» (последние два стоят и по сей день). София осознала тщетность, не говоря уже про экономические последствия разрушения акведуков, и потому выплеснула свое разочарование на «библиотеку» и алтарь. Алтарь был высечен из камня настолько прочного, что его нельзя было расколоть даже кайлами и прочими инструментами. Когда же его попытались выкопать, то обнаружили, что он представляет собой капитель колонны, уходящей вглубь по меньшей мере на сто футов, если не более, и потому неприступной. А вот «библиотеку» София разрушила, и от нее «не осталось камня на камне». Что до входов в подземелья древнего города, София велела заложить их несколькими слоями обгорелого камня из разрушенных зданий, а затем залить примитивным строительным раствором из извести, гальки и грязи. Этот слой был усилен деревянными досками обшивки, сорванной с бортов кораблей. И наконец, у каждого из входов София поставила часовых, группами по десять человек, и пять лет спустя мы находим описания этих караульных в дневнике Мэнзикерта II, где говорится, что они все еще несут свою службу.

К тому времени к супругу Софии вернулся разум — или, точнее, вернулся настолько, насколько это вообще было возможно…

Мэнзикерт I отказался обсуждать случившееся с ним под землей, поэтому мы никогда не узнаем, помнил ли он вообще о событиях, которые привели его в это здание. Он не говорил ни о чем, кроме лоснящихся жирных крыс, которые, спрятавшись от бойни и пожаров, вышли бродить по сожженному городу, без сомнения удивляясь произошедшим в нем переменам. Мэнзикерт I утверждал, что крысы это реинкарнации душ святых и мучеников и потому их следует почитать, обихаживать, кормить и давать им кров в той мере, в какой они знали эти блага в своей прежней жизни[40]. Эти заявления приводили Софию к отчаянию, и в следующие несколько недель с флагманского корабля часто слышались крики и вопли шумных ссор. Однако, поняв, что ее супруг не оправился, а, напротив, в определенном смысле умер под землей, она поселила его возле доков, в том самом строении, возле которого он впервые встретился с серошапкой. Тут она позволяла ему предаваться своей мании, сколько душе угодно.

Хотя он уже не являл собой устрашающего зрелища, будь то высокого или низкорослого, Мэнзикерт I прожил остаток своих дней в вечном блаженстве, и его зияющая пустотами на месте выпавших зубов улыбка стала столь же частой, как и насупленные брови в предыдущие годы. Обычным делом было видеть, как, шаря перед собой тростью, он ведет процессию своих лоснящихся, откормленных и все более ручных питомцев по городу, которому дал имя. По ночам крысы собирались в новом доме бывшего капана и, к немалому смущению его сына, спали подле его кровати или даже в оной. Подобное почитание, которое он выказывал крысам вследствие безумия или истинного духовного прозрения, произвело большое впечатление на многих аанов, особенно на тех, кто еще поклонялся старым идолам, и тех, кто принял участие в уничтожении серошапок. Вскоре у него появилось много последователей[41]. Однажды утром, восемь лет спустя после пожара, эти последователи нашли Мэнзикерта в его кровати, обглоданного до смерти «святыми и мучениками», но (если верить Мэнзикерту II) «с улыбкой на безглазом лице».

Так пикантно завершилась бурная жизнь первого правителя Амбры, человека, который в полной мере заслуживал быть обглоданным крысами, ведь до момента его ослепления не проходило года, чтобы он собственноручно не умертвил по меньшей мере десять человек. Храброго, но жестокого; гения тактики на войне, но никчемного в дни мира; загадку в смысле его роста, Мэнзикерта I сегодня вспоминают не столько как основателя Амбры, сколько как основоположника религии, которая по сей день находит последователей в Религиозном квартале и которая до сих пор известна как «мэнзиизм»[42].

Сыну Мэнзикерта I капану Мэнзикерту II выпала колоссальная задача превратить сброд пиратско-китобойного флота в жизнеспособное, базирующееся на суше общество, которое могло бы дополнять рыболовство экстенсивным земледелием и торговлей с другими общинами[44]. По счастью, Мэнзикерт II обладал добродетелями, которых недоставало его отцу, и хотя, в отличие от отца, никогда не был полководцем, но и не был наделен импульсивностью, которая изначально вынудила пиратов бежать и оставить морской разбой[45]. Еще в его распоряжении был призрак Самуэля Тонзуры, ибо он всем сердцем воспринял учение монаха.

Мэнзикерт II выказал себя прежде всего строителем — идет ли речь об основании постоянного поселения на месте старого города Цинсория или об установлении дружеских отношений с соседними племенами[46]. Когда мир оказывается невозможным (как, например, с западным племенем, известным как доггхе), Мэнзикерт не мешкал прибегнуть к силе. Дважды за первые десять лет он оставлял созидание, дабы сражаться с доггхе, пока в решающем столкновении на подступах к самой Амбре не обратил в бегство и не истребил крупную армию племени, и, наилучшим образом использовав свое превосходство на воде, уничтожил остальных, когда они искали спасения на каноэ. Вождь доггхе скончался от крайне мучительного приступа подагры в ходе сражения, и с его гибелью у доггхе не осталось иного выбора, кроме как искать примирения.

Так в одиннадцатый год своего правления Мэнзикерт II смог сосредоточиться исключительно на строительстве дорог, развитии торговли и, что самое важное, создании многоступенчатой эффективной бюрократии, необходимой для управления обширным краем. Сам он больших земель не завоевал, но заложил основу системы, которая достигнет своего апогея триста лет спустя в правление Трилльяна Великого Банкира[47].

Мэнзикерт II также заложил основу уникальной особенности Амбры, возведя церкви там, где вырастет Религиозный квартал, и, не к чести своей, усердно грабя другие города. Одержимый жаждой реликвий, Мэнзикерт II регулярно посылал агентов на юг и на запад, чтобы они покупали или крали части тел святых, пока под конец своего правления не скопил огромную коллекцию из семидесяти мумифицированных носов, век, ступней, коленных чашечек, пальцев, сердец и печенок[48]. Помещенные в различные церкви, эти реликвии привлекали тысячи пилигримов (а заодно и их деньги), некоторые из которых оставались в городе, тем самым вызвав его стремительный рост, который превратил Амбру в процветающую метрополию всего через двадцать лет после ее основания. Примечательно, что хитроумная дипломатия Мэнзикерта II по меньшей мере в четырех случаях предотвратила катастрофу, когда похищение реликвий приводило ограбленные города в такую ярость, что они уже готовы были вторгнуться в Амбру.

Что до архитектурного поприща, то при помощи своего главного архитектора, Мидана Пейоры, Мэнзикерт II возвел много удивительных зданий, но более всего известен среди них дворец капана, простоявший в неизменном виде триста пятьдесят лет, пока Великий Визирь Халифа не разобрал большую его часть во время краткой оккупации Амбры[49]. По всей очевидности, дворец был довольно странным сооружением. Его внешний облик вдохновил известного путешественника Алана Баскера на следующее замечание:

А вот внутреннее убранство подтолкнуло к следующему: «Мы найдем, что работа по меньшей мере чиста в своем безвкусии и изысканна в своих недостатках, но данный монумент примечателен как свидетельство того, что отказ от одного стиля препятствует зарождению другого, и принципы архитектуры жизни путаются то ли в пеленках, то ли в саване». Бюст самого Мэнзикерта II понравился Баскеру еще меньше: «Широкое, топорное, костлявое лицо клоуна, в котором проявляется странно вялое и чувственное коварство, часто встречающееся в физиономиях самых худших труффидианских священников: лицо — наполовину из железа, наполовину из глины. Я виню скульптора, а не оригинал».

Мэнзикерт II правил сорок три года и в почтенном возрасте сорока пяти лет от своей болезненной жены Изобель произвел на свет сына. За время своего правления он сумел осуществить невозможное — одновременно укрепил позиции капанства и заложил основу будущего развития Амбры. Если религиозный пыл толкал его на дурные решения, то хотя бы талант дипломата спасал его от их последствий.

Вслед за смертью Мэнзикерта II[50] в положенный срок Мэнзикерт III занял его место как правитель земель, которые теперь тянулись на сорок миль к югу от Амбры и на пятьдесят к северу[51]. Мэнзикерт III страдал нословой болезнью в слабой форме[52], которая, по всей видимости, затронула его внутренние органы, но, как это ни странно, умер после шести беспокойных лет от тропической гнили[53], подхваченной в походе на юг за веками и почками лемуров для кулебяки с экзотической начинкой. Диагноз капану был поставлен не сразу, возможно, по причине нословости, и к тому времени, когда врачи обнаружили характер его недуга, было уже слишком поздно. Выказывая полнейшее равнодушие к милосердию, Мэнзикерт III перед смертью повелел сварить заживо в бульоне из угрей всех до последнего сотрудников Института Медицины, — по всей видимости, он пытался разработать новый рецепт[54].

Мэнзикерт III не был хорошим капаном[55]. Во время своего правления он совершил множество тщетных нападений на менитов и, при несомненной личной храбрости, в полной мере обладал нетерпением и импульсивностью отца, хотя судьба и обделила его харизмой и проницательностью последнего. Доведший гурманство до абсурда, он давал гротескные банкеты даже во время голода, разразившегося в третий год его правления[56]. В защиту Мэнзикерта III можно сказать лишь, что он субсидировал исследования, результатом которых стало усовершенствование судового компаса и судов с двойным рулем (удобных при маневрировании в узких притоках Моли). Однако более всего Мэнзикерт III памятен своим дурным обращением с поэтом Максимилианом Шарпом. Шарп был в Амбре посланником менитов, и когда ему пришло время уезжать, Мэнзикерт III не дал ему свободного проезда по самому удобному пути. Соответственно, поэту пришлось возвращаться через малярийные болота, вследствие чего величайший гений древности подхватил лихорадку и умер[57]. Говорят, что, когда ему принесли весть о смерти Шарпа, Мэнзикерт III пошутил: «Считайте это моим вкладом в искусство»[58]. Еще год, и Мэнзикерт III, возможно, истощил бы казну и терпение своих подданных. А так ему не удалось причинить непоправимого вреда, и все, испорченное им, было восстановлено его преемником: незаконнорожденным сыном от какой-то троюродной кузины, красивым и умным Майклом Аквелием, вероятно, величайшим изо всех капанов рода Мэнзикерта[59]. Если бы не твердая рука Аквелия, Амбра, как капанство, так и город, возможно, пришла бы в упадок уже в следующем поколении.

Теперь мы стоим на пороге события, известного как Безмолвие. Почти семьдесят лет прошло с резни серошапок и разрушения древнего города Цинсорий. Новое капанство Амбра расцвело на его руинах, и со дня бойни ни один грибожитель не показывался. Первые поселенцы, которые, возможно, дрогнули бы в страхе перед каким-нибудь ужасным возмездием за геноцид, сменились теми, кто в глаза серошапок не видел. Многие среди новых жителей города был из племени аанов с юга, которые также пожелали осесть на суше. За время своего исключительно долгого правления Мэнзикерт II уже руководил болезненным переходом к постоянному поселению, и тогда же возник процветающий средний класс купцов, лавочников и банкиров, подкрепляемый фермерами, поселившимися в окрестностях Амбры и малых городках вокруг нее[60]. Речная торговля переживала подъем и за краткий период обогатила город. Введение обязательной двухгодичной военной службы дало большие плоды, создав армию сильную, но граждански настроенную, в то время как враги Амбры представлялись бессильными и немногочисленными. Были введены единицы бартера на основе золотого стандарта, и эти монеты стали основной формой валюты, за ней вскоре последовал южный аанский сель, на который постепенно перешли все деловые операции. Наделяя землями мелких фермеров, все правители Амбры, включая Мэнзикерта III, успешно срывали попытки высших классов (по большей части потомков лейтенантов Мэнзикерта I) создать правящую аристократию. Иными словами, была устранена угроза междоусобицы при передаче власти. Наконец, мы на пороге периода вдохновенного строительства и изобретений, известного как «эра Аквелия».

Повсюду укоренялись свежие идеи. Обновленный китобойный флот сосредоточил свои усилия на гигантском пресноводном кальмаре — с немалым успехом. Аквелий превратил пресноводного кальмара не только в продукт национальной промышленности, но и в элемент национальной самобытности, введя Праздник Пресноводного Кальмара, остававшийся мирным событием на протяжении всего правления Мэнзикертов[61]. Старые акведуки починили, и в долине за пределами Амбры выросло обширное поселение, создав отдельный город ремесленников. Каждый день строился новый дом, нарекалась новая улица, и ко времени Аквелия в Амбре насчитывалось 30 тысяч постоянных жителей: приблизительно 13 тысяч мужчин и 17 тысяч женщин и детей[62].

И все же, когда Аквелий вступает в шестой год своего правления, что-то ужасно меняется к худшему, и хотя никто не знает, в чем источник зла, некоторые, возможно, хотя бы что-то подозревают. Во-первых, серошапки зловеще проникли в коллективное сознание города: родители стали рассказывать перед сном детям сказки про старых обитателей Цинсория: что серошапки выползут однажды из-под земли, которую будут копать бледными руками и ногами, залезут в открытое окно и схватят тебя, если не заснешь сейчас же.

Или всеми вместо слова «серошапки» теперь используется выражение «грибожители», без сомнения, получившее распространение потому, что, как это ни тревожно, единственным провалом гражданского правительства и частных граждан была война против микофитов, заполонивших многие районы Амбры. Россыпи тусклых и ярких грибов, весело подернутых зеленым и красным, или строгих в бурой и красной кожуре вырастали так густо, как сама трава. Жалобы множатся, потому что некоторые разновидности грибков выделяют глянцевитый яд, который, соприкасаясь с кожей на ногах, коленях, руках и локтях, причиняет жертве нестерпимую боль, причем она на неделю покрывается неровными пурпурными пятнами. Еще больше пугает, что посреди некоторых улиц, взламывая мостовую, начинают вырастать грибы нового вида — с ножкой толщиной в обхват дуба[63]. Срубать эти подернутые голубым «белые киты» (как окрестил их один досужий остряк) вызывали пожарных или сотрудников отдела гражданского страхования, что надолго останавливало движение и приводило к потере человекочасов. Еще эти грибы так сильно воняли тухлыми яйцами, что приходилось эвакуировать целые кварталы, иногда на несколько дней.

Разумеется, в те последние годы перед Безмолвием число пораженных районов выросло, будто микофиты образовали обширный, не обладающий разумом авангард… но чего? По меньшей мере один видный горожанин, изобретатель Стивен Бацилла[64] (прапрапрадед влиятельного статистика Горта), как будто знал, чего именно, и разглядел потенциальную угрозу. Как он изложил это Совету Внутренних Дел, органу, созданному для решения проблем городской безопасности:

К несчастью, Совет отмахнулся от его предостережений, как основанных на бабушкиных сказках, и в приказном порядке запретил Бацилле говорить о «грибах, микофитах, лишайниках, мхах и родственных им растениях, дабы не вызвать случайную и ненужную панику среди населения»[65]. В конце концов это ведь Совет Внутренних Дел отвечает за безопасность в городе.

Но была ли у Бациллы причина для тревоги? Возможно, была. Согласно докладам полиции, за три года до Безмолвия в городе имело место семьдесят шесть необъясненных и нераскрытых взлома, против всего лишь тридцати в предыдущем. За два года это число выросло до девяносто девяти, а в год перед Безмолвием — до ста пятидесяти. Бесспорно, часть этих ночных проникновений в дома можно объяснить большим числом нахлынувших в Амбру и неассимилировавшихся искателей приключений, и нет сомнения, неспособность властей проявить должную озабоченность означает, что они пришли к сходному выводу. Однако в поразительном числе подобных случаев жертвы утверждают, что если они кого-то и видели, то вторгшийся был невысоким, обычно скрытым тенями и почти всегда носящим широкополую серую шляпу. Зачастую эти загадочные взломщики исчезали, прихватив с собой столовые приборы, украшения и съестное[66]. Поистине прискорбно, что городские легенды о грибожителях получили столь широкое распространение, потому что, стоило им превратиться в страшные сказки, никто уже не воспринимал их всерьез. Полиция отмахивалась от таких рассказов как от истерических домыслов или неприкрытой лжи, а преступники еще более запутывали ситуацию, перед взломом переодеваясь в «костюмы» серошапок[67].

Хуже того, созданные Мэнзикертом II и Аквелием эффективное правительство и сеть мирных договоров были, как выяснилось, возведены на песке.

Ко времени Безмолвия Амбра казалась не только надежно защищенной, но и богаче, чем когда-либо. И действительно Аквелий только что заключил еще более прочный союз с менитами[68] и сделал первый шаг к продолжению своего рода, женившись на дочери старого короля менитов Ирене[69], которая, по всей очевидности, была не только красива, но и умна, и можно было ожидать, что она станет править Амброй совместно с Аквелием, как это делали на свой лад София и Мэнзикерт I[70].

В том же году Аквелий укрепил свои западные границы против возможного нападения Халифа[71], подписав договор, по которому амбрские купцы получали льготы (особенно отмену пошлин на экспорт), а взамен Аквелий обещал держать Амбру как вассал Халифа[72].

О мере коварства Аврелия лучше всего свидетельствует ответ, который он дал, когда Халиф попросил его помочь подавить восстание Мечтателя Джонса в обмен на дальнейшие торговые концессии. Халиф, сам человек лукавый, также писал, что два сводных брата Аквелия, ближайшие наследники капанства, удостаиваются чести учиться при дворе Халифа под попечительством его самых умелых наставников, «среди самых ученых людей цивилизованного мира». Державшийся в этом конфликте нейтралитета, Аквелий ответил, что армада брейгелитов в сто парусов уже угрожает Амбре (на самом деле флот был в двухстах милях и с удовольствием грабил Южные острова), и потому он не может выделить ни одного корабля для нападения на дружественное труффидианское государство на западе, однако он с благодарностью принимает так щедро предложенные Халифом привилегии. Что до приглашения учиться в империи, Аквелий послал свои «нижайшие и бесконечные благодарности», но братья так и не поехали. Поедь они, Халиф, несомненно, оставил бы их у себя в заложниках[73].

Сколь бы ни был Аврелий доволен тем, как ловко отвел потенциальную угрозу, у него на руках (а ведь срок ежегодной экспедиции за пресноводным кальмаром все приближался) оказались две других опасных ситуации, которые требовали быстрого разрешения. Во-первых, очевидный неурожай в сочетании с наплывом новых поселенцев (а ему не хотелось, чтобы он иссякал) мог обернуться угрозой голода. Во-вторых, на его западные границы начали совершать набеги харагк, племя воинственных кочевников, скакавших на битву верхом на крепких горных пони[74]. У Аквелия не было кавалерии, но у харагк не было флота, и если бы дошло до вооруженного столкновения, Аквелий, надо полагать, был уверен, что сможет помешать варварам хлынуть через реку (особенно теперь, когда державший истоки Моли Морроу стал союзником).

Будь харагк единственными врагами Аквелия, у него все еще были бы причины благодарить судьбу, но как раз в этот момент решил заявить о себе давний недруг на юге: потомки аанов из войска того самого Брейгеля, который вынудил Мэнзикерта I подняться вверх по реке. Привлеченные массовым уходом аанов на богатые окраины Амбры, эти брейгелиты, как они себя называли, начали устраивать бесчинства на юге. И по вполне понятной причине: они негодовали на потерю потенциального людского ресурса, особенно когда их самих подпирали с юга Серые племена. В свете возможного голода еще больший ущерб нанесло то, что брейгелиты развязали торговую, а не военную войну, с которой хотя бы можно было быстро покончить. Их оружием стали транзитные пошлины на амбрские товары, непомерные налоги на продукцию, перевозимую вдоль берегов Моли на Южные острова, и опиравшиеся на крупные, хорошо вооруженные гарнизоны[75].

Со временем Аквелий найдет способ натравить друг на друга харагк и брейгелитов, тем самым сведя на нет и эту угрозу Амбре[76], но, когда приближался сезон добычи пресноводного кальмара, Аквелий еще не мог знать, что его подкупы и политические маневры принесут плоды. А потому он издал судьбоносный указ, что в этом году в охоте примут участье втрое больше против обычного кораблей. Он намеревался возместить недостаток сельскохозяйственной продукции мясом кальмара и скопить достаточно припасов, чтобы выдержать осаду или брейгелитов, или харагк[77]. На случай, если осада не состоится, этот провиант мог бы прокормить постоянный приток иммигрантов. Так уж совпало, что маневры при ловле кальмара требовали отваги и умения много больших, чем во время настоящей войны, и потому Аквелий намеревался заново закалить свой флот.

В назначенное время Аквелий во главе почти пяти тысяч мужчин и женщин отчалил со ста кораблями[78]. Они собирались отсутствовать две недели, самый долгий срок, на который, по мнению Аквелия, он мог без опасений покинуть столицу. Его молодая жена осталась дома. Никакие два поворота судьбы: решение Ирены остаться дома и огромный размер вышедшего на охоту в южные воды флота, не могли бы оказать большего влияния на Амбру на заре ее истории.

Обращаясь к Безмолвию, историку следует проявлять крайнюю осторожность, ибо чудовищность события требует уважения. Но когда означенный историк (в данном случае я) берется объяснять Безмолвие для серии пустячных брошюр, серьезности от него требуется больше в прямой пропорции к фривольности сопутствующей информации. Мне представляется неприемлемым, что ты, читатель, пролистаешь (какое огорчительно пустое слово!) эту и возьмешься за другую брошюру, где речь, возможно, пойдет о «лучших маскарадных костюмах для Празднества Пресноводного Кальмара» или о том, «где раздобыть проститутку», и ничто так и не подвигнет тебя осознать ужасные последствия События. Мне нет нужды ударяться в мелодраму красот, ибо факты должны сами говорить за себя: «По возвращении Аквелий нашел город пустым, и ни одной души было не сыскать ни на одном его проспекте или бульваре, ни в одном переулке, ни в одном из многочисленных жилых домов, общественных зданий или дворов».

Корабли Аквелия причалили в порту, где единственным звуком был шорох волн о сваи. Прибыв рано утром, спеша вернуться в самим собой назначенный двухнедельный срок, капан застал город в лучах слабой зари, увитый наползавшим с реки туманом. Картина, должно быть, была призрачная — и, возможно, даже пугающая.

Поначалу никто не придал значения абсолютности тишины, но когда флот стал на якорь и матросы спустились на берег, многим показалось странным, что никто не вышел их встречать. Вскоре, когда туман развеялся, они обнаружили, что укрепления вдоль реки стояли заброшенные и на судах в порту тоже никого нет.

Заметив эти странности, Аквелий испугался худшего (вторжения в его отсутствие брейгелитов, например) и приказал матросам вернуться на борт. Все корабли, кроме его собственного, подняв паруса, отошли назад к середине реки Моль, где оставались, груженные уловом, в боевой готовности.

Тогда Аквелий, стремясь найти молодую жену, лично повел отряд из пятидесяти человек в город[79]. Его главные опасения не оправдались, поскольку, куда бы они ни направились, чужих в Амбре не было так же бесспорно, как и своих.

Нам поистине повезло, что среди членов этой экспедиции был некий Саймон Джерсак, простой солдат, который впоследствии дослужится до главного сборщика налогов в западных провинциях. Джерсак оставил нам полный отчет об экспедиции в Амбру, и тут я привожу обширную из него цитату:

Что же они нашли на алтаре? Старую, потрепанную книжицу и два человеческих глаза, законсервированных каким-то неизвестным способом в увесистом кубе, изготовленном из неведомого, прозрачного металла. Между дневником и кубом с глазными яблоками был кровью нарисован символ[80]:

Еще более зловещим показалось им то, что некогда заложенный и забитый досками проход в легендарные подземелья был теперь свободен, и та же лестница, которая некогда увлекла Мэнзикерта I, манила теперь Аквелия.

Книжица, разумеется, оказалась тем самым дневником, который исчез шестьдесят лет назад вместе с Самуэлем Тонзурой. Свирепо-голубые глаза не могли принадлежать никому, кроме Мэнзикерта I. Чья была кровь, никто не решался гадать, но Аквелий, столкнувшись наконец с врагом (ибо кто мог теперь сомневаться в возвращении серошапок и их роли в исчезновении горожан), действовал решительно[81].

Предложения офицеров, требовавших атаковать подземелья большим отрядом, были отклонены Аквелием, который перед лицом многократно превосходящей оппозиции приказал почти всем своим боевым командирам вернуться в порт, чтобы там ускорить разгрузку, дабы немедленно переработать кальмара, который иначе стух бы, и занять оборонительные позиции по всему городу. Аквелий знал, что как только харагк услышат о событиях в Амбре, то перейдут в наступление, а за ними последуют брейгелиты. Хуже того, если не удастся найти капаншу, политические последствия (невзирая на его к ней любовь) будут катастрофическими. Не обвинит ли король менитов в смерти дочери самого Аквелия?

Как только командиры удалились, Аквелий передал власть своему министру финансов, некоему Томасу Надалю[82], и объявил, что намерен спуститься под землю[83]. Решение капана повергло министров в ужас[84]. Помимо любви к Аквелию, ими руководил страх после стольких утрат лишиться еще и капана. Многие, включая и Надаля, также боялись харагк и брейгелитов, но Аквелий отклонил их доводы, указав (в полном соответствии с истиной), что его командиры вполне способны взять на себя оборону города: в конце концов, всего несколько месяцев назад он сам разработал план как раз на такой случай. Однако, когда Надаль затем спросил: «Да, но кто, как не вы, может возглавить нас, дабы восстановить дух нашего опустошенного города?» — Аквелий же и к этому остался глух. Совершенно очевидно, что только он или его исчезнувшая супруга могли снова превратить Амбру в жизнеспособную метрополию. И все же он спустился в подземелья и оставался там три дня[85].

На поверхности боевые командиры Аквелия, возможно, учинили бы переворот, если бы в первый же вечер, всего через двенадцать часов после ухода Аквелия во владения грибожителей, не вернулась бы Ирена. По прихоти случая, одновременно жесткого и счастливого, она покинула город, чтобы два дня охотиться в его окрестностях[86].

Перед лицом двойной беды — Безмолвия и ухода под землю супруга — капанша Ирена не дрогнула, а, напротив, быстро приняла решительные меры. Мятежных командиров (Сеймура, Ньялсона и Рейна) она бросила в тюрьму. Одновременно она послала корабль в Морроу с депешей отцу, в которой просила о немедленной военной помощи[87]. Капанша, возможно, считала, что это положит конец насущным проблемам, но серьезно недооценила настроение вернувшихся в город мужчин и женщин. Охранявшие тюрьму солдаты освободили узников[88], и они повели толпу пьяных курсантов военно-морского училища к парадной лестнице дворца.

В его стенах министры капана поддались панике: принялись жечь документы, срывать с фресок золотые накладки и готовиться покинуть город под прикрытием темноты. Когда они пришли к капанше с известием о восстании и сказали ей, что и она тоже должна бежать, Ирена отказалась и, если верить Надалю, обратилась к ним со следующими словами:

У пристыженных такими словами Надаля и его товарищей не осталось иного выбора, кроме как последовать за капаншей к парадной лестнице дворца. Произошедшие затем события следует считать венцом раннего амбрского национализма, мгновением, от которого и сегодня «дрожь пробегает по спине» даже у самого незначительного, но любящего свой город метельщика улиц. Эта дочь менитов, эта капанша без капана произнесла свою знаменитую речь, в которой призвала толпу сложить оружие «ради высшего блага, высшей славы города, уникального в истории всего мира. Ибо если мы сумеем преодолеть эти несогласия теперь, нам никогда не придется бояться себя в будущем»[89]. Затем она в подробностях и с полным хладнокровием описала, кого мятежникам придется убить, дабы добиться власти, и всю меру последствий опасного для Амбры раскола, а именно немедленное поглощение брейгелитами[90]. Далее она пообещала расширить полномочия выборного мэра города[91] и не карать мятежников, а только их главарей и подстрекателей.

Столь велики были магнетизм ее личности и страстность ее речи, что толпа обратилась против своих вожаков и привела их капанше в цепях. Таким образом, самый серьезный внутренний кризис в краткой истории капанства был разрешен Иреной — дочерью иностранного государя и еретичкой (с точки зрения труффидиан) по вероисповеданию. Народ не скоро ее забудет.

Но у капанши и ее сподвижников не было времени на передышку, так как на второй день исчезновения Аквелия семь тысяч харагк пересекли Моль и атаковали Амбру[92]. Хотя наступление застало их врасплох, силы капанши сумели удержать харагк в порту, за исключением двухтысячного контингента, который Ирена впустила в сам город. Она мудро постаралась расколоть армию харагк, а в извилистых улочках Амбры превосходство было явно на стороне ее собственных войск[93].

Прижатые к оказавшимся у них за спиной амбрским кораблям, экипажи которых они не нейтрализовали, прежде чем высадиться на берег, оставшиеся харагк дрогнули: лишившись своих пони, они вынуждены были перейти к рукопашному бою в порту, где амбрские матросы осыпали их с тыла шквалом стрел и горящих фашин. Если бы харагк подожгли корабли, то, возможно, одержали бы победу, но они попытались их захватить (совершенно верно предположив, что без флота им ни за что не овладеть регионом). И все равно защитники едва-едва сумели продержаться на своих позициях ночь. Но на рассвете третьего дня из Морроу прибыл арьергард легкой кавалерии и заставил фортуну улыбнуться защитникам, которые, усталые и сломленные потерями, скоро поддались бы под натиском харагк.

К наступлению ночи одна часть харагк попыталась уплыть назад через Моль на надутых звериных шкурах, другая бежала пешими на север или на юг. Тех, кто отправился вплавь, перебили с кораблей (наполненные воздухом звериные шкуры не были ни маневренными, ни огнеупорными)[94], бежавшие на юг окончили свои дни в рабстве у эрцгерцога Молида[95] (которого, в свою очередь, поработили вторгшиеся брейгелиты); бежавшим на север удалось улизнуть от двинувшейся маршем на юг менитской армии, но они пали под высеченными изо льда копьями и топорами свирепых скаму[96].

Той ночью капан Аквелий выполз на поверхность, пугающе поседевший и слепой[97] — ему глаза никогда не вернут, даже посмертно[98]. Ослабевший от голода и бреда, Аквелий вскоре поправился на руках у супруги, которая помимо всего прочего была известной врачевательницей. Как и Мэнзикерт I, он отказывался обсуждать случившееся с ним. В отличие от Мэнзикерта I, он стал править снова, но за три дня его отсутствия динамика власти претерпела коренные изменения. Его супруга доказала, что вполне способна править одна, и продемонстрировала примечательную твердость перед лицом катастрофы. Также капанство было в долгу перед королем менитов за оказанную им помощь.

И последнее: мало того, что Аквелий был ослеплен, многие из его собственных министров сочли его уход под землю актом поспешности и/или трусости. Никогда больше Аквелий не будет править единолично; с сего момента это его жена, поддерживаемая своим отцом, возьмет в свои руки оборону капанства и переговоры с иностранными державами. Все больше и больше Аквелий станет надзирать за строительством и подавать супруге полезные советы. Маловероятно, что она когда-либо намеревалась узурпировать власть[99], но когда она взошла на трон, народ уже не позволил ей отречься[100].

Но на самом деле проблема коренилась много глубже. Хотя Аквелий пожертвовал зрением ради своих подданных (и действительно, многие строили домыслы, что Аквелий заключил союз с грибожителями и тем самым спас город), народ перестал ему доверять, и Аквелию было уже ни за что не вернуть прежней любви. Что он спустился вниз и выжил там, где пропали многие, для обычного кадета служило достаточным доказательством того, что их капан вступил в сговор с врагом. Ходили слухи, что в полночь он тайком выбирается из дворца, дабы искать совета грибожителей. Говорили, что из его личных покоев прорыт туннель в их подземное логово. И что нелепее всего, кое-кто утверждал, будто Аквелий на самом деле двойник, изготовленный из микофитов и полностью подчиняющийся грибожителям: в конце концов, он же запретил кому-либо нападать на них[101].

Вторая половина правления Аквелия была отмечена все более отчаянными потугами возвратить уважение своих подданных. Для этого он приказывал выводить себя в город и в обличье слепого нищего слушал обычных рабочих и купцов, когда они проходили мимо скорчившегося на углу улицы старика. Также он раздавал огромные суммы бедным, настолько опустошив казну, что Ирена была вынуждена приказать положить конец этому великодушию. Траты Аквелия вкупе с обещаниями, даваемыми, дабы привлечь в Амбру новых поселенцев, привели к продаже титулов и земель, и в последующие годы земельная аристократия станет постоянным источником изменнических амбиций.

Невзирая на свои слабости и недостатки, Аквелий добился частичного искупления, зачав с Иреной четырех детей, хотя от него не ускользнула насмешка судьбы, что орудием его спасения стала капанша. Эти дети (Мэндрел, Тифони, Кайрил и Саманта) стали для Аквелия смыслом жизни и отрадой. В то время как Ирена правила, он их пестовал, а народ в них души не чаял. В любви Аквелия к своим чадам амбрцы увидели тень собственной любви к нему, и многие простили ему связь с грибожителями — обвинение, которое все равно скорее всего было ложным.

Так, во многих отношениях трагичное партнерство капанши и капана определяло и переопределяло Амбру (и изнутри, и для мира за ее стенами) еще тридцать лет[102]. Это будут скорбные, полные горестных воспоминаний годы, ибо еще не одно поколение Амбры будет преследовать наследие Безмолвия: во внезапно притихших голосах детей, женщин, тех мужчин, которые остались. Для жителей, потерявших свои семьи, своих друзей город превратился в гигантский морг, и как бы они ни утешали друг друга, как бы с почти сверхчеловеческим упорством ни углублялись в повседневные дела, лишь бы приглушить боль, они так и не смогли бежать от Безмолвия, ибо жили, как выразился один поэт, в «городе воспоминаний и погребальных камней»[103]. В те страшные годы (при непрекращаюшейся угрозе голода, невзирая на резкое падение населения) было обычным видеть, как мужчины и женщины вдруг разражались посреди улицы слезами.

Труффидианский священник Майкл Нисмен приехал в Амбру с гуманитарной миссией через год после Безмолвия и был шокирован увиденным. В письме на имя главы своей епархии в Никее он писал:

Неужели мы, в наш просвещенный век, можем утверждать, что двадцать пять тысяч человек просто исчезли безо всяких следов борьбы? Кто бы в такое поверил? Если бы их число равнялось лишь одной тысяче, мы поверили бы? Честный историк неохотно приходит к единственному ответу: в эту историю приходится верить, потому что она случилась. Ни один человек не спасся от грибожителей. И еще одно: после Безмолвия осталось поколение, известное просто как Лишенцы[104]. Город, как это бывает с городами, оправился, и все же по меньшей мере сто лет[105] это отсутствие, эта тишина отравляла даже самые счастливые события: коронацию и бракосочетания капанов, исключительно высокий уровень рождаемости (и исключительно низкий — смертности), победы над харагк и над брейгелитами. Уцелевшие с опаской возвращались в свои жилища, если вообще это делали, и некоторые районы, некоторые дома пустовали целое поколение: никто в них не входил, и накрытые перед Безмолвием обеды гнили, плесневели и со временем окаменевали[106]. Среди уцелевших укрепилась ужасная уверенность, что они сами навлекли на себя кару резней, которую учинил серошапкам Мэнзикерт I, и огнем, которому София велела предать Цинсорий. Трудно было не чувствовать, что это Господь судил разрушить Амбру, одну душу за другой[107].

Наихудшим было то, что амбрцы решительно ничего не знали об участи Пропавших, и в отсутствие каких-либо сведений воображение, как всегда, рисовало самое страшное. Вскоре возникли новые легенды, согласно которым Пропавшие были не только убиты, но и подвергнуты ужасным пыткам и унижениям. Хотя некоторые продолжали твердить, что эти двадцать пять тысяч человек угнали брейгелиты, большинство искренне верили, что во всем виноваты грибожители. Теории о том «как» высыпали гораздо чаще, чем «почему», — ведь никто не мог найти иной причины помимо мести. Говорили, что вездесущие микофиты выбросили споры, которые, попав в тело через нос и рот, погрузили всех горожан в сон, а после вышли грибожители и утащили спящих под землю. Другие утверждали, что споры не усыпили Пропавших, но в химической комбинации создали туман, разъевший человеческую плоть, и люди просто медленно расплавились в ничто. Истина в том, что ответа мы не узнаем никогда, разве только грибожители соизволят просветить нас.

Ну а что же дневник Тонзуры? Столько лет прошло, неужели не стало известно его содержание? Аквелий мудро отдал его на попечение служащих Мемориальной библиотеки им. Мэнзикерта[109]. По сути, книга исчезла снова, ибо (спрятанная и известная лишь немногим) не стала достоянием общества[110] Аквелий взял с библиотекарей клятву не разглашать содержания дневника, даже под страхом смерти не намекать кому-либо о его существовании. Дневник хранился в запертой ячейке, которую затем поместили в еще один сейф. Разумеется, нетрудно понять, почему Аквелий сохранил его в тайне, ибо в дневнике излагается история, одновременно зловещая и пугающая. В то время, если бы его содержание стало известно обществу, людям не пришлось бы более страшиться собственного воображения — подтвердились бы их самые худшие кошмары. Утаив эти сведения, Аквелий и Ирена взяли на себя ужасное бремя. Посвященный в большинство государственных тайн, Надаль сообщает, что они часто ссорились из-за того, следует ли предать дневник огласке, причем нередко посреди спора меняли свою позицию.

Главному библиотекарю Майклу Абрасису выпала задача изучить дневник, и, по счастью, он оставил после себя заметки. Сам дневник Абрасис описывает так:

Абрасис велел изготовить копии дневника и спрятал их (чем и объясняется то, что текст получил хождение в городе), но в конечном итоге оригинал был заложен Халифу во время трагических последних дней правления Трилльяна.

Мы уже говорили о дневниковых записях, касавшихся основания Амбры, но что же было на последних страницах? Первая запись, которую удалось сделать Тонзуре после своего спуска под землю[112], гласит:

Присутствие духа Тонзуры достойно всяческого восхищения, однако его чувство времени определенно дало сбой: он пишет, что прошло три дня, тогда как это была все та же ночь, потому что на следующее утро Мэнзикерта I нашли в «библиотеке»[113]. Другая запись, датируемая всего немногими «днями» спустя, более бессвязна и проникнута неподдельным ужасом:

Затем Тонзура повествует о смерти людей, еще бывших с ним и капаном: двое отравлены грибами, двое убиты дротиками из духовых трубок, один попал в ловушку, которая отрубила ему ноги, так что он истек кровью. Теперь остались только капан и Тонзура, и каким-то образом монах собрался с духом и вернул себе утраченное мужество:

Однако очевидно, что чувство времени к Тонзуре так и не вернулось, поскольку к этому дню, который он называет шестым, Мэнзикерт уже пять дней провел на поверхности, ослепленный, но живой. Вероятно, Тонзура обманывал себя, что Мэнзикерт все еще при нем, дабы укрепить собственную решимость. Возможно также предположить, что историки-нонконформисты ради разнообразия оказались даже слишком консервативны: что, если на поверхность вернули не голема Мэнзикерта, а, наоборот, подземного Мэнзикерта заменили големом? Бесспорно, Тонзура нигде не рассказывает, что случилось с Мэнзикертом. После девятого дня он просто исчезает из дневника. К двенадцатому дню записи становятся несколько бессвязными, и последняя (перед тем, как дневник распадается на фрагменты) внятная запись — вот этот душераздирающий абзац:

Но, по всей видимости, его не «прикончили»[116], потому что за этой записью следуют еще сто пятьдесят исписанных страниц. Из них первые две полны диковинных каракуль, изредка прерываемых связными пассажами[117]. Все написано странными пурпурными чернилами, которые Абрасис назвал «дистиллированными из микофитов». Эти заметки безоговорочно свидетельствуют, что разум монаха стремительно погружался во тьму, и тем не менее за ними следуют сто сорок восемь страниц связных, рассудочных эссе о религиозных ритуалах труффидианства, которые изредка прерывают случайные оговорки о пленении Тонзуры. Эссе оказались бесценными для сегодняшних труффидиан, желающих прочесть свидетельства современника ранней церкви, однако ставят в тупик тех, кто (вполне естественно) желает разгадать тайны Безмолвия и самого дневника. Самый очевидный вопрос: почему грибожители оставили Тонзуру в живых? В объяснение этому Тонзура как будто приводит собственную теорию, вставленную в середину фрагмента об отношении труффидианства к обрезанию[118]:

Ниже, между рассуждением о божественных свойствах лягушек и диатрибой против межвидовых браков, Тонзура дает нам возможность еще раз заглянуть в мир грибожителей, зачаровывающий читателя точно блеск золота:

Другие записи намекают, что Тонзура предпринял по меньшей мере две попытки бежать и что за каждой последовало суровое наказание, а во втором случае — частичное ослепление[119], и как минимум одна фраза предполагает, что впоследствии его тайно вывели на поверхность: «О, какая мука слышать, как посмеивается подо мной река, чувствовать на лице ночной ветер, обонять соленый ил, но ничего не видеть». Впрочем, возможно, Тонзуре надели на глаза повязку, или же он так долго провел под землей и был настолько дряхл, что его глаза уже не могли привыкнуть к внешнему миру, будь то день или ночь. Поскольку его чувству времени нельзя доверять, мы можем только гадать, сколько ему было лет на момент этой записи.

Наконец, ближе к концу дневника Тонзура излагает ряд эпизодов, скорее всего снов наяву, порожденных длительной диетой из микофитов и сопутствующими им испарениями:

Затем следуют десять страниц, полных столь подробных и неистовых описаний труффидианских обрядов, что можно только заключить, что они создавались как бастион против безумия и что в конечном итоге, когда у него кончилась бумага, с ней иссякла и надежда — и далее он или писал на стенах[121], или поддался отчаянию, которое сопровождало его каждый проведенный под землей день. И верно, последняя строка дневника гласит: «Неумеренная любовь к ритуалу может быть пагубна для души, если только это не в момент великого кризиса, когда ритуал способен предохранить душу от трещин».

Так канула в небытие одна из самых влиятельных и загадочных фигур во всей истории Амбры. Благодаря Тонзуре труффидианство и капанство по сей день неразделимы. Обучение под началом монаха вдохновило административный гений Мэнзикерта II, а его советы воспламеняли и сдерживали Мэнзикерта I. Аквелий бесконечно изучал его дневник, быть может, в поисках какой-либо подсказки, которая касалась бы его, и только его одного, благодаря тому, что он пережил под землей. К написанной Тонзурой (никогда не выходившей из печати) биографии Мэнзикерта I и его дневнику ученые-историки раз за разом обращаются как к источнику сведений об истории и быте ранней Амбры и раннем труффидианстве.

Если дневник что-то и доказывает, то только одно: под верхним городом существует другой, так как Цинсорий не был разрушен окончательно, когда София уничтожила его наземную часть. К несчастью, все попытки разведать подземелья оборачивались катастрофой[122], и сейчас, когда в городе нет центрального правительства, маловероятно, что они повторятся впредь — особенно если учесть, что нынешние власти (в той мере, в какой они сейчас существуют) предпочитают, чтобы тайны оставались тайнами — ради туризма[123]. Надо думать, два очень несхожих между собой общества так и будут развиваться бок о бок, отделенные друг от друга всего несколькими футами цемента. В нашем мире мы видим красные флаги грибожителей и то, как тщательно они очищают город, но нам не дозволено хотя бы в такой малости воздействовать на их владения, разве что с помощью отходов, сбрасываемых в канализационные трубы.

За прошедшие годы достоверность дневника неоднократно подвергали сомнению — в последний раз писатель Сирин, который утверждает, будто дневник на самом деле фальсификация, основанная на биографии Мэнзикерта I. Он указывает на писателя Максвелла Свирепа, который жил в Амбре приблизительно сорок лет спустя после Безмолвия. По словам Сирина, Свиреп внимательно изучил написанную Тонзурой биографию, включил ее элементы в свою подделку, выдумал рассказ о подземельях, использовал для второй половины диковинные пурпурные чернила, дистиллированные из пресноводного кальмара[124], а затем явил миру «дневник» через одного друга в Бюрократическом квартале, который распространил слух, будто Аквелий на протяжении полувека скрывал этот документ. Теория Сирина не лишена привлекательности: Свиреп ведь подделал ряд государственных документов, чтобы помочь своим друзьям присвоить часть средств из казны, а его романы содержат ряд отчаянных эскапад, соответствующих «разумным» фрагментам в последней части дневника[125]. Подстегнуло полемику и то, что Свиреп был убит (ему перерезали горло в переулке, куда он свернул по дороге на почту) вскоре после того, как дневник был предан гласности.

Сабон предпочитает иную теорию: мол, да, Свиреп действительно кое-что подделал, но это касается только «фрагментов» о малоизвестных обрядах труффидианства[126], и эти страницы были вставлены, чтобы заменить изъятые правительством из соображений государственной безопасности. Затем Свирепа убили агенты капана, чтобы сохранить тайну. К несчастью, пожар опустошил административные недра дворца, уничтожив все записи, которые могли бы послужить уликой того, что Свиреп числился в государственных платежных ведомостях. Далее Сабон выдвигает гипотезу, что хищения Свирепа вскрылись и были использованы как средство шантажа, чтобы заставить его подделать страницы дневника, поскольку что еще заставило бы его скрывать улики причастности к безмолвию грибожителей, ведь в том трагическом событии пропали некоторые его родственники[127]. От нескольких абзацев про пленение Тонзуры Сабон отмахивается, объясняя их гениальностью Свирепа, который знал, что хорошая подделка должна сама обосновывать свою достоверность, и, следовательно, в дневнике должно быть рассказано что-то про испытания Тонзуры под землей. А вот Лаконд тем временем утверждает, что эти абзацы подлинные и взяты из настоящего дневника[128].

Согласно еще одной гипотезе, постепенно приобретшей статус расхожего мифа, грибожители переписали и подменили многие страницы, чтобы сохранить в нерушимой тайне свои секреты, но ее сводит на нет тот факт, что дневник вообще оставили на алтаре, — факт, подтвержденный тогдашним министром финансов Надалем. Это свидетельство очевидца также перечеркивает одну из теорий Сабон: что весь дневник от начала и до конца подделка[129].

Еще более усложняет положение дел то, что обосновавшаяся в разрушенной крепости Замилон возле восточных подступов Халифской империи малоизвестная труффидианская секта утверждает, будто владеет последней подлинной страницей из дневника Тонзуры. Согласно легенде, люди Трилльяна, которые везли дневник Халифу, заложенный ему, как помнит внимательный читатель, тогдашним капаном, остановились на ночлег в этой крепости. Один монах пробрался в их комнату и выкрал последнюю страницу дневника из мести за похищение левой берцовой кости основателя их секты, которую триста лет назад вывезли отсюда агенты капана Мэнзикерта II.

Лицевая сторона страницы состоит из описания все новых и новых ритуалов раннего труффидианства, но на обратной стороне читаем:

Конечно, нет, безусловно, подобные видения говорят, что Тонзура бредит или, что вероятнее, указывают на обезьянью подделку, но по тому, с каким святым благоговением хранят обитатели Замилона свою страницу, почти убеждаешься, что для них она важнее всего на свете, и даже сейчас, при прочтении, она трогает многих монахов до слез[130].

В попытке положить конец полемике[131] — ведь в силу своей веры перед лицом превратностей судьбы Тонзура стал труффидианским святым — двадцать лет спустя делегация Морроуского Института Религиозности[132] во главе с выдающимся старшим наставником Кэдимоном Сигналом[133], получив гарантию беспрепятственного прохода, отправилась в земли Халифа, чтобы изучить дневник в его почетном хранилище в Лепо.

Условия, при которых делегация могла созерцать дневник (предъявленный по их прибытии), были чрезвычайно жесткими: они будут изучать книгу один час, но в связи с ее хрупкостью сами ее касаться не станут; они позволят делать это особому служителю. Далее, служитель один раз перелистает все страницы, а затем делегация сможет изучить до десяти, но не более страниц по своему выбору. Означенные номера страниц они должны назвать после первого и единственного пролистывания[134]. Ученым ничего не оставалось, кроме как принять эти нелепые условия[135], и они решили сделать в отведенное время как можно больше. Через полчаса они обнаружили, что отдельные листы в книге действительно из бумаги другого сорта и что в ряде случаев почерк иной, нежели у Тонзуры (в сравнении с биографией). Увы, через полчаса почтовый голубь принес Халифу известие, что новый мэр Амбры нанес Халифу тяжкое личное оскорбление и он незамедлительно изгнал делегацию из комнаты для чтения и на самых быстрых конях отправил к границе, по пересечению которой членов делегации без церемоний сбросили с седел вместе со всеми их пожитками. Заметки у них отобрали, и они не смогли вспомнить никаких полезных сведений о странице, которую им довелось увидеть. На момент написания этого эссе никакое дальнейшее изучение дневника не было разрешено.

Таким образом, хотя у нас есть копии дневника, мы, возможно, никогда не узнаем, почему в этом бесценном первоисточнике отдельные страницы были заменены. Нам досталась трудная задача — или отвергнуть весь документ, или (к чему склоняюсь я) принять его целиком. Если вы верите в дневник Самуэля Тонзуры, в его подлинность, то с тем большим удовольствием пройдете мимо конной статуи Мэнзикерта I[136] во Дворе Банкира или осмотрите разрушенные акведуки на бульваре Олбамут, которые, помимо самих грибожителей, суть единственный оставшийся нам след Цинсория, города, существовавшего до Амбры[137].

Немногие живописцы поднялись из безвестности так внезапно, как Мартин Лейк, и еще меньше таких, кого отождествляют с одним-единственным шедевром, одним-единственным городом. Даже для тех из нас, кто знал его лично, остается неведомым, как и почему удался Лейку этот поразительный скачок от поверхностных коллажей и картинок акрилом до светящихся полотен маслом, одновременно фантастических и мрачных, меланхоличных и игривых, которые стали символом как художника, так и Амбры.

Информация о детстве Лейка сродни скорлупе: будто кто-то уже вырвал устрицу из раковины. В возрасте шести лет он заразился редким заболеванием кости, от которого пострадала его левая нога и последствия которого еще более усугубил несчастный случай, когда он попал под моторный «мэнзикерт», из-за чего ему пришлось ходить с палкой. Никаких других сведений о его детстве у нас нет, разве что немногое о родителях: Теодоре и Катерине Лейках. Его отец был ловцом насекомых в окрестностях Стоктона, где семья жила на скромной наемной квартире. Из замечаний, которые делал в моем присутствии Лейк до того, как прославился, и из намеков в последующих интервью можно сделать вывод, что в отношениях между Лейком и отцом существовала некоторая напряженность, вызванная желанием самого Лейка заниматься живописью и желанием Лейка-старшего, чтобы мальчик пошел по его стопам.

О матери Лейка никаких архивных записей не сохранилось, и в немногих интервью Лейк никогда о ней не говорил. Псевдоисторик Мари Сабон выдвинула теорию, что мать Лейка была даровитой художницей из народа, а также яростной поборницей труффидианства, что это она привила Лейку тягу к мистицизму. Сабон полагает, что великолепные мозаики работы анонимного мастера на стенах Труффидианского собора в Стоктоне на самом деле творение матери Лейка. Никто пока ее теорию не подтвердил, но если она верна, то способна объяснить подспудные оккультизм и черный юмор, чувствующиеся в произведениях Лейка позднего периода, но, разумеется, лишенные религиозной составляющей.

Почти точно можно утверждать, что мать преподала Лейку его первые уроки рисования и побуждала его посещать занятия в соседней школе под руководством мистера Шоурса, который, к несчастью, почил прежде, чем его смогли попросить поделиться воспоминаниями о своем самом знаменитом (если уж на то пошло, единственном знаменитом) ученике. Также Лейк в молодости взял несколько уроков анатомии: даже в самых сюрреалистических его полотнах фигуры зачастую кажутся гиперреальными — словно на них нанесены слои невидимой краски, скрывающие вены, артерии, мышцы, нервы и сухожилия. Эта гиперреалистичность создает напряжение, противореча утверждению Лейка, что «великий художник поглощает окружающий его мир, пока в его внутреннем „я“ не сосредоточится вся среда его обитания».

На момент прибытия из Стоктона в Амбру Лейка, вероятно, следует считать созданием двойственным: проникнутый материальным миром анатомии, он был благодаря матери не чужд чудесного и прарационального — и это противоречие было лишь обогащено и усугублено чувством вины, что не занялся семейным ремеслом. Такие элементы привез с собой Лейк в Амбру. Взамен Амбра наделила Лейка свободой быть художником и раскрыла ему глаза на возможности цвета.

О трех годах, которые Лейк прожил в Амбре до поразительной перемены в своем творчестве, нам известно только, что он подружился с несколькими художниками, чьи интересы — с переменным успехом — будет отстаивать, добившись известности. Главным среди этих художников был Джонатан Мерримонт, который станет ему другом на всю жизнь. Еще он познакомился с Рафф Констанс, которая, как полагают многие, до конца жизни была его возлюбленной. Вместе Лейк, Мерримонти Констанс станут наиболее влиятельными живописцами своего поколения. К сожалению, ни Мерримонт, ни Констанс не пожелали пролить свет на творчество Лейка, поведав что-либо о вдохновлявших его материях, его разочарованиях и триумфах. Или, что важнее, на то, средний (как во всех отношениях) человек сумел создать такие душераздирающие, мучимые кошмарами произведения.

Потому я попытаюсь заполнить пустоты, исходя из моего собственного знакомства с Лейком. Не без замешательства признаю, что до своей трансформации в художника первой величины Лейк выставлял свои работы в моей «Галерее тайных увлечений». Хотя лично я не могу считаться непосредственной свидетельницей этой трансформации, все же попытаюсь дать читателю портрет замкнутого художника, который редко появлялся на людях.

Лейк был высоким, но казался среднего роста, потому что, опираясь на трость, сутулился — и эта сутулость всегда производила такое впечатление, будто он внимательно вас слушает, хотя на самом деле был никудышным слушателем и никогда не мешкал грубо прервать, когда ему наскучивало то, что я говорила.

В его лице была определенная суровость, которую подчеркивал твердый подбородок, совершенной формы рот и глаза, как будто менявшие свой цвет, но в основе своей бывшие неистово, захватывающе зелеными. В минуты гнева или веселья его лицо было оружием: во гневе его черты словно еще более обострялись, и тогда глаза пронзали собеседника как копья, а от смеха они как будто расширялись, а взгляд призывал разделить с ним добрую шутку. Но по большей части он пребывал где-то между смехом и гневом, в эдаком глупом подражании «измученному творцу», которое, однако, позволяло ему отстраниться от любых бурных чувств. Он был робким и проницательным, коварным и надменным — иными словами, ничем не отличался от многих других художников, чьи работы я выставляла в моей галерее. — Из «Краткого обзора творчества Мартина Лейка и его „Приглашения на казнь“» Дженис Шрик для «Хоэгботтоновского путеводителя по Амбре», 5-е издание.

Однажды замечательным весенним днем в легендарном городе Амбра художник Мартин Лейк получил приглашение на казнь.

Для подобного приглашения день выдался не слишком благоприятный, и по пути на почту Лейк лелеял несколько обид. Первой и главной среди них было то, что воевали друг с другом зеленые и красные: ряд скверных потасовок уже распространился как болезнь по улицам, даже перекинулся на несколько кварталов самого бульвара Олбамут.

Как феномен зеленые и красные одновременно притягивали и отталкивали Лейка. Чтобы не объяснять долго, зеленые считали недавнюю смерть (великого) композитора Восса Бендера трагедией, а красные видели в недавней смерти (деспотичного) композитора Восса Бендера благословение. За имена они себе взяли названия, соответственно, самого любимого и самого нелюбимого цветов Бендера: зелень молодости, проведенной в лесах Морроу, и краснота флажков грибожителей, которые, как он считал, похитили его кузена.

Без сомнения, эти две политические фракции исчезнут так же быстро, как и появились, но пока Лейк носил зеленый флаг в левом кармане, и красный в правом — чтобы наилучшим образом изъявить пламенный патриотизм. (Если судить исключительно на слух, Лейк симпатизировал красным, хотя бы потому, что утром, днем и ночью зеленые загрязняли воздух тысячами мелодий Бендера. Лейк почти не слушал музыку Бендера, пока композитор был жив, и злился, что пришлось менять свои привычки теперь, когда он умер.)

Столкнувшись с этой догмой, Лейк подозревал, что его решимость продолжать еженедельные походы на почту указывает на какой-то изъян характера, фатальное любопытство художника. Ведь он знал, что рано или поздно вытащит из нужного кармана не тот флаг. «И тем не менее, — думал он, хромая по авеню Труффа, где даже тромбозные сгустки кувшинок в аккуратных ящиках с водой вдоль дорожки напоминали ему о конфликте, — как еще упражнять хромую левую ногу?» А кроме того, ни одна наемная повозка не повезет его через спорные территории.

Лейк нахмурился, когда, размахивая красными флагами, на улицу выбежали юнцы в расшитых красными пуговицами куртках. Лейку уже был виден вдалеке угол почты, залитый редкостным утренним светом, ложившимся как золотой дождь.

Следующая в перечне «Причин, почему следовало остаться дома» касалась (к немалому раздражению Лейка) самой почты. Он не питал симпатии к архаической архитектуре здания и лишь умеренное уважение к его назначению: поскольку качество частной монополизированной почтовой службы оставляло желать лучшего, большинство заказов ему все равно доставляли курьеры. Еще у него вызывало отвращение то, что он знал о ее истории, обо всех этих штабелях «гробиков», как он называл почтовые ящики. Нагроможденные вдаль и вширь по всему огромному залу, эти ящики поднимались до самого потолка. Надо думать, мертвые дети, которых раньше в них хранили, пытаясь вознестись на небеса, оказались в ловушке под безобразным желтым потолком и по сей день бьются в него эктоплазменными головками.

Но когда впереди встала почта — громоздкая и желобчатая, смутно похожая на чудовищную, впавшую в маразм старуху, — ничто не стало бы для него большим ударом, чем недавняя смена названия на «Мемориальная почта имени Восса Бендера». Непристойная поспешность! Ведь (великий, деспотичный) композитор и политик умер всего три дня назад! Смотря каким сплетням верить, причина смерти варьировалась от сердечного приступа до яда. Его тело увезли тайно, но еще не кремировали, чтобы, согласно распоряжению самого Бендера, развеять над рекой Моль. (Не говоря уже о том, что отколовшаяся фракция зеленых в шквале памфлетов и плакатов возвестила о воскрешении своего возлюбленного Бендера: дескать, он возродится в облике первого ребенка, родившегося после полуночи ровно через год со дня его смерти. «Интересно, — желчно спросил себя Лейк, — будут ли у новорожденного вырываться изо рта соловьиные трели?»)

От одного только переименования он заскрипел зубами. На его до нелепости завистливый взгляд (нет, он и сам знал, насколько это нелепо, но ничего не мог с собой поделать), уже на каждом третьем хоть сколько-нибудь важном здании поверх старых табличек было неряшливо налеплено имя композитора безо всякого уважения к приличиям или перспективе. Разве мало, что при жизни Бендер был практически тираном в искусстве, раздавил всю оперу, весь театр, не укладывавшиеся в его старомодный мелодраматичный сентиментализм? Разве мало, что он фактически правил городом, который одновременно презирал культ личности и упивался им? Неужели теперь ему понадобилось узурпировать город целиком, до последнего камня, навсегда превратив его в свой мавзолей? По всей видимости, да. По всей видимости, местные жители вскоре окончательно заблудятся, так как каждая авеню, аллея, бульвар и проулок будут переименованы в «Бендер что-нибудь». Бендером или, для разнообразия, Воссом станут называть всех новорожденных. И целое поколение Воссов и Бендеров будет спотыкаться и путаться по городу, который, как обезличенное оскорбление, на каждом углу будет бросать им в лицо их же имена.

Ба (все больше распалялся в своей желчи Лейк), да если вдруг, когда он будет переходить эту самую улицу, его расплющит какой-нибудь «мэнзикерт», ему еще повезет, если его надгробие украсит собственное имя! Нет сомнений, кисло, но с удовлетворением размышлял он, прощупывая тростью ступени почты, на месте его последнего успокоения будет красоваться надпись «Мемориальное надгробие Восса Бендера», а ниже крошечными буквами — «занято Мартином Лейком».

Внутри Лейк прошел по квадратам тусклого света от дальних окон в коридоре, а после в огромном зале назвал себя служащему, человеку с лицом как нож, — Лейк так и не потрудился узнать его имя.

Лейк протянул ключ.

— Номер семь тысяч семьсот шестьдесят восемь, пожалуйста.

Сидевший закинув ноги на стол, служащий поднял глаза от газеты и, хмурясь, сказал:

— Я занят.

На мгновение Лейк ошарашенно смешался. Потом, показав трость, швырнул ключ на стол.

Служащий посмотрел на ключ так, точно это был мертвый таракан.

— Это ваш ключ, сэр. Да, ваш ключ. Так идите, сэр. Всяческой вам удачи. — Он зашуршал газетой, закрываясь ею от Лейка.

Лейк же уставился на держащие страницы пальцы и спросил себя, не найдется ли места для этого кислого лица в его новом заказе, не удастся ли обессмертить в коллаже хамство столь же тупое, как костяшки пальцев этого человека. После долгого, изматывающего пути по враждебным улицам это было уж слишком.

Подняв трость, он немного оттянул вниз газету.

— Вы ведь работник почты, так? Я несколько месяцев отдавал вам ключ, а теперь выясняется, что вы просто сознательный доброволец?

Моргнув, мужчина опустил газету, открывая кривую ухмылку.

— Да, я действительно работник почты. И это действительно ваш ключ. И вы действительно калека. Сэр.

— Тогда в чем проблема?

Служитель смерил Лейка взглядом.

— Ваш внешний вид, сэр. Вы одеты несколько… двусмысленно.

Лейк не мог решить, что его удивило больше: ответили привычное, успокаивающее слово «двусмысленный». Тем не менее он опустил взгляд на свою одежду. Голубая жилетка поверх белой рубашки, синие брюки, черные носки и туфли.

У служащего одежда была цвета перезрелых помидоров.

Лейк расхохотался. Служащий самодовольно ухмыльнулся.

— Верно, верно, — выдавил Лейк. — Я же не объявил, на чьей я стороне, да? Пора выложить все начистоту. Кто я? Овощ или минерал?

Обрывисто, с глазами холодными и пустыми, служащий спросил:

— Красный или зеленый? Который, сэр?

Смех Лейка замер. Этот паяц совершенно серьезен. Этот приятный, хотя и несколько сдержанный человек, которого более двух лет он видел каждую неделю, поддался темным чарам смерти Восса Бендера. Лейк смотрел на служащего и видел перед собой человека с другой планеты.

Медленно, размеренно Лейк произнес:

— Я зеленый снаружи, поскольку еще молод в избранной мною профессии, и красный внутри, поскольку, как и все мы, простой смертный. — Он достал оба флага. — У меня есть ваш флаг и флаг противной стороны. — Он помахал обоими под носом служащего. — Испытывал ли я неприязнь к Воссу Бендеру, ненавидел ли мертвую хватку, которой он стиснул город? Да. Желал ли я ему смерти? Нет. Разве этого недостаточно? Почему я должен трубить о своих взглядах, когда мне хочется выбросить эти дурацкие тряпки в реку Моль и стоять в стороне, пока в жажде резни мимо несетесь вы и ваши прихвостни? Я нейтрален, сэр. (Лейк счел это весьма изысканной речью.)

— Потому что, сэр, — сказал служащий, вставая и делая вид, что это стоит ему неимоверного труда, а после сгреб со стола ключ Лейка, — Восс Бендер не мертв.

Он наградил Лейка взглядом, от которого у художника волосы на затылке встали дыбом, и отошел к рядам ячеек, а Лейк медленно кипел, как забытый на плите чайник. Что, теперь весь город будет играть в эти игры? В следующий раз, когда он пойдет в булочную на углу, старуха за прилавком потребует, чтобы он спел арию из какой-нибудь оперы Бендера, и лишь потом согласится продать ему буханку хлеба?

Служитель взобрался на одну из многочисленных лестниц, гигантскими диковинными насекомыми растопырившихся вдоль штабелей. Лейк понадеялся, что проделал такой путь не напрасно: пусть там будет хотя бы письмо от матери, которое прогнало бы призрак тоски по дому. Его отец, без сомнения, еще погружен в угрюмое молчание, которое покрывало его как цикаду экзосекелет.

Открыв ячейку Лейка, служащий что-то из нее достал и спустился вниз с конвертом в руке.

— Вот. — С яростным взглядом он протянул конверт Лейку, который взял его и ключ с непреднамеренной мягкостью: гнев в нем уступил место растерянности.

На темно-бордовом конверте не было не только адреса и времени отправления, но и собственного адреса Лейка. И, что еще загадочнее, он не сумел найти и следа почтовой марки, а это могло означать лишь одно: кто-то доставил его сюда собственноручно. На обороте Лейк обнаружил оттиск причудливой печати в оранжево-золотом воске, от которого пахло медом. Оттиск представлял собой совиную маску, которая, когда Лейк перевернул ее вверх ногами, превратилась в человеческое лицо. Сложный узор напомнил Лейку многочисленные отливки подписей Трилльяна Великого Банкира для чеканки момент.

— Вы не знаете, как попало сюда это письмо? — начал спрашивать, поворачиваясь к столу, Лейк, но служитель исчез, оставив по себе только безмолвие и тени огромного зала, разреженный воздух и солнечные лучи, сочащиеся через столетнюю пыль с ее медным отсветом, и дверь, открывающуюся прямоугольником золотого света.

С газеты на столе имя «Восс Бендер» киноварными чернилами подмигнуло ему точно какая-то бесконечно повторяющаяся дьявольская шутка.

Имея в качестве исходного материала лишь этот чахлый скелет биографии, мы должны теперь обратиться к произведению, которое воплотило в себя и стало символом Мартина Лейка, к «Приглашению на казнь». Оно знаменует начало гротесков, упорядоченной свирепости его полотен маслом: вспарывающие небо раны изумрудного, тускло-зеленые отблески вглядывающихся в зрителя окон, мшистая зелень внешних стен, — все это типично для зрелого Лейка.

Изображена на картине, разумеется, Мемориальная почта имени Восса Бендера, воистину одно и самых внушительных среди множества эксцентричных строений Амбры. Если можно полагаться на слова выдающегося художественного критика Бронета Рейдена, который пишет:

то первым из множества достижений Лейка стало то, что он сумел разъять здание почты на фрагменты и перевоплотить «романтичные развалины» в фантастический мавзолей, который на протяжении тридцати лет приводил в ужас и радовал взор посетителей почты.

Проницательный наблюдатель заметит, что на картине Лейка стены почты выполнены перекрестной штриховкой мазков белого, наложенных поверх более тусклой, приглушенной белизны. При ближайшем рассмотрении эта белизна распадается на сотни костей — черепов, грудин и ребер, и все они выписаны с поразительной и трогательной деликатностью.

На поверхностном уровне эти образы, безусловно, символизируют прошлое назначение здания. Эта мрачная постройка, которая впоследствии стала Мемориальной почтой имени Восса Бендера, замышлялась как мавзолей капана и членов его семьи, но была заброшена после крушения капанства и преобразована в морг для грибожителей и нищих детей и усыпальницу для них же. Со временем им перестали пользоваться. Все это Лейк точно передает посредством наложения слоев: белизна колонн постепенно сменяется сероватой зеленью, ощерившиеся горгульи понемногу чернеют от отчаяния, а саму штукатурку испещряют лишайники и плесень.

Лейк часто бывал на почте и, вероятно, знал о предыдущем назначении здания. Когда сгорела старая почта и ее перенесли на нынешнее место, в здание, которое само было лишь заброшенным трупом, в городе распространились слухи, что первые клиенты с жадностью открывали свои ячейки и находили в них древние и странно изящные косточки — те самые кости, которые Лейк «вплел» в «ткань» своей картины.

Лейковская трактовка здания превосходно передает психическую и духовную сущность почты. Как написал известный живописец и преподаватель Леонард Вентури:

Почта Лейка — совершенно очевидно, настоящая картина в понимании Вентури, поскольку ее предмет изъязвлен червоточинами стиля, слоями смысла. — Из «Краткого обзора творчества Мартина Лейка и его „Приглашения на казнь“» Дженис Шрик для «Хоэгботтоновского путеводителя по Амбре», 5-е издание.

Лейк жил в самом дальнем от доков и реки Моль квартале, в восточном конце бульвара Олбамут, где он терялся в лабиринте мелких улочек, упорно (а кое-кто полагал, предательски) спускавшихся в чашу долины. Этот лабиринт, где теснились дешевые доходные дома и кафе, полнился писателями, художниками и архитекторами, актерами и престидижитаторами всех мастей. Два года назад здесь была целинная земля на передовой «нового искусства». Вечеринки на улицах тянулись до шести утра, и пахнущий кофе и мятой воздух над столиками каждого кафе полнился шокирующими разговорами о «новом искусстве», которым судьба зачастую предназначала попасть на страницы влиятельных журналов. Но теперь о маленьком чуде прознали прихлебатели и прочие пиявки и начали обсасывать его, переиначивая в безопасную и стабильную «общину». Рано или поздно запах гнили — загнивших идей, загнивших Любовей и дружб, загнившего искусства — погонит настоящих художников заселять новые фронтиры. Лейк надеялся, что и сам отправится с ними.

Квартира Лейка на третьем этаже старого, похожего на улей доходного дома, принадлежавшего легендарной домохозяйке, величаемой то «дамой Туф», то «дамой Труфф» (в зависимости от религиозных предпочтений говорившего), была маленькой студией, заполоненной оранжево-розовыми, шафрановыми и сапфировыми сполохами его искусства: мольберты из березовых веток с ободранной корой, на которых трепетали, пытаясь привлечь к себе внимание, пустые холсты; заляпанный краской табурет; погребенный под скомканными, пахнущими скипидаром рубашками стул; и посреди всего этого, точно остров в осаде, — топчан, заваленный загибающимися по углам акварельными набросками и жесткими от небрежного мытья кистями. Ощущение неистового хаоса приносило ему удовлетворение: его студия всегда выглядела так, будто он только что закончил атаковать какой-нибудь новый жанр живописи. Иногда перед самым приходом посетителя он этот беспорядок слегка усиливал, впрочем не поддаваясь при этом самообману настолько, чтобы над собой не посмеяться.

Вернувшись в квартиру, Лейк запер за собой дверь, бросил в угол трость, смахнул со стула рубашки и сел поразмыслить над письмом. С дальней стены на него смотрели вырезанные из журналов лица, ожидая своего превращения в коллажи для еще не обретшей заглавия, написанной в третьем лице (и опубликованной на средства автора) автобиографии мистера Дардена Кашмира. Коллажи представляли собой квартплату за месяц, и он уже с ними запаздывал. Лейк избегал на них смотреть, точно с каждого на него, неодобрительно хмурясь, смотрел отец.

Может, в конверте заказ? Достав из кармана, он взвесил его на руке. Не слишком тяжелый. Один листок бумаги? В безразличном свете из окна темно-бордовый конверт казался почти черным. В воображении Лейка печать была все так же мерцающе прекрасна, и потому он медлил ее сломать. Неохотно (пришлось усилием воли заставлять пальцы) он сломал печать, поднял клапан и достал лист пергаментной бумаги с алыми прожилками. Слова были отпечатаны на ней золотисто-оранжевыми чернилами, за текстом следовал тот же символ с маской, что и на печати. Он несколько раз пробежал глазами строчки, точно при беглом просмотре мог бы обнаружить нечто сокрытое, какой-то намек на завершение. Но написанное только усугубило тайну:

Лейк всмотрелся в листок. Маскарад, но ради чего? Подавив приступ смеха, он прошел к балкону и распахнул дверь, впуская свежий воздух. Внезапный гомон голосов снизу, разрозненные шумы уличного движения — пешего, конного или моторных повозок — создавали успокоительное ощущение сопричастности, точно он обсуждал загадочное письмо с целым светом.

Из балконного окна ему были видны: справа — подернутый зеленой дымкой ломоть долины; слева — море красного кирпича и оранжевого мрамора новых доходных домов; впереди белым, золотом и серебром горели шпили и купола Религиозного квартала.

Лейку вид нравился, как напоминание того, что он три года смог прожить в городе, печально известном своей ненасытной жадностью к невинным душам. Да, конечно, известности он не приобрел, зато жив и не сдался. Он воистину получал извращенное удовольствие оттого, что сопротивляется бесчисленным мелким жестокостям города, так как верил, что от этого становится только сильнее. Когда-нибудь он, возможно, возьмет вверх над городом, раз уж город не одержал верх над ним.

А теперь еще и это — письмо, как будто посланное самим городом. Чего сомневаться? Скорее всего это дело рук кого-нибудь из друзей-художников — Кински, Рафф или зловредного Сонтера? Розыгрыш, возможно даже выходка Мерримонта? «Приглашение на казнь». Что бы это значило? Ему смутно вспомнилась книга, роман с таким заглавием. Кажется, Сирина. Сирина, чьи псевдонимы безумной, но прекрасной заразой расползлись по страницам литературных журналов.

С другой стороны, вдруг это решительно ничего не значит, вдруг неведомые «они» хотят, чтобы он слишком много времени потратил на изучение письма и не успел закончить свои заказы?

Отойдя от балкона, Лейк снова сел. Золотые чернила дорого стоят, и при внимательном рассмотрении конверт оказался испещрен золотыми точками, и в самой бумаге приглашения, помимо алых, тоже имелись золотые прожилки. Пергамент даже пах одеколоном на апельсиновой корке. Устремив взгляд на сверкающие купола Религиозного квартала, Лейк нахмурился. Такое приглашение обошлось в сумму, равную недельному заказу. Станут его друзья тратить столько на розыгрыш?

Морщины у него на лбу залегли глубже. Что, если (и это была бы самая смешная шутка из всех) письмо попало к нему по ошибке, что, если его доставили по неверному адресу? Вот только адреса на конверте не было вообще никакого. Что вновь заставляло заподозрить друзей. А может, если вернуться на почту, служащий вспомнит, кто опустил конверт в прорезь его ячейки? Лейк вздохнул. Безнадежно: подобные спекуляции лишь дают пищу…

В окно влетел и приземлился ему на колени камешек. Вздрогнув, он улыбнулся и встал, камешек упал на пол. Лейк выглянул в окно. Запрокинув голову, снизу на него смотрела Рафф: рисковая Рафф в своем саркастичном зелено-красном жакете.

— Меткое попадание, — крикнул он, выискивая в ее лице хотя бы намек на соучастие в заговоре, но не нашел там ни тени проказы и решил, что это все равно ничего не значит.

— Мы идем в «Тельца», — крикнула Рафф в ответ. — Ты с нами?

Лейк кивнул:

— Я вас нагоню.

Улыбнувшись, Рафф помахала и ушла.

Вернувшись к стулу, Лейк убрал приглашение в конверт, который засунул во внутренний карман пиджака, потом удалился в ванную комнату в конце коридора, чтобы освежиться перед вечерними увеселениями. Умываясь, он глядел в замшелое зеркало и размышлял, умолчать ли о приглашении или поделиться с остальными. Выходя на улицу, под резкий свет начинающегося вечера, он еще не принял решения.

Утро выдалось сырое и неприятное, с тускло-серого неба сеялась методичная морось. Он бы назвал это эфемерным дождем, но закопченные шеренги обесцвеченных или почерневших домов, пропитавшихся вонью бензина и смешанного с навозом сена, как будто очерчивались им, стирались им или по меньшей мере ему покорялись. Немногие дрожащие на холоде прохожие казались притихшими, безымянными, болезненными, их ботинки издавали по лужам влажные хлюпы. Эти звуки, такие резкие в тишине, наводили на него тоску, и он был рад, что достиг своей цели, рад, что, отрезая запах дождя, за ним закрылись стеклянные двери.

Внутри — ироничный запах плесени и тошнотворная сладость хлорки. Чихнув, он поставил портфель на пол. Сняв галоши, положил их у двери. Скинул плащ, в котором дождь словно промял бороздки, и повесил его на нелепо зловещую вешалку со скалящимися мордами горгулий. Он встряхнулся, от чего во все стороны полетели немногие капли, поправил галстук и пригладил черные волосы. Мысленно посетовал на отсутствие кофе. Достал из кармана пиджака листок бумаги. Палата 54. Вниз по лестнице. Вниз по многим лестницам.

Он оглядел пустой вестибюль. Белая и серая плитка. Уходящий вдаль коридор. Безымянные двери. Тусклые световые панели в потолке, большинство мигает от неполадок. И часы… придуманные для бюрократов часы, которые каждые несколько ярдов белеют безобидными светлыми пятнами на стене, и негромко щелкают тупые стрелки. Он слышал тиканье лишь потому, что большинство персонала в отпуске. Пустота несколько облегчала его задачу. Ему не хотелось спешить.

Подняв портфель, он пошел по коридору, слыша, как скрипят по сверкающей плитке ботинки: поразительно, уборщики недавно навощили пол.

Он миновал еще три вешалки, таких банальных в своем повторении горгулий и никак не подходящих к лелеемой его начальством мечте о современном учреждении. Впереди в дверном проеме вытянулся по струнке одинокий охранник. Этот худой, точно жертва голода, мужчина, не смотрел ни вправо, ни влево. Когда он, проходя мимо, кивнул, охранник даже не моргнул. Может, он мертв? Пахло от него старой сапожной кожей и дегтем. Интересно, а от мертвого может пахнуть старой сапожной кожей и дегтем? Почему-то эта мысль его позабавила.

Он повернул налево, в другой бесцветный затхлый коридор, на сей раз неохотно освещаемый овальными лампочками в древних рожках, которые, возможно, были когда-то бронзового цвета, но сейчас стали каучуково-черными.

На ходу он отметил, что с потолка капает вода, — лучше бы смотрители залатали потолок, чем вощить полы. Не успеешь оглянуться, плесень проест стены и в самых неожиданных местах вырастут грибы.

Он вышел в ту часть коридора, куда бесчисленные ноги наносили столько грязи, что детектив (которым он, строго говоря, не являлся) неминуемо предположил бы, что среди большой группы неопрятных, обезумевших и решительных индивидуумов завязалась потасовка. Возможно, так оно и было: зачастую пациентам не нравилось, что на них вешают ярлык «пациент».

Запах мокрой глины загустил воздух, но в нем вился, в нем притаился другой, манящий, дразнящий — аромат одновременно свежий и неожиданный. Остановившись, он нахмурился и раз-другой потянул носом воздух. Повернув голову влево, он опустил взгляд. В щели между стеной и полом, на пятачке того, что можно было назвать только грязью, расцвела крохотная, вызывающе красная роза.

Он нагнулся к цветку. Какая прелесть! Какая редкость! Моргнув, он бросил быстрый взгляд в обе стороны коридора. Никого.

И ловко сорвал розу, не коснувшись шипов на стебле. Выпрямившись, он заткнул цветок во вторую петлю пиджака, разгладил появившуюся складочку и пошел дальше.

Вскоре он вышел к перекрестку, откуда под прямыми углами расходились три коридора. Без малейшей заминки выбрал левый, тянувшийся под углом вниз. Воздух скоро стал холоднее, более затхлым и сдобренным слабым запахом… форели? (Может, кошки прячут тут рыбу?) Словно подстраиваясь под общую атмосферу, свет все тускнел. Он надеялся просмотреть папку «X», еще не дойдя до палаты 54, но в полумраке это оказалось невозможным. (Еще одно замечание? Пожалуй, лучше не надо. Уборщики — народ взбалмошный, непривычный к нагоняям и могут начать чинить ему препоны. Не важно, в голове у него все еще звучали эхом слова коллеги: «X попал в ловушку между полушариями собственного мозга», «X — крепкий орешек», «Из истории X получится великолепная статья о чувстве вины».)

Не важно. И хотя он уважал точку зрения тех, кто считал, что здание следует отремонтировать согласно современным стандартам, ему нравилось долго идти пешком, поскольку это создавало ощущение тайны, а такая атмосфера подталкивала к упорной работе и открытиям. Он всегда думал, что, шагая по длинным коридорам, в некотором смысле сбрасывает с себя все несущественное, становится много профессиональнее, являя чудо продуктивности.

Он свернул налево, потом направо и все еще продолжал спускаться. У него возникло такое ощущение, будто в воздухе, едва за гранью восприятия складывается все необходимое. Воздух приобрел медный привкус, словно он лизнул дверную ручку или стойку кровати. Лампочки горели теперь нерегулярно, на каждое круглое масляное пятно света — по три черные от перегоревших. Его подошвы задевали за маловероятные вещи в темноте, сгустившейся у него под ногами.

Наконец он вышел к черной винтовой лестнице, которая вела к палате 54. Это поистине барочное чудовище под стать вешалкам с горгульями почти злобно вилось в колодце темноты, прорезаемой лишь случайным отблеском перил, на которые падал свет одинокой, тусклой лампочки на самом верху. Изо всех чудачеств этого здания, лестница доставляла ему больше всего радости. Спускался он медленно, наслаждаясь прикосновением к кованым перилам, грубой черной краске, где она растрескалась и отвалилась, создавая похожий на лишайник узор. От металла пахло историей, предками, иным миром.

К тому времени, когда он достиг дна, он сбросил последние свои радости и интерес к самому себе, свой эгоизм и мелочную раздражительность, само свое прошлое. Остались лишь любопытство, сочувствие, инстинкт и роза — мазок цвета, толика недосказанности.

Он нашарил выключатель, и темную прихожую под лестницей залил утомленный желтый свет. Он достал ключи. Отпер дверь. Вошел. Закрыл ее за собой.

Внутри он моргнул и прикрыл глаза от неожиданно яркого освещения. Запах ношеной одежды. Слабая вонь мочи. Неужели X помечал территорию?

Когда его глаза привыкли к свету, он увидел стол, письменную машинку, небольшой запас консервных банок и отдельное помещение для туалета. Квадратные окна с толстыми, сиропистыми стеклами тянулись на уровне глаз, но лежала за ними лишь пустота — составленная из грязи, извести и цемента.

Писатель сидел за столом на расшатанном стуле. Но он не писал, он смотрел на меня.

Улыбнувшись, я поставил портфель. Осторожно, чтобы не потревожить розу, снял пиджак и положил его на подлокотник ближайшего кресла.

— Доброе утро, — сказал я, все еще улыбаясь.

Он продолжал наблюдать за мной. «Что ж, — подумал я, — я тоже стану за тобой наблюдать». Мы кружили друг вокруг друга взглядами.

По тому, как обвисла на нем кожа, я заключил, что некогда он был толстым, но уже нет, теперь он приобрел единственную возможную для него худобу: состояние, намекающее на худобу, подразумевающее худобу, но в лучшем случае ее бледное подобие. У него явно был излишек кожи, и широкие плечи, и грудная клетка бочонком. Его губы застыли на полпути между лаконичной усмешкой и меланхоличной гримасой. На подбородке пробивалась щетина (и, пожалуй, ему шла), а над маленьким, почти женским носом моргали из-за стекол очков в золотой оправе голубые глаза. Одет он был в то, что мы ему выдали: неопределенного вида штаны, белую рубашку и коричневый свитер.

Чем от него пахло? Чем-то странным, чего я не мог распознать. Намеком на лилии весной. Дуновением влажного ветра на палубе бегущей по реке рыболовной лодки. Сквозняком от двери в комнату, полную старых книг.

Наконец он заговорил:

— Вы пришли допросить меня. Опять. Я уже ответил на все вопросы. Много раз. — Дрожь в голосе. Едва сдерживаемые разочарование и раздражение.

— Вам придется ответить еще раз, — сказал я. Снова взяв портфель, я сделал несколько шагов, пока не оказался перед его столом.

Он откинулся на спинку стула, заложил руки за голову.

— И чего мы этим добьемся?

Мне не понравилось его уверенность в себе. Мне не понравилось спокойствие. Я решил их развеять.

— Не стану вводить вас в заблуждение. Я здесь для того, чтобы принять окончательное решение относительно вашего состояния. Следует ли нам запереть вас на пять — десять лет или лучше поискать другое решение? Но не думайте, что можете меня одурачить. В конце концов, вы отвечали на эти вопросы несколько раз. Нам с вами необходимо прийти к взаимопониманию, основанному исключительно на нынешнем состоянии вашего рассудка. Ложь я нюхом чую, сами понимаете. Она может походить на патоку, но пахнет от нее ядом.

Я так часто произносил эту речь или ее варианты, что она вышла даже слишком легко.

— Не стану вводить вас в заблуждение, — ответил он, уже выпрямившись. — Теперь я твердо уверен, что Амбра и все, связанное с ней, плод моего воображения. Я больше не верю в ее существование.

— Понимаю. Эта информация ни в коей мере не означает, что я сейчас же уберу бумаги и вас выпущу. Я должен задать вам несколько вопросов.

Вид у него был такой, точно он собирается со мной спорить. Но он только сказал:

— Тогда позвольте я уберу со стола. Хотите, чтобы я сперва сделал заявление?

— Нет. Мои вопросы предоставят вам достаточную для этого возможность. — Говоря это, я улыбнулся, ведь хотя не следовало подавать ему слишком большую надежду, мне не хотелось и повергать его в отчаяние.

X не был физически сильным, и мне пришлось помочь ему снять со стола пишущую машинку. Она была старой, громыхающей, и когда мы переставили ее на пол, клавиши металлически запротестовали.

Мы сели, я достал блокнот и ручку.

— Итак, вы знаете, где находитесь и почему?

— Я в психиатрическом отделении чикагской больницы, потому что у меня были галлюцинации и мне казалось, что созданный мною мир действительно реален.

— Когда и где вы родились?

— В Белфронте, штат Пенсильвания. В тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году.

— Где вы выросли?

— Мои родители служили в Корпусе мира… Вы собираетесь все снова записывать? Царапанье ручки по бумаге действует мне на нервы. Такой звук, будто тараканы бегают.

— Вы не любите тараканов.

Он нахмурился.

— Как скажете.

Достав из портфеля его историю болезни, я разложил перед собой листы со стенограммой бесед. В глаза мне бросилось несколько слов: «пожар… Суд… конечно, она мне нравилась… контроль… реальность… Это было в одной комнате со мной…»

— Я просто буду сверяться с лежащей передо мной стенограммой ваших ответов на предыдущих допросах. Записывать стану лишь те, которые будут новыми или отклонятся от предыдущих откровений, которыми вы так любезно с нами поделились. Итак, где вы выросли?

— На острове Фиджи.

— Где это?

— В Тихом океане.

— Э… Какая у вас была семья? Братья или сестры?

— Крайне неуравновешенная. Мои родители много ссорились. Одна сестра… Ванесса.

— Вы с сестрой ладили? В чем именно неуравновешенная?

— С сестрой я ладил лучше, чем с мамой и папой. Очень неуравновешенная. Мне бы не хотелось об этом говорить, ведь все есть в протоколах. А кроме того, это помогает объяснить лишь, почему я пишу, а не откуда у меня мания.

В протоколах говорилось про «десятилетний развод», как он это называл. Про постоянные ссоры. Про вербальное и временами физическое насилие. Скверно, но ничего необычного. Теперь стало модным анализировать детство пациента, чтобы обнаружить ту единственную травму, тот незабываемый инцидент, который сформировал или разрушил его личность. Но мне нет дела, было ли его детство пролежнем горестей, язвой обиды. Я здесь — для того, чтобы установить, во что он верит сейчас, в данный момент. Я задам ему требуемые вопросы о прошлом, потому что большинство пациентов они как будто успокаивают, а пусть он отвечает или не отвечает — мне все равно.

— В детстве какие-нибудь видения или галлюцинации были?

— Нет.

— Никаких?

— Никаких.

— В стенограмме упоминается, что вы рассказывали про галлюцинацию, когда вам показалось, будто вы видели из окна гостиничного номера, как в полете спариваются две колибри. Вы плохо себя чувствовали и — довольно мелодраматично — заявили: «Мне казалось, будто я способен поддерживать их лишь взглядом точно в статическом поле. Я мог до скончания века упиваться их красотой. Но под конец мне пришлось позвать сестру и родителей, отвести глаза от окна, и уже когда я поворачивался, освещение изменилось снова, сам мир изменился, и я понял, что они исчезли. А я остался лежать на высокой кровати, в кислородной маске…»

— …но это не галлюцинация…

— Пожалуйста, не прерывайте, я не закончил: «…в кислородной маске, и вот, когда я был наиболее беззащитен, мир явился мне в своей величайшей красе. Для меня это мгновение было Божественным, столь же фантастичным, как если бы колибри вылетели у меня изо рта, из глаз, из моих мыслей». И это, по-вашему, не галлюцинация?

— Нет. Это описание прекрасного. Я действительно видел птиц. Колибри.

— Красота для вас важна?

— Да. Очень важна.

— Вам показалось, что, увидев этих колибри, вы вступили в иной мир?

— Только фигурально. Понимаете, я нашел равновесие между моим логичным отцом и нелогичной матерью. Я знаю, что реально, а что нет.

— Это не вам решать. Чем занимаются ваши родители? Никто вам как будто этого вопроса не задавал.

— Мой отец энтомолог: он изучает не слова, а жуков. Моя мама — писательница. Она написала книгу о кладбищенском искусстве.

— Ага! — Я достал два предмета, которые были при нем, когда его сюда привезли: книгу, озаглавленную «Город святых и безумцев», и страницу из комикса. — Так, вы писатель. Значит, пошли по стопам матери?

— Нет. Да. Может быть.

— Полагаю, это объясняет, почему мы дали вам пишущую машинку: вы писатель. Шучу, шучу. Имейте порядочность посмеяться. Итак, что вы пишете?

— «Я не верю в галлюцинации». Тысячу раз кряду.

— Теперь моя очередь быть невежливым и не смеяться. — Я показал ему «Город святых и безумцев». — Вы написали эту книгу.

— Да. Она разошлась тиражом больше миллиона по всему миру.

— Забавно. Пока я ее не увидел, никогда о ней не слышал.

— Вам повезло. Как бы мне хотелось, чтобы и я никогда о ней не слышал.

— Но, впрочем, я редко читаю современных авторов, да и то только триллеры. Диета из одних триллеров. Литература не для меня, хотя иногда я и сам пописываю… Но вот эту я прочел, когда мне передали вашу историю болезни. Хотите узнать, что я о ней думаю?

X фыркнул:

— Нет. Я каждый день получаю… получал… больше сотни писем от поклонников. Некоторое время спустя автору просто хочется сбежать на необитаемый остров.

— Полагаю, это вы и сделали. Фигурально. — Вот только остров оказался обитаемым. Тем хуже для него.

Пропустив мимо ушей мое прощупывание, он сказал:

— Вы думаете, я действительно хотел это писать? Когда книга вышла, все вдруг стали требовать все новых историй про Амбру. У меня не брали ничего, где действие разворачивалось не в Амбре. А после, когда первоначальная шумиха стихла, я уже просто не мог писать ничего другого. Это было ужасно. Я по десять часов в день сидел за пишущей машинкой и лишь делал придуманный мною мир еще более реальным в нашем собственном мире. Я чувствовал себя колдуном, вызывающим демона.

— А это? Что это? — Я показал ему страницу комикса:

— Рисунки Диснея к мультипликационному фильму по моей новелле «Дарден влюбленный», которые, без сомнения, скоро станут коллекционными. Фильм должен выйти в следующем месяце. Но о нем-то вы, надеюсь, слышали?

— Я не хожу в кино.

— Тогда что же вы делаете?

— Расспрашиваю больных людей о их болезни. Обо мне следует думать как о чистом листе, исходить из того, что я ничего не знаю. Так вам будет проще, не опускать в своих ответах важных элементов… Настолько я понимаю, ваши книги чрезвычайно популярны?

— Да, — с очевидной гордостью ответил он. — Есть ролевые игры «Карлики Миссионер», скринсейверы «Гигантский кальмар», подборки лучших арий Восса Бендера на си-ди-дисках в исполнении «Трех великих теноров», пластмассовые фигурки грибожителей, даже Амбрские конвенты. Все довольно глупо.

— За сравнительно короткий период времени вы заработали уйму денег.

— С дохода в среднем в пятнадцать тысяч долларов в год я перескочил на полмиллиона, и это после уплаты налогов.

— И вас постоянно окружают плоды вашего воображения, которым другие люди часто придают материальную форму?

— Да.

Выпустив острые как бритва когти дознавателя, я нацелился, превратившись лишь в череду вопросов в человеческом обличье, вопросов, острых и элегантных как логарифм. Я вырву из него правду, будь то добром или с кровью.

Печальный, но необратимый факт заключается в том, что мир пребывает в глубочайшем невежестве относительно королевского кальмара (и связанного с ним праздника тоже). Хотя некоторые могут сказать, что об этом существе известно больше, чем следует из ошибок, которыми пестрят опубликованные за границей пособия нескольких натуралистов, я не из их числа. На мой блуждающий взгляд, подобные ошибки в действительности приумножились, как и число щупальцев у королевского кальмара при неточном подсчете. Во-первых, у кальмара есть и щупальца, и руки. Во-вторых, рук не пять, шесть, семь, девять, десять или — самое абсурдное, четырнадцать (как предположил, без сомнения, сугубо сухопутный доктор Альфред Кубин, который, вероятно, считает, что у него самого семь рук и ни одной ноги, на которой он мог бы твердо стоять на земле). Истинное число конечностей кальмара — десять: восемь рук и два щупальца, и на основании этого непреложного факта будет строиться все остальное: предлагаемое читателю введение. Разумеется, щупальца отличаются от рук наличием острых крюков, которыми кальмары подцепляют добычу так, как это невозможно сделать руками.

Из этих примеров и таких вопиющих нелепиц, как «кальмар моя любимая разновидность рыбы» (я случайно услышал, как с таким заявлением выступила за соседним столом не далее как в прошлый четверг умственно отсталая дочь мадам Туфф), должно быть ясно, что прежде, чем обратиться к безумным недоразумениям в истории Праздника и связанных с ним обычаев, следует сперва развеять туман в головах нынешних дилетантов относительно самого кальмара (1).

Во-первых, кальмар не «откладывает по весне яйца на илистых отмелях реки Моль, где они вылупляются поздней осенью и с помощью протощупальцев и неокостеневших клювиков ползут в воду», как это предположил Леонард Ползунок в своем сотворенном не иначе как с похмелья трактате «Рассказ о первых часах кальмарчиков у берегов реки Моль», напечатанном в разбухшей от лжи мусорной куче, известной как «Амбрский журнал спекулятивной зоологии».

Во-вторых, невзирая на заявления армии заведомо недееспособных олигофренов, включая Блэза Скиндера, Болмера Горта, Мориса Редкость, Френка Блея и Нору Клейбэк, королевский кальмар не относится ни к одному из семейств каких-либо прочих низших кальмаров. Он не того же подвида, что и морроуский лающий кальмар, стоктонский закапывающийся кальмар, взрывающийся халифский кальмар, отделяемо-мандибульный кальмар, кальмар «голова труффидианского монаха», фоллоупайнский гудящий кальмар, жгучий леопардовый кальмар, близорукий слорворинский воющий кальмар, северный мышекрылый кальмар, восточный красномордо-мангустовый кальмар, трехглазый лиственный кальмар, искрящийся пуговичный кальмар, или подвида, получившего сенсационное название «танцующий сапфир Дэффеда», ни даже никейский бокоплав (2).

Ни к одному из этих видов он не относится и не имеет с ними ничего общего, и я готов повторить это еще раз для тех из вас, кто не сумел уследить за ходом моей мыслей или так и не научился читать.

Я вполне отдаю себе отчет в том, что некоторые мои читатели могут счесть, что в данный момент гораздо важнее было бы сказать, чем королевский кальмар является, а не продолжать со всякими «не». Однако я еще не покончил с вычищением конюшен, которое необходимо завершить, дабы освободить читателя от негативной энергии, производимой таким числом сумасбродных и безответственных теорий.

Ибо нам еще предстоит столкнуться с патологически бессодержательными и с научной точки зрения бредовыми высказываниями некой Эдны Живчик, которая вошла в историю главным образом как психически неуравновешенный астролог банкира-капана Трилльяна, но под покровительством Трилльяна настолько завладела умами общественности, что порожденные ею мифы и по сей день жиреют на бедных амбрских школьниках. По желчной и беспечной хулы на правду превзойти ее книгу «Странный мир пресноводного кальмара» способно только другое творение того же автора «Раскрыты тайны пресноводного кальмара», шестьсот страницы извращения истины, которые ни один кальмаролог сегодня не может читать без риска обильного кровотечения из носа, ушей и рта (3).

Для начала проблема заключается в том, что среди смирительных рубашек здравого смысла в палате своих бредней мисс Живчик делает поразительное заявление, дескать, «на протяжении целого лета ежедневно плавала с кальмарами», чтобы узнать их тайны. На суперобложке к «Странному миру» даже представлена гравюра с изображением мисс Живчик в очаровательном купальном костюме с нижним юбками из сплошных оборок и спутанных лент.

Почему нелепое утверждение мисс Живчик должно показаться столь лживым? По двум причинам. (1) В тот момент, когда она пустилась по водам, точно какая-нибудь губка, среди, без сомнения, встревоженных (и навеки травмированных) кальмаров, содержание ила в реке Моль было выше, чем когда-либо, а значит, любой пловец в тех безумных мутных водах едва-едва видел собственные перемазанные тиной руки перед залепленными мокрыми листьями глазами, не говоря уже о том, чтобы наблюдать и задокументировать более сотни сложных брачных ритуалов, тревожных стробов, неистовства в момент кормления и «затейливых родовых игр». И (2) в своих оборчатых нижних юбках, с бледной кожей и глазами навыкате мисс Живчик была бы исключительно похожа на обычного щеголеха, рыбу семейства toxicana. Эта мертвенно-белой окраски рыба с оборчатыми плавниками — излюбленное лакомство королевского кальмара (4). Можно только воображать себе, как вылезли глаза из глазниц, как потекла слюна у голодной стаи подрастающих королевских кальмаров при виде щеголеха столь поразительных размеров.

Нет, боюсь, мисс Живчик никогда с кальмарами не плавала, к тому же этот ее бред не подтверждают никакие независимые свидетельства. Даже если предположить ясную видимость и купальный костюм, который с меньшей вероятностью привел бы к познанию на собственном опыте, какова манера кальмара питаться, читателю следует вспомнить, что королевский кальмар обычно развивает скорость до 14 узлов. Сомневаюсь, что даже в лучший свой день воланчатая мисс Живчик способна разогнаться хотя бы до одного.

Потому мы должны покинуть судно в преддверии кораблекрушения и закачаться на волнах, подальше от всевозможных привольных теорий мисс Живчик, начиная с той, что каждые три месяца кальмар меняет партнера или партнершу (популярный обычай среди жителей Амбры в то время), и кончая экзерсисами о нелепо сложных ритуалах ухаживания, сочетающих в себе наихудшие атрибуты эпилептического припадка с самыми рискованным эскападами дамского романа, и к тому же с весьма оптимистичным использованием вспомогательных средств. (Как говорится, чистосердечное признание в совершенных преступлениях крайне важно для искупления. Дорогой мисс Живчик еще предстоит обрести эту благодать, и, невзирая на пока не обнаруженные письма и заметки, она, возможно, никогда ее не обретет.)

Ранние рассказы очевидцев варьируются от отборных нелепиц до откровенного бреда. О подобных измышлениях следует забыть вместе с букварями, обильными материнскими поцелуями на ночь и сеансами психотерапии.

Дабы продемонстрировать нелепые нагромождения баек, которыми пестрят путевые заметки, достаточно одного-единственного примера. Этот отрывок взят из книги, которую действительно заказало (и оплатило) «Общество морроуских ученых за границей». Озаглавлена она «Путешествие вице-кальмаролога Еноха Сайли и доктора Бернарда Повеля по реке Моль посредством туземного каноэ и находчивой смекалки, завершившееся кораблекрушением, чудесным спасением и прискорбными переговорами с туземцами».

Из фрагментарного описания «рыбины, зверя или иного существа», его «бугорков», «рогов», «малой головы» (явно речь идет о плавательной воронке), «языков» и «мантии», не говоря уже о смехотворных «мочках», становятся ясны две вещи: означенное «рыбина, зверь или иное существо» на самом деле королевский кальмар, а во-вторых, «Общество морроуских ученых за границей» оскандалилось, выбрав в качестве наблюдателей людей злостно ненаблюдательных (5).

Но даже такое, пестрящее неточностями и убийственными красотами стиля описание подводит нас к предмету нашего исследования, основе благосостояния Амбры, неисчерпаемому источнику знаний, заветной мечте кальмаролога, властителю пресных вод, известному просто как «королевский кальмар».

1. Как любил говорить мой отец, «Вносимая дилетантами путаница — главная причина ненависти к ученым». (См. Мэндок Джеймс. Теория грибов.) Контекст этого афоризма? Обсуждения подземных обитателей города, таинственных серо-шапок и массовых исчезновений, которыми они, предположительно, были причиной и которые получили известность как «Безмолвие».

2. Королевский кальмар питается всеми этими видами — с большим удовольствием и еженедельно.

3. Впервые я столкнулся с произведениями мисс Живчик в семейной библиотеке, — мы с отцом сбежали туда от гнева матери, вызванного каким-то пустячным проступком. Отец достал с полки книгу, потому что ее любила мать и потому что считал, что мне, возможно, будет приятно развлечься. Он зачитал несколько отрывков, которые вызвали у меня безудержный смех. Поэтому, когда речь идет о творениях мисс Живчик, я не могу претендовать на объективность.

4. Факт, любовно запечатленный Д. Т. Нэнджером в его статье «Рыбные предпочтения пресноводного кальмара, выявленные в ходе контролируемого эксперимента с крючком, наживкой, по-настоящему большой лодкой и крепкой леской»; скоро выйдет в печати.

5. Действительно, хотя «Общество» так и не опубликовало стенограмму второй экспедиции, такая (тоненькая) брошюра могла бы быть озаглавлена «Оборвавшееся путешествие Еноха и Бернара, в ходе которого каноэ перевернулось и крокодилы станцевали веселую джигу на наших доблестных…»

А вот теперь поговорим не о том, чем не является королевский кальмар, а о том, что он собой представляет. Он великолепен и многообразен. Он мифичен и, для некоторых заблуждающихся, божественен. Для более практичных натур он — отличное блюдо с гарниром из картофеля и бокалом бренди.

Что для разных людей он может быть разным, возможно, объясняет тот факт, что кальмарологи выделили более 600 разновидностей кальмара. Большие, малые и среднего размера, продолговатые, плотно сбитые, гибкие и длинные — все виды существуют в океане, в озерах и реках. Клювы — как у попугаев. Кожа, которая вспыхивает пламенем и брызжет искрами собственного могущества, в зависимости от времени суток и температуры окружающей среды бывает то приглушенно-серой, то мерцает изнутри, как огоньки процессии в ночь Праздника. Иногда жесткая, иногда мягкая, иногда плотная, как мышца, иногда подрагивающая, как желатин. Одни кальмары способны подбрасывать собственные тела из своего водного Царства в воздух, так что кажется, будто они летят! Другие обитают в самых глубоких впадинах реки Моль. Одни собираются, дабы посовещаться, точно плавающие заседатели в кожистых судебных мантиях. Другие — анахореты и не терпят даже собственного общества. А третьи, повинуясь своей природе, принуждены сносить общество низших видов, пока не смогут подняться до более возвышенного состояния.

Попытавшись в черновике упорядоченно (6) и механически, точно детскую считалку, перечислить общие характерные особенности кальмара, должен признать, что чем ближе мы подходим к нему самому, тем больше мое волнение: моя мантия становится лазурной от возбуждения, моя воронка выступает заметнее, мои присоски подгаривают. Фигурально выражаясь.

Как известно каждому юному кальмарологу (выпущенному дабы счастливо сидеть над приливной заводью (на Южных островах) или обретаться вокруг пилингов в доках (в Амбре), почти у всех кальмаров имеется восемь рук и два щупальца, служащих для захвата добычи и прочим целям. Возможно, об этом я уже упоминал. (Закопавшийся в книгах кальмаролог сможет отыскать материалы по теперь уже вымершему морроускому иловому кальмару, щупальца которого по достижении взрослого возраста втягивались в тело, оставляя лишь дряблые отростки. Эту позорную особенность королевский кальмар не разделяет.)

Некоторые выродившиеся виды — вонючий кривоклювый кальмар, (так уместно названный) увечный стоктонский кальмар, отвратительный сафнаский задница-кальмар — имеют руки различной длины. В противоположность им, королевский кальмар — воплощение доброго здоровья, все его восемь рук равной толщины и длины, а два щупальца — длиннее их лишь на несколько футов.

Его щупальца — чудо биоинженерии и выполняют несколько элегантных функций, но главное, служат для того, чтобы подносить жертву к ее кончине, иными словами к пасти. Однако кончина эта не столь уж быстрая. Королевский кальмар не проглатывает свою пищу целиком, как это делает раздутомантиевый кальмар, обитающий в регионе озера Олфар. Также он не бьет ею о подводные скалы, дабы ее размягчить, как это делает пурпурный быкоголовый кальмар, водящийся у побережья Скэтии. Вместо этого королевский кальмар должен рубить и растирать свою пищу при помощи клюва, зубов и пистоларо (органа наподобие языка).

Почему королевский кальмар должен так поступать? Увы, как известно каждому юному кальмарологу, хрящи в голове кальмара малоэластичны, а она уже вместила в себя множество чудес: лучезарные глаза, большой мозг, пищевод.

Есть ли здесь какой-то дефект или это некий, еще не разгаданный кальмарологами замысел матери-природы?

А глаза! Если, как, кажется, полагают многие врачи (7), глаза служат зеркалом души, то королевский кальмар спустился к нам с труффидианских небес. Во-первых, зрение у кальмара не бинокулярное: каждый глаз видит то, что находится по его сторону головы. В результате кальмар видит вдвое лучше человека и в четыре раза лучше тех из вас, кто носит очки. Во-вторых, эти глаза встречаются всех форм и размеров: от глазищ величиной с колесо телеги до глазок-пуговок. Продолговатые, круглые, овальные, щелочки, треугольные, сферические, восьмигранные. По цвету они варьируются от оттенка зелено-золотого заката над Амброй, увиденного сквозь решетку (нотной линейки), до красно-серебристого мерцанья юбки богатой дамы в часы посещений.

Глаз у королевского кальмара не один, как у циклопондного вздувающегося кальмара, и не два, как у всех остальных разновидностей этого семейства, но три. Три! Третий и самый волнующий глаз спрятан под мантией. Третий глаз служит чудесным целям. Во-первых, он воспринимает только биосвечение. Во-вторых, некоторые выделения сетчатки позволяют предположить, что этот третий глаз испускает световой луч, помогающий кальмару видеть в илистой тине реки Моль.

Больше я не могу пролить на этот предмет света, столь же всепроницающего, как луч самого королевского кальмара.

Но, как я и говорил, это уже должен знать любой предприимчивый (8) начинающий кальмаролог — если не по собственными приключениям, то по любому из слащавых, но всеми любимых кальмаровых комиксов для детей, которыми, полагаю, еще пестрят листы различных амбрских газет и плакатов.

Вот только перепачканный глиной, промокший, влюбленный в беспозвоночных юный головоног, возможно, не вполне сознает определенные аспекты физиологии и поведения королевского кальмара, которые отличают его от прочих головоногов. В этом нет ничего удивительного, учитывая скудость и жалкий характер источников.

Во-первых, взрослый королевский кальмар может достигать 150 футов в длину и весить более 5.000 фунтов (как бы хотелось, чтобы Моль была шире, глубже и тем самым более благоприятным домом для крупных особей). В результате у королевского кальмара самый большой среди представителей кальмарьего царства клюв. В сравнении с телом кальмара клюв кажется небольшим, но тем не менее это означает, что, вытянув в стороны руки, храбрец едва-едва дотянется до верхней и нижней челюсти, когда они раскрыты. Поскольку, чтобы проделать такое, храбрецу потребовалось бы сунуть голову в пасть кальмару, не могу рекомендовать данный метод замера, даже если речь идет об определенно мертвой особи.

Но размеры сами по себе еще не объясняют притягательности королевского кальмара, которая завораживает ученого до конца его дней. Действительно, даже самый уважаемый кальмаролог-любитель не узнал бы обожаемое существо в его младенческой стадии, когда оно походит на личинку какого-нибудь водного насекомого (9). За прошедшие годы это стало причиной нескольких прискорбных ошибок.

Ошибку может совершить даже уже зарекомендовавший себя опубликованными работами кальмаролог-любитель, такой, как мистер Ричард Смайт (коммивояжер из лишенного водоемов города Леандр). По пути в Никею мистер Смайт набрал склянку воды из реки Моль как раз потому, что она была полна, как он полагал, личинками насекомых. Вернувшись домой, он вылил эту воду в аквариум, чтобы накормить своих терпеливых рыб, и поспешно отправился в погоню за слухом о зонтиках, в которых возникла потребность в одной засушливой местности. Когда он вернулся три недели спустя, его встретил разозленный королевский кальмар размером с небольшую собаку, плававший в опустевшем аквариуме. Размахивая руками и щупальцами, изголодавшийся кальмар немедленно бросился на незадачливого мистера Смайта. Только нераспроданные зонтики спасли этого глупца от ожидавшего его в противном случае измельчения (10). Что впоследствии они с кальмаром стали наилучшими друзьями, не меняет двух фундаментальных уроков, которые следует извлечь из этой истории: всегда процеживайте воду для малолетних кальмарчиков и ни в коем случае не доверяйте воде из реки Моль.

Согласно Клайду Алешкичу, которого заблуждающиеся пустозвоны провозгласили «ведущим экспертом» по королевскому кальмару, у этого великана среди головоногих нет естественных врагов. (Что совершенно неверно в случае его ближайшего родича, южного морского сафнатского кальмара, которому приходится отражать коварные атаки шизофренического сафнатского кита, — кита, ставшего, фигурально выражаясь, обрамлением империи.)

Что до диетарных предпочтений королевского кальмара, можно с некоторым основанием утверждать, что он питается разнообразнее тех, кого в установленный час выпускают кормиться в столовых или даже на кухнях. Королевский кальмар — заядлый мясоед, неумолимо охотящийся на добычу, которая варьируется от насекомых, ракообразных, рыб, прочих кальмаров и коров (когда доступны) до содержимого неудачно построенных домов (11). Короче говоря, королевский кальмар съест все, что сможет обернуть своими конечностями, включая смертоносную, но глупую пресноводную акулу. Однако, вопреки утверждениям Джорджа Эджуика в «Исследовании связей между беспозвоночными и отбросами», королевский кальмар благодаря своему исключительно развитому обонянию следует за мусорными баржами не чаще, чем заказывает еду навынос в амбрском кабаке (12).

Если оставить в стороне рассуждения о хищнике и добыче, королевский кальмар, освобожденный из тюрьмы условных рефлексов, проявляет врожденную игривость. Эта склонность к игре обычно проявляется через систему толчков. Для передвижения кальмар использует плавательную воронку, короткий, подобный морде орган, выступающий под головой из мантии (13). Благодаря подвижности мантии воронка кальмара приобретает удивительную гибкость. Из этого проистекает одна из наиболее удивительных привычек королевского кальмара.

А именно, известно, что королевский кальмар окатывает длинными струями воды ничего не подозревающих путников, случайно оказавшихся на тропинках вдоль берега реки. Эти вырывающиеся с большой скоростью струи могут заходить на 80 футов в глубь суши и окатывать прохожих основательной дозой вонючей и илистой воды (14).

Столь исключительная меткость требует отличного зрения и немалого расчета. Спектакль зачастую сопровождается «фуканьем», которое я считаю смехом, что бы там ни говорил об этих теориях мой сосед Джон. Так называемые эксперты (которых, на мной взгляд, давно пора запереть навечно в карцер) полагают, что это просто звуковой эффект, возникающий при заполнении воронки водой перед новым залпом.

Но прискорбным следствием этой игривости стало то, что чванливые клещи, собирающиеся под вывеской «Амбрской лиги безопасности», составили проект резолюции, выделяющей средства на дрессировку кальмаров в качестве пожарников для тех районов Амбры, в которые есть доступ с воды. Еще меньшего успеха достигла Церковь Кальмаровых Детей, пытавшаяся устраивать бредовые и зачастую фатальные «крещения кальмаром». В ходе этих ритуалов данный культ пытается спровоцировать кальмара совершить «таинство отпущения грехов». Как следовало ожидать от убежденного мясоеда, королевский кальмар редко балует хоть сколько-нибудь цивилизованным поведением.

Между тем продолжают возникать дальнейшие свидетельства развитого интеллекта у королевского кальмара, рябь познавательной способности, наличие которой уже давно было выведено из его физиологии (15). Неужели можно считать совпадением то, что два могучих сердца кальмара гонят кровь не только в его крепкие плавники, но и в большой и сложный мозг? Мозг среднего королевского кальмара получает на три галлона больше крови в день, чем мозг среднего пациента (которому на ленч подают засохшие рыбные тефтели, свернувшийся йогурт и разочаровавшуюся в бытии зеленую фасоль) за неделю. Говорят, что единственное животное с более крупным мозгом, одеккский двухораловый белый кит, кренится на сторону под весом собственного черепа (16).

Королевский кальмар (как и некоторые малые кальмары, но в отличие от страшного судорожного кальмара) также имеет возможность напрямую управлять цветом и узором своей окраски, что как будто также свидетельствует о развитом интеллекте. Фосфоресцирующие картины на реке ночью, возможно, напомнят странные огни, которые видели десять лет назад на развалинах города Олфар и которые приписали неизвестному разуму. (Внимательный читатель уже начинает улавливать суть моих уникальных теорий, изложенных в части IV данной монографии.)

Исходный серебристый окрас королевского кальмара способен моментально измениться на зеленый, голубой, красный, желтый, оранжевый, пурпурный, черный или на любое сочетание вышеназванных цветов. Кальмары умеют замаскироваться под любое окружение, молниеносно меняя окраску (17). Хотя первоначально подобные изменения возникли, возможно, в результате «эволюции» (используя англиканизм, введенный чрезмерно поносимым Ксавье Дэффедом), чтобы избежать внимания хищника и помогать в брачных ритуалах, теперь умение менять цвет превратилось в сложнейшую систему коммуникации, более эффективную, чем звуковой язык или язык жестов щупальцами, который привиделся в бреду Максвеллу Бокуню, когда он погружался на дно речной впадины (18).

Не будь люди по природе своей безумны и не сопротивляйся они так самосовершенствованию или терапии, совместное исследование недооцениваемых Реймонда Вернесса и Паулины Липин уже давно затмило бы клоунады таких смехотворных личностей, как Бокунь.

Первым вдохновенным новаторством Вернесса и Липин стало открытие, как обойти великую Проблему Ила, устроив засидку вроде тех, какие используют для изучения и ловли птиц. Выбрав одинокую мель посреди глубокого участка реки Моль, ученые поставили возле нее на якорь свою баржу, в днище которой был врезан стеклянный купол — образцовое усовершенствование доступных кальмарологу устройств (19).

Со временем многие королевские кальмары преодолели врожденную осторожность и стали с любопытством заглядывать за стекло, из-за которого на них смотрели застывшие и немного испуганные Вернесс и Липин. Согласно дневникам ученых, потребовалось несколько месяцев исследований, но они наконец задокументировали то, что назвали «вспышечным общением». Позднее эти два пионера сумели разгадать смысл в «вспышечного общения» и даже ответить! Тем самым барьер между кальмарологом и кальмаром, пусть лишь на краткое мгновение, но был разрушен, что раз и навсегда изменило отношение между ученым и приливной заводью, наблюдателем и наблюдаемым (20).

Для начала Вернесс и Липин набросали базовые модели коммуникации (21), воспроизведенные на следующей странице (22).

Рисунок 1: Модели коммуникации, расшифрованные Вернессом и Липин.

Те, у кого черви вместо мозгов, кому число легион и кто излечил столь немногих, часто распространяются о «неверно понимаемом» Празднике, точно это какое-то злостно оклеветанное существо, подвергнутое шоковой терапии и урезанию рациона за порок, который, если взглянуть на него с большей симпатией, может оказаться добродетелью. В своих еженедельных тирадах «Отповеди Беллами» для «Амбрской ежедневной» то и дело садящийся в лужу Беллами Бледнодеревня отнимает драгоценные дюймы колонки от разбрызгивания по печатной странице артериальной крови своих врагов, чтобы удариться в воспоминания об излишествах юности во время Праздника, называя их «невинными», «чудачеством» и «безвредным шутовством». Даже великий недоумок Восс Бендер пожимал иногда плечами и возводил очи горе, будто Праздник существует отдельно от его участников. Как раз против такой бестолковщины восставала при всех ее недостатках моя мать. Ведь если применить эту теорию безответственности ко всему, множество бесчувственных, близоруких глупцов, с незаслуженной свободой спотыкающихся по жизни, могли бы надеяться на «искупление через истолкование» — идиотскую догму труффидианской теологии и заветную мечту узников тюрем/бедламов.

«Истина» (а каждый кальмаролог болезненно сознает, что сегодняшняя истина завтра может пойти на корм рыбам) в том, что Праздник (как выразился однажды Мартин Лейк) «притаился и посверкивает черными искрами в сознании каждого гражданина Амбры». Я бы пошел дальше Лейка и указал, что каждая отдельная версия/представление создает собственный Праздник — все новый и новый и новый, пока, оглядываясь по сторонам на той далекой сцене, где нет даже утешения знакомых звезд над головой, человек не оказывается в ловушке из расколотых зеркал, составленной из такого множества отраженных Праздников, что никогда не сумеет выбрать из них истинный, пусть даже от этого зависти его свобода (31). Нагромождения бессмысленных ритуалов и странных традиций, сваленных в кучу и приспособленных под нищенскую суму, которую самодовольные эксперты выдают за «опыт Праздника», никакой внутренней ценностью не обладают (32).

Даже самым просвещенным кальмарологам не под силу объяснить истинный «опыт Праздника». На пике Праздника чувствуешь себя почти в своей стихии, когда, окруженный кальмаро-платформами и бражниками в костюмах и масках кальмаров, кальмаро-дирижаблям и вонью свежей рыбы, готов поверить, что украшенный огоньками бульвар Олбамут это сама Моль, а бражники — пресноводные кальмары, собравшиеся для учтивого и радостного общения. Пьянящее веселье, ощущение того, что плывешь против течения толпы, сквозь которую протискиваешься на тротуаре, плеск напитков в стаканах и чашках, непредсказуемые повороты бесед, точно журчанье воды по камням… Какая ностальгия в этих воспоминаниях!

С моего первого Праздника прошло более пятнадцати лет (33). Освободившись наконец от дома предков, от пристальной (точно под лупой) опеки матери и лихорадочной отцовской энергии, я брал уроки у почтенного кальмаролога Марми Горта и дышал неизведанной ни до, ни после свободой. Праздник стал для меня откровением. Он пробудил во мне все давно подавленные чувства, которые скопились во мне в юности среди книг, когда я глотал том за томом, сидя в библиотеке, более просторной, нежели иные дома. Как многие другие, я нагим (34) сновал меж бражников, облаченный лишь в маску кальмара и терялся в толпе. Лишь позднее, вспомнив сопутствующее насилие (35), я осознал, что Праздник лишь бледный эрзац истинной стихии (36).

Однако, невзирая на такое предуведомление, почему бы не замахнуться на невозможное (37)? А потому:

Начало Празднику было положено не так, как предполагает множество безголовых историков (выдержки из мистера Шрика приводятся ниже), а именно не приказом капана Мэнзикерта I, первого правителя Амбры в год основания города. Нет, наш Праздник — эхо много более древних торжеств, устраиваемых автохтонным племенем под названием доггхе (38).

Доггхе поклонялись существу, сегодня известному как «молевая бегорыба», угрюмой разновидности кальмара, которая, по меркам беспозвоночных, примитивна, но ничего так не любит, как барахтаться в иле на дне реки и высасывать низменное пропитание из гниющих отбросов, там находимых.

По причинам, навсегда для нас утраченным (вместе с большинством доггхе), это племя полагало, что мясо бегорыбы обладает регенерирующими свойствами и укрепляет амурную силу человека, его съевшего. Пиком их ежегодных торжеств, устраиваемых приблизительно в то же время, что и сегодняшний Праздник, было избрание одного человека, который станет охотиться на бегорыбу. Учитывая, что средние молевые бегорыбы, распластавшись по речному ложу, создают круг приблизительно шести футов в диаметре и что главным их средством самозащиты является попытка затолкать как можно большую часть своего беспозвоночного тела в рот и другие отверстия врага, маловероятно, что избранник считал свой жребий большой честью. (Представьте себе, каково это: не тонуть под водой, а задыхаться?)

Без сомнения, племя Мэнзикерта, будучи, как всегда, оппортунистами, узурпировало праздник доггхе из тех практических соображений, что он знаменовал собой начала наилучшего (термин «наилучший» в данном контексте довольно относителен) периода для охоты на королевского кальмара, равно как и для того, чтобы заменить ритуалы доггхе более сильной «магией».

Из такого сомнительного источника, как написанная от третьего лица биография Дардена Кашмира «Дарден влюбленный» (39), можно извлечь несколько дополнительных «фактов»:

Помимо очевидных ошибок в этом идиотском пассаже, я указал бы на жалкую сексуальность описания. Никаких состязаний такого рода не происходит, разве что между слогами в разгоряченной ультрадекадентской гиперсексуальной прозе. Выражения «сезона нереста» и «территории похоти» наводят на мысль о многощупальцевых оргиях пульсирующих, переплетенных и елозящих в иле тел. Увы, королевские кальмары находят себе одну подругу на всю жизнь и для продолжения рода не собираются большими группами (40). Только «овдовевшие» или «неженатые» кальмары подыскивают себе подругу или друга, но и только лишь в ходе одиноких, разбросанных по большому пространству ритуалов, которые имеют место в совершенно иное время года.

Нет, факт в том, что собрания кальмаров на момент Праздника больше походят на организованный созыв конференции — конференции кальмаров, во время которой имеет место напряженнейшее световое общение, но почти никакой сексуальной активности.

Невозможно преувеличить опасности, поджидающие того, кто нарушит ход подобного собрания с целью охоты. В один год Амбра потеряла двадцать кораблей и более шестисот моряков. В среднем результатом сезона охоты на кальмара становится самое малое тридцать погибших и утрата более десяти кораблей (41). Изучая статистику, даже небрежный исследователь не может не задуматься: а не собираются ли королевские кальмары для охоты на людей?

Какую же выгоду получает Амбра, ежегодно принося в жертву людей и ресурсы? Ответ: изобилие продуктов, начиная от шкур, используемых как воздухонепроницаемые сосуды, и мяса, продаваемого Халифской империи, и кончая новым экспериментальным горючим для моторных повозок, полученным «Промышленным филиалом „Хоэгботтон и Сыновья“» из масла и чернил кальмара. Каждая часть кальмара используется в производстве того или иного продукта, даже клюв, будучи истолчен, становится ключевым ингредиентом экспортной парфюмерии, средства от которой в последние годы дали значительное денежное вливание в экономику Амбры (а на исследования беспозвоночных почти ничего не перепало).

В дополнение к охоте (и возможно, в противовес ее непредсказуемому результату) Амбра и другие южные речные города одно время экспериментировали с кальмаровыми фермами. Подобные попытки разводить кальмаров в полуневоле изначально были обречены на провал: фермы требовали слишком много места, блокировали судоходство, а сами кальмары в лучшем случае отказывались сотрудничать.

Депрессивно знакомый сценарий, повторявшийся на протяжении моей жизни со всеми предметами моих желаний: кальмаровые фермы памятны мне именно потому, что поначалу мне не позволяли приближаться к ним достаточно близко, дабы удовлетворить мое любопытство (а когда наконец позволили, я не мог насладиться увиденным).

У меня перед глазами еще стоит та картина: в обрамлении окна запертой библиотеки на третьем этаже река Моль петляет по огромной равнине на западе. Невооруженным взглядом я мог различить лишь блеск металла на солнце и выглядывающие из воды части фермы: верхушки гигантских стальных клеток и белые понтоны, их разделявшие и поддерживавшие. Вокруг этих клеток (из которых, как я себе воображал, иногда высовывался кончик щупальца) расхаживали кальмарщики в красных сапогах, комбинезонах, толстых рукавицах и широкополых шляпах. Целеустремленное внимание, с которым они выполняли свою работу, лишь подчеркивало опасность разведения кальмаров.

Те, кого направляли работать на более глубокие участки реки, где находились полностью погруженные клетки, пользовались «кальмардулями» — длинными, широкими ходулями, в обращении с которыми требовалась немалая сноровка, чтобы пробираться в бурных водах. Верхнюю часть кальмардули можно было отсоединить, чтобы использовать как оружие — или против плененного кальмара, или против диких особей, которые нередко пытались освободить своих собратьев.

С моего высокого «орлиного гнезда», через избирательный глаз подзорной трубы эти кальмарщики на дальних участках казались чудотворцами: они «ходили» по воде, полностью погрузив в реку кальмардули, и напряженно всматривались в клубящийся под ними ил. Работа кальмарщика требовала невероятной чувствительности, ведь они буквально ощупывали воду кальмардулями, выискивая вибрации диких кальмаров, иногда проводя по воде особыми баграми в надежде подцепить упругую плоть (42). Когда посаженных в вольеры особей использовали как наживку для еще не достигших зрелости диких королевских кальмаров, кальмарщики загоняли диких кальмаров в сети при помощи одних только багров и кальмардуль. Однажды я наблюдал внезапное бурление в воде, тень большого черного тела, стремительно поднявшегося с речного дна, потом вдруг кальмарщик исчез, а его кальмардули так и остались торчать из воды, только подрагивали…

Ничего удивительного, что выражение «кальмаровая школа» до сих пор означает умения, приобретенные благодаря монотонному, но опасному труду. Когда коляска везла нас через близлежащую деревню в Труффидианский собор (43), я часто слышал, как дети кальмарщиков поют:

Долгое время, на много месяцев заперевшись в библиотеке, когда мать запретила мне выходить из дому, я хотел стать кальмарщиком. Увы, однажды упования деревенских детей сбылись, и кальмаровые фермы опустели. Я обратился к кальмарологии, и библиотека связана в моей памяти не с кальмаровыми фермами, но с чередой иных, банальных событий.

Большинство средств народной медицины, якобы изготавливаемых из малых кальмаров, не подразумевает королевского кальмара, который как будто сопротивляется любому использованию. Например, старое средство для излечения зубной или головной боли «наложить кальмара на ноги больного» приобрело бы с использованием этого гиганта кошмарный оттенок, если бы двухтонного кальмара, подняв лебедкой, сбрасывали на пациента! Будучи истолчен и смешан с вином, клюв королевского кальмара не стимулирует сексуальную потенцию и не оттягивает яд от укуса ядовитой змеи.

То же верно для «кальмарового колпака», популярного народного средства от головной боли и бессонницы, обессмерченного в стихотворной пьесе Мейчена:

Традиционно «кальмаровый колпак», который накладывали на бессчетное множество злополучных голов, представлял собой припарку из смеси измельченных щупальцев кальмара, молока, меда, риса и вина. Сходным образом «накальмариться» означает «сильно напиться»; это выражение весьма подходящая метафора, поскольку сильно пьяный человек зачастую чувствует себя так, будто в голову ему запустил руки кальмар. (Не говоря уже о «кальмар обсосал» для обозначения скверно уложенной прически.)

Рецепты блюд из мяса кальмара существовали многие сотни лет, как это видно из детского стишка, приведенного в «Кальмаровом букваре Блайтской академии»:

«Амбрская гастрономическая ассоциация» зафиксировала 1752 рецепта, возникших в одной только Амбре.

Многие связанные с кальмаром слова вошли в словарный запас Амбры. В то время как «велеречивый» по сей день означает искусный в плетении словес, «кальмароречивый» — уже истинный комплимент. «Кальмарка» продает кальмаров на улице. «Кальмародей» (в противоположность «кальмарщику») укрощает кальмаров ради развлечения публики. Хорошим образчиком кальмародея был Пустяк. «Прикроватный кальмар» — это обычный иловый кальмар, которого во время Праздника кладут на счастье в номер гостиницы. Уже почти вышедшее из употребления теперь, когда Амброй перестали править капаны, слово «кальмарульфик» означало своего рода орнаментальный щиток, носимый поверх одежды для защиты гениталий. «Кальричастие» означает таинство в богослужении культов кальмара.

Кальмарантропия — это не (как ошибочно считают некоторые) стезя кальмаровых филантропов, а скорее форма псевдобезумия, при которой человек воображает себя кальмаром. Следствием ее может стать то, что больной переселяется в воду, дабы воссоединиться со своими родичами (честно говоря, зачастую с фатальным результатом), или что у него возникают спутанные представления о собственной физиологии (больной может полагать, что тонет, находясь на суше, или ощущать отсутствие жабр или мантии, или же утрачивает способность ходить и обнаруживает, что плавает в общественных фонтанах).

Самые ревностные кальмарологи-любители всегда глубоко сочувствуют таким больным и сопереживают тягу к кальмарантропии. Это не пустое обещание, не пустая угроза заболевания. Это просто воплощение детской мечты: понять кальмара во всех его проявлениях. Какой кальмаролог не задумывался о том, каково это было бы — иметь мантию? Какой кальмаролог, обрызгивая водой многих или немногих детских друзей, не думал, что много веселее было бы иметь воронку? А потому неизбежно, что, стремясь досконально познать королевского кальмара, кальмаролог учится мыслить, как кальмар. Как расследующий убийство детектив, он растворяется в личности кальмара (который, надо признать, никаких преступлений не совершал). Что многие не возвращаются из-за грани «безумия», только логично, — и, возможно, похвально. Тех, кто пускается в погоню за мечтой всей своей жизни, не стоит порицать за ее воплощение. Покарали бы мы художника за то, что в последнем порыве, пусть даже смешанного с безумием, вдохновения он создал шедевр, которого мир ожидал с самого начала его карьеры? Не обманывайте себя: в кальмарантропии кальмаролог-любитель жаждет совершить последний синергический скачок, отделяющий наблюдателя от наблюдаемого, врача от пациента. Врач познает то, во что превратился пациент, а пациент жаждет познать и понять себя самого. Взаимосвязь и неизбежный вывод очевидны… (44)

30. По иронии судьбы мать любила Праздник за его увеселения и красочность. Она свято веровала в труффидианскую догму, что Праздник был «искуплен для Бога». Отец же находил его опасным и фривольным: поначалу он вообще запрещал мне ходить смотреть парад, хотя и никогда не говорил почему.

31. Иногда, как известно каждому кальмарологу, твоя свобода зависит от возникающих на воде разводов кальмаровых чернил.

32. Ситуация не лишена юмора, поскольку весьма сходна с той, какую наблюдаем в психиатрическом лечебном заведении: скученные в тесном пространстве, одинаково одетые, но неодинаково мыслящие люди пытаются создать консенсусную реальность, которая даже при монументальной способности установить согласие ни за что — и никогда! — не может обрести конкретную форму. (Если тебе, о читатель, не нравится этот мой новый тон, вспомни, что манера может меняться в зависимости от настроения в данный день и числа таблеток.)

33. Лучше уж быть вообще лишенным «Праздника», чем терпеть то, что устраивают здесь, — на истинный он походит лишь в том смысле, в каком отсыревший кекс напоминает свадебный торт.

34. Увы, юные кальмарологи, маловероятно, что вам удастся увидеть женщину в местах, по которым вы бродите в резиновых сапогах. Поистине вас поймет лишь родственная душа, а их немного, и встречаются они редко: не каждый Вернесс находит свою Липин. Возможно, вы обретете некоторое утешение, описывая чувственное поведение самки королевского кальмара, но и тут вас поджидают немалые опасности.

35. Проблемы связанного с Праздником насилия и участия в нем подземных обитателей Амбры, иными словами серошапок, лежат в стороне от темы этого раздела, и потому я предпочел временно игнорировать эти малоприятные вопросы.

36. См.: Вейн, Альберт.

37. По крайней мере на уровне конкретных, сравнимых с засухой фактов можно излагать свои мнения об истории Праздника, которые, хотя и скучные, могут быть представлены на рассмотрение экспертной комиссии.

38. Как (если быть досконально честным) и половина нынешних идиотских предрассудков, включая убеждение, что сырое рубленое мясо кролика помогает при отравлении ядовитыми грибами, и заманчивую идею, что погружение в бассейн с кровью из оленьих печенок способно возвращать к жизни умерших. Поверьте, если бы я считал, что это действует, то сперва сам бы попробовал. (См: Стиндель Бернард.) Хотя бы один бич современности, психотерапию, нельзя списать на доггхе.

39. Подумать только, написана сумасшедшим, а ее до сих пор читают!

40. В отличие от многих людей. Некоторые, как, например, моя мать, не могут держать руки подальше от слуг из деревни.

41. Ловля кальмара на живца никогда не была популярным видом спорта.

42. Занимаясь любимым делом, эти молчаливые, склонные к уединению люди должны быть предельно спокойны и собранны. Правду сказать, многие уходили с кальмаровых ферм, чтобы стать охотниками-одиночками или «кальмароловами», и их часто встречали в отдаленных притоках Моли, где они, стоя на кальмардулях, терпеливо ждали малейшего движения в воде.

43. Моя мать была ревностной труффидианкой. Мы с отцом помногу часов проводили с ней по ночам за молитвой. Хотя мне, как правило, не позволялось (тогда, как и сейчас) выходить на свежий воздух, мать настаивала, чтобы мы ездили в церковь, в то затхлое и безразличное место, где скот сидит с умным видом, все равно что люди.

44. Я испытываю большое желание внезапно удариться в автобиографию, но сдержусь до тех пор, пока вновь не окажусь среди книг моих предков. (Нет ли здесь «переломного момента» в моей личной истории, так давно обещанного богами из ординаторской? Странно. Больше похоже на похоронный звон. Я чувствую, как подо мной разверзается пропасть, глубочайшая впадина, которую до меня не переплывали ни рыба, ни кальмар.)

Теперь, когда мы подошли к критическому моменту, я, как чужую человечью кожу, начну сбрасывать отвратительное многословие. Обещаю, мои слова станут уверенными и быстрыми, точно мои стопы стали иными, нежели известные поэтам (45). Сознаю, что по большей части излагал нелепые теории других в надежде убедить читателя им не верить. Однако молю его о снисходительности и терпении, пока я буду развивать собственную, основанную на науке теорию о королевском кальмаре, выведенную из беспрестанных и исчерпывающих личных исследований этого удивительного существа (46), как в его естественном состоянии, так и в плоской двухмерности на страницах различных книг. (Я пытался сдержаться и заговорить об этом лишь в конце, когда читатель будет более восприимчив к тому, что в свете дня, бывшего началом эссе, а не на закате его конца, могло бы показаться абсурдным. Но теперь долг велит к этому обратиться.)

Преамбулам придается слишком большое значение: коротко говоря, я полагаю, что королевский кальмар служит питательной средой для так называемого королевского микофита, который разводят серошапки — пурпурного зародыша зла, которое расползлось по улицам и жилищам города непосредственно перед убиением, которое мы называем Безмолвием. В отличие от многих близоруких сограждан я сомневаюсь, что лежащие в основе Праздника насилие и дезориентация способны вызвать одни только споры серошапок. Нет, истина, дорогой читатель, коварнее и лучше умеет себя скрывать. Уникальный симбиоз микофита и кальмара — вот причина, почему мы пребываем в неосознанном рабстве у серошапок (47). Нам не следует есть мясо кальмара, так как оно заражено микофитом. (Я говорю это, ненадолго сняв мою мантию адвоката кальмаров.) Или, точнее, грибки, выводящиеся в мясе кальмара. Микофит в кальмаре.

Для непосвященного может оказаться затруднительным понять или принять эту концепцию, но для меня она основана на здравой беспозвоночной интуиции. Кальмарологи, например, уже давно задавались вопросом, как королевский кальмар добивается такой интенсивности красного и зеленого цветов, что они горят ярким светом в минуты стресса, скажем, голода или ухаживания? Подобная интенсивность не наблюдается ни у одной другой разновидности кальмаров, зато весьма схожа с огнями, виденными над не имеющим выхода к воде Олфаром незадолго до геноцида в период Безмолвия. Я даже не упоминаю об интеллекте, вылазках на сушу и пульсирующих на коже посланиях кальмарологам.

Поскольку все эти события имели место в последние сто лет, полагаю, что серошапки лишь сравнительно недавно стали, погружаясь в Моль на металлических судах, подкармливать кальмаров особым микофитом. Эта пищевая добавка усилила интенсивность окраски кальмара, ускорила развитие его интеллекта, но одновременно заразила его мясо для того, чтобы сделать амбрцев более восприимчивыми к спорам серошапок во время (какая ирония в названии!) Праздника Пресноводного Кальмара. Начиная с кальмаровых стейков и кончая кальмаровыми жаркими — перед нами обширное меню блюд, которыми мы с каждым годом все больше и больше себя отравляем. Тем самым все более распространяется, становится все более жестоким (48) насилие в ночь Праздника.

Если настоящая монография служит какой-либо цели помимо приземленной, то только предостережению против употребления в пищу мяса кальмара.

Возможно, видениям в серьезной монографии не место, но, зайдя так далеко, я не желаю останавливаться. Это видение приходит ко мне в те дни, когда меня кормят мясом кальмара. Увы, даже сейчас, зная то, что мне известно, я не способен остановиться и не есть его, так велика тяга к содержащемуся в нем микофиту.

Видение, нисходившее на меня последние месяцы во сне, стоит не менее драм Элатозы: я совершаю путешествие через великую пропасть Времени, которое проходит так же быстро, как несутся в грозу облака, и по мере того, как оно журчит мимо меня, я вижу, как кальмары все чаще и чаще выходят на сушу, вижу их пленительные, скрытые за водными пузырями глаза, их похожую на прозрачное серебро кожу. Еще я вижу, как вскормленные спорами и мясом животного, более разумного, нежели они сами, истинные жители Амбры становятся все более водянистыми, их тела становятся влажными, болезненно-желтыми и все более бескостными. И наконец их место занимают кальмары, а нынешние амбрцы уходят в воду, как будто изначально были в этом великом городе лишь вымыслом, приведеньями и призраками, глобулами разлагающихся жира и кожи. Амбрцы выродились и не способны обороняться, когда серошапки затопляют город, и мы, давно уже готовые к вторжению, наводняем Амбру, наши руки и щупальца оборачиваются вокруг повозок и зданий, вокруг камней, помеченных клювом и присоской, в то время как люди, этот бледный низший класс, становятся исполнителями нашей воли.

Авангард уже выступил, отряды разведчиков высланы. А как еще назвать разгуливающих по суше кальмаров? Я ничуть бы не удивился, узнав, что королевские кальмары уже ходят среди нас, что их шпионы настолько усовершенствовали искусство камуфляжа, что умеют воспроизводить как людей, так и их окружение.

Есть такие идиоты, которые буквально и поспешно сбегут от своей участи, ибо умом так же недалеки, как и многочисленны: они тайком заберутся в аптеку, заточат ложки, чтобы перерезать себе вены, разорвут на удавку одежду. Вы видите это повсюду. В смерти ни один из них не познает тайн своей жизни, и я им в этом не завидую, хотя моя собственная трансформация кажется такой далекой.

45. Какая жалость, что мне не дается ни ямб, ни хорей!

46. Но что еще тут можно поделать? Остальные завсегдатаи этого фешенебельного заведения не разделяют ни моих увлечений, ни моего темперамента. Если бы мне удалось пробудить в них хотя бы тень интереса к кальмарологии, я мог бы найти утешение в лекциях и даже праздных беседах в пустые часы, но, увы, такое не сбудется…

47. На момент своей кончины мой сморчок-отец трудился как раз над такой теорией. Возможно, этим объясняется его собственный нездоровый интерес к кальмаровым фермам. К несчастью, ему не хватало познаний в кальмарологии, необходимых для продвижения в этой области.

48. В правление капанов серошапки еще не усовершенствовали эту систему, и город еще не впал в зависимость от мяса кальмара. Ба, серошапки, возможно, работали как раз над тем, чтобы сделать его более сочным и тем самым более похожим на наркотик!

Приводимая ниже библиография позволит читателю получить дальнейшие сведения по теме моей монографии. Многие источники я воспроизвожу исключительно по памяти, их оригиналы обитали на полках давно забытой библиотеки моего детства. (Тем самым настоящая библиография служит своего рода памятником тому единственному, все искупающему феномену моей юности.) Что касается дат публикаций, то даже те книги, которые можно найти в том жалком подобии библиотеки, к которому в настоящее время у меня есть доступ, обычно-безнадежно устарели. Большинство этих изданий или слишком распространенные, или слишком редкие, и потому нет нужды перегружать читателя датами, даже если я мог бы указать их хотя бы с приблизительной точностью. По необходимости я поместил собственные замечания о той или иной книге в скобках за библиографической информацией в надежде, что мое скромное мнение окажется хоть сколько-нибудь полезным.

Девять душ нас было в старом городе. Теперь остались только двое: я и мой брат Майон. Наши отец и мать знали, что значит иметь родину, но дожили до того дня, когда ее отнял у них Халиф. Когда-то мы были единым народом, жившим в Якуде, широкой, протяженной долине, по которой бежала река Долквин. Это была холмистая местность, и мои предки ничего так не любили, как скакать по лесам на наших крепких лошадях. До того, как мы заселили долину, мы пришли из земли на западе, где некоторое время были под рукой могучей империи, гораздо большей, чем у Халифа. Кое-кто из стариков даже шептал слово «Сафнат». Еще мы славились коврами и сложными, длившимися много недель церемониями, в ходе которых мы прощались с нашими умершими. Но ко времени моего рождения армии Халифа изгнали нас из наших домов, и мы стали беженцами. Сперва мы потеряли нашу долину. Потом мы потеряли лошадей, павших от холода и льда, когда мы ушли на север, чтобы избежать смерти от рук Халифа. Когда мы вступили в восточные земли, мы потеряли само наше имя: название народа «Хюггбоуттен» превратилось в фамилию «Хоэгботтон», потому что последняя не так похожа на имена наших отдаленных родичей, воинственных харагк.

В этой рукописи я попытался рассказать, какова была наша повседневная жизнь и как мы выжили и добились процветания.

Мы с моими братьями и сестрами выросли в городе Урльскиндер, к югу от земель скаму, но далеко к северу от Морроу. Урльскиндер лежал на южном берегу реки Гиберния, на территории, которую Халифская империя считала своей, но лишь изредка посылала туда сборщиков податей или великих визирей. Город стоял на бескрайней равнине, где некуда было укрыться от холодных, дующих с реки ветров.

Наш дом стоял на улочке, тянувшейся от самой Гибернии до рыночной площади и переходившей затем в торговый тракт на более крупный город Орша, в семнадцати милях к югу. Когда в доме появлялись деньги, отец пристраивал новые комнаты. За домом мы разбили очень большой сад, а перед ним — маленький с двумя вишнями.

Мне неизвестно, сколько людей жило в Урльскиндере, но знаю, что у нас была одна большая церковь, а вокруг нее — еще пять построек поменьше, все они были отданы под самый северный аванпост труффидианской веры. Еще в городе было десять лавок, где покупали продукты и иногда товары, двести пятьдесят домов и три школы. Повсюду, даже когда шел все заглушающий и чинивший столько трудностей снег, мы слышали, как перед закатом ученики читают вслух священные тексты.

Большинство наших людей были тогда работниками; очень мало кто выбился в купцы, хотя со временем мы укрепились в этом деле. Остальные ткали молитвенные коврики, платки, рубахи и занавеси. Кое-кто умел писать иконы, которые труффидиане вешали у себя в церкви и часто продавали на юг, в земли с большим числом верующих. Еще несколько человек научились выводить священные слова, которыми полагалось иконы надписывать.

Самыми лучшими ткачами были ремесленники, умевшие вплетать 60, 70 или даже 80 нитей на дюйм материала. Эти искусники были взысканы богатыми покупателями и всегда заняты. Все, что бы они ни производили, покупалось. На рынке часто появлялись купцы из дальних стран, их морские галеры стояли на якоре у причалов на Гибернии, а длинные речные суда уже не были в диковину.

В нашем доме было пять, а потом шесть ткацких станков. Все взрослые ткали, отец даже нанимал девушек, чтобы они работали с нами, но наша семья не принадлежала к тем, у кого работа была постоянной. На пряжу была установленная цена, и каждая лавка с готовностью брала ее в обмен на товары, но когда мы вкладывали тяжелый труд, сами пряли нити и шили молитвенные платки, мало кто соглашался их покупать. Для нас они ничем от других не отличались, но люди знали, что мы не труффидиане.

Когда я стал старше, то понял, что наш отец болен. Он не мог работать. Летом он сидел в малом саду и пытался перевести дух. Зимой он не выходил из дома. Самым заветным его желанием было увидеть, как один из его детей отказывается от старых обычаев и становится сведущим в науке труффидианских священников, дабы помогать своей семье. Из-за этих старых обычаев, больше связанных с небом и землей, нежели с идеей Бога, все видели, что мы не такие, как они. Но (и это было нам в обиду) священники охотно брали с моего отца деньги за свои наставления. Я знаю, это его огорчало, потому что еды в доме всегда не хватало. Дух бедности царил в нашей семье. Иногда меня посылали в соседний квартал, в странноприимный дом для бедных, и там я ел «дни». (Предполагалось, что каждый день на неделе меня будут кормить в доме другой богатой семьи. Таков был обычай, чтобы ученики, которые обычно были бедными, каждый день получали хороший обед.) Но часто никто не брал меня на «дни», и я ходил голодный. Мне было стыдно в этом признаться, и я часто голодал. Несколько раз, надеясь получить какую-нибудь замороженную рыбку, я побирался у нечастых скаму, подобно призракам бродившим вокруг города, но они были опасливы и исчезали в снегах прежде, чем я успевал к ним обратиться.

Мой отец был сведущим в старых обычаях и читал из поблекших молитвенных книг каждый день после полудня, хотя ему приходилось быть осторожным и убирать книги, когда совершали обходы труффидиане. Часто он просыпался среди ночи, читал книги и стонал. Когда я спросил его, почему он стонет, он ответил, что таково его бремя, иными словами, что с тех пор как нашу родину захватил Халиф и мы рассеялись по всему миру, его душа не может обрести покоя.

Отец был мудрым человеком. Люди приходили к нему и просили уладить их споры. Тогда он выносил приговор во благо всем, хотя в тяжелые времена мать сердилась, что он отказывается от платы за эти услуги. Еще он умел говорить на языке скаму и поэтому помогал охотникам договариваться о правах на пользование угодьями. За эту службу он плату принимал.

Оглядываясь назад, я вижу, что мы, дети, жили в согласии друг с другом, пока нас не развела судьба. У нас была определенная дисциплина, потому что мы старались не говорить о болезни отца. Мы очень почитали родителей и особо любили мать, которая постоянно о нас заботилась. Она варила и пекла и всегда была занята, никогда не отдыхала.

Я помню безмятежную атмосферу запрещенных священных дней, когда мы распахивали окна, и тех соседей, кто решался приходить к нам и петь от всего сердца и с удовольствием. (Мы всегда посылали мальчика в укромное место на крыше, чтобы он предупреждал нас, если появятся священники.) После обеда отец уходил в свою комнату отдохнуть, а мать читала нескольким женщинам потрепанные молитвенные книги. Наш родной язык уже начал забываться, потому что так мало молодых умело или хотело на нем читать. В своем бунте против старших они принимали все, что приносили труффидиане.

Еще по ночам у очага мать рассказывала нам истории про старую землю, особенно про смелые набеги верхом на наших врагов. Я знал, что легенды о нашем сопротивлении Халифу не могут быть до конца правдивы, иначе нас не изгнали бы из Якуды, но мне нравилось их слушать. До того, как наш народ изгнали, моя мать славилась своими хлебами и умением объезжать лошадей. На нашей новой родине не было спроса на такие таланты.

Наш отец умер 48 лет от роду, в год 7590 по нашему летоисчислению. В то время мой старший брат был в Кретчкене, поселке возле Замилона, где жил со своей женой и ребенком. Поэтому дома я оставался за старшего, так как мой брат Майон был еще моложе. Я стал главой семьи. (Я оставил мое изучение труффидианской веры, хотя и не скучал по занятиям.) В книгах местной управы значится, что мои братья Майон и Бестрилл были близнецами. По закону, один из младших сыновей должен был отправиться служить в армии Халифа, и эта участь выпала Майону. Но Бестрилл считал, что от Майона нашей семье будет больше пользы, поэтому сам вызвался пойти в армию. Бестрилл погиб в битве против армии Мечтателя Джонса, в месте под названием Фраан. Мы об этом узнали из письма от одного его товарища: Бестрилл поехал на битву, его полк бросили прямо на пушки. Я рад, что мой отец умер до того, как про это узнал. Когда Бестрилл погиб, на его место призвали Майона. Это разбило нашей матери сердце.

Вскоре после того, как умер наш отец и я стал главой семьи, благотворители из Орши попытались облегчить нищету работников в Урльскиндере, построив большой дом для общинного ткачества. Управлять работниками приехал человек из Морроу. Его звали Фредерик Олскомб, и он был агентом уважаемой компании «Фрэнкрайт и Льюден». Он поднял зарплаты и платил нам монетами, а не бумажками, за которые можно было получать продукты в лавках. Чтобы семья могла выжить в бедности, ей нужно было от двух до четырех селов в неделю, он же давал от шести до семи.

На фабрике нужен был аппертурщик, и наняли меня, потому что я знал, как это делать, так как подготавливал узоры для тканья молитвенных платков. Не помню, чтобы мой отец когда-либо ткал, но он подготавливал нити, и этому я у него научился. (Он был крупным мужчиной, и хотя в последние ходы исхудал, руки у него всегда были проворными и гибкими.) Вскоре я придумал более быстрый способ подготавливать узоры, и Олскомб увеличил мне плату. Еще он нанял других наших родственников, чтобы они тоже на него работали. Мы выбросили наши станки, и моей матери приходилось только готовить нам еду. О нас заговорили в городе: что мы покупаем хлеб в булочной и мясо едим каждый день, а не только по праздникам. Для меня всего важнее было уважение между мною и Олскомбом. Когда он по утрам выходил из конторы осмотреть зал, где ткали, он всегда несколько минут со мной разговаривал. Однако, когда ему сказали, что я не труффидианин, то стал делать вид, будто меня не знает.

В то время все жители города, особенно молодежь, охотно слушали бунтарей и разных проповедников. Были такие, кто хотел собрать армию и сражаться с Халифом. Были такие, кто призывал к священной войне с Морроу. Третьи требовали, чтобы мэр сделал труффидианство официальной религией всего края. Все были против Халифа, но по большей части лишь на словах. Мы же знали, что рано или поздно шпионы Халифа сделают так, чтобы исчезли те, кто говорил слишком громко. Так и случилось: мужчин и женщин забирали из их домов, и больше их никто не видел. Ходили слухи, что в тюрьмах Халифа пение нашего народа становилось все громче.

В тот год зима выдалась лютая, и из-за нее и общего беспокойства в городе плату мы получили меньшую. Некоторых, включая меня, уволили. Когда дела пошли еще хуже, многие захотели переселиться в Морроу. Путь до Морроу был неблизкий и требовал больших денег. Я скопил уже достаточно и, когда Майон сбежал из армии, дал ему денег, чтобы добраться до Морроу, где уговорился встретиться с ним позднее. Времени на это потребовалось больше, чем я думал, но я туда все же приехал.

В Морроу обычно было не так холодно, как в Урльскиндере, а его темные зеленые леса напоминали мне легенды, которые рассказывала про старую родину наша мать. Мы уже слышали, что таким, как мы, изгнанным из своих земель, крайне трудно получить работу ткача в Морроу. Поэтому я начал учиться шить плащи. Мой брат Майон был практичнее меня и, что важно, крепче сложением: армия его закалила. Майон работал клерком во «Фрэнкрайт и Льюден», и мы надеялись скопить достаточно, чтобы перевезти сюда всю нашу семью. Но не прожили мы в Морроу и нескольких месяцев, как положение и здесь ухудшилось. Временами агенты «Фрэнкрайт и Льюден» видели в наших людях конкурентов и открыто нападали на нас посреди улицы. Для Майона не стало больше работы, и он присоединился ко мне в изготовлении плащей, а еще стал брать мелкие поручения и работать посыльным. Тем не менее мы продолжали передавать деньги домой.

В то время на главной площади Морроу открылась контора. Ее создали некоторые наши соотечественники, дабы помочь изгнанникам расселиться дальше к югу, чтобы им не приходилось всем жить в Морроу. Майон пошел в ту контору, и ему посоветовали отправиться в Никею. Там он найдет работу или сможет ходить коробейником по «округе». Мы решили, что он поедет в Никею и что я, возможно, последую за ним позже.

В Никее мой брат Майон ездил на телеге и забирался на многие мили от города. Там он продавал фермерам разные полезные вещи, которые брал в кредит в Никее и хотел продать за деньги. Но поскольку положение у всех было тяжелое, бравшие его товары фермеры платили ему маслом, яйцами и курами.

Моя вторая зима в Морроу была долгой и суровой. Майон не смог вернуться, чтобы мне помогать, и вырученного от мелочей, которые я продавал, ходя от дома к дому, едва хватало на обед. Мои башмаки износились, и я не мог их заменить. Я отказался от моей каморки на чердаке, чтобы купить уже поношенные башмаки, и два месяца прятался в закоулке труффидианского собора, а еще временами крал хлеб, когда не мог выносить голода. Если мне везло, я мог позволить себе купить на обед сваренное вкрутую яйцо.

Когда кончилась зима, я снова стал ходить по домам. Первые несколько дней недели я ходил в разные части города. В последние оставался в окрестностях улицы Деккле, чтобы там продавать мои товары прохожим перед мебельными и антикварными лавками.

Через несколько месяцев владелец одной лавки отвел меня в сторону и сказал: «По тому, как ты говоришь, и по твоей осанке, я вижу, что ты дельный юноша и готов работать. Хватит тебе торговать с лотка. Я хочу продать мою лавку. Я тебя научу моему делу, а ты купишь мою лавку. Ты будешь выплачивать мне деньги по частям, раз в неделю или раз в месяц». Это был Вольф Шользен, добрый человек, которому я обязан всем. Через несколько недель вернулся Майон, разорившийся и усталый, и мы долго про то говорили. Мы решили принять предложение Шользена. У нас не было выбора. Через контору, которой заправляли наши соотечественники, мы сумели получить кредит, выплаты по которому растягивались на несколько лет. После того как я купил ту лавку, Майон тоже купил одну, и, пока он не женился, мы были партнерами.

К тому времени в Урльскиндер прибыли новые беженцы, кое-кто — кровные родичи, другие — северные соседи, которых также вынудили бежать армии Халифа. Прошла весть, что мы добились большего, чем остальные, и в Морроу пришли десятки мужчин и женщин, которые хотели у нас работать. Репутация у нас была хорошая, и через мелкие банки мы сумели получить заем на 500 селов с выплатой через год. Поскольку большинство новоприбывших были молодыми неженатыми мужчинами, мы купили им лавки. Еще время от времени мы давали им взаймы наличные деньги, и каждый жил экономно и выплачивал занятое. В результате мы могли пообещать всем новоприбывшим из Урльскиндера, что они могут есть и спать с нами, пока сами не устроятся в городе. Это было началом и причиной тому, почему столь многие иммигранты в Морроу стали владельцами лавок.

Со временем из Урльскиндера перебралась в Морроу моя собственная семья. Когда приехала с нашей сестрой Прейдол и маленькой двоюродной кузиной по прозвищу Зуделка наша мать, жизнь изменилась к лучшему. В том месте, где осматривали всех новоприбывших, чиновники и доктора говорили с каждым на его собственном языке. Прейдол и Зуделку тут же пропустили, но мать задержали. Потребовалось время, чтобы осмотреть ее глаза. Врачи опасались болезней, которые могут привезти с собой беженцы. Мы это знали и понимали и были довольны, а после забыли. Но однажды, много позднее, когда наша мать и еще несколько женщин разговаривали в доме Прейдол, она им рассказала, что во время осмотра к ней обратился доктор и спросил, зачем она приехала в город. Когда же она ответила, что приехала к своим сыновьям, к Хоэгботтонам, ее тут же пропустили. Это была неправда, зато показывает, как она нами гордилась.

Мы заранее подготовили дом, чтобы мать и Прейдол могли жить в довольстве. Я, будучи холост, делил с ними кров. Мы все были счастливы. Потом Прейдол вышла замуж, и мать переехала к ней.

На неделе я ходил к ним в гости. Мать очень часто навещала нас в наших лавках и брала у нас деньги, чтобы посылать своей бедной сестре, поселившейся с мужем в Низимии, городе в далекой восточной провинции Халифской империи. Даже когда мы жили в Урльскиндере, мать считала своим долгом помогать сестре, которая была беднее нас. Когда она ходила на рынок, то по дороге домой заходила к сестре, которая тогда еще не отбыла в Низимию и у которой дом был полон детей, и оставляла ей немного еды и лишь потом шла к себе. Мы все об этом знали, кроме моего отца, но никто из нас, детей, ни разу и словом не обмолвился.

Некоторое время наша мать была всем довольна. Она посылала деньги и письма сестре и в ответ получала письма — до начала нескольких войн, которые Халиф повел с собственным народом. Переписка с империей внезапно оборвалась. Никаких больше писем из Урльскиндера и Низимии не приходило, и наша мать забеспокоилась. Мы уверяли ее, что войны продлятся не больше полугода. Так все тогда думали. Но с каждым проходящим месяцем она волновалась и тревожилась все больше и совершенно переменилась.

Она часами сидела у себя в комнате, часто молча. Однажды вечером, когда мы сидели в столовой и приятно беседовали, наша мать спустилась очень расстроенная и со слезами спросила, как может быть такое, чтобы не пропускали письма сестры. Она умоляла, чтобы мы все вместе пошли к Халифу и спросили, как он может допускать, чтобы сестры так долго ничего не знали друг о друге. Как он может допускать такое! Такая мука была в ее вопросе, что мы испытали боль большую, чем могли бы стерпеть.

Через несколько дней мы пережили первую с самого нашего прибытия в Морроу смерть в семье. Почему-то я всегда буду связывать горе матери и эту смерть. Прейдол заболела от ржи, пораженной микофитом. Остальные поправились, но у Прейдол болезнь становилась все тяжелее. От нее она не могла удерживать в себе пищу, и цвет кожи у нее так изменился, что она стала почти прозрачной. Четыре дня спустя она умерла. Это нас потрясло. Мы плакали много дней. Мы столько пережили и, добившись так много, наверное, думали, что вынесем все на свете. Омывая ее тело перед похоронами и зная страдания, которые она претерпела в Урльскиндере, я понял, что никогда этого не забуду. Тогда, на кладбище, обнимая мать, я впервые горевал о нашей родине.

В настоящее время все мы, первоначальные Хоэгботтоны, умножились и породнились с другими семьями. Так как агенты «Фрэнкрайт и Льюден» были к нам враждебны, мы распространились в Никею, в Стоктон, а теперь, когда я это пишу, еще и в Амбру. Из восьми моих родичей большинство ушли в мир иной, включая всего два года назад нашу мать. Дети и дети их детей не знают, кто они и как приехали в Морроу. Они здесь живут, и этого для них достаточно. Они не такие, как мы: проницательнее и не столь мягкие (хотя и посмеются, если это прочтут). Кое-кто из наших людей до сих пор живет в Якуде под ярмом Халифа. Мы о них ничего не слышали, но после окончания войн посылали в Якуду деньги — каждый своим родным. Однажды мы попытались послать в Якуду крупную сумму через министров Халифа. Мы сказали, что деньги предназначены всем в Якуде, даже тем, кто переселился туда из дальних стран и помогал нас изгнать. Мы сделали это, чтобы избежать зависти и недобрых чувств.

Не помню, сколько там было денег, но сумма была очень большая, и они ее так и не получили. Некоторое время спустя в Морроу приехал один вождь из Якуды, бледнокожий человек, чей род берет свое начало на далеком Западе, и мы устроили встречу. Он был хорошим оратором. Он говорил долго-долго. Он сказал, что Халифу лучше знать, кто нуждается, и что если министры Халифа не отдали деньги народу в Якуде, то, несомненно, лишь потому, что в другом месте они были нужнее. Мы были наивны. Тогда мы еще не слышали о злодеяниях, чинимых именем Халифа, и не могли знать, что в последующие месяцы многие из оставшихся в Якуде будут согнаны со своих земель и перебиты.

Через много лет после того, как утихли гонения, мы попытались выяснить что-нибудь про Якуду и как последнее средство послали письма краевому чиновнику той области. Ответа мы не получили. Позднее до нас дошла история о том, что Халиф велел перегородить реку дамбой и затопить долину. Странно было думать, что наша родина погибла под водой: наши дома, наши города, наши леса — все ушло под воду. Годами я рассказывал людям, что это неправда, но недавно понял, что это не важно. Хюггбоуттенов там не осталось.

Много ночей кряду мне видится один и тот же сон. Вероятно, это не столько сон, сколько мечта. Мне хотелось бы поведать этот сон моим детям, но не знаю, будет ли он для них хоть что-нибудь значить. Боюсь, ничего.

Во сне мы с братьями едем верхом по долине, которой никогда не видели, вверх по склонам теснящих реку холмов. Впереди галлопом скачут наши родители, и мы пытаемся их догнать. Солнце играет тенями в кронах деревьев. Мы смеемся на скаку, а кустарники хлещут нас по кожаным сапогам. Река — точно лента серебряного света впереди. Кони очень быстрые. И мы счастливы от того, что мы дома.