Книга, которую читатель держит в руках, призвана заставить его задуматься о том, сохранили ли мы способность читать, не утратили ли мы это умение, сами того не заметив.

Подобный вопрос только на первый взгляд кажется странным. Для того, чтобы убедиться в этом, нужно лишь на секунду задуматься, совпадает ли видимость вещей с их сутью. Так, обнаружив древний фолиант, мы выдвигаем гипотезу о том, что в те времена, когда была создана эта рукопись, существовала литература. Как будто дело может обстоять так, что та или иная вещь в силу своих исключительно физических характеристик может быть гарантией соответствующего опыта и всегда его вызывать.

То, что мы принимаем за литературу, может при более внимательном исследовании таковым и не оказаться. Чтобы почувствовать это, достаточно внимательно рассмотреть эти «странные, непонятного происхождения вещи: пергаменты, испещренные таинственными иероглифами, растрепанные рукописи, от зловещей криптографии которых становится не по себе, какие-то, по всей видимости, редчайшие инкунабулы, мрачные толстые гримуары в черных переплетах из свиной кожи с массивными медными застежками, они как магнитом притягивают взгляд, завораживают своей энигматикой — непроницаемой, но тем не менее рождающей в душе неясные, волнующие ассоциации. Кажется, эта темная символика, минуя верхние слои сознания, устанавливает тайную связь с неведомыми человеку глубинами его же собственного Я…»[1] Для чего вообще существует такая «книга», если существует она почти что в единственном экземпляре, а значит, столь привычные нам коммуникативные характеристики (книга — источник знаний и т. п.) здесь неуместны?

Мы легко представляем себе поэта, который «Читал охотно Апулея, А Цицерона не читал», но уверены ли мы в том, что сам Апулей написал своего «Золотого Осла» для развлечения, и если нет, то не окажется ли его содержание, скрытое за развлекательной фабулой, текстом совершенно иной природы? Так, например, «Гаргантюа и Пантагрюэль» вдруг оказывается грандиозным алхимическим трактатом. «Слабая уверенность в том, что „Гаргантюа и Пантагрюэль“ просто собрание гротескных, смешных и непристойных повествований, совсем развеивается в начале четвертой книги романа. Доблестная флотилия Пантагрюэля направляется в сторону „Верхней Индии“ (?) к оракулу Божественной Бутылки Бакбук. Автор извещает нас, что на корме главного корабля вместо флага красовалась большая и вместительная бутыль наполовину из гладкого полированного серебра, наполовину из золота с алого цвета эмалью… Белое и алое — алхимические символы малого и большого магистерия, Божественная Бутылка — переплетенная виноградными узорами алтарная амфора в храмах Диониса, который, помимо всего прочего, считался в Греции божественным покровителем алхимии. Цель экспедиции ясна, и сие подтверждает терминологическая насыщенность четвертой и пятой книг. Мы, несомненно, имеем дело с описанием так называемого „влажного пути“, ведущего к завершению „произведения в белом“, к получению „белой магнезии“, Lunaria Major, Tinctura Alba…»[2]

Но все же по отношению к вскрываемым эзотерическим пластам текста его художественная поверхность не является, как может показаться, компонентом чисто формальным и случайным. Если форме будет соответствовать художественно-развлекательный (а иногда и назидательный) текст, а содержанию — некий эзотерический трактат, то последний мы все равно стремимся представить в виде книги. Но, скорее всего, истинное положение дел было иным. Можно представить себе некоторое «абсолютной важности» содержание, которое в силу каких-то, пока непонятных нам причин с определенного момента времени начинает искать для себя новую форму. Сначала выбор останавливается на сухом и строгом трактате, но очень скоро этот жанр изживает себя, и (как следствие?) появляются книги вроде «Гаргантюа и Пантагрюэля».

Это справедливо не только по отношению к литературе. «Все известные средневековые художники были объединены в одно большое братство, именуемое цехом, члены которого для связи со своими далекими иноземными собратьями разработали целую систему особых паролей, выражавшихся, как правило, в сложении пальцев, мимике и позах персонажей, в их жестах, всегда несколько странных и неестественных. Впрочем, это могло быть и причудливой формы облачко, неприметно плывущее где-нибудь в уголке, на заднем плане, или определенное сочетание красок, фактура мазка. Воистину, полотна многих великих мастеров представляют собой настоящие шифрованные послания, их коих человек, посвященный в это фантастическое арго, способен почерпнуть для себя немало важного»[3].

Но, как известно, «В начале было Слово…».

Грасе д'Орсе — загадочный автор серии статей о Языке Птиц, публиковавшихся в девятнадцатом столетии в журнале «Ревю Британик». Из того немногого, что сегодня о нем известно, особого внимания заслуживает тот факт, что он, скорее всего, состоял в дружеских отношениях с Фулканелли, не менее таинственным человеком, писателем, автором книг «Тайны соборов» и «Дворцы философов», а также, согласно свидетельствам его почитателей, адептом Королевского Искусства (алхимии), которому удалось получить Философский Камень. Грасе д'Орсе, его конспирологические объяснения европейской истории, его опыты по реконструкции Языка Птиц, т. е. языка, на котором общались между собой члены различных инициатических организаций, возможно, послужили источником вдохновения для таких исследователей герметизма, как аббат Анри Воде, или Эжен Канселье[4].

Его короткая биография, которую мы здесь представляем, основана на выдержках из предисловия к первому тому «Криптографических материалов», собранных Б. Алье и А. Бателеми из разрозненных публикаций Грасе д'Орсе в «Ревю Британик» с 1869 по 1900 г. «Родившись 6 июня 1828 в Орильяке, он получил классическое образование сначала в Клермон-Ферране, затем в Жюили (департамент Сена-и-Марна), и закончил юридический факультет в Париже, где ему довелось регулярно посещать мастерскую одного скульптора и приобрести неплохие познания в области искусства…

После смерти отца он предпринимает поездку с научно-исследовательскими целями вокруг Средиземного моря, в конце которой останавливается на Кипре; здесь он изучает криптографические системы архаической Греции…

Очередной поворот судьбы вынуждает его прервать археологические исследования и вернуться во Францию, где он начинает сотрудничать с различными журналами и издательствами: в декабре 1873 „Ревю Британик“ принял к публикации его первую статью, которая должна была открывать собой целую серию авторских обзоров различных событий прошлого и настоящего европейской истории; из всего того, что удалось обнаружить, сейчас мы располагаем списком приблизительно в 160 статей, написанных на протяжении 27 лет, причем некоторые из них занимают до 200 страниц. Он умер в Куссе 2 декабря 1900 года…»

Его свидетельство о рождении и запись о смерти раскрывают настоящее имя исследователя Языка Птиц: Клод Состен Грасе. Таким образом, Грасе д'Орсе — это на самом деле его сигнатура, которая обнаруживается в конце каждой из его статей, публиковавшихся в конце XIX столетия главным образом в двух журналах: «Ревю Британик» (более 160 статей) и «Нувель Ревю».

«Ревю Британик» был основан в 1825 г. Ж. Л. Сольнье с целью популяризации во Франции лучших материалов из английских газет и журналов. Начиная с 1851 г. в нем печатаются как переводы статей с английского, так и оригинальные статьи разных авторов. П. А. Пижо, ставший директором журнала в 1877 г., превратил его в международный журнал, в котором статьи из английских и американских журналов печатались рядом с переводами с других европейских языков. «Ревю Британик» перестал выходить в свет в 1902 г.

«Нувель Ревю» — политический и литературный журнал, основанный в Париже в 1879 г. и выходивший раз в две недели. Декларируемая цель журнала заключалась в поддержке идей патриотизма и прогресса. Среди сотрудников этого журнала было очень много молодых авторов, которые, по замыслу издателей, должны были принести с собой новый живой взгляд на все обсуждавшиеся во французской прессе того времени проблемы.

Кроме того, Грасе д'Орсе до 1870 г. сотрудничал с французским журналом «Колокол» и с газетой «Фигаро», а также готовил репортажи для информационного агентства. Свой метод «фонетической кабалы» он, кажется, получил от некоего П. Л. де Гурси, автора «Философских писем», опубликованных в 1806 г. в Меце. Об этом сообщает Е. Ж. Фламан в одном из сюрреалистических журналов начала XX в. Сент Ив д'Альвейдр также оказал на него влияние, особенно своими работами об орденах «ионийцев» и «дорийцев», с которыми Грасе д'Орсе связал извечную вражду гвельфов и гибеллинов. Нельзя также не заметить, что Грасе д'Орсе была хорошо известна работа д'Альвейдра «Пакт о голоде».

Плагиатор Жозефен Пеладан издал под своим именем работу Грасе д'Орсе «Ключ Рабле». Пьер Дижоль обнаружил рукопись Грасе д'Орсе, датируемую 1900 г., и сохранил ее в библиотеке Лиона под названием «Рыцарство».

Доверим оценку наследия Грасе д'Орсе тем авторам, которых мы вправе отнести к узкому кругу его почитателей и последователей.

Вот что пишет о нем Эжен Канселье в предисловии к «Дворцам философов» Фулканелли: «Если бы в Гелиополисе, в котором я нахожусь, всегда и строго придерживались клятвы хранить тайны древних наук, то сколько в таком случае величайших людей прошлого ушли бы от нас в полном молчании, оставшись, скорее всего, неизвестными большинству человечества. В связи с этим вряд ли возможно переоценить заслуги Грасе д'Орсе, приоткрывшего своим искусством фонетической кабалы секреты языка посвященных… Между прочим, не следует смешивать кабалу (cabala), о которой мы говорим, с каббалой (kabbale), наукой чисто гебраической. Орфографические различия указывают на совершенно различную этимологию. Первая происходит от греческого χαββαλλης, Kabales, что означает конь (cheval), вторая от еврейского Kabbalah-традиция. Уставы и род занятий древнего конного строя (chevallerie, рыцарства, конницы) как в духовной, так и в мирской жизни предполагали взаимоизъяснения в форме языковых загадок, каждая из которых была герметическим воспеванием герба».

Ричард Кайцин в своей книге «Фулканелли и кабаре „Черная кошка“» пишет следующее: «Грасе д'Орсе, величайший эрудит, оставил в своих работах достаточно странные намеки. Убедившись, что большое количество литературных шедевров, как классических, так и современных, представляют собой символические произведения, нуждающиеся в расшифровке, Грасе д'Орсе применил к ним свой метод фонетической кабалы. „Дон Кихот“, „Жиль Блаз“ и многие другие романы и повести должны были, согласно Грасе д'Орсе, читаться по правилам чтения ребусов, или шарад. Этот метод предоставил ему возможность проникнуть в секретный язык тайных обществ и орденов, которым позже пользовались и некоторые спецслужбы Франции…».

О Языке Птиц написано уже немало книг, и мы в дальнейшем ограничимся тем, что приведем из них наиболее интересные и значительные выдержки. Вместе с тем можно, не преувеличивая, сказать, что вся литература о Языке Птиц представляет собой лишь первые шаги в длительной и кропотливой работе, а описываемые исследователями различные методы шифровки или дешифровки этого языка остаются пока еще весьма приблизительными.

Язык Птиц чаще всего использовался для составления ребусов, шарад и других игр в слова, при помощи которых в книгах и вообще в произведениях искусства кодировались сведения о тончайших политических интригах или же информация эзотерического, оккультного характера. Это искусство кодирования было, помимо всего прочего, самым тесным образом связано с геральдикой. Грасе д'Орсе в своих статьях предоставляет вполне определенные правила расшифровки геральдических иероглифов, которые коротко можно изложить следующим образом:

— Девиз любого герба состоит из стихотворения, состоящего из шести или восьми слогов, и заканчивается в любом случае буквой L, так что название «герб картеля» (ecusson cartel или carrel) представляет собой самый короткий девиз.

— Любой рисунок любого герба должен расшифровываться последовательно снизу вверх.

Грасе д'Орсе приводит также еще одно простое правило Языка Птиц, используемое Франсуа Рабле:

— В Языке Птиц не обращают внимания на гласные.

Сам термин «Язык Птиц» обусловлен, вероятно, прежде всего тем фактом, что птицы способны насвистывать различные мелодии, которые приятно поражают наш слух, хотя лишены для нас какого-либо явного или тайного смысла.

Их пение слушают, но не внемлют ему (в том смысле, что не понимают слов их песен). Этот чисто фонетический аспект будет подробно описан самим Грасе д'Орсе. Помимо этого в Языке Птиц имеется также еще более глубокий смысл, позволяющий передать то, что невыразимо при помощи слов или звуков. Это его содержание мы обычно относим к языку символов.

Понимание языка символов (а именно таким языком и является, например, язык алхимии) предполагает длительное обучение искусству умозрения, а также такой опыт, при котором практически невозможно передать то, что переживается, если не обращаться к другим символам. В этом и заключается подлинная тайна инициации.

Подлинное содержание символических ритуалов инициации всегда невыразимо на языке, которым мы описываем наш обыденный опыт. Оставаясь в рамках обычного языка невозможно понять то, что скрывают за собой символы. Обращение же к символическому языку открывает нашей мысли самую короткую дорогу к стране Духа.

Предоставим возможность оценить открытый Грасе д'Орсе Язык Птиц некоторым из его единомышленников. Уже упомянутый нами Фулканелли в своей книге «Дворцы философов» одним из первых ясно раскрыл смысл и предназначение этого загадочного языка: «…старые мастера, публикуя свои трактаты, использовали прежде всего герметическую кабалу, которую они называли еще Языком Птиц, языком богов, веселой наукой или веселым знанием. Таким способом они скрывали от профанов принципы своей науки, набрасывая на них каббалистическое покрывало…

Но на что вообще не обращают внимания, так это то, что язык, из которого они заимствовали важнейшие понятия своей науки, был греческим языком эпохи архаики, который является матерью всем языкам, согласно мнению многих учеников Гермеса. Причина, в силу которой кабалистическое вмешательство остается незамеченным, заключается как раз в том факте, что французский язык происходит непосредственно из греческого. (…) следы греческого языка обнаруживаются повсюду во Франции, и даже в парижском арго. Язык птиц является фонетической идиомой, основанной только на созвучиях. В нем не следует обращать никакого внимания на орфографию, строгие правила которой могут послужить лишь тормозом для любознательного ума…

Редкие авторы, которые что-либо говорили о Языке Птиц, отводили первое место проблеме происхождения языков. Язык Птиц восходит ко временам Адама, использовавшего его для того, чтобы присвоить, согласно повелению Бога, имена и названия всем сотворенным вещам и живым существам. (…) старые авторы разделяли lingua generale (универсальный язык), и lingua cortesana (язык двора), то есть дипломатический язык, потому что он скрывал в себе двойной смысл, соответствующий двум различным наукам: науке о видимых вещах и науке о глубинах познания».

А также в том месте, где речь идет о необходимости различать Каббалу и кабалу: «…еврейская Каббала применяется только к Библии… кабала герметиков применяется к книгам, текстам и документам эзотерических наук древности, средних веков и современности. В то время, как еврейская Каббала является определенным методом, основанным на разложении и объяснении каждого слова, или даже каждой буквы в слове, кабала герметиков, напротив, представляет собой настоящий язык, на котором можно разговаривать…»

И далее: «Язык Птиц использовался в средние века философами, учеными, литераторами, дипломатами. Рыцари, принадлежавшие к тому или иному ордену, и рыцари странствующие, трубадуры и менестрели… общались между собой на языке богов, называемом также веселой наукой или веселым знанием, то есть на Языке Птиц. Он несет с собой дух и букву рыцарства, истинный характер которого раскрывают перед нами мистические шедевры Данте. Это был тайный язык кабальеро, кавалеров или шевалье, рыцарей. Посвященные и мудрецы античности знали его в совершенстве». И, наконец, на Языке Птиц написаны «… книги Франсуа Рабле и Сирано Бержерака; „Дон Кихот“ Сервантеса и „Путешествия Гулливера“ Свифта; „Сон Полифила“ Франческо Колонны; сказки Шарля Перро и т. д….»

В другой своей книге, «Тайны соборов», Фулканелли раскрывает подлинный смысл готического искусства строительства соборов и говорит о том, что в расположении статуй и фигур барельефов внимательный читатель увидит рассказ о сменяющих друг друга ступенях Великого Делания алхимиков: «Для нас готическое искусство (art gothique) является ничем иным, как орфографической деформацией слова „жаргон“, „арго“ (argotique), которое звучит совершенно также, и здесь мы строго следуем фонетическим законам традиционной кабалы, для которой орфография не имеет никакого значения. Собор является произведением готического искусства, или искусства арго. Так, словари определяют арго как некий особый язык, используемый теми людьми, которые хотят передать друг другу свои мысли, не посвящая в них окружающих. Это и есть разговорная кабала. „Арготьеры“, то есть те, кто используют этот язык, являются герметическими последователями аргонавтов, поднявшихся на свой корабль „Арго“ для того, чтобы завоевать волшебное Золотое Руно…

Все Посвященные изъяснялись на арго, так же, как и странствующие по Дороге Чудес во главе с поэтом Вийоном, так же, как и „фримасоны“, или франк-масоны средних веков, „хозяева обители доброго Бога“, построившие те „арготические“ шедевры, которыми мы сегодня восхищаемся. (…) готическое Искусство, действительно, является „искусством готов“, или „котов“ (Χς на греческом), то есть „искусством Света“ или „искусством Духа“».

Мы добавим, что это был язык особого сословия, даже касты, из которой вышли ученые и строители, а в наши дни такой особенный язык называют чаще всего «жаргоном».

Между прочим понятия «веселая наука» и «веселое знание» имеют одно общее определение. На что еще может указывать это определение, кроме как на радость (Joie), которой преисполняется тот, кто понимает Язык Птиц? «Мы радуемся, так как слышим музыку сфер».

Приведем также несколько выдержек из книги Анри Боде, кюре Ренеле-Бена, изданной в 1886 г. Эта весьма известная книга называется «Истинный язык кельтов» и хорошо знакома всем, кто интересовался загадкой Реннле-Шато. В ней автор утверждает, что английский язык является языком, который в древности использовали для того, чтобы придать двойное значение французским словам. Таким образом, это был в первую очередь язык шутов.

Напомним, что Фулканелли, характеризуя греческий язык, говорит, что он никогда не использовался шутами. Обратим внимание, что подобное понимание предназначения и использования языков предполагает тот или иной способ кодирования. Между прочим, и само выражение «английская работа» на Языке Птиц обозначает собой некую двусмысленную вещь.

Выше мы уже упоминали об искусстве «пун», которое основывается на игре слов. Поэтому нет ничего удивительного в том, что содержание третьей главы книги Боде, посвященной африканским языкам, опирается, как ни странно это выглядит на первый взгляд, именно на игру словами английского языка, а называется эта глава «Пунический язык».

Боде пишет: «…рассматривая все, что связано с действующим языком Кабилов, убеждаешься, что он построен на игре слов, из чего следует, что слово „пунический“ связано с глаголом „to pun“, то есть „играть словами“».

Получается, что язык Кабилов, построенный на игре слов, не исключает возможность фонетического сближения слов «Кабил» и «кабала», поскольку последнее слово обозначает аналогичное искусство алхимиков, основанное на той же самой игре слов. Но речь здесь идет не столько о филологии, сколько об открытии, которое выглядит вполне закономерным с точки зрения правил Языка Птиц, хотя сама книга Боде посвящена прежде всего истории языка.

Но продолжим цитировать этого автора: «… приведенных примеров вполне достаточно, чтобы доказать происхождение пунического языка от некоего совершенного языка, который предшествовал Вавилонскому смешению».

Вавилон произносится на английском как Babble, и, согласно теории Боде, соответствует французскому глаголу babiller, то есть «болтать». Прекрасный пример Языка Птиц: то, что слушают, но не понимают, и есть «болтовня». После Вавилонского смешения языков «… новые слова не обладают больше изначальной простотой; они выражают собой связь изначальных понятий и, вместе взятые, образуют предложения отчасти фигуральные, отчасти связанные с реальными и историческими фактами».

Другими словами, после смешения языков все слова приобретают двойное значение. Это и есть принцип, на котором основывается Язык Птиц. «Эти новые сочетания также легко можно наблюдать в языке Кабилов… он воспроизводит с максимально возможной чистотой и позволяет уловить, так сказать, мимоходом, удивительные философские мысли, тончайшие оттенки чувств, картины нравов, настолько хорошо, что лучшего и не пожелаешь».

Заметим, что и Язык Птиц называют «кабалой философов».

Между прочим, «картины нравов» (peintures de moeurs) можно прочитать и как «картины на стенах» (peintures de murs), которые могут быть зашифрованы. Об этом же говорит и Фулканелли, называя «Жилищем Философа» любое место, которое служит опорой для герметической философии. Это определение может распространяться и на фрески, т. е. на настенную живопись, «картины на стене».

Добавим от себя только то, что исторические и географические аналогии можно расширять подобным образом достаточно долго. Сама эта возможность свидетельствует, что в Языке Птиц мы имеем перед собой разновидность древней сакральной традиционной науки, о которой, на наш взгляд, лучше, чем кто бы то ни было, способен рассказать Рене Генон. Отсылаем читателя к его небольшой работе, которая так и называется — «Язык Птиц».

В истории современной Европы ни одна организация не играла такой значительной роли, как тайное общество, известное с XI по XVIII столетие под именем гульярдов, или сыновей Гуля. Эта организация распалась лишь в начале нашего века, после того, как была полностью достигнута цель, к которой она стремилась почти тысячу лет и которая состояла в том, чтобы заменить власть церкви и аристократии властью народа. Уничтожение монархии вообще не входило первоначально в программу этого общества; можно даже утверждать, что в течение нескольких столетий сыновья Гуля тверже, чем кто-либо, поддерживали монархию. Но реставрация античных учений в XVII столетии привела к новому расцвету республиканского идолопоклонства, которое весьма диковинным образом соединилось с уравнительным и демократическим радикализмом гульярдов, и они подошли к мысли о необходимости уничтожения трона вместе с алтарем. Не обошлось, однако, без серьезного сопротивления значительной части членов общества, и, насколько можно судить, основываясь на очень небольшом количестве дошедших до нас сведений относительно внутренних дебатов в организации, все анналы которой представляют собой зашифрованные записи, именно это расхождение во мнениях вынудило гульярдов принять решение, что они больше не будут пополнять свои ряды новыми адептами и их общество перестанет существовать тогда, когда естественной смертью умрет последний из его членов, который и унесет с собой в могилу все тайны своих предшественников.

Все вплоть до самого их названия было бы похоронено во мраке забвения, если бы они не оставили несколько поэтических сборников на латыни, одинаково странных как по своей форме, так и по содержанию, которые привлекли к ним внимание специалистов. Возник вопрос, кто такие гульярды, откуда они появились, в чем заключалась цель деятельности этой секты или ордена и когда они исчезли со сцены истории. Итальянский исследователь Альфредо Страккали в серии статей, опубликованных в журнале «Ривиста Европа», собрал и представил вниманию читателей все, что было известно о гульярдах в средние века.

Нет никаких сомнений, что гульярды были связаны с вагантами, традиция которых сохраняется и в наши дни в Германии и Испании, а один из ее образцов, весьма приукрашенный и значительно исправленный, представляет собой университетское мадридское сообщество, привлекавшее к себе внимание широкой публики. Это рафинированное студенчество сохранило на своей шляпе совсем не аристократический герб своих предшественников: вилка и ложка из слоновой кости, лежащие крест-накрест. На арго этот герб может быть прочитан следующим образом: «Sauter hyver forche escolier» (L'hiver force les ecoliers a sauter — «Зима заставила школяров попрыгать»).

Действительно, в те далекие времена, когда ремесло печников было еще на младенческой стадии развития и когда высшая знать с трудом могла сделать свои дома пригодными для жизни при помощи огромных каминов, которые, кажется, были созданы для того, чтобы обогревать небо, а не несчастных людей, — в те времена лишенные какого бы то ни было источника тепла университетские помещения были в суровые зимы совершенно непригодными для занятий. Тогда в этих зданиях не могли оставаться ни профессора, ни студенты, и последние старались с выгодой для себя использовать вынужденный отдых: те из них, что побогаче, с любопытством осматривали окрестности, а бедные, которых, разумеется, было большинство, стучались в каждую дверь и просили милостыню, главным образом для того, чтобы собрать хоть какие-то средства для продолжения обучения. Однако горожане и аристократы тех времен не сильно отличались от современных, они были так же равнодушны к несчастью ближнего. Честные студенты, просящие подаяние для того, чтобы продолжить учиться, часто оставались без гроша, тогда как наглые странствующие актеры, ненадолго прерывавшие монотонное существование горожан, получали приличное вознаграждение, сумев развеселить их своими непристойными, а иногда даже безбожными шутками.

Таким образом, эти бродячие студенты, большая часть которых в недалеком будущем намеревалась получить духовный сан, не видели большого греха в том, чтобы приспособиться к обстоятельствам, и организовывали группы жонглеров, фокусников и шутов, не признававших ни божеских, ни человеческих законов; в этих шутовских караванах они вели радостную и беззаботную жизнь, и самый несчастный из них забывал о своем горе. Множество молодых людей из самых благородных семей присоединялись к неистовым сатурналиям, которые повторялись ежегодно на каждом карнавале; но никто не мог быть принят в эти общества, не дав обязательств, которые связывали новичка на всю оставшуюся жизнь. Нарушение их каралось самым жестоким образом. И самое первое из налагаемых на новичка обязательств заключалось в том, чтобы всеми имеющимися возможностями при всяком случае помогать любому другому члену ордена гульярдов.

Итак, должно быть уже ясно, что этот орден был создан по модели фратрий, древних союзов, обществ, где в то же время празднества и танцы играли весьма важную роль. Вход в эти общества был открыт только для тех, кто мог показать «тессеру», особый геральдический жетон, значение которого он должен был быть способен расшифровать.

Первые христианские общины были организованы точно так же, что подтверждают «абраксасы», тессеры сторонников Василида, которые обнаруживаются в достаточно большом количестве, а также отрывок из «Откровения Иоанна Богослова», содержащий вполне определенные намеки относительно устройства ранних христианских союзов. Здесь берет свое начало современный герб, а все гульярды приписывали именно автору этой таинственной книги изобретение особой тайнописи, которой они сами пользовались вплоть до наших дней. Святой Иоанн почитается и масонами, которые унаследовали значительную часть традиций гульярдов, хотя и не были посвящены ни в секреты их письменности, ни в их тайную философию.

Дальше в этом очерке мы еще покажем, что хотя римской церкви и были известны все без исключения тайны гульярдов, она все же всегда оставалась терпимой к ним, и эта терпимость совершенно необъяснима, потому что вся деятельность этого общества была нацелена на то, чтобы пробить брешь в политических и религиозных догматах церкви, и гульярды упорно отрицали десять заповедей и божественность Иисуса Христа. Я также полагаю, что их никогда не тревожила испанская инквизиция, и Рим постоянно предоставлял им полную свободу думать, писать, говорить все, что им заблагорассудиться, лишь бы только они пользовались исключительно их иероглифической письменностью, которую мы теперь называем геральдикой, и их основанным на том же принципе языком, который Рабле называл иногда «болтовней пьяниц», но которым начали пользоваться задолго до появления на свет автора «Гаргантюа и Пантагрюэля», да и после его смерти он продолжал находиться в употреблении.

Светские власти были далеко не всегда так терпимы, и помимо казни тамплиеров, бывших гульярдами до мозга костей, можно назвать немало других случаев целенаправленного преследования тайных студенческих союзов; однако гульярды всегда находили в себе силы отомстить за эти преследования с большой жестокостью, поскольку все их действующие корпорации представляли собой единый союз посвященных, во главе которого с неизвестно какого, но все же весьма давнего времени находилась Верховная Ложа, включавшая в свой состав наиболее влиятельных сеньоров и дам, таких, например, как Диана Пуатье или госпожа Помпадур, занимавших, каждая в свое время, пост гроссмейстера Верховной Ложи ордена Сыновей Гуля. Эта ложа, объединявшая также всех руководителей отдельных корпораций организации, включая даже духовенство, представляла собой нечто вроде тайного парламента, почти всегда находившегося под покровительством самого короля, который консультировался с ней по всем важнейшим вопросам. Все обсуждавшиеся в этом парламенте вопросы предполагали знание тайного языка иероглифов. Если же король и не выносил ничего на обсуждение, то Верховная Ложа гульярдов и в этом случае доводила до него свое мнение все в той же зашифрованной форме. Ее советы и рекомендации почти всегда принимались к исполнению, и даже Людовик XIV, претендовавший, как известно, на абсолютную власть, тем не менее консультировался с этой ложей точно так же, как и его предшественники.

В этой самой Верховной Ложе проходило голосование по поводу Варфоломеевской ночи; если бы кто-нибудь потрудился поискать, то, вероятно, обнаружил бы результаты голосования по поводу отмены Нантского эдикта. Точно так же эта ложа позднее голосовала за смерть Людовика XVI. Все вопросы, выносившиеся на голосование, могут на первый взгляд показаться не имеющими ничего общего друг с другом, и тем не менее общество гульярдов никогда не отклонялось от своей главной цели, уничтожения аристократии. Это была одна из причин, в силу которой во Франции протестантизм оказался последним прибежищем аристократических традиций и устоев.

Так можно в самых общих чертах охарактеризовать орден гульярдов. Он всегда был тесно связан с организациями масонов и, на первый взгляд, ничем от них не отличался. Однако для того, чтобы стать гульярдом, необходимо было иметь степень магистра в одной из профессиональных корпораций, и, например, госпожа Помпадур, гроссмейстер Верховной Ложи, входила в орден только в качестве магистра корпорации граверов. Диана Пуатье, вероятно, была членом корпорации архитекторов, а Карл IX, как известно, принадлежал к корпорации оружейников. Инициация в ордене гульярдов заметно отличалась от аналогичных ритуалов в других обществах, и пройти ее было гораздо труднее, чем церемонию посвящения в масоны, где от нового адепта требовался только простой денежный взнос. Не всякий желающий становился членом ордена гульярдов, которые были подлинной элитой нации, как бы офицерами во главе войск, сформированных из масонских организаций.

Гульярды не были исключительно французами; их было немало и в Германии, в обществах розенкрейцеров и иллюминатов. Их организации существовали также в Англии, в Италии и в Испании; повсюду они пользовались одним и тем же языком и одной и той же письменностью, искусством шифровать и расшифровывать непонятные для посторонних иероглифы, и это искусство называли они «стихоплетством».

В некоторых профессиях, и в частности тех, которые предполагают владение искусством рисунка или чертежа, можно обнаружить основания для посвящения в орден гульярдов: именно эти искусства частично составляли тайну их мастерства. Но далее мы еще встретимся с многочисленными примерами, показывающими, что и представители профессий, не требующих умения рисовать, тем не менее были посвящены в тайны геральдики, или в искусство пиктографического письма (искусство составлять и разгадывать загадки и ребусы). Созданные мельниками или парикмахерами шарады или сатирические эпиграммы были ничуть не менее острыми и язвительными, чем все остальные. Следует заметить, что никогда и никто за это шутовство не был наказан, хотя намеки, содержащиеся в таких эпиграммах, были настолько же смелыми, насколько и прозрачными. Сегодняшняя республика была бы, разумеется, уже не так терпелива и не так снисходительна, как власть короля и папы в старые добрые времена.

Верно, что в некоторых решениях церковных соборов, или в некоторых ордонансах короля можно обнаружить попытки борьбы с гульярдами, или вагантами; но никогда — с корпорациями, о которых я писал выше. Можно предположить, что и папа и король просто не знали о их существовании или же корпорации пользовались привилегиями, которые предоставлялись, а чаще, начиная с двенадцатого столетия, продавались их синдикатам.

Откуда появилась семья Гуля и какие возможны предположения относительно личности главы этой семьи? Известны многие его исторические и литературные прототипы, и при желании один из них можно увидеть в англичанине Мэпе, друге короля Генриха II, отношения которого с римской церковью были не всегда хорошими; но этот человек жил в двенадцатом столетии, тогда как семья Гуля уже, бесспорно, существовала в одиннадцатом веке. Если сообщения о церковном соборе десятого столетия, осудившем гульярдов, господин Страккали рассматривает как апокриф, то бесчисленные головы попугаев, украшающие капители романских церквей одиннадцатого столетия, апокрифом никак не назовешь.

Так, например, известно, что на старофранцузском слово «попугай» произносилось как «папа гай» (раре guay) и «папа гуль» (раре gault), другими словами, «папа гульярд». Орден гульярдов действительно обладал внутренней иерархией, которая пародировала иерархию римской церкви, и самое полное перечисление ее ступенек мы можем обнаружить у Рабле в замечательной главе его романа об острове Звонком. Под попугаем имелось ввиду некое высокопоставленное лицо в этой иерархии, которая была столь же древней, как и само имя «папа гуль» (подлинная этимология этого имени восходит к арабскому языку; оно появилось во Франции в девятом столетии, вместе с вторжением мусульман).

Но здесь не обошлось и без вмешательства немецких филологов, добавивших имя гиганта Голиафа в этимологию названия ордена гульярдов; такой, по крайней мере, является разделяемая господином Страккали точка зрения Гезебрехта, предполагающего, что этот библейский персонаж мог стать покровителем гульярдов после мистерий, разыгрываемых ими в церквях. Я считаю бесполезным останавливаться для изучения этого мнения. Гримм связывает этимологию этого названия с провансальским языком, на котором слова galiar, gualiar означают «обманывать», и именно от них он производит слово gualiarder, а от него — Gouliard; но было бы гораздо проще обратиться к парижскому gouailleur — «насмешник», «зубоскал», синониму хорошо известного слова blagueur «хвастун», «враль», «балагур», а также к слову goualeur, которое на арго обозначает певца, если бы все это не было попыткой поставить телегу впереди лошади. Действительно, гульярды были и насмешниками и певцами; но эти два простонародных выражения происходят от названия ордена, а не наоборот.

Другое не менее популярное выражение, «луженая глотка» (porte sur sa gueule), как нельзя лучше передает характер «гульярдов». Этот недостаток всегда был свойственен ученым и монахам всех стран и времен; именно поэтому начиная с IX столетия церковные соборы проводились в присутствии короля. Людовик Благочестивый был уполномочен высокопоставленными представителями церкви не допускать в высшее общество, в присутственные места этих ученых, которые отныне, заточенные в своих монастырях, становились «vagi et lascivi, gulae et ebrietati et caeteris voluptatibus dediti, quidquid sibi libitum licitum faciant».

Таким образом, начиная с IX столетия, то есть сразу же после школьной реформы Карла Великого, на дорогах Франции появились толпы бродячих ученых, которые позже стали известны под именем гульярдов; но далеко не все эти бродяги обязательно являлись членами семьи или ордена Гуля, да и те, которые входили в этот орден, не всегда были бродягами, хотя именно эти последние составляли в нем большинство. Исследуя доктрины гульярдов мы намерены показать, что их союзы произошли от древних языческих фратрий и что они объединяли два различных течения, представленные, с одной стороны, учеными, а с другой — ремесленниками. Сущность последнего течения лучше всего может быть передана старым французским словом — artisan, которое является весьма точным.

Карл Великий, сконцентрировав в монастырях все, что оставалось от научных, литературных и ремесленных традиций древности, сумел в то же самое время изолировать эти традиции от еще сохранявшихся очагов язычества, и начиная со времени его правления до появления больших университетов только в монастырях и нигде больше можно было обучиться архитектуре и всем другим искусствам, с нею связанным, то есть скульптуре, живописи и прочим.

Поэтому христианство не перестало использовать тот мистический язык, которым владели все художники античности; катакомбы заполнены как христианскими, так и более ранними ребусами, вынудившими ученых наших дней обратить самое серьезное внимание на символическую природу древнего искусства: так, например, имя святого Петра передается здесь изображением человека, раскалывающего камень. Нет необходимости объяснять, причем здесь камень (pierre — камень), однако все же следует заметить, что слова sanctus на латыни, aghios на греческом, kadesh на еврейском в равной степени предполагали идею разделения, или раскалывания чего-либо. Поэтому расколотый камень обозначает имя святого Петра сразу на трех языках. Христианские художники, с их особым почитанием святого Иоанна, сохранили мистическую письменность язычества, да и в Апокалипсисе можно обнаружить множество гностических тем и персонажей. Эта вереница сюжетов, которые мы условно назовем классическими, не проникла, однако, в христианское искусство, и никаких следов формулы вечной жизни, служившей для греков неизменной темой искусства, в нем не обнаружилось. Современное искусство, насколько мы способны в нем разобраться, полностью лишено религиозного мистицизма и встревожено только триумфом богатых над бедными.

Цель, преследуемая гульярдами с неиссякаемой настойчивостью и полностью достигнутая в результате Французской революции, была достаточно ясно обозначена уже в Апокалипсисе. К этой цели с одинаковой энергией и страстью стремились два мощных течения, истоки которых могут быть найдены в монастырях, превращенных Карлом Великим в убежища искусств и интеллектуальной свободы. Здесь берут начало два больших течения ордена гульярдов: масоны и эскрибули (последнее слово, завезенное во Францию, вероятно, из Германии, встречается у писателей прошлого столетия в форме «скрибулер» — «бумагомарака», или памфлетист). Масоны были архитекторами и строителями; что же касается эскрибулей, то они в начале ограничивались изготовлением копий и составлением булл, грамот, которые были, как известно, украшены миниатюрами; но позже оказалось, что эскрибули объединяют в своем союзе всех, кто занимается искусством рисования и черчения, то есть художников, граверов и даже мастеров, изготавливавших рамки. Кажется, от этой профессии был получен титул pourple или pourpre (пурпурный), который был самой высокой ступенью в иерархии эскрибулей, а исключительной привилегией обладателей этого титула было право пользоваться пурпурной краской и оформлять свои композиции каймой этого цвета.

Та же самая привилегия существовала у византийских каллиграфов. Однако преследования иконоборцев привели к уничтожению там греческой традиции пиктографического письма, следы которой уже невозможно обнаружить в наши дни, несмотря на то, что это искусство, бесспорно, присутствовало в составлении древних религиозных орнаментов.

Я не могу сказать, как долго существовала латинская пиктография (любопытный образец которой находится в Лувре, в галерее христианских погребений; это ребенок с птицей и виноградом в руках, что может быть прочитано как: PUERIUVA MANIBUS AVE (О дитя, будь счастливо в мире теней), образцы которой во множестве обнаруживают в первых погребениях христиан; но со всей определенностью можно утверждать, что если семья Гуля и оставила нам поэмы и стихи на латыни, то для составления своих иероглифов она пользовалась исключительно французским языком. Я не знаю, когда именно этот язык начал использоваться в их искусстве, поскольку все, что я сумел расшифровать в галльской нумизматике и галльско-римских памятниках, было составлено на греческом языке. Тем не менее в музее Эпиналя есть несколько галльских древних памятников, которые доказывают, что галлы задолго до средневековья использовали для составления иероглифов свой язык. Среди среди этих памятников — божество, известное под именем Розмер (Rosmert), которого изображали как сирену, кусающую лошадь. «Росс» — одно из галльских слов, которое применялось специально для обозначения каурой лошади, и это слово осталось в нашем языке, изменив свое значение.

В таком случае Розмер будет означать «того, кто кусает лошадь» (rosse mord).

Другой памятник в том же самом музее посвящен легенде этрусков, переведенной галлами на язык иероглифов, и среди этих иероглифов нам следует обратить внимание на имя греко-этрусской богини Сибарин, или Сибарис, олицетворявшей лень и изнеженность. Эта богиня изображается в сопровождении дельфина (на языке галлов се) и ворона (на галльском brun), что читается как «себрун», то есть очень близко к Сибарин.

Можно еще упомянуть парижский алтарь мореплавателей, на котором изображен бык с тремя журавлями, а подпись под изображением является в данном случае прямым и очевидным переводом: TAVROS TRIGARANVS; на изображении человека с топором в руках стоит иероглиф ESVS; на изображении человека с шестом — иероглиф LOVIS, который на современный французский можно перевести как «рейка», или «планка» (latte); четвертое изображение представляет собой бога с большими клещами в руках, со следующей подписью: VOLCANVS. Клещи на галльском языке писались как volk, что произносилось fork, на латыни furca, откуда происходит «кузница» (forge) и «кузнец» (forgeron). Клещи также фигурируют на некоторых старых медальонах белгов, обозначая имя этого народа. Слово Volcan (вулкан) на языке белгов и галлов обозначало кузнеца, использовавшего в своей работе среди прочих инструментов и клещи. Можно предположить, что латинский бог Вулкан имеет галльское происхождение.

Из всех этих примеров следует вывод, что хотя галльский язык в условиях римского господства и вытеснялся греческим, но как артистический язык пиктографии он все же не исчез совсем, и его вновь начали использовать в этом качестве тогда, когда греческий язык перестал быть языком римских и галльских художников вследствие пренебрежительного отношения к наследству классической античности.

Самый древний образец использования французского языка в искусстве иероглифов, который мне известен, в то же самое время является первым известным образцом современной карикатуры. Это капитель собора в Вогезах эпохи каролингов, на которой находится изображение Карла Лысого, рыдающего от страха заразиться чумой. У этого шаржа двойной смысл, и если при первом взгляде видна только голова плачущего человека с густой шевелюрой и бородой, то присмотревшись более внимательно можно разглядеть, что эта голова в то же время является изображением епископа между двух лилий. Борода, усы и нос головы — это стихарь, плащ и голова епископа; лилии на его митре изогнуты таким образом, что образуют плачущие глаза, а руки оказываются льющимися слезами. Итальянцы и в наши дни охотно прибегают к подобным гротескам.

Но хотя в этой области Франции, по моим сведениям, и сосредоточены самые многочисленные и самые интересные образцы древнего искусства галлов, а также искусства романской, или каролингской, эпохи, по всей вероятности, колыбель семьи Гуля, или средневекового масонства, следует искать все же не в Лотарингии. Далее мы намерены также доказать, что гульярды и масоны представляли собой одно и то же общество, основным культом которого было поклонение святому Галлу, святому Гулю, или же святому Гели, что на диалекте жителей Лимузена означает святого Петуха.

Действительно, Рабле, перемешавший в своем «Пантагрюэле» все догматы гульярдов, бывший одним из их самых высокопоставленных лиц, а также и шутником и острословом при дворе Франциска I, говорит в предисловии к своей четвертой книге, что «согласно пословице жителей Лимузена, для того, чтобы сложить печную трубу, нужно всего три камня», два опорных и один замыкающий. Эти три камня являются троицей масонов, или дольменом, и этот закон строительного искусства был общим как для греческих, так и для галльских архитекторов, поскольку на большей части надгробий эпохи эллинизма, на заднем плане барельефов, можно увидеть дверь, образуемую тремя вышеупомянутыми камнями, которые наши археологи называют порталом; но у греков эта дверь называлась pyle, а и у масонов «pile» — французское слово, которое может относится у нас к предметам любого рода (груда, куча: груда ядер, монет и т. д.).

Эта дверь олицетворяет римского Януса, являясь самым простым сооружением из тех, что связаны с его культом. Она всегда была сориентирована либо на Восток, либо на Запад. Причиной тому было обожествление создателями этих сооружений восходящего либо заходящего солнца; однако в любом случае две ее опоры соответствовали северу и югу. Северный пилон представлял собой влажное и женское начало, символом которого была собака, Купеа; южный пилон соответствовал сухому и мужскому началу, символизируемому лисой, Keletes. Keletes точно соответствовал богу филистимлян Голиафу, который, как известно, был греческого, или критского происхождения; его имя на греческом языке означает «обманщик», и мы увидим, что он пользовался особым почитанием у масонов в то время, когда римская церковь поклонялась главным образом Деве Марии, изображения которой всегда находились рядом с северной дверью церквей, считающихся готическими, в частности Собора Парижской Богоматери.

Следует ли из этого, что Гезебрехт все же был прав, возводя название ордена гульярдов к имени Голиафа? На этот вопрос можно с уверенностью ответить отрицательно, так как гульярды отвергали все еврейские традиции, и в особенности десять заповедей. Их доктрины были еще более радикальными, чем пользовавшийся популярностью практический рационализм. Пилон Собаки, или влажное начало греков, они превратили в прозаическую жидкость, символизирующую потребность человека в воде, а пилон Лисы, или твердое начало, стало у них пищей, которая, по их мнению, была еще более необходима, чем вода. Таково точное значение колонн J и В в современном масонстве.

Первая статья «символа веры» гульярдов сводилась к следующему: Пурпурная влага поглощает врата желаний.

Вторая была: Ближний, который помогает тебе, ей подобен.

И третья: Тайна будет открыта тому, кто имеет.

Тайна не будет открыта тому, кто не имеет, — в этом заключалась основа греческого масонства в целом, и в частности учения, изложенного Платоном в его знаменитом «Пире». Если же говорить точнее, это и есть основа настоящего, прошлого и будущего масонства.

Питье и еда, или жидкое и твердое, соединенные вместе, давали то, что гульярды называли «внутренностями», или «потрохами», которые для них были символом повелителя вселенной, пантократора. Поэтому главный знак, по которому они узнавали друг друга, состоял в том, чтобы показать ладонь левой руки или ладонь с тыльной стороны, что переводилось так: он любит потроха.

«Потроха» у гульярдов являлись прекрасным символом, обозначающим самого лучшего архитектора, который, не пошевелив и пальцем, создает всю вселенную; то, что делали «пурпурные», то есть посвященные, работавшие не руками, а головой, рассматривалось как «внутренности», или «потроха» произведений искусства и ремесла. Это эзотерическое учение о «потрохах» было передано им от масонов древности, что подтверждается, в частности, замечательной апологией конечностей и желудка Менениуса Агриппы.

На первый взгляд, в этом учении следует видеть только грубый набросок красочной картины христианского обряда евхаристии. Месса — очищенное от всего лишнего воспоминание о пирах, объединявших древние античные братства тем же самым способом, каким были связаны друг с другом средневековые ложи, и именно поэтому Платон, излагая секретные доктрины своего времени, считал себя обязанным представить дело так, чтобы читатель хотя бы в воображении попал в окружение участников пира. Знаменитая «ананке» древних греков имела то же самое значение, что и «потроха» гульярдов; поэтому книга Платона, одновременно и загадочная и понятная, никем не была истолкована лучше, чем гульярдом Рабле в его замечательной главе о мессире Гастере, излагающем философское учение своих единоверцев со всей просвещенной точки зрения.

Действительно, ни один человек нашего времени не понял Платона лучше, чем Рабле, и ни один человек нашего времени не был готов понять его. Оба, и Платон, и Рабле, занимаются разоблачением тайн. Оба прекрасно осознают все опасности, неизбежно следующие за подобными разоблачениями, и оба используют при этом один и тот же метод. Они начинают с того, что заводят читателя в лабиринт, в котором тот полностью теряет ориентацию; на этом пути они рассказывают ему различные увлекательные истории, волшебные сказки, притупляющие его внимание; затем, когда, как предполагается, читатель уже окончательно оглушен и ослеплен в силу того, что его глаза длительное время смотрели на множество сверкающих ярким светом предметов, они ставят его перед поразительным фактом, но глаза его уже настолько устали, что он не в состоянии что-либо узнать и поэтому проходит мимо увиденного.

Так, например, именно такой способ избирает Рабле, чтобы напрямик рассказать всему миру тайну рождения короля Франциска И. Эта тайна уже была известна многим из его современников, и Рабле не был первым гульярдом, который раскрыл ее для самой широкой публики. Один савойский хронист, Франсуа Бонивар, рассказывает об одном маскараде парижского судейского сословия, бывшем настолько же смелым, настолько же грубым и настолько же непристойным, как и произведения Рабле, и не оставлявшем никаких сомнений в виновности короля, и виновности Екатерины Медичи и Филибера Делорме, служившего им посредником и удостоенного за то звания королевского архитектора. Этот рассказ о маскараде может быть существенно дополнен, если заглянуть в «Историю карикатуры в эпоху Реформации» Шамфлёри, где на одной из страниц можно увидеть рисунок под названием: «Чудеса города Женевы», который принадлежит Фромену, секретарю самого Бонивара, и является переводом рассказа этого хрониста на язык иероглифов.

Следует заметить, что судьи не особенно стеснялись в выражениях, непочтительно осмеивая королевское величие, что вполне объяснимо той безнаказанностью, которой пользовался и сам Рабле, выражавшийся в данном случае далеко не столь прямо и смело. Что же касается Екатерины Медичи, то она собрала целую коллекцию выпущенных против нее эпиграмм, и это любопытное собрание, бывшее, кажется, в основном делом рук Филибера Делорме, сохранилось под ошибочным названием: «Пословицы, поговорки и аллегории пятнадцатого столетия». Господин Шамфлёри в своей «Истории карикатуры» опубликовал две из них: «Свеча» и «Не всяк монах, на ком клобук», обе — Филибера Делорме; но он ссылается также и на третью, которая является на самом деле рисунком Дианы Пуатье и представляет собой не что иное, как тайное послание, посредством которого она сообщала Генриху II о своем несчастном замужестве, сообщала настолько ясными и понятными иероглифами, что их было трудно не прочитать. Фрагмент, воспроизводимый Шамфлёри, представляет собой три следующих стиха:

Епископ Санса был будущим кардиналом Лотарингии, а имя Орме (l'Orme) является достаточно прозрачным намеком на Делорме. Рассказывая об обращении Панурга к оракулу панзейской сивиллы, Рабле, после того, как предсказанное уже произошло, говорит, что хотя все и было написано в ответе оракула, но не полностью; вероятно, он совсем не знал, что это послание было отправлено, и ему было непонятно, каким образом Генрих II мог о нем узнать. Он ознакомил с ним Екатерину Медичи, которая, возможно, приказала сделать копии, чтобы на него ответить. Что касается эффекта, который могли произвести подобного рода разоблачения, то вряд ли он был бы значительным. Все политические деятели высшего уровня во все времена подвергаются этим булавочным уколам; поэтому в конце концов они на них просто перестают обращать внимание, и если бы Генрих II, ко всему прочему, и сам был гульярдом, то подобное разоблачение, допускавшееся регламентом ордена, не смогло бы его рассердить. Каким бы высоким не было положение гульярда, против него разрешались любые высказывания, если они произносились среди посвященных.

Гораздо большую опасность представляло собой раскрытие посторонним тайн самого ордена, и прежде всего его тайных доктрин, за исключением тех случаев, когда они излагались в зашифрованной форме. В таких случаях художники гульярды, не имевшие под рукой иных сюжетов, излагали по правилам каллиграфического искусства доктрины гульярдов, и господин Шамфлёри в своей книге приводит их образец, принадлежащий некоему Теодору де Бри; но обычно их шифрованные композиции были настоящими тайными газетами, сообщавшими посвященным все новости королевского двора, а также военные слухи, которые особенно интересовали тех, кто занимался торговлей. При Людовике XIV была обнаружена коллекция, известная под названием «Конфузы Парижа», которая оказалась настоящей шифрованной газетой, регулярно выходившей в свет, и для того, чтобы было легче расшифровать ее иероглифы, там, рядом с рисунками, размещалось большое количество подписей, из которых можно было узнать то, что нельзя было передать при помощи рисунка. Так, например, Вильгельма Оранского (d'Orange) в одной из таких подписей можно найти под именем хозяина отеля, покупающего сельдь (hareng). Такими же были изображения и на тарелках времен революции, и на голландских карикатурах, где подписи занимали почти полностью всю площадь рисунка, что делало памфлеты не столь интересными, как у Рабле, хотя замысел, в конечном счете, был тем же самым, и состоял в том, чтобы утопить какую-либо ключевую фразу или даже одно-единственное ключевое слово в потоке бессмыслицы, оставив, тем не менее, для посвященного невидимую нить Ариадны, направлявшую его туда, куда автор был намерен его привести.

Поэтому, прежде чем добраться до LVII главы четвертой книги «Гаргантюа и Пантагрюэля», которая является самой важной во всем произведении, да и вообще самым важным из всего, что было написано после «Пира» Платона, Рабле начиная с главы LVI настойчиво направляет внимание посвященного, рассказывая, как между оттаявшими предложениями Пантагрюэль нашел «слова окровавленные», или, как у самого Рабле, «слова, которые… иной раз возвращаются туда, откуда исходят, то есть в перерезанное горло» (mots de gueule). «—Держите, держите! — сказал Пантагрюэль. — Вот вам еще не оттаявшие. И тут он бросил на палубу полные пригоршни замерзших слов, похожих на разноцветное драже. Слова эти, красные, зеленые, голубые, черные и золотистые, отогревались у нас на ладонях и таяли, как снег, и мы их подлинно слышали, но не понимали, оттого, что это был язык тарабарский…».

Однако, если объединить названия всех перечисленных выше цветов: красный (gueule), зеленый (sinople), голубой (azur), черный (sable) и, наконец, золотой (or), то перед нами окажется стих гульярдов, указывающий на социальную причину объединения общества Гуля: Goule, се n'est plaisir se bailler (что читается как: gueule, sinople, azur, sable, or).

Golia, c'est s'adonner au plaisir ou se olonner du bon temps (Быть гулем — значит предаваться удовольствиям, или веселиться). Однако эта эпикурейская маска скрывала за собой более высокие цели, без которых папа Григорий XIII едва ли отважился бы водрузить под свою тиару понтифика знаки ордена Гуля, одним из которых в семнадцатом столетии был экю, называемый «сердце», увенчанный головой ангела, или ангелочка, и этот знак читался как «знак креста на красном», то есть знак розенкрейцеров. Действительно, в ту эпоху, когда жил папа Григорий XIII, гульярды разделились на две фракции, одна из которых относилась весьма враждебно к протестантизму, не без основания связывая с ним возвращение власти аристократии, и делом именно ее рук была Варфоломеевская ночь.

Но продолжим изучение оттаявших слов, рассыпанных на палубе Пантагрюэлем: «Как бы то ни было, Пантагрюэль бросил на палубу еще три-четыре пригоршни. И тут я увидел слова колкие, слова окровавленные, которые, как пояснил лоцман, иной раз возвращаются туда, откуда исходят, то есть в перерезанное горло, слова, наводившие ужас, и другие, не весьма приятные с виду…»

Из этого отрывка следует, что не все гульярды соблюдали регламент своего ордена, запрещавший им отвечать иначе, чем иероглифами. Гульярд Карл IX отомстил выстрелом из аркебузы за слова, сказанные гульярдом Жаном Гужоном на тайном языке его матери, а Генрих II должен был из рук капитана Монтгомери принять возмездие за незначительное нарушение законов ордена. Далее в этом очерке мы еще расскажем о некоторых масонских судах, на которых гульярды наказывали провинившихся в разглашении секретов их ордена, касающихся в первую очередь мотивов их деятельности.

Обратившись к столь любопытным деталям, Рабле ради развлечения дает далее образцы «слов, возвращающихся в перерезанное горло»: «…как же скоро все они оттаяли, то мы услыхали: гин-гин-гин-гин, гистик-торше» и так далее.

Вряд ли уже есть необходимость говорить здесь, что это тайный язык гульярдов, или, если сказать еще точнее, арго судей, согласно правилам которого любая рифма на секретном Языке Птиц должна была оканчиваться буквой L; но в данном случае рифмы на букву L представлены запятыми, и этот маленький отрывок стиха начинается так:

Это можно расшифровать как: Croix signe ouvre gueule, sache est vrai Gault, etc. (Крест означает работу в красном).

Остальное в этом предложении слишком галльское, чтобы его цитировать, однако первый стих представляет интерес, так как в нем присутствует намек на знак креста гульярдов, который был у них паролем. У Рабле об этом написано подробно в третьей книге, в главе XX: «О том, как Козлонос отвечает Панургу знаками»: «…он довольно долго зевал и, зевая, водил у самого рта большим пальцем правой руки, изображая греческую букву „тау“, каковой знак он повторил несколько раз. Засим, подняв глаза к небу, стал вращать ими, словно коза во время выкидыша, и между тем кашлял и глубоко вздыхал».

Эта пантомима переводится следующим образом:

Крест означает работу в красном, а вовсе не штамповку, не ту пару ничего не стоящих жестянок, которую каждый может увидеть своими глазами.

То есть: «Я осеняю знаком креста открытый рот; не отталкивай того, кто, возможно, окажется равным тебе. От гульярдов к нам пришло выражение свобода, равенство, братство», которое всего лишь один из вариантов платоновской божественной триады.

Роман «Гаргантюа и Пантагрюэль», который может рассматриваться как Евангелие гульярдов, сохранил для нас и ответ того, к кому обращаются при помощи таких знаков. Достаточно лишь заглянуть в диалог продавца баранов и Панурга.

«— Ну так продайте мне одного барана, — сказал Панург. — Я заплачу вам по-царски, клянусь честью бродяги. Сколько?

— Дружочек, соседушка! — молвил купец. — Да ведь мои бараны происходят от того, который перенес Фрикса и Геллу через море, именуемое Геллеспонт.

— Дьявольщина! — воскликнул Панург. — Да вы кто такой: clericus vel addiscens (клирик или школяр)?

— Ita — это капуста, vere — порей, — отвечал купец. — Нет, лучше так: кть, кть, кть, кть! Робен, Робен, кть, кть, кть. Ну да вы этого языка не понимаете».

Но эта странная речь сравнительно легко переводится с «птичьего языка»; это — одна из основ веры судей, или, если говорить более точно, символ, служащий ответом на тот знак, который передают, когда крестят открытый рот.

«Ответный крест открывает Иисуса Христа, царя, славу Рима, но не его повелителя, ни по одеянию, ни по долгу».

Эти «птичьи предложения» можно интерпретировать и по другому, если в первую очередь обратить внимание на их значение в геральдике, и в этом есть зерно истины; однако бесполезно долго задерживаться на этих мелочах, не представляющих уже исторического интереса.

То есть: ответный крест не открывает никакой славы — ни славы Христа, ни славы короля, ни славы Рима, ни славы тайного покровителя, одним словом, ничего того, что он должен был бы открывать.

Как мы видим, это положение было чисто негативным, поскольку отрицание является основой существования всех тайных обществ: разные гильдии опирались на одни и те же принципы и создали религию, имя которой — «честь».

Христианство требует отвечать на зло добром. Учение гульярдов не отличается таким великодушием и требует вернуть то, что должен. Поэтому триумф религий отрицания всегда является кратковременным, и победа остается за теми, кто проповедует преданность и самоотверженность, потому что именно эти качества делают из человека самого лучшего солдата. Мы намерены еще не раз показать, что Рабле, бывший стопроцентным гульярдом, не обманывался насчет недостатков своих братьев по ордену и бичевал их без малейшей жалости. Поэтому у него были большие трудности с публикацией четвертой книги «Гаргантюа и Пантагрюэля», так или иначе задевавшей все политические силы того времени, и он в конце концов был вынужден искать убежища внутри римской церкви. Он умер под покровительством кардинала Лотарингии, и если бы он прожил еще некоторое время, то оказался бы, хоть и не всей душой, вместе со вдохновителями и исполнителями Варфоломеевской ночи.

Но вернемся к «словам, исходящим из перерезанного горла». В конце LVI главы Панург, поссорившись с братом Жаном, решается предпринять настолько же долгое, насколько и опасное путешествие, и восклицает: «— Эх, если бы дал мне Господь прямо здесь, никуда дальше не двигаясь, услыхать слово божественной бутылки!»

Читатель мог и не увидеть, как исполнится желание Панурга, поскольку в намерения Рабле входило закончить IV книгой свою странную поэму. Аутентичность V и VI книг никогда не была неопровержимо установлена, и, хотя я отношу себя к тем, кто верит, что эти книги были написаны рукой Рабле, я все же признаю, что они уступают любой главе из первых четырех книг. Эти четыре книги, задолго до того, как слово будет предоставлено божественной бутылке, заканчиваются описанием инициации гульярдов и сопровождающими ее остротами; в них также отсутствуют подробные объяснения загадочных рисунков на мозаиках храма.

Все это, вместе взятое, не идет ни в какое сравнение с LVII главой IV книги. В ней на самом деле слово предоставляется божественной бутылке, и читатель обнаруживает здесь квинтэссенцию всех тайн философов всего мира, а также истинный комментарий к «Пиру» Платона. Поэтому я не могу не процитировать ее всю целиком:

«В тот же день Пантагрюэль высадился на острове, наиболее любопытном из всех, славившемся как необычайным своим местоположением, так и необычайным своим правителем. Прибрежная его часть была со всех сторон скалиста, камениста, гориста, бесплодна, неприглядна, крайне тяжела для подъема и почти так же неприступна, как Неприступная гора в Дофине, имевшая форму тыквы и названная так потому, что испокон веков никто не мог на нее взобраться, за исключением Дуайака, начальника артиллерии при короле Карле VIII, который с помощью каких-то необыкновенных приспособлений ухитрился на нее подняться и на вершине ее увидел старого барана. Как этот баран туда попал, остается загадкой. Говорили, что его еще молодым ягненком занес туда то ли орел, то ли сова, но что ему удалось скрыться от них в кустах.

Преодолев трудности крутого подъема и попотев изрядно, мы нашли, что вершина горы живописна, очаровательна, плодородна и целебна, — меня даже было такое чувство, словно я в том самом земном раю, местонахождение коего — предмет жарких споров — все еще старательно ищут добрые богословы. Пантагрюэль, однако ж, высказал мнение, что это — обиталище Аретэ (то есть Добродетели), описанное Гесиодом, но с мнением его едва ли можно согласиться.

Правителем острова был мессер Гастер, первый в мире магистр наук и искусств. Бели вы полагаете, что величайшим магистром наук и искусств был огонь, как о том сказано у Цицерона, то вы ошибаетесь и заблуждаетесь, ибо и сам Цицерон в это не верил. Если же вы полагаете, что первым изобретателем наук и искусств был Меркурий, как некогда полагали древние наши друиды, то вы ошибаетесь жестоко. Прав был сатирик, считавший, что магистром всех наук и искусств был мессер Гастер.

Именно с ним мирно уживалась добрая госпожа Нужда, иначе называемая Бедностью, мать девяти муз, у которой от бога изобилия Пора родился благородный отпрыск Амур, посредник между землей и небом, за какового его признает Платон в своем „Пире“.

У доблестного владыки Гастера мы должны находиться в совершенном повиновении, должны ублажать и почитать его, ибо он властен, суров, строг, жесток, неумолим, непреклонен. Его ни в чем не уверишь, ничего ему не втолкуешь, ничего ему не внушишь. Он ничего не желает слушать. И если египтяне свидетельствуют, что Гарпократ, бог молчания, по-гречески Сигалион, был безуст, то есть не имел рта, так же точно Гастер родился безухим, подобно безухой статуе Юпитера на Крите. Изъясняется он только знаками. Но знакам его все повинуются скорее, нежели преторским эдиктам и королевским указам. В исполнении требований своих он никаких отсрочек и промедлений не допускает. Вам, уж верно, известно, что львиный рык приводит в трепет всех зверей, до которых он долетает. Об этом написано в книгах. Это справедливо Я сам был тому свидетелем. И все же я вам ручаюсь, что от повелений Гастера колеблется небо и трясется земля. Как скоро он изрек свою волю, ее надлежит в тот же миг исполнить или умереть.

Лоцман нам рассказал, что однажды, по примеру описанного у Эзопа восстания разных частей тела против желудка, целое государство соматов на Гастера поднялось и поклялось больше ему не подчиняться. Вскоре, однако ж, они в том раскаялись, бунтовать закаялись и всепокорнейше под его скипетр возвратились. А иначе они все до одного перемерли бы от голода.

В каком бы обществе он ни находился, никаких споров из-за мест при нем не полагается, — он неукоснительно проходит вперед, кто бы тут ни был: короли, императоры или даже сам папа. И на Базельском соборе он тоже шел первым, хотя собор этот был весьма бурный: на нем все не утихали споры и раздоры из-за того, кому с кем сидеть невместно, что, впрочем, вам хорошо известно. Все только и думают, как бы Гастеру угодить, все на него трудятся. Но и он в долгу у нас не остается, он облагодетельствовал нас тем, что изобрел все науки и искусства, все ремесла, все орудия, все хитроумные приспособления. Даже диких зверей он обучает искусствам, в коих им отказала природа. Воронов, попугаев, скворцов он превращает в поэтов, кукш и сорок — в поэтесс, учит их говорить и петь на языке человеческом. И все это ради утробы!

Орлов, кречетов, соколов, балабанов, сапсанов, ястребов, коршунов, дербников, птиц не из гнезда взятых, неприрученных, вольных, хищных, диких он одомашнивает и приручает, и если даже он, когда ему вздумается, насколько ему заблагорассудится и так высоко, как ему желается, отпустит их полетать на вольном воздухе в поднебесье, и там он повелевает ими: по его манию, они ширяют, летают, парят и даже за облаками ублаготворяют и ублажают его, а затем он внезапно опускает их с небес на землю. И все это ради утробы!

Слонов, львов, носорогов, медведей, лошадей, собак он заставляет плясать, играть в мяч, ходить по канату, бороться, плавать, прятаться, приносить ему, что он прикажет, и брать, что он прикажет. И все это ради утробы!

Рыб, как морских, так равно и пресноводных, китов и разных других чудищ он поднимает со дна морского, волков выгоняет из леса, медведей — из расселин скал, лисиц — из нор, полчища змей — из впадин. И все это ради утробы!

Словом, он ненасытим и в гневе своем пожирает всех, и людей и животных, такая именно участь постигла васконов, когда во время серторианских войн их осадил Квинт.

Метелл, сагунтинцев, когда их осадил Ганнибал, иудеев, когда их осадили римляне, и еще шестьсот различных народов. И все это ради утробы.

Когда его наместница Нужда отправляется в путь, то, где только она ни пройдет, закрываются все суды, все эдикты идут насмарку, все распоряжения отдаются зря. Она не признает никаких законов, она им не подчиняется. Все бегут от нее без оглядки и предпочитают пройти сквозь огонь, сквозь горы и пропасти, только бы не попасться ей в лапы».

Какие ужасные парафразы можно обнаружить в этой грандиозной главе! Лет тридцать тому назад среди множества вариантов «Марсельезы» появилась и «Марсельеза голодных» с характерным мрачным рефреном:

Не этот ли крик, не услышанный десять лет тому назад, заставил Париж капитулировать?

Поэтому тайна божественной бутылки — это тайна двух пилонов масонов, В и J, то есть тайна питья и еды. (Этот иероглиф, для обозначения которого у масонов не было слова, состоит из латинской прописной буквы В и буквы J, расположенных на одном уровне с двух сторон горизонтальной плоскости, и буквальный перевод этого иероглифа дает следующее: «пить, есть, колонна, желание»). Здесь мы имеем уже ключ ко всему философскому содержанию поэмы Рабле, равно как и ключ ко всем древним философским учениям; однако современная наука странным образом преувеличивает его значение, когда доказывает, что основой существования всего живого является клетка, иначе говоря, канал пищеварения, ничтожный слуга мессира Гастера, такой же, как он, глухой и такой же властный, признающий над собой власть единственного закона — закона «борьбы за выживание», ставшего знаменитым благодаря Дарвину. Мессир Гастер не является теперь магистром одних только искусств, он теперь властелин всего мироздания; борьба клетки за выживание произвела на свет все, что только можно обнаружить в окружающем мире, и мы все еще наблюдаем созидание континентов лиллипута мессиром Гастером, труд которого ничем не уступает работе гиганта.

Живот — это истинный архитектор вселенной, добрый труженик, изображения которого так часто встречаются на отшлифованных этрусками камнях в виде человеческого туловища без ног и без рук, а иногда и без головы; кроме того, и наши музеи также переполнены такими же божествами Ламсака, без рук и без ног, точно соответствующими тому, что Платон понимал под Эросом, который у него олицетворял не современную любовь, а желание или, проще говоря, жизнь.

Таким образом, существовало полное соответствие между учением Платона и доктринами гульярдов, и это соответствие ускользнуло от Рабле, который цитирует по этому поводу Еврипида, вложившего в уста циклопа или кабира Полифема следующие слова: «Я приношу жертвы только самому себе (богам никогда) и своему чреву, величайшему из всех богов».

На самом деле Полифем, самый большой из циклопов или кабиров, демиургов без рук и без ног, был не кто иной, как лично мессир Гастер. Это имя словно бы указывает на человека, который много ест, и на лионском карнавале городской судья выносил свое собственное изображение, подписанное именем «Машекру», которое было французским эквивалентом греческого «Полифем».

Шестая книга «Гаргантюа и Пантагрюэля» воспроизводит в иероглифах слова божественной бутылки и в то же самое время объясняет, чем является эта бутылка и в чем заключался смысл слов, сказанных на Языке Птиц. Но, как легко можно заметить, ясность не относилась к основным свойствам этого замечательного языка, и я ограничусь извлечением поэтической квинтэссенции из низменной прозы.

Так выглядит этот вакхический катехизис, который нельзя рассматривать как подрывающий основы; он без существенных изменений передавался по традиции от поколения к поколению и дошел до человека по имени Беранже, бывшего одним из последних гульярдов. А вот условия, предъявляемые неофиту, желавшему быть принятым в орден, и они предполагают, что тот, помимо всего прочего, должен был владеть искусством рисования:

Все это вместе взятое свидетельствует о столь глубоком знакомстве с искусством рисунка, что я спрашиваю себя, не был ли это сам Рабле? Почему этот регламент не мог быть составлен именно им? Все его великое произведение свидетельствует, что он глубоко изучил искусства своего времени, а использованный им метод был не чем иным, как стремлением самого автора к невозможному и фантастическому. Он обращается к фантастическим композициям собора в Страсбурге, а также «Сна Полифила» как человек, для которого открыты все тайны готического искусства. Вообще же, что касается готического искусства, то этимологический контекст этого термина скорее можно обнаружить у «гулей», или гульярдов, чем у готов Испании, исчезнувших из истории задолго до появления того стиля, который носит их имя. Во времена Рабле слово «гуль» (Gault) писалось как gaut и произносилось как «гот». Как бы то ни было, можно со всей уверенностью утверждать, что готическое искусство и было искусством гулей, а также что самым точным и справедливым будет сравнение произведения Рабле с собором. Нельзя сказать, что эта книга была единственной и уникальной; как в то время, так и после публиковалось множество геральдических поэм, где рисунки были заменены описаниями. В качестве примера можно привести не так давно переизданные нравственные наставления, размещенные на одном гобелене.

Вот одно из них:

Карл де Гиз (Guise), кардинал Лотарингии, был в то время возлюбленным Екатерины Медичи, что служило поводом для тысячи злобных карикатур и аллегорий, и некоторые из них господин Шамфлёри опубликовал в своей «Истории карикатуры». Итак, последняя строка этого стихотворения и послужила сюжетом самого гобелена, чье значение переводится так: «Следует сжечь подлую королеву, которая любит такого мерзавца» (де Гиза). Этот перевод может быть получен после того, как на Языке Птиц будут прочитаны все детали рисунка гобелена, и тогда, например, паук (araigne) превращается в королеву (reine) и т. д.

Таким был почти весь репертуар сатиры «гульярдов», и мы еще увидим, что в восемнадцатом столетии дело дошло до необычайных злоупотреблений. Эти маленькие композиции достаточно остры и озлоблены, но какая пропасть между ними и произведением Рабле, у которого ни одна запятая не поставлена случайно! Разумеется, его произведение покажется еще более грандиозным и необычным, когда мы узнаем, что титанические конструкции вроде тех, что можно найти в LVII главе IV книги, были, как коралловый риф, основаны на принципах, которые не разглядеть без микроскопа; но все эти тонкости и уловки гульярдов мало кого интересовали, и прошедшие четыре столетия прочитывали лишь явную сторону книги, не озаботившись тем, что скрывает ее теневая сторона.

Однако эта теневая сторона переполнена сведениями не только о тайной истории своего времени, но и об истории гульярдов, которая, конечно же, достойна самого кропотливого изучения. В этом отношении особого внимания заслуживают две главы, в которых рассказывается об «энгастримифах» и «гастролатрах».

На первый взгляд в энгастримифах можно было бы увидеть римское духовенство; но Рабле был слишком умен, чтобы искренне перейти в протестантизм, на сторону Лютера и Кальвина. Реформация никогда не могла взять верх в тех странах, в которых гульярды были достаточно могущественной силой. Во-первых, потому что Реформация вела к подъему аристократии, которую гульярды стремились уничтожить. Во-вторых, потому что для них было легче подчиняться, по крайней мере лишь видимо, сумме рациональных догм католицизма, чем абсурдной эклектике протестантов. Это частично объясняет, почему Рим всегда предпочитал вольнодумцев еретикам. С другой стороны, гульярды, как и платоники, от которых они произошли, стремились хранить свет своего учения в тайне, поскольку чувствовали, и последующие события доказали это, что упрямо отвергая римскую церковь, они в тоже время являются ее неразрывной частью, и в тот день, когда они ее разрушат, они, как библейский Самсон, погибнут вместе с ней, под развалинами здания, чьи символические опоры они подорвут. Поэтому тайную, скрытую от посторонних взглядов часть своей книги Рабле посвятил исключительно политике, или фактам из жизни ордена гульярдов, его современников, которых он подвергает гораздо более суровой критике, чем римскую церковь.

Действительно, гульярды в «Гаргантюа и Пантагрюэле» изображены как клика астрологов, предсказателей, «…колдунов и лгунов, обманывавших простой народ, делавших вид, что они говорят и отвечают на вопросы не ртом, а животом». Именно этих энгастримифов и возненавидел Пантагрюэль.

Но не больше он полюбил и гастролатров, в которых нетрудно узнать аристократическое масонство, составлявшее свиту Дианы Пуатье.

Как эта знатная дама стала гроссмейстершей масонов? Это мне неизвестно; однако для меня ясно, что она весьма ценила этот титул, поскольку вместо фамильного дворянского герба ее могила украшена крестом розенкрейцеров, и этот же крест можно увидеть на чудесной языческой часовне в замке в Ане.

На ее собственном гербе было изображено сердце, лежащее на двух коротких, или же обрезанных пальмах, а вверху находилась голова ангела, или angle на старофранцузском.

Читается этот герб на Языке Птиц так: Пурпурный крест — знак гроссмейстера масонов (Pourple maistresse). (Эта формула может интерпретироваться и следующим образом: Тот, кто поклоняется святому Галу, или святому Гулю. Она применяется к пурпурному кресту, а также к кресту розенкрейцеров.)

Однако в изображении сердца находится полумесяц с энфибулами HD, указывающими на короля Генриха II, и это полностью изменяет или даже разрушает первоначальный смысл герба. Теперь он приобретает следующее значение: «Короли не прощают преступления слабых».

В этих словах, по-видимому, содержится намек на осуждение ее отца.

Диана серьезно относилась к своим обязанностям гульярда, поскольку в одном из уголков ее парка в замке Ане построила госпиталь для бедных, и сама она была весьма милосердной женщиной. Но следует полагать, что под ее руководством деятельность ордена приобрела отчетливо выраженное аристократическое направление, с чем был не согласен Рабле, оказавшийся в конце концов под покровительством кардинала Лотарингии, который, в свою очередь, представлял демократическое течение среди сыновей Гуля. Поэтому Рабле насмехается над гастролатрами, носившими нелепые одежды в виде морских раковин. Этот сравнение гастролатров с улитками указывает на масонов, которые были людьми действия, в то время как эскрибули, или энгастримифы, были скорее учеными-клириками, людьми пера, дававшими советы. Улитка была специальным иероглифом масонства, от которого пошло их особое прозвище «кокильон», или человек из раковины; при Людовике XIII их называли «какероли», что было названием улитки на бургундском диалекте.

Диана, кажется, была изысканным гурманом и ревностно служила мессиру Гастеру; именно благодаря этому ее пристрастию Рабле превращает Дерьмоедку лионских карнавалов в Жрунью. На этих карнавалах грубо изготовленную и плохо выкрашенную статую Дерьмоедки обычно выносили на позолоченном посохе и во все горло выкрикивали ее девиз: «Кто поклоняется Дерьмоедке, тот дорого платит за ее прожорливость».

Превратив Дерьмоедку (Maschecroute) в Жрунью (Manduce), Рабле тем самым говорил: «Qui honore Manduce ne doit ecoule que sa guele». Это звучало как: «Qui (ho)nor(e)mande sene-schale coute gueule» — За прожорливость жены нормандского сенешаля (первого министра) мы платим дорого!

И, как бы в поддержку этого утверждения, он приводит меню жены сенешаля, представляющее собой список яств, который занимает в романе несколько страниц. За все это, разумеется, должны платить бедняки. Именно потому, что Рабле показал читателю оба течения в ордене гульярдов со столь неприглядной стороны, у него и возникли серьезные трудности с публикацией четвертой книги «Гаргантюа и Пантагрюэля». Но он утешился своим пантагрюэлионом, формулой стоиков, которую мы с огромным удивлением обнаруживаем в этой веселой апологии обжорства. Смысл этой формулы был в следующем: «Нет такой трудности, которая могла бы тебя обременить».

Такой была философия «сыновей Гуля», которые выводили ее принципы прямо из античности, а не из современных им форм материализма; поэтому сделав своего мессира Гастера первым министром Судьбы, или Ананке греков, они не считали его божеством.

«Они, — говорит Рабле о гастролатрах, — только и думают, как бы им дорогими и обильными жертвами ублажить своего бога Гастера, и вы можете мне поверить, что идола Элагабала, да что там — даже идола Ваала в Вавилоне при царе Валтасаре так не умилостивляли, как его. А между тем сам-то Гастер почитает себя отнюдь не за бога, а за гнусную, жалкую тварь, и как некогда царь Антигон Первый ответил некоему Гермодоту, который величал его в своих стихах богом и сыном солнца: „Мой лазанофор иного мнения“ (лазаном назывался сосуд или же горшок для испражнений), так же точно Гастер отсылал этих прихвостней к своему суду, дабы они поглядели, пораскинули умом и поразмыслили, какое такое божество находится в кишечных его извержениях».

Рабле таким образом насмехался над теми, кто верил, что нет ничего выше философии гульярдов и кто стремился поставить человека превыше всего во вселенной. Сами же гульярды, между прочим, неукоснительно следовали учению Платона, который говорил абсолютно то же самое об Эросе. Все, что гульярды говорили о мессире Гастере, было, в сущности, переводом Платона на язык готики. Платон — это Парфенон со всем его благородством и со всеми более поздними добавлениями и исправлениями; Рабле — это Собор Парижской Богоматери со всей его глубиной и с сатурналиями его портала. Но кто из них прекраснее? Я не побоюсь утверждать, что Собор Парижской Богоматери, так как современное искусство стало более жизненным, компенсировав тем самым то, что утратило в ясности.

Наряду с философией, унаследованной от предшественников, гульярды использовали также и весьма интересную мифологию, которая была абсолютно автохтонной, то есть галльской, и в конце концов затерялась в глубине веков.

Кажется, эта мифология брала свое начало скорее в Лимузене, чем в Пикардии, как можно было бы подумать исходя из названия «плутовской»(picaresque), которое получил их язык гульярдов. Но само слово «пикард» не обозначало ни происхождение от какого-то определенного народа, ни какую-то особую область и являлось синонимом слова «pouhier», которым называли обыкновенного простолюдина. Гули разговаривали первоначально на галльском языке, и, кажется, именно такой и была наиболее вероятная этимология названия этого ордена. Слово «Гуль» обозначало петуха, который обязательно должен был быть красным; поэтому в более свободном переводе гульярдов называли также «пурпурными». Но самым древним иероглифом, связанным с названием ордена, была бабочка (papillon), которую на диалекте Лимузена называли «parpaille», и уже от него произошло слово «parpaillot», используемое как название протестантов, которых сначала несправедливо путали с гульярдами. Кроме того, этот иероглиф много раз менялся, и на уже упомянутых нами тарелках эпохи революции вместо него ставится красный зонтик (parapluie).

Особым почитанием у гульярдов, по крайней мере по видимости, пользовалась Гробница.

На одной из карикатур, воспроизведенной господином Шамфлёри в его книге, изображен трактирщик Гогелю, в котором современники могли угадать канцлера Летельера. Но в основе этого шаржа нет ничего комического, потому что на самом деле в нем присутствует угроза смерти, высказанная на Языке Птиц как нельзя более ясно. Подпись под шаржем состоит из четырех стихов, которые со старофранцузского можно перевести следующим образом: «Гульярду, которого Летелье обвинил в преступлении против себя, предписывается остерегаться предавать мучениям тех братьев по ордену, которые сохранили веру в предков и благоговение к Гробнице, иначе будут убиты его жена, сын и дочь».

Это грозное предупреждение в последней строке стиха записано так: одна корзина, одна кошка, одна собака, одна жена, один сын, одна дочь. На Языке Птиц это перечисление преобразуется во фразу «…или убьют жену, дочь, сына» (un hotte, un chat, un chien, un femme, un fils, un fille = ou t'assasinent un femme, un fils, un fille). Известно, что на Верховную Ложу возлагалась обязанность контролировать деятельность всех членов ордена и наблюдать за тем, чтобы составленные ими ребусы было не слишком легко разгадывать, и чтобы таким образом тайны ордена не были бы раскрыты и обнародованы. Однако в данном случае необходимо было сделать это предупреждение как можно более понятным, и Летельер обязан был считаться с этим уведомлением. Но что это была за гробница, которую так часто упоминали в своих произведениях гульярды и которая была затем передана ими современным масонам? Ее наиболее часто употребляемым иероглифом был пилон с четурехугольной вершиной, и самым главным занятием гульярдов было строительство этой Гробницы. Они называли ее «гробницей Гофре» (Gaufre), и, кажется, здесь имелось в виду имя принца Вефре (Vaifre), или Гефре (Gaifre) Аквитанского, который во многих рыцарских романах фигурировал как выходец из народных классов; затем это имя превратилось в Жофрен (Jeoffrin), который в конце концов, уже ближе к нашему времени стал вечным Жидом (Juif errant). Однако в самой глубине догматики гульярдов всегда можно было обнаружить немало чисто галльского юмора, и неофита, в соответствии со степенью его посвящения, либо заставляли поклоняться дьяволу, имя которого было Греспелу, либо сообщали ему, что Христос никогда не существовал и что апостол Павел и был Христом (c'est Paul Christ). Но тайна подлинной Гробницы (Sepulcre) открывалась только на последней ступени посвящения тому, кто получал степень магистра «пурпурных» и узнавал, что Гробница — это и есть то, о чем кричит петух (се que la crie poule). Крик петуха называют «кукареканьем» (glou), которое, как я полагаю, еще пользуется особым почитанием и у современных масонов. Это возвращает нас к названию ордена гульярдов и к знаку их креста. Они поклонялись горлу (gueule), служившему могилой, то есть гробницей для вафель (gaufres): так первоначально назывался ритуальный хлеб, или просфора, которая пеклась так же, как «маца» евреев. Они все рифмовали с буквой L в честь петуха (poule), который, между прочим, играл большую роль в мифологии кельтов, называвших его «коридвен». Но поскольку наиболее часто употребляемым иероглифом для предмета их поклонения была «сковорода» (poele), то я полагаю, что этот простой предмет из домашней утвари пользовался особым почитанием еще задолго до галлов.

Помимо всего прочего, и у народов Палестины встречается почти тот же самый культ, хотя объектом поклонения у них служит не наша сковорода, которая им была неизвестна, а плоский камень, на котором пекли лепешки. Такой же камень имели в своем домашнем хозяйстве жители Лимузена, называвшие его «толем» (tole), и лишь вместе с прогрессом цивилизации он сменился стальной плитой, которая получила созвучное название (tuile).

Наши предки каменного века так же, как и арабы современной Палестины, ставили эту плиту, или плоский камень, на два других камня, служившими ему опорами. Таким образом они строили миниатюрный дольмен, под которым разжигался огонь. Когда камень сверху становился теплым, он смазывался маслом (graisser), отчего и получил название «христ» (christ), и на нем пекли лепешки. Палестинцы и сегодня готовят себе еду точно так же, как и раньше, и прежде, чем отправиться на пастбище, они вешают этот камень на гвоздь. Это и есть распятие «того, кто раздавал хлеб», о чем повествуют две или три легенды из Библии. Кроме того, этому же посвящен один известный праздник на Кипре, во время которого на крышу забрасывают сковороду, на которой до этого жарили блины.

Бели закрыть описанное мной примитивное кулинарное сооружение сзади, то получится обычная печь. Так, проезжая по железной дороге мимо дольмена в Ольнье, каждый может увидеть своими глазами и убедиться, что этот памятник, построенный по образцу печей каменного века, служил не только гробницей. Трупы, которые размещались здесь, кремировались после того, как печь заполнялась сухим деревом и разводился огонь. Иначе говоря, эти сооружения использовались не только как обычная печь, но и для обработки трупов — либо для их обезвоживания, либо для сжигания.

Таким образом, люди, построившие долмен в Ольнье, поклонялись огню и были каменщиками (франкмасонами), или, скорее, печниками (fourmacons); так и гульярды в дошедших до нас исторических документах именуются «фурмасонами», или «фримасонами», но никогда «франк-масонами». Именно в такой форме это слово сохранилось в восточных языках, и если англичане говорят «вольные каменщики» (free mason), то это уже не более, чем исковерканное первоначальное название. По примеру англичан современные масоны, которые весьма сильно отличаются от своих предшественников, несмотря на достаточно большое количество общих с ними обрядов и ритуалов, перевели «free» как «franc», что совершенно неверно: в средние века масоны были строителями сводов, которые на латыни назывались «fornix», а на французском «four»: сначала слово «four», или «фриз» (frise), применялось для обозначения того плоского камня, который мы сейчас называем архитравом и который соединяет два пилона или две колонны, напоминая тот камень, на котором поджаривались (frire) лепешки. Лишь за несколько столетий до начала нашей эры, по крайней мере на Западе, научились строить свод с завершенной окружностью, который сначала применялся при кладке печей, а затем для самых широких лестниц в публичных гражданских зданиях. Однако сначала эти своды не разрешалось возводить в языческих храмах, которые и сохранили плоские перекрытия. Напротив, можно заметить, что западную часть всех без исключения христианских соборов, являющихся произведениями франк-масонов, или, точнее, «фурмасонов», венчают один или три полусвода, перекрывающие «абсид». Это слово на греческом языке обозначает абсолютно ту же самую вещь. Короче говоря, план самой древней церкви, у которой еще не было трансепта, был идентичен плану самой обычной печи той же самой эпохи, тогда как восточный тип храма почти всегда представлял собой ротонду. Архитекторы средних веков, бывшие все без исключения гульярдами, таким образом строили все христианские сооружения по планам, которые христианскими назвать было нельзя, и этим не ограничивались, поскольку их тайные письмена не несли уважения ни к кому, даже к папам. В самом Риме папы довольствовались тем, что охотно использовали сигнатуру гульярдов, отвергая в то же самое время их архитектурные формы, и, не имея возможности проверить это, я все же полагаю, что стиль гульярдов был всегда неприемлем для базилик понтифика, и что Римская церковь сохраняла греческий стиль, переданный ей еще первыми апостолами.

Известно, что самые первые церкви по своему назначению были скорее тем, что мы назвали бы сейчас общественными зданиями, чем храмами, и в определенной степени они сохранили этот свой характер в Италии, потому что в церкви Форли, в резиденции понтифика, я собственными глазами видел концерт в честь одной святой, имя которой совершенно точно не упоминается ни в одном календаре. То же самое и на Востоке, где для церкви в узком смысле этого слова, то есть для места богослужения, или для алтаря, выделяется особое место, отгороженное от пришедшего в храм народа стеной, именуемой иконостасом. Но даже учитывая все эти различия, Римская церковь, которую мы обычно представляем организацией, отличавшейся крайней нетерпимостью в средние века, предоставляла гульярдам такие свободы и привилегии, которые превышали все допустимые границы.

Это не церковные, а светские власти запретили мистерии, с самого начала разыгрываемые гульярдами в церквях, и запретили не столько из-за непристойных шуток, сколько из-за язвительной сатиры, для которой используемый ими Язык Птиц был очень удобен; и мы еще увидим, что сатиры были увековечены в комедиях театра герцога Бургундского. Нетрудно представить себе, что справиться с этим языком можно было только заткнув рот тем, кто на нем разговаривал; однако, во-первых, совсем неважно, каким способом они будут между собой общаться, потому что на Востоке султаны изобрели для немых язык знаков, хорошо известный еще за четыреста или пятьсот лет до крестоносцев, а во-вторых, для непосвященных этот язык был и так совершенно непонятен. Но их сатиры не имели ничего общего и с мессой осла, шутовской буффонадой, которая предназначалась для самых невежественных зрителей; наконец, латинский язык был в ту эпоху достаточно распространенным, чтобы кому-то показалось бы странным услышать в церкви песню вроде следующей:

Существует предположение, что десятое столетие, называемое англичанами «темным веком», было столетием ужаса, которое, согласно народным представлениям, должно было закончиться концом света. Однако сегодня уже доказано, что эта легенда выдумана нашими современниками, и десятое столетие, напротив, было периодом величайшей художественной и интеллектуальной активности. Кроме того, это был век реорганизации большей части ремесленных и торговых корпораций, и, помимо всего прочего, именно на это столетие пришлось если не рождение, то по меньшей мере появление на свет гульярдов, которые стали его квинтэссенцией и, разумеется, не служили увеличению печали. Таким образом, наши предки не отличались какой-то особой мрачностью, и совсем не были, как нередко думают, порабощены властью церкви.

Общество сыновей Гуля было открыто для всех: для знати и для простолюдинов, для богатых и для бедных, для французов и для чужеземцев, для мужчин и для женщин, для священников и мирян. И церковные власти терпели его в качестве необходимой отдушины, и никогда не преследовали уже упомянутых нами бродячих клириков, которые, казалось бы, бесчестили свой сан распутным образом жизни. Единственным их наказанием было лишение обычных для духовного сословия привилегий.

Я не могу закончить обзор столь обширной и мало исследованной темы, не сказав ни слова о принятой сыновьями Гуля иерархии. Они пользовались пилоном так же, как мы сегодня нашивками, с тем различием, что число пилонов убывало по мере возрастания степени.

Иерархия гульярдов выражалась числами от пяти до одного: IIIII, IIII, III, II, I.

Пять пилонов, — cinq piles — произносились как simple, «простой», а на диалекте жителей Лимузена это слово имело также еще и значение «слабоумный» — непосвященный; четыре пилона — quatre piles — произносились как «carpal», или «жаба». У масонов это имя еще дают дают ученикам. Три пилона — trois piles — произносились как trepelu и соответствовали рангу магистра. Два пилона, или пара пилонов — ime paire de piles — звучала как «pourples», то есть «пурпурный», и соответствовала кардиналам Римской церкви; и, наконец, один пилон оставался для Великого Архитектора, или Божества; если один пилон завершался прямоугольной капителью, то он обозначал гробницу. «Пурпурные» являлись членами верховной ложи ордена, которая была единственной и, кажется, всегда находилась в Париже. Эта жесткая централизация ордена гульярдов объясняет, каким образом оказалось возможным в уже упомянутый нами момент истории сразу же распустить все его рядовые организации.

Теперь осталось только отметить влияние гульярдов на события европейской истории начиная с XI столетия и вплоть до времен французской Революции, по меньшей мере там, где оно явно дает о себе знать.

Тогда, когда они оставались заточенными в монастырях каролингов, и тогда, когда они могли нанести удар по обществу только песнями на латыни или ребусами, нарисованными на капителях и порталах церквей, их влияние на ход истории можно считать совсем ничтожным. Но когда они рассредоточились по университетам, которые пришли на смену исключительно религиозным школам Карла Великого и которые уже были хотя бы отчасти светскими, это влияние возросло в значительной степени. Абеляр был гульярдом. Святой Бернар донес на него папе Иннокентию II, и наказание, наложенное на него его дядей, каноником Фулбертом, представляло собой одну из тех кар, которые предусматривались для членов ордена, соблазнивших дочь магистра или покровителя.

С большими трудностями пришлось столкнуться Филиппу-Августу при основании Парижского университета, и его открытие также можно рассматривать как заслугу гульярдов. В 1229 году, при регентстве Бланки Кастилльской, матери Людовика Святого, возникла ссора между клириками, или студентами Университета (в то время эти два слова были синонимами), и трактирщиками из предместья Сен-Марсель. Избитые в первый день, клирики вернулись на следующий вооруженные мечами и кольями и расправились с сен-марсельцами. Их сеньор, приор Сен-Марселя, подал жалобу легату и архиепископу, которые передали ее регентше. «Она, — сообщает латинская хроника Матвея Парижского, — побуждаемая естественной пылкостью женщин и силой своего характера, тотчас же приказала судьям и своей охране немедленно вооружиться, выйти за город и безжалостно покарать виновников этого насилия». Орден был наказан с небывалой жестокостью. Клирики, которые, ничего не подозревая, спокойно отдыхали возле городских стен, а большая их часть не имела никакого отношения к беспорядкам, были убиты и ограблены, а выжившие спаслись, спрятавшись в виноградниках и карьерах. Среди раненых нашлись два студента весьма высокого происхождения, один из которых был фламандцем, а другой — нормандцем. Высшие должностные лица университета обратились к королеве с требованием справедливого суда; но принцесса, подстрекаемая архиепископом и легатом, отказала им. Тогда университет начал бастовать, студенты и профессора разъехались, проклиная гордость королевы и легата, которых обвиняли в преступной связи.

«По этому случаю, — сообщает Матвей Парижский, — те, кого мы привыкли называть гульярдами, составили сатирические стихи на латыни».

Я пропущу первое двустишие, цитируемое хронистом, как чрезмерно грубое, даже на латыни. Скорее всего, оно было написано каким-то университетским слугой и грубияном. Вот второе:

Рабле не будет признавать эту забавную поэзию, которая на латыни не представляла собой ничего выдающегося; поэтому это стихотворение следует читать на французском и переводить с Языка Птиц, тогда оно становится настолько непристойным, что я осмелюсь процитировать только первый стих:

Смысл остального заключался в том, что королева и легат убили своего ребенка, и следовательно они убийцы. Этот пример убедительно доказывает, что Рабле не является ни изобретателем Языка Птиц, ни первым, кто его применял.

Семья Гуля развивалась особенно быстро и успешно в эпоху крестовых походов, выступая, однако, против излишней их жестокости, так как по своей природе она была не более воинственной, чем Панург второй книги «Гаргантюа и Пантагрюэля», являвшийся удивительно точным изображением типичного студента средневекового университета. Несмотря на сдержанное отношение к крестовым походам, многие гульярды отправлялись за море, но не как воины, а как архитекторы и ремесленники. Они оставили на Востоке немало памятников в своем стиле, который изменился после того, как они переняли стрельчатую арку, использовавшуюся на Кипре уже с седьмого столетия. Они обнаружили там другие братства масонов, основанные почти на тех же самых принципах, что и их орден, в частности друзов, которые существуют и сейчас. В результате этого контакта и возник смешанный орден тамплиеров, который был настоящим государством в государстве со всеми его тремя сословиями воинов, священников и ремесленников. Современные масоны нередко стремятся вести свою родословную от тамплиеров. Но последние были истинными гульярдами, не просто чуждыми, но и враждебными по отношению к любой библейской традиции. Они так же, как и гульярды, были жестко разделены по профессиональному признаку. Смешение людей различных профессий, которое и образует пропасть между современным масонством и гульярдами, не могло возникнуть ранее Кромвеля.

Библейская легенда о Хираме также является протестантской по своему происхождению, поскольку, как и все гульярды, тамплиеры отвергали Ветхий Завет и были настоящими язычниками. То, что сохранилось от их символики, не оставляет никаких сомнений по этому поводу, в то время, как, например, масоны шотландского обряда всего-навсего протестанты, лишь немного более радикальные, чем официальная церковь. (Гульярды сохранили старую греческую легенду о том, как богатый докучал бедняку петушиным пением, в результате чего он должен был при новом рождении оказаться нищим, тогда как бедняк занимал его место; но постепенно они забыли о солярном характере этой легенды, и в их распоряжении осталась лишь политическая и социальная ее интерпретация, которая и оказалась реализованной в 1793 году.)

Известно, что тамплиеры пользовались огромным влиянием как на Востоке, так и на Западе, и что их орден был уничтожен Филиппом Красивым несмотря на отчаянное сопротивление папы Климента V. Понтифику было хорошо известно, что тамплиеры являлись язычниками; однако Рим никогда не пытался своими собственными руками ни упразднить орден гульярдов, ни препятствовать его деятельности, предпочитая тайную оппозицию в его лице оппозиции далеко не столь радикальной, но открытой. Политика гульярдов была такой же, как и политика друзов; внешне они подчинялись принятой в обществе религии, и Рим не требовал от них ничего больше.

Прошло немногим более столетия между упразднением ордена тамплиеров и открытием книгопечатания, и в течение этого времени гульярды никак не напоминали о себе. Однако вполне вероятно, что они не оставались в стороне от того брожения народного духа, которым была обусловлена миссия Жанны д'Арк; как бы то ни было, но Карл VII сам был гульярдом, поскольку известно, что он своими собственными руками составил герб Девственницы, что было бы невозможно сделать, не будучи посвященным. Король Рене Провансальский также был гульярдом, вполне мог быть им и Людовик XI, если судить по его политике, направленной против феодального строя, этого пугала семьи Гуля. Начиная со времени его царствования деятельность гульярдов проявляется с возрастающей интенсивностью. Этот орден становится одной из наиболее мощных сил в государстве, и обнаружить его следы весьма несложно благодаря многочисленным эстампам и книгам, в которых сохранились его странные документы.

К великому счастью, эти эксцентричные анналы ордена обладают не только исторической, но и художественной ценностью, и поэтому всегда привлекали к себе внимание коллекционеров, в том числе и полных профанов. Уже в XVII столетии гротески, которые тогда называли «кротесками», или «кротестами», занимали почетное место в любой серьезной библиотеке; и, как справедливо заметил покойный господин Виолет-ле-Дюк, не следует путать гротеск с карикатурой. Эта последняя всегда оказывается более или менее искаженным портретом, тогда как гротеск всегда представляет собой некое сообщение, которое, под более или менее фантастической видимостью, касается темы, не имеющий ничего общего с сюжетом, избранным, как может показаться, художником для своей композиции. Большинство тех рисунков, которые собрал господин Шамфлёри в своей «Истории карикатуры» с XVII столетия до времен Людовика XVI, — это гротески, а не карикатуры; но, поскольку он преподносит их читателю в хронологическом порядке, то само собой получается, что в его книге собраны все материалы, необходимые в настоящее время для изучения история семьи Гуля.

Почти все эти документы являются политическими, начиная с самого старого гротеска, который датируется 1496 годом и направлен против Александра Борджиа. На нем изображен монстр, или химера, — наполовину осел, наполовину женщина, и на первый взгляд здесь нет никакого выпада против отца знаменитой Лукреции. Здесь можно увидеть намек только на один любопытный факт, а именно, что этот папа был «пурпурным», или гульярдом: такой лгун, лицемер и безбожник был, тем не менее, гульярдом. Позднее Лютер еще переиздаст этот гротеск, но со значительными изменениями, которые сделают его анонимным и существенно изменят его смысл.

Другая химера, составленная из предметов домашней утвари, изображает папу Павла III, имя которого записано при помощи кувшина с молоком (Paul = pot au lait), блюда (le plat) и покрывала (la pale), составляющих его лицо. Вместо тиары (tiare) на голове его находится колокол (cloche), что образует «клистир» (clochetiare = clystere), и означает, что он заслужил похвалу, получив клистир от протестантов. Этот документ, изданный в Германии, отличался исключительной язвительностью, и достоин пера Рабле, который опубликовал в то же самое время четвертую книгу «Гаргантюа и Пантагрюэля». Если это и не его рук дело, то конечно же одного из его самых лучших учеников.

Я уже говорил, что как «Гаргантюа и Пантагрюэль», так и многие рисунки той же самой эпохи могут развернуть перед внимательным читателем историю одного из наиболее важных событий последних столетий, отказа парижских гульярдов присоединиться к лютеранам; они строго придерживались этой позиции на протяжении всего XVII столетия, и знаменитая миниатюра Тристибуса Галлия является на самом деле не чем иным, как прямым подстрекательством к массовому истреблению гугенотов, которые изображаются на ней с головами собак, а собака, как мы выше уже видели, была у гульярдов иероглифом убийства.

Целая серия эстампов 1394 года была, наоборот, направлена против Лиги и против папы Климента VIII, имя которого (Clement) записывается суммой слов «воротник» и «манто» (collet и mante, и colmante); они относятся к обращению Генриха IV и раскрывают один весьма любопытный факт, а именно: это обращение предварительно обсуждалось папой и протестантским ректором, вероятно, капелланом Берне, которые договорились друг с другом обо всех деталях.

Но что встречается гораздо реже, чем эстампы «гульярдов», так это нечто вроде сценариев, или шарад, которые публикуются вместо рисунков. Господин Шамфлёри приводит в своей книге несколько примеров, и, в частности, сохранившееся в Эстуале воспоминание о представлении в театре герцога Бургундского.

Это было 26 января 1607 года; Генрих IV присутствовал со всем своим двором, а комедианты разыгрывали фарс по поводу очередного налога. Одна простая женщина разыскивала своего мужа в кабаке, говоря ему при этом, что тот истратил сумму, которую надо было заплатить королю. «Я думаю, что неплохо сэкономил здесь, — отвечал мужлан, — я предпочитаю пить, когда у меня жажда, по крайней мере, из этого вина король не заберет уже не капли». Тогда к ним прибыли три офицера юстиции, которые, не получив денег, принялись налагать арест на имущество бедняков, в том числе и ящик, на котором сидела жена крестьянина. Она упрямо не хотела вставать с него. Приказ короля предусматривал возможность отбирать имущество силой. Наконец, крышка ящика оказалась открытой, и офицеры могли проверить его содержимое; однако оттуда выскочили три беса и унесли с собой блюстителей закона.

Судьи арестовали и посадили в тюрьму актеров, смелых настолько, чтобы разыгрывать такой фарс на глазах у короля; но тот освободил их из тюремного заключения, сказав, что он охотно их простил, тем более, что они рассмешили его до слез.

Этот ответ короля был в одно и то же время следствием как его благородства, так и меланхолии; вместе с тем и комедианты могли рассчитывать на снисходительность короля, поскольку эта импровизация, не входившая в обычную программу театра Бургундии и потому так всех удивившая, являлась не чем иным, как уведомлением верховной ложи гульярдов, речь в котором шла вовсе не о налогах, а о герцогине д'Энтрагю.

Эта шарада, которую, кстати, госпожа Меттерних попыталась недавно, хоть и не столь красочно, вновь разыграть, читалась следующим образом:

Таверна, старая, грязная — три охранника (офицеры юстиции), жилище — требуют уплаты налога — открывают старый ящик, проверяют его содержимое — уносят три беса.

Taverne, vieille, vilain, — trois guets (gens de justice), lo-gis, taille, demande, — boite vieille guet ouvre, inventorie, — emporte diable trois.

В результате возникало следующее трехстишие:

Таким образом ложа в самых повелительных выражениях приказывала Генриху IV передать свое требование герцогине Энтрагю, которая хотела назначить управляющим Парижа мошенника, вместе с которым она обманывала храброго капеллана Берне.

Генрих IV должен был понимать этот язык, поскольку он сам, как и его отец, был гульярдом. Его замечательная шутка о курице в горшке была не чем иным, как проделкой в духе гульярдов; курица в кувшине (poule au pot) представляет собой анаграмму слова, обозначающего простой народ, толпу (pot-poule = populo), иероглифом которой чаще всего служила куриная нога.

Его мать не менее, чем он сам, пристрастилась к составлению девизов, то есть мании писать загадками, едва ли не всеобщей в ту эпоху, поскольку она была таким же противником католической церкви, как и ее сын, она вырезала из переданного ей королевой Маргаритой гобелена кусок с изображением мессы и своими собственными руками заменила его изображением лисы, которая обращалась к народу и, корча ужасные гримасы, произносила следующие слова: Dominus vobiscum. На языке гульярдов это значило: «Это письмо, в котором она отвергает Рим».

Один из наиболее важных исторических фактов, объяснение которым можно найти в карикатурах, или, точнее сказать, в гротесках, — истинная причина убийства Кончини 24 апреля 1617 года капитаном гвардейцев Людовика XIII Витри. Это на самом деле было замаскированное под убийство исполнение приговора, и после него на улицах Парижа циркулировали целые серии анонимных картинок с названием «Мифология символов». На каждой из них можно обнаружить белку, которая, как считали, олицетворяла собой Кончини; однако это был иероглиф масонов, которых в то время называли «какеролями» (слово «caquerolles» оканчивается так же, как и слово «ecureuils» — «белки», которые столетием раньше встречаются на многих фресках Рафаэля), а во времена Дианы Пуатье «кокильонами». Эти рисунки объясняют посвященным, что Витри занимал высокое положение в ордене лилий Спасителя (то есть в ордене короля), что Кончини был убит за то, что сообщил папе, что король снабжал деньгами «какеролей» и что верховная ложа не хочет, чтобы Рим совал нос в дела масонов.

Имя Витри (Vitry) написано здесь как «витраж» (vitrage), а имя короля как «лилия и вода, льющаяся на землю» (целительная лилия — lis salutaire = lis, chet l'eau terre); перед нами не что иное, как описание герба Франции: на лазурном фоне три золотых лилии. Из этого королевского цветка изготавливают бальзам против ожогов, в эффективности которого я имел возможность убедиться; но я готов признать, что трактовка имени Витри для меня оказалась весьма неожиданной, и я сам никогда бы не перевел это имя как «экю Франции».

Людовик XIII также был гульярдом, им был даже Ришелье, который являлся ставленником Кончини, а также и Мазарини, бывший, в свою очередь, ставленником Ришелье; по этому поводу господин Шамфлёри замечает, что эти три персонажа французской истории, позже воспетые дворянством, остались совершенно незадетыми изготовителями карикатур по той совершенно простой причине, что все они были на одной стороне.

Между прочим, всех принцев и министров, принадлежавших к гульярдам, легко можно узнать по той твердости, с которой они удерживали равновесие между католиками и протестантами, или, точнее сказать, между Римом и Реформацией, не отдавая предпочтения ни тому, ни другой, и особенно по настойчивости в своем стремлении уничтожить аристократию. В начале царствования Людовика XIV важнейшие позиции в политических битвах оставались за гульярдами, однако к концу перевес оказался на стороне иезуитов, и Король-Солнце, как и многие его приближенные, весьма грубо высмеивался карикатуристами. Этот жанр бурно развивался в то время не только во Франции, но и в Голландии, но не столько в сатирических целях, сколько для передачи новостей двора. Тем не менее, верховная ложа гульярдов продолжала консультировать королевскую власть, а когда с ней не советовались, выпускала шифрованные уведомления и декларации по поводу тех или иных событий.

То же самое происходило и во времена Людовика XV. Гульярды продолжали оказывать влияние через госпожу Помпадур, которая была гроссмейстером верховной ложи, и ее положение было столь же высоким, как и у Дианы Пуатье. Это влияние выразилось в публикации Энциклопедии и в ослаблении иезуитов. В эту эпоху гульярды должны были быть особенно многочисленными, а их язык — весьма распространенным, поскольку, например, в памфлете, направленном против госпожи дю Барри, обнаруживается проект рыцарского ордена, к которому она принадлежала и опознавательные знаки которого выглядели следующим образом: вышитый на груди огурец с двумя бросающимися в глаза отростками. (Я не счел возможным привести перевод этой шутки, составляющей пару с гербом отца госпожи Помпадур: «На красном фоне два плывущих навстречу друг другу золотых окуня».)

Подобные шутки служили развлечением для весьма разнообразной и многочисленной публики как во времена Рабле, так и в XVIII столетии; вряд ли кто из получивших более-менее сносное образование жителей столицы упускал возможность поломать немного голову над очередной карикатурой. Как анатомическая энциклопедия, так и таблицы модных причесок, изданные в Париже в 1763 году, а также многие другие гравюры и рисунки представляли собой на самом деле памфлеты, которые можно было бы вместе с соответствующими нравственными наставлениями размещать на гобеленах.

В этих таблицах господин Шамфлёри обнаружил принадлежавшую герцогине Шартрской, матери Луи-Филиппа прическу, являвшуюся настоящим свидетельством позора, которое она должна была носить в полном неведении. Парикмахеры тогда были не только художниками, но и поэтами-сатириками, часто весьма язвительными, и они нередко оставляли на головах своих доверчивых клиентов сообщения для посвященных, служащие разоблачением тайн их частной жизни, причем хотелось бы думать, что это были самые гнусные секреты.

Потребовалось бы еще немало страниц, чтобы хотя бы пунктиром обозначить роль гульярдов в Революции, во время которой они и погибли вместе со старой аристократией, словно ястребы, которые на лету впиваются в холку цапли и, падая, разбиваются вместе с ней. Впрочем, все, что мне на настоящий момент известно о конце гульярдов, сводится к тому, что это общество, существовавшее более десяти веков, добровольно закончило свое существование и что выжившие были счастливы освободиться от обязательства, предписывающего им изображать девизы в каждой из их композиций.

В мои намерения не входит сейчас рассмотрение вопроса, сколько потеряло от этого искусство, я ограничусь лишь самыми последними проявлениями деятельности этого общества в области политики.

Король Людовик XVIII был гульярдом, что подтверждается не только его правлением, но и названием написанной им оперы— «Панург на острове Звонком». За три дня до убийства герцога Беррийского, он получил загадочное послание, в котором ему приказывали взять кусок восточного алебастра с могилы кардинала на кладбище Святой Женевьевы, затем взять в королевской библиотеке сочинения Святого Августина, 1669 года издания, открыть седьмой том на страницах 404–405. Между этими страницами был обнаружен листок бумаги, разрезанный так, что он образовывал собой сетку, и когда ее наложили на те страницы, между которыми он находился, то были получены следующие слова:

На тот случай, если король захочет быть лучше информированным, ему предлагалось приклеить к витражу дверей своего рабочего кабинета три печати в форме треугольника.

Что до этого опознавательного знака, то он указывает на гульярда и означает: Быстро отвечай с запечатанными устами.

Печать (pain a cacheter), о которой шла речь, являлась священным хлебом гульярдов (pain gaufre). Первая часть этого послания гульярдов весьма туманна, и, как доказывают дальнейшие события, Людовик XVIII, кажется, не сумел ее расшифровать. Поскольку самую лучшую интерпретацию можно найти тогда, когда события уже произошли и остается только извлечь из них выгоду, то я полагаю, что это послание можно интерпретировать следующим образом: «Среди тех, кто поклоняется Гробнице, есть такие бездельники (vauriens = oriental, восточный), которые думают (songent = Saint-Gen(evieve)) уничтожить (abattre = albatre — алебастр) твоего племянника (neveu = (Ge)nevie(ve)). Послание в библиотеке, в котором написано, что беременная королева (enceinte auguste = Saint Augustin) не позволяет отлучиться твоему племяннику; прикажи схватить человека, который следит за его каретой, чтобы не свершилось преступление».

Самое начало этих туманных изречений оракула позволяет предположить, что именно герцог Беррийский и имел намерение приказать уничтожить культ Гробницы. Но это могло иметь какой-то смысл только для масонства восточного обряда, учрежденного Наполеоном, чтобы ослабить масонов шотландского обряда, у которых он сам был лишь простым мастером. Сам он был убежден, что масонство шотландского обряда, гроссмейстер которого находился в Англии, прилагало усилия лишь для расширения протестантского влияния, и перед Великим Востоком Франции была поставлена цель усилить влияние католической церкви. Учреждение Великого Востока, кажется, совпало по времени с роспуском ордена гульярдов, большая часть которого присоединилась к новому обществу, отказавшись впредь использовать тайную письменность. Учреждение Великого Востока, кажется, совпадало с прекращением деятельности гульярдов, большая часть которых вынуждена была примкнуть к новой организации, но отказаться от своего тайного языка. Великий Восток, будучи по происхождению имперской организацией, мог быть заинтересован в устранении герцога де Берри, и наоборот, разрушает эту гипотезу. Эта часть написана сравнительно ясным языком и должна быть прочитана следующим образом:

Эти два последних слова являются единственной трудностью, которую необходимо разгадать. Слово «Мариани» ни о чем здесь не говорит, кроме того, что оно является подписью какого-то итальянца.

Из этого следует, что те, кто отдал приказ убить герцога Беррийского, были гульярдами, избранными из числа карбонариев, и что они должны были быть пожилыми людьми, поскольку в то столетие тайна Гробницы никому не открывалась, и поэтому сравнительно молодых прозелитов ее культа просто не могло быть. Таким образом, оказывается, что объяснение можно найти в «Похвале Лювеля», написанной старым карбонарием, в те дни министром иностранных дел, и гульярдом, которого, возможно, звали Карлом Берне, — так как слово, которое я прочитал как vaurien (бездельник) может быть прочитано и как Vernet. (Это предположение вполне вероятно, поскольку «кусок алебастра» мог быть прямоугольным, то есть carre (car-rele), что дает нам имя Карл, и, следовательно, слово carre необходимо добавить к стихам послания. Что до могилы кардинала Капрара, то мне неизвестно, чтобы она была на кладбище Святой Женевьевы.)

Он завершил дело сыновей Гуля, закончив разрушение старого порядка, ибо рассчитывали, что герцог Беррийский умрет, не оставив потомства. С ним завершились и зашифрованные записи французской истории, но они не менее интересны, чем иероглифы Египта или Центральной Америки, и еще ожидают своего Шампольона.

Португальский Орден Христа сегодня является одной из наиболее щедро раздаваемых наград и, как следствие, одной из наименее ценимых из-за легкости получения. В этом есть немалая вина португальского правительства, которое, потеряв алмазные шахты в Бразилии, не посчитало возможным пренебречь самой ничтожной прибылью, пренебречь даже теми небольшими доходами, какие приносит выдача орденских дипломов.

Надо надеяться, что в будущем ограничат столь щедрую раздачу ордена, который, бесспорно, сегодня является одним из самых древних и благородных, уступая только Мальтийскому. Но что действительно странно, так это то, что будучи одним из самых распространенных во Франции иностранных орденов, он в то же самое время остается наименее изученным с исторической точки зрения, хотя его история, безусловно, достойна самого тщательного исследования. Несмотря на то, что орден Христа не является французским по своему происхождению, он сделал немало для славы французского народа, в особенности для славы династии капетингов, к которым восходит и бургундская династия, представленная сегодня Брагансским домом. Правда, если мы говорим «представленная» то только потому, что отход от салического закона перевернул все правила порождения новых династий, и теперь принадлежность к династии определяется также по материнской линии. Действительно, сегодня королем Португалии является представитель дома Браганса, так же, как принц Уэльский — это представитель ганноверского дома. Фактически же оба они — Кобурги. Вместе с императором Бразилии угасла подлинная мужская линия рода капетингов Португалии, причем две последних ее ветви были внебрачными.

Орден Христа был только продолжением восстановленного в Португалии ордена Тамплиеров, и нельзя вести его историю, не упомянув ни слова об ордене, наследником которого он и является. В 1118 году девять рыцарей, отправившихся на поиски приключений в Святую землю, пришли к выводу о необходимости сопровождения больших торговых караванов, формировавшихся ради использования Суэцкого перешейка в коммерческих целях, поскольку после освобождения Святого Гроба Господня, а может быть еще и раньше, торговля стала главной целью грандиозных заморских экспедиций. Для аристократов XII столетия сопровождение торговых караванов было проявлением плебейских наклонностей, так как рыцари больше грабили торговцев, чем охраняли. Все эти рыцари были французами, говорят историки из Франции; но историки из Португалии настаивают, что один из них был некто Амальдо да Роха. Самым выдающимся по своему происхождению был Гуго де Пайен, из рода шампанских графов.

Эти девять рыцарей предстали перед Жермоном, патриархом Иерусалима, и все вместе связали себя клятвой посвятить свою жизнь богоугодным делам, дав обеты целомудрия и нищеты.

Так был образован орден одновременно и монашеский и военный, что было само по себе достаточно необычно, поскольку ничего подобного Запад ранее не знал; но в ту эпоху византийская империя была переполнена вооруженными монахами, которые, после мусульманских завоеваний, отстаивали каждый клочок земли. Другими словами, вторжения мусульман превратили большинство живших на границе греческих монахов в солдат, а их монастыри в крепости. Таким образом, именно грекам принадлежит честь основания этого ордена, и именно греческий патриарх дал ему устав, поскольку в Иерусалиме не было других патриархов, кроме избранного греками. Дело не только в том, что лишь спустя несколько лет папа Пий V основал в Иерусалиме латинский патриархат, имевший чисто символическое значение. Патриаршая кафедра, созданная первыми христианами, всегда была греческой, и иерусалимский патриархат — единственным прямым наследником апостолов. Хотя православная церковь и считается в Риме схизматической, однако признается одной из законно существующих христианских церквей.

Повсюду, где крестоносцам приходилось обустраиваться, они делали все возможное, чтобы найти общий язык и избежать недоразумений с греческим духовенством. Поэтому, например, на Кипре, где крестоносцы проживали уже с давних пор, латинские епископы не получили земельных владений, поскольку не распространяли свою юрисдикцию на местных жителей. Они обслуживали только латинские общины и получали жалование деньгами. Таким образом, присягая греческому патриарху, тамплиеры находились под его юрисдикцией, и принятый ими устав мог быть только греческим, и никаким другим, поскольку он должен был быть таким же, как у других византийских монахов-воинов.

Поэтому тамплиерский устав был своеобразным синтезом всех предшествующих традиций. По этой же причине именно в архивах Иерусалимской патриархии следует искать подлинные уставы исторического масонства, то есть того братства, которое строило здесь крепости и церкви, обороняя их затем от сарацин.

Орден тамплиеров, как и все другие ордена подобного типа, был создан, чтобы сражаться с сарацинами, сопровождать караваны и бороться с разбойниками.

Нередко случалось так, что монахи-воины из греков, не проходившие такого жесткого отбора, как тамплиеры, превращались в бандитов, вселявших ужас в жителей Византии. Похоже, тамплиерам нельзя предъявить подобного упрека, ибо они не только внушали ужас врагам, но весьма почитались своими вассалами, в частности, масонами, которые занимались строительством в различных военных и торговых центрах. Они покрыли всю Палестину своими сооружениями, грандиозные останки которых поражают взор путешественника и сегодня. Эти товарищества рабочих имели внутри ордена свое строго определенное место, как и капелланы; орден Храма был устроен подобно настоящему государству со всеми его тремя сословиями: духовенством, дворянством и третьим сословием. Все они сосуществовали в полном взаимопонимании и оказывали друг другу твердую поддержку вместо того, чтобы соперничать. Отсюда — умелое распределение богатств, которые поступали к тамплиерам отовсюду; это доказывает, что они пользовались большой популярностью.

К сожалению, именно эта популярность и привела орден к краху.

Название ордена происходит от дворца святой Елены, расположенного рядом с храмом Соломона, перестроенным халифом Омаром. Место, выделенное для дворца, принадлежало в прежние времена Иерусалимской патриархии, которая преподнесла его в подарок императору Фридриху, отцу императора Вильгельма, по поводу присоединения рыцарей тевтонского ордена к ордену тамплиеров.

Греческое происхождение ордена не было помехой для признания со стороны папы Гонория II, и его учреждение было признано законным в 1128 году собором в Труа. Во всех странах, где обустраивались крестоносцы, не могло быть и речи о схизме и расколе церквей; обе они относились друг к другу холодно, однако ни с той, ни с другой стороны не доходило до провозглашения анафемы. Только святой Бернар пересмотрел устав тамплиеров и снабдил их девизом и указав, какую одежду которую они должны носить. В ту эпоху это был весьма чувствительный вопрос, так как девиз всегда содержал в себе символ веры. Их одеянием было манто, или плащ из белой шерсти с греческим ярко-красным крестом на левом плече.

Они должны были являться на мессу три раза в неделю, исповедоваться три раза в год, покидать родину без мысли о возвращении, бороться без передышки с неверными, никогда не уклоняться от боя, каким бы ни было число противников, и никогда не требовать постоя и не предоставлять его.

Знамя было наполовину белым, наполовину черным, с ярко-красным крестом в центре. Их девиз был: NON NOBIS, DOMINE, SED NOMINI TUO DA GLORIAM (Не нам, не нам, но имени Твоему). Что касается их боевого клича, то он был таким же, как у французов простолюдинов — «Босеан»; от них же тамплиеры взяли и свое разделенное на две половины знамя, цвета которого — черный и белый — были ранее цветами галлов. «Босеан» — это был военный клич последователей Митры. Он происходит от древнегреческого bou kaine, что значит «убей быка».

Этот клич еще остается в употреблении во времена Рабле, который дал своему Гаргантюа также и цвета «босеана». С самого начала тамплиеры хотя и рекрутировались исключительно из знати, но посвящали себя освобождению низших.

Несмотря на единичные поражения, слава об их воинской доблести распространялась по всем городам Европы, и Филипп Август, уезжая в Палестину, поручил им охрану своих сокровищ и архивов королевства. В монастыре тамплиеров в Лондоне короли Англии обычно хранили свою казну.

К сожалению, такая превосходная дисциплина внутри ордена не смогла долго продержаться. Через тридцать лет после создания ордена тамплиеров тот же самый Святой Бернар уже осуждал их роскошь, честолюбие, жадность и гордость. Они воевали с королем Кипра и с герцогом Антиохии, они свергали с Иерусалимского трона Генриха II и опустошали Фракию и Грецию.

Наконец, их ссора с орденом Святого Иоанна зашла так далеко, что стены охраняемой этим последним церкви Святого Гроба Господня были усеяны стрелами. Все, что можно сказать в оправдание, так это то, что воины-монахи Византийской империи нередко поступали еще хуже.

Но в целом это были только преступления отдельных властолюбивых руководителей ордена, которые всегда случаются в любых человеческих объединениях, являются ли эти последние монашескими, военными или тайными сообществами, или одновременно теми, другими и третьими. Очевидно, что в средние века военно-монашеский, имевший повсюду богатые владения, куда входили представители элиты общества, непременно поддерживал обширную переписку и становился тем самым обладателем множества политических и иных секретов. Благодаря этому орден тамплиеров стал быстро превращаться в секретное общество, поскольку любая организация, имеющая разветвленную сеть филиалов и отделений, всегда заканчивает тем, что становится хранительницей секрета. Говорят о государственных секретах; но такие же секреты имелись и у тамплиеров, доминиканцев, иезуитов. Ватикан является хранилищем всех секретов человечества. Масонство также обладает вышедшими из употребления научными тайнами, которые перешли к нему по наследству от дохристианских орденов и движений. К ним следует добавить и все исторические секреты, накопившиеся в течение веков. Те из них, которые передаются устно, остаются неизвестны посторонним; там же, где имеются какие-либо документы, остается полагаться на скромность и умение хранить тайну тех, кто способен их разгадать.

Тамплиеры оставили после себя большое количество зашифрованных документов, из числа которых папы и короли уничтожили столько, сколько смогли.

Однако этих документов все же остается достаточно, чтобы понять, что их религиозные секреты не имели большого значения; что касается их политических секретов, то они фигурируют на знамени тамплиеров; они были поборниками «босеана», то есть продолжателями дела друидов, которые после крушения римской империи обратились к кельто-ионийской знати, часто возглавлявшей племена франков, готов и бургундцев, чтобы справиться с наступившим хаосом. Но эта знать состояла в союзе с галльскими рыцарями с целью угнетения населения галло-римских городов, состоявшего из «детей дуба» и квиритов, их младшей ветви.

Речь идет о более чем двадцативековой войне между дорийцами, последователями Митры, и поклонниками богини, которую римляне называли Ино или Белона. То, что известно об инициации тамплиеров, не оставляет сомнений насчет ее связи с культом Митры; не стоит останавливаться на всех трюках, содержавшихся в ней, чтобы еще больше в нем запутаться, или для того, чтобы, как говорят сегодня, эпатировать публику. Только один из всех ритуалов тамплиеров обладал подлинной исторической ценностью: это был удар мечом, который рыцарь, посвящавший в орден, наносил по плечу проходящего инициацию; этот ритуал, как будет показано, был заимствован из церемоний культа Митры. «Cum initiatur in spelaeo in castris, vero tenebrarum interposito gladio, sibi oblatam coronam quasi mimum martyrii de hinc capiti suo accommodatam, monetur obvia manu a capite depellere, et in humerum si forte transferre gladium, dicens Mithram esse coronam suam» (Тертуллиан, De corona). «Посвящение в их вооруженные отряды проходит в мрачной пещере, словно для того, чтобы подражать страданиям их божества; один из них, водрузив корону на свою голову, приказывает всем остальным падать по его крику и подставлять плечо для удара мечом, говоря при этом, что явился Митра, увенчанный короной».

Кандидаты получали возможность выбора между короной и мечом и отклоняли корону, подставляя голову мечу, то есть отказывались от всех земных вожделений для того, чтобы посвятить себя исключительно борьбе и сражениям. Вот клятва, которую приносили в прошлом столетии иллюминаты, и можно утверждать, что эта клятва была одинаковой как для военных, так и для любых других орденов христианского происхождения: «Именем сыновей Креста, клянись разорвать все плотские связи, еще привязывающие тебя к отцу, матери, сестре, супруге, родителям, друзьям, к возлюбленной, к королям, к покровителям и благодетелям, к любому существу, которому ты обещал веру, послушание, благодарность и служение.

Назови место, где ты родился, чтобы возродиться в других сферах после того, как отречешься от этой зараженной земли, грязных отбросов неба.

С этого мгновения ты освобождаешься от клятв, принесенных ранее твоей родине и ее законам; клянись открывать новому повелителю, которого ты признал, все то, что увидишь или сделаешь, все, что узнаешь, прочитаешь, услышишь или разгадаешь, все, что найдешь, все, что тайно разведаешь, все, что не попадается прямо на глаза.

Избегай желания открыть кому-то другому все, что ты постигнешь, ибо гром небесный есть ничто иное, как кинжал, который настигнет тебя в любом месте, где бы ты ни был.

Именем Отца, и Сына и Святого Духа».

Такой была клятва всех христианских орденов. От клятв в современных религиозных течениях и сектах она отличались тем, что преданность, требующаяся от вновь обращенного, была основана на вере в существование иного и лучшего мира. Пантомима меча и короны переводилась поклонниками Митры греческой формулой AKAR АКЕ, «возвышаю низших». Меч, висящий на шее, «akh rach», сам по себе выражал идею обращения за помощью к игре слов, которую рыцарь, посвящавший в орден, переводил на язык простого народа, заставляя неофита дать клятву защищать вдов и сирот.

Иллюминаты, разумеется, сохранили эту традицию, потому что в залах, где проходили их церемонии инициации, всегда можно было обнаружить четыре таинственных буквы: ACRC. Таким образом, с нашей точки зрения, бессмысленно настаивать на мнимом идолопоклонстве тамплиеров; вряд ли кто-нибудь способен в это еще верить.

Они всего лишь унаследовали традицию культа Митры, перенесенного из Арля в Константинополь императором Константином без всякого протеста со стороны римских пап; поэтому этот культ спокойно просуществовал до XI столетия и пережил даже те времена, когда сжигали манихеев. Их мнимый идол Бафомет был просто серебряным истуканом в виде косматой и бородатой головы, которая наполнялась вином, потому что само слово «Бафомет» на древнегреческом означало «омовение мудростью». Тамплиеры были известны не только своей мудростью, но и своими обильными возлияниями, хотя и не обожествляли вино.

Они были христианами, настолько ортодоксальными, насколько это возможно, и особым почитанием у них пользовался младенец Иисус, олицетворявший собой тот же самый сакральный принцип, что и Митра, или Восток.

Аристократия кельто-ионийцев поклонялась Голубю, или Ио, что соответствует третьему лицу Троицы, или Святому Духу, который изображается в виде голубя во всех наших церквях. Поэтому они единственные обладали привилегией иметь на своих домах голубятни и флюгера, как знак своего происхождения, так как Святой Дух это и есть ветер. Известно, до какой степени кровожадным и жестоким был культ Митры, так как тавроболия, или принесение в жертву быка, предполагало убийство не менее тысячи этих животных; и в то же самое время божество этой секты мясников изображалось в виде совсем маленькой девочки или мальчика, символа слабости. Этот ребенок убивал гигантского быка, символ аристократии.

Когда же его изображали в виде животного, то это был агнец, который в Откровении святого Иоанна соответствует второму лицу Троицы; этот символ так же, как и голубь, встречается во всех наших церквях.

Итак, те, кто судил тамплиеров, знали, что нет никаких оснований упрекать их в идолопоклонстве, и они были таким же верными христианами, как и их преемники иезуиты, преданность которых христианскому вероучению никогда не ставилась под сомнение.

Кажется, их можно было бы скорее упрекнуть в обращении иноверцев в христианство, но поскольку их противники гибеллины не считали это ошибкой, то эти поступки не фигурировали среди выдвинутых против них обвинений.

Действительно, можно с определенностью утверждать, что султан Саладин был принят в орден тамплиеров, но следует при этом признать, что этот султан находился в совершенно особом положении, поскольку вел свое происхождение от рода царя Давида и Иосифа, супруга девы Марии, и его семья много веков владела в верховьях Тигра княжеством, древность которого была недавно подтверждена. Этот княжеский род восходил к некоему Карелу, имя которого означало «агнец божий». Их потомки известны на Востоке под именем евреев-караимов; они отвергают Талмуд и сегодня вообще не принадлежат к числу иудеев. Во времена крестовых походов они массами пополняли ряды западноевропейского дворянства; они же сыграли огромную роль в истории ислама под именем «Абенсеррахов». Саладин, при помощи тамплиеров, напрасно пытался примирить крест и полумесяц; может быть, в этом и заключается подлинная причина отказа от этих символов? Иезуиты не могли прямо принимать еретиков в члены своего ордена; но, чтобы объединить их под своим руководством, они сами присоединились к одному светскому ордену, где обеспечили преобладание своим подопечным. Англичане сегодня проводят ту же самую политику, принимая массами индийцев в свои масонские организации.

Повторим, что эти методы не привели к осуждению ни тамплиеров, ни иезуитов со стороны римской церкви. Руки последней к тому же были связаны двумя королями Франции, принадлежащими к партии гибеллинов, одинаково жадными до абсолютной власти, одинаково стремящимися низвести церковь до положения своего вассала. Ордена тамплиеров и иезуитов были упразднены по одной и той же причине; и тот и другой орден был основан, чтобы освободить плебс от гнета и притеснений со стороны военного сословия.

Авиньонские папы начали с упразднения ордена тамплиеров и закончили осуждением Жанны д'Арк, то был длительный период упадка папства, который увенчался бы окончательной дискредитацией католицизма, если бы папам не вернули Рим.

Такую же цель продолжает и сегодня преследовать гибеллинское масонство, отказывающееся предоставить верховному понтифику виллу в Леонине, не приводя в качестве довода ни одного патриотического аргумента из числа тех, которые выдвигаются с целью сохранить существование республики Сан-Марино.

В наши задачи, ограниченные рамками этого очерка, не входит намерение дать пространный рассказ об ордене тамплиеров; достаточно будет сказать, что его история тесно связана с созданием и развитием королевства Португалии.

Это королевство было основано Генрихом Бургундским, племянником Гуго Капета, искавшим приключений в Испании. Он появился на свет приблизительно в 1035 году и был внуком Роберта II. В 1072 он вступил с брак с дочерью Альфонса VI, короля Кастилии, который создал графство Порту на территории будущей Португалии, основав его на землях, отвоеванных им у мавров; это графство и стало колыбелью португальского королевства. Оно и в наши дни состоит из двух различных частей: собственно Португалии, заселенной галисийцами, происходящими от кельтов, и альгарвами древней Лузитании, население которой всегда было мавританским или пуническим; по этой причине они приняли ислам с энтузиазмом, и христиане Галисии отвоевали Лузитанию клочок за клочком. Эта война велась в первую очередь силами ордена тамплиеров, объединившегося с бургундской династией.

Орден Храма обосновался в Португалии с самого начала ее существования, и первым великим португальским магистром был Гибом Рикардо, выполнявший эти функции уже в 1126 году, то есть за два года до церковного собора в Труа, на котором был одобрен устав тамплиеров. Под руководством магистра Гуго Мартордо, в 1147 году, тамплиеры отличились при взятии Сантарена, который после этого был подарен им Афонсу Энрикешем. Они же сыграли не менее значительную роль при завоевании Лиссабона, уже в следующем году.

Наивысшего расцвета в Португалии орден достиг под руководством магистра Гуалдина Паиша. Этот рыцарь долгое время воевал в Палестине. В 1159 году король Альфонсо Энрике в качестве награды за победы в рыцарских турнирах подарил ордену замок Сера и земли около города Оливы, основанного на месте старого города, называвшегося Набанс. Церковь Святой Марии Ирийской в этом городе стала главной для всех тамплиеров Португалии.

На небольшом расстоянии от нее Гуалдин Паиш построил знаменитую крепость Томар, или Пальмиру. Закладная доска ее сохранилась и сегодня, со следующей надписью: «E.M.CLXVIII. Regnante Alphonso illustrissimo rege Portugalis, magister Gualdinus portugalensium militum Templi cum fratribus suis, primo die Marsii, coepit aedificare hoc castellum, nomine Thomar, Cfuod prefactus rex obtulit Deo et militibus Templi». «1198 год. В царствование прославленного короля Альфонса Португальского Гуалдин, магистр португальских рыцарей Ордена Храма, в марте месяце начал строить вместе со своими братьями этот замок, названный Томар, дарованный королем Богу и воинам Храма».

Эта надпись замечательна тем, что она датируется не от начала христианской эры, а от начала эры Цезаря, и такая датировка использовалась династией капетингов Португалии, которые были гибеллинами. Год 1198 эры Цезаря соответствовал году 1160 от рождения Иисуса Христа.

Это летоисчисление было не менее неприятным для пап, чем «тамплиерская ересь», хотя та наносила больше ущерба; гибеллины и альбигойцы — это одно и то же (gibelins = albigeois), а альбигойцы были непримиримыми врагами папства.

Альбигойцы были потомками Гебалов, пришедших из Гебела, или Библоса в Сирии. Вполне достоверным является тот факт, что катары и их ересь, вероятно, имеющая связь с ересью альбигойцев, на самом деле появились сначала на Среднем Востоке. Они поклонялись голубке, изображение которой еще носили на шее их потомки, вместо креста, как героини пьес Скриба. Император Константин, поклонник Митры, перенесший его культ в Константинополь, обратил их в христианство не воспринятое ими в полной мере. Благосклонные к любой власти, они приветствовали и вторжение мусульман, фаталистические доктрины которых были близки их собственным учениям, а позже они точно так же приветствовали кальвинизм, в котором нет ничего христианского, кроме названия.

Все военные сословия средневековой Европы были гибеллинскими. Капетинги также не были исключением, и именно поэтому бургундская династия привезла с собой в Португалию вместо христианского имперское летоисчисление, начинавшееся с правления Цезаря. Если тамплиеры его использовали, то все дело в том, что у них просто не было выбора.

Часовня Томарского замка, которая существует, весьма неплохо сохранившись, и в наши дни, несмотря на позднейшие пристройки, остается, как мы полагаем, единственным образцом религиозной архитектуры тамплиеров. По форме это восьмиугольная ротонда, скопированная с храма Омара в Иерусалиме, который служил эталоном для всех строений такого рода. В этой ротонде был один-единственный вход, с запада. Ее центр был занят внутренней колоннадой; не было ни алтаря, ни даже места, где бы его можно было расположить. Каждая из семи остальных граней восьмиугольника была посвящена одной из семи планет. Дверь находилась напротив Меркурия, или Гермеса, олицетворяющего мужское начало. Тамплиеры были заклятыми врагами ионийцев. Религиозные сооружения ионийцев, достаточно редкие на севере Франции, были сориентированы на восток как храм Омара в Иерусалиме; но чаще всего они были посвящены особому культу черных дев, фигурки которых, изготовленные из вишневого дерева, находят во многих гробницах романских церквей.

Они заменили изображение Венеры. На знамени босеана, которое принадлежало еще древней конфедерации галлов, белый цвет соответствовал расе коренных жителей, называвших себя сыновьями дуба, темный же цвет (синий, пурпурный или зеленый) обозначал расу ионийцев, прибывших из Азии. Первые жили в предместьях, вторые — в замках.

Папы, представлявшие города Римской империи, одевались в белое, за исключением нескольких случаев, когда они носили пурпурные одежды как символ вселенского понтификата. Отличительным цветом капетингов как представителей ионийской расы был фиолетовый.

Противников гибеллинов называли гвельфами, от немецкого слова wolf, волк. Называли их так потому, что они принадлежали к партии, символом которой была римская волчица.

Обычай отличать противоборствующие стороны по избранному ими цвету был широко распространенным в средние века; он существовал у мусульман, у Аббасидов и Омейядов, или черных и белых; он существовал в ту же самую эпоху и у французов, среди бургиньонов и арманьяков, соответственно, белых и красных; наконец, согласно этому принципу белая роза Йорка противопоставлялась красной розе Ланкастеров.

Как гвельфы не были ортодоксальными христианами, так и гибеллины не были еретиками, поскольку сам институт папства, оставшегося в Авиньоне, был учрежден гибеллинами, да и сам Людовик Святой также был гибеллин. Но следует признать, что число канонизированных гвельфов значительно превосходило число канонизированных гибеллинов, и что во Франции короли гибеллины были настоящим бедствием для своего королевства. Таким был Людовик XV, который, глубоко презирая свой титул короля Франции, доставшийся ему в соответствии с договором в Реймсе, в 1756 году выпустил в обращение золотые луидоры со следующей странной надписью: CHRIST REGN VINC IMPERATOR (Император победит царство Христа). Это была угроза нарушить договор о помазании, связывавший его с католической церковью. Папство вынуждено было уступить и согласиться с упразднением ордена иезуитов.

Филиппу Красивому была самой историей предоставлена возможность иметь дело с папой, тщеславным до безумия, папские злоупотребления оправдывали его собственные. Не менее, чем папа, тщеславный, король был однако еще более алчным, и согласился сесть на одну ступень ниже папы в Вьенском соборе, при условии, что папа согласится на роспуск ордена тамплиеров, после чего они вместе разделят доставшуюся им добычу. Так же они поступили и с золотом Тулузы. Филипп Красивый умер в возрасте сорока шести лет, вскоре в могилу сошел и его сообщник папа Климент V. Что касается Ангеррана де Мариньи, канцлера, прославившегося своим рвением в преследовании тамплиеров, то известно, что его повесили в Монфоконе на следующий год (1315).

По всей Европе тамплиеров отдавали под суд по приказу папы; но, вообще говоря, обвинения, выдвинутые против них, были признаны безосновательными.

Король Португалии Диниш I заявил, что тамплиеры, напротив, своей службой немало сделали для того, чтобы его королевство расширило свои границы и укрепилось. Однако, выполняя распоряжения понтифика, он приказал начать расследование, итоги которого оказались чрезвычайно благоприятны для португальских тамплиеров. Никаких доказательств нравственного разложения, ереси или идолопоклонства не было найдено. Следует признать, что их положение не было одинаковым во Франции и в других странах Европы, особенно там, где они без передышки воевали с маврами и у них не оставалось времени для того, чтобы предаваться роскоши и праздности, за что их осуждали в других местах. Это были суровые солдаты, всегда сражавшиеся, которых не интересовали ни ереси, ни идолопоклонство. Поэтому король Диниш не стал дожидаться, когда их перестанут преследовать, и после того, как орден был распущен решением Собора во Вьенне, в 1312 году, он удовлетворил их просьбу оставить им их одеяние и их резиденции, которые временно находились в его владении. Это вызвало раздражение папы, стремившегося распоряжаться имуществом ордена по своему усмотрению, отдавая то, что осталось, рыцарям Святого Иоанна Иерусалимского, как это было предусмотрено решением Собора.

Но король Диниш возражал против такой узурпации, основываясь на том, что в Португалии основная часть имущества тамплиеров была дарована им королем, при обязательном условии, что рыцари Храма будут защищать от мавров те земли, которые были завоеваны их руками. Теперь же, когда орден упразднен, это имущество по праву должно принадлежать короне.

Папа был намерен отдать замок и город Томар своему любимцу кардиналу Бертрану, но король наложил арест на несколько лет на все доходы от имущества тамплиеров, и предложил компромисс, который в конце концов и был принят. Таким образом, вместо уничтоженного ордена был создан другой, целью которого было продолжение дела тамплиеров в Португалии, то есть продолжение войны с маврами и расширение за счет этого границ королевства.

Этот новый орден должен был получить все наследство предыдущего и называться теперь «войско рыцарей Иисуса Христа». Это предложение было одобрено папой Иоанном XXII 14 марта 1319 года.

Новый орден, после его торжественного основания в мае 1320 года, возглавил его первый магистр — дон Жил Мартини. Для его резиденции была отведена крепость Кастро-Марин, которая находилась напротив берега Африки. Большая часть выживших тамплиеров перешла в новый орден, включая последнего тамплиерского магистра, дона Васко Фернандеса, которому был предоставлен пост командора Монтальвао. Те рыцари, которые по самым разным причинам не вступили в орден Христа, были удостоены почетных пенсий. Таким образом, не произошло никакого разрыва традиции, и орден Христа унаследовал все публичные обряды и все секреты своего знаменитого предшественника. Между прочим, вся Португалия была пропитана этими традициями; таким же способом позже они были полностью переданы ордену иезуитов, а также тем же самым рыцарям Христа, которые в конце прошлого XVIII столетия внезапно появились в Лионе.

Они были осуждены Людовиком XVI и оказались в тюрьме Тампль, в той же самой башне, из которой Жак Молэ был отправлен на костер. Эта месть готовилась в течение пяти столетий. Тем не менее, знаки отличия, которые король Диниш дал новому ордену, свидетельствуют о том, что он пытался сделать из него поборника доктрин гибеллинов, так как белый и черный плащ тамплиеров теперь уступил место полностью белому плащу рыцарей Христа, а белый цвет был любимым цветом партии лунопоклонников, и позднее кальвинисты также избрали этот цвет. Известный белый султан Генриха V, который Генрих V придавал такое значение, не был ни эмблемой капетингов, которые отдавали предпочтение фиолетовому цвету, ни эмблемой Франции, которая должна была бы быть цвета лазури; это была простая повязка гугенотов. Таким же образом Диниш упразднил «Босеан» тамплиеров и заменил их крест гвельфов на крест графов-альбигойцев из Тулузы, с полумесяцами на концах. Папа нисколько не протестовал против этих изменений. Суды же не занимались подобными делами, если в них не было открытой атаки на догмы христианства. Что же касается самого ордена, то он не придавал никакого особого значения тем эмблемам, которые навязал ему король, и мы увидим далее, что он так же, как и орден Храма, всегда оставался на стороне гвельфов.

Третья французская династия была то на стороне гвельфов, то на стороне гибеллинов, в зависимости от того, как складывалась ситуация в тот или иной момент. Чаще она оказывалась все же на стороне гвельфов, так как ее представителям приходилось опираться на жителей городов в своей борьбе против владельцев замков. Вместе с тем она склонялась в своих симпатиях к гибеллинам, или, другими словами, к абсолютной власти, и к тому моменту, когда эта династия пала перед лицом всей объединившейся против нее Европы, это были уже короли-гибеллины, открыто противостоящие партии гвельфов.

Людовик XV, пренебрегая древним Реймским договором, заменил на своих монетах старую надпись «REX Prancorum» надписью «Император». Бели бы Людовик XVI следовал советам Тюрго, то он бы вообще отменил коронацию с ее ограничениями абсолютной власти, чтобы установить авторитарный режим византийского типа.

Социальный и политический кризис, который неизбежно приводит любую монархию к выбору между властью абсолютной и властью ограниченной, разразился в Португалии гораздо быстрее, чем во Франции, потому что там бургундской династии досталась еще и завоеванная маврами часть территории Иберийского полуострова. Не являясь достаточно сильной, чтобы листик за листиком грызть иберийский артишок, и еще не открыв новый путь к Индии, эта династия не знала, как использовать в своих интересах военные ордена, которые ранее помогли создать само королевство Португалии; поэтому она считала их подобными и мечтала упразднить, вместе с народными свободами, ограничивавшими ее полномочия.

Поэтому, к середине XIV столетия история иберийского полуострова насчитывала уже трех принцев-гибеллинов, и третьего из них называли Педру Жестокий, или Педру Справедливый.

Этот последний португальский принц был сыном Афонсу IV, который приказал убить его знаменитую любовницу Инеш де Кастро. 6 лет спустя, когда тот поднялся на трон, он выкопал ее останки и заставлял своих придворных целовать ее руку.

Ее убийцы были пойманы и наказаны без всякого снисхождения. Она стала жертвой заговора гвельфов, на стороне которых оказался и орден Христа. Это был тот самый случай, благодаря которому образовалось тайное общество, взявшее себе девиз «Смерть Инеш» (Ines = Ino = Ione). Заметим, что общество с точно таким же названием было учреждено в XVIII столетии на юге Франции Мартинесом Паскуалли, о котором ниже мы еще скажем несколько слов.

Педру I, король Португалии, несмотря на свой прозвище Жестокий, был, тем не менее, выдающимся правителем, управлявшим своим королевством железной рукой, но умевшим быть справедливым.

Его преемник Фернанду был всего лишь злополучным задирой, бездумно ввязавшимся в войну против королей Кастилии, его соседей. Разбитый ими, он был вынужден отдать свою дочь Беатрису за Хуана I, короля Кастилии, и в брачном договоре было записано условие, что если у Фернанду не будет другого ребенка мужского пола, законного наследника, то корона Португалии будет передана Беатрисе.

Так после смерти Фернанду бургундская династия осталась представленной только двумя сыновьями Педру Жестокого и Инеш де Кастро, которые были объявлены отцом после смерти их матери законными наследниками, а также незаконнорожденным сыном по имени Жуан магистром Ависского военного ордена.

Первые двое, преследуемые регентшей Леонорой Телеш, имели неосторожность укрываться недалеко от владений короля Кастилии, который задержал их и бросил в тюрьму; магистр Жуан Ависский вообще не имел никакого права на трон. Но народ Португалии чувствовал, что если корона окажется на голове Беатрисы, жены короля Кастилии, то его независимости придет конец. Он восстал против регентши и водрузил корону на голову внебрачного сына Педру Жестокого.

Опираясь на мнение одного известного богослова, Хуана да Реграса, поставившего право народа на спасение выше всех доводов о справедливости и законности, объединенные Кортесы в Коимбре провозгласили Жуана Ависского королем Португалии. Таким образом был провозглашен суверенитет народа, который отныне становился фундаментом португальской монархии, и следует отметить особую роль в этих событиях людей, прошедших посвящение в ордене Христа, ордене, который спустя столетие появился во Франции благодаря Мартинесу Паскуалли и провозгласил народной суверенитет в нашей стране. Во всех церемониях, неразрывно связанных с коронацией, орден Христа, действительно, сыграл главную роль. Хотя его гроссмейстер был братом того же самого регента, орден все же встал на сторону Жуана Ависского.

Ситуация складывалась весьма критическая, так как король Кастилии вторгся в Португалию вместе с армией из тридцати шести тысяч воинов включая шесть тысяч рыцарей. Жуан смог выставить против него только шесть тысяч пехотинцев и полторы тысячи лошадей, три четверти из которых ему предоставил орден Христа.

В таких условиях, от которых можно было прийти в отчаяние, он начал сражение под Алжубаротте. Оно длилось едва ли полчаса. Кастильцы сразу же повернулись спиной и отправились прочь с поля сражения, оставив присоединившееся к ним португальское дворянство один на один с войсками Жуана, которые расправились с ним без капли сострадания. К тому времени кастильцы занимали почти все города королевства, включая Лиссабон. Они оставили их без боя, ведомые королем Кастилии.

Жуан де Авис приписал честь этой победы богине Виктории, которую он умолял о помощи до сражения, обещая на его месте построить великолепный монастырь, если она освободит Португалию от кастильцев.

Монастырь был построен. Это одно из чудес Португалии, которое в наши дни называется Баталоя; но иногда с удивлением замечают, что богине Виктории здесь было отведено скорее второстепенное место, и в монастыре нет даже ее статуи. Названная ее именем часовня, ничем не отличающаяся от других, оказалась в дальнем северном углу трансепта.

Но это еще не единственная странность этого великолепного памятника старины. План этой часовни представляет собой квадрат, прислоненный к постройкам в форме ключа, которые образуют церковь. Этот ключ складывается из двух букв — L и О — наложенных друг на друга. Собственно сама церковь обладает странной формой буквы L. Что же касается буквы О, которая оказывается как бы кольцом ключа, то на ее месте поднимается ротонда, отделенная от церкви вестибюлем и больше с ней никак не связанная. Ее план представляет собой точно такой же восьмиугольник, что и ротонда тамплиеров в Томаре.

Одним словом, это уменьшенная копия знаменитой мечети Омара, построенной на месте храма в Иерусалиме. План этой мечети, как и план синагог, представляет собой кольцо Соломона, образующее своими гранями семь дней недели, самое почетное место среди которых находится напротив входа и посвящено Меркурию, мужскому начала, соответствующему Элохим и самому Соломону.

Место, предоставленное под это необычайно роскошное и красивое сооружение, достаточно ясно говорит о том, что ротонда была посвящена не богине Виктории, а Гермесу Элохиму Соломону, который и оказывается триумфатором в битве под Алжубаротте. Действительно, ключ (cle) символизирует собой Португалию, древнее название которой было Кале (Cale). Две буквы OL означают на еврейском «одержать победу». Остальное угадывается без труда и переводится следующим образом: «Португалия завоевала победу благодаря соглашению с обладателями кольца Соломона».

Итак, обладатели кольца Соломона имели в своем распоряжении непобедимую кавалерию и в тот момент были не только хозяевами Испании и Португалии, но и самой могущественной силой в распоряжении папы Урбана VI.

Таким образом, именно евреи договорились с папами о сохранении королевства Португалии, уже почти уничтоженного Кастилией; но это было сделано при обязательном условии, что новая династия откажется от вальденских и гиббелинских традиции. Поэтому в своей эпитафии, являющейся подлинным завещанием, король Хуан заявил, что в будущем короли Португалии не будут больше пользоваться юлианским календарем, начинающим летоисчисление от первых лет правления Цезаря, и вместо него перейдут на христианское летоисчисление.

Это единственное известное публичное условие тайного договора; однако существовало и другое условие, гораздо более важное и оказывающее большую честь как евреям, так и папе Урбану.

Существование королевства Португалии разрушало единство Иберийского полуострова, и это разделение было бы совершенно невыгодно христианству, если бы здесь не было особого замысла. Маврам в Испании принадлежало лишь несколько городов, которые они были не в состоянии долго удерживать. Португалии, то есть ордену Христа, завершившему дело тамплиеров, уже было нечего здесь делать, но лавки евреев были разбросаны по всей Азии, вплоть до Китая, где они обосновались еще с 136 года нашей эры, после гонений императора Адриана. Они должны были предоставить ордену Христа все необходимые сведения для того, чтобы тот смог обогнуть Африку и нанести удар по мусульманскому миру с другой стороны, через Красное море и Индийский океан.

Таким образом, миссия португальцев заключалась не в том, чтобы закрепиться в Испании. Согласно замыслу папы им должны были бы принадлежать все победы над иноверцами в Африке и Азии.

Этот грандиозный план, исполнение которого принесло славу небольшой, но в то же время героической нации, не мог быть реализовал без денежных кредитов со стороны евреев. Таким образом, именно благодаря евреям христианство одержало окончательную победу над исламом, поскольку, обогнув мыс Доброй Надежды, португальцы разрушили монополию торгового пути через Суэцкий перешеек, а вместе с тем и подорвали позиции исламского мира в целом. Португальцы начали вытеснять мусульман в Индии; французы и англичане завершили этот процесс. Кроме того, были открыты новые земли в Австралии и Америке, и через столетие численность латинской и англо-норманской рас удвоилось. Сегодня христианский мир настолько обогнал исламскую цивилизацию, что та вряд ли когда уже сможет его догнать.

Таковы были прямые, почти непосредственные результаты сражения под Алжубаротте, которое не в меньшей степени было великой победой гвельфов над гибеллинами, тайными союзниками ислама.

Что же касается Жуана де Ависа, который сменил свое прозвище Бастарда (внебрачного сына) и стал Жуаном Великим, то он вполне успешно справился с возложенной на него миссией, так как не только заменил юлианское летоисчисление на христианское, но и ограничил чрезмерные привилегии дворянства, а также способствовал расцвету торговли через посредничество евреев. Их доля в этой торговле, оказавшаяся весьма умеренной, не увеличивается и в наши дни.

Хотя в ту эпоху в Португалии финансовые возможности евреев были весьма велики, прямо об этих деньгах не упоминается ни в хронике короля Жуана, ни в хрониках двух его сыновей, Эдуардо и Альфонсо. На союз, заключенный между королем и евреями, указывают лишь тайные легенды, но он был продолжен его преемниками, которые поставили ротонду Соломона в монастыре богини Виктории.

Жуан Великий имел прекрасную возможность встать у истоков новой королевской династии, и все его наследники были такими же умными и храбрыми, как и он сам. Несколько лет спустя они захватили земли Сеуты в Африке, которые мусульмане уже так и не смогли отвоевать. Этими завоеваниями прославился знаменитый инфант дон Энрике, гроссмейстер ордена Христа, деятельности которого он должен был придать совершенно новое направление.

После того, как орден Святого Иоанна, созданный, как и орден тамплиеров, для сопровождения и охраны сухопутных торговых караванов, был изгнан из Палестины турками, он был вынужден искать прибежища на островах Кипра и Родоса и вести непрекращающуюся борьбу уже теперь не на земле, а на море. Судьба ордена Христа складывалась более счастливо, поскольку ему удалось изгнать мавров из Португалии; однако и он должен был также теперь перейти на море, чтобы сражаться с маврами уже здесь.

Дон Энрике был избран королем Кипра, и королевская символика осталась на его могиле, которую и сегодня еще можно увидеть в церкви монастыря Виктории. Здесь же можно прочитать и его девиз, записанный на французском: «Талант к добрым делам»; однако королевской короне он предпочел руководство орденом Христа, в котором он создал первую школу навигации, настолько знаменитую, что в ней проходили обучение мореплаватели со всех стран Европы. Он не желал, однако, давать обеты, которые ложились бы тяжким грузом на плечи всего ордена, и поэтому выполнял функции гроссмейстера, не нося сам этот титул; но хотя он и был свободен от любых уз, он жил, тем не менее, в бедности и целомудрии, добровольно соблюдая клятву рыцарей, в своем пристанище, расположенном на высоком мысе Сагреш, где он занимался математикой, космографией и навигацией. Рядом находились судостроительные верфи и астрономическая обсерватория, в которых он собрал вместе всех выдающихся ученых своего времени, специалистов в самых разных областях знания. Это была та знаменитая школа, из которой вышли все великие мореплаватели, прославившиеся в конце XV столетия своими открытиями сразу в двух океанах — Индийском и Атлантическом. Все эти грандиозные предприятия, вместе взятые, представляют собой героическую эпопею, только часть которой нашла свое художественное отражение в произведениях португальского поэта Камоэнса. В пределах этого небольшого очерка нет возможности их даже просто перечислить. Достаточно будет сказать, что большая часть смелых мореплавателей, вставших во главе бороздивших океаны судов, принадлежала к рыцарям ордена Христа, и именно его знамена развевались на мачтах этих кораблей.

Инфанту дону Энрике приписывают также изобретение планисферы. Что не менее удивительно, так это то, что он к ротонде в Томаре сделал пристройку в форме ключа, точно такую же, как и в монастыре Виктории. Это странное повторение убедительно показывает, что он, как и его отец, обращался за помощью к поданным царя Соломона, и без этой помощи были бы, вероятно, просто невозможны те открытия и заморские завоевания, в которых дону Энрике досталась роль не столько автора, сколько вдохновителя и организатора. В те времена евреи были единственным народом, который располагал точными географическими знаниями о дальневосточной Азии и о далеких землях Африки.

Ко всему прочему дон Энрике имел такого сотрудника, как его брат дон Педру, о самых первых научных исследованиях которого рассказывается в хронике их отца.

Уже тогда дон Педру начал часто бывать в Великой турецкой империи, а также у султана Вавилона и в Египте, посещая, конечно же, и Гроб Господень. Иными словами, он досконально исследовал соседние с Суэцким перешейком области и собрал для своего брата все карты и другие документы, которые он смог достать при помощи еврейских банкиров благодаря тому, что был предусмотрительно снабжен многочисленными доверительными письмами в адрес этих последних. Хроника сообщает, что он получил блестящий прием и у тех мусульманских князей, против которых готовился заговор. С этой целью он отправился к папе Мартину V, чтобы заручиться поддержкой в выполнении одной чрезвычайно важной миссии. Он попросил у него буллу, на основании которой короли Португалии должны были короноваться точно так же, как и короли Франции и Арагона. Этим чрезвычайно важным для Рима актом бургундская династия отказывалась от доктрин гибеллинов с тем, чтобы стать одним из самых энергичных сообщников партии гвельфов. Такой была цена победы под Алжубаротте.

Из Италии он поехал в Германию и Венгрию, затем в Дакию, князья которой вели свое происхождение от Капетингов Португалии. Он помог императору Сигизмунду в его борьбе против турок и венецианцев, и тот подарил ему отвоеванные области возле самой границы с турецкой империей. Но дон Педру предпочел отправиться в Англию, которую он очень хотел увидеть, потому что его мать была принцессой Ланкастера; поэтому он говорил на английском как будто родился в Лондоне.

Предполагал ли он увидеть и Францию, из которой некогда вышли его предки? В любом случае у него не было на это времени, так как он был срочно вызван своим отцом, который вел тогда войну с Арагоном и испытывал острую потребность в его помощи.

Только его племянник, король Афонсу, сумел через несколько лет навестить короля Людовика XI и герцога Бургундии Карла Смелого. Что касается этой поездки, не стоит усматривать в ней попытку сделать какой-либо намек на происхождение от капетингов короля Португалии, который к тому же был весьма неприятно удивлен мещанской неряшливостью и распущенностью короля Людовика XI. Он приехал предложить королю Франции одно соглашение, от которого тот отказался, чтобы развязать руки герцогу Бургундии; но было и еще одно соглашение, которое они заключили: это был тайный союз с людьми Соломона и Ватиканом. Известно, что после папы Мартина V евреям в такой же степени покровительствовал и Сикст IV.

Среди вопросов, которые дон Педру обсуждал во время всех этих длительных странствий, был, вероятно, и вопрос о книгопечатании, так как сегодня уже доказано, что первые типографские опыты проводились в Тулузе, а среди первых печатников был и португалец. Евреи, проживавшие в Китае, должны были сообщить своим соплеменникам на Западе об этом давно уже там известном изобретении, но использовать его, избежав обвинения в колдовстве, было для них невозможно.

Вернемся к ордену Христа, который к тому времени приобрел такое важное значение, что его гроссмейстеры после смерти инфанта дона Энрике назначались помощниками короля. Под руководством Мануэля Великолепного орден поднялся на еще более высокую ступень славы и могущества. Сумел ли он сохранить свое влияние на преемника короля Афонсу Жуана III? Как бы то ни было, Жуан III ввел в Португалии ужасную испанскую инквизицию, самое гнусное орудие лицемерия и тирании гибеллинов, которые под предлогом борьбы за веру отдали весь мир под власть тайной камарильи. Существование инквизиции было несовместимо с таким мощным военным братством, каким был орден Христа. Сразу же после ее учреждения отважные рыцари ордена, меч которых завоевал для Португалии территорию, в тридцать или сорок раз превышающую изначальные размеры страны, были вызваны со всех концов света, чтобы договориться впредь проводить посвящение только на службе у алтаря, в стенах монастыря Томара.

Это позорное нововведение последовало сразу же за окончательным выше присоединением гроссмейстеров ордена к аппарату королевской власти, присоединением, право на которое предоставлялось королю Жуану III буллой папы Юлия III, объявлявшей и короля, и всех его наследников, включая женщин, гроссмейстерами сразу трех военных орденов Португалии. Кроме того, кресты ордена Христа теперь могли носить и миряне, которые таким образом становились просто почетными его членами, не связывавшими себя ни клятвой, ни какими-либо иными обязательствами. Самые обыкновенные жестяные кресты, предназначенные для мирян, сегодня не представляют никакой ценности даже для коллекционеров.

За этой кастрацией ордена Христа почти сразу же последовал настолько глубокий упадок самого португальского народа, что из него он уже никогда впоследствии не смог выбраться. Военные неудачи дона Себастьяна могут быть также связаны с ослаблением ордена Христа; он был разоружен, когда Филипп II захватил Португалию, уже после того, как в лице кардинала дона Энрике угасла вторая ветвь бургундской династии. Испанцы с пренебрежением отнеслись к ордену Христа и ни разу за все время своего господства не вмешивались в его дела, предоставив ему возможность самому деградировать все дальше и дальше. Поэтому при освобождении Португалии он не был ни на чьей стороне, хотя Жуан IV Браганский, происходивший от незаконнорожденных детей незаконнорожденного Жуана де Ависа, на своей коронации был одет как гроссмейстер ордена Христа. После этого об ордене Христа вообще не упоминается.

Как союзник гвельфской демократии он был заменен новым орденом, который взял его символику и его имя, а один из корифеев этого нового ордена, Молина, был выходцем из университета Коимбры.

В 1523 году Игнатий Лойола, после посещения святой земли в одеяниях нищенствующего монаха, вернулся в Европу и слушал лекции в колледжах Санта-Барбары и Монтегю, двух очагах демократии того времени. В 1540 году папа Павел III утвердил учреждение ордена, который возник под именем Общества Иисуса.

Этот орден унаследовал все традиции короля Диниша, включая пелагианство тамплиеров. Именно в этом ордене возобладала идея обращаться за помощью к мирянам как при исполнении службы, так и по всем религиозным вопросам вообще. Эта идея использовалась секретным обществом адонхирамитов, которое было основано в Испании в 1484 году и о развитии которого в более поздние времена почти ничего неизвестно. Согласно свидетельствам многих историков, это общество давно уже находилось под покровительством церкви, и вместе с иезуитами и евреями оно сыграло огромную роль в революции, которая возвела на трон Португалии герцога Браганского чуть ли не против его собственной воли. Это подтверждается хотя бы тем фактом, что девиз именно этого общества, а не ордена Христа, находился во главе списка обязательств, принятых на себя принцем, когда он поднимался на трон. На хрониках Жуана I, Эдуардо и Афонсу, опубликованных в 1647 году возглавлявшимися ими орденами, можно увидеть сияющее солнце и три гвоздя Лойолы.

Всего за одно столетие существования своего ордена иезуиты добились господствующего положения в религиозной жизни Португалии, которое затем будет в полной мере использоваться их знаменитыми миссиями в Китае. Благодаря своим широким взглядам они были готовы обратить в христианство кого угодно, а их община в Парагвае была размером с само это государство, которое, между прочим, не принадлежало их королю. Повсюду они находились в самом центре сопротивления третьего сословия все более и более разорительным капризам европейских монархов, и в результате настоящего заговора правителей они были изгнаны из Португалии маркизом Помбалом в 1760 году. Все правители Европы присоединились к этой проскрипции, за исключением России. Лишенные своих богатств, осужденных Римом, они не стали менее могущественными, особенно в Австрии, поскольку могущественная политическая партия, за спиной которой находился орден иезуитов, не могла быть уничтожена вместе с ним.

Именно тогда эта партия привлекла в ряды шотландского масонства более двадцати миллионов адептов, о которых говорят все хронисты конца прошлого столетия.

Его эмиссары появлялись везде, где только можно. Наиболее известными из них были Калиостро, Сен-Жермен и Мартинес Паскуалли. Этот последний остался самой загадочной личностью из всех, поскольку его настоящее имя так и не было раскрыто. Судя по языку, на котором он говорил, он был, вероятно, португальцем, или, что не менее вероятно, евреем, поскольку маркиз Помбал изгоняет евреев из Португалии вместе с иезуитами, защищавшими их так же, как до них это делали рыцари Христа.

Как бы то ни было, его имя не совпадало с его португальским девизом, и все, что известно о нем, сводится к тому, что он ввел в 1754 году новый ритуал в ложах Марселя, Тулузы и Бордо. В 1778 году он сел на судно, плывшее в Санто-Доминго, и умер в Порт-о-Пренс в 1799 году.

Его учеником был маркиз Сен-Мартен, личность которого совершенно лишена загадочности. Он воплотил идеи своего магистра, основав в 1782 году в Лионе в орден рыцарей Христа, Гроба Господня и храма Соломона, который, по всей видимости, был не чем иным, как филиалом Томара, еще продолжавшего существовать в ту эпоху.

Этому ордену и было присвоено название мартинистов, или французских иллюминатов. Было бы бесполезно изучать их доктрины, основанные в той или иной степени на Каббале, поскольку они были одинаковыми во всех тайных обществах в средние века. То, что действительно интересно, относится к его политической деятельности.

Так, например, точно известно, что иллюминаты Франции, гроссмейстером которых был герцог Брауншвейгский, родственник короля Англии, заключили союз с немецкими иллюминатами, колыбель которых, кажется, была в Мюнхене. На Генеральном конгрессе, проходившем в Вильмсбаде в 1782 году под председательством Фердинанда Брауншвейгского, было выдвинуто обвинение Людовику XVI и Густаву III.

В этом конгрессе Фердинанд участвовал в качестве гроссмейстера ордена Христа в Лионе. Это было, полагаем мы, последнее упоминание об этом ордене. Все, что от него осталось сегодня, — это монастырь Томар с его красивой ротондой Гуалдина Паиша, бывшей уже заброшенной к тому времени, когда ее варварски разрушили французы в 1811 году. Монашеский орден Христа был официально упразднен вместе со всеми другими орденами в 1832 году, и мы не верим, что среди всех существующих масонских сект найдется хотя бы одна, которая охраняла бы христианскую традицию так же решительно и смело, как это делал орден рыцарей Иисуса Христа. Сегодня ветер дует совсем в другом направлении. Тем не менее и профанам полезно знать, что все было далеко не всегда так, как сегодня. Именно в этом заключалась главная цель данного очерка.

Мы полагаем, что читатель позволит нам добавить некоторые сведения об окончании сотрудничества португальских евреев с орденом Христа с целью завоевания центральной Азии.

В 1560 году все завершилось ссорой португальских евреев, но не с орденом Христа, который отличался тогда слишком большой подозрительностью для того, чтобы с ним вообще можно было о чем-либо договариваться, а с орденом иезуитов, которые его к тому времени уже вытеснили. В это же время, помимо всего прочего, короли Португалии перестали что-либо изменять и достраивать в том самом странном соборе монастыря Виктории, который был в действительности храмом Соломона.

Позволим себе также предположить, что Рим, управляемый в то время иезуитами, обвинил португальских и испанских евреев в восстановлении варварского пиратства, которое, в той мере, в какой оно сохранилось, продолжало действительно оставаться в их руках; но он обвинял их главным образом в том, что они мешали деятельности иезуитских миссий в Азии и благоприятно относились к восстанию Лютера и Кальвина.

Разрыв произошел без лишнего шума; последствия его были не менее печальными и для католических миссий, так как в ту весьма отдаленную эпоху еврейским миссионерам удавалось проникать в мир буддизма и брахманизма и легко соединять с индийскими религиозными учениями догмы еврейской Каббалы. В основе этих учений находится одно и то же исходное представление, и все эти доктрины могут быть выражены одним словом — «нирвана», или «нигилизм», так как оба эти слова являются синонимами и переводятся на еврейский как «Айн», ничто.

В 1782 году два короля были приговорены к смерти высшим советом ордена Тамплиеров, более известного в наши дни под именем Ордена Христа в Португалии. Под таким названием этот орден с разрешения папы Иоанна XXII был восстановлен португальским королем Динишем для того, чтобы освободить от преследований выживших в этой стране рыцарей Храма.

После того, как этот военный и религиозный орден был упразднен в начале XVI столетия и его рыцари присоединились к иезуитам и к шотландскому ордену Геродом, он все же продолжал существовать как тайное оккультное или масонское общество. Во Франции находился целый ряд могущественных филиалов его материнской ложи, в частности, в Лионе в 1782 году существовала великая ложа Фердинанда Брауншвейгского, связанного родственными узами с династиями Стюартов и Ганноверов.

Именно в качестве главы этой ложи он подписывал документы высшего совета ордена тамплиеров, именуя себя президентом.

Что касается двух осужденных на смерть королей, то один из них, король Швеции Густав III, должен был быть убит на маскараде; другим был Людовик XVI, король Франции.

Тот, кто не изучал историю тайных обществ наших дней, даже и не подозревает, что якобинцы сначала были якобитами. Те, кто с таким ожесточением преследовали королевскую семью, были членами тайного общества Бретани, руководимого Робеспьером, который сам был только послушным исполнителем приказов кардинала Олбани, брата Чарлза-Эдуарда, претендента на английский трон.

Достаточно сказать, что этот принц хотя и не участвовал в собрании в Вильмсбаде, имел там, тем не менее, своего почти официального представителя в лице своего родственника и друга герцога Брауншвейгского с тем, чтобы позднее получить голову Людовика XVI. Хотя конец его жизни был насыщен заговорами против Бурбонов при участии иллюминатов Верхнего Рейна, он так и не дождался удовольствия увидеть, как голова короля падает с эшафота, так как умер в 1788, то есть перед самым взятием Бастилии.

Обратимся теперь к юному принцу, чьим палачом Максимилиан Робеспьер стал невольно, ибо совсем не был кровожадным чудовищем от природы; имя его говорит о том, что он был потомком одного из многочисленных незаконнорожденных детей короля Шотландии, и это единственный способ объяснить его самоотверженность причиной, против которой трудно что-либо возразить.

Именно в разгар этой тайной борьбы и родился герцог Нормандии, ставший Дофином после смерти его единственного брата. Эта смерть, возможно, не была естественной, поскольку Людовик XVI был приговорен к смерти за деградацию, распространявшуюся и на все его потомство мужского пола.

Людовик XVI не был безропотным бараном, каким его представили публике историки-роялисты эпохи Реставрации; он обладал мужеством негра и стойкостью крестьянина, умел вызывать к себе доверие благодаря своей твердости и силе. Большой обжора, страстный охотник, в сущности, весьма ограниченный и не очень вежливый, он посмеялся над смертным приговором тамплиеров, сказав тому, кто хотел его предупредить: «Здесь нет ничего страшного; все это просто смешно».

Известно, что на эшафоте он оказал палачу Сансону отчаянное сопротивление; его смогли привязать к гильотине только благодаря добровольным помощникам палача, понятно, что это были за люди. Только грохот пятидесяти барабанов сумел заглушить предсмертные крики короля, хотя если бы он захотел, то ему бы сохранили жизнь при условии, что он оставит Дофина в качестве заложника и откажется от не менее ценной в его глазах казны. Но ни король, ни королева не пошли на эту сделку.

Однако, могут спросить, зачем им понадобился Дофин? Разве он не находился в тюрьме Тампль, во власти кардинала Олбани?

О, нет, ни в коей мере, поскольку тогда якобинцы не предложили бы, почти публично, обмен сына на отца.

В таком случае кем был тот ребенок, который находился в заключении вместе с королевской семьей, по крайней мере, после возвращения из Версаля? Ведь в течение всего этого времени он ни на минуту не исчезал из-под присмотра.

Мы увидим далее, что это был двойник, иначе говоря, первый из ложных Дофинов. Теперь же мы собираемся обнаружить настоящего. Его могли знать в лицо весьма немногие, поскольку всю свою жизнь он только и делал, что путешествовал из Эльзаса в Канаду и обратно, что и позволило ему избежать ужасной трагедии, постигшей всю его семью.

Его двойник, которого только и могли видеть французы живым, носил псевдоним Лярош. Он умер в маленьком городе Савенье, дожив до глубокой старости благодаря покровительству герцогини Ангулемской. Это был, кажется, трусливый и малодушный человек, боявшийся борьбы и склонявшийся к тому, чтобы скорее жить и умереть в безвестности, чем заявить о своих правах, даже если бы они у него были; однако у него было единственное право — невольно сыграть опасную роль. Последним событием его политической жизни было объявление о его смерти 8 июня 1795, потому что к тому времени никакой необходимости в его существовании уже не было, а также потому, что две обсуждавшие данный вопрос партии пришли к соглашению о том, чтобы с этого момента считать настоящего Людовика XVII мертвым. И, действительно, с этого времени никто не предпринимал никаких усилий, чтобы попытаться его воскресить.

Поскольку не имело никакого значения, кем был его двойник на самом деле, то теперь не имела никакого значения и та роль, которую он играл, вводя в заблуждение общественное мнение. Руководители якобинцев прекрасно знали о том, что он не был Дофином, но где же они скрывали его?

Здесь нумизматика повторяет ошибку других, на первый взгляд, более точных сообщений, способствуя распространенной ошибке историографов. Медальонов, которые признаются действительно принадлежащими Людовику XVII, его двойникам или наследникам, насчитывается не более десяти штук, и реальная стоимость каждого сейчас составляет не менее пяти-шести тысяч франков. Ни один из них не приписывается Наундорфу и другим претендентам, которые просто не имели денежных средств на такого рода расходы.

Если бы Наундорф был Людовиком XVII, он нашел бы и деньги и влиятельных друзей. Чтобы доказать бесполезность всех предположений, основанных на услугах нумизматики, я, учитывая, что искусство гравировки медальонов известно немного меньше искусства словесности, позаимствую у покойного графа Эриссо следующие замечания: «Гравировка медальонов является совершенно особым искусством, которое требует для выбора сюжета почти столько же забот и предосторожностей, сколько сама работа с материалом; художник должен вдохновляться этим сюжетом, создать нечто совершенно новое, оставаясь при этом в рамках традиций». «Большое число медальонов имеет двойное значение: то, которое открыто обычному взгляду, и то, которое доступно лишь посвященным. Некоторые из них представляют собой настоящие ребусы, для расшифровки которых надо быть подлинным специалистом по гримуарам». «Между прочем, очень важно, чтобы исследование было направлено не на один какой-либо определенный медальон, а на целую их серию, соответствующую какой-либо эпохе, царствованию какого-либо короля или какому-то определенному человеку, что позволит увидеть все взаимосвязи внутри этой серии и установить ясное и четкое влияние традиции, о которой у нас уже шла речь». «Короче говоря, нумизматика является одной из отраслей науки геральдики, и в тот день, когда появится возможность точной расшифровки ее иероглифов, историография получит в свое распоряжение информацию не менее интересную, чем та, которую предоставили ей памятники Египта или Вавилона».

Именно такого рода требования мы и предъявляем к нумизматике в вопросе о дате и мотивах изгнания Людовика XVII, поскольку, так же как и его отец, он жил и умер вне закона. Как мы уже говорили, вначале король не придавал этому значения, взятие Бастилии обеспокоило его сильнее, а убийство Густава III в 1792 году заставило королевскую семью оцепенеть от ужаса. Но окончательно раскрыла королю глаза на истинное положение вещей одна особенность празднований на Марсовом поле, о которой можно узнать только из нумизматики Людовика XVII.

Известно, что праздник Федерации стал настоящей революционной коронацией, заменившей собой коронацию в соборе Святого Реми. Сын был коронован вместе с отцом, но ни он сам, ни кто либо не придавали этому помпезному языческому обряду никакого значения. Поэтому король, кажется, захотел, чтобы еще до этой коронации молодой принц был коронован в соответствии с канонами христианства, как прежде короновали дофинов при жизни короля. Бели он добился бы этого, то Дофину были бы возвращены все его права. Однако партия томитов, весьма влиятельная в английском масонстве, с ожесточением сопротивлялась его намерениям.

С этого времени Дофин оказался заложником, так же, как несколько позже и его двойник. При таких обстоятельствах, даже если бы двойника не было под рукой, его во что бы то ни стало следовало бы найти.

Один медальон показывает нам, что тогда он уже был найден. За несколько лет до этого один тулузский священник купил ребенка, который должен был стать шутом Дофина. Ребенок этот был просто вылитый наследник. Его звали Луи Але, и ему было предназначено выполнять совершенно особые функции в окружении Дофина, поскольку многие уже тогда стремились заслужить доброе отношение принца, которому предстояло унаследовать трон.

Тогда еще в Трианон не вваливались, как в трактир, и поэтому было весьма легко вывезти ребенка, не возбуждая подозрений со стороны врагов короля. После же, начиная с бегства Бурбонов в Варенн и до конца их заключения в Тампле, было невозможно ни войти туда, ни выйти оттуда неузнанными. Мы не знаем, когда именно был вывезен Дофин, но ему было не более 5 лет, и его двойник был не старше. Последнему, таким образом, потребовалось немного времени, чтобы утратить всякое воспоминание о своем происхождении, и если он был действительно Лярош, то этим легко объясняется, как он сумел сохранить привязанность герцогини Ангулемской, у которой не было ни малейшего повода сомневаться в том, что перед ней настоящий Дофин.

Как бы то ни было, настоящего Дофина король доверил шотландскому адвокату по фамилии Оук, и тот сначала отвез наследника в маленький эльзасский городок Агено, который был частью королевских владений.

Людовик XVI, в той мере, в какой ему сохранили свободу передвижения, пользовался ею так, чтобы как можно чаще менять место нахождения настоящего Дофина; и поскольку последний в совершенстве владел английским, его можно было принять за жителя Британии, путешествующего вместе со своим гувернером. Именно в это время состоялась его первая поездка в Канаду. Оук был обязан за счет короля основать Study, или юридическую фирму, которая своей мнимой деятельностью должна была прикрыть чрезвычайно важные дела совсем другого рода.

Совсем незадолго до пленения короля, когда он еще пользовался свободой передвижения и, в частности, имел возможность охотиться, он вернул в Агено шотландца Оука и его юного воспитанника.

Они вдвоем жили на постоялом дворе при богадельне Агено, которую, как всегда было в то время, арендовал один еврей. Его имя было Соломон Шефер, и он являлся одним из доверенных лиц короля.

Он был тем человеком, который должен был помочь замуровать в большом зале или в какой-либо потайной комнате железную бочку, более известную как бочка с золотом Стюартов. В ней находилось, как говорили, пятнадцать миллионов франков либо слитками золота, либо ценными бумагами.

Эта злополучная бочка сыграла слишком плачевную роль в истории второй половины XVIII века, чтобы не посвятить ей несколько строк.

Известно, что Чарльз-Эдуард Стюарт рисковал деньгами и кораблями французского флота, высадившись на берега Великобритании. Начавшись с победы у Престона, эта кампания завершилась поражением при Куллодине. Людовик XV понес серьезные убытки.

Ничуть не отчаявшись, претендент предпринял вторую экспедицию, которая была точно такой же расточительной, как и первая, хотя и имела другую цель — поддержать переговоры, ведущиеся для передачи со стороны претендента всех прав на английский трон, при условии вознаграждения, которое должно было быть выплачено через посредника королю Франции.

Поскольку договор между королем Англии и претендентом не был подписан, то вознаграждение, которое составляло, как говорят, 15 миллионов золотом и государственными бумагами, было отправлено в железной бочке, переданной на хранение аббату Терри, достойному преемнику кардинала Дюбуа, то есть самому подлому негодяю тех времен.

Он сумел убедить короля, что претендент не имеет никаких прав и что он обойдется слишком дорого для Франции, поэтому Людовик XV должен конфисковать эти 15 миллионов, что и было сделано. Претендент тщетно протестовал, обвиняя короля в том, что тот довел его до самой черной нищеты; ничто не помогало — ни просьбы, ни угрозы. Напрасно королю давали понять, что такая несправедливость бросает тень на всю его династию, именно по этому поводу он произнес свои знаменитые слова: «После меня хоть потоп»; претендент же разнес историю своей мифической нищеты по всем королевским дворам Европы.

Его претензии оказались тщетными и при Людовике XVI. Именно в это время Людовик XVI был осужден на конгрессе в Вильмсбаде и заочно приговорен к смерти, как и вся мужская линия его потомства.

Этот истинно трагический бочонок сыграл, таким образом, главную роль в подготовке великой революционной катастрофы. Она закончилась подлым убийством Людовика XVII его кузеном, причем вся вина первого состояла в желании восстановить свою казну, желании, ничуть не большем, чем у его предшественников.

Что касается Людовика XVI, то он все сохранил и передал своему сыну. Оук, опекун Дофина, был, кажется, очень честным человеком, и он не поддавался никаким соблазнам, возникавшим, вероятно, по причине чрезвычайной вежливости к нему со стороны двух принцев по крови.

Когда в первый раз он привез своего воспитанника в Канаду, то они жили в городе Квинстаун, недалеко от Ниагарского водопада, на вилле, которая принадлежала мадам де Сталь, близкой подруге королевы. Место было избрано с учетом того, чтобы не вызвать любопытства якобинцев. Юный Людовик оставался вне исторических событий тех лет, так как жил в районе Великих озер. Почему же он вернулся во Францию? Нумизматика нам об этом совсем ничего не сообщает, но можно предположить, что он вернулся для того, чтобы забрать и перевезти бочку с золотом, которая была замурована в толстых стенах постоялого двора, в том месте, где играли в мяч в богадельне Агено.

Замечательный медальон с изображением гения предоставляет нам тщательный эскиз этой богадельни для солдат, которая на первый взгляд напоминает башню Тампль; однако оконные проемы, отмененные зубчатым орнаментом, говорят о том, что это все же постоялый двор, поскольку ясно видно, что эти проемы сделаны для того, чтобы помешать игрокам в мяч разбить стекла. Текст на медальоне сообщает нам, что казна была замурована в стене северной башни. Бочка должна была быть очень тяжелой, и на свое место в стене она могла быть помещена только при помощи артиллерии, то есть это могло произойти только в то время, когда король еще пользовался неограниченной властью.

Известно, что у молодого принца был псевдоним Рион (Rion), который можно перевести как Roine, то есть «сын короля». Этот псевдоним был созвучен ирландскому Райен (Ryen), английский язык был ему ближе, чем французский. К постоялому двору примыкал трактир, который всегда хорошо снабжался, так как принадлежал королю. Его арендатор Соломон Шефер так же, как и юный принц, должны были быть весьма осторожны; любому из них излишняя разговорчивость могла стоить жизни.

Тревожное время от возвращения из Версаля до осуждения короля, королевы и Марии-Елизаветы не оставило заметных следов в памяти молодого принца; все переживания достались его двойнику.

Робеспьер и другие вожди якобинцев знали, что Дофин из Тампл был только двойником настоящего, но они не стремились предать это огласке, надеясь рано или поздно обменять подлинного Дофина на сокровище якобинцев. Они обратились к его отцу с посланием, отчеканив медальон за несколько дней до смерти короля. Одна необыкновенно странная надпись на нем может рассматриваться как особый ключ к подобным шифрованным сообщениям.

На его лицевой стороне был изображен бюст Дофина. На обороте — следующий стих: «Sitot que паu ип roi, doiton cesser de I'etre». 1793. Виньетка (neuron) («Как только родится король, он должен быть лишен жизни». 1793).

Бувальный перевод: Rachat Dauphin, verse Estut, cele tonne or detenu, cause sera Odd, allie tuera, jak Ease, fils Rion. Выкуп Дофин, выплачивает Эстют, этот спрятанный бочонок золота, будет дело Одда, связанный убийца Жак Ас, сын короля.

Теперь прольем немного света на эти загадочные слова, насколько это возможно: «Si tu veux racheter le dauphin, verse a Estut Tor cele dans la tonne detenue, oil elle sera la cause qu'alliee avec Odd, Jak Hase tuera le fils de la Reine» («Если ты хочешь выкупить Дофина, заплати Эстюту (д'Эстюту де Траси) золото, спрятанное в бочонке, или же состоится процесс над Оддами (тайное общество последователей Одда) и Жак Ас (Яков — имя всех представителей мужской линии династии Стюартов) убьет сына королевы»).

Все подобные эпиграфы, даже менее замысловатые, должны быть почти непостижимы для обыденного разума, однако все же не настолько, чтобы их было вообще невозможно понять. В таком случае предполагаемая эпиграфами цель не была бы достигнута; цель же эта почти всегда состоит в том, чтобы передать некоторое высказывание, избавив себя от ответственности за его содержание.

Людовик XVI прекрасно понял то, что требовал от него кардинал Олбани: он предлагал ему жизнь в обмен на ребенка и бочонок с золотом якобитов. Однако, хотя деньги, заработанные королем на торговле зерном, сделали его, как об этом на каждом углу кричали торговки в Версале, фантастически богатым, он предпочел умереть на гильотине, а не вернуть украденное.

И что еще более странно, также поступила и августейшая булочница. Она отказалась выдать принца и проклятую бочку.

Известно, что поднявшись на эшафот, она с такой силой наступила на ногу палачу Сансону, что тот даже невольно вскрикнул от боли.

Это был вполне ясный знак, предназначенный для ее доверенных лиц, смешавшихся с толпой: «Королева наступила на ногу Сансону» («Reine a marche, pie San-son»), «Принц в Америке, в сопровождении Аниссо» (Rion Amerique a passe Anisson).

Аниссо Дюпейрон был известен как друг королевы, достаточно преданный, чтобы перевезти принца в Америку. Таким образом, в этот момент наследника не было в Агено; не было его также и в башне Тампль, поскольку он находился в Америке. Этого было бы достаточно, чтобы доказать, что пленник в башне был только его двойником, что и речи не было о том, чтобы применить к нему то же наказание, что и к королю, поскольку якобинцы прекрасно понимали, что перед ними всего лишь сын хозяина гостиницы.

К нему тем не менее проявили милосердие, и заменили его на семнадцатилетнего умирающего, для того, чтобы можно было объявить о его смерти, с этого момента молодой принц считался мертвым. С этого времени роль тулузского двойника можно было считать сыгранной, и он прожил до старости в Савенье, ничем не выделяясь и регулярно получая пенсию, которую ему выплачивала его мнимая сестра, высокомерная герцогиня Ангулемская. Первые изображения Людовика XVII на медальонах должны были быть срисованы с него. Надо полагать, что он был весьма красив и любезен, потому что дочь Людовика XVI сохранила приятные воспоминания о вынужденном совместном пребывании в Темпле.

Что же касается самого принца, то мы, благодаря высокомерной выходке королевы на эшафоте, знаем только, что он вернулся в Канаду в 1793 году.

В июне 1795 он оказывается во Франции, чтобы умереть в лице второго двойника, найденного на этот раз без особого труда. Правительству нужен был труп; его предоставили, не задумываясь о том, что эксгумация, проведенная столетием позже, раскроет обман. Кардинал Олбани сделал вид, что поверил в смерть принца. Он был стар, болен и чувствовал себя отмщенным: теперь он должен был выкупить сына Людовика XVI и его бочонок с золотом на свои собственные деньги, и начиная с этого времени якобиты больше уже не вмешиваются в эту историю. Из некоторых источников известно, что Австрия вела переговоры о соглашении по этому вопросу, что нашло отражение в одном замечательном медальоне, с надписью по диаметру его лицевой стороны.

Вот свободный перевод: «Обученный в школе Оука король с помощью освобожденной Вены покинул постоялый двор в Агено, чтобы вернуться в Канаду, в город Квинстаун, на виллу Буа к Мадам де Сталь, которая была подругой королевы. Питту не следует больше позволять предателю разыскивать принца, воспитанника Шотландца, настоящего Людовика, вместо его двойника Луи Але, которого аббат Тулузы купил для Антуанетты у хозяина гостиницы в Бель Эр. В школе Оука, в Канаде, Людовика обучала сестра Тилли».

В это время принцу должно было быть уже не менее 10 лет. Существует, насколько нам известно, последний медальон, посвященный Людовику XVII, где о нем говорится как еще о живом человеке. Медальоны сменились составленными на Языке Птиц гравюрами, которые стоят не очень дорого. К таким гравюрам относится изображение Эпиналя с надписью: «Кредит — это смерть». Эта гравюра адресована королем Англии Людовику XVII, о котором мы узнаем, что он к 1802 году оставил Квинстаун и поступил на службу офицером в английский полк, где вел веселую и беззаботную жизнь в ожидании своего совершеннолетия, которое позволило бы ему предъявить свои права на знаменитую бочку якобитов, остававшуюся замурованной в северной башне богадельни Агено. Георг III был обо всем осведомлен и рекомендовал принцу быть осторожным в обращении со своим официальным опекуном, графом Артуа, а также со свои кузеном, герцогом Берри, которые, зная о существовании бочки, обременяли его просьбами о кредитах.

Питту было приказано следить за тем, чтобы молодой \принц не испытывал недостатка в деньгах. Вместе с тем он не имел права раскрывать место убежища принца еврею Моисею Когену, который вертелся вокруг него, пытаясь раскрыть его секреты и передать их в Россию при помощи аллегорических рисунков.

«Неужели Эмма не видит, говорит король, что молодой принц флиртует с Софи?» — «Принц, берегитесь, — продолжает надпись над рисунком, — Берри угрожает своей шпагой королю, если тот перестанет давать ему в долг». Питт, кстати, не считает необходимым, чтобы Том Бек, опекун принца, покинул Париж, и поэтому отказывается отпустить Людовика в Агено.

Его мрачный опекун (граф д'Артуа) клянется, что не допустит, чтобы с его воспитанником случилось несчастье.

Для того, чтобы пересказать это послание открытым слогом, потребовалась бы целая книга, а я вынужден быть краток.

Это письмо появилось немногим ранее признания совершеннолетия короля членами его семьи, что теперь позволяло ему выкопать клад якобитов. Граф д'Артуа, остававшийся все еще без средств к существованию, только и ждал возможности устроить резню из-за казны своего воспитанника. Что касается герцога де Берри, это был отчаянный дуэлянт и завсегдатай балов и приемных. Таким образом, король Англии предупреждал взятого под свое покровительство принца о том, что следует опасаться окружения Людовика XVIII, который в то время, кажется, совершенно не обращал внимания на все эти интриги.

Принца также предупреждали о том, чтобы Эмма не застала его врасплох флиртующим с Софи. Эмма происходила из знатной семьи лордов, вероятнее всего из семьи Лэйрд-Хантеров, и, должно быть, являлась матерью молодого принца Чарльза Якоба, который служил полковником в армии Соединенных Штатов.

Питт не хотел обращаться к французскому правительству за разрешением для своего воспитанника вместе с его дядей и его кузеном отправиться в Агено. Английский государственный деятель слишком хорошо знал всю подноготную этого зловещего дела; однако, несмотря на все усилия Питта, 8 июня 1805 года три принца находились в этом городке.

Праздник, он был один для всех, как и всегда, начался с обильного обеда, так как прежде чем приступить к раскопкам ужасного клада, необходимо было дождаться ночи, которая избавила бы от ненужных свидетелей.

Руководил операцией еврей Соломон. Принцы били киркой по стене, но им не хватало профессиональной сноровки, а поскольку ночи в июне слишком коротки, то только к рассвету они услышали адский скрежет металла.

Молодой принц вышиб дно у бочки и — о горькая насмешка судьбы! — золото исчезло, в бочке не было ничего, кроме трактата по философии.

Резкие обвинения со стороны молодого короля и привели, вероятнее всего, к драке с герцогом де Берри.

Два молодых человека, одетых по последней моде лондонских денди, не имели при себе шпаг, однако граф и еврей располагали и порохом, и рапирами.

Молодой король знал о ловкости своего противника, поэтому для того, чтобы спастись, ему не оставалось, ничего другого, как атаковать в безумном отчаянии. Герцог де Берри ограничился тем, что отпрыгнул назад, высоко держа шпагу, и она на три или четыре дюйма вонзилась в правый глаз короля.

Тот упал навзничь.

Несколько лет тому назад на набережной продавалась гравюра английской работы, на которой можно было увидеть эту мрачную сцену, без каких-либо надписей и пояснений. Д'Артуа и его сын были изображены со спины, так, чтобы было невозможно разглядеть их лица; но что касается короля и Соломона, то их современники легко могли бы их узнать.

Одна особенность этой анонимной гравюры заставляет застыть от ужаса. Самое страшное заключалось в том, что им надо было во что бы то ни стало избавиться от трупа.

Д'Артуа пришла в голову адская идея заменить им тяжелую энциклопедию и замуровать в бочке в стене северной башни.

Они полагали, что драма закончена, однако правосудие, как бы оно ни хромало, все же должно было настигнуть виновных.

Вдова молодого принца вернулась в Канаду, где она родила принца Чарльза, портрет которого можно видеть на медальонах, выпущенных после 1805 года. Самый красивый и самый интересный из них появился в 1815 году; на нем можно обнаружить очень подробный эскиз постоялого двора богадельни Агено, а также гения, представляющего Людовика XVII, который выходит из кенотафа.

Композиция этой гравюры слишком сложна для того, чтобы здесь дать ей полное объяснение, и мы поэтому ограничимся простым пересказом надписи на ней, пересказом того, что поддается прочтению и вполне определенной интерпретации, и это не что иное, как краткое описание жизни Людовика XVII. «Людовик XVII, доверенный королем, вместе с его бочонком, шотландцу Оуку, убит в Агено, на постоялом дворе богадельни, в свои двадцать лет, в пятом году столетия». «Принц должен унаследовать бочонок с золотом, доверенный королем еврею Соломону из Агено, который помог Артуа убить Людовика, в споре по поводу того, что было обнаружено в бочке, когда король увидел, что вместо завещанного золота ему достался только Кодекс Философии».

Как видим, все здесь изложено хотя и короче, но гораздо яснее.

Необходимо отметить, что все требования сыновей Людовика XVII всегда ограничивались этой бочкой, и никогда не распространялись на вопрос о наследовании короны, из чего можно заключить, что Людовик XVII был женат морганатическим браком. Что касается состояния, то его опекуны надеялись вернуть хотя бы его часть, вынуждая трех злоумышленников вернуть награбленное. Шотландец Оук был заменен на Тома Бека, который происходил из одной аристократической австрийской семьи и который перевез к себе молодую вдову для того, чтобы самому ее защищать. Кажется, ей действительно угрожала смерть от рук профессионального убийцы по имени Шово. Именно в связи с этим король Людовик XVIII лично получил послание следующего содержания: «На кладбище Святой Женевьевы следует взять кусок алебастра с могилы кардинала Капрара.

На улице Ришелье, в Королевской Библиотеке, следует спросить V том сочинений Святого Августина, 1653 года издания, и открыть на странице 129. Найдешь там лист, разрезанный в виде сетки, которую нужно наложить на страницу 235.

Если желаешь узнать больше, приклей три печати к витражу дверей королевского кабинета».

Людовик XVIII был высочайшим специалистом в вопросах расшифровки подобного рода гримуаров и мог легко перевести это дьявольское послание, однако он настолько совершенно владел Языком Птиц, что в то же самое время поставил в театре Оперы балет своего собственного сочинения, под названием «Остров Звонкий». Будет интересно обнаружить его сценарий, который должен быть датирован 11 февраля 1820 года.

Плитка алебастра была найдена на могиле кардинала, и в V томе сочинений Святого Августина была обнаружена сетка, которая при ее наложении на 235 страницу дала следующие слова: «Король, тебя предали, твои министры тебя обманывают».

Король не пожелал узнать больше. На следующий день в дверях того же самого театра Оперы, который располагался тогда на улице Ришелье, герцог де Берри был убит и больше уже ничего не мог рассказать о золоте якобитов.

Что касается этого таинственного послания, то вот пересказ того, что сохранилось от этого текста: «Если убийца Шово убьет молодую вдову принца Чарльза, которая живет на Итальянской улице, то Том Бек распорядится, чтобы трус Карл умер, сраженный верным псом из Лиги ужаса, дабы это убийство смыло оскорбления д'Артуа, который отказывается оплачивать предъявленные ему векселя. Друг принца убьет избежавшего наказания опекуна».

Что касается того человека, который собирался сообщить королю больше в том случае, если бы тот захотел этого, то это, вероятно, была подруга Марии-Антуанетты и мадам де Сталь, мадам Виже Лебрун, художница и мастер масонской ложи.

Из этого важного документа, несмотря на его неизбежную темноту, выясняется, что Карлу Беррийскому и его отцу Шарлю Артуа было предназначено погибнуть вместе. Последнего, хотя он и был еще более виновен, пощадили, возможно, потому, что не нашлось «собаки», готовой свершить правосудие, подобное тому, что свершилось над Людовиком XVI. Тем не менее династия не погибла, поскольку граф Шамбор не пожелал принять это кровавое наследие. Он сам был уже давно мертв и забыт, когда в 1887 году газета «Курьер Соединенных Штатов» сообщила, что полковник Джеймс Райен (Rion), умерший недавно в близлежащей деревне Уинсбург, был единственным настоящим и законным внуком Людовика XVII. По меньшей мере, именно этот полковник Райен, к тому же адвокат и один из самых образованных людей Южной Каролины, кажется, заявил собравшимся у изголовья его постели членам своего семейства следующее: «После того, как Людовик XVII избежал смерти, он тайно был отправлен в Канаду, где ему было дано имя Райена (Rion). Он поступил на службу в английскую армию и женился на молодой девушке из семейства Хантеров. От этого брака и родился полковник Райен. Но мнимый Дофин умер почти сразу же после рождения своего сына, который, как и его мать, оказались, благодаря посредничеству посланника Австрии, в Соединенных Штатах, на содержании в семье Калауна, в то время занимавшего пост государственного секретаря и жившего в Вашингтоне. Калаун фактически и стал отцом ребенку. Было решено, что молодой Райен никогда не появится в Европе, кроме как под зашитой австрийских властей и на военном австрийском судне. Он не должен был также принимать гражданство Соединенных Штатов.

Эти условия неукоснительно соблюдались и Райен, то есть так называемый внук Людовика XVI, единственный законный подлинный наследник королевского трона Франции (если он не был рожден в морганатическом браке) стал одним из первых адвокатов Южной Каролины». (Курьер Соединенных Штатов, 17 марта 1887.)

Так объясняется надпись на медальоне, сделанная по окружности: REDEVENU LIBRE (СНОВА СВОБОДЕН).

Эта надпись принесла так много неприятностей ее переводчикам, потому что она представляет собой аллегорию и должна выразить совершенно обратное тому, что она по-видимости стремится сообщить.

Roi devenu libre (Король, ставший свободным) следует читать как «Roi aide Vienne libre» («Король помогает свободной Вене»), и из этого мы узнаем, что Вена, либо через мадам де Сталь, либо через графа Ламарка, никогда не переставала вести переговоры об отмене приговора к изгнанию Людовика XVII.

Если бы его преследовали и схватили, если бы он находился в заключении, то нельзя было бы сказать, что он свободен.

Смерть герцога де Берри положила конец легендам о бочонке с золотом. Маловероятно, что он вообще был когда-то замурован в стенах богадельни Агено. Ставший королем Франции бывший граф Артуа сравнял с землей как постоялый двор, так и саму богадельню, но, как самые важные и последние свидетели, оставались еще Бурбоны из Америки, которых ему следовало бы для большей безопасности сделать Бурбонами из Индии.

В книге нашего национального единства, которую начал писать еще Версингеторикс, Жанне д'Арк принадлежат самые последние строки; и если Франция будет стремиться к тому, чтобы хоть немного больше заботиться о памяти своих благодетелей, она не сможет не присоединить к воспоминаниям об арвернском патриции воспоминания о пастушке из Лотарингии.

Несмотря на такую разницу в социальном положении, они удивительно похожи друг на друга своей чрезвычайной молодостью, обаянием и врожденным военным талантом. Однако следует все же признать, что эти таланты гораздо естественнее встретить у беленида, который прошел основательную военную подготовку в школе самого Цезаря. Художники, пытающиеся создать его портрет, совершенно неправы, изображая его с огромными усами, в каске с крыльями и наряде дикаря. В нашем распоряжении находятся весьма похожие друг на друга портреты всех его соратников, которые представлены на медальонах так же, как и он; никто из них не носил бороды, и все их вооружение и обмундирование было греческим.

Что касается самого Версингеторикса, претендовавшего на то, чтобы вести свой род от богини Белены и от фригийцев, как и римляне, то это был, согласно многим из дошедших до нас его изображений на медальонах, очень красивый молодой человек, без бороды, с чертами лица абсолютно греческими, с вьющимися волосами, который должен был точно следовать римской моде. На самом деле он жил не в какую-то варварскую эпоху, но во времена упадка и разложения, которые позже не раз повторялись в истории нашей страны. Древние галлы были удивительно богаты за счет добычи полезных ископаемых, и это богатство было главной причиной ослабления их боевого духа, прежде всего в нижних классах их общества, и поэтому белениды, или галльские рыцари, единственные из всего общества выступили тогда против римского господства.

То же происходило и в начале XV столетия; только на сей раз силу духа и авторитет утратило дворянство, разбитое в сражениях под Креси, Пуатье и Азенкуром и готовое подчиниться тому претенденту на королевский трон, которого выдвигали англичане. На самом деле, вопреки мнению многих историков, национальное достоинство Франции в это время никто не ставил на карту. Претендент со стороны англичан выступал не как захватчик, а как более прямой, чем претендент от рода Валуа, наследник первой ветви династии Капетингов. Это был вопрос исключительно из области феодального права. Когда англичане все же добьются успеха, и их претензии будут почти полностью удовлетворены, это все же не повлечет за собой подчинения Франции англичанам; скорее даже будет наоборот.

Франция тогда разделялась на два лагеря: сторонников и противников салического права. Сторонники английского претендента имели возможность благоустраивать замки и города; поэтому в их распоряжении находился и Париж. В эту эпоху Париж со своими сильными торговыми корпорациями был достаточно влиятельным центром, чтобы привлечь на свою сторону всю остальную страну, если бы только сторонники английского претендента оказывали больше внимания нуждам сельского класса; однако простолюдины на равнинах Франции оказались подверженными всем ужасам войны, поскольку не обладали никакими укрепленными убежищами, в которых можно было бы укрыться от наемников из самых различных стран, продолжавших пользоваться покровительством королей Англии. Сначала довольно безразличные ко всему тому, что происходило над их головами, не рассчитывавшие на помощь ни от знати, ни от горожан, жители сел и деревень в конце концов устали от этих непрекращающихся грабежей и, поскольку самыми беспощадными грабителями были сторонники английского претендента, встали на сторону их противников.

Итак, они хотя и не могли иметь в своем распоряжении крепостей, замков и признанных королевской короной корпораций, тем не менее без денег и без убежищ не остались. Независимо от большого религиозного братства, которое было известно всем как братство «пенитенов», то есть «кающихся», и в которое они имели право входить, большинство жителей деревень присоединялось к многочисленному союзу, ведущему свое происхождение от друидов, обществу карбонариев, или угольщиков. Организации этого союза были рассыпаны по лесам всей Франции и имели самые различные имена; однако в случае войны любой из этих лесов становился естественной неприступной крепостью. Эти братства, очень хорошо организованные, мы сегодня назвали бы отделами одного-единственного учреждения; они могли, опираясь на прекрасно разработанную систему взносов, в одно мгновение собрать весьма значительные денежные суммы. В то же самое время они могли предоставить, используя что-то вроде рекрутского набора, вооруженных воинов-карбонариев, в совершенстве владевших искусством стрельбы из лука, откуда, вероятно, и происходило их прозвище «белистров» или «балестьеров».

Это и были настоящие соратники Жанны д'Арк. Она не была, как многие утверждали, простой скромной крестьянкой. Ее мать принадлежала к весьма знатному роду, а ее отца сегодня мы назвали бы богатым фермером. Ее два брата отличились на службе у короля и стали дворянами. Ее миссия была возложена на нее не Богом, а дамами, возглавлявшими благородный капитул Ремирмона, которому принадлежала большая часть округа Вогезы, и карбонариями Лотарингии, находившимися под их защитой и покровительством. К этим двум объединениям следует добавить еще два: корпорацию торговцев под покровительством Святого Мишеля и корпорацию «корнаров» (мастеров колокольного дела) под покровительством Святого Марселя, которые принадлежали к числу братств «пенитенов» Франции и Италии.

На нее возлагалась миссия скорее дипломатическая, чем военная, так как все рассчитывали прежде всего на проницательность ее ума, и сначала и не подозревали о ее военных талантах. Ее посредничеством воспользовались для того, чтобы предложить деньги сыновьям Карла VI в обмен на предоставление равных избирательных прав провинциям Шампани, и с этими деньгами Карл VII должен был получить возможность вербовать наемников, которые могли бы прогнать англичан. На тот случай, если это предложение было бы принято, у Жанны имелся особый план предоставления денежного кредита, который проследовал бы по маршруту от Бурже до Реймса, так, чтобы не пересекать, насколько это возможно, те области, жители которых прямо или косвенно поддерживали другие братства и союзы.

Успех Жанны д'Арк был, таким образом, тщательно подготовлен ее тайными покровителями и союзниками, среди которых должны были находиться и знатоки военного искусства, и тонкие политики; но заслуга исполнения плана полностью принадлежит ей самой. Она была из той же породы людей, что и Магомет, Кромвель, Гарибальди и другие исторические герои, истинные верующие, полагающиеся целиком на божественное вдохновение и не доверяющие никому заботу о своих делах. «Теперь, господа, — говорил Кромвель своим солдатам, — встанем на колени и помолимся нашему Всевышнему, но главное, чтобы наш порох был сухим».

Итак, по свидетельству дворян, бывших ее товарищами по оружию, Жанна д'Арк была рыцарем, тактиком и первоклассным офицером артиллерии.

Как научилась она всему этому? Человек, наделенный некоторой наблюдательностью, найдет самое лучшее объяснение этому, когда возьмет на себя труд совершить паломничество в Домреми. Ни герои, ни героини, ни чудеса не возникают внезапно сами по себе; они всегда представляют собой результат длительной и кропотливой тайной работы, которая чаще всего делается не одно столетие. Должен лишь появиться некто избранный, кто соберет в себе и в своей судьбе все плоды этой длительной подготовки и сообщит им силу и энергию непреодолимого импульса. Таким избранником и была Жанна д'Арк.

Чтобы понять ее, не следует, как это делала большая часть историков, отрывать ее судьбу от обстоятельств ее собственной жизни; скорее наоборот, необходимо мысленно перенестись в ту среду, где она родилась, туда, где она выросла; именно туда я и приглашаю читателя за мной последовать.

Не так-то легко отправиться прямо из Парижа в Домреми, потому что самый прямой путь не окажется самым коротким по времени. Одна дорога ведет из Парижа в Нанси, затем можно повернуть либо в долину Мец, либо в Мозельскую долину. Как это делают почти все, я начал с Мозельской долины и прибыл в Эпиналь.

До того, как стать стратегической границей нашей искалеченной Франции, Мозельская долина многие столетия была естественной этническую границей кельтов и галлов; распространение кельто-латинского языка остановилось на линии, образуемой горной цепью Вогез, на эльзасском склоне этих гор всегда говорили на немецком. Что касается франкоязычной расы, занимавшей склон со стороны Лотарингии, то она естественным образом разделяется на две ветви, разграничиваемые водоразделом между бассейнами германского и Средиземного морей.

Действительно, река Мозель берет свой исток в водных хранилищах Эльзаса, а река Сона берет свое начало в озере, расположенном в окрестностях Монтюро; это озеро немного претенциозно называют Центром Мира, потому что его воды выливаются наполовину в бассейн реки Соны, наполовину — в бассейн Мозеля. Все древние народы, и прежде всего друиды, относились с особым почтением к водоразделам; поэтому округ Вогезы был одним из наиболее богатых в древней Франции времен друидов.

Именно здесь находилось знаменитое святилище Донон, или Фрамон, разделяющее Лотарингию и Эльзас и в то же самое время расположенное на границе округов Мерт и Вогезы с древними провинциями Верхнего и Нижнего Рейна. Оно размещалось далеко не самой большой горе, высота которой едва превышала тысячу метров. Поскольку оно находилось как раз над дорогой, соединяющей Эльзас и Лотарингию, то можно предположить, что оно было не только святилищем, но одновременно и таможней.

Платформа, на которой находилось святилище, оказывается доступной только благодаря очень крутой дороге, извивающейся между огромными скалами, некоторые из них имеют форму четырехугольных башен; но это, вероятно, не более, чем каприз природы, поскольку произведенные в этих местах раскопки не привели к открытию следов каких-либо строительных работ.

На этой платформе можно обнаружить остатки мегалитических памятников. Их обломки перевезли в Эпиналь, чтобы спасти от вандализма молодых пастухов Лотарингии, оборудовавших здесь в свое время что-то вроде каменоломни. Самый значительный из этих памятников представляет собой павильон из вогезской красной глины, 44 метра в длину и 7,68 метров в ширину, со стенами в 0,8 метра толщиной. Двери его выходят на западную сторону, что свидетельствует о том, что он был посвящен богине востока, которую германцы называли Фрейя, или Фрико, а греки Ферония, Фриниция, Береника, Фрикс и т. п. Эта богиня была самой популярной у галлов задолго до того, как получила имя Франции (France), ибо она была богиней свободы.

Согласно мнению некоторых историков, эмблемой, которую древние франки носили вместо лилий каролингов, была жаба, а «жаба» на греческом произносится как Фриниция (Phrynyce). Жаба была с незапамятных времен символом богини Феронии, а также символом воскресения, или освобождения, у всех народов, включая египтян. Кажется, что именно по причине сходства этой символики жрецы галлов и избрали франков для того, чтобы передать им наследие римлян; франки, как и многие другие племена германцев, в своих богослужениях придерживались ритуалов друидов.

Однако богиня свободы и возрождения изображалась чаще в гораздо более привлекательном и грациозном виде, чем тот, который имело почитаемое этими загадочными садовниками земноводное. Из животных это были горностай и белая кошка, а также кобылица, именуемая на языке галлов «Рос». Среди растений — шиповник, земляника, малина и боярышник; иными словами, все весенние цветы, которые, можно сказать, пробиваются сквозь снег. Наконец, галлы называли эту богиню также «Жьен» (Gien), на греческом «Кион», что значило «снег»; именно с этим названием связано более позднее появление зимнего Святого Иоанна, покровителя масонов.

Культ этой богини свободы был весьма распространен в Вогезах, если судить по названиям многих здешних мест, которые сохранили ее имя. Просто не сосчитать, сколько названий деревень и сел здесь называются Фрез, Фризон, Фресс, не говоря уже о вариантах Вруш, или Брок, а также о немецком Више, которое означает щетку (brosse). Все эти названия имеют одно общее значение, соответствующее на греческом слову frux, которое имеет значение «колючий», «ощетинившийся», «дрожащий», и все эти эпитеты безусловно подходят богине зимнего холода. На многих барельефах, оставшихся после греков и друидов, она изображается совсем молодой обнаженной девушкой с распущенными волосами, танцующей в лучах солнца на дне большой чаши; эти изображения обычно аранжированы таким образом, что ее танец оказывается причиной обновления звезды, утомленной своим ежегодным движением по кругу. Неблагодарное светило испепеляет ее своими лучами, однако это характерно только для самого примитивного варианта легенды о ней. В других легендах богиня Жьен, скрываясь под внешностью молодой крестьянки, приходит на помощь Цельсфибиану (всаднику-пророку в мифологии кельтов), королю Запада, низвергнутому со своей колесницы и плененному разбойниками; она возвращает его на трон и, вместо благодарности, он сжигает ее на костре. Это в точности совпадает с историей Жанны д'Арк, и если бы кто-нибудь обнаружил рассказ о ней на греческом или на латыни без указания даты событий, то он не смог бы увидеть в нем ничего другого, кроме детального изложения легенды о богине свободы греков и друидов. Именно на ее счет нужно отнести многочисленные пророчества, которые предвещали появление крестьянки из Лотарингии, которая освободит короля Франции. Уже отмечалось, что Жанна д'Арк не оставила легенды. Это можно объяснить тем, что народная фантазия просто ничего не сумела добавить к ее реальной истории, а также что сама эта история была не чем иным, как завершением длившегося к тому времени уже двадцать пять веков цикла пророческих легенд, предсказывавших освобождение короля выходцем из простого народа.

Таким образом, уже существовал вполне определенный мифологический и литературный сюжет, которому история реальной Жанны соответствовала самым естественным образом. Сама Жанна просто была создана для того, чтобы взять на себя исполнение предназначенной для нее роли. Но, несмотря на ее набожность, этот сюжет не был ни христианским, ни тем более католическим, и никогда Рим не сделает Жанну святой, потому что тот рыцарский и народный идеал, который она воплотила, всегда останется за пределами христианства. Из всех соратников Жанны наибольшую помощь ей оказала древняя богиня свободы, давшая имя Франции. Эту богиню друиды и белениды принесли с собой с гор своей изначальной родины — Фригии.

Следует также обратить внимание на то, что культ розы продержался во всей Лотарингии до наших дней, и все мадонны в Вогезах украшены розой в раковине, современной эмблемой. Точная транскрипция имени богини галлов Розмер (Rosmert), означает «смерть розы». Под именами Бланшефлер (Белый Цветок), Эглантин (шиповник), Флер-д-эпин (цветок с шипами) она известна в рыцарских хрониках, а суд над ней и осуждение на костер являются одним из обязательных эпизодов этих хроник. Однако, более счастливая, чем Жанна, она всегда оказывается спасенной подоспевшим вовремя каким-либо мужественным рыцарем.

Если от легенды мы теперь вернемся к реальности, спустившись от святилища Донон в Мозельскую долину, то обнаружим там наименее склонный к поэзии и рыцарству народ Франции. Жители Вогез, как правило, обладают высоким ростом, но черты лица их словно вырублены топором, да и вообще они лишены какой-либо изящности и элегантности. Женщины здесь такие же сильные и рослые, как мужчины, с угловатой фигурой и мужеподобной походкой. Они занимаются мужской работой, и на улицах Эпиналя нередко можно увидеть, как они не хуже мужчин рубят и пилят деревья.

Разумеется, та легкость, с которой они управляются с тяжелым топором дровосека, наводит на мысль, что топор войны им также привычен, и в последней войне он принес им не только страдания, но и славу героев. Однако они только защищали свое логово и своих детей; никогда ни одной из этих грубых и суровых жительниц гор не приходила в голову идея пожертвовать собой ради спасения всех. Природа жителей Вогез так же неуступчива, как и почва, которую они возделывают. Здешние долины из красной глины непригодны ни для какой другой культуры, кроме картофеля, и известно, что этот в целом полезный корнеплод не способствует развитию утонченной чувственности.

Жители Вогез — это померанцы Франции; они сходны меж собой как в плохом, так и в хорошем. Жители Вогез также остаются твердыми и невозмутимыми и в горе и в радости, и именно о них была сложена поговорка: «Продаст и Бога и своих родных за шесть грошей или за ложку супа».

Несмотря на свой бесспорный талант, господа Фремье и Шапю, таким образом, совершили ошибку, попытавшись воплотить Девственницу в мужеподобное тело жительницы Вогез. Мы увидим далее, что она принадлежала к совершенно другому народу, а не к этим горцам, которые всего лишь потомки белгов.

Жители Вогез не только не могли произвести на свет такое дитя, как Жанна д'Арк, но они к тому же никогда ее не понимали, да и сейчас не понимают. Воспоминания о ней никогда не были распространены в Вогезах. В 1848 году масоны Вогез разбили ее статую, а один из ее самых явных противников, Жан Масе, глава Образовательной лиги, тоже родом из Лотарингии. В то время как Гамбетта, обладающий достаточной долей здравого смысла для того, чтобы защищать ее от имени демократии, и господин Фавр, желающий сделать ее национальной покровительницей, ведут свой род от более изысканных и более искушенных в рыцарских подвигах народов центральной Франции.

Однако вогезцы никогда не селились дальше Мозельской долины, и верховья реки Соны заняты бургундцами, в гораздо большей степени предрасположенными к изысканным чувствам. К сожалению, именно бургундцы выдали Жанну англичанам после ожесточенного сражения. Во все времена существовала весьма ясно выраженная антипатия между жителями Бургундии и Лотарингии, причем последние часто подвергались нападениям на своей территории, и это стало причиной направленного против бургундцев их союза с жителями Эльзаса, с которыми они всегда были друзьями, несмотря даже на различие языков. Никогда жители двух разных склонов Вогез не забывали, что до того, как они стали христианами, у них было одно общее святилище, Донон.

Из всего вышесказанного следует, что нельзя ни вогезцев Мозельской долины, ни бургундцев считать союзниками Жанны д'Арк, хотя языческие традиции поклонения фригийской богине в святилище Донон, в полном объеме воспроизводимые в рыцарских романах, играли главную роль в той миссии, которая была ей доверена. Но ее союзниками не могли не быть главы знатных родов Ремирмона и Эпиналя, которым в ту эпоху принадлежало более двух третей округа Вогезы.

Благодаря капризу институтов феодального права, населением этого округа, столь мало женственным по своей природе, до Революции, тем не менее, управляли женщины. Дамы Ремиромона и Эпиналя были прямыми наследницами женских коллегий друидов древней Галлии, которые обладали, как известно, высшим знанием, и эти дамы пользовались весьма странными привилегиями, в частности, в определенных обстоятельствах, правом назначать кюре на освободившееся место. Поскольку в те времена было необходимо предоставить весьма строгие доказательства своего знатного происхождения, а других знатных родов на этих землях не было, то можно сделать вывод, что все эти женщины были там чужестранками. Впрочем, местные жители, кажется, легко переносили вассальную зависимость от этих женщин, поскольку вместо нее у них могла установиться лишь грабительская тирания, уже свирепствовавшая на других территориях Франции. Поэтому в этой части Лотарингии бросается в глаза отсутствие замков, которые в те времена возвышались над дорогами, как гнезда хищных птиц, ожидавших добычи.

Дамы Ремримона унаследовали от своих предшественников-друидов множество странных обычаев и ритуалов, среди которых далеко не самым эксцентричным был танец Горея. В день праздника приходской церкви этого селения аббатиса имела право на танец, который, однако, танцевала не сама, а заставляла танцевать мэра, обязанного известить всех о предстоящем празднестве.

К тому же и само название деревни — Горей — является точным галльским произношением греческого слова Khore, которое означает «танец». На оставшихся от друидов памятниках Эпиналя местная богиня всегда изображается танцующей, так же, как и на погребальных вазах греков и этрусков.

Дамы Ремримона должны стоять во главе союзников Жанны д'Арк. Их резиденция-сеньорат находилась достаточно далеко от Домреми; но повсюду были их небольшие владения, да и Жанна, между прочим, богатая крестьянка и отважная всадница, не должна была отступать перед расстоянием, отделявшим от нее знаменитое аббатство. Паломничество в ту эпоху было одним из тех немногих удовольствий, какие могли себе позволить жители деревень. Без сомнения, именно в этом христианском святилище, пропитанном духом традиций друидов, она и была ознакомлена с деталями предстоящей ей миссии. Здесь же состоялось ее тайное свидание с неким высокопоставленным лицом, врагом англичан и бургундцев, который, кроме того, должен был быть из Шампани, а также состоять в особых отношениях с корнарами Святого Марселя.

Известно, что святой Марсель был парижским епископом IV столетия и что он основал церковь Сен-Марсо, от которой пошло название одного из пригородов старого Парижа. Этот человек был не в меньшей степени историческим лицом, чем Карл Великий; но в его биографию, подобно жизнеописанию великого императора, вплелись легенды гораздо более древнего происхождения. Традиции было угодно, чтобы именно он освободил страну от поселившегося в ней дракона, что ранее приписывалось его предшественнику из друидов Маркулусу или Маркелусу, молот которого изображается на всех римско-галльских гробницах Лиона и Марселя начала нашей эры. Маркула или Макелла, от которого происходит название города Марселя, — это просто латинские и греческие имена инструмента, который мы сегодня называем теслом, или стамеской.

Убил или не убил святой Марсель дракона своим пастушеским посохом, как это изображается на южном портале Собора Парижской богоматери, для нас не очень важно. На Празднике Полей, который был учрежден святым Мамером в V столетии, сооружалась большая змея из ивовых прутьев, которую затем с большой торжественностью сжигали. Этот языческий ритуал сохранился в Тарасконе, в народных гуляньях в честь укрощения чудовища христианской святой Мартой, предшественницей которой была богиня галлов и друидов, женская ипостась Марселя. В средние века не было более популярного праздника во всем христианском мире, чем представление, устраиваемое корнарами, которые должны были изображать дракона, сооруженного из ивовых прутьев. Такие праздники доставляли немало радости семьям, а маленькие дети были просто счастливы. Радость детей и взрослых была вполне достойной целью для корнаров Святого Марселя, а само название братства было связано с рогом, в который они дули на подобных праздниках, сопровождая все движения ивового дракона.

Символами братства были младенец Христос и кормящая его Мария, с особым знаком на левом плече и белой вуалью на голове. В Лувре имеется великолепный образец этой символики, картина кисти Солари. Христос, которого кормит Мария, означает корнара, подобно тому, как благословляющий Христос и агнец со знаменем являются знаками карбонариев, а Христос, протягивающий руку к матери, — знаком братства Святого Кристофа. Эти иероглифы открывали для посвященных дверь в особый мир символов и тайных знаков.

Другим укротителем драконов был святой Михаил (Мишель), который благодаря христианству пришел на Запад из иудаистской традиции; но народ, кажется, был больше привязан к дракону, чем к его победителю, и следует предположить, что братства Святого Мишеля и Святого Марселя были на самом деле единым братством. По крайней мере, эти братства были образованы из одних и тех же элементов — городских и сельских ремесленников.

Корнары Святого Марселя должны были иметь ответвления во всей Франции, поскольку в XVI и в XVII столетиях они сыграли определяющую роль в истории Франции; после того, как благодаря Жанне д'Арк был заложен фундамент для будущей демократии, они в XVI столетии поддерживали в борьбе с соперничавшим с ними братством угольщиков Морвана — Бурбонов, а позже — протестантизм. Кроме профессиональных союзов угольщиков, сапожников и корзинщиков братство Морван объединяло также все сельское дворянство.

Все эти городские и лесные братства возникли в V столетии нашей эры, или же, по крайней мере, были реорганизованы в ту эпоху, после перехода от богослужения друидов, использовавшего греческий язык, к богослужениям на вульгарной простонародной латыни, называемой «языком Таис», или современным французским. Великие епископы Рима и Галлии, святой Жермен, святой Марсель и святой Лу (Loup), кажется, сыграли в этой реорганизации прямо или косвенно, очень важную роль, через языческие традиции, связав их со старыми именами местных богов. В оккультных обществах, предшествовавших современному масонству, имя «Жермен» эквивалентно титулу магистра, а знамя святого Марселя не один раз собирало под своим развивающимся полотнищем выходцев из народа. Угольщики брали себе имя «волки» (loup) или «люпины» (lupin), и во всех отделениях братства сыновья адептов брали имя детенышей волков, которое современные масоны заменили на волчонка.

Таковы были самые могущественные из тайных соратников Жанны д'Арк, — святой Марсель и святой Мишель, к которым присоединились угольщики Ремримона, вассалы знатного капитула этого богатого братства. Не служили ли дамы из Ремримона посредниками Жанны в ее контактах с братствами корнаров и карбонариев? Это возможно и само по себе вполне вероятно, но в этом не было никакой необходимости. Мы убедимся в этом, если переместимся из Мозельской долины в долину Мец.

Сообщение между этими двумя долинами никогда не было легким, в том числе и в наши дни, потому что они отделены друг от друга обширными лесами, которые во время последней войны служили убежищем отважных вольных стрелков. Есть дорога, которая идет от Эпиналя к Мирекуру, а от Мирекура к Невшатель, но гораздо быстрее и не так утомительно просто спуститься из Эпиналя в Нанси, чтобы подняться затем в долину Мец. Здесь, между прочим, открывается один из самых красивых пейзажей Шампани, к которой в действительности относится Верхний Мец. Страна, которая произвела на свет Жанну д'Арк, была образована поселениями галлов, о чьих следах уже упоминалось выше, и эта страна была одной из самых богатых в древности, в эпоху друидов. Она образует собой сравнительно правильный параллелограмм, четыре угла которого совпадают с ее четырьмя важнейшими географическими точками, называющимися, начиная с севера: Мази, Русо, Лиффоль и Гран; все это были названия стоянок друидов и происходят они поэтому исключительно от греческих слов, за исключением Русо, воспроизводящего латинскую форму имени богини Рос, на латыни Роса, а на греческом Рея и Эрцея, «роса». Но какое бы имя эта богиня не носила, ее символом был всегда весенний цветок, шиповник.

Эти старые поселения галлов на севере ограничены строениями Вокулера, на юге — княжеским замком Бурлемон, который принадлежал к одной из ветвей древнего рода Лотарингии; я уже говорил, что замки были весьма редки в стране, управляемой дамами из Эпиналя и Ремримона, и замок Бурлемон был чуть ли не единственным исключением. Он возвышается сразу же над деревней Домреми, и именно там Жанна познакомилась с артиллерией и рыцарским искусством. На самом деле Жанна ездила верхом на лошади не так, как любая крестьянка ее времени, которой приходилось целыми днями пасти жеребцов где-нибудь на лужайке, а вечером на одном из них возвращаться домой. Она великолепно владела копьем и могла поразить мишень так же успешно, как и самый умелый воин-мужчина. Вот что по этому поводу сообщается в одном любопытном, но малоизвестном отрывке из хроники Лотарингии.

Когда Бодрикур вместе с девушкой прибыл в Нанси к герцогу Карлу, капитан представил ее герцогу, сказав, что она желает скакать к королю Карлу, чтобы вернуть в его руки Францию и прогнать англичан прочь. Герцог спросил, есть ли у нее что-то еще, кроме доброй воли. Она отвечала: «Да, господин, я Вам обещаю, что все это произойдет без промедления».

«Как ты это все сделаешь? — спросил герцог, — у тебя нет ни оружия, ни лошади». Девушка ответила, что тогда у нее уже будет и лошадь, и снаряжение: «Стоит мне сесть верхом, и вы увидите, смогу ли я управлять лошадью». Герцог по такому случаю дал ей снаряжение и лошадь, а также оружие, но не настоящее. Она оставалась налегке. Привели лошадь, одну из самых лучших, с седлом и уздечкой, полностью снаряженную. Не поставив ногу в стремя, она сразу запрыгнула в седло. Герцог дал ей копье; она проехала по площади замка, затем бросила копье. Ни один человек никогда не делал это лучше, чем она. Вся знать в замке была в изумлении.

В ее доблести не было никаких сомнений; сир Робер де Бодрикур услышал слова герцога: «Отправляйтесь немедленно. Богу угодно, чтобы ее желания исполнились».

Отметим, что в этой хронике Жанна не говорит, что она никогда раньше не ездила верхом на лошади; она ограничивается ответом: дайте мне коня, и вы увидите, смогу ли я им управлять. Для тех, кто вообще не допускает ничего сверхъестественного, объяснить тот факт, что она в совершенстве владела наукой езды верхом на лошади, можно только следующим образом. Ее два брата, которые так же, как и она, были храбрыми воинами и жили в богатой деревенской семье, должны были иметь друзей среди оруженосцев замка Бурлемон. Эти друзья могли давать им на время и лошадей и военное снаряжение, а Жанна, которая уже после тринадцати лет начала готовиться к своей знаменитой миссии, могла вместе со своими братьями упражняться во всех тех искусствах, что должны были ей принести успех. Поэтому вся эта семья встала под знамена, обладая полным объемом знаний в области военного ремесла той эпохи, включая и использование артиллерии. Это последнее искусство Жанна должна была изучать в замке на ее родине, в котором ее отца принимали как богатого вассала.

Дом, в котором национальный гений страны в удивительном сочетании красоты и силы воплотился в эту девушку, сегодня принадлежит округу Вогезы, охраняющему его с большой заботой. Над дверью возвышается герб племянника Жанны — на лазурном поле герба три золотых лемеха, на которых держится золотая звезда. Рядом находится герб, дарованный его тете самим Карлом VII: на лазурном поле серебряный меч вместе с золотой короной, тремя лилиями, крестом и яблоней.

Девиз: Vive labeur, avec millesime 1481.

Фасад дома украшен по приказу Людовика XI нишей, сделанной довольно элегантно в стиле своего времени, с гербом Франции в глубине. Прежде в нише находилась статуя Жанны в военном снаряжении, молящейся на коленях, с соединенными ладонями. Оригинал был разрушен гугенотами в конце XVI века. Во времена Людовика XIII на его месте была установлена другая статуя, искалеченная и уничтоженная масонами Лотарингии в 1848 году. Сегодня в нише находится одна копия этой последней статуи; другая же располагается в главной комнате дома, преобразованного в музей. Доспехи на этой последней отличаются по стилю исполнения от всего остального и поэтому должны принадлежать статуе, сделанной по приказу Людовика XI, а голова, также слегка несоответствующая фигуре в целом, должна быть точной копией с головы статуи времен Людовика XIII. Что касается доспехов, то они, как ни странно, представляют собой образец снаряжения соратника Генриха IV, а не Карла VII. Тем не менее, эта статуя является лучшей из всех существующих, потому что она более точно соответствует образу Девственницы, поразившей всех своей храбростью. Ее лицо — это лицо девушки из долины Мец, и она нисколько не похожа на мужеподобных дев из Мозельской долины: первые не столь высоки ростом, более изящны, с тонкой талией, с обычной улыбкой на лице и удивительно женственной походкой.

Такой и была Жанна, прекрасно сложенная, среднего роста, но без всяких признаков мужского начала, с выражением лица в высшей степени приветливым и одухотворенным. Анонимный портретист изобразил немного полное и округлое лицо, сохранившее в своих чертах что-то детское и потому контрастирующее с энергией глаз и лба; все это настолько живо и правдоподобно, что невольно приходит мысль, что этот портрет является воспроизведением другого, сделанного с натуры, который, как известно, действительно существовал.

Тип лица настолько подлинный и настолько прописанный в мельчайших деталях невозможно придумать, руководствуясь лишь воображением, и он мог появиться только благодаря вдохновению, рожденному созерцанием оригинала. Жанна была француженкой со всеми подобающими чертами характера — одухотворенностью, живостью ума, насмешливостью, с той увлеченностью своим делом, которую сегодня на театральном жаргоне называют «изюминкой». Что прежде всего притягивало к ней ее соратников, так это ее чистосердечность и добрый юмор, качества ее характера, соединявшиеся с острой проницательностью опытного воина.

«Я говорила им, что надо идти туда, и сама шла туда», — отвечала она наивно тем, кто спрашивал о тайне ее побед.

Все это легко читается на статуе в Домреми; ничего подобного нельзя прочитать ни на мрачной статуе работы Фремье в Париже, ни в лице крестьянки на медальоне работы Шапю. Если бы Жанне д'Арк работы Ингре добавить немного больше энергии, то она была бы очень близка к тому типу, который можно видеть в Домреми.

Когда я посетил дом Жанны д'Арк, то меня встретила молодая и весьма любезная монахиня, управляющая школой для девочек, которая была здесь размещена. Главный зал освещается благодаря окну, выложенному из граненого камня; здесь же находится каменный и весьма элегантный камин, однако без герба, что указывает, что он украшал жилища богатого деревенского жителя, каким и был отец Жанны. На крупной балке, поддерживающей потолок, можно увидеть следы от ударов сабли; в 1814 году офицеры армии союзников совершили этот акт религиозного вандализма, религиозного постольку, поскольку они хотели унести эти реликвии из дома Жанны как знак почтения к героине, уважаемой всеми.

Уважаемой всеми! Увы, это неправда! В 1848 году жители Лотарингии, крестьяне, изуродовали статую, которую в 1814 году захватчики оставили нетронутой. Признаюсь, что мне трудно хоть как-то объяснить такое кощунство; если героизм Жанны делает честь какому-то отдельному классу из всей нации, то это именно тот класс, из которого она вышла. Вполне объяснимо, если память об освободительнице Франции остается смешанной с чувством ужаса у английских масонов, как объяснимо и то, что Вольтер, получивший инициацию в Лондоне, совершил свое недостойное озорство над Девственницей, прислуживая англичанам. Последнее вообще характерно для ума не столько французского, сколько парижского. Но гораздо большее удивление у меня вызывает то, что понадобился пример Гамбетты, чтобы уничтожить эти дикие традиции французского масонства, впрочем, кажется, они еще не полностью уничтожены.

С той стороны дома, где находилась комната братьев Жанны, видна и та комната, в которой жила она сама, с нишей в толще стены, служившей ей, как говорят, платяным шкафом. В этом маленьком музее находится множество вещей, ни один из которых не является подлинным, следовательно, не заслуживает внимания. Исключение составляет книга, в которой посетителям предлагается оставить запись. Поставив свою подпись, я узнал количество посетителей; оно не превышает четырех тысяч человек в год, из которых более половины — англичане и американцы. За несколько дней до меня здесь побывал герцог д'Омаль, о это не избавило меня от унижения, связанного с такой упорной неблагодарностью французов всех классов по отношению к самому блистательному и к самому чистому проявлению их национальной славы.

Следует заметить, что Жанна родилась в комнате, которую можно назвать роскошной для того времени, что у нее была своя собственная комната, в то время как и в наши дни крестьянки, в том числе и из богатых семей, живут в одной комнате с остальными членами семьи. Действительно, та якобы хижина, в которой она появилась на свет, оказывается просторным деревенским домом с огромной крышей и может сегодня вместить в себя целую школу, не считая музея. В центре этого дома находится помещение для жилья, с двух сторон от которого размещаются широкие пристройки, конюшни, чердаки и хлев. Крыша покрыта черепицей, а не соломой. Людовик XI сделал некоторые добавления в постройках; но первоначальный план дома не изменился, и племянник Жанны д'Арк, богатый дворянин, все сохранил полностью, потому что никто из дворян его времени не имел дома более удобного и более роскошного; даже в наши дни этот дом вполне пригоден для жилья. Таким образом, Жанна родилась не в семье бедных родителей, в скромной хижине. Это важное обстоятельство следует не упускать из виду, если мы хотим понять ту роль, которую она сыграла в истории, понять, не прибегая к прямому вмешательству небес.

Церковь в Домреми была раньше сориентирована особым образом; ее фасад был обращен на восток, что определенно указывает на то, что первоначально она была посвящена или святому Марселю, или святому Мишелю, победителю дракона. Но этот фасад позже был перенесен на другую сторону, и теперь на его прежнее место указывает лишь два надгробия с гербом племянника Жанны д'Арк.

Разрушенная часовня, которая носила имя «руины Жанны», была затем восстановлена, а знаменитый вековой бук, известный как дерево дам (или фей), рос несколько столетий, а потом на его месте был посажен другой. Все места, в которых предпочитала бывать Жанна, свидетельствуют о ее в высшей степени поэтической и романтической натуре, и ей, безусловно, доставляли удовольствие старые легенды, особенно те, в которых предсказывалось, что Франция будет спасена молодой девушкой из Домреми. Не стоит и разыскивать в нашей стране следы тех традиций, в которых ее любимое дерево было бы объектом особого почитания; эти традиции давно уже бесследно исчезли. Дровосеки утверждают, что недалеко от этого места, в роще Войю, еще можно увидеть гигантскую белую кошку, с первыми лучами рассвета исчезающую в кустах, а в первый день мая молодые девушки, напевая старую песню, всегда ходят к алтарю Девы. Это все, что сегодня осталось от культа Фрейи.

Немного севернее Домреми, в красивом селении Грё, можно увидеть замечательную церковь эпохи Ренессанса, ориентированную так же необычно, как и церкви в Домреми. На двери находится изображение святого Мишеля, поражающего дракона, изображение, обладающее поразительным сходством с портретом Жанны, написанным, как полагают, по распоряжению Людовика XI, ее большого поклонника. Еще при жизни Карла VII он, будучи наследником трона и к тому же убежденным демократом, основал орден святого Мишеля, в который могли вступать не только дворяне, и можно предположить, что это было сделано в память о героине Девственнице.

В этом месте Мец огибает своим течением просторный луг, окаймленный прекрасными известняковыми холмами, на которых созревает первый в рейнской Шампани виноград, и это совсем не похоже ни на красную глину Вогез, ни на мрачные пески низовий, где растут лишь хилые сосны. Характер местных жителей весьма сходен с характером этого пейзажа.

Перед этой красивой часовней корнары святого Марселя раньше водили своего игрушечного дракона из ивовых прутьев, изгибая его по всей длине туловища. Следует предположить, что отец Жанны, который, если судить по размерам и относительному удобству его жилища, не меньше других деревенских жителей любил местные праздники, должен был быть членом этого шумного братства, его отделения в Латре. Таким образом, миссия Жанны д'Арк объясняется вполне естественными причинами. Дева, подарившая ей ее озарения, скорее всего была не скромная мать Христа, которую церковь представляла как пример для подражания женщинам-христианкам, но лотарингская Дева с розой, вдохновительница всех рыцарских романов; одним словом, это была воительница Розмер, оставившая свое имя аббатству Ремирмон.

Слышали ли Жанна на самом деле голоса, управлявшие всеми ее поступками? Этот вопрос хотелось бы оставить за рамками данного исследования. Те союзники Жанны, о которых я здесь хочу рассказать, не обладали никакими сверхъестественными способностями; здесь я имею ввиду нечто совсем иное. И потому я хочу обратиться к историческим документам, собранных из чистого любопытства и без какого-либо намерения использовать их в чьих-то интересах.

Самым ценным из них является украшавшее одну из церквей Лотарингии эксвото, на котором изображена покровительница корнаров святого Марселя между святым Мишелем с правой стороны и Жанной с левой. Этот медальон повторяет герб, подаренный ей Карлом VII; она изображена здесь именно в том костюме, в котором предстала перед королем и который для него оказался знаком ее славной миссии. Она в полном военном снаряжении, но поверх доспехов на ней красный плащ, отделанный крупинками серебра, или «крупинками луны» (lunegrain), напоминающими о городе Лангре (Langres). Ее шлем покрыт капюшоном с голубой бахромой (frange de bleu), которая указывает на принадлежность к братству «свободных Иакова Псалмопевца» (francs Jacques Pseaulmes), королевских угольщиков из Лангре. Красный цвет плаща был цветом дам из аббатства Ремримон. Важнейшая деталь этого первого документа — знамя, которое несет Жанна и которое заметно отличается от всех известных нам описаний. Именно на этом знамени есть слова, свидетельствующие о той особой миссии, которую была возложена на нее корнарами Шампани. Вот перевод этих слов на язык наших дней: «Гаргантюа (король) знает подпись матери (аббатиссы) Ремримон.

Жанне доверяется подтвердить Криспину (королю) подпись карбонариев Лангре. Если король заставит (духовенство и дворянство) заключить свободный договор о предоставлении равных правах Парламенту Шампани, Карл будет иметь деньги на войну от братства свободных Иакова Псалмопевца, карбонариев Лангре».

Теперь несколько слов о том свободном договоре, который здесь имеется в виду.

Начиная с эпохи каролингов нация была разделена на два класса, каждый из которых имел свой флаг и своего герольда.

У знати и духовенства была красная орифламма; их герольд звался «Монжуа» (придорожный камень), их девиз звучал как «Montjoie Saint-Denys» (придорожный камень святого Дионисия), а их закон именовался договором (baillie), словом, происходившим от имени беленидов (Веlonides), которые ранее и представляли этот двойственный класс священников и рыцарей. Это слово сохраняется затем в итальянском языке: balia, власть.

Народ составлял класс бедняков, «пуиров», или людей с земли (крестьян). Его знамя было белым и черным, или белым и голубым, и называлось «Босеан» (Beaucean), также как и их герольд. Их девиз также звучал как «Босеан». Этимология этого слова неизвестна. Белый цвет был особым цветом деревенских жителей, а черный или голубой — цветами горожан или буржуа, не принадлежащих к благородным семьям. Именно это последнее сословие стало доминирующей силой в Революции, и черный фрак наших дней, вытеснивший пурпурные одеяния знати, является на самом деле не чем иным, как символом черных тел корнаров Святого Марселя; ансамбль этих трех цветов — белого, голубого и черного, — взятых в равных пропорциях, представлен на современном трехцветном флаге Франции.

Миссия Жанны д'Арк заключалась в том, чтобы добиться от короля, оказав ему финансовую поддержку, предоставления третьему сословию права голоса в парламенте. Не было ничего важнее этой миссии.

Карл мог бы предоставить такие права, если бы его, сына немецкой Мессалины, легитимность не была бы спорной. Это мешало ему не меньше, чем его английский конкурент. Деревни и села поддерживали сына Карла VI. Он принял помощь, которую они ему предложили, а его ответом был тот герб, который он сам составил для Девственницы.

«По воле народа Жанна возведет на трон короля, с безраздельным правом, оплачивая коронацию грошами». «Грош» (la maille) — это был налог, какой обычно брали с неблагородных сословий.

В следующем столетии при коронации Карла IX, сына теперь уже итальянской Мессалины, корнары Святого Марселя опять сумели склонить чашу колеблющихся весов в его сторону. На монетах, выпущенных по этому случаю, есть надпись, которая подводит итог миссии Жанны д'Арк: «На коронации были жители Лангре, лучники, риболы, карбонарии, корнары Святого Марселя, пославшие деву для того, чтобы англичане были повержены.

Шампань послала Девственницу дать сражение, чтобы освятить и короновать Карла в Реймсе». Местные власти не играли никакой роли в правовом порядке Франции, и Жанне было поручено потребовать от Карла изменить этот порядок, предложив взамен собрать по грошу на коронацию.

Кроме таких немного туманных резюме на монетах, выпущенных в честь разных известных людей из Лангре, по случаю коронации Карла IX была опубликована книга, в которой мне было крайне любопытно сделать точный перевод одной гравюры. Это геральдическое послание, которое можно перевести следующим образом: «Лангре извещает, что новая Дева прибудет на коронацию и передаст тайну добрых людей Шампани, риболов, корнаров Святого Марселя.

Для того, чтобы Карл понял тайну Девственницы, человек из Лангре, с помощью которого корнар переводит со своего языка колоколов письмена галлов, сообщит, что добрые люди должны оплатить сыну силы (войска), которые ему требуются, и передать ему велень (пергамент) как свидетельство того, что ему уплатили грош».

Из этого документа, и целого ряда документов, к которому он принадлежит, нам становится известно, что каждая народная корпорация, признающая короля как своего главу, передает ему свою тайну, а у корнаров Святого Мишеля такой тайной был язык колоколов. На самом деле не было ничего легче, чем применить к звукам колокола правила ирландского алфавита друидов, известного под названием «Огхам», или правила телеграфной азбуки Морзе. Жанна д'Арк, обладавшая этой тайной, поскольку ей было доверено передать ее Карлу VII, должна была узнать много важного с чисто военной точки зрения, в особенности то, что касалось связей с осажденным городом Орлеаном.

Для того, чтобы собрать деньги для короля, Жанна изготовила замечательное знамя, точное описание которого дошло до нас; конечно же, многие историки изменили бы свое мнение о ней, если бы смогли расшифровать его значение.

Оно было белым, с изображением Христа, держащего шар между двумя ангелами, правый из которых держал в кулаке лилию. Девиз JESUS MARIA, набранный готическим шрифтом, разделял знамя на две равные части. Там, где хоругвь раздваивалась, располагались три золотых лилии, две с одной стороны и одна с другой.

Буквально это означало: «Серебро, договор коронации, Карл, удерживающий англичан; мужество, смелость, Марсель, сдерживающий слово; серебро и сила для войны и больше ни для чего».

На современном французском: «Дайте серебро для коронации, чтобы Карл мог сражаться с англичанами; смелее, Марсель сдержит свое слово; только серебро даст силы для сражений».

Невозможно поверить, чтобы Жанна д'Арк сама составила это воззвание, настолько оно являлось важным. Ее совершенное знание лошадей и артиллерии не помогло бы составить ей эту криптограмму, для которой требовалось владение специальными знаниями и особая подготовка. Но она, конечно же, не могла не понимать всей значимости этого послания, поскольку и в наши дни деньги являются главной движущей силой любой войны.

Ее личным знаком, который она всегда носила с собой в военных битвах (чего обычно она не делала с гербом, подаренным ей Карлом VII), был кулак с зажатым мечом и латинским девизом «Consilio firmata Dei», подлинный смысл которого заключался в следующем: «Я утверждаю, что Богу угодно, чтобы народ поддержал короля (crispin) Карла».

Это название Crispin, или sacripan, было заимствовано у парижской корпорации булочников, самой старой из всех корпораций. Оно означало священный хлеб (pain sacre) или «азим», который мы называем еще лепешками (crepes). Поскольку для этого хлеба использовались отборные сорта муки, то таким же было и имя, которое булочники давали королю; по этой же причине перчаточники (gantiers) называли короля Гаргантюа. Это обозначение, гораздо более древнее, чем первое, восходит еще к временам греков.

Все это говорит о том, что союзники Жанны находились вовсе не на небесах, а были реально существовавшими людьми. Ее военные и дипломатические успехи долго и тщательно готовились, подобно тому, как в наши дни успехи Гарибальди были подготовлены современным масонством. От тщательно проложенного маршрута она отклонилась только один-единственный раз, когда попыталась захватить врасплох Ла-Шаритэ. Это место оборонялось Перрином Грассе, капитаном-бургундцем, весьма энергичным и широко известным в те времена благодаря жестоким насмешкам, которыми он осыпал придворных своего сеньора, таких же изнеженных, как придворные Карла VII. Когда Жанна появилась перед Ла-Шаритэ, офицеры-бургундцы не желали начинать сражение с ней под тем предлогом, что она колдунья. «Эй! Довольно! — ответил им Перрин Грассе с высочайшим презрением, — у нее нет никакой колдовской силы, кроме вашей трусости!»

Жанна была отброшена от Ла-Шаритэ с потерями и обещала никогда больше не отклоняться от плана своей кампании. Когда ее миссия уже была закончена, она все же не оставила ремесло воина, и всем известно, как она была схвачена у Компьеня.

Святой Марсель получил то, чего хотел, и поэтому уже не был с нею.

Среди девизов того времени, которые тогда заменяли сегодняшние газеты и объявления, есть один весьма любопытный: это ястреб, с девизом «Mares haec femina vincit». Известно, что самка ястреба гораздо сильнее, чем самец; однако тайный смысл этого девиза был следующим: «Нужно, чтобы Карлу было на что купить Морвана». Морван — это угольщики Бургундии и Англии, которых объединяло общее происхождение. Деньги сыграли, таким образом, главную роль в успехах Жанны, как позже они сыграли главную роль и в успехах Гарибальди. Но это обстоятельство не умаляет ни их заслуг, ни военной доблести; деньги на войне могут сделать многое, но не все, и они не в состоянии полностью предотвратить опасности. Если бы Гарибальди был захвачен королем Неаполя, он был бы повешен без всякого сострадания как вор и разбойник. Жанну сожгли как ведьму. Пьер Кошон, возглавлявший судебный процесс над Жанной, был прекрасно осведомлен о ее миссии. Кроме того, корнары святого Марселя были гвельфами и поддерживали папу в его борьбе с аристократией. Но все эти обстоятельства не оказывали никакого воздействия на епископа Бовэ, ни в коей мере не являвшегося на процессе орудием мести со стороны англичан: это был весьма умный священник, который прекрасно понял, какие радикальные перемены может принести с собой эта молодая девушка из Лотарингии. Равенство избирательных прав для третьего сословия как в центре, так и на местах, могло привести только к политически узаконенной отмене привилегий и прав духовенства и знати; поэтому Пьер Кошон не признал неприкосновенность Жанны, которую ей гарантировала принадлежность к ордену карбонариев, и нашел возможность возбудить процесс по обвинению в колдовстве, лишающий ее этой неприкосновенности. Это дало Карлу VII предлог не вмешиваться в происходящее, предлог, за который он поспешил ухватиться, несмотря на обнародованный по настоянию корнаров Святого Марселя девиз.

Это был феникс на костре и надпись внизу: Invito funere vivet.

Возрождающийся из пепла Феникс был пифагорейским символом карбонариев и соответствовал пятому градусу их иерархии; но при данных обстоятельствах это было обращение к Карлу VII с просьбой о защите его героической освободительницы. По крайней мере, его следовало интерпретировать так: не следует осуждать за преступление, единственной целью которого было счастье самого Карла.

Если король не считался с Жанной, то он хотя бы должен был просто пожалеть ее, а не осуждать. У него были серьезные основания тревожиться по поводу растущей популярности Жанны, и он мог опасаться, что народ потребует от него покинуть трон, чтобы возвести туда Девственницу. Вот как высказался по этому поводу Ги Пап, советник короля в парламенте в Гренобле в 1440, в своей книге «De decisionibus gratianopolitanis»: «Vidi etiam in temporibus meis pue / am Johannam noncupatam, quae incepit regnare, anno quo sui doctoratus, quae inspiratione divina, arma bellica assumens, restauravit regnum Pranciae, Anglicos erpellendo vi armata, и regem Carolum ad regnum Franciae restituendo, quo puella regnavit, tribus vel quatuor annis». «В свое время я еще видел девственницу, называемую Жанной, которая начинала царствовать в тот год, когда я получил докторскую степень. Взяв в руки оружие и руководствуясь божественным вдохновением, она восстановила королевство Франции, силой изгнала англичан из страны и вернула Карлу французское королевство, над которым девственница царствовала три или четыре года».

Таким образом, согласно свидетельству современника, не Карл VII, а Жанна д'Арк царствовала во Франции в течении трех лет; поэтому Карл и не предпринимал никаких усилий, чтобы вырвать ее из рук бургундцев, или англичан. Вместо этого он точно следовал политическим планам, которые Жанна изложила перед ним, выступая посредницей со стороны корнаров Святого Марселя из Лангре. Как было сказано в его геральдическом послании, право народных представителей голосовать в Генеральных Штатах было оплачено по-королевски, поскольку народ был вынужден согласиться выплачивать налог, вся тяжесть которого возлагалась только на его плечи. Благодаря этому налогу он заменил военную кавалерию из знати, ставшую теперь беспомощной и потерявшей всякую ценность, на регулярную армию. Народ выплатил этот налог; но, как и в Англии, уплатив его, он стал хозяином страны. Это была политическая революция, начатая Жанной д'Арк, за что она и заплатила жизнью. Какой была ее личная роль в национальном пробуждении французов? Этого я не знаю, но она была наделена такой чудесной тонкостью ума и таким восхитительным здравым смыслом, что не должна была ограничиться наставлениями своих соратников, и, вероятно, дала не один собственный совет королю Карлу. В чем нет никаких сомнений, так это в том, что она была скорее основательницей французской демократии, чем вдохновительницей национального объединения, и ее первой мученицей. Уже этого достаточно, чтобы сказать, что никогда никто не имел такого, как она, права на признание в своей собственной стране, и повсюду, кроме ее неблагодарной родины, этот долг признательности был уже давно уплачен.

(…) Несколько дней тому назад граф Эриссо пригласил меня приехать к нему для изучения целого ансамбля наиболее интересных памятников друидов, один из которых, колонна Кюсси, своим необыкновенным изяществом заслуживает особого восхищения, и, разумеется, я не заставил его повторять приглашение.

Ранее я уже имел возможность посетить святилище друидов в Дононе, в Вогезах, а также посмотреть галльскую коллекцию музея в Эпинале, одну из самых богатых и интересных во Франции. Изучение этой коллекции позволило констатировать один важный факт, свет на который пролили позже раскопки так называемых этрусских ваз в Клермон-Ферране и в долине Дордони. Этот факт подтверждается и бурбоннеской коллекцией керамики, а также античной бронзой, которую в небольших количествах находят повсюду и которая демонстрировалась на выставке 1877 года в Трокадеро. Все это вместе взятое позволяет утверждать, что искусство, существовавшее на территории Франции, гораздо древнее, чем предполагали в начале этого столетия археологи, не обнаружившие в нем ничего общего с искусством античности, а также что в святилище Донона в частности, можно проследить историю искусства галлов с момента его зарождения до его слияния с римским искусством, и его периоды совпадают с периодами греческого искусства, не исключая самых древних. Так, например, в музее в Эпинале находится северная часть фонтана, ранее украшавшего маленький городок Эскле, а карниз этого фонтана, выполненный полностью в египетском стиле, идентичен более древним карнизам такого же типа, которые представлены в музее Кампаньи и предшествуют всем греческим ордерам.

Один интересный фрагмент этого карниза представляет собой изображение танцующей богини Коры Ликанской, или сладкоежки Прозерпины, и хотя концепция этого божества определенно принадлежит грекам, ее изображение точно воспроизводит местный вогезский тип, который совсем не похож на греческий. То же самое можно сказать и по поводу одной замечательной вазы, найденной на Кавказе, — на ее рисунках представлен исключительно местный тип, следовательно, изготовлена она также в этом месте, хотя и выполнена в изящном греческом стиле четвертого века.

Поэтому в Галлии седьмого или восьмого века до нашей эры не только жили художники и мастера высочайшего класса, но также существовал и особый галльский стиль, воспроизводящий черты лиц и фигуры местных жителей, которые заметно отличались от людей, изображаемых в эту же эпоху художниками Греции, и которые были явно близки к скандинавскому типу, представленному в произведениях художников Средних веков. Этот тип, с очень тонкой и стройной фигурой, заметно выделяется среди других своей маленькой головой, вздернутым носом, выступающими скулами, мягкими и шелковистыми волосами и бородой. Скандинавы должны были составлять костяк населения Франции, что, между прочим, доказывается скандинавским типом большинства названий в долине Луары. Но или люди этой расы были иконоборцами, как и греки, или же они прибыли в Галлию еще до того, как познакомились с изобразительными искусствами, поскольку, за исключением так называемых мегалитических памятников, я не видел ничего, что можно было бы приписать им не только с уверенностью, но хотя бы даже с некоторой долей вероятности.

Задолго до римского завоевания все области Франции, которые сегодня говорят на двух важнейших диалектах французского языка, лангдойле и провансальском, уже владели, благодаря дошедшей до этих мест фригийской традиции, языком римлян ничуть не хуже их самих, каким бы фантастичным не показалось подобное утверждение. Латынь — всего лишь разновидность умбрского диалекта, единственное галльское наречие, следы которого обнаружились в надписях. Римляне сами были кельтским племенем. Их язык — прямой наследник умбрского, латинский диалект, ставший письменным и тут же превратившийся в политический, гражданский и военный язык всей семьи кельто-латинских народов.

Итак, на латыни разговаривали и писали в Галлии задолго до римского завоевания. «Записки» Цезаря не оставляют никаких сомнений по этому поводу. Осажденный в Герговии Цезарь, находясь в окружении галлов и желая отправить письмо одному из своих лейтенантов, не осмелился писать на латыни, потому что большинство его противников были хоть немного, но грамотными и умели не только говорить, но и писать на языке римлян. Он использовал греческий язык, который хотя и знали в Галлии, но все же не так хорошо, как латынь.

Все эти обстоятельства дают основание для вывода, что галльский язык, так же, как и албанский и многие другие языки того времени, никогда не был письменным и что известен он нам только благодаря именам собственным, которые, с одной стороны, свидетельствуют о родственных связях этого языка с латынью, а с другой — говорят о том, что он имел свои особенности. Для своих гражданских обрядов галлы никогда не пользовались никаким другим языком, кроме латыни, правда, с провинциализмами, и иногда достаточно сильно выраженными. Тем не менее, у них был свой алфавит, который, так же как алфавит этрусков и латинский, восходил к фригийскому и сохранил некоторые его особенности, не встречающиеся в латинском алфавите, такие как, например, использование греческих букв «гамма» и «эта». Одно время ученые, столкнувшись с небольшим количеством надписей, сделанных не на латыни, полагали, что открыли некий особенный язык, который и есть галльский; но этот мнимый галльский язык есть не что иное, как греческий, записанный буквами латинского алфавита, и этого вполне достаточно, чтобы сделать его непонятным для тех, кто не слишком хорошо с ним знаком.

Эти надписи, весьма немногочисленные и притом очень короткие, состоят исключительно из религиозных формул и доказывают, что литургический язык галлов не был ни латынью, ни каким-либо особым диалектом. В этом отношении они находились на той же стадии развития, что и вся большая семья кельто-латинских народов, частью которой и были галлы, так как сам латинский язык становится литургическим только начиная с перевода Библии святым Иеронимом, то есть много лет спустя после триумфа христианства. Пока Рим оставался языческим, его литургическим языком был греческий. Ни на одной римской могиле не было найдено надписей религиозного характера на латинском языке. Использование этого языка в эпитафиях не встречается ранее четвертого века до нашей эры и ограничивается исключительно гражданскими обычаями. Он служит для написания имени и добрых качеств покойного. Иногда эпитафия представляет собой фрагмент стихотворения, но мне не известно, чтобы была обнаружена хотя бы одна молитва или надпись религиозного содержания на латыни. Когда они все же встречаются, то написаны на этрусском, то есть древнейшем греческом языке; когда этрусский исчезает, такого рода надписи заменяются орнаментом, состоящим из греческих символов, а не из латинских.

Первая латинская эмблема, которую я сумел здесь обнаружить, является уже христианской и представляет собой ребенка с птицей и виноградом в руках, что и диктует прочтение эмблемы:

Но не должны ли мы обратить внимание, что эта эмблема совсем не является религиозной? Латынь использовалась при составлении тессер, или особых жетонов, которые служили паролем, позволявшим войти в определенное политическое общество; один из таких жетонов встречается очень часто и на нем можно увидеть овна (ovis), льва (lis) и быка (trio), движущихся друг за другом вокруг кометы. Этот жетон являлся паролем для противников императора Августа и был изготовлен к тому дню, когда император праздновал открытие посвященных Юлию Цезарю спортивных игр в цирке, начало которых ознаменовало появление кометы. OVI–LIS-TRIO читается вместе как «О vil histrio», «гистрион»! Вся композиция может быть сведена к двум стихам:

Эти примеры доказывают, что латинский язык, так же, как и греческий, позволял составлять подобного рода эмблемы, которыми древние пользовались очень часто, и что если они вовсе не были религиозными символами, то причина этому та же, по которой сегодня турки не могут молиться на своем языке, использовать для этих целей им разрешено лишь арабский.

Именно поэтому в латинских эпитафиях иногда обнаруживают финикийское выражение, записанное латинскими буквами, так как язык финикийцев был в свое время литургическим, а латынь была удостоена такой чести только во времена христианства. Все памятники галлов, которые я до настоящего дня видел, позволяют мне сделать вывод, что до христианской эры и несколько столетий после ее начала в Галлии не было другого литургического языка, кроме греческого, и что надписи на всех этих памятниках были составлены на греческом в третьем или четвертом веке нашей эры, когда появляется и вульгарная латынь, называвшаяся «язык Таис», «Tec» (Thes), то есть «язык слуг», на котором разговаривали низшие классы общества галлов. Первый из памятников такого рода попался мне на глаза в музее Эпиналя, и название деревни Бувемон (Bouvemont) читалось на нем как «поднимающиеся быки» (boeufs qui montent).

В том же самом музее есть и другой памятник, не менее любопытный и важный, чем предыдущий, поскольку на нем можно найти пять-шесть галльских слов, возможно, единственных, дошедших до нас. Этот барельеф, изготовленный из красной вогезской глины, ранее украшал одно из кладбищ; на нем изображен бог галлов Огмий, держащий правую руку на груди, а левой опирающийся на посох странника. Он вырезан на плоскости, поддерживаемой двумя дельфинами, а на его голове сидит ворон. С обеих сторон возле его ушей можно увидеть ленточки и надпись, которая прекрасно сохранилась:

Известно, что слово Брон (Bron) или Брун (Brun) служило у галлов одним из имен ворона, и поэтому надпись, приведенная выше, гласит: CIBRONA, ворон на голове; ТЕ ANI, две ленточки; ОМА IME, одежда на плече.

Такое прочтение дает нам язык, очень близкий греческому, однако на нем ничего особенного не сообщается; в то же самое время, если записать этот эпиграф греческими буквами, нельзя будет не увидеть в этой надписи самый распространенный в греческом богослужении символ:

То, чего здесь недостает, восполняется за счет орнамента, добавив который, получим следующий стих:

Акмон, третий из кабиров, ведет свои имя от наковальни, галлы произносили его как Огмий. Он олицетворял силу жизни, или же солнце в день весеннего равноденствия.

Между прочим, эта же формула встречается в чуть измененном виде в считающимся кельтским греческом эпиграфе из музея святого Жермена. Мне неведомо, кто является автором этой классификации; однако я, прожив в Греции 15 лет, считаю этот мнимый кельтский греческим языком четвертого века, а не каким-либо другим языком, который можно прочесть с первого раза.

Впрочем, вот этот эпиграф:

Йе, или Семеле — мать Бахуса, ее имя означает «дождь» (pluie) или «вода» (Геаи), она очаровательная служанка кувшина (abra kad abra), или Сибарис, изображаемая без одежды, потому что и на самом деле вода не имеет формы. Ее представляли как бродяжку, одичавшую и нагую; поэтому можно узнать Йе в скульптурных изображениях бесчисленных обнаженных женщин с кувшином в руке, которые достались нам в наследство от греков и их искусства. Мне непонятно, как во всем этом можно было обнаружить следы языка кельтов; разве только если принять за такие следы итальянские слова Italos и Versiklios. Добавим, что этот эпиграф был обнаружен в Провансе, где греческий язык в то время еще оставался разговорным. Но, если не считать, что он написан греческими буквами, то в этом эпиграфе не больше греческого, чем в эпиграфе из Эпиналя, составленном латинскими буквами, несмотря на четыре или пять галльских каламбуров, которые напоминают детскую считалку sol dat latu portae.

Таким образом, в четвертом веке греческий язык был литургическим языком как в Лотарингии, так и в Провансе, и все надписи на памятниках музея в Эпинале, за исключением быков Бувемона и изображений богини Розмер, составлены на греческом языке. Я принял сначала за галльский язык надписи на менгире Фонтена, между Сен-Дизье и Жуанви:

Но эта надпись сделана на греческом, в котором галлы заменили букву «тета» на букву F, подобно тому, как имя Feodor заменяет собой имя «Σεοδορος», и каждый, кто даже не особенно силен в греческом, будет в состоянии перевести эту надпись: Виромарус поставил этот камень. Этот эпиграф относится к временам Юлия Цезаря, если не к более древним, и в любом случае может служить доказательством того, что многие из мегалитических памятников появились гораздо ближе к нашей эпохе, чем принято считать. Существует также весьма большая вероятность того, что все они принадлежали грекам, подобно тому, который был посвящен обнаженной богине и о котором у нас выше шла речь. Название «Карнак», где и был обнаружен этот любопытный менгир, является, бесспорно, греческим, а кладбище, на котором он был расположен, находилось под покровительством богини Карны, о которой у нас и пойдет речь в этом исследовании.

Богиня Карна, или Кардина, была, как известно, богиней дверных петель, и слово «кардина» (cardina) соответствует французскому слову crapaudine (упор дверной петли); однако слово «карна» имеет иную этимологию: оно тождественно слову «карене», которое обозначает нечто вогнутое, нечто находящееся внутри, утробу. Карна была, таким образом, богиней утробы, Гастером Рабле, и в этом своем качестве она управляла жизнью и смертью, которые в равной мере приходят из утробы. Язык этрусков, латынь и язык галлов восходят к фригийскому языку, в котором был всего один знак и для букв «С» и «G». Карна первоначально носила имя нимфы Гране, позднее это имя стало использоваться для обозначения различных предметов, имеющие одно общее свойство — быть вогнутыми, таких, например, как рог (come), череп (crane), чаша (coupe), днище лодки или корабля (carene), а в широком смысле — глубокая старость (la vieillerre qui se creuse), затем журавль (grue, на греческом Garanos), источник Крене и т. д.

Гране, или Карна, была похищена Янусом, который, чтобы загладить свою вину, поставил ее у ворот жизни и смерти; благодаря этому первый день в году, символизирующий смерть предыдущего года и рождение наступающего, был посвящен исключительно ей. (Она соответствовала тому знаку Зодиака, который мы называем Водолеем, а греки называли Кувшином.) Так как она была богиней утробы, чрева, то в дар ей приносили бобы, сало и овощи.

Греки поклонялись этому божеству и в мужской ипостаси — Аполлону Карнейскому, а праздник Карнейи очень торжественно отмечался во многих греческих городах, и в первую очередь в Спарте. Посвящался ли он богу или богине, но это всегда был праздник утробы, праздник чрева, праздник божества жизни и смерти. Однако у греков эта богиня встречается часто и под именем Котис, или Котито. (Это имя, как и первое, обозначает внутренности любого рода, но в особенности — утробу.) Это последнее божество называли также Venus pandemos, или Венерой простонародья. Ее праздник отмечали в первую ночь наступающего года, развешивая на еловых ветвях сладости и фрукты, как в Рождество наших дней. Наш праздничный новогодний ужин — лишь слабый отзвук оргий в честь этой богини, и нашим далеким предкам было под страхом смерти запрещено открывать то, что происходило в часы этих мистерий.

Ее жрецов называли «baptae» — «крестителями», а их бесчинства были известны на протяжении всего средневековья и именовались «шабашами».

Нимфа Гране была популярна в Галлии так же, как и в остальном греко-кельто-латинском мире, а на парижском алтаре мореплавателей она изображалась в виде журавля или старухи под своим греческим именем Гаранус.

Соответствие надписей на этом алтаре изображенным на нем предметам настолько бросается в глаза, что было отмечено всеми. Читаем: ΓARVOS TRIGARANVS, что соответствует одному быку и трем журавлям. Мог ли язык галлов быть настолько близок греческому? Разумеется, бретонский диалект, существующий и сейчас, более всего, если не считать латынь, походит на греческий; но это сходство можно назвать весьма отдаленным. Таким образом, надписи на алтарях парижских мореплавателей были сделаны на греческом языке, кроме того, они содержат частичный перевод одной греческой композиции, составленной на Языке Птиц, композиции очень ценной и редкой. Тем не менее, я не вполне хорошо проинтерпретировал того, что изображено на этом памятнике, поскольку не смог верно сориентироваться и определить порядок положения персонажей по ходу движения солнца, то есть справа налево, если стоишь, повернувшись правым плечом ближе к центру. В результате я совершил ошибку в отношении символики Езуса, которого принял за бога юго-запада, тогда как он, напротив, соответствует северо-востоку.

Вот точное расположение четырех богов алтаря парижских мореплавателей, которые должны быть сориентированы по его углам:

То особое значение, которое на этом памятнике придается божеству северо-запада, прямо указывает, что сам он был частью убранства кладбища, поскольку на нем представлена вся символика солнечной драмы в целом, которая обычно и размещалась в местах погребения усопших, как образец символа веры и свидетельство бессмертия души. Вот как можно истолковать это расположение богов на алтаре:

Северо-восток. Езус срезает ветку омелы своим топором. Омела (ιξος) олицетворяет счастье, или радость восхода солнца.[5]

Юго-Восток. Ловис держит павлина за хвост, это значит, что он находится на вершине счастья и удачи.

Юго-запад. Вулкан держит в левой руке клещи, символизирующие плохой жребий и несчастья. Это же самое значение имеют и кузнечные мехи (kystos), которые он держит в правой руке, поскольку выдуваемый из них воздух напоминает о последнем дыхании и о смерти.

Северо-запад. Богиня Гаранус, которая, как я уже говорил, является олицетворением брюшной полости, или утробой самой природы, проглатывает бога Вулкана, изображенного здесь в виде гнилого яблока (karphos), и после того, как он был измельчен и переварен без остатка в ее желудке, он воскресает и вырастает заново в виде червя (ix), скрывающегося в маленьком зернышке. Таким образом, он проходит через чрево Гаранус, одновременно и вечной девственницы, и вечной матери. Этот червь, проникший в ее чрево вместе с зернышком яблока, где он скрывался, вырастает затем до такой степени, что заполняет собой мироздание, и это к его хвосту прикасается Ловис в зените. Но коварный Вулкан похищает хвост, и, лишенный этого украшения, Езус постепенно уменьшается до первоначальных размеров червя, которому суждено быть вновь проглоченным ненасытной Гаранус. Именно эта тема послужила основой для сюжета очень древней поэмы о Персефале, или дырявом яблоке (perce-pomme), изложение которой можно найти в норвежских сагах.

Ловис, божество юга, или хвоста, представляет собой бога галлов и греков, чаще всего олицетворяемого некой гладкой (leios) или чешуйчатой (lopis) поверхностью. Лайос греков, как и многие другие греческие боги, вошел в христианский календарь под галльским именем святого Леже. Непонятно почему, но в музее Святого Жермена его имя пишется как IOVIS, что является уже чистым варваризмом, поскольку в этом случае мы получаем имя JVPITER. То же самое следует сказать и в отношении имени ΓARVOS, которое означает «голова быка» и которое превращают в ΓARVOS без всякого на то основания. Буква «Γ» очень часто встречается в эпиграфах галлов, и, насколько мы можем судить, она соответствовала одному особому звуку галльских диалектов, звуку «tch», который сохранился в лотарингском и диалектах юга Франции. «ΓARVOS» поэтому должно было произноситься как «tcharvos».[6] Такого рода наблюдения мы смогли собрать, посещая один за одним галльские и римские музеи Парижа и Эпиналя. Эти наблюдения позволили мне сделать вывод, что греческое искусство дошло и до Галлии и что по крайней мере галльская знать придерживалась греческой литургии. Но было ли это меньшинство, чужеродное по своему происхождению или лучшая часть самой нации? Сначала я придерживался первого мнения, однако затем стал склоняться к тому, чтобы принять второе, потому что здесь мы сталкиваемся с традицией друидов, которые ничего не писали и ограничивались устной передачей знаний. Друиды для общения между адептами пользовались исключительно греческим языком, что полностью подтверждается названиями шести степеней, образующих орден друидов.

В действительности друиды, подобно современному духовенству, были орденом, а не кастой, как брамины, левиты, или белениды и полиньяки у галлов. Это был орден конных воинов, обладавший в то же время ярко выраженным религиозным характером, но состоявший исключительно из потомков беленидов.

Следовательно, у галлов существовал особый демократический институт, перешедший и в современную Францию, — могущественная корпорация друидов, которая была в равной степени открыта для детей любой расы и касты, лишь бы только они прошли длительные испытания и строго подчинялись принятым правилам дисциплины. Поэтому друиды сохранили влияние и в условиях христианства, которое не смогло с ними покончить, и все масонские организации Средних веков были связаны с этим обществом. Но среди их прямых наследников на первое место следует поставить тайную организацию, которая всегда играла важную роль в истории Франции и Италии еще в начале этого столетия под именем карбонариев. Считается, что карбонарии пришли в Италию вместе с войсками Франциска I, а в прошлом столетии во Франции они носили имя «фендоров» (дровосеков). В Англии они образовали огромную корпорацию, которая называлась «форстеры», что является французским переводом слова «друиды», то есть «лесники» — forestiers. Они продержались все средневековье в лесах Морвана и Русильона, обращаясь друг к другу «брат Дюшене», что является еще одним переводом слова «друид». Между прочим, они сохранили и наименования двух больших подразделений ордена друидов — «бардаши» (bardaches) и «сароны» (sarons).

Первые, в свою очередь, подразделялись на следующие ступени:

1. Барды, что на греческом значит «увалень», и «профан»; они выполняли функции певчих. Барды слагали свои песни на простонародном диалекте; однако поскольку они их не записывали, то до нас ничего из этих песен не дошло.

2. Обаги, на фригийском «вкусный хлеб» (bon pain), откуда идет тевтонское «bake», «beek» (варить в печи); на греческом «обаг» — это «зевака» (bon badauol); им поручали заботиться о жертвоприношениях.

3. «Фаты», или «ваты», которых мы превратили в фей (fees); они занимались ремеслом предсказателей и колдунов.

Эти три ступени соответствовали жонглерам из средневековой корпорации менестрелей, и им друиды поручали грязную работу, например, казнь преступников или пленников, которая проходила в день летнего солнцестояния.

Эти подчиненные не посвящались в тайну ордена, открывавшуюся только после двадцатилетнего ученичества на самых высоких ступенях, которыми были:

1. «Семнотеи», на греческом— «те, кто видят, чему следует поклоняться».

2. «Сарониды», на греческом — «пустой дуб», или «те, кто видят, от чего следует очиститься».

3. «Самотеи», на греческом — «те, кто видят сверху».

Нам недостает сведений относительно атрибутов, приписываемых каждой из этих ступеней, однако у нас достаточно сведений о доктрине друидов, чьим учеником, как считается, был и сам Пифагор. В начале нашей эры это учение уже не было больше тайным, и оно во всей полноте излагается в шестой книге Вергилия. Известно, что именно Анхиз открывает Энею тайны иного мира и излагает ему учение о бессмертии индивидуального интеллекта. Это и есть учение о чистилище:

Такой была философская система, принятая как друидами, так и всеми современными тайными обществами, считающимися их наследниками, в частности, врегиллями, или гульярдами, которые использовали эту книгу Вергилия как Евангелие, и даже использовали ее для самого вульгарного колдовства. Известно, что именно Вергилий избирает своим проводником Данте, который сам был корифеем одного из таких обществ, одновременно и ученого, и поэтического, и политического.

Все эти общества разделяли идущую непосредственно от друидов веру в то, что души умерших пребывают в Англии, и они преодолевают море в ночь демонов, или на Рождество, чтобы вернуться в этот мир через рот тех людей, которые собираются на праздничный ужин, а затем вселиться в новорожденных детей.

Это точно соответствует учению о богине Карне, или богине утробы, которая управляет вселенским круговоротом жизни и смерти.

Главное святилище друидов располагалось на территории, где проживал народ, носивший имя этой богини — «карнуты», то есть жители земель Шартра, со столицей Дюрокас (Дро). Одной из их самых главных функций была сакральная геометрия, искусство составлять схему любого нового места расселения и давать ему название.

Эти новые поселения располагались внутри округов, или кантонов, которые почти всегда обозначались по названию источника или холма; с четырех сторон такого округа обычно располагались крепости, таким образом, чтобы вся область могла быть в безопасности. Библия предоставляет нам самое подробное описание поселений двенадцати племен, так что его можно принять за образец и для всех других.

Четыре важнейших пункта поселения карнутов заслуживают специального к ним обращения в силу того, что они символически отражают доктрину друидов и воспроизводят основные ступени их посвящения.

Это:

Мэнтено, на греческом — источник знания, который соответствует ступени барда.

Аутрикум, в наши дни — Шартр, на греческом — образ сожженной кошки (Αι-Σηρ-ειχων). Это слово содержит намек на кошек, которые сжигались внутри больших манекенов, изготовленных из ивовых прутьев и олицетворявших собой бога Тевтата. Это было регламентированное жертвоприношение, и к сжигаемым кошкам добавляли, если была необходимость, военных пленников и осужденных на смерть. Эти казни были в компетенции обагов, или второй ступени посвящения.

Новый замок в Томери. Томоурус — так на греческом называют предсказателя или колдуна. Это была третья ступень в ордене друидов, и получить посвящение в нее можно было только на склоне лет. Посвященные становились «фатами» или «фадами», откуда и происходит слово «фея».

Дюрокасс, в наши дни Дро. Это слово означает, на греческом, «служителя деревьев», «садовника», или «смерть»[7]. Действительно, посвящение завершалось смертью, и это происходило не только в момент естественной смерти, то есть в самом преклонном возрасте, но и тогда, когда посвященному открывались тайны саронидов, которые сами были бессмертными существами.

Все эти представления необходимо было хотя бы коротко изложить, прежде чем мы сможем непосредственно обратиться к изучению греко-галльских памятников Кот д'Ора.

IV

Кот д'Ор — это естественное плато, образовавшееся в юрский период, его высота не превышает 600 метров над уровнем моря. Оно тянется с юго-запада на северо-восток, и именно с этим обстоятельством связано его название — Кот д'Ор (Золотая, то есть солнечная, сторона). Маловероятно, что это имя произошло от богатых виноградников, которые заполняют собой склоны плоскогорья на юго-востоке; названию Кот д'Ор, или Хризолофос, предшествовали несколько других наименований. С самого начала это плато было избрано как самое удачное в стратегическом смысле место для защиты со стороны северо-запада посредством большого прямоугольника, образованного с севера Дибио (Дижон), с востока Долем, с юга Кабаллиниумом (Шалон) и с запада Бибракте (Ото).

Эдуи, так же, как и арверны, претендовали на то, чтобы вести свою родословную от фригийцев, что предполагало их родственные связи с римлянами. Цезарь, судя по всему, признавал это родство, так как после пленения Алезия и те и другие были освобождены, в то время как другие галльские пленники были проданы на аукционе. На самом деле названия всех четырех городов, которые я привел выше, были исключительно греческими. Название Дибио (Dibio) указывает на точку соединения двух жизненных сил. то есть на зимнее солнцестояние. Доль (Dole) означает хитрость, и, для большей ясности, этот город называли также Дидатиум, что можно понять как удвоенную хитрость (διδατος). Кабаллиниум (Caballinum) — это древнее греческое наименование фонтана Гиппокрена, или источника лошади, и, наконец, название Бибракте указывает на того, кто идет к пропасти (Βιβα ραχτε). Если наименования этих четырех главных городов являются греческими, то для обозначения своих округов и кантонов друиды использовали названия, взятые из находившегося в то время в употреблении вульгарного, то есть галло-латинского, языка, поскольку названия большей части населенных пунктов равнины, которая простирается у подножья Кот д'Ора, галльские. Следует сделать вывод, что друиды владели всем плато в целом, которое было покрыто лесами, в которых этот орден, о чем говорит само его имя, всегда сохранял монополию.

Известно, что их коллегия находилась на самом деле в месте, которое сейчас называется Мавилли (Mavilly), и это название можно прочитать как «нож» (Μαυλις), то есть «нож садовника». Это слово означает также придворного и соответствует лету. В алтаре музея Клюни есть изображение богини Мавлис, вооруженной ножом; известно также, что праздники в ее честь в день летнего солнцестояния сопровождались кровавой резней, массовыми убийствами, что опять возвращает нас к атрибутам обагов. Таким образом, коллегия, которая управляла этими жертвоприношениями, решила оставить за этим местом наименование Мавилли. Окончания на букву Y заменяли во всех местных названиях этой части Франции греческое окончание αχη, что значит «точка», или «пункт».

Другими угловыми точками этого поселения друидов были Монсо на юго-западе, утративший свое древнее имя; Лузиньи, фонтан расплаты, или смерти (λυδις), на северо-западе; и Бесси (Bessay), то есть «лесистое место» (point de Bais), или дитя Бахуса, на северо-востоке. Это самая высокая точка Кот д'Ора, которая достигает 594 метров, и через нее проходил так называемый римский путь, но еще до римского завоевания Галлии он облагался пошлиной, доходы с которой до времен Цезаря поступали в казну друидов Мавилли.

К югу от этого кантона друидов находится другой, очерченный селениями Мелвази с северо-востока, Сен-Ромен с юго-востока, Сантоссе с юго-запада, и Кюсси с северо-запада. Пространство между этими четырьмя селениями никогда не было обитаемым, а стороны этого пустого прямоугольника изначально служили средством для самых строгих и точных измерений, поскольку большие его стороны, с юга и с севера, составляют ровно 6 километров в длину, а малые, с востока и с запада, — ровно 3 километра. Его ориентация и пропорции совпадают с ориентацией и пропорциями храма в Иерусалиме (2 на 4); как будто человек лежит на спине, головой к востоку, ногами к западу, скрестив руки на груди. Место, размеренное с такой точностью, в соответствии со всеми священными канонами и, тем не менее, остававшееся пустынным, могло быть только местом паломничества, совершаемого в определенные времена года, строго следуя за движением солнца, подобно тому, как это практиковалось еще в начале этого столетия.

Вся северо-западная сторона, длиной в 3 километра, была еще задолго до римского завоевания занята кладбищем, которое считалось священным и до которого добраться, чтобы сделать захоронение, было очень непросто, так как на этой стороне Золотого Берега с самого юрского периода, вероятно, не выросло ни одного дерева; здесь никто никогда не жил, и даже в наши дни это место похоже на пустыню. Все селения, только что мной перечисленные, за исключением Сен-Ромен, состоят всего лишь из нескольких домов, да и их обитатели стремятся отсюда куда-нибудь уехать, недовольные суровым климатом и невысоким доходом, который можно извлечь из такой бедной земли. Даже там, где виноград растет круглый год, он приносит такие кислые плоды, какие редко где еще встречаются. Некогда командор Мальты устроил на таможенный пост на римском пути; однако и пост, и сам командор остались в прошлом, и теперь в этой деревне живут только шестидесятилетние старики, дожидающиеся своего часа, чтобы передать молодым великую тайну друидов. Хотя вряд ли найдутся молодые люди, у которых появится желание прийти им на смену, и вскоре плато вновь станет пустынным, как во времена обагов и саронидов. К сожалению, этот пример не единственный; здесь везде можно увидеть печальные результаты централизации, которая неизбежно приводит к упадку всего лучшего, что есть в провинции. Разумеется, нечего и думать о восстановлении Мальтийского ордена; но не менее важно отыскать и изучить средства, которые позволили бы примирить крестьянина с землей, привязать его к ней как при помощи договора, так и выгоды, иначе национальное благополучие лишится в конце концов своего фундамента, и не продержится долго.

Как видно из всего вышесказанного, если бы даже Кот д'Ор оказался одним из самых богатых регионов во всей Франции, он и в этом случае не стал бы приятным местом, так как климат здесь весьма суровый, а пейзаж однообразный. На просторных песчаных равнинах не встретишь ни одного дерева, за исключением ясеня, который вырастает на этих землях благодаря какому-то чуду; вместе с тем это плато со всех сторон возвышается над веселыми и богатыми растительностью долинами, а с юга открывается горная расселина, известная как впадина Менево и описанная Александром Дюма-старшим, одно из самых живописных и оригинальных мест центральной Франции, особенно тогда, когда растаявшие снега насыщают водопад высотой около сорока метров. Однако даже тогда, когда этого шумного зрелища, высоко ценимого англичанами и лавочниками, еще нет, остается еще один замечательный источник, название которого совпадает с названием долины (vallee de Minos — Menevault), а также глубокая расщелина, увитая диким виноградом, отважно поднимающимся по твердой породе более чем до 50 метров в высоту, по отвесным скалам, отполированным ледником, который здесь оставил знакомые геологам борозды. Друиды, которые могли оценить по достоинству живописный вид, имели достаточно ума, что не испортить никакими специальными постройками этот чудесный каприз природы; впрочем, к счастью для истинных ценителей прекрасного, он находится вдалеке от всех дорог и доступ к нему весьма затруднен. Напротив, на плато, бьет источник, именуемый «Серебряный ключ» (la source d'argent); ранее, как и все источники в этих краях, он был украшен греко-друидическим барельефом, изображавшим сидящего и улыбающегося старика, его волосы перевязаны веревкой, в руках — мешочек для игры в кости; αργει ιερος (бездельничающий священник) — греческий каламбур, который дает имя этому месту (αργρος). Его галльское название звучало как «аргентан». Слова oing, oigne, igne обозначали на гальском «источник».[8] Это одно из самых редких слов нашего древнего языка, унаследованное латинянами. Веревка в волосах этого забавного персонажа, kalos ker, как и то, что мешочек для костей он держит в правой руке, говорит о том, что фортуна улыбнулась ему. Если бы он был в левой руке, то это означало бы неудачу. Возможно, эта веревка на голове, kalos ker, имеет некоторое отношение к поверью о веревке в доме повешенного.

Недалеко от этого источника, на восточном склоне Кот д'Ора находится деревня Орш, которая является северо-западной точкой очень интересного кантона друидов, образованного Орш с северо-запада, Ози с северо-востока, Блани с юго-востока, и Рошепо с юго-запада. Так же, как и все вокруг, это место изобилует древними памятниками греков и друидов; на юге находится Шаньи, святилище, ранее бывшее настолько же знаменитым, насколько и живописным, святилище, состоящее из двух дольменов в форме буквы V, основание которой обращено к юго-востоку, что говорит о том, что оно было посвящено богу счастья и удачи, или Тевтату. В деревне Орш есть фонтан, который прежде был украшен тремя барельефами, расположенными точно так же, как и барельефы на алтаре парижских мореплавателей, то есть вокруг квадратного столба, юго-западная сторона которого была оставлена гладкой, что служило своеобразным олицетворением бога Лайоса. Этот маленький памятник был разрушен; однако барельефы еще украшают коллекции некоторых провинциальных музеев (…). На одном из них греческое название Орш записано очень странным образом; на нем изображен огромный человек, олицетворяющий Ози, поскольку это название имеет значение «места увеличения». Было бы хорошо, если бы какое-нибудь общество взялось бы за реставрацию всех этих остатков древнего культа фонтанов. Это обойдется не дороже, чем их транспортировка в музеи, которые никто не посещает и где они теряют всю свою ценность, поскольку будут находиться далеко от своего первоначального места. В то же время, если бы кто-нибудь восстановил эти памятники, то они обязательно привлекли бы внимание иностранцев и вдохнули бы жизнь в эти очаровательные уголки Франции, ныне совсем заброшенные.

К счастью, христиане спасли немалое количество таких фонтанов, введя божества друидов в бесчисленный пантеон своих святых. Одна из наиболее древних трансформаций произошла с Алеа, или богом случая, которого добрые люди Шани сделали святым Элоем. После всего этого мог ли бог счастья и удачи не стать золотых дел мастером?

V

Большой прямоугольник друидов, который сегодня чаще, чем все высокогорье в целом, называют Кот д'Ор, занимает самую южную часть этого плато и возвышается над богатыми виноградниками Мерсо и Помара. В самом центре его южной стороны находится знаменитый Овеньи, принадлежавший еще в прошлом веке ордену цистерцианцев, бывшему в значительной мере наследником лесного братства друидов. В прошлом в этом месте наказывали провинившихся монахов. Это был один из монастырей, укрепленных так, как это было принято в Средние века. расположение церкви, ориентированной с востока на запад, угадывается еще среди пруда, находящегося ныне на ее месте. Рядом возвышается голубятня с высоко поднятым флюгером, указывающим на то, что здесь располагался сеньорат, под управлением которого находилось все пространство древнего прямоугольника друидов, то есть 1000 гектаров лесов и пахотных земель. Его стены, сохранившиеся и сейчас, представляют собой безыскусное сооружение, самые древние фрагменты которого можно отнести к двенадцатому веку. Они примечательны только количеством башен, которые обеспечивали защиту жителей в те времена, когда нельзя было ни от кого ожидать помощи, поскольку ближайший населенный пункт располагался по меньшей мере в 3 километрах отсюда. Сохранилось также несколько монашеских обителей, кажется, пятнадцатого века, но с точки зрения архитектуры они настолько грубы, что даже не стоит на них останавливаться. Окружающий пейзаж весьма меланхоличен, несмотря на редкой красоты лес из дубов и великолепных ясеней; хотя монастырь и располагается на высоте 570 метров, так как находится в самом центре плато, отсюда открывается лишь вид на унылые равнины. Можно подумать, что перед тобой один из тех шотландских пейзажей, которые описаны Вальтером Скоттом.

(…) Как бы это не было маловероятно на первый взгляд, но Овеньи — греческое название, и построен он на месте храма Юпитера Опимуса, упоминаемого на алтаре парижских мореплавателей, посвященного Тиберию, то есть бога богатства, имя которого на языке галлов звучало как Ловис (вершина). Из-за этого храма Кот д'Ор раньше назывался Хризолопос. Он разделял на две равные половины поток пилигримов, отправлявшихся от фонтана Цезаря на север.[9] Следовательно, в этом месте мы должны обнаружить то, что можно было бы назвать харчевней. Здесь обнаружены остатки монастыря, планировка которого оказалась очень странной, поскольку представляла собой равносторонний треугольник, в то время как сам храм был круглым. Стены монастыря обнесены земляным валом, на котором растут вековые вязы. В их тени расположен фонтан с бассейном в форме полукруга, прямая стенка которого была позднее выложена вновь; верхняя часть барельефа с изображением бога Ловиса находится в обители и принадлежит к тому времени истории галлов, которое предшествовало эпохе романского искусства.

Лес по соседству, Салеж, сохранил греческое имя этого круглого храма, форма которого напоминала сито, alex, символ полноты, избытка.

Планировка Ксенодокейона, или богадельни, была треугольной (triope), и вершина этого треугольника указывала на тропик (trope) солнца, то есть на такое его положение, когда оно проходило самую высокую точку меридиана и начинало склоняться к западу. Название Овеньи (на греческом языке αυνη, αχη) означало время засухи, зноя; его можно сблизить с древним названием Шартра, Av-ther-eikon (сожженная кошка). У галлов был бог, сын Хиона, по имени Автоликос (Avtolicos, сожженный волк). Действительно, в день летнего солнцестояния сжигали диких животных (thera), и хотя это слово означало чаще всего кошку, в компании с ней оказывались самые разные животные, которых признавали вредными. Это мог быть как волк, так и любой другой хищник, а также пленник или преступник.

Граф Эриссо тщетно пытался отыскать следы стоянки друидов, которая должна была находиться напротив Овеньи и где паломники останавливались для отдыха перед тем, как в полночь отправиться в путь длиной в 18 километров, после которого им нужен был ужин и ночлег. Он не обнаружил никаких следов, однако это является для него причиной для более тщательных поисков, поскольку известно, что именно невосстановленные стоянки дают археологам самый обильный урожай находок.

Вероятно, что Овеньи находился рядом с местом жертвоприношений, и, следовательно, казней, так как следующее поселение носит странное имя Сантоссе (на греческом Σανξωυδδει, то есть «злодей, сброшенный на камни»). Действительно, там есть крутой склон, расположенный так же, как скала Тарпиенна рядом с Капитолием в Риме, и, скорее всего, отсюда и сбрасывали преступников; более того, праздник покровителя этой местности, отмечаемый в конце лета, сохранился и в наши дни как праздник святого Этьена, забросанного камнями. Однако обычай забрасывать камнями у евреев был вовсе не таким, как его обычно представляют. Уголовное законодательство Талмуда дает описание этого обычая, из которого следует, что обвиняемого не забрасывали камнями, а сбрасывали с вершины скалы или с городских ворот. Камнями его забрасывали только из милосердия, для того, чтобы прекратить мучения преступника, если он не умер после падения. Граф Эриссо, с образцовой для любого исследователя проницательностью и расторопностью, посетил Сантоссе и обнаружил там два фонтана друидов, обращенные к обеим сторонам долины.

После Сантоссе располагается Корабёф, в центре западной стороны квадрата, а его греческое название Корра (Зои (голова быка) сохранилось и в современном французском языке. Это место в наши дни занято замком, принадлежащим маркизу Иври, потомку сеньоров этого края. У нас не было времени его посетить.

В северо-западном углу квадрата расположено селение, которое сейчас называют Кюсси, а прежде его имя было Куссациум, что на греческом значит «место Куссоса», или «Куссос исцелившийся». На самом деле, выше я уже говорил о Куссосе, или дольмене, олицетворявшем собой древнюю идею о смерти, исцеляющей от всех несчастий. В этом месте нет названия более распространенного, чем это. Оно три раза встречается в пределах Кот д'Ора, и все три раза на его западном склоне. Возле Бона есть Кюссини, и это не что иное, как вариант того же имени; еще есть Кюси, Шусси, Кюссак, Киссак, и везде, где встречается это название, оно обозначает северо-западную точку кантона друидов.

Кюсси, о котором у нас здесь идет речь, отличается своей знаменитой колонной, однако, независимо от этого великолепного образца изящного искусства галлов и греков, здесь есть еще и старый фонтан друидов, который заслуживает самого серьезного внимания археологов, несмотря на то, что ни разу ни один англичанин не удостоил его своим посещением. Действительно, этот фонтан похож на все остальные в этих краях и состоит из маленького свода, из которого бьет источник, выбрасывая воду в два каменных желоба, предназначенных для того, чтобы утолить жажду животных. Но если рассмотреть его с большим вниманием, то окажется, что желоба эти, при всей их простоте, обладают весьма изящной формой, которая свидетельствует об искусстве классической эпохи, а в глубине свода, в отличие от обычных фонтанов этой местности имеющего форму раковины, есть маленькая ниша, приблизительно 30 сантиметров высоты. Теперь эта ниша пуста, однако ранее в ней находилась статуэтка мадонны, обломки которой я обнаружил среди хлама на одном из окон деревенской церкви. Насколько я помню, она была сделана из известняка и могла быть датирована пятнадцатым веком. Однако она сменила собой другую статуэтку, более древнюю, изготовленную из черешневого дерева в честь богини Марки или Марики, имя которой означало «валик прачки». Древнее название острова Родос было Марсиа, а Марика, которую этруски и галлы называли Маркой, была женой короля Фаунуса и матерью Пикуса и богини Канеис, или Канасе, певицы, которая изображена на колонне Кюсси. Ее называли также Биссия или Бутис, поскольку она жила в водных глубинах, а под именем Баос она была известна как божество самых древних галльских племен — немедов. Ее имя обнаруживается также во многих языках, везде указывая на основание, на исходный принцип существования любой вещи; оно же перешло к названию водяной змеи, или bysse в геральдике, а также к названию северо-западного ветра, или «Бис».

В качестве богини подземных пространств и богини очищения она была покровительницей саркофагов и гробниц; в масонских обществах ее имя сохранилось в названии печати (bysse marque), или же в названии лестниц, ведущих в подземные помещения (basse marche), которые можно видеть во многих церквях, в частности в церкви Сен-Жермен де Пре в виде змеи, или bysse, кусающей себя за хвост. У масонов она была объектом особого почитания среди учеников, которые сохранили доставшееся им от друидов имя бардов (bardaches). Ее же можно узнать в Святой Марте, покровительнице Тараскона, поскольку это слово, буквально означающее очищение желудка, есть точный перевод слова Сиракузы, и напоминает об очистительных функциях богини Марики, или Биссии Марки, великой прачки Ада. Она была чревом земли, вечной матерью и вечной девственницей, тем местом, откуда появляется и куда возвращается любое человеческое существо.

Поэтому следы поклонения этой богине можно найти в любом египетском саркофаге, закрывающем покойника со всех сторон, а также в современном ритуале погребения, наиболее ясную интерпретацию которого можно найти у платоников: «О, гробница! О, божественная мать! О, могущественная сила! О, великая богиня! Приблизься к правдивый Осирис, пусть он войдет в твою грудь; дай ему силы пройти двери нижнего неба, дай ему жизнь, которая была у него прежде, верни ему его дыхание, входящему и выходящему в твое великое царство мертвых.[10] Он видит тебя, он живет в тебе, он входит в тебя; благодаря тебе он не умрет никогда» (Египетский папирус из Лувра).

Эту богиню египтяне называли Нут; она является единственным божеством всего древнего и современного масонства, божеством без формы и без пола, которая рожает без оплодотворения; мать-девственница, к которой египтяне обращались со следующей молитвой: «О, богиня вечной молодости, мать девственности, красота бездны, сын которой (солнце) благоденствует за горой (горизонтом), спасая великое божество от всякого зла».

Продолжение текста содержит указания на ее атрибуты, символизируемые различными животными. Ее неисчерпаемое плодородие выражено при помощи следующего образа: огромная свинья в обители солнца. Ее чистоту символизирует целый ряд изображений: священная овца в жилище Осириса, ведомая желаниями своей утробы, а на месте ее сердца находится рисунок священного грифа, то есть она рожает без оплодотворения, как грифы, которые, по представлению египтян, не имели самцов.

Галлы на своем языке называли это божество кош (coche), то есть поросенком, или самкой кабана (laie), свиньей, а в современные романы она пришла под именем Изольды, дамы де Кюсси, которую заставили съесть сердце своего возлюбленного, рыцаря Сенора (Signaures — Agni mis en pieces — разбитое сердце); она же была святым Ковчегом в храме Соломона, и этот Ковчег сам был не чем иным, как гробницей, находившейся в храме, который сам, в свою очередь, был построен по пропорциям гробницы. Все алтари христианских церквей также представляют собой саркофаги, и все средневековые масонские братства поклонялись гробницам, среди которых самой известной была гробница Соломона; есть, однако, еще гробница Вергилия, гробница Пьера Бруильяра, Пьера Абеляра и т. д. Ориентация Иерусалимского храма, святилище которого было обращено на Запад, говорит о том, что Ковчег был олицетворением Иеговы, и что евреи, которых нередко обвиняли в материализме, обожествляли, как и все остальные народы, смерть, мать вечной жизни.

Такой была догма, которую олицетворяла, во всей ее изначальной наивности, маленькая Бис Марк, статуэтка из черешневого дерева, простоявшая в нише фонтана Кюсси так много веков, что любой умный кюре должен был бы ее восстановить, если бы глупость его прихожан ему не помешала.

VI

В сотне метров к северу от этого маленького безыскусного памятника, отмечавшего собой границу кантона Овеньи, можно увидеть еще один, гораздо более впечатляющий. Это просто кладбище, но кладбище длиной в 2 километра и шириной в 1, ограниченное со всех сторон проселочными дорогами. К северо-востоку от этого огромного квадрата погребений находится унылого вида селение Эшарнан, название которого на старо-французском языке означает кладбище. Это кладбище, вероятно, принадлежало семинарию друидов в Мавили, и поскольку многие обыкновенные люди желали спать вечным сном рядом с этими святыми, то их должны были привозить сюда со всех сторон провинции эдуев, что объясняет одновременно и размеры этого кладбища, и его древность. Раскопки, сделанные в этих местах, обогатили коллекцию музея Святого Жермена несколькими длинными железными мечами галлов, с лезвием с правой стороны. Таким образом, эти мечи были заточены так, чтобы бить снизу вверх, и после такого удара вряд ли кто был в состоянии выжить. Обратим также внимание, что мертвых галлы хоронили в саркофагах, а не сжигали, что указывает на их родство с этрусками и беотийцами, которые также не допускали кремацию. Один увлекавшийся археологией кюре обратил внимание графа Эриссо на другой и гораздо более странный способ погребения, характерный, вероятнее всего, для совсем другого народа, более древнего, чем фригийцы и кельты. Покойника хоронили не в лежачем положении, а сидящим, и, следовательно, без саркофага. Не встречается ли этот же способ погребения у скандинавов, поклонявшихся Тору, или Тарану, и не были ли они предками кельтов? Как бы то ни было, плато Кот д'Ор является настоящим кладом для археологов и его еще ожидают серьезные и методичные исследования, как и находящуюся рядом колонну Кюсси, возле которой должны быть обнаружены самые богатые гробницы.

Кроме археолога Пазюмо, которому принадлежит единственное исследование этого уникального памятника, никто, начиная с XVII столетия, еще не прикасался к нему. Он находится на совсем небольшом расстоянии от древнего римского пути, который шел из Ото в Безансон через Крузиниум, и этот путь, проходивший к северу от Эшарнана и пересекавший деревню Монсо, образует собой северную границу кладбища Кюсси, окруженного, как раньше, так и сейчас, со всех сторон дорогами. Пазюмо сообщает, что к востоку от колонны видны в большом количестве остатки древних толстых стен, которые разрушены так сильно, как только можно себе представить. Но, возможно, он принял за эти стены развалины башен из сухого камня, которые бургундцы строили для наблюдений за своими полями, поскольку ни граф Эриссо, ни я не видели там ничего другого, хотя, конечно же, это еще не доказательство.

Ко времени Пазюмо, то есть к 1767 году, у колонны уже не было ни капители, ни антаблемента. В 1620 году она была разобрана сеньором Кюсси, который, словно в отместку будущим археологам, не пожелал даже установить ее название. В 1700 году Морель де Коше и Экатиньи, жившие неподалеку, приехали сюда и сделали раскопки возле ее основания, с южной стороны. Эти раскопки закончились неудачей; необходимо было копать с северо-востока. Тем не менее на трех или четырех футах глубины они нашли несколько медальонов и маленьких статуэток, похожих на те, о которых писал граф Эриссо. Эти статуэтки были отправлены в Париж одному старьевщику, и неизвестно, что с ними произошло потом.

В 1719 году господин Парисо де Кружи, генеральный адвокат парламента Дижона, по приказу регента посетил Кюсси и произвел здесь значительные раскопки. (…) Самыми важными из всех находок оказались найденные к востоку от колонны кости трех человеческих тел, лежавших головой к ее фундаменту, а также шесть медальонов с изображениями Святого Антония на каждом. Кости были нетронутыми, каждая лежала на своем месте. Они лежали не глубже полутора футов, откуда следует, что колонна уже стояла в момент захоронения, и что она, по меньшей мере, уже была во времена Святого Антония, а следовательно, не могла быть поставлена позже середины десятого века нашей эры.

Это почти все, что может пригодиться из воспоминаний Пазюмо, и его последователи добавили к ним только свои фантазии, которые здесь бесполезно обсуждать, поскольку колонна Кюсси остается совершенно непостижимой для всех тех, кто не знает ни греческого искусства, ни греческого языка. Монфокон воспроизводит очень неточный чертеж этой колонны, сделанный де Мотере, добавив к нему одно наблюдение, насколько ценное, настолько же и истинное; дело в том, что она является частью целой системы галльских памятников восьмиугольной формы. (…)

В 1822 году колонна Кюсси был реконструирована, и, хотя реконструкция была выполнена очень тщательно и даже изящно, она исказила полностью ее первоначальный вид и превратила в вульгарную галло-римскую коринфскую колонну, тогда как прежде она имела форму пальмы. К счастью, ее старая капитель осталась в Овеньи, где она использовалась как бордюр колодца, и, положенная на бок, она хотя и была изуродована, но все же все ее части сохранились.

(…) Самая оригинальная черта памятника заключается в том, что каждая из восьми граней колонны представляет собой неглубокую нишу, расположенную под прямым углом к одной из четырех сторон света. Эта деталь встречается лишь в готической архитектуре двенадцатого века, и в ней, как ни в чем другом, запечатлен дух времени. Она доказывает, что колонна принадлежит к эпохе, предшествовавшей римскому искусству, которое никогда не допускало подобных вольностей. Такая форма колонны может быть условно передана как совмещение букв V и U, что имеет совершенно особое значение: U следует читать как gur (вогнутый), а V — как gon (выпуклый), что в сумме на греческом дает gorgon, слово, выражающее идею dibio (двух жизней) и образующее древнее название города Дижон. Эти две силы встречались друг с другом в день зимнего солнцестояния, а олицетворением этой встречи служила Горгона. Объяснение всему этому можно найти в отрывке из Вергилия, который выше я цитировал и который на самом деле заимствован поэтом из греческой мистики. Там сказано, что, когда души в достаточной мере очищены, они направляются пить воду Леты, или забвения, чтобы затем возвратиться ad convexa, то есть к жизни, что на греческом языке передается словом gon; во время же очищения они живут в concava, что греки называли gur (γυριος, пропасть).

Я оставлю пока без внимания изображения восьми фигур, которые представляют собой восемь олицетворений Горгоны, или розы ветров. (…)

Капитель колонны имеет квадратную форму и украшена по углам пальмами, листья которых развернуты; между пальмами можно видеть три маски, из которых сразу же бросается в глаза юный гелиотроп, обращенный лицом к северо-востоку и олицетворяющий Аполлона с лирой, или Езуса-певца. Его лицо обращено к селению Мелуази (meloisake), к месту Езуса-певца. С юго-восточной стороны можно увидеть бородатую маску Акмея, или Огмия, служившего олицетворением силы. Следующая сторона оставлена гладкой, что является изображением солнца, заходящего над пропастью, название которой — san tosse (сброшенный на камни вор). Юго-западная сторона украшена маской с рогами быка, который оставил свое имя селению Корабёф (Coraboeuf — ΓARVOS).

Но это не единственная особенность капители. Есть также впадина в форме жерла пушки, еще раз напоминающая о богине Кюсси, а в северном углу капители находится желоб, сооруженный так, что когда он заполняется дождевыми водами, то они стекают через эту воронку. Есть все основания предположить, что колонна внутри пустая, так как кирпичи ее кладки связаны с внешней стороны скобами, которые выглядели бы очень несуразно, если бы не были покрыты бронзовыми аппликациями, уже давно украденными.[11] Традиция сообщает, что эта колонна служила маяком, но вряд ли она могла освещать римский путь, который проходил в километре отсюда. Обязанность зажигать ночью светильники принадлежала третьей мойре, парке галлов: Люцинии, богине воскрешения; вторая — Атропос, богине тропика, или зимнего солнцестояния, она изображалась тремя масками (triopes). И, наконец, местная богиня, Кюсси, которая олицетворяла северо-запад, или смерть, источник новой жизни. На самой колонне она изображена с кувшином в руке, из которого она выливает все содержимое; ее же персонифицирует и воронка на вершине колонны, в которую попадала дождевая вода. (…) Идея водного потока естественным образом связана с функциями богини Кюсси, или Сиракузы, которая была богиней очищения желудка, и я буду сильно удивлен, если археологи, копая землю в окрестностях колонны Кюсси, не обнаружат теплый источник, вода в котором имела бы свойства слабительного. Друиды намного раньше римлян научились использовать теплые источники, и паломничество у них совмещало как религиозные, так и гигиенические цели. (…)

Некоторые фантазеры хотели превратить этот памятник в триумфальный трофей, воздвигнутый Цезарем в честь победы над гельветами, которую он одержал неподалеку отсюда. Однако война, предпринятая Цезарем для того, чтобы разрушить храм галлов и завладеть деньгами, которые принесли бы ему власть над Римом, была настолько подлой и бесславной, что ему хватило совести, чтобы не ставить никакого памятника в свою честь. (…)

Следует сразу же сказать, что изучение восьми богинь колонны Кюсси свидетельствует о том, что она не только не могла быть поставлена позже Святого Антония, но что ее даже следует отнести к временам, предшествовавшим появлению в Афинах восьмиугольного храма Ветров, который выполнял функции солнечных часов, сооруженных физиком Андроником, то есть по меньшей мере к первому веку до нашей эры, поскольку этот храм уже упоминается Витрувием, жившим во времена Августа.

VII

Восьмиугольная башня Андроника, которую мне посчастливилось видеть в Афинах, является одним из наиболее хорошо сохранившихся памятников эпохи эллинизма. Хотя он к нашему времени уже утратил то украшение, которое более всего привлекало к нему внимание древних, а именно бронзового тритона с жезлом в лапах, указывавшим в ту сторону, откуда дул ветер. Название же ветра было написано с соответствующей стороны башни. Такое сооружение мы сегодня называем флюгером. Подобное украшение, кажется, отсутствовало на колонне Кюсси, однако не может быть никаких сомнений, что его восемь богинь соответствуют именам восьми ветров, написанных на восьми сторонах башни Андроника. Поэтому здесь также несложно определить то или иное направление ветра.

Север, Борей

Ему соответствует на колонне изображение собаки, KVON. Это бог Гион галлов, которые называли зиму gion, от греческого kione (снег). Рядом с собакой стоит богиня Галантис, или Люциния, имя которой совпадает с древним названием Галлии; она нагая, если не считать сапог и кошачьей шкуры на голове.

Такой головной убор называли кинеей, то есть шляпой с мехом, которая служила символом удачи и счастья, в противоположность шлему (KORUS), который носила Бибракте, богиня юга, и который был символом неудачи. Галантис часто называли также ликанос, отсюда — ее имя Ликнё (сладкоежка), которое эквивалентно имени Борея (прожорливый); действительно, она символизирует желание жить и олицетворяет собой душу в Елисейских полях, земном раю. Кинея — это Женевьева из галльских легенд.

Ее имя Галантис означает «молочный цветок», или «белый цветок»; ее руки и ноги скрещены, что указывает на колдовство, которым Люциния занималась, когда препятствовала родам Алкмены и когда вызывала сильный ветер.

В животном мире особую связь с Галантис имели горностай или белая кошка, а в растительном — боярышник. Всю композицию в целом можно перевести таким образом: для Гиона сладкоежка Галантис шьет пальто и шапку из снега. Замечательное пальто из студеного ветра и дождя превратилось для наших современников в греческое kinea Aidous, в меховую шапку Плутона.

Северо-Восток, Кайкиас

(…) На колонне Кайкиас заменен Атисом или Езусом, имя которого имеет то же значение, что и Кайкиас. Совсем рядом с ним, с левой стороны, находится изображение колонны (кион). В руках он держит блюдо, выставив вперед большой палец (антикир). В то же время одной рукой он придерживает орла (грифа), который лапами упирается в блюдо. Хотя я взял на себя обязательство не задерживаться долго на этих композициях, чтобы не утомлять читателя, здесь я позволяю себе сделать исключение в силу особого значения, которым обладает эта фигура. Антикир, или большой палец, был великим богом Галатов, и его имя досталось селу Ангора (Антикира); он олицетворяет собой Новый Год, который начинается с того, что виновник празднества убивает своего брата — старый год, и скрывает следы этого преступления в земле, то есть в груди своей матери Кионе, иными словами, в снегу; он привязан к колонне и охраняется богиней Грифе (грифоном); он обольщает ее нежным голосом, она отвязывает его, и он убегает за горизонт, приняв обличье белого ягненка, который затем превращается в быка (Гаргантюа), символизирующего длинные дни и короткие ночи.(…)

Эта композиция в коллекции керамики музея Кампаньи встречается более чем часто, однако помпезная форма всех этих изделий говорит о том, что они не такие древние.

Мы видим Атиса, который предлагает питье грифону, ступившему одной ногой на блюдо. Это — александрийская эпоха, а значит, мы можем датировать колонну Кюсси самое позднее началом второго века до нашей эры. Обман Атиса или Езуса оставил свой след в названии селения Доль, а его слава певца — в названиях сел Мелуази и Малоса (места певца Езуса). Вся надписи, которые имеют отношение к этому божеству, сводятся к значению слова «мелос», которое можно переводить как «яблоко», «песня», «руно», а также вообще все самое лучшее. Большой палец является богом всего самого лучшего, убийцей бога всего наихудшего.

Восток, Апелиот

Это имя на греческом означает «сухой», то есть без грязи; на колонне оно заменено изображением Акмия, которого галлы называли Огмий. Буквальное значение этого слова— «неутомимый»; оно означало также ложе наковальни (akmeios). Огмий изображается здесь как обнаженный Геракл, с набедренной повязкой (uphemkros) и с посохом через плечо (rabdin omos). (…)

Юго-восток. Эурус

На колонне этому направлению ветра соответствует изображение Атиса с павлином (Taos Athis), которого галлы называли Тевтатом (Teutates), то есть выросшим Атисом, или благоденствием. Его одежда олицетворяет природу в момент ее расцвета, откуда его имя — Амфио, которое галлы произносили как Амбио; в кантоне арвернов, где преобладали галльские, а не греческие наименования, его называли несколько скромнее — feuilhat (густолистый).

Правой рукой он держит своего павлина за гребень, что значит, что он достиг вершины счастья и благополучия. Его левая рука лежит на древке копья (ake laios); имя этого божества соответствовало Ахиллу греков и имело значение начала падения. Это бог страны Изобилия, а для простых галлов — багряное солнце. В его честь устанавливали столбы изобилия, и победитель, сумевший дотянуться до кубка и снять его, чтобы тотчас же соскользнуть вниз, являлся его точным олицетворением. Амфио давали также имена Амбионес и Амбиорикс.

Юг, Липе

Это Ловис галлов, но чаще всего его изображение заменяется пустой гладкой поверхностью (lepisc или lopis). Его называли также alops, лиса, в противоположность собаке, kyon. Имя Липе происходит от leipo (оставлять, покидать). Ловис олицетворяет убывающую удачу, представленную на колонне Кюсси богиней в шлеме, с развернутым вполоборота лицом (anclite), полуобнаженной и несущей на конце посоха сову вместо плода (bi bar-acte). Это галло-греческий герб города Бибракте, в наши дни Ото, где особенно почитали Афину Скирас Бибаракте (Афина, которой выпал жребий прыгнуть в пропасть). Скирос означает осколок твердого камня, или кремневый топор, а также игральные кости, которые сначала были просто осколками камня кубической формы. Афина Скирос была тождественна нимфе Сагарис, или топору, матери и жене Атиса, от имени которого произошло французское hoste, рукоятка топора.

Сторона Атиса, или сторона рукоятки, была доброй стороной, поскольку на другой стороне находилась смерть. Богине Афине Скирос все годы с большой помпезностью отдавали почести в деревне Скирон, бросая в море белые игральные кости на память о разбойнике Скироне, которого сбросил со скал воду Тезей. Этот праздник отмечался в месяц скирофорион, который соответствует нашему июню, или летнему солнцестоянию. Скирона представляли как преступника или иностранца (sace), которого кормили и лелеяли в течении 6 месяцев, чтобы затем связать и засунуть его в мешок, в котором тот должен был унести с собой все грехи жителей села. Имя деревни Сантосе (вор, сброшенный в пропасть) напоминает о двуногом «козле отпущения», которого еще приносили в жертву во времена Петрония.

Вдобавок ко всей этой символике богиня Бибракте носит настоящий фартук франк-масона (mitra-scytine), который в современных традициях остается символом послушания, почему — не вполне понятно; здесь же он указывает на то, что это божество было матерью темноты или смерти. (…)

Юго-Восток, Нотус

В Афинах этот ветер был влажным, откуда его имя — notos, да и во Франции он такой же влажный; однако на колонне он представлен пленником, изображение которого дает повод для самых необычных фантазий. В частности, именно из-за этой композиции памятник мог превратиться в свидетельство победы Цезаря над гельветами.

Вся эта фантасмагория рассеивается перед первой обнаруженной греческой фразой, потому что на греческом пленник — это хирон (chiron), и в то же самое время это имя наставника Ахилла и Геркулеса. Последний ранил хирона в бедро отравленной стрелой, и его страдания были столь велики, что он попросил снисхождения у богов смерти и был помещен в созвездии Стрельца. Слово chiron означает «самый худший», в противоположность яблокам Езуса и золотому руну, которые на греческом обозначаются одним и тем же словом (melos), имеющими значение «самый лучший». В рыцарских романах он представлен такими персонажами, как Жирон и Герин Пуйе, или Герин Мескин, изображаемыми всегда в последние годы их жизни; однако для них это не только возраст утраты сил, но и возраст мудрости и опыта. Поэтому Хирон становится наставником всех героев. Он соответствует, таким образом, в инициатической иерархии друидов ступени фада или вата, то есть пророка. На колонне Кюсси у него вместо правой ноги — осколок камня. Осколок по-гречески произносится как skiron и представляет собой осколок кремня, бывшего наконечником той стрелы, которой Геракл пронзил его колено. (…)

Запад, Зефир

Если в Афинах зефир приятен и в октябре, то в Галлии он доставляет гораздо меньше удовольствия, и добрый бог греков заменен на колонне фигурой голого существа, с дубиной в правой руке, с рогами быка на голове. Имя быка — CARVOS — можно перевести как «грязный», и это слово как нельзя лучше характеризует отвратительную осень в нашей прекрасной Франции. (…)

Северо-Запад, Скирон

Необходимо отметить, что на башне Андроника этот персонаж, изображенный стариком, держит в руках кувшин, из которого он, как и богиня Кюсси, выливает все содержимое. К счастью, это одно из лучше всего сохранившихся изображений этого памятника, за исключением лица, которое почти полностью стерто временем. Здесь мы видим молодую женщину, похожую на тех андрогинов, которые у греков служили для изображения богов, олицетворяющих две жизненные силы (dibio), связанные вместе в такой степени, что их уже невозможно разъединить. Это напоминает круговое движение в механике, предполагающее существование неподвижной точки. Таким образом, существует лишь едва ощутимое различие между Кюсси и Аполлоном, Мельподосом, ее мужем и ее сыном. У них одна и та же прическа — букли, падающие на щеки (korra mallos), что означает наилучший жребий; оба обнажают свой живот, являющийся в то же самое время их гербом. Богиня Кюсси нагая до бедер; в левой руке она держит опорожненную урну (khuse-laios-kerangos), что значит, что несчастья закончились; ее правая рука придерживает ткань, пока еще скрывающую (aisios ker-uphe) тот факт, что будущий жребий будет счастливым.

Пояс, облегающий ее бедра, не менее странный, чем пояс богини Бибракте. Это пояс из шерсти, и его конец спадает ей на ноги (mitra melpodos), что следует интерпретировать как «мать певца» (mitra melpodon). Этот певец является в одно и то же время и ее сыном и ее супругом, и это и есть певец Езус, имя которого сохранилось в названии селения Мелуази. Все эти знаки, вместе взятые, дают таинственную фразу, которую можно прочесть так же ясно, как и египетские иероглифы: Кюсси — это самый лучший жребий. Она положит конец несчастьям. Она — вестник удачи и счастья, но об этом еще никто не знает. Она — мать певца.

Как видим, это изящный греческий перевод длинной египетской тирады о божестве гробницы, которую я приводил выше. Но та же самая формула не менее ясно читается и в маленькой статуэтке, вырезанной грубым ножом из дерева черешни, в Биссе Марке, которая, став христианкой, так долго обитала в нише деревенского фонтана, и к которой обращали свои молитвы наивные селяне: «Я кланяюсь тебе, милосердная Мария; Господь с тобой и благословен плод чрева твоего. Святая Мария, мать Божья, моли о нас, грешных, ныне и в час смерти нашей. Аминь».

Легко увидеть, насколько эта молитва похожа на заклинание египетского саркофага. Нут и Марика были прямыми предками Девы Марии, и статуэтке из черешневого дерева с фонтана Кюсси не пришлось даже менять имя.

Колонна Кюсси должна была быть предшественницей более поздней башни Андроника, тогда как восьмиугольный Монтморильон, описанный Монфоконом, следует датировать четвертым веком нашей эры, то есть тем временем, когда Галлия уже начинала забывать греческий язык и постепенно заменяла его в аллегорических композициях вульгарным просторечием, или собственно галльским языком. Поэтому из двух украшающих двери этого собора статуй, одетой и обнаженной, на руках той, которая в одежде, можно увидеть перчатки (gunts). Это богиня Гандолин, жена Мерлина, и она противостоит Гралон, богине смерти. Вот образец французского той эпохи:

Pauper, Coxa quae trahit Garlanda

Debet menare veuter Byssae Marcae in purpuram.

Бедняк, которого Кокса (Кюсси) забирает в страну мертвых (guere lande — Garlanda), в утробе bysse Marca должен приобрести пурпур (то есть, славу и богатство).

Теперь же позвольте мне распрощаться с читателем, который добровольно рискнул следовать за мной столь неизведанными дорогами, несмотря на то, что они далеко не всегда были прямыми. Позвольте мне также выразить надежду, что это прощание не будет вечным. Я намерен еще найти время для изучения памятников нашей прекрасной Франции.

Ничто не изучено так хорошо, как биография Рабле, и поэтому здесь мы ограничимся лишь напоминанием о тех подробностях, как достоверных, так и всего лишь предполагаемых, которые способны пролить хоть какой-то свет на его загадочные книги. Известно, что он родился в Шиноне в 1483 году, то есть в один год с Рафаэлем и Мартином Лютером. Его отцом был Тома Рабле, сеньор Девеньера, где находятся одни из лучших виноградников стране. Говорят, что он был владельцем кабачка, однако доказано, что он стремился освоить профессию аптекаря, которая в то время требовала достаточно обширных познаний и считалась горожанами чуть ли не магическим искусством. Он был, кроме того, очень богатым человеком, поскольку собственность сеньората Девеньер оценивалась по меньшей мере в двадцать тысяч экю, то есть в половину миллиона франков наших дней. В семьях богатых горожан существовал обычай, согласно которому один из младших сыновей должен был вступить в какой-либо религиозный орден. Этот обычай распространялся, таким образом, и на Франсуа Рабле. Монастыри были в то время единственными учреждениями, дававшими публичное образование; он не только нашел здесь самое достойное общество, но и приобрел знания, которыми пользовался всю свою жизнь. Позже он оставил монастырь для изучения медицины, которой он начал интересоваться в аптеке своего отца; но он никогда не разрывал отношений с Церковью, и не было ничего более характерного для его времени, чем такое возвращение в мир. Принадлежность к духовенству рассматривалась в те дни как одна из профессий, наряду с другими, и церковь была очень терпима к существовавшим обычаям и нравам. Монах не лишался уважения, если вдруг становилось известно о его незаконнорожденном ребенке, тогда как если бы такое случилось в наши дни, то его исключили бы из магистратуры. У Рабле был сын, от которого он не отказывался и который носил имя Теодор. Он умер в тот же год, что и родился. Его друзья отправили ему соболезнования в стихах на латыни. О матери ребенка ничего не известно: возможно, она была гризеткой из Монпелье. Этот факт доказывает, что мэтр Алькофрибас отдавал дань обычным человеческим слабостям, хотя женщина и занимала в его жизни места не больше, чем в книгах. Нигде он не восстает против церковного целибата, нигде не обнаруживает своих личных симпатий к институту брака; рассуждения Панурга по этому поводу никогда не были свойственны ему самому, и ничего подобного он не произносил публично. Это был смелый мыслитель, однако далеко не революционер. В этом отношении его можно сравнить разве только с Гете.

Рабле приехал в Лион в 1532 году, чтобы опубликовать свой первый труд «Книга о Гиппократе и Галене», и именно с этой даты начинается его литературная жизнь. С ноября 1532 по февраль 1534 он работал врачом в госпитале в Лионе; но круг его интересов был слишком широк для того, чтобы ограничиться этой почетной профессией.

В середине XVI века Лион играл такую же роль, как и Бордо во времена господства английских королей в XIV веке, или, позднее, Эдинбург в XVIII веке, то есть был местным центром интеллектуальной жизни страны, соперничавшим со столицей. Великий немецкий печатник Грифе переехал сюда вместе со своей типографией. Это в его мастерских была напечатана книга «Commentaria linguae latinae» Доле, и множество других, отличающихся изяществом. Вокруг него группировалась плеяда ученых и литераторов, образовавших «Общество ангелов». Не стоит и говорить, что слово «ангел» нельзя интерпретировать здесь в значении «серафим», которое принято во всех современных языках. Слово «aggelos» означает в действительности вестника, приносящего новости; название «Общества ангелов» Грифе имело примерно тот же самый смысл, что и название любого агентства новостей в наши дни. Сегодня его назвали бы почтовым агентством. Только в те времена, когда Пантагрюэль так легко мог прижать литераторов к стенке, следовало составлять свои корреспонденции по совершенно особенным правилам, которые назывались тогда Языком Птиц. Тогда новости не распространялись еще так быстро, как в наши дни, и провинция узнавала, что произошло при дворе короля, только на следующий год, если вообще узнавала. Одна газета, или то, что ее заменяло, освещала все события года. Так много времени требовалось и для того, чтобы ее составить, и для того, чтобы ее расшифровать. Именно в виде газеты Рабле выпустил в свет своего знаменитого «Пантагрюэля, короля дипсодов, показанного в его доподлинном виде, со всеми его ужасающими деяниями и подвигами», опираясь на поддержку и защиту королевы Наваррской, которую можно узнать в книге под псевдонимом мэтра Жана Люнеля, псевдонимом, обозначавшим адепта Квинты, тогда как под псевдоним Алькофрибаса Назье скрывается человек, придерживающийся более ортодоксальной точки зрения.

Сам Грифе изображается под псевдонимом Панурга, а сюжетом для памфлета стала попытка Франциска Первого развестись с Элеонорой Австрийской, сестрой Карла Пятого, императора Священной Римской империи, попытка, которая ни к чему не привела.

Это литературное общество включал в свои ряды Этьена Доле и Бонавентуру Десперьера. Первый в возрасте двадцати лет подверг нападкам тулузское духовенство из-за сожжения Катурции. С того времени его преследовали несчастья, так как духовенство не простило ему этого никогда. Оно терпеливо дожидалось в течении семнадцати лет возможности передать его в руки суровой светской власти, в конце концов он был заключен в тюрьму, подвергнут пыткам и сожжен. Единственной милостью, которую ему оказали перед казнью, было разрешение обратиться с молитвой к Деве Марии. Бедный страдалец охотно воспользовался этой возможностью, тем более, что культ Мадонны был, в сущности, маской, под которой скрывался квиетизм лунопоклонников. В 1532 ему было только двадцать три года, то есть на двадцать семь лет меньше, чем автору «Пантагрюэля»; однако оба они были тогда корректорами в типографии Грифе.

Литераторы XVI века отличались высокомерным презрением к нормам общепринятой религии. В их глазах христианство сводилось лишь к дисциплине католицизма. Они были далеки от того, чтобы быть атеистами, однако доктрины Квинты пропитывали насквозь их мировоззрение и вынуждали рассматривать догму личного бессмертия с совсем иной, чем христианская, точки зрения. Их религиозные теории соответствовали учению, излагаемому Вергилием в VI книге «Энеиды», а также Цицероном в первой книге «Тускуланских бесед».

«Это для них, в одно и то же время, надежда, утешение, и воспитание. Они, мудрецы, не желали смешиваться со стадом простонародья. Они были намерены оставаться наверху, чтобы на безмятежных высотах освободиться от земных тревог. Оттуда они следили за достижениями человечества и пытались проникнуть все глубже и глубже в божественный порядок мироздания. Люди науки, среди которых оказался Рабле, изучали природу и обожали того, кто сотворил этот огромный и удивительный Космос. Мудрецам, среди которых жил Доле, было приятно думать, что их предназначение состоит в том, чтобы оставаться невидимыми в чистых областях небесного эфира, чтобы исследовать оттуда пути человеческие и сохранить свои наблюдения для представителей более высокоразвитой цивилизации» (Уолтер Безант. «Рабле»).

В этом идеале легко узнать учение александрийских философов об Эонах, из века в век преподаваемое в обществах лунопоклонников, связавших это учение с представлениями о земном счастье, необходимом для того, чтобы обрести загробное блаженство. Эти представления Доле резюмировал в следующих стихах:

«Живой и зрячий, я желаю наслаждаться своей славой; слава мертвого остается только в том, что им написано, или сделано». Другими словами, в царство воспоминаний, если это возможно, следует взять с собой только приятное.

Его друг Бонавентура Десперьер был секретарем королевы Наваррской, и служил посредником в ее отношениях с Рабле. Он не был ученым такого же высокого уровня, как его два знаменитых друга. Но он был очень хорошим рассказчиком, и его забавные истории радовали маленький беарнский двор. За свой религиозный радикализм, превосходивший радикализм лютеранских течений, которые его блестящая покровительница ввела в Телемской обители, он был уволен и вскоре опубликовал свою книгу «Cymbalum mundi», в которой насмехался в равной степени и над протестантизмом, и над католицизмом. Эта книга вышла в свет в 1537 году под псевдонимом Томас Клавье и была сразу же запрещена, а ее автор, оставленный всеми своими друзьями, умирающий от голода, бросился на шпагу.

В таком окружении знаменитых бунтарей и для этого окружения Рабле и издал свою «Повесть о преужасной жизни великого Гаргантюа», которая имела огромный успех. Этот успех побудил одного плагиатора опубликовать ее продолжение. Тогда подлинный автор изменил свои планы и издал Пантагрюэля, где серьезное было скрыто под маской смешного, а затем переделал первую книгу таким образом, чтобы она гармонично сочеталась со второй. Эта книга — единственная, которая, как мы видим, подписана двойным псевдонимом Алькофрибаса Назье и Жана Люнеля; это указывает на две совершенно различные руки. Жан Люнель должен был быть маской королевы Наваррской или ее секретаря Бонавентуры Десперьера; напротив, не было ничего более близкого католицизму, чем светлая солнечная маска Алькофрибаса Назье.

Выражение AL.COFR.IBAS в классическом древнееврейском означает «Бог, прощающий грешников», а слово Назье (NASIER) буквально означает «посвященный», а конкретнее — «назареянин», или «христианин». Здесь нет места для возможных двусмысленностей. Рабле не перестал быть монахом, служившим Богу, прощающему грешников, и он объявляет об этом во всеуслышание. Так же, как и Аристофан, он принадлежал к партии консерваторов и развлекался, скрывая под маской смешного всю свою ортодоксальность правоверного католика. Такая манера сообщать ортодоксальным убеждениям забавную форму существовала задолго до него, и пережила его недолго.

В «Истории карикатуры» Шамфлери, на страницах 71 и 207, можно натолкнуться на весьма непочтительный перевод во французском ребусе двух еврейских слов, AL COFR, Бог-искупитель. Все эти неизбежные уточнения естественным образом подводят нас к объяснению нескольких событий, полезных для понимания смысла книги, несмотря на то, что их подлинность может быть поставлена под сомнение.

В 1536 году, то есть после публикации первых двух книг Пантагрюэля, Рабле отправился в Рим и получил от папы Павла III разрешение перейти из ордена францисканцев в орден бенидиктинцев, который в большей степени удовлетворял такого ученого, как он. Его памфлеты произвели невероятный шум, однако Церковь не нашла в них ничего оскорбительного.

В 1537 в Париже он присутствовал на пиру, данном в честь Доле, который избежал обвинения в убийстве. Среди гостей находились Гильом Буде, католик; Беро, протестант и наставник трех братьев из Шатильона; Одэ, будущий кардинал; Гаспар де Колиньи и Андре д'Андело; Данэ и Туассан, знаменитые знатоки классической древности; Сальмо, писавший на латыни поэт, Николя Бурбон, наставник Жаны д'Альбер; Вульте, Маро и, наконец, сам Рабле.

Это собрание дает представление о мере терпимости в среде ученых того времени. Именно Павла III имели ввиду на пародийных дебатах по поводу целования папского мула. Известно, каким был на этих дебатах ответ Рабле; этот ответ включал в себя объяснение девиза, который можно увидеть на колоннах собора Святого Петра. Голубь, роняющий из клюва оливковую ветвь, что на старо-французском языке произносилось как «colon bas eleverai». Это и есть главная идея первой книги Пантагрюэля, и мы вернемся к ней в нужное время и в нужном месте.

Папы того времени не опасались, что какие-либо непристойные выпады нанесут ущерб ортодоксии. Только папа Сикст V был совсем другим. Павлу III шутки Рабле пришлись по вкусу, так как он предоставил веселому жителю Турени все, что тот пожелал.

Рабле вернулся в Рим после отравления Дофина, с особым поручением самого Франциска Первого. Именно во время этого второго визита папа спросил его о том, какой милости он ожидает, и Рабле ответил: «Наш святой Отец, я француз из маленького городка по имени Шинон, который находится под властью охапки хвороста. Там уже сожгли много добрых людей, в том числе и моих родственников; если Ваше Святейшество отлучит меня от церкви, то меня никогда не сожгут».

Эту странную просьбу папа понял верно, поскольку она содержала в себе одно из слов тайного пароля католиков, намекающее на странный и смешной праздник, отмечавшийся ранее в Риме в конце Страстной недели. Она дает объяснение некоторым пассажам из первой книги Пантагрюэля, в частности, того, где рассказывается, как был повешен монах Жан Зубодробитель. Надеюсь, меня простят, если я немного задержусь на этом.

Вот что говорит Амати в своей книге «Пролегомены к римской библиографии», том I, 1880 года издания: «Рано утром в субботу, облаченные во все белое священники, восемнадцать дьяконов звонили в колокола, и весь народ отправлялся в приходскую церковь. Людей встречал капеллан, одетый в тунику, или рубашку, в венке из цветов корнулы, и держащий в руке финоболу. Это был музыкальный инструмент, представлявший собой согнутую бронзовую трубу с многочисленными колокольчиками. Во главе с капелланом и прислужниками священника вся процессия из простого люда и священнослужителей отправлялась затем в Латран и останавливалась только для того, чтобы подождать папу в сатро lateranense напротив дворца, возле фуллоники, то есть прачечных.

Папа, предупрежденный, что народ прибыл, спускался к месту, где должны были отмечаться laudes choromanie, а этим местом была, кажется, базилика самого Латрана. Тогда каждый архипресвитер со своими священниками и со своими верующими, образуя круг, начинали песнопения. Ego pieces loco deus, bonam horam, затем стихи на латыни и греческом.

Капеллан, которого называли ряженым, оказавшись в центре круга, исполнял танец под звуки финоболы, покачивая при этом головой, увенчанной корнулами; когда песнопения заканчивались, один из архипресвитеров возвращался верхом на муле, посланном ad hoc, то есть самой курией, однако ехал он задом наперед.

На голове осла один из камердинеров папы придерживал чашу для подаяний. Как только позади оставались три ряда скамей в храме, архиепископ откидывался назад и, вслед за своими священниками, забирал из чаши те монетки, которые там оказались. Сделав это, архипресвитеоры стремились возложить к ногам папы свои венки, а архиепископ Санта-Марии в Виолате преподносил корону и лисенка, который убегал, так как не был привязан. Папа давал ему один бизантии, архипресвитер Санта-Марии из Аквиро преподносил ему в свою очередь венок и петуха и получал взамен бизантии и кварту (кружку в четверть литра). Всем другим священникам дьяконы папы разносили бизантии и его благословение.

Когда эта раздача благословений заканчивалась, капеллан, одетый так же, как и раньше, и приходские священники брали с собой святую воду, маленькие хлебцы, или cialdoni (пышки), называемые «небале», ветки лавра и, танцуя и играя на финоболе, отправлялись благословлять дома прихода, опрыскивая их ветками лавра, смоченными в воде. Священник приветствовал хозяина дома, опрыскивал комнаты водой из кропильницы, бросал в огонь ветви лавра, раздавал детям пышки.

При этом капеллан распевал варварскую песню:

Согласно Амати, смысл этого стиха можно разгадать следующим образом: «Для всех болезней, которые ты унаследовал, я собрал лекарства полей». Такая интерпретация является более, чем неверной, поскольку эти два стиха читаются на превосходном финикийском, а переводятся они следующим образом: «Дар ручья, дар ручья, я унаследовал учения мертвых, на благо земледельцев я передаю по кругу».

Эта песнь финикийцев восходит к самой глубокой древности, к мистериям тебанов, которые открывались финикийцем Кадмусом. Множество надгробных и других эпиграфов доказывает, что в Италии, в Греции, в Марселе, на Кипре существовали целые братства, тайные общества, которые, ничем внешне не отличаясь от других подобных обществ, сохранили финикийский язык богослужения. Этим объясняется та странная смесь финикийского и этрусского, которая внутри самого Рима и породила христианство. Предание о боге, прощающем грешников, Алькофрибасе, и его мистической казни существовало у всех древних народов, но особенно часто оно встречается у армян и галлов. Именно оно служило обоснованием приношения «саков» (sace) в жертву. Первоначально, все дети, которые рождались со дня зимнего солнцестояния до дня весеннего равноденствия, приносились в жертву. Позже их стали осуждать на изгнание, и они основывали колонии, называемые «сакрани». Это слово соответствует еврейскому «назир», «назареянин». Саки тогда вербовались среди иностранцев, военных пленников и тех добровольцев, которые, устав от жизненных невзгод, желали провести несколько счастливых дней, прежде чем отказаться от жизни вовсе. Действительно, в течение всей зимы им предоставляли все, что они пожелают, и они имели право выбирать себе женщин из числа королевских наложниц. В день весеннего равноденствия их зашивали в мешок (sac) и либо вешали, либо сбрасывали со скалы. Этот обычай существовал в Марселе еще во времена Петрония. Евреи, более человечные, заменили человека козлом отпущения.

Память о саках сохранилась в наших народных фарсах. Под белой маской Пьерро, или английского клоуна, этому колонисту (colonus) или крестьянину (клоуну — clown на английском — «простак») было предназначено судьбой быть повешенным, чтобы искупить грехи всей общины. Он представлял Сатурн, или золотой век, и то время года, в которое мы сегодня проводим карнавалы, называвшиеся прежде сатурналиями. В этот период, совсем недолгий, рабам прислуживали их господа; затем, в день равноденствия, Пьерро вешали, и все возвращалось на круги своя.

Сатурн был богом справедливости и правды, то есть богом правой руки, богом права (Israel — бог правой руки, бог правосудия). Когда израильтян в Риме стало много, члены братства, придерживавшегося финикийского ритуала, среди которых, вероятно, встречались и потомки тех десяти племен, которые были в свое время рассеяны Навуходоносором, превратили сака в еврея, проданного Иудой, и так сложилась евангельская легенда, позднее получившая распространение и на Востоке.

Хоровые песнопения финикийцев раскрывают подлинное имя Христа, которое сначала звучало как Йар, то есть источник, который соответствовал знаку Водолея; этот знак представлял собой влажное начало, или жизненную силу (seve), откуда его имя — Марсий, или крепкая рука (main de la seve).

Когда эта роль доставалась женщине, то ее звали Андромедой (то есть, буквально, «излечивающей человека») или Дирцеей («почка»). Первая изображается на латинских памятниках подвешенной за руки на квадратной виселице; вторую привязывали к рогам быка. Она является главным персонажем в скульптурной группе Фарнезия.

Теперь посмотрим, почему архипресвитер Санта-Марии в Аквиро преподносил папе венок (chapel) и петуха (jars) взамен бизантия и кварты (monnaie quart). Все это вместе взятое дает нам словосочетание Chapelain germain quart, где есть и венок (chapel), и петух (gerjars), и кварта. Позже мы все это обнаружим у Рабле, когда речь пойдет о Постнике с острова Жалкого. Постник — это греческий монах (grec moin — germain), остров Жалкий (hiere) — королевский остров (hiere lie — Royal). Название «жермен» (germain) сохранилось, как мы полагаем, у масонов Великого Востока Франции, которые происходят от солнцепоклонников, а сам этот титул они записывают при помощи заглавной буквы G. Эти «жермены», разумеется, не были германцами, это слово произошло от латинского germinatus, germine. В широком смысле оно имеет значение «брат» (hermano на испанском), однако здесь является простым эквивалентом греческого слова «дирцея», набухшая почка. «Жермены» были слугами бога Жерминаля, олицетворявшего собой мужское начало, или Кварту. Архипресвитер Санта-Марии в Виалате с короной и сбежавшим (escourse) лисенком, за которого он получал монету, являлся капелланом, содравшим (ecorche) шкуру лисы с демона. Выражение «содрать шкуру с лисы» (ecorcher le renard), которое так часто встречается у Рабле, имеет значение «отвергать, отрекаться» (renier).

Теперь мы можем обратиться к архипресвитеру, который едет на осле задом наперед. Первые христиане, как и греки нашего времени, называли священников папами. Папа садится задом наперед на осла, у которого на голове деньги. Это можно записать следующим образом: папа (papas), деньги на голове (chef monnaie), садится задом наперед (git a recul), осел (ane), то есть paix, pesque ame noyee, jar trillion (мир, вылавливающий душу). Jar kilion — это святой Петр, который из рыбака, то есть ловца рыб, превратился в ловца душ, поэтому когда Рабле попросил папу об отлучении от церкви, он произнес пароль, служивший знаком для одной из самых высоких степеней ритуала солнцепоклонников — мир, спасающий души. Мы уже видели выше, что слово jar означает «ручей», a kilion — это «истощение». Праздник Пасхи, или весеннего равноденствия, исключительно солнечный праздник, знаменует собой конец сезона дождей, или смерть Адониса, убитого кабаном в апреле месяце. Этому моменту соответствует конец хорового пения, или, на старо-французском, carole, откуда и произошло название династии Каролингов.

Капеллан с цветами в волосах, скорее всего, с васильками (Chapelain avec bleuets), и священник, завершающий хоровое пение, со своей финоболой (carolant avec finobole), может читаться как Sepulcre ne carol finit bal (рожденный в гробнице король завершает танец). У крестьян был танец, который носил название carole, а само слово carol или carle, на самом деле означало крестьянина и являлось синонимом слова «клоун» и «колонист». Это и был Сатурн, великий шутник (grande gousier — Грангузье). На самом первом образце распятия он представлен головой осла и надписью «Александр тебя обожает». Считается, что это карикатура против христиан, однако более чем за 500 лет до этого голова осла (Ker Onos) очень часто служила иероглифом, изображавшим Сатурна, Кроноса (Chronos). Совершено верно, что известная карикатура, приводимая Тертуллианом, изображает именно христианина с головой осла; Иисус был не кем иным, как Сатурном, или Кроносом, и мы увидим, что он был им и для Рабле.

Остается теперь объяснить происхождение знаменитой четверти часа (quart d'heure), которая имеет вполне определенное историческое значение. С тех пор, как Рабле вступил в орден бенедиктинцев, кардинал Дю Белле доверил ему несколько дипломатических миссий, из которых наиболее важная состояла в том, чтобы расследовать, кто мог отравить Дофина. Это преступление было на руку Екатерине Медичи, которой не суждено было управлять Францией. Ее семья принадлежала к партии солнцепоклонников, и была семьей интриганов, не останавливавшихся ни перед каким злодеянием. Следовало предупредить об этом Франциска Первого. Рабле, отлученный, как и следовало ожидать, от церкви папой, вернулся в Лион, где обнаружил (или сделал вид, что обнаружил), что у него нет денег для того, чтобы безотлагательно встретиться с королем; он писал на пакетах с золой — «яд для короля, королевы» и т. д. О подобном ходе уже существовала договоренность между Рабле и королем, чтобы таким образом довести до сведения последнего определенные наблюдения. Смысл этого послания состоял в том, что именно партия Золы отравила Дофина. Зола (cendre), как и драконы (cendres, dracons), указывала на сторонников Квинты, которые в народных сказках были представлены таким прелестным персонажем, как Золушка (Cendrillon). Эта легенда относится к временам, предшествовавшим христианству. Золушка изображается на греческих вазах под именем Конис, которое имеет то же самое значение. Последователи Квинты, весьма искусные в алхимии, могли и изготовить яд, и применить его. Вся семья Людовика XIV погибла от их рук, и поскольку большинство кальвинистов, если не все, принадлежало к этой секте, то злопамятство, которое сохранил король-солнце, было главным мотивом, заставившим его отменить Нантский эдикт.

Нам ясно, что когда Рабле просил папу об отлучении, он тем самым признавал, что принадлежит семье и городу сектантов. Действительно название Шинон осталось от друидов или от финикийцев, что указывает на очень древние связи с культом Квинты. Карфагеняне называли этот город Кинон (Qinon). Кинон (от Kyn-aein) можно прочитать как «источник собаки» (chienne), подобно тому, как Авиньон (Ave-aein) можно перевести с греческого как «источник свиньи». На его медальонах можно обнаружить голову этого животного, иероглиф, обозначающий влажное начало, от которого французский язык позаимствовал слово «вода» (eau). Кинон и Авеон олицетворяли собой два противоположных начало, воду и жару.

Имя Рабле, так же, как и имена Бисмарк, Квин, Мермиллод, Койхаун и многие другие, заимствованы из иерархий лунного и солнечного культов. Корпорация сапожников (robellnneurs) представляла горожан, тогда как башмачники (esclopins) объединяли все лесные корпорации, для которых плотник, или каретник, оказывался естественным покровителем. Слово ребул (reboul) на арго означало «старый башмак» (reboui). Нам неизвестно происхождение этого слова, о котором можно сказать лишь то, что оно очень древнее. На картинке под номером CXIV из «Шутовских песен» Рабле, где он предстает в облике матери аббатисы (mere abbesse), или марабита (marrabais), бросается в глаза огромный ботинок, в котором можно увидеть специальный иероглиф для обозначения его имени. Это общество марабитов, которых Рабле так часто упоминает, процветало в Шиноне, но сам Рабле в нем никогда не состоял. Он принадлежал к партии фанфрелушей (fanfreluches, побрякушки), или сыновей Девы. Это достаточно прозрачный символ Христа, родившегося в гробнице, от вечной девственницы. Слово фанфрелуш имело еще одно, более точное значение, которое указывало на дровосеков из леса Лошэ (Loches). Слово «локос» переводится с греческого как «роженица», а город Лош расположен к востоку от Шинона. Оба города приналежали к одному округу друидов, в котором происходит действие «Гаргантюа и Пантагрюэля». В Лошэ царствовал Грангузье, в Шиноне — Пантагрюэль. Что касается Гаргантюа, то, согласно местным традициям, он правил и в Ниоре и в Люконе, и, кроме того, он был очень популярен в Турене, Анжу и Пуатье. Его именем названы два местечка в Нормандии и Оверни, а также гора Гарганус, возле Неаполя. Этруски называли Гаргантюа Карканом, на греческом — Горгон; у христиан он стал святым Георгием. Пантагрюэль, если он не просто вымышленный Рабле персонаж, должен вести свою родословную от марабитов Испании. А его тюрингское имя было Витдегрен. Грангузье позже заменили Гулливером, Гиньолем или Футасноном. Втроем они составили законченную космическую триаду. В их генеалогии Рабле добавляет одну триаду за другой, некоторые имена этого генеалогического древа нелегко объяснить, за исключением тех, которые составлены из слов еврейского языка. Так, например, имя Аклебак воспроизводит на еврейском языке символ андрогина Гаргантюа. AKL, ВС можно перевести как «пиры и слезы». На значении этих имен и основывается сюжет поэмы. Каждое из них способно коротко передать идею той или иной главы.

Здесь следует особо отметить использование при изложении пифагорейской триады, а не тетрады. Готические композиции состоят из четырех персонажей, каждый из которых, будь он комический персонаж или серьезный, соответствует одной из четырех сторон света и одной из четырех хорошо известных в народе масок — Пьерро, или клоуну, Полишинелю, или Карабасу, воину Жилю, всегда убегающему с поля битвы, и Арлекину, или, точнее, Эллеквину, колдуну. Все четверо восходят к самой глубокой древности и, за исключением Жиля, всегда одетого по последней моде, сохранили свои первоначальные костюмы. Когда они сменяют комические маски на серьезные, их называют Сатурн, Юпитер, Арес и Гермес.

Рабле оставил двух персонажей, Марса, олицетворявшего войну, и Сатурна, олицетворявшего победу и мир, объединяющихся в лице третьего, одновременно и воинственного и мирного, главная роль которого заключается в том, чтобы воздавать по справедливости двум оставшимся героям. Поэтому он носит греческое имя Гаргантик и карает представителей тех двух классов, которые Прудон на языке своей экономической теории назвал потребителями и производителями. Само собой разумеется, что Рабле обещает нам раскрыть в своей книге высочайшие секреты и леденящие душу тайны, касающиеся не только религии, но и политической и экономической жизни. Мы увидим, что он выполнил свое обещание.

Мирные классы были представлены символом голубки или голубя (Colomb), это слово писалось как colon, то есть поселенец, селянин, деревенский житель. Класс воинов носил имя фальконов, или ястребов (faucon). В популярных фарсах женская ипостась Пьерро — это Коломбина, да и сам он, одетый в платье с огромными рукавами, подражает движениям голубя, стремящегося взлететь. Костюм Арлекина такой же пестрый, как у хищной птицы; он все время точит свою саблю и грабит бедного селянина.

Католицизм, прямой наследник традиций Мария, всегда основывался на принципе мира и всегда ставил голубя выше ястреба, способствуя торжеству первого над вторым там, где это удавалось. Маззини не сомневался в том, что до XIV века папство выступало главным гарантом всех свобод, и поэтому считал, что его историю, чье написание диктуется либо стремлением угодить власть предержащим, либо невежественным материализмом, необходимо переписывать заново. В этом отношении никто не предоставит историкам будущего больше материалов, чем Рабле, переведенный на язык, понятный для всех; но это, без всякого сомнения, работа для нескольких поколений исследователей. В ожидании этого вот что нам пока удалось извлечь из этого совершенно нетронутого месторождения: «Возвращаясь к нашим баранам, я должен сказать, что по великой милости божией родословная Гаргантюа с древнейших времен дошла до нас в более полном виде, чем какая-либо еще, не считая родословной Мессии, но о ней я говорить не намерен, ибо это меня не касается, тем более, что этому противятся черти (то есть, я хотел сказать, клеветники и лицемеры). Сия родословная была найдена Жаном Одо (Jean Audeau) на его собственном лугу близ арки Голо (arceau Gualeau), под оливковым деревом (olive), протягивающим свои ветви в сторону Нарсе (tirant a Narsay), при следующих обстоятельствах. Землекопы, которым он велел выгрести ил из канав, обнаружили, что их заступы упираются в огромный бронзовый склеп (tombeau de bronze) длины невероятной, ибо конца его так и не нашли, — склеп уходил куда-то далеко за вьеннские шлюзы. В том самом месте, над которым был изображен (signe) кубок (goybelet), а вокруг кубка этрусскими (ethrusques) буквами написано: Hie bibitur, склеп решили вскрыть и обнаружили девять фляг (neuf flaccons) в таком порядке, в каком гасконцы расставляют кегли (quilles), а под средней флягой оказалась громадная, громоздкая, грязная, грузная, красивая, малюсенькая, заплесневелая книжица, пахнущая сильнее, но, увы, не слаще роз (gros, gras, grand, gris, joly, petit, moisy livret, pins mais поп mieux sentant que roses)».

Этот пассаж является одним из наиболее типичных образцов гримуара, чаще всего используемого Рабле. Слова, которые мы написали курсивом, представляют собой что-то вроде ячеек утопленной в воде сети, которую следует вытащить из этого текста с помощью рифмы и созвучий на букву L, обозначающих окончание стихотворной строфы. Для современников Рабле не составляло большого труда прочитать такого рода произведения, но теперь, спустя более чем три века все обстоит, к сожалению, уже не так просто. Однако если не упускать пойманную ниточку, то она сравнительно легко приведет нас к желаемому результату. Поскольку здесь мы видим важный для наших целей образец Языка Птиц, то приведем то, что получилось, слово в слово:

Это следует читать:

На современном языке: «Янус, двуликий бог королевства галлов, бог гробницы Турена, поклоняется только Сатурну, знаком которому служит голубь, пьющий из кубка (знак Водолея). Его закон: ненависть к ястребу. Чтобы голубь осмелился поднять свое знамя, волк должен охранять его стаю во время войны с Герином. Марсий считает Аполлона неважным музыкантом».

В этой молитве гробнице Турена, легко можно узнать и голубя с оливковой ветвью с базилики Святого Петра. Имя Герин, которое тождественно именам Жиронд, Геранд и т. д., означает «поворачивать» (tourner) и является французским эквивалентом имени Пантагрюэля (la fortune qui tourne — счастье отвернулось). Волк, охраняющий стадо, — это римская курия, сын волчицы Ромул; что касается Марсия, считающего Аполлона неважным музыкантом, то этому сюжету следует посвятить целую главу.

Марсий был божеством фригийского происхождения, как и Марпеза, его постоянное дополнение. Имя одного обозначало руку жизни (main vive), имя другой — рука смерти (main mort). Марсий был покровителем ремесленников, Марпезе поклонялись главным образом люди руки смерти, то есть те, кто не производит, а потребляет. Марсий имел ту же генеалогию, что и Сатурн; также он был потомком бога неба Урана, или Олимпа, который соответствовал созвездию Девы. Сам Марсий совпадал со знаком Водолея, или же кубка, это был кувшин на празднике хоровых песнопений в Риме, Аль Кофрибас, или бог, отпускающий грехи. Олицетворяя собой человеческую деятельность, он являлся изобретателем всех искусств и особенно музыки. Известно, что он бросил вызов Фебу и что победитель в игре на флейте содрал кожу с побежденного. Побежденным оказался Марсий. Он был зимним богом, его кровь текла под корой деревьев, и весеннее солнце нагревало его так, что он разрывал кору, чтобы дать распуститься почкам. В этом и заключается смысл мифа; и на латыни слово liber означает кору. На площадях всех свободных (libre) городов античности как эмблема свободы стояли статуи Аполлона, сдирающего кожу с Марсия. В Лувре есть одна такая скульптура, очень красивая, привезенная из Рима, где она украшала форум. Однако фигуры Аполлона в ней нет, осталось лишь золотое руно. Чтобы понять смысл такой подмены, следует вспомнить, что это золотое руно, было кожей самого Марсия, казнь которого соответствовала дню весеннего равноденствия и, следовательно, знаку Овна.

Греческое слово dero переводится не только глаголом «сдирать», в широком смысле оно имеет значение «обнаруживать», «открывать». «Золотое руно» звучало бы на греческом как «deras khyro melon», что можно понять и как «откровение золотого века», или Апокалипсис. Выражение, означавшее «казнь через повешение за руки» (ankali kremasmos), написанное в орфографии этрусков или киприотов, интерпретировалось как «песня, которая возвращает богатство». Подобно всем статуям той эпохи, статуя Марсия в Лувре представляет собой воззвание, которое следует переводить таким образом: рука, дающая свободу, рука, которая открывает будущий золотой век, пусть твоя песнь возродит дары земли! Это воззвание очень близко по смыслу переводу двух финикийских стихов, распеваемых во время вышеупомянутого праздника в Риме. Композиция с Марсием, как и первое распятие с головой осла, доказывает, что таинственный основатель христианства не был евреем и он не был распят на кресте в Иерусалиме. Обряды его веры были греческими или фригийскими, и, вероятно, распятым его только изображали. Марсий из Лувра датируется эпохой Мария, он похож на него внешне, и композиция с его изображением была установлена на форуме именно в честь Мария как освободителя плебса. Предки Мария, скорее всего, были галлами; в любом случае, именно в этой стране был широко распространен культ богини Мары, имя которой часто встречается в таких галльских именах, как Виромар, или Вирдомар (человек Мары). Когда ее имя употребляется без эпитетов, оно означает ручной труд или руки труженика. Отсюда евангельские — пассивная Марта и деятельная Мария, эти два галльских имени можно обнаружить в письменных источниках галлов задолго до начала христианской эры. В Сирии была прорицательница по имени Марта, которая везде сопровождала Мария и оказывала на него очень большое влияние.

Ее сын, память о котором осталась в народе и который погиб страшной смертью, был связан, как и его отец, с финикийцами из Карфагена. Цезарь и Август перестроили этот город, несмотря на проклятия Сената; они оба были из рода Мария.

Великие войны времен конца Республики привели к появлению в Риме рабов из всех стран, но особенно из Фригии и Карфагена. Большинство из них были хорошо образованы и поэтому сравнительно легко получали свободу.

Эти вольноотпущенники, часто весьма богатые, но лишенные гражданских прав, естественно, становились сторонниками Мария и, что не менее естественно, почитали своим богом бога свободы. Так и зародилась легенда, в которой преобладали мотивы фригийских мифов, правда, с сильно выраженной галльской окраской. Эта легенда могла появиться только в Риме, и лишь потом, вместе с распространением всеобщего рабства, она дошла до Палестины и Малой Азии. Поэтому автор Апокалипсиса не говорит о том, что его Господь умер в Иерусалиме, так как, вероятнее всего, эта версия легенды появилась не раньше времени императора Тита. Латинский крест в качестве эмблемы христианства появился еще позже. За исключением распятия с головой осла нам неизвестны кресты, которые можно было бы датировать более ранним временем, чем эпоха императора Константина, когда Рим был уже давно признанным центром христианства. И откуда бы не появился этот символ, он отныне прочно связан именно с этим городом.

Иерусалиму, разрушенному Титом, потомки десяти колен, которые Иуда предал шестью столетиями ранее, приписали загадочным образом преступление, бывшее всего лишь роковым воспоминанием. Однако Иисус назареянин не заменил собой полностью фригийского Марсия, который навсегда остался покровителем менестрелей и главным олицетворением солнечного мифа. Его имя, всего лишь немного искаженное как Мерси или Мурсии, оставило свой след в истории современного масонства, где им обозначается 26-й градус шотландского ритуала. В символике принца Мерси уже нет ничего солнечного или христианского, хотя его украшение и напоминает восходящее солнце, а слово-пароль этого градуса — Gomel — является точным переводом французского gain, победа, и греческого souos, действующий. Это слово входит в состав имени жены доброго Грангузье. Имя Гаргамелла можно перевести как «трудящаяся странница». Это мать Гаргантюа, олицетворяющая собой вершину благополучия, тогда как Пантагрюэль, отвернувшаяся удача, оказывается ребенком Бадебека, что на старофранцузском означает «аристократическое безделие».

Марий, отец демократии, был первым, кто поднял голубя выше ястреба, поэтому о нем должна была остаться память в исторических преданиях наших прародителей. Один из их девизов был: Марий бодрствует; он писался всегда вместе с изображением головы крылатой Медузы, волосы которой переплетались со змеями. В «Целительных безделушках» фанфрелушей утверждается, что великим укротителем Цимбры был именно он. К сожалению, этот отрывок у Рабле является одним из самых сложных для истолкования. Слово «целительный» на греческом передается двумя словами: против и яд. Эти противоядия, конечно же, представляют собой опровержение доктрин Квинты, и составлены они для детей леса Лошэ. Они начинаются с серии топографических фигур, расположенных вертикально в следующем порядке:

Перевести это можно достаточно легко:

Malherbe (Mol-hir-abi) является словом пароля для 33 градуса шотландского ритуала, великого генерального инспектора. Это слово означает силу предшествующих традиций; в целом же загадку можно интерпретировать следующим образом: «Женщина заразила строгость древних традиций Франции ядовитой верой, отвергающей любой человеческий закон». Нет ли здесь намека на пятую книгу Пантагрюэля, которую именно женщина должна была добавить к четырем книгам Рабле?

Из всего оставшегося мы можем привести здесь еще следующие стихи:

Arc tarquois — самострел, арбалет, имеющий форму буквы М, пять прялок — это IIIII, дно трех котелков — ССС. Получившаяся цифра МIIIIIССС очень ясно указывает на 1800 год, который можно рассматривать как окончание революционной драмы во Франции, начавшейся в 1793 году. Остальное в этом стихотворении отличается гораздо большей темнотой, однако, распутывая шаг за шагом несчастья упоминаемого здесь короля, не отличавшегося при жизни большой любезностью, можно, как мы полагаем, с определенной вероятностью отважиться на следующую интерпретацию:

Итак, в 1800 году народ убьет короля и передаст власть волку (римскому духовенству). Таким является это пророчество, которое подтвердилось вплоть до мельчайших деталей. Остальные строфы говорят о том, что «Целительные безделушки» фанфрелушей представляли собой соглашение между фаонами из леса Лошэ (Faons foret Loches — фанфрелюши) и сеньорами Турена, то есть королями Франции. Слово «целительный» следует понимать здесь только как лекарство, но и как дар, или даже дар здоровья, который получивший его обязан вернуть; это и есть двусторонний договор между королями и властелинами леса. Что касается упоминания о кошке, которое встречается в этом пророчестве, то объяснение дает Парадин в книге о героических эмблемах. На знаменах королей франков, бургундцев и готов было изображение кошки, которая служила олицетворением богини Фрейи, от которой короли вели свое происхождение, давшей им греческое имя тера, или фера, означавшее «непобедимый дикарь». Многие люди имели право повесить, убить или прогнать ту кошку, которая отказывалась выполнять свои обязанности по договору с братьями леса. Такое наказание предусматривалось всеми тайными уставами, всеми договорами, заключенными между лесными братьями и королями Европы, независимо от того, какого ритуала придерживались и те, и другие — солнечного или лунного. Карл II и Людовик XVI были осуждены по законам, которые они сами и приняли, а публичный процесс был всего лишь симуляцией. Знаменитая речь Робеспьера ясно показывает, что король был осужден совсем иным судом. Однако все же не следует упускать из виду и возможность того, что эта пророческая дата, 1800 год, являясь предметом общей веры, сильно повлияла и на воображение судей короля.

Разумеется, Рабле обладал таким умом, которым может гордиться любой смертный, однако он еще и обогатил его при помощи одного замечательного метода, применявшегося всеми художниками и писателями, включая Гете; он заимствовал имена своих персонажей из какого-то неизвестного вульгарного наречия, и на основе этих имен строил истории. Мы сами использовали такой способ, чтобы создать здесь несколько, и они, хотя и не обладают никакими особыми достоинствами, по своей странности и необычности нисколько не уступают любым другим.

Можно подумать, что такой несравненный искатель квинтэссенции, как Рабле, создавая своих героев и придумывая для них имена, просто отдавался полету своей фантазии; однако каждое из его слов взвешено и продумано очень скрупулезно. Что касается ткани, на которой появляется его фантастическая вышивка, то в первых двух книгах Пантагрюэля он использует строгую географическую канву, используя план древней Турени.

Когда наши предки создавали где-либо новое поселение, они начинали с того, что отмеряли квадрат, настолько строгий и настолько точно сориентированный по сторонам света, насколько это было возможно. Каждый угол этого квадрата должен был быть крепостью; каждая сторона подразделялась на три части, и каждая часть получала имя одного из 12 знаков Зодиака на тайном языке новых поселенцев; Затем каждая из этих двенадцати частей разыгрывалась по жребию, и колония делилась на 12 племен, которые теперь называли себя так же, как называлась доставшаяся им часть стороны квадрата.

Так появились Тюроны, имя которых, как и имена остальных племен друидов, выдает их фригийское происхождение. Тироны, на латыни трионы (trions), означали быков, и в особенности семь быков Гериона, указывавших на север (septem triones). Это также название хорошо укрепленного города, то есть города башен (tours). На востоке находилась крепость Лошэ (Loches — accouchee — роженица); на юге — крепость Шателероль (Chatellerault — Chatel du roi haut — замок высокого короля); гигант Гаргантюа, или солнце в зените; на западе — крепость Шинон, на греческом Кинон, то есть движение, волнение, изменение, смута, революция. Это область Пикрохола (черный юмор, желчь) и Пантагрюэля (отвернувшееся счастье). Таковы географические рамки поэмы Рабле.

Она начинается необычными родами, и в этот час появляется Гаргантюа, дитя карнавала. Грангузье, его отец, был в свое время большим шутником и мог выпить вина столько, сколько помещалось у него в глотке; он женился на Гаргамелле, дочери короля Парпайя (Parpaillos). На старофранцузском это слово означает бабочка (papillot), однако происходит оно от слова «пурпур», «пурпурный» (pourpie). Это был цвет Приапа, представленного быком из города башен. Рабле, между прочим, не позволяет читателю игнорировать то, что он находится во владениях мужского начала, на пиру, bien уvre — bon hyver (крепкая зима, то есть опять же север).

Рабле приводит фантастическую этимологию имени Гаргантюа, и сам прекрасно отдает себе в этом отчет; подлинная этимология была ему известна, так как, описывая украшение, которое Гаргантюа носил на своей шапке, кокарду, он говорит, что это был портрет человека с двумя головами, повернутыми друг к другу, с четырьмя руками, четырьмя ногами и двумя задницами, ибо, как говорит Платон в «Пире», такова человеческая природа в ее изначальной мистической сущности. Вокруг этой фигуры было написано ионическими буквами: АГАПН OY ZHTEI ТА EAYTHΣ, «Любовь не ищет своей выгоды».

За этой формулой следует слышать «Grimoire, on ecrit chose elle meme», то есть «на Языке Птиц любая вещь раскрывает свою природу». И в самом деле, то что он описал — это андрогин Платона, принцип двух солнцестояний, того, что есть в природе самого живого и самого мертвого.

Таково значение как имени древней Горгоны, так и имени Гаргантюа, что подтверждается и его цветами — белым и голубым. Это были цвета знамени местных жителей в эпоху каролингов, как в этом можно убедиться, заглянув в книгу Дюканжа, в статью «Босеан». Это был их клич и одновременно имя их герольда. Этот бейль, или королевская власть, назывался монжуа, их знамя также называлось бейль и было цвета Приапа, то есть красного, поскольку каролинги олицетворяли исключительно мужское начало. Возможно, что меровинги представляли противоположное женское начало, поскольку они считали себя потомками богини Фрейи, белой Кошки.

Босеан — это был пароль жителей леса; он представлял собой топор с топорищем; железо было голубым, а рукоятка — белой, откуда и появились эти два цвета. Босеан из Бурбоны пришел в Баварию, а оттуда возвратился в Грецию. Первоначально слово босеан означало не топор, надетый на рукоятку, а быка и кинжал (boukainos), и было одним из имен фригийского бога Митры. Boucan может, на самом деле обозначать трубу или герольда. Гаргантюа, или Митра, был богом зимнего солнцестояния, трубой, или герольдом, возвещавшим момент рассвета; отсюда рожки на рождественской елке в старой Франции, а также рог, в который в Италии трубят перед Мадонной в праздник зимнего солнцестояния, который масоны называют также праздником зимнего Святого Иоанна, а Рабле назвал плачущим Жаном; это зимний Гаргантюа, Гаргантюа же летний — это смеющийся Жан, пароль розенкрейцеров; Жан плачущий и Жан смеющийся представляют собой два лица андрогина, или Януса, двуликого бога древних галлов. Он царствовал одновременно в двух углах кантона Тюронов, в крепостях Тур и Шателероль; достаточно только бросить взгляд на карту этого кантона, чтобы убедиться, что, добавляя к этим двум находящимся на одной линии городам сначала Лошэ, а затем Шинон, мы не только получим прямоугольный крест Януса, но и найдем объяснение ужасной тайне Троицы.

Цвета и одежды Гаргантюа предоставляют Рабле возможность сделать один весьма жесткий, но в то же время и весьма любопытный выпад против книги «Геральдика цветов», появившейся в свет под псевдонимом Сицилии. Эта книга, очень интересная, чтобы ни говорили об авторстве Постника с острова Жалкого, принадлежит Леже Ришару, скульптору из Лотарингии, жившему с 1500 по 1570 год, который подписал ее тремя заглавными буквами L.I.G. в акростихе заглавия, где находится еще изображение лучника (archer).

Эту главу надо внимательно прочитать и поразмышлять над прочитанным тем, кто хочет знать, как изготавливали герб и гримуар, что было, в сущности, одно и то же. Словами и знаками Языка Птиц «разукрасили упряжь мулов и одежду слуг, разрисовали ими свои штаны, вышили их на перчатках, выткали на пологах, намалевали на гербах», на нем «сочиняли песни и, что хуже всего, запятнали и бросили тень на доброе имя некоторых целомудренных матрон».

В наши дни у Рабле читают в первую очередь различные отступления, которым ни он сам, ни его современники не придавали большого значения. Среди этих отступлений чаще всего цитируется то, где он критикует печально известную систему воспитания и образования, которая была принята в эпоху Ренессанса у богатых классов и которую сеньоры передали своим слугам в дворцах. Так же, как и греки, они отводили много времени гимнастике, в то время как современный университет не обращает никакого внимания на развитие тела.

Система воспитания, рекомендованная искусным медиком из Монпелье, имеет только один единственный недостаток — она очень дорогостоящая. Англичане сохранили ее в аристократических колледжах, и именно ей они обязаны тем мужским качествам, которые их отличают. Швейцарцы — первые, кто успешно ввели военную гимнастику в начальную школу, что приносит детям гораздо больше пользы, чем обычная игра в войну, даже и в специальных школьных отрядах.

Весь мир узнал в огромной кобыле, на которой Гаргантюа отправился в Париж, Айну Писселе, герцогиню Этамп. Способ, каким он отплатил парижанам за гостеприимство, является еще одним прозрачным намеком на ее имя. Дело здесь заключается в двойном значении слова petut, которое настолько резко и непристойно, что на французском языке это и не передать. Посвященные не слишком церемонились с Гаргантюа, мы увидим еще другие, не менее рискованные образцы использования Языка Птиц, которые бедняге Франиза пришлось стерпеть. Речь идет здесь о каком-то налоге на колокольни, сведения о котором, может быть, еще будут обнаружены и который должен был служить тому, чтобы удовлетворять прихоти веселой герцогини.

Первая книга хроник Пантагрюэля — такая точная и живая картина феодальной жизни, какую не удалось создать больше никому. Заканчивающая книгу война сеньоров имеет, главным образом, местный и провинциальный характер; такую войну нельзя было бы вести против иностранцев. Пикрохол, который исчезает в конце книги и никогда уже не появляется вновь, не может быть ни Карлом Пятым, ни Генрихом VIII; он не кто иной, как коннетабль Бурбон, наследственный глава фракции Квинты. Тот знаменитый белый цвет, украшавший корону графа Шамбора, не имел ничего общего с символикой королевской власти. При коронации властителя облачали в костюм красного или пурпурного цвета, который был цветом бейля. Белый цвет, или цвет луны, был цветом антипапской партии, гибеллинов, и если Генрих IV сохранил его после своего отречения, то только потому, что душой он остался с протестантами.

Именно в этой войне появляется персонаж, который играет самую главную роль во всем произведении Рабле и без которого оно было бы совсем другим. Это не Грангузье, миролюбивый и пользующийся любовью народа сеньор, не Гаргантюа, король-рыцарь, и не скептик Пантагрюэль. Все трое являются настолько гротескными персонажами, что теряют всякую связь с жизнью. Два подлинных героя книги, которые точно скопированы с натуры, — это Панург, студент, которых в те времена называли школярами, и брат Жан Зубодробитель, монах. Но следует признать, что монах, непоколебимый в своей вере, как скала, стоял на лестнице человеческих добродетелей гораздо выше продрогшего и трусливого школяра, неспособного выбрать между женитьбой и безбрачием, то есть между Квартой и Квинтой.

Как и все имена, используемые Рабле, имя Жана Зубодробителя (Entommeur) представляет собой нечто вполне определенное. На греческом оно означает «отряд». Есть у него и значение «война».

Брат Жан Зубодробитель в таком случае — это тот, кто обращается к военному отряду. Он делает это не потому, что чувствует себя беззащитным в вопросах догматики, они ему безразличны, лишь бы вино было прохладным, а женщины — сговорчивыми; но он никому не позволяет прикоснуться к церковному имуществу и ловко отбивается от неприятеля перекладиной от креста. Добрый брат Жан является образцом мужественности, и Рабле писал его портрет, глядя в венецианское зеркало; за исключением науки брат Жан — вылитый Рабле. Францисканец, ставший бенедектинцем, прощал себе многие прегрешения; он действительно обличал зло; но мы бы напрасно искали в его памфлетах нападки только на светские власти. Когда протестантизм, и в первую очередь анабаптисты, поставил перед собой демократические цели, это движение было безжалостно подавлено принцами и сеньорами; они не желали с кем-либо делиться дарами церкви и не заботились нисколько об улучшении участи бедняков, положение которых здесь было гораздо хуже, чем в католических странах. Заговор коннетабля Бурбона должен был скрыть попытку секуляризировать церковь во Франции, подобно тому, как это было сделано в Англии. Как и Диана Пуатье, наследница его политических и религиозных традиций, он никогда не бросался в объятия протестантам; однако известно, каким образом он взял Рим и как договорился с папой.

Хотя Рабле обладал редкой беспристрастностью как историк и хотя он был другом королевы Наваррской, чей либерализм весьма привлекал лютеран, он не испытывал особых симпатий к партии Бурбонов. И совсем не потому, что беспокоился прежде всего за свое положение, так как именно в это время он находился в немилости у властей. Если Рабле и остался в этот момент вместе с монашеством на стороне королевского двора, то лишь потому, что он был слишком хорошо посвящен во все тайны католицизма и был искренне убежден, что, несмотря на все бросающиеся в глаза прегрешения католической церкви, в ней сохранилось нечто гораздо более ценное, чем изменчивые политические доктрины, и поэтому католицизм все еще остается маяком для всего человечества.

Мы говорим о католицизме, потому что вне его христианство ничем не показало своего превосходства над иными религиозными направлениями, и если оно позволило победить себя Исламу на Востоке, так это было его большой ошибкой. Если бы католицизм вдруг пал, то и другие христианские течения, конечно же, не выжили бы; однако в то же самое время оставалась вероятность того, что вместе с католицизмом уцелело бы и само христианство.

Именно с Марием возникло движение сторонников идеи равенства, которая стала позднее любимым детищем христианства, и если сам Марий и не был автором этой идеи, то он был ее апостолом и был готов за нее проливать кровь, за что и удостоился чести быть увековеченным в облике Марсия на форуме. Христианство всегда оставалось бесплодным на Востоке, и даже император Константин был обращен в Галлии. Начиная с этого момента христианство становится величайшей религией мира, и если бы Рим принял в свое время решение об обязательном участии в богослужении всех граждан, чего требовал Синезий, епископ Кирен, то римская империя существовала бы и сегодня.

От самой низшей до самой высокой ступени католической иерархии должности не передаются по наследству, что является принципом всех современных демократий. Безбрачие священников не имеет никакого значения с точки зрения догматики, и доказать это можно хотя бы тем, что в христианстве восточного обряда, не разорвавшем свои связи с римской церковью, это правило не соблюдается; однако с политической точки зрения, целибат играл вплоть до наших дней главную роль в сохранении самого духа католицизма. Ни к чему другому мы так не требовательны, как к духовенству. Им позволялось иметь наложниц, и эта льгота нисколько не задевала их достоинства, поскольку даже те священники, которые не пользовались их услугами, все же выплачивали специальный налог.

Когда в феодальное право вводилась передача всех гражданских прав по наследству, католицизм оказался в большой опасности, поскольку священники стремились подражать герцогам, графам и виконтам. Если бы бракосочетание было разрешено священникам, то западная церковь превратилась бы в феодальную теократию с властью папы, передаваемой по наследству, что означало бы конец демократии. Монах Гильдебранд — это папа Григорий VII, который первым наступил ногой на голову ястреба и настоял на церковном безбрачии. Сегодня любое гражданское общество не позволяет передавать свои важнейшие посты по наследству, и поэтому нет весомых оснований сохранять институт церковного безбрачия; но во времена Рабле еще не пришла пора от него отказаться. Этот институт был весьма необходим для католической демократии. Без него дары церкви были бы недоступны народу, а ее имущество было бы конфисковано в пользу аристократии, как это и произошло в Германии и в Англии.

Поэтому Жан отстаивал безбрачие не менее упрямо, чем защищал собственность и права плебеев, чтобы сын раба мог надеяться получить свою долю. Если бы все решал сам народ, то было бы достаточно показать портрет воинственного папы Юлия II; но в этой церковной галерее находился и целый ряд портретов пап-принцев, написанных на очень плохом холсте. Церковь была намерена вернуться к своим плебейским традициям во времена папы Сикста V, который во всех отношениях был похож на брата Жана Зубодробителя, включая даже склонность к нецензурной брани.

Мы говорили, что в целом поэма Гаргантюа соответствовала по своей композиции четырем главным городам древнего кантона Тюрон; действие начинается в Лошэ, в стране роженицы, оно продолжается в Шателеролль, где на Грангузье, олицетворение мирного начала, напал Пикрохол, олицетворение начала военного. Последний персонаж терпит поражение в Шиноне. Гаргантюа разделил свои древние владения между лейтенантами Понократом, Эвдемоном, Тольмером, Итиболом, Акамасом, Хиронактом, Себастом, Александром и Софроном. Эти имена, тщательно подобранные, доказывают, что Рабле обладал полным знанием догм древнего масонства. Всего лейтенантов — десять. Чтобы получить 12 знаков Зодиака, следует добавить самого Гаргантюа, который олицетворяет в одно и то же время две перемены в направлении движения солнца, или два тропика — Рака и Козерога; но как король, наместник высшей власти на земле, он не может раздвоиться для выполнения столь трудной задачи, и поручает своему другу брату Жану Зубодробителю охрану тропика Козерога, а также основывает для него Телемское аббатство, куда принимают и мужчин, и женщин.

Не следует полагать, что идея создания обители для мужчин и для женщин была всего лишь плодом эротических фантазий веселого Постника с острова Жалкого. Нет, Телемское аббатство на самом деле существовало на территории кантона Турен и носило имя Фонтевро. Это было убежище аристократов, в которое хотя и допускались монахи и монашки, но во главе его стояла женщина, почти всегда принадлежавшая к королевской семье или, по меньшей мере, к высшему дворянству, потому что несколько королей и королев Франции были там похоронены.

Однако Телемское аббатство располагалось не в том месте, где было аббатство Фонтевро, так как автор сообщает, что к северу от него протекала река Луара, и, следовательно, оно могло находиться только возле города Тур. Поэтому, скорее всего, имелось в виду аббатство Мармутье, самое старое в Галлии. Оно носило имя победителя Цимбры, или, по меньшей мере, имя своей галльской покровительницы богини Мары и должно было находиться на месте древней школы друидов. К юго-западу от Мармутье можно обнаружить следы кладбища, где мужчины и женщины покоятся рядом друг с другом, ибо в Телеме, где были упразднены часы, время не имело никакого значения, нельзя не признать ту точку бытия, где время не имеет меры. Как и Виктор Гюго, Рабле был наследником пифагорейских доктрин наших предков и не признавал иного определения смерти.

Поэтому у него король оставил за собой царство жизни, а монах — смерти. Мы не будем останавливаться на особенностях Телемского аббатства, потому что оно более-менее точно воспроизводит черты знаменитого дворца Энтелехии, дворца Брунеля, садов Армиды и более древних — Цирцеи. В рыцарских романах посещение такого места было обязательным, и Рабле не мог его отменить. Счастье и свобода не принадлежат этому миру, их можно найти только в области Энтелехии, или Телем, то есть в царстве фантазии.

Но почему Телем и его шесть башен носят греческие названия, почему это аббатство было поручено воинственному монаху? Мы имеем здесь ввиду, что само слово «грек» было иероглифом войны (guerre), а также слова girer, переворачивать. Аббатство Телем было обителью монахов-греков, построенной для монаха-воина, потому что оно было посвящено закону переворота (girement loi). Имя аббатства Фонтевро имело то же самое значение (Fontevrault — font-vire-loi — перевернутый закон), это гробница Турена, и если римляне давали быку имя трио, то потому, что бык, на котором вспахивают землю, в конце борозды поворачивает обратно. Город Тур, таким образом, представлял в кантоне Тиронов знак Козерога. Здесь кончалось царство ленивой Марты, галльской богини смерти, и начиналось царство Мары, галльской богини деятельности, а также времени, которое начинают считать.

В пятую книгу «Гаргантюа и Пантагрюэля» Рабле вставил одну сцену из «Сна Полифила». «Посреди птичьего двора располагался великолепный фонтан из алебастра; наверху стояли три Грации с рогами изобилия, и вода лилась из их грудей, рта, ушей, глаз и других отверстий на теле». Статуи граций можно обнаружить на могиле Екатерины Медичи, где они служили иероглифом переворота (girement). В глазах древних они, между прочим, ничем не отличались от трех Парок, и среднюю из них, олицетворявшую смерть или перемену жребия, обычно изображали повернувшейся спиной, чтобы тем самым передать идею неизвестности, ожидающей человека после смерти. Что касается воды, которая льется из всех отверстий, то это фонтан, открывающий воду (font ouvre l'eau — fonte vreault). Бэкон, сэр Веруламский, носил имя и звание, заимствованные из учений Квинты, резюмирующих идею Телемского аббатства. Расшифровка композиции этого фонтана будет выглядеть так: жребий, переворачивающий монету, фонтан, изменяющий закон (угол, где изменяется жребий), источник закона изменений. В Телемском аббатстве было шесть углов и такое же количество башен, а в том углу, где совершались изменения, находилась башня Артис, которая дала свое имя королю Артуру, или Артосу. Его имя на греческом звучало как Артер, что означает «связывать свою судьбу с чьей либо», а также «туфелька Золушки», которая была хрустальной (verre), потому что означала изменение души (virement de l'ame — verulam), изменение, которое происходило в самом нижнем углу аббатства (bas coin — basscoin — то есть на птичьем дворе). Отсюда берет свое начало и рождественский башмак, часто встречающийся на греческих надгробиях. Такое надгробие и есть артер Телемского аббатства.

На фоне всей этой архаики Рабле дает описание аристократического двора королевы Наваррской, к которому не допускались ханжи, кляузники, ростовщики и зануды и который во всем своем величии был открыт для рыцарей, провозвестников Святого Евангелия, читавших его громко и быстро, а также знатных дам, которые занимали самое почетное место, то есть справа от башни Артис и слева от башни Мезембрины. Такова была германская традиция, которая допускала, что доброе, то есть солнечное, начало воплощено в женщине, и наоборот. Однако немцы не обладали монополией на подобного рода галантность по отношению к противоположному полу, которому мы обязаны своим появлением на свет, и алтарь двенадцати богинь галлов отличается признаками той же самой традиции.

Лютеранство Рабле не пережило его покровительницы, королевы Маргариты, у которой оно, как верно заметил бедный Десперьер, было поверхностным. Однако, кажется, что она пыталась примирить гугенотов со своим братом; в этом и заключалась цель загадки, заканчивающей первую книгу, загадки, которую брат Жан преподносит как интерпретацию пророчества главы LVIII; но само это пророчество не содержит ничего загадочного и является весьма прозрачным объяснением «Целительных безделушек» фанфрелушей и того, что произойдет в 1800 году. Пользуясь своим излюбленным методом, Рабле называет вполне определенную дату в одном месте, а связанные с этой датой факты и события — в другом, так, что они дополняют друг друга:

Мы надеемся, что читатель сможет посмотреть на это пророчество другими глазами. Хотя оно и связывается с началом XIX столетия, Рабле не заглядывал так далеко и предсказывал всего лишь распространение протестантизма, которое приведет к тому, что Франция в течении сорока лет будет залита кровью; королева Маргарита хотела этого избежать.

Католик Гаргантюа связал это пророчество с раскрытием и утверждением (упадком и восстановлением) божественной истины, и это совпадает с идеей самого Рабле: «Клянусь святым Годераном, я эту загадку совсем по-другому толкую! — воскликнул монах. — Это же слог пророка Мерлина! Вычитывайте в ней любые иносказания, предавайте ей самый глубокий смысл, выдумывайте сколько вашей душе угодно — и вы, и все прочие, а я вижу здесь только один смысл, то есть описание игры в мяч, впрочем, довольно туманное».

Король преследовал ложи друзей гугенотов (parpaillots). Кажется, что этимология этого слова восходит к выражению «друзья мягкой стороны ладони» (amis parpaillots — amis part pelotte), и они, как говорят, собирались вместе под предлогом игры в мяч; однако подлинный мистический смысл этого выражения следует читать как «Приап борется» (Priape lutte). Королева Наваррская была посредником для своего брата, который добивался у Кристофа из Рима (папы) оправдания Лютера; она добавила к его просьбе, что людей, чьим знаменем была Библия, не следует заставлять отрекаться от веры и что их имущество не должно быть конфисковано государством.

In cauda venenum. Для того, чтобы прийти к этому благородному выводу, Жан Зубодробитель, то есть сам Рабле, и устроил этот ослепительный фейерверк. Он хотел провести только одну единственную реформу в католицизме и освободить совесть верующего; для этой цели он и предоставил королеве Наваррской в распоряжение свое магическое перо.

По стилю и по искусству композиции его первая книга является одной из самых совершенных книг, которые когда-либо были написаны. Все характеры ее персонажей, как и в трех книгах о Пантагрюэле, отличаются чрезвычайным правдоподобием; он нигде не изменяет рецептам мэтра Орибуса, и тайнопись не преобладает в этой книги так, как в «Сне Полифила», что делает чтение последней просто невозможным. Если сравнить эту книгу, посвященную Кварте, с той, которая была добавлена в честь Квинты, то разница настолько бросается в глаза, что их нельзя приписывать одному и тому же автору. Впрочем, Рабле сам решил этот вопрос описанием своего Телемского аббатства, в сравнении с которым дворец Энтелехии выглядит всего лишь бледной копией, о которой не стоит и говорить.

Часто сравнивали друг с другом Рабле и Аристофана, имея ввиду как вольность в выражениях, так и величие и глубину мысли; однако условия, в которых творили эти два величайших гения, не имеют между собой никакого сходства.

Афины представляли собой демократию живую и прозрачную во всем, как ясный день; женщины, если не считать гетер, выполняли в этом обществе только роль кормилиц; никто из граждан не стоял на общественной лестнице выше или ниже других; отсюда следовало абсолютное отсутствие тайны в частной жизни. Поэтому намеки, которыми переполнены комедии Аристофана, никогда не обращены к кому-либо лично; они имеют отношение только к Элевсинским мистериям, настоящему национальному масонству, в которое не мог быть посвящен тот, кто не был гражданином Афин, и, таким образом, вся соль шуток Аристофана заключалась в описании изумления союзников афинян и рабов, которые присутствовали на этих мистериях, ничего в них не понимая. (…)

Совсем по-другому все складывалось у Рабле. Разумеется, и в его времена существовало такое же национальное масонство, как Элевсинские мистерии, столь же хорошо организованное, объединявшее в ее профессиональные корпорации, именовавшееся а мастерами, мэтрами. Все посвященные свободно общались друг с другом при помощи системы знаков, иероглифов, чей смысл никогда не открывался непосвященным, то есть профанам. Посвященные использовали этот тайный язык не только для того, чтобы переписываться с королями или критиковать их действия, но и для того, чтобы передавать друг другу новости королевского двора; отсюда пошло выражение «королевское искусство», которое означало искусство тайнописи и до сих пор сохранилось в современном масонстве, тогда как греки называли это искусство языком богов. Нельзя подобрать выражение, которое лучше охарактеризовало бы различия между двумя эпохами, чем это: Аристофан занимался тайнами богов, Рабле — тайнами королевской семьи.

Если сочинения кюре из Мюдона имели такой необычайный успех у его современников, то этот успех меньше всего был вызван теми восхитительными страницами, которые сегодня привлекают к себе наше внимание. Причиной этого успеха были те стороны его произведений, которые нам уже совершенно непонятны, но которые были легко доступны посвященному и рассказывали ему о тайнах двора Франциска I. Четыре книги Пантагрюэля, принадлежащие перу Рабле, представляют собой, таким образом, серию политических памфлетов, вот их краткое содержание.

Первый из этих памфлетов, считающийся сегодня второй книгой, был написан по инициативе королевы Наваррской, сестры Франциска I, против королевы Элеоноры Австрийской, сестры Карла Пятого, поручившего ей функции шпиона. Поэтому, когда читаешь одну из глав «Гаргантюа и Пантагрюэля», невозможно не рассмеяться до слез, представив именно ее в облике дамы из высшего парижского общества.

Второй памфлет, также инспирированный королевой Наваррской, посвящен главным образом Телемскому аббатству, олицетворявшему тенденции к лютеранству, выраженные весьма неопределенно, и вполне откровенное эпикурейство Маргариты. Это единственная часть шедевра Рабле, где можно найти какую-то дидактику; однако теория квинтэссенции, которая в те времена представляла собой самую настоящую религию почти для всех аристократов Европы, показана здесь не только свой абстрактной стороной; хотя, вынужденный под страхом виселицы или под страхом костра пользоваться языком иероглифов, писатель, кажется, не испытывает никакого энтузиазма от подобной схоластики. Он, конечно же, предпочел бы писать открытым текстом; однако в таком случае его шедевр вряд ли бы до нас дошел.

Третья книга увидела свет после смерти королевы Наваррской, а четвертая — после смерти Франциска I; эти книги отличаются наибольшей остротой и исторической ценностью, так как в них содержится описание войны андуйев, о которой нельзя отыскать никаких сведений в мемуарах того времени. Война андуйев, или война колбас (andouilles) расшифровывается как война в трауре (en deuil), поскольку две соперницы, Диана Пуатье и Екатерина Медичи, в равной степени отдавали предпочтение черному цвету. Екатерина была сторонницей Кварты, то есть римского католицизма и демократии; Диану поддерживала Квинта, или партия аристократов и кальвинистов, доктрина которых имела название теории квинтэссенции. Если бы тогда эта партия победила, мы сегодня все были бы протестантами и жили бы по английской конституции.

Я уверен, что нет ничего более интересного, чем этот отрезок нашей национальной истории; это один из важнейших узлов всемирной истории и пролог к Варфоломеевской ночи, обеспечившей окончательный триумф демократического режима, представленного парижской буржуазией. Но невозможно следовать за Рабле и следить за его рассказом, не поняв, что же представляли собой Кварта и Квинта, к которым он обращается постоянно, чтобы рассказать о важнейших событиях свой эпохи. Так как Рабле никогда не писал для профанов, то его очень мало заботило, сможем ли мы его понять. Тем не менее, ясно, что после долгих колебаний между Квартой и Квинтой он отдал предпочтение Кварте, то есть римской Церкви, которая в большей степени соответствовала его мужественной природе, чем женственные хитросплетения и интриги Квинты. Известно, что он умер как истинный католик, отказавшись от патронажа кардинала Шатильона, одного из корифеев Квинты, и перейдя под покровительство кардинала Лотарингии, который никогда не покидал партию Кварты.

Что касается несчастного Генриха II, то он всю свою жизнь метался между Квартой и Квинтой, то есть между своей женой и своей любовницей. Сердцем и душой он был с Квинтой; однако партия Кварты была настолько сильна благодаря поддержке всей парижской буржуазии, что он так и не смог развестись со своей женой и был вынужден смириться с присутствием в его семье, помимо Дианы, еще и нелюбимой им Екатерины.

Она была, тем не менее, почти так же красива и образована, как и ее соперница, да к тому же еще и гораздо моложе. Но муж и дети презирали ее, поскольку она происходила из семьи флорентийских кондитеров, и на ее гербе сохранилось то печенье, которое принесло ей удачу и богатство. Стойкая, как и все итальянки, и к тому же из буржуазной семьи, она терпеливо ждала все то время, пока светила звезда Дианы, бывшей одним из самых лучших министров иностранных дел в нашей истории; но после военной катастрофы Сен-Квентина произошло одно из самых загадочных убийств, позволившее Екатерине избавиться от Генриха в тот момент, когда он готовился к отречению, в результате которого доктрины Квинты стали бы господствующими. С этого времени между Квартой и Квинтой, то есть между парижской буржуазией и провинциальной аристократией, началась война, длившаяся 40 лет и закончившаяся только отречением Генриха IV.

Диану изгнали из Лувра; но она оставалась вдовой сенешаля Нормандии, суверенной герцогиней Валентинуа и самой богатой принцессой королевства. Более того, она была гроссмейстером одной огромной и очень древней масонской ложи, имевшей свои филиалы по всей Европе и во всем мусульманском мире, в равной степени отвергавшей как католицизм, так и лютеранство, однако усматривавшей некоторое родство своих учений с доктринами кальвинизма, к которому, в конце концов, Диана и примкнула. После смерти Генриха II Квинта становится тайным ядром политической партии, объединявшей в своих рядах наиболее знатных сеньоров королевства.

По их воле Диана Пуатье составила сама или кому-то поручила составить что-то вроде шутовского евангелия этой партии, которое сначала появилось под названием «Остров Звонкий», а затем было добавлено к четырем книгам Рабле, добавлено только из-за номера этой новой книги, превращавшейся, таким образом, в книгу V, или книгу Квинты.

Политика играла в ней гораздо менее значительную роль, чем в тех книгах, которые принадлежали самому Рабле, поскольку Диане, оказавшейся, как сказали бы сегодня, в рядах оппозиции, не о чем было рассказать читающей публике, кроме убийства Генриха П. Она сделала это, использовав несколько иероглифов в заголовке книги. Поэтому пятая книга может все же рассматриваться как дополнение к историческим хроникам и к рассказам о Пантагрюэле.

Но так как она была принцессой и чрезвычайно богатым человеком, у нее не было необходимости соблюдать такую же осторожность, как простому монаху. Этим вполне можно объяснить ту смелость и небывалую грубость, с которыми она атаковала приспешников Екатерины, то есть Мальтийский орден, или гурманов, Пушистых Котов, или Парламент, и братьев Фредона, или иезуитов. Эти последние еще только появились; Рабле умер до того, как об иезуитах начали говорить. Таким образом, невозможно приписать ему язвительный диалог Панурга с Фредонданом Фредондиллом (в русском переводе — Распев. — Ю.Б.), который является настоящей жемчужиной V книги. Диана ли это? Более, чем вероятно, что да. Современники описывают ее как одну из самых блестящих собеседниц своего времени; она была образована так же, как и все великие женщины XVI столетия, такие, как Мария Стюарт и Елизавета Тюдор, а может быть и лучше; она увлекалась живописью и была ученицей Леонардо да Винчи, а также покровительницей Жана Гужона и Пьера Леско.

Были ли у нее соратники? Это еще более вероятно. Называют обычно Ронсара и Анри Эстьена; но следует предположить, что ей помогали и старший Бероальд де Вервиль, и кардинал Шатильона. Почти никто всерьез не думает, что она писала эту книгу одна.

На самом деле известно, что загадочное стихотворение, которое служит эпиграфом к V книге Пантагрюэля, было подписано NATVRE QVITE.

Современники знали, что скрыто в анаграмме и без труда читали в этой подписи имя Жана Тюрке (NATVRE QVITE — JEAN TURQUET), который якобы был другом Рабле и его душеприказчиком. Но это был фантастический персонаж, и о нем больше никто ничего не знал. Ни сторонники Кварты, ни приспешники Квинты, в равной степени связанные обещанием хранить тайну, за чем бдительно наблюдали из Ватикана, не пожелали рассказать нам о нем больше. Однако было достаточно переместить всего одну букву, чтобы расставить, как говорится все точки над I.

Читаем в этой анаграмме три слова — JANE TVRQ-ET, и получаем если не объяснение загадки, то, по крайней мере, ключ, который позволит ее расшифровать.

У древних латинян солнце называлось Янус (IANVS), а луна — Яна (IANA), на греческом — iaino, «согревать», «излечивать»; на итальянском это слово произносится «Дженнаро» (Gennaro), то есть «Дианус» (Djanus), «Диана» (Djana), и вместо того, чтобы писать jana, итальянцы стали писать это слово так, как оно произносилось, то есть Diane. В то же самое время слово Janus сохранило свою изначальную орфографию. Пример, обратный подобной метаморфозе, можно обнаружить в современном французском. Так слово «день» мы сегодня произносим и как jour, и как diurne, а изначальное его произношение — diurnus. Имя Жан, следовательно, синоним латинского имени Диана.

Нет необходимости объяснять слово Turq, по крайней мере, в настоящий момент.

ЕТ — это haste, hette, hitte. В старо-французском это слово обозначало древко, на которое насаживали либо копье, либо знамя; однако чаще всего это слово обозначало само знамя.

Выражение Jane Turq Et можно расшифровать так: «Диана с турецким знаменем». Известно, что на конце древка турецкого знамени обязательно находился полумесяц с привязанными к нему несколькими бычьими хвостами, или же полумесяц изображался на самом полотнище. Чаще всего это был серебряный полумесяц на красном фоне, который символизировал планету Марс.

На развалинах замка Анэ можно увидеть полумесяц во всех возможных положениях; но большее значение имеет иероглиф, который на языке геральдики называют «люнель»: известно, что он пришел из Испании. Это и есть настоящее имя той религии, в честь которой Диана Пуатье возвела странную часовню в замке Анэ и составила или поручила кому-то составить V книгу Пантагрюэля. Анаграмма из этой книги является не единственным доказательством; мы представим и другое, не менее убедительно, когда обратимся к оракулу божественной бутылки. Эта религия не была творением знаменитого сенешаля, но имела очень глубокие корни, на которые Рабле сделал намек в рассказе Панурга о том, как тот, голый, висел на вертеле у турков (Turque haste, то есть, на древке турецкого знамени); она существовала с давних пор и пережила не одно столетие; так, например, на премьере «Мещанина во дворянстве» Мольера был раскрыт ее пароль — «мараба басашем», что значит на еврейском — радостное изобилие.

В средние века адепты этой религии, в отличие от сторонников Кварты, скрывавших свои тайны в ребусах вульгарного языка, которые весьма трудно разгадать сегодня, полагали, что лучше всего защититься от любопытства профанов можно, используя еврейский язык, и благодаря этому в наши дни их секреты очень легко понять всякому, кто имел хотя бы небольшой опыт расшифровки финикийских текстов. Поэтому большая часть интерпретаций, которые мы далее предложим читателю, не подлежит никакому сомнению. Но V книга интересна также еще в одном, совершенно особом отношении: она прозрачно объясняет связи, которые всегда существовали между сектами лунопоклонников Европы и Африки. Мы сами были свидетелями того, как много эти связи значат, например, в Тунисе; немцы же и англичане тоже использовали их в прошлом и продолжают использовать и по сей день для того, чтобы укрепить позиции своих правительств в Африке. (Диана Пуатье состояла в особых отношениях с пиратами Туниса и обращалась к ним за помощью во время свой экспедиции на Корсику.) Благодаря этим связям арабы смогли избежать многих неприятностей, а Оливер Пэн добрался до Махди. Более того, секты лунопоклонников везде сохранили одно и то же название: в Африке их называют куенами (kouens); во Франции пелеринами, странниками, или братьями угла (cousins du coin); и в Африке, и во Франции они сохранили в качестве эмблемы топор (coin). В Лионе в 1793 году судьи революционного трибунала носили эти эмблемы на шее как украшение. Это был знак самых высоких градусов ордена. (Их и сейчас носит паша, или принц Ливана, как знак 22-го градуса шотландского ритуала.) Роль, которую секты лунопоклонников сыграли во французской Революции настолько же значительна, насколько и неизвестна; но, кажется, их не следует путать с действующим масонством, от которого они отличаются одним важным признаком. Существование масонских организаций всегда было в той или иной степени публичным; они предоставляют правительству списки своих членов, они все знают друг друга, и им не запрещается объявить себя масонами. Странники угла не вели никаких списков, они были вынуждены всегда скрываться и никогда не признавались в том, что они лунопоклонники; им было разрешено отрекаться от их доктрины всякий раз, как только в этом возникнет потребность. К подобного рода обществам следует отнести Ку-Клукс-Клан в Америке, а также карбонариев, о которых рассказывает в своей брошюре о масонстве магистр де Сегюр.

Но сами они не называли себя карбонариями. Слово carbon означало на их языке «то, что написано на знамени» (ecrit sur banniere — criban), и как лунопоклонники, так и солнцепоклонники имели свой criban, или carbon. «Испанский карбон» — это инквизиция. Все эти тайные секты называли себя форестьерами или масонами, в зависимости от того, было ли то или иное общество сельским или городским; они подразделялись так же на эсклопинов (esclopins), или башмачников, риблей (ribles), или сапожников, и гильпеев (guilpaies), или (glypains), скульпторов. Более современное название — дровосеки (fendeurs); в Африке их называли пельпули (на еврейском — африканский дровосек), или корсары (forban — каменщик своей судьбы); слово for-ban представляет собой точный перевод греческого выражения «Tycho poion», то есть художник свой судьбы, который у нас стал масоном, каменщиком. Изначально это слово не обозначало того, складывал стены, то есть того, кого итальянцы называют muratore; это слово — греческое, и происходит от механэ, от которого произошло слово механик. Так первоначально именовали только архитекторов и инженеров.

Если бы мы захотели проследить историю Кварты и Квинты с самого начала, мы были бы вынуждены вернуться к допотопным временам; об этом рассказывается в объемистом труде Сент-Ив д'Альвейдра, который называется «Миссия евреев». Мы ограничимся здесь напоминанием, что, несмотря на разнообразие имен и названий, все религии и философии сводятся к двум доктринам, таким же древним, как и сам человек. Все они начинаются с физики и постепенно добираются до метафизики, проходя ряд ступеней, которые можно расположить следующим образом:

Все эти ступени можно представить двумя символами, которыми мы пользовались всегда: + и — (плюс и минус).

В истории многих народов арийские языки служили особым средством, позволяющим выразить принцип позитивного. На греческом слово «арийский» (aryen) на самом деле является синонимом слову «мужской» (ares, arreb). Поэтому позитивная философия сначала обращалась к греческому языку, затем к французскому, то есть к двум самым точным языкам из всех когда-либо существовавших.

Негативный принцип всегда скрывался в неопределенности и туманности того языка, который мы неточно называем еврейским, но который на самом деле является языком Ханаана. Это слово происходит от QN, или Кенос, что означает «пустой», полый, как тростник (canne); здесь присутствует та же самая идея и тот же самый образ, что и во французском слове coin (угол) и в римской цифре V (quintus). Противоположная идея выражалась на ханаанском языке, так же, как и на греческом и на латыни, словом KR, которое имело значение «выпуклый», а также «таран». Отсюда слово Квиринус, которое римляне применяли к богу Янусу, олицетворявшему мужское и солнечное начало. У них же словом квирис называли посох, заканчивающийся крестом, который остается особым символом наших епископов. Храм Януса имел крестообразную форму, и каждое его крыло имело по три окна, что в целом соответствовало двенадцати солнечным стоянкам. Имя Янус было точным переводом греческого Ясон и ханаанского Ио-Иша: на всех трех языках он был олицетворением целительной силы солнца. Но крест имеет совершенно особое значение у латинян, являясь мужским и солнечным символом; «ставрос» греков и «хец» евреев представляли собой только перекрещенные балки, к которым осужденных привязывали за руки только после того, как забрасывали их камнями.

В Лувре имеется великолепное изображение Ясона, привязанного к ставросу за то, что он украл Золотое Руно, которое можно увидеть в его ногах. Прометей также был привязан к скале на Кавказе за то, что украл небесный огонь; Иисуса в Апокалипсисе также называют вором.

Во все времена и у всех народов религии Кварты и Квинты всегда существовали рядом друг с другом, несмотря на обоюдное желание уничтожить своего противника. У евреев мужскому принципу поклонялись элохисты, а женскому — иеговисты, которые в конце концов изгнали первых вместе с семьей царя Давида. В Риме Квиринус, легенда о котором очень сходна с легендой о Христе, остался богом плебеев, происходивших из Галлии. Сенаторы из Аркадии, отличавшие друг друга по привязанной к туфлям лунеле, поклонялись женскому принципу, олицетворяемому Венерой, матерью Энея. И когда религия плебеев, сыновей Марса, восторжествовала, лунела укрылась в лесах, сохранившись под именем Люнели и Брагансии. Богиня Бересинтия, на греческом «несчастная собака», оставила свое имя бургундцам и Бургундии. Именно она является благородным предком санкюлотов Революции (sans-culottes — голодранцы, буквально— «без штанов»). Символика герба Бургундии основана на игре звуков в ее названии — Brague n'a (на старо-французском — «без штанов») и Bourg n'a («без места», «без города»). На гербе — семь золотых и лазурных полос, с пурпурной каймой. (…) Секта Брагансии была весьма широко распространена в Испании, куда ее, вероятно, привез Бургундский дом, когда его представители заняли престол Португалии. Во Франции бургундцы оказали отчаянное сопротивление Жанне д'Арк, которая носила пурпурный цвет Арманьяков. Это красный цвет планеты Марс, а секта Брагансии поклоняется цвету Луны, то есть белому. Участвуя в своих инициатических ритуалах, поклонники Брагансии снимали мужскую одежду и облачались в женские сорочки, как это можно понять из той главы Пантагрюэля, где Панург предстает перед главным героем с блохой в ухе (III книга, глава VII).

В этой книге Панург олицетворяет Генриха II, собиравшегося развестись с Екатериной Медичи и вступить в брак с Дианой. Лунопоклонники ожидали этого развода 11 лет, так как он открывал дорогу учениям Квинты и протестантизму.

Скрываясь под маской Пантагрюэля, Рабле отвечает: «Но только влюбленные так себя не ведут: не ходят со спущенными штанами, а то и вовсе без оных, не прикрывают голые колени сорочкой, не щеголяют в грубом плаще до пят, да еще какого-то невероятного цвета, — никто из людей порядочных и добродетельных не носит таких плащей. Если же какие-нибудь еретики или сектанты так и одевались, то это считалось ханжеством, фальшью, желанием завладеть умами простонародья. Впрочем, я лично не собираюсь их осуждать за это и выносить им суровый приговор. Каждый поступает, как ему подсказывает здравый смысл, особливо в делах несущественных, неважных, безразличных, ни добрых, ни злых, не исходящих ни из нашего сердца, ни из разумения, каковые представляют собой мастерские всяческого добра и всяческого зла: добра — в том случае, если чувство доброе и если им руководит чистый дух; зла — в том случае, если чувство коварно извратил дух лукавый».

Из этого отрывка, как и из многих других, следует, что Рабле не был лунопоклонником и не поклонялся женскому принципу, представленному здесь бургундцами, или buregone, то есть платьем из шерсти. (Итальянское слово «gonna», как и английское «gown», происходят от галльского слова, которое обозначало женское платье и которое у нас исчезло. Бургон — это еще и одежда колдуна в комедиях. В средние века они почти все были евреями или цыганами и передали свой радикализм санкюлотам вместе со многими другими обычаями. Рабле называет их в своей книге энгастромифами, или вентрилоками.) Бурый цвет шерсти и кожи был цветом Венеры, а также цветом меди, металла, соответствующего этой богине. Она была богиней евреев, а также богиней всех дервишей.

В одной новелле Сервантеса, озаглавленной «Диалог двух собак», содержится весьма любопытная особенность догм и обрядов этой секты колдунов и колдуний, или брюгов (Bruges). Обнаженная колдунья (brugenue) была у них одним из самых распространенных иероглифов. И сейчас на Кипре можно ночью встретить мужчин, одетых в женское платье, то есть в длинную сорочку, и это в стране, где все женщины носят шаровары. Эти шаровары они завязывают на голени, а в волосах носят острый гребень, которым могут разодрать лицо любого не слишком скромного мужчины, оказавшегося к своему несчастью у них на дороге.

Вероятно, что здесь, помимо небольших объединений амазонок, демонстративно предпочитающих ислам христианству, существуют еще и женские масонские общества, которые не принимают мужчин. Сервантес очень точно описывает, как они погружались в странный сон, пробудившись от которого были уверены, что присутствовали на шабаше ведьм. Он отмечает также их поклонение собаке, объясняющее одно из самых темных мест в Пантагрюэле, а именно рассказ о пантагрюэлионе.

Пантагрюэлион был не чем иным, как паролем этой секты. Все знает, что собака воет на луну и никогда — на солнце, что и позволяет утверждать, что религия луны — это религия собаки. Поэтому пароль лунопоклонников звучал так: Лающая собака видит (Aboie chien voit), на что отвечали: Душа в звездах (Ame en etoiles). Эта душа и была луной, которую ее поклонники называли душой природы.

Известно, что согласно Рабле пантагрюэлион имел крепкий стебель (amiante toile на тайном языке — amantele) и красивые семена (a beau chenevis); это звучит так же, как вопрос (a bean chenevis — Aboie chien voit) и ответ (ami-amtele — ame en etoiles) пароля лунопоклонников. Существовали и другие версии. Одну из них можно найти в «Валыгургии» Гете. Надо было иметь пантагрюэлион, чтобы быть допущенным в страну грез и магии, то есть в ложи лунопоклонников.

Но эти догмы останутся непостижимыми, если мы ничего не скажем о солнцепоклонниках, потому что + и — это два лица божества, а его третье лицо, образованное соединением первых двух, дает нам разгадку Троицы: + (—+), или 4 (54) 5, что читается как Кварта, Конкордат и Квинта.

На одном древнем алтаре в Лувре эта догма представлена Марсом и Венерой, соединившимися в любовных объятиях. В этом и заключается значение конкордата, а на французском языке это слово имеет значение «согласие». В философии друидов, или форестьеров, + (плюсу) соответствовала победа (gain), а — (минусу) война (guere); их соединение дает guere-gain, или Гаргантюа; этот последний был повелителем солнцестояний, или андрогином. Победу представляет Грангузье, или гринголь, иероглифом которого является голова змеи. Он олицетворяет собой прошлое и мужское начало. Женское начало, или будущее, именовалось Пантагрюэль. Поэтому в войне колбас он идет в атаку на Нифлесет, буквально — мужское начало. Что касается имени Пантагрюэля, то оно заимствовано из официального языка Квинты, то есть еврейского. PNUT-GR-AUL можно перевести: уходящая сила, в тот момент когда она отворачивается. На современном французском это соответствует тому моменту, когда счастье начинает отворачиваться от игрока, тому психологическое состояние, которое наступает после того, как война нарушает мирное состояние, это первый час вечера. Астрономически — это небесное пространство к западу от тропика Рака или созвездия Южного Креста. Что касается Грангузье, то он располагается в пространстве созвездия Большой Медведицы, или Колесницы; отсюда его мистическое и астрономическое имя: повозка, колесница, carpentum на латыни, то, что англичане называли Charle's Wain, тележка Чарли, то есть крестьянина. Это Карл Великий (Charlemagnen) из хроник каролингов. Отсюда (char) происходит слово «каретник» (charron), которое звучит очень близко к слову «плотник» (charpentier). Именно это созвучие и стало основанием для легенды о Христе, сыне плотника. Этой легенде нельзя найти никаких подтверждений в евангелиях.

Прототипом Христа является Кришна индусов, который за 30 столетий до евангельских событий был распят на кресте и убит выпущенными в него стрелами. Это исключительно арийская легенда, и она совершенно не соответствует характеру Ветхого Завета, явное влияние которого можно еще обнаружить в Апокалипсисе. Нет менее похожих между собой образов, чем ужасный персонаж, извергающий из уст обоюдоострые мечи вместо слов, и кроткий Иисус Нового Завета. Иисус Апокалипсиса — не жертвенный агнец, а ужасный Арес, бог войны.

Мы не знаем, почему первым христианам нравилось делать себя моложе на столетие. Апокалипсис — это единственная из книг, дату появления которой можно хотя бы приблизительно установить, благодаря указанию на смерть Помпея и приведенному в книге паролю сторонников его сыновей Гнейя и Секста — три буквы νξς, который можно прочитать как K.Sext, или 666. Оба эти способа прочесть три буквы пароля дают нам имя второго сына Помпея. Апокалипсис, таким образом, был написан в 48 году до нашей эры евреем из Греции, который вероятно, был в контакте с Помпеем в Антиохии и обращался к его партии, загадочно обозначив ее словом «проктос», или «будущее».

Это была партия римской аристократии, как и партия иеговистов, которые изгнали семью царя Давида. Конечно, и в те времена, и в средние века, религиозные связи между людьми были гораздо сильнее, чем национальные, поэтому борьба кланов Мария и Суллы, то есть Кварты и Квинты, разделила древний мир на два лагеря. В Риме эти два лагеря назывались плебеями и патрициями, в Иудее — элохистами и иеговистами.

Святой Иоанн был последовательным элохистом и поддерживал партию Цезаря, боровшегося с Помпеем. Он написал Апокалипсис примерно за полстолетия до начала нашей эры, и, тем не менее, он говорит о Иисусе, как об уже давно умершем; однако не говорит о том, что он умер в Иерусалиме, и это опровергает все существующие на этот счет предрассудки. Стих 8 главы XI Апокалипсиса не оставляет никаких сомнений по этому поводу: «И трупы их оставит на улице великого города, который духовно называется Содом и Египет, где и Господь наш распят»

Этот великий город, загадочным образом названный двумя именами, каждое из которых обозначало в свое время Запад, может быть только Римом; тем не менее, и это утверждение возможно оспорить. Но совершенно несомненно одно — этот город не Иерусалим, который святой Иоанн называет невестой своего Агнца. Для него, еврея, это исключительно святой город. Те, кто спустя более столетия составляли евангелия, принадлежали к партии Тита, боровшегося с иеговистами и истребившего их. Евангелисты нашли удобный для себя повод добавить к описанию несчастий, обрушившихся в свое время на этот славный народ, обвинение в казни Христа, которое стало причиной гонений, продолжавшихся в течении 18 веков. Иисус не умер в Иерусалиме, этот вывод следует сделать основываясь на свидетельствах святого Иоанна; и нет уверенности в том, что он был евреем, так как в истории этого народа нельзя обнаружит никого, кто хотя бы отдаленно был на него похож. Он не представлен в списке народных целителей, который, однако, учитывал и всех мучеников. Его имя Иисус является не чем иным, как титулом целителя, врача. В те времена существовал обычай менять имя вместе со сменой профессии для того, чтобы яснее обозначить свой ранг в традиционной иерархической лестнице. (Этот обычай сохранился в Церкви; папы и епископы меняют свое имя, поднимаясь на престол.)

Мы знаем, что Петра называли раньше Симоном, а Павла — Савлом. Если Иисус не только легендарный персонаж, то он должен был носить другое имя.

Таким образом, Господь, которого имеет ввиду святой Иоанн и которого он называет «Kyrios», вероятнее всего, племянник Мария, гостивший у короля Хьемпсаля и вступивший в контакт с евреями, жившими в то время на севере Африки. Он был весьма популярен в партии плебса, и евреи-элохисты Рима, которых там было очень много, объединялись вокруг него. Сулла добился его смерти, а элохисты жестоко пострадали в последовавших за ней массовых убийствах, учиненных иеговистами, сторонниками Суллы. Ненависть, которая вспыхнула тогда, не была утолена даже разрушением Иерусалима.

Таким образом, именно в Риме, а не в каком-либо другом месте, христианство и приобрело все свои римские атрибуты, включая главный символ, крест, который был первоначально крестообразным храмом Януса. Все доктрины христианства сводятся к этому символу и его латинскому названию crux, cruciare, которое имеет значение муки, страдания, неотделимого от жизни. Ни у греков, ни у евреев этот символ не имел такого значения.

Что касается изменений, которые могли быть сделаны в биографии персонажа, известного нам только по титулу, то мы имеем нечто подобное в случае с Моисеем, сведения о котором нам передал Иосиф. Его звали Озарсиф, он не был евреем, и он нисколько не похож на Моисея Ветхого Завета, как Иисус не похож на молодого Мария или любого другого лидера солнечной партии того времени.

Никто не придавал тогда значения этим неточностям, превращавшим реальную историю в увлекательный роман; и мы не намерены предъявлять здесь какие-либо претензии редакторам Ветхого и Нового Заветов. Мы ограничимся тем, что повторим слова Сент-Ив-д'Альвейдра: «Одно из двух: или христианство способно синтезировать все интеллектуальные течения античности, или же оно в них утонет» (Миссия евреев, стр. 98).

Мы, как и он, верим, что наступит время, когда новые иудео-христианские миссионеры, опираясь на науку и любовь, восстановят единство всех религиозных центров Земли, и мы полагаем, что стремясь к научному объяснению происхождения христианства, мы вносим свой вклад в строительство этого грандиозного здания.

Впрочем, мы убеждены, что с этой стороны христианству никогда не грозила никакая опасность. Его враги — это те эвгемеристы, которые понимают евангелия буквально и затем выступают против них, представляя эти сказания непристойными или смешными. То, что Церковь защищает свои традиции и не оставляет без внимания подобные выпады, мы не только понимаем, но и одобряем. Мы считаем, что она в праве быть гораздо более строгой к тем, кто, как господин Ренан, говоря от имени науки, совершенно игнорирует существование 8-го стиха II главы Апокалипсиса. Эти люди утверждают, что Иисус умер не в Содоме или Египте, а в Иерусалиме, будучи прибитым к кресту, тогда как и из греческих текстов, и из Талмуда известно, что евреи привязывали осужденных к хецу, или к позорному столбу, подвешивая их за руки уже после того, как несчастных забрасывали острыми камнями.

Что касается догматики положительных религий, то она известна всем и сводится к десяти заповедям, заимствованным из погребального ритуала египтян, которые, в свою очередь, получили их, вероятно, от более древней цивилизации. Эти религии не обладают тайными учениями и жертвуют метафизикой и логикой ради политики и морали. Единственная их цель — установить прочную основу для общественной дисциплины, обещая лишенным благ в этом мире определенную компенсацию в другой жизни; поэтому они провозглашают, что все люди должны быть равны как перед человеческими, так и перед божественными законами. Таким образом, это религии политические и военные, и Европа только им обязана своей властью над миром.

Механизм действия лунных, или негативных, религий является гораздо более тонким и изощренным, однако в них остается только одна единственная положительная догма — вера в вечное существование моего Я: Cogito, ergo sum. Они отрицают свободу воли, а следовательно, и ответственность человека в той же степени, в какой они отрицают милосердие, и их мораль сводится к завету Телемской обители: делай, что хочешь. Христианство отвечает: делай, что должен, и без соблюдения этого правила все общественные связи между людьми исчезают и любое политическое здание рушится; поэтому адепты негативных религий вынуждены скрывать свое истинное кредо даже тогда, когда их никто не преследует; отсюда и неизбежное деление всего человечества на две касты: посвященных и профанов. Использовать профанов с пользой для посвященных — такова единственная цель всех тайных обществ; пример подобного использования мы видим в исламе. Доктрины лунопоклонников, опирающиеся на догму личного бессмертия, воспитывают хороших солдат, какими и являются мусульмане низшей касты; но эти же доктрины самым решительным образом, если дело касается высших каст, уничтожают любое представление о жертве и самоотверженности, оставляя только желание удовлетворять все свои капризы и прихоти, какими бы они ни были. Дорога из гарема ведет прямиком к тупости и безумию; поэтому все мусульманские общества являются колоссами с бронзовыми ногами и глиняной головой, в чем и признался Фуад Паша: «Рыба гниет с головы». Теперь на материале V книги Пантагрюэля мы намерены изучить это опасное общество, один из паролей которого сохранил для нас Мольер в «Мещанине во дворянстве»:

Поскольку большая часть символов лунопоклонников имеет двойной смысл как на еврейском, так и на французском языках, то это правило распространяется и на имя Пантагрюэля: Pantagruel — peine te gare, veille, то есть «ты близок к тому, чтобы избавиться от всех неприятностей».

Что касается философской доктрины этой книги, то она целиком содержится в подписи ее анонимного автора:

Это следует читать: nature quiete. Это указание на знаменитую доктрину квиетизма Фенелона, который, по словам Сент Ив д'Альвейдра, был одним из основателей шотландского масонства во Франции. Диана Пуатье распространила его символику во всех комнатах Лувра, строившегося по ее заказу: это маска Дианы, ее портрет, вероятно, очень сходный с оригиналом, на фоне восходящего полумесяца и двух собак. Они кладут свои лапы ей на голову с невероятно длинными косами. Вот как это можно прочитать:

Мы не можем привести здесь подробный анализ как этих иероглифов, так и тех, к которым нам предстоит еще обратиться позднее, и ограничимся лишь кратким их истолкованием. Сторонники Квинты, как и современные масоны, носили серебряный компас, то есть компас, изготовленный из лунного металла; Испания была огромным святилищем Квинты, а Аликанте представлял собой один из ее главных очагов. Адепты Квинты отрицали божественность Кварты, или Христа, и отвергали знамя Аполлона, которое Екатерина Медичи позже победоносно водрузила на фасаде дворца Тюильри. Поэтому и лунный фасад Лувра, и солнечный фасад Тюильри являются великолепными страницами истории искусства, которые ни с чем иным нельзя сравнить. Нам остается только благословить разум и волю тех людей, которые не дожили до дня окончательной победы демократии над аристократией, но сделали так много для того, чтобы этот день наступил!

Рядом с портретом жены сенешаля Дианы Карл IX заменил свой портрет портретом женщины, волосы которой подвязаны лентой (poil ban — plebeien — плебей), это был знак благодарности плебсу. Щит Генриха II переводит с еврейских иероглифов на французские символ веры лунопоклонников. Будучи убежден в том, что он в достаточной мере защищен ханаанским языком, художник позволил себе просто восхитительную ясность:

Это изобилие (plenitude) было представлено полной луной (pleine lune), луной вечной (lune eterne) или магическим светильником (lanterne) волшебной страны (Lanternois), — короче говоря, луной, на которую Ариосто отправляет души, завершившие свое земное существование. Солнце олицетворяло собой прошедшее, или настоящее, а луна — будущее, то, которое наступит после нас; отсюда и идут насмешки брата Жана Зубодробителя, который напоминает об одной особенности всех инициации лунопоклонников:

Рядом с девизом лунопоклонников, изображенным на щите Генриха II, Карл IX разместил свой солнечный девиз, легко читающийся на французском языке. Это женщина со змеями в волосах: mere che poil besse, или merci plebe, то есть милосердие для народа. Рабле, напротив, обвиняет секты лунопоклонников в поддержке тиранических режимов и в обмане простого народа. Это обвинение остается действительным для тех стран, где еще продолжают господствовать доктрины Квинты, то есть для всего мусульманского мира и для некоторых европейских государств, которые не стоит здесь называть; отказ от всякого милосердия и от любых нравственных запретов исповедует макиавеллизм, единственная аксиома которого: сила выше права.

NATURA QUITE или QUIETE играет большую роль в рыцарской литературе. Это Смиренная (coi — coin) Вдова из знаменитого романа о Белом Тиране. Сам Дон Кихот (Quichotte — Quiete) был, как известно, Рыцарем Луны и олицетворял собой лунный принцип.

Мараба бесашем можно обнаружить в Кейфе мусульман. Это слово означает приятное чувство покоя, которое достигается адептами культа божественной бутылки благодаря гашишу, опиуму, или упражнениям дервишей, приводящим к таким удивительным и совершенно невероятным результатам. Отсюда же, из сект лунопоклонников, происходят и все жонглеры и обманщики простого народа, которым Рабле дал имя энгастромифов.

Теперь, полагаю, мы уже достаточно прояснили суть дела, чтобы приступить к анализу пятой книги Пантагрюэля, то есть книги Квинты.

Известно, что это продолжение путешествия Панурга, предпринятого им с целью получить совет у оракула божественной бутылки. Если в предыдущей книге Рабле почти не выходил за рамки политического памфлета, то на это было несколько различных причин, и в первую очередь — его равнодушие к религиозным вопросам.

Его продолжательница, напротив, была горячей сторонницей догм лунопоклонников, и именно поэтому — слишком язычницей для того, чтобы остановиться на унылой нравоучительности протестантизма, который казался ей еще более нелогичным, чем католицизм. Парадин в своей книге о героических эмблемах описывает ее придерживающейся единственной твердой и положительной догмы лунного культа: «Диана Пуатье, знаменитая герцогиня Валентинуа, дама весьма религиозная, верила в воскресение мертвых и имела твердую надежду, что после смерти ее ожидает другая жизнь. Вот пример, который показывает, насколько она была религиозна: ее могила украшена стрелой, обвитой зеленой веткой».

Такая же обвитая зеленью стрела находится и на дверях часовни замка Анэ. Это и есть закон турков (Turque loi), или закон обмена (loi du troc), который Рабле в своей войне колбас изобразил в виде свиньи и нищих, или поваров. Доктрина лунопоклонников предполагала абсолютное равенство всех судеб, олицетворяемое четками, все бусинки которых полностью идентичны; каждый является не более, чем зернышком. Поэтому Эпистемон, вернувшись из другого мира, рассказывает, что видел Александра Великого, который чинил старый башмак. Четки, олицетворяющие цепочку существований, представляют собой, таким образом, исключительно мусульманский символ; однако ранее на греческих надгробиях мне приходилось видеть голову пелопа, или фаллос с глазами, символ горя и невзгод (на греческом — «флапс»). В глазах лунопоклоников земное существование — только горькое пробуждение из вечного покоя природы. Блаженство — это сон бессмертного существа при переходе из одного состояния в другое; люди населяют свои фантазии самыми приятными воспоминаниям о предыдущем существовании; отсюда необходимость быть счастливым в этом мире, чтобы унести память об этом счастье в другой. Это абсолютно неземной рай Магомета, соответствующий теориям масонства, то есть каменщиков, которые строят свою будущую судьбу. И поскольку будущее должно быть зеркалом настоящего, то жизнь воина, мудреца или сладострастника должна соответствовать его собственным вкусам.

Нет ничего загадочного в «Острове Звонком»; это открытая и кровожадная сатира в адрес римского духовенства и Мальтийского ордена, которые были сторонниками солнцепоклонников. Поединок изображен блестяще, хотя и холодно. Панург не олицетворяет больше колебания Генриха II между своей женой и любовницей, а Пантагрюэль — веселое эпикурейство своего отца. Брат Жан так же груб, но скорее циничен, чем весел. Они теперь не более, чем единомышленники и адепты Квинты, обладающие поразительным объемом знаний, главным образом, в области астрономии, которой, по словам Парадина, Диана страстно увлекалась. Однако мощное дыхание Рабле уже не оживляет этих героев, и читатель легко может почувствовать, что могущественную герцогиню пугали кинжал, яд, или ловко подстроенное падение с лошади, которое могло бы отправить ее в рай Квинты. Вместе с тем она совсем не опасалась костра или удавки пантагрюэлиона, всегда готовой затянуться на горле простого монаха.

Было бы ни к чему тратить время на расшифровку всех встречающиеся в этой книге более или менее изобретательных трюков со словами. Так, например, длиннопалые и крючкорукие апедевты — это парламент. (…)

Вся оригинальность V книги сводится на самом деле к тому, что это книга Квинты. Что же составляло тайну этой загадочной партии? Это ковчег из храма Соломона, или сам Иегова в образе пустой гробницы, олицетворяющий собой Запад и смерть.

Как верно заметил Сент Ив д'Альвейдр, Иегова является, в сущности, именем одновременно мужским и женским, то есть это имя андрогина; оно состоит из двух временных форм глагола: IE, который обозначает прошедшее время, он был, и EVE, будущее время, он будет. Первая часть этого имени олицетворяет прошлое, и камень на троне в Апокалипсисе выражает эту же идею; это Единое Платона. Вторая часть соответствует запечатанной книге, на еврейском Голин. Это непорочная дева. Это усия Святого Иоанна и эркхоменон Платона. Соединение двух лиц божества образует девственного человека-андрогина из легенд друидов. Начало всего живого — это агнец, на греческом Арнес или Криос, который сломает печать книги, или разрушит тайну будущего. За этим насилием немедленно следует наказание, которое будет смертью, что выражено в следующем стихе:

Эта смертная казнь заключалась в том, что осужденного приковывали к колонне, на которой древние записывали свои законы и которую они называли таврос, или ставрос. Тогда будущее, то есть дева, которая приходит за нами, переходит в состояние прошлого; неизвестное становится известным; неопределенное определенным; но, в конечном счете, настоящее есть не что иное, как математическая точка, существование которой во времени настолько коротко, что в древних языках, в частности в еврейском, не было слова, которое бы его выражало. Это не более, чем иллюзия моего Я, падающего в пропасть вечности. Человек подобен пассажиру, усевшемуся на передней скамье движущегося по железной дороге поезда; он замечает предметы только тогда, когда они остаются позади, провожает их глазами некоторое время, затем их сменяют другие предметы, которые точно так же, как и первые, вскоре исчезают из его памяти. Если закрыть окно, то он ничем не будет отличаться от мертвеца в гробнице, и ему останется только читать книгу своих воспоминаний.

Именно это чтение и называли адепты Квинты люнель (lunel — lit en elle, самосознание — consience du moi). В геральдике люнель изображалась как лев с самкой вепря (lion avec un laie). На надгробиях эпохи Ренессанса она изображалась в виде женщины, читающей в своей постели (lisant dans son lit). Такой была Квинта, или квинтэссенция, которую представляли в виде ковчега и называли именем андрогина Иеговы. Утверждают, что евреи были материалистами, которые не верили в загробную жизнь. Все как раз наоборот; если они не отвергали жизнь в настоящем, то только потому, что иеговистам, или марабитам, было достаточно открыть дверь вагона или приподнять крышку ковчега, чтобы установить связь своего Я с внешним миром, который им, тем не менее, приносил только страдания, и они не желали ничего кроме того, чтобы поскорее вернуться к прерванным грезам. Это соблазнительное, но принципиально антисоциальное учение они распространили во всем исламском мире, а также пропагандировали его в Испании. Но еще раньше, в VI веке до нашей эры, они импортировали это учение из Месопотамии, где существовал орден ноахидов, учрежденный Фалегом, архитектором Вавилонской башни. Эти каменщики были исключительно лунопоклонниками, строившими свои сооружения таким образом, что в них не попадал никакой свет, кроме лунного. Их пароль был SCJ, и это слово на еврейском читалось как «житель леса», однако на французском оно читается как «разрушитель» (saccage), и адепты Фалега из Месопотамии были ужасными разрушителями. Можно даже установить, что самые общие положения доктрины лунопоклонников нашли свое отражение во всех протестантских течениях, которые воплощали в жизнь известную аксиому: сила выше права. Будьте братьями, или убейте друг друга — этот девиз противоречит учению о квинтэссенции, хотя также является отклонением от солнечного принципа. Первая аксиома основывается на недостатке любви к ближнему, вторая — на излишке этой любви. Нельзя, однако, сказать, что в истории человечества все возвращается к исходному противостоянию лунного и солнечного принципов; французская Революция, основанная на солнечном принципе, должна была дальше продвинуть человечество на пути прогресса, чем основанный на лунном принципе протестантизм Кромвеля и Бисмарка.

Автор пятой книги называет квинтэссенцию энтелехией, или последовательным движением, силой энергии. Это не что иное, как эквивалент автокинемы Платона, или, более коротко, кинейн, движение, душа. Евреи-марабиты и мусульмане Испании называли ее морабакин, то есть возрастающая и созидающая сила. Этим же именем ее называли в финикийских мистериях, о чем сообщают нам вазы надгробий, или коносы с головой мойры, или парки с одной стороны, и с головой быка — с другой. В целом получается moira bou kone, что не имеет никакого смысла на греческом. Однако, эти три слова (boeuf, moira, konos) звучат так же, как и byssa marika, откуда происходит имя Бисмарк, которое на Языке Птиц обозначает ползущую змею, или Ирландию. Три парки — это иероглиф того, что мы называем, собственно говоря, смертью, которая, действительно, представляет собой то неизвестное в будущем, которое постоянно становится известным.

Тот, кто проследовал за мной через весь этот лабиринт, ничуть не удивится, если узнает, что благочестивая Диана Пуатье действительно излечилась от всех болезней и достигла вечной молодости.

Следы этого превращения можно обнаружить в одной восхитительной картине Монтеньи, где он изобразил Квинту в виде Pallas heaulmec, девы-мужчины.

К картине имеется комментарий на еврейском, который представляет собой наибольшую ценность.

Союз закона с абстрактом породил то, что заканчивается, в чем и состоит вечное преступление Кварты.

От поругания Девственницы родились все беды и неприятности, которые отравляют наше короткое существование. Это грех Нефеш, Душа мира, закон, дева-мужчина, то есть тот, кто зачинает вечно, не теряя своей девственности. Художник добавляет: Agite, pellile sedibus nostris, taeda haec victorum monstra, virtulam, calitus, ad nos restitutts.

В пятой книге мы видим, что королева Энтелехия лечила все болезни музыкой, как все колдуньи во все времена. Именно поэтому ее называли Поющей королевой, или Кантареной (Chante reine — Cantaraine). На еврейском QN также означает жалобу. Великая исцелительница является, таким образом, не чем иным, как вечной женственностью, непрерывностью. Она пропускает время сквозь решето из белого и голубого шелка.

У нее двадцать два офицера, то есть двадцать две ступени посвящения, по количеству букв в еврейском алфавите. Первые четыре ступени занимали абстракторы, сподизаторы (разжигатели, суфлеры), масситеры (рубщики) и прегусты (дегустаторы). Это четыре ступени кулинаров. Другие восемнадцать ступеней имеют еврейские названия: табахимы, хахамимы и т. д.; перевод этих названий был бы очень скучным; ограничимся лишь замечанием, что ступень табахима можно прочитать как «любовь в ковчеге, или в гробнице», и она изображается на надгробиях ногой женщины и собакой (tibia et un chien). Адепты Квинты верили, что их энтелехия питается трансцендентной метафизикой: ее приказ «табахимы, к Панацее» читается буквально: любовь в ковчеге излечивает все.

Если книга Квинты и не обладает свойственным перу Рабле размахом, то она переполнена различными грациозными безделушками, свидетельствующими о чисто женской изобретательности: «Затем были введены отравленные — она сыграла им другую песенку, и болезнь как рукой сняло. То же самое было со слепыми, глухими, немыми и паралитиками. Все это, естественно, привело нас в трепет: мы пали ниц как бы в экстазе и в восторге от всепоглощающего созерцания и любования тою целебною силою, которая у нас на глазах исходила от госпожи королевы, и не в состоянии были вымолвить ни слова. Так мы все и лежали на полу, пока наконец она не дотронулась до Пантагрюэля красивым букетом белых роз, который держала в руке, не привела нас в чувство и не заставила подняться» (Кн. V, гл. XX).

Из этого отрывка можно узнать, что Квинта скрывалась под знаменитой Белой Розой, из-за борьбы которой с Алой Розой пролилось так много крови в Англии. Чуть ниже мы можем обнаружить следующую формулу: «Множество лун тому назад вы грызли себе ногти и чесали голову пальцем». Эта пантонима может быть записана одной строфой, и ее перевод даст объяснение зеркалам, которые находят в греческих склепах, а также тайне инцеста Эдипа; однако все упоминаемые здесь непристойности обычно просто не произносятся вслух.

В XX главе путешественников называют абстракторами. Они молча изъявляют ей свою признательность и соглашаются принять эту славную должность (bel etat). Другой трактат Квинты, озаглавленный «Таблицы иероглифов», подписан псевдонимом Пьер Англичанин, к которому добавлена и его должность — сэр de bel etat. Следует читать diableteau.

Пребывание путешественников в королевстве Квинты заканчивается замечательным шахматным турниром, который оказывается инсценировкой борьбы солнечного начала с лунным. (Этот шахматный турнир имеет отношение к греческому названию Квинты: он назывался марпеза, то есть рука, играющая в шахматы. В качестве принципа фатальности она присутствует во всех играх.) В двух турнирах побеждают фигуры серебряного короля, что символизирует победы Дианы Пуатье над сторонниками Екатериной Медичи; однако последняя после смерти своего мужа все же остается властительницей Франции. Начиная с этого момента Диана, как и Квинта в целом, уходит в тень, открытая борьба сменяется тайным противостоянием, о котором история нам почти ничего не сообщает. Диана вела эту беспощадную борьбу без передышки до тех пор, пока однажды ее лошадь не встала на дыбы и не раздробила ей бедро. В «Шутовских песнях» Рабле, которые представляют собой сборник карикатур, изданный уже после ее смерти, Диана изображается хромой матерью (mere boite). Этот же способ изображения марабе или испанского марабута встречается позже в одной книге, составленной по поручению госпожи Помпадур. Диана умерла убежденной в том, что изобретательная Екатерина подстроила этот несчастный случай, чтобы превратить ее в настоящую хромоножку.

Глава «Остров Годос, или дороги, которые ходят» одна из наименее изученных и самых любопытных в V книге. Мы сравнивали путешествие нашего Я в вечность с человеком, который сидит на самом первом сиденье в вагоне и видит пейзаж только проехав его. Но мнение адептов Квинты было иным; они полагали, что наше Я остается вечно неподвижным и неизменным в центре мира, который есть не что иное, как творение его фантазии. Не путешественник перемещается, а сама железная дорога движется, разворачивая панораму перед глазами наблюдателя, который видит ее из-за стекла как диараму. Время от времени глазок диарамы закрывается, и наше Я остается наедине с самим собой, с великим Я, центром Вселенной. Тогда он читает книгу своего Я, подобно Богу, для которого не существует ничего, кроме него самого. Внешний мир, окружающая наше Я природа для нас, таким образом, не более, чем дорога, которая ходит.

«Затем, приглядевшись к побежке движущихся этих дорог, Пантагрюэль высказал предположение, что Филолай и Аристарх создали свои философские системы не где-либо еще, а именно на этом острове. Селевк же именно здесь пришел к заключению, что на самом деле вращается вокруг своих полюсов земля, а не небо, хотя мы и склонны принимать за истину обратное: ведь когда мы плывем по Луаре, нам кажется, что деревья на берегу движутся, — между тем они неподвижны, а это нас движет бег лодки» (Кн. V, гл. XXVI). Таким образом, чистое Я никуда не движется и никак не меняется. Одна дама, бывшая великим астрономом и не менее великим астрологом написала эти строки за полстолетия до того, как Галилей был подвергнут мучительным пыткам, которые удивительным образом напоминали пытки привязанного к ставросу греков. Коперник умер совсем недавно; однако она получила в свое распоряжение эту тайну не от него. Это было наследство Александрии, собранное марабитами, большинство из которых были астрономами и астрологами.

Вовсе не Коперник первым сказал, что земля вращается вокруг солнца; это был Селевк, неоплатоник, о котором мало что известно. Однако весь религиозный порядок того времени опирался на противоположную картину мироздания, а один из принципов марабитов состоял в том, чтобы позволять профанам валяться в грязи своих заблуждений. Вот почему эта ужасная тайна, которая должна была перевернуть научные основания всех положительных религий, так долго оставалась неразглашенной.

Известно, что после острова, где дороги ходят, путешественники прибыли на остров деревянных башмаков (esclot). Это намек на герб города Сен-Квентин, где этот святой изображен распятым (cloue par les epaules). Там кончается господство Квинты, или вечного покоя природы, то есть кладбища. В Церкви Квинту представляет святой Павел, имя которого означает «покой»; среди времен года ей соответствует осень; среди сторон света — северо-запад. Имя святого Квентина (Quentin) на Языке Птиц может быть прочитано как Quintenie, тот, кто отвергает Квинту, и означает границу государств Павла (escloue Paul).

Здесь начинается царство Петра, на греческом «патер», то есть странник. Это глава эсклопинов, или сапожников, о чем свидетельствует ключ в его руке. Павлу и ему соответствует арктический полюс и созвездие Колесницы, или Телеги (chariot), от которого Христос заимствует себе имя. Остров деревянных башмаков находится между Квинтой и Квартой, в нейтральном пространстве, два ключа от которого держит в руках Петр. Квинта в глазах сторонников Кварты представляет собой ад, а Кварта — рай, Елисейские поля. Для сторонников Квинты все наоборот. Ранее на этом нейтральном пространстве располагался крестообразный храм Януса, поскольку астрономически оно образуется пересечением двух окружностей, описанных вокруг полюсов. Крест делит это пространство на четыре равные стороны, соответствующие четырем временам суток. Здесь, таким образом, располагается андрогин, дева-мужчина, и он представлен в V книге братом Распевом (Фредоном), или иезуитом. Но королем Острова деревянных башмаков является не он, а Бений III, имя которого представляет собой достаточно безобидный каламбур и читается как benitier. Бен на еврейском — это каменщик, a IVS означает «гнусный»; поэтому имя короля можно перевести как простое ругательство. Это намек на огромное количество улиток, изображенных на фресках Ватикана. Римская Церковь приняла этот символ улитки (colimacon), так как coel можно было читать как ciel (небо), и тогда улитка становилась каменщиком, который создавал свое небо, то есть христианином, в то время как forban был каменщиком, который строит свою судьбу. Различие между двумя религиями целиком представлено в этих двух идеях: для христианина есть только одна жизнь, после которой — вечное счастье или вечные муки; для марабита число жизней так же бесконечно, как и их содержание.

Не хватило бы целой книги, чтобы проанализировать все собранные Дианой Пуатье политические и религиозные намеки, касающиеся такого странного персонажа, как брат Распев. Нам достаточно будет сказать, что этот андрогин представляет иезуита Молину, тогда еще очень молодого, но уже знаменитого; он родился в 1535 году, и Рабле, умерший в 1553 году, когда Молине было всего восемнадцать, не мог его знать. Кюре из Медона, таким образом, не имеет никакого отношения к этой главе, самой важной для V книги и больше всего соответствующей его манере письма.

На еврейском FRD следует читать как «башмак» (mule), a ON — «бесполезный» (inane), отсюда — molinanie, Молина. Что отрицал Молина? Свободу воли. Еврейский язык, являющийся иероглифом свободы, завершает это определение (Molina, nie, libre). Это учение Квинты; поэтому на него нападали и его осудили доминиканцы. Позже иезуиты защищали свободу воли в полемике с Паскалем и философами Пор-Рояля, которые склонялись к доктринам Квинты; но, несмотря на это, они навсегда сохранили верность Молине, о чем свидетельствуют попытки ордена примирить христианство с культом предков в Китае.

Их поклонение Деве Марии было следствием влияния доктрин Квинты, и можно даже сказать, что они всегда стремились феминизировать христианство. Поэтому Диана говорит, что они пели только ушами (chantaient de l'oreille — quine for lie, то есть связанный с законом Квинты). Этот шарж настолько жесток, настолько мало замаскирован, что Рабле никогда не позволил бы себе ничего подобного; его цель — само папство, о котором Сент-Ив д'Альвейдр сказал, что его символика — это символика андрогина, которая обнаруживается даже на его гербе: два перекрещенных золотых ключа на серебряном фоне и тиара. Это нарушает правило, запрещавшее класть один металл на другой; кроме того, идея, выраженная таким образом, настолько прозрачна, что расшифровать ее не составляет никакого труда. Тиара, говорится здесь, владеет двумя ключами — ключом солнца, или мужского начала, и ключом луны, или женского начала; поэтому автор V книги своим обвинением проклинает день и обманывает ночь. Но он не попадает в цель. На одной из карикатур «Шутовских песен» брат Распев изображен двуликим, причем одно лицо — мужское, а другое — женское. Женское лицо принадлежит Екатерине Медичи, а мужское — кардиналу Лотарингии, ее фавориту, а затем и любовнику. При жизни Генриха II Диана также оказывала ему некоторые знаки внимания, остававшиеся без ответа; после смерти короля он стал ее жестоким врагом, и она в «Шутовских песнях» часто изображает его под маской девы-мужчины. Именно к нему относится этот странный эпитет — поджигатель дома (bruleur de maison), который следует читать: Bar laisse dame ose ne, харчевня, которую дама не смеет покинуть; он был родом из местечка Барледюк, на гербе которого была харчевня (bar), и именно этой харчевне он обязан бесчисленными карикатурами, направленными против него. Диана называет его еще ночной сорочкой (carrelure), потому что его звали Карл и потому что, как говорили, он прятался под платьем Екатерины.

Но мы не имеем времени задерживаться далее на политической стороне книги и потому переходим к острову Атласному (Satin), название которого прочитаем как остров Сатаны (Satan). Это страна, которая существует только на гобелене и о которой все знают только понаслышке. Такие намеки были достаточно смелыми в XVI веке. Отсюда путешественники сразу же попадают в Фонарную страну (Lanternois).

Ее нельзя отыскать ни на одном из полушарий планеты: это подземный склеп масонских инициации, упоминаемый в ритуальном ответе: «Одно подземелье, известное мне; один фонарь, освещающий меня, один источник, утоляющий мою жажду».

Не надо забывать, что к тому времени масоны-адон-хирамиты уже по меньшей мере столетие существовали в Испании, и описание страны Фонарии, пусть и не вполне строго, но все же соответствует известным в наше время признакам шотландского ритуала, с той существенной разницей, что в книге серьезное скрывается под маской смешного, тогда как в наши дни чаще всего бывает наоборот. В это время масонство было единственным хранителем интеллектуальной свободы; сегодня в его церемониях нет ничего, кроме взаимного восхваления участников.

В этом месте автор позволяет нам войти в достойный восхищения памятник, который Диана и Генрих посвятили Квинте и остатки которого сейчас находятся во Дворце изящных искусств. Путешественники входят в храм понтифика Бахуса, имя которого в переводе с еврейского означает бутылка (bouteille), что можно перевести как «закон красоты» (beaute loi). Сначала они обнаруживают мозаику, изображающую сражение Бахуса с индийцами, которая указывает на то, что мы находимся в гостях у Дианы, так как эту мозаику можно интерпретировать следующим образом:

произносится как:

Если французское слово «мозаика» заменить еврейским, то получим: барбакан — закон красоты Дианы. Слова барбакон и морабакин обозначают на еврейском одно и то же; но на французском барбакон имеет значение «амбразура», а башня с амбразурой олицетворяет кредо этой секты, барбакантур, закон приумножения богатства. На романских капителях этот иероглиф (barbacantour) сменяется изображением кентавра с бородой (barbu-centaure). Кентавр на гербе Венеции указывает на то, что этот город принадлежал сторонникам Квинты: то же самое следует сказать и о Милане, в соборе которого явно доминируют изображения праматери Евы.

После мозаики в книге дано описание лампы, освещающей храм, или его главного Фонаря: «Это было удивительное изобретение, но еще более подивился я работе скульптора, который ухитрился вырезать на поверхности хрустальной лампы ожесточенную и забавную драку голых ребятишек верхом на деревянных лошадках, с игрушечными копьецами и щитами, старательно сложенными из перевитых ветвями кистей винограда, причем все движения и усилия ребят искусство столь удачно воспроизвело, что природа, пожалуй, так бы и не сумела, а благодаря отливавшему всеми цветами радуги, ласкавшему взор свету, который пропускала через себя изба, фигурки детей казались не вырезанными, но рельефными, во всяком случае чем-то вроде арабесок, вылепленных из цельного материала».

Это очередная сложная идеограмма; чтобы дать ее перевод, нам придется напомнить что безумные, или простаки (niais), поднятые на вершину (palefrois) дерева (bois), — это один из самых общих иероглифов пуль-форбанов (pul forbans), или масонов Африки.

Затем путешественники подходят к удивительному фонтану, представлявшему собой изображение всех семи планет, или недели Квинты, однако дни недели были расположены в необычном порядке. Вот эти планеты, вместе с соответствующими каждой из них цветами:

Как видим, Луна здесь занимает самое почетное место, в нашей неделе предоставляемое солнцу, а это последнее, в свою очередь, соответствует среде. Все эти изображения планет сопровождаются любопытными геральдическими знаками. Мы должны ограничиться седьмой фигурой — серебряной Луной с борзой собакой у ног; здесь может возникнуть немало интересных мыслей, если вспомнить о борзых в пророчествах Данте, однако на самом деле все основано на двусмысленности слов levrie (борзая) и le vrai — истинный или loi vioi (истинный закон).

Значение этого лунного герба, соответствующего самому высокому градусу, — троянский масон, семь, Пселион, закон правды. Греческая богиня Пселион — это женщина из Апокалипсиса, родившая перед драконом ребенка мужского пола, которому надлежало пасти все народы железным жезлом; Церковь считает этого младенца Антихристом, хотя он изображается невинным агнцем, спасшимся от огнедышащей пасти преследовавшего его мать дракона. Имя Пселион имеет значение «окова», или «судьба»; на французском его звучание может указывать фазы луны (Pselion — passe-lune), которые лежат в основе недель и месяцев нашего календаря. На надгробиях готической эпохи ее иероглиф — лев в ногах покойника (pie sous lion — Pselion), и этот иероглиф указывает на лунопоклонника. Если же покойник был солнцепоклонником, рядом со львом изображается золотой экю, или шкура (cuir), откуда происходит слово Carleon, слуга Карла. Когда рядом с покойником со львом была покойница с борзой, то они образовывали цепную формулу «Пселион, закон правды» (Pselion loi vraie).

Возле этого фонтана Панург был наряжен в самые диковинные одеяния и принял участие в церемонии, напоминающей ту, которую описывает Сервантес в своей новелле «Гитанилла», посвященной обрядам богемской секты графа Мальдонадо. Затем его ведут в небольшую часовню, где находится другой фонтан, вода в котором имеет тот же вкус, что и вино. Это и есть фонтан Молодости (Jouvence), который наши предки называли фонтаном Гувен (fon Gouvin) или Жювен (Jouvin). Жрица Бакбук заставляет его встать на колени и поцеловать край фонтана, предупреждая, что изречения оракула божественной бутылки нужно слушать только одним ухом (d'une oreille), что значит, что он отныне Diane-heurlie, то есть связан с судьбой Дианы; затем она шепчет ему в левое ухо (Tor-oreille), и это символизирует то, что он является сторонником закона Тарара (loi Тагаге), или света разума; ему остается еще овладеть последней тайной, заключенной в слове тринк (TRINQ). На еврейском TR-INQ означает закон поглощения, что на первый взгляд выглядит какой-то хитростью. Однако здесь перед нами не что иное, как знаменитый закон всемирного тяготения, открытый, как полагают, Ньютоном, который, тем не менее, не осмелился обнародовать его полностью. Закон поглощения более точен и более верен, чем закон тяготения. Действительно, первым действием любого живого существа, от микроскопической клетки до отвратительной крысы, является стремление проглотить все, что попадется. Именно благодаря поглощению это существо усваивает все, что ему необходимо для поддержания жизни и для того, чтобы стать самим собой, самодостаточной формой жизни, то есть Богом. В этом заключается тайна Евхаристии, редуцированная до своего научного значения и полностью освобожденная от излишнего мистицизма. Эта ассимиляция, усвоение всего необходимого для жизни, является работой предыдущего Грангузье, Грингале или Гулливера. Ее результат, или Квинта, достается последующему. Это все то, что человечество знает сейчас и узнает когда-либо.

Эта формулировка, одинаковая как для солнечной секты, так и для лунной, произносилась по-разному: солнцепоклонники закон поглощения (succion) называли sue-loi, или Сицилия, лунопоклонники — suce-raison, или сарацин. В свое время Вепри Сицилии, враги солнечной, то есть французской, партии, перерезали горло всем тем, кто не произносил эту формулу так, как это делали лунопоклонники.

(…) Продолжение содержит, однако, несколько ценных разъяснений. Если Диана была принцессой Валентинуа из Дофине, то она была также и великой жрицей. Мы узнаем об этом из следующих стихов Панурга:

Эта секта была, таким образом, сектой Дофине, или, скорее, сектой не только Дофине, ибо ее следы были обнаружены и в Оверне, и необходимо заметить, что представители этих двух провинций сыграли главную роль во времена Революции. Но их секрет не был связан с Дельфами, поскольку Дельфы — это точный греческий перевод еврейского слова quine.

Брат Жан, олицетворяющий мужской начало, упорно отказывается присоединиться к секте, то есть жениться; он остается верным учению святого Иоанна, который в Небесный Иерусалим своего Апокалипсиса не пустил ни женщин, ни собак. Панург говорит ему, что это не помешает монаху быть совращенным Прозерпиной, Корой греков, которая

Теофиль Готье дал перевод этой идеи в своих великолепных стихах о смерти:

Панург выражается более буржуазно:

Это и есть квинтэссенция V книги. После этого Бакбук обращается к путешественникам с обстоятельной речью, в которой мы можем заметить очень любопытный пассаж о магнетизме: «Во что превратилось у вас искусство вызывать молнию и низводить с неба огонь, некогда изобретенное мудрым Прометеем? Вы его, уж верно, утратили; на вашем полушарии оно исчезло, меж тем как здесь, под землей, оно по-прежнему применяется».

Подобный пассаж можно встретить и у Сент-Ив д'Альвейдра; он самым решительным образом доказывает, что наши бабушки, представленные сенешалем Нормандии, знали гораздо больше того, что мы можем вообразить. Она провожает своих гостей мудрейшим из советов, советом иметь друзей: «Ибо все философы и древние мудрецы, дабы благополучно и беспечально пройти путь к богопознанию и к мудрости, почли необходимым, чтобы вожатым их был бог, а спутником — человек».

Таким было наставление всех древних тайных обществ, и в этом заключался секрет их могущества. Диана, разумеется, использовала его, чтобы завершить свою работу над столь замечательным творением, какое представляет собой V книга.

Что сделала она сама, а что — ее друзья? Мы оставим решение этой задачи тем, кто отважиться пойти по нашим следам. Все, что мы можем сказать сейчас, — это то, что если первые четыре книги Пантагрюэля несут на себе печать мужского гения, то в пятой книге преобладает гений женщины. Это никоим образом не умаляет достоинств этой любопытной книги, которая, напротив, по праву представляет собой изящный памятник вечной женственности.

Завершая свою блистательную и насыщенную событиями карьеру, г-н Клод Попелен воздвиг памятник, который всегда будет вызывать зависть у всякого ученого, оставшегося в душе художником, и у всякого художника, мечтавшего стать ученым. Я провожу это различие, потому что оно не лишено смысла. На этом памятнике скромная надпись — он озаглавлен совсем просто: «Введение в изучение гипноэротомахии Полифила». Однако одно это введение составляет увесистую книгу, в которой подведен итог всем исследованиям автора, и успешно завершена работа, потребовавшая колоссальной эрудиции: я не верю, что существует более полная история итальянского искусства, начиная с его зарождения и вплоть до конца шестнадцатого века. Я хотел бы, чтобы г-н Попелен уделил больше места французскому влиянию, которое сами итальянцы считали преобладающим в процессе формирования их литературы и национального искусства. Но усилия, которые я предпринимал, чтобы это влияние установить, еще не дало результатов в достаточной мере бесспорных, чтобы академический разум, такой же взыскательный и требовательный, как и сам переводчик «Сна Полифила», мог принять их с закрытыми глазами. Тем не менее я убежден, что после прочтения этой статьи его убежденность будет сильно поколеблена.

Мой путь в науке не только усеян всякого рода препятствиями; со временем самый значительный его отрезок вообще исчез из поля зрения, главным образом, благодаря великому катаклизму конца прошлого столетия. Ранее, когда я пытался по этому пути пройти, мне часто случалось терять след и блуждать в потемках; тем не менее, я никогда не упускал из вида цель, к которой стремился, и я убежден, что на этот раз я ее достиг.

Есть один сюжет, к которому г-н Попелен не осмелился подступиться; он предпочел обратиться к читателю «Ревю Британик» за июнь 1881. Тогда я стремился только к истине; да и сегодня я готов утверждать, что «Сон Полифила» — это не что иное, как масонская тайнопись, то есть тайнопись, применяемая в архитектуре, отличающаяся от современных произведений подобного рода лишь несравненным богатством и благородством своих композиций. В то время я обладал лишь одним ключом к этому таинственному письму, ключом, которого было достаточно для интерпретаций греческого искусства; затем у меня сложилось мнение, что должен существовать еще один ключ, к современному искусству, который не обнаруживается у греков.

Действительно, язык богов — такое название дает Платон секретной письменности своего времени — в эпоху, возможно, предшествовавшую финикийскому алфавиту, был сжат в рамках определенной иератической формы в азбуке жителей Кипра, которая, в противоположность азбуке египтян и клинописи, не предполагала полифонических букв, то есть, букв, игравших иногда роль идеограмм, а иногда — роль фонограмм.

Тайнопись наших дней, в отличие от греческой и подобно тайнописи египтян и халдеев, ведет свое происхождение как от фонограмм, которые образуют ребусы, так и от идеограмм, составляющих шарады. Так, например, сапоги, сандалии, боты, независимо от их фонетического значения, могут указывать на того, кто их изготовил, то есть на сапожника; маска читается как комедия; шпага — как война; весы — как торговля; флакон — как стекло; рыба — как море; дикий зверь — как охота и т. д.

Точное определение этих рабочих терминов и представляет собой самую большую сложность современной тайнописи, потому что они с ходом времени неизбежно меняются. Я бы никогда не обнаружил, какое значение имеет обувь в тайнописи, если бы мне в руки не попал словарь по искусствам и ремеслам прошлого столетия, упоминавший об очень знаменитой корпорации «холодных сапожников», робелинеров, которая, кажется, играла значительную роль в союзе синдикатов и гильдий, образующих парижское масонство. Следы названия этой корпорации (robelineurs) обнаруживаются в целом ряду французских фамилий, таких как Робийо, Роблэн, Робли, Рабле и др., а в искусстве тайнописи оно используется для обозначения слова «бродяга» (ribaud). Король бродяг был, как известно, одним из главных персонажей у «нищей братии». У Маро есть слово риблер, употребляемое в том же самом смысле. Его этимология, кажется, восходит к слову rhabiller, т. е. к названию ремесла, связанного с ремонтом старой обуви.

Однако современная тайнопись не смешивает шараду и ребус, как это делалось в египетских иероглифах. Шарада (charada), называемая так, потому что разыгрывавшие ее персонажи в большинстве случаев взбирались на повозку (char), использовалась в сатирических маскарадах, где каждый персонаж изображал собой один куплет, или ритурнель. Последнее название связано с регулярным возвращением созвучия букве L в восьмой и последней стопе каждого стиха, что должно было помочь зрителям в расшифровке шарады.

Этими персонажами были искусные кровельщики, поскольку в то время они же были и поэтами; и, как заметил П. Менестрер, из большинства этих выражений они составляли геральдический герб.

Человек, несущий шпагу и весы, был военным торговцем, а если рядом находилась какая-нибудь драгоценность, то речь шла о ювелире; добавьте хлеб, естественную эмблему пекарни, и вы читаете война-торговец-ювелир-хлеб (guerre-marchan-joaille-pain). Такой вид письма был возможен лишь при условии, что гласные не учитываются, и эту фразу следует переводить как «гримуар Сен-Жильпэна» (grimoire saint Gilpin), выражение, которое является истинным переводом слова «гипнэротомахия» (amour songe poig). Наши отцы произносили слово «грек» (grec) как gre (прихоть, каприз), и всякий раз, когда в гримуарах обнаруживаются слова, написанные на иностранном языке, их следует переводить на вульгарный французский, то есть на язык геральдики, точно так же, как мы сделали это со словом гипнэротомахия. Большинство имен у Рабле были составлены именно таким способом: например, Таумаст (на греческом кудесник), белый маг, и Пикрохол (на греческом черная меланхолия), черный маг. Что касается Панурга (на греческом хитрец, fin), то есть grec fin, то это Гриффон, или Гриффе, имя друга Рабле, знаменитого печатника, председателя масонского кружка, в котором автор «Гаргантюа» принимал участие; этот кружок именуется ангельским обществом, потому что глава ангелов (chef d'ange = che angel) — это наиболее часто встречавшийся иероглиф сен-жилей или сен-жильпенов, которых простонародье именовало розенкрейцерами.

Приступим теперь к анализу одной из тех шарад, которыми буквально кишат все книги прошедших столетий. Существовало три способа их выражения: посредством живых персонажей, как на маскараде; посредством рисунков, как на гравюрах; и, наконец, посредством простых описаний, вроде тех, что переполняют страницы «Гаргантюа» и «Полифила». Вот одна такая шарада, напечатанная в «Искусном кровельщике седьмого градуса французского ритуала, украшенном аллегорической гравюрой» (Париж, 1836).

Я не знаю, существовала ли такая гравюра, так как ее нет в имеющемся у меня экземпляре книги; но, в любом случае, она сопровождалась описанием, которое оказывается совершенно бесполезным. Как и всякое геральдическое описание, оно гораздо понятнее, чем фигуры герба, которые почти всегда не поддаются расшифровке без такого описания. Поэтому «Сон Полифила» и многие другие книги такого рода были составлены из текста, не имеющего никакой иной цели, кроме как облегчить понимание тайнописи вкладных листов, которые и представляли собой настоящую и уникальную книгу.

Перейдем теперь к отсутствующей гравюре моего искусного кровельщика. Цитирую текст:

Вот перевод такого объяснения:

Сад, заполненный деревьями, — это густой лес (foret fils), дерево, под которым сидит богиня, — это священное дерево (chef arbre); вооруженный с головы до ног рыцарь — это ольмье (heaulmier), воин со шлемом; шпага в руке — война (guerrie); богиня масонерии — это мать (la mere): сидеть у подножия дерева — это покой, укрытие (git); книга, которую она читает (lit) — это ложа (lit); сражающийся рыцарь — это удар, нападение (poing); сверкающий на солнце щит— сердце и исходящие от него лучи (coeur rais); чудовище — это монстр (monstre); семь голов — это семь вождей (chefs 7); чудовище убегает прочь (eloigne).

Теперь можно шаг за шагом проследить перевод, который я сделал для композиции этой шарады.

Сыновья леса (foret fils) — Серфбей (chef arbre = cerfbeer) — посвященный (heaulmier = lumiere) — гримуар Жильпена (guerrie, mere, git, lit, poing = grimoire Gilpin) — писать (cceur rais = ecrire) — чудовище (monstre) — знать (chefs 7 — sache) — хитрец (eloigne = patelin).

Барон Серфбей Медельсхейм, автор этой шарады, был братом жены моего дедушки по материнской линии, и, после того, как он стал пашой в Сетари, он говорил, что стал посвященным у франк-масонов. Сыновья леса, которых Рабле называет фарфелю или фанфрелюши, — это точный французский перевод греческого слова друиды; в Англии, где они оставались самой важной ветвью британского франк-масонства, их называли форстерами. Что касается хитреца, или языка хитрецов, то это одно из многих названий искусства тайнописи: однако более конкретно оно обозначает то, что Рабле называет белым гримуаром, то, что предполагает понимание жестов и знаков (или гримас), сделанных при помощи рук (лап).

отвечает козленок волку в басне Лафонтена. На тайном языке белая лапа — это лапа лунного цвета или сам лунный свет.

Козленок требует от волка, чтобы тот схитрил, т. е. говорил с ним на языке хитрецов (белая лапа — patte lunee — pateliner), и почти все басни о хитрецах написаны на этом языке, а некоторые из них мы обнаруживаем и в «Полифиле», в частности басню о волке-пастухе, о которой у меня еще будет возможность поговорить.

Основной вывод этого цитирования в том, что, в противоположность моему прежнему мнению, тайнопись не была искоренена Революцией; она была утрачена во всех ремеслах благодаря упразднению секрета мастерства; но она сохранилась во всех масонских сектах и должна быть в той или иной мере еще известна всем искусным кровельщикам, или посвященным в искусство гримуара, которые первоначально и были кровельщиками, а сегодня играют роль герольдов в масонстве.

Не было утрачено не только искусство тайнописи, но и чудесные композиции подобного рода, одной из которых мы обязаны современному немецкому художнику Ретцелю. Это «Триумф Смерти», опубликованный в Лейпциге в 1849. Здесь мы находим все признаки композиции данного жанра, удивительно непредсказуемого и глубокомысленного, и если когда-нибудь у меня найдется время, и я посвящу ей отдельное исследование, то мой труд не будет напрасным.

Наконец, загадочное завещание Гарибальди доказывает, что он также владел секретом тайнописи и что он обладал градусом пылающего феникса, или феникса, возрождающегося из пепла, упоминание о котором мы также обнаруживаем в «Полифиле». Отсюда его желание быть сожженным, как феникс.

Но тайнопись — это в одно и то же время и самая простая и самая сложная письменность. Обывателю можно дать ключ к ней, ничуть не опасаясь, что он сумеет открыть этот весьма сложный замок. Он буквально подобен отмычке в руках неопытного вора. Изучение тайнописи требует познаний настолько обширных и настолько разнообразных, что тому, что греки называли языком богов, наши отцы давали более точное название науки для благородных. И что касается изучения его сути, легко можно объяснить страсть, с которой этом делу когда-то предавались мудрецы, великие сеньоры и дамы, такие, как Данте, Рабле, Диана Пуатье, Екатерина Медичи и Жанна д'Альбре.

История тайнописи тесно связана с историей нашей национальной архитектуры и объясняет все ее коллизии. Тайнопись жильпенов, или святого Жана Жильпена — это название того искусства, которое всегда использовало или французский язык, или вульгарную латынь и вытеснило на Западе греческую тайнопись, а также саксонскую и скандинавскую, от которых нам остались следы в виде так называемых рунических алфавитов.

Но к какому времени восходит использование вульгарной латыни в тайнописи? Мне известен один пример времен императора Августа; еще несколько можно обнаружить в христианских катакомбах Рима, а музей в Эпинале имеет прекрасный гало-романский образец. Тем не менее можно с уверенностью утверждать, что все страны, подверженные влиянию друидов, то есть галлы, Англия и значительная часть Германии, использовали греческую тайнопись начиная с франков, знамена которых, по словам П. Менетрие, были усеяны изображениями жаб, хорошо известными в античности идеограммами Феронии, Фриники, Вероники или Вероны, богини Свободы.

Но не существовали ли и в то время диссиденты, которые использовали вульгарную латынь, как это гораздо позже делал Лютер? Это возможно, даже вероятно; но в любом случае их было немного до начала христианской эры, и так продолжалось до тех пор, пока греческий язык постепенно перестал быть понятным. Доказано, что идиомы на вульгарной латыни существовали в эпоху меровингов, под именем языка таис, название которого, кажется, происходит от греческого тес (домашний), и что использовался этот язык для составления песен, из которых ни одна до нас не дошла. Первый определенный признак появления в искусстве тайнописи французского — это использование слова gant (перчатка), заменившего кинею, или греческий колпак, для обозначения удачливой судьбы. Это произошло еще до царствования Феодосия, уничтожавшего языческие храмы и не позволявшего их затем восстанавливать.

На шляпах меровингов появляются изображения двух голубей, стоявших на одной лапе, позже замененных лапами льва; это градус мастера парплона или парпольма, что обозначает человска-парполи, совершенного человека, homo parpolitus. На римском диалекте голубь (palombe) произносится как палом, голубка (colombe) как колон, человек (homme) как ом; отсюда происходит безличная форма on. Искусство тайнописи сохраняет систематический пропуск гласных в последних слогах слов; так mouche (мушка) имеет значение m; arc (лук) — ar или r; flute (флейта) — fl и т. д.

Начиная с Карла Лысого тайнопись на вульгарной латыни, называемая жильпен, галльский язык, гольтье, гольтик, язык пьяниц, язык хитрецов и т. д., распространяется во всех Европы странах без исключения. Возможно, она сохраняется в Англии; однако она туда, наверняка, приходит вместе с христианством и подготавливает завоевание норманнов, которое представляет собой блестящий реванш кельтского начала над англо-саксонским. Те же самые норманны приносят это искусство в Сицилию, а каролинги навязывают его побежденным саксонцам, как и всем остальным диким племенам Германии.

Даже сегодня тайнопись «Триумфа Смерти» работы немца Ратцеля использует французский, как и «Сон Полифила», и загадочные страницы у Данте, как тайнопись «Гулливера», «Фауста».

Казалось бы, замена нео-романского стиля Ренессанса стилем французским, или гольтиком, должна была привести к изменениям в искусстве тайнописи и восстановить былое величие греков, забытое в свое время благодаря вульгарной латыни. Этого не произошло, несмотря на взятие Константинополя, после которого на Западе оказалось огромное количество византийских беженцев.

Сохранили ли греки свою национальную тайнопись? Должно быть, поскольку все масонские трактаты приписывают им, вместе с китайцами, обладание особой разновидностью франк-масонства; однако, у меня еще не было возможности проверить, не является ли современное греческое масонство всего лишь ветвью французского, несмотря на то что народные песни греков несут в себе множество следов древней тайнописи.

Как бы то ни было, беженцы из Византии не имели никакого влияния — ни видимого, ни тайного — на развитие искусства Ренессанса, которое не смешивалось с византийским и представляло собой лишь романское одеяние французского искусства. На самом деле идиомы геральдики, запечатленные во французском одиннадцатого века, были также и вульгарными идиомами огромной части Италии и Испании; а что касается Священной римской империи, то знание ее официального языка, то есть латыни, было так широко распространено, а современный французский настолько культивировался, что даже немецкие художники и ученые не испытывали особых трудностей в использовании архаических идиом. С греческим же языком, в сущности труднопостижимым для людей Запада, дело обстояло совсем иначе, и я со своей стороны испытывал серьезные трудности при составлении ребусов, хотя благодаря пятнадцатилетнему пребыванию в Греции я без особых усилий читаю то, что нам оставили древние.

Древний диалект жителей Пикардии остается языком искусства; но Ренессанс закладывает в изначальный багаж тайнописи целый ряд образов, исправленных заново, которые требовалось классифицировать и которые были настолько же уникальными, как и иностранные слова, введенные когда-то в египетские иероглифы, прежде всего в силу их фонетического значения. Так, фавн в «Полифиле» стал эквивалентом готического феникса; Венера — слога вен; Юпитер — двух слогов жупэн. Кадуцей представлен только змеями, которые являются идеограммой медицины. Марс со шпагой — это только воин, а если на голове у него шлем, он становится ольмье, посвященным. Короче говоря, изменения, привнесенные в искусство Ренессансом, были чисто внешними: замыслы и приемы тайнописи остались готическими.

Однако чтобы облегчить для посвященных использование этой новой каллиграфии, требовалась новая грамматика (grammaire), или новый гримуар (grimoire), так как последнее слово — это всего лишь готическое произношение слова «грамматика». «Полифил», как указывает его заголовок, — это грамматика, или гримуар, учеников святого Жильпена, или, более точно, грамматика святого Иоанна Глипэна. Последнее слово является таким же греческим, как и слово «грамматика», и, должно быть, унаследовано из античного искусства тайнописи. Известно, что означает на греческом глип (glype), или глиф (glyphe), от которого происходит слово иероглиф. Это же слово может произносится как гравер, а в наш современный язык оно пришло в форме глиптика (glyptique). На современном французском книга «Полифила» — это, таким образом, метод глиптики.

Но зачем впутывать в это дело святого Иоанна? Потому что он написал «Апокалипсис», книгу, которая сама является трактатом по христианской глиптике на греческом языке. Потому что жильпены рассматривали его в качестве своего предшественника и основателя. Тот загадочный Гулия, сыновьями которого они себя считали, был лишь символом, обозначавшим Иоанна во всей готической глиптике: орел, а также связываемая с его именем северная сторона света служили прежде всего для обозначения функций галльского божества, которому он пришел на смену, так как этот Жан — это не Иоанн евреев, бог скрывшегося за тучами солнца. Это Жьен галлов, или зима, сражающаяся с аквилоуюм: Жьен Glas poing. Имя Жьен встречается и у греков и у друидов; оно происходит от слова ganos, которое произносилось как гэ, посвященный, и именно его в искусстве тайнописи представляет слово gant — перчатка, которая на самом деле есть лучшее средство одолеть мороз.

Вокруг этого персонажа вращается все древнее и современное масонство, догмы которого, между прочим, абсолютно идентичны. Во всех случаях он предстает в виде ребенка, который олицетворяет зарождение природы, похороненной под саваном снега и льда. Во всех случаях он играет роль музыканта или певца, барда друидов, ставшего у наших современников бардашем. Это название обозначает невежу, певца, который в наших храмах представлен мальчиком из хора, должен учиться всему. Тем не менее он же является и демиургом, сотворившим все вещи в той мере, в какой его разум открыт свету, то чудесное здание, которое мы считаем вселенной, хотя оно всего лишь индивидуальная мечта, свойственная, однако, многим, рождающаяся и исчезающая вместе с каждым из нас. Соответствует ли этой фикции какая-то реальность? Простой человек останавливается на вере; но мудрец может лишь допустить некую гипотезу, которую невозможно когда-либо проверить. Для него существует лишь уверенность в том, что наше Я вечно движется в неведомом и возобновляет в себе самом творение нового мира. Такова работа масона во всех ее четырех градусах, соответствующих четырем периодам жизни и четырем временам года.

Если я использую слово масон, которому непосвященные сообщают загадочный смысл, то прежде всего потому, что оно гораздо более древнее, чем предполагают все современные специалисты по искусству тайнописи, с которыми я мог консультироваться по сей день. Когда-то масонство скрывало свои книги и не допускало их публичного хождения; сегодня достать их не так уж и трудно. Это верно, что в них не сообщается ничего особенного и что ни одна из них не раскрывает секреты тайнописи. Рабле единственный, кто в своей знаменитой главе о желудке доказал, что между доктринами гульярдов и учением Платона существует полное тождество. Бероальд де Вервилль утверждает, что эти доктрины представляли собой наследие друидов, и это абсолютно верно.

Более современные авторы сообщают любопытные исторические сведения о масонстве; однако, целиком подтверждая тождество их традиций с традициями греков, египтян и ассирийцев, они не владеют достаточными археологическими знаниями, чтобы дать надежное обоснование этого тождества, и никто из них не в состоянии углубиться в прошлое дальше шестого века, то есть до того момента, когда масонство, использовавшее французский язык, начало свою великую экспансию. Но откуда это слово — масон? Кажется, его трудно объяснить как-то иначе, чем при помощи легенды о зарождении ритуала адонирамитов, самого близкого к современности из всех, ритуала, который ввел Хирам, архитектор храма Соломона. Для археологии Хирам и Абирам были, подобно псевдо-античности Ренессанса, псевдобиблейскими персонажами, а их имена лишь слегка прикрывали французский язык. Хирам — это наступающая свобода, то есть восходящее солнце, в языке тайнописи sol monte (Соломон), а Абирам — это угнетенная свобода, в языке тайнописи смерть или туман. Что касается тайнописи, украшающей трактаты современного масонства, то они, как и «Триумф Смерти» Ратцеля во всех отношениях тождественны тайнописи неадонирамитского масонства Рабле, «Полифила» и Данте. Названия градусов те же самые, за исключением орифланов или орфелинов, которых я не смог разыскать в своем масонском словаре.

Масонами являются и те и другие, потому что еще раньше масонами были и греки. На погребальных мозаиках музея в Неаполе и на похоронных памятниках в Марселе, Лионе и Орли, начиная с первого века, обнаруживается изображение молота или деревянного молотка масонов, часто сопровождаемое уровнем, отвесом, и черепом, обозначающим как у древних, так и у наших современников степень мастера третьего градуса, представленную на греческо-друидской колонне Кюсси Хироном греков со связанными руками. Мы находим его в «Полифиле» в виде единорога (licorne), а в храмах Италии я обнаружил немало разновидностей погребальной тайнописи, составленной из одной лилии и одного черепа (lys + crane = licorne). На греческом хирон значит узник; современный перевод слова licrane — узник плоти (lie a la chair, а на старофранцузском lie earn).[12]

На древних гробницах фигурируют три инструмента масонов: молоток, уровень и отвес; они олицетворяют трех кабиров или трех персонажей платоновской троицы.

1. Греческий молоток, MAKELLA; на латыни, MARCVLA, откуда происходят два имени города Марселя, олицетворяющие смерть или злую судьбу. Один эпиграф из музея в городе Борелли содержит эти два слова:

MACELLE EVITVXEI,

A Macella, a la bonne fortune.

2. Добрая судьба соответствует отвесу, олицетворяющему справедливость, на греческом Ортозию, как звучит одно из имен Дианы.

3. Уровень, на греческом статмос, балансир, был одним из атрибутов Юпитера Статора, а еще раньше представлял собой спящего андрогина, то есть Смерть, начало жизни, доисторическое божество всех видов и форм масонства.

На греческом эти инструменты масона называются тойхо механе, это инструменты для возведения стен, а произносится их название как гпихомехане, инструменты судьбы. Это те инструменты, с помощью которых каждый из нас творит свою судьбу, то есть свое прошлое, или молот, настоящее, или отвес, будущее, или уровень, который, будучи помещен между движением восходящим и нисходящим, не имеет отношения ни к первому, ни ко второму.

Однако для философа, как и для филолога, существует лишь одно время, то, которое греки называли аорист, время не родившееся, или бесконечное, представленное андрогином и уровнем, так как это единственная форма существования моего Я, единственная неоспоримая вещь. Эта идея передается в храмах и масонских ложах Запада скрещенными костями под черепом лунного цвета (то есть белого), о чем сообщает следующая поговорка:

Sautoir femur mort lisse crane chef lun?

To есть:

Estre foi mort amour, Licrane c'est l'un (Для узника плоти любовь и смерть — это одно и то же.)

В моем масонском словаре один из моих предшественников добавил в этот стих красный цвет (разумеется, геральдический красный — gueule), и получился весьма интересный вариант:

Estre foi mort amour, Licarne s'egalent. Для узника плоти любовь и смерть равны.

Этот символ никогда не встречается в восточных церквях, так же, как и распятие, которое датируется лишь одиннадцатым веком и по сей день остается одним из знаков степени розенкрейцера. Бог — это голый, привязанный к кресту (Lie croix nu), то есть узник плоти (licrane). Не следует забывать, что современное масонство, такое же древнее, как и сам мир, реорганизуется заново в монастырях каролингов и что ритуал адонирамитов, английский и протестантский по своему происхождению, был единственным ритуалом, не поладившим с Римом. Напротив, к нему были всегда терпимы, а иногда и защищали его объединения, носившие названия сыновей леса, фарфелю, относясь к ним как к клапану, через который выходил остававшийся независимым человеческий дух. Все детали костюма священника на Западе, очевидно отличавшиеся от восточного, подчинялись правилам тайнописи на вульгарной латыни, особенно тонзура, которая была признаком дьякона, или узника плоти. Известно, что восточное духовенство оставляет нетронутыми свои бороду и волосы, как и на оставшихся у нас статуях Нептуна и Акмона, богов счастья и удачи. На самом деле, если слово коме на греческом означает волосы, то слово комес — принца, вождя. И это увеличивает вероятность происхождения носившей длинные волосы семьи Меровингов от друидов.

Из последующего изложения станет ясно, что все современные масонские секты Запада связаны друг с другом единством догмы, то есть учением о вечности Я, и единством тайнописи, то есть использованием вульгарной латыни или старофранцузского. Римская церковь остается терпимой к ним, а иногда даже защищает от светских властей, при условии, что они будут выражать свои религиозные идеи только через тайное письмо. Даже испанская инквизиция оставила их в покое, и, как мы позже увидим, некоторые из их ответвлений, такие, как лугаросы, были поддержаны и признаны Церковью. Кроме того, не следует удивляться, что самые примечательные черты того искусства тайнописи, которыми мы обладаем, начиная со «Сна Полифила», обязаны своим появлением представителям духовенства, язычество которых, весьма небрежно скрываемое, никогда не подвергалось даже малейшему осуждению. Римская церковь не рассматривала их доктрины как опасные, поскольку они, во-первых, не разглашали их на языке, понятном для всех, а во-вторых, имели мало общего с масонством адонирамитов.

III

Как я уже говорил, «Сон Полифила» — это не что иное, как грамматика святого Жана Глипэна, то есть, на современном французском, грамматика глиптики, и, между прочим, грамматика иначе организованная, иначе используемая, чем грамматика покойного Шарля Блана, так как в этой грамматике есть то, что принадлежит ремеслу Микеланджело, Жана Гужона, Пьера Леско, Филибера Делорма и всех художников позднего Ренессанса. Но согласно представлениям наших предков, искусство не было всего лишь ремеслом, оно было религией, которая нашла свое отражение во всех шедеврах Микеланджело, во всех книгах Рабле; так же, как и греки, великие гении шестнадцатого века стремились вложить самые возвышенные идеи в оболочку, принимающую форму гротеска и непристойной сатиры.

Именно об этом говорит эпиграф к моему масонскому словарю: «Когда древние поэты говорили об основании города, они имели ввиду и создание нового учения; поэтому масон — это тот, кто благодаря своему разуму содействует формированию определенного учения. Поэтому Нептун, бог доказательства, и Аполлон, бог сокрытых вещей, представлены у Лаомедона в качестве масонов, помогающих сооружению города Трои, то есть, формирующих религию троянцев» («Трактат о символах» Декурселя).

Нет ничего более точного и в большей степени соответствующего определению греческого масонства, тихо-механе. Тем не менее, цели могли быть различными, так как программа масонства, так, как она изложена Декурселем, — это программа социальной религии, ставящей перед собой цель сформировать гражданина, божеством которого будет община или республика, тогда как программой античного масонства была индивидуальная религия, ставящая перед собой цель сформировать художника, божеством которого была бы красота. Такова пропасть, разделяющая масонство адонирамитов, организованное Кромвелем с исключительно политической целью, и древнее масонство ремесленников, которое стремилось лишь к созданию шедевров в своей области. Масонство адонирамитов рекрутирует своих адептов из всех профессий, и единственное, что их может объединять, — это политика. Товарищи, или компаньоны, святого Жана Глипэна могли быть лишь адептами глиптики, то есть художниками, скульпторами и архитекторами, и «Сон Полифила» был предназначен исключительно для них. Каждое ремесленное объединение имело свою особую тайную письменность, знание которого было необходимо для всех тех, кто использовал одно и то же клеймо. Тайное письмо портных, создаваемое ножницами, было не менее важным, чем тайнопись искусства рисунка. Последняя была одновременно и более популярной, и более аристократичной, потому что именно она предоставляла средства для создания геральдики герба. Но ни один барьер не отделял тайное письмо одной профессии от тайнописи другой, и все пользующиеся такого рода секретами следовали в первой очередь за своей фантазией. «Озорные песни», приписываемые Рабле и служившие сюжетом для маскарадов, требуют углубленного знания тайного письма портных, тогда как «Сон Полифила» в большей степени связан с тайнописью архитектуры.

Эта книга была опубликован анонимно, как и большинство книг такого же жанра, и лишь гораздо позже она была приписана брату Франческо Колонна, тревизанскому монаху, потому что заглавные буквы каждой части образуют хорошо известный латинский акростих: POLIAM FRATER FRANCISCUS COLVMNA PERAMAVIT. Считается, что он полюбил прекрасную девушку из Тревизы, которая послужила ему прототипом Полии, подруги Полифила. По этому поводу я могу лишь отослать читателя к мудрому предисловию г-на Попелена. Он сам мимоходом замечает, что Рабле, у которого все книги являются пародией на «Полифила», дважды цитирует Колонну, называя его Пьером вместо Франческо. Однако издатель приписываемой ему книги не говорит об этом ничего, даже не указывает, что когда-либо у них были общие отношения, а сам Пьер или Франческо Колонна никогда не претендовал на авторство, несмотря на то, что эта книга почти на протяжении двух столетий пользуется блестящим успехом.

Поэтому весьма вероятно, что настоящим автором был Леонардо Крассо, по словам его современников, в высшей степени образованный человек, и что выражение брат Франческо Колонна — не подпись, а один из самых высоких масонских градусов, градусом брата Франш, наблюдающего за золотой колонной, упоминание о котором встречается уже в церквях одиннадцатого века.[13]

Следовательно, этот акростих — подпись не Пьера Колонны, а самого Леонардо Крассо. Рабле, несомненно, мог ее прочесть, как он мог прочесть и подпись Леже Ришара, скульптора из Лотарингии, который обозначал геральдические цвета тем же способом, что и Леонардо Крассо; однако профессиональный секрет не позволял ему разглашать эти тайные имена, и уж тем более так никогда и не было переведено имя Алькофрибаса Назье, которое буквально с древнееврейского переводится следующим образом:

Аль — ни один

Кофр — город

Ибас — не воняет

Назье — шерстью.

Раньше я уже говорил, что древнееврейский (l'hebreu) переводится в тайнописи как свободный (libre).

Следовательно, подпись Рабле: Maitre libere rien ville puera poilu, то есть Maitre libere renouvel parpoli, Свободный мастер возрождается совершенным.

Парполи, или совершенный человек — это масонский градус, название которого породило слово парпелот, гугенот, безбожник, а возрождение, как и весна — это слова, обозначающие французскую революцию, которую ждали еще за тысячу лет до того, как она произошла. За этой революционной подписью следует еще одна, гораздо короче первой: постник с острова Жалкий. Постник — это греческий монах (gremoine), а в моем масонском словаре это выражение записано как germain, жермещ у Ариосто оно пишется как агреман, король сарацинов. Это термин из тайнописи портных, обозначающий того, кто делает украшения (agrements) для одежды. Выражение Остров Жалкий (Не Hiere) можно прочитать как королевский (hierile = royal). Следовательно, Рабле подписывался: Франсуа Рабле, королевский портной (grement royal), и должен был принадлежать к корпорации книжников, в которой его друг, печатник Гриффе из Лиона, был одним из посвященных. Эти маленькие загадки, которые всеми образованными людьми того времени легко расшифровывались, едва ли могли способствовать успеху его книг.

Не раз обращали внимание, что добавленные к книге иллюстрации не сочетаются гармонично с текстом. Предположение, что эти иллюстрации должны существовать, принадлежит Гюставу Доре, потому что он сам использовал свои собственные при составлении приписываемой Рабле книги «Озорных песен»; но это было лишь искусное подражание; иллюстрации Рабле, как и сам текст, могли быть составлены только на языке тайнописи.

В «Сне Полифила» единственный текст, на который всегда обращают внимание, является частью глиптики, поскольку очевидно, что письменный текст, история, как называет его Бероальд де Вервилль, был изначально составлен ради гравюр и, следовательно, представляет собой лишь послесловие к этим последним. Принадлежали ли они Франческо Колонне? Это маловероятно. С уверенностью можно лишь сказать, что мягкость стиля и исполнения не позволяет приписать их ни Мантенье, ни какому-либо другому великому итальянскому художнику конца пятнадцатого века. Если сам Леонардо Крассо не является их автором, он должен был купить их у какого-нибудь второстепенного художника, разбирающегося тем не менее в искусстве тайнописи, и составить к ним комментарий.

Впрочем, я должен признаться, что этот вопрос интересует меня лишь постольку поскольку. Никто никогда не читал «Полифила» ради удовольствия, даже в элегантном переводе г-на Попелена; однако ученым еще предстоит использовать огромную эрудицию, аккумулированную на страницах этой книги, а что касается гравюр, то восхищение, которое они вызывают, может только возрастать, прежде всего, в наши дни, когда ничто больше не препятствует разглашению тайны двойственной причастности короля к работе Филибера Делорма, которому мы обязаны иллюстрациями к французскому переводу 1546 года. Что касается перевода, добавленного к этому изданию, его тайна уже давно раскрыта, и известно, что он принадлежит, по крайней мере, частично, кардиналу Ленонкуру, что убедительно подтверждает тайнопись фронтисписа. Но совсем иначе дело обстоит с рисунками, давшими повод для большого количества как древних, так и современных споров, с благоговением воспроизводимых г-ном Попеленом; в такую эпоху коллекционирования, как наша, эта часть его книги всегда будет привлекать интерес читателя.

Гравюры итальянского издания приписывали Рафаэлю, что совершенно неправдоподобно, затем Карпаччио, затем Беллини, затем Мантенье. Все эти предположения были абсурдны; эти гравюры должны были быть произведены на свет одним человеком, одинаково хорошо владевшим как искусством композиции, так и техникой исполнения, и ничто не мешает предположить, что это был либо сам Фрациско Колона, либо сам Леонардо Крассо. Что касается французских гравюр, мы увидим, что король Рене был не единственный, кто приложил к ним руку, и что в следующем столетии многие занимающие более высокое, чем Леонардо Крассо, положение люди не опасались публиковать свои композиции, скрывая их вуалью полуанонимности.

Их приписывали Жоффре Тори, Жану Гужону, Жану Кузену, Этьену Делольну: но уже в своем первом исследовании монограммы, приписываемой Жаку Керверу, издателю этой книги, и на основе сравнения рисунков «Полнфила» с рисунками «Новых изобретений для того, чтобы больше строить и с меньшими затратами, Филибера Делорма, ординарного канцлера покойного короля Генриха и аббата Сен-Элуа ле Нуайе», я отдал предпочтение Филиберу. Моя смелость пробудила у г-на Попелена сомнения, возможно, законные. Тем не менее, это не помешало ему серьезно изучить такую точку зрения и поставить вопрос, кому принадлежали гравюры этой книги — Жану Гужону, или аббату из Сен-Элуа?

Однако не недостаток ли смелости заставил Жана Гужона обратиться к такому художнику, как Филибер Делорм, несомненно, одному из самых изысканных в эпоху Ренессанса, что доказывает, или — увы! — доказывал Тюильри? Не обратился ли он к нему с просьбой изготовить эти восхитительные гравюры? Жан Гужон был человеком Дианы Пуатье, непримиримым врагом Екатерины Медичи, любовницы и покровительницы Делорма, который не оставлял ее ни в Сен-Бартелеми, ни после смерти любимого художника Дианы, хотя официальная история не говорит об этом ни слова. Следовательно, нет никаких оснований приписывать Жану Гужону гравюры из книги по архитектуре, составленной художником высшего класса, который, к тому же, не был его другом. Можно быть уверенным, что это были гравюры Делорма, и аналогия между гравюрами «Полифила» и «Трактата» Филибера, которую проводит г-н Попелен, это уже сильный довод в пользу такого утверждения.

«Кому же принадлежат эти французские рисунки? — спрашивает, тем не менее, г-н Попелен. — Только счастливый случай позволил их однажды обнаружить». О случае можно здесь не упоминать. Масонство всех стран и народов всегда хранит молчание в подобных случаях, и если Шампольон сумел расшифровать египетские иероглифы, если позже были расшифрованы иероглифы Ассирии и Кипра, то случай здесь ни при чем. Древние не оставили после себя ничего такого, что легко поддавалось бы расшифровке. Секрет тайнописи Египта, Ассирии и Кипра был погребен вместе с этими странами.

К счастью, секрет тайнописи шестнадцатого века не был утерян окончательно, и я обладаю тем преимуществом перед моими знаменитыми предшественниками, что мне приходится иметь дело с более широким распространением современных языков.

То, что я прочитал на фронтисписе французского «Полифила» 1546 года, Рабле читал еще до меня и упоминал об этом на языке тайнописи в одной фразе из четвертой книги своей шутовской эпопеи, опубликованной, как известно, в 1548 году. Филибер Делорм охарактеризован там как архитриклин короля трисмегистпа. Начнем с замечания, что Филибер — это единственный художник того времени, которого упоминает Рабле, и уже это обстоятельство вынуждает предположить, что его репутация была выше репутации Жана Гужона и Жана Кузена и что какое-то из его произведений вызвало большой резонанс в мире искусства и науки.

Так, если перевести слово архитриклин, то обнаружится, что на греческом оно значит «владелец трактира», указывая на кулинарные функции, которые, вероятно, Филиберу было несвойственно выполнять. Что касается трисмегиста, то всем известно, что это слово переводится как трижды величайший. Если выстроить этот перевод по правилам тайнописи, то получим:

На греческом: владелец трактира трижды величайшего короля.

Gre, maistre d'hostel du trios fois grand roi.

Добавим имя Делорма, завершающее перевод:

Grimasses traduise tel editeur Figures n'aient du roy, Delorm. Гримасы перевел этот издатель, Делорм, Рисунки принадлежали королю.

Делорм, следовательно, был издателем книги гримас, среди которых находятся рисунки, составленные королем, и следует предположить, что они не были самыми лучшими. Какая это была книга? Рабле ничего о ней не говорит; но это сообщение проливает свет на другую загадку. Это странная монограмма, приписываемая г-ном Попеленом Жаку Керверу, считающемуся издателем французского «Полифила».

Эта монограмма, весьма искусно составленная, выполнена настолько легко, что она, конечно же, не превосходит способности короля-рыцаря. Ребенок десяти лет мог бы легко с нею справиться.

Это круг (roue), диск, внутри которого расположен рисунок, выполненный простой линией (ligne), изгибающейся (un pliant) и заканчивающейся справа крючком (croc); над ним: крест (croix), справа от которого заглавные (maius-cule) буквы R и I, а слева — тор и заглавная К над углом, где изгибается тор.

В результате получается следующий стих:

Roue charge ligne, sous croc bout pliant Croix, maiuscule R. I. Tor K. Triangle pliant.

Или:

Roy charge l'inscribe planque, Orme esquelles rajoute Roi Catherine Glype l'y aient.

Король приказал написать картину, в которую Орме добавил иероглиф королевы Екатерины.

Таким образом, король приказал Делорму написать картины для «Полифила» и добавить их к иероглифам Екатерины Медичи и его собственным. Вероятно, издателю пришлось немало поработать над рисунками этих двух августейших сотрудников; однако это сотрудничество не объясняет различие стиля в трех частях «Полифила», справедливо замеченное г-ном Попеленом. Когда-нибудь, возможно, мы будем в состоянии определить роль каждого из них; что касается сегодняшнего положения дел, то мнение г-на Попелена кажется мне заслуживающим внимания. Поэтому я ограничусь тем, что укажу на автора перевода, Ленонкура, имя которого записано посредством сердца (созиг), привязанного к кольцам (anneaux), висящим над головами двух орлов и ангела (Lie anneaux cceur, escribe d'aigle et chef d'angelet, что читается: Lenoncourt escrip regie saint Gilles, т. е. Ленонкур записал правила сенжилей).

Такое сотрудничество четырех (короля, королевы Екатерины, кардинала Ленонкура и Делорма) полностью объясняет блеск гравюр и публикации этого перевода, который всегда будет изысканнее оригинала.

IV

Фронтиспис издания 1546 — это работа мастера, которая делает честь Филиберу Делорму, и, как и во всех работах подобного жанра, в ней присутствует политическая сторона, связанная с острой борьбой, проходившей в ту эпоху между Екатериной Медичи и Франциском I, борьбой, поддержанной, с одной стороны, буржуазией, а с другой — высшей знатью, квалифицируемой как арка Сен-Кома. Арка на языке тайнописи, как и в современных масонских словарях, означает главу. Ком. Комес имеет тот же смысл на греческом. Прочитаем выражение Saint-Cere как sang hommes (люди крови). Нельзя ли перевести его на современный французский как hommes de race (благородные люди)? Я оставляю решение этой проблемы будущим специалистам по тайному письму. Однако я был удивлен, когда обнаружил такое же выражение в «Триумфе Смерти» Ратцеля в 1849. Это выступление на стороне немецких повстанцев, такое же, как и опыт масонской парижской Коммуны, с тем отличием, что в Германии оно не скрывалось предусмотрительно под вуалью тайнописи. Любопытно название, так как эта композиция, равно изысканная как по содержанию, так и по форме, озаглавлена: «Свобода, равенство. братство».

Кроме того, там же мы обнаруживаем и слово sepulсге (гробница), которое постоянно появляется в гримуарах и поэтому требует некоторых объяснений. Вследствие христианских обычаев все средневековые братства выстраивались вокруг гробницы какого-либо официального святого, или святого из апокрифов, из которых самыми известными были святой Жиль, Пьер Брульяр, Пьер Абеляр и многие другие. Между прочим, любой, кто войдет в церковь, может заметить, что любой алтарь — это гробница.

«Сон Полифила» переиздавался в шестнадцатом и семнадцатом столетиях, до тех пор, пока вместо него во Франции и в Англии не появились многочисленные трактаты подобного рода, более краткие и более веселые. Самыми забавными были: во Франции «Красное дерево» и «Зирфиль» Буше; в Германии — легенда о докторе Фаусте, которого называли гурлшном, т. е. знатоком гримуара; в Англии — очаровательная пьеска о «Воине и торговце Джоне Джильпене», знаменитом солнечном герое, о котором я уже имел удовольствие высказаться.

Из всех французских переизданий «Полифила», предшествовавших изданию г-на Попелена, внимания заслуживает только одно — издание Бероальда де Вервилля (1600), из-за разъяснений, которые он дает по поводу тайнописи, весьма, между прочим, туманных и невыносимо скучных. Но, по крайней мере, он не ставит под сомнение характер «Сна Полифила», который он формально называет трактатом по стеганографии, то есть искусству тайнописи, так как это слово нельзя перевести по-другому. Он также сообщает нам, что она пришла от друидов, и это повторяют все масонские трактаты. Убийственную серию акростихов на греческом, латыни и древнееврейском он связывает с тайной доктриной тех же самых друидов, или фарфелю, из которой я с превеликим трудом извлек следующее:

Друиды считают началом всего сира (сеньора) — это истинная любовь, универсальная жизнь, от которой рождаются природа, мир, небо, солнце. Любовь — это единственная область, где душа находит истину. Туман, начало злой меланхолии, — это разновидность всеобщего начала; он овладевает человеком, превращая его в раба, не оставляя ему другого сира, кроме принципа злой меланхолии, если он не обращается за помощью к мудрости патриархов и философов. Юпитер, называемый Христом, рожденным от девственницы из Назарета, — это солнце, рожденное на небе. Роковой софизм — это лживый туман. Философы устанавливают законы, которым все следуют.

Любовь, Христос, восходящее Солнце рождаются на Севере и доходят в полдень до Запада чтобы там умереть.

Умереть должны и солнце и любовь, и Христос, и Юпитер, потому что человек, которого он сотворил царем, подчинен судьбе, которая и есть дьявол. Демон разрушает гармонию. Это борьба, в которой человек должен, подобно фениксу, возродиться из пепла.

Юные души связаны друг с другом для того, чтобы разрушить Туман дьявола.

Туман желает, чтобы восходящее Солнце (солнечный зародыш) проникло в человеческую кровь, чтобы создать юное тело сына, в котором Туман желает раствориться, чтобы возродиться вновь и разрушить гармонию.

Должна существовать плоть, в которую Туман стремиться проникнуть, чтобы разрушить небесный Туман.

Хаос — это смерть, и из хаоса должен возникнуть зародыш, в котором душа однажды встречается с любовью, исходящей от сына смерти.

Бог стремится к тому, чтобы в мир пришли святые, как короли, так и королевы, для того, чтобы назвать час, когда восторжествует единая и ясная истина.

Дьявол должен допустить рождение того, кто должен его уничтожить, когда небесная роса сольется в одной единственной душе, в солнце.

Тот, кто должен уничтожить его, — это старец, ставший молодым, ожививший вселенский огонь, избежавшей своей злой судьбы.

Этот закон, от которого никому не удавалось ускользнуть, и есть сама Полия (совершенство), возлюбленная Тумана, солнце. которому мир поклоняется как божеству, к которому обращается с мольбой душа, чтобы убежать из дьявольского тумана.

Он, дитя, рожденное юностью, побеждает путаника и лжеца Дьявола, он оживляет вселенский огонь, он приходит с востока, вселенский властитель.

О! С какой грубостью здесь Бероальд дробит кости, чтобы выжать оттуда мозговую жидкость; с какой мягкостью это делает Рабле! Попробуем разобраться в этой ужасной галиматье.

Друиды. Дьявол. Очищение. То, что следует переводить: «Начало друидов, сир (сеньор) — это истинная любовь, универсальная жизнь и т. д.». Эта универсальная судьба проявляет себя в каждом мгновении и должна интерпретироваться любым каламбуром из тех немногих, что он использует, Мне больше нравится начало английского «Джона Джильпена»:

Увлекательная история Джона Джильпена, показывающая, как он у шел дальше, чем рассчитывал, и как вернулся домой невредимым.

Эти строки следует понимать так, что он отправился к гробнице и вернулся оттуда невредимым. Это вывод из тарабарщины Бероальда и длинной серии рисунков «Полифила», а именно солнечная драма в приложении к человеческой судьбе. Полия, имя которой означает совершенство, является, согласно другим комментариям, олицетворением эпохи света, супругой Тумана, который олицетворяет эпоху мрака; и Полифил — это древнее прошлое, воскрешенное через смерть, через встречу Полии и ее возлюбленного, то есть совершенства и совершенного возлюбленного. Возлюбленного Полии символизирует ладонь (раите) правой руки (palme R); Poli fils, т. е. сын Полии представлен ладонью правой руки (Tor palme), что читается как turpe Гате, или душа в пути. Соединение двух ладоней дает pair paulme, что следует читать как parpoli, то есть совершенный человек. Именно это соединение рук и называется афилиацией, и всякий раз, когда мы видим на надгробии изображение человека с соединенными руками, перед нами совершенный человек.

Вся грамматика святого Жильпена разделяется на четыре стадии, соответствующие движению солнца и течению человеческой жизни. Каждая стадия, в свою очередь, соответствует масонскому градусу, и эти градусы таковы: ученик, или дитя; компаньон, или подросток; мастер, или зрелый человек и, наконец, старик, или человек на закате жизни. Последний градус всегда описывается лишь иероглифами. Самым распространенным и самым современным является ветвь акации; она заменила собой набедренную повязку, или Подвязку, упоминание о которой мы находим в «Дон Кихоте». Остальные градусы были только излишними добавлениями. «Полифил» допускает два из них: феникс и мертвый дракон, имеющие отношение к путешествию души в иной мир.

Каждый из этих шести градусов соответствует своей триумфальной шараде, или параду, которые могли принадлежать только самому Филиберу Делорму, настолько поражают они своим богатством, широтой и изяществом.

Но прежде чем приступить к их краткому исследованию, в той мере, в какой позволяют границы этого очерка, я должен изложить правила расшифровки найденного мной в грамматике «Полифила». Они обозначены в тех строках, где описывается подземный грот, в котором оборудован перрон или мостовая, по которой движутся души, чтобы затем ринуться с высоты моста (арки) в озеро, один берег которого покрыт льдом, а другой — пылает огнем.

Эта композиция описана в одном картеле или каре, — термин, который обозначает то, что мы называем элементарной частицей тайнописи. Каждая из таких частиц образует особую грамматическую фразу, к которой добавлены оставшиеся за рамками картеля композиции, представляющие собой замечания или примеры.

Вот как дословно расшифровывается данный картель, или запись (ecritel), который является одним из самых простых для расшифровки:

Картель, ecritel, запись: закрытый — enfer, грот — gro, души — ames — ame; мост — arche; перрон — perron; огонь — ar; лед, glace, glac. Это переводится: Ecrit l'est n'aie faire grimace s'apprenne regies, «Здесь правила, которые должен изучить тот, кто хочет делать гримасы».

Эти правила содержатся в следующем замечании, не вошедшем в картель. Это описание алтаря, с надписью на латыни:

ARA DEUM INFERNORUM

Viator, hie Laodiam Publiam inspice. Edquod at at am suam fraudaverat, abnuerat que contra puellarum ritum, jussa amoris, semet expes, gladium interlecit.

Г-н Попелен не дает перевод этого эпиграфа, фальшивый характер которого не введет в заблуждение ни одного архитектора наших дней. Вот как его интерпретирует Бероальд: «Алтарь подземных богов. Подходя к нему, ты видишь здесь Лаодию Публию, которая, чтобы обмануть свой возраст и вопреки обычаю девушек, презирающих уроки любви, отчаявшись, сама бросилась на свой меч».

Прочтение, после применения правил тайнописи, должно быть таким:

Autel es deites infernales (latin coule) Pellegrin, morte ci Laodie Publie Vois, parce que con age elle fraude avait, Et renie contre es pucelles Regie, ordonance d'amour; elle meme Sans exprime redresse aide saint Gille voit. Алтарь подземных богов (свободная латынь) Пилигрим, умершую здесь Лаодию Публию Видишь, потому что она обманула свой возраст И, отвергая правила девственниц, Наставленья любви, утратив надежду, Бросилась на свой собственный меч.

Стих составлен, теперь необходимо дать ему интерпретацию.

Huit lise, doit temps faire, un L l'y tienne clef. Pelegrin Murcie, le aide appui bailie Voit parce que saint Gille faire Doive huit tranques n'etre espace L, Regie, ordonnance demeuree la meme Sans exprime redresse aide saint Gille voit

Кто хочет прочитать (тайнопись), должен составить восемь слогов, в которых буква L будет служить ключом для паломника Мерси; она поможет ему удержаться на верном пути, потому что святой Жиль составил восемь отрывков, разделенных буквой L, руководствуясь наставлением, которое, оставшись тем же самым, помогло святому Жилю выразить свои чувства и облачить в слова то, что он видит.

Паломники Мерси — это была, кажется, знаменитая корпорация Гульярдов; вероятно, это была такая же корпорация, как и у маранов, которым мы обязаны легендой о Дон Жуане Маране, иллюстрированной Мольером, Бомарше, Моцартом и лордом Байроном. Эта корпорация имела во Франции и в Италии множество приверженцев, так как ее девиз можно найти на очень многих книгах. Она была одним из двух великих братств гульярдов, для которых автор «Полифила», кем бы он ни был, и составил свою Грамматику Сен-Жилей. Другим было братство нормандских ликранов, объединенное в Дом Востока.

Впрочем, норманны и мараны по видимости были подданными папы, или гвельфами, и несомненно, именно в силу их отношений со святым престолом им было присвоено имя волков-пастухов или оборотней.

Вот как г-н Попелен описывает гробницу пилигрима-норманна: «На гробнице находилось прекрасное изображение нагого человека, среднего роста, несущего корону, изготовленную из черного камня. Зубы, глаза и ногти были покрыты сверкающим серебром. Эта статуэтка была установлена на крышке гробницы, изогнутой, выложенной жемчужинами в чудесной оправе в виде бабочек. В правой руке, вытянутой вперед, был медный позолоченный скипетр. Левая рука опиралась на изумительный экю, сделанный в форме черепа лошади».

Гробница, скрывающая короля и покрытая жемчужинами (бабочками), с изогнутой крышкой (аркой), — это arche sepulcre royal papal (королевская или папская гробница в виде арки). Это наименование внутри корпорации обозначало короля-папу. Черный нагой человек (noir homme nu) — это норманн. Серебряные ногти, зубы и глаза обозначают того, кто владеет деньгами или жемчугом, или воодушевлен соответствующей страстью. Медный позолоченный скипетр на языке тайнописи чаще всего имеет значение медного бидона (canne), и если он находится в правой руке, он обозначается как canpaulme R (медная ладонь), и указывает на открытый военный лагерь (camp-lumiere). Это же значение имеет и маршальский жезл. В левой руке он указывает на совершенного мастера, на человека, который совершает путешествие по миру, то есть на пилигрима. Кости головы лошади — это череп лошади (crane de cheval) или череп рыцаря (crane de chevalier).

Если изложить это в стихотворении из сток по восемь слогов, отделенных друг от друга буквой L, то получим:

Sepulcre, arche royale papale Normand Gerusalem храбрый Licrane Chevalier, fait voir camp lumiere Гробница, арка папы-короля Нормана Иерусалимского, храброго Ликрана Рыцаря, стоявшего открытым лагерем.

Экю содержит следующий девиз, написанный на трех языках: еврейском, греческом и латыни: «Nudus eram, bestia ni me texisset. Quaere et invenies, me sinitu».

Г-н Попелен не дает никакого перевода. После применения правил тайнописи он приобретает следующий вид: «Nu, hors me ne loup heberge. Heures. Laie-moi (laisse-moi)».

Полностью девиз гробницы нормандского короля-папы выглядит так: «Normand libere Jerusalem» (Норманн освобождает Иерусалим).

Но более точно он переводится: «Normand loup berger, or seul aime» (Норманн волк-пастух, любит одно лишь золото).

Вторая гробница — почти полное подобие первой. Отличие лишь в том, что скрывает она нагую женщину. Согласно правилам тайнописи, женщина — это мать (mere), а нагая мать (mere пи) пишется так же, как Марана. На ней корона, что предполагает, что гробница королевская. Левая рука покоится на экю, или сердце (cour chef poing, или Crispin, перчаточник); ладонь правой руки (palme R, poli amour, возлюбленный Полии) указывает на ее глаз (monstre ceil, менестрель).

В целом получаем:

Sepulcre, arche royale papale N'est Marana, Crispin, Paulmier, Menestrel. Гробница, арка королевы-папессы Мараны, Криспина, менестреля.

Братство норманнов было военным, а братство Мараны художественным и литературным.

Экю Мараны содержит слова на трех языках: Quisquis es, quantumque libuerit, hujus thesauri, sume, at monco, aufer caput, corpus ne tongito.

Как и предыдущий, этот девиз является шарадой, которую было бы трудно разгадать, если бы она не встречалась в виде ребуса во множестве книг: «Красота пленяет сердце испанца». Вероятно, этот девиз служил основой легенды о Хуане Маране, или Доне Жуане, так же, как и легенды о норманах Ликранах вдохновили Тассо на его «Освобожденный Иерусалим».

Можно заметить, что эти два девиза начинаются со слов loup berger (волк-пастух) или le beau regard (красота пленяет), звучащих одинаково. Изначально оба эти выражения могли означать le beau Roger (прекрасный Роджер). Это имя обозначает также сразу два языка: еврейский и греческий (lebreugre).

Наличие трех девизов, идентичных на еврейском, греческом и латыни, размещенных на экю, или на сердце, переводится: Cri pareil l'hebreu, gre, latin (Девиз одинаков на еврейском, греческом и латыни), что означает, что норманны и мараны li tiennent (латынь) cri pareil, И beau regar (поддерживают один и тот же девиз — Красота пленяет).

Лугаросы обладают другим девизом: ponos kai cuphuia, который взят из арабского. Это дает: pareil gre arabe, peine et noblesse (одинаково на греческом и арабском: страдание и благородство). Перевод: preu lougarou, Robe peut est noble (храбрый лугарос, в простой одежде).

Эти двусмысленности, открывающие ворота для самых язвительных политических инсинуаций, и были сутью искусства тайнописи и геральдики. Ни о чем не говорить прямо, все оставлять в виде загадок — вот главное требование жанра.

V

Таким образом, рисунки «Полифила» представляют собой подлинную философскую и литературную энциклопедию, шедевр изящной словесности, нарочно написанный на туманном языке, но обладающий невероятной силой воздействия, неиссякаемый источник острых и живых мыслей, невольно высыхающий в комментариях, которые сопровождают книгу. Тем не менее, пресный сюжет этих комментариев совершенно необходим для того, чтобы предоставить читателю объяснения, которых сама темная гравюра не может дать. Как можно понять из текста, что негр — это человек, владеющий деньгами, или алчущий их, а его скипетр — позолоченная медь? Г-н Попелен оказал огромную услугу будущим комментаторам «Полифила», предоставив им столь благоговейно выполненный перевод. Анализ рисунков, даже общий, мог бы увести меня далеко. Это законченный шифр, включающий в себя ритуал и религиозные доктрины фарфелюшей, вместе с их правом и системой наказаний, которые к ним присоединяются. Теперь я должен приступить к перечислению их шести градусов.

1. Кентавры (юные менестрели)

На языке тайнописи кентавры, так часто изображаемые на капителях романских церквей, были певцами или мальчиками из хора, бардами друидов. Это первый опыт изучения языка тайнописи: он представлен в «Полифиле» триумфальной шарадой, составленной из изображений воинов и матерей, несущих украшенные фруктами и листвой знамена, эмблему сыновей леса (forets fils), фарфелюшей. Шесть кентавров, из которых четверо юношей коронованы лавровыми венками победителей, играют на трубе и несут на своих спинах матерей менестрелей, следуя за парой старых кентавров, несущих металлические (железные) вазы; шесть кентавров впряжены в колесницу, на которой мы видим Европу, сидящую верхом на быке, с короной (шляпой) из лавровых листьев в руке.

На языке тайнописи возвышающаяся колесница может иметь лишь значение секрета (chef саг). Европа, сидящая на быке (Europe sis taureau), дает арфу и цитру.

Секрет, раскрываемый на этом уроке, это секрет арфы и цитры, или нотной грамоты. Кентавров принимают в качестве мальчиков для хора.

Теперь можно дать объяснение шараде:

Вольное описание триумфа фарфелюшей Белый гримуар, святой Иоанн, певец менестрель, Прошедший урок Белистры Мерси, Урок, дающий право быть менестрелем Мерси, Завоевавшим арфу, и надпись на гробнице.

Известно, что белистра — это нищета. На языке тайнописи этот термин обозначает полного профана. Это испытание описывается в древних масонских трактатах. В гроте ставят манекен, у самой кромки плещущей о берег воды. Неофит должен оторвать голову у манекена и распотрошить тело ударом кулака.

Этими действиями изображается шарада, девиз менестрелей Мерси: Вода, берег, грот принимает голову, тело — кулак.

Это испытание является истоком того, что в наши дни называют глумлением. Оно все еще используется в Школе изящных искусств в весьма любопытной форме, которую здесь есть смысл напомнить:

1. Неофит должен петь.

2. На его голой ноге расписываются красными (gueule) чернилами.

3. Его запирают в ложе, где он должен выучить правила ателье.

4. Ему, как и покойному Панургу, вручают шампур (broche) и с той же самой целью.

Вот объяснение этой шарады, или парада:

Chantre jambe nue signe gueule point Loge apprend regie clos, barre cul. На голой ноге певца расписываются красным В ложе закрытой он изучает правила.

То есть:

Chantre Jean Benet, saint Gilpin Loge apprenne regie, accueille bercail. Святой Жильпен, певца Жана Бене, Принявшего правила ложи, прими в свой отчий дом.

Жана Бене, то есть Жана, который благословляет, можно увидеть на всех древних картинах: он олицетворяет чистосердечность и невежество мальчика из хора. Разумеется, в Школе изящных искусств не сохранился смысл этого парада, которому, тем не менее, можно найти объяснение в одном любопытном отрывке у Рабле. Постоянство, с которым он передается, подтверждает, с какой силой и с каким постоянством утверждаются в веках традиции, которые разум уже не в состоянии объяснить.

2. Слоны

Изображение этого парада похоже на первое, с тем различием, что колесницу везут шесть слонов (орифланов), оседланных матерями-менестрелями и обозначающих градус орфелинов, или детей вдовы. Секрет колесницы — это нагая Леда, вместе с лебедем, который ее опоясывает (ceinture, произносится как keinture), с браслетом на груди (sein, читается как sein joaille, или сенжиль). Она лежит на ложе, украшенном кисточками (git lit houppe).

Тайна, которую доверяют орфелинам, или компаньонам, является следующей:

Ceinture Leda cygne sein joaille git lit Houppes Secret connatre lait dessine saint Gille Glypes. Леда, опоясанная лебедем, с браслетом на шее, лежит на ложе с кисточками, Секрет находится в рисунке святого Жиля Глипэна.

Это вторая часть белого гримуара.

Только теперь возможно полное прочтение шарады, не нуждающейся в каком-либо ином объяснении:

Present Test s'accorde triomphe Farfelu Grimoire blanc, signe ester Oriflan Secret admirable se monster l'ait C onnaitre l'ait dessine saint Gille Glype. Вольное описание триумфа Фарфелю, Белый гримуар, написанный для Орифланов, Им демонстрируют удивительный секрет, Узнать его можно в рисунке святого Жиля Глипэна.

3. Ликорны (Единороги)

Я не обращался к значению этого слова. В сущности, декорации этой шарады такие же, как и для предыдущей.

Колесница, или секрет, представлена изображением нарядно одетой Данаи, сидящей на крылатом тигре (летящем тигре), подставляющей свои ладони под капли дождя. Корона указывает, что она королева. В целом все это дает:

Vol tigre, habillee, royale, bras danae, Choit pluie, car. Летящий тигр, нарядно одетая королева, Руки Данаи, падающий дождь, колесница.

Шарада читается следующим образом:

Present Test s'accorde triomphe Farfelu, Grimoire blanc, signe ester Licrane, Secret admirable se monstrer l'ait Voltiger bayle, roi l'ait Buridan sepulcre. Вольное описание триумфа Фарфелю, Белый гримуар. написанный для Ликранов, Им демонстрируют восхитительный секрет, Развевается знамя, у короля гробница Буридана.

Это секрет танца смерти, обозначающего еврея в гробнице. Нельская башня была долгое время местом собрания судей из парижских корпораций, собрания, образующего тайный масонский совет, с которым король был вынужден считаться. Рядом с ним он изображался королевской аркой, и был обязан этот совет представлять. Они тайно собирались вместе на некоторые праздники, из которых главным было Рождество, и выносили секретные приговоры, сбрасывая преступников в Сену. Отсюда легенды, что их заставляли подниматься на Нельскую башню и особенно на башню Буридана.

Я еще недостаточно хорошо изучил танец смерти, чтобы говорить о нем с научной точки зрения, но вероятно, что перевод этого выражения на язык тайнописи означает, что свобода существует только в гробнице, и что никакого другого равенства просто нет. Короли и судьи, королевы и мерзавцы должны были исчезать там парами. Мы видим, благодаря этому примеру, что инициация этой ступени шаг за шагом следует мистической программе, раскрытой Бероальдом. Градус Ликрана. или мастера, знаменует собой апогей жизни, и поднявшись на ее вершину, испытывают желание броситься вниз.

4. Тигры

Здесь декорации меняются, воины исчезают, нарядно одетые матери оказываются нагими, менестрель поднимается еще на одну ступеньку вверх, секрет оказывается еще более восхитительным. Шесть тигров тащат колесницу вслед за сидящей на осле Селеной и наряженными матерями, из которых одна ведет за собой козла, а другая несет веялку.

На колесницу водружен пиль, составленный из трех орлов, вазы, украшенной виноградом, двух непонятных животных, кусающих кольца, и дерева, которое так же трудно узнать, как и животных. Однако, в любом случае оно называется орнамент из ветвей или листьев.

Описание этой шарады не согласуется с гравюрой, ее буквальный перевод невозможен без определенных грубых выражений, и мне приходится перефразировать их; я ограничусь несколько произвольной их интерпретацией.

Present Test s'accorde triomphe Farfelu. Triste Guerin signe est vainquerir viel va Maran Licran en horrible silence, Acheve reve en Merebalais. Farfelu enseigne Angleterre vole au vent Doibt ame renvoie couchee renait sepulcre. Вольное описание триумфа Фарфелю. Печальный Воин подписывается как старый завоевеватель, Маран Ликран, шествующий в ужасной тишине, Мечты которого сбылись в Мирбале. Фарфелю летают в Англию по воздуху. Усопшая душа возродится в гробнице.

Печальный Воин, Герин или Герин Мескен в рыцарских романах — это старик, на греческом герон. Маран, название братства Мараны, происходит от греческого марайно, гной. Страна Мирбале, которая так часто упоминается у Рабле. как страна ветряных мельниц, это Турень, или Франция, противостоящая Англии, которую друиды, или фарфелю, считали местом пребывания усопших душ, и эти души каждый год в ночь демонов, или в Рождество, возвращались обратно, чтобы родиться вновь.

Эта композиция самая изящная и грандиозная из четырех.

После всего изложенного выше мы видим, что фарфелю делились на четыре класса: певцов святого Жана Менестреля, орифланов, ликранов, и печальных воинов, или маранов. Мой масонский словарь перечисляет певцов святого Жана Бене, криблей-бродяг, ликранов, монахов, ставших совершенными (parpoli), и маранов, укрывающихся и рождающихся вновь в гробнице. Этот последний градус обозначается ветвью акации (acacia rein), которая появляется в пятнадцатом столетии, на картинах Перуджино и Рафаэля.

Тот же самый словарь указывает и на пятый градус, существовавший в том же самом пятнадцатом веке, градус фондоров, или дровосеков, по поводу которого Рабле рассказывает легенду о Трех Топорах. На картинах Эпиналя он часто представлен дровосеком в грубых башмаках, с топором на плече. В древности это был Меркурий, отрубивший голову Аргусу. Но в современном искусстве тайнописи он изображается фавном, который спит (faune dort), а еще чаще рогатым фавном (faune cornu), что читается как «возрожденный феникс» (phenix rene), или связанным фавном (faune corde), что читается как «горящий феникс» (phenix ard).

5. Феникс

Градус Феникса не принадлежит нашему подлунному миру. Триумфальная шарада, касаясь его, изображает кортеж нарядно одетых и обутых матерей, несущих знамена форестьеров (жителей леса), среди которых находится и одно знамя кузнеца (форжерона); остальный играют на разных музыкальных инструментах (менестрели). Четыре фавна, связанные веревками и опоясанные венками из листьев (винограда), тянут колесницу, на которой находится воронка, также символ винограда. На колеснице восседают старик-отец и мать, в руках которой рог изобилия, заполненный плодами.

Текст гласит:

Ecrit l'у fait voir triomphe Farfelu Insigne monster, l'horrible mort est belle, S'accorde Phenix ard, vainqueur prouve l'aie Amour sort sepulcre, noble foret fils. Вольное описание триумфа фарфелю. Знак того, что ужасная смерть прекрасна, Подобна смерти пылающего Феникса, Победитель доказывает, что любовь — жребий гробницы, Благородный сын леса.

Загадки, показывающие, что ужасная смерть — прекрасна, олицетворялись набедренной повязкой, возвышающейся над черепом, которую весь мир видит в наших церквях. Этот градус, в конце прошлого столетия и в начале этого, является источником вдохновения для целого ряда популярных картин, имеющих название: «Доверие — это смерть», что следует переводить последнее доверие (fini credit). Это и есть связанный фавн (faune corde) «Полифила».

6. Мертвый дракон

Этот градус представляет собой развитие предыдущего и является самым интересным из этой серии, потому что резюмирует учения жильпенов о проблеме судьбы. Посвященная ему шарада изображает кортеж нарядно одетых, обутых и поющих матерей, несущих знамена форестьеров.

Одна из них несет огонь в горшке, у другой в руках особое знамя, изображение на котором увеличивает другую картину. Это змея, кусающая свой хвост (bisse qui se mord la queue), или Бисмарка, изображаемая также при помощи трех голов — льва с гривой (и с высунутым языком), а также голов собаки и зубастого волка.

Бисмарка — это богиня греков и друидов Бисса марка, прачка преисподней. или смерть. Этот любопытный девиз гласит, что Бисмарка ночью забирает душу, проходящую через Лондонский канал, или Ла Манш. Затем идет мать с двумя юношами (детьми), у одного из которых оторвана голова, а за ними — два старых фавна, несущие два столба с изображенными на них тремя головами юношей. Они движутся рядом с двумя драконами, везущими колесницу, на которой находится слепой Амур, стреляющий из лука. За ними следом — Полифил, повернувшийся спиной, две матери, в обуви и нарядной одежде. Полия, со связанными руками, идет за женщиной, несущей лампу (несущей свет) и завершающей эту триумфальную шараду, последнюю и самую сложную из всех.

Анализ ее был бы слишком длинным. Скажем лишь, что там упоминается Гралон (guerre Lande) — готическое имя божества смерти и войны. Это грозный отец, заставивший свою дочь, Изольду, съесть своего любовника, рыцаря Игнореса. Изольда — это то же самое божество, что и Бисмарка, или basse marche (гуляющая внизу), то есть basse frontiere, нижняя граница. Я уже объяснял ее роль, когда говорил по поводу богини Кюсси, имя которой она сохранила, так как она— это возлюбленная Кюси. Это гробница, в которой скрываются, чтобы затем родиться вновь молодым. Гралон удерживает там своего пленника, до тех пор, пока Полия, то есть эпоха света, не придет его освободить.

VI

Седьмой триумф недоступен мне, потому что он слишком далеко отстоит от остальных; тем не менее он слишком важен, чтобы можно было обойти его молчанием, так как именно его современное масонство добавило к иерархии друидов. Я имею ввиду градус розенкрейцера. Масонские традиции, весьма туманные в том, что касается истоков других градусов, почти единодушны по поводу института розенкрейцеров, который они возводят к Годфриду Бульонскому; однако, его настоящим создателем был Святой Бернар. Известно, что когда он благословлял первый Крестовый поход в Клермоне, он раздал всем, кто отправлялся освобождать священную гробницу, плащ из белой шерсти, украшенный красным крестом, лежавшим на левом плече (carre de laine blanche broche de une croix rouge, qui se portait sur le epaule gouche); на языке тайнописи: красный крест, или крест и роза (rose et croix) — это rescor или ricor, то есть напоминание. Отличительный знак, которым святой Бернар снабдил крестоносцев, следует читать: Rescor libere sepulcre (помни об освобождении гробницы). В течении долгого времени на Западе считалось, что человек, носивший такой крест, когда-то посетил святую землю. Паломник-розенкрейцер рассматривался, таким образом, как образец совершенства, как человек parpoli, и в каждой корпорации ему доверяли функции хранителя или судьи, или, согласно духу времени, обязанности прево. В шотландском ритуале седьмой градус имеет название прево; во французском ритуале он сохранил титул розенкрейцера.

Посвященный ему триумф в «Сне Полифила» обращен к грозным функциям, который когда-то возлагались на розенкрейцера. Именно он должен был оглашать секретные решения святых вемов, которые исполнялись так же, как в наши дни решения нигилистов. Так что розенкрейцер изображен в виде амура на красной колеснице (гоих саг), вооруженного розгами, которыми он безжалостно сечет двух нагих девушек со связанными руками, и их тела покрыты шрамами (gercures). Полия, со скрещенными руками, присутствует при этой необычной сцене, происходящей в глубине леса. Вот перевод этой любопытной картины:

Escrit l'est triomphe Farfelu Ricor libere Jerusalem N'opprimer Turc se renvoie Ton. Es Marans, Ricors, Gardes, Bourrels, Jures secrets, vicomtes remplace, Crime ne se pratique es Farfelus. Вольное описание триумфа фарфелю Рикор освобождает Иерусалим, Отправленный подчинить турков. Мараны, Рикоры, Хранители, Палачи, Тайные Судьи, замещающие виконта, Какое бы преступление не совершили фарфелю.

Таким образом, розенкрейцеры замещали всех служащих виконта, включая палача, когда среди фарфелю совершались преступления. Разумеется, его юрисдикция распространялась лишь на преступления против ассоциации, и тайные судьи должны были заручиться публичной поддержкой своих приговоров при помощи соответствующих бумаг. Именно благодаря этому правилу правосудия до нас дошли многочисленные сборники записанных тайным языком документов, среди которых самый странный известен под названием «Озорных песен».

Что касается семи градусов менестрелей Мерси, они были перенесены в Великий Восток Франции сразу же после его основания в 1772 году.

Все эти цитаты показывают, что «Сон Полифила» содержит ключ ко всей рыцарской литературе и ко всему искусству средних веков. Но не удивительно ли, что этот же ключ открывает все секреты масонства наших дней? Я уже давал разъяснения рисунков «Триумфа Смерти» Ратцеля, который представляет собой политическое произведение, появившееся на свет в силу потребности выразить свои мысли в эпоху, когда, как и в средние века, Германия не имела никакой другой свободы, кроме свободы тайнописи. Во времена революционных бурь эти мотивы используются чаще, чем когда-либо. Сегодня язык тайнописи служит лишь для того, чтобы передать некоторые традиции гульярдов, которые не изменились после Леонардо Крассо. Мой масонский словарь содержит сделанное тайным языком описание градуса дровосека; это убогая литография, весьма плохо нарисованная искусным кровельщиком, не имевшим ни таланта Филибера, ни даже его ученика короля. Она озаглавлена «Солнечная аллегория» и представляет собой изображение шляпы (короны), составленной из четырех следующих друг за другом времен года. В середине — мать масонов, полуодетая и в обуви; исходящий от нее на девятерых масонов-воинов (со шпагой в руках) и на троих босоногих свет рассеивает туман, окутывавший их инструменты.

Вот как читается эта шарада:

Veuille grimaces que laisse entre sepulcre Temps lumiere ame change aille chair. Ribauld renattre au gre de Brouillard Combattre tel etre peine corps bailie. Душа эпохи света должна отказаться от гримас, когда входит в гробницу, чтобы изменить свою плоть, по воле Тумана, дающего ей тело, чтобы сражаться против страданий.

Мы видели, что тайнопись, искусство гримуара делится на белое и черное. Белый гримуар не требует ничего, кроме знания французского, и открывается трем первым градусам. Черный гримуар, туманная рифма — это смесь греческого, латыни, древнееврейского и уличного жаргона, и я уже приводил несколько примеров его разновидностей. Он требует весьма высокой литературной культуры, и градусы печального Герина, Феникса, дровосека и розенкрейцера могут объединять только специально подготовленных и высоко образованных людей.

Кстати говоря, можно заметить, что иерархия жильпенов точно соответствует иерархии друидов. Юные певцы, орифланы и ликраны сопутствуют градусам бардов, обагов и ватов, или предсказателей, которых галлы называли фатами или фадами, и именно от этого названия к нам пришло слово фея. Но настоящая инициация начинается лишь с Серонидов (старых дубов), соответствующих печальным Геринам. Семнотеи (видящие знаки) и Самотеи (видящие сверху) эквивалентны фениксам и дровосекам.

Ключ к белому гримуару был достаточно хорошо известен, если не считать того, что его нельзя было широко использовать. Однако уже в масонских трактатах прошлого столетия высказывается сожаление, что многие мастера не понимают символов, скрывающихся под двойной вуалью. Такие книги, как «Полифил» или «Гаргантюа», требуют, чтобы человек всю свою жизнь посвятил изучению их в высшей степени сложных наставлений. Следовательно, это знание действительно становится наукой для благородных. В наши дни ни у кого нет времени для занятий такого рода.

Великий Восток упразднил искусство гримас, все остальные масонские центры последовали его примеру, и доктрины друидов неизбежно будут раздавлены атеизмом, как и доктрины католиков.

Отныне искусство тайнописи может использоваться только художниками, стремящимися обнаружить изначальный смысл орнаментальных композиций и сделать его доступным всему миру. Но главным образом оно помогает археологам и историкам искусств решить некоторые вопросы, которые в ином случае так и остались бы нерешенными.

Многие книги и картины были написаны на языке черного и белого гримуара. Такими были «Сон Полифила», многие книги Рабле, «Геральдические цвета» Леже Ришара, который очень хорошо разбирался в искусстве черного гримуара. В живописи подписи на языке белого гримуара также были весьма известными.

Паоло Кальяри, известный под именем Веронезе, подписывался изображением двух борзых (calieures), Заччиа Веччи — виолой с буквой Z на хвосте. Пол Поттер — курицей и бруском, Филипипо Ботичелли — одной ботичеллой (маленьким пучком) колосков (pepins), связанных нитью (Ш).

В галерее Лувра под номером 72 предсталена «Женщина в перчатках», приписываемая кисти Тинторетто, тогда как на ее прическе можно обнаружить подпись Барбарелли (Джорджоне), состоящую из золотой буквы В, перечеркнутой лежащей буквой L. Эта картина дает ответ и на другой вопрос — вопрос о болезни, от которой умер Барбарелли. Эта женщина отравила его своим поцелуем, после того, как он ей изменил.

Один английский критик по имени Конвэй, рассчитывая преподнести нам урок, утверждал, что «Марсий и Аполлон», недавно приобретенный Лувром, не принадлежит Рафаэлю, потому что такой же скипетр божества можно обнаружить на «Мадонне с ангелами» Перуджино, а его шевелюра напоминает волосы с «Битвы Любви и Целомудрия» того же художника. Это образец убожества критики, которая безапелляционно отвергает искусство тайнописи. Эта картина является ходатайством, в котором Рафаэль просит священную арку менестрелей Мерси принять ликрана, совершенного мастера. Марсий менестрель олицетворяет собой братство, которому «Полифил» дал свои законы. Все черты его лица имеют большое сходство с портретом самого Рафаэля в облике Аполлона. Именно таким его и описывают во всех биографиях, в возрасте двадцати четырех лет, так как градус ликрана, совершенного мастера мог быть присвоен только в этом возрасте. Знак этого градуса — трость в левой ладони (canne paulme tor). Рафаэль родился в 1483, а картина датируется 1507 годом и написана со всей той старательностью, которую художники вкладывают в какой-либо шедевр, в техническом смысле этого слова. Кроме того, она подписана изображением лука, флейты и кушака, лежащего на колчане, что на языке тайнописи следует прочесть как название степени компаньона, или орифлана.

Что касается стиля, то он архаичен, как и стиль многих картин мастера, вызывавших восхищение у самых строгих критиков последующих поколений. Есть немалая вероятность, что это ходатайство адресовано лично Перуджино, так как нагой Марсий играет, сидя на камне — Pierre joue nu. Я высказываю эту гипотезу без определенной уверенности, так как мне неизвестны портреты последнего.

Древние редко прибегали к подражанию, но свидетельством того, что иногда это все же случалось, являются французские рисунки «Полифила», принадлежащие пятнадцатому веку, за исключением трех последних, тех, что я приписываю Екатерине Медичи, менее совершенных, чем рисунки Филибера, выполненные в архаической манере. Однако такого рода аргументы не имеют значения, и если язык тайнописи не дает уверенности (что, в сущности, противоречит его природе), то лучший выход — это поиск других следов.

На этом позвольте мне предоставить отдых моему добровольному читателю, имевшему достаточно смелости следовать за мной к цели через этот туманный лабиринт. Одна из самых очаровательных страниц в книге г-на Попелена — та, на которой он радуется, что разбил свой сад, благополучно завершив такое грандиозное предприятие, как перевод энциклопедии, какой является «Сон Полифила»; что касается меня, то я только и делаю, что вновь и вновь отправляюсь в путь; он — ликран, совершенный мастер, тогда как я могу претендовать лишь на градус орифлана, в возрасте, в котором я имел бы право просить о степени печального Герина, если Менестрели Мерси и нормандские волки-пастухи все еще существуют.

Язык птиц Грасе д'Орсе

Тайная история Европы

Майринк Г. Майстер Леонгард // Иностранная литература. 1992. № 3. С. 19.

Головин Е. Франсуа Рабле: алхимический вояж к Дионису // Литературное обозрение. 1994. № 3–4. С. 27.

Майринк Г. Белый Доминиканец. М., 1994. С. 81.

О конспирологических теориях Грасе д'Орсе см.: Дугин А. Конспирология. М., 1993. С. 39–43.

На древнегреческом правая рука — αγοδτος, что в некоторых диалектах произносится как «аксиос» (топор), или «Атис» у галлов и друидов. Езус буквально переводится как «удачливый», «счастливый».

Отсюда происходят слова carbo и charbon (уголь), в соответствии с цветом, которым обычно изображается голова быка.

Здесь садовник, обрезающий ветви деревьев, символизирует великое очищение.

Тем не менее, этимология этого слова греческая, где слово otetvoc переводится как «источник, который еще не иссяк».

Так этот фонтан звался в народе; официальное же его название — Тессан, имя хорошо известного бога этрусков, которое произносится на классическом греческом как Тассон и которым обозначается ускоренное движение солнца, тогда как Ловис — бог, который, наоборот, замедляет это движение.

«Входящему и выходящему в царство мертвых» — эти слова, на самом деле, были характерны для всех древних литургий.

Действительно, рассмотрев внимательнее этот странный памятник, я обнаружил, что эти скобы, которые можно встретить только с юго-восточной стороны, служили для того, чтобы поддерживать приставную лестницу, при помощи которой добирались до вершины капители, служившей не чем иным, как воздушной ванной. Эта ванна не отличается от других ничем, кроме своего местоположения, все древние храмы имели подобные ванны, к которым подниматься нужно было по лестнице. Они находились под покровительством богини Батракус, и самым распространенным ее иероглифом была лягушка (batrakhos), или женщина, одетая в платье, которое называли батракис и которое носили трагические актеры. Но, кажется, сама лягушка, имя которой означает «прачка» (lavandiere), была олицетворением идеи, свойственной не только эллинизму, ибо в Египте она, с теми же атрибутами, была известна под именем Шакт. Это ее изображения можно найти на самых первых христианских светильниках с греческой надписью ANABIOΣIΣ, что можно прочитать как ANABIOSIS ВАТРАКНО, буквально «воскресение — в лягушке».

Тем не менее, его настоящий масонский иероглиф — это открытое окно (lucarne) или форточка, а соответствующая ему степень соотносится с евангелистом Лукой, что, возможно означает «свет» (lumere).

Градусы мастеров ремесленных цехов именуются льготными (franchise); это был технический термин.