— Не изволь печалиться, боярин, — сказал монах. — Вон Гансишка и Франсишка не дадут соврать. Они хучь и немцы поганые, а ремесло свое разумеют.

— Ох, — отвечал на это боярин, с тревогой глядя на Гансишку в Франсишку. Немцы с большим достоинством враз кивнули.

— Избудем твою беду, боярин! Деточек твоих спасем! От царского гнева убережем! — истово обещал монах. — И вострепещут недруги!

— Ох… — тяжко вздохнул боярин.

— И бородушка твоя уцелеет! Не лежать ей на плахе, топорика дожидаючи, а на дородном твоем чреве красоваться! Гансишка с Франсишкой милостью твоей все сбили-сколотили, все наладили! Ну так, помолясь, и в дорожку!

— Ох… — был горестный ответ.

— Не страшись, боярин! Уйдешь ты от царя-нехристя, а выйдешь ты в светлом царстве, где нехристя более нет, околел, а на троне ангел наш пресветлый Алексей Петрович восседает, одетый по-дедовски, с личиком небритым! И деточки твои, боярин, не поедут в сатанинскую Голландию морские науки превосходить, а при тебе же будут, и женишь ты их им на радость, себе на утешение! И матушку-боярыню никто не принудит с голыми титьками в ассамблеях плясать, задравши подол!

— Ох… — боярин вспомнил последнюю ассамблею, где его напоили до свинского образа и, чтобы прогнать из головы мерзость, перекрестился.

— Гансишка с Франсишкой сами тебя усадят, дверки закроют, а ты знай молись! И по молитвам своим выйдешь в сем же самом месте — да только в светлом царстве, где живут несуетно, по чужим королевствам не ездят, войн не ведут, а про Питербурх окаянный и думать забыли.

— Ох… — путешествие в новую столицу тоже воскресло в боярской памяти со всеми отвратительными подробностями.

— Ну так что ж, боярин? Деньги ты уплатил, а теперь и оробел?

— Ох… — ничего более монах не дождался, а оба немца, Гансишка и Франсишка, переглянулись и нехорошо, по-немецки, засмеялись.

Это и решило дело. Боярин встал и грянул посохом об пол!

— Чтоб нехристи надо мной потешались — тому не бывать!

— Долго нам тут сидеть, батька мой? — спросила взмокшая боярыня. — Сил моих нет…

— До ветру бы, батюшка, — намекнул старший сынок.

— Цыц, — буркнул боярин.

Из речей монаха он понял, что в нужный миг откроются двери в светлое царство. Монах утверждал, будто миг настанет очень скоро — не успеешь и трижды «Отче наш» прочитать. Но, судя по бурчанию в брюхе и телесным нуждам, прошло не менее шести часов. Дышать в законопаченной безоконной горнице было уже нечем.

— Ванюшка, выгляни, — велела старшему боярыня. — Может, дверь-та заколодило? А мы и сидим…

— Цыц, дура, — привычно распорядился боярин. И уставился на носки сафьяновых узорных сапог, вывезенных из самой Казани.

Старший встал, толкнул дверь — и впрямь заколодило.

— Вон оно что! — обрадовался старший. — А мы-то?!. Никишка, Илейка!

— Цыц! — рявкнул боярин. Он и сам понимал, что пора ломать дверь, но все в доме должно делаться по его приказу. Тут же — бесчинство и самоуправство.

Сыновья радостно бухали ногами в дверь, и вот она подалась. Прохладный воздух проник к путешественникам. Запахло непонятной дрянью.

Младший, Илейка, осторожно выглянул — и шарахнулся обратно.

— Там человек горит… — прошептал он.

— Ахти мне! — и боярыня, обеспамятев, кувыркнулась с лавки.

— Цыц, — сказал детям боярин, встал, оправил на себе две шубы, лисью и соболью, водрузил поверх мурмолки высокую, в аршин, горлатную шапку, прошествовал к двери и выглянул.

Там и точно горел человек, но не изъявлял по сему поводу беспокойства. Он преспокойно стоял, раскинув руки, и голубоватое пламя окружало его, не причиняя вреда. Видом мужик был — как бес из преисподней, зашит в некую кожу, облегающую его, как аглицкая перчатка, и безбород.

Он тоже увидел боярина.

— Ни хрена себе! — сказал человек. — Куда меня, к гребеням собачьим, занесло? Ты кто, абориген?

— Цыц! — гаркнул боярин.

— Какой тут у вас год? — спросил мужик, бывший, наверно, все-таки бесом.

Боярин с бесями разговаривать не желал, но высунувший голову Илейка был глуп и неопытен.

— Семь тыщ двести сороковой, — так прямо и доложил он мужику.

— Цыц, — одернул его боярин.

— Как же у вас семь тыщ, когда у нас — две тыщи четыреста пятый? — удивился мужик. — Или двести шестьдесят восьмой, если от возвращения Одноглазого Бизона, сына Третьей Медведицы. Вы в Бизона-то веруете?

Боярин обвел взором пространство, в которое угодила махина. Оно было адским — с одной стороны черная стена, с другой — кирпичная, а прямо над махиной нависала истинная башня вавилонская, на которой горели квадратные огни.

— Вот, — горящий мужик достал из-за пазухи бляху. — Вот он, Сам Бизон, и дух его предка, Самого Опоссума, и знак Великого Скунса. Теперь узнали?

— Антихрист… — прошептал Илейка. — Думали, царь у нас антихрист, а оказалось — нет!

Старший, Ванюшка, втянул Илейку в махину.

— Я сам с ним потолкую, — грозно сказал он и, невзирая на отцовское «цыц», вылез на волю.

— А кто у вас ныне правит царством? — спросил он напрямик. — Жив ли еще государь Петр Алексеевич? А коли помер, чертям на радость, то правит ли государь Алексей Петрович?

— Кто? — мужик встряхнулся, и окружавшее его свечение почти погасло. — У нас тандем-эмир правит, Шахрияр Бизоний Сын. И тандем-эмир-ханум Айгульгуль Бизонья Дочь. Точнее сказать, они еще не правят и, наверно, править не будут, потому что…

Тут его лицо исказилось, губ вздернулась, блеснули звериные клыки.

— …потому что я Бизонью Дочь убью! Не место бабе у Большого Костра вождей и эмиров!

Первым понял, что махина промахнулась и залетела не туда, самый младший — Илейка.

— В Туретчине мы, батюшка! — воскликнул он. — Вишь, эмиры у них!

— Хм… — сказал боярин.

— На кол этих немцев сажать, — сказал Ванюшка. — Есть, сказывали, мастера так сажать на тонкий кол, что острие мимо сердца возле уха вылазит. Вот к такому их кату!

— Хм… — боярин задумался, соображая, где бы взять столь изощренного ката для Гансишки и Франсишки.

— Батюшка, а ведь придется к эмиру с поклоном идти, — догадался Никишка. — Мы, чай, не простого роду, эмир нас примет, шубой со своего плеча наделит! Деревеньку, может, даст, мужиков. Тебя воеводой поставит. Проживем! Понадобится — и потурчимся… А там догадаемся, как домой вернуться. Может, мы себя на пленных турок обменяем.

— Хм! — одобрил боярин. Очевидно, вспомнив, что новоявленному турку, кроме шубы или там парчового халата, могут подарить красивых девок для утехи, он заулыбался в густейшие усы.

— Матушка, подымайся, к турецкому эмиру пойдем! — и сынки стали выволакивать из махины имущество. Было его немало, и возник спор — тащить ли все, или часть спрятать, чтобы потом за ним вернуться.

— Закопать, говоришь?! — Илейка потопал по твердокаменной черной земле. — Эту каменюку и ломом не прошибешь!

— А вот что! Братики, тащите все обратно! Мы дверь-то в махину завалим, всякой дрянью закидаем! — додумался Ванюшка.

Дряни вокруг было много. Нашлись большие железные короба, из которых разило неимоверно. Решив, что никто к ним по доброй воле не притронется, сынки приволокли их пять штук — столько, сколько нашли в кирпичной загородке, — и нагромоздили перед махиной. Боярин смотрел и одобрительно кивал.

— А теперь, мил-человек, веди нас к вашему эмиру, — сказал Ванюшка. — Отблагодарим.

— А это классный ходильник, — ответил мужик, затянутый в кожу. — С такими фрикозаврами меня не заглумотят! Бизонья Дочь захочет на них потаращиться — тут-то я ее, герлушечку… А не сиди у Большого Костра!

Бояриново семейство выстроилось привычным образом: впереди боярин, ведущий за руку боярыню, за ними по росту — сынки.

— Пошкандыбачили, — сказал мужик в коже.

Тут в темноте загорелись два белых глаза, каждый — с миску для щей. Эти глаза приближались по дуге, и приближались очень быстро. Кожаный мужик едва успел оттолкнуть боярина.

— Беси, ах, беси! — заголосила боярыня. — Батюшка Никола-угодник, сохрани, оборони… слева и справа!.. Стань передо мной, стань за мной…

— Мерс, — вдруг сказал кожаный мужик. — Клянусь бизонами, мерс! Натуральный! Четырехколесный! Как в музее! Белый, Бизоном клянусь и мамой его! Как он сюда попал? Матушка-Бизониха, как это?..

Он достал из-за пазухи малую шкатулку, откинул крышку, и изнутри пошел свет. Но кожаный мужик, не пугаясь, как будто так и надо, стал тыкать в нутро шкатулки пальцами.

— Дух Великого Предка! — вдруг заголосил он. — Назад проскочить надо на пятьдесят по диагонали! Пятьдесят! Бизоний навоз!

— Куда тебе еще проскочить? — спросил Никишка.

— Назад по хроноватой шкале… Так они мне ее отградуичили! Пятьдесят, да еще по диагонали! Ее еще и на свете же нет! Все, все, отстреливаюсь…

— Хм! — грозно сказал боярин.

— Куда?! — взревели братцы, и Ванюшка с Илейкой, не сговариваясь, с двух сторон цапнули кожаного мужика за жесткий шиворот. — К эмиру нас веди, шпынь ненадобный! К самому турецкому эмиру!

Турецкий эмир завел странные порядки. Понастроил светящихся минаретов и поселил в них множество муэдзинов, чье пение доносилось из окон. Муэдзины, видать, были молодые и неопытные, пели — кто в лес, кто по дрова, перекрикивая барабаны, дуделки и сопелки. Но глотки они имели мощные.

— Тьфу, — сказал боярин.

— Так где тут эмирский дворец? — спросил Ванюшка кожаного мужика и встряхнул его за шиворот.

— Не знаю, ничего не знаю! — жалобно отвечал тот. — Отпустите во имя всех Бизонов!

Шкатулочку, из которой шел свет, у него отняли, захлопнули и дали нести боярыне — целее будет.

— Жрать хочется, — признался Илейка. — А нешто в потемках хоть какой кабак сыщешь? Переждать надобно до света.

— И к эмиру ломиться среди ночи тоже плохо, — Никишка вздохнул. — Орешков я взял, в дороге потешиться, еще горста осталась. Батюшка?

— Тьфу, — буркнул боярин.

— Во, во! — закричал Ванюшка. — Дворец-то — вот он! Идем, идем!

Чтобы попасть к эмирскому дворцу, нужно было пересечь широченную чернокаменную дорогу. Но, едва на нее ступили, вдали завыло. Белоглазое чудище, похоже, сидело в засаде и понеслось к путешественникам с сатанинской быстротой. Едва успели отскочить, а чудище, очевидно, с разбега не смогло остановиться и скрылось во мраке.

— Бумер, — уныло сказал кожаный мужик. — На автоистории в читалке пикчу видел. Четырехколесный! Пикчу видел, в натуре — никогда…

Дворец был изумительной красоты — широченный, со светящимися стенами и с огненными буквами по краю крыши.

— Батюшки мои, а там не пекло? Не преисподняя? — спросила, забеспокоившись, боярыня.

— Тьфу, — определил свое отношение к пеклу боярин.

Тут из кустов к обочине вывалились два человека, одетые в тускло-зеленое, причем такого цвета были даже онучи, намотанные на худые ноги. Зато каждый держал в руке обнаженную саблю, а на головах у них были остроконечные шапки с большими красными фигурами.

Фигуры эти привели Илейку в смятение. Их чертили Гансишка с Франсишкой, пытаясь увлечь отрока в чернокнижие, и именовали пентаграммами.

— Здесь немцы… — прошептал он. — Чернокнижники… Может, наших злодеев помогут найти…

— И на кол, — продолжил невысказанную мысль Ванюшка.

Два человека с саблями подошли к путешественникам и обратились к ним по-простецки, даже не поклонившись:

— Эй, пролетарии! Чой-то мы заблудились малость. Где тут у вас гражданская война?

— Не ведаем, где война, — отвечал Ванюшка. — Мы во дворец к эмиру.

— Так мы в Туркестан залетели! Здорово! Тут-то мы им и покажем кузькину мать! — обрадовались люди с саблями.

Дальше ко дворцу пробивались вместе. Дорогу перебежали, таща за руки боярина с боярыней. Дали в рыло пьянюшке, который выскочил из-за угла, чего-то прося, а чего — так и не поняли. Наконец оказались перед входом.

— А стража где? — спросил Никишка.

— Ой, что-то мне все это не нравится, — отвечал ему новоявленный приятель с саблей.

Стоило приятелю сделать два шага вперед, как стена разделилась на половины, и эти половины разъехались в стороны, показав нутро дворца.

— Беси, беси! — заголосила боярыня.

— Тут не беси, матушка, а шайтаны, — объяснил грамотный Илейка. — Ну, пошли, что ль, благословясь, к эмиру! Веди, бизоново отродье!

Изнутри эмиров дворец был подозрительно пуст. Здоровенный просторный покой со страхолюдными картинками, к стенам подвешенными, должен был кишмя кишеть турками в пестрых халатах. Но к путешественникам выскочил один-единственный человек. Был он в коротком рябом кафтанишке, расшитом лалами и смарагдами, с белыми волосами и кроваво-красными губами.

— Наконец-то! — закричал он. — В пробку, что ли, попали? Бежим, бежим, только вас все ждут! Санек, это мои!

Бритоголовый, как положено турку, Санек выглянул из приткнувшейся у дверей будки.

— Говорили — пять будет, а их тут восемь, — сказал он.

— Восемь? Ну да! Они же своего гримера взяли! — сообразил, глянув на кожаного мужика, человек с кровавым ртом. — Видишь — из постели выдернули, силком притащили! Санек, да не цепляйся ты! У нас график летит! Бежим, бежим!

— Через мой труп, — сказал Санек и полез из своей будки.

Тогда человек с кровавым ртом схватил боярыню за свободную руку и потащил за собой. Боярин, растерявшись от непотребства, разжал ладонь, и боярыня с визгом унеслась, увлекаемая тем человеком, который был, скорее всего, турецкой нечистой силой, но не шайтаном, потому что беловолосых шайтанов не бывает.

Пока Санек выбирался на волю, ругаясь вполголоса, потому что будка была ему узка и жала в плечах, вслед за боярыней вбежал в длинный коридор боярин, за боярином — Ивашка с Илейкой, не отпускавшие кожаного мужика, за ними — Никишка, а уж за Никишкой — два молодца с саблями, голосившие:

За поворотом коридора был дверной проем, но вместо двери — суконное черное портище. Туда была втянула боярыня, а за боярыней влетели прочие путешественники и вмиг обалдели от шума.

— Ух! — выкрикнул боярин и зажал себе уши.

— Это турецкое войско в поход собирается! — догадался Ванюшка. — Стрелец Петрушка Беспробудный сказывал — как идут в поход, в тулумбасы бьют и шум на семь верст подымают, чтобы враг бежал!

— Нет, — сказал Никишка, — это не на войну они идут! Гляньте!

Сверху свисали длинные черные портища. В просвете меж ними путешественники увидели эмиров гарем. Полуголые девки отплясывали в ярко освещенном покое под грохот, высоко задирая ноги.

— Батюшки, до чего тощи… — прошептал потрясенный Ванюшка.

Боярину, более двадцати лет назад повенчавшемуся на самой дородной девке, какую только могли сыскать свахи, дородство, видать, поднадоело.

— Ух! — воскликнул он, глядя на трясущих прелестями девок. — Ух!..

И вдруг он увидел посреди их хоровода свою боярыню. Кто-то выпихнул ее в покой, и она ошалело вертела головой, боясь шаг ступить.

— Стоп-стоп-стоп! — загремел нечеловеческий голос. — Почему боярыня без подноса?

Грохот смолк, девки остановились.

— Авессалом, ставь на поднос бутылки, да с умом! — велел громоносный голос. — На первый план «Президентскую», они сразу за рекламу платят! Камера! Наезжай!

Тут раздался визг.

Визжала полуголая девка, которую боярин радостно облапил.

Дальше началось столпотворение.

— Моя! Мне ее эмир в гарем пожаловал! — вопил боярин, держа девку одной рукой, а второй — размахивая тяжелым посохом. — Эмирово подаренье отнимать не позволю!

На него наскакивали невесть откуда взявшиеся люди, одетые, надо думать, эмировыми евнухами — кто ж еще может состоять при гареме?

Начались суматоха, околесица и кутерьма — все разом. В путешественников летели стулья. Два молодца отбивались саблями. Вдруг вызванный турками шайтан ударил в боярина тугой и толстой водяной струей. Струя пошла гулять, лупя по боярским деткам, кожаному мужику и приблудившимся молодцам. Била она больно.

Пришлось отступить в какие-то мрачные закоулки.

Наконец путешественники оказались в помещении, где висела одежда всех видов и размеров, и немецкая, и турецкая, и с самоцветами, и с перьями. Там кое-как перевели дух.

— Ух, — сказал боярин, не отпуская девкиной руки.

— Я те дам гарем, ирод окаянный! — с этим криком боярыня нанесла супругу изрядную оплеуху.

И быть бы супружеской драке, но следующая оплеуха поразила отнюдь не боярина, а невесть откуда взявшегося недоросля, годков этак восемнадцати. Он как-то так ловко случился меж боярином и боярыней, что схлопотал мощный удар и, пролетев шага два, прилип к стене.

— Ты еще отколь взялся? — спросил недоросля Ванюшка.

— Я простой советский попаданец, — плача, отвечал тот. — Ученик краснознаменного кулинарного техникума имени товарища Оливье… Мне из восемьдесят первого года в сорок первый… Мне мотострелковую дивизию из окружения вывести, еще Ленинградской блокады не допустить, а в сорок втором Генштаб возглавить!..

— Наш человек, — мрачно заметил подвешенный за шиворот двумя богатырскими ручищами кожаный мужик.

— Какая тебе блокада? Айда с нами на гражданскую! — уговаривали кулинарного ученика красногвардейцы с обнаженными саблями.

Эти сабли несколько смущали боярских сынков — оружие полагается таскать в ножнах и подвешенным к поясу, а как раз ножен у этой парочки и не было.

— Сперва бы вылезть отсюда, — шептал братцам Ванюшка. — Наделали мы беды! В эмирский гарем сдуру вломились…

— Да еще батюшка…

Боярин как ухватился за девку, так и не отпускал. На тонкие намеки сыновей и рыдания супруги отвечал кратко:

— Кыш!

Кожаный мужик, которого поставили на пол, но шиворота не отпускали, вертел головой.

— А вот окошко! — сообщил он. — За портьерой. Бизончики, пока нас лассами не повязали, уходим в окошко, а?

И точно — задернутое дерюжное портище скрывало довольно большое окно.

— Не может быть, чтоб слюда, — сказал Никишка. — Цены ему тогда нет.

— Стекло, — объяснил кожаный мужик.

— Стекол столь огромных не бывает!

Мужик показал на оконную ручку и объяснил, как ее нажимать. Внизу оказалась трава, прыгать было невысоко, и более всего хлопот доставила боярыня. А боярин выскочил с девкой в охапке, неожиданно ловко, как юный стольник, которого по государеву приказу учат всяким татарским конным штукам, вроде прыжка с седла на седло.

— Куда теперь? — спросил Илейка.

— На гражданскую! В сорок первый! Искать Айгульгуль Бизонью дочь! — вразнобой ответили ему.

Решили для начала отойти подальше от эмирова дворца.

— Если умом рассуждать, то лучше выйти к экспресс-проколу, может, еще не все там затянуло, — предложил кожаный мужик. — Там, если что, и спрятатулиться можно.

— И ты через экспресс-прокол? — спросили мнимые красноармейцы. — Он что, в обе стороны работает?

— А вы не знали?

— Не-е, мы на гражданскую — навсегда… заради победы коммунизма…

Пришлось опять переходить черную дорогу. Кожаный мужик объяснял некое загадочное устройство, которое поможет выбраться на войну и кулинарному ученику, и красноармейцам. Понять его было совершенно невозможно.

Уже почти дошли до того места, где боярин с семейством вышли из махины, а кожаный мужик возник ниоткуда, окруженный остаточным ореолом, и тут в глаза путешественникам ударил луч.

Исходил он из фонарика, а фонарик держала в руке женщина в синем кителе с петлицами, облегающем невероятных размеров бюст, занимающий пространство от шеи до талии.

— Ваши хроновизы, — сказала она жестяным голосом. — Если хроновиз нет — снимаетесь с маршрута и возвращаетесь домой за свой счет.

— Вот моя хроновиза, — красноармеец показал саблю.

— Меня комитет комсомола послал, — сообщил ученик. — Вот путевка.

— Я по заданию Антибольшого Антикостра, если тебе это что-то говорит. Вот мой знак. Пустите, я жетонку достану. Сам Бизон, и дух его предка, Самого Опоссума, и знак Великого Скунса. Великого Скунса!!!

— Предъявите хроновизы, — повторяла женщина. — Или будете ссажены с маршрута.

— Во имя Одноглазого Бизона и его рогов, когда внедровучили визы? — наконец спросил кожаный мужик.

— В две тыщи четыреста шестьдесят седьмом, — мрачно сказала женщина. — Выдают в попадан-консулатах…

— Так меня ж тогда еще не народилось! — обрадовался кожаный мужик.

— Незнание закона не освобождает от ответственности, — увесисто произнесла женщина. — Возвращайтесь домой и учите законы.

— Законы, которых еще не понапридумывали? Да ты посмотри на хроноватую шкалу! — кожаный мужик завертел головой, высматривая боярыню, у которой хранилась за могучей пазухой его загадочная шкатулочка.

— Ваш документ и виза, — обратилась женщина к боярину.

— Кыш! — отвечал боярин, скрутив кукиш той же степени мощности, что бюст под кителем, и сунув это произведение женщине под нос.

За ее спиной образовался тускло-розовый овал. В нем зародился черный силуэт. Овал медленно гас, а силуэт, напротив обретал краски. Когда обрел — путешественники увидели мужчину средних лет с преогромными усами, одетого щеголевато — в сияющие сапоги, в мундир с блестящими пуговицами, перетянутый лакированными ремнями вдоль и поперек. На поясе мужчина имел кобуру с револьвером и шашку в ножнах, на голове — фуражку.

— Слава те Господи! — с чувством произнес мужчина и перекрестился. — Люди добрые, где тут расположение корпуса генерала Юденича? Я к нему с пакетом, дайте проводника.

Этот мужчина, по прозванию — поручик Голицын, как-то произвел хорошее впечатление на контролершу. Очевидно, дело было в усах. Она даже не жестяным, а человеческим голосом ответила о возможности прорваться без визы.

— Безвизовый режим только с две тыщи восьмого по две тысячи десятый двадцать первого века, в одну сторону, — сказала женщина. — А по мусульманскому, как там ее…

— Потому что туда никто не хочет! — воскликнул кожаный мужик. — Оттуда разбегались, как крысы, а туда — двойной бизоний хрен! Что там делать? Там какая-то такая финансовая пертурбация, что ее вручную не разгребанить. А в банки — кто ж нас пустит?

— Ага, мы из две тыщи восьмого, — сказал красноармеец. — Нас чертовым кризисом пришибло. Тут мы и поумнели. У Вадьки блинная накрылась, у меня — секс-шоп. А почему? А потому, что неправильно советскую власть строили. Если бы правильно — она бы еще продержалась, и на нас бы хватило!

— Я те дам советскую власть! — зарычал поручик Голицын. — Я сам из две тыщи восьмого! У меня диссер накрылся медным тазом и мимо американского гранта я пролетел! Восьмой!!! Кабы не ваша советская власть, его бы вообще не было!

— Ах ты белая кость!

— Ах ты мужик сиволапый!

Жертвы восьмого года схватились рубиться на саблях. Поручик оказался более ловок, чем красноармейцы, а, может, более зол.

— Ух ты! Бей их, бей! Бизонье дерьмо! — выкрикивал кожаный мужик. — Вот кого я с собой возьму Бизонью Мать добывать!

— Дураки, — угрюмо сказала контролерша. — Не хотела я дядю Васю с Абдуллой вызывать, а придется…

Красноармейцы запросили пощады.

— Вот только пленных мне сейчас недоставало, — вздохнул поручик. — Кадет, сторожи пленных.

Это относилось к кулинарному ученику.

Тут издалека донеслась строевая песня:

— Это что еще такое? — удивился Ванюшка. Вскоре стало ясно, что это такое. Из-за поворота показалась колонна — по четверо в ряд. Шли, печатая шаг, петровские гренадеры и ахтырские гусары, флибустьеры и комиссары, опричники Ивана Грозного и какие-то загадочные древнерусские князья. Поверх доломанов, мундиров и живописных лохмотьев у них были приколоты желтые кружки величиной с блюдце с буквой «К», пропечатанной шрифтом «Times New Roman». Знамя, на коем изображались решительно все виды оружия, сколько их накопилось со времен фараона Аменхотепа, было украшено таким же кружком, в поперечнике около метра.

— Что ж сия буквица означает? — спросил любознательный Илейка. — Принадлежность к полку, что ль? Так что ж то за полк, когда в него всякого сброда набрали? Ишь, у кого пищаль, у кого пистоля, у кого… что это он палками выделывает?..

— Я ему повыделываю, — сказала визовая контролерша. — Это он с нунчаками на англо-бурскую войну собрался. Я его знаю, он туда уже пятый, не то шестой раз бегает, все ему неймется… Визы! Визы предъявляйте!

— бодро пело воинство.

— «Ка» — килобайты! — закричал кожаный мужик. — Бизонами клянусь!

— «Ка» — каша, поди, — возразил Никишка. — Что ж еще?

А контролерша вставила в ухо какую-то фасолину с металлическим отливом и заговорила просительным бабьим голосом:

— Ой, дядь-Вась, это ты? Дядь-Вась, миленький, опять прут! Без виз, конечно! Да нет, не взвод — дивизия! Дядь-Вась?.. Да, да! А я уж с тобой рассчитаюсь! И закуску, да! Что? Поганую, поганую! Другая не возьмет! Дядь-Васенька, скорее, не удержу я их! Да, да! Как всегда — за гаражами, а я у контейнеров стою… Дядь-Вась, жду! Беги скорее!

Видимо, дядя Вася был где-то рядом. Он появился и встал на пути у воинства — классический дворник, немолодой, с неухоженной бородкой, в потасканной ушанке одним ухом кверху, в старой куртке с невразумительной эмблемой, в толстых штанах и резиновых сапогах. Рядом с ним был молодой черноглазый парень, настоящий восточный красавец, и держал он руках две метлы.

— Вот, учись, Абдуллашка, — сказал дядя Вася. — Помру — ты их гонять будешь. Вот, запоминай. Метла, которой мы улицу метем, — она обычная. А метла, которая для таких случаев, — она поганая.

— Па-га-на-йа, — старательно повторил помощник.

— Правильно. Вот я беру поганую метлу, и ты берешь поганую метлу… — у дяди Васи явно были педагогические способности, — и машем вот так, вот так…

— Ахти мне… — прошептал Илейка, первым заметивший перемену.

Дядя Вася с Абдуллой, принявшись махать, стали увеличиваться в размерах, и метла у каждого сделалась ростом с дерево. Толстые голые прутья ударили по воинству, и оно полетело назад — туда, откуда взялось. Работа шла быстро, и минуту спустя Абдулла по указаниями дяди Васи уже гонялся за красноармейцами, поручиком, кулинарным учеником и кожаным мужиком, разбегавшимися куда попало, как тараканы. Их в две метлы погнали за угол. Вскоре дядя Вася и Абдулла вернулись. С каждым шагом они уменьшались в размерах и, подойдя к контролерше, были уже совсем обыкновенные.

— И лезут, и лезут, и лезут, — твердила контролерша, — и лезут, и лезут…

— Так ты не будь дурой, донесение пиши, — посоветовал дядя Вася. — Дыру чтоб закрыли.

— Да не закроют они ее никогда. С виз-то знаешь сколько народу кормится?

— С визами, значит, пропустила бы?

— А что делать?

— Бутылка с тебя. Скажи, чтоб тебе хоть палку полицейскую выдали, резиновую. А то — женщина, одна, против этакой своры…

— Да теперь уж скажу!

Боярина с семейством Дядя Вася не тронул и Абдулле не велел.

— А с вами ничего не поделаешь, — сказал он. — Поганая метла — она против тех, кто физические законы нарушает. А в путешествии из прошлого в будущее нарушения нет. Вон сам я — каждую минуточку из прошлого в будущее двигаюсь. Так что — свободны. Пропусти их, Марь-Ванна.

— Ин ладно, — сказал, поклонившись в пояс, Ванюшка. — Батюшка, матушка! Пойдем далее — искать светлое царство государя Алексея Петровича!

Путешественники повлеклись вдаль — впереди шел Ванюшка, за ним Илейка, ведя за руку боярыню, потом — боярин, не желающий расставаться с долговязой, тощей и обалдевшей от страха девкой, а уж последним — Никишка.

— А че? — сам себя спросил дядя Вася. — Глядишь, и приживутся.