– Видите ли, коллега, – делился мыслью в культовой курилке известной московской библиотеки некто, весьма похожий на князя Кропоткина, глядя на тлеющую в лучах заката зубчатую московскую архитектуру за окном, – некоторые наивно полагают, что прошлое есть корни, питающие настоящее.

– Да-да, друг мой, – откликнулся слушающий его вполуха собеседник – сутулый бородатый господин, любивший эти стены, в которых некогда, в докомпьютерные времена, роилась шумная студенческая братия, – я отчетливо вижу это древо: с корнями, с мощным стволом, несущим живительные соки к робким трепещущим листьям, скрывающим до поры завязь грядущих плодов.

– Эк нагородили! Турусы на колесах… – поморщился первый и затянулся в два вдоха. – Ничто так не уводит от сути предмета, как его художественный образ, который есть дуролепица, и больше ничего.

– Да вы же первый и начали, господин хороший… – обиделся его собеседник.

– Каюсь: грешу излишней метафоричностью в речах. Следует избавляться от дурной привычки к образному мышлению. – Князь произвел неопределенный жест рукою. – А самое удивительное, милостивый государь, состоит в том, что прошлое не перестает меняться в человеческом сознании, и в таком измененном виде вторгается в настоящее, отчего возникает некая вторичная связь истории с современностью.

– Нечто в этом роде я уже встречал когда-то у китайцев, – мстительно заметил сутулый господин, похожий на великого химика.

– Но по здравом размышлении, – продолжал первый, оставив без ответа реплику собеседника, – и опираясь на факты, которые нам с вами, сударь, доподлинно известны, можно сказать, что все обстоит с точностью наоборот: это прошлое питается настоящим.

– Хм… А ведь верно! Как мне это самому не пришло в голову? Именно, что прошлое питается настоящим! – воскликнул собеседник, удивленный прозрением князя и обрадованный редкой, несвойственной тому в последнее время, ясностью формулировки.

Зимняя тьма сгустилась за окном курилки, и из смрадной городской черноты, дырявя толщу смога, устремились в ночную высь подсвеченные светодиодными лентами и дюралайтом зубья, зубцы и шпили московских крыш. И только Небесам, глядевшим в эту раззявленную пасть, было зримо явлено, как Щербатая Прорва перемалывала все, что в ней роилось, отрыгивая ядовитый выхлоп в ледяной космос; как по венам и артериям ее разбухшего тулова в одну сторону текло расплавленное золото, а в противоположную – кровь, и не могли Небеса обмануться, приняв златокровеносную систему зубастого города за потоки света передних автомобильных фар и кровавую юшку задних фонарей в транспортных руслах столицы.

– Почитывая исторические мемуары, авторы коих желали выгородить себя перед потомками, или роясь в архивных документах, подправленных ретивыми секретарями и спецслужбами, мороча друг друга легендами, сложенными слепыми боянами да глухими звонарихами, человечество тем самым извлекает прошлое из небытия в уже искаженном виде и, поселяя его в своей голове, питает своею кровью, циркулирующей через мозг, – развивал мысль князь. – Согласитесь, совершенно поразительно, что причина сущего буквально лезет в глаза, беззастенчиво дразнит кажущейся несуразицей, раздражает неформатом. А ведь если отнестись к этой причине со вниманием, которого она заслуживает, то и картина мира в одном, отдельно взятом, незаурядном городе станет выглядеть более цельной и правдоподобной. Но Москвича, живущего наскоро, волнует только прогноз погоды. Остальные события протекают в его сознании мутным потоком в строго очерченном Москвичом русле. У Москвича в голове, знаете ли, имеется такой специальный желобок… – Князь затянулся.

– Помилуйте, голубчик, к чему этот натурализм?

По опыту длительного общения, собеседник князя знал: главное – вовремя сбить его с мысли. И тогда появится шанс завершить беседу корректно, без потери лица и поножовщины.

– Это я к тому, что Москвичу недосуг разбираться в причинах тех или иных происходящих в Москве событий. Москвич уверен, что на то есть специальные службы со специально обученными людьми. Логика событийного ряда ускользает от Москвича, если ему эту логику не развернули на трех телеканалах, не прислали эсэмэской, не выставили на билборде или стартовой странице интернет-браузера. А между тем, – говорящий понизил голос и нехорошо улыбнулся, – если кто-то не видит логики в определенной последовательности событий, то это отнюдь не означает, что ее там нет вовсе. А означает только, что Москвич по какой-то неведомой причине ее не разглядел. А если бы и разглядел ненароком, то просто счел бы эту самую логику и напрашивающийся вывод абсурдными. И выкинул из головы.

– Всенепременно счел бы и выкинул, – кивнул собеседник, старательно избегая прений.

– Случайный же человек, заглянувший в Москву по житейской или служебной надобности, ужаснется картинке, выстроенной его сознанием или подсознанием к концу дня. И что-то такое, вдруг привидевшееся, будет беспокоить его перед сном, а потом еще томить в поезде, уносящем прочь от этого города. И к концу путешествия пазл сложится, и Случайный человек, ошеломленный простотой разгадки, не рискнет поделиться ею с другими случайными людьми. Во избежание… – закончил он почти шепотом, забычковал окурок и кивнул собеседнику, как бы благодаря за внимание.

Иногда Дмитрию Ивановичу хотелось спросить, что курит князь, но он находил такой вопрос вторжением в privacy и не позволял себе.

– Очень интересно, Петр Алексеевич. Вы бы записали для истории, а то ведь выйдете на воздух – опять позабудете.

– Да полноте, Дмитрий Иванович, кто ж рукописное читать теперь станет? – махнул рукой идеолог анархизма.

– Так и не надо рукописное! Кто говорит про рукописное? Сайт себе заведите или бложек. А я к вам трафик перенаправлять буду со своего. А то, поди, все на политических форумах подъедаетесь?

– Чем же там подъедаться, милостивый государь? Там все бесплотно, бестелесно. Одно благорастворение воздухов без изобилия плодов.

Князь помолчал, глядя на свои черные берцы, затянул потуже ремешок кожаного летного шлема, затем, отворив окно, забрался на широкий подоконник и с возгласом «Первый пошел!» неловко выпал в морозный декабрьский вечер. Невозможность обретения читательского билета – по причине отсутствия московской регистрации и абсурдности предъявления в группу приема и записи читателей Российской государственной библиотеки своего диплома Пажеского корпуса, хоть и с отличием, – не оставляла ему выбора. Так бывает: властитель дум миллионов не имеет ни малейшего шанса оформить себе читательский билет в библиотеку, на пыльных полках которой покоятся тома его произведений – плоды бессмертных дум.

Появившись на свет в одном из особняков тихих Пречистенских переулков, где жизнь, казалось, течет вне русла времени, князь, войдя в ум и созрев душою, озаботился возвращением фальшивой Пречистенки в честное лоно Чертолья и весьма в этом преуспел: с одна тысяча девятьсот двадцать первого года на протяжении семидесяти двух лет – в самые тоталитарные времена, что само по себе удивительно, – улица носила имя идеолога анархизма, вновь став заповедным местом, коим оно и было в начале времен. Заслуги князя в перекодировке Колыбели московского комьюнити по достоинству оценило его руководство, в результате чего и приобщило его светлость доподлинно. Но все в жизни этого непростого места повторяется циклично. Новая смертная власть оказалась святее Папы Римского и, перекрестившись на сорок сороков церквей, а также (чем черт не шутит?) трижды сплюнув через левое плечо, вновь объявила Чертолье пречистым. Освятила его одним только своим постановлением за порядковым номером и подписью.

И все-таки виделась Дмитрию Ивановичу в суждениях князя некая злонамеренная гипербола: и Москвич не так прост, хоть и затуркан, и Случайный человек не такой уж провидец, чтобы самую суть с налету разглядеть. Напротив, полагал Дмитрий Иванович, Случайный человек ЭТОГО никогда не заметит, а станет таращиться на Царь-пушку да на Царь-колокол, ну еще, пожалуй, по магазинам бегать. Да так растеряется, что ничего и не купит путного. И, отбросив философические экзерсисы князя, великий химик вновь обратился к приятностям. Ах, как же это хорошо, подумал он, увидев заглянувшего в курилку молодого человека, что любознательное юношество еще заходит в эти стены, пропитанные наукой и культурой! Юные и горячие студиозусы несут сюда свою плоть и кровь, не забывая и продолжая питать своих великих учителей… Он смахнул украдкой светлую слезу и вытер о дурно сидевший пиджак руку. С руками сего господина постоянно что-то происходило. Однажды, читая лекцию, он несколько раз отмахнулся от назойливой сентябрьской мухи, летавшей над кафедрой, и неожиданно поймал ее. Не прерывая лекции, а только изумившись лицом, Дмитрий Иванович сунул руку с мухой в карман сюртука и некоторое время решал, как ему выйти из неловкого положения. Аудитория, затаив дыхание, следила за рукою лектора, топорщившей карман. Выпускать муху было глупо и пораженчески, а держать в руке тоже глупо, да плюс к тому – щекотно. И когда господин лектор, совладав с собой, размазал муху пальцами по ладони, произведя при этом волнообразные движения поверхности кармана, заметные со стороны аудитории, впечатлительная барышня из первого ряда, зажавши рот ладонью, выскочила вон из аудитории.

А с князем у них и при жизни-то взаимопонимания не было. Слишком разное содержание химик и анархист вкладывали в понятие «реакция». Но мысль о том, что прошлое питается настоящим, без сомнения, заслуживала внимания.

Людям свойственно ошибаться. Как единолично, так и всем скопом. Людям свойственно стремление докапываться до скрытого и при этом не замечать очевидного. Возможно, вся эта история так и не стала бы достоянием общественности или приобрела бы со временем совсем другой окрас, если бы не прыткий корреспондент газеты «Московские слухи» Петр Передельский. Но таково назначение этой профессии: найти потаенное и обрушить его на головы ничего не подозревающих граждан.

Никакого продуманного плана у корреспондента сроду не водилось, и действовал он сумбурно и бессистемно, полагаясь лишь на подсказки окружающей среды. И, следует признать, среда не скупилась, преподнося ему немало сюрпризов. Взять хотя бы вчерашнее посещение Ленинки: заглянув в курилку в поисках знакомых, Передельский был поражен сходством стоявшего там мужика с Менделеевым. Словно с портрета сошел в школьном кабинете химии, подумал Передельский, не затрудняясь во внерабочее время сочинением свежих, нештампованных сравнений. И поскольку этот случай был не единственным – Передельскому и раньше доводилось в разных московских учреждениях встречать людей, похожих на известные исторические персонажи, – он наметил себе обязательно развить эту тему в какое-нибудь мистическое эссе.

Страх и смерть во все времена считались самым ходовым товаром на информационном рынке. На этой ниве и решил прославиться столичный журналист. И теперь профессиональные амбиции волокли его за шкирку на поиски мрачного эксклюзива в древние подмосковные каменоломни. В одной из них он, не без оснований, рассчитывал отыскать уникальный артефакт – тайный архив Вукола Ундольского, библиографа и библиофила, служившего в XIX веке в архиве Министерства юстиции и библиотекарем в Обществе истории и древностей российских. Упоминание об этом артефакте и схему с указанием места его схрона Передельский случайно обнаружил в бумагах князя Оболенского – близкого друга Вукола.

Не стоит думать, что Передельский был человеком не робкого десятка. Он конечно же боялся. Боялся безбашенного датого молодняка вечернего Подмосковья, боялся, что в каменоломнях он может встретиться если не с привидениями, то с бомжами и не успеть, так обидно не успеть увидеть свое имя в золотой десятке столичных профи. Сколько раз ему приходилось уносить ноги и спасать дорогую казенную технику! Но на сей раз корреспондент, помимо редакционной аппаратуры, был вооружен кайлом. Кайло придавало ему уверенности. Он отхлебывал из термоса обжигающий грог, изготовленный собственноручно, и чувствовал себя Индианой Джонсом в поисках Святого Грааля.

На берегу реки Рожайки, вода которой из-за ледяных ключей холодна в любое время года, в окрестностях деревни Редькино еще со времен Екатерины существовали три каменоломни. У Передельского имелась копия весьма подробной схемы, начертанной рукою Вукола. Правда, с тех пор местность могла претерпеть значительные изменения как в растительности, так и в строениях, но Петя верил в свою звезду и вдохновенно рысил по местам, известным своей «магической силой», в ожидании сенсационных находок и разоблачений. Первым объектом его расследований несколько лет назад намечалась Болотная площадь, где во времена Иоанна Грозного публично казнили колдуна по имени Элизий Бомелий. Приличные люди совершенно справедливо считали колдуна негодяем, чем, очевидно, и полюбился он царю-душегубу, снискав доступ к монаршему трону. Стоустая молва носила, что именно он склонил мрачного мизантропа – Иоанна Грозного к опричнине. Попав в окружение царя, Бомелий вошел во вкус придворной жизни: плел замысловатые интриги, оговаривал и отравлял бояр и участвовал в казнях, пока сам не попался на переписке с врагами. Вскоре Передельскому стало понятно, что эту грядку уже окучили до него. Но он не привык пасовать перед трудностями и вознамерился было заняться Царицыном, которому приписывали темное прошлое и подозрительное настоящее. До правления императрицы Екатерины это место именовалось Черной Грязью, и было заселено мигрантами из Румынии, или, как тогда ее называли, Валахии. Если верить легенде, попавшейся недавно Передельскому на глаза, то двухсотлетнее запустение Царицына было связано именно с происками одного валашского колдуна. Дело в том, что первоначально Екатерина поручила обустраивать парк архитектору Василию Баженову. Однако когда в будущем парке появились первые постройки, императрица повелела зодчему уничтожить свое творение. От обиды Баженов якобы обратился к валаху, на которого ему люди указали, и тот взялся сотворить в Царицыне «место пусто». Как известно, Большой дворец, выстроенный спустя некоторое время конкурентом Баженова, Матвеем Казаковым, постигла печальная участь: он сгинул в весьма подозрительном пожаре. В народе мгновенно пронесся слух, что проклятие валаха сработало. С тех пор, до самого строительства нового комплекса, место это считалось нечистым. Народишку там пропало немерено. И если бы не внезапное возрождение Царицына в виде попсового туристического объекта, Передельский обязательно замутил бы на эту тему что-нибудь драматическое.

Но с заброшенной каменоломней все должно было сложиться как надо. Со вчерашнего дня, с того момента, как пронырливому спецкору удалось сфотографировать в Ленинке схему Вукола Ундольского и наложить ее потом на фотографию местности со спутника, услужливо выданную ГУГЛом, сомнений у него не осталось. И теперь все внутри у него клокотало от нетерпения. Нужная точка была помечена на карте, а на месте требовалось отмотать тысячу локтей веревки от входа и найти в недрах древней каменоломни тайную метку в виде звезды. Но бывают находки, чреватые разрушением привычного мира.

После вонючей электрички, набитой хмурыми подмосковными обывателями, Передельский шел, утопая по колено в снегу, и глубоко дышал полной грудью, сличая местность с изученными накануне материалами. В далеком прошлом здесь находилось село Колычево, получившее в конце XVIII века ненадолго статус города и название Никитск. Административная фортуна этих мест менялась: статус то жаловали, то отбирали вновь, но назначение по-прежнему отображалось в символах: на гербе Никитска изображены были в желтом поле три белых камня. Никитские пещеры до конца не были исследованы спелеологами, но не по причине их непроходимости, а вследствие отсутствия средств и интереса.

Передельский по жизни страдал деревнефобией. С тех самых пор, как, испив мятного квасу в Тамбовской губернии, услышал от гостеприимных хозяев:

– Квас хороший, с гнидами!

Это потом уже ему объяснили, что «гниды» – это ржаная мука в квасе. Чем руководствовались селяне при поименовании продукта, осталось для Передельского загадкой.

А взять, к примеру, то же Колычево. На кол, что ли, сажали? Какую жуть, какое ругательство ни набери в поисковике, обязательно окажется названием русской деревни. Было дело – натерпелся страху в командировке на Вятщине: Корюгино, Злобинцы, Тупицыны, Конец, Бессолки, Кобели, Дряхловщина, Клочкино, Мочалище, Холуй, Бутырки, Дыряне, Воронье, Косые, Блохи, Рубцы – вот такая история с географией. Это ж сколько сказок сами собой складываются сразу в голове! И все – страшные.

После той командировки, покупая на Даниловском рынке соленые грузди и рыжики, собранные в дремучих Кировских лесах, Передельский, обливаясь слезами, закусывал ими рюмку водки, опрокинутую под раздумья о тяжелой и безрадостной доле селян, из поколения в поколение живущих в таких местах, которые и на конверте-то писать неловко. И, разомлев от водки, жалел русского селянина, который отчего-то пьет, как не в себя, и скоро совсем сойдет на нет. Придут в деревни крепкие фермеры, наймут упругих китайцев.

Доковыляв в кромешной тьме по сугробам до обозначенного на схеме места, Передельский воткнул у входа в каменоломню прихваченный из дома колышек от старой палатки, привязал к нему конец отмеренной загодя веревки и, кинув клубок за пазуху, шагнул в темный каменный зев. Припасенный фонарик, висевший на груди, освещал летучих мышей, битое стекло, пластиковые бутылки, мусор и испражнения. Журналист крепко сжимал в руках кайло, перехваченное в положение «товсь!». Чем глубже он продвигался, тем громче и беспокойней верещали и хлопали крыльями летучие мыши. Но чуйка подсказывала Передельскому, что главный враг в таких местах – человек. Когда веревка размоталась полностью, корреспондент «Московских слухов» стал сантиметр за сантиметром изучать стену подземелья по левую руку, как было указано в схеме. На глаза попадались только матерные слова и вполне современные граффити, из чего следовало, что каменный заповедник временами обитаем. Наконец он смог различить глубоко высеченную звезду на поверхности одной из плит этого загаженного лапидария. Звезда приходилась аккурат на левую глазницу черепа, вписанного креативным граффитчиком в поясной девичий портрет. Передельскому стало до дрожи в коленях неприятно, что сексапильные девичьи стати венчал омерзительный и неуместный череп. И вообще вся эта композиция с древней звездой в современной черной глазнице вызвала в нем горячее желание покончить с ней разом. Плиту, согласно инструкции, следовало разбить, и Передельский, сфотографировав прежде в нескольких ракурсах объект целиком и звезду в режиме макросъемки, ринулся лупить кайлом что было сил. С третьего удара каменная плита с мерзким граффити разлетелась в мелкие брызги, как будто кайло попало в точку напряжения, и явила нишу, в которой журналист увидел глиняную емкость с залитой сургучом крышкой. Под сводами каменоломни пронесся чей-то горестный вздох, в темные недра метнулась неясная тень и растворилась во мраке. В тот же миг журналист чуть не оглох от высокочастотного мышиного писка. Передельский не верил своим глазам. Но, как говаривал его прадед, красный командир, вспоминая порубленных шашкой врагов, глаза боятся, а руки делают. Руки корреспондента лихорадочно делали снимок за снимком, затем схватили кувшин и запихнули его за пазуху.

Нахлобучив капюшон и прижимая к животу найденный артефакт, Передельский бросился к выходу сквозь ультразвуковое плотное мышиное месиво.

Дома Передельский погрузился в изучение архива. С трудом продирался он сквозь «яти» и архаичный канцелярский слог ветхих рукописных страниц, и каждая строка повергала его в шок, объясняя ему то, что давно казалось нелогичным и нескладным. А теперь вдруг обрело смысл, мотив, повод, причину и скрытую пружину сегодняшнего развития событий и положения дел. И такая вдруг ясность снизошла на Передельского, и такой ужас обуял его от этой леденящей ясности, что стало понятно: он попал. И как бы ни закончилась история с архивом, ему лично – молодому и почти красивому, хорошему человеку и блистательному, но неоцененному профессионалу, живым из этой истории не выбраться. Единственное, что могло его спасти, – это как можно более скорый эфир на рейтинговом канале и деньги, чтобы после эфира унести ноги быстро-быстро и далеко-далеко.

Несмотря на поздний час, Передельский решил сделать пару судьбоносных звонков, а потом поужинать и лечь наконец спать, чтобы этот странный день поскорее закончился.

Сладкая мечта о «Москве для москвичей» родилась еще в библейской голове основателя Москвы – Мосоха, именуемого в комьюнити по-домашнему Дедом. Но то ли патриарх так и не смог придумать способ ее реализации, то ли ему не хватило политической воли, то ли вмешались чьи-то злые козни – в общем, затея с треском провалилась. Возможно, именно это обстоятельство – крах идеи – и послужило истинной причиной его добровольного ухода. Не каждый в столь почтенном возрасте сможет достойно пережить подобный конфуз – немочь, препятствующую свершениям. А без свершений и идеалов что за жизнь?

Морозным воскресным утром у заброшенного КПП недостроенного корпуса лосиноостровской Кремлевки выл приблудившийся волк. Эхо разносило вой по старому подземелью и гулко отзывалось в бункере неясного назначения, частично заполненного грунтовыми водами. Висевшие на ржавых балках летучие мыши тревожно всхлипывали кожаными крыльцами. Когда-то на месте кремлевской больницы простиралась Ельницкая пустошь и хлюпало болото. Помимо хлябей, здесь зарастало быльем старое стрельбище, земляные валы которого по сию пору высились недалеко от больничного недостроя и наводили заплутавших граждан на мысль о неком загадочном непреодолимом рубеже. До недавнего времени больница числилась засекреченным объектом и отсутствовала на картах Москвы.

Ближе к полудню люди в черных костюмах от Kiton предъявили больничным охранникам из «Легиона» бумагу с перламутровой голограммой, побудив их к штатным действиям: ответственный палец вдавил нужную кнопку, и автоматические ворота, укомплектованные полной гаммой охранных аксессуаров, с респектабельным урчанием поползли вдоль каменного забора. Кортеж сизых мерседесовских пульманов и гелендвагенов, сопровождавших реанимобиль, бесшумно вытек с территории больницы в образовавшийся проем и, набирая обороты, устремился к древнему сердцу столицы.

Зима восходила к кульпе, требуя положенных зрелищ и жертвоприношений. Ранний сумрак пожирал окрестности Кремля, стирая привычные контуры знаковых архитектурных форм. Сбавив скорость, кортеж шелестел по Пречистенской набережной. Над храмом Христа Спасителя кружило слетевшееся, казалось, со всей Москвы воронье. Почти человечьи крики птиц перекрывали техногенный шум мегаполиса. Подобно черным звездам зависали они высоко над гламурным новоделом, а потом черным дождем пролились вдруг на его купола, облепили, превратив их в одно мгновение из золотых в черные. Словно погасили.

Прощание добровольно уходящих с Чертольем было для комьюнити такой же традицией, как посещение Воробьевых гор на свадьбах москвичей. Кортеж выписывал затейливые кренделя по старым Арбатским переулкам: миновал Чертольский, отметив на здании Фонда мира приспущенный флаг Москвы с повязанными вверху древка черными траурными лентами с золотыми звездами, по Сивцеву Вражку доехал до сталинской высотки, посигналил длинно, свернул в Денежный переулок присной памяти Государева монетного двора, посигналил еще раз, коротко, у дома № 9/5, в котором квартировал Фонд «За выживание и развитие человечества», и, ускоряясь, взял курс на запад.

С давних пор о Пречистенке неслась дурная слава, и называли это место в народе Чертольем, пока в середине XIV века не отмолили его монахини Алексеевской женской обители. Но спустя четыреста лет, в 1839 году, император Николай Павлович, проигравший Дядьке это место в карты – московская недвижимость уже тогда входила в сферу Дядькиных интересов, – был вынужден построить на месте Алексеевского женского монастыря храм во имя Христа Спасителя. Это был самый замысловатый Дядькин ход, поскольку он тогда еще не решил, что делать с выигрышем, и оставил это решение на потом. Николай Павлович долго мучился поводом, пока не вспомнил о строительстве храма, замороженном вследствие расхищения средств. Тогда он объявил новый конкурс и указал новое место для возведения объекта, согнав монашек с насиженного и намоленного пристанища. Осерчавшая игуменья, покидая с монашками монастырь, прокляла это место, наказав, что ничего здесь святого никогда больше не будет, а будет опять Чертолье – чертям раздолье. Проклятие не заставило себя долго ждать. Грянула революция, и храм был взорван в 1931 году по приказу Сталина, получившего приличные отступные от Дядьки, который обещал ему «порешать вопросы» с местом в Мавзолее, возведенном накануне. На руинах храма соорудили бассейн «Москва», сразу же вошедший в холдинг ЗАО МОСКВА.

Нынешний же новодел имел к вере весьма отдаленное и даже сомнительное отношение, являясь, по сути, специальным храмом-сейфом, а также – головным офисом холдинга ЗАО МОСКВА: там располагалась его пиар-служба, хотя затевался он членами московского комьюнити исключительно ради парковки на подведомственной территории.

Председатель правления Фонда «За выживание и развитие человечества» любил воскресные домашние обеды в обществе очередной молодой жены, коих он обильно уснащал гламуром в виде украшений из Алмазного фонда, отображал в глянце, а потом использовал по назначению во всех смыслах, кроме пошлой бытовухи. Для бытовухи у председателя имелась обслуга. Обеды, приготовленные поваром, выписанным специально из Прованса по рекомендации старого товарища по бурсе, председатель откушивал с чувством, с толком, с расстановкой. Салат из подмосковного разнотравья бодрил, хорошо сочетался с белым сухим вином из Умбрии и охлажденной отварной осетриной. После буйабеса из морского скорпиона, приправленного шафраном, апельсиновой цедрой и фенхелем, повар Шарль, коего председатель именовал Карлушей, подал мясное горячее. И тут бы сосредоточиться Святославу Рувимовичу на котлетке «Маришаль», но рука отчего-то сама потянулась к пульту телевизора.

Канал, назначенный оппозиционным, потчевал зрителей московскими новостями. Речь шла об очередном пикете, проводимом обществом «Старая Москва»:

– «Сотрудники Москомнаследия отказались пустить пикетчиков на территорию двора комитета, поэтому основная часть акции прошла под аркой дома № 19 по Пятницкой улице, в котором и располагается комитет. Спустя полчаса после начала акции на место пикета прибыли сотрудники милиции и потребовали освободить арку здания Москомнаследия. Все время, пока проходил пикет, на протестующих оказывалось давление со стороны сотрудников комитета, представителей префектуры и сотрудников милиции…» – вещала милая девушка, которой, по разумению Святослава Рувимовича, самое правильное было бы рожать людишек да печь пироги. Пироги председатель любил безмерно. Особенно с вязигой. Но прочую отечественную кухню отвергал за ее избыточность во всем – боролся с соблазном и собственным весом, который давно перевалил за все мыслимые пределы и стал серьезно осложнять жизнь: появилась одышка, да и просто стало тяжело себя носить.

От грустных размышлений о весе председателя отвлек кадр, от которого он поперхнулся котлеткой: корреспондент вел репортаж с Пречистенской набережной, указывая рукой на храм Христа Спасителя с куполами, облепленными черными птицами. Такого зрелища Москва еще не видела. Ни старая, ни новая.

И в довершение гнусной картинки в студии возник вчерашний ночной собеседник Фофудьина – крученый пацан, корреспондент «Московских слухов», прощелыга и хвастун, которого Святослав Рувимович ни в грош не ставил и терпеть не мог. Был он, по мнению председателя, хамом и выскочкой, который пытался сделать себе имя на теме борьбы за сохранение архитектурных памятников старой Москвы и грезил пробиться в десятку самых известных журналюг, чтобы получить возможность продавать себя подороже. Но, несмотря на все ухищрения, имя его по-прежнему замыкало тыщатриставосемнадцатку московского пула. От выступления Передельского Фофудьин окончательно утратил аппетит и даже занемог. Председатель уже и думать забыл о полуночном телефонном разговоре, более похожем на ночной кошмар, от которого существовало только одно надежное средство: хороший завтрак.

Меж тем борзый писака, несмотря на запрет Фофудьина, восседал теперь в студии и в ликующем мажоре наставшего наконец своего звездного часа вещал о том, как в результате многолетней кропотливой работы над изучением исторической застройки Москвы он нашел в бумагах Оболенского, который в свое время был в Москве директором главного архива Министерства иностранных дел, указание на то место, где хранился ранее неизвестный архив Вукола Ундольского – библиофила и собирателя древних рукописей, жившего долгое время в доме князя. И вот не далее как вчера он, Передельский, обнаружил в указанном месте этот артефакт – поразительную рукопись. Даже при первом поверхностном ознакомлении, на основании некоторых графических символов, можно предположить, что речь в рукописи идет о…

Где-то во чреве Святослава Рувимовича сиротски булькнуло и заныло. И в этот момент изображение пропало с плазменного экрана. А через несколько секунд появилось извещение о технических неполадках на канале.

– Идиот! – с чувством выдохнул побледневший председатель и, не отрывая глаз от пустого экрана, словно опасаясь, что гибельная по своим последствиям картинка возникнет вновь, стал шарить рукой по столу в поисках телефона.

– Что творится! Что творится! – восклицал председатель, не попадая по нужным клавишам.

Еще бы – не творилось! Это раньше плоть гнездилась по домам. А теперь она живет не в доме, а в информационном поле. И в поле том не васильки да лютики, не рожь да ковыли, а плевелы избыточных знаний: изнанка политической жизни, катастрофы и катаклизмы, чиновные безобразия, плотские утехи известных персон – все, что раньше почиталось тайным, заполонило теперь это мерзкое поле, возделываемое целой армией ньюсмейкеров и их обслугой – пиарщиками. И больше на этом поле ничего не растет, не колосится. Да и плоть уже как будто питается не хлебом, а информацией, запивая ее остывшим чаем или теплым пивом, не отходя от экрана. Оттого портится. А информационное поле все чаще превращается в поле брани, усыпанное поверженными противниками, кои становятся добычей воронов, навсегда выпадая из рациона членов комьюнити.

Над перекрытым Кутузовским проспектом повисла невероятная для мегаполиса тишина. Жизнь замерла во всех своих проявлениях: ветер не прошумит, птица не вспорхнет. Но пять минут щемящего безмолвия взорвались вдруг нарастающим рокочущим прибоем: по проспекту, во всю его ширь, неслась сизая кавалькада с гелендвагенами по краям, пульманом и реанимобилем внутри. Водитель реанимобиля, вцепившись в руль, оторопело смотрел на приборы и на свою ногу, не чувствующую педаль газа. Даже при проектировании в эту машину не закладывалась такая скорость.

В кармане Дядьки, задремавшего было на заднем сиденье пульмана, зазвонил телефон.

– Элизий, дражайший, приветствую! – заблеял из трубки взволнованный голос председателя. – Похоже, у нас проблемы. Вы даже представить себе не можете их масштаб!

– Не истерите, Фофудьин, – отозвался Дядька, шевеля острыми стрелками усов. Безымянный палец его правой руки, державшей телефон, был украшен перстнем-печаткой со звездой. – После того, что умер Мосох, что еще можно назвать проблемой? Приезжайте в Горки, изложите внятно.

– Как… Мосох умер?! Господин Бомелий, что вы такое несете?! – обмер председатель.

– А так! Захотел и умер. Утратил интерес. Решил добровольно уйти.

Если бы председатель имел возможность видеть в этот момент своего собеседника, он был бы крайне удивлен: ничего подобающего случаю лицо Дядьки не выражало – ни скорби, ни огорчения.

– Но как же так? Как такое может быть?

– Как-как… А как такое можно пить? Разве ж это – натурпродукт? Разбодяжили джанк-фудом так, что там уже не органика, а сплошные присадки. Красители, консерванты, улучшители вкуса… Кто-нибудь взял на себя труд сравнить продукт с эталонным глотком? Полста лет вакансию порциониста-хранителя закрыть не можем!

– Ну, батенька… Мы же как-то приспосабливаемся. Надо ж понимать – все, что течет, все меняется! – лопотал растерянно председатель.

– Это раньше думали, что все, что мы собой представляем, создано нашими мыслями, а теперь говорят: «Ты есть то, что ты ешь».

– То есть это из-за еды, а не по идеологическим соображениям? – уточнил Святослав Рувимович, словно эта информация могла что-нибудь изменить в сути происходящего.

– Дорогой мой, ну кто ж теперь по идеологическим причинам себя жизни лишает? Теперь по идеологическим соображениям в Лондон сваливают.

– В общем, одно к одному, одно к одному… Ах, как это некстати, как некстати… – бормотал Фофудьин, собираясь спешно.

Пролетев беспрепятственно через центр Москвы, сизый конвой двинулся на запад, в направлении Рублевского шоссе, удивляя прижатых к обочинам очевидцев золотыми звездами на черном фоне вместо номеров. Согнав с дороги кортеж вице-премьера, пронеслись под мигалками по снежному крошеву, произведя даже на видавших виды фэсэошников, дежуривших в «стакане», должное впечатление.

– Видал перцев? А, ты ж молодой еще.

– А что за странные номера? Смотри, как нефтяного вице-премьера подвинули.

– Они и не таких двигают. Министра МВД тоже как-то раз в канаву загнали.

– Гонишь…

– Отвечаю!

– А нашего?

– Хорош болтать. Не все, что видишь, сможешь понять. Привыкай к службе, – строго осадил сослуживца старшой.

Наконец кавалькада достигла Горок и въехала в ворота особняка. Два доктора с помощью давешних гвардейцев в «Китон» выкатили из реанимобиля носилки с Дедом, подключенным к портативному прибору, стоящему в изголовье. К бледному, в старческих пигментных пятнах лбу черными пиявками присосались клеммы. Но вся эта хитроумная конструкция – шедевр инженерно-медицинской мысли – уже ничего не могла изменить в ходе истории.

– Я бы все-таки рекомендовал воспользоваться услугами нашего персонала. Больному требуется круглосуточный уход, – увещевал бритый под ноль доктор старшего сопровождающего, пока гвардейцы торжественно возносили на руках каталку, поднимаясь по мраморным ступеням.

В недрах особняка царил полумрак, процессия остановилась. Тусклый зимний свет проникал в помещение лишь через звездообразное отверстие в потолке. А когда глаза стали различать контуры предметов, доктора увидели прямо под отверстием разверстый гроб, инкрустированный черным турмалином, покоящийся на золотом орудийном лафете в фойе таких размеров, кои трудно было заподозрить, глядя на особняк снаружи. В гробу на лиловом атласе валялся кот, который, увидев каталку с Дедом, тут же освободил место. Но далеко не ушел, а примостился у лафета и затеял вылизываться.

У бритого стало дергаться левое веко, а второй доктор, с седеющей шевелюрой, оглянулся на старшего сопровождения и искательно заглянул ему в глаза.

Воскресенье – «беговой» день. Скрижаль, золотом по мрамору начертанная в сознании Внука. Веха, отделяющая предыдущую череду праздных будней от последующей. В первом часу пополудни он выглянул в окно, отодвинув плотную шелковую завесу, поежился и накинул поверх джемпера, из-под которого торчала модная в этом сезоне приталенная рубашка, куртку из меха опоссума, купленную третьего дня в Третьяковском проезде. Уар частенько наведывался туда по давно укоренившейся привычке: еще до революции Дед покупал там у Габю ювелирные изделия для своих любовниц, а сам Внук – швейцарские часы, каждый механизм которых имел номер и пробу, выдаваемую пробирной палатой лучшим из лучших. Один такой экземпляр, с четырьмя полукаратными бриллиантами на корпусе, и сейчас украшал его запястье, вызывая в клубных тусовках острую зависть золотой молодежи столицы. Внук небрежно повязал шею шарфом, изобразив «французский» узел, и спустился в паркинг. Бросив на переднее сиденье своего сизого Bugatti свежий номер журнала «Сноб», выехал на поверхность Пречистенки, поглядывая окрест.

Столько снега намело, что по Москве впору было передвигаться на собаках. Оливковолицые немосковские дворники устроили окладную охоту на зиму. Москва обнесена их яркими жилетами, словно флажками. Шкряб-шкряб – соскребают они зиму с тротуаров. Из грубых нечистых свитеров торчат худые выи. Лица – скорбные. Боярыни закуклились в шубы. У понаехавших девчонок коленки звонко бьются друг об дружку. Колосятся без шапок наэлектризованные морозом волосы беспечных граждан. Колко стынут сопли в носу. Копошатся человечки без всякого смысла, радуются чему-то, не слыша обратного отсчета.

Внук вырулил за ворота своего особняка и неожиданно был прижат к бордюру сизым клином Дядькиных гелендвагенов, сопровождавших реанимобиль. Конвой просквозил со свистом по Пречистенке. Внук хотел было выругаться, да вспомнил, что перед бегами нельзя.

Настоящий игрок – это мешок суеверий. Какой ногой переступить через порог, какую руку при этом держать в кармане, что напевать, с кем первым поздороваться… В «беговой» день Внук совершал раз и навсегда заведенный ритуал: подъезжал к ипподрому исключительно со стороны Второго Боткинского проезда, мыча для бодрости навязший хит из «Травиаты» – «Застольную», с левой ноги входил в правое крыло здания, украшенное торжественным портиком, напоминающим Бранденбургские ворота, по ампирной лестнице поднимался в зал, где делают ставки, ставил на третью лошадь в списке заявленных на заезд и только после заезда шел к старому знакомому конюху. При всей строгости соблюдения алгоритма, он не выигрывал почти никогда. Просто ритуал возвращал стройность мыслей его сознанию и рациональность поступкам после хаотичных и большей частью бесцельных перемещений в пространстве и во времени, представлявших собой некий замкнутый круг, но никогда не спираль.

В воскресенье в тринадцать часов разыгрывался традиционный ежегодный Приз в честь Дня Конституции России для лошадей четырех лет и старшего возраста рысистых пород. Никакого азарта Внук давно не чувствовал. Откровенно скучая, оглядывал трибуны в поисках знакомых лиц и размышлял над тем, какое отношение лошади имеют к Конституции. Вяло поприветствовал подсевшего к нему старого знакомого – маклера.

– Ну что? – спросил маклер.

– Не прет, – пожаловался Внук.

В первом гите Внуков фаворит выиграл «полголовы» у сильного соперника, а во втором гите оказался лишь четвертым. Найдя такой результат вполне закономерным, Внук отправился к Пантелеичу. Старый конюх, впрочем весьма хорошо выглядящий, давно уже не интересовался фортуной Внука.

– Эх, разве ж это бега?.. – вздыхал Пантелеич. – Вот кабы, как Москва-река встанет, пустить по льду тройки, как раньше! Между Москворецким и Большим Каменным мостами. Да где там… Помните, как Лаптев явился в лаптях с онучами, на простых дровнях, сбруя из мочала, а самого Караулова обставил? То-то толпа ревела…

– Я уж и сам не знаю, зачем хожу. На лошадок поглядеть разве что, – ответил Внук и, попрощавшись с конюхом, пошел к машине, набирая любимый вот уже две недели номер телефона.

– Мышка моя, ты где? А что делаешь? С фрикадельками? И что, ты его будешь сейчас есть? Какая пастораль… Прямо до слез… Я заеду за тобой скоро, не скучай. – Он блаженно улыбнулся, сел в машину и двинулся в сторону Арбата.

Свернув с Нового Арбата на Гоголевский бульвар, Уар доехал до Большого Афанасьевского, припарковался там и пешком отправился в салон-магазин подведомственного комьюнити Московского ювелирного завода. Продавцы при его появлении мгновенно вытянулись в струнку, администратор резво подсуетился с креслом.

– А что у нас нынче из изумрудов поспело? – строго осведомился Внук.

– Вот, извольте взглянуть: изумруд – в шестнадцать карат, вправленный в лилию белого золота, имеет предназначение пирсинга для пупка, – доложил администратор.

Уар поморщился. Он был консервативен во всем, что касалось ювелирных изделий, и предпочитал руководствоваться собственными представлениями о хорошем вкусе и весьма полезным чувством меры.

– Любезный, давайте обойдемся без китчухи и излишеств.

Тотчас же ему вынесли руки Венеры Милосской, унизанные всевозможными ювелирными изделиями. Осмотрев украшения, он остановил свой выбор на перстне с изумрудом огранки «ашер», имеющем форму многоярусного квадрата. «Ашер», по мнению Уара, позволял владельцу выглядеть элегантным, совмещая старомодный шарм с современными ограночными технологиями для формирования ослепительной бриллианции. К тому же имя Ашера приятно щекотало его нервы Главной Тайной комьюнити.

Продавец, демонстрируя безудержное рвение, нанизал выбранный Внуком перстень на белый нефритовый палец, партию которых комьюнити выменяло на рис у китайского императора в изгнании в годы китайской культурной революции. С тех пор пальцы служили элементом упаковки колец для акционеров холдинга ЗАО МОСКВА. Далее палец был с почестями возложен на подушечку из розовой тафты внутри перламутровой раковины-футляра, закрывающегося на две черные жемчужины, футляр, в свою очередь, помещен в черный замшевый кисетик, обильно забрызганный рубиновой крошкой. Уар бросил покупку в карман меховой куртки и протянул для оплаты черную карту с высеченной звездой. Персонал ювелирного салона склонил головы.

Его сиятельство граф Растопчин уже давно перестал печалиться от того, что довелось ему когда-то вляпаться в историю Москвы пропитанным дымом пожарищ. Размышляя о поджоге, он постепенно пришел к мысли, что делал это исключительно из патриотических соображений. Ну а как же еще? Будучи главнокомандующим Москвы, он истово собирал пожертвования на ее оборону, поскольку городская казна была им же самим неосмотрительно расхищена. Выпускал лубочные картинки, призывал обитателей Первопрестолькой лечь костьми и не уступать ни пяди… Но поскольку москвичи не послушались, граф, как мог, лично создавал трудности неприятелю. Но неблагодарные потомки не оценили. И это больно ранило.

А между тем иначе и быть не могло. Растопчин служил растопчой, или, как бы сейчас сказали, истопником, еще у Василия Темного, и, следовательно, на роду ему было написано растапливать да поджигать. То есть был он пироманом по призванию и по профессии. Так сказать, и по любви, и по работе. Но московское комьюнити, вовремя разглядев враждебного поджигателя, приобщило стервеца доподлинно, и теперь он поджигал Москву исключительно для пользы дела. Неоднократно Дядьке и Параклисиарху приходилось отбивать и отмазывать московского растопника у разъяренных огнеборцев, которые ставили даже капканы на него у дома в Пожарском переулке, как на дикого зверя.

Получив в холдинге ЗАО МОСКВА пост Главного Риелтора Москвы, Растопчин проникся новой миссией. Он стал Мастером Расчистки. Стратегическая задача риелторов, как ее понимал сиятельный, состояла в замене непотребной комьюнити нечистой плоти на чистую, в увеличении ее удельного веса, а также в уплотнении стратегического ресурса органики на один квадратный метр жилой и нежилой площади Первопрестольной. И московское строительство полезло вверх, под самые небеса. Граф рулил инвестиционными проектами и риелторскими конторами. Удалял непотребную плоть из центра Москвы, из старых особняков, расчищал и воздвигал. Каждый московский проект непременно и в первую очередь поступал к нему на визирование.

Нежилой фонд был изобретением Главного Риелтора Москвы – Растопчина. Граф оказался большим мастером сепарировать недвижимость по характеру потребления. Он прекрасно понимал, что если отдавать недвижимость под многомиллионные очереди нечистой публики, потребляющей колбасу, то никакая ПРА в итоге не светит. Деньги на ветер. Как из живого он делал неживое, так с легкостью из жилого – нежилое. Впрочем, горит жилое и нежилое одинаково ярко и зрелищно.

Войдя в азарт, Растопчин, как кот, метил Москву. Самым крупным из недавних достижений графа стало преображение Манежной площади, которую он расчищал с 1931 года. Некогда вонючее «чрево Москвы» кишело крысами. Лавки, торговые ряды и трактиры снабжали москвичей дичью, рыбой, птицей, поставляли снедь в трактиры и рестораны. Обсчет и обвес покупателей были безобидной шалостью по сравнению с главным бичом – ужасающей антисанитарией, которая расползалась во все стороны в виде бочек с тухлятиной, гниющими шкурами и потрохами. Даже Голицынские и Троекуровские палаты были превращены в «склады», а на самом деле – загажены нечистотами.

Растопчин имел виды и строил планы на подземелье и поверхность Москвы. В 1990-х годах при его непосредственном участии под Манежной площадью вырос крупный подземный торговый комплекс «Охотный ряд». Первоначально конкурс на лучший проект реконструкции площади выиграла архитектурная мастерская Б. Улькина. Но кто такой в масштабах вечности этот Б. Улькин, если за дело берутся бессмертные? Граф подсуетился, и площадь была реконструирована по проекту, предложенному холдингом ЗАО МОСКВА: каскад фонтанов в Александровском саду, входящий в состав торгового комплекса «Охотный ряд», сооружен был в охранной зоне объекта всемирного наследия – Московского Кремля. По мнению некоторых искусствоведов и архитектурных критиков, строительство «Охотного ряда» практически уничтожило Манежную площадь. Но разве дано смертным критикам постичь грандиозность замыслов и фееричность их воплощения бессмертными? Впрочем, и бессмертных конечный результат не совсем устроил, оттого пришлось подправлять – спалить Манеж и перестроить его заново, начинив подземелье в соответствии с новыми задачами. Бюджетные деньги хлестали тогда через край, и комьюнити по мере сил помогало московским властям в их освоении. К тому же волны благорасположенной органики в определенным образом выстроенном подземелье выносили на поверхность отсепарированный выхлоп агрессии, притягивающий беспорядки на Манежную площадь. Значение имели, конечно, не сами беспорядки, а сгустки плоти – носители оных беспорядков. Так происходило со всеми подобными объектами холдинга ЗАО МОСКВА, оснащенными сепараторами: подземный позитив оборачивался наземным негативом.

Массивную фигуру Главного Риелтора Первопрестольной украшала цепь с брелоком в виде зажигалки и внушительной связкой ключей от Москвы и ее недвижимости. Этим серым утром он не обходил дозором подведомственную территорию, а сидел в своем кабинете за массивным столом мореного дуба, над которым красовался плакат по технике безопасности:

ПЕРЕД ВЫПАЛОМ ДАЙ СИГНАЛ И УКРОЙСЯ В БЕЗОПАСНОМ МЕСТЕ!

По другую сторону стола разворачивал цветные обертки, обнажая крупный предмет квадратной формы, элегантный господин, известный в свое время как Петер Карл Фаберже. Вскоре из оберток показался резной ящик с круглыми ячейками, из которых торчали искусно выполненные яйца, переходившие в глубине ящика в основания для печатей разных ведомств с двуглавыми орлами.

– Все несетесь, Карл Густавович? – похохатывал хозяин кабинета, с очевидным удовольствием исследуя яйца.

– А чего ж мне не нестись, коли спрос есть? – отвечал ювелир.

– Несушка вы моя! – умилялся граф. – Вот ведь, что значит настоящий мастер своего дела: из самого простого – да вот хоть бы и из печатей – непременно шедевр выйдет! Таких яиц к завтраку мне еще не подавали! Зато теперь я смогу по мере надобности брать за яйца и Москомимущество, и мэрию, и Моссовет, и БТИ, и налоговую инспекцию с ее же полицией.

– А это, извольте видеть, МВД с таможней. У них яйца исключительно бриллиантовые, огранки «кушон» и «люцер». А просто резать печати – это мне скучно-с.

Карл Густавович подумал, что и он раньше только государю императору такие яйца к завтраку подавал, но не стал озвучивать, хотя и пожаловался Главному Риелтору:

– А спрос растет год от года: только выскочит какой прыщ на голой заднице России, так ему непременно сразу яйца Фаберже и подавай. А где ж на всех напастись? Вот и приходится… Все пальцы уже стер об них, окаянных! – Ювелир предъявил графу ладони, на которых без труда читались обнаженные кости фаланг пальцев. – Иногда, верите ли, хочется нанять Ивана Выродкова да заказать ему отстрел прямо по московскому списку Форбс.

– Господь с вами, голубчик! Кого тогда потреблять будем? Вы их лучше яйцами закидывайте.

Растопчин вынул, примеряясь, яйцо мэрии Москвы. Расписанное драгоценными эмалями, словно на Пасху, красно-белыми башенками в псевдоготическом московском стиле, в руку оно ложилось охотно, плотно прилегая к ладони.

– А вот кого пострелял бы, так это археологов с их маниакальным стремлением к исследованию культурных слоев под сгоревшими объектами. Тоже мне, культурные, – сетовал Риелтор, – подумаешь, печку или колодец нарыли. Я плевал двести лет тому назад в этот колодец, и то никакой ностальгии не испытываю. Но теперь-то уж держитесь, землеройки ученые! – потряс он зеленым яйцом Москомнаследия, выполненным в технике перегородчатой эмали с кракелюрами под старину и благородной патиной на перегородках.

Тепло простившись с ювелиром, Растопчин взялся за телефон. Перед Новым годом у Главного Риелтора наступало горячее время: он активно закупал пиротехнику у китайцев и исследовал Садовое кольцо на предмет нерентабельных квадратных метров.

Император проснулся с дурным предчувствием и неприятным привкусом во рту.

– Пля!.. – выдохнул он, посмотрев на часы. Проспать собеседование в интересующей его конторе, где пахло большими непыльными деньгами, было непростительным раздолбайством.

Почему-то Императору никогда не удавалось начать день с хорошего слова. Просыпался он в последнее время поздно, когда в квартире уже никого не было, а говорить самому себе «доброе утро» представлялось ему первым звонком шизофрении. Да и поводов к хорошему слову с утра давно уже не случалось: ни одна байда приключится, так другая. Вот и теперь ни принять душ, ни позавтракать Император уже не успевал. Наскоро почистив зубы и сбрызнув лицо, он влез в куртку с капюшоном, спадавшим на нос, и выскочил во двор. Смахнув рукавом снег с доставшегося по случаю битого в гонках «ниссана», Император помчался в сторону старого Арбата. Он хорошо понимал, какие деньги крутятся в столице, и изо всех сил старался нащупать жилу. Он системно тралил столичные фонды, пытаясь вщемить в мейнстрим свою тощую задницу.

Вообще-то Император мечтал о карьере ресторанного критика на телевидении или в глянцевом журнале. Прежде всего, потому, что ему перманентно очень хотелось есть. Должность же ресторанного критика, по его прикидкам, должна была решить вопрос пропитания раз и навсегда. Но, как выяснилось, одного только чувства голода для обретения этой прекрасной профессии недостаточно. А лицом для телевидения и пером для журнала он, к своему удивлению, не вышел. Поэтому Император возлагал большие надежды на разнообразные фонды, деятельность которых виделась ему туманной для общественности и необременительной для персонала.

История, как обычно, ничему не учит, а приносится в жертву текущему моменту и сложившимся обстоятельствам. Машенька, или как ее называли дома – Марья Моревна, была девочкой московской, влюбленной в этот город, в его дух и ландшафт. Москва на ее недолгой памяти претерпела такие разительные перемены, что девушка зачастую не узнавала места своего детства. Казалось, что на старую Москву идет целенаправленная охота. Из расщелин городского пейзажа вылущиваются призраки былой, дореволюционной жизни. Недрогнувшей рукой из старых купеческих особняков и дворянских усадеб вырывается сердце. Волк рядится в овечью шкуру и пожирает всю отару – дом за домом. Сопротивленцев инвестиционная инквизиция сжигает, как еретиков. И на их пепелище вырастают, как чертополох, высотки бизнес-центров, похожие на водонапорные башни для лучшей циркуляции крови экономики.

Бабушка часто рассказывала Маше истории из старой московской жизни. Она была заядлой театралкой, входила в кружок «центровой» московской интеллигентской среды: посещала тогдашние модные места столицы, где сиживала с поэтами и художниками, с читающей и пишущей столичной публикой. Бабушка собирала московские «преданья старины глубокой» и рассказывала их внучке. Больше некому было. Родители Маши погибли при странных обстоятельствах. А теперь умерла и бабушка, едва дожив до блистательной защиты дипломной работы внучки. Наверное, она держалась, пока внучке была нужна ее помощь и поддержка, а увидев в Марье серьезного дипломированного специалиста в области экономики, она решила, что теперь внучка справится и сама. Новая психологическая установка сработала самым прямолинейным образом: сформулировав тезу, бабушка легла спать и больше не проснулась.

Девушке тогда показалось, что уходящая натура старой Москвы уносит с собой всех, кто ее любил, ценил и защищал. Она отняла у Маши всех ее близких. И Марья Моревна разлюбила старую Москву и полюбила новую, со всем ее хайтеком и гламуром. Будучи экономистом, она теперь оценивала архитектурные объекты исключительно с точки зрения их прибыльности: сколько можно снять с каждого квадратного метра. Это ничего, что «снимала» пока не она. Девушка твердо верила, что придет и ее час. Эта уверенность позволила ей занять перспективную и хорошо оплачиваемую должность в крупной строительной компании и мстить Москве за утрату семьи.

– Как ты думаешь, – спрашивала она подругу, – что в жизни и работе самое главное?

– Любовь? – пыталась угадать ход мыслей Маши подруга.

– У тебя опять служебный роман? Очередная «настольная книга»? Тебя же просто используют! – сердилась на подругу Маша.

– А может, это я их использую? – пыталась отбиться подруга.

– Как бы там ни было, Люся, но запомни: в жизни и работе главное – личностная эффективность!

Люся не верила и не пыталась вникать в этот заговор менеджеров среднего звена, но вежливо кивала головой, не желая расстраивать подругу. Она полагала, что от женщины следует ждать не эффективности, а эффектности. А Маша шла к заветной, но сокрытой до поры цели, которую несло в себе это заклинание, и чувствовала, что рано или поздно оно преподнесет ей неслыханные дивиденды.

Рабочий понедельник не задался с самого утра. Вместо хотя бы пары добрых слов, на которые Маша рассчитывала, отправляя начальству по электронке в пятницу тщательнейшим образом обсчитанный проект, она сегодня получила нагоняй от директрисы департамента за то, что он был подан не в надлежащем виде. Проект начальству следует подавать распечатанным и переплетенным, снабженным привлекательной тематической обложкой, непременно с логотипом корпорации. А без этого – где же корпоративная культура? Где, мать вашу, этикет и реверанс?

Оборудование офиса исчерпывалось необходимым. Обстановка поддерживалась строго деловой. Хозяева бизнеса хорошо помнили завет патриарха маркетинга о том, что развал дела начинается с хорошо оборудованного офиса с местами для рекреации. Когда-то они начинали в Питере, что называется, «на коленке», но стараниями комьюнити были вовлечены в строительный бизнес Первопрестольной с целью возведения высоток бизнес-центров. Местные застройщики в те времена еще очень зависели от мнения несносной общественности, возражающей против высотного строительства в центре Москвы. Пришлым же эти метания были не свойственны, и дряхлеющие архитектурные реликвии не повергали их в священный трепет.

Коллеги впряглись в своей обычной манере. Гнобить девушку, которую они считали выскочкой и не ровней себе, было их излюбленным занятием. К тому же они прекрасно видели, как она работает, чувствовали ее карьерный потенциал и понимали, что эта по все статьям серая мышь может вскоре их запросто обскакать. После произведенной в отделе кадров разведки коллеги установили, что за сироткой-отличницей никто не стоит, никакого покровителя – устроителя ее, девушкиной, судьбы. Надо было срочно от нее избавляться. А пока время от времени разряжать на ней накопившуюся отрицательную энергию.

– Детка, – оглядывала ее с головы до ног миниатюрная особа еще ельцинского призыва по прозвищу Мини, – тебе не говорили, что уважающая себя женщина не то что кофт в гардеробе не имеет, а даже слова такого в лексиконе? Правильная одежда называется «кардиган» и выглядит соответственно.

– А «маникюр» – это обработка ногтей, а не просто перекраска, – добавила другая, предъявляя свои холеные ручки с французским маникюром.

– Я в Pango одеваюсь – демократичная европейская марка, – попыталась отбиться Машенька.

Девицы заржали.

– Все Pango шьется в Мьянме. Ты на карте такое найдешь?

– Как была «подавалкой», так ею и осталась… – намекнула на студенческие заработки Маши официанткой в кафе зашедшая развлечься таким нехитрым образом секретарша.

– Я кредит за «форд» выплачиваю, – напомнила Марья обиженно.

– За машину или за весь завод? – давились девицы.

Маша не стала отвечать. Она закончила распечатку проекта и отправилась к техникам, чтобы переплести его, еще не подозревая, как далеко зайдет сегодня интрига «милых» коллег, которые сразу после того, как за ней закрылась дверь, принялись выстраивать план.

Дождавшись перерыва на обед, девицы отчалили в любимое кафе, громко обсуждая меню предстоящей трапезы, а Машенька, освежив губы блеском, спустилась в паркинг.

Она любила свою машину, как любят подружку: не знала, кому следует больше доверять – себе или ей. Более чем скромный водительский стаж провоцировал иногда у нее приступы паники, особенно когда пешеходы возникали перед машиной в неположенных местах и на критическом расстоянии.

«Она ж, дура, давит!» – говорил о машине инструктор.

Действительно, попробуй удержи полторы тонны! Да еще на скользкой дороге.

Девушка жалела свою машину, старалась не ездить в такую вредную для железа погоду, к тому же до места ее работы можно было дойти пешком или проехать одну остановку на метро. А сегодня утром она почувствовала, что соскучилась по своей любимой машинке, и решила дать ей возможность «подышать». Машенька пристегнулась, повернула ключ зажигания, нажала на газ и резво стартовала. Она уже почти выскочила на финишную прямую паркинга, но неожиданно слева сорвалась со своего места ей наперерез машина белобрысой Мини, и Маше пришлось резко выкрутить руль вправо, в результате чего поездка закончилась, едва начавшись, – «Форд-фокус» влип в подпорную колонну. Смачный хруст и зловещий скрежет металла резанули сознание девушки кучей надвигающихся проблем, а подушка безопасности в оплату спасения сняла тщательно наложенный макияж. Мини, победно маякнув задними фонарями, унеслась прочь.

Выкарабкавшись из разбитой машины, Машенька не могла прийти в себя от изумления и обиды. Так далеко коллеги еще не заходили. Чего следует ждать дальше? Гильотину в дверях? Гюрзу в сумочке? Цианистый калий в чае?

Едва сдерживая слезы, девушка выполнила все положенные в таких случаях действия и отправилась в кафе, до которого можно было дойти пешком. По дороге она думала о том, что жизнь с повреждением машины не кончается и что она больше не доставит удовольствия офисным стервам своим унылым видом. А вот не будет она думать о разбитой машине! Она будет радоваться жизни назло всем. Тем более что вот уже две недели у нее был для этого реальный повод, вспомнив о котором Машенька улыбнулась. Теплый комочек шевельнулся в груди, ей даже стало жарко. Она расстегнула верхнюю пуговицу дубленки и в этот момент краем глаз заметила, что за ней из сизого «хаммера» наблюдает немолодой господин в светозащитных очках.

Сегодня в Coffee Bean на Пятницкой собирали пожертвования «На отмену понедельника». Об этом посетителей извещала надпись на мятой алюминиевой кружке, стоявшей на стойке.

– Они меня разорят, – со смешком пожаловалась Маша своей подружке и бросила в кружку мелочь. – На прошлой неделе собирали на поддержание поголовья сумчатого волка на Суматре. Ты не в курсе, на Суматре действительно водятся сумчатые волки?

– Им виднее. Тут же неместные студенты из МГИМО подрабатывают. Вон тот Буратино, – указала она на вихрастого, длинноносого, улыбчивого паренька, давящего апельсиновый фреш, – по-португальски с клиентом говорил. Сама слышала. Наверное, образовательный ценз в общепите для обслуги повысили.

– Не иначе… – засмеялась Маша, вспомнив, что пару недель назад здесь собирали пожертвования «Зине Вяткиной на сдачу зачета по гидравлике».

– А мне больше понравилось: «На кофточку с глубоким вырезом для Лиды», – поделилась подружка.

Слово «кофточка» напомнило Машеньке о сегодняшнем злополучном рабочем утре и повергло в уныние.

Девушки дождались заказанного эспрессо с «Шантили» и устроились за столиком у французского окна с подушками и видом на строительные леса, уже год опоясывающие храм напротив кафе. Машенька любила это заведение за его особую атмосферу, как ей казалось, европейскую. В углу, вальяжно расположившись на диванчике, молодой куртуазный репетитор учил барышню немецкому. «Дас ист фантастиш!» Здесь было его постоянное рабочее место. Очередная галерея современной живописи на стенах кафе, куда полотна, похоже, отбирались по принципу: «главное – не портить наш интерьер», ждала своих ценителей и покупателей. Да, пожалуй, Coffee Bean можно было назвать «атмосферным» местечком.

– Вот кольцо вчера подарил. – Машенька предъявила руку, на которой красовался чистейшей воды крупный изумруд.

– Ого! Предложение, что ли, уже сделал? Помолвка? – недоверчиво поинтересовалась подруга. – Такой подарок ведь что-то должен означать?

– Да не то чтобы… Слов никаких таких не говорил. Надел просто на палец, – пожала плечами Маша.

Девушки налегли на десерт.

– Рассказывай. Что за сказочный принц? Где можно в наше время бедной девушке с принцем познакомиться? – тормошила Машу подружка, допивая кофе.

– Ты не поверишь – в метро! – усмехнулась Машенька, восстанавливая съеденный блеск на губах. – До сих пор не могу понять, как он туда попал. Может, заблудился?

– А я думала, что сейчас приличные девушки в пробках знакомятся.

– Короче, слушай.

За пределами распластавшегося низко по земле Чертолья Москва набухала, амбициозно вспучивалась под небеса. Плоть пульсировала в венах и артериях метро, дразня живым теплом. За пару недель до описываемых событий Внука занесло под вечер на Большую Полянку. Появился в его расписании некий забавный аттракцион «единения с народом». Когда-то Внук любил столоваться на Пасху, предоставлявшую вполне легитимную возможность для поцелуев с любым, кто понравится. Предпасхальные дни радовали мажорной суетой и скоплениями чистой публики. Сытые франтихи толклись в модных лавках, примеряя розовые капуцины, щеголи покупали пассиям перчатки с тиснеными сердечками. Так что это была не просто трапеза, а веселое времяпрепровождение. Но с тех пор как в Москве построили метро, это место стало основным накопителем органики. Толкотня у эскалаторов и в вагонах способствовала превращению метро в общепит для акционеров холдинга ЗАО МОСКВА. В этом содержалась некоторая доля риска, потому что запросто можно было нарваться на иногороднюю плоть. Но обострившееся обоняние безошибочно улавливало специфический запах реликтовой формулы чистой московской органики.

Среди разношерстной толпы члены комьюнити без труда вычисляли своих и старались застолбить за собой определенные станции, чтобы не пересекаться. В отличие от прочих москвичей, любивших совместные многолюдные застолья, акционеры холдинга ЗАО МОСКВА столовались сугубо индивидуально.

В нужном месте Внук оказался раньше, чем следовало. Он по привычке касался пальцами крохотного, едва заметного чужому глазу, бриллианта в мочке левого уха, напоминавшего ему о былой возлюбленной – его невосполнимой потере. Он знал, что она так и не полюбила его. Она словно разгадала его природу – и отвергла. Теперь же бриллианты в ухе носили все кому не лень – из тех, кто мог себе их позволить. И они ровным счетом ничего не означали, кроме моды.

Он терпеливо ждал, когда пробьет его час, и глядел по сторонам. Под козырьком входа в книжный магазин ему на глаза попались несколько основательных вазонов. В один была вправлена железная урна, из другого торчала кривая елка, третий служил пепельницей. Внук достал пачку Treasurer. Поглядывая на часы, подкурил от Zippo, купленной им на Ebay в 1933 году за восемнадцать тысяч восемьсот долларов и случайно сегодня обнаруженной в кармашке несессера. Так бывало уже не раз: вещи надолго пропадали, а потом возникали вновь уже на каком-то следующем круге. Жили, можно сказать, своей отдельной жизнью. Повертев в пальцах раритетную зажигалку, Уар решил, что непременно подарит ее Растопчину – порадует старика.

Курить на морозце оказалось как-то особенно сладко. Он затягивался и с новым внезапным интересом обозревал давно знакомую, веками исхоженную и изъезженную улицу. Табун разномастных скакунов отдыхал от седоков, уткнувшись бамперами в бордюр. Bugatti Внука выглядел в этом ряду Тадж-Махалом среди лачуг. На противоположной стороне улицы, прямо напротив книжного магазина, виднелось безжизненное старое пожарное депо, зажатое двумя особняками – его ровесниками. Так и вековали они, стоя плечом к плечу, поддерживая друг друга. Судя по узким и низким, по современным меркам, воротам депо, поместиться в «стойлах» могли только конные линейки с бочками воды, обвешанными ведрами и баграми. Впрочем, пожарное депо было уже относительно новым, просто вызвало воспоминания: как заливался истерично сигнальный колокол на каланче, с которой Москва была видна как на ладони, взлетали шары, обозначавшие род и степень опасности пожара, как неслась по улицам четверка воронежских рыже-белых битюгов пожарного обоза, как содрогались булыжники мостовой и звенели стекла в окнах. Уар находил забавным, что московскую пожарную команду создал граф Растопчин. Во искупление, должно быть…

Милые сердцу Уара воспоминания были прерваны появлением откровенно помойного кота, который замер, изготовясь к прыжку, нервно подрагивая хвостом и глядя на молодого человека желтыми гипнотическими глазами хищника. Внук ощутил пробежавший вдоль позвоночника знакомый холодок. Взяв себя в руки, он точным броском отправил сигарету в урну и вошел в магазин.

В книжном колыхалась тихая, солидная толчея. Продавцы спешили сделать новую выкладку только что изданного нового романа культового писателя. Самые нетерпеливые читатели подхватывали книгу прямо с тележки. Книга, за которой пришел Уар, не вызывала такого ажиотажа и была оформлена строго и буднично. На нее никто не обращал внимания. Он бы и сам прошел мимо, если бы не крючковатый палец старого книжного червя, ткнувший в корешок прямо перед его носом: «БРАНДМАЙОРСКИЕ КОМАНДЫ. ИЗ ИСТОРИИ ПОЖАРНОГО ДЕЛА В МОСКВЕ». Книжка была издана лет десять назад. Странно, что завалялась на полке. Запах типографской краски, к огорчению Уара, отсутствовал начисто. Листать книгу было неудобно, он даже порезался о тонкий срез листа и сунул порезанный палец в рот. Но тут книга неожиданным образом распалась, как будто кто-то уже читал ее и разглаживал ладонью разворот. На раскрывшейся странице Внук увидел давнее, знакомое:

«В 6 часов вечера загорелось в одном доме, в сенях, как говорили, от варки варенья. Дом был деревянный, и его вмиг охватило огнем. Не прошло и часа, как горела уже вся улица. Поднялась буря, пожар разгорался все сильнее и сильнее, и к полуночи пылало 165 домов, то и дело оглушительно рушились горящие постройки. Вскоре пламя перекинулось на дегтярный двор с тысячью пудов дегтя в бочках, по земле рекою потек горящий деготь. А воды для тушения поблизости не оказалось, и пока ездили на пруды, огонь охватил еще несколько квадратных верст этой части города. Пепел наполнил весь воздух, словно из вулкана, а льющийся деготь, сало и разные масла представляли нечто вроде лавы».

Он вспомнил то зарево, что наблюдали они с маменькой более суток с высокого хребта Варварки, подивился, что так живы воспоминания, оплатил покупку и вышел на морозный воздух.

– Молодой человек, – услышал он за спиной, – а метро отсюда далеко?

Обернувшись, Внук увидел двух крепко сцепившихся, чтобы не растянуться на гололеде, женщин. Шапки, шарфы, поднятые воротники и поднятые плечи. Да еще и под пальто наверняка полно всего «поддето». Схожесть черт лица и приличная разница в возрасте женщин выдавали в них мать и дочь. У младшей над шарфом белела полосочка гладкой шейки. И чего их всех несет в Москву? Сидели бы по домам, подумал Уар и заставил себя отвести взгляд.

– Не далеко. Москва вообще город маленький, – усмехнулся он и показал рукой в сторону станции «Полянка».

Посмотрел на часы: до ожидаемого часа пик оставалось не так много времени. Народец уже вовсю валил в метро. Внук пошел вслед за толпой, сглатывая поминутно слюну. Стараясь не смотреть по сторонам, чтобы не расстраиваться от вида всевозможных гадких шапок и шарфов, он реагировал на тепло, исходившее от пассажиров, когда они, спустившись в подземку, снимали капюшоны и разматывали шарфы. Он шел на тепло их загривков.

Насытившись, Уар собирался вернуться на Большую Полянку, где оставил машину. Его клонило в сон, и он уже предвкушал, как вздремнет часок-другой, как вдруг… Откуда возникает это волнение? Из предчувствия? Из готовности к встрече? Из ожидания ее?

Уар был эстетом высшей пробы. Его притягивала гармония – редкий зверь в общественном транспорте столицы. Но волосы этой девушки были так изысканно, бесстыдно и маняще подняты над лилейной шейкой, что напомнили Уару женские портреты Китагавы Утамаро. За несколько лет художник в поисках гармонии умудрился запечатлеть почти всех хорошеньких женщин Эдо, выявив множество нюансов в одном только ракурсе прихотливых линий спины-плеч-шеи-затылка. Внук словно видел перед собой графический лист. Девушка стояла на эскалаторе ступенькой выше. Совершенство очертаний розового ушка с каплей жемчуга под мочкой, стройность и безупречность линии шеи и теплого затылка с тяжелым пучком небрежно заколотых волос увлекли его за собой, словно сель, мчащийся с гор. Он, можно сказать, был фанатом безупречности. И, как капризное дитя, возжелал присвоить сей шедевр. Украсить им свою жизнь. С первого взгляда обращенных на него больших серых изумленных глаз он понял, что она даже не догадывается, в чем ее прелесть и предназначение. Хотя ее царственная осанка говорила об уверенности в себе. Эта девушка всем своим обликом так не похожа была на тех, кто ходил по улицам этого города, и сулила ему новые, доселе не вкушаемые радости. Доселе неведомые. Что еще осталось для него неведомым? Чем мог он скрасить свои монохромные постылые будни, до краев залитые осточертевшим гламуром? Но маленькое темное пятнышко на серой радужке ее левого глаза поведало ему больше, чем резюме или рентгеновский снимок. Пятнышко, которое простые смертные могли бы счесть изъяном, сулило ему понимание, отдохновение и блаженство. Эта девушка должна принадлежать ему. Он обернет ее тело в подобающие одежды, плеснет брызгами сапфиров, окропит бриллиантовой росой. Это его, несомненно, развлечет. А потом он сделает ее такой, как он сам. И тогда темное пятнышко разольется по всей радужке и навсегда изменит ее цвет. Может быть, именно ей суждено унять боль его трагической потери? Излечить его вот уже почти сто лет кровоточившую рану… Рана затянется, потом покроется шершавыми струпьями, и, возможно, он будет жить дальше, не думая о добровольном уходе.

Девушке словно передалось его волнение. Ощутив легкое дыхание на своей шее, там, где волосы подобраны вверх и прихвачены зажимом, она оглянулась и забыла все на свете от этого взгляда – такого глубокого и влекущего, как вечность. Она никогда не встречала таких мужчин. То есть она догадывалась об их существовании, но они входили в категорию «принцев», что исключало точки пересечения в реальной жизни. Он не походил ни на одного из ее знакомых. Ни внешностью, ни повадкой. С первого взгляда она угадала в нем некую инородность. Другой, недостижимый статус. Она не запомнила его одежду, просто он в ней был безупречно органичен. От него исходил тонкий изысканный аромат, который хотелось вдыхать бесконечно. Какой он… Ах, какой он… Зачем он дышал ей в точеную белую шейку? Почему не отвел глаз, когда она обернулась? Он удерживал ее взглядом, пока лента эскалатора поднимала их на поверхность ничего не подозревающей Москвы, в которой уже произошло это таинство взаимного притяжения двух душ, еще пять минут назад не подозревавших о существовании друг друга. Астрономы тем вечером дивились неожиданному внеплановому параду планет, а войска ПВО были приведены в боевую готовность по причине наличия ярко-красной полосы, рассекшей небо над столицей.

Они вышли из метро так же молча, боясь расплескать это пьянящее состояние, не будучи в силах ни заговорить, ни расстаться. И лишь у машины он взял ее за руку и усадил в салон.

Она, конечно, слышала такое слово – «комфорт». И даже иногда употребляла его. Так туземцы называют одеждой свою набедренную повязку. И вдруг ей приоткрылся истинный смысл давно знакомого слова. И смысл оказался совсем другим. В этот момент она осознала, что «комфорт» – это любовь. Те, кто придумал и сделал эту машину, любили ее, неведомую им девушку из далекой заснеженной Москвы. И готовили эту машину к встрече с ней.

Уар не спешил. Ему вот уже несколько веков некуда было спешить. Они стояли в пробке, и он держал ее теплую руку в своей – холодной. И Машеньке захотелось его отогреть. Всем своим теплом. Всей своей горячечной нежностью.

Посетителей в Coffee Bean прибывало с каждой минутой, но девушки никак не могли расстаться. Одна спешила поделиться с самой близкой подругой крутыми изменениями в своей сиротской доле, а другая, ее подруга Люся по прозвищу Фру-Фру, – кобылистая девица с мелированной челкой, без конца спадающей ей на левый глаз, – не могла прийти в себя от изумления и требовала все новых подробностей.

– И куда в конце концов поехали? К тебе или к нему?

– К нему. Знаешь, он ведь даже не спрашивал меня ни о чем. Как будто видел насквозь. Как будто что-то такое про меня понял, чего я и сама про себя не знаю. Что-то прямо звенело между нами, такое было напряжение.

Подруга Люся, воздев бровки домиком, качала головой.

– Заехали мы в паркинг под одним из старых особняков на Пречистенке. То есть оболочка-то старая, хоть и отреставрированная, а внутри… ну не знаю… Букингемский дворец… Поднялись на лифте. Ты бы видела этот лифт… Вошли в апартаменты. Внутреннее пространство как бы не имеет четких границ. Никаких клетушек, просторные внутренние помещения. Бескрайние…

– Я не понимаю, какой смысл в таких понтах, если сходить за чашкой чаю – километры наматывать надо по квартире?

– Я, кстати, тоже удивилась. А он сказал, что жизнь в маленьком пространстве, в клетушках, приводит к камерному мышлению. Я, правда, не спросила, что он имел в виду. Что люди начинают мыслить тюремными категориями?

– Может, он имел в виду, что локально мыслить будут?

– Как это?

– Ну, единовременно – только об одном предмете. Или только о видимом предмете.

Маша посмотрела на подругу с беспокойством.

– Ладно, проехали…

– Да, стены задрапированы лиловым шелком. А по шелкам этим – картины. Совершенно удивительные, я таких не видела. Понятно, что подлинники. И вообще: черный потолок, белый клавесин… Канделябры. Он провел меня между ножей…

– Каких ножей, как провел?!

– Между обыкновенных. За руку. Там ножички торчали всюду. Весь дворцовый паркет ими утыкан и двери…

– Ой! И ты не испугалась?

– Я спросила, почему везде торчат ножи. Он сказал, что с детства любит в ножички играть. Некоторые в дартс играют, а он – в ножички.

– Ну так, а в доме-то зачем же? Жалко же паркет…

– Люсь, представь, если бы он эти ножички швырял на улице… А вообще, там работал дизайнер такого класса, какой «Квартирному вопросу» и не снился.

– Да ты не залипай на интерьере. Дальше-то что было? – взмолилась подруга.

– А дальше – сама не пойму.

– Как это? Что делали-то?

– Он меня раздевал. Долго и красиво. Понимаешь, процесс такой. При этом я не испытывала никакой неловкости. Возложил на огромное овальное ложе, откуда-то возникли шампанское, щербет, виноград, еще что-то незнакомое, похожее на канифоль.

– Может, имбирь засахаренный?

– Может. И стал смотреть, как я это пью и ем. Да, музыка оперная звучала. «Норма», кажется. Он проводил пальцами по моей шее, плечам, бедрам. Говорил, что я – дивная. Кстати, он сложен, как танцовщик. И бледен, словно высечен из мрамора… прости за пафос. Хотя, может, это из-за освещения показалось?

– Ну, дальше!

– А дальше я уснула под его ласки. Сама не понимаю, как это могло произойти. Устала за день, наверное… Проснулась утром, одна. На шее – звезда на цепочке. Оделась. Даже не помню: было что-то между нами или не было. На работу пора, а еще домой заскочить надо – переодеться. И главное, понимаю, что все бы отдала, чтобы увидеть его еще раз. Вдруг открывается дверь, заходит человек. На обслугу не похож – одет больно дорого. Говорит, что меня ждет завтрак, а потом он отвезет меня, куда скажу. И хочу спросить, где мой… и понимаю, что даже имени не знаю. Потому что имя мне было совершенно неважно. Как будто оно все равно бы ничего не объяснило.

– Ну так за две недели-то выяснила что-нибудь?

– Конкретного – ничего, – покачала головой Машенька. – Я вообще не понимаю, что происходит. На следующий день он ждал меня у выхода из метро. Если б не ждал, я бы, наверное, умерла. Или заболела тяжело. И повез в Третьяковский проезд.

– Офигеть… – выдохнула подруга.

– Да, он сам выбирал мне одежду. Медленно, тщательно. Будто рисовал по мне кистью. Только куда я в этом могу пойти? На работу? У нас жесткий дресс-код. А в том, что он выбрал, только фотографироваться в «глянец».

Маша касалась перстня на пальце, крутила его, возможно, с непривычки, а может, и от желания материализовать в эту минуту то странное, что происходило с ней в последние две недели. Подруга следила за ее пальцами как завороженная.

– Тем вечером мы поехали в оперу. Слушали концертную версию «Идоменея» Моцарта.

– Вау… хотя понятно, что не в кино. Слушай, а может, он извращенец? Или импотент? Замещает одно другим…

– Не знаю, что и думать. Засыпает подарками. Ничего от меня не требует. Просто чтобы рядом была. Любуется мной, как редкой вещью. Говорит, что я должна принадлежать ему. Так я же не против! Только нехорошие предчувствия у меня. Обращается со мной, как с китайской вазой эпохи Мин. А я его руки на себе почувствовать хочу! Крепкие! А не взмах крыла бабочки. Я не фарфоровая и не хрустальная! Сжал бы до хруста!

– Так скажи ему!

– Не могу. Язык не поворачивается. Меня не научили обращаться с мужчинами. Только предохраняться.

Люся посмотрела на подругу с сочувствием. Но делиться собственным опытом не сочла возможным.

– А вчера повез в ночной клуб. Я о таком даже от наших понторылых офисных стерв не слышала. Да и названия там вроде не было. Где-то рядом с Кремлем. Просто заехали в паркинг, а оттуда прямо в ложу поднялись. Кругом вроде медийные лица, усыпанные с головы до ног бриллиантами. В атриуме у пилона танцевала изумительно красивая пара. Хотя, ты знаешь, было похоже, что завсегдатаям все это уже прискучило. Они обсмотрели друг друга, обсудили, и говорить им больше было не о чем. Не поездками же хвастаться… Мне кажется, что их бы завело, если бы снаружи к окнам приникали прохожие, пожирая их глазами и умирая от зависти. А в полночь он отрубился. Я так испугалась! Его куда-то унесли, а меня отвезли домой. И еще мне показалось, что пилон был золотой.

– Может, он отравился чем-нибудь? – простодушно предположила подруга.

– Люся, включи мозги: в клубе с барной стойкой из оникса и золотым пилоном нельзя ничем отравиться. Да и не ел он ничего. Только шампанское пил. Так шампанское это и я пила. Нет, тут что-то другое.

– Наркоман, может?

– Не знаю даже. Он все время куда-то отходил. Вроде встречался с кем-то. Но постоянно был у меня на виду. Ничего такого. Перекинется с кем-нибудь парой слов, чмокнет, и – адью. Ладно, мне пора. Кобры уже не знают, к чему еще придраться. Заели совсем. Представляешь, автоподставу мне сегодня устроили. Машину из-за них разбила.

– Да ты что?! Ужас! ГИБДД хоть вызвала?

– Вызвала. Только что толку? – пожала плечами Маша. – Там только я и опора. И ни одного свидетеля. Пойди докажи, что подстава была… Страховщики занимаются.

Девушки вышли из кафе в грязные снежные московские хляби.

– Маш, в паркинге камеры видеонаблюдения должны быть.

– Ой, я как-то не подумала…

– Ладно, ты же умная. «Плешка» с красным дипломом – это, считай, знак качества на сером веществе. Разберешься как-нибудь, – утешила Машеньку подруга, и девушки, придерживая капюшоны на ветру, распрощались на Кадашевской набережной.

Персонал клуба, прекрасно осведомленный о привычках своих завсегдатаев, приводил клиента в чувство самыми высокотехнологичными методами. На то был врач, коего клуб содержал во избежание скандалов: клиент не должен был отдать концы вследствие каких бы то ни было излишеств прямо в клубе. Кабинет врача представлял собой настоящую реанимационную с самым современным оборудованием, которого не то что в стране, в Москве еще не было. Этот «уголок здоровья» появился в клубе благодаря известному меценату, озабоченному состоянием здоровья и характером времяпрепровождения своих отпрысков, которых ему никак не удавалось сбагрить в Лондон, чтобы они поучились там чему-нибудь полезному. Юнцы прилетали, зависали в Fabric или The End, а потом, протрезвев в участке и поняв, что дальше придется шевелиться самим, ехали в Хитроу и ближайшим бортом возвращались домой.

Полдень застал Внука в «уголке здоровья» под системой, через трубки которой в его организм капала бурая жидкость из флакона. В специальной камере при температуре минус восемнадцать градусов хранилась еще и «голубая кровь» – знаменитый перфторан, стоивший жизни его изобретателю. Бедняга повесился, затравленный руководством, а дальнейшие клинические испытания препарата были запрещены, несмотря на положительные результаты. Тем не менее каждые две недели – срок хранения препарата – запас возобновлялся. Дело в том, что чистая публика, поднятая на ноги и возвращенная к жизни перфтораном, не годилась больше к употреблению членами комьюнити. И именно комьюнити приложило тогда руку к его запрещению. Но для некоторых все же были сделаны поблажки.

Доктор смотрел на руку Уара с тонометром-напульсником и с тревогой фиксировал бесконечный «Error» на дисплее. Клиент между тем дышал ровно. Спал, иногда причмокивая во сне.

– Ничего не понимаю… – бормотал доктор, воровато поглядывая на лицо пациента. Смирившись наконец с безрезультатностью своих усилий, он перестал давить на кнопку электронного прибора. Намотав манжетку тонометра на собственное запястье, проверил – прибор выдавал достоверный результат.

Наконец пациент открыл глаза, стал отчетливо различать рубиновый крест с полумесяцем над дверью, платиновую оправу очков доктора и спросил, который теперь час.

– Полдень, – констатировал доктор.

Внук наморщил лоб, пытаясь припомнить сегодняшний расклад.

– Вас повезут или желаете сами сесть за руль? – поинтересовался доктор.

– Кучера с форейтором найму… Ну что за допрос, любезный? – поморщился Внук.

– Тогда извольте еще часок полежать ровненько, – огласил приговор доктор.

– Належался, – коротко ответил Внук, вынул иглу из вены, лизнул внутренний сгиб локтя, отказавшись от пластыря. Доктор нажал кнопку звонка. Девушка в униформе внесла вешалку с отглаженной сорочкой Van Laak. Уар полагал, что правильный клуб должен быть осведомлен о предпочтениях своих клиентов. Он сел на реанимационном столе, свесил ноги и откинул простыню, обнажив на левой стороне груди тату в форме летучей мыши. Доктор с беспокойством смотрел на синеватый оттенок кожи пациента и его набухшие вены.

– Э-э-э… а давайте-ка я давленьице вам измерю?

Рука доктора потянулась к тонометру, в глазах читался исследовательский зуд.

– А давайте-ка не давайте, – жестко осек доктора Внук.

– Как вам будет угодно, – огорченно вздохнул и послушно сложил лапки на груди доктор, хорошо помнивший, за какие таланты и на какое жалованье его пристроили работать в это заведение.

Осмотрев себя, Внук обратился к девушке:

– А исподнее?

– Непременно, – ответила та, наскоро изобразив книксен, и подала клиенту упаковку белья «Альберто Мазотти» и пару носков от Falke.

Приняв душ, Уар изволил одеваться, размышляя о предстоящем бранче: «Савой» или «Vаниль»?

Проходя через атриум клуба, бросил метрдотелю:

– Челядь дерзит… Давлением моим интересуется…

– Не губите, барин!.. Больше не повторится! – кинулся ему в ноги метрдотель.

Внук погрузился в подогнанный охраной Bugatti, бросив на ходу слово «Ваниль», двинулся на Остоженку. Охранник, разогнувшись, набрал номер и коротко уведомил абонента:

– К вам.

Всю охрану Первопрестольной на первом же занятии учили: увидев черную карту с высеченной звездой, падать ниц или, на крайняк, сгибаться пополам. Никаких пояснений не прилагалось. Звучало только: «во избежание» и «номер ноль».

Ресторан «Vаниль» располагался в топовом месте на углу Остоженки и Соймоновского проезда. Строение представляло собой в плане букву «V», которую какой-то находчивый хедлайнер и всадил в название, не подозревая, что тем самым кодирует заведение. Внутреннее пространство ресторана было, по уверениям дизайнера, решено в стиле фьюжн. Точнее, полное отсутствие стиля остроумно выдавалось за «так и задумано» в строгом соответствии с вложенными инвестициями. Очевидно, главной инвестицией в проект стали медийность лиц хозяев и вид из окон. Залы располагались в разных уровнях, и если сесть повыше, то из окон открывался вид на офис холдинга ЗАО МОСКВА, в просторечии – храм Христа Спасителя. С целью умножения отдачи от инвестиций в вид напротив окон располагались зеркала, удваивающие храм. Кроме того, зеркала множили и лики хозяев при их появлении в зале, создавая впечатление наплыва богемы. Все остальное, состоящее из симметрично выстроенной ресторанной мебели и приглушенного освещения, выдавалось за элементы восточного минимализма и строгую современную лаконичность. Внук ценил остроумные решения и всегда чувствовал себя в этом заведении комфортно после ночных излишеств.

Меню ресторана казалось выбранным капризами хозяев. Хотя авторская кухня впечатляла диковинками, которые постоянно обновлялись фантазией главного кухаря. Специально для Внука шеф-повар ресторана готовил мусс из голубиной слюны, жаркое из мозгов колибри и прочие подобные деликатесы. Делал он это исключительно для того, чтобы Внуку было в чем ковыряться столовыми приборами. Но до бранча сегодня дело не дошло: Уар, занятый аперитивом, бросил скучающий взгляд в окно и обнаружил неожиданную картину – купола храма были облеплены черными птицами. Это его обеспокоило.

Уара, как правило, обслуживали хозяева ресторации. И теперь один из них возник перед его столиком в виде халдея с полотенцем на локте и с полупоклоном сообщил, что сегодня у них «филиппинская кухня». Это противоречило всяким правилам безопасности. Но Внук точно знал, что подаваемые филиппинки рождены уже в Москве от внебрачной связи их матерей с московскими работодателями. Хозяева ресторации не посмели бы предложить ему неадаптированный продукт. Уар рассеяно кивнул и стал от скуки прислушиваться к разговору за соседним столиком. В собеседниках, сидевших к нему спиной, он тем не менее без труда узнал завсегдатаев заведения – двух менеджеров московского представительства аукционного дома «Лотбис», изрядно принявших на грудь. Они увлеченно спорили, не замечая никого вокруг.

– Надо срочно лететь в Лондон! Резидент врать не будет… Знает, что себе дороже выйдет, – настаивал один, загребая вилкой зелень.

– Ты с ума сошел? – кипятился лощеный визави-альбинос, – или у тебя Интернет кончился?

– Какой Интернет?! Все жестко контролируется. Если мы слушаем телефон Бомелия, то вполне может статься, что он читает нашу электронку. Лететь надо!

Серый пиджак от Hugo Boss вспучивался на его животе некрасивыми складками. Узел не очень чистого галстука от Roberto Angelico подпирал сальный второй подбородок.

– Ну, тогда разве что мухой. Или ты в камерах видеонаблюдения не отображаешься? – усмехнулся лощеный.

– Не кричи, меня от громких звуков мутит.

– Это тебя со страху мутит.

– И то правда, – неожиданно согласился серопиджачный и вздохнул по-бабьи.

Внука диалог зацепил, но в этот момент к приват-руму провели двух молоденьких филиппинок в изысканных терно с рукавами-бабочками на смуглых миниатюрных телах. И мысль его улетела в другую сторону. Изабель Прейслер, известная больше как экс-супруга Хулио Иглесиаса, по происхождению филиппинка, внесла терно в обязательный список нарядов модниц всего мира. И Внук находил это правильным. Его очень тяготила невозможность выезда за пределы Москвы и отсутствие вследствие этого новых впечатлений и новых стилистических решений в окружающем его пространстве. Но такова была плата. Хотя мегаполис в его нынешнем виде предоставлял практически все, что раньше можно было получить только за его пределами.

Подоспевший культовый московский ресторатор лично уведомил Внука, что кушать подано, и сопроводил в приват-рум, откуда тот вернулся через короткое время, прикладывая ко рту безупречной белизны платок тончайшего мадаполама. После чего оттуда вытолкали и увели в недра заведения трясущихся полуобморочных филиппинок.

Дальнейший Внуков расклад на этот день, а также на всю его дальнейшую жизнь определил раздавшийся в кармане звонок айфона. Он выслушал сообщение стоя. С его лица разом слетела мина сноба и пофигиста, он побелел, как сугроб за окном, и обессиленно опустился в кресло. Его трясло, как в детстве, когда он узнал о собственной смерти. Не понимал, что ему следует предпринять. Не мог сдвинуться с места. Действительность навалилась тяжелой погребальной плитой и придавила его, как мышонка.

В понедельник после полудня реанимобиль выкатился из ворот особняка в Горках и двинулся в сторону Лосиного Острова. Сидящие в нем два доктора вели себя тихо и только украдкой крестились на храмы, попадавшиеся им по дороге. Тот, что сидел рядом с водителем, не выдержав напряжения, опустил окно и закурил. Водитель косился на него удивленно. Ехали не торопясь, не нервируя мигалкой и сиреной других участников движения. Те пугались и психовали еще больше от вида назойливо волочащейся на хвосте, не спешащей никому на помощь «скорой».

Навстречу понеслись кавалькада за кавалькадой с мигалками, и реанимобиль надолго оказался прижатым к обочине. Молчание становилось напряженным, возникший энергетический сгусток грозил разрывом аорты или инсультом. Отсутствие динамики требовало хоть какой-нибудь компенсации в доступной форме.

– Пересядешь ко мне? – ненатурально откашлявшись, спросил бритый доктор из салона реанимобиля, не узнавая собственного голоса.

Воссоединившись, они едва находили слова, да и те неохотно слетали с языка.

– Знобит, – сказал Бритый, поскребывая пальцами кадык.

Седой нагнулся к чемоданчику и достал флягу. Отпили по глотку.

– Мы им кто – попки? Мартышки на веревочке? – озвучил внутренний монолог Седой.

Они выпили еще по глотку. Помолчали.

– Вот что я тебе скажу… Ты когда-нибудь держал в руках… столько? За одну свою профессорскую закорючку… Что ты дергаешься? Бумагу видел? Нет, ты скажи, ты бумагу видел? Отказ! – вдруг забалаболил Бритый. – И деньги не через холуев сунули, а вручили, как полагается, как нормальный гонорар. Целовали даже. Долго и торжественно, как в былые времена лидеров соцлагеря. – Бритый в силу профессии понимал причину своего речевого недержания и ждал, когда попустит. – Правда, тогда в губы целовали. Взасос. Тебя что-то беспокоит?

– Меня все беспокоит!!! – неожиданно сорвался Седой. – Я себя плохо чувствую! Точнее, я себя вообще не чувствую… – Он как-то сник и стал смотреть в окно, почесывая шею под колючим воротом шерстяного свитера.

В зеркале заднего вида отразились испуганные глаза водителя.

Вернувшись с обеденного перерыва, Машенька погрузилась в работу, не замечая торжества в переглядках коллег. Она твердо решила, что больше не станет реагировать на их подколки. Она вытравит из своего сознания комплекс жертвы. Девицам и правда быстро наскучили подначки, остававшиеся без ответной реакции. К тому же их внутренние кобры были сыты сегодняшней удачной подставой в паркинге. В помещении слышался только дробный стук клавиш и мерный гул оргтехники.

Неожиданно в сумочке Маши зазвонил телефон.

– Умер? Не плачь, я сейчас приеду. Ты где? Ах нет, у меня же машина разбита, увезли… Ты где? – Она старалась говорить спокойно и ласково. Ее очень обеспокоило состояние Уара. – Ты сам за руль сесть можешь? Вели охране довезти тебя до моей работы, а дальше я сяду за руль.

Закончив разговор, Маша стала собираться. Девицы, услышав, что кто-то умер, не решились высказывать замечаний по поводу того, что рабочий день еще в самом разгаре. Маша зашла к начальнице и уведомила ее, что вынуждена уйти. Начальница от такой наглости подавилась словами, и Марья Моревна вышла из ее кабинета, не дожидаясь начальственного вердикта. Она переобулась в сапоги (в офисе дозволялось ходить только в туфлях), облачилась в свою немаркую дубленку, надела сумку «по-почтальонски», через грудь, и пошла к лифту. Девицы сорвались со своих мест и прильнули к окнам. Уж очень не вязался с образом их сиротки-коллеги императив в брошенной ею фразе об охране.

Маша переминалась с ноги на ногу у края тротуара, придерживая капюшон рукой в цветной варежке. Наконец возле нее затормозил сизый Bugatti, из авто вышел человек в униформе и, придерживая дверь, помог девушке сесть за руль. Машина неуверенно тронулась с места и скоро скрылась из поля зрения девиц. Офис сразу же наполнился кудахтаньем.

– Может, я чего-то не понимаю?

– Ничего себе…

– Интересно, кто сидел в салоне…

– Может, богатую старушку подрядилась пасти?

– Во-первых, она сказала «ты», а во-вторых – «сам».

– Так, может, и на пальце у нее не стекляшка?

– Ну не изумруд же?..

– Ничего не понимаю…

– И это: «вели охране»…

– Нет-нет, так не бывает…

– Может, она вообще засланная? Мониторит тут?.. А потом придет папик и всех нас разгонит.

– Девочки! Надо срочно что-то делать! Превентивно!

В особняке проходила церемония официального прощания с Дедом. Беломраморные колонны фасада блистали золотыми звездами на черных вертикальных растяжках. Аналогичного дизайна повязки виднелись на левой руке каждого из присутствующих. Пол и стены фойе, выполненные из чароита в оттенках от сиреневого до фиолетового, растворялись в зимнем полумраке скупо освещенного помещения. Декаданс сгущался над лиловым роялем, за которым сидел пианист с мировым именем. Превосходная акустика разносила под сводами особняка музыку инферно из модной японской анимашки. Бледные кавайные девушки в черных кружевных наколках на светлых волосах угощали гостей красным вином. Таблоидные гости отсвечивали «Де Бирсом» запонок и колье. Пирсинг верхушки ушной раковины в виде рубиновой капли придавал их ушам слегка заостренную вверху конфигурацию, хотя сам рубин оставался невидимым. Это был обязательный атрибут скорбной церемонии.

В гробу лежал пожилой господин с хамоватой ухмылкой на дряблых устах и с кокетливой орхидеей в петлице. Ее пять лепестков напоминали звезду, а «губа» орхидеи в кроваво-красных брызгах словно подтверждала репутацию цветка-вампира. На лбу господина без труда читались красноватые следы от клемм. Глаза его были закрыты, а шумное бессознательное дыхание, выдававшее мозговую кому, шевелило кошачий волос на сизом атласном лацкане его фрака.

Ждали Внука-наследника.

С утра Фофудьин и Малюта угощались в Сандунах, занюхивая свежепомытую московскую плоть распаренным березовым веничком. Вчера председатель, не рискнув осложнять церемонию, так и не рассказал Параклисиарху о журналисте с его злополучной находкой, а сегодня, чувствуя свою вину, он решил предварительно задобрить начальника службы безопасности и подсластить горькую информационную пилюлю собственным бонусом. Посещение членами комьюнити Сандуновских бань с некоторых пор строго регламентировалось графиком, исключения составляли лишь специальные бонусы за особые заслуги. Сандуны являли собой сугубо праздничную, особо деликатесную трапезную московских.

Поскольку камеры видеонаблюдения, которыми снабжены были Сандуны в целях безопасности, не фиксировали членов комьюнити, туда вне графика хаживали только Митрофания с Жу-Жу. Дамы не только столовались там без ограничения, но и прислушивались к болтовне элитных клиенток, соривших инсайдерской информацией, почерпнутой ими от мужей и любовников. Информация сия позволяла корректировать политику московских и выстраивать ее наиболее целесообразно.

Бонусный вторник в Сандунах председатель получил за свои титанические усилия по улучшению качества жизни московской плоти. Термин «качество жизни» ввело в употребление именно московское комьюнити. Переход от натурального хозяйства с его экологически чистыми продуктами к товарно-денежному создал ряд проблем, связанных с местным ноу-хау: «не обманешь – не продашь». Ушлые торгаши норовили подсунуть публике не только краденую одежду или ветошь с заштукованными прорехами, но и порченые продукты, в результате чего участились случаи отравления в рядах членов комьюнити, не говоря уже о собственно публике.

Быстро оценив перспективы возгонки ПРА на торговле, московские тем не менее пытались, как могли, упорядочить процесс: развести «обжорки» с двухкопеечными пустыми щами и пирожками с несвежей требухой для нищих обывателей и приличные заведения для относительно чистой публики. В стремлении прекратить безобразия комьюнити даже учредило комитеты по защите прав потребителей. Но комитеты очень скоро стали зарабатывать деньги на шантаже тех, на кого объегоренные потребители жаловались. Потому что нет такой благой идеи, которую ловкие люди не использовали бы себе на корысть.

Ничто так не отравляло жизнь комьюнити, как скверные запахи, коими была пропитана Москва. Мифическая высшая благодать, по мнению адептов христианства, требовала умерщвления плоти в оплату спасения духа. Поэтому физическая культура и языческий культ здорового тела были преданы анафеме. Плоть была объявлена сосудом греха, с чем никак не могли согласиться члены комьюнити, всячески стараясь внедрить в сознание москвичей мысль о том, что здоровый дух может жить только в здоровом теле. Но клерикалы жестко контролировали общественное сознание. Болезни и распространение инфекций выдавались попами за непосредственный результат греховной жизни. От этого происходило пренебрежение гигиеной, а также распространение антисанитарных обычаев. Улицы Москвы были загажены мусором и нечистотами, среди которых бродили домашние животные.

Водопровод и канализация добирались до Москвы долгими окольными путями, и попали сюда не скоро. Самотечный родниковый водопровод существовал в Московском Кремле с 1491 года. Устроен он был при Иване III и предназначался для подачи воды при осаде. Полтора века спустя англичанин Христофор Галовей построил в Кремле водопровод с водонапорной башней, натолкнувшей комьюнити на мысль о технологии ПРА-напорных башен. И тут позвольте отвлечься на некоторое время от размышлений о гигиене московской плоти и уделить толику внимания персоне Галовея, который не только дал Москве водопровод, но и позволил лондонским управлять московским временем: под руководством Галовея были изготовлены новые часы для Спасской башни. С помощью специальных механизмов они исполняли какой-то нехитрый мотивчик, а также отмеряли москвичам время дневное и ночное. Цифры заменены были славянскими буквами, стрелки на циферблате отсутствовали, и назывались часы – «Вербариус». Петр I в пылу прогерманских преобразований распорядился убрать аглицкие, а повесить немецкие, и понеслось над Лобным местом «Ах, мой милый Августин». С Петром лондонские связываться не стали по причине его лютого и горячего нрава, но в 1770 году в Грановитой палате были неизвестно кем найдены и вновь установлены английские часы. Лондонские нарезвились вволю, управляя московским временем по своему усмотрению: задерживали его, как только могли, так что Москва погружалась в цивилизационную спячку, да еще потешались, что она отстала от Европы навсегда, но остановить московское время им все же не удалось – спасали часы, подаренные Фофудьину Григорием Орловым, выполненные Московской казенной часовой фабрикой – единственные хранители московского времени.

А теперь вернемся к гигиене. Попытка ввести в моду римские термы не увенчалась успехом даже в среде состоятельной публики. Московский люд упорно мылся только по субботам, а неимущий – и того реже. Чувствительные носы членов комьюнити терпели изрядные огорчения и даже тяготы. Кроме того, зловонные реки, текущие по улицам весенней Москвы, являли собой настоящие рассадники заболеваний и угрожали выживанию и развитию популяции, от которой зависело и выживание самого комьюнити. Фофудьину удалось, однако, дожать московские власти заняться наконец устройством бань и ливневых канализаций, ссудив московскому градоначальнику приличные деньги на санитарные мероприятия с учетом того обстоятельства даже, что треть их будет непременно расхищена. И не просто в силу сложившейся традиции, а потому что откат – это единственный механизм, приводящий чиновника в движение, и единственный фактор, позволяющий ему принять решение. Другого механизма не изобрели по сию пору. Убери из чиновной практики откат, и чиновник растеряется и не будет знать, кому доверить строительство дороги или вывоз твердых бытовых отходов. Наступит хаос. Без отката чиновник не сможет сориентироваться, какой товар следует пускать на внутренний рынок и в чью пользу произвести землеотвод. И не сможет определить, чем одно лекарство лучше другого для отечественного рынка. А ведь это так просто и понятно – откатом лучше.

Несмотря на заметное улучшение санитарной обстановки, наличие бань никак не повлияло на привычку москвичей мыться только по субботам, поэтому со временем бани превратились в места субботних пикников комьюнити. Отсюда пошел термин «субботник», который с удовольствием подхватил после революции пролетарьят, придав ему совершенно противоположный смысл.

Венцом деятельности холдинга ЗАО МОСКВА на поприще улучшения качества жизни москвичей в позапрошлом веке стал, кроме Сандуновских бань, и Елисеевский гастроном на Тверской.

Московские газеты пестрели красками с гастрономической палитры грандиозного открытия колониального магазина братьев Елисеевых, коему предшествовал молебен с водосвятием. Москвичи с придыханием рассказывали друг другу о богатстве обстановки, о двух изрядных электрических люстрах, украшенных белым хрусталем. Ходили даже слухи, что купленные или заказанные товары товарищество собирается развозить по домам на моторе.

Председателю было приятно читать поэмы, запечатлевшие результаты его усилий в борьбе за улучшение качества московской жизни на ниве гастрономии, особенно одну, процитированную лучшим за все времена внештатным пиарщиком холдинга ЗАО МОСКВА – Гиляровским: «Ряды окороков, копченых и вареных, индейки, фаршированные гуси, колбасы с чесноком, с фисташками и перцем, сыры всех возрастов – и честер, и швейцарский, и жидкий бри, и пармезан гранитный… Приказчик Алексей Ильич старается у фруктов, уложенных душистой пирамидой, наполнивших корзины в пестрых лентах… Здесь все – от кальвиля французского с гербами до ананасов и японских вишен».

С Алексеем Ильичом Фофудьин был знаком в ту пору лично. Это был один из самых ценных информаторов комьюнити, державший руку на пульсе плоти тогдашней Москвы и сливавший Фофудьину информацию о новых потребителях элитного продукта. Наметанным глазом отделял Алексей Ильич заезжего вертопраха, пропивающего с кокотками да случайными друзьями на час отцову кубышку, от состоятельного, степенного господина, которого можно было пить долгие годы со всем его ухоженным семейством. О чем управляющий и писал в докладной прямо на оберточной бумаге собранного для Фофудьина набора деликатесов.

Кроме того, на протяжении всего своего существования и до настоящего момента комьюнити вело героическую борьбу с дешевым пойлом, отравлявшим плоть и кровь москвичей. И справедливости ради следует отметить, что на этом фронте забрезжили обнадеживающие перемены – москвичи заменяют водку на своих столах почти приличным виски, правда, адаптируют его к местным условиям: пьют неразбавленным, закусывают по-прежнему горячими щами, селедочкой с луком, а иногда, в охотку, и салом.

И все-таки самым главным своим вкладом в обеспечение москвичей здоровьем комьюнити почитало Сандуновские бани, основанные им еще в восемнадцатом веке к взаимной пользе. Комьюнисты получали прямой доступ к плоти москвичей, а москвичи получали удовольствие и возможность регулярно поправлять здоровье. История основания бань полна загадок. Например, с чего бы это вдруг прижимистая императрица стала одаривать какую-то певичку – будущую жену освистанного артиста Сандунова – дорогущими украшениями? Ну, если бы эти украшения не вложил в ручку императрицы господин Фофудьин… И где вы видели женщину, да еще актрису, которая позволила бы супругу ради его рискованных бизнес-прожектов продать свои украшения, подаренные ей императрицей? В общем, все в истории этих бань – сплошные небылицы перестаравшейся PR-службы холдинга, кроме, пожалуй, загадочной персоны одного банщика, который и осуществлял непосредственный доступ акционеров холдинга ЗАО МОСКВА к телу клиентов, чем обеспечил золотой век в гастрономическом бытие московских. Это был феерический, практически безлимитный доступ. Немудрено, что за этим беспробудным пиршеством проворонили новые внедрения лондонских.

Так вот о банщике. Придя в Москву из Тулы еще мальчишкой в лаптях, Петр Иванович при поддержке комьюнити уже через десять лет стал именоваться в столице ни больше ни меньше банным королем. Пришлых, немосковских, комьюнити обычно не приобщало, но работало с ними по договору подряда, как с внештатными сотрудниками.

И вот хлынула Москва в Сандуны, ставшие стараниями главного в тот момент внештатного рекламщика московских Гиляровского модным местом. Нынешним «передельским» и не снился такой уровень «джинсы». Владимир Алексеевич писал тогда в «Московском листке», что большим успехом пользуется «мужское и женское дворянское отделение, устроенное с неслыханными до этого в Москве удобствами: с раздевальной зеркальной залой, с чистыми простынями на мягких диванах, вышколенной прислугой, опытными банщиками и банщицами. Раздевальная зала сделалась клубом, где встречалось самое разнообразное общество, каждый находил здесь свой кружок знакомых, и притом буфет со всевозможными напитками, от кваса до шампанского «Моэт» и «Аи».

Эту оргию можно было бы длить вечно, кабы ни пристрастился банщик к игре и ни запил вследствие коварства фортуны. Банная ПРА потекла другим руслом, покрывая сначала многочисленные долги банщика, а потом и его запои: банщик придерживался того мнения, что запой у приличного человека не должен быть дешевым. Комьюнити очень тщательно подходило к отбору внештатных сотрудников, а потому без всяких сожалений рассталось с Петром Ивановичем, и тот окончательно спился и умер в нищете. С потерей банщика золотой век разом потускнел, а потом и вовсе сошел на нет. Поэтому приглашение разделить персональный бонус почиталось данью уважения, и Фофудьин искренне рассчитывал, что знак сей будет оценен.

– После бани отлично спится, – начал он издалека, – для хорошего сна нет ничего полезней расслабленной, хорошо прогретой органики. Вы не находите?

– Много спать вредно, – возразил Малюта, с неприязнью оглядывая рыхлые избыточные телеса председателя. – А вы прямо с утра начинаете ко сну готовиться?

– Да кто ж говорит про «много»? Я про «спокойно». А-то ведь иногда такие кошмары мучают…

– Святослав Рувимович, если бы вы хотели обеспечить себе покойный сон, то не микшировали бы сейчас органику с шампанским.

– Шампанское пью исключительно из-за пузыриков, – оттягивал страшный и постыдный момент признания Фофудьин, – пузырики, знаете ли, способствуют лучшей усвояемости продукта. Поднимают его и шибают прямо в голову. А от кваса я полнею. Не про меня уже сей полезный продукт, дружочек!

На самом деле, возвратившись домой из Горок, председатель действительно не спал, а всю ночь только и думал о том, как бы половчее преподнести Параклисиарху жуткую информацию и повиниться, чтобы не нарваться на санкции. Повинную голову меч не сечет. Хотя нет – враки! Как раз сечь головы начинают именно с повинной. Потому что тех, кто не признал вину, сечь не за что. Председатель вообще терпеть не мог пословицы и поговорки. Они уводили от принятия ответственных решений. А еще называются народной мудростью… Взять хотя бы «На чужой каравай рот не разевай». Ну и как тогда бизнес делать, скажите на милость? И вообще, как кормиться? Нет в народе мудрости, иначе не совершал бы из поколения в поколение одни и те же ошибки! Ведь если взглянуть вокруг, то окажется, что вся Москва густо устлана историческими граблями, а население – все сплошь в шишках. И эти шишкастые граждане продолжают бубнить свои заклинания, которые не спасают их от бед, а вызывают только горестное восклицание постфактум: «Эх! Надо было…»

С одной стороны, рассуждал председатель, никто не знает о том, что проклятый Передельский звонил ему, а с другой – если его поймают, то ведь он непременно доложит, что обращался к Фофудьину, просил помощи…

Малюта, насытившись бонусом председателя, откровенно томился. У него было намечено множество неотложных дел на этот день, и он желал поскорее отвязаться от собеседника. Но сам факт приглашения требовал ответной вежливости, да и любопытно было, с чего бы это вдруг он так спешно понадобился председателю.

– Ладно, выкладывайте уже, что там у вас приключилось? – не стал он особо деликатничать.

Вот же проницательный черт, расстроился председатель. Да только как такое скажешь? Разозлится, пожалуй, глазом полыхнет. В купель его, что ли, зазвать?

– Да я о ночных кошмарах как раз. Такое приснится, бывает…

– Так это вам, милый мой, к психоаналитику. Или сонник себе купите. – Параклисиарх чувствовал, что собеседник явно темнит.

– Да ведь не со всяким сном за разгадкой к кому ни попадя обратиться можно. Вот давеча, к примеру, журналист приснился. Взъерошенный весь, глаза выпученные, а сам холодный. И будто будит он меня, паршивец, среди ночи. Я, говорит, информацию продаю. То ли про принцессу Диану, то ли про убийство Кеннеди, то ли про архив Ундольского. Запамятовал уже. А я ему и говорю: я же вам не агентство Рейтер. К чему бы это?

И раньше-то храбростью не отличался, подумал Малюта, а теперь, того и гляди, опростается с испугу.

– Святослав Рувимович, да если бы я дожидался, когда вы придете ко мне за разгадками своих снов, где бы наше комьюнити сейчас было? Наши телевизионщики оперативно сработали. Мы ваш «ночной кошмар» уже ведем.

– Лихо! – оценил председатель, успокоившись и решив, что, кажется, на сей раз обошлось и санкций, очевидно, не последует.

– От каждого – по способностям, – пожал плечами Параклисиарх, считавший, что председатель занимает именно то место, на котором может принести наибольшую пользу холдингу. Было бы непрофессионально с его, Малюты, стороны рассчитывать на чей-то героизм. Каждый должен хорошо делать порученное ему дело. Хотя поведение собеседника считал откровенной трусостью и головотяпством. Ну что ему стоило сразу, той же ночью, позвонить и предупредить? Так нет же – завалился спать с полными штанами страха.

Утром Передельскому неожиданно позвонил редактор.

– Ты вот что… ты это… Ты на работу можешь больше не выходить.

– В каком смысле? – не понял спросонок корреспондент.

– В каком, в каком… в самом прямом. Ты уволен, Передельский.

– Как это? За что?

– Да за что хочешь. Хочешь – за прогулы, хочешь – за несоответствие, хочешь – за регулярный срыв дедлайна… Но я ж не зверь, Передельский. Можешь написать заявление «по собственному…». И к Фролу не вздумай соваться.

– А куда мне теперь?.. – понимая, что сопротивление бессмысленно, спросил журналист.

– Знаешь, Петя, есть такая газета «Нарьяна Вындер» – «Красный Тундровик», по-нашему.

– Где есть?

– В Коми.

– А зачем мне в Коми?

– Затем, что далеко от Москвы.

К вечеру Передельский был пьян. Так пьян, как может быть пьян человек, у которого рухнул тщательно выстроенный воздушный замок и погреб его под завалами. И теперь мечта, трепетная и запретная, никак не защищенная, одна только и освещает отчаянную темноту руин и жжет руки, как свалившаяся с неба звезда. Как сохранить ее и при этом не сгореть самому? Передельский уже понял, что эфира ему не видать. И вообще ничего публичного не видать. Находка вот уже трое суток принадлежала только ему одному и никак не желала быть предъявленной широкой общественности. Более того, она все больше и явственней угрожала его, Петиной, безопасности. Только бы добраться скорее до дома, и унять молоточки, и остановить ветряки, шумно вращающие своими лопастями в Петиной голове. Запереть дверь и упасть лицом в подушку.

Те, кто третий день ходил за ним по пятам, даже не прятались. Напротив, они вели себя вызывающе демонстративно. На сей раз вместо топтунов за пьяным Передельским тащился милицейский уазик. Наряд терпеливо пережидал, пока Петю рвало в сугроб, и обсуждал сложившуюся ситуацию.

– Куда он мог его деть? – спрашивал сержант. – Все по листочку перебрали.

– А ты хоть знаешь, как это должно выглядеть? – поинтересовался старший сержант.

– Не сказали. Велено искать со звездой, мать их…

– Так, может, это?.. Того его?.. Сам скажет.

– Не, не наша компетенция.

– Если что, разрешили паковать тепленьким, – сглотнул слюну третий, – придется на испуг брать.

– Обгадится борзота…

Тем временем Передельский набирал на кодовом замке подъезда свой номер телефона, но дверь открываться почему-то не желала. Наконец она распахнулась безо всякого Петиного участия, а просто выпуская даму, сопровождавшую собачку, которой так вовремя приспичило на двор. Передельский ввалился в подъезд, захлопнул дверь и, перебирая перила, как рею, пошел на мучительный штурм второго этажа. В квартире его ожидал сюрприз: включив свет, он обнаружил, что все его немногочисленные пожитки вытряхнуты на пол. Петя застонал обессиленно и повалился на диван. Через некоторое время свет погас сам собой, погрузив комнату журналиста во мрак, подсвеченный лишь уличным фонарем. Проснувшись среди ночи, Передельский, влекомый нуждой, поплелся на ощупь в туалет. Возвращение повергло его в леденящий ужас: в окна скалились давешние менты. Звали Петю куда-то делано добрыми, многозначительными глазами. Улыбались зазывно… И уставшее сознание покинуло журналиста.

Утром, очнувшись на полу, Передельский по-пластунски подгреб к окнам и выглянул во двор: высокий второй этаж не допускал возможности заглянуть в квартиру снаружи без каких-либо спецсредств. Напротив подъезда, устроившись на детских качелях, курили двое. И было в этой картинке что-то неправильное, Передельский даже догадывался, что именно, но формулировать не хотел. Так бывает с неглупыми, но слабыми людьми: видят картинку, но гонят от себя напрашивающийся вывод, если он грозит крушением их привычного мира. Эти двое не общались между собой. Они ждали кого-то третьего. И Передельский в конце концов признался самому себе, что курят они тут по его душу. Надо было что-то срочно предпринять для собственного спасения.

Журналист проверил, хорошо ли заперта дверь, задвинут ли засов. Затем прошел в кухню, задернул плотно шторы, достал из ящика отвертку, аккуратно отвинтил вентиляционную решетку и вынул привязанный к ней и запущенный в воздуховод сверток. Расчистив место на столе, Передельский прикрутил к нему небольшой штатив, установил фотоаппарат и страницу за страницей отснял весь архив. Загрузил в компьютер, сбросил на флешку и стер архив из компьютера. Тщательно разобрал аппаратуру и разложил ее по тем местам, в которых застал после вчерашнего погрома.

В холодильнике нашелся кефир, в хлебнице – черствая булка. Не чувствуя вкуса, Передельский поглощал еду и размышлял о том, что хорошо было бы, чтобы и человека, например его – Петра Передельского, можно было записать на флешку, а из реала временно стереть. Ведь что есть, в сущности, человек, если не набор информации, вполне укладывающийся в пару страниц резюме? Так нет же, приходится как-то считаться с собственной плотью, заботиться о ее сбережении. И если обычно плоть доставляла Передельскому приятные ощущения, то сейчас она подвергала его реальной опасности. Ее агрегатное состояние не позволяло утечь из квартиры тонкой струйкой или вылететь в форточку легким облачком.

Завершив скромную трапезу, Передельский решил перепрятать артефакт понадежнее. Для начала его следовало просто вынести из квартиры. Как назло, никого из близких друзей в столице в данный критический момент не было. Да и разные это вещи: водку вместе хлестать или доверить артефакт, который может вознести на профессиональный Олимп или убить. Не было в окружении Передельского такого человека – надежного и бесстрашного одновременно.

Так и не решив это уравнение со множеством неизвестных, Передельский понял, что рассчитывать ему не на кого. Только на самого себя. Хотя он, если бы его спросили, на себя рассчитывать не стал. Не тот предел прочности.

Как ни странно, вывод придал ему решимости и заставил мобилизоваться: он должен срочно найти такое место, где проклятый архив с компроматом будет не угрожать его жизни, а совсем наоборот – станет залогом его безопасности. Если архив не удается обнародовать и сделать себе на этом имя, то его можно попытаться продать. Избавиться от этой бомбы и заодно заработать денег. Вывезти кровавый раритет за рубеж ему не дадут. Вероятно, даже за пределы Садового кольца не выпустят. Может, сунуться к антикварам? Но где гарантия, что эта братия не из числа описанных в архиве? Нет, надо искать что-то крупное, желательно, международное. Аукцион, к примеру. Передельский вспомнил, что готовил материал по первому аукциону «Лотбис» в Москве еще в 2007 году. Материал содержал местами ехидный, местами гневный подтекст о расхищении национальных ценностей. Поставили заслон на границе с целью воспрепятствовать вывозу, так «Лотбис» сам пожаловал за московскими раритетами.

В самом центре Москвы воссело представительство «Пристис» в Доме Пашкова напротив Боровицких ворот Кремля, а представительство «Лотбис» расположилось в Историческом музее на Красной площади. Передельскому тогда свезло взять интервью у князя Никиты Дмитриевича Робанова-Лостовского. Душка-князь на голубом глазу заявил, что беспрецедентное внимание аукционных домов к русскому искусству объясняется внезапно случившимся массовым увлечением российских толстосумов: они стали коллекционировать произведения искусства. Передельский вдруг подумал о Лондоне в совсем ином, упомянутом в архиве Ундольского контексте, полез в компьютер и открыл тот давний репортаж и интервью. Его светлость даже соблаговолил подвести теоретическую базу, лихо оперируя цифрами. Передельский тогда узнал, что количество миллионеров в России перевалило уже за сто двадцать тысяч и продолжает расти на пятнадцать процентов ежегодно. Свободные деньги, потребные для такого дорогостоящего увлечения, как предметы искусства, произрастали на почве, удобренной высокими мировыми ценами на энергоносители и дикими взятками чиновникам-лихоимцам. И эти свободные деньги надо было как-то с пользой вкладывать и с удовольствием тратить, не так ли? Аукционные дома подсуетились и, как могли, объяснили сим господам, куда правильней и престижней вкладывать деньги. И такой вроде бы образовался бум на русском аукционном рынке, что привел к десятикратному росту стоимости произведений русского искусства. Обожравшийся постмодернизмом Запад вдруг якобы открыл для себя русский авангард и соцреализм и возлюбил их. В ход пошли восторженные рецензии, публикации ведущих искусствоведов, смешанные выставки, что и подстегнуло новую буржуазию к значительным приобретениям. В общем, кампания была организована грамотно.

– То есть получается, что произведения русского искусства приобретают только разбогатевшие разными путями русские? – специально уточнил тогда Передельский.

Князь замялся и нехотя пояснил, что в галереях предметы русского искусства приобретают и иностранцы, но на аукционных продажах – главным образом, русские. Для них это еще и немаловажный элемент престижа – вроде дома на Рублевке, яхты, «бентли» и так далее. В этом ряду обязательно должны стоять и картины, приобретенные на «Лотбис» или «Пристис».

– Опытные торговцы аукционных домов прекрасно это понимают, ну и раскручивают ваших богатеев на всю катушку. Отсюда и предаукционные выставки на Красной площади и у Боровицких ворот, «русские недели» с приемами и суетой в Лондоне. Все это затем входит в стоимость лотов и прекрасно окупается. Это и есть современный арт-бизнес на русском рынке, – разоткровенничался князь.

Ах, как ловко все обтяпали эти лондонские: продавать русское – русским, а деньги за это отсасывать в Лондон. А Петя со своей пафосной патриотической истерикой по поводу «вывоза культурного наследия» был тогда, получается, просто смешон. Передельский закрыл файл с интервью и вернулся к архиву.

Первая серьезная попытка проникновения лондонских на территорию московских была предпринята еще при Иване Грозном и большими трудами Бомелия отбита. Вторая – при этом несносном реформаторе с шилом в заднице – Петре Первом. Но Мосох был тогда в силе и кураже, поэтому без труда шуганул их со своей территории, ограничив пребывание конкурентов Северной Пальмирой. Следующая, более удачная интервенция была связана с устройством Английского клуба в Первопрестольной. Московские в это время были заняты внутренними дрязгами, поэтому прощелкали серьезность момента, что позволило лондонским закрепиться и пустить корни. Самолюбие московского комьюнити было особенно уязвлено возрождением в Москве Английского клоба, как его называли в пушкинские времена, со всеми его «джентльменскими» понтами и антуражем. Бомелий диву давался подобному отсутствию патриотизма. Да и ладно бы только это. Но ведь добровольно шла на корм оккупантам элитная московская плоть! На шеях членов клуба не переводились следы, оставленные впопыхах проголодавшимися лондонскими. Эту вредную моду следовало как-то пресечь. Мало того что самые сливки убывали в проклятый Лондон добровольно, так еще и эта насмешка над патриотическими призывами комьюнити – Английский клоб, будь он неладен, отравлял жизнь до полной несвертываемости своей неистребимой спорадической сущностью гиблой для всего живого плесени. Сколько сил было положено московскими на то, чтобы вытравить из Москвы эту заразу, насквозь пропитанную предательством и изменой!

Английский клуб возник в Москве при Екатерине II, но был закрыт доверенным лицом московских – Павлом I, который собирался уничтожить и Петербургский Английский клуб. Но ставленник лондонских – князь Петр Лопухин – отстоял его.

Резидент лондонских Кольвиль Фрэнкленд выдавал себя за обыкновенного путешествующего англичанина. Благодаря знакомствам и рекомендательным письмам он попал в высший свет Петербурга и Москвы, где пользовался даже некоторым успехом в качестве певца-любителя. Свое путешествие он весьма дотошно описал в двухтомном сочинении «Narrative of a visit to the courst of Russia and Sweden in the years 1830 and 1831» («Описание посещения дворов русского и шведского в 1830 и 1831 годах»). Сочинение сие, вышедшее в Лондоне, выглядело добротным, хотя и немного суховатым, отчетом о путешествии. На деле же являлось инструкцией по применению Москвы для лондонских.

Контратаки с целью вытеснения неприятеля предпринимались московскими регулярно. Клуб шесть раз менял свой адрес. Со дня основания в 1802 году по 1812 год Английский клуб находился в доме Гагариных у Петровских ворот. После изгнания армии Наполеона клуб был открыт 1 марта 1813 года в доме князя Ивана Бенкендорфа. Летом того же года московские, по сговору с Бенкендорфом, выдавили клуб, и он переехал на Большую Дмитровку во владение генерала Муравьева, в здание с портиком и аркадами, а в апреле 1831 года Английский клуб занял особняк на Тверской, со львами на воротах. Московские тогда подкупили землевладельца Шаблыкина, чтобы тот построил доходный дом, скрывший от москвичей визитную карточку клуба – изящный дорический портик на арочном цоколе. Лондонским удалось подсадить на эту иглу псевдоджентльментства множество вкусных достойных москвичей: градоначальников, чиновников рангом пониже, писателей, а уж офицеров – без числа. Особенно обидным представлялось членам комьюнити посещение Английского клоба Пушкиным. Фофудьин даже предлагал приобщить Пушкина доподлинно, чтобы противопоставить такую мощную фигуру лондонским. Но из уважения к поэту отказались от этого плана. Кому интересен бессмертный поэт? В мае 1875 года клуб со всем своим скарбом перебрался в дом Малкиеля, поставщика обуви, на той же Тверской. Но там не задержался. Дважды продажный Шаблыкин помирился с лондонскими и остановил строительство. И клуб опять вернулся в дом со львами на воротах. Московские выли от бессилия и злости до самой революции, окончательно закрывшей двери Английского клуба, и московские поняли, что надо срочно что-то менять в собственном положении и позиционировании.

Но все возвращается на круги своя: новая элита также поспешила приобщиться к традициям Английского клуба. Едва похоронив революционные идеалы, москвичи тут же озаботились родословными. И выяснилось, что революционные солдаты и матросы дали промашку, и в Москве проживает полным-полно дворянских недобитков. Не желая более искушать судьбу, оные недобитки, отринув отечественное, возродили ненавистный комьюнити клуб, отгородившись от новой знати анализами на голубизну своей крови. Но кому, как не московскому комьюнити, знать все про эти анализы? И это был даже не вопрос вкусовщины. Это был вопрос воспитания. Уж кто-кто, а члены комьюнити, приближенные в свое время к престолу, хорошо знали, что мало иметь правильную кровь. Ведь даже для того, чтобы какая-нибудь береза выросла полноценной, недостаточно ее просто высадить в грунт. Саженец сей должны окружать двести пятьдесят правильных, потребных ему растений и несчетное количество определенных микроорганизмов. А где взять в постсоветской Москве правильные организмы для произрастания аристократии?

В кабаке под названием «Плов», что на Комсомольском проспекте, сидели две группы «новых комсомольцев»: стритрейсеры и геймеры. Стритрейсеры недавно отпочковались от старого клуба в знак протеста против ожиревшего родоначальника, увлекшегося коммерцией на постерах с фотографиями ночных гонок, и образовали оппозиционный клуб «Черные стрижи». Они томились в бесплодных пока поисках достойного врага. Рубиться между собой им порядком надоело. Поскольку «Стрижи» и геймеры чтили Уголовный кодекс, то сомнительные лавры скинхедов им не улыбались.

Пока ГИБДД вело войны со стритрейсерами, они чувствовали азарт. Однажды, в ночь с субботы на воскресенье, столичные ночные гонщики решили устроить спонтанную акцию протеста после того, как сотрудники ГИБДД прогнали их с обычного места проведения заездов. Колонна из двухсот машин направилась в центр Москвы, попутно перекрывая отдельные магистрали и устраивая там импровизированные заезды. Стритрейсеры успели погоняться по Третьему транспортному кольцу, по МКАД и даже напротив здания ГИБДД Москвы на Садовом кольце. Столичные новостные каналы передавали, что на совещании московской Госавтоинспекции эти действия гонщиков назвали «беспрецедентным случаем» и пообещали в будущем «жестко пресекать» подобные мероприятия. В студиях выступал вездесущий старший инспектор отдела пропаганды ГИБДД Москвы:

– «Мы не против самого вида спорта, но хотим, чтобы гонки проходили цивилизованно. Вопрос о выделении для этого спецтерритории не первый месяц рассматривается городскими властями. – Правда, тут же оговаривался, что эти действия властей не дадут положительных результатов. – Этим людям не нужны организованные гонки в специальном месте. Они получают удовольствие лишь от нарушения запрета на гонки».

Стритрейсеры же угрожали, что если их не оставят в покое, то такие массовые акции будут повторяться. Но как только мэрия легализовала гонки, упорядочила их проведение, интерес к ним тихо угас.

Мэр Москвы подписал распоряжение о выделении специальной трассы для организации уличных гонок. Теперь стритрейсеры могли официально проводить заезды на дистанции в четверть мили на востоке столицы. Участок, выделенный для проведения гонок, был расположен рядом с парком Сокольники между Богородским шоссе, улицами Олений Вал, Богородский Вал и придорожной территорией. Заезды разрешили проводить по предварительной договоренности с властями после двадцати трех часов.

Перед организацией соревнований в районе власти брались за установление ограждения, отделяющего трассу от зоны для зрителей, а также, в случае необходимости, трибуны. Схема проведения гонок должна была разрабатываться при участии Федерации автоспорта Москвы и столичного ГУВД. Кроме того, власти города также обещали следить за состоянием асфальта на трассе, проводить медосмотр гонщиков, убирать мусор после завершения мероприятия, ну и прочую небывальщину.

Короче, съезд с темы был организован по классическим канонам: технично и не обидно. И теперь в «Плове» еще звучали слова «ралли», «тюнинг», «бимер», «дрифт», «форсаж», но как-то без азарта, зажеванно. Геймеры же просто изнывали. Им хотелось экшена, адреналина и крови. Желательно чужой. Особенно лютовал молодой человек с красными от монитора глазами и игровым ником Император.

– Мой дед про тачанку рассказывал. Берешь пулемет, ставишь на бимер, едешь и косишь направо-налево…

– Кого косишь? – задавал резонный вопрос стритрейсер, которому главным объектом охоты представлялись одиноко стоящие в засаде машины ГИБДД.

– Кого-кого… Противника! Надо определиться с противником. Тогда станет понятна стратегия и тактика.

– А против ГИБДД зассал?

– А смысл? – пожал плечами геймер.

– Тебе небось вампиров подавай? – Стритрейсеры обидно заржали.

– Я могу охотиться на все, что движется и не движется, – с апломбом изрек Император, чем вызвал новый взрыв хохота. Между тем в ходе его мыслей наметился некий вектор, суливший новые нескучные развлечения. – А хоть бы и на вампиров! – ответил он запальчиво.

– Тебе папа специально из Румынии дракул выпишет. В коробочке, – потешались автопираты.

– Зачем из Румынии выписывать? В Москве найдем не хуже.

– Где это?

– На живца можно.

– Где?

– Ну, надо топонимику поднять. Вот, к примеру, Охотный ряд – почему так называется?

– Ну, дичью торговали…

– А когда снесли лавки?

– Ну, не знаю…

– А с лавками снесли и церковь Параскевы Пятницы. И под ее фундаментом наткнулись на скелет с воткнутым в него осиновым колом. Можно предположить, что вампиры в Охотном ряду кормились, попивая кровь москвичей в толпе.

– Че, в натуре? – Стритрейсеры будто почуяли запах паленой резины.

– Не, это я развиваю тему. А про церковь сам читал.

Стритрейсеры смотрели на геймера с уважением, искупавшим давешние обидные подначки.

– Ну, ты замутил…

– А ты думал!.. Разведку производить нужно. Рекогносцировку на местности. Поэтому предлагаю перебазироваться в Охотный ряд, где сейчас опять огромные торговые ряды. Там будем ходить, внимательно присматриваясь. Так и вычислим.

– Так там же на машине не проедешь… И где ты видел пулемет, стреляющий осиновыми кольями? Тогда уж – «Муха».

– Кстати, да… – подал голос геймер дядя Женя, в силу возраста и привычки еще читавший газеты. – По Реутовскому гарнизону военный суд недавно рассматривал материалы дела: сотрудник МВД воровал донорскую кровь со станции переливания. Семьдесят литров попер. Причем кровь, которую сдавали военнослужащие внутренних войск МВД России в День донора. Чем не вампир? Или для вампиров?

– Куда ему столько? Обпиться можно…

– Ну, сколько мог, пил, из остального, наверное, сгущенку делал. Впрок запасался, – мрачно пошутил дядя Женя.

За столом притихли. Какой-то уж слишком невероятной показалась картинка, но от этого не менее жуткой.

В дальнем углу «Плова» ужинали два господина, прислушиваясь к разговору «новых комсомольцев».

– Солодовниковская богадельня к твоим услугам, – сказал один, в очках с сильными диоптриями.

– Нет нужды. Сам справлюсь с молокососами, – ответил второй – в очках светозащитных, поглядывая на «комсомольцев».

– Разжалованные имеются? – осведомился первый. – Спилить или, может, кому заточить, бриллиантик вставить, нарастить клычок-с?

– Что-то ты сегодня не в меру услужлив, – засмеялся Параклисиарх. – Иль нагрешил?

– Да какие наши грехи? Стоматология – на грани фантастики. Звезды косяком идут. Пора отдельный сепаратор ставить.

Не чуя ног под собой, Передельский мчался темными переулками Замоскворечья, тщательно выскобленными от наледи заезжими работягами, и животом ощущал тяжесть примотанной к нему рукописи. На ходу пытался сообразить, куда ему безопасней ткнуться: в людное место, вроде метро, или наоборот – постараться затеряться в безлюдных дворах. В ушах гулко стучала кровь, за спиной – тяжелые шаги преследователей. После вчерашних ночных ментов в окнах Передельский понял, что в милицию путь ему заказан. И вообще защиты искать не у кого. Он оказался один на один со своими проблемами и с неведомым врагом, насылающим на него своих псов. Заскочив в незнакомый двор, журналист в панике рванул дверь первого попавшегося подъезда, который, на его счастье, оказался незапертым. Взлетев на второй этаж, Петя стал барабанить во все двери на лестничной площадке, но пуганые москвичи отсиживались в своих норках и не реагировали на его призывы о помощи. Внезапно одна дверь приоткрылась, в проеме показалась девичья голова с тюрбаном из махрового полотенца. Объясняться на пороге времени не было. Передельский оттолкнул хозяйку, ввалился в квартиру, захлопнул за собой дверь и повернулся, приложив палец к губам.

К его удивлению, девушка совсем не выглядела напуганной.

– Ты кто? – спросила она, продолжая прерванное занятие: нанесение крема на бледное фарфоровое личико с разными по цвету глазами: левый казался темным, сумрачным из-за пятнышка на роговице, а правый – светло-серым.

– Журналист, – ответил Передельский, едва переводя дух. – За мной гонятся!

– Компроматом, что ли, шантажировал? – усмехнувшись, предположила хозяйка.

– Никого я не шантажировал! Опубликовать хотел…

– Это одно и то же. А кого? – Маша, а это конечно же была она, отправилась в кухню и щелкнула кнопкой электрического чайника.

– Даже не знаю, как сказать… Ты не поверишь. Мне самому не верилось, пока не вышел в эфир.

Журналист разулся и пошел следом за девушкой.

– Ладно, не трясись. Здесь ты в безопасности. – Девушка холодно, без тени сочувствия рассмеялась. – Чай будешь?

– А покрепче ничего нет? – обнаглел расслабившийся Петя.

– Перебьешься. Небось не один день уже пьешь?

– Три, – сознался Передельский.

Девушка была хороша, но веяло от нее холодком. Заварив чай, она разлила его по двум чашкам и поставила на стол фарфоровую корзинку с пирожками.

– Угощайся. С капустой и грибами. Сама пекла, – похвалилась она.

– Фигасе… – приятно изумился Передельский, – а я думал, что сейчас уже в домах не пекут.

– Да привычка осталась просто, – пояснила девушка. – Каждое воскресенье с бабушкой пекли вместе. Я их в академию брала: с подружкой в перерывах подкреплялись, пока наши папенькины сынки и дочки суши в соседнем кафе трескали.

Приятные воспоминания окрасили ее щеки легким румянцем. На душе у Передельского потеплело.

– Ну, выкладывай, что там у тебя за пазухой? – обратилась Маша к разомлевшему от чая с пирогами Пете.

От неожиданности тот прижал руки к животу, с подозрением глядя на хозяйку квартиры. Девушка рассмеялась.

– Ты ж куртку не снял. Сидишь, преешь. Значит, под курткой что-то, – пояснила она.

Палево, устало подумал Петя, уронил голову на руки и вдруг заплакал. За пределами этой квартиры был сплошной капкан. Как ему нужен был сейчас надежный человек! Как хотелось ему разделить эту неподъемную ношу хоть с кем-нибудь. Ему не приходило в голову, что любой, кто так или иначе прикоснется к этой информации, будет обречен. Передельского распирало от желания вывалить все на эту хорошенькую девичью голову с мокрыми волосами, но он не знал, с чего лучше начать.

– Скажи, ты что-нибудь знаешь о старой Москве? – наобум спросил Передельский. Но, как оказалось, попал в десятку.

– Я ее ненавижу, – твердо и без пафоса сообщила девушка. – Старая Москва отняла у меня родителей. Утащила за собой.

– Как это? – удивился Передельский. Хотя ему ли теперь удивляться?

– Они были подвижниками, защитниками исторической застройки, памятников архитектуры. – Девушка мыла чашки и как-то уж очень громко ставила их в сушилку. – Собирались в клубе ЖЭКа, устроили там однажды выставку живописи «Уходящая Москва». Как раз когда московскую недвижимость пилить начали. Пожарные потом в отчете написали, что от небрежно брошенной сигареты вспыхнул растворитель в банке, перекинулся на холсты – это же масло… Потом взорвалась кислородная подушка, оставшаяся после лекции по гражданской обороне. А дверь оказалась запертой снаружи. В общем, много разных странностей. Погибли все.

Передельский выглядел подавленным. Он не понимал: эта девушка – неожиданно случившийся друг или будущий системный враг. Впрочем, деваться ему было некуда, и он решился. Маленькими порциями выдавал он информацию, прощупывая почву.

– Как ты думаешь, кто истинные хозяева Москвы? – начал он издалека.

– Тот, кто был и будет, – странно и непонятно ответила девушка.

Но есть такое свойство у журналистов: задать вопрос им иногда бывает важнее, чем услышать ответ. Потому что им кажется, что все ответы они знают лучше всех. И он продолжил:

– Ты знаешь, кто такой Мосох?

На сей раз вздрогнула девушка. Но Передельского уже несло, и он не замечал ничего вокруг. В том числе и реакции хозяйки квартиры.

– Есть одна интересная легенда о начале Москвы, записанная в семнадцатом веке одновременно с рассказами о боярине Кучке. По этой легенде, город основал библейский герой Мосох, сын Иафета, внук Ноя. Легенда гласит, что когда-то, в незапамятные времена, он поселился на реке, которая носит сейчас название Москва – производное от его имени, и основал там город. Так вот, согласно компромату, собранному на московских вампиров по заданию лондонских Вуколом Ундольским – библиографом и архивариусом, Мосох и был первым вампиром в этих краях. С тех пор он и те, кого он приобщил, и являются истинными хозяевами Москвы. Я, может быть, тебя сейчас очень удивлю или даже напугаю, но… – Передельский выдержал драматическую паузу и торжественно произнес: – МОСОХ ДО СИХ ПОР ЖИВ! Живее всех живых. Они – бессмертные! – Петя вглядывался в лицо девушки в поисках следов произведенного впечатления. Но ее лицо осталось бесстрастным.

– Ты что – не поняла? Или не веришь?

– Поняла, – ответила девушка спокойно, взяла тряпку и стала сметать крошки со стола. – Только сведения твои устарели. Мосох умер.

– Когда? – обалдел Петя.

– Вчера, – сухо ответила девушка.

После длительной паузы Передельский истерически засмеялся, решив, что девушка удачно пошутила, не поверив ни одному его слову. И немудрено. Он представил себе некролог в новостной прессе:

«Вчера, после продолжительной многовековой болезни, в Москве наконец-то умер ее основатель – Мосох! Родные и близкие покойного устраивают в кафе «Прощальный глоток» поминки для москвичей». Или – «…из москвичей» – в свете вновь открывшихся обстоятельств.

– Это же форменный сюр! Зачет! – похвалил девушку Передельский, пожалев, что у него теперь нет медиа-площадки для такого шедевра.

Затем он предпринял следующий заход, на сей раз с другого фланга.

– Вот ты, к примеру, кто по специальности? Если ты, конечно, уже получила какую-то специальность…

– Я – экономист. Дипломированный, если ты об этом.

– Ну, вот и хорошо, даже очень удачно, что ты экономист. Ты же слышала такую расхожую фразу: «Деньги – кровь экономики»?

– Угадай с трех раз… – усмехнулась Мария.

– А ты знаешь, что представляет собой Мировая Финансовая Система и на чем она работает?

– В общих чертах… – Маше было смешно от того, как нагнетал обстановку журналист, но после вчерашних событий она поняла, что мир действительно не таков, каким кажется.

– Тогда слушай. – Передельский вскочил и стал ходить из угла в угол. – Месяц назад я наткнулся на один, по всей видимости, контрпропагандистский сайт – «Набат», где некий автор Редсовет, уж не знаю, то ли фамилия у чувака такая, то ли очканул и псевдонимом подписался, но речь там шла о вампирских законах в экономике. Ну, примерно так звучало: самыми успешными и «достойными» считаются те, кто максимально смог откачать «кровь экономики» в свою пользу от остальных людей, то есть те, кто реально могут именоваться финансовыми «вампирами». Банки и прочие финансовые организации откачивают от населения КРОВНО заработанные деньги… Человечество, таким образом, оказывается в роли некоего клубка взаимно «кровососущих» особей, вроде комаров, пиявок, клопов… – Передельский воткнул себе два пальцами «вилами» в шею. – Однако результатами этого процесса пользуются куда более крупные «кровососущие» экземпляры, накапливающие «кровь экономики» в дополнительных емкостях: «пирамидах», «закромах» и прочих. Причем правила игры таковы, что деньги льнут к деньгам, а не заполняют пустоты.

Петя вошел в раж. Мало того, что его язык был подвешен профессионально, он «говорил» также руками, выпучивал глаза.

– Где у тебя компьютер? – спросил он, подозревая, что его собственная речь «по мотивам» статьи недостаточно убедительна.

Маша принесла свой нетбук. Покопавшись в Сети, журналист нашел нужный сайт.

– Вот смотри: этот Редсовет пишет очень логично. Бизнес платит налоги, налоги – это откаты «крови» властям как «крыше» для прикрытия своего «вампиризма». Однако налоги, откаты, взятки, аренда, пошлины и прочие поборы с бизнеса, естественно, включаются в цены товаров и тарифы на услуги, то есть фактически взимаются с рядовых граждан – конечных потребителей, которые, откачав по возможности «крови» друг от друга, вынуждены в итоге масштабно перекачивать ее «вампирам» – крупным бизнесменам. Проценты по кредитам – двойная откачка, поскольку для выплаты «крови» ростовщику заемщик вынужден откачать ее от окружающих еще больше – чтобы хватило и для расплаты с ростовщиком, и чтобы себе что-то осталось для жизни и продолжения «кровооткачивающего» бизнеса. А теперь представь, что будет с организмом, которому дали кровь в кредит. Как тебе нравится: люди зарабатывают деньги кровью и потом. Кровь и золото достаются кровососущим, а людям остаются пот и бумажки. В этом и состоит коммерческая тайна Мировой Финансовой Системы, частью которой является и холдинг ЗАО МОСКВА. А теперь, имея на руках некий архив, в котором речь идет о натуральных московских вампирах, я задумался о том, что все сказанное в этой статье – отнюдь не образ, не фигура речи, а самая что ни на есть реальность.

Интуитивно Маша уловила некую связь между тем, о чем говорил сейчас журналист, и тем, что произошло при ее самом непосредственном участии вчера в Горках. Это неприятно томило ее, вызывая острое желание как-то свернуть смущавшую и одновременно будоражащую ее воображение тему. Чутье подсказывало Марье, что все это имеет к ней самое непосредственное отношение, при этом себя она чувствовала причастной, а вот журналиста – посторонним.

Утром, еще не решив, как поступить с гостем, Маша заперла его в своей квартире и ушла на работу. У нее не выходил из головы спич корреспондента – очень уж он дополнял картинку позавчерашней панихиды. И не просто дополнял, а делал выпуклой, объемной, живой, если это слово можно применить к покойнику. Картинка медленно проявлялась в ее сознании и почему-то не пугала. Значит, они – вампиры. И он – вампир. И им нашлось место в социуме. Как разнообразен мир! – думала она. Как многолик… Может статься, что это и есть ее путь. Путь ее личностной эффективности.

Совет безопасности собрался в расширенном составе. Такого случая не могли припомнить даже старожилы комьюнити. С аналитическим докладом выступил глава службы безопасности холдинга ЗАО МОСКВА – Параклисиарх. Речь его была сухой, рубленой и не оставляла слушателям ни единого повода для радости.

– Москва сдает позиции. Ее в три горла сосут лондонские. Не говоря уже о том, что молодую элитную московскую плоть к себе в Лондон отсасывают, якобы на учебу. Знаем мы эту учебу!

На Кремлевских башнях осталась только одна звезда. Пора выставлять защиту. Искать новые формы, если мы не хотим вскоре искать новые территории. Некоторые шаги уже предприняты. Например, изменен код города: с 095 на 495, а это 4 + 9 + 5=18, то есть 6 + 6 + 6. В районе Ильинки в результате длительных переговоров появилась «Нейтральная территория», пока под видом круглосуточного кафе, – между Приемной Президента РФ и Минздравом. Удалось «взять языка»: Силипп Фтарк плотно обосновался в Москве – на него тут отчаянный спрос – и вдохновенно «стучит» на лондонских через свои дизайнерские салоны.

– Экспанд надо ставить! – послышались молодые голоса с галерки.

– Что за «экспанд»? – поинтересовался Фофудьин, развернувшись грузным телом к молодняку.

– Экспанд – это второстепенная база с собственной системой защиты, – ответили ему любители компьютерных игр. – Строится для добычи ресурсов. Экспанд здорово улучшает экономику.

– Проснулись!.. Экспанд уже строится, – ответил Параклисиарх и пояснил аудитории: – Планируемый к созданию близ Москвы экспанд – инновационный научно-технологический комплекс по разработке и коммерциализации новых технологий должен способствовать получению нами наноабсорбента. Реперную точку уже определили, теперь надо отвести от нее пять лучей. Лучшие умы думают над его названием. Пока рабочее – Сосколково. Я не знаю, как оно исправит экономику смертных, но мы уже насасываемся на его финансировании, пока они в своем кластере в айпады пальцами тыкают.

Аудитория ободрительно загудела. Параклисиарх постучал по столу:

– Святослав Рувимович, теперь лично к вам вопрос: почему аутентичной московской плоти год от года становится в Москве все меньше, а иногородней и иноземной – все больше? Я полагаю, что весь этот интернационал следует разогнать.

– Малюта, ну вы же сами прекрасно знаете: миграция, гастарбайтеризация, ассимиляция…

– Я в курсе. Я спрашиваю, почему Фондом не предпринимается ничего для исправления ситуации? Почему не выработаны меры? Где план?

– Дражайший, ну вы хоть представляете, сколько в них надо закачать, чтобы они по домам сидели, а не ехали в Москву? Мы и так их дотируем, дотируем, а они все лезут и лезут. Опять же – девушки трепетные за принцами приезжают, ассимилируют. Где я им в регионах столько принцев возьму?

– Да, с принцами – засада.

– Предлагаю решить вопрос дотаций и принцев за счет наращивания дефицита бюджета, внешнего долга, высокой инфляции. Ведь живет же нью-йоркское комьюнити с большими долгами, – веско бросил Бомелий, во всем любивший размах.

– Элизий, у кого одалживаться собрались? – раздались смешки. – Можем ссудить вам лично под залог вашей Рублевки. Не все ж вам одному там пастись…

Рублевкой Бомелий поступиться не мог. Это было бы равносильно отдаче швейцарского банка в залог кредита для приобретения пачки лотерейных билетов.

– Вы просто не в состоянии просчитать риски! Тогда предлагаю расширить состав Совета безопасности за счет выборных представителей всех ведомств, чтобы разделить ответственность за непопулярные решения на всех.

– Бомелий, прекратите паясничать! Не время, – приструнил Вечного Принца Параклисиарх. – И хватит уже шляться в Кабмин и Думу. Понахватаетесь вечно глупостей…

– Я полагаю, что было бы целесообразно слить фонтан Дружбы Народов, – предложил Фофудьин.

– Конструктивно! Возьмите себе на заметку, – кивнул Параклисиарх. – А теперь – разное, ради которого я вас сегодня собрал. Никого не хочу преждевременно пугать, но возникла угроза, связанная с архивом Ундольского.

Аудитория зашелестела взволнованно.

– У Вукола хватило разумения не отдать плоды своего шпионажа лондонским заказчикам. А когда они начали его шантажировать, он предпочел добровольный уход. И что мы имеем в результате? Сейчас этот газетчик недоделанный носится с архивом по Москве, а мы едва успеваем предотвратить разглашение. К сожалению, мы потеряли его из виду. Прячется где-то, паршивец.

По залу прошел возмущенный гул.

– Прошу учесть, господа, – повысил голос Параклисиарх, – что архив снабжен особым спецсредством, которое охраняет того, кто рукописью владеет. Все это есть результат непростительно небрежного отношения нашего научного департамента к работе в Ленинке. Дармоглоты! Почему какой-то Передельский нашел в архиве Оболенского схему, а вы не нашли?

– Так мы думали, что Вукол жил с князем только ради еды. Попивал его. И записки предсмертной он не оставил. Хоть и добровольно ушел… Мы только его архив исследовали. При чем тут Оболенский?

– Как видите, оказался при всем. Почему ваших научных мозгов хватает только на одну комбинацию? Я вас отправлю к стоматологам в Солодовниковскую богадельню! Поспиливают вам клыки к чертям собачьим! Пиявками будете до конца времен!

«Наука» обиженно засопела, но не дрогнула.

– Позвольте, а как же наше стратегическое оружие – М? – поинтересовался Фофудьин. – Оно что, уже не работает?

– Да, двузубое М московских по-прежнему в два раза сильнее одного зуба Л лондонских на московской территории. Но этого уже недостаточно. Мы, где можем, опрокидываем их Л в названиях, ставя V. Хотя это лишь способ надругаться над лондонскими, а никак не защита. И уж тем более не атака или мощное контрнаступление. Но это палка о двух концах, и второй конец нанес удар по нам самим: мы, глумясь над лондонскими, переворачиваем букву Л в названиях: получается V. А лондонские в отместку взяли наше любимое детище – МММ, опрокинули его и круто въехали в Сеть с этим перевертышем. Нам стоило колоссальных усилий, чтобы на http перейти с позорного WWW. И чтобы предотвратить рецидив, мы озаботились доменом на кириллице. Долгое время баланс сил и интересов удерживался авторитетом Мосоха, – Параклисиарх строго окинул взглядом взволнованных соратников, – но в отсутствие Матери ночная Москва стала выходить из-под контроля. И это самым губительным образом сказывается на дневной. Комьюнити нуждается в свежей крови, и решение вопроса с коронацией Внука и с назначением Матери ночной Москвы следует сделать первоочередным. Предлагаю немедленно, непосредственно на свадьбе Внука, короновать его вместе с Невестой.

Бомелий опешил от такого расклада. Он откашлялся и изрек, не глядя в глаза Параклисиарху:

– С чего бы это? Нешто более достойных и заслуженных не найдется?

– А с того, что Уар – единственный царевич по крови.

– Да неужели?! – с наигранным изумлением воскликнул Бомелий, – а князь Кропоткин? Али не Рюрикович?

– Позвольте вам напомнить, что князь – анархист! Короноваться не станет. Даром что Рюрикович. Он всегда повинуется в своих поступках веяниям своей природы. А где, кстати, наш сиятельный?

– Станцию метро свою метет. Доказывает, что это вполне царское дело, – ответил директор научного департамента, столовавшийся обычно на Кропоткинской, чем изрядно раздражал князя.

– Зачем же мы его тогда приобщали? – спросил Бомелий.

– Вынужденно. Надо же было что-то противопоставить тезису о революции как локомотиве истории. Вы же сами изволили жаловаться, что плохо перевариваете взволнованную плоть. А князь продвигал слоган «Революция суть разрушительная стихия». К сожалению, эта здравая мысль не передается смертными из поколения в поколение генетически. Кстати, это тоже наша недоработка. И тут наш научный департамент снова топчется в предбаннике храма науки. А, Дмитрий Иванович?

– Я ж не по тем делам, извините… – напомнил, пряча смущенную улыбку в бороде, Менделеев.

– Чемоданы, что ли, опять шьете, сударь?

– Так точно-с! С колесиками. Я ж с колес теперь авторские получаю…

– Дмитрий Иванович, дорогой вы наш! Слезайте уже с колес. Ну что вы, право… Неловко даже… Как дитя малое. Не бережете себя совсем. Кстати, о колесах: что там у нас с абсорбентом?

Дмитрия Ивановича приобщили доподлинно ради создания адаптирующего абсорбента, который позволил бы акционерам холдинга пить любую кровь, помимо московской. Но что бы ни делал в этом направлении великий химик, каждый раз получался легкий наркотик, который Дмитрию Ивановичу приходилось тестировать на себе. Употребление препарата приводило к острому психическому расстройству, которое выражалось в навязчивом желании уверять окружающих в собственном московском происхождении и кричать: «Понаехали тут!» Но членам комьюнити сие было без надобности, они и так были самыми московскими, а немосковская плоть занималась этим и без всякого препарата.

Однако наезд Малюты был действительно несправедливым, поскольку Дмитрий Иванович, хоть и не оправдал ожиданий, давно завершил свою научную карьеру и теперь занимался тем, что сочинял всевозможные пакостные новости про британских ученых и выкладывал их в Интернет. Например, будто британские ученые выяснили, что девять из десяти лондонских божьих коровок болеют грибковым венерическим заболеванием. Впрочем, венерические заболевания у насекомых носят легкий характер. Или якобы в ходе другого эксперимента выяснилось, что от улыбки никому не становится лучше. Опыты проводились британскими учеными на лабораторных улитках и змеях. Еще Дмитрий Иванович подогревал аудиторию сведениями о трехстах тысячах фунтов, брошенных британскими учеными на исследование, в процессе которого обнаружилось, что для выполнения сложных действий кошки предпочитают использовать правую переднюю лапу, а коты – левую. Хотя в среднем все кошки являются амбидекстерами, то есть одинаково хорошо владеют как правой, так и левой передней лапой. А однажды ему даже удалось тиснуть в газете The Telegraph заметку о том, что британские ученые из Университета Киля провели эксперимент, доказывающий, что брань и сквернословие могут уменьшать физическую боль, что вызвало настоящую бурю среди британских налогоплательщиков, которым и без всяких дорогостоящих исследований это было отлично известно, а парламентская комиссия вплотную занялась расследованием финансовой составляющей вопроса.

Делал Дмитрий Иванович это исключительно из горячего желания насолить Чарлзу Дарвину, возглавлявшему научный департамент лондонского комьюнити, и приобщившемуся доподлинно, как и сам Дмитрий Иванович, якобы с целью дождаться Нобелевской премии хотя бы посмертно. Впрочем, было совершенно очевидно, что он сделал это, чтобы проследить за процессом эволюции лично – вывести всех мартышек в люди. А для этого одной жизни было мало, вот и потребовалось ему стать бессмертным.

Великий химик находил вопиюще несправедливым шум вокруг унизительной теории происхождения видов, оскорблявшей, по его мнению, человечество в целом и каждого уважающегося себя индивида в отдельности. Вот ведь чего только ни взбредет на ум неудавшемуся викарию!.. Дмитрий Иванович диву давался, сколько нашлось почитателей у этой оскорбительной идеи, попиравшей человеческое достоинство, и с каким восторгом самоуничижения они в нее уверовали. Да разве ж обезьяна, пусть даже в десятитысячном поколении, способна вывести Периодический закон элементов? Нет, мир определенно сошел с ума! И еще Дмитрия Ивановича, открывшего один из фундаментальных законов мироздания, очень обижало, что сей возмутительный господин Дарвин зовется натуралистом и его именем названо хоть и псевдонаучное, но все же целое направление – «дарвинизм», а «менделеевизма» как не было, так и по сию пору нет. Правда, великий химик утешал себя тем, что «измами» называют спорные теории, а бесспорные – законами. Кстати, звания «химик» он стеснялся, поскольку в его прижизненную пору «химиками» в просторечии называли ловкачей, проходимцев и преступников. Он сам, бывало, с досадой рассказывал: «Еду я как-то на извозчике, а навстречу мне полицейские ведут кучу каких-то жуликов. Извозчик мой поворачивается и говорит: «Вишь, химиков повели». Нынешняя же терминология смертных, имеющих отношение к пенитенциарной системе, тоже не радовала: «Где отбывал? Да на «химии»!»

Но дело было не только в личном счете ученого к ученому. Московские не могли простить лондонским их успешной диверсии: переманивания московского чистого молодняка в Лондон на учебу. Деятельность конкурентов в этом направлении сильно подорвала комфортность московских, оставив им в клубах малопригодных к употреблению наркоманов, алкоголиков и просто порченую шантрапу. Молодняк, выучившийся в Лондоне, возвращался словно привитой. Тогда московские задумали и осуществили акцию по дискредитации британской науки, сделав образ «британских ученых» посмешищем. Не было такой глупости, которую Дмитрий Иванович не вложил бы им в уста. Путем подкупа правительственных чиновников Соединенного Королевства московским удалось расширить список академических учебных заведений за счет всяческих низкопробных ПТУ. И тогда «британские ученые» показали себя во всей красе, исследуя влияние метаболизма овец на глобальное потепление или выводя формулу идеального бутерброда.

Лондонские, правда, старались отплатить той же монетой: так, на сайте Института белка РАН появился английский перевод, превративший всемирно известный российский институт, который проводит фундаментальные исследования белка, в Институт белки (Squirrel Institute). А все из-за кальки он-лайн переводчика, подсунутого лондонскими.

Бомелий чувствовал, что судьбоносная дискуссия аккуратно сворачивается Параклисиархом в трубочку, разминается и вот-вот скурится.

– Законный наследник молод и слаб – настоящее «клубное моль»! Абсолютно непригодный для решения стратегических задач шалопай и чистоплюй, брезгующий черной работой на ниве интриг! – закричал мятежный Бомелий, не справившись с захлестнувшими его эмоциями, – а девчонка его – вообще левая! Даром что с меткой на роговице!

– А нам и нужна – «левая». Пора обновлять кровь комьюнити. К тому же в домашнем имени ее – двойное М! – уел Вечного Принца Малюта.

Это был сильный аргумент, вызвавший одобрительный гул собравшихся.

Между тем у претензий Бомелия на власть имелись серьезные основания: исторические заслуги перед комьюнити в борьбе с врагом. Вечный Принц внес немалую лепту в защиту Москвы. Более того, было бы вполне справедливым назвать эту борьбу героической. Дело в том, что при Иоанне IV Грозном в Москве на Варварке появилось Английское подворье, где обосновались лондонские под видом дипломатов и купцов. Царь Иоанн приветствовал всяческие контакты с ними, и в 1556 году «англичан на Москве двором пожаловал», а также предоставил им серьезные таможенные льготы. Белое здание с традиционной североевропейской крышей и асимметрично расположенными окнами служило одновременно и резиденцией английского посла, и амбаром-складом: товары с помощью простого блока поднимались вдоль стены и попадали прямиком в окно. Смертные работники, прихваченные с родины в качестве первичного корма, обслуживали как посольство, так и торговый процесс. Их селили в простых деревянных избах, выстроенных рядом. Но имитация бурной торговой деятельности не обманула тогда Вечного Принца. Бомелию пришлось разруливать ситуацию, которая, как он уверял, лично для него и окончилась казнью. Хотя Малюта точно знал, за что на самом деле казнили Бомелия. Но его усилия не пропали даром: ползучая экспансия лондонских в Москве закончилась в 1649 году, когда британские повстанцы, не без сложной многоходовой интриги Бомелия, казнили Карла I – своего короля. Царь Алексей Михайлович Тишайший в знак протеста против такого бесчинства подписал указ о выдворении британского купечества из послушной и добропорядочной Москвы, а так называемый Английский двор, естественно, конфисковал. Московские ликовали, а Бомелий приобрел в комьюнити колоссальную фору в авторитете.

Элизий вдохнул из ингалятора и изрек:

– Не вижу ни малейших оснований полагать, что она справится. У меня имеются сразу две кандидатуры на должность Матери ночной Москвы: Митрофания и Жу-Жу, которые знакомы с ночной Москвой не понаслышке.

Дамы безмолвствовали, сидя по обе руки от Вечного Принца, но все почувствовали на себе, как клокочет в них ярость и бьются волны их разрушительной энергетики, способной, казалось, превратить полмира в руины. Такой расклад, при всем уважении к историческим заслугам Бомелия, не входил в планы холдинга. Все понимали, что настало время, когда надо действовать не так лобово и грубо, как практиковал всегда Элизий и его несносное бесноватое дамское окружение. Комьюнити от них попросту устало и желало модных в этом сезоне толерантности и политкорректности.

– Элизий, куда им столько? Они ж и так при должностях… – послышалось со всех сторон.

Власти много не бывает, подумал про себя Вечный Принц.

– Господа, давайте придерживаться регламента! – потребовал Фофудьин. – Что там у нее с кондициями?

– Стопроцентная москвичка в десятом поколении.

– Так ее ж можно пить и пить! – заволновались акционеры, захлебываясь слюной.

– Я сейчас кому-то попью! – обернувшись к аудитории, пригрозил Уар.

Аудитория сконфуженно притихла.

– А что известно о ближайшем прошлом претендентки? – заправляя понюшку табачку в нос, поинтересовался Растопчин.

– В прошлом – то, что надо. Желаете подробности?

Господа желали.

– Извольте. – Малюта вынул «Молескин» с золотым обрезом, полистал. – Итак!

«…полиция обнаружила тайное мыловаренное производство при лавке кр. Тарасовой, торгующей гарным маслом в доме Глинко по Фалеевскому переулку, причем здесь найдено два бака для варки мыла, около двух пудов сала, особо устроенная печь, три ящика с мылом, из которого 8 пудов 10 фунтов оказались еще не снабженные никаким клеймом, а 4 пуда 13 фунтов уже имеют клеймо «Киндяков в Москве». Обо всем этом составлен протокол».

– А наша-то здесь каким боком?

– А наша и организовала сей промысел. А когда ее в участке спросили, с какой целью она это сделала, она ответила, что один американский мыловаренный завод предлагает премию в миллион долларов за изобретение способа превращения керосина в мыло. Принимая во внимание, что керосин есть одна из разновидностей минерального масла с точки зрения химических комбинаций, такое превращение возможно, хотя многие ранее сделанные в этом направлении опыты не увенчались еще успехом.

– Уже пора керосин обратно из мыла добывать. У каждой московской барышни теперь на кухне своя мыловарня. Только портят продукт фруктами да цветами.

– Но царевич… – возопил Бомелий, – ведь вертопрах и сачкодавец!

Уар насмешливо смотрел на беснующегося Дядьку.

– Зато его приобщил сам Мосох. Лично! – поставил жирную точку в споре Параклисиарх.

Таким похвастаться могли немногие. Крестником Мосоха был и сам Малюта. Но, в отличие от царевича, родословной не вышел.

– Ладно, убедили, – выразил мнение большинства присутствующих проголодавшийся уже Фофудьин, и благородное собрание зашевелилось, загрюкало отодвигаемыми креслами.

– Минутку! Еще одно объявление! А где эти наши хипстеры? Уже унеслись? Начхать на бездельников, конечно, но все же предупредите, чтоб в «Охотный ряд» не совались временно. «Охотный ряд» ставлю на карантин!

– Так они ж в лифтах столоваются, – напомнил Фаберже.

Лифты элитных многоэтажек служили местами бизнес-ланчей для молодняка. И если бы не их облик, бизнесмены, отправляющиеся поутру на свои командные посты, могли бы принять их за лифтеров.

Параклисиарх умолчал об охотниках, полагая, что при отлаженной в комьюнити дисциплине охотники – это его проблема, и никого больше сей предмет не касается.

Баронесса Розен начинала свою карьеру фрейлиной императорского двора, но в 1854 году неожиданно постриглась в монахини, а с 1861 года по протекции Фофудьина стала игуменьей в Серпуховском Владычном монастыре. Такие крутые перемены не бывают случайными. На одном из московских балов, устроенных в честь посещения Первопрестольной государем императором, к баронессе подкатил Фофудьин. Разглядев в ней девушку тщеславную, амбициозную и авантюрную, обаял ее и сдал с рук на руки Бомелию, озабоченному в тот момент отсутствием должного уровня ПРА для завершения срочного строительства бань и ресторанов взамен сгоревших в растопчинском пожаре 1812 года. Соблазнив баронессу, Бомелий пристроил ее игуменьей в монастырь. За десять лет игуменья Митрофания, опираясь на свои связи и близость ко двору, накачала для комьюнити посредством мошенничества и подлогов более семисот тысяч рублей. Но уж очень неразборчива оказалась в средствах: поддельные векселя были выявлены возмущенными «принудительными жертвователями», обманутыми зарвавшейся игуменьей. Московский окружной суд признал игуменью Митрофанию виновной в мошенничестве и подлогах и приговорил ее к ссылке в Сибирь. Тут-то и приобщил ее Бомелий доподлинно, а затем выкрал, подменив на одну из монахинь. С тех пор баронесса заправляла финансами комьюнити в качестве главбуха и финдиректора в одном лице, оставаясь доверенным лицом Бомелия. Ее деловая хватка была известна: еще в 1841 году Пречистенский дворец числился собственностью баронессы Розен, которая распорядилась сдать левое крыло под хлебную лавку, а правое – под слесарное, седельное и портновское заведения.

Несмотря на свой крутой нрав и ревнивый характер, баронесса-фармазонка смирилась с появлением у эротомана Элизия сердечной подружки, приобщенной им доподлинно на Кузнецком мосту как раз перед тем, как та угодила под колеса экипажа. Как только в Москве появились профессиональные красавицы – модели, они стали предметом вожделения Дядьки. И конечно, он не смог устоять перед очаровательной француженкой Жу-Жу – любовницей Саввы Морозова, служившей моделью в одной из модных лавок Кузнецкого моста. Бомелий истекал обильной слюной и задаривал красотку бриллиантами. Будучи близко знаком с Саввой, он понимал, что запутавшийся в своих порывах и предпочтениях меценат революции рано или поздно прозреет и, не вынеся стыда и разочарования, уйдет из этого мира. Задача Бомелия сводилась к тому, чтобы спонсор революции не забрал с собой за черту это милейшее, но очень впечатлительное создание – Жу-Жу. Элизий, очарованный ветреностью кокотки, буквально накануне трагического дня, надев ей на шейку сапфировое ожерелье, приобщил-таки девушку доподлинно. Дальнейшее развитие событий навсегда запомнили московские извозчики, враз переставшие возить господ на Кузнецкий мост в вечернее время. Тем утром в 1905 году Жу-Жу ехала по Кузнецкому мосту в экипаже, когда вдруг услышала крики мальчишки-газетчика: «Савва Морозов покончил жизнь самоубийством!» Не помня себя, в порыве отчаяния моделька тотчас выпорхнула из кареты, чтобы купить газету, и в этот момент ее сбил проезжавший мимо другой экипаж. Когда набежавшая толпа зевак вдоволь насладилась зрелищем истекающей кровью красотки, вызвали полицию. Бедняжку увезли в больницу, где она и скончалась. А ближе к ночи в подворотне на Кузнецком мосту нашли юного газетчика, задушенного женским чулком. Как установила экспертиза, чулок принадлежал именно Жу-Жу. С тех пор разносчики газет на этой улице больше никогда не появлялись.

В холдинге ЗАО МОСКВА Жу-Жу отвечала за московский «глянец», игравший существенную роль в накачке ПРА. С тех пор как отрасль превратилась в полноценную индустрию, именно ей редакторы глянцевых изданий привозили на визирование макеты каждого нового номера. Жу-Жу приучила их подавать макеты в специально для нее изготовленных конвертах, в дизайне которых и изощрялись каждый раз редакторы. Конверту пристало быть непременно многослойным, богато декорированным. Вечерами, валяясь на шкуре уссурийского тигра, брошенной перед камином, бывшая моделька, развернув пакет из спецбумаги ручной работы, доставленной из Полинезии, отстегивала, скажем, изящную золотую брошь Тиффани с тафты горчично-голубого отлива и извлекала, к примеру, меховую облатку из выстриженной серебристой норки, выполненную в виде муфточки, в которой таился макет в шелковом саше с пристегнутой аграфом орхидеей. К макету обычно прилагался какой-нибудь милый пустячок, вроде духов Баленсиаги или редчайшей крупной жемчужины прямо в жемчужнице.

Распетрушив обертки и полистав макет, Жу-Жу не затрудняла себя рецензией, а выбрав несколько одежек из рекламируемых коллекций для себя и баронессы, отправляла его с нарочным к рекламистам, трудившимся на благо комьюнити. Здесь проверялся специальным прибором уровень пенно-лакричной накачки ПРА, затем макеты журналов подвергались жесточайшей цензуре: все лондонское тщательно вымарывалось – противостояние с лондонскими было внутренним делом комьюнити, щепетильно и неукоснительно скрываемым от непосвященных. Далее макеты дополнялись рекламой мировых и отечественных брендов, сцедивших ПРА в сосуды московского комьюнити.

На самом деле геймер дядя Женя был не так уж далек от истины. Сгущенка существовала в виде стратегического запаса, сделанного членами комьюнити еще в советские времена, когда содержание вредных компонентов в продуктах было не так велико, чтобы угрожать массовым отравлением плоти и, как следствие, членов комьюнити. Хранился этот стратегический запас в знаменитых Провиантских складах и неизменно оставался предметом зависти и объектом постоянных набегов с целью грабежа со стороны лондонских. Но если лондонских обламывали еще на дальних подступах, то с наездами выпучившейся московской власти дело обстояло значительно хуже.

Ампирный комплекс зданий, называемых Провиантскими складами, возведен был еще в середине XIX века. Считалось, что здесь хранился провиант для армии. Однако склады со времен постройки и до настоящего времени были столь засекречены, что породили множество домыслов среди обывателей. Так, например, до революции считалось, что там располагается специальный конный полк для подавления беспорядков в городе. Не менее таинственным для москвичей местом бывшие Провиантские склады остаются и сейчас. Что находится за этими суровыми стенами, публике доподлинно не известно. В советское время там квартировала автобаза Минобороны, хотя название объекта порождало среди москвичей слухи о легендарных продовольственных закромах Родины. Да только откуда было взяться такому количеству провианта в те времена? Естественный конец провианта повлек за собой конец общественного строя.

Намедни же продувные и оборотливые властные капитализаторы недвижимости, не испросив даже дозволения Растопчина, затеяли реконструкцию с реставрацией Провиантских складов под музейный комплекс вездесущего Цураба Зеретели. Пилить два с четвертью гектара недвижимости на Зубовском бульваре можно было долго и сладко, с урчанием и повизгиванием, будоража воображение москвичей то вдруг случившимся в мозговой извилине архитектора атриумом, объединяющим три существующих корпуса и один новый, то достройкой новых корпусов в мавританском стиле. С тех пор как Растопчину удалось выменять склады у Министерства обороны на гаражи в другом районе с доплатой, комплекс стал предметом торга комьюнити с городскими властями. Отработанный Бомелием номер с местом в Мавзолее для градоначальника на сей раз не прошел, но ту часть комплекса, где хранилась сгущенка, Растопчину все-таки выторговать удалось. Ему же пришла в голову идея обустройства под Провиантскими складами подземного пространства, куда вел бы подземный коридор прямо со станции метро «Парк культуры» с целью перенаправления целевого трафика органики, а также строительства парковки. Но эти переговоры Растопчин вел уже с новыми властями столицы. Старые, несговорчивые, пришлось выжигать из Москвы тем же излюбленным способом, в котором Растопчину не было равных. В результате стеклянный призрак атриума перестал мучить москвичей по ночам, а фамилия главного культтрегера Москвы пропала из новостей, посвященных реконструкции складов. Не успели москвичи подумать, что Провиантские склады будут теперь полниться только духовной пищей в открытом доступе, поскольку продукты питания теперь широко экспонировались во всех гастрономах, как стало известно, что в склады переносится депозитарий, хранящий активы ПИФов – акции и облигации. Ведь все инвестиционные операции в столице производились под неусыпным надзором главбуха комьюнити – Митрофании.

Перед свадьбой Внук решил поменять место жительства, не изменяя, впрочем, Чертолью. До этого знаменательного события он квартировал в особняке XIX века с надворными постройками. Щедро украшенный лепниной, большой господский дом с мезонином имел фасад с шестью колоннами, которые поддерживали рельефный лепной фриз под фронтоном. Этот рафинированный образец русского классицизма принадлежал в свое время ректору Московского университета известному хирургу Альфонскому, в гостях у которого не раз музицировал Чайковский, подсадивший Внука на оперу. Пронумерован дом не был, зато справа и слева от него имелись строения с одинаковыми номерами: 35. Внук находил вполне логичным, что пронумерованы флигели челяди, но не господский дом. Дом должен носить имя владельца. А плоть необходимо нумеровать и регистрировать. Когда комьюнити озаботилось инвентаризацией своих закромов, Мосгорстат – подразделение холдинга – ввел код ИНН для смертных обитателей Москвы, ну а затем уже и всей России. Такая практика существовала в мире давно и помогала оценивать ресурсы органики.

Надо сказать, что Уара некоторым образом напрягало соседство с вдруг выскочившей, как прыщ на носу, Академией художеств и президентом ея – Цурабом Зеретели, обосновавшимся в бывшем служебном корпусе городской усадьбы, которую великий живописец и скульптор современности отжал в свое время у Тучковых-Морозовых. Кроме того, у Внука изменились чисто художественные приоритеты: его увлек модерн, поэтому он с интересом поглядывал на «Лайт-Хаус» в стиле русского модерна, что выстроен был не так давно Сопохиным-сыном в Сеченовском переулке, соединяющем Остоженку и Пречистенку. Сюда он и привел Машу, которой дом вполне понравился, но у нее возник совершенно резонный, по мнению Уара, вопрос:

– Как можно было назвать строение в стиле русского модерна «Лайт-Хаусом»?

– О! Чему ты удивляешься? Это как раз вполне в духе московской элитной плоти, равняющейся на Лондон. Под нее ложатся, прогибаясь в экстазе, все архитектурные бюро, – усмехнулся Внук. – Никакого чувства стиля. Что в Лондоне услышали, то тупо и применили, не считаясь с контекстом.

Впрочем, к самому строению у Уара претензий не было. Парковка, «кремлевский президентский» лифт и высокотехнологичная начинка вполне оправдывали ожидания при такой цене за квадратный метр. В отделке холлов и вестибюлей использовалось красное и ореховое дерево. Множество витражей, парадные лестницы, французские окна и балконы – все радовало глаз. Некую камерность придавала дому общая гостиная с камином, наводившая на мысль о миксе из элитных соседей долгими зимними вечерами. Аппетитные перспективы сулила в этом смысле и инфраструктура: в доме имелись бассейн, сауна, тренажерный зал, сигарная комната и бильярдный зал. То есть по всем статьям обустроиться там можно было с комфортом. Нет ничего вкуснее благорасположенных к тебе соседей. Под коньячок, под сигару, под умный разговор в общей гостиной с камином, не говоря уже о сауне… Внук сглотнул. Но была еще одна причина выбора именно этого места обитания.

– Ты видишь, – показывал он Маше, – верхний этаж дома перекликается с «Опера-Хаус». Раньше я любил, припарковав авто возле арки, слушать, как упражняются юные вокалисты. А теперь можно будет наслаждаться, не покидая жилища.

Маше смотрела на Уара влюбленными глазами и боялась поверить своему неожиданному счастью. Боялась, что это – не навсегда и вот-вот кончится. Он держал ее под локоток, а Маше хотелось, чтобы он крепко обнял ее за плечи. В конце концов она решительно взяла возлюбленного под руку. И было в этом положении больше близости и доверия. А он разглядывал Дом Оперы и улыбался амбициям смертных. Его забавляла новая московская архитектура, хотя этот кегельбан из балясин угрожал стать настоящим бичом столицы. Уару остро не хватало хороших линий. Смертные творцы спешили оставить свой след на лице Москвы. Единственное, с чем отлично справлялись архитекторы отец и сын Сопохины, так это с регулярным устройством высоток, качающих ПРА для комьюнити.

– Как же такую громадину втюхали среди милых уютных особнячков? – подивилась Марья, впрочем, без особого огорчения.

«Опера-Хаус» был первым опытом проращивания целесообразной архитектуры в зоне «золотой мили» Остоженки-Пречистенки.

– Я полагаю, что архитектура должна быть соразмерна городу, пропорциональна его проспектам и площадям. А что до исторической застройки, то, видишь ли, подобные статусные районы в историческом центре, востребованные элитной плотью, имеются во всех мировых столицах, скажем, в Париже – это бульвар Ланн, в Нью-Йорке – Пятая авеню, в Лондоне – Найсбридж и Белгравия. Но московский обыватель, в отличие от заграничного, лишен здоровой иронии: уж если возьмется отстаивать принципы, то жизнь положит под бульдозер. Она у него и без того коротка, а с принципами и вовсе не жизнь, а только заметка в газете. Да и с бульдозерами ни у мэрии, ни у холдинга ЗАО МОСКВА никаких заминок не предвидится. Бульдозеров во все времена на любые обывательские принципы хватало.

– Москвичей можно понять – они любят гулять здесь.

– Да, московский обыватель любит в выходной день пройтись, ностальгируя по статусно чужой для него «малой родине», вдоль старых особняков и завести разговор о дореволюционной покойной жизни дворянства и купечества. Хотя его предки ютились небось где-нибудь на дальних заставах… А ведь и неведомо обывателю, что в особняках до конца XIX века не было канализации, и девушки трепетные стыдливо задвигали ножкой под кровать ночной горшок. Не хотите ли таких удобств, драгоценный обыватель? – усмехнулся Уар. – Кто помнит о бытовых накладках за блеском балов? Кто готов воспринимать эпоху во всей полноте: с золотарями, ночными горшками, вонючим торжищем, истекающим помоями, с которого кухарки несли снедь в господский дом?

Умолчал Уар только о том, что в угоду московским обывателям, озабоченным сохранением при их жизни мест, которые к ним во все времена не имели никакого отношения, каждый целесообразный проект оборачивался в правильную, легко глотаемую облатку: подхватывалась благотворительная идея человека с безупречной репутацией и мировым именем, а уж из нее затем выковывался в тайной кузне «троянский конь», во чрево которого напихивали, уминая, ПРА-пригодные объекты: бутики, клубы, гостиницы, рестораны и, разумеется, элитное жилье, ради которого все это и затевалось.

Начало этому перерождению Москвы положил Калининский проспект. Кстати, дедушка Калинин, вспомнилось Уару, был мужичком себе на уме. Он прознал о существовании комьюнити и очень хотел быть приобщенным доподлинно. Даже предлагал испить свою супругу. Но в комьюнити, как и в КГБ, не любили инициативщиков. А что до облика Москвы – так чем резче перемены, тем меньше скуки. Внук давно тяготился отсутствием кардинальных визуальных перемен. Хотя шалили отец и сын Сопохины, по мнению Внука, скучновато.

Уар с Машей вернулись к машине, припаркованной у арки. На афише развернутого к проезжей части лайтбокса значилось, что через два дня в этом храме искусств будут давать «Царскую невесту». Именно на это число и была назначена свадьба Уара и Маши. События, происходившие в старом фарсе, положенном на музыку Римским-Корсаковым, не имели под собой реальной исторической основы и были, по утверждению Дядьки, чистым оговором. У него якобы и в мыслях не было травить цареву невесту, а руководствовался он исключительно желанием заполучить ядрену девку, которой царева невеста встала поперек горла. Внук тогда по малолетству толком не разобрался в правых и виноватых. Совпадение же чисел, на которые были назначены обе свадьбы – оперная и его собственная, – счел перстом указующим. И еще усмотрел он в этом некий эстетический и исторический изврат, которые Внук любил как редкую забаву. Распрощавшись с Невестой, он позвонил ответственному за церемониал и объявил, что жениться желает непосредственно в опере и, стало быть, следует подправить кое-что в либретто, а может, и переписать наново.

Вопрос с новым местом обитания был решен, и теперь Внуку предстояли приятные хлопоты по декорированию нового интерьера. Он тяготился однообразием окружавшего его долгие годы ландшафта, поэтому часто менял жилье, а с ним и интерьер. Но больше всего ему нравилось менять сам ландшафт. Внук исполнял обязанности смотрителя Чертолья. И это назначение вносило существенные ограничения в его жизнь. Он не привязывался к характерным чертам того или иного времени, к вещам, к устройству быта. Наоборот, именно это составляло элемент свободы в прочих жестких рамках необходимости.

Должность смотрителя Чертолья была учреждена после первой попытки недругов выжечь комьюнити из Москвы. Изначально смотрителем был сам Мосох, пока не приобщил царевича и не воспитал его как надо.

Первый крупный пожар москвичи, по невежеству своему крайнему, приписали комьюнити, изначально обосновавшемуся на Чертолье. Хотя источник возгорания говорил об обратном: от опрокинутой лампадки запылала на Чертолье церковь Всех Святых. Сильный ветер разнес снопы искр и горящих головней. То был год великой засухи: обмелели реки, иссякли родники, высохли болота. Пламя бушевало, поедая деревянные стены и строения Кремля и лепившийся под его защиту посад. Город исчез, будто его никогда и не было. За десять лет еще четырежды выгорала Москва дотла. И тогда именно комьюнити, стремясь во что бы то ни стало сохранить органические ресурсы, поспособствовало строительству Москвы каменной, снабдив Великого князя Дмитрия, впоследствии прозванного Донским, всем необходимым – от технологий до золота. Но хоть и взялись за дело горододельцы-каменотесы, но навесы и шатры по-прежнему делались деревянными, подверженными огню, и вскоре комьюнити с огорчением осознало, что смертным не дано учиться на своих ошибках, и выстроило собственную систему безопасности.

Внук всегда стремился гармонизировать пространство, в котором доводилось ему пребывать. Он был поборником чистоты стиля. И даже снобом. И если на вверенной территории не удавалось эту чистоту соблюсти, то в смысле устройства собственного жилья он желал точного соотнесения интерьера с экстерьером. Следовательно, новый интерьер должен был воплощать дух нового модерна. Внук любил перемену декораций, поскольку был обречен, как и все комьюнити, на вечный «невыезд» за пределы Москвы. То, что смертные могли позволить себе за пределами – например, виллы на Лазурном Берегу, куда они выезжали семьями, прихватив с родины обслугу: гувернанток, массажисток, нянек, поваров, – комьюнисты были вынуждены находить здесь, в Москве. И выписывать из-за границы стилистов, поваров, дизайнеров, садовников. И менять для разнообразия адреса. За свою жизнь Внук успел пожить почти во всех особняках Чертолья. Хотя справедливости ради следует упомянуть, что некоторые члены комьюнити выезжали за пределы ареала обитания валидной органики. Но в этом случае им приходилось тащить ее с собой на модные курорты, вроде Сардинии или Куршевеля: всех этих попсовых звезд, гламурную клубную тусовку – не с голоду же помирать, право…

Уар созвонился с дизайнерским бюро, изложил свои пожелания относительно стиля, особо оговорил, что желает видеть новую коллекцию живописи (тематически – сплетенные в поцелуе тела), и отправился в Третьяковский проезд.

Для комьюнити не существовало времени. Были только времена. Окрашивались времена внешним переустройством Москвы и внутренним перераспределением влияния. Элизий Бомелий ждал наступления своих времен. Будучи матерым интриганом, он тем не менее понимал, что в борьбе за главенствующее место в комьюнити ему следует опираться не на внутреннюю гвардию, подчинявшуюся легитимной власти и болевшую опасной толерастией, а, возможно, искать стороннюю заинтересованную силу. Он не пропустил мимо ушей приказ Параклисиарха – вечного оппонента – о временном запрещении членам комьюнити посещать «Охотный ряд», который с давних пор числился излюбленной трапезной Бомелия. Умолчав о причинах карантина в «Охотном ряду», Малюта тем самым дал повод Бомелию к размышлению над ними. Поскольку присутствие где-либо лондонских никогда не вызывало подобных мер, Элизий заподозрил наличие некой третьей силы, имеющей свой счет к комьюнити или к отдельным его членам, что было бы для Бомелия предпочтительней. Поэтому, нарушив распоряжение службы безопасности, он отправился в «Охотный ряд», где от его зоркого ока не укрылся комичный персонаж и его, совершенно очевидное для Бомелия, поведение.

В офисе строительной корпорации царили покой и благолепие. Коллеги Марьи сегодня вели себя на удивление пристойно. Хотя все трое, а считая и директрису департамента, то четверо, умирали от любопытства. Проходя мимо Маши, задерживали взгляд на ее пальцах, стучащих по клавиатуре. От комментариев и вопросов воздерживались. Не удивились, когда за несколько минут до окончания рабочего дня раздался телефонный звонок, и девушка засобиралась.

Подхватив Невесту под прицелом четырех пар пытливых женских глаз, Уар повернул к Остоженке. Радио любезно подсказало, что имеет место новое зимнее меню в «Vертинском». Ну что ж, «Vертинский» так «Vертинский»… Внук не стал уединяться с Невестой в VIP-зоне, а расположился в зале, чтобы дать возможность девушке оценить прелесть одного из любимых местечек на подконтрольной территории: китайские мотивы в интерьере, дубовый бар, отделанный китайской резьбой, большая люстра с балдахином. Стены, обитые шелком зеленых и темно-коричневых тонов, были украшены фотографиями Великого Пьеро и видами Шанхая и Харбина в исполнении Владимира Клавихо.

Новенький официант честно отрабатывал свой номер.

– Ягненок в мятно-луковом соусе, – пел и кланялся как заведенный златоголосый официант, – этой зимой многие блюда китайского меню нашего ресторана готовятся в тандуре, привезенном специально из Лондона, чтобы гости ресторана могли наслаждаться горячей едой, приготовленной на тлеющих углях.

Что-то неприятно щелкнуло в сознании Внука, но сложно устоять перед ягненком в тандуре с мятно-луковым соусом. К тому же к основному блюду шеф-повар рекомендовал салат из гребешков с заправкой из авокадо и суп из лобстера с карри и тыквой.

– Секрет повара Сяу – это особые специи, которые он лично привозит из Малайзии, и оформление блюд, – закончил свою арию вышколенный официант.

Внук с Невестой сделали заказ. Невеста осматривалась, Внук получал свою порцию удовольствия, наблюдая за восторгом неофита. Но ему не давала покоя информация о тандуре из Лондона в ресторане на его, Внука, территории. Внук подозвал официанта и распорядился, чтобы обед им подал сам шеф-повар. Господа желают…

Повар сопровождал сервировочный столик с блюдами, украшенными невиданным декором.

– Откуда такие красоты? – поинтересовался Внук.

Повар Сяу с поклоном ответил, что несколько лет, до возвращения в Россию, работал шеф-поваром на знаменитом круизном лайнере компании Star Cruises, где особенно внимательно относятся к декорированию. От внимания Внука не ускользнуло это «возвращение».

– А что, любезный, вы и раньше здесь, У НАС, бывали?

– Извините, мистер, Сяу оговорился, Сяу хотел сказать: «до приезда», – вдруг пошел на попятную повар.

Невеста не вникала в разговор, но с интересом поглядывала на повара, напомнившего ей героев «Летающих ножей». Даже то, как он склонился перед Внуком, больше походило не на подобострастие – натуральное или показное, – а на потакание взрослого человека капризному ребенку. Когда же шеф-повар разогнулся, Невеста залюбовалась его статью, а Внук заглянул в зеленые глаза китайца и увидел в них древний Китай-город, стройного юношу – своего ровесника, который вместе с братьями сушил на крыше спитый чай. Знаменитый китайский «копченый» чай.

К ужину Внуку подали Chivas Regal 18 by Alexander McQueen из лимитированной серии: две тысячи бутылок ручной работы, каждая пронумерована, квота для России составляла всего 432 бутылки. И Внук приналег.

– Ты всегда так соришь деньгами и проводишь время в безделье? – спросила Маша не то чтобы с осуждением, но с некоторым хозяйственным беспокойством.

– Отними у личности право на смерть, и она испортится, – слегка забывшись, пустился в рассуждения Уар. – У нее исчезнет мотивация проживать каждый день как последний. То, как смертные ведут себя из-за лени, мы делаем из-за бессмертия. Единственный реальный мотив – проводить эту бесконечную жизнь в комфорте. Не имеет смысла жить плохо.

Последняя фраза задела Машу за живое.

– Как это – «не имеет смысла жить плохо»? А что делать тем, кто беден? Не жить?

– Всегда можно найти способ порадовать себя. Например, даже самый бедный японский крестьянин брал с собой в поле суши.

Суши – это да, с суши у Маши как-то не сложилось. Со студенческих лет они были для девушки символом классового неравенства. К тому же она подозревала, что суши ей вряд ли понравятся. А коли так, то и нечего на них деньги переводить. А с «бедным японским крестьянином» Уар явно загнул.

– Так уж и суши… «Тормозок» бедного японского крестьянина представлял собой горстку риса с выложенным на нем кружочком моркови. Это такие «суши для бедных», символизировали японский флаг – бедные патриоты питаются символически, – со знанием дела ответила она жениху, а про себя подумала, что пришел ее час переходить в другой класс, и необходимость питаться символами вот-вот отпадет сама собой.

– Что-то я не припомню, чтобы в Москве серпами и молотами питались, – возразил Уар.

– Так Москва всегда была блинной. Блин – символ солнца. Москва как была языческой, так и осталась. Несмотря на сорок сороков церквей, – пояснила Маша.

– Пожалуй, – согласился Уар, подумав, что девочка далеко пойдет.

Ягненок источал божественный аромат, и Марья сочла, что пора отдать ему должное.

Пока Невеста с аппетитом поглощала горячее, жених вошел в Интернет через iPhone, чего, при всем своем интересе к гаджетам, терпеть не мог делать в ресторанах, но уж больно не терпелось ему проверить беспокоящие его догадки. Однако, не встретив ни в одном из круизов лайнеров компании Star Cruises Британских островов, он немного успокоился. Хотя тандур не пешком же из Лондона пришел. Внук физически ощутил, как уплотнилась вдруг атмосфера вокруг него.

Покончив с ягненком, Машенька попросила жениха посвятить ее в свадебные планы.

– Я собираюсь совместить нашу свадьбу с оперой «Царская невеста». Там и персонажи все свои, – поделился соображениями жених.

– Это еще зачем? – недовольно нахмурилась Марья, опасаясь, что опера сожрет все то, чего так ждет от свадьбы каждая невеста: внимание и восхищение.

– А что, забавные аллюзии, по-моему… – пожал плечами Уар, но, заметив, что Невесту этот аргумент не убедил, пустился в пояснения: – Ты пойми, опера – это квинтэссенция прекрасного. Особенно если это безупречная кантилена! Но я тебе скажу по секрету, что более возбуждающе действует пение молодых, еще не достигших совершенства вокалистов. Ты когда-нибудь смотрела на гортань поющего? Дело в том, что гортань должна сохранять свою стабильность. В процессе пения со словом, при произнесении гласных и согласных, гортань смещается. Это отрицательно влияет на непрерывность звучания голоса. Но зато как выглядит! Да, элементы «непрерывности» в значительной степени определяют художественную ценность кантилены. И помимо препятствий, создаваемых сменой гласных и согласных, певцу приходится встречаться с еще более трудными препятствиями – музыкальными интервалами. Всякая мелодия является последовательностью интервалов. Движение голоса по интервалам вверх и вниз вызывает смещение гортани с ее устойчивой позиции. И тут возникают такие вибрации, которые входят в унисон с нашей систолой… – Уар шумно дышал, прикрыв глаза. – Веришь, до оргазма доходит…

– Понятно. Значит, ты в оперу не слушать ездишь, а на горло смотреть и вибрировать в унисон, – сказала Марья, испытав некоторое разочарование.

Император жалел, что поспешил вызвать вампира на честный бой. По законам жанра на вампиров следовало охотиться. Но стритрейсеры были неумолимы. Их интересовали только открытые состязания. Ничего-ничего, думал Император, состязайтесь, сколько влезет. А потом придет мой, охотничий, черед.

– Подумаешь, «бугатти»! – веселился известный в широких кругах гонщик Кузьма. – Даже еще смешнее будет! Выставим для прикола против них «восьмерки», в которых от серийных уже ничего не осталось.

– Да ну, на «восьмерках» позориться… А зрелище? Я лично буду на «субару», – заявил свежепримкнувший к стритрейсерам папенькин сынок Вова Еловый, – на Subaru Impreza WRX даже вчерашний выпускник автошколы выедет за шесть секунд.

– Сопли утри и штаны подтяни, – велел новичку Кузьма, – пилоты «Ф-1» преодолевают «сотню» за две с половиной секунды. А вот специально сконструированный дрэгстер набирает скорость в 100 км за полсекунды. Ни истребитель, ни ракета не обладают такой высокой начальной динамикой.

Но Вова еще не был сыт понтами.

– Слышь, я лучше в деньгах немножко потеряю, – заявил он.

Кузьма хотел было ответить ренегату грубо, но вдруг его мысль резко поменяла направление.

– А с чего ты взял, что – «немножко»? Император, на что гоняемся?

– Не обсуждали еще. Он телефон прислал. Давайте позвоним.

Геймер набрал номер и включил громкую связь. Собравшиеся услышали, как несколько раз щелкнула переадресация.

– Шифруется, гад, – снисходительно заметил Император.

– Московская психиатрическая клиническая больница № 1 имени Алексеева, дежурная, слушаю вас, – произнес мелодичный женский голос.

После секундной заминки Император отключил звонок.

– Ну ты чего? – засмеялся Кузьма.

– А что ты хотел, чтобы я попросил к телефону вампира? Тогда за мной сразу санитаров вышлют.

– А что тебя смущает? – глумились автопираты. – Ты ж уверен, что видел вампира. Может, чувак подумал, что ты не в себе, вот и прислал тебе номер психушки. Ты только прикинь, как это выглядело – твой вызов.

– Да я своими глазами видел, как он девок на эскалаторе в торговом центре пил! – кипятился геймер. – Но для чего-то же он дал этот номер? Ну-ка, давайте сверим. Может, я не то набрал?

Номер был тот самый, что значился в письме, полученном накануне по электронной почте.

– Может, «психушка» – это пароль? – мучился предположениями Император. – Тогда какой должен быть отзыв?

– А может, ты и в самом деле пациент той больницы? Наплел нам тут… А мы тоже хороши, развесили уши…

Император завелся. Набрав повторно номер и услышав то же официальное приветствие, он произнес:

– Позовите, пожалуйста, к телефону вампира.

– Из какой палаты? – буднично осведомилась обладательница мелодичного голоса.

– Э-э-э… Не знаю палату. На «бугатти» ездит.

– Куда ездит? – вежливо уточнил голос.

– Э-э-э… в торговый центр. «ПРИНЦ-ПЛАЗА».

– Вампир – в «ПРИНЦ-ПЛАЗА»?! Вы с ума сошли!

Услышать такое утверждение от дежурной по психбольнице было неприятно.

– Вампиры не шопятся в «ПРИНЦ-ПЛАЗА». Может, в Третьяковский проезд? – допытывалась дежурная.

Император зажал ладонью трубку и сказал приятелям:

– Я вот сейчас не понял: это кто кого троллит? Она меня или я ее?

– Вам, конечно, виднее, но я сам его там видел… А что, в Третьяковском проезде есть магазины? – спросил он у дежурной. – Это ж просто проезд… арка…

– А? – удивился голос. – Вообще-то интервью с вампирами у нас расписаны на несколько лет вперед. Вы у нас аккредитованы? Как ваша фамилия? – вдруг строго и даже сварливо осведомились из трубки.

Вспотевший от напряжения Император не выдержал и прервал звонок. Но телефон неожиданно ожил.

– Добрый вечер, господа, – раздался ровный мужской голос, – раз уж вызвали вы, то ставки пари предлагаем мы. Полагаю, что это справедливо.

Гонщики и геймеры переглянулись. В глазах читалось изумление. Вова Еловый нервно заерзал на стуле.

– А что это вы нам телефон психбольницы подсунули? – сердито спросил Император.

– Психбольницы? – удивился собеседник. – А! Это же автоответчик.

– Как это – автоответчик, когда она со мной разговаривала? – разозлился геймер.

– Вы уверены? О чем?

Вопрос был задан с такой интонацией, что ссылаться на свидетелей Императору расхотелось, а уж пересказывать содержание разговора и вовсе не стоило.

– Итак, – продолжил бесстрастный голос, – вы кладете на вновь открытый счет один миллион американских долларов, мы кладем два. Но если вы проигрываете, то мы не только получаем ваш миллион, но и пьем вас. Не по общему зачету, а в каждой паре. В качестве рефери будет выступать ГИБДД. Дату можете выбрать на свое усмотрение. Всего хорошего, господа ездуны, – закончил собеседник и отключился.

Оскорбительное «ездуны» привело стритрейсеров в чувство.

– Капец! – вырвалось у Елового.

В «Плове» повисла напряженная тишина. «Стрижи» были подавлены, зато в глазах геймеров читался азарт новой игры. К тому же им, как всегда, ничего не угрожало в реале.

– Так, не ссать! – первым опомнился Кузьма. – Я считаю, что надо уравнять ставки. Вызывай еще раз! – велел он Императору.

– Слушаю вас внимательно.

– Значит, так. – Кузьма изо всех сил старался совладать с голосом, но тот его предательски подводил. – Предлагаю уравнять степень риска. Кладем по миллиону, но в случае проигрыша вы убираетесь из Москвы.

Кузьма даже представить себе не мог смертельный характер этой ставки для вампиров.

– Мне нужно посоветоваться, – ответил Уар после паузы и отключился.

Стритрейсеры выдохнули и заулыбались. Им неожиданно удалось перехватить инициативу, и они перестали чувствовать себя униженными. Хотя где-то в душе у каждого скребли кошки. В случае парных гонок каждый отвечал за себя.

Уар поцеловал руку Маше, исполнившей роль автоответчика, и позвонил Параклисиарху.

Загул исстари считался в Москве делом почтенным. Трактиров во все времена здесь водилось множество. Публика любого достатка могла найти себе место по вкусу и по карману. Гуляли с беспредельной удалью и широким размахом. И никакие катаклизмы не смогли изменить московские нравы. Комьюнити, озабоченное доступом к телу чистой публики, способствовало выделению и концентрации пригодных к употреблению в специальных местах. С этой целью оно открывало чистые трактиры с качественной едой, натаскивая трактирщиков, а позднее и рестораторов. Особенно удачным получился в свое время трактир Егорова, что просуществовал более ста лет в Охотном ряду. Поесть блинков, изготовляемых блинщиком Ворониным, охочих было множество. Средоточием чистой публики был и Большой Патрикеевский трактир на Воскресенской площади. Здесь угощали обедами высочайших иностранных особ. А самым популярным оказался трактир Гурина.

Самой рискованной среди членов комьюнити гастрономической шуткой считался «борщ» – обманка, изготовленная из крови овощей. Что и закрепилось в лексиконе: когда комьюнист хотел сказать, что кого-то обманули, он говорил: «Борщ тебе, а не Анфиса!» Словосочетание «накормить борщом» означало «обмануть». Со временем слово «борщ» и вовсе перешло в разряд ругательств. О потенциальных отступниках, отщепенцах и извращенцах говорили: латентный борщ. И никогда ни один ресторатор Москвы не рискнул бы предложить борщ членам комьюнити.

Чистую публику соблазняли и завлекали также местами для променада. Выдавив с Кузнецкого моста кузнецов, комьюнити устроило там магазины с модными товарами и предметами роскоши. Гламур был изобретением Уара – самым эффективным средством возгонки ПРА. Сейчас уже не увидишь на улицах Москвы чистой публики: вся она давно передвигается в автомобилях от порога до порога и клубится в специально удобренных местах – рассадниках гламура.

На углу Большой Дмитровки и Охотного ряда находилось здание Благородного собрания. В большом зале московское дворянство широко, по-барски, принимало государя императора, устраивало балы и симфонические концерты, привлекавшие цвет московского общества. Это была самая чистая публика из имеющейся на Москве. Комьюнити не злоупотребляло высшим московским обществом, но и не отказывало себе в деликатесной трапезе.

Обряд инициации Внука совпал с первым балом небезызвестной Натальи Ростовой, которая влюбилась в юношу без памяти. Внук не мог представиться барышне своим настоящим именем, поскольку это неминуемо привело бы ее к тяжелому психическому расстройству. Невозможность развития отношений между ними вынудила Наташу Ростову к многочисленным субституциям Уара в виде Андрея Болконского, Анатоля Куракина, Пьера Безухова. Дед запретил Внуку приобщать графиню доподлинно, поэтому они виделись лишь на людях, уединялись украдкой, не имея возможности выразить свои чувства. В пыльных портьерах дворянских особняков несчастный Уар, обливаясь слезами, пил девушку и плакал. Пил и плакал. И горе свое в те пубертатные времена пытался заглушить известным способом: предался пьянству.

С годами процесс пития обретал в Москве новые формы и новое содержание. Не менялись только поведенческие стереотипы: пили и пьют по-прежнему напоказ. В свое время Матисс, выполнявший по заказу панно для особняка Щукина на Знаменке, был приглашен своим заказчиком в Москву. Из Москвы художник писал приятелю во Францию: «Как шикарно жить в Москве! Здесь кутят с вечера до утра, эта жизнь – настоящая жизнь. Благодаря этому у города есть свое лицо и образ примитивный, совершенно прекрасный и даже немного дикий». Московское комьюнити восторженно приобщалось к прекрасному: на презентации гениального панно эстеты пили Щукина долго, изысканно и вдохновенно. Прикладывались часто.

Внук не доверял заграничным куаферам и брадобреям, подозревая их в связях с лондонскими. Поэтому приходилось пользоваться услугами отечественных, ошалевших от собственной звездности и лакричности. Перед свадьбой, в свете придуманной им концепции церемонии, Уару показалось более логичным отдаться в руки профессиональных гримеров «Опера-Хаус». Или пойти к состоявшим в членах комьюнити бывшим придворным цирюльникам, которые веками не изменяли ремеслу, хоть и назывались теперь модным словом «стилисты».

Уар постоянно взбадривал себя поисками новых зрелищ и просто занятий. Москва давно прискучила царевичу. Отсутствие смерти понуждало к ежедневной погоне за новыми впечатлениями. А жизнь в московских переулках текла нехотя, менялась редко. Ну разве что можно было проспать годик, а то и два, а проснувшись, узнать у ключницы, что прошлой осенью беглые крестьяне ограбили на улице господина доктора, зимой у Лопухиных подохла собачонка, до смерти закормленная птифурами, и что господин Еропкин страдает теперь подагрой, а потому больше не выезжает. Вот и все новости. Нынешние времена мало что изменили в этом смысле. Добровольный уход, о котором подумывал иногда царевич, страшил его окончательной утратой надежды на воплощение чего-то несбывшегося. Ему никак не удавалось сформулировать мечту. Все желаемое у него либо уже имелось, либо было недоступно в принципе.

Уар никогда не думал о Москве как о «старой доброй». Во-первых, в силу почтенного возраста, члены комьюнити ненавидели слово «старый» и всегда рядились в самое новое, а во-вторых, Москва никогда не была к царевичу добра. Он с детских лет ощущал одиночество в царевых палатах. Помнил коварство самых близких – дядек и нянек, безжалостно сгубивших мальчонку, остро переживал разлуку с матерью и до сих пор ненавидел и боялся своего давно ушедшего в мир иной безумного отца-душегуба. Как же хорошо, что он так вовремя приглянулся Мосоху! Но чем тяжелей становились одолевавшие его думы, тем пустяшней и веселее были его дела. Царевич никуда не торопился, он стремился лишь спрятаться от своего прошлого в перламутровую раковину сегодняшней московской повседневности. Его долгий жизненный опыт открыл ему печальное обстоятельство: чем ярче вспышка, тем она непродолжительней. Останавливать же чудные мгновения удавалось только специальным прибором – старинными часами-луковицей – с разрешения Совета безопасности, да и то после длительных бюрократических проволочек. А к тому времени вспышка уже гасла, повинуясь внутренней логике процесса, оставляя лишь едкий запах серы снаружи и отчаяние где-то внутри. Обретя бессмертие, царевич утратил радость жизни, которая есть ни что иное, как борьба за существование. Без преодоления нет счастья заслуженной победы. Об этом никогда не говорили в комьюнити, но каждый рано или поздно эмпирическим путем приходил к пониманию этого постулата. И тогда жизнь московского комьюнити превратилась в борьбу за борьбу. Только так они могли выжить в бессмертии.

Все, что так или иначе касалось первых лиц, подвергалось Параклисиархом жесткой цензуре.

– Видишь ли, Рамзик, – проверял он свои ощущения на Мумии – друге и соратнике, ответственном секретаре холдинга ЗАО МОСКВА, – желание Внука и преемника устроить свадьбу в опере не вызвало бы у меня особого беспокойства, если бы это была какая-нибудь другая опера, а не «Царская невеста».

Малюта прекрасно помнил, чем там дело кончилось. Это его беспокоило. Мало того что Бомелий оболгал тогда Параклисиарха так, что он вошел в историю злодеем из злодеев, хотя на самом деле был только защитником и утешителем, так он еще и сыграл самую гнусную роль во всей той давней истории, заставив царя усомниться в его, Малюты, профессиональной пригодности. Ушлый аптекарь на пару со смертной девкой, будь она неладна, извели царскую невесту.

Бомелий и сам не любил вспоминать эту историю. Его подставила какая-то блудница, которая к тому же отказала ему в том, в чем не отказывала никому. Да, ему не раз случалось использовать зелья в борьбе за выживание комьюнити. Но при чем здесь царская невеста? Тем более что девка призналась, что это она подменила приворотное зелье на отраву для царской невесты, за что и получила нож в сердце от любовничка. Короче, история вышла дикая и нелепая, и в ней – одни пострадавшие.

– Дружок, поскольку меня выкопали и приперли сюда значительно позже, дайте мне просто взглянуть на либретто, и я попробую определить, где могут возникнуть проблемы.

Параклисиарха вдруг пронзила мысль о том, что Невеста тоже пока смертная. А Бомелий спит и видит на должности Матери ночной Москвы одну из двух своих подруг. И Невеста им всем как кость в горле. Значит, стоит ждать каких-нибудь особенных мерзостей, до коих Вечный Принц был большой охотник. Причем не любитель, а профессионал. Но сейчас на карту поставлено слишком многое. Надлежало попытаться свести риск к минимуму.

Следовательно, размышлял Малюта, постановка в ее привычном виде содержит неоправданный риск. Запрет, конечно, вызовет гнев царевича, но попробуем найти разумный компромисс. Можно провести церемонию свадьбы-коронации в клубе под оперное пение. Опустив либретто, оставив чисто концертное исполнение. Пригласить самых знаменитых оперных див. Нужно еще заказать короны.

– Рамзик, будьте любезны, побеспокойте наш Московский ювелирный завод, пусть напрягутся. Только предупредите, чтоб не лепили свой логотип поверх дизайна. А дизайн, пожалуй, надо заказать Силиппу Фтарку. И обзвоните лучшие голоса. Пусть отменят на этот день все гастроли. Неустойку мы покроем.

Параклисиарх связался по телефону с Марьей и предложил встретиться.

Коллеги сгорали от любопытства даже больше, чем от зависти. Откуда у этой серой мыши вещи такого класса? Как можно перемениться за пару дней таким радикальным образом? Да еще и без денег.

– Не иначе подцепила кого-то жирного, – строили они догадки, проводя военный совет в курилке.

– Chloe стоит до фигища, я уже не говорю о шубке и обуви.

– А может, она на конкурентов работает?

– Кстати, да – не исключено! Надо службе безопасности сказать – пусть займутся.

Ни в какой экономический шпионаж дамы конечно же не верили, а предполагали они, что их коллега-выскочка заполучила каким-то неведомым образом олигарха в пользование. Но мысль эта была им гораздо менее приятна, чем возможный шпионаж. Поэтому ее и не озвучивали.

Вернувшись к своим рабочим местам, коллеги застали Марью разговаривающей по телефону.

– Хорошо, подъезжайте за мной. Вы знаете куда? – Она кивнула невидимому собеседнику и начала собираться.

Девицы, не сговариваясь, последовали ее примеру. Спустившись в паркинг, они уселись втроем в одну машину и выехали на поверхность, туда, где на краю тротуара стояла Маша. В этот момент возле девушки мягко затормозил «хаммер». Дверь распахнулась, приглашая девушку внутрь салона. Коллеги закрыли наконец рты и двинулись следом.

– Это уже третья машина. По рукам пошла, что ли?

– Слушайте, точно! Какие-нибудь нестандартные услуги оказывает папикам?

– Не иначе.

От этой гипотезы девушкам явно полегчало. Но долго продержаться на хвосте «хаммера» им не удалось. Он быстро растворился в сизых московских сумерках.

Хоть и не было никогда в Москве термальных источников, но нужные воды во все времена, будь то война или холера, доставлялись в Первопрестольную исправно. Купальни квартировали в разных местах, в зависимости от конъюнктуры и фарта владельцев недвижимости, и сегодня размещались в бывшем дворце Апраксиных-Трубецких на Покровке. Об этом месте знали только члены комьюнити. Собственно, на их деньги купальни и содержались. Чем бы ни казался дворец снаружи, какая бы вывеска ни помещалась над входом, внутрь могли попасть только избранные. На сеансы приглашались мануалы, массажисты и косметологи со всего света. Вся современная наука работала над поддержанием молодости лица и тела членов комьюнити. Из Гималаев доставлялись свежайшие экскременты яков, жевавших в горах махлат-траву, из вулкана Карисимби в Руанде привозился просеянный через золотое сито пепел сгоревших гигантских доисторических травоядных. За это драгоценное сырье в Африке шли бесконечные межплеменные войны. Никакие кимберлитовые трубки и месторождения нефти не отняли столько жизней, сколько пепел травоядных монстров. Ну и конечно же сперма молодых японских макак, купающихся в горячем источнике Яманучи. Неспроста ведь японки до глубокой старости выглядят девочками.

Пепел смешивался с экскрементами и спермой, из смеси лепились шарики, выдерживались несколько дней в амбре, а затем бамбуковой палочкой, как скалкой, раскатывались на коже клиента. Поверх состава тело облепливали лепестками синих роз, редкие кустики которых в Коктебеле и был отправлен охранять Черноморский флот по заказу комьюнити, разрулившего в начале 90-х вопрос его раздела. После чего в дело шли массажеры, обтянутые кожей осетровых рыб с отполированными шипами. Дальше начинали священнодействовать массажисты-мануалы, которых комьюнити перекупало у сборной Португалии по керлингу.

Уар сидел в новеньком «мазератти», ожидая Невесту, которую должен был доставить Малюта после завершения предсвадебной феерии в Wedding rooms. Администратор салона не разгибался у входа уже полчаса. Он точно знал, что чаевые того стоят. Наконец Уар увидел приближающийся «хаммер» Параклисиарха. Вышедшая из него девушка была явно не в себе. Выражение ее лица сочетало в себе ужас и восторг одновременно. В ответ на вопросительный взгляд Уара Малюта только пожал плечами. Ну, ничего, подумал царевич, предстоящая процедура все поправит.

Эта неделя в СПА была тайской. Уар и Мария вступили в золотистые недра салона с зеркалами в тайском декоре, с затейливыми, прихотливых линий кожаными креслами и оттоманками. Пройдя в сопровождении таек за коралловые, с ориентальным орнаментом, портьеры, они отдались в руки профессионалов, погрузившись в теплую, ароматную волну горящих свечей и лепестков роз, покрывавших пол. Быстрые умелые руки таек раздели клиентов, уложили на татами и стали умащивать их тела травяными экстрактами. Уар и Маша касались друг друга руками, сплетали пальцы.

Тайки умело воздействовали на невидимые энергетические линии клиентов, пронизывающих тело. У членов комьюнити энергетические линии меняли свое направление, и массажистам нужно было иметь очень чуткие пальцы, чтобы улавливать восходящие и нисходящие потоки. К концу процедуры Маше и Уару казалось, что они парят над вечерним городом и засыпают снегом его клокочущую вулканическую глотку.

В назначенный день после двадцати одного часа вся Пресня по периметру была оцеплена спецподразделениями. Через временно организованный КПП на улице Родчельской к знаменитому, самому модному в этом сезоне в Москве клубу пропускали только по черным картам с высеченной звездой и гостевым контрамаркам. Первыми приехали Эндреа Почелли, Кара Прайтман и Омма Жаплин – бронебойная оперная попса, которой предстояло, по задумке не очень сведущего и искушенного в оперном искусстве Малюты, удовлетворить высокие эстетские запросы Уара.

Никогда еще Двухгорбная мануфактура не достигала таких звездных высот и не купалась в таком дожде ПРА, как сегодня. Собственно, она никогда и не была просто мануфактурой, а представляла собой стратегический резерв московской недвижимости для концентрации чистой публики. Фактически резервуар. И вот настал ее буквально звездный час. Золотые звезды сияли в темноте на крыше и стенах и даже бежали дорожкой под колеса автомобилей гостей торжества.

Пафосный и гламурный клуб, остроумно внедренный в пролетарский объект, был устроен по цирковому образу и подобию и тщательно отфильтровывал на входе дежурных клоунов. Над сценой с фонтаном цилиндрически поднимались VIP-ложи. Пурпур бархата контрастно оттенял бледного главу крупнейшей корпорации – Прохора Михайлова, вездесущую Собению Ксенчак и некоторые другие медийные лица, затесавшиеся по чьей-то протекции среди членов Благородного собрания комьюнити. Над сценой мерцал гигантский светодиодный экран, воспроизводивший действие оперы «Царская невеста». Сегодня, против обыкновения, здесь не звучали народные ремиксы на Юрия Антонова и Виктора Цоя, а также все то, что в клубе называли «алкогольным хаусом». Под потолком разливалось ариозо Любаши «…ты меня не кинешь…» из «Царской невесты» в исполнении Дарисы Мостюк из Меликон-оперы с Карой Прайтман и Оммой Жаплин в бэк-вокале. Лазерная установка превратила сцену в 3D царские арочные хоромы, посреди которых помещался настоящий, накрытый к свадьбе стол. Перед столом возвышалась площадка, обтянутая жатым жемчужным шелком, со ступенями по обе стороны – по ним должны были восходить новобрачные.

От блеска бриллиантов слепли глаза, поэтому гости защищали их темными очками. Это отличало их от членов комьюнити, глаза которых не страдали от излишнего блеска бриллиантов. Линзы делали их нечувствительными. Один только Параклисиарх носил специальные очки, без которых мог ненароком сглазить: прожечь дыру взглядом или испепелить что-нибудь случайно, в сердцах. Поговаривали, что дома у него постоянно стоит запах гари, а в сенях висит щит с противопожарным оборудованием. Недержание огня заставляло Малюту всегда носить с собой огнетушитель в специальной кобуре.

Участникам церемонии были загодя розданы экземпляры сценария предстоящего торжества. Гвоздем программы значился поцелуй Невесты. И хотя Малюта предусмотрительно снабдил новобрачную анодированным платиной воротником из высоколегированной стали, искусно скрытым шарфом из органзы, ничего исключить было нельзя. Кроме того, предстояло вручение подарков новобрачным – украшений, которые участникам церемонии и гостям следовало цеплять прямо на облачение Невесты. С царевичем долго голову не ломали: вишлист жениха состоял из одного пункта – «ножички». Судя по количеству гостей, вес подарков угрожал превысить пару центнеров. Только несведущие позволяют себе так безапелляционно утверждать, что украшения женщину, а мужчин оружие – не отягощают.

Ария Грязного перекликалась с арией Марфы – царской невесты. С двух сторон к пьедесталу вели молодых: Фофудьин сопровождал царевича, Параклисиарх вел Невесту, поглядывая, чтобы «подружки» не приближались к ней на расстояние укуса.

– Коронуются царевич Уар, Димитрий Углицкий, и объявленная жена его, избранная Мать ночной Москвы – Марья Моревна! – провозгласил Параклисиарх, вознося над головой жениха Большую императорскую корону – главный экспонат Алмазного фонда, выданный ему утром под роспись Фофудьиным, когда стало известно, что ювелирный завод оскандалился: на изготовленных специально для церемонии коронах перед должен был обозначаться крупными буквами «М», символизирующими мощь московского комьюнити. Но кто-то из ювелиров, памятуя, что корон заказано две, решил, что «М» на короне царевича означает «мужская», поэтому на второй короне он, в оговоренной технике, исполнил букву «Ж».

Каждый гость, прикрепляя к платью Невесты свой подарок, откусывал один бриллиант со звезды на его лифе в качестве трофея, на память о торжественной церемонии, участником и очевидцем коей ему довелось быть. Затея эта представлялась совершенно дикой и выглядела глумливо, из чего каждому становилось понятно, что авторство сей процедуры принадлежит дамам Бомелия, пытающимся таким образом облегчить себе доступ к телу Невесты с вполне понятными намерениями.

Церемония набирала обороты, наэлектризовывая атмосферу клуба приближающейся кульминацией. Многочисленные зарубежные делегации после утреннего торжественного возложения венков в бункере лосиноостровской Кремлевки шумно сглатывали слюну, учуяв ароматы особым образом приготовленной кровяной колбасы, кольца которой монбланами и эверестами загромождали свадебный стол. Основными ингредиентами сего деликатеса являлись кровь добровольных жертвователей из числа первого эшелона московского списка Forbs и дефицитная гречка. Никакого чеснока, естественно, колбаса не содержала, а пикантности ей придавали сушеные помидоры, соленые анчоусы, тмин, измельченная зелень цикуты и черной белены. Мизансцену окаймлял блистательный ряд взволнованных вампироманов с плитками подарочного гематогена в руках, ожидающих доподлинного приобщения по случаю коронации, но интрига момента заключалась в том, что на самом деле на пиру их вместо приобщения выпивали из горла́. Им была уготована роль заздравной чаши – вполне в традициях широты и удали московских гуляний.

Бледную до голубизны Невесту мутило от запахов и страха. Она едва держалась на ногах под грузом украшений, и только рука Уара, поддерживавшего ее под локоть, не давала девушке осесть на затянутый шелком пьедестал. Жених во фраке с газырями для ножичков был настроен легкомысленно, чему немало способствовала привычная для него атмосфера клуба. Поддерживая Невесту под руку, он пальцами щекотал ее ладошку. Но от безумной усталости тактильные ощущения у девушки уже отсутствовали.

Улыбаться в этой среде было не принято, так как обнаженные зубы, по вполне понятным причинам, считались знаком агрессии. Так что не напрасно дивились иностранцы неулыбчивости московских лиц. Однако Жу-Жу и Митрофания, наплевав на приличия, откровенно скалились, приводя Невесту в трепет.

Церемония шла своим чередом, пока Малюта не заметил, что к пьедесталу с новобрачными приближается Вечный Принц, и в руках его колышется незапланированное пойло в золотой братине.

Врешь! – подумал Параклисиарх, вмиг вспомнив «Царскую невесту». – Второй раз у тебя этот номер не пройдет! Но прежде, чем лоб Бомелия встретился с кулаком Малюты, запоздавшим на мгновение из-за короны, которой были заняты его руки, Бомелий случайно или нарочно поскользнулся на жемчужном шелке пьедестала и вписался лицом аккурат в шею Невесты. По шарфу из пепельной органзы побежала струйка крови, а Вечный Принц взвыл и уронил братину, расплескав ее содержимое, которое пузырилось теперь и с шипением проедало безобразные дыры в шелке на глазах у замершей в приступе панического страха публики. Так на средневековых пирах никто из гостей не мог быть вполне уверен, что вернется домой живым.

Передельский шкурой чувствовал, что рано или поздно за ним придут. Долго отсиживаться в этой уютной девичьей светелке не получится. Архив извлечен на свет, а значит, активирован. Рукопись содержит информацию, за обладание которой будут бороться сразу две непреодолимые силы. Непреодолимые конкретно им, Передельским. Причем одна – за то, чтобы обнародовать архив и, следовательно, дискредитировать другую, а вторая – чтобы скрыть, а еще лучше уничтожить сей артефакт. Плоть нельзя волновать, а тем более доводить до крайности. Плоть должна быть индифферентной и оставаться в блаженном неведении.

Вопрос заключался в том, оставят ли Передельского в покое или в живых, как только он передаст проклятый архив одной из группировок. Он никак не мог определиться, которому из комьюнити безопасней сбагрить бумаги по возможным для него, Передельского, последствиям. Ответ, по здравом размышлении, оказался неутешительным: никому. Но избавляться от раритета надо было срочно. Передельский, покопавшись в Интернете, добыл контакты одного из русских менеджеров «Лотбис», позвонил ему с домашнего телефона Маши с целью испросить наиболее безопасный способ переписки. Но стоило ему представиться, как на том конце провода жестко прозвучало: «Shut up!» Стало понятно, что собеседник в курсе ситуации и пытается спешно что-то придумать, не разглашая при этом места пребывания журналиста и не светя место встречи. Наконец невидимый абонент сказал:

– Ждите, сейчас подъеду.

Очевидно, адрес установили по номеру входящего звонка. Передельский заметался в панике. Как это – сейчас? Он рассчитывал провести переговоры. В конце концов, цена – это всегда предмет переговоров. Сколько может стоить такой компромат, представляющий к тому же историческую ценность? Сколько запросить? Что значит – подъедет? А безопасность? Грохнут и даром заберут… Передельскому вдруг стало отчаянно жаль своей молодой, полной приключений и амбиций жизни, которая может через несколько минут прерваться так бесславно, так глупо, так обидно – на взлете. Он вдруг пожалел родителей, которые будут плакать на его могиле. Мама от горя перестанет краситься и станет совсем седой. Они так и не дождутся вожделенного внука и останутся одни-одинешеньки, никому не нужные. А сам он так многого не успел… ни влюбиться по-настоящему, ни в Венецию съездить, ни сына родить. Все – Москва: искал, раскапывал… Раскопал приключения на свою задницу. Он выглянул в окно. У подъезда парковалась Infiniti QX цвета «тосканский жемчуг». Передельский млел, когда видел эти авто, и думал, что даже попасть под такую роскошь – престижно. И был уверен, что ездят на них одни кровопивцы. Едва он вспомнил о своих размышлениях на этот счет, как вдруг понял, что как раз сейчас они могут материализоваться в части «попасть под кровопивца на «инфинити». В его голове бился один панический вопрос: его сразу замочат или пока просто заберут архив? С одной стороны, лишь бы не убили, а с другой – он понимал, что, как только рукопись заберут, он начнет горевать о неполученных деньгах. Но им не нужен чужак, посвященный в тайны комьюнити.

В дверь позвонили. Хозяйка отсутствовала и, вернувшись, имела бы шанс получить весьма сомнительное удовольствие обнаружить в своем гнездышке хладный Петин труп. У Передельского мелькнула шальная мысль, что, если все будет хорошо, если ему удастся каким-то фантастическим образом выпутаться из этой шелковой, намыленной, туго затянутой на его шее петли, он непременно женится на ней. С тяжелым сердцем Передельский пошел открывать.

– Кто? – спросил журналист, понимая, как глупо звучит его вопрос.

– Вы мне звонили полчаса назад, – прозвучал ответ.

Ну да, ну да, звонил зачем-то. Не исключено, что импульсивно, не подумав, в приступе страха… И вдруг такое равнодушие разлилось в его душе, уже перетерпевшей, пережившей весь ужас расставания с жизнью и перегоревшей. Передельский выдохнул, открыл дверь и… в тот же момент был сметен вошедшим. Оказавшись под вешалкой, на которой сиротливо болтались пальто хозяйки и его куртка, Передельский разозлился, и в этот момент он понял, как надо себя вести. К нему вернулся его обычный здоровый пофигизм.

– Но-но, любезный! Остыньте! – театрально произнес он, потирая ушибленную пятую точку.

Аукционист приехал один, был не на шутку взволнован, и Петя понял, что сейчас его начнут стращать. Ага, значит, мочилово пока откладывается на неопределенный срок. Только Петя не учел одного, а конкретно того, что пришелец знал больше, чем Пете могло присниться в самом кошмарном сне.

Пришедший оглядел журналиста, оценил диспозицию. От него не укрылся прямоугольный рельеф на животе Передельского, обтянутый черным джемпером. Опытный глаз профессионального психолога не мог обмануться показной самоуверенностью клиента. В том явственно читалась нервозность испуганного человека. Приговор был вынесен жесткий: жадный перепуганный дрищ.

– Как вы сюда попали? – спросил аукционист, которого Передельский определил для себя как Альбиноса.

– Бежал от погони, влетел в первый открывшийся подъезд, – не стал капризничать и «лепить фигуру» Передельский. Что-то было в голосе и повадке этого пришельца, что заставляло подчиняться ему.

– То есть вы не в курсе, что представляет собой хозяйка этой квартиры? – уточнил Альбинос.

Передельский открыл рот от неожиданности. Неужели бесславная погибель грозила ему от этой милой девочки в трогательной кофточке, связанной бабушкой? Он вдруг вспомнил темное пятнышко на радужке левого глаза хозяйки и странное спокойствие, с которым она встретила и приютила журналиста. А еще он вспомнил то жуткое граффити с черепом поверх звезды, приходящейся прямо в левую глазницу. Сложив одно с другим, Передельский получил неутешительную картину и понял, что отсюда, из этого, как ему казалось, безопасного гнезда надо срочно делать ноги. Он, как никто другой из смертных, начитавшись описаний и откровений Ундольского, понимал теперь, с кем имеет дело. Передельский попытался заглянуть в глаза аукциониста, но тонированные стекла очков Альбиноса мешали оценить потенциал угрозы. И тогда он решил идти ва-банк.

– Сколько дадите за архив? – в лоб спросил журналист.

– Я похож на идиота? – удивился аукционист. – Я еще жить хочу.

– Что предлагаете?

– Стандартную процедуру, – ответил аукционист. – Вы привозите лот в Исторический музей, его там берут под охрану, мы заключаем договор, выставляем лот на сайте, а дальше – торги. Единственное, чем я могу вам помочь, это отвезти вас с архивом в Исторический музей. И имейте в виду, я очень рискую.

Передельский облегченно вздохнул. Все складывалось как нельзя лучше. Журналист даже улыбнулся. Но маховик уже был запущен и набирал обороты.

Журналист влез в свою куртку, натянул сапоги и, закинув за плечо рюкзачок, вышел вслед за аукционистом.

Утром молодая жена нашла мужа валяющимся в одном исподнем в массажном кресле. Временами он страдальчески морщился, когда воздействие механических кулачков доставляло ему болезненные ощущения.

– Любимый, я как-то странно себя чувствую, – поделилась новыми впечатлениями Марья, – я будто слышу, как течет моя кровь по сосудам.

– Ничего страшного, привыкай, – посоветовал молодой муж.

Марья еще не успела обжиться в обширных апартаментах семейного гнезда, свитого для нее Уаром, и робела. Ей теперь казалось, что в старой бабушкиной квартире все необходимое было на расстоянии вытянутой руки. В нее, в эту крохотную бабушкину квартиру, где провела она юность, можно было завернуться, как в одеяло. Еще непривычней оказалось наличие прислуги. Впрочем, с этим как раз Марья примирилась легко и охотно. Она было подумала, что надо бы перевезти сюда кое-какие свои вещи, но вскоре поняла, что здесь есть все, что необходимо, и даже больше. Но как же так, думала девушка, мы столько лет наживали разные нужные вещи, берегли их, любили, и вдруг оказалось, что, кроме фотографий, взять в новую жизнь нечего? Да и фотографии можно оцифровать и хранить на болванке. А то и вовсе в Сети. Ни бабушкиной вазочки-корзинки, ни утренней белой чашки, ни ночнушки со снупиками, ни любимой книжки – ни единого предмета, такого душевного и любимого когда-то, не имело смысла переносить в ее новую жизнь. Они были бы здесь неуместны и выглядели жалко. Марья просто выросла из своего прежнего дома и его предметного ряда. А теперь одна только ее гардеробная комната размером превосходила небольшой конференц-зал и требовала услуг гида. Роль гида здесь выполнял пульт управления гардеробной – ПУГ – уменьшенный аналог ЦУПа. Для выбора одежды на пульте имелось два меню: одно было отсортировано по назначению, например опция «деловые костюмы для встречи в верхах». В этом случае встроенный стилизатор сам определял цвет, длину юбки, подбирал аксессуары, белье, обувь и косметику. Второе меню сортировало содержимое гардеробной по настроению хозяйки и набиралось на клавиатуре в свободной форме, согласно ее прихотям, например «легкое желтенькое платьице» или, скажем, «что-нибудь томное зеленое на вечер», и тогда из всего ежемесячно обновляемого ассортимента нарядов, присылаемых самыми именитыми модными домами, электронный стилист находил заказанное и комплектовал к нему все остальное, включая аромат.

Наигравшись пультом, Марья уселась на колени мужа и, прижавшись щекой к его татуировке на груди, спросила:

– Послушай, а в чем суть превращения? Что изменилось с доподлинным приобщением? Чисто механически как процесс выглядит?

Молодой муж обхватил ее руками и говорил ей в ушко, словно сказку сказывал:

– Жила-была лягушка на болоте и не знала, что она – царевна. Пришел царевич, выстрелил из лука, пронзила стрела склизкую оболочку, оболочка лопнула и сползла с лягушки. И оказалось, что лягушка – всем царевнам царевна.

– Нет, ну конкретно, – смеясь и жмурясь, просила Марья.

– Хорошо. Я конкретно прокусил твою внешнюю оболочку, которая мешала тебе развиваться, она лопнула и сползла с тебя, как шкурка. И обнажила твою суть. Этот акт подобен половому акту с девственницей: прорвав девственную плеву, деве позволяют вызреть и раскрыться в прекрасный цветок, а не завянуть бутоном в жесткой зеленой коробочке чашелистиков. Но ты не о том… Подумай лучше, с кого начнешь.

– Что начну? – не сообразила Марья.

– Первую трапезу. Это должен быть какой-то достаточно близкий круг, который легко подпустит тебя к себе на расстояние, потребное для укуса, – пояснил жене Уар и вдруг увидел, как румянец окрасил ее щеки, а в глазах заплескалась радость. Похоже, девочка уже определилась с первой кормушкой. Значит, в ее прошлой жизни числились враги.

– Я им «отвальную» устрою. Сегодня же. Всех расцелую! – развеселилась Марья.

– Только имей в виду, ты ж еще инструктаж не проходила, так вот, знай пока хотя бы одно: пить – нижними зубами. Только нижними!

Подойдя к пульту в гардеробной, Марья некоторое время решала: нажать в меню «Настроение» на опцию «Убить» или пока только на «Травмировать»? Эх, гулять так гулять, решила она и нажала на «Убить». Облачилась в тщательно сформированный комплект одежды, подобранный электронным стилистом под подаренную вчера брошь, украшавшую некогда, в середине XVIII века, корсаж платья императрицы Елизаветы Петровны. Называлось украшение «Малым букетом» и выполнено было из золота, эмали и драгоценных камней. Асимметричная композиция в стиле рококо небольшого бриллиантового букета была составлена мастером-ювелиром из листьев и стеблей разнообразных форм. На фоне мерцающей зелени эмалевой листвы играли пепельно-розовые бриллиантовые бутоны, отливающие лимонно-желтым блеском декоративные цветы, сверкающий красноватыми отблесками бриллиантовый пурпур розы. И была в нем одна хитрость, впрочем весьма распространенная в те времена: теплые краски камня, поставленного на фольгу, создавали впечатление едва уловимого движения букета.

Уар залюбовался.

– Брошь сдавать не будем. Можешь оставить себе, – сказал он.

– А можно? – изумилась Марья.

– Конечно, можно. Это же все наше. Заявление надо только написать и у Фофудьина завизировать.

– А на чье имя заявление?

– На мое или на свое. И еще что-нибудь на первое время подбери, чтобы не бегать каждый раз к Фофудьину. Заболтает до обморока.

Параклисиарх был рад, что он не ошибся в этой девушке. Она оказалась внимательным, вдумчивым слушателем, что, по его мнению, должно было способствовать скорой ее адаптации и успешной самостоятельной деятельности на новом поприще. Малюту удивил вопрос новоиспеченной Матери ночной Москвы относительно холдинга ЗАО МОСКВА. Впрочем, рано или поздно ее все равно пришлось бы вводить в курс дела.

– Холдинг был создан Мосохом в незапамятные времена, существовал под разными названиями, но всегда носит его имя. В него входят все учреждения и предприятия, начинающиеся с «МОС»: МОСТОРГ, МОСШИНА, МОСРЕЗИНА, МОСШВЕЙ, МОСПРОДУКТЫ, МОСИСКУССТВО, МОСБАЗА, Банк МОСКВЫ…

– Кто бы мог подумать?! – удивилась Марья. – А Моссовет?

– Нет, Моссовет – это как раз франшиза. Как и мэрия Москвы, – пояснил Параклисиарх, – а вот марка Moschino, винтовка Мосина и модель Кейт Мосс – это наши бренды.

– Так что, комьюнити само трудится на всех этих предприятиях?

– В некотором смысле холдинг – это такой всемосковский аутсорсинг. Кто бы что ни затевал, все равно консалтинг, бухгалтерское и юридическое сопровождение осуществляем мы. Так что мимо рта не пронесем.

– А что такое ПРА? – спросила Мария.

– Это деньги, или кровь. Видите ли, деньги и кровь – это на самом деле одно и то же. В функциональном смысле вам, наверное, будет проще понять… В свое время вы получите ответ системный.

– Вот только не надо на глаз определять мой IQ! – разозлилась Мария.

– Примите извинения. Тогда вам придется воспринять эту фразу один к одному. Буквально. Простой пример, хрестоматийный, можно сказать: как вы думаете, что является конечным продуктом в торговле оружием? Деньги? Нет. Кровь! Или вот, свежачок: странным образом, подобно капелькам ртути, в Провиантских складах стали соединяться воедино кровь и деньги – запасы кровяной сгущенки притянули к себе депозитарий. Но странным это может показаться лишь непосвященным. А для нас этот процесс – самый что ни на есть логичный и естественный.

– Скажи, а правительство, президент – они тоже на крови сидят? – уточнила Мать.

– Нет, эти газ сосут, нефть… У них своя поляна – кровь Земли, так сказать. Мы не пересекаемся. Да и зачем? Они – смертные. Приходят, уходят… Хотя, когда им необходима «свежая кровь» для новых проектов и свершений – типа иннодернизаций, они обращаются к нам. А нам что, нам не жалко. В наших закромах любых заготовок навалом – каждая власть одни и те же фокусы прокручивает, одних и тех же облезлых зайцев из шляпы вытаскивает. Так что – достаем сгущенку, разводим жидко… Сделка происходит на вполне взаимовыгодных условиях. Никто никого не ущемляет. У нас иногда даже технологии схожие. Например, один из самых узнаваемых москвичами городских видов – развлекательный комплекс «Ударник» вкупе с ГЭС-2. Комплекс утилизирует в тепло выхлоп денег развлекательного комплекса. Вот такие новые технологии применяет МОСТЕПЛО. Наши технологии… – Малюта усмехнулся. – Кроме того, в последнее время красный павильон радиальной станции «Арбатская», закодированный нашими «М» с четырех сторон во избежание утечек, работает в качестве сепаратора ПРА, вытекающей мощным потоком из расположенного за ним здания структурного подразделения Минобороны – Генштаба на Знаменке. Фонд Мира выполняет при этом сепараторе функцию департамента логистики. Ну, вы же знаете: хочешь мира – готовься к войне. Таких сепараторов в Москве имеется несколько.

– Постой, ты хочешь сказать, что смертные власти за просто так дают пастись комьюнити?

– Ну, во-первых, кто их спрашивать будет? А во-вторых, – Параклисиарх замялся, – да, вы правы: не за просто так. А за вполне конкретный откат. Ежегодно для этой цели Митрофания осуществляет залповый отсос ПРА. Потом, правда, случается инфляция, но она запланирована в бюджетных документах смертной власти. Так и называется – плановая инфляция.

– А вы и смертную власть пьете?

– Верхних-то? Нет, конечно. Как их пить? Они же все неместные. Немосковские. Лимита… Я уж и не припомню, когда коренной москвич ключевой пост занимал. Разве что батюшка супруга вашего. А с тех пор – то немцы, то «средняя полоса», то грузины, то хохлы. Теперь вон питерские. Другое дело – московские власти. Этих не грех и попить, а то ведь, не ровен час, лопнут.

Марья кивнула, соглашаясь.

– Теперь небольшой инструктаж. – Малюта подвел Марью к окну и показал на зубчатые московские крыши. – Вам следует знать, что в Москве имеются всевозможные нижние зубы и зубцы, хорошо читаемые в московской аутентичной архитектуре, а также в новоделах «по мотивам»: Моспроект и МосАрх – это тоже наши подразделения. В том смысле, что курируются Растопчиным. Сталинские высотки служат точками сборки. Местами энергетической подзарядки. Это его сиятельство граф Растопчин в свое время расстарался. А зубы и зубцы – это система нашей безопасности, а не просто декор. Как и буквы «М» над станциями метро. Да вы посмотрите пристрастным взглядом на Москву: всюду зубья и «М». Конечно, квинтэссенция безопасности – это звезда. Но их в Москве становится все меньше. Высотка со звездой на шпиле – это, можно сказать, последний оплот, заповедное место силы. Кстати, Останкинская телебашня работает в режиме вантуса, очищая засорившиеся каналы ПРА. Каждый телевизионный канал – это и есть канал ПРА. А памятник Петру на Москве-реке – это тонометр. Измеряет давление ПРА, накачиваемое ПРА-напорными высотками. Но это новые фичи, еще не совсем отлаженные.

– А раньше, когда не строили высоток, как накачивали ПРА?

– Раньше насосами служили только храмы. Собственно, они и теперь этой функции не утратили. И вот еще что: вы ведь уже, наверное, поняли, что приобщить доподлинно, то есть сделать смертного членом нашего комьюнити, можно только верхними зубами, а пьют или выпивают – нижними. Запомните: еда – нижними! А то наплодите нам тут комьюнисток из числа своих подружек. Настоящий же катарсис наступает во время полового акта, в момент коннекта, совпадающего с оргазмом. Пить можно только чистую публику. Во избежание заражения крови продуктами, которые потребляет нечистая публика. Не следует пить тех, кто употребляет в пищу колбасу. В ней столько формальдегидов, что эту колбасу уже можно класть в мавзолей рядом с Лениным. Не рекомендуется также пить тех, кто посещает «Макдоналдс» с его тупыми «золотыми воротами» в начале названия. Потому что «золотые ворота» – это не «М», а фейк.

– А по каким каналам откачивается ПРА, кроме телевизионных? – не унималась новоиспеченная Мать.

– Телевизионные как раз не самые главные. Существует понятие трафика. ПРА-трафика. Технологии год от года совершенствуются. Главный канал на данный исторический момент – реклама. Отсос ПРА происходит уже в тот момент, когда руки дающего и берущего встречаются на флаере или даже на простой визитке. Через флаер или визитку поступает импульс, побуждающий донора к добровольной отдаче ПРА. Что же касается билбордов, то тут для отсоса ПРА достаточно брошенного взгляда – это так называемые каналы передачи – 6G. Я уже не говорю о таких некреативных вещах, как таблички «Прием платежей». Кроме того, используется технология возгонки трафика. Самый надежный и малозатратный способ нагнетания трафика – карточки «М», метрополитена.

Марья слушала сосредоточенно, боясь пропустить хоть слово.

– Новое время – новые веяния, – продолжал Параклисиарх, – вот устроили WebMoney-обменку для ПРА с обманкой в названии. Приходится изворачиваться, иногда даже с ущербом для реноме.

– Послушай, Малюта, а что, если московская плоть начнет сопротивляться нам? Или разъезжаться, куда ей вздумается?

– Тогда будем нечистую публику ставить «елочкой» в качестве уловителя чистой. Концепция такая. У ГИБДД имеется позитивный опыт, опробованный на МКАДе. Мы взяли на вооружение.

Марья с некоторых пор стала мыслить широко и образно. Концепция «ставить елочкой» ей понравилась. Она вообще питала слабость к разного рода икебанам.

– А как конкретно качается ПРА? Что представляет собой процесс?

– Как-как… – вопрос явно смутил Параклисиарха, – вручную.

– То есть?.. – изумилась Марья.

– Проедем, тут недалеко, – вздохнул Малюта и галантно помог даме выбраться из глубокого кресла.

Передельский покидал Исторический музей, расправив, несмотря на мелкий снежок, плечи. Если бы у него были крылья, он бы в этот момент летел. Он испытывал ни с чем не сравнимое чувство свободы и безопасности. Даже напевал что-то попсовое, навязшее, но забытое за эти безумные несколько дней страха. Пете, как в детстве, захотелось пойти на каток, в гущу веселой, молодой, беззаботной толпы. Хотелось посидеть в ГУМе в кафе на втором этаже, поглазеть на москвичей, бегающих с выпученными глазами в поисках подарков. Ему меньше всего сейчас улыбалось возвращение в собственную разгромленную квартиру, которую придется приводить в порядок до самого Нового года: отделять нужное от ненужного, нужное раскладывать по ящикам, а ненужное – по пластиковым пакетам. Но выносить пакеты не захочется, и они будут стоять в коридоре до скончания века.

Приплясывая в очереди на каток, Петя достал телефон и позвонил родителям. Да, это, несомненно, хорошая идея: поехать встречать Новый год к ним. Они будут счастливы, если он, сославшись, к примеру, на ремонт, поживет несколько дней с ними, в Марьиной Роще.

– Ма?

– Петюня, как хорошо, что ты позвонил. Почему у тебя телефон был выключен? Мы волновались.

– Разрядился, – соврал Передельский. Ну не рассказывать же, в самом деле, маме о пережитом им триллере… – Так я приеду? А-то у меня ремонт небольшой дома.

– Приезжай, конечно! Может, и Новый год вместе отметим?

– Ну, это как получится, мам. Точно сказать не могу.

Попрощавшись с мамой, Передельский переобулся, вышел на лед и предался давно забытому удовольствию. Он шутил и заигрывал с проезжающими мимо девушками, поднимал падающих малышей, подпевал звучащей на катке музыке. Ах, как прекрасна жизнь, думал Передельский, а когда получу деньги, я поеду в кругосветное путешествие! Да хоть бы с вон той, в шапочке с помпоном.

– Девушка, дадите шапочку сфотографироваться? – пристроился рядом с раскрасневшейся красавицей счастливый Петя.

– А вы мне что? – меркантильно поинтересовалась девушка.

– А я вас приглашаю на чашечку кофе в ГУМ. С пирожным, – искушал Передельский.

– Идет! Только давайте сначала сделаем тодес! – засмеялась девушка.

– Да не вопрос! – храбро ответил Передельский.

Тодес конечно же им не удался, но этот факт совершенно не расстроил молодых людей, и они отправились в сверкающий предпраздничный ГУМ. Петя вовсю гусарил: угощал девушку апельсиновым фрэшем с ягодной тарталеткой, потом заказал шампанское и купил красавице понравившуюся ей елочную игрушку – шарик с собором Василия Блаженного в пластиковой прозрачной коробочке. Осталось только покатать на трамвае…

Девушку звали милым домашним именем Люся. Передельский был так взволнован знакомством, что уже почти строил планы.

Трамвай привез их на Дубининскую, к Люсиному дому.

– Во-о-он окошко светится. Видишь?

– А кто у тебя дома?

– Никого, я одна живу. Просто, уходя, всегда свет оставляю на кухне. Чтобы не страшно было возвращаться.

Девушка потащила Передельского в подъезд, а он и не думал сопротивляться. Сегодня все было для него. Весь мир ему улыбался.

Ввалившись в квартиру, они сразу почувствовали, что страшно проголодались. Запасливая Люся метала на стол из холодильника курицу, винегрет, маринады и соленья. На плите уютно сопел чайник, в тостере доходили до кондиции хлебцы. Передельский фонтанировал журналистскими байками, девушка зачарованно внимала герою.

– Меня, правда, уволили, – без особого огорчения признался Петя, – но скоро я стану богат. Мы купим яхту и поплывем открывать для себя мир! Ты хочешь открыть для себя мир?

– Я все хочу. Все-все! А потом мы уедем жить в Лондон?

– Почему в Лондон? – удивился ходу ее мыслей Передельский.

– Ну, по традиции. Богат – яхта – Лондон… такой алгоритм в тренде.

– Нет, Люсёк, наверное, я буду все же не настолько богат. Но мир посмотреть, я думаю, хватит. Э-э-э… хотя бы страны Черноморского бассейна. Если эконом-классом…

Разморенный обильной едой, счастливый Передельский пребывал в том блаженном состоянии духа, которое испытывает победитель, осознавший, что поле брани осталось за ним. Поверженные враги больше не целятся в него смертоносными дулами своих орудий, не стучат в ушах копыта вражеской конницы. Наступило сладкое время собирать чужие штандарты, брошенные к его ногам, и готовить дырочки для грядущих орденов и медалей. Эйфория не помешала ему, однако, слезть с пьедестала, найти дорогу в спальню прекрасной маркитантки, обнаруженной в обозе, и предаться упоительной оргии, длившейся до утра.

Люся испытывала древний как мир женский восторг дарования себя победителю. Она остро чувствовала его настроение и не скупилась на ласки и восхищение. На столь щедро удобренной почве Передельский стремительно, как бамбук, рос в собственных глазах, физически ощущая сакраментальное: «Что нас не убило, то сделало нас сильнее».

– Ну, пора фотографироваться, – сказала утром после плотного завтрака девушка и протянула Передельскому шапочку с задорным помпоном.

Петя полез в рюкзак и с огорчением обнаружил, что фотоаппарата в нем нет. Он забыл его в той квартире, где прятался от преследователей. И только в следующее мгновение он понял, что неизбежна встреча с ее хозяйкой. Камера была дорогой, профессиональной, к тому же он не успел скачать снимки, которые сделал в каменоломне.

– Что-то случилось? Украли фотик? – спросила девушка, заметив перемену в лице Передельского.

– Камеру забыл в одном месте, – признался Петя. – Придется идти. Дашь номер своего мобильного?

Люся нацарапала подсохшей ручкой на листочке номер, а потом, опомнившись, засмеялась своей рассеянности и достала из сумки визитку.

– Ладно, созвонимся, – улыбнулся Петя и, чмокнув девушку в теплую утреннюю щеку, пошел к выходу.

– Шапочку в следующий раз не забудь, – сказал он, оглянувшись. Девушка стянула с вешалки шапку и засунула ее в рюкзак Передельского.

И вдруг… нет, этого не может быть! Передельский увидел перед собой ЕЕ. Журналист впал в ступор и не мог отвести глаз от картинки, которая никак не хотела укладываться в контекст так радостно и счастливо проведенного вчерашнего вечера и сегодняшнего утра. Праздничное настроение вытекало из Передельского, как кровь из раны. Она смотрела на него в упор своими разными глазами с фотографии, стоящей в прозрачной рамочке на тумбе в коридоре. В радостном угаре свободы и влюбленности он не заметил ее вчера вечером. Девушки на фото улыбались, а у журналиста холодел загривок и наливалась тяжелым свинцом голова. Ноги стали ватными, и Передельский прислонился к стене.

– Кто это? – спросил он Люсю осипшим враз голосом.

– Что, запал? – засмеялась девушка, не уловив перемены в его состоянии. – Это Машка, подружка моя. Скоро замуж выйдет! За принца!

Передельский выскочил из квартиры и, не дожидаясь лифта, понесся вниз по лестнице. За его плечом, как большой маскарадный кукиш, задорно прыгал помпон шапочки. С тех пор как проклятый архив попал в его руки, ОНИ обступали его со всех сторон удушающим кольцом, сжимавшимся с каждым днем. Он шел быстрым шагом замоскворецкими улицами и переулками и украдкой заглядывал в лица прохожих. И если встречался с кем-то из них взглядом, шарахался в сторону, как от электрического разряда. Как он обманывался каждый раз! Как ИМ удавалось обманывать его… Каждая тихая заводь оказывалась логовом хищника. Каждая добрая Красная Шапочка – волком.

Ноги несли куда надо, но мысли роились в Петиной голове – одна другой мрачнее. Предстоящая встреча с НЕЙ, с хозяйкой квартиры, мучила его своими непредсказуемыми последствиями. А что, собственно, произошло? Ну, вышел погулять, вернулся. Отбоярюсь как-нибудь, размышлял он, а потом заберу камеру и, улучив удобный момент, сбегу. В конце концов, я вовсе не обязан отчитываться.

Новогоднее убранство витрин, мимо которых пролегал путь Передельского, мишура и елочные игрушки, попадавшиеся на глаза повсюду, постепенно вытесняли страх. Такова сила этого волшебного праздника, заключавшегося в ожидании непременного счастья, что настанет с последним ударом курантов, уносящим все неудачи в прошлое. Предприняв несколько хитроумных, как ему казалось, маневров, Передельский убедился, что хвоста за ним нет. Ну да, ОНИ же шли за архивом. Как собаки за костью. А теперь архив – тю-тю… так что хрен вам, а не Передельский! Петя расправил плечи и даже улыбнулся, ощутив где-то в районе солнечного сплетения присутствие духа. Да, он справится! Ведь на самом деле с ним еще ничего плохого не случилось. Ну, преследовали. А теперь должны отстать. А остальное следует отнести к разряду нелепых совпадений, которые случаются в жизни любого человека.

Хозяйка оказалась дома. Она читала роман, устроившись с ногами в уютном старом кресле, под которым лежали распластанные тапки-котята. Передельский вдруг представил себе, как она давит котят с каждым своим шагом. Но на подставке торшера исходил горячим ароматом чай в несервизной задушевной большой белой чашке. На Петю пахнуло теплом девичьей светелки, захотелось тоже свернуться калачиком под одеялом и думать только о предстоящих новогодних радостях.

Может, я перебдел? – подумал Передельский, забыв уже в вихре предпраздничной снежной Москвы волны липкого страха, накатившего на него утром. Нормальная девчонка. А глаза разные я и раньше встречал.

– А что, если я елку куплю? – обратился он к девушке, не подумав о контексте своего предложения. Подсознательно он хотел притупить ее бдительность, если на самом деле была такая необходимость.

– Ты тут навеки поселиться собрался? – засмеялась она.

– А что, по-моему, у нас неплохо получается, – неискренне улыбнулся Передельский.

– Да-да, у тебя неплохо получается лежать на диване, а у меня – таскать в дом продукты, – уточнила хозяйка.

– А, так ты об этом? Я могу заплатить за постой. И за продукты. Мне только домой попасть надо, я карточку забыл, а наличные кончились, – соврал Передельский.

И это был серьезный промах с его стороны. Марья видела его карточку, которую он перекладывал из куртки в карман брюк. Это вранье по несущественному поводу ее насторожило. Если клиент врет в мелочах, значит, он что-то затеял.

– Как это ты не побоялся выйти? – поинтересовалась она.

– А чего мне боятся? Архив уже в надежном месте. Я теперь – вольная птица, – похвастался Петя. – Можно лететь на все четыре стороны.

– Неужели есть еще где-то надежные места? – изобразила удивление Марья, хотя ей в этот момент хотелось схватить Передельского, перевернуть вверх ногами и вытрясти из него информацию. Но она понимала, что его нельзя спугнуть.

– А то! – ответил гордо журналист. – Надежней не бывает.

– Ну и молодец! – делано равнодушно похвалила Передельского Мария. – Садись, я принесу тебе чего-нибудь поесть.

Уступив журналисту место в кресле, она фактически загнала его хоть и в уютный, но угол. Положив на тарелку горку приготовленных заранее сырников, девушка поставила ее на поднос вместе с вазочкой варенья, чашкой чая, в которую бросила пару таблеток снотворного, сахар, тщательно размешала и подала Передельскому. Ну, чисто Красная Шапочка, подумал Петя и решил, что ему сегодня несказанно везет на шапочки. И Передельский расслабился.

Пете снилось, что над ним занесли меч и вот-вот отрубят поэтапно руки, потом ноги… он силится убежать, но не может… у него затекли, закаменели все четыре конечности. Он хотел повернуться на другой бок, но не тут-то было. Открыв глаза, Передельский обнаружил себя зафиксированным – примотанным скотчем к подлокотникам и ножкам хлипкого, времен советского минимализма, кресла по рукам и ногам. Неумело, но тщательно. Вот те раз!

– Что за фигня? – задал он риторический вопрос, хотя ответ был очевиден. Он даже не очень удивился: явь оказалась естественным продолжением сна.

В комнату вошла хозяйка.

– Где архив? – спросила она.

Все-таки оказалось, что мир ему не улыбался, а паскудно скалился. Передельский понял, что игра в «Красную Шапочку» закончилась с перевесом оной «шапочки» по очкам. Пока. Он решил побороться. А чего ему, собственно, скрывать? Ничего предосудительного он не сделал. Сначала выполнял свой журналистский расследовательский долг, потом решил немножко подзаработать, коль уж с эфиром случилась такая непруха. Пострадал даже, потеряв работу в приличном издании. И что тут такого, если он скажет, что рукопись находится в аукционном доме «Лотбис»? Договор оформлен честь по чести.

– Загляни в мой рюкзак – узнаешь, – сказал Передельский.

Марья принесла из коридора Петин рюкзак и достала из него пластиковый пакет с бумагами. Это был договор о приеме на торги рукописи Вукола Ундольского. Она прочла документ и засмеялась.

– Это – филькина грамота, – сказала девушка. – То обстоятельство, что рукопись нашел ты, не дает тебе права ее присвоить. А тем более продавать. Она принадлежит государству. «Лотбис» не имел никакого права принимать ее на аукцион.

– Ты, может, думаешь, что там дураки сидят? Эти ребята не одну собаку съели на подготовке лотов к торгам и их легализации. По документам, я этот архив купил у предыдущего владельца, семье которого оставил рукопись на хранение сам Ундольский.

– Тогда ты пойдешь и расторгнешь договор. А лот заберешь и отдашь мне.

– Еще чего! Пока рукопись находится в хранилище Исторического музея, мне ничего не угрожает, – с апломбом заявил зафиксированный Передельский.

– Ты уверен? – нехорошо засмеялась девушка и наклонилась над Петиным лицом, опершись руками о спинку кресла. Журналист вжался в кресло и с ужасом почувствовал симптомы «медвежьей болезни».

– Едем? – еще раз ласково спросила Марья.

– Нет! – ответил Передельский фальцетом, но чутье на сей раз его подвело.

Марья, не отводя взгляда от его глаз, наклонилась к Петиному лицу, а потом резко впилась верхними зубами в его вену, пульсирующую чуть пониже левого уха. От ужаса журналист потерял сознание.

Мать ночной Москвы вытерла рот тыльной стороной ладони, скривилась и произнесла:

– Вампирами не рождаются…

Мать рассчитывала, что, став одним из членов комьюнити, Передельский побежит, опережая ветер, и сам принесет ей архив из одного только корпоративного патриотизма. Она сочла это дело своим первым серьезным вкладом в обеспечение выживаемости комьюнити. И решила сделать его исключительно собственной заслугой. Марья не стала звонить Параклисиарху и собиралась дожать Передельского сама. Но Передельский, придя в сознание уже в новом качестве, рывком умудрился оторваться от кресла, к которому был примотан хоть и тщательно, но не очень умело, метнулся в коридор, сорвал с вешалки куртку, подхватил сапоги и выскочил из квартиры.

Передельский бежал к своему дому. Он уже забыл, что место его обитания засвечено, и вряд ли теперь может служить надежным укрытием. Больше всего на свете он сейчас хотел снять мокрые грязные носки и залечь в горячую ванну. Журналист, в силу своей профессии, был человеком наблюдательным. Он хорошо помнил абрис стоявших обычно во дворе автомобилей. Даже издалека эта картина показалась ему искаженной. За «Ладой-Калиной» соседа Палыча, перекрывая проезд, громоздилось нечто инопланетное. Передельский остановился и вжался в стену дома. Густая тьма позднего зимнего вечера скрыла его демарш. Ноги понесли корреспондента в сторону Большой Ордынки, в ее путаные дворы, туда, где он давно засек и наметил себе для расследования старый пустующий дом под номером девять в Голиковском переулке. Деревянный, с облупленной, потускневшей карминной краской фасада и некогда белыми наличниками на окнах, дом принадлежал до революции какому-то В. Критскому. Петю совершенно не интересовала в этот момент личность бывшего владельца, канувшего в Лету. Он был озабочен только собственной безопасностью, так и не осознав толком, что же с ним сейчас произошло. Передельский оббежал запертый дом с тылу, влез на ограду, с которой ему удалось забраться на крышу одноэтажного строения, и открыл окно мансарды. На него пахнуло застоявшейся пылью. Он на ощупь спустился внутрь, нашел лавку, больно ударившись об нее коленкой, лег в темноте на ее жесткие доски и тихонько завыл.

Спешившие домой по Голиковскому переулку малыш с мамашей замерли.

– Я же тебе говорил, что в этом доме привидения живут! А ты не верила… – сказал маме карапуз, и они припустили со всех ног.

Вечером позвонила Люся. В ее голосе билась радость, и чувствовалось, что ей есть чем поделиться с подругой. Причем поделиться немедленно. Иначе лопнет. Маше было не до Люси. Она пыталась просчитать маршруты и маневры Передельского и переживала за успех своего первого самостоятельного дела на поприще обеспечения безопасности комьюнити.

– Я уже у твоего дома, открывай! – осчастливила Машу подруга.

Ввалилась заснеженная, раскидала одежды, плюхнулась на диван.

– Чаю давай!

Маша повесила на место подружкину куртку, заварила чай, дожарила сырники из оставшегося теста, пока Люся исполняла на диване песни народов мира, принесла на подносе угощенье и уселась рядом.

– Глазки горят, щечки розовые, грудь колышется… Влюбилась? – Марья зацепилась взглядом за нежно и трепетно пульсирующую вену на шее подруги.

– Не знаю, не решила еще, – смеялась Люся, – понравился просто. Тодес со мной пытался делать… Камасутра какая-то… Шапку мою хотел… Сфотографироваться… В ГУМе выгуливал. Смешной такой! Журналистом представился. Я еще удивилась, что не режиссером и не продюсером… Типа «девушка, хотите сниматься в сериале голой?». А кто ж не хочет?

– Подожди, так он – кто? Фотограф?

– При чем тут фотограф? Говорю же тебе – журналистом представился!

– А при чем тут сериал и сниматься голой?

– Маш, ну ты совсем меня не слушаешь! Где ты витаешь? И вообще, какая-то ты сегодня странная. Я тебе раз двадцать звонила. Телефон, что ли, разрядился?

– Да, наверное. Забываю все время. – Марья изо всех сил пыталась отвечать подруге «впопад».

– Маша, я тебе сейчас главное скажу! Слушаешь?

– Конечно.

– У нас ВСЕ было! Он – такой!..

И тут Машин телефон разразился мелодией из фильма «Телохранитель».

– Алло, нет, он ушел. Предмет сдан аукционистам. До связи.

– Ой! Ну-ка покажи телефон. Ничего себе… Это что? Это где? Это из чего вообще???

– Подарили. – Маша спрятала телефон в карман. – Ну, рассказывай толком, кто он, где познакомились?

– На катке познакомились, на Красной площади… Маш, ты не в себе вроде… Я, пожалуй, пойду?

– Нет-нет, что ты… Просто проблемы небольшие. Неприятности…

– Маш, я про неприятности сегодня слушать не готова. Я радостью пришла поделиться.

– Извини, Люсь. Пустяки. Делись, конечно, своей радостью, – улыбнулась подруге Марья.

В рассказе влюбленной подруги Маша так и не узнала своего перепуганного насмерть визитера. И немудрено.

– Ладно, побегу я, – засобиралась Люся, вдела ноги в сапоги и сняла с вешалки куртку.

Под курткой обнаружился знакомый рюкзак, из которого торчал помпон ее шапочки. Хватая воздух открытым ртом, точно рыба гуппи за стеклом аквариума, она переводила взгляд с помпона на Машу и обратно.

– Это же… Он здесь был? Ты его знаешь? – выдохнула Люся и с подозрением уставилась на Марью.

Машу бросило в жар. Теперь она поняла, в кого влюбилась ее подруга. Представив, чем это может обернуться, она вмиг пожалела о своем скороспелом экспромте и заставила себя улыбнуться. Погружаясь глубоко в зеленые, полные изумления глаза Люси, она сказала мысленно: «Не было тут никакого Пети». И надела на голову подруги злополучную шапку с помпоном.

Люся отмерла. Перекинула через плечо свою сумку и, чмокнув Машу в щеку, побежала вниз по лестнице. И каждый ее шаг отдавался в висках Маши. Она сглотнула. Приобщать подруг не следует, как говорил Параклисиарх, а пить – не комильфо. Так что ж теперь с подругами делать-то? Странно… раньше этот вопрос даже в голову ей не приходил. С подругами можно было без умолку трещать ни о чем, обсуждать других подруг, свою и чужую личную жизнь, коллег по работе. С подругами следовало забегать в кафе, пить кофе с пирожными, есть мороженое, пить шампанское, морща носики от пузырьков, ходить в кино, отслеживать скидки, делать покупки – как нужные, так и ненужные. Зачем все это? Неужели все эти бессмысленные телодвижения и разговоры были ей в кайф? Ну да, несомненно. Она это точно помнила.

Дверь распахнулась, и в приемную, рассекая встречный поток воздуха, как крейсер волну своих территориальных вод, уверенно вступила охваченная новой миссией Мать. Неожиданно возникшее в фарватере завихрение воздушного потока опрокинуло на нее стоящую в полупоклоне Мумию. И теперь прямо перед глазами Матери покачивалась высохшая рука, задевая нос и ресницы.

– Ай! – взвизгнула Мать, спихивая с себя Мумию и теряя от неожиданности благоприобретенное лицо босса. – Понаставили тут… антиквариат… рухлядь какую-то!.. – крикнула она куда-то в сторону двери.

И тут послышался глухой, полный достоинства голос:

– Рамзан Другий – не антикваріат. І не мотлох, як пані зволили висловитися. Рамзан Другий – секретар.

Мать, обернувшись на голос, проворчала раздраженно:

– Гастарбайтер, что ли?

Голос исходил из Мумии. Бросив взгляд на нештатный секретарский облик, Мать изумилась:

– …оссспади, ни кожи ни рожи… Болеешь, что ли? Производственная травма? Дома болей! Совсем обалдели… Я вам устрою тут… койко-места!.. – брюзжала она, копируя повадку своей бывшей директрисы и отряхивая пыль столетий с рукава кардигана из последней коллекции Армани.

– Не можна привнести порядок у всесвіт ззовні. Все живе вийшло з хаосу, – произнесла Мумия с достоинством.

– Только не надо прибауток и заклинаний! Ладно? Работать надо! Арбайтен! Компрене ву? – сварливо парировала Мать, выковыривая ошметки полуистлевшего полотна из прически от модного стилиста. И вдруг осеклась.

Она разглядывала Мумию как неодушевленный предмет, как товар, выставленный в салоне магазина. Целиком и фрагментарно. Обошла с тыла и стала шарить взглядом по его тщательно перебинтованной «елочкой» спине.

– Пані щось шукаэ? – поежилась от такого беспардонного интереса Мумия.

– Пани шукает кнопку «Выкл. пальцем». Или это работает дистанционно? От пульта? – Мать прошлась взглядом по горизонтальным поверхностям приемной. – Кто припер сюда этот артефакт? – не найдя искомого, закричала Мать, показывая на Мумию. – Кто разбирается в настройках? Смените ему языковую раскладку! Переключите его на русский! Где сисадмин? Дармоглоты!.. – продолжала кричать Мать в открытую дверь.

В дверном проеме вдруг как-то потемнело. Из него пахнуло холодом. Дверь медленно, со скрипом, не характерным для нового оборудования, захлопнулась. Как крышка гроба.

Мать вздрогнула, побледнела, попятилась и опустилась в кресло для посетителей, вцепившись пальцами, унизанными продукцией «Де Бирс», в роскошный клатч, как в последний бастион реальности.

Мумия медленно и торжественно стукнул себя рукой в грудь, отчего послышался сухой звук осыпающегося где-то внутри праха. И вдруг произнес на польском:

– Pani musi się nauczyć prawidłowo złoу onych celów…

Потом, смутившись, откашлялся:

– Матка боска!

И фраза прозвучала на идиш:

– Пани зол ойслэрнэн-зих цы штэлн ды уфгабэс рихтык.

Мумия растерянно поскреб правый бок, проворчал:

– Шлемазл…

Мать, приложив одну руку к груди, судорожно перебирая пальцами жемчужины колье, пролепетала в изумлении:

– …это на санскрите или по фене?

Мумия стукнул себя в ветхую грудь другой рукой, приосанился и произнес, глядя поверх сущего:

– Мадам следует научиться корректно ставить задачи. И вообще, мадам еще многому следует научиться. Например, владеть собой. Настоящие леди не должны позволять себе нервы. Не стоит также плодить врагов в ближнем кругу и как можно скорее надо научиться отличать друзей от врагов, мадам. Кроме того, вежливость по отношению к персоналу – это и есть «вежливость королев». Повышенные тона мадам может себе позволить только с равными. Но это будет расценено ими как проявление слабости. Мадам, – закончил секретарь с легким поклоном.

Потрясенная Мать, вынимая из клатча сигарету дрожащей рукой и закуривая ее со стороны фильтра, закашлялась и сквозь кашель взмолилась:

– Пусть лучше будет – «пани». Это как-то мягче, нежнее…

Мумия удовлетворенно кивнул и с апломбом заявил:

– А теперь перейдем к делам нашим скорбным.

– Все так безнадежно? – испугалась Мать.

– Прошу! – Властным жестом диковинный секретарь указал на дверь кабинета босса. – Не пристало обсуждать судьбоносные дела в предбаннике. Здесь всюду уши.

И они удалились в кабинет.

На стене приемной, прямо над секретарским столом, медленно тускнела выразительная ушная раковина, принимая очертания карты Британских островов.

– Итак, позвольте представиться: фараон Рамзан Второй, бывший начальник Древних Укров, вытащен в оккультных целях Мазепой из Тернопольской Пирамиды, но встал на сторону воссоединения Украины с Россией. Ныне – ответственный секретарь холдинга ЗАО МОСКВА. Для своих – Рамзик.

Мать без колебаний уселась за широкий, обитый лиловым сукном стол.

– Мы можем произвести обмеры вашей фигуры и сделать стол и кресло наиболее эргономичными и подходящими под ваши стати, пани.

– Не нужно, мне тут все впору, – ничтоже сумняшеся заявила Мать. – Рамзик, объясни мне лучше, в чем состоит моя служба.

– С вашего позволения, пани… Итак, мы называем себя триггерами. Собственно говоря, мы и есть триггеры Москвы. Кто же, если не мы? При этом каждый из нас, что бы мы ни делали на своем посту, по сути, занимается, тем или иным образом, обеспечением безопасности комьюнити. Жизнь вообще есть одна сплошная попытка избежать той или иной опасности. Направлений вашей деятельности, точнее, областей вашего непосредственного надзора просматривается несколько. Первоочередная задача Матери состоит в обеспечении бесперебойной циркуляции деликатесной ПРА в ночных заведениях высокого ранга, куда не допускаются потребители колбасы и фаст-фуда. Продукт должен быть концентрированным, обогащенным. Чтобы не бегать с портативными отсосами по всей Москве и не производить из добытого таким кустарным образом продукта сгущенку, мы курируем клубы, которые являются сепараторами, и пасем там деликатесную свежую органику. Правда, в данный исторический момент на этой ниве трудится ваш супруг. Так вот, в последнее время участились разнообразные наезды на наши клубы. Сначала мы думали, что это «красные мстители», лузеры. Но потом поняли, что лузер, он по определению не деятель. Дальше пикетов, да и то кем-то проплаченных, дело не идет. Мотивация есть, а воли нет. Поэтому следует всесторонне исследовать трагические инциденты, имевшие место за последние три года, чтобы понять, чья это подстава.

– А что за инциденты?

– Да пожары в клубах. Вот, к примеру, сухая статистика: седьмого февраля 2008 года находящийся в центре Москвы ночной клуб «DяgileV», располагавшийся на территории театра «Эрмитаж», полностью сгорел. Наша краса и гордость… Пожар начался около одиннадцати двадцати утра и был локализован через час. Причины возгорания так и не были установлены, однако МЧС вроде бы исключило версию поджога. Но с них станется… Кроме клуба «DяgileV», сгорели находившиеся в этом же здании клуб «Парижская жизнь», чайная и кофейня. А в этот день, знаете ли, китайцы собирались отмечать в саду «Эрмитаж» ежегодное торжественное событие – Праздник Весны, а проще говоря – китайский Новый год. Натурально, проведение мероприятия пришлось отменить. Я еще не знаю, как это в дальнейшем скажется на наших отношениях с китайским комьюнити. Положение осложнилось до крайности. Нам день ото дня, год от года становится все труднее удерживать границы нашего ареала. Чуть не сгорел оплот гламура – Soho Room. Но мы были начеку. За полчаса задули. Упомяну еще один подозрительный пожар: клуб «Опера». Сильный, с обрушением кровли, с жертвами… Правда, в «черном списке» МЧС значился.

– И кто поджег?

– Не выяснили. Валят на руководство, которое не соблюло противопожарные меры. Хотя иногда меня посещает мысль, что это его сиятельство граф Растопчин никак не уймется.

– С чего бы? – удивилась Марья.

– Так не любит он гламур. Сам рылом не вышел, вот и не любит. Как был истопником, так им и остался. Он – единственный член комьюнити, который до сих пор ездит на «Москвичах». Правда, это все очень достойное ретро – сплошной никель. У него их штук сто разных. Начиная от 400-й модели. А была б его воля, он бы вообще на «ваньках» ездил. Любил он их очень. Поутру. Заместо рассолу.

Рамзик предпочел умолчать до поры о собственных увлечениях, остерегаясь травмировать нежную дамскую психику. Поскольку судьба отвесила ему трудное детство – коронован был еще в младенчестве, – то наиграться Рамзик не успел, поэтому любил маленьких собачек. Забальзамированных, естественно. Коллекция пополнялась преимущественно стараниями глав делегаций заморских комьюнити, желающих выразить Рамзику глубокое почтение. Хранил свои игрушки секретарь прямо в кабинете, служившем ему также и жильем, поскольку выйти в натуральном своем виде на люди Рамзик не рисковал. А после того прискорбного случая, когда пал замертво целый наряд ГИБДД, он и в автомобилях передвигаться перестал. Но одного щенка – любимого черненького лабрадорчика, попавшего к нему живым и забальзамированного секретарем собственноручно, тайком от дарителей, – Рамзик держал прямо в приемной, в тумбочке под компьютерным столом.

Сообразив чаю с мятой для нового начальства, Рамзик собрался было развить следующую тему в предстоящей попечительской деятельности Матери, как вдруг массивная дверь распахнулась посылом с ноги и явила в проеме двух зрелых леди – подруг Бомелия. Цыкнув на секретаря, красотки без приглашения плюхнулись в кресла. Митрофания окатила Мать брезгливым взглядом и закинула ногу на ногу.

– Чем обязана? – сдержанно спросила Мать, не желая провоцировать конфликт. Но тут Жу-Жу открыла свой ротик, напомаженный KissKiss Gold and Diamonds.

– Ты, сучка кудлатая, выскочка пролетарская, не оборщела ли ты – сидеть за столом Деда и в одно жало решать вопросы?! Какая ты Мать?! Ты – вчера укушенная соплячка из ботвы! У тебя еще борщ на губах не обсох!

Обе дамы с интересом уставились на Мать, собираясь насладиться ее реакцией. На миг Марья растерялась, но уже в следующее мгновение мутная и жаркая волна ярости заполнила ее естество до краев и выплеснулась наружу. Со стены напротив, аккурат между кресел гламурных хабалок, рухнул бронзовый канделябр. Малахитовая чернильница – ровесница золотого века – сама собой полетела со стола в направлении Жу-Жу, едва успевшей увернуться. Часы стали бить в неурочное время, а ящики старинного бюро, выполненного в виде склепа, принялись выдвигаться с кладбищенским скрипом. Бумаги, подхваченные со стола порывом ветра, белым смерчем взмыли под потолок. С грохотом захлопнулась дверь, с потолка посыпалась лепнина, за окнами потемнело и завьюжило.

Секретарь впечатался в стену – от греха подальше, а дамы, не дожидаясь окончания сеанса, сорвались с кресел и кинулись прочь.

Мать стояла посреди разгромленного кабинета, бледная, дрожащая.

– Что это было? – шепотом спросила она секретаря.

– Так гневаться пани изволила… Вы уж аккуратней с казенным-то имуществом. Из этой чернильницы много поэм вышло-с. – В ответственном секретаре проснулся рачительный завхоз.

Мать была потрясена своей новой природой и ее возможностями.

– Как все-таки усердная служба портит женщин! – сокрушался Мумия. – Поезжайте передохнуть, и сегодня вас еще ждут в нашем продюсерском центре. А завтра загляните к рекламистам. Это в подвале, под паркингом, – сказал секретарь.

– За что же их так?..

– А чтоб не отвлекались. Чтоб, значит, сосредотачивались. Боремся с ненужными впечатлениями. С разлагающим влиянием внешней среды.

Мать торопливо распрощалась с секретарем и нажала кнопку вызова грузового лифта. Когда двери разъехались, перед ее взором предстал не «Форд-фокус», а McLaren F1. Его поднятые дверцы походили на крылья летучей мыши. Дежурный секьюрити паркинга с поклоном подал ей на золотом подносе ключи и напутствовал:

– Доброго пути, мадам!

Машина, трогаясь с места, вздрогнула, как молодой любовник, ощутивший прикосновение жаркой плоти.

Продюсерский центр находился не в центре Москвы, как ему следовало, по разумению Марьи, а в Солнечногорском районе Подмосковья. Мать настроила GPS и включила радио. Путь лежал в деревню Шемякино по Ленинградке, запруженной в этот час разнообразным транспортом. Но от «макларена» шарахались вправо и влево как автомобили класса «люкс», так и подмосковная дачная, чудом выжившая рухлядь.

Цель оказалась свалкой твердых бытовых отходов. И если бы Мать подъехала с подветренной стороны, она поняла бы это еще за пять километров. В карты навигатора были вбиты координаты объектов, принадлежащих комьюнити. Требовалось просто нажать на его название в меню. Собравшись допросить прибор с пристрастием, Мать не заметила, как перед машиной выросла фигура представителя свалочной богемы. Остальная мусорная братия подтягивалась к машине с разных сторон. Стало понятно, что авторитетов для них не существует, и, стало быть, разберут в момент автомобиль вместе с хозяйкой на элементы. Ничего личного. Просто в силу сложившихся жизненных обстоятельств и по заведенной здесь традиции. Круг неумолимо сужался, не оставляя ни единого просвета, позволявшего вырваться за его пределы.

Чтобы не брать на душу грех выбора, Мать зажмурилась и, резко выкрутив руль, рванула с места. Глухой удар и последовавший за ним хруст под колесами не оставил сомнений в случившемся: она убила человека. Она давила на газ, как на гашетку пулемета, и кричала, стремясь заглушить в голове эти жуткие звуки. Выскочив на шоссе, Марья остановила машину и дрожащими руками нашарила в сумочке телефон. Не будучи в силах вымолвить ни слова вслух, она отправила мужу сообщение:

«Зая, я задавила бомжа!»

И получила в ответ слова утешения:

«Ботва не считается. Ответственность несешь только за чистую публику – элитную органику. А в бардачке есть водка».

Это хорошо, что водка, подумала она. Водка – это правильно. Это то, что сейчас нужно!..

В подарочной коробке неизвестно как и для чего попавшей сюда водки нашелся и набор стопариков. Мать сроду водку не пила, однако первый опыт прошел успешно и снял стресс. Я потом с этим разберусь, подумала она и тронулась вдоль кромки свалки. Вскоре ей на глаза попался указатель: столбик, оснащенный стрелкой с надписью «П-Ц». Хотя на месте гипотетического дефиса между буквами наличествовал потек птичьих экскрементов, эту надпись можно было истолковать как модус вивенди и статус-кво жизни в окрестных деревнях, если бы не звезда, обозначавшая собственность комьюнити. Следовательно, под «П-Ц» подразумевался все-таки продюсерский центр.

В направлении, указанном стрелкой, просматривалась будка, не вызывающая разночтений относительно ее функционального назначения. Зная о щепетильности носов членов комьюнити, Мать удивилась, но, кроме этой будки, ничего подходящего под определение термина «строение» в обозримом пространстве не наблюдалось. Дверца с аутентичным сердечком со скрипом поддалась, и Мать переступила высокий деревянный порожек. К своему удивлению, никакого ужасного запаха она не ощутила. Скорее наоборот: была приятно впечатлена модным в этом сезоне дизайнерским ароматом. Ну еще бы! Кто же на свалке будет ходить по нужде в специальную будку? Народ и в центре Москвы не очень-то себя утомляет поиском специально предназначенного для этого случая места. Очень ловко придумано! Мать вспомнила, что ее родители в молодые годы трудились по распределению «в ящике». Так именовались секретные заводы. Вход – через детский сад, выход – через парикмахерскую. Никакой шпион не догадается. Стало быть, будка – засекреченный вход. Только непонятно было, куда двигаться дальше. Единственным, похожим на вход, было круглое отверстие в высоком настиле. В обычном деревенском туалете такое отверстие находилось над выгребной ямой, но в данном строении именно из этой дыры и разило модным парфюмом. Ну что ж… наверное, нужно пройти через это испытание, догадалась Мать. Главное, что ей хватило смекалки, а теперь дело было только за решительностью – качеством, необходимым для руководителя. Подсветив отверстие телефоном, Мать поняла, что к краям его с внутренней стороны примыкает нечто вроде полиэтиленового рукава. Прижав руки к бедрам, она шагнула в отверстие. Рукав оказался пологим, и Мать несколько секунд снижалась в плавном скольжении. Наконец, рукав выплюнул девушку в освещенное синими лампами помещение, оборудованное конвейером. Лента его уходила куда-то в глубь грандиозных размеров ангара. У транспортера трудились люди в клеенчатых фартуках и рыболовных высоких сапожищах, пакуя движущийся по ленте продукт в гофротару. Электрокар подхватывал картонные блоки и увозил в недра бескрайнего помещения.

Мать вежливо покашляла. Хотя, наверное, могла скомандовать: «Равняйсь! Смирррна-а-а!» Но предпочла не злоупотреблять полномочиями до ознакомления. На ее кашель обернулся человек в бандане и посмотрел вопросительно.

– А что это вы тут делаете, господа? – поинтересовалась Мать, слегка уязвленная отсутствием помпезной встречи.

– Известно что – из говна конфетку, – ответил субъект без тени улыбки. – А вы, барышня, как сюда попали?

– Так это… – Мать показала на раструб рукава за спиной.

– Провалились, что ли? – изумился тип.

– Ну вот что, любезный… – вспылила Марья, – вы тут кто? Дежурный клоун? Я – Мать ночной Москвы. Так что извольте отчитаться по всей форме!

Чей-то шустрый палец нажал на красную кнопку, застопорив транспортер, люди в фартуках и сапогах обернулись. Но выражение почтения приняло у работяг весьма лаконичную форму церемонного приветственного кивка. Стало очевидным, что они – члены комьюнити, и падать ниц никто перед ней не собирается.

– Э-э-э… а зачем же вы… извините, через сортир? – удивился человек в бандане.

– А что, есть другой вход?

Подошедший секьюрити вежливо тронул Мать под локоток и подвел к монитору в углу помещения. Судя по картинке, на поверхность выходила камера слежения. Рядом с непрезентабельной будкой стоял, поблескивая лаком, завораживающий, как инопланетный корабль, ее «макларен». Секьюрити потянул на себя желтый рычажок, и вдруг Мать увидела, как автомобиль опускается под землю, словно на платформе.

– Не надо было внутрь заходить. Вам следовало дернуть за веревочку – платформа опустила бы вас вместе с автомобилем в паркинг с выходом в конференц-зал. Помните, как в сказке: «Дерни за веревочку – дверца и откроется…»

Мать закипала яростью. Импульс передался транспортеру, и лента понеслась с бешеной скоростью, расшвыривая по пути продукцию. Вот тут-то работники и попадали плашмя на пол, закрыв руками головы, как при взрыве. Смерч начальственного гнева закуклился и зашипел, выпуская пар.

– А это тогда для чего? – наехала Мать, показывая на рукав.

– Э-э-э… так для говна-с… Извините. Для сырья то есть…

– А почему пахнет духами?..

– Так дезодорируем… Работать же невозможно будет…

– А синие лампы зачем? – Мать вспомнила, как бабушка грела такой лампой, вкрученной в рефлектор, свой застуженный тройничный нерв.

– Видите ли, наукой доказано, что синий свет меняет цвет сырья, оно уже не выглядит говном. Исследования показали, что синий свет меняет даже восприятие обычных продуктов и блюд настолько, что напрочь отбивает аппетит. Ну а мы, стало быть, пошли от противного. То есть от обратного. Если подсветить синим светом вторичный продукт, то он уже, стало быть…

– Ну вот что, милейший, – прервала его Мать, – ведите-ка меня в конференц-зал и созывайте ваше начальство.

Собеседник пожал плечами и показал в направлении двери, которую Мать сначала не заметила:

– Прошу!

Конференц-зал оказался прямо за стеной цеха по переработке сырья и напоминал бункер времен Третьего рейха: вокруг было массивно, солидно, но низковато, тесновато и душновато. На стенах помещались графики рейтингов. Пока Мать в ожидании подчиненных выбирала позицию поудобней, секретарша внесла чай с мятой. Мать подумала, как бы он выглядел в синем свете, и действительно, аппетит пропал от одних дум.

Наконец дверь отворилась, и на пороге показался давешний собеседник, но уже в цивильном. Почему-то он напомнил девушке кого-то из медийных телевизионных персон, но она не могла вспомнить, кого именно. Что-то было в его образе собирательное.

– Я к вашим услугам, Свирид Кучинегов, – представился вошедший. – Я и есть здешнее начальство, – пояснил он, видя недоумение Матери.

– А что ж вы, сами за конвейером стоите?

– Так мы все тут сами… Думаете, это простые работяги? Нет, это, стало быть, и есть наши лучшие кадры – культтрегеры Москвы, интеллектуальная элита. Не такое это простое дело – конфеты да пули из этого… сырья отливать. – В глазах собеседника читалась гордость творца и одновременно обреченность страстотерпца.

– Ну да, ну да… – Матери никак не удавалось уловить, в чем вообще состоит цель и суть этого непростого дела. – Знаете, давайте по порядку, с самого начала. Почему продюсерский центр находится в таком… мм… экзотическом месте?

– Так, а где ж ему находиться? – удивился такой непонятливости мастер отлива. – При сырье ведь состоим. Не можем же мы такой комплекс в центре Москвы забабахать и свозить туда сырье…

– Любезный, мне хотелось бы понять, почему для вашей продукции потребно столь экзотическое сырье.

– Так, а как же? А из чего же? Это же самый экономичный вариант. Покупать его не нужно. Наоборот, нам за его вывоз мэрия платит. Это же самый хлебный бизнес! Правда, приходится еще и твердыми бытовыми отходами заниматься. Но за это нам тоже платят из бюджета, а потом, под прикрытием изъятия ТБО, мы и получаем доступ к снам москвичей.

Мать вспомнила, как ездят по ночным дворам Москвы мусорные машины и опорожняют мусорные контейнеры. Шумно и страшно. Наверное, в этот момент москвичам и сняться ночные кошмары.

– А при чем тут сны? – спросила она.

– Как при чем? Сны – это ж и есть самое главное! Сны перерабатывают в экстракт, который вводится в сырье в качестве главной духовной компоненты, потом наш продюсерский центр продуцирует из этого духовно обогащенного сырья сериалы. Особенно ПРА-наваристыми получаются социалка и корпоративные заказы про справедливых жандармов и честных мытарей. Вот для боевиков этих и приходится пули отливать. Не с оборонкой же связываться… Там своих охочих навалом. Бывалоча, и у нас пули закупают, когда свои все загонят.

Мать с тревогой всмотрелась в глаза Кучинегова и увидела пару облезлых кабыздохов, везущих благоуханный ночной обоз с десятком бочек, подпрыгивающих на мостовой, расплескивая содержимое, и золотаря, дремлющего в веревочной люльке, сооруженной меж лошадьми и телегой.

Так, на сегодня с меня, пожалуй, хватит, подумала Мать. Такой насыщенный негативом экшн и такой большой ложкой… Подавиться недолго… Быстро распрощавшись, Мать выбралась из П-Ц и двинулась в сторону Москвы, размышляя о том странном, с чем довелось ей сегодня столкнуться: П-Ц скармливал публике ее собственное вторсырье, в котором та радостно себя узнала и говорила, что сериалы – это как в жизни. А на самом деле продукт блокировал лобные доли зрителей, замыкая процесс. «Как в жизни» – это было главным условием для конечного продукта. И действительно, подумала Мать, что может быть жизненней дерьма?

После отбытия начальства Свирид Кучинегов взошел на будку по лестнице, приставленной с тыльной ее стороны, скрестил руки на груди и стал смотреть на закат тускнеющего зимнего солнца за горы твердых бытовых отходов. Волосы его развевались по ветру, и было во всем его облике нечто чайльдгарольдовское.

Следующим утром Мать сидела за столом у себя в кабинете и, подперев кулачком подбородок, смотрела в окно на бурлящую об эту пору деловую Москву. Сегодня ей предстояло посетить подвал, в котором трудились рекламисты холдинга. Секретарь суетился насчет завтрака, раскладывая на ажурной, севрского фарфора тарелочке свежую, еще дышащую сдобу и собственноручно готовил правильный капуччино.

– Пани должна иметь представление о том, что креативщики в рекламе – враги комьюнити. Они пытаются перетянуть ПРА на себя. Так и тычут своей соломинкой в нашу лохань. И сосут, сосут… Как наворотят, так не то что понять, о чем речь, а просто даже прочитать невозможно. Называется «авторская гарнитура». Вот намедни как кризис грянул, так много наружных рекламных площадей на Москве пустовало. И тут приходят девчонки – короткие, извиняюсь, юбчонки. Рекламу хотят на двести метров квадратных где-то по Бульварному кольцу. Так эти их уж и так и сяк – по-всякому их, стало быть, снимали. Ретростайл, говорят, ч/б, в панталонах и корсетах… И что в результате? Ботва подумала, что показ ретрофильмов анонсируют. А наши взяли да написали черным по белому полю в левом верхнем углу два телефона напротив имен:

ххх ххх хх ххх – Галя

ххх ххх хх ххх – Люба

И все! И ПРА – рекой.

Мать засмеялась и с аппетитом принялась за румяную булочку, благоухавшую корицей.

– Пани не представляет, как это страшно, когда креатив вытекает на улицы, – утрамбовывал площадку в мозгу начальства секретарь, – как вулканическая лава. Один пепел вместо ПРА остается. Приходится их замуровывать целыми агентствами.

Мать поперхнулась.

– Что делать приходится?!

– Замуровывать. Чтоб не вытекало. Весь креатив скапливается в рекламных агентствах, но мы его наружу не выпускаем – блокируем. Хотя и заказчики неразумные иной раз все портят. Напишите мне, говорит, увлекательный, легкий текст, который читается с интересом. Я его спрашиваю: «А вы, сударь, уверены, что мы с вами сейчас говорим о пеноблоках? Может, вам оперетку про них поставить? Тогда это будет договор о продакт плейсмент». Хотя лучшая реклама пеноблоков – это ролик про то, как из них строят дом. Сам процесс то есть. Завораживающее зрелище, надо вам сказать. А если еще строит потный, с голым торсом губернатор Калифорнии, то это вообще в десятку.

– И что, губернатор соглашается на такие предложения?

– А куда ему деваться из горящей Калифорнии? Растопчин свое дело знает.

Пока спускались в бункер к рекламистам, секретарь поминал былое:

– Представьте, в начале прошлого века отлично работала реклама в вагонах городской конки. Потом городская управа сделала вид, что намеревается удалить сей продукт, а по здравом размышлении, объявила тендер. Но кто ж нас мог перебить? Мы ж за аренду рекламных площадей там по шести с половиною тысяч рубликов в год платили. Кто ж такое, кроме нас, потянуть мог? Никто и торговаться не стал. Ну и продлили нам аренду. А конкурентам Городская управа, с согласия московского обер-полицмейстера, разрешила поставить на московских бульварах для бесплатного пользования скамейки, на спинках которых помещались писанные масляными красками рекламы. Мы просто рыдали от смеха. Седалищем, что ли, эти рекламы читать?

Эскалатор уносил Мать с секретарем куда-то в земное нутро, подпираемое мрачными сводами, на которых вскоре стали попадаться яркие граффити.

– Порезвиться выпускаем помаленьку, – кивнул на настенную живопись секретарь. – Пар выпустить.

Наконец он подвел Марью к бронированной двери и крутанул штурвал поворотного механизма. В помещении, напоминающем банковское хранилище, рекламисты работали на горячих клавишах. Температура клавиш резко повышалась, как только рекламисту случалось ненароком срыгнуть на монитор креативом. Самопроизвольно извергнувшийся креатив портил рабочую атмосферу рекламного бюро на полдня. Провинившегося заставляли набивать вручную текст Устава департамента рекламы десять раз подряд.

– Для того чтобы валидная органика таковой и оставалась, нечистая публика должна обеспечивать фабрикат, который создает питательную среду для чистой. Хороший овощ нуждается в удобрении. Нечистой удобряем чистую. Только дохнет нечистая часто. Пьет, сука, оттого калечится. Так что пришлось вплотную заняться техникой ее безопасности на производстве. Тут уж наши рекламисты превзошли себя!

– Художественным образом?

– Каким еще «образом»? Нечистая публика образ не понимает. Вы не поверите, это очень сложно, это, можно сказать, высший пилотаж – найти самые точные, самые однозначные слова из тех, которые эта публика разумеет. Мы бережно храним подборку первых плакатов по технике безопасности. Они – наша гордость! Пойдемте, я вам похвастаюсь.

Мумия повел Мать в музей рекламы комьюнити.

– Серия «Техника безопасности» выполнена была по заказу нашего холдинга. Правда, он тогда не холдингом назывался, а артелью «Организованный труд». Самодеятельно через профсоюзы на производства внедряли.

Мать, слушая Мумию, вчитывалась в слоганы и рассматривала плакаты.

– Поощрялся императив. Обращение требовало личного местоимения «ты», причем обязательно в единственном числе. Чтобы каждый пролетарий относил императив к себе лично. Вот, обратите внимание, пани:

ОСТЕРЕГАЙСЯ УДАРА ЗЮЗЬГОЙ!

НЕ ПРОВЕРЯЙ ПАЛЬЦЕМ НАПРЯЖЕНИЕ!

ЗАГИБАЙ ГВОЗДИ!

НЕ РАБОТАЙ С НЕПОДВЯЗАННОЙ ШЛАНГОЙ!

ОГРАЖДАЙ КОНЕЦ ВАЛА!

Потому что, как показал опыт, всякие отвлеченные типа:

ОСТОРОЖНО С ВИЛАМИ!

ОСТОРОЖНО С ЦАПКОЙ! —

не срабатывали. Пролетарьят калечился, создавая предпосылки к утечке ПРА. Так-то вот, – заключил секретарь.

Плакаты, запечатлевшие противостояние пролетариев взбесившемуся инструментарию и наоборот, напоминали кадры хроники с гражданско-индустриальной войны. Любимым плакатом, завоевавшим сердечные симпатии членов комьюнити, был рекламный шедевр:

НЕ ПРОХОДИ ПОД ТРАНСМИССИОННЫМ ВАЛОМ!

На плакате кровоточила намотанная на вал плоть в разорванной спецухе. Некоторые члены комьюнити усматривали в изображении кровоточащей плоти порнографию, поскольку налицо был искус, вызывавший обильное слюноотделение. Плакат пользовался бешеным успехом и украшал офисы служащих холдинга ЗАО МОСКВА, не имевших даже представления об устройстве и назначении трансмиссионного вала.

Мать замерла перед плакатом:

В ШЕЙКИ ВАЛКОВ ПОДАВАЙ САЛО ВИЛКОЙ!

Он завораживал таинством процесса и порождал химеры в сознании непосвященных.

Самим рекламистам очень нравился слоган «БЕРЕГИСЬ БУФЕРОВ!», хотя обращен был сей призыв исключительно к путевым обходчикам.

– Рамзик, а как фабрикат, создаваемый нечистой публикой, становится пригодным к употреблению чистой? – поинтересовалась Мать.

– С помощью возгонки ПРА. Мы его «золотим» – анодируем в спецрастворе налогов, акцизов, рекламы, упаковки, сервисных услуг. В результате цена продукта поднимается до порога, на который реагирует встроенный потреблятор чистой публики.

– Какой еще «потреблятор»? Куда встроенный?

– А как же? Как иначе понудить чистую публику к сцеживанию ПРА? Это же ежедневное донорство.

– А куда встроен потреблятор?

– Мы долго думали. И пришли к выводу, что самый незаметный способ встроить потреблятор в организм – это услуги стоматологической клиники. Рот и сам по себе идеальный потреблятор, природой данный. Значит, надо его усовершенствовать. Вот мы и открыли стоматологические клиники. Чистая публика ведь не застрахована от кариеса. В образовавшееся дупло и встраиваем. Прямо в пломбировочный материал. Это, кстати, один из самых надежных источников ПРА. Зубы-то у всех имеются. А вся стоматология в Москве – наша.

– Рамзик, это все, конечно, замечательно, но я не совсем понимаю, какое отношение реклама имеет ко мне. Ведь моя работа начинается ночью. Или я что-то не поняла?

Секретарь замялся:

– Э-э-э… видите ли, пани, объектом вашего внимания будет не сама по себе реклама, а Черный Блогер, который наших рекламистов ненавидит, стремится всячески ославить, а главное, он ночами наши билборды и растяжки исправлять пытается. Заказчики недовольны. Работу наших мастеров фотошопа замусоливает до неузнаваемости своим креативом. И ругается при этом грязно.

– И как же вы предлагаете мне его обезвреживать?

– Ну, способ-то известный… Пани давеча в офисе его опробовала. Сдуть его, и все дела.

– А как я его узнаю?

– По лестнице узнаете. Он в ночное с лестницей выходит. Телескопической. А как заберется, так можно спросить у него, который час. На руке он носит большие часы Христофора Галовея – без стрелок и цифр. Вместо того чтобы бросить взгляд на расположение двух стрелок, он читает четыре слова. Например: двадцать три сорок четыре. Спросите его, который, мол, теперь час, и в этот момент и сдувайте: времени хватит, пока читает.

Кстати, шоу-бизнес взял подряд на продвижение нашего товарного знака «звезда». Фабрики звезд плодят живые рекламные носители, насыщают плоть пеной. Пока справляются успешно. Но есть проблемы. Кто-то сказал юным дарованиям, что попасть в шоу-бизнес можно только через постель. Так им теперь всем постель подавай! А где ж столько взять? Хотим попить фабрикантов, а они норовят через постель. Причем «через постель» для многих из них и есть главная цель. Говорят: нам обещали через постель! И везде написано. Так что извольте! Мы им уже создаем всякие реалити-шоу, чтобы они между собой как бы, а они все равно в постель к продюсерам лезут. Продюсеры ропщут…

– Рамзик, а вот я еще хотела спросить. После посещения продюсерского центра у меня возник вопрос: зачем нам надо, чтобы люди смотрели телевизор? Нам-то что от этого?

– Пани забывает о ПРА. Телевидение сейчас является отличным насосом: и реклама, и PR, и продакт плейсмент… Правда, тут пожиже будет. Недоработали еще. Но наши разработчики двигаются в этом направлении. Пани обращала, наверное, внимание, что на передней панели каждого телевизора имеется красный огонек. Вот через него и должен идти бесконтактный отъем. Но пока случаются сбои в идентификации жидкостей. Ну, вы меня понимаете.

– Рамзик, а можно я спрошу о другом?

– Чего пани желает?

– Послушай, мне, право, неудобно, но все-таки… Скажи, а почему комьюнисты пьют партнера во время секса?

– В этом торжество правды, пани, – важно и со значением сдвинув надбровные дуги, ответил секретарь, – члены комьюнити могут позволить себе искренность в отношениях. К тому же, как я слышал, оргазм усиливается многократно. Любовь, кровь, рука об руку…

– Рамзик, скажи, почему мне досталась самая грязная работа? Я ведь думала, что ночная Москва – это самый гламурный гламур. А оказывается – твердые бытовые отходы, охрана клубов от поджигателей, сдувание с лестниц безумных креативщиков… Получается, муж мой кайфует в ложе, а я с берданкой патрулирую ночные улицы столицы… Где справедливость?

– Не расстраивайтесь, пани! Зато ваше дело – ПРАвое! А что до справедливости, то не советую: сПРАведливость, по законам нашего жанра, – это слив ПРА. Да и вообще, пани должна понимать, что мать – она по хозяйственной части. Если мать станет тусить, то пожалеть можно такое семейство.

Неожиданно объяснения ответственного секретаря были прерваны завывшей сиреной, словно кто-то жалостливый близко к сердцу принял его слова.

– Бежим! – скомандовал Мумия.

– Что это??? – закричала на бегу Маша.

– Гражданская оборона настала… – отозвался Рамзик, ковыляя по коридорам со вспыхивающими то и дело лампами аварийных выходов.

– А что делать-то???

– Каждый должен спасти не менее трехсот килограмм органики. Надо просто выпихивать плоть из огня!

Секретарь вытолкнул Мать на поверхность Москвы, а сам по спецсвязи вышел на Министерство Непредвиденных Случаев.

На сей раз полыхало рядом с метро. Горел киоск, в котором продавали диски. Сухой морозный воздух разносил искры в направлении мобильного оператора, торгующего по соседству связью и гаджетами.

Какая еще гражданская оборона? – думала Мать. Нет давно никакой гражданской обороны! Теперь каждый гражданин обороняется сам, как может.

Вход на станцию метро был задымлен. Мать потянула носом морозный воздух и, сама того не ожидая, втянула весь дым. Закашлялась, из глаз потекли слезы. По ушам ударила пожарная сирена подъехавших специализированных машин. Обесточив ларьки и разогнав публику, снимающую телефонами зрелище, пожарные принялись заливать источник возгорания.

– Охренеть! – вырвалось у Марьи. Она вынула из сумочки зеркальце и взглянула на свое лицо: в ее глазах плескались языки пламени догорающих киосков.

В Юсуповском дворце в Большом Харитоньевском переулке, более известном как Волковы палаты, собрался Совет безопасности. Некогда здесь находилась Огородная слобода, жили торговые люди, бояре, дворяне, священники, а главное – царские огородники, которые выращивали и поставляли свежие овощи к государеву столу. Первое строение в Огородниках было возведено при Иоанне Грозном. Царь, страстно увлекавшийся охотой, приезжал в дремучий лес, простиравшийся от нынешних Сокольников до Красных ворот. Охота часто длилась несколько недель, и по государеву указу для отдыха и ночлега был построен подмосковный охотничий дворец, названный Сокольничим. Место его возведения было выбрано не случайно. Малюта помнил, как Иоанн Грозный, проезжая однажды верхом через сосновый бор, зацепился за ветку собольей шапкой, и та упала в снег. Царь-батюшка лесу не простил. Не привык он обнажать голову перед всякой древесиной. Не на шутку разгневавшись, царь приказал вырубить на этом месте вековые сосны и на широкой поляне вознести каменный дворец. Царь часто гостевал здесь с пирами-гуслярами да певчими из Задонских степей. Дворец был непрост. По государеву приказу прорытый подземный ход от Сокольничего дворца в Кремль соединялся с другими многочисленными подземными дорогами, расходившимися от кремлевского холма в разные стороны к заставам. Царь часто пользовался известным только ему тайным подземным путем и неожиданно появлялся в Кремле или на одной из застав, слушая людскую молву, а затем, никем не узнанный, возвращался восвояси. Параклисиарх доверял этим стенам, как никаким другим. Во все времена это место находилось в собственности комьюнити, и вот теперь здание арендовала у холдинга ЗАО МОСКВА проектная организация «МежрегионНИИпроект». Подразделение было создано с целью выполнения работ в области проектирования: от обследования на ПРА-пригодность и технического состояния зданий и сооружений до проектирования уникальных объектов промышленного, спортивного, жилищного назначения. То есть являлось разработчиком ПРА-напорных комплексов, заказчиком которых выступал холдинг.

Совет безопасности собрался по случаю обсуждения неожиданной напасти. Условия гонок, озвученные этим властвующим шалопаем Уаром, разозлили Параклисиарха. Полыхнуло грозным предупреждением пламя за тонированными стеклами спецочков: мальчишеское лихачество ставило под удар благополучие всего комьюнити. Малюта с трудом взял себя в руки.

– Поскольку в исходе гонок сомневаться не приходится, давайте представим, что нас ждет в случае внеденежного расчета. Ненависть и наезды вместо почивания на лаврах. Органика уже не та, что прежде. Они вам этого унижения не простят. Вы наживете для комьюнити новых врагов!

Молодые кадыки вздымались от нетерпения.

– Это они ищут нового врага. Они его получат. Скучно не будет! – авторитетно заявил Уар.

Малюта обвел тяжелым взглядом аудиторию. Молодняк был настроен по-боевому: жаждал крови, предвкушал нескучное действо и поддерживал царевича.

Фофудьин нервничал, задыхался и потел.

– Господа, одумайтесь! Зачем нам эти траблы?! Неужто спокойная жизнь нынче не в цене?

Мать ночной Москвы, колыхнув юбкой, закинула одну безупречную ногу на другую, отвела плавным жестом пепельные волосы за плечо идеального абриса и произнесла тихо:

– Сражения закаляют мужчин. Пусть идут. Мы будем их ждать.

Получив неожиданную поддержку, молодняк завибрировал от радости.

– Но не любой же ценой, милочка! – не сдержался председатель, допустив неучтивость. – Это все – козлиные восторги непуганой юности.

– Господин Фофудьин, – ответила девушка, – сразу видно, что в вашей жизни не было ярких сражений.

– И я прекрасно себя при этом чувствую! Если бы мы отвечали на все вызовы всех поколений наших современников, от Москвы бы уже камня на камне не осталось, а от комьюнити – зуба на зубе, – потрясал излишками рыхлой плоти Фофудьин.

– Не тряситесь, председатель, дворец рухнет, – поддел его Бобрище, дружок Уара, бывший сокольничий царя Алексея Михайловича.

– Ходы надо просчитывать! Надо просчитывать ходы! – стучал пальцем по лбу и изображал «вилы в горло» Фофудьин.

– Можно подумать, что мы на машинах-бензинах ездим! Мы ж на сверхприроде ездим! Да мы их на любом помеле уделаем! – отстаивал свое право на развлечение молодняк.

– Мы их… мы их!.. Так об том и речь! Полчаса телячьего восторга и по три глотка юшки на брата, а в результате – сонмы новых врагов!

Старая гвардия не сдавалась, пытаясь всеми силами вразумить резвое и беспечное юношество, жаждавшее настоящих зрелищных поединков с дозированной долей риска.

И только Бомелий был абсолютно безмятежен.

Люся звонила и плакала, разрывая Маше сердце. По сложившейся в прошлой Машиной жизни традиции встретились в любимом кафе.

– Телефон ведь взял! Ну почему не звониииит???

– Люсь, если не звонит, значит, он тебе не нужен. Не твой человек, значит! Не смей по нему убиваться!

– Нет, мой! Я прямо чувствую, что мой! Я уже не знаю, куда себя деть! На стенку буквально лезу! Ну почему мне так фатально не везет?! – рыдала Люся. – Веришь, каждый вечер хожу на каток. Стихи какие-то крутятся в голове: все «любовь» да «кровь» рифмуются…

Марья вздрогнула. Этот якобы пошлый образчик поэтического дурновкусия открылся внезапно во всей своей неведомой ей ранее очевидности. Ну конечно же! Там, где плоть, там всегда любовь и кровь. Хоть так, хоть эдак. Марья вспомнила свою брачную ночь, улыбнулась тихо и пожалела вдруг подружку, которой не суждено больше никогда встретить своего Петю. И вообще, Люся виделась ей летящей по совсем другой орбите. А сама Маша… Нет, она двигалась даже не по орбите. Ее уносила некая центробежная сила от знакомого с детства двора, тополей, лавочек на детской площадке… И все это округлялось в отдельную планету, на северном полюсе которой стояла одна-одинешенька замерзающая во льдах Люся.

Маша не могла бросить подругу в момент отчаяния, а как утешить – не знала. Она чувствовала себя виновной в ее драме: отняла у подруги парня и перекроила тем самым ее судьбу. Люся и этот дурачок Петя могли бы пожениться, нарожать маленьких хорошеньких пупсиков и стать замечательной, чистой и вкусной московской плотью. А ведь я могу однажды не удержаться и отпить ее, с ужасом подумала Маша и сглотнула. С этим надо было что-то делать. Срочно! Собственно, вариантов было всего два: пить подругу или приобщить ее доподлинно. Марье предстояло принять решение.

– Пойдем со мной на гонки! Я тебе обещаю зрелище. Только ни о чем меня не спрашивай. Потому что, если узнаешь, обратной дороги не будет.

Нет-нет, это не было спонтанным решением. Маша и раньше-то ничего в жизни никогда не делала импульсивно, а сейчас и подавно. Вспомнив о красотках Бомелия, она решила, что ей не помешает свой, надежный человек, который внесет равновесие в женский баланс комьюнити. А дружок Уара – Бобрище – вполне сможет утешить девушку.

Москвичи – милые люди, только вопрос пробок их испортил. Если бы не пробки, в Москве давно уже был бы положительно решен вопрос ношения огнестрельного оружия. Ах, сколько роскошных, гуманных и коммерчески перспективных проектов по переустройству Москвы и жизни в ней ежечасно рождается в головах москвичей, застрявших в пробках! Да, пробки – это целый пласт московского бытия. Это отдельная жизнь москвича, которую он проводит параллельно той, в которой передвигается по тверди ногами. Когда-нибудь, укачивая на артритных руках правнука, москвич будет рассказывать ему о том, как познакомился с его прабабушкой в пробке на Садовом кольце. Сначала бабушка обаяла его тем, как виртуозно она ругалась, опаздывая из-за этой пробки на свидание с кем-то другим. Потом они целовались, потом у них было все, после чего они и поженились там же, в этой пробке. Жизнь в пробках постепенно упорядочивалась, чему способствовала развившаяся инфраструктура: торговля навынос, услуги парикмахеров и маникюрш, ремонт обуви и страхование, ЗАГСы и продажа путевок в свадебный тур, продажа контрацептивов и оформление сделок.

С тех пор как валидная органика перестала передвигаться по Москве на своих двоих и пересела в автомобили, акционеры холдинга вынуждены были искать прорехи в этой повальной транспортной революции. Собственно, технический прогресс и сам обеспечивал некоторые возможности. Например, технология дозаправки самолетов в воздухе вдохновила технический департамент холдинга на поиски чего-то аналогичного. И даже увела еще дальше. С помощью специальных психотехник, схожих в основе своей с медитацией, наиболее продвинутым членам комьюнити удавалось наводить астральный отсос на цель и буквально на ходу заправляться. Но при наводке в динамике даже самые ловкие часто промахивались, отчего возникла необходимость в статичных накопителях. Как только в автомобили пересел даже нижний уровень московского среднего класса, а проще говоря, тот самый, мифический, «среднестатистический москвич» со своим загадочным «среднемесячным совокупным ресурсом», Бомелий тут же распорядился провести тщательное районирование столицы с целью выявления мест, наиболее подходящих для создания дорожных пробок и парковок. Пробки были менее затратными статичными накопителями потребной чистой органики, несмотря на то что хроническое нерешение городской проблемы пробок стоило комьюнити приличного ежемесячного отката городским властям. Так что обходились пробки комьюнити практически в ту же сумму, что и устройство парковок. Но на свежем воздухе пилось как-то веселее. Экономить получалось только на логистике.

За организацию пробок в Москве отвечали два бывших извозчика, промышлявших в Москве еще со времен Смуты, которых кто-то из членов комьюнити, так и не признавшийся, приобщил доподлинно по неосторожности, а скорее всего – спьяну. Поэтому в Крестной Книге числились они бастардами. Пить извозчиков – пили: размещение в колясках и санях располагало. Но для преднамеренного приобщения они не годились. Слишком шумный был народец, хамоватый, да и не патриотичный ни разу. Если бы поляки не пожадничали в Смутные времена, то извозчики за милую душу подняли бы их пушки на стены Китай-города, да еще и развернули бы их, пожалуй, жерлами к Лубянке, где стоял в тот момент с войском князь Пожарский. Совсем как нынешние таксисты, которым беда – кормилица. Но со временем в извозчичьей среде произошло расслоение: выделилась элита – лихачи, троечники, колясочники, отдельная грузовая категория – ломовики в красных кушаках, остальные звались «ваньками», лошадь имели обыкновенно чуть живую, ни выездом, ни одежей – сплошь рваниной – глаз не радовали. Правда, и седоки у них были непривередливые. «Ваньки» часто бывали биты за чудовищный демпинг, оттого пили горькую без просыху. Лихачи же, несмотря на введенную униформу, рядились в шапки бобровые, кафтан с выпушками из лисьего меха и, для пущего удобства господ пассажиров, навешивали сзади себе на воротник часы, зеркальца и пепельницы. Грелись зимой извозчики преимущественно громкой бранью, за которую их регулярно штрафовали городовые и околоточные. Теперь же один приобщенный доподлинно бывший ломовик на грузовой «Газели» и бывший «ванька» на тщательно реставрируемой из года в год «копейке» руководили молодняком на «лексусах». Ста машин с лихвой хватало на полный затык Садового и Бульварного колец в час пик. К этому времени в самые узкие места съезжались комьюнисты и прицельно, без спешки, под милую сердцу брань водителей в адрес городских и прочих властей ужинали кем бог послал.

Едва улеглись страсти и прошел первый шок, Император, закаленный битвами с виртуальными монстрами, призвал собратьев по оружию на военный совет. Образ растерзанных «Стрижей» – друзей-гонщиков, засевший в его голове, не давал ему есть, спать, думать о чем-то другом.

В ожидании своего предводителя геймеры обсуждали насущные проблемы, старательно обходя тему, ради которой их собрал сегодня Император.

– Читеры бесят не по-детски. Да еще и неугомонные. Им бан – они с другого аккаунта, – жаловался геймер Джумай.

– А меня ганги бесят. Бегают, крысят и качаться не дают. Полдня левел набиваешь на пять процентов, так они по приколу с удара сносят, и качайся заново… – делился невзгодами КиФай.

Император вошел в кафе, стянул перчатки и бросил их на стол.

– Не хочу никого пугать, но все очень серьезно. Это вам не по кнопелям пыцать. Должно существовать против них какое-то оружие. Месть наша должна быть выверенной и разрушительной.

– Ну, оружие-то известно: осиновый кол да серебряная пуля, – откликнулся геймер Люцифер.

– Ага, разрывная. Пальбу устроим. Надо придумать что-то такое, что может убить только их, причем не очень заметное для окружающих. Касаешься вампира – и амбец ему! А на нормальных чтоб не действовало. Или место такое выбрать, где они кучкуются.

Геймерская тусовка включала в себя старых, проверенных боевых товарищей. В клан, кроме Императора, входил врач-реаниматолог, наслаждавшийся большим количеством жизней у персонажей игр и тем, что за некоторое количество игровых денег можно было легко купить баночку здоровья; кандидат исторических наук, проверявший в играх свои бесчисленные гипотезы относительно пользы и вреда завоеваний; два программиста, которые рубились по привычке и ради хорошей компании, системный администратор банка и полковник – мастер игровых дел – дядя Женя, прошедший все горячие точки за последние двадцать пять лет и пытающийся теперь отыграть с другим финалом все свои неудачные боестолкновения.

– Док, – обратился к реаниматологу Император, – чем их можно мочкануть, чтобы насмерть?

– Наверное, можно отравить… я думаю… Ну, к примеру, тот, кого они пьют, окажется с ядом в крови…

– Док, ты гонишь… У кого яд в крови, тот сам уже дохлый. Они же дохлых не пьют!

– Нет, ну некоторое время пациент может быть еще живым. Бывают яды с замедленным сроком действия.

– Ну и с чего ты взял, что они кинутся его пить? И кого медленно травить будем? Не, не катит… И глупо как-то выглядит. Надо, чтоб зрелищно! Мощно! Со спецэффектами!

– Ты на это зрелище билеты продавать собрался? – осведомился Джумай. – И вообще, я на мокруху не подписывался.

– Так они же все равно нежить. Мертвяки.

– Слушай, они к нам не приставали. Это ты их вызвал. Они условия выполнили. А Кузьма сам… Ты разницу между игрой и реалом понимаешь?

– Слушай, если забздел, то вали…

– Ну и свалю.

Джумай допил пиво, затолкал в рюкзак свой лэптоп и неспешно выбрался из закутка. Но в этот момент у столика вдруг образовался, словно из воздуха, длинный и узкий господин с опереточными усами и крупным перстнем-печаткой со звездой.

– Позвольте выразить восхищение вашей храбростью, господа! – обратился к геймерам незнакомец, слегка пришепетывая и присвистывая по причине отсутствия зуба.

Джумай от неожиданности осел на диванчик, с которого только что так решительно поднялся.

– А также вашей находчивостью, – обратился незнакомец к Императору. – Я наблюдал за вами давеча в «Охотном ряду». Отличная работа!

Император вспомнил, чем закончилось для его копчика посещение «Охотного ряда», и покраснел.

– У вас прекрасно развито логическое мышление, молодой человек. Да и отваги вам не занимать! – продолжал удивлять собравшихся незнакомец, рассыпаясь мелким бесом. Императору даже почудилась нотка сарказма в его речах.

– Почтеннейший, у вас до нас есть дело? – осведомился дядя Женя, не любивший долгие прелюдии. – Так излагайте, не егозите.

– Извольте, господа! – согласился пришелец.

Московская жизнь текла обычным предновогодним руслом. Обещал подорожать проезд, из продажи стараниями комьюнити исчезла дешевая водка, в парке Кузьминки-Люблино началась зимняя подкормка птиц и зверей. Экологи парка призывали москвичей не просто развешивать кормушки в лесу, но и взять шефство над этими домиками – приходить к ним постоянно. Тогда можно было рассчитывать, что на следующий год с наступлением холодов пернатые вновь появятся в том же месте. Департамент природопользования и охраны окружающей среды голосом Николая Дроздова увещевал москвичей закупать и приносить в лес кусочки несоленого сала и семена подсолнечника, тыквы, арбуза, гроздья рябины, орехи, сухофрукты. Синоптики стращали москвичей грядущими обильными снегопадами, смертные городские власти – холодным дыханием кризиса, который они решили компенсировать беспримерной благотворительной акцией: сорок чиновников администрации аппарата мэра и правительства города, а также других органов исполнительной власти намеревались добровольно сдать не менее двадцати литров крови. Акция проводилась по инициативе совета молодых специалистов городской администрации. Кто бы сомневался? На то и потребны молодые специалисты, чтобы с них кровь сцеживать в оплату продвижения по карьерной лестнице. Пол-литра молодой клерковой крови обеспечивали его переход из простого референта в старшие.

Но, несмотря на грозные прогнозы, столица безудержно готовилась к длительным развлечениям, основным содержанием которых по-прежнему оставались елки и застолья. Раскинувшиеся по Москве елочные базары дразнили Растопчина несбыточной мечтой – зажигать Кремлевскую елку. От огорчения Главный Риелтор Первопрестольной по сложившейся традиции зажигал под Новый год что попало: рынок «Пирогово», подворье Зачатьевского монастыря, дом старой постройки в Потаповском переулке, склад завода «Калибр» и по мелочи разное, как то: кухни общепита. Но это уже из баловства и для куражу. Главный Риелтор в изобилии насыщал Москву пиротехникой, потому что новогодние гуляния служили отличной маскировкой расчистки поверхности столицы под строительство целесообразных объектов на месте нецелесообразных.

Дел у всех было невпроворот. Уар, видя, как утекает московская плоть в преддверии праздника на Гоа, пытался блокировать рейсы в аэропортах. Параклисиарх снаряжал в Лондон Петрушку, который мог находиться там автономно, потому что пил своего воссоздателя – художника Эдуарда Галкина, считавшего этого ерника и беспредельщика самым мощным образом, одним из тех, на которых, пожалуй, и держится русская культура. При этом художник, случайно или намеренно, опускал в своем пассаже слово «народная». Так что даже «золотой век» вкупе с «серебряным» не могли тягаться с эстетикой народного любимца и затмить яркий петрушечий образ.

В обязанности носатого резидента входила доставка в Лондон пищевого полония и наблюдения за штаб-квартирой лондонских. С этой целью предполагалось развернуть «Русский балаган» и морочить лондонских сакральными московскими паролями:

«Люблю, красавица, твои беленькие ножки, накрашенные глазки и в ушах сережки», «Соберет мне публика червончиков мешок, а пока нет публики – покушаю снежок», «Молодой Петрушка и старый хрен».

Для обозначения высокого статуса резидента балаган украшался рисованными плакатами на тему его судьбоносных встреч с историческими личностями:

«Ура! Петрушка поздравляет Юрия Гагарина – первого космонавта!»,

«Пришел в гости к Петрушке русский поэт Александр Сергеич Пушкин»,

«Петрушка придумал «черный квадрат» и дразнит Малевича»,

«В гостях у Петрушки!

1) Дворник Землицын

2) Поручик Голицын

3) Приятель императрицын

4) Народный артист Вицын и А.И. Солженицын».

У входа в балаган в котле военно-полевой кухни варился борщ и разливался большой поварешкой в пластиковую одноразовую посуду всем желающим.

Фофудьин ждал клиента. Но тот не появлялся и никак не давал о себе знать. Может, Растопчин напутал что-нибудь? Так нет же. По всем приметам выходило, что клиентом был Передельский. Только зачем председателю теперь этот паршивец? Фофудьин ругал себя за то, что в ту же снежную ночь, когда звонок выдернул его из сна, он не бросился домой к Передельскому и не отнял у него архив. Или не выкупил, что по-любому обошлось бы комьюнити значительно дешевле. Архив стоил бы комьюнити только денег, а не жизни. Хотя бросаться в снежную ночь было председателю не свойственно. А если посмотреть со всей беспристрастностью, то и вовсе нонсенсом, поскольку относился он к себе бережно и даже трепетно.

Председатель не зря слыл в своей среде отчаянным лириком. Как фонд, он все пропускал через себя. С утра, к примеру, не выходил из его головы вчерашний бомж, встреченный в переходе, с картонной табличкой на груди: «Подайте регионам, суки!» А теперь на гигантском светодиодном экране напротив окна его кабинета транслировали в режиме телемоста митинги с немосковских площадей. Региональная нечистая публика была одержима идеей, что Москва их обирает и на эти их кровные купается в шампанском с клубникой из южных провинций Франции и закусывает бриллиантовой икрой белуги-альбиноса. Впрочем, об этом сорте икры в провинции и слыхом не слыхивали.

– Москва высосала все до последней копейки, до последней капли крови! – надрывался мужик в овчинном полушубке, размахивая флагом Ульяновска.

– Да кто вас сосать рискнет, люмпены немытые?! – возмутился Фофудьин, едва не подавившись круассаном. – Москва вас как дотировала, так и дотирует, иждивенцы! А с тех пор как кончился ваш бренд-кормилец «Ленин», вы так и не придумали нового источника поступлений в городской бюджет. Хоть бы забрали его уже из Мавзолея к себе обратно, а то ведь в Москве скурят его скоро. И давайте доставайте уже из болота ампиратора Сашку-реформатора и водружайте обратно на постамент. Что там у вас сейчас на этом постаменте? Небось кукиш чугунный?

Председателя возмущала абсурдность обвинений, брошенных в лицо, которое он и почитал лицом Москвы, остро и глубоко переживая их несправедливость за завтраком. После обеда подобные заявления воспринимались бы председателем менее болезненно. Тем более что уже давно в Минздраве вышел внутренний циркуляр, категорическим образом запрещавший членам комьюнити пить люмпенов и бомжей: участились случаи отравления среди прозелитов.

Телемост растянулся на целый день. У председателя уже сосало под ложечкой, но повар Шарль не подвел: обед был доставлен вовремя.

– Это правда: регионы Москву не любят, – пояснял корреспондент с заснеженной площади перед зданием муниципалитета.

– Что, не подвезли, видать, в регионы таджиков? А самим метлой помахать да лопатой снег расчистить – не царское дело? Западло собственноручно корячиться, господа регионеры? – злорадствовал Фофудьин.

– Да и большинство москвичей тоже Москву не любят и не знают. Ведь если жить и работать где-нибудь в Бибирево, – собкор высморкался, – то это как бы уже и не Москва, а среднестатистический урбан-треш. – Бросив сопливую салфетку под ноги, журналист поднес микрофон тетке в платке поверх шапки.

– Правильно говоришь, солдатик! У меня родичи в Бибирево. В Москву месяцами не ездиют! Передаю привет Клаве, мужу ее Петровичу и Кольке! – Тетка замахала рукавицей перед носом корреспондента.

– Какой он тебе солдатик?! Ты что несешь, дебелая? Да этот пуздрик сморкатый портянок отродясь не нюхивал! – возмутился председатель, близко к сердцу принимая происходящее на экране.

Советского образца интеллигент с дерматиновой папкой на защелке ввернул давно выношенное:

– Да если нынешним москвичам предложить дойти пешком от храма Христа Спасителя до Кремля, то они даже не будут знать, в какую сторону стоять лицом.

– Ну, это вы, батенька, загну-у-ули… Это ж смотря кого попросить… – комментировал грубые наезды регионалов Фофудьин. – А с другой стороны, – председатель аккуратно намазывал ложечкой клубничный джем на горячий пончик, – каждому это знать и не обязательно. Главное, чтобы они знали дорогу от дома до работы. И что такое, в сущности, москвичи? – вопрошал Фофудьин, найдя свободные уши на бритой голове своего французского повара, который ни бельмеса не понимал по-русски, что автоматически исключало возражения. – И кому они вообще нужны? Кому-то нужен электорат, кому-то – ресурсы органики, всем нужен персонал, обслуживающий ПРА. А москвичи – нихт! Господа, кому нужны москвичи? Они и себе-то не очень нужны. И вообще, нет уже никаких москвичей. Кончились. Да и регионов никаких нет. Есть, Карлуша, одна большая богадельня с коротким сроком пребывания в оной без всякой возможности для выздоровления и реабилитации. А они его, этот свой срок, вишь, на митинги транжирят.

– Какой срок? Какая богадельня? – вдруг растерялся корреспондент на экране и, покрутив головой по сторонам, потрогал наушник.

Фофудьин посмотрел на часы: рабочее время истекло, и стало ясно, что клиент сегодня до Фонда уже не доберется.

Рано или поздно голод должен был выгнать Передельского на поиски настоящей еды. С наступлением темноты он покупал в крохотном круглосуточном полуподвальном гастрономчике по-соседству привычные продукты, поедал их, но в конце концов с удивлением обнаружил, что голода они не утоляют. Ни колбаса, ни булки, ни кефир. И тогда он вдруг понял, чего на самом деле хочет. И даже жаждет. Он наконец осознал, что сделала с ним девушка – хозяйка квартиры и о чем говорил ему странный гость, посетивший его в Голиковском переулке. И это понимание шарахнуло его как обухом промеж глаз.

Дождавшись ночи, Передельский побрел по окрестным дворам в надежде встретить одиноко идущую еду. Но замоскворецкие дворы либо пустовали, либо еду сопровождали собаки. Журналист доплелся по Большой Ордынке до площади Серпуховской заставы и спустился в длиннющий, кривой, как турецкий ятаган, подземный переход. Как назло, переход тоже был пуст. Передельский, дрожа от озноба и обливаясь холодным потом одновременно, выбрался на поверхность и побрел по Большой Серпуховской, слабея с каждым шагом. Но у забора больницы им. Вишневского он увидел искомое: на скамейке троллейбусной остановки лежал бомж с забинтованными конечностями, которого, очевидно, после перевязки выставили из хирургического отделения. Возможно, ноги бомжа были отморожены, развилась гангрена. Но кого это волнует при отсутствии страховки у пациента? Передельский сглотнул и посмотрел по сторонам. На спящую Серпуховку опускался медленный, искрящийся при свете фонарей снег. Но никаких новогодних мыслей он в голове Передельского больше не рождал. Дрожа от брезгливости и нетерпения, Передельский освободил от вонючих тряпок шею бомжа и, зажмурившись, укусил его за ухом в пульсирующую плоть.

– Вот и оскоромился, – резюмировал Черный Дедлайн, вытирая рот рукавом грязной куртки. Но в следующий момент его скрючило от боли во всем теле, он схватился руками за ледяную металлическую урну, стоявшую в ногах у бомжа, и сполз на свежий снег.

Утром из приемного отделения Вишневки хмурые, небритые медбратья вывезли в направлении морга две каталки с телами, покрытыми простынями. Из-под одной простыни свисали грязные бинты. В лаборатории патологоанатом, получив результаты анализов у лаборанта, писал заключение, проговаривая его вслух:

«Смерть наступила в результате отравления кровью донора… э-э-э… принудительного донора… э-э-э…не совместимой с кровью… э-э-э… добровольного реципиента в результате употребления донором дихлорэтана…»

Патологоанатом снял очки с сильными диоптриями, вытер марлевой салфеткой лицо и сказал вслух:

– Бред какой-то…

Взял свежий бланк и переписал: «Смерть наступила в результате отравления суррогатами алкоголя, содержащими компоненты дихлорэтана».

Геймеры всю ночь обсуждали невероятное, но такое своевременное и умопомрачительно щедрое предложение незнакомца. Пока вкрадчиво журчал его голос, все казалось простым и логичным. А главное, вполне выполнимым. Да, им придется стрелять, но трупов, как заверил их странный тип, не будет. Что-то такое с ними произойдет: то ли они испарятся с восходом солнца, то ли случится еще какая-то байда, но по-любому париться с этой проблемой геймерам не придется. Усатый тепло распрощался с ними, приобняв каждого и похлопав на прощанье по плечу. В итоге им светило настоящее приключение. Правда, пока непонятно было: это их вдохновляло или пугало. Во всяком случае, каждый воин этого игрового клана, за исключением, пожалуй, дяди Жени, вдруг почувствовал, где у него находятся те самые поджилки. Разбудив задремавшего бармена, они заказали неразбавленный «Балантайн» безо льда, чтобы, утвердившись в правильности избранного пути, обмыть свое решение истинно мужским напитком, а заодно и унять предательскую дрожь.

С рассветом сквозь блистательно набросанное рукою усатого мастера грандиозное батальное полотно скорой виктории стала проступать грубая сермяжная ткань холста. В реальной жизни клана с применением оружия в полевых условиях имели дело только дядя Женя и реаниматолог. Да и то с не столь экстравагантным. Конечно, владение любым оружием – это вопрос тренировки. Но перед геймерами стояла еще одна задача, в решении которой незнакомец не мог им помочь: боеприпасами они должны были обеспечить себя сами. И теперь ближайший выходной следовало посвятить поискам в подмосковных заснеженных лесах осины, нарубить веток и настрогать из них стрел. Вооружение же геймеров арбалетами брал на себя узкий господин с перстнем. Джумаю и КиФаю было поручено выяснить, как выглядит осина. Правда, поле брани показалось им совсем уж невероятным – в самом центре Москвы, в уважаемом публичном месте…

В субботу электричка уносила Императора и его «однополчан» в Подмосковье. Оторваться от компьютеров – задача и сама по себе не простая, а уж физический напряг в экстремальных условиях вообще был невиданным героизмом. За ночь выпала недельная норма осадков, и теперь стоявшие между колен лыжи навевали на геймеров мысли самые мрачные: от многокилометрового утомительного марш-броска по дремучей чащобе до различного рода травм.

– Если кто заблудится, то не аукайте, – строго предупредил Император.

– Это еще почему? – удивились геймеры.

– Медведя разбудите, – авторитетно пояснил Император.

Но проблема пришла, откуда не ждали: в стоявших голыми и заснеженными деревьях оказалось совершенно невозможным опознать осину. Джумай теребил бесполезный лист бумаги – распечатку из Википедии, содержащую биологическое описание, рисунок листа, регионы произрастания, лечебные свойства и прочие способы применения осины, самым распространенным из которых была виселица. И все это, вместе взятое, никак не способствовало успеху в поисках.

– А вы заметили, как он побледнел, произнося слово «осина»? – спросил вдруг историк, вспомнив разговор с усатым. – С чего бы это?

– Может, он и сам – вампир? Хотя зачем тогда?..

– Зачем-зачем… вся история есть нескончаемый процесс борьбы за власть. Видать, и у вампиров тоже, – авторитетно заявил историк. – Что-то назревает в вампирском королевстве. Обратите внимание: первым велено уложить того гонщика. Интересно, кто он у них в табели о рангах?

Вопрос остался без ответа, да и волновали сейчас геймеров совсем другие проблемы. Двигались ходко, дыхание сбивалось, в ушах стучало так громко, что они не сразу услышали треск веток, а когда услышали, то и картинка подоспела удивительная для городского жителя: тропу, по которой они двигались, бодрой рысцой пересекал лось. И ничего страшного в этой картинке не было бы, а только одна красота, если б не волки, бежавшие следом за лосем. Одного лося для впечатлений геймерам было более чем достаточно, а волки – это было уже лишним. И, несмотря на то что геймеров было чуть больше, чем волков, такая арифметика их не утешила. Дядя Женя сунул руку во внутренний карман куртки, клан «Жезл Войны» замер и даже чуть присел. Но картинка исчезла так же быстро, как и появилась. Каждый отгонял от себя мысли о незавидной лосиной судьбе. Лес жил по своим законам, которые не могли переписать никакие выборные законодательные органы. И не было в этих законах ни демократии, ни лукавства придуманной справедливости. А была одна только суровая борьба за существование. И никакой высшей цели в виде светлого будущего, всеобщей любви и благоденствия. Лес жил настоящим.

– Выпить кто-нибудь взял? Холодно же…

Действительно, в наставшей тишине было слышно, как стучат зубы у Люцифера.

Доктор вынул из внутреннего кармана куртки плоскую флягу.

– Не рекомендуется вообще-то спиртным на морозе греться. У меня еще чай в термосе есть.

Геймеры умом понимали, что чай лучше, но хотелось еще и сбить мандраж. Когда содержимое фляги и термоса уже подходило к концу, а ноги почти перестали слушаться, потянуло дымком. Дымком и навозом. Лес огласился хриплым собачьим лаем. А вскоре показалось и хозяйство лесничего, а потом и сам лесничий с двустволкой наперевес.

– Не стреляйте, дяденька! Мы не браконьеры! – закричал Император, уставший от лесных впечатлений.

– Мы безоружные! Гуляем просто! – крикнул дядя Женя, никогда не выходивший из дома без трофейного, еще с Чечни, «глока».

– А лесничих упразднили! – встрял Джумай.

– Нельзя ли у вас, уважаемый, чуть передохнуть? – миролюбиво поинтересовался доктор.

Лесничий, опустив двустволку, отогнал собаку, неспешно открыл ворота и молча зашагал к дому. Вслед за ним потянулись лыжники. Слышно было, как хрюкают где-то в сараюшке кабанчики. В доме пахло едой.

– Хочу сразу предупредить: я – частное лицо. Живу я тут. У меня не ресторан и не база отдыха.

– А мы и не с пустыми руками, – ответил дядя Женя и достал из рюкзака бутылку водки.

– Лучше бы хлеба принесли, – проворчал лесничий, раскладывая ложки и ставя на широкий струганый стол дымящееся варево в закопченном чугунке, извлеченном ухватом из печи. С тарелками хозяин явно не заморачивался, и теперь геймерам предстояло черпать из общего котелка и нести через весь стол ложку ко рту, подставив под нее другую руку горстью. Оказалось, что это еще сложнее, чем есть палочками.

– Да кто ж знал? – пожал плечами доктор. – В следующий раз с хлебом придем.

– Так за чем «гуляли»? – поинтересовался лесничий, поглядывая пытливо на разморенных теплом и едой незваных гостей.

– Осину искали. Только без листвы не узнать, – пожаловался КиФай.

– А на кой вам осина?

– Нам бы осиновых веток – палочек для суши настругать. Бизнес такой затеяли – продавать палочки в «сушильни». Едят ими, палочками этими, – нашелся Император.

Лесничий поглаживал лохматого пса – кавказскую овчарку, порыкивающую на гостей, от которых исходил такой чужой, непонятный дух.

– Зачем же дерево портить? Нельзя сейчас ветки рубить.

– Надо нам очень. Что же делать?

Лесничий поглядывал на пришельцев сквозь седые космы давно не стриженных волос.

– Ладно, выручу. Дам несколько чурок – у меня в поленнице есть. Из них и настругаете.

Лесничий принес мешок с чурками и, пока гости пили чай с травками, уселся смотреть телевизор, который, должно быть, один только и составлял ему привычную компанию.

– По всему видать, конец света близится, – высказался он, оторвавшись от экрана телевизора.

– По чему – по всему? – поинтересовался доктор. – Что-то с лесом не так?

– С лесом-то как раз все в порядке. С людьми что-то не так. Одержимы безнравственными влечениями, крайней жадностью и ложными учениями. А это – наипервейший признак приближающегося конца.

– Да вы телевизор поменьше смотрите, вот и не будет зрителей у адептов безнравственных влечений и учеников у гуру ложных учений, – посоветовал доктор.

– А крайняя жадность как же? Как с ней бороться? – волновался лесничий.

– Суицидом разве что… – пожал плечами доктор.

Расплатившись с лесничим, геймеры возвращались последней электричкой в город из чистого тихого зимнего леса, остро различая каждый городской запах: запах курева, тянущийся из тамбура, запах самого тамбура, отдельный, кислый, запах вокзала, чужих чемоданов, туалета, дешевой парфюмерии, бензиновых паров…

Перед тем как распрощаться, доктор сказал:

– У меня в отделении лежит директор ПТУ, в котором на краснодеревщиков учат. У него там все станки имеются.

Геймеры повеселели. Никому из них не улыбалось вытачивать ножичком стрелы, а дядя Женя, посмотрев на деревяшки, всерьез подумывал об отливке серебряных пуль из ложек для своего «глока». Сгрузив доктору добытые чурки, геймеры разъехались по домам.

Люся сидела в кабинете Матери ночной Москвы и таращилась на нее во все глаза. Она не понимала, куда попала, но кабинет ее сразил. И не только кабинет, но и место, в котором он находился. Но настоящий шок она испытала, когда увидела, как сгибается в пояс перед подругой каждый встретившийся им на пути в этот самый кабинет.

– Маш, ты кто-о-о??? – пролепетала подруга.

Напрасно Марья надеялась, что гонки приоткроют Люсе щелочку, через которую она узрит этот необъяснимый мир. Люся всегда страдала верхоглядством и имела уникальную способность воспринимать видимую картинку один к одному. А теперь Марье предстояло найти правильные слова. Она смотрела подруге в глаза, затрудняясь начать непростой разговор.

– Ты помнишь гонки? – спросила она Люсю.

– Ну, еще бы! Целовались так нежно на финише, аж в обморок падали… – воскликнула подруга. – Так это все геи?.. – прошептала они потрясенно. – А ты у них кто? Менеджер проекта?

– Нет, Люся, это не геи, – нахмурилась Мать.

– А что у тебя с глазами? Они ж вроде серые были? А теперь бирюзовые… – изумлялась Люся.

– Краситель вколола! – съязвила Мать.

– Да ты что!!! Отвал башки! А больно?

– Люся, да линзы это, – устало отмахнулась от восторгов подруги Марья.

Подруга начинала раздражать Мать своей бестолковостью и неумением смотреть на вещи широко. И тут посетила Машину голову одна продуктивная мысль: зачем брать на себя решение такого деликатного вопроса, если можно довериться судьбе?

– Люся, ты же маркетолог, правильно?

– Ну да, типа того…

– Послушай, у нас в холдинге есть секция маркетологов. Возглавляет ее приятный… мм… молодой человек. Ему всегда нужда свежая… э-э-э… свежий взгляд на тактику и стратегию нашего холдинга. Нам нужен менеджер по продажам участий в отдел конференций. Это такая прикольная фишка. Очень жирные мероприятия. Наваристые.

– А делать что нужно?

– Ну, звонить по телефону и завлекать приятным голосом и грамотной речью финансовых директоров на конференции по успешному замутнению бабла. Например, ближайшее мероприятие – Форум финансовых директоров ритейла, следующее – для финансовых директоров: «Новые вызовы и практические решения». Короче, всякий там контроллинг, распиллинг… Неважно.

– И все?

– Еще тебе придется формировать и пополнять клиентскую базу, контролировать оплату счетов. Хочешь у нас работать?

– Ну, наверное, хочу, только у меня на моей теперешней работе бонусы всякие накопились. Да и отгулы…

– Люсь, твоя зарплата здесь будет в десять раз больше теперешней. А вопрос с отгулами мы как-нибудь уладим. Иди, пиши заявление.

– А у вас точно есть вакансия? – на всякий случай переспросила Люся.

– Иди, иди, не сомневайся! – засмеялась Мать, почувствовав огромное облегчение.

Проводив подругу, Марья подошла к окну и засмотрелась на заснеженную Пречистенскую набережную. Что мы можем знать о нашем Предназначении? – думала она.

Вызвав Параклисиарха, Марья спросила его без долгих витиеватых заходов:

– Что там с ней?

Малюта раскрыл «Молескин» на заложенной уже странице:

– «…29 сентября 1901 года на набережной храма Христа Спасителя близ «Иордани» прохожими найдены были воткнутый в землю на берегу Москвы-реки дамский зонтик, возле которого валялись драповые ботинки, дамские чулки, шерстяная фуфайка и другие принадлежности дамского туалета, при коих обнаружено неотправленное письмо следующего содержания:

Я ошиблась в фамилии того лица, которое путем публикации («Ищу конторщицу») сзывает к себе женщин, имея самые грязные намерения. Он не Гулев, а Михаил Сергеевич Гугель».

– Мы и тогда были знакомы? Или разминулись? – спросила Марья.

– Были знакомы. Но пути разошлись. Разный потенциал был.

– Ладно, отправлю к маркетологам. Бобрище не обидит.

Пусть судьбу Люси решит сокольничий, подумала Мать и занялась текущими делами.

Некогда низменность напротив Кремлевских стен представляла собой заболоченный луг, вполне подходящий для земледелия. Здесь благоухали монастырские сады, отсюда же, с огородов, доставлялись на великокняжеский стол репа и морковь, выращивались для засолки на зиму огурцы и капуста, сама собой зрела клюква. Постепенно эту местность облюбовали для своих надобностей посадские: здесь возник рынок и устраивались народные гульбища. Сюда перетекли и нехитрые московские развлечения, вроде кулачных боев. Ходили «стенка на стенку» фабричные: в основном почему-то враждовавшие между собой суконщики Носовых и платочники Гучковых, к которым присоединялись еще и вспомогательные отряды других фабрик. Всего по четыре-пять тысяч бойцов набиралось. Несмотря на уставы кулачных боев, кулаки простонародья, дополненные иногда свинчаткой, что по тем временам считалось делом неправедным, вышибали из носов брызги кровищи. Вот за этим и ходили на бои молодые члены комьюнити, предводительствуемые сокольничим, на Болотную площадь, густо засеянную с той поры выбитыми зубами.

Во все времена торжища становились и местом публичных казней. На Болотной площади казнили преимущественно врагов трона. Поэтому люто ненавидел это место Элизий Бомелий. Вскоре площадь сия приобрела характер лабазной: зимой, когда мороз схватывал болотистую почву, появлялись каменные и деревянные лавки и лабазы купцов, в которых торговали пшеницей, овсом, крупой. Такой она и осталась бы, кабы не проклятие, насланное придворным колдуном Иоанна IV Грозного – Элизием Бомелием во время его казни. Проклял в тот момент колдун добрых молодцев да красных девиц, охочих до зрелищ. Проклятие его воплотилось спустя несколько веков в шемякинской скульптурной композиции «Дети – жертвы пороков взрослых», окончательно закодировавшей Болотную площадь, сделав ее местом сбора неформалов. Фаерщиков сменяли футбольные фанаты, девилстики в руках менялись на бейсбольные биты, за пьяными криками следовали заказные политические декларации, притягивающие резиновые дубинки. Сквер издавна считался местом рискованного промысла: здесь легко можно было нарваться на нечистую, анвалидную органику, подхватить любую инфекцию. Но риск искупался доступностью корма, и это обстоятельство неудержимо влекло молодых членов комьюнити. Таким образом, компания Бобрище, пристрастившаяся к Болотной площади, сильно рисковала, можно сказать, играла в русскую рулетку.

Но задолго до фаерщиков и бит, однажды воскресным днем в Кадашевском переулке, во дворе Европейских бань Кузнецова, где уже около двух лет безуспешно производились работы по устройству для нужд бань артезианского колодца, вдруг из буровой скважины со страшной силой забил фонтан. Струя поднималась выше десяти сажень. В несколько минут были затоплены двор и подвальные помещения. Силу фонтана определили в десять тысяч ведер в час. Тогда по распоряжению Растопчина застройка Болотной площади была прекращена, и это место стало использоваться в качестве предохранительного клапана, служившего для стравливания избыточного давления ПРА, мощным потоком всасываемой располагающимися поблизости учреждениями: банками, гостиницами… Избыточное давление выходило через фонтан. По фонтанам вообще легко можно вычислить уровень поступающей ПРА. Каждый фонтан на самом деле представляет собой предохранительный клапан. Их можно увидеть в непосредственной близости от сепаратора или насоса, например в ГУМе или «Охотном ряду». Или, скажем, фонтаны Всероссийского выставочного центра, а также фонтан «Похищение Европы» у Киевского вокзала. ГИБДД тоже вынуждено было озаботиться устройством предохранительных клапанов в виде целого комплекса фонтанов «Третье транспортное кольцо»: два фонтана-каскада «Северный» и «Южный» стравливают давление ПРА на Кутузовской транспортной развязке над первым построенным в Москве автомобильным тоннелем глубокого залегания.

Секцию маркетологов по спортивному отъему ПРА возглавлял Бобрище. Базировались маркетологи в бывшей усадьбе графа Разумовского, точнее, в том, что от усадьбы осталось. Комьюнити уже давно привело бы ее в надлежащее состояние, но им мешал Спорткомитет, свивший там свое гнездо. Иногда казалось, что если бы Спорткомитет потрудился или хотя бы просто вложился в реставрацию усадьбы, а не сидел посреди ветхих руин, то и спорт в стране непременно бы воспрял.

Маркетинговые исследования сокольничья охотничье-спортивная группа значительно усовершенствовала. В их практике лидировал устный опрос в форме интервью: личный диалог с респондентом. Устные опросы граждан, которым надлежало быть потребителями, маркетологи проводили вечерней порой, отлавливая респондентов в сумерках. Отоварив респондента коленом в печень, прижимали нерадивого потребителя к стене и интересовались, чего ему не хватает в этой жизни для полного счастья, после чего вручали ему каталог товаров.

С утра сокольничий вводил присланную Матерью девушку в курс дела:

– Маркетинг, барышня, был изобретением московских еще с тех незапамятных времен, когда нам удалось первый раз продать лондонским пеньку для флота. Пенька, как известно, добывалась путем долгого, до двух лет, отмачивания конопляной массы в проточной воде. Но лондонские уже тогда жестко сидели на плане, поэтому коноплю они не отмачивали – им такое даже в голову не приходило, – а высушивали и скуривали. Тогда мы и показали, что такое «активные продажи», пригрозив, что будем продавать пеньку только Непобедимой армаде.

Люся, затянутая в правильный офисный костюмчик, подобающий случаю, с недоверием поглядывала на своего нового начальника, расхаживающего перед ней в волчьей дохе поверх спортивного костюма, украшенного массивной золотой цепью с подвеской в виде звезды. Ей казалось, что он сам, накурившись конопли, морочит ей теперь мозги. Какие такие «московские»? Какие «лондонские»?

– …И пирамиду потребностей наше комьюнити построило. А Маслоу – он только опубликовал. Потому что это была секретная разработка, а Маслоу, введя в заблуждение нашу службу безопасности своей буквой «М», стыбрил итоговый документ и тупо насасывался на публикациях. Тогда мы внедрили бизнес-тренинги активных продаж как инструментарий добычи ПРА.

– И что это за технология продаж такая таинственная? – вежливо полюбопытствовала Люся.

– Да все очень просто, это обслуживание, барышня, – любимое заклинание наших тренеров. Только клиент или покупатель при этом думает, что обслуживают его, а на самом деле – происходит обслуживание ПРА. И продавец, сам того не подозревая, также является донором. Все бизнес-тренеры – наши люди, барышня. Мы изобрели капканы в виде вербальных маркеров. Лондонские ответили нам НЛП, но оно как было кривым, так и осталось. Начиная с гербалайфа. Но сейчас в Москве развелось полным-полно доморощенных коучеров, которые… э-э-э… любят в мозг московскую плоть. Портят, короче, плоть и отравляют нам бизнес-поляну. Оттого на поляне недород. Надо исправлять.

Люсе нравилось это нежное старорежимное обращение – «барышня». Нравился и сам главный маркетолог, производивший впечатление вполне лояльного начальника, в отличие от того задерганного истеричного манагера, под началом которого ей приходилось работать прежде. Тот требовал от Люси какого-то непонятного креатива, не объясняя толком, что же это за зверь такой. Правда, рабочее место показалось Люсе уж очень странным – развалины графской усадьбы были покрыты не только пылью времен. Благородные руины оказались сильно загаженными. Пирамида Маслоу, НЛП, гербалайф – все это было ей знакомо, и деятельность на новом поприще не сулила особых трудностей. Но кое-что осталось за гранью ее профессиональных знаний.

– А что такое «ПРА»? – поинтересовалась Люся.

Ее вопрос произвел неожиданный эффект. Начальник как-то вдруг заметался, захлопал себя по карманам, выхватил телефон и выскочил с ним вон.

На крыльце, поеживаясь от холода, он набрал номер Матери:

– …Э-э-э… она – кто? Она наша?

– Нет. Она… – Марья запнулась, – она моя подруга.

– Ну, вы даете, Мамо!.. Я ж перед ней колюсь по самые помидоры…

– Бобрище, милый, я не знаю, что с ней делать… Как ты сам думаешь? Она мне нужна.

– Я весь в удивлении… Чего тут думать, Мамо? Возьмите к себе секретаршей, будете пить ее сами, не возьмете – буду пить я. Она мне нравится. – Бобрище сглотнул.

– Я не могу пить свою подругу.

– Да неужели, Мамо? Отчего же? – искренне изумился Бобрище.

– Ну, не комильфо как-то…

– Это поначалу не комильфо, а потом так подсаживаются на подруг… А кто рефлексирует, того самого пьют все кому не лень.

– И то верно. Ну, раз других вариантов нет, тогда давай сначала ты. Чтоб по любви и красиво. Если говоришь, что нравится. А то девочка уже настрадалась. Потом я ее к себе заберу. Раз уж такая у нее судьба.

Некоторое время сокольничий обретался возле Птичьего рынка. Но с тех пор как Птичка была выдворена под предлогом борьбы с антисанитарией на рынок «Садовод», открытый немногим ранее на четырнадцатом километре МКАД на развалинах бывшего цековского, роскошного и абсолютно убыточного совхоза «Белая Дача», Бобрище потерял к нему интерес. И теперь вернулся в Сокольники, откуда и началась его карьера.

Переезд его никак не обременил, поскольку единственной важной и ценной вещью, с которой никогда не расставался Бобрище, было чучело знаменитого сокола Ширяя – любимца царя Алексея Михайловича. Сокольничий лично видел, как однажды Ширяй, бросившись на свою жертву, не рассчитал траектории и сам разбился насмерть о землю. Долго печалился царь-батюшка, а затем повелел назвать в Сокольниках поле Ширяевым, а улицы и проезды – Ширяевскими.

После смерти Алексея Михайловича хотя и сохранилась еще некоторое время при царском дворе соколиная охота, но мало-помалу она приходила в упадок. Хилым правителям, царю Федору и немощному Иоанну Алексеевичу, не по плечу оказалась эта забава, а Петру Первому было не до соколов: ему солдат обучать по тем неспокойным временам пристало. Зато у цариц Анны Иоанновны и Елизаветы Петровны охота была в чести, и уже в XVIII веке в районе слободки сокольников находилась слобода царских егерей, которые помогали царствующим особам в ружейной охоте, да и в женской слабости. Царственных особ завсегда тянуло к пропахшим потом, лошадьми и кровью брутальным особям мужеского полу. Так что и сокольничему монаршей милости перепало от царственных прелестниц.

Но характер и назначение Сокольников в начале века двадцатого стали меняться радикальным образом, который никак не устраивал сокольничего. Москвичи желали гулять. Московское общество народных развлечений озаботилось программой народных гуляний и окончательно составило их репертуар в Сокольниках. Гуляния планировалось проводить по воскресеньям, вторникам, четвергам и праздничным дням. Содержанием гуляний назначались вокальные, инструментальные, сольные, хоровые и оркестровые номера, танцы для публики, чтение и декламация литературных произведений и драматические представления на открытой сцене. Сокольничий был, конечно, не против употребления чистой публики на свежем воздухе, но где же азарт охоты? Где засады, погони по белой тропе и звериный дух честной схватки?

Квартировал теперь Бобрище на берегу Егерского пруда. Маркетинговая деятельность была ему не в радость, и он давно мечтал спихнуть хлопотное дело на кого-нибудь. Но подходящей кандидатуры в комьюнити никак не находилось.

Сюда и привез он Люсю на следующий день после введения ее в курс дела. Барышня была ему как раз впору: ростом вровень, характером весела, не занудна, ртом красна, лицом бела, глазами зелена. И, как оказалось, еще и не белоручка: оглядев Бобрищеву берлогу, принялась наводить порядок. Дружеские попойки перед охотой и после нее оставили многочисленные следы в интерьере. Одно время Бобрище пытался заменить охоту спортом. Тому способствовали вновь возникшие развлечения Сокольнического парка: в старых Сокольниках открылся клуб спорта, имеющий свой футбольный стадион. Но игра недолго занимала сокольничего по причине условности результата и самих поединков. Развернутые же в парке аттракционы: «Силомер-молот», «Мертвая петля», «Скользящий полет», «Иммельман», несмотря на интригующие названия, и вовсе скоро прискучили. Здесь не пахло охотой.

Холостяцкий быт начальника разжалобил Люсю. Прислугу он не держал – не по чину было, а собственноручно заниматься обустройством Бобрище считал излишним. Хоромы впечатлили девушку своими размерами и перспективами, но разочаровали внутренним убранством. Она хорошо помнила рассказы Маши об эстетских предпочтениях ее возлюбленного, поэтому ожидала увидеть нечто подобное. Но сама личность начальника – обаятельного и простецкого, как ей показалось, парня – полностью искупала временные трудности быта и сулила Люсе нескучный и яркий роман. Возможно даже – со счастливым браком в финале. И девушка твердо решила показать все, на что она способна в быту. Собрав валяющиеся там и сям тряпки, Люся спросила, где у него стиральная машина. Ответ ее сильно озадачил. Оказалось, что Бобрище несвежую одежду попросту выбрасывал.

– Ой, а я не могу себе этого позволить, – заметила девушка.

– Почему? – искренне удивился Бобрище.

– Она тогда скоро закончится, – отвечала Люся.

– Новую можно купить.

– Ну, у меня есть любимые вещи… – Люся попыталась уйти от разговора о собственном достатке, более походящем на недостаток.

– Для любимых вещей есть химчистки. Вот завтра пойдем и накупим тебе одежды впрок, – постановил начальник.

– В Третьяковском проезде? – простодушно спросила девушка.

– Мм?.. – подивился ее запросам Бобрище. – Нет, в ГУМе. Там всего много.

Весь этот новый вихрь, закрутивший Люсю, унес ее далеко от улицы Дубининской, от прежних дум и переживаний. Петя улетучился из ее памяти, словно его там и не было никогда. То есть не то чтоб она забыла о его существовании, а только Петин образ как-то померк, перестал ее тревожить и занял в Люсиных думах, которых и было-то не так чтобы много, подобающее место: место вестника или, точнее, предвестника грядущего счастья. Петя как бы осветил путь к Люсиному порогу, и счастье наконец-то увидело нужное направление.

Сладив клиентке стайл-хаер в модном тренде, куафер с гордостью передал ее кавалеру. Люся не понимала, как она могла жить без этого раньше. Раньше мальчики, сделав по-быстрому свои нехитрые мальчишечьи дела, спешили ретироваться, не сильно затрудняя себя извиняющим предлогом. Никто и никогда не посвящал ей свое время, не старался для нее, не пытался угодить, но не для собственной последующей выгоды, а чтобы ее, Люсю, порадовать. Это внимание трогало ее до счастливых слез, которые и изливала она время от времени в грубый шерстяной свитер на широкой сокольничьей груди. К вечеру собственное отражение в зеркалах сильно повысило самооценку девушки. Усилия всех, кто принимал сегодня участие в перемене ее облика, не пропали даром. Этот радостный день обновления завершился на катке.

– Маша! Ты не представляешь! Он сделал мне… ТОДЕС!!! – кричала в трубку счастливая Люся.

– Э-э-э… что он тебе сделал? – напряглась Мать.

– Тодес! Я так мечтала!..

– Что за извращения? Люсь, ты где? – осторожно спросила Марья.

– Да на катке же! У ГУМа.

– Мм… ГУМ – это хорошо. Мы там новогодний корпоратив проводить будем. У тебя наряд уже есть?

– Да! Боб мне накупил шмотья! Уй, какие платья! Только холодно еще в них будет. А еще брюки, блузки, кардиганчики, свитерочки, джемпера… А обувь!.. Знаешь, в каких я сейчас сапожках?

– Люся, встретимся – покажешь.

– Ага! А давай я сейчас к тебе забегу? Боб, ты же подбросишь меня к Машке?

– Ладно, приезжайте. Бобрище знает адрес.

– Так и я знаю. Или ты переехала?

– Переехала я, Люся, переехала…

Припарковав машину у «Опера-Хаус», Бобрище повел Люсю, которой хотелось пройтись по улице сказочно прекрасными сапогами в новые апартаменты Уара и его молодой жены. Переступив порог, Люся обомлела. Освещение устроено было столь хитро, что вошедшим при всем желании не удавалось получить хоть мало-мальское представление о размерах и конфигурации внутреннего пространства апартаментов, подготовленных к новогоднему торжеству: по белым шелкам задрапированных стен из искрящихся золотыми звездами стеклянных елочных сердечек текли струйки алого серпантина.

– Е-о-о… – простонала подруга. – А у нас что? – она укоризненно посмотрела на своего спутника.

– Да все будет, детка! Дай срок, – пообещал сокольничий.

– А елку ставить будете? Пора уже.

– Елка колется. Да и не модно уже. В тренде – создать новогодний декор без елки. Одними украшениями, – пустилась в рассуждения Марья. – Устраивайтесь поудобней, угощайтесь.

Мать усадила гостей в облачной мягкости кресла фиалкового оттенка и принялась сервировать прозрачный столик деликатесами, оставленными в холодильнике прислугой.

И тут Люся вдруг заметила обручальное кольцо на пальце подруги.

– Машка, ты замуж вышла?! А когда свадьба была??? А что ж ты меня не позвала??? Подруга, называется… – Восхищение и возмущение, охватившие Люсю, повысили ее голос сразу на целую октаву.

Мать вопросительно взглянула на Бобрище. Сокольничий отвел глаза.

– Прости, так получилось. Расписались просто, и все. Ничего интересного, – объяснила Марья.

– По залету, что ли? – позволила себе догадку Люся.

– А ты изменилась до неузнаваемости. Где заколочки, резиночки? Где пестренький маникюр? Где челка а-ля Фру-Фру? Макияж, похоже, профи делал, – ушла от ответа Марья, подумав, что подруга, пожалуй, сильно поглупела за последние дни. Или, может, она просто раньше этого не замечала? Или раньше ей это было не так важно и хватало одной Люсиной доброты и преданности?

– А ты… а ты! Тебя вообще не узнать! Я тебя никогда в жизни не видела с рубинами на шее, с красным маникюром! Ты ж говорила, что это пошло…

– Ты знаешь, оказалось, что я ошибалась, – засмеялась Мать.

– Вот же повезло нам с этой конторой! Такие деньги, такие мужики… – шепнула Люся Марье на ушко, пользуясь тем, что спутник отвлекся от их девичьего щебета и занялся закусками.

– Смотри, какие сапожки! – Люся картинно вытянула длинную ногу.

Сокольничий осмотрел ногу Люси с удовлетворением. Мать отметила, что наконец-то брюки подруги не заправлены в сапоги, а имеют выверенную длину, перекрывающую ровно на пол-ладони верхний край изящных замшевых сапожек.

– Представляешь, Боб нанял стилиста-шоппера! А у меня теперь есть целая гардеробная комната! – похвасталась Люся и чмокнула Бобрище в щеку, отчего тот довольно заурчал.

– Ага, одних пижамок штук десять, а ходишь все равно в моей рубашке, – добродушно проворчал он.

Мать испытала неловкость от таких интимных подробностей. Она поглядывала украдкой на сокольничего, пытаясь поймать его взгляд. Но Бобрище был погружен в закуски. Ей никак не удавалось определить нынешний Люсин статус. Как-то уж слишком быстро все у них сладилось. Но что произошло между этими двоими? Что-то уже произошло? Спрашивать подругу напрямую было рискованно, и она украдкой изучала шею девушки. Ладно, решила Мать, пока подруга вся в угаре нового романа, у нее есть время подумать.

– Ну, где ж твой муж? – спросила изнывающая от любопытства Люся. – Ты бы хоть познакомила, что ли?

– Он на службу собирается, – ответила Марья и помрачнела. Она всем сердцем ненавидела службу Уара, но изменить ничего не могла. – Да и мне уже пора. У меня тоже ночные смены.

И тут из таинственного шелкового лона непостижимых апартаментов во всем блеске вечернего убранства возник Уар. Люся смотрела на него во все глаза и не могла налюбоваться. Уар легким кивком обозначил приветствие гостям, подошел к жене и нежно провел тыльной стороной ладони по ее шее от ушка вниз, к плечу.

Люся сомлела. При всем восхищении грубой силой, мощью и темпераментом сокольничего этот легкий вкрадчивый жест мужа подруги, такой интимный, показался ей вдруг необыкновенно эротичным. Нет, ну есть все же что-то в этих эстетах! Определенно есть, подумала девушка. И красив, и статен, и взгляд… такой… такой… будто он все про тебя знает.

– Уар, – представился он.

– Э-э-э… как?

– Уар – это родильное имя, – пояснила Марья, – а крестильное – Димитрий.

– А! Поняла. Митя, значит!

– Ну, можно и так, – поежился Уар. – Извините, я убываю… Ждем! – сказал он, глядя прямо в зеленые Люсины глаза, и, попрощавшись, вышел.

– Чего «ждем»? – повернулась Люся к Марье.

– В смысле приходите к нам еще! – нашлась Мать.

Сокольничий увозил задремавшую от обилия впечатлений Люсю в свою берлогу, которая стараниями девушки ожила и задышала домашним теплом. А Люсе снился удивительный сказочный сон: будто мчится она через темный лес на сером волке. А ветер в ушах свищет, а елки лапами хватают за плечи, и тропинка сужается, сужается, и отрывается серый волчище от земли и несет ее неведомо куда, к острому серпу месяца, мерцающему в прорехах черных туч.

Бобрище тихонько включил радио: FM-канал комьюнити «Алая волна», которую случайно попавшие на этот диапазон принимали за партийный канал КПРФ, извещал своих слушателей о сгустках на дорогах: на Садовом кольце в районе Покровки, на Каменном мосту – и желал приятного аппетита; вещал о локальных волнениях московской плоти на Манежной и грубом подавлении ее волнений, о повсеместном возбуждении оной плоти в связи с предстоящими праздниками и насыщении ее недельным аперитивом и корпоративным кокаином. Что конечно же не способствовало. Да и Минздрав предупреждал, хоть и не очень настаивал. А дальше в вечернем эфире зазвучала песня:

Ноздри сокольничего затрепетали. И вдруг Люся сквозь сон тихонечко подхватила:

– Мы эту песню в детстве с родителями пели, когда свет отключали на целый вечер. А вы что делали?

Сокольничий задумался, а потом вспомнил:

– Лучину жгли…

– А что ты любишь делать больше всего?

– Я все люблю делать. Так легче. А то, если не любишь что-то делать, то тяжело, если все равно приходится.

– А из необязательного? Для себя только. Я, например, люблю в квартире петь караоке во все горло, когда никто не слышит. Люблю вечером смотреть в чужие окна и представлять, как там живут человечки, а если окно запотеет, ну, если долго стоять, то рисовать по запотевшему стеклу пальцем.

– Здорово. Я такого еще не делал.

– Да. А теперь я еще люблю утыкаться носом в твое плечо. И готовить тебе яичницу с беконом на завтрак.

Милая какая, подумал Бобрище и засопел.

– И еще про дом думать люблю. Такой… чтоб из кухни – в сад. Или на веранду. Чтоб поленья трещали. А ты?

– А я люблю крем с торта пальцем. Удержаться не могу. Особенно если розочки. Но вообще-то я мясо предпочитаю. С охоты.

– Жалко же зверушек. Мясо можно покупать в магазине. Или на рынке.

– Нет, – жестко отрезал сокольничий. – Охота – это не обсуждается.

– Ладно, только не на олешек. А я буду собирать грибы и ягоды, – не стала упрямиться Люся. В конце концов, этот мужчина ей ближе любых зверушек. Она же не Гринпис какой-нибудь, договорилась она сама с собой.

В лобовое стекло летел снег, искрясь в свете фонарей, и чудилось Люсе во всем этом какое-то разом наставшее вдруг волшебство.

– А что мы будем любить вдвоем?

Бобрище почувствовал, как внутри его тела переливается густое и теплое.

Воротясь в домашнее тепло из стылого города, Бобрище набросился на Люсю и, дрожа от нетерпения, принялся стаскивать с нее кардиганчик, шелковую блузку и прочие обновки.

– А поговорить? – расстроилась девушка.

– Ну, поговори. Только быстро! – разрешил сокольничий, не прерывая своего занятия.

Многоликий граф Сен-Жермен с трудом поддавался идентификации даже современниками. Был он необыкновенно богат и при хорошем вкусе позволял себе только ослепительные бриллианты на руках, табакерке, часах и на пряжках туфель. Заметный след в истории оставил этот редкостный авантюрист, любовник Фортуны и ученый. Именно он был обладателем тайны «трех карт», которые свели с ума прорву народа. Он носил множество имен, и если бы не свидетельства тех, кто хорошо его знал, можно было бы действительно подумать, что граф Цароги, маркиз Монфера, графы Белламар, Уэлдон, Салтыков и Сен-Жермен – разные люди. К тому же возникали существенные затруднения с определением возраста графа. Отсюда, вероятно, и пошла легенда о его долголетии, и что будто бы ему известен путь, ведущий в бессмертие. Не раз графу случалось обмолвиться о своем близком знакомстве с Христом, Клеопатрой, Платоном, Сенекой, царицей Савской и прочими достойными людьми. Однажды молодые и дерзкие дворянчики поинтересовались у кучера графа, верно ли, что его господину пошла пятая сотня лет. И тот совершенно серьезно ответил: «Точно не знаю, но за те сто тридцать лет, что я служу ему, его светлость ничуть не изменились…» Некоторые аристократки припоминали, что в детстве уже видели этого господина в салонах своих бабушек, и ровно в тех же самых кондициях. На самом деле граф был безродным космополитом, что и обеспечило ему столь долгие лета. Но теперь, наигравшись за столь долгий срок, к картам он прибегал только ради гаданий.

В комьюнити граф Сен-Жермен был зарегистрирован в качестве трудового мигранта и курировал сферу азартных игр: все московские казино и игровые автоматы функционировали под его присмотром. Это совсем не означало, что граф был родоначальником игр в Москве. Играли в Первопрестольной давно и азартно. Несмотря на то что в Уложении Алексея Михайловича игроки приравнивались к ворам и убийцам, в описи дворцового имущества, составленной после смерти царя, значились несколько десятков колод. Так что к сильным мира сего строгий запрет не относился, во дворце в карты играли.

Графа поначалу пригласили отслеживать заезжих шулеров, чтоб деньги из Москвы не утекали. Граф наведывался в гостиницы и постоялые дворы и интересовался у хозяев, не забыл ли кто из гостей чемоданчик, в котором помимо белья оказались еще и десятки карточных колод. Этот прием был широко распространен в Москве: с его помощью лихие люди наводняли столицу краплеными картами, а затем обчищали купцов, польстившихся на распроданные хозяином гостиницы по дешевке колоды.

Но уже сотню-другую лет игорный бизнес цвел пышным цветом, хоть и не вполне легально. Его обслуживал фонтан на Театральной площади. Граф распространял свой шулерский дух по московским казино, чем способствовал откачке ПРА. Но в один несчастливый для графа день, как и предсказывал пасьянс, смертные власти, не добрав ожидаемого, оказались в жестких контрах с комьюнити и – с внутренним месседжем: «Так не доставайся же ты никому!» – повелели выслать весь игорный бизнес к черту на кулички. Место уличных игровых автоматов заняли платежные терминалы с той же функцией. А с казино дело обстояло гораздо сложнее. Некоторые закрылись сами, а остальным Параклисиарх раздал клюшки, чтоб заведения закрылись на них изнутри и наблюдали за действиями властей.

Сейчас граф хорошо понимал опасения Малюты по поводу лота.

– Если не удастся архив выторговать, если аукцион закончится ничем, то надо будет попытаться выиграть архив. Чтобы лондонские отступились. Так что прошу вас присутствовать на аукционе. Выступите с предложением, если до этого дойдет.

– Зачем же дожидаться аукциона? Зачем увеличивать риск? Давайте сначала предложим сыграть. Проигравший выбывает из участия в торгах. Что ставить будем? Ну, в качестве компенсации за лот, если что…

– Ножички царевичевы… – в раздражении бросил Малюта. – Вы, сиятельный, целку из себя не стройте. Будто не знаете. Они мыслят только категориями ареалов обитания органики.

– Ну, придется поставить, что не жалко.

– Может, Винзавод предложить? Все равно ничего путного там уже не будет.

– Да кому он теперь в нынешнем качестве нужен? Там же присосаться теперь абсолютно не к чему. Одна сплошная дурилка для пафосного плебса. Да и тот уже не ломится.

– Ну, выкинут оттуда все эти инсталляции, опять винзавод замутят. Пей – не хочу. Только, боюсь, так дешево не отделаемся.

– А знаете ли, любезный, – вспомнил вдруг граф, – на вас ведь намедни две нехорошие карты выпали: шестерка и семерка червей.

– И что это означает? – напрягся Малюта.

– Семерка предупреждает о надвигающейся опасности, а шестерка – беда, неприятности…

Параклисиарх помрачнел. С некоторых пор он стал верить в пасьянсы графа.

Лондонские запросили Каланчевскую улицу.

– А не жирно им будет – целую улицу? Не облезут? – удивлялся выбору ставки противниками Растопчин. – И за каким бесом именно Каланчевка им сдалась?

– Надо провести рекогносцировку на местности. Может, мы чего не заметили? Упустили что-нибудь перспективное?

– А может, они что-то ценное под давешней каланчой зарыли?

На Совет были приглашены только топ-менеджеры холдинга. Мать отсела подальше от Свирида Кучинегова, от которого разило духами. Уар открыл окно. Фофудьин поеживался от морозной свежести.

– Вот список объектов по Каланчевской. – Растопчин передал Параклисиарху распечатку.

По нечетной стороне значились:

Дом 11, строение 2 – Топливно-энергетический комитет Московской области; издательство «Астрафармсервис»;

дом 11 – Басманный районный суд;

дом 13 – визовый центр Финляндии;

дом 15а – Мосстройреконструкция; ресторан «Золотой дракон»;

дом 21/40 – отделение связи № 107245;

дом 27 – Альфа-Банк;

дом 29 – Центральная дирекция по обслуживанию пассажиров в пригородном сообщении; Росжелдорпроект; Мосжелдорпроект;

дом 31 – Федеральный медицинский центр Федерального агентства по управлению федеральным имуществом ФГУ;

дом 35 – Российские железные дороги (ОАО РЖД): департамент медицинского обеспечения;

дом 33/12 – Московский театр Мюзик-холл;

дом 43, строение 1-1а – Мещанский районный суд.

По четной стороне:

Дом 2 – Московский научно-технический центр «Красные ворота»;

дом 2/1 – Российские железные дороги (ОАО РЖД): Главный вычислительный центр;

дом 4/2 – ресторан «Виардо»;

дом 6/2, строение 3 – издательство «Пан Пресс»;

дом 6/2 – Российские железные дороги: Центр фирменного транспортного обслуживания;

дом 12а – кафе «Весна на Каланчевке»;

дом 16 – Торговый дом «Кит»;

дом 14а – кафе «У Кирилловны»;

дом 22 – Желдортрест;

дом 26 – (ИМДТ) Институт Моды, Дизайна и Технологий: железнодорожный колледж № 52;

дом 28 – Фабрика электрической развески чаев Торгового дома «С. В. Перлов и И. И. Кузнецов»;

дом 32 – Московская коллегия адвокатов системы биоэкологической безопасности и здравоохранения Российской Федерации.

Необходимо было понять, какой именно объект является закамуфлированной целью и стратегическим планом лондонских, заказавших ради него целую улицу.

– Давайте методом исключения, – с апломбом эксперта предложил Фофудьин.

– Естественно! – в раздражении бросил Параклисиарх.

– Предлагаю первыми вычеркнуть издательства и визовый центр Финляндии. На кой ляд им визы в Финляндию? – озвучил самый очевидный ход Фофудьин и обвел аудиторию взглядом мэтра. Никто не возражал.

Далее расстались с кафе «У Кирилловны» и с рестораном «Виардо», с кафе «Весна на Каланчевке» и рестораном «Золотой дракон», ввиду абсурдности притязаний. Хотя Фофудьин находил данные объекты вполне стратегическими, и не без оснований: там столовалась чистая публика.

– Мало, что ли, ресторанов в Москве? Каждая вторая дверь! – возразил Малюта.

После некоторой пикировки вычеркнули чайный дом, Мюзик-холл, а также Торговый дом «Кит», давно перешедший в разряд плотвы.

Остальные объекты можно было отнести к жизнеобеспечивающим, большинство которых легко группировалось в железнодорожные. Оставались еще отделение связи, банк, кроме того, сильно смущал топливно-энергетический комитет.

– Что-то этот набор мне напоминает, господа, – заговорил молчавший до сих пор Бомелий. – Вокзал, банк, телефон, телеграф… Не иначе революцию готовят в наших пенатах. А я, признаться, плохо сплю после употребления взволнованной плоти. Поэтому нахожу всю эту затею с игрой нецелесообразной! Предлагаю свернуть мероприятие и заняться насущными вопросами.

Бомелий любой ценой стремился погасить эту вспышку активности Совета безопасности. Иначе мог рухнуть весь его тщательно выстроенный план, связанный с аукционом.

– А суды тут при чем? – подал голос Уар. – Зачем лондонским, к примеру, Басманный суд?

– Так транжирят элитную плоть почем зря! Элитная плоть у них рукавицы в тайге шьет. Разве ж это дело? А лондонские, не будь дураки, хотят всю элитную московскую органику к себе в Лондон отсосать. И, позвольте напомнить, немало в этом преуспели! Рачительные потому что. Это только у нас разбазаривать можно. От широты загадочной души. – Бобрище закончил свою гневную речь и уселся на место подле Фофудьина, одобрительно кивавшего головой.

Поступиться одной улицей, пусть даже с некоторым количеством жизнеобеспечивающих объектов, ради сохранения реноме комьюнити и предотвращения дезавуирования самого его существования – жертва, по мнению присутствовавших, того стоила.

Итак, предстояла игра, которая никак не устраивала Бомелия.

Вечерние часы позволяли супругам видеться дома, правда, весьма непродолжительное время, да и не каждый день. Уар, устроившись в кресле, предавался любимому занятию: листал каталог холодного оружия. А Марья терзалась вопросами семейного бытия.

– Как прошло вчерашнее дежурство? – начала она издалека.

– Отменно! – невозмутимо признался супруг, не отрываясь от каталога. – Правда, рука болит – метнул неудачно. Сделаешь мне массаж воротниковой зоны?

– Как это негламурно – болеть рукой! – съязвила Марья. – Да ты ее просто отлежал, должно быть… – предположила она и взялась за массаж, заглядывая через плечо мужа в каталог. – Зачем тебе ножи? У тебя же зубы есть.

– Ты предлагаешь мне зубы метать? Холодное оружие служит для меня источником эстетического наслаждения. В этих благородных клинках есть истинная красота и характер. Это авторские клинки, дамаск!

– Да, я вижу, что они все в каменьях: сплошной дизайн и фасон.

– Ты не понимаешь. Бобрище с этим «фасоном» на медведя ходит.

Марья нервничала. Она уже несколько дней планировала серьезный разговор, но удобного момента все не случалась. И вот, закончив массаж, она наконец собралась с духом, подсела к мужу на широкий подлокотник кресла и приступила к намеченному.

– Мы почти не видимся, – сказала она, перебирая черные пряди мужниных волос. – Я как-то иначе представляла себе семейную жизнь. Ночью ты в клубах, утром у тебя отходняк, днем – рестораны, причем без меня…

– Ну, ты тоже не сидишь дома, – пожал плечами супруг, раздосадованный тем, что его отвлекают от любимой забавы.

– Да, я работаю, но я – хозяйка своему времени. Я могу располагать им по своему усмотрению.

– Что ты хочешь? Чтоб мы ходили везде вместе, держась за руки?

– Хочу. В парке хочу гулять, по магазинам ходить, в театры, на концерты, в Париж съездить… На бега с тобой хочу. А ты даже в оперу без меня ходил позавчера!

– Я ж туда по работе хожу.

– Да-да, я помню – вибрировать…

– А насчет Парижа… Мышка… не хотелось тебя расстраивать, – Уар почувствовал себя виноватым, – но все равно ведь узнаешь: мы – невыездные. Мы намертво привязаны к Москве.

– Почему? Чем привязаны?

– Чем-чем… кормом!

– И я не смогу посмотреть мир? – ужаснулась Марья.

– Смотри по телевизору. Или в Интернете.

– А поплескаться в Бискайском заливе? А полежать под пальмой на Бали?

– На Чистых прудах океанариум имеется. Сходи. А на солнце находиться ты уже никогда не сможешь. Это – все? – спросил Уар, собираясь вновь погрузиться в каталог.

– Нет. Не все. Я ребенка хочу. А когда его делать при твоей загруженности?

Уар выглядел ошеломленным.

– Что? – удивившись его реакции, спросила испуганно Марья.

– Прости… Мне следовало тебя предупредить…

– О чем?!

– Мышка, ты только не пугайся.

– Да говори уже!

Марья видела, как тяжело преодолевает внутреннее сопротивление муж, и испугалась не на шутку.

– Ну?

– У нас не может быть детей, – выдохнул Уар и отвернулся.

Марья была потрясена.

– У тебя проблемы со здоровьем?

– Мышка, ты действительно не понимаешь или придуриваешься?

– Что? Что я должна понимать?!

– Мы не можем иметь детей. Никто из членов комьюнити. И ты теперь тоже.

– А кем это запрещено?

– Это не запрещено. Мы физически не можем.

– И я?

– И ты. Но ведь теперь ты и так уже Мать. Всей Москвы.

Марья закрыла лицо руками, словно это могло оградить ее от новой, чудовищной, реальности.

– А как же вы плодитесь? – Переварив информацию, Марья попыталась мыслить конструктивно.

– Только путем приобщения. Если ты очень хочешь ребенка, мы можем приобщить любого, который тебе понравится.

– Чужого???

– Ну да.

– И что – он станет нашим?

– Нет, но будет считаться крестником.

– И часто вы так?

– Не часто. Обычно поболит и отпустит. Ну, когда нам детьми заниматься? ПРА качать надо. Хотя, по правде говоря, дело не в ПРА. Сама подумай: чтобы приобщить ребенка, его нужно не только укусить, но и убить. Как ты думаешь, много желающих найдется?

Потрясенная Марья ушла в опочивальню, легла на супружеское ложе и разрыдалась. Теперь она вспомнила и совершенно по-новому осмыслила информацию о своей собственной смерти в результате ДТП, о которой говорили ей коллеги. Значит, это не было ошибкой. Хорошо, что у нее никого не осталось: ни родителей, ни бабушки – они бы не пережили. Но как же она сама не заметила свою смерть? Совсем замоталась с этой свадьбой…

Она теребила в руках тяжелую шелковую кисть балдахина, мысли ее перескакивали с одного на другое, слезы понемногу уносили горе, и вскоре настало просветление. Ну конечно же за все нужно платить. Хотя цена бывает непомерной. А ее не спросили, хочет ли она приобщаться такой ценой. Впрочем, есть много людей, которым не дано стать родителями без всякого вознаграждения за эту беду. Да и такая ли это уж беда? Это лишь вопрос нашего отношения к данному вопросу. «Чайлд-фри», да и только.

Договорившись с собой, Марья вдруг вспомнила о Люсе. Она ведь тоже не знает! Сокольничий не спешил решать ее судьбу. Тогда это должна сделать Марья. Пусть хотя бы у подруги будет пупсик. А потом его можно будет и приобщить. Но от кого может быть ребенок? Бобрище исключен всей логикой контекста.

Местом проведения аукциона назначался зал № 21 – очко. Выбор пал на 21-й зал не только по подсказке графа – такой простоватой и неизысканной, что за ней не стоило и обращаться. А была в этом зале некая хитрая тактическая комбинация. Дело в том, что в зале под номером двадцать один экспонировались три картины и два портрета, исполненные неизвестным польским художником в начале XVII века, изображающие сцены обручения Марины Мнишек в Кракове, ее торжественного въезда в Москву и венчания в Успенском соборе Кремля в мае 1606 года. Но особый финт представляли парадные портреты Марины Мнишек и Лжедмитрия I, расположенные по обеим сторонам от входа в зал. Портреты сопровождались пояснительной надписью, в которой оба персонажа назвались «императорами Московскими». Именно их портреты должны были ввести в заблуждение лондонских, никогда не видевших царевича Димитрия в зрелом возрасте, и обезопасить его тем самым, если возникнет такая необходимость. Кроме того, 21-й зал был набит оружием и доспехами. Совсем неспроста центральным экспонатом витрины была байдана – разновидность доспеха, изготовленного из плоских железных колец. Надписи на кольцах позволяли установить имя владельца – Ивана Григорьевича Выродкова, современника Ивана Грозного, главы военного ведомства. Выродков прославился, прежде всего, как военный инженер и градоделец. Немало фортеций было воздвигнуто по его чертежам и под его руководством. Саму же его байдану обнаружили в середине XIX века в ходе строительных работ в монастыре города Орши. Как следовало из рассказов самого Выродкова, он утратил ее, когда в этом районе во время внезапной атаки противника русское войско лишилось огромного обоза с оружием и снаряжением. Иван Выродков был одним из первых строителей русских портов на Балтике, еще накануне Ливонской войны он возглавлял строительство крепости в устье реки Наровы, ниже Ивангорода, а во время войны стоял во главе крупного воинского подразделения. Такого ценного военного строителя Мосох потерять не мог, а потому – приобщил.

Кроме байданы, в зале находилось защитное вооружение ливонских рыцарей, польских «крылатых гусаров» с лебедиными перьями посредине спины, некогда пугавшими противника своим шелестящим звуком при конной атаке, сабли, луки, стрелы, топор-бердыш, вооружение полков иноземного строя. Ну и конечно же пушки. Весь этот арсенал под умелым управлением Ивана Выродкова должен был обезопасить московское комьюнити в ходе приближающегося ночного аукциона.

Получив из рук Усатого комплект арбалетов на всю команду и с ученическим тщанием выточенные «японские палочки» из ПТУ, геймеры каждый день собирались за гаражами в одном спальном районе для тренировки. Стреляли в снежную бабу, раз за разом увеличивая расстояние. На бабе рукою Люцифера были прочерчены концентрические окружности на уровне сердца. Как следовало из объяснений заказчика, в другие места стрелять было бессмысленно. Странно и непривычно щекотало нервы слово «заказ». С другой стороны, грела мысль об обещанном гонораре, размер которого превосходил самые смелые мечты и мог бы обеспечить пожизненное сидение геймеров за компьютером ради игры в очередные стрелялки.

По какой-то неведомой причине клан «Жезл Войны» никогда не играл в охотников на вампиров. Сейчас уже трудно установить, кому первому пришла в голову эта затея, но, так или иначе, она выглядела вполне логичной в свете предстоящей клану войсковой операции. Для начала была выбрана игра, которая позволяла охотникам самим становиться вампирами. Нужно им это было для того, чтобы иметь возможность побывать в шкуре врага и изучить его приемчики, повадку, вникнуть в логику поведения.

Собрались по традиции в «Плове». Каждый упражнялся на своем лэптопе, проходя персональный квест с собственной причинно-следственной связью. Но намерения у игроков были схожими.

– Как я могу заразиться вампиризмом? – выяснял дотошный историк.

– Как-как… Известно как: ослабить иммунитет, – инструктировал его реаниматолог. – Через консоль.

– Обычно это делается не через консоль, а через укус или поцелуй. Половым, так сказать, путем.

– Половым путем есть риск не только вампиризмом заразиться, – наставлял молодежь доктор.

– Док, вы все о бабах да о бабах… – проворчал дядя Женя.

– Имею право, мой дорогой, имею полное право! – засмеялся неженатый реаниматолог, вспомнив, как не раз слышал через наушники наезды полковничьей жены в разгар виртуального боя.

– А если я захочу выйти из вампиров, вылечиться типа? – страховался на всякий случай Джумай.

– Тогда надо в храме помолиться.

– И вылечусь?

– Ты сначала заразись. Ты думаешь, они кого попало кусают? Снизишь иммунитет, а они не укусят. Побрезгуют тобой, к примеру. Тогда рискуешь помереть и от простого ОРЗ.

– Какое еще ОРЗ? Нет там никакого ОРЗ.

Джумай знал, о чем говорит. Те, кто звал его в Гильдию Охотников еще в прошлом году, сгинули. Кто-то бесследно. Кого-то он позднее обнаружил в психушке.

– Так не знаете чит на заражение гемофилией или нуно шмот зачаровывать? – допытывался Люцифер.

Император на дух не переносил всю эту терминологию. Как будто с человеком, севшим играть, случалась внезапная дислексия.

– А я ща прокачал силу уже до двухсот за десять минут, прикольно! – радовался Люцифер.

– Ну, поначалу всех валят. Это неизбежно, – утешал сам себя историк.

В какой-то момент вдруг выяснилось, что с игроками стали происходить странные вещи. Для того чтобы самому стать вампиром, охотникам не хватало жизней. Ни пятисот, ни тысячи. То ли разработчики что-то напортачили, то ли геймерам просто не везло или не хватало опыта, но никакие известные шаблоны превращения в вампиров не срабатывали. Как ни прокачивали они силу, сколько ни пили зелий для повышения интеллекта, как ни подставлялись под укусы, сколько ни обращались к магам и ни затаривались амулетами, они продолжали оставаться охотниками. Причем каждый квест уводил их от главного – от охоты на вампиров, загружая различными мелкими, несущественными глупостями, вроде государственных дел или восстановления экономики случайно завоеванных народов. И самое удивительное заключалось в том, что на определенном этапе игры геймеры вдруг одновременно поняли, что игровой персонаж, дающий им эти задания, мало того, что был по условиям игры неубиваемым, так еще и сильно смахивал на того гонщика, которому Император передал вызов. В общем, ни одолеть вампиров, ни тем более самим стать вампирами у геймеров не получалось. А предлагалось им стать пиявками или комарами, что сочли они весьма унизительным. А все потому, что геймерам никак не удавалось сформулировать свойства понятия «вампир». Кроме того, что «пьет кровь», в голову ничего не приходило.

– Ладно, плюньте. Не может человек изменить свою природу по собственному хотению, – сказал доктор.

– Нет, тут что-то не так. Это же игра. Тут все можно. И по определению, и по условиям, – возразил Император. – Ладно, давайте сворачиваться. Сил уже нет, и жрать хочется.

Приближался день аукциона.

Параклисиарх призывал Ивана Выродкова крайне редко. За всю историю существования комьюнити в Москве такая необходимость возникала всего несколько раз. Выродков слыл отшельником и социопатом, но Параклисиарх ценил его военно-стратегический опыт. Послужной список Выродкова насчитывал десятки крупных войн и сотни тысяч боестолкновений. Наверное, ни одно сражение с применением русского оружия не обошлось без его участия. По миру расползлись миллионы «калашниковых», на которые подсел Выродков в последнее время. Он превратился в Солдата удачи, воевал исключительно по собственному плану и в каждом сражении непременно погибал. По собственному желанию и в статусе неизвестного солдата. И хотя применение оружия в ходе грядущего аукциона не планировалось, Малюта считал себя обязанным, в целях обеспечения безопасности комьюнити, посоветоваться с Выродковым относительно стратегии и тактики предстоящего мероприятия.

Трудно было придумать менее уместный персонаж в стенах гламурного головного офиса, чем увешанный оружием Выродков во всей своей амуниции наемника Иностранного легиона, причем иностранного для всех государств. Выродков был сам себе легионом. И по духу, и по масштабу решаемых задач в любой войсковой операции.

– Вы не весь расклад видите, – заявил Солдат удачи Малюте.

– Просветите, доблестный.

– Так и я не весь расклад вижу. Чувствую только, что не оттуда беду ждете, откуда она придет. Что-то зреет, шкурой чувствую. Да и падалью несет изрядно. Вона ждет… – показал он на ворона за окном.

Комьюнити считало Выродкова парией. Он единственный позволял себе, наплевав на строжайший запрет Минздрава, покрывать всю свою шкуру татуировками. Его тело украшали эмблемы всех родов войск всех стран мира. И даже гербы трех африканских государств, содержащих изображение «калашникова»: Буркина-Фасо, Мозамбика и Зимбабве. Не выдавая собственный секрет приготовления специального абсорбента, делающего пригодной к употреблению любую кровь, он мог выезжать в любую точку планеты. Абсорбент был предметом черной зависти членов комьюнити, невыездных, жестко привязанных к Москве валидной органикой. Самые обидчивые истошно требовали на собраниях и конгрессах подвергнуть Выродкова немедленному остракизму. Но те, кто вот уже более сотни лет не забывал о Главной Тайне комьюнити, почитали Выродкова ключевым фактором победы в предстоящей грандиозной войне с лондонскими.

Не ведая чувства вины и раскаяния, добровольный волонтер русского оружия преследовал свои, никому более не известные цели. В результате он неоднократно подвергался полной изоляции за свое девиантное поведение. Параклисиарху никак не удавалось вычислить, что именно срывает Выродкова с катушек: звук, цвет, запах, образ. А без этого не получалось обуздать героя.

– Я бы рекомендовал проверить всех своих на лояльность и учинить шмон в музее непосредственно перед началом аукциона, – посоветовал Выродков Параклисиарху, выслушав информацию о предстоящем событии.

– Шмон не понадобится. Есть договоренность с музейной охраной: от закрытия музея до прихода аукционеров никого не пустят.

– Малюта, ты вконец ополоумел. Ты и раньше был дурачком, а теперь и вовсе из ума выжил. Охрана – это вопрос денег. Смертные охотно продаются. И не рассказывай мне, что вы их озолотили. Противники ваши тоже не лаптем щи хлебают.

– Так мы вскладчину и платим. Договор подписан тремя сторонами. И как подвергать уважаемых членов комьюнити унизительным проверкам? Это исключено. От обнародования компромата пострадает все сообщество. Нас могут выселить за пределы ареала, то есть риск смертельный. Кто же сам будет пилить сук, который сосет?

– Так уж все члены – и уважаемые? Малюта, ты уже большой мальчик. Не пора ли расстаться с романтическими иллюзиями? Разуй глаза, охрана! Возможно, кто-то уже нашел себе другой подходящий сук. Вспомни, кто из какого гнезда выпорхнул. Отдел кадров нужно заводить или хотя бы HR-менеджера, если сам не справляешься.

Параклисиарх был сумрачен. Он конечно же не исключал, что от лондонских можно ждать любой подставы, но от своих? Эта мысль была ему противна. Одно дело – внутренние свары, и совсем другое – предательство и измена.

– Позволь тебе напомнить: Бомелий учился в Кембридже, получил там даже степень доктора медицины, но затем за незаконные манипуляции с ядами и колдовство был посажен в тюрьму. А потом вызволен и привезен в Москву из Лондона русским посланником Савиным.

– Но после вызволения он стал преданным псом Иоанна и бескомпромиссным борцом с лондонскими, – напомнил Параклисиарх.

– Малюта, скажи, Бомелия на самом деле ты приобщил, как записано в Крестной Книге?

Параклисиарх тяжело вздохнул:

– Почему ты спрашиваешь об этом? – Малюта впервые задумался о том, почему этот вопрос не возник у него самого. Он сделал эту запись в книге по просьбе колдуна во искупление своей вины перед ним.

– Позволим себе предположить, что наш дражайший Бомелий, интриган и отравитель, явился сюда уже приобщенным. Лондонскими, как ты понимаешь. А потом легализовался, попросив тебя повторить процедуру.

– Мы не можем опираться на домыслы.

– Хорошо, приоткрою тайное, чтобы сделать его явным: я имею сведения из достоверных источников, что Бомелий отправлял и продолжает отправлять через Англию в Вестфалию накопленные в Москве богатства.

– Ну, со своей долей он волен делать все, что ему заблагорассудится.

– А если иметь в виду, что для Бомелия лондонская органика валидна? И кстати, ты никогда не задумывался, отчего это в останках твоего босса ртуть нашли? И в его любимой голубой чаше?

– Я могу поинтересоваться этим «достоверным источником»?

– Это сэр Джером Горсей.

– Торговец оружием? Клеветник и прохиндей?

– Не более, чем любой другой поживший в Москве иностранец. Имеет право на собственный взгляд.

– Если на то пошло, ты тоже по всему миру мотаешься. А откуда у тебя абсорбент? Это ведь лондонская разработка.

– В общем, ты спросил, я ответил. А ты – услышал или не услышал, – проигнорировал обращенный к нему вопрос собеседник.

Добрею, это – скверно. Наверное, потому, что давно живу, подумал Параклисиарх. Выродков ушел, оставив в офисе запах пороха, а в душе Параклисиарха – разлад. Перед тем как учинить шмон в музее, он все-таки решил поговорить начистоту с Вечным Принцем. Бомелий тянул лямку в холдинге ЗАО МОСКВА в ранге второго лица, равного Параклисиарху. Но его Митрофания регулировала все денежные потоки. Да, это был самый сильный противник, если, конечно, верить Выродкову. Параклисиарх рискнул идти ва-банк. Любые маневры все равно не укроются от зоркого ока матерого интригана. С тяжелым сердцем Малюта взял телефон и набрал нужный номер.

– Есть разговор. Я сейчас зайду, – сказал он Вечному Принцу и отключился.

Сколько раз втолковывал ему Выродков, что с противником следует разговаривать только на своей территории, чтобы иметь преимущество в маневре!

Предстоящая новогодняя толкотня будоражила воображение членов комьюнити густыми сливками чистой плоти, вызывая обильное перманентное слюноотделение, так что приходилось носить маски, пользуясь прогнозами разрастания эпидемии гриппа в Москве. В эти предпраздничные дни и ночи московские комьюнисты всей душой и всем телом желали быть ближе к народу. Но не ко всему, а только к элитной плоти, которая вот-вот разъедется по своим куршевелям и шарм-аль-шейхам, по таиландам и модным в этом сезоне мачу пикчам. Потом их понесет по карнавалам: в Рио-де-Жанейро, после – в Кельн и Дюссельдорф и, само собой, в Венецию. Такой отток в последние годы сильно обеднял как рацион комьюнити, так и его досуг. Поэтому для насыщения про запас комьюнисты старались до последней капли выжать корпоративы. Лощеные и холеные, они легко попадали туда, предъявив охране на входе только уголок черного звездодыра. Легко входили в контакт, обаяв манерами, и никогда не доводили дело до выяснений, кто есть кто. В крайнем случае, загадочно закатывали глаза и намекали на тайных покровителей бизнеса Первопрестольной в своем лице.

Но сегодня верхушке московского комьюнити было не до елочных базаров и корпоративов. Сегодня предстоял аукцион, который, волею одного никчемушного журналиста, должен был решить их судьбу. Сотни лет комьюнити использовало борзописцев исключительно себе во благо, и вот поди ж ты… Вся исторически выстроенная, давно ставшая неотъемлемой частью Москвы вертикаль могла рухнуть в одночасье от глупой карьерной суеты, мелкого тщеславия и алчности одного ссыкливого писаки, который даже не сможет воспользоваться плодами своих рискованных трудов по самой незатейливой причине – его уже и в живых-то нет. А угроза комьюнити есть. И час от часу она, эта угроза, становится все более очевидной и неотвратимой.

Мать ночной Москвы названивала Параклисиарху и злилась. Должность обязывала главу службы безопасности холдинга ЗАО МОСКВА быть доступным двадцать четыре часа в сутки. К тому же сегодняшние обстоятельства можно было с полным правом назвать форс-мажорными. Как он мог в такой ответственный момент пропасть со связи?! Не было его ни на рабочем месте, ни дома. И вообще нигде на поверхности Москвы. Мыслимое ли это дело? – думала Марья, дивясь беспечности этого столпа безопасности комьюнити, так ему несвойственной. Наконец она связалась с Иваном Выродковым и велела ему во что бы то ни стало найти главу службы безопасности и без него не возвращаться. Эту фразу, в которую она вложила больше начальственного гнева, чем рассудка, конечно же не стоило воспринимать буквально. Но Выродков, не привыкший к такому обращению, решил наказать начальство тщательным исполнением дурного распоряжения.

С реалиями понятия «засада» на практике был знаком только дядя Женя. Геймерам предстояло провести несколько часов под подиумом, на котором экспонировались пушки, а затем, с наступлением ночи, занять исходную позицию: надеть на себя выставленные в зале доспехи, спрятав в них стрелы. Арбалеты, припрятанные тут же, им должен был подать заказчик в момент непременно долженствующей начаться неразберихи.

Самой реальной «засадой» Император считал отвалившийся Интернет, потому что уже через час у него наступала ломка. А теперь, лежа в неудобной позе в пыльном коробе подиума, он одновременно хотел пить, есть, писать и почесать под коленкой.

– Не дыши на меня перегаром, – шептал ему доктор, – какого черта ты пиво пил?

– Да по привычке. Сам не рад, веришь? – каялся Император.

– Да замолчи! Не раскрывай рот вообще. А лучше отвернись.

– Док, ты не того боишься. Я щас уссусь!

– Вспомни завет Кузьмы: «Не ссать!»

– Я ж предупреждал, чтоб пустую пластиковую тару взяли! – рассердился полковник.

– Да взял я! Только лежа не могу!

– Док, а ты что купишь на гонорар? – спросил изнывающий от неудобства Джумай.

– Тачку, – не задумавшись ни на секунду, ответил реаниматолог.

– А я – ништяков всяких… много… – размечтался КиФай.

– А вдруг он нас кинет? – выразил свои опасения историк.

– Я ему кину! – пообещал полковник дядя Женя и аккуратно отодвинул заднюю панель подиума. – Ладно, пора.

Геймеры облегчились перед генеральным этапом битвы, закрутили тару припасенными крышечками и закатили бутылки под подиум. Много лет спустя, рабочие, занятые на плановой реконструкции музея, предъявят ошеломленным научным сотрудникам эту странную необъяснимую находку. Подозрение падет на ни в чем не повинных строгих старушек – смотрительниц залов, которые окажутся не так просты и отобьются сильным аргументом – физиологической невозможностью такого акробатического номера.

Пристраивая стрелы в металлические нарукавники древних лат, дядя Женя уже восьмой раз пожалел, что отдал свой «глок» заказчику, попросившему геймера найти дома серебряную ложку, отлить из нее пули и зарядить пистолет. В результате столовое серебро понесло убыток, и рано или поздно придется объясняться с женой. И еще полковника беспокоил вопрос: откуда заказчик вообще узнал про его «глок»?

– Осину, ядрена вошь, им подавай… – ворчал бывший лесничий, втолковывая лохматому пофыркивающему псу мотивы своего поступка. – Ботаники хреновы… Кто ж продукт осиной потребляет? Продукт фруктовой древесиной потребляют. Или липой. Даже огонь под продуктом фруктовый разводят… Еще не хватало, чтоб я на старости лет граждан травил…