— Есть множество мест, где ты мог бы укрыться, — говорит Арианна. — Ты умный парень, а значит, шансы дожить до восемнадцати есть.

Коннор настроен скептически, но одного взгляда в глаза Арианны оказывается достаточно, чтобы сомнения умчались прочь, пусть и ненадолго. Сегодня ее глаза по цвету в точности как фиалки — с красивыми серыми прожилками, расходящимися от центра к краям зрачков. Арианна — истинная жертва моды. Как только ей становится известно, что появился новый пигмент для глаз, она тут же отправляется делать впрыскивание. Коннор никогда не был рабом модных тенденций. Его глаза остались такими же, как при рождении. Карими. У него даже татуировок нет, в отличие от миллионов детей, украшенных всевозможными картинками с младенчества. Если кожа Коннора когда-нибудь и меняется, то только после лета, когда ее покрывает загар. Но на дворе ноябрь, и загара уже нет и в помине. Коннор пытается привыкнуть к мысли, что нового лета ему не видать. По крайней мере, в качестве Коннора Лэсситера. Но поверить в то, что твоя жизнь закончится в шестнадцать лет, решительно невозможно.

Фиолетовые глаза Арианны наполняются слезами и блестят, как аметисты. Она моргает, и слезы капают и текут по щекам.

— Коннор, мне так жаль.

В объятиях Арианны мальчик мгновенно успокаивается, и кажется, на свете никого, кроме них, нет. В этот момент Коннор чувствует себя в безопасности: никто не может до него добраться… но Арианна опускает руки, и наваждение проходит. Мир возвращается на круги своя. Коннор снова обретает способность видеть, слышать и чувствовать. По шоссе, находящемуся прямо под ними, пролетает автомобиль, и балка, на которой они стоят, вибрирует. Водитель не имеет ни малейшего представления о том, кто находится наверху, а если бы и имел, вряд ли бы заинтересовался. В конце концов, Коннор — всего лишь очередной мальчишка, которому осталась лишь неделя до разборки.

Слова, которыми старается утешить его Арианна, больше не помогают. Да и услышать их из-за непрекращающегося шума проезжающих автомобилей нелегко. Ребята выбрали не лучшее место, чтобы спрятаться. Сидеть на балке силовой конструкции автомобильного путепровода — занятие опасное. Увидев такое, взрослые обычно укоризненно качают головами, втайне надеясь, что их дети подобными вещами не занимаются. Впрочем, для Коннора это не попытка продемонстрировать неповиновение и не бесшабашная выходка глупца, не осознающего опасности. Просто мальчику отчаянно хочется почувствовать себя живым. Сидя на балке, скрытой от взглядов водителей за большим дорожным знаком, он чувствует себя в безопасности. Да, один неверный шаг, и он неминуемо свалится прямо под колеса. Но Коннору к опасности не привыкать.

Он впервые привел сюда девочку, хотя Арианна этого и не знает. Закрыв глаза и прислонившись к вертикальной балке, Коннор чувствует спиной вибрацию, порожденную колесами проезжающих внизу машин, и представляет себя частью конструкции. Ему кажется, что дрожь пульсирует в его венах, что он слился с колоссальной металлической опорой за спиной. Мальчик здесь не в первый раз — раньше он всегда прятался между балками, убежав из дому после ссоры с родителями. Тогда ему казалось, что нервы на пределе и дальше уже некуда, но, лишь узнав о том, что ему предстоит, он понял, что ссоры с отцом и матерью были детским лепетом. Да и ссориться, по правде говоря, уже не из-за чего. Родители подписали ордер — дело сделано.

— Надо бежать, — говорит Арианна. — Меня тоже все достало. Школа, семья, все. Я бы с удовольствием ушла в самоволку и даже ни разу не оглянулась бы.

Коннору идея нравится. Но податься в бега в одиночку он бы не решился. Страшно вот так все бросить. Конечно, в школе он старается выглядеть крутым, взрослым и даже плохим парнем, но бежать, жить одному? Коннор не уверен, что у него хватит смелости. Но если с ним пойдет Арианна, тогда другое дело. Вдвоем не так страшно.

— Ты серьезно? — спрашивает он.

Арианна снова пристально смотрит на него своими волшебными глазами.

— Серьезно. Вполне. Я могу уйти в самоволку. Если ты меня с собой позовешь.

Коннору отлично известно, чем это пахнет. Убежать вместе с ребенком, предназначенным на разборку, — преступление. Поэтому решимость Арианны трогает его сильнее любых признаний. Они целуются, и, невзирая на то что ему предстоит, Коннор вдруг чувствует себя счастливейшим человеком на земле. Он обнимает Арианну, — может, излишне крепко, потому что она тихонечко стонет. От этого Коннору лишь хочется прижать ее к себе еще крепче, но он конечно же не позволяет себе этого и отпускает девушку. Арианна улыбается в ответ.

— Самоволка… — произносит она. — А что это значит, кстати?

— Старый военный термин, — отвечает Коннор. — Когда солдат «находится в самовольной отлучке».

— Ха. Значит, в нашем случае — «не посещает школу без уважительной причины».

Коннор берет ее за руку, мысленно приказывая себе не сжимать ее слишком крепко. Она сказала, что пойдет с ним, если он позовет. Неожиданно ему приходит в голову, что он пока что ее не позвал.

— Ты пойдешь со мной, Арианна?

— Конечно, — улыбается и кивает девушка. — Да, пойду.

Родители Арианны не любят Коннора.

«Мы всегда знали, что его отправят на разборку». Эти случайно услышанные слова мальчик не забудет никогда. «Держись подальше от этого мальчишки Лэсситеров». Они никогда не называли его по имени. Всегда «этот мальчишка Лэсситеров». Они считают, что раз мальчик однажды ненадолго попал в коррекционную школу, это дает им право осуждать его.

Провожая Арианну, Коннор останавливается неподалеку от входа и прячется за дерево, чтобы посмотреть, как она входит в дверь. На пути к собственному дому ему приходит в голову, что отныне им обоим придется привыкать к тому, что прятаться нужно постоянно.

Вот и дом.

Коннор удивляется тому, что продолжает называть это место домом, ведь его-то, собственно, собираются отсюда выселить. И дело даже не в том, что его лишают комнаты, где он спит, — люди, которые, по идее, должны любить его больше всего на свете, изгоняют его из своих сердец.

Мальчик входит в дом и обнаруживает в гостиной отца. Он сидит в кресле и смотрит новости по телевизору.

— Привет, пап.

Отец показывает пальцем в телевизор: на экране репортаж с места какой-то очередной трагедии.

— Опять Хлопки, черт бы их побрал.

— И что они на этот раз взорвали?

— Магазин «Олд Нэви» в северной части Акрона.

— Странно, — говорит Коннор, — я всегда считал их людьми со вкусом.

— Тебе это кажется смешным?

Родители Коннора считают, что мальчик не знает, на что его обрекли. Он и не должен был знать, но Коннор достиг совершенства в деле раскрытия секретов. Три недели назад, разыскивая степлер в кабинете отца, он случайно нашел авиабилеты. В графе «место назначения» значились Багамские острова. Родители собирались в отпуск после Дня Благодарения. Проблема в том, что бланка было три, а не четыре: для отца, матери и младшего брата. Билета с именем Коннора не было. Поначалу мальчик решил, что он лежит в другом месте, но чем больше он думал об этом, тем больше эта версия казалась ему странной. Пока родителей не было дома, он тщательно обыскал кабинет, но билета не нашел. Зато обнаружил другой документ. Подписанное разрешение на разборку. Составленное в трех экземплярах под копирку — в старомодном стиле. Первого листа не было — он должен храниться в государственном архиве. Второй лист будет служить сопроводительной бумагой для самого Коннора — вплоть до самого конца. Третья копия останется у родителей — немым напоминанием о содеянном. Может, они поместят документ в рамку и повесят рядом с фотографией, сделанной в первом классе.

Дата исполнения в документе практически совпадала с датой, проставленной в авиабилетах, — Коннор должен был отправиться на разборку за день до вылета родителей на Багамы. От такой несправедливости ему захотелось что-нибудь разбить, да не одну вещь, а все, что было в кабинете. Но Коннор сдержался. В последнее время он более-менее научился управлять собой, и, если не принимать во внимание драки в школе, происходившие, впрочем, достаточно редко и не по вине Коннора, мальчик умеет скрывать чувства. Если Коннору случается что-то узнать, он предпочитает держать информацию при себе. Всем известно, что разрешение на разборку обратного хода не имеет, поэтому толку от протестов и истерик не было бы никакого. Кроме того, Коннор обнаружил, что знание родительского секрета дает ему некоторую власть над отцом и матерью. Теперь, что бы он ни сделал, если поступок каким-то образом касался родителей, эффект от него возрастал стократно. К примеру, однажды мальчик купил цветы и подарил матери, и та плакала несколько часов. Потом получил за контрольную по математике четыре с плюсом — лучшую оценку, которую ему когда-либо приходилось получать по этому предмету. Он подал тетрадь отцу, и тот побледнел, как смерть.

— Видишь, пап, у меня появились хорошие оценки, — сказал Коннор. — Может, к концу полугодия и пятерки получать начну.

Спустя час отец все еще сидел в кресле, сжимая в руках тетрадь, и смотрел в одному ему известную точку на стене.

Коннор мучает родителей по одной простой причине: они должны страдать. Пусть знают, что ужасная ошибка, которую они совершили, не даст им покоя всю жизнь.

Но в мести, как известно, утешения нет, и, промучив родителей три недели кряду, Коннор не испытал облегчения. Мальчик обнаружил, что ему жаль родителей, и возненавидел себя за это.

— Я опоздал к обеду?

— Мать отложила для тебя еду, — отвечает отец, не отрываясь от экрана. Мальчик направляется в кухню, но на полпути отец окликает его: — Коннор?

Он оборачивается и видит, что отец выключил телевизор и смотрит на него. И не просто смотрит, а внимательно изучает. Сейчас скажет, думает Коннор. Собирается рассказать, что они решили отдать меня на разборку. Скажет и разрыдается, будет без конца повторять, что ему очень, очень жаль. Если он расплачется, думает Коннор, я, пожалуй, приму извинения. Может, даже прощу, а потом скажу, что не собираюсь ждать, пока придет офицер по работе с несовершеннолетними, чтобы забрать меня. Но нет, ничего подобного не происходит.

— Ты закрыл входную дверь? — наконец спрашивает отец.

— Сейчас закрою.

Коннор возвращается в прихожую, запирает дверь на замок и отправляется в свою комнату, понимая, что уже не голоден, какой бы вкусный обед ни оставила мать.

В два часа ночи Коннор одевается в черное и укладывает в рюкзак вещи, которые ему дороги. Закончив, он обнаруживает, что в рюкзаке поместится еще три комплекта одежды. Удивительно, как мало вещей, если разобраться, думает он, действительно хочется взять с собой. В основном это вещи, напоминающие о каких-то важных событиях, которых было немало до того, как между ним и родителями пролегла пропасть. Да и не только между ним и родителями, а между ним и всем остальным миром.

Заглянув в комнату младшего брата, Коннор раздумывает, не разбудить ли его, чтобы попрощаться, но потом решает, что это не слишком удачная мысль. Дверь открывается бесшумно, и мальчик выскальзывает на улицу. Велосипед взять не получается, потому что он установил на него систему спутникового слежения, естественно не думая о том, что однажды придется красть его самому. Впрочем, у Арианны два велосипеда, им хватит.

Дом Арианны в двадцати минутах ходьбы, если идти обычным путем. Спальные районы в Огайо никогда не отличались простотой и понятностью застройки; улицы изгибаются под самыми невероятными углами. Петлять и кружить по ним смысла нет, и Коннор, решив воспользоваться кратчайшим путем, идет прямиком через рощу и оказывается на месте через десять минут.

Свет в доме не горит, но мальчик этого и не ожидал. Было бы подозрительно, если бы Арианна бодрствовала всю ночь. Лучше прикинуться спящей, тогда родители беспокоиться не будут. Двор перед домом и крыльцо оборудованы датчиками движения, и, если какой-то объект попадает в зону их действия, зажигается свет. Родители Арианны установили их, чтобы отпугивать диких животных и преступников. А заодно и Коннора — ведь они считают, что он одновременно и то, и другое.

Мальчик достает телефон и набирает знакомый номер. Стоя в темноте на краю заднего двора, он слышит, как в ее спальне раздается звонок. Коннор немедленно обрывает вызов и, пригнувшись, прячется поглубже в тень, опасаясь, как бы родители не увидели его в окно. Да о чем же она думала? Нужно было переключить телефон в режим вибрации, таков был уговор.

Коннор обходит двор по широкой дуге, стараясь не пересекать воображаемую черту, за которой могут сработать датчики. Оказавшись почти напротив крыльца, он подходит ближе. Свет, естественно, зажигается, но на эту сторону дома, мальчик знает, выходят только окна спальни Арианны. Через несколько секунд она спускается и приоткрывает дверь — ровно настолько, чтобы видеть его, но недостаточно для того, чтобы выйти или войти.

— Привет, ты готова? — спрашивает Коннор, видя, конечно, что о готовности нет и речи: Арианна в халате, надетом поверх атласной пижамы. — Ты не забыла, надеюсь?

— Нет, что ты, не забыла…

— Тогда поторопись! Чем раньше мы выйдем, тем больше времени в запасе, пока они поймут, что нас нет, и пустятся вдогонку.

— Коннор, — говорит Арианна, — понимаешь, такое дело…

До него тут же доходит, о чем она. По всему: по голосу, по тому, как трудно ей произносить его имя, по тщательно скрываемому, но все равно заметному желанию извиниться, как-то сгладить вину — Коннору тут же становится ясно, что она собирается сказать. Собственно, говорить ей ничего и не нужно, но мальчик хочет, чтобы она произнесла вслух то, что хотела сказать. Он понимает, что выговорить эти слова будет трудно, но хочет, чтобы она взяла на себя этот труд. Обстоятельства требуют, чтобы поступок, который она собирается совершить, был таким болезненным, чтобы она запомнила его на всю жизнь.

— Коннор, я правда хочу пойти с тобой, честно… но время такое неподходящее. Сестра выходит замуж и хочет, чтобы я была свидетельницей на свадьбе. Потом школа еще…

— Ты же ненавидишь школу. Сама сказала, что бросишь, как только исполнится шестнадцать.

— Нет, ну после экзаменов же. Это совсем другое.

— Значит, не пойдешь?

— Я очень хочу. Ты даже не представляешь как… но не могу.

— Значит, все, о чем мы говорили, было ложью.

— Нет, — говорит Арианна. — Это была мечта. Но вмешалась реальность. Кроме того, побег ничего не решит.

— Для меня побег — единственный способ спасти свою жизнь, — шипит Коннор. — Меня собираются отдать на разборку, на случай, если ты забыла.

Арианна нежно гладит его по лицу.

— Я помню, — говорит она, — но меня же не отдают.

На верхней площадке вспыхивает свет, и Арианна рефлекторно прикрывает дверь.

— Эн? — зовет девушку мать. — Что случилось? Что ты делаешь у двери?

Коннор отскакивает в сторону, чтобы не быть замеченным. Арианна оборачивается и смотрит вверх:

— Да ничего, мам. Мне показалось, под окнами койот ходит. Решила проверить, где кошки.

— Кошки все наверху, солнышко. Закрывай дверь и ложись спать.

— Значит, я койот, — говорит Коннор.

— Тсс, — предостерегающе шипит Арианна, закрывая дверь практически полностью.

Сквозь оставшуюся узкую щель видно лишь часть лица и один фиолетовый глаз.

— Ты справишься, я знаю. Позвони, когда будешь в безопасности, пожалуйста, — говорит Арианна и закрывает дверь.

Коннор еще долго стоит на крыльце, дожидаясь, пока выключится свет. Он не думал, что придется бежать одному, но, возможно, он просто был слишком наивен. Мальчик оказался в одиночестве в тот момент, когда родители подписали документы.

На поезде он уехать не может и автобусом воспользоваться — тоже. Денег у него достаточно, но ночью ни поезда, ни автобусы не ходят, а утром его уже хватятся, и находиться в транспорте будет небезопасно. Там его станут искать в первую очередь — это очевидно. Дети, обреченные на разборку, убегают так часто, что для их поимки созданы специальные отряды, состоящие из инспекторов по работе с несовершеннолетними. Отлов беглецов стал своего рода искусством, которым должен в совершенстве владеть каждый полицейский.

Можно исчезнуть, раствориться в большом городе. Там так много людей, что встретить одного и того же человека дважды невозможно. Можно спрятаться за городом. Там людей немного, и живут они на значительном расстоянии друг от друга. Если устроить жилище в заброшенном амбаре, никому и в голову не придет там искать. Хотя как знать. Если это пришло в голову ему, наверняка в полиции обо всем уже подумали и амбары превращены в ловушки. Все только и ждут, пока какой-нибудь несчастный вроде него окажется внутри. Ловушка тут же захлопнется. Впрочем, может, все это лишь игра распаленного воображения. Нет, думает Коннор, в таком настроении далеко не убежишь. Ситуация требует осторожных и взвешенных решений — и не только сегодня, а в течение последующих двух лет. Как только ему исполнится восемнадцать, можно спокойно возвращаться домой. Естественно, по возвращении его тут же отправят под суд и посадят в тюрьму — но на разборку отдать уже не смогут. Главное, дожить до этого чудесного момента.

Возле федеральной трассы есть стоянка. Там останавливаются переночевать дальнобойщики. Туда он и пойдет, решает Коннор. В кузове фуры, как ему кажется, спрятаться нетрудно, но, добравшись до места, мальчик немедленно убеждается в том, что водители держат двери закрытыми и опечатанными. Он молча ругает себя за то, что не подумал об этом заранее. К сожалению, перспективное мышление никогда не было его сильной стороной. Если бы он умел думать на пару шагов вперед, многих неприятных ситуаций, которых за последние несколько лет было предостаточно, удалось бы избежать. Все как будто шло по нарастающей: он попадал в ситуации, которые сначала можно было бы классифицировать как «трудные», потом как «рискованные» и так далее, вплоть до кульминации — когда он оказался под угрозой быть разобранным на органы.

Возле ярко освещенной закусочной припаркованы двадцать или чуть больше грузовиков. Внутри полтора десятка водителей, ужинают. Время — половина четвертого утра; вероятно, у водителей биологические часы настроены по-своему Коннор ждет и наблюдает. Минут через пятнадцать на стоянке появляется полицейская машина. Вползает на малой скорости с выключенной мигалкой и начинает медленно, как акула, кружить по стоянке. Мальчик думает спрятаться, но в этот момент появляется вторая машина. Стоянка слишком хорошо освещена, чтобы можно было надежно укрыться. Луна светит чересчур ярко, не убежишь. Одна из машин направляется в дальний конец стоянки. Через секунду свет фар выхватит из темноты его маленькую фигурку. Мальчик забивается под колеса грузовика и молится, чтобы полицейские его не заметили.

Машина медленно проезжает мимо. Вторая в это время так же беззвучно проплывает по другую сторону прицепа, под которым спрятался Коннор. Может, это просто рутинная проверка, думает мальчик. Может, они не меня ищут. Чем больше он думает об этом, тем более вероятной ему представляется эта версия. Им не может быть известно, что он сбежал. Отец спит, как бревно, а мать давно уже не заходит в его комнату ночью.

Но полицейские не уезжают.

Коннор замечает, что дверь одного из грузовиков открыта. Не водительская дверь — отдельная маленькая дверца, через которую можно проникнуть в отделение за кабиной, где находится походная кровать. Из него выбирается водитель, потягивается и направляется к туалетам, оставив дверь открытой.

Коннор молниеносно принимает решение и бросается к грузовику. Из-под ног летит гравий, но мальчик продолжает бежать что есть сил. Он не знает, где полицейские машины, но это уже не важно. Решение принято, и сейчас время действовать вне зависимости от результата. Подбегая к двери, он краем глаза видит луч света: одна из полицейских машин вот-вот повернет в его сторону. Он пулей заскакивает в кабину и закрывает за собой дверь.

Сидя на койке, которая оказывается не больше банкетки, стоящей в школьном вестибюле, Коннор пытается отдышаться. Что делать дальше? Скоро вернется водитель. Если повезет, у него в запасе минут пять, в худшем случае — не более минуты. Он заглядывает под койку. Там достаточно места, чтобы спрятаться, но оно занято двумя рюкзаками с одеждой. Можно вытащить их, забраться под койку, прижаться к стене и втащить мешки обратно. Тогда водитель не будет знать, что он здесь. Но прежде чем Коннор успевает вытащить первый рюкзак, дверь спального отделения распахивается. Мальчик остается стоять на месте, а водитель тем временем хватает его за куртку и подтягивает ближе к выходу, чтобы рассмотреть.

— Ух ты! А ты кто такой? Какого черта ты забрался в мой грузовик?

Мимо беззвучно проплывает полицейская машина.

— Прошу вас, — шепчет Коннор, чувствуя, что его голос стал тонким, как раньше, когда он еще не успел сломаться, — пожалуйста, не говорите никому. Мне нужно убраться отсюда как можно скорее.

Он поспешно засовывает руку в рюкзак, висящий за спиной, достает бумажник и вытаскивает из него стопку банкнот.

— Вам нужны деньги? У меня есть. Я отдам все, что есть.

— Мне не нужны твои деньги, — отвечает водитель.

— Что же мне делать?

Даже в темной кабине водитель наверняка заметил панику на лице мальчика. Но он ничего не говорит, продолжает молчать.

— Пожалуйста, — снова умоляет Коннор. — Я сделаю все, что вы захотите…

Водитель продолжает молча смотреть на мальчика в течение еще нескольких томительных секунд.

— Сделаешь, что я захочу? — наконец переспрашивает он, забирается в кабинку и закрывает за собой дверь.

Коннор закрывает глаза, боясь даже представить, на что он только что подписался.

— Как тебя зовут? — спрашивает водитель, присаживаясь на койку.

— Коннор, — отвечает мальчик раньше, чем успевает сообразить, что, возможно, настоящее имя следовало скрыть.

Водитель почесывает подбородок, покрытый жесткой, давно не видавшей бритвы щетиной, и о чем-то думает.

— Давай-ка я тебе кое-что покажу, Коннор, — говорит он наконец. Протянув руку, он неожиданно для мальчика достает из небольшого мешочка, висящего над койкой, колоду карт.

— Ты когда-нибудь видел такое? — спрашивает он, ловко разбрасывая карты на несколько стопок одной рукой. — Здорово, правда?

Коннор, не зная, что сказать, одобрительно кивает.

— А как насчет этого? — снова спрашивает водитель, взяв в руку карту и помахав ею. Карта исчезает. Водитель тянется к карману рубашки Коннора и достает из него исчезнувшую карту. Мальчик издает короткий нервный смешок.

— Такие вот фокусы, — говорит водитель. — Но делаю их не я.

— В каком смысле? — удивляется Коннор.

Водитель, закатав рукав, обнажает правую руку, которой только что показывал фокусы, и мальчик видит широкий шрам — рука была пересажена в районе локтя.

— Десять лет назад я уснул за рулем, — говорит водитель, — и попал в серьезную аварию. Потерял руку, почку, еще кое-что. Органы пересадили, и я выжил.

Водитель смотрит на руки, и Коннор замечает, что правая, которой он показывал фокусы, отличается от левой. На левой пальцы толще и кожа более смуглая.

— Значит, — говорит мальчик, — вам на сдачу выпала новая рука.

Водитель смеется, потом умолкает и снова смотрит на пересаженную руку.

— Пальцы умеют то, чему я никогда не учился. Вроде бы это называется мышечной памятью.

И не было такого дня, чтобы я не вспоминал того парня и не пытался представить, какие еще замечательные штуки он мог делать, прежде чем его разобрали… Знаешь, хорошо, что ты ко мне залез, парень, — говорит он. — Тут не все люди такие, как я. Могли бы все у тебя забрать, а потом все равно копам сдали бы.

— А вы не такой?

— Нет, не такой, — говорит водитель, протягивая для пожатия свою, левую, руку. — Иосая Элдридж меня зовут. Я на север еду. До утра можешь со мной.

Коннор чувствует такое невероятное облегчение, что в течение какого-то времени не может даже вздохнуть, не говоря уже о том, чтобы поблагодарить водителя.

— Тут койка, конечно, не самая удобная в мире, но спать можно, — говорит Иосая. — Вот и поспи пока. Я только еще раз в сортир зайду, и поедем.

Он выбирается из кабинки и закрывает за собой дверь. Коннор прислушивается к удаляющимся шагам — водитель действительно направился в сторону туалета, как и сказал. Наконец мальчик решает, что сделал для своего спасения все, что можно. Нервное напряжение с падает, и сразу наваливается чудовищная усталость. Водитель не сказал точно, куда едет, просто назвал направление, но Коннору и этого более чем достаточно. На север, на восток, на юг, на запад — какая разница, лишь бы подальше отсюда. Мальчик решает подумать о том, что делать дальше, позже. Нужно переживать неприятности по мере их поступления, думает он.

Спустя минуту Коннор чувствует, что засыпает, но моментально просыпается, услышав на улице крики полицейских: «Мы знаем, что ты здесь! Выходи с поднятыми руками, или будем стрелять!»

Силы оставляют Коннора. Похоже, Иосая играл краплеными картами. Нужно выходить, копы ждать не будут. Вот черт. Путешествие окончилось, так и не начавшись. Коннор распахивает дверь, готовясь увидеть инспекторов по работе с несовершеннолетними с пушками в руках.

Полицейские на стоянке есть. Оружие наготове, но целятся они отнюдь не в Коннора.

Мало того, они стоят к нему спиной.

Дверь кабины грузовика, под которым несколько минут назад скрывался Коннор, распахивается, и появляется мальчик, прятавшийся за водительским сиденьем. Коннор немедленно узнает его — они ходят в одну и ту же школу. Парня зовут Энди Джеймсон. Господи, неужели и его отдали на разборку?

Энди напуган, но на его лице не только страх перед полицейскими. Он побежден, раздавлен. В этот момент Коннор осознает, что все еще стоит как вкопанный на пороге кабины и полицейские в любую секунду могут его заметить. Слава богу, пока еще не засекли. Зато Энди заметил, встретился с Коннором взглядом всего на секунду…

После этого произошло нечто замечательное. Выражение отчаяния и горя исчезло с лица Энди, сменившись железной решимостью и чуть ли не триумфом. Заметив Коннора, он быстро отвел глаза и успел сделать несколько шагов в сторону, уводя полицейских прочь и не давая им смотреть по сторонам, прежде чем они схватили его.

Энди видел его и не выдал! День не принес ему удачи, но одну маленькую победу удержать все-таки удалось.

Спрятавшись в тени за боковой стенкой кабины, Коннор осторожно закрывает дверь.

Снаружи, на стоянке, полицейские увозят Энди. Коннор ложится на койку и начинает плакать. Слезы льются ручьями, лицо тут же становится мокрым. Он и сам не знает, по кому плачет — по себе ли, по Арианне или по Энди, — и от этого незнания становится еще больнее и горше. Коннор не вытирает слезы, дает им высохнуть прямо на лице. Он так всегда делал, когда был маленьким. А ведь тогда он, бывало, плакал по такому незначительному поводу, что утром и вспомнить не мог, в чем было дело.

Водитель не заглядывает в спальное отделение. Но вскоре он заводит двигатель, и грузовик медленно трогается. Под убаюкивающий шорох шин мальчик вскоре засыпает.

Из глубокого забытья его вырывает звонок мобильного телефона. Он вскакивает и силится понять, где находится и как туда попал. Хочется лечь снова и досмотреть сон. Ему снилось какое-то очень знакомое место, где он точно не раз бывал, но вспомнить, что это за место и когда он там был, Коннор не может. Во сне он с родителями живет в бунгало на пляже. Младший брат еще не родился. Коннор упал с крыльца — нога провалилась в щель между верхней ступенькой и краем дома. В щели оказалось полным-полно паутины, плотной и мягкой на ощупь, как хлопок. Ему больно и страшно. Коннор кричит как резаный, чувствуя, что ногу вот-вот отхватит гигантский паук. И все же было в этом сне и нечто хорошее — отец бросился к нему, чтобы спасти. Он внес его в хижину на руках, перевязал ногу, усадил у камина, а мать подала чашку с каким-то вкусно пахнущим напитком, напоминающим сидр. Аромат был таким приятным, что, даже проснувшись, Коннор все еще помнит его. Отец рассказал ему сказку, но ее мальчик уже забыл. Но голос отца, нежный баритон, рокочущий, как шум волн, накатывающих на берег, все еще стоит в ушах. Маленький Коннор выпил сидр, прислонился к маме и прикинулся спящим. На самом деле он не спал, а просто старался продлить прекрасные мгновения. Ему хотелось сидеть рядом с родителями вечно. Потом ему приснилось, будто он растворился в чашке с сидром и родители осторожно поставили ее на стол, неподалеку от огня, чтобы напиток никогда не остывал.

Глупая штука — сны. Даже если сон хороший, он все равно плохой, потому что по сравнению с ним реальность кажется еще более отвратительной.

Снова раздается звонок телефона, и остатки сна окончательно улетучиваются. Коннор тянется к аппарату, чтобы ответить, но, вовремя спохватившись, удерживается от этого опрометчивого поступка. В спальном отделении так темно, что он не сразу сообразил, где находится, и с самого пробуждения был уверен, что лежит у себя в спальне. Темнота его и спасает. Мальчик хочет зажечь свет, потому что телефон никак не находится, и тянется к тому месту, где, как ему кажется, стоит тумбочка, а на ней ночник. Рука натыкается на стену кабины, и только в этот момент мальчик понимает, что он вовсе не в спальне. Телефон снова звонит, и Коннор вспоминает все разом. Наконец ему удается найти мобильный в рюкзаке. Мальчик нащупывает его, подносит к глазам и смотрит на экран: звонит отец.

Значит, родители уже спохватились. Неужели они всерьез думают, что он ответит? Дождавшись переадресации на голосовую почту, Коннор выключает питание аппарата и смотрит на часы. Половина восьмого утра. Он протирает глаза, чтобы прогнать остатки сна, и старается вычислить, как далеко они успели заехать. Грузовик стоит на месте, но за остаток ночи, пока он спал, они проехали, наверное, километров триста. Неплохо для начала.

Кто-то стучит в дверь.

— Выходи, парень. Поездка окончена.

Коннор не жалуется: то, что сделал для него водитель, не сделал бы никто другой. Просить о большем этого доброго человека просто грешно. Он распахивает дверцу и выходит наружу, чтобы поблагодарить старика, но оказывается, у двери стоит вовсе не он. В нескольких метрах от кабины полицейские заковывают в наручники Иосаю, а перед Коннором стоит инспектор по работе с несовершеннолетними и довольно улыбается, как людоед, заполучивший желанную добычу. В паре метров от него стоит отец Коннора, сжимая в руке телефон, с которого он только что звонил.

— Все кончено, сынок, — говорит отец.

Эта фраза приводит Коннора в бешенство. «Я не твой сын! — вот что он хочет крикнуть. — Я перестал быть твоим сыном, когда ты подписал это чертово разрешение!» Но он в таком глубоком шоке, что не может и слова вымолвить.

Какая глупость — не выключить сотовый телефон, ведь именно по нему они его и выследили. Интересно, сколько ребят уже попались на эту удочку, забыв о простейшем трюке в своей слепой вере в надежность современных технологий. Ладно, что уж теперь. Но Коннор не собирается сдаваться, как Энди Джеймсон. Он быстро оценивает ситуацию. Грузовик прижат к обочине федерального шоссе двумя полицейскими машинами. В третьей машине прибыл отряд инспекторов по работе с несовершеннолетними. Мимо на скорости свыше ста километров в час пролетают автомобили; едущие в них люди не подозревают о том, что стали невольными свидетелями маленькой трагедии, разворачивающейся у обочины. Коннор снова принимает молниеносное решение и срывается с места, оттолкнув в сторону полицейского. Мальчик устремляется на другую сторону дороги, не обращая внимания на проносящиеся мимо автомобили. Не будут же они стрелять прямо в спину невооруженному мальчишке, думает он на бегу. Может, будут целиться в ноги, чтобы не задеть драгоценные внутренние органы? Он пересекает полосу за полосой, не глядя по сторонам, и водители пролетающих мимо автомобилей вынуждены совершать головокружительные маневры, чтобы не сбить его.

— Коннор, стой! — кричит отец, и начинается стрельба.

Мальчик чувствует удар в спину — пуля попала в него, но ее, видимо, задержал рюкзак. Коннор решает не оглядываться. Добежав до разделительного ограждения, он видит, как на металлическом заборе появляется и расплывается небольшое синеватое пятно, как будто кто-то разбил ампулу с жидкостью. Полицейские стреляют пулями с транквилизирующим средством. Значит, хотят не убить его, а только сбить с ног и усыпить. Естественно, думает он, использовать на оживленном шоссе боевые патроны им вряд ли кто разрешит.

Коннор с разбега перемахивает разделительное ограждение и оказывается на пути «кадиллака», несущегося во весь опор. Машина летит прямо на него, и водитель при всем желании не сможет остановиться. Слава богу, он успевает заметить мальчика и выворачивает руль, чтобы объехать его. По счастливому стечению обстоятельств Коннор тоже не может остановиться — после прыжка через забор инерция продолжает тащить его вперед. «Кадиллак», неистово визжа тормозами, проносится всего в нескольких сантиметрах от мальчика, задев его лишь боковым зеркалом. На заднем сиденье кто-то есть — Коннор успевает заметить сквозь открытое окно чьи-то испуганные глаза. Автомобиль с трудом останавливается, распространяя удушливый запах горелой резины. Оказывается, сзади в машине сидит мальчик примерно такого же возраста, одетый с ног до головы в белое. Он напуган.

Полицейские уже успели добежать до разделительного ограждения. Коннор смотрит в испуганные глаза парня, сидящего на заднем сиденье, и неожиданно понимает, что нужно делать. Просунув руку в открытое окно, он поднимает задвижку и распахивает дверь машины.

Стоя за кулисами, Риса ждет своей очереди выйти на сцену.

Сонату, которую ей предстоит сыграть, она может воспроизвести даже во сне. В сущности, она часто так и делает. Сколько раз она просыпалась ночью, чувствуя, как пальцы перебирают складки простыни, словно клавиши рояля. Музыка играла в голове всю ночь, и, проснувшись, Риса продолжала слышать ее. Через несколько секунд сон рассеивался, и пальцы переставали перебирать воображаемые клавиши, продолжая лишь тихонько барабанить по простыне.

Она заставила себя выучить сонату в совершенстве. Необходимо было добиться того, чтобы звуки лились из-под пальцев без видимых усилий.

«Это не конкурс, Риса, — часто повторяет мистер Дюркин. — Здесь не может быть победителей или проигравших».

Но Риса так не считает.

— Риса Сирота, — объявляет конферансье, — прошу вас.

Девочка расправляет плечи, проверяет, хорошо ли заколоты длинные каштановые волосы, и поднимается на сцену. Раздаются сдержанные аплодисменты. Хлопают в основном из вежливости, чтобы поддержать. Часть людей искренне сопереживает молодой пианистке — в зале сидят друзья и учителя. Другие хлопают, потому что «так положено». Артистке еще предстоит завоевать их сердца.

Мистер Дюркин тоже сидит в зале. Риса занимается у него уже пять лет. Ближе его у нее никого на свете нет. Да и то уже прекрасно — не каждому ребенку в Двадцать третьем Государственном Интернате штата Огайо удается наладить с учителем такой контакт. Большая часть сирот, живущих в государственных интернатах, ненавидит своих учителей, считая их тюремщиками.

Стараясь не обращать внимания на дискомфорт, причиняемый жестким воротником концертного платья, девочка садится за рояль — черный, как ночь, и почти такой же длинный концертный «Стингрей».

Риса концентрируется на том, что ей предстоит сделать.

Лица людей, сидящих в зале, медленно тонут во тьме. На публику нельзя смотреть ни в коем случае. На свете нет ничего, кроме нее, этого великолепного рояля и прекрасных звуков, которые она вот-вот из него извлечет.

Риса поднимает руки, и пальцы на мгновение застывают над клавиатурой. Девочка начинает играть — страстно, бравурно. Пальцы порхают над клавишами, придавая лоск ее игре. Музыка струится из-под них, бегло, непринужденно. Прекрасный рояль поет, как хор ангелов… но вдруг левый безымянный палец соскальзывает с клавиши ре-бемоль, и вместо нужной ноты Риса берет простое ре.

Ошибка.

Она проскочила так быстро, что публика, возможно, ничего и не заметила, но Риса прекрасно все поняла. Фальшивая нота звучит в уме, как заунывный звук волынки, постепенно усиливаясь до крещендо, отвлекая девочку от игры. Риса теряет концентрацию и снова ошибается, а через две минуты берет неверный аккорд. Глаза наполняются слезами, лишая девочку зрения.

«Оно мне и не нужно, — повторяет про себя Риса. — Важно чувствовать музыку. Еще не поздно выйти из штопора, ведь нет?» Мысли лихорадочно роятся в голове бедной девочки, хотя неискушенный слушатель вряд ли заметил бы ее ошибки.

«Да не беспокойся ты, — сказал бы мистер Дюркин, — никто же тебя не осуждает». Да, может, он сам в это верит, но и то лишь потому, что может себе это позволить. Ему уже не пятнадцать, и он никогда не был сиротой, живущим за счет штата.

Пять ошибок.

Не грубые, едва заметные, но все же ошибки. Может, все и было бы хорошо, если бы на одной сцене с Рисой не выступали настоящие знаменитости — но другие участники играли безупречно.

Мистер Дюркин счастливо улыбается, приветствуя Рису на выходе из зала.

— Ты была великолепна! — говорит он. — Я горжусь тобой.

— Я играла отвратительно.

— Чепуха. Ты выбрала одно из самых сложных произведений Шопена. Даже профессионалы не могут сыграть его без ошибок. Ты сыграла достойно!

— Мне мало играть достойно.

Мистер Дюркин вздыхает, но возразить ему нечего.

— Ты играешь все лучше и лучше. Я уверен, недалек тот день, когда эти руки будут играть в Карнеги-холле.

Он искренне, довольно улыбается. Девочки в общей спальне поздравляют Рису так же, как и мистер Дюркин, — им незачем врать ей. Этого достаточно, чтобы в душе девочки возродилась надежда, и Риса спокойно засыпает, когда наступает время отбоя. Ладно, думает она, я готова допустить, что, быть может, придаю всему этому слишком много значения. Как знать, может, и не стоит быть такой жестокой по отношению к себе. Риса засыпает, думая о том, какое произведение выбрать к следующему конкурсу.

Через неделю ее вызывают в кабинет директора.

Там девочку ожидают три человека. Настоящий трибунал, думает она. Трое взрослых сидят в ряд, что придает им еще больше сходства с триумвиратом судей. Или с тремя мудрыми обезьянами: ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не говорю.

— Присаживайся, Риса, — говорит директор, указывая на стул.

Она пытается двигаться грациозно, но мешают дрожащие колени. В результате девочка неловко плюхается на стул, думая о том, что он слишком мягкий для зала, в котором заседает инквизиция.

Из всех троих Риса знает только директора. Ясно только, что двое других — официальные лица. Они ведут себя спокойно, словно подобные заседания для них дело привычное.

Женщина, сидящая слева от директора, представляется социальным работником. Оказывается, «дело» Рисы находится под ее контролем. До этого момента девочка и не подозревала, что у нее есть какое-то «дело». Женщина называет имя, но Риса его не запоминает — миссис Как-то-там. Позже она будет стараться вспомнить его, но безуспешно. Женщина перелистывает папку, в которой хранится вся недолгая пятнадцатилетняя жизнь Рисы, небрежно, как будто читает газету.

— Так-так, — произносит она. — Ты находишься на попечении штата с младенчества. Поведение самое похвальное. Оценки хорошие, но могли бы быть и лучше.

Женщина поднимает голову и улыбается Рисе.

— Я видела, как ты играла на конкурсе. Очень хорошо.

«Хорошо», — думает Риса. Но не превосходно.

Миссис Как-то-там снова принимается листать папку, но Риса видит, что на самом деле она не читает. Какое бы решение ни собиралась вынести эта троица, они давно уже обо всем договорились, задолго до того, как Риса вошла в кабинет директора.

— Зачем вы меня вызвали? — спрашивает Риса.

Миссис Как-то-там закрывает папку и смотрит на директора и сидящего рядом с ним мужчину в дорогом костюме.

Костюм, как окрестила его Риса, кивает, и социальная работница поворачивается к Рисе, радушно улыбаясь.

— Мы считаем, что ты исчерпала свой потенциал в данном заведении, — говорит она. — Ваш директор, мистер Томас, и мистер Полсон согласны со мной.

Риса бросает взгляд на человека в костюме.

— А кто такой мистер Полсон?

Костюм прочищает горло, прежде чем заговорить.

— Я школьный юрист, — произносит он наконец извиняющимся тоном.

— Юрист? А зачем здесь юрист?

— Таков регламент, — объясняет директор Томас. Видимо, галстук внезапно показался ему похожим на удавку, потому что он в срочном порядке ослабляет его, засунув палец за воротник. — В уставе школы записано, что юрист обязательно должен присутствовать при подобного рода процедурах.

— О каких процедурах вы говорите?

Троица переглядывается, но никто, похоже, не готов взять на себя обязанности спикера. В конце концов миссис Как-то-там решается заговорить:

— Тебе должно быть известно, что места в государственных интернатах сейчас на вес золота. Бюджет постоянно урезают, и это касается, к сожалению, всех учреждений подобного рода — наше не исключение.

Риса, не отрываясь, смотрит в спокойные, холодные глаза миссис Как-то-там.

— Сиротам, находящимся на попечении государства, места в интернатах гарантированы законом, — говорит девочка.

— Совершенно верно, но гарантия распространяется на детей, не достигших тринадцатилетия.

Неожиданно оказывается, что всем есть что сказать.

— Денег хватает только на малолетних, — говорит директор.

— Необходимо вносить поправки в школьную программу, — заявляет юрист.

— Мы хотим только добра тебе и всем остальным детям, содержащимся в стенах этого учреждения, — перебивает их миссис Как-то-там.

Обрывки фраз летают по комнате, словно мячики, отброшенные умелой рукой теннисиста. Риса ничего не говорит, просто слушает.

— Ты отлично играешь на рояле, но…

— Как я уже сказала, ты достигла верхнего предела своего потенциала…

— По крайней мере, в данном заведении…

— Если бы ты выбрала менее престижную учебную программу…

— Нет, ну, это еще вилами по воде писано…

— У нас связаны руки…

— Нежеланные дети рождаются каждый день — и не всех успевают подбросить…

— Наш долг — позаботиться о тех, кому не повезло…

— Необходимо найти место для каждого сироты…

— Значит, каким-то образом необходимо уменьшить количество подростков, содержащихся в интернатах, на целых пять процентов…

— Ты же сама понимаешь, не правда ли?..

Риса больше не может все это слушать. Она наконец подает голос, и все трое тут же замолкают, потому что она произносит то, что ни один из них не осмелился озвучить.

— Значит, меня отдают на разборку?

Тишина. Молчание — знак согласия, оно красноречивее любых слов.

Социальная работница хочет взять Рису за руку, но девочка отстраняется.

— Я понимаю, тебе страшно. Перемены всегда пугают.

— Перемены?! — кричит Риса. — Вы называете это переменами? Смерть чем-то отличается от перемен, как вы считаете?

Директору, видимо, снова становится душно, и он опять ослабляет узел галстука, не желая, очевидно, получить преждевременный удар. Юрист открывает портфель.

— Мисс Сирота, давайте не будем. Это не смерть, и я уверен, всем было бы намного легче, если бы вы перестали говорить столь некорректные вещи. Дело в том, что вы останетесь на сто процентов живой, но в разделенном состоянии.

Он достает из портфеля буклет в яркой обложке.

— В этой брошюре содержится информация о заготовительном лагере «Твин-Лэйкс».

— Это прекрасное место, — говорит директор. — Мы направляем туда всех детей, готовящихся пройти процедуру разделения. Даже мой собственный племянник там побывал.

— Рада за него.

— Я все же настаиваю на том, что вас ждут именно перемены, — говорит социальная работница, — не более того. Так, вода, изменяясь, превращается в облака и выпадает на землю дождем, а дождь, замерзая, превращается в снег. Ты будешь жить, Риса. Просто в иной форме.

Но Риса их больше не слушает. Ее захлестнула волна паники.

— Я могу отказаться от музыкальной карьеры, — говорит она. — Я могла бы заняться чем-нибудь еще.

— К сожалению, слишком поздно, — говорит директор Томас, горестно кивая.

— Нет, не поздно. Я привыкла работать над гобой. Я могла бы пойти в армию. Там всегда нужны солдаты.

Костюм раздосадованно вздыхает и смотрит на часы. Социальная работница наклоняется к девочке.

— Риса, прошу тебя, — говорит она. — Чтобы стать солдатом, нужно иметь определенное телосложение и долгие годы тренироваться для приобретения необходимой физической формы.

— Вы не дадите мне возможности выбрать? — кричит Риса. Оглянувшись, она понимает, что вопрос риторический: за спиной уже стоят двое охранников, выбора нет. Когда они уводят ее, Риса вспоминает мистера Дюркина. Мысль о том, что его мечта, вполне возможно, осуществится, заставляет девочку горько рассмеяться. «Недалек тот день, когда эти руки будут играть в Карнеги-холле». К сожалению, без Рисы.

Зайти в спальню попрощаться с девочками ей не дают. Брать с собой ничего не нужно, потому что вещи ей не понадобятся. Так всегда говорят тем, кому «посчастливилось» стать кандидатом на разборку. Только несколько самых преданных подруг тайком пробираются в школьный приемник-распределитель, и Рисе удается наспех обнять их и поплакать вместе в последний раз, да и то приходится постоянно смотреть по сторонам, как бы не поймали.

Мистер Дюркин не приходит прощаться, и это задевает Рису больше всего.

На ночь ее отводят в школьный туристический центр, в одну из спален для гостей, а утром, на рассвете, усаживают в огромный автобус, битком набитый детьми, которых переводят из центрального интерната в школы поменьше. Кое-кого из ребят она видела, но ни с кем лично не знакома.

По другую сторону от прохода сидит очень красивый мальчик — судя по всему, его везут на службу в армию.

— Привет, — говорит он, залихватски улыбаясь, как настоящий солдат.

— Привет, — отвечает Риса.

— Меня переводят в морскую академию штата, — говорит мальчик. — А тебя?

— О, меня? — переспрашивает Риса, силясь на ходу придумать что-нибудь впечатляющее. — В Академию мисс Марпл для одаренных детей.

— Врет она, — вмешивается костлявый бледный мальчишка, сидящий рядом с Рисой. — На разборку ее везут.

Бравый морячок отшатывается, словно разборка — какой-то особый вид заразы.

— О, — говорит он, — ну и дела. Плохо, конечно. Ладно, увидимся! — добавляет он, пересаживаясь в конец автобуса, где собралась тесная компания будущих солдат.

— Спасибо, — говорит Риса тощему мальчишке.

— Да ладно тебе, какая разница, — пожимает плечами он. — Давай знакомиться. Меня зовут Самсон. Я еду туда же, куда и ты.

Глядя на протянутую для рукопожатия полупрозрачную конечность, Риса едва сдерживает смех. Надо же, Самсон. Такое сильное имя для такого дохляка. Пожать руку она отказывается, чувствуя себя обиженной тем, что мальчик раскрыл ее маленький блеф перед симпатичным морячком.

— Так что же ты сделал, чтобы попасть на разборку? — спрашивает Риса.

— Лучше спроси, чего я не делал.

— И чего же ты не делал?

— Ничего, — отвечает Самсон.

Рисе ясно, что он хочет сказать. Не делая ничего, попасть в заготовительный лагерь проще простого.

— Я никогда не стремился вознестись на самый верх, но теперь, если рассуждать с точки зрения статистики, шансы на то, что какая-нибудь часть меня достигнет величия где-нибудь на необъятных просторах земли, существенно возросли. Лучше быть великим хотя бы какой-то своей частью, чем сохранить целостность, оставаясь бесполезным, — говорит Самсон.

В этой чудовищной тираде есть логика, и это бесит Рису еще больше.

— Надеюсь, тебе понравится в заготовительном лагере, Самсон, — говорит девочка, пересаживаясь подальше от странного парня.

— Прошу всех занять свои места! — кричит сидящая в передней части салона надзирательница, но все бесполезно. Никто ее не слушает. В автобусе полным-полно детей, и все они активно пересаживаются с места на место в поисках единомышленников или, наоборот, стараясь избежать излишнего внимания. В конце концов Рисе удается найти местечко у окна; вдобавок рядом еще и никого нет.

Поездка в автобусе — лишь первый этап длительного путешествия. Рисе и всем остальным объяснили, что сначала их отвезут в центральный приемник-распределитель, где встретятся десятки воспитанников из интернатов разных штатов. Там детей рассортируют, затем рассадят по автобусам и отправят кого куда.

Значит, в следующий раз придется ехать в автобусе, полном Самсонов, думает Риса. Замечательная перспектива. Ей уже приходило в голову, что можно попытаться незаметно прошмыгнуть в другой автобус, но, к сожалению, нанесенный на пояс юбки штрих-код мешает это сделать. Все прекрасно организовано, и ошибок быть не может. Но Риса продолжает обдумывать различные сценарии побега, и в этот момент замечает, что за окном происходит какая-то суматоха. Действо разыгрывается чуть дальше по шоссе. На другой стороне дороги стоят полицейские машины, а на полосе, по которой движется автобус, вот-вот окажутся два мальчика. Они бегут прямо через дорогу, не обращая ни малейшего внимания на пролетающие мимо автомобили. Один мальчик держит другого в борцовском захвате и чуть ли не тащит его на себе. Продолжив двигаться по той же траектории, они вскоре окажутся прямо перед лобовым стеклом автобуса, в котором едет Риса.

Водитель резко принимает вправо, чтобы избежать столкновения, и Риса ударяется головой об стекло. Судя по многочисленным восклицаниям и вздохам, «повезло» не ей одной. В этот момент автобус резко останавливается. Риса вместе с другими ребятами соскальзывает с кресла и катится вперед по проходу. Она ударяется бедром, но, кажется, ничего ужасного не произошло. Будет синяк, и все. Девочка вскакивает на ноги, стараясь оценить ситуацию. Автобус накренился. Он съехал с шоссе и попал передними колесами в канаву. Лобовое стекло разбито и испачкано кровью. Много крови.

Ребята понемногу начинают подниматься и ощупывать себя. Никто особенно не пострадал: синяки и шишки, как у Рисы, не в счет. Но кое-кто уверен, что автобус попал в ужасную аварию. Надзирательница как раз старается успокоить девочку, бьющуюся в истерике.

Среди всего этого хаоса Риса вдруг чувствует себя решительной, как никогда.

Ситуация вышла из-под контроля.

Распорядок жизни детей, живущих в государственных интернатах, расписан до мелочей. В системе предусмотрены инструкции, которыми следует руководствоваться при самых разных обстоятельствах, но конкретного плана действий на случай аварии не существует. В течение ближайших нескольких секунд за ними никто не будет следить.

Внимательно глядя под ноги, Риса бросается вперед, к двери, ведущей на улицу.

Лев полностью погружен в подготовку к предстоящему событию. Вечер обещает быть грандиозным. Неудивительно, ведь о его проведении говорят уже несколько лет. Денег на подготовку истрачено немало. Не менее двухсот человек должно собраться в самом большом банкетном зале кантри-клуба. У Льва много дел: он должен оценить оркестр, который будет играть на празднике, позаботиться о меню и сделать еще множество других вещей — к примеру, выбрать, какого цвета скатерти будут на столах. Лев решил, что они будут красно-белыми, в честь любимой бейсбольной команды «Цинциннати Редс», а на салфетках должно быть напечатано его имя — Леви Иедидиа Калдер, — чтобы гости могли унести их домой на память.

Вечер посвящен ему и только ему. И Лев готовится как следует повеселиться.

Придет много взрослых: родственники, друзья семьи, партнеры родителей по бизнесу, но по меньшей мере восемьдесят друзей Льва гоже получили приглашение. Среди них товарищи по школе, ребята, с которыми он вместе ходит в церковь, и спортсмены из разных команд, членом которых Лев был в разное время. Конечно, не все сразу согласились прийти. Некоторым приглашение показалось забавным.

— Ну, не знаю, Лев, — говорили они, — какой подарок я, по-твоему, должен принести?

— Ничего приносить не нужно. На праздник жертвоприношения не принято дарить подарки. Гости собираются, чтобы вместе повеселиться. Будет здорово, я уверен.

Вечер проходит прекрасно.

Лев приглашает каждую девушку на танец, и ни одна из них не отказывает ему. Он просит ребят поднять его в воздух вместе с креслом и танцевать, держа на вытянутых руках. Лев видел однажды этот трюк на праздновании бар-мицвы[1] своего еврейского друга, и эта идея ему очень понравилась. У него не бар-мицва, но ему тоже исполнилось тринадцать, и обычай пришелся мальчику по душе, так неужели он не заслужил один раз прокатиться в кресле по воздуху?

Когда гостей зовут к столу, Льву кажется, что еще слишком рано. Он смотрит на часы и обнаруживает, что два часа праздника уже прошли. И как это могло произойти так быстро?

Люди по очереди поднимаются, передают из рук в руки микрофон, поднимают бокалы с шампанским и произносят тосты в честь Льва. Родители поздравляют его. Бабушка произносит проникновенную речь. Дядя, которого Лев даже не знает, говорит теплые слова:

— Дорогой Лев, я с огромным удовольствием наблюдал за тем, как ты растешь и превращаешься из ребенка в прекрасного юношу. Я всем сердцем чувствую, что все, с кем тебе довелось встретиться в этом мире, испытывают к тебе лишь самые лучшие чувства.

Удивительно и странно, как много людей, оказывается, хотят сказать ему что-то хорошее. Гости не скупятся на добрые слова, но мальчику все равно кажется, что говорят недостаточно. Ему хочется, чтобы всего было еще больше. Больше угощений. Больше танцев. Больше времени.

Но вот уже выносят праздничный торт со свечами. Все знают, что он символизирует окончание праздника. Так зачем же его выносят? Неужели нельзя было сделать это часа за три до окончания торжества? И вот настало время для последнего тоста, превратившего праздник в трагедию.

Многочисленные братья и сестры Льва весь вечер веселились, и только Марк был тих и печален. Это на него не похоже. Лев знал, что это не к добру. Лев, которому сегодня исполнилось тринадцать, младший ребенок в семье. Марку двадцать один, и он старший. Он перелетел на самолете полстраны, чтобы присутствовать на дне рождения младшего брата. И весь вечер сидел, словно на похоронах: не танцевал, почти ничего не говорил и не проявлял ни малейшего интереса к веселью. Зато он здорово напился. Лев никогда не видел брата в таком состоянии.

Официальная часть вечера закончилась, и все формальные тосты уже произнесены. Торт аккуратно разрезают, чтобы всем досталось по куску. Марк хочет что-то сказать. Он начинает речь совсем неформально, как обычный разговор между братьями.

— Поздравляю, малыш, — говорит Марк, крепко обнимая Льва. От Марка сильно пахнет алкоголем. — Сегодня ты стал мужчиной. Как-то так, — заканчивает он.

Отец, сидящий во главе стола в паре метров от них, нервно смеется.

— Что ж, спасибо, — бросая взгляд на родителей, отвечает Лев. — Как-то так.

Отец пристально смотрит на Марка, ожидая продолжения. Мать очень напряжена, Льву даже становится жаль ее. Марк пристально смотрит на Льва и улыбается, но в улыбке заключено нечто такое, чего обычно в ней не бывает.

— И что ты обо всем этом думаешь? спрашивает он.

— Да здорово все.

— Нет, ну кто бы спорил! Столько людей пришло, и все к тебе. Чудесный вечер! Просто невероятный!

— Ну, да, — неуверенно соглашается Лев. Ему не совсем понятно, к чему клонит брат, но у него точно есть что-то на уме. — У меня в жизни не было лучшего вечера, — говорит он.

— Чертовски верно! Вечер всей жизни! Можно завернуть в него все остальные вечера — дни рождения, свадьбы, похороны, — продолжает Марк и поворачивается к отцу: — Очень удобно, а, пап?

— Перестань, — говорит отец очень тихо, но Марк только еще больше распаляется.

— А что такое? Об этом нельзя говорить? Ах да, конечно, это же праздник. Как я мог забыть?

Лев понимает, что Марк готовится сказать что-то неприятное, и лучше бы он замолчал, но в то же время ужасно хочется выслушать все до конца.

— Марк, немедленно сядь. Ты позоришь себя! — приказывает мать властным голосом, поднимаясь из-за стола.

К этому моменту все находившиеся в зале, замерши, молча следят за разворачивающейся семейной драмой. Марк, видя, что он привлек всеобщее внимание, выхватывает у кого-то из руки полупустой бокал с шампанским и поднимает его над головой.

— За моего брата Льва, — возвещает он, — и за наших родителей! За людей, всегда поступавших как положено. Праведных людей. Никогда не жалевших денег на благотворительность. Людей, честно отдававших одну десятую того, что они имели, церкви. Эй, мам, хорошо, что у тебя десять детей, а не пять. А то пришлось бы разрезать Льва пополам!

Присутствующие, не сговариваясь, изумленно вздыхают и укоризненно качают головами. Старший сын, и ведет себя столь неподобающим образом. Отец встает с места и хватает Марка за руку.

— Ты закончил? — спрашивает он. — Немедленно марш на место!

Марк сбрасывает руку отца.

— Нет уж, ты меня просто так не усадишь, — говорит он, заливаясь слезами и поворачиваясь ко Льву: — Я люблю тебя, маленький братец… я знаю, что сегодня твой день. Но я, не могу в этом участвовать.

Марк разбивает бокал об стену, засыпав весь бар осколками стекла, разворачивается на каблуках и бросается вон из комнаты столь решительно, что Льву сразу же становится ясно: он ошибся, думая, что брат пьян.

Отец подает сигнал, и оркестр начинает играть танцевальную музыку, хотя Марк даже не успел еще покинуть огромный зал. Люди понемногу выходят на танцевальную площадку, стараясь поскорее загладить неловкость, помнившуюся после резкого выступления Марка.

— Мне жаль, что так вышло, Лев, — говорит отец. — Почему бы тебе… не пойти потанцевать?

Но Лев обнаруживает, что танцевать больше не хочется. Брат покинул зал, и вместе с ним ушло желание быть в центре всеобщего внимания.

— Я бы хотел поговорить с пастором Дэном, если ты не против.

— Конечно, нет.

Пастор Дэн был другом семьи еще в те времена, когда Льва не было на свете. Мальчику всегда было легче обсудить какой-то интересующий его вопрос с ним, нежели чем с родителями, потому что священник наделен мудростью и терпением.

В зале слишком шумно и тесно, и они выходят на патио, с которого открывается прекрасный вид на поле для игры в гольф.

— Тебе страшно? — спрашивает пастор. Он, как всегда, прекрасно понимает, что у Льва на уме.

Мальчик кивает:

— Я думал, что готов. Теперь мне страшно.

— Это естественно. Не волнуйся.

Но Льву от этого не легче. Он разочарован собой.

Всю жизнь он готовился к этому дню — казалось бы, достаточно долго. Лев с младенчества знал, что его принесут в жертву. «Ты особенный, — всегда говорили ему родители. — Ты призван служить Богу и людям». Лев не помнит, сколько лет ему было, когда он понял, что они имеют в виду.

— Тебя достают ребята в школе?

— Не больше, чем обычно, — отвечает Лев пастору. Это правда. Всю жизнь ему приходилось иметь дело с ребятами, ненавидевшими его за то, что взрослые относились к нему не так, как к ним. Дети, как и взрослые, делятся на добрых и злых. Это жизнь. Конечно, ему было неприятно, когда дети дразнили его «мешком с ливером». Словно он был таким же, как те мальчики и девочки, чьи родители подписывали разрешение на разборку, чтобы избавиться от них. Родители Льва даже в страшном сне не захотели бы избавиться от мальчика, получающего в школе одни пятерки и завоевавшего титул лучшего игрока в бейсбольной лиге юниоров. То, что его отправляют на разборку, еще не значит, что родители мечтают отдать его лишь бы куда, только чтобы больше не видеть.

Он не единственный ученик в школе, кому суждено быть принесенным в жертву, но остальные мальчики принадлежат к иным вероисповеданиям, и Лев никогда не ассоциировал себя с ними. Львиная доля гостей, пришедших на вечеринку, — его друзья, и это убедительно доказывает, что он не изгой, хоть им и уготована разная судьба. Они не такие, как Лев: их тела и органы принадлежат им, и свое будущее каждый выбирает сам. Лев всегда чувствовал, что Бог ему ближе самого близкого друга, даже ближе родителей, братьев и сестер. Иногда он спрашивал себя, всегда ли быть избранным значит быть одиноким? Может быть, это с ним что-то не так?

— У меня много неправедных мыслей, — говорит Лев пастору.

— Неправедных мыслей не бывает. Бывают просто мысли. И от некоторых нужно избавляться.

— Понятно… Знаете, я просто завидую братьям и сестрам. Думаю о том, как ребята из бейсбольной команды будут играть без меня. Я знаю, быть принесенным в жертву — почетная обязанность и Божье благословение, но не могу понять, почему выбор пал именно на меня.

Пастор Дэн, славившийся умением смотреть людям прямо в глаза, отводит взгляд.

— Это было предопределено еще до твоего рождения. Здесь нет никакой связи с твоими поступками.

— Да, но я знаю множество ребят из многодетных семей.

— Сейчас это не редкость, — кивает пастор Дэн.

— Но многие семьи не приносят детей в жертву — даже те, кто ходит в нашу церковь, — и никто их за это не винит.

— Но есть и люди, приносящие в жертву первого, второго или третьего ребенка. Каждая семья решает по-своему. Твои родители очень долго думали, прежде чем решились дать тебе жизнь.

Лев нехотя кивает, соглашаясь с пастором. Ему известно, что он говорит правду. Он «истинная жертва». У родителей пять родных отпрысков, один усыновленный ребенок и трое подкидышей. Получается десять. Лев — одна десятая того, что имеют мать с отцом. Родители всегда говорили мальчику, что это и делает его особенным.

— Я хочу тебе кое-что сказать, Лев, — говорит пастор Дэн, решившись наконец взглянуть мальчику в лицо. Его глаза, как и глаза Марка несколько минут назад, наполняются слезами. — Я видел, как росли все твои братья и сестры. И, хоть я и дал себе слово не заводить любимчиков, мне кажется, ты лучше их всех в каком угодно смысле этого слова. Я бы даже не смог перечислить твои положительные качества, так их много. Но именно этого хочет Господь, ты же знаешь. Ему нужна не просто какая-то жертва, а все самое лучшее.

— Спасибо, сэр, — говорит Лев, испытывая громадное облегчение. Пастор Дэн всегда знает, что сказать, чтобы человек почувствовал себя лучше. — Я готов, — добавляет мальчик после небольшой паузы. Сказав это, он понимает, что, несмотря на все свои страхи и неправедные мысли, он действительно готов. Это то, ради чего он жил все эти годы. И все же мальчику кажется, что вечер в честь праздника жертвоприношения заканчивается слишком рано.

На следующее утро стол в гостиной семьи Калдеров приходится раздвинуть на всю возможную длину, чтобы все желающие позавтракать смогли сесть за него одновременно. Все братья и сестры Льва в сборе. Многие из них уже живут отдельно, но сегодня к завтраку собрались все. За исключением, естественно, Марка.

И все же, несмотря на то что за столом собралось так много народа, в гостиной непривычно тихо. Слышно только, как серебряные ножи и вилки клацают по тарелкам, и от этих звуков тишина в комнате становится лишь еще более гнетущей.

Лев одет в шелковую белую рубашку и брюки — одежду, предписанную ритуалом жертвоприношения. Он старается есть аккуратно, чтобы на белоснежной ткани не осталось пятен. После завтрака все долго прощаются — обнимают Льва и целуют без конца. Проводы даются ему особенно тяжело. Лев мечтает, чтобы его поскорее оставили в покое, опасаясь расплакаться.

Прибыл пастор Дэн — Лев настоял, чтобы он был рядом, — и как только он появляется в доме, проводы быстро заканчиваются. Лев выходит на улицу первым и садится в «кадиллак» отца. Он дает себе слово не оглядываться, но, пока отец заводит двигатель, не выдерживает и поворачивается назад, чтобы последний раз взглянуть, как родительский дом медленно исчезает вдали.

«Я никогда больше сюда не вернусь», — думает он, но поспешно избавляется от этой мысли. Она слишком эгоистична да к тому же непродуктивна. Толку от таких мыслей немного.

Мальчик поворачивается к сидящему рядом на заднем сиденье пастору Дэну. Священник смотрит на него и улыбается.

— Все хорошо, Лев, — говорит он. От одного только звука его голоса мальчику становится легче.

— Далеко до заготовительного лагеря? — спрашивает Лев, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Примерно час езды, — отвечает мама.

— И там со мной сразу… сделают это?

Родители переглядываются.

— Там нам наверняка все объяснят, — говорит отец.

Льву становится ясно, что родители знают не больше, чем он.

Когда машина выруливает на федеральное шоссе, Лев опускает стекло, чтобы свежий ветер дул прямо в лицо, и закрывает глаза, чтобы приготовиться к тому, что его ждет. «Я родился и жил ради этого. Вся моя жизнь была посвящена этому. Я избранный. Господь благословил меня на это. И я счастлив».

Отец неожиданно резко тормозит.

Лев по-прежнему держит глаза закрытыми и не знает, что стало причиной неожиданной остановки. Он лишь ощущает, как скорость резко уменьшается и ремни безопасности натягиваются, вдавливая его в кресло. Открыв глаза, он обнаруживает, что машина остановилась прямо посередине федеральной трассы. Где-то сбоку сверкают огни полицейских мигалок. И, кажется, он только что слышал стрельбу?

— Что случилось? — спрашивает Лев.

Неожиданно оказывается, что прямо за окном стоит мальчик, на пару лет старше Льва. Вид у него испуганный. Но в то же время Льву почему-то кажется, что мальчик опасен. Он нагибается, чтобы нащупать клавишу и поднять стекло, но не успевает — мальчик просовывает руку через окно, поднимает кнопку замка и распахивает дверцу машины. Лев сидит и смотрит на него, от страха не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Он не знает, что делать.

— Мам? Пап? — зовет он.

Мальчик с глазами убийцы хватает Льва за белую шелковую рубашку и начинает вытаскивать из машины, но ничего не получается — мешают ремни безопасности.

— Что ты делаешь? Не трогай меня!

Мама кричит на отца, побуждая его что-нибудь сделать, но тот никак не может расстегнуть свой ремень. Напавший на них маньяк просовывает руку еще дальше и одним молниеносным движением расстегивает замок ремня, удерживающего Льва. Пастор Дэн хватает налетчика за руку и тут же получает сильный удар в челюсть. Лев поражен таким откровенным насилием и не может защищаться в решающий момент. Маньяк снова тянет за рубашку, и Лев вываливается из машины, ударившись головой об асфальт. Он оглядывается и видит, что отец наконец выбрался из машины, но сумасшедший парень, напавший на них, резко открывает дверцу машины, и она ударяет отца прямо в грудь. Отец отлетает в сторону.

— Пап! — кричит Лев, видя, что отец вот-вот упадет прямо под колеса пролетающего мимо автомобиля.

Слава богу, водитель успевает его объехать, но задевает при этом другую машину и сбивает ее с траектории. Автомобиль заносит, и он, крутясь, как волчок, отлетает в сторону. В него тут же врезается следующий автомобиль, ситуация выходит из-под контроля, и воздух наполняется звоном разбитого стекла и скрежетом рвущегося железа. Мальчик рывком поднимает Льва в воздух, хватает его за руку и тащит в сторону. Лев не слишком велик для своего возраста. Напавший на них маньяк старше на пару лет, выше и сильнее его. Льву не вырваться.

— Отпусти меня! — кричит он. — Возьми, что хочешь. Возьми мой бумажник, — предлагает он, забыв, что никакого бумажника у него нет. — Забери машину. Только никого не убивай.

Мальчик останавливается на секунду, смотрит на машину, но решает, что это не вариант. Мимо летят пули. На другой стороне шоссе полицейским наконец удалось остановить движение, и они уже добрались до разделительного ограждения. Инспектор, оказавшийся ближе всего к ним, снова стреляет. Пуля, начиненная транквилизирующим средством, попадает в борт «кадиллака» и разлетается вдребезги. Сумасшедший мальчик берет Льва в борцовский захват, прикрываясь им, как щитом. Лев понимает, что ему не нужны деньги и машина: ему нужен заложник.

— Перестань сопротивляться! — приказывает маньяк. — У меня пистолет.

Лев чувствует, как что-то твердое тычется ему в ребра. Вскоре он понимает, что это не дуло револьвера, а просто палец, но парень настолько ненормальный, что лучше не сопротивляться, чтобы не злить его.

— Из меня получится плохой живой щит, — говорит он, стараясь урезонить мальчика. — Они стреляют пулями с транквилизатором, а значит, им все равно, попадут они в меня или нет. Даже лучше, если попадут: тебе придется меня тащить.

— Лучше уж в тебя, чем в меня, — отвечает парень.

Он неуклонно тащит Льва к обочине, петляя, чтобы сбить с толку стрелков и не попасть под проносящиеся мимо автомобили.

— Послушай, — снова обращается к нему Лев, — ты не понимаешь. Меня должны принести в жертву. Я еду в заготовительный лагерь! Ты все испортил!

Неожиданно в глазах маньяка появляется что-то человеческое.

— Так тебя отдают на разборку?

Казалось бы, у Льва и так есть миллион причин прийти в ярость, но его неожиданно задевает то, как мальчик назвал священный ритуал, на который он не может попасть из-за его вмешательства.

— Не на разборку, черт возьми! Меня приносят в жертву!

Над головами мальчиков раздается душераздирающий рев гудка. Лев оборачивается и видит летящий прямо на них автобус. Они не успевают даже закричать. Огромная махина сворачивает в сторону, слетает с дороги и, врезавшись в ствол огромного дуба, останавливается как вкопанная.

Лобовое стекло разбито и залито кровью. Водитель автобуса, скорее всего, погиб. Он висит на стекле и не шевелится.

— Вот черт! — восклицает маньяк. В голосе его слышится жалость к водителю.

Из автобуса выбегает девочка. Маньяк смотрит на нее, и Лев понимает, что, пока он отвлекся, у него появился шанс спастись. Этот мальчик — дикий зверь. Единственный способ борьбы с диким зверем — самому стать хищником. Лев хватается за руку, обвивающую его шею и кусает ее что есть сил. Во рту появляется привкус крови. Парень кричит и отпускает шею. Лев бросается вперед, к отцовскому «кадиллаку».

Когда Лев оказывается у машины, открывается задняя дверь. Это пастор Дэн, понимает мальчик, он хочет его спасти. Он видит лицо священника, но на нем странное выражение — кажется, пастор вовсе не рад возвращению мальчика. Его губы уже опухли от страшного удара, нанесенного ему маньяком. Он почти не может говорить.

— Беги, Лев! — хрипит пастор. — Беги!

Лев ожидал чего угодно, только не этого.

— Что? — растерянно спрашивает он.

— Беги! Беги как можно дальше и как можно быстрее. Беги!

Лев стоит на дороге, ничего не понимая, не в силах двинуться. Он совершенно сбит с толку. Почему пастор Дэн приказывает ему бежать? Неожиданно что-то сильно ударяет его в плечо, и мир начинает кружиться, как будто Лев сидит на карусели. Шоссе, автомобили, полицейские — все летит куда-то в тартарары, и Лев проваливается во тьму.

Рука болит ужасно. Маленький гаденыш на самом деле укусил его — чуть было кусок мяса из руки не вырвал. Еще один водитель изо всех сил ударяет по тормозам, чтобы не сбить его, и машину разворачивает на сто восемьдесят градусов. Стрельба прекратилась, но Коннор понимает, что это ненадолго. Многочисленные аварии на время отвлекли полицейских, но они вскоре вернутся к своей основной задаче.

В этот момент Коннор снова вспоминает о девочке, выскочившей из автобуса. Поначалу он подумал, что она побежит к людям, оставшимся в разбитых машинах, чтобы оказать помощь, но она неожиданно бросается в другую сторону и исчезает в лесу. Неужели весь мир сошел с ума?

Придерживая кровоточащую руку, Коннор бросается в лес за девочкой, но останавливается на полпути. Обернувшись, он смотрит на укусившего его мальчика. Тот успел добежать до машины. Коннор не знает точно, где полицейские. Они прячутся за ограждением или среди разбитых машин. В этот момент Коннор снова принимает молниеносное решение. Он понимает, что совершает безрассудный, глупым поступок, но ничего не может с собой поделать. В голове Коннора одна-единственная мысль: в результате его действий погибли люди. Водитель автобуса, может, еще кто-то. Даже если придется рискнуть головой, думает он, нужно как-то искупить вину. Нужно сделать что-то хорошее, спасти кого-то, чтобы сгладить последствия своей смертельной самоволки. Вопреки инстинкту самосохранения он бежит за парнем в белой шелковой рубахе, идущим на смерть с такой идиотской радостью.

Подбежав к машине, Коннор неожиданно обнаруживает в десяти метрах инспектора по работе с несовершеннолетними. Полицейский целится в него и нажимает на курок. Черт, не нужно было так рисковать! Надо было убегать, пока была возможность. Коннор ждет, когда его ужалит пуля с транквилизирующим веществом, но она в него не попадает, потому что мальчик в белом делает шаг назад и заслоняет его спиной. Через две секунды у него подгибаются колени, и парень падает на асфальт, сраженный пулей, предназначенной для Коннора.

Мальчик молниеносно подхватывает бездыханное тело, перебрасывает его через плечо и бросается бежать. Мимо летят новые пули, но ни одна из них не достигает цели. Через несколько секунд Коннор пробегает мимо автобуса, возле которого стоит целая толпа потрясенных подростков. Растолкав их, Коннор исчезает в лесу.

Сразу у дороги начинается густая чаща — кроме веток, деревьев идти мешают цепляющиеся за одежду кусты и вьющиеся растения. Но Коннор видит, что кто-то уже здесь пробежал — тут и там попадаются сломанное ветки и разбросанные по земле листья. Они могут привлечь внимание полицейских, думает он.

Впереди он видит бегущую девочку и кричит ей:

— Стой!

Она оборачивается, но лишь на секунду, и с новой силой устремляется в чащу.

Коннор останавливается, осторожно кладет на землю мальчика в белом и бежит вперед, чтобы догнать девочку. Настигнув ее, он осторожно, но крепко берет ее за руки, чтобы она не вырывалась.

— От кого бы ты ни убегала, нам не уйти, если мы не объединимся, — говорит Коннор. Он оглядывается, чтобы убедиться, что полицейских еще не видно. Слава богу, они пока далеко. — Послушай меня, у нас мало времени.

Девочка перестает вырываться и смотрит на него.

— Что ты задумал? — спрашивает она Коннора.

Инспектор Нельсон служит в отделе по работе с несовершеннолетними уже двенадцать лет. Он знает, что, однажды решившись на побег, подросток, старающийся избежать разборки, не сдастся, пока у него совсем не останется сил. А сил у них много — и дело тут в высоком уровне адреналина, а подчас и других химических соединений в крови. В лучшем случае, это никотин или кофеин, но часто встречаются и более опасные субстанции. Инспектор Нельсон не раз жалел о том, что в обойме его пистолета ненастоящие пули. Он считает, что гораздо правильнее лишать этих подонков жизни, чем усыплять. Может, тогда бы они не решались на побег так часто — а если бы и решались, то невелика потеря.

Двигаясь по следу, оставленному в лесу беглецом, инспектор неожиданно находит на земле чье-то тело. Приглядевшись, он узнает заложника.

Его бросили прямо на тропе. На белой одежде повсюду зеленые и бурые пятна — грязь и следы от листвы. Хорошо, думает Нельсон. Не так уж это и плохо, что пуля досталась этому парню. Иначе мог бы и погибнуть от рук беглеца. Так ему и не довелось узнать, куда собирался затащить его малолетний преступник и что бы там с ним сделал.

— Помогите! — вдруг слышит Нельсон. Судя по голосу, кричит девочка. Она где-то впереди. Этого инспектор не ожидал. — Помогите, прошу вас. Я ранена!

Нельсон оглядывается и замечает девочку, сидящую у ствола дерева. Она придерживает одну руку другой, лицо перекошено от боли. У инспектора нет времени, но лозунг «Защищать и служить» для него не пустые слова. Иногда он даже жалеет о том, что родился с таким обостренным чувством долга.

Он подходит к девочке.

— Что ты здесь делаешь?

— Я была в автобусе. Когда случилась авария, я испугалась и убежала, потому что думала, что он изорвется. Мне кажется, я сломала руку.

Инспектор нагибается, чтобы было лучше видно, но не находит даже синяков. Это повод призадуматься, но обстоятельства не слишком располагают к размышлениям.

— Оставайся здесь, я сейчас вернусь, — говорит Нельсон.

Он разворачивается, чтобы броситься за беглецом, и в то же мгновение что-то обрушивается на него сверху. Даже не что-то, а кто-то! Беглец собственной персоной. Через секунду инспектора атакуют уже двое — мальчик и девочка, притворявшаяся раненой. Они же заодно, приходит в голову Нельсону. Как он мог быть таким беспечным? Инспектор тянется к кобуре за пистолетом, но его нет на месте. Зато к левому бедру прикасается что-то твердое. Заглянув в темные, порочные глаза беглецу, он видит в них ликование.

— Спокойной ночи, — говорит мальчик.

Нельсон чувствует острую боль в левой ноге, и мир исчезает во тьме.

Очнувшись, Лев чувствует тупую боль в левом плече. Сначала ему кажется, что он его просто отлежал, но вскоре мальчик понимает, что он, похоже, ранен. Пуля с транквилизирующим средством вошла именно в левое плечо, но Лев этого еще не знает. Все, что случилось с ним двенадцать часов назад, кажется ему фантастическим, да к тому же еще и полузабытым сном. Точно он помнит только одно: его должны были принести в жертву, но по пути на них напал подросток-убийца и похитил его. Но это не все. Есть еще одно воспоминание, не дающее Льву покоя. Мысленно он снова и снова возвращается к тому моменту, когда ему удалось выскользнуть из рук маньяка и вернуться к машине отца. Он вспоминает перекошенное лицо пастора Дэна.

Пастор приказал ему бежать.

Лев уверен, что это какая-то галлюцинация, потому что поверить в то, что пастор не хотел, чтобы его принесли в жертву, он просто не в состоянии. Этого не может быть.

Лев открывает глаза и поначалу ничего не может разобрать. Понять, где он, мальчик тоже не может. Ясно только, что на дворе ночь и он не попал туда, куда должен был попасть. Наконец зрение понемногу проясняется, и Лев видит небольшой костер и сидящего у огня напротив него безумного мальчика, напавшего на их машину. Мальчик не один, с ним неизвестная Льву девочка.

Только в этот момент Лев понимает, что в него попала пуля с транквилизатором. Голова ужасно болит, тошнит немилосердно, и голова соображает довольно слабо. Мальчик хочет встать, но понимает, что сделать этого не может. Сначала Лев приписывает это действию транквилизатора, но потом понимает, что кто-то привязал его к дереву похожими на веревки стеблями вьющихся растений.

Он хочет заговорить, но вместо слов получается какое-то нечленораздельное слюнявое шипение. Тем не менее внимание мальчика и девочки ему привлечь удается. Лев смотрит на них и думает, что они его сейчас убьют. Специально ждали, наверное, пока он очнется, чтобы не убивать во сне. Маньяки — они такие.

— О, смотри-ка, парень вернулся из страны снов, — говорит мальчик с дикими глазами. Только глаза у него больше не дикие, этого эпитета, пожалуй, заслуживают лишь его волосы — горчат во все стороны, как будто он забыл причесаться после сна.

Лев снова пробует заговорить, и, хотя ему кажется, что язык сделан из ваты, одно слово выдавить все же удается.

— Где… — силится спросить он.

— Точно не скажу, — отвечает парень.

— Но, по крайней мере, в безопасности, — добавляет девочка.

«В безопасности? Ничего себе, — думает Лев. — О какой безопасности может идти речь в такой ситуации?»

— З-з-за-ложник? — бормочет Лев.

Мальчик и девочка переглядываются.

— Ну, вроде того, — говорит парень.

Между собой ребята почти не говорят — понимают друг друга с полуслова, как старые друзья. Хотят усыпить бдительность, думает Лев. Думают перетянуть на свою сторону, а потом использовать для совершения преступлений, которые они спланировали. Этому даже какое-то научное название есть. Когда заложник принимает сторону тех, кто его похитил. Какой-то там синдром.

Сумасшедший парень смотрит на кучку ягод и орехов, без сомнения собранных здесь же, в лесу.

— Есть хочешь? — спрашивает он Льва.

Лев кивает, но после этого голова начинает кружиться так, что он понимает: лучше не есть, какой бы голод он ни испытывал, потому что все тут же выйдет обратно.

— Нет, — говорит он.

— Вид у тебя растерянный, — замечает девочка. — Но ты не переживай, это же транквилизатор. Скоро выветрится.

Стокгольмский синдром! Вот как. Нет, этой парочке его не обмануть. Никогда им не переманить его на свою сторону.

Но пастор Дэн велел мне бежать.

Зачем? Что он хотел сказать? Чтобы я бежал с похитителями? Может, он и это имел в виду, но был в его словах еще какой-то смысл. Лев закрывает глаза и старается отогнать назойливые мысли.

— Родители будут меня искать, — говорит Лев, обнаружив, что язык начал слушаться и вместо разрозненных слов он снова может произносить целые предложения. Ребята не отвечают. Вероятно, им нечего возразить. — И сколько вы хотите за меня получить?

— Получить? Ничего не хотим, — отвечает сумасшедший мальчик. — Я забрал тебя с собой, чтобы спасти, идиот!

Спасти? Лев недоверчиво смотрит на похитителя.

— Но… меня же… в жертву…

Маньяк снова смотрит на него и качает головой:

— Никогда еще не видел человека, мечтающего, чтобы его разобрали на органы.

Нет смысла объяснять этим богохульникам, что такое жертвоприношение. Им не понять, какое это счастье — принести себя в жертву Всевышнему. Они никогда этого не поймут, а если и поймут, не прочувствуют. Что сказал этот парень? Что он его спас? Да он не спас его, а обрек на вечное проклятие.

Вдруг Льву приходит в голову счастливая мысль. Он понимает, как можно обратить ситуацию себе на пользу.

— Меня зовут Лев, — представляется он, стараясь говорить по возможности беззаботно.

— Приятно познакомиться, Лев, — говорит девочка. — Меня зовут Риса, а это Коннор.

Коннор с упреком смотрит на нее, очевидно желая сказать, что она напрасно назвала мальчику настоящие имена. «Не слишком хороший ход для похитителей, но большинство преступников — глупые люди», — с удовлетворением думает Лев.

— Жаль, что в тебя попала эта пуля, — говорит Коннор, — но полицейский оказался плохим стрелком.

— Ты в этом не виноват, — отвечает Лев, чувствуя, как все его существо вопиет об обратном. Недавние события снова проносятся перед его мысленным взором. — Я бы никогда не убежал по своей воле, — признается он. — Это был самый важный день в моей жизни.

На этот раз Лев говорит правду.

— Значит, тебе повезло, что подвернулся я, — решает Коннор.

— Да уж, — соглашается с ним Риса, — если бы Коннор не перебегал дорогу в этом месте, меня бы уже разобрали, наверное.

Наступает тишина. Лев старается заглушить отвращение и не выдать себя.

— Благодарю, — говорит он. — Спасибо, что спас меня.

— Да не за что, — отмахивается Коннор.

Хорошо. Пусть думают, что я благодарен. Пусть считают, что втерлись ко мне в доверие. Убедив себя в том, что Лев не опасен, они лишатся бдительности, и уж тогда он сделает все возможное, чтобы эта парочка получила по заслугам.

Нужно было оставить себе отнятый у инспектора пистолет, но Коннор был слишком взволнован, чтобы думать. Он так испугался, усыпив полицейского при помощи его же собственного оружия, что бросил его и убежал. Точно так же он бросил рюкзак там, на шоссе, чтобы легче было нести Льва. А между тем в рюкзаке остался бумажник, где были все его деньги. Теперь карманы Коннора пусты.

Темно, хоть глаз выколи. Ночь, вернее, раннее утро. Скоро будет рассвет. Они с Рисой шли по лесу весь день, стараясь оказаться как можно дальше от шоссе. Естественно, неся на плече Льва, Коннор не мог двигаться быстро. Когда наступила ночь, ребята решили остановиться и поспать, по очереди неся караул.

Коннор понимает, что Льву доверять нельзя, поэтому и привязал его к дереву. Но девочка — другое дело. Она сбежала сама, когда автобус оказался в кювете. У них одна цель — остаться в живых; они сообщники.

Луна скрылась за горизонтом, но на другой стороне неба уже брезжит рассвет. Их фотографии наверняка разослали повсюду. Вы видели этих подростков? Если увидите, не пытайтесь вступить с ними в контакт: они опасные преступники. Следует незамедлительно позвонить в полицию. Забавно: Коннор потратил кучу времени в школе, стараясь убедить других в том, что он — агрессивный, непредсказуемый парень, но, когда дело доходило до драки, он и сам не знал, соответствует созданному образу или нет. Скорее, нет. Он опасен сам для себя, не более того.

Лев все время следит за ним. Поначалу он смотрел на Коннора отсутствующим взглядом, а голова клонилась набок, но сейчас он буквально поедает его глазами. Коннор ощущает на себе этот взгляд даже в темноте, несмотря на то что костер уже погас. Холодный взгляд немигающих голубых глаз. Парень что-то замышляет. Странный он. Коннор не знает, что у Льва на уме, и не уверен, что хочет это знать.

— Если не обработать, на месте укуса начнется воспаление, — говорит Лев.

Коннор смотрит на руку и видит, что она опухла, а рана продолжает кровоточить. Он не чувствовал боли, пока Лев не напомнил.

— Я сам разберусь.

Лев продолжает наблюдать за ним.

— За что тебя отдали на разборку?

Коннору вопрос не нравится. По многим причинам.

— Ты хочешь спросить, почему меня хотели отдать на разборку? Как видишь, не отдали.

— Отдадут, если поймают.

Коннору хочется врезать парню по самодовольной физиономии как следует, чтобы сбить спесь, но он сдерживается. Не для того же он спасал мальчишку, чтобы избить.

— Так вот, значит, как это бывает, — говорит Коннор. — Ты правда всю жизнь ждал, пока тебя принесут в жертву?

Он хотел подколоть парня, но тот неожиданно воспринимает вопрос всерьез.

— Это гораздо лучше, чем идти по жизни, не зная, с какой целью ты это делаешь.

Теперь Коннор не уверен, хотел ли мальчик умышленно задеть его или нет. Получается, его, Коннора, жизнь вроде как бессмысленна. Ему начинает казаться, что не он привязал Льва к дереву, а наоборот.

— Думаю, все могло быть еще хуже, — говорит он. — Мы могли бы кончить, как Хэмфри Данфи.

Услышав это имя, Лев удивляется:

— Ты тоже слышал эту историю? Я думал, ее рассказывают только там, где живу я.

— Не-а, — говорит Коннор. — Ее везде рассказывают.

— Это байка, — вклинивается в разговор Риса, которая, оказывается, уже проснулась.

— Может быть, — соглашается Коннор. — Но однажды мы с приятелем пытались это проверить, получив незаконный доступ к одному из школьных компьютеров. Мы вышли на сайт, на котором была эта история, и выяснили, что его родители сошли с ума. А потом компьютер просто сломался. Оказалось, мы вызвали на себя вирусную атаку. Все, что было на локальном сервере, оказалось стерто. Случайность, скажете? Я так не считаю.

Лев не возражает, но Риса, видимо, возмущена.

— Знаешь, я никогда не кончу, как Хэмфри Данфи, — говорит она, — потому что нужно для начала иметь родителей, которые могут сойти с ума, а у меня их нет.

Риса садится. Коннор отрывает взгляд от тлеющего костра и видит, что уже рассвело.

— Если мы не хотим, чтобы нас поймали, — замечает Риса, — нужно снова сменить направление. И надо подумать о маскировке.

— А что можно сделать? — спрашивает Коннор.

— Пока точно не знаю. Для начала сменить одежду. Изменить прически. Искать будут двух мальчиков и девочку. А я могла бы подстричься под мальчика.

Коннор внимательно смотрит на Рису и улыбается. Риса красивая. Арианна тоже красивая, но Риса лучше. Арианна все время прибегает к ухищрениям: красится, впрыскивает в глаза пигмент и тому подобное. Риса естественна и при этом очень красива. Коннор осторожно дотрагивается до ее волос.

— Не думаю, что ты можешь сойти за мальчика…

Неожиданно Риса молниеносным движением выкручивает ему руку, заводит ее ему за спину и лишает возможности двигаться. Коннору так больно, что он даже охнуть не может.

— Эй, эй, полегче, — с трудом произносит он.

— Еще раз тронешь, руку оторву, — говорит Риса. — Понял?

— Да, да, хорошо. Без рук. Я понял.

Лев, сидя у корней дуба, к которому его привязал Коннор, заливисто смеется. Видимо, ему приятно видеть Коннора в таком неловком положении.

Риса отпускает руку. Коннору уже не так больно, но плечо все еще ломит.

— Да что ты, в самом деле, — говорит он, стараясь не показывать, что ему все еще больно. — Я же не имел в виду ничего плохого. У меня и в мыслях не было тебя обидеть.

— Теперь и не будет, — отчеканивает Риса, хотя заметно, что она сожалеет о том, что причинила Коннору боль. — Не забывай о том, что я жила в интернате.

Коннор понимающе кивает. Он слышал о детях, живущих в государственных интернатах. Им приходится защищать себя с младенчества, иначе жизнь будет несладкой. Кроме того, у Рисы на лице написано, что она недотрога, и он должен был сразу понять это.

— Извините, — говорит Лев, — но я не могу идти, если вы меня не отвяжете.

Коннору опять не нравится его взгляд.

— Откуда мне знать, может, ты опять убежишь?

— Я не прошу тебя мне доверять, — говорит Лев. — Сейчас я заложник. Но если ты меня отвяжешь, я стану таким же беглецом, как вы. Пока я связан, мы враги. Развяжешь, станем друзьями.

— Ладно, если обещаешь не убегать, — соглашается Коннор.

Риса начинает нетерпеливо распутывать куски лиан, которыми связан мальчик.

— У нас нет выбора, — говорит она, — либо мы его развязываем, либо оставляем здесь. Придется рискнуть.

Коннор становится рядом на колени, чтобы помочь ей, и вскоре Лев свободен. Он поднимается на ноги и потягивается, потирая плечо, в которое угодила пуля с транквилизатором. Может, думает Коннор, он уже перестал чувствовать себя жертвенным бараном. Хочется верить, что желание жить окажется сильнее и он начнет трезво смотреть на вещи.

В лесу все чаще попадаются обрывки упаковки, кусочки пластика и прочий мусор, который, как известно, всегда свидетельствует о близости очага цивилизации. Рисе это не нравится. Если рядом город, значит, люди, живущие в нем, могут их узнать. Фотографии всех троих наверняка показывали в утренних новостях.

Риса понимает, что полностью исключить контакты с людьми не получится. Шансов остаться незамеченными, особенно в густонаселенных районах, практически нет. Их никто не должен узнать, но в то же время обойтись без помощи других людей не удастся. Обращаться к кому-то все равно придется.

Коннор, как всегда, рад поспорить, когда Риса делится с ним своими соображениями.

— Зачем нам посторонние? — спрашивает он, глядя на следы жизнедеятельности человека, встречающиеся уже повсеместно. Ребята проходят мимо полуразвалившейся, поросшей мхом каменной стены и ржавой металлической вышки, служившей опорой высоковольтной линии во времена, когда электричество еще передавали по проводам. — Не нужен нам никто. Сами возьмем, что надо.

Риса вздыхает, стараясь держать себя в руках.

— Я понимаю, что то, что нам нужно, можно украсть, — говорит она терпеливо, — но это неправильно. Ты так не считаешь?

Коннору неприятно, что Риса сочла его человеком, не чуждым воровства.

— А ты считаешь, люди дадут нам поесть или что там еще нам понадобится просто так, по доброте душевной? — запальчиво спрашивает он.

— Я так не считаю, — говорит Риса, — но если мы все как следует обдумаем и не будем принимать скоропалительных решений, может быть, воровать не придется.

От ее слов, а может, от того, что она говорит с ним, как с ребенком, Коннор приходит в бешенство. Риса замечает, что Лев за ними пристально наблюдает, не вмешиваясь в разговор. Если он решил бежать, думает Риса, сейчас самое время. Неожиданно ей приходит в голову, что их с Коннором спор — отличная возможность проверить, хочет ли Лев остаться с и ими или тянет время, дожидаясь подходящего момента, чтобы сбежать.

— Куда это ты пошел?! — рычит она на Коннора, чтобы подлить масла в огонь, краем глаза следя за Львом. — Я, между прочим, еще не закончила!

— А кто сказал, что я должен тебя слушать? — спрашивает Коннор, вновь поворачиваясь к ней.

— Если бы у тебя были мозги, ты бы меня слушал!

Коннор подходит совсем близко к Рисе, нарушая границы личного пространства. Это ей не нравится.

— Мозгов нет, говоришь? Да если бы не я, ты бы уже сидела в заготовительном лагере! — говорит Коннор.

Риса поднимает руку, чтобы оттолкнуть его, но мальчик реагирует быстрее и успевает схватить ее за запястье. Риса понимает, что зашла слишком далеко. Что она, в сущности, знает об этом парне? Его хотели отдать на разборку. Может, тому есть веские причины. Может, даже очень веские.

Риса понимает, что сопротивляться не нужно, так как, защищаясь, она отдает преимущество в руки Коннора.

— Отпусти меня, — говорит она, стараясь, чтобы ее голос звучал максимально весомо и спокойно.

— Да почему? Ты думаешь, я с тобой что-то сделаю?

— Потому что ты второй раз дотронулся до меня без разрешения, — говорит Риса. Но Коннор все равно не отпускает, хотя сжимает руку уже не так крепко. И как-то не грубо, без угрозы. Скорее, нежно. Риса могла бы легко вырвать руку. Но почему же она этого не делает?

Риса понимает, что, продолжая удерживать ее, Коннор хочет ей что-то сказать, но что именно, девушка не знает. Может быть, он держит ее так нежно, чтобы показать, что не склонен к насилию?

Впрочем, это не важно, думает Риса. Даже легкое насилие все равно остается насилием.

Она смотрит вниз. Один удар каблуком, и коленная чашечка будет сломана.

— Я тебя в одну секунду вырублю, — тихо, но угрожающе говорит Риса.

Если он и испугался, вида не показывает.

— Я знаю, — так же тихо отвечает Коннор.

Видимо, он интуитивно понимает, что она ничего ему не сделает, что первый раз она оборонялась лишь для того, чтобы показать ему, на что способна, да и то скорее рефлекторно, чем сознательно. Теперь же, если она ударит его, это будет обдуманным, взвешенным решением.

— Отойди, — просит она, и в голосе Рисы Коннор уже не слышит решимости, бывшей железной всего пару минут назад.

На этот раз он слушается ее: отпускает руку и отступает на два шага. Они могли бы подраться, но не стали этого делать. Риса не совсем понимает, что это значит, но чувствует, что злится на мальчика не просто потому, что он ее не слушается: есть и другие причины, причем их столько, что сразу даже не разобраться.

— Все это очень занимательно, но мне кажется, в драке мало пользы, — произносит чей-то голос со стороны.

Это Лев, и Риса понимает, что ее маленький эксперимент провалился. Она хотела сделать вид, что они с Коннором ссорятся, чтобы проверить, бросится ли он бежать, воспользовавшись возможностью, но сама так увлеклась спором, что совершенно забыла об эксперименте. Если бы он сбежал в самом начале ссоры, успел бы далеко уйти, а они бы спохватились только сейчас.

Напоследок Риса награждает Коннора сердитым взглядом, и они отправляются дальше. Проходит минут десять, и Лев отходит в кусты. Коннор пользуется его отлучкой, чтобы снова заговорить с Рисой.

— Хорошо придумано, — говорит он. — Сработало на сто процентов.

— Что?

— Я насчет ссоры, — говорит он шепотом., наклоняясь к уху Рисы. — Ты же ее специально затеяла, чтобы проверить, сбежит Лев или нет, пока мы не обращаем на него внимания, правильно?

— Ты знал? — спрашивает Риса ошеломленно.

Коннор недоуменно смотрит на нее.

— Ну… да, — признается он.

Риса растеряна. Впервые увидев Коннора, она сразу решила, что парень не так прост, как кажется, а теперь и вовсе не знает, что думать.

— Значит, ты просто подыгрывал мне?

Теперь и Коннор выглядит растерянным.

— Ну да… Вроде того. А что, ты разве серьезно?

Риса прячет улыбку. Неожиданно девочка понимает, что чувствует себя комфортно рядом с Коннором. Это странно. Как такое может быть, непонятно. Если бы они поссорились всерьез, она, по идее, должна была бы сейчас относиться к Коннору настороженно. То же самое было бы в случае, если бы они, сговорившись, устроили показательное выступление и оно оказалось таким же успешным: Риса никогда бы не смогла ему доверять. Если бы она увидела, что он может так убедительно лгать, стала бы подозревать его каждый раз, договариваясь о чем-то важном. В итоге получилось что-то среднее: они и ссорились по-настоящему, и ломали комедию одновременно. В таком сочетании все было в пределах нормы — они были похожи на воздушных акробатов, исполняющих смертельные трюки над страховочной сеткой.

Лев вновь присоединяется к ним, и ребята идут дальше. Риса решает, что пока с нее достаточно и больше обдумывать отношения с Коннором она не намерена. Ей лишь хочется удержать при себе неожиданную радость от встречи с мальчиком как можно дольше. Тем более что им вскоре предстоит вступить в контакт с таящим неведомые опасности цивилизованным миром.

Молодой матери девятнадцать, но она совершенно не чувствует себя взрослой. Нет у нее и уверенности в том, что в ее душе достаточно мужества и мудрости, которые позволили бы ей справиться с ситуацией, в которой она оказалась. Ведь не так давно она сама была ребенком. Когда же она перестала им быть? Согласно закону, это происходит, когда человеку исполняется восемнадцать, но законы пишут для всех людей, а ее те, кто их придумывает, лично не знают.

Роды были очень болезненными, девушке все еще не по себе, но она крепко прижимает младенца к груди. Она намеренно выбирает самые темные улицы на задворках, где нет людей. Вокруг ни души. Контейнеры с мусором отбрасывают на асфальт резкие прямоугольные тени. Под ногами хрустит битое стекло. Девушка знает: в этот глухой час легче всего сделать то, что она задумала. Даже койоты и другие хищники спят. Мысль о том, что невинный ребенок может пострадать, для нее нестерпима.

Рядом, скособочившись, стоит гигантский контейнер для строительного мусора. Девушке страшно. Ей кажется, что ржавая груда железа вот-вот оживет, протянет к ней лапы, утащит ребенка и спрячет в своем отвратительном чреве. Она осторожно обходит контейнер и, прибавив шагу, идет дальше по пустынной улице.

Вскоре после принятия Билля о жизни молоденькие девушки, оказавшиеся в таком же положении, как она, часто бросали детей в такие вот контейнеры. Девушки, ставшие матерями помимо желания, бывает, впадают в отчаяние и готовы избавиться от ребенка любым способом — даже если приходится выбросить его, как мусор. Детей находили в контейнерах столько раз, что о таких случаях даже перестали рассказывать в новостях — они стали привычной частью повседневной жизни.

Злая ирония заключается в том, что Билль о жизни был принят для защиты священного дара — человеческой жизни. Но по воле непредсказуемого рока эффект оказался обратным — стоимость человеческой жизни снизилась. Слава богу, нашлись люди, настоявшие на возможности усыновления брошенных детей. Был принят замечательный закон, позволивший девушкам, не имеющим возможности самостоятельно вырастить ребенка, надеяться на то, что кто-то сделает это за них, и не бросать несчастных младенцев в контейнеры с мусором.

Робкий рассвет становится ранним утром, и девушка покидает трущобы, в которых пряталась ночью. Теперь она в фешенебельной части города. Девушка проходит улицу за улицей, и дома становятся все богаче и привлекательней. Да, это отличное место, думает она. Здесь не страшно оставить ребенка. Теперь нужно выбрать подходящий дом. Осмотревшись, она выбирает особняк средней величины. Дорожка, ведущая от тротуара к крыльцу, совсем короткая — дом стоит почти у края проезжей части. Значит, можно будет оставить ребенка на крыльце и быстро исчезнуть. Вдоль стены растут деревья, и, если даже кому-то в голову придет посмотреть в окно, он ничего не увидит. С улицы тоже не видно, особенно если подойти прямо к крыльцу. Свет в окнах не горит, это хорошо. На дорожке, ведущей к гаражу, стоит машина. Наверное, хозяева дома, решает девушка. Она осторожно, стараясь не шуметь, поднимается по ступенькам, присаживается на корточки и кладет спящего ребенка на коврик с надписью «Добро пожаловать». Малыш завернут в два одеяла, на голове шерстяная шапочка. Девушка укутывает ребенка плотнее. Это все, что она научилась делать, став матерью. Сначала она думает позвонить в дверь и убежать, но потом решает, что не стоит этого делать. Если ее поймают, второго шанса уже не будет — закон обязывает девушек, застигнутых хозяевами дома, оставлять ребенка себе. Если же хозяева выходят утром на крыльцо и находят там ребенка, их называют «нашедшими опекунами», и таковыми они остаются по закону до момента, когда подкидыш достигает совершеннолетия. Хотят они того или нет, но отныне ребенок считается частью их семьи.

В тот самый момент, когда ей стало известно, что она беременна, девушка решила, что подкинет ребенка какой-нибудь обеспеченной семье. Она надеялась на то, что передумает, увидев ребенка собственными глазами, но это был лишь самообман. У нее не было желания стать матерью, да никто этому ее и не учил. Поэтому она и замыслила подкинуть ребенка, решив, что так для него будет лучше.

Девушка понимает, что задержалась на крыльце дольше, чем нужно, — в окне на верхнем этаже уже горит свет. Она заставляет себя оторваться от спящего младенца и уходит. Почувствовав, что тяжелая ноша упала с плеч, девушка испытывает грандиозный прилив внутренних сил. Ей предоставлен еще один шанс распорядиться своей жизнью, и на этот раз она постарается его не упустить. Одного урока вполне достаточно. Поспешно удаляясь, она думает о том, как прекрасно, что в жизни иногда выпадает возможность что-то исправить. Эта возможность столь привлекательна, что человек порой готов пожертвовать ради нее всем святым.

В том же районе, где оставила подкидыша молодая мать, но на другой улице, у двери дома на краю леса стоит Риса. Она звонит в звонок, и на зов выходит женщина в банном халате.

Риса ослепительно улыбается хозяйке.

— Доброе утро. Меня зовут Диди. Я собираю одежду и продукты. Меня послал школьный комитет. Когда соберем достаточно, отдадим бездомным. Это, знаете, такой конкурс у нас — кто соберет больше, выиграет путешествие во Флориду. Я была бы вам очень признательна, если бы вы оказали мне посильную помощь.

Сонная женщина пытается понять хоть что-то из того, что бормочет эта «Диди». Сбор одежды для бездомных? Она не может вставить ни единого слова, потому что Диди болтает без умолку. Если бы у Рисы была жевательная резинка, она бы обязательно надула пузырь в паузе между словами, чтобы окончательно стать похожей на глуповатую ученицу средней школы.

— Пожалуйста, пожалуйста, я вас очень прошу! Я уже на втором месте, а мне так хочется выиграть поездку!

Женщина в халате вздыхает, понимая, что Диди с пустыми руками все равно не уйдет. Иногда легче дать девчонке вроде нее то, что она просит, чем тратить время на споры.

— Я сейчас вернусь, — говорит женщина и исчезает в доме.

Через три минуты Риса возвращается с сумкой, битком набитой одеждой и банками с консервами.

— Это просто чудо, — замечает Коннор. Они со Львом наблюдали за представлением, спрятавшись за деревьями.

— Спасибо за комплименты, — говорит Риса, — Я же артистка. Это почти то же самое, что играть на рояле. Нужно просто знать, какую клавишу нажать, чтобы затронуть нужную струну душе человека.

— Ты была права. Это куда лучше, чем красть.

— Хотя между попрошайничеством и кражей разницы никакой, — как бы невзначай замечает Лев.

Рисе неприятно, что ее назвали воровкой, но она старается этого не показывать.

— Может, и так, — говорит Коннор. — Но украсть так мастерски не каждый сможет.

Ребята вышли из леса у края респектабельного коттеджного поселка. Аккуратно подстриженные газоны усыпаны желтыми листьями. Осень вступила в свои права. Застройка в поселке однотипная, но каждый дом чем-нибудь отличается от других. То же самое с жителями — с виду все одинаковые, но кое-какие особые приметы имеются у каждого. Такую жизнь Риса раньше видела только по телевизору и на картинках в журналах. Для нее богатые окраины — волшебное королевство. Возможно, именно это ощущение и придало ей смелости. Ей хотелось во что бы то ни стало посмотреть, кто живет в этих красивых домах, и она решила назваться Диди и позвонить в дверь одного из них. Вид красивых коттеджей манил ее, как манит несчастных сирот, обитающих в Двадцать третьем Государственном Интернате, запах свежего хлеба, который выпекают для них каждое утро в огромных печах на кухне.

Спрятавшись в лесу, ребята склоняются над сумкой, как будто она полна новогодних подарков. Там обнаруживается пара брюк и синий свитер на пуговицах, который приходится впору Коннору. Куртка подходит Льву. Для Рисы ничего не находится, но это не страшно. Она может пойти к другому дому и повторить свой номер с «Диди».

— Я по-прежнему не понимаю, какой смысл менять одежду, — замечает Коннор.

— Ты когда-нибудь телевизор смотрел? — спрашивает Риса. — Есть такие передачи, где покалывают, как полицейские ловят преступников. Так вот, в ориентировках, которые рассылаются по участкам, всегда описывается одежда, в которой их видели в последний раз.

— Мы же не преступники, — возражает Коннор, — мы в самоволке.

— Мы нарушители, — замечает Лев. — То, что мы делаем, подпадает под действие федеральных законов.

— Что именно? Кража одежды? — спрашивает Коннор.

— Нет, кража самих себя. Когда было подписано разрешение на разборку, мы стали государственной собственностью. Мы ушли в самоволку и автоматически сделались федеральными преступниками.

Рисе разъяснения Льва не нравятся, а Коннору и подавно, но ребята решают, что думать об этом бессмысленно.

К сожалению, опасное вторжение в поселок совершенно необходимо. Возможно, позже, когда начнется рабочий день, они найдут библиотеку и смогут скачать карту района. Имея карту, можно передвигаться по лесу, не опасаясь заблудиться или выйти не туда, куда нужно. Если знать, где что находится, можно выходить из леса только в случае крайней необходимости, и тогда их не поймают. Ходят слухи, что в лесах скрываются целые общины беглецов, не желающих быть разобранными на органы. Если им посчастливится, они набредут на одну из таких коммун.

Осторожно продвигаясь в глубь жилого района, ребята встречают молодую женщину, почти девочку, лет девятнадцати, не более. У нее странная походка — девушка прихрамывает, как будто после аварии. Риса готовится к худшему — девушка может узнать их, — но та проходит мимо, не глядя в глаза, и, прибавив скорости, исчезает за углом.

Зря мы вышли из леса. Здесь мы на виду у всех, и поймать нас нетрудно. Лучше бы нам не соваться в поселок. Но, с другой стороны, в лесу, кроме ягод и орехов, нечего есть. Нормальную еду можно найти только в городе. Еду и информацию.

— Сейчас самое подходящее время, — говорит Коннор остальным. — На нас никто не обратит нпимания. По утрам все суетятся. Опаздывают на работу и все такое.

В кустах Коннор находит газету, — видимо, почтальон промахнулся и она пролетела мимо крыльца.

— Смотрите-ка! — восклицает Лев. — Газета. Старая? Там о нас что-нибудь написано?

Он говорит об этом так беззаботно, словно в том, что о них пишут в газетах, есть что-то хорошее. Ребята вместе изучают первую страницу. Война в Австралии, очередная ложь политиков — все как обычно. Коннор с трудом переворачивает страницу. Газета большая, и читать ее на весу неудобно. Ветер треплет края бумаги, листы рвутся, газета все время норовит взлететь в небо, как воздушный змей.

На второй странице о них тоже ничего нет, равно как и на третьей.

— Может, это старая газета? — спрашивает Риса.

Коннор смотрит на дату, напечатанную в верхней части страницы.

— Нет, сегодняшняя, — отвечает он, с трудом переворачивая очередную страницу. — А, вот оно.

Ребята читают заголовок: «Большая авария на федеральном шоссе». Заметка очень маленькая. «Утром столкнулось несколько автомобилей…» Бла-бла-бла. «Движение невозможно было восстановить несколько часов…» Снова бла-бла-бла. В заметке говорится о погибшем водителе автобуса и о том, что столкнувшиеся автомобили растаскивали три часа. Но ничего о трех беглецах. Коннор зачитывает последнюю строку вслух: «Вероятно, проводившаяся полицейская операция отвлекла внимание водителей, что и стало причиной аварии».

— Как это так? — спрашивает Лев. — Меня же похитили… ну, по крайней мере, они так думают. Это должно быть в новостях.

— Лев прав, — соглашается Риса. — Обычно об инцидентах с участием беглецов рассказывают в телерепортажах и газетных заметках.

— Значит, есть причина тому, что о нас здесь нет ни слова.

Коннор глядит на них во все глаза и поражается: как эти двое могут смотреть в зубы дареному коню?! Он заговаривает с ними медленно, как с идиотами:

— О нас не написали в новостях. Это значит, никто не видел наши физиономии. Нас никто не узнает! Что в этом плохого?

Риса складывает руки на груди:

— А почему о нас не написали?

— Не знаю. Может, полиция мечтает замять дело. Они облажались и не хотят, чтобы люди об этом знали.

Риса качает головой, не соглашаясь с ним:

— Что-то здесь не так…

— Да какая разница!

— Говори тише! — сердито шепчет Риса.

Коннор старается не выходить из себя. Он ничего не отвечает Рисе, потому что не хочет привлекать к ним излишнее внимание. Неужели Риса не понимает, что сама же пытается усложнить ситуацию?

Лев смотрит то на него, то на Рису.

Нет, Риса не дура, думает Коннор. Подумает и поймет, что все складывается как нельзя лучше и она зря волнуется.

Но Риса, видимо, думает иначе.

— Если нас не показывают в новостях, тогда кто узнает, живы мы или умерли? Понимаешь? Если бы наша история попала в газеты, они писали бы обо всем: как полицейские нас выслеживают, как находят, обезвреживают при помощи пуль с транквилизатором, а потом отвозят в заготовительный лагерь. Правильно?

Коннору непонятно, что она хочет сказать. Все это и так очевидно.

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает он.

— А что, если они решили не отправлять нас на разборку? Что, если они хотят нас убить?

Коннор открывает рот, чтобы сказать Рисе, что она говорит глупости, но осекается на полуслове. Потому что она говорит вовсе не глупости.

— Лев, — спрашивает Риса, — твои родители — богатые люди, верно?

Лев со скромным видом пожимает плечами:

— Думаю, да.

— Могли они заплатить полицейским, чтобы нас не брали живыми? Чтобы привели назад только тебя? Они же думают, мы тебя похитили. Может, они не хотят придавать дело огласке?

Коннор смотрит на Льва в надежде, что тот засмеется и скажет, что предположение Рисы — фантастика, что его родители никогда бы не сделали такую ужасную вещь. Но Лев удивительно серьезен. Он стоит и молча обдумывает то, что сказала Риса.

В этот момент происходят сразу две вещи: из-за угла появляется полицейская машина и где-то поблизости начинает плакать ребенок.

Надо бежать!

Именно эта мысль приходит в голову Коннору, но, заметив полицейских, Риса хватает его за руку и удерживает на месте. Коннор не представляет, что делать, а полицейские уже близко. Бежать поздно. Мальчик знает: порой от скорости реакции зависит, погибнешь ты или останешься в живых. Сомнения вредны, ведь, засомневавшись, лишаешься способности действовать. Но сегодня Риса нарушила обычный порядок вещей. Благодаря ее вмешательству Коннор получил возможность сделать то, чего обычно в экстренных ситуациях не делал: остановиться и подумать еще. Поразмыслив, он понимает: если они побегут, полицейские точно обратят на них внимание.

Он силой воли приказывает ногам стоять на месте и осматривается. Народа на улице уже достаточно много. Люди заводят стоящие возле домов автомобили и собираются ехать на работу. Где-то плачет ребенок. На другой стороне улицы собрались старшеклассники — болтают, толкаются и смеются. Коннор смотрит на Рису и понимает: она подумала о том же.

— Автобус! — шепчет он.

Полицейская машина медленно едет вдоль улицы. Кому-то может показаться, что полицейские никуда не спешат, но для тех, кому приходится от них прятаться, их поведение кажется зловещим. Трудно сказать, ищут ли полицейские их или просто патрулируют свою территорию. В душе Коннора снова появляется желание бежать.

Они с Рисой поворачиваются спиной к машине и начинают медленно, чтобы не вызывать подозрений, переходить улицу, направляясь к остановке. Но Лев явно не понимает, как себя вести. Он смотрит прямо на приближающихся полицейских.

— Ты что, сдурел? — спрашивает его Коннор, хватая за плечо и заставляя повернуться в другую сторону. — Делай, как мы, веди себя естественно.

В этот момент ребята, стоящие на остановке, начинают собираться. Теперь можно бежать, не вызывая подозрений. Коннор первым срывается с места. Он оборачивается на бегу и произносит заранее заготовленную фразу:

— Ребят, давайте быстрее, а то опять на автобус опоздаем!

Полицейские как раз поравнялись с ними. Коннор старается держаться к ним спиной и не может видеть, наблюдают полицейские за ними или нет. Если наблюдают, то, возможно, слышали, что он сказал, подумают, что стали свидетелями обычной утренней суматохи, и не будут вдаваться в подробности.

Лев, видимо, решил, что «вести себя естественно» — значит держаться прямо, как палка, и идти вперед, выпучив глаза и не разбирая дороги, как испуганный солдат по минному полю. Выглядит он подозрительно.

— Ты не можешь побыстрее? — кричит ему Коннор. — Если я опять опоздаю, меня выгонят из школы!

Полицейские уже проехали мимо них, а автобус как раз приближается к остановке. Коннор, Риса и Лев бегут через улицу к автобусу, следуя придуманному на ходу плану на случай, если полицейские продолжают наблюдать за ними в зеркало заднего вида. Остается только надеяться, что им не придет в голову развернуться и отчитать ребят за то, что перебегают дорогу в неположенном месте.

— Мы что, действительно сядем в автобус? — спрашивает Лев.

— Нет, конечно, — отвечает Риса.

Коннор наконец решается посмотреть на полицейских. Мигает сигнал поворота, машина вот-вот исчезнет за углом, и беглецы будут в безопасности… Но в этот момент школьный автобус останавливается, водитель открывает дверь и включает красный проблесковый маячок. Тот, кому хоть раз приходилось ездить в школьном автобусе, прекрасно знает, что мигающий сигнал красного цвета означает, что все водители, находящиеся в это время на дороге, должны остановиться и пропустить машину с детьми.

Дисциплинированные полицейские тоже останавливаются, не доехав до перекрестка всего пару десятков метров. Значит, они так и будут стоять там, пока не уедет школьный автобус.

— Вот черт, — вполголоса произносит Коннор. — Теперь точно придется в него садиться.

Ребята уже практически дошли до остановки, когда звук, на который они раньше не обращай внимания, неожиданно усиливается и заставляет Коннора остановиться.

На крыльце дома, возле которого они стоят, лежит небольшой сверток. Завернутый в одеяла ребенок кричит и пытается перевернуться.

Коннор сразу понимает, в чем дело. Он уже видел ребенка на крыльце собственного дома, н даже не один раз. И хоть это совсем другой ребенок, Коннор останавливается как вкопанный.

— Билли, пошли, на автобус опоздаешь!

— Что?

Кричит Риса. Они со Львом стоят в нескольких метрах впереди и смотрят на него.

— Билли, пошли, не будь идиотом, — повторяет Риса сквозь крепко сжатые зубы.

Дети уже садятся в автобус. Красный проблесковый маячок продолжает мигать, и полицейская машина не двигается с места.

Коннор пытается заставить себя уйти, но не может. Дело в ребенке. Он плачет. Это другой ребенок, твердит Коннор сам себе. Не будь дураком. Только не сейчас.

— Коннор, — зовет его Риса свистящим шепотом, — что с тобой?

Дверь дома распахивается, и на крыльцо выходит толстый мальчик, по виду ученик начальной школы — лет шести, максимум семи. Он смотрит на ребенка, выпучив глаза.

— О нет! — восклицает мальчик, разворачивается и кричит в дверь: — Мам! Нам опять подбросили ребенка!

У большинства людей есть две модели поведения в критических ситуациях: бросаться в бой или бежать. У Коннора всегда было три: бросаться в бой, бежать или достойно сдаться. Порой случалось так, что в голове у него происходило короткое замыкание, и он избирал третью модель поведения, самую опасную. Именно в таком состоянии он побежал назад, к машине, у которой стоял Лев, чтобы спасти мальчика, несмотря на то что полицейские были уже совсем рядом. И вот Коннор снова чувствует признаки умопомрачения — мозги как будто закипают. «Нам опять подбросили ребенка», — сказал толстяк. Почему он сказал «опять»?

Не надо, не делай этого, старается убедить себя Коннор. Это же не тот ребенок! Но где-то в глубине подсознания крепко засело убеждение, что ребенок все-таки тот же самый.

Наплевав на инстинкт самосохранения, Коннор бросается к крыльцу. Он так быстро подбегает к двери, что толстый мальчик резко оборачивается и с ужасом смотрит на него. Попятившись, он натыкается на выходящую из дома мать. Та тоже смотрит сначала на Коннора, а потом уже вниз, на плачущего ребенка, но не нагибается, чтобы взять его.

— Кто ты такой? — спрашивает она. Толстый мальчик спрятался за ней и выглядывает из-за ноги, как медвежонок гризли. — Это ты его сюда положил? Отвечай!

— Нет… Нет, это…

— Не ври!

Коннор и сам не понимает, чего он хотел добиться, бросившись к дому. Несколько секунд назад он не имел никакого отношения к происходящему на крыльце. Но теперь, похоже, это уже его проблема.

Позади Коннора дети продолжают садиться в автобус. Полицейские продолжают стоять у перекрестка, ожидая, когда он отъедет. Возможно, бросившись к крыльцу, Коннор сам подписал себе смертный приговор.

— Это не он положил, а я, — говорит кто-то позади Коннора. Он оборачивается и видит Рису. Она свирепо смотрит на женщину. Та перестает поедать своими маленькими злыми глазками Коннора и переводит взгляд на девушку.

— Мы застукали тебя на месте, милочка, — говорит женщина Рисе. Слово «милочка» в ее устах звучит как ругательство. — По закону ты имеешь право подкинуть ребенка, но только если тебя не поймали. Так что забирай его и топай отсюда, пока я не позвала полицейских.

Коннор мучительно старается заставить работать залипшие мозги.

— Но… Но…

— Заткнись, а? — говорит Риса голосом, буквально сочащимся ядом.

Стоящая на крыльце женщина улыбается, но не от радости.

— Что, папочка все испортил? Не побежал, вернулся? — спрашивает она, презрительно глядя на Коннора. — Запомни, милочка, первое правило материнства: от мужчин одно только зло. Выучи это назубок, и жить станет легче.

Ребенок, лежащий на крыльце, продолжает плакать. Все как в игре «укради сало», когда никто не хочет оказаться в роли вора. В конце концов Риса нагибается, берет лежащего на коврике ребенка и прижимает к себе. Он продолжает плакать, но уже не так горько, как раньше.

Теперь проваливайте отсюда, — напутствует их женщина, — или будете объясняться вон с теми полицейскими.

Коннор оборачивается и обнаруживает, что патрульную машину практически не видно за школьным автобусом. Лев стоит в дверях, поджидая их. На лице мальчика написано отчаяние. Водитель раздраженно кричит ему:

— Давай залезай, я больше ждать не могу!

Коннор и Риса отворачиваются от стоящей на крыльце женщины и бегут к автобусу.

— Риса, я…

— Заткнись, — отвечает она, — я ничего не хочу слышать.

Коннор чувствует себя хуже, чем в тот день, когда узнал, что родители подписали разрешение на разборку. Но тогда, по крайней мере, помимо ужаса, он испытывал гнев, и это чувство помогло ему продержаться. Теперь же злиться не на кого, разве что только на самого себя. Он чувствует себя совершенно беспомощным. Вся его уверенность в себе лопнула, как мыльный пузырь. Они — трое федеральных преступников, бегущих от расправы. А теперь, благодаря его идиотскому умопомрачению, у них на руках еще и ребенок.

Девушка никак не может понять, что нашло на Коннора. Пока ей ясно только одно: он не только склонен принимать необдуманные решения, но еще и любит играть с огнем.

Ребята заходят в автобус. Пассажиров в нем немного, и водитель закрывает за ними дверь, никак не комментируя наличие ребенка. Возможно, дело в том, что в автобусе ребенок не один: пока Риса ведет ребят в заднюю часть салона, на глаза им попадается еще одна девушка с завернутым в одеяла младенцем, которому никак не может быть больше шести месяцев. Молодая мать удивленно смотрит на них, но Риса избегает встречаться с ней взглядом.

Усевшись в конце салона, как минимум в трех рядах от других пассажиров, Лев вопросительно и испуганно смотрит на Рису.

— Слушай… — наконец осмеливается спросить он, — а зачем нам ребенок?

— Его спроси, — сердито отвечает Риса, кивая в сторону Коннора.

Коннор сидит с каменным лицом, глядя в окно.

— Они ищут двух мальчиков и девочку, — говорит он. — А с ребенком мы не попадаем под описание.

— Замечательно, — саркастически произносит Риса. — Может, каждому по ребенку взять?

Коннор становится красным как рак. Он поворачивается к Рисе и протягивает руки.

— Давай я его возьму, — говорит он. Риса отодвигает ребенка подальше:

— Он у тебя плакать будет.

Риса уже имела дело с детьми. В интернате ей время от времени приходилось работать в отделении для подкидышей. Этому младенцу, видимо, тоже суждено было там оказаться. Судя по выражению лица той женщины на крыльце, оставлять ребенка себе она не собиралась.

Она смотрит на Коннора. Мальчик по-прежнему весь красный и избегает смотреть ей в глаза. Его объяснение — явная ложь, думает Риса. Он побежал к крыльцу по другой причине. Но какой бы она ни была, Коннор, видимо, не расположен делиться ею с ними.

Автобус резко останавливается, и в салон входят новые пассажиры. Девочка с ребенком, сидевшая впереди, переходит назад и садится прямо перед Рисой. Устроившись на сиденье, она оборачивается и смотрит на ребят.

— Привет, вы, наверное, новенькие! Меня зовут Алексис, а это Чейс.

Ребенок смотрит на Рису с любопытством и даже пытается что-то лепетать. Алексис берет ручку ребенка и машет ей, как будто играя с куклой.

— Поздоровайся с ребятами, Чейс!

Риса решает, что девочка, кажется, даже моложе ее. Алексис внимательно вглядывается в лицо ребенка, лежащего на коленях Рисы.

— Да он совсем маленький! Какая ты смелая! Я бы никогда не решилась так рано вернуться в школу! А ты отец ребенка? — спрашивает Алексис, поворачиваясь к Коннору.

— Я? — поражается мальчик. — В общем, да, так и есть, — добавляет он, взяв себя в руки.

— Как здо-о-о-орово! — восклицает Алексис. — Удивительно, что вы все еще встречаетесь. Чез — это отец Чейса — даже в нашу школу больше не ходит. Его перевели в военное училище. Родители так разозлись, когда узнали, что я, ну, это, залетела, что он сначала даже подумал, они его на разборку отдадут. Представляете?

По выражению лица Рисы можно заключить, что она с удовольствием придушила бы болтливую девчонку, но не хочет оставлять маленького Чейса сиротой.

— А у тебя мальчик или девочка? — задает следующий вопрос Алексис.

Повисает неловкая пауза, потому что никто из ребят не знает, что ответить. Риса пытается придумать, как можно узнать пол ребенка, не привлекая внимания Алексис, но ничего путного ей в голову не приходит.

— Девочка, — наконец решается она, понимая, что вероятность ошибки не можеет быть более пятидесяти процентов.

— А как ее зовут?

В этот момент решает вмешаться Коннор.

— Диди, — говорит он, — ее зовут Диди.

Риса не может удержаться от улыбки, хотя все еще сердится на Коннора.

— Да, — подхватывает она, — ее зовут так же, как меня. Семейная традиция.

По крайней мере, теперь Риса хотя бы частично понимает настроение Коннора. Он уже не сидит с каменным лицом, а ведет себя естественно, стараясь играть роль с максимальной отдачей. Физиономия у него уже не красная, только уши все еще продолжают гореть.

— Вам понравится в «Сентер Норт-Хай», — говорит Алексис. — Это наша школа так называется. Там есть комната матери и ребенка, и персонал отличный. Начальство заботится о девочках с детьми. Некоторые учителя даже разрешают приходить в класс прямо с ребенком.

— А отцам разрешают присутствовать? — спрашивает Коннор, обнимая Рису за плечи.

Риса сбрасывает его руку и незаметно наступает ему на ногу. Коннор морщится, но ничего не говорит. Если он считает, что я его простила, думает Риса, он глубоко ошибается. Просить прощения ему еще долго.

— Похоже, твой брат уже с кем-то подружился, — говорит Алексис, обращаясь к Коннору.

Она показывает взглядом на пустое кресло, в котором недавно сидел Лев. Пока Коннор и Риса разговаривали с Алексис, он успел пересесть на несколько рядов вперед и теперь общается с какими-то ребятами. Риса пытается услышать, о чем они говорят, но из-за непрекращающейся болтовни Алексис это невозможно.

— Это же твой брат? — спрашивает Алексис у Коннора.

— Нет, мой, — поспешно отвечает Риса за него.

Алексис улыбается и слегка расправляет плечи.

— Ой, он симпатичный.

Риса думала, что ненавидеть Алексис больше, чем она уже ее ненавидит, невозможно. Оказывается, она ошибалась. Алексис, должно быть, по глазам понимает, о чем она думает.

— В смысле, он маленький еще, конечно, — поспешно добавляет она.

— Ему только тринадцать, — говорит Риса, бросая на девочку испепеляющий взгляд, вкотором нетрудно прочесть: «Держись подальше от моего младшего брата». — Он пошел в школу на год раньше.

Теперь уже Коннор наступает ей на ногу — и самое время. Слишком уж много информации она дает Алексис. Не стоило рассказывать ей, сколько Льву лет. Кроме того, они не в том положении, чтобы заводить себе врагов.

— Прости, — говорит Риса, смягчаясь. — У нас с малышкой была тяжелая ночь. Что-то нервы шалят.

— О, можешь мне поверить, я тебя отлично понимаю.

Похоже, Алексис готова мучить их разговорами всю оставшуюся до школы дорогу. Однако, на счастье, автобус снова останавливается, и малыш Чейси ударяется подбородком о спинку сиденья. Естественно, салон тут же оглашается громким ревом. Алексис сразу превращается в заботливую мамочку, и пытка прерывается.

Риса с облегчением вздыхает.

— Слушай, я хотел извиниться перед тобой, — говорит Коннор. Риса понимает, что он раскаивается в содеянном, но простить его все еще выше ее сил.

У Льва был план спасения. Но в этот день случилось столько всего неожиданного, что осуществить его не удалось.

Лев хотел совершить побег сразу, как только они окажутся в каком-нибудь городе. Он мог убежать, когда они вышли из леса, но не убежал. Дождусь более подходящего момента, решил он. Он обязательно настанет, нужно только проявить терпение, ждать и наблюдать.

Разум Льва был подчинен только одной цели — старательно делать вид, что он заодно с Коннором и Рисой. Держать себя в руках, ничем не выдавая, было тяжело, но его грела мысль, что скоро статус-кво будет восстановлен.

Когда на улице появилась полицейская машина, Лев приготовился броситься под колеса, остановить ее и сдаться служителям закона. Он бы обязательно исполнил задуманное, если бы не одно обстоятельство.

В газетах не было их фотографий.

Это беспокоило Льва больше, чем других. Его семья обладает существенным влиянием. Играть с ними в игры бесполезно. Он был уверен, что увидит свою фотографию на первой полосе газеты. Но ее там не было, и Лев пришел в замешательство. Даже версия Рисы, согласно которой его родители попросили полицейских не брать их с Коннором живыми, показалась ему не лишенной смысла.

Что произойдет, если он сдастся полиции и если Риса права, размышлял Лев? Вдруг они тут же начнут стрельбу на поражение и убьют ребят? Могут они так поступить? Он хотел, чтобы Коннора с Рисой судили по справедливости, но взять грех на душу, став виновником их смерти, — это уже слишком. Пришлось отказаться от мысли остановить полицейскую машину.

Теперь же ситуация стала еще сложнее. Появился ребенок. Надо же такое придумать — украсть подкидыша! Нет, Коннор и Риса опасны. Лев больше не боится смерти — ясно, что убивать его никто не собирается, но ребята все равно представляют опасность, прежде всего для самих себя. Их необходимо защитить. Нужно их… нужно их… отдать на разборку. Да, для них это лучшее решение. В текущем состоянии от них никакой пользы, даже для самих себя. Переход в другое состояние позволит им обрести душевный покой, потому что внутренне они и так уже разобраны. Пусть уж будут разобраны и в прямом смысле этого слова. Так их души обретут покой, зная, что плоть будет распределена по миру, спасая других людей, возвращая им целостность. А вместе с ними успокоится и он сам.

Лев размышлял обо всем этом, сидя в автобусе, стараясь не обращать внимания на разброд, царивший в его собственной душе, и понимая тем не менее, насколько все неоднозначно.

Видя, что Рису и Коннора отвлекла невероятно болтливая девчонка с ребенком, Лев перебирается на другое сиденье, ближе к водителю, чтобы увеличить дистанцию между собой и беглецами. Автобус в очередной раз останавливается, в него забираются новые пассажиры, и рядом со Львом оказывается какой-то мальчик. Усевшись на сиденье рядом с ним, мальчик надевает наушники и начинает напевать. Льву музыки не слышно. Мальчик ставит рюкзак на сиденье между ними, прижав Льва к окну, и начинает копаться в меню плейера, не обращая на соседа ни малейшего внимания.

В этот момент Льву приходит в голову светлая мысль. Оглянувшись, он обнаруживает, что Риса и Коннор до сих пор поглощены беседой с болтливой девчонкой. Тогда Лев осторожно засовывает руку в рюкзак соседа и вытаскивает оттуда потрепанный блокнот, на котором большими черными буквами написано: «Алгебра — это смерть». Надпись окружена миниатюрными черепами и скрещенными костями. Страницы блокнота испещрены беспорядочными математическими выкладками и черновиками домашних заданий. Все время, пока Лев разглядывает блокнот, мальчик занят выбором музыки и не следит за рюкзаком. Взяв ручку, Лев быстро пишет на пустой странице: «НУЖНА ПОМОЩЬ! МЕНЯ ДЕРЖАТ В ЗАЛОЖНИКАХ ДВА МАЛОЛЕТНИХ ПРЕСТУПНИКА. КИВНИ, ЕСЛИ ПОНЯЛ…» Закончив писать, Лев тянет мальчика за плечо, чтобы привлечь его внимание. Приходится повторить процедуру дважды, и только после этого мальчик наконец решает спросить, что ему нужно. Лев осторожно передает ему блокнот, стараясь сделать так, чтобы с заднего сиденья его действия не были заметны. Посмотрев на него, мальчик говорит:

— Эй, это же мой блокнот.

Лев задерживает дыхание, потому что теперь Коннор смотрит на него.

Нужно быть предельно осторожным.

— Я знаю, что это твой блокнот, — говорит Лев, стараясь основной смысл послания передать по возможности глазами. — Мне нужен… только… один лист.

Он поднимает раскрытый блокнот выше, чтобы мальчик видел, что написано, на странице, но сосед на нее даже не смотрит.

— Я тебе не разрешаю, — говорит он. — Сначала нужно было спросить, а потом уже брать.

Он, не глядя, вырывает из блокнота исписанный листок и к ужасу Льва, скомкав, бросает в голову мальчику, сидящему впереди. Тот не обращает на него ни малейшего внимания, и скомканный листок падает на пол. Автобус останавливается, дети начинают выходить на улицу, и Льву кажется, что по его надежде прошлись три десятка пар изношенных ботинок.

На стоянке школы собралось не менее десятка автобусов. Дети, боясь опоздать, штурмуют все входы в здание разом. Спускаясь по ступенькам вслед за Рисой и Львом, Коннор оглядывается, выискивая возможность сбежать, но это невозможно — кругом слишком много школьных охранников и учителей. Даже сама по себе попытка пойти в другую сторону, прочь от школы, тут же привлечет внимание.

— Не можем же мы туда пойти, — говорит Риса.

— Почему нет? — спрашивает Лев, который чем-то сильно взволнован.

Кое-кто из учителей их уже заметил. Хотя в школе, если верить Алексис, есть центр для молодых матерей, ребенок на руках все равно привлекает излишнее внимание.

— Пойдем внутрь, — решает Коннор. — Спрячемся там, где нет камер слежения. В мужском туалете.

— В женском, — возражает Риса. — Там чище и кабинок больше.

Коннор размышляет над ее словами и приходит к выводу, что обе поправки верны.

— Ладно. Посидим там до перерыва на ланч, а потом уйдем с теми, кто пойдет обедать в город.

— Это в случае, если ребенок будет вести себя соответствующим образом, — напоминает ему Риса. — Рано или поздно ему захочется есть, а у меня ничего подходящего нет. Надеюсь, ты это понимаешь. Если же он начнет плакать в туалете, слышно будет по всей школе.

Коннор понимает, что это еще один камень, брошенный в его огород. Риса обвиняет его, это понятно по ее голосу. Такое впечатление, что на самом деле она хочет сказать что-то вроде: «Ты хоть понимаешь, в какое сложное положение нас поставил?»

— Давайте надеяться, что он не будет плакать, — говорит Коннор. — А если будет, я разрешу тебе ругать меня всю дорогу до заготовительного лагеря.

Коннору не в первый раз приходится прятаться в туалете. Только раньше он делал это, когда не хотел идти на какой-нибудь ненавистный урок. Но сегодня все не так: в классе его не ждут, а если поймают, накажут почище, чем в воскресной школе.

Услышав первый звонок к началу уроков, ребята незаметно проскальзывают в женский туалет и прячутся в кабинках. Коннор объясняет им тонкости этого непростого дела: как отличить шаги ученика от шагов взрослого; когда нужно поднимать ноги, чтобы все думали, что в туалете никого нет, и когда достаточно сказать, что кабинка занята. Риса и Лев могут позволить себе отвечать «незваным гостям», если таковые появятся, потому что тембр голоса у обоих достаточно высокий, но Коннору уже слишком много лет, чтобы успешно притвориться девочкой.

Ребята прячутся вместе, но в то же время каждый остается наедине с собой в кабинке. К всеобщему облегчению выясняется, что входная дверь визжит, как недорезанная свинья, каждый раз, когда кто-то входит в туалет. Во время первого урока в уборную забегает несколько девчонок, а потом становится совсем тихо. Тишину в гулком помещении нарушает только звук беспрерывно льющейся воды в одной из кабинок, где, видимо, неисправен слив.

— До перерыва на ланч мы здесь не продержимся, — мрачно возвещает Риса, сидящая по левую сторону от Коннора. — Даже если ребенок будет все время спать.

— Ты будешь удивлена, как долго можно просидеть в туалете.

— В смысле, ты этим часто занимался? — спрашивает Лев, который прячется справа.

Коннор понимает, что только что добавил еще один эффектный мазок к портрету негодяя, который Лев нарисовал у себя к голове. Ладно, пусть думает что хочет. Может, он даже и прав.

Раздается скрип — кто-то вошел в дверь. Все умолкают. Тихие, поспешные шаги — ученица в кедах. Лев и Коннор поднимают ноги, Риса, согласно предварительной договоренности, продолжает сидеть спокойно. Ребенок подает голос, и Риса удачно заглушает его кашлем. Девочка делает свои дела меньше чем за минуту и уходит.

Дверь снова скрипит, и ребенок тихонько хнычет. Коннор отмечает про себя, что малыш, вероятно, здоров — хрипа или каких-то других признаков заболевания не слышно. Это хорошо.

— Кстати, — говорит Риса, — это девочка.

Коннор хочет снова предложить ей подержать ребенка, но приходит к выводу, что проблем от этого может быть больше, чем пользы. Он не знает, как держать ребенка так, чтобы он не плакал. Потом ему приходит в голову, что неплохо бы рассказать ребятам, почему на него нашло умопомрачение, в результате которого у них на руках оказался новорожденный младенец.

— Во всем виноват этот парень.

— Что?

— Там на крыльце стоял такой толстяк, помните? Так вот, он сказал, что им «снова ребенка подкинули».

— И что? — спрашивает Риса. — Многим подкидывают детей по несколько раз.

Лев тоже решает присоединиться к разговору.

— Так было и в моей семье, — раздается его голос с другой стороны. — Среди моих братьев и сестер два мальчика и одна девочка — подкидыши. Они появились в семье раньше, чем родился я. Никто никогда не считал их обузой.

Коннор некоторое время размышляет над тем, стоит ли доверять информации, которой поделился Лев, потому что он, по его собственному признанию, в то время еще не родился. В конце концов, это неважно, решает он.

— Прекрасная семья, — замечает Коннор вслух. — Подкидышей растят, как своих, а собственных детей, плоть от плоти, отдают на разборку. Ой, прости, приносят в жертву.

— К жертвоприношению, между прочим, призывает Библия, — обиженно отзывается Лев. — Там сказано, что человек обязан отдать Богу десятую часть того, что имеет. И как подкинуть ребенка, мы знаем оттуда же.

— Нет этого в Библии!

— А как же Моисей? — спрашивает Лев. — Моисея же положили в корзину и пустили плыть по Нилу Его нашла дочь фараона. Он был первым подкидышем, и посмотрите, что с ним стало!

— Да, согласен, — говорит Коннор, — а что стало со следующим младенцем, которого она нашла в реке?

— Вы не можете говорить тише? — требует Риса. — Вас могут услышать в холле. Кроме того, вы можете разбудить Диди.

Коннор делает паузу, чтобы привести в порядок мысли, после чего продолжает рассказывать, на этот раз шепотом. Впрочем, они сидят в туалете, где стены выложены плиткой и слышимость отличная.

— Нам подкинули ребенка, когда мне было семь.

— И что? — спрашивает Риса. — Это такое уж событие?

— Тогда для нас это было событием. По ряду причин. Понимаешь, в семье и так уже было двое детей. Родители не планировали рожать еще. В общем, однажды утром на крыльце появился ребенок. Родители жутко испугались, но потом им в голову пришла идея.

— Думаешь, стоит об этом рассказывать? — спрашивает Риса.

— Может, и нет, — говорит Коннор, понимая, что остановиться уже все равно не может. Он просто должен, обязан рассказать им все, и прямо сейчас. — На дворе было раннее утро, и родители предположили, что ребенка никто не видел. Логично, правда? На следующий день, еще до того, как все встали, отец положил малыша на крыльцо соседнего дома.

— Это незаконно, — прерывает его Лев. — Если ребенка подкинули и ты не застал того, кто это сделал, на месте, он твой.

— Правильно, но мои родители подумали: кто узнает? Они обязали нас хранить все в секрете, и мы приготовились услышать новость о том, что в дом на другой стороне улице подбросили ребенка… но так и не услышали. Соседи не рассказывали, а мы не могли спросить, потому что выдали бы себя с потрохами и фактически признались бы, что ребенка подбросили мы.

Продолжая, Коннор чувствует, что кабинка, в которой он сидит, как будто сужается. Вроде бы товарищи по несчастью никуда не делись, сидят с двух сторон от него, но ему тем не менее ужасно одиноко.

— Мы продолжали жить как ни в чем не бывало, пока однажды утром, открыв дверь, я вновь не обнаружил на этом дурацком коврике с надписью «Добро пожаловать» ребенка в корзине… Помню, я… чуть было не рассмеялся. Вы представляете? Мне это показалось смешным. Я повернулся, чтобы позвать маму, и сказал: «Мам, нам опять ребенка подкинули», — в общем, в точности как тот толстяк сегодня утром. Мама расстроилась, принесла ребенка в дом… и поняла…

— Не может быть! — восклицает Риса, догадавшаяся обо всем раньше, чем Коннор закончил рассказ.

— Да, это был тот же ребенок! — говорит Коннор. Он пытается вспомнить, как выглядело его личико, но не может — в памяти все время всплывает лицо малыша, лежащего на коленях Рисы. — Получается, ребенка передавали из рук в руки всем районом целых две недели — каждый раз его оставляли на чьем-то крыльце… Это был тот же ребенок, только выглядел он значительно хуже.

Раздается скрип двери, и Коннор поспешно умолкает. Слышится шарканье. Пришли две девочки. Они болтают о мальчиках, свиданиях и вечеринках без родителей. Даже в туалет не идут. Наговорившись, девочки уходят, и дверь, закрывшаяся за ними, снова скрипит. Ребята снова остаются одни.

— Так что же случилось с ребенком? — спрашивает Риса.

— К тому моменту, когда он снова появился на пороге нашего дома, он уже был болен. Кашлял, как тюлень, а кожа и глазные яблоки были желтоватого оттенка.

— Желтуха, — тихонько произносит Риса. — Много кто из наших появился в интернате в таком состоянии.

— Родители отвезли малыша в больницу, но врачи уже ничего не могли сделать. Я ездил с ними. Видел, как ребенок умер.

Коннор закрывает глаза и сжимает зубы до скрежета, чтобы только не заплакать. Понятно, что другие его не видят, но плакать все равно нельзя.

— Помню, я думал: если ребенка никто не любит, зачем Господу понадобилось приводить его в этот мир?

Интересно, думает Коннор, а что скажет по этому поводу Лев? В конце концов, он определенно разбирается в вопросах религии лучше, чем они с Рисой. Но Лев заинтересовался другим.

— Я и не знал, что ты веришь в Бога, — говорит он.

Коннор делает паузу, чтобы подавить обуревающие его чувства.

— В общем, согласно закону, ребенок уже был членом нашей семьи, — говорит он, сладив с собой, — поэтому хоронили его мы на свои деньги. Его даже назвать никак не успели, а дать ему имя после смерти родители не решились. Он так и остался «младенцем из семьи Лэсситер». При жизни малыш никому не был нужен, но на похороны пришли жители всех окрестных домов. Люди плакали так, будто умер их собственный ребенок… И тут я понял, что больше всех плачут те, кто утром переставлял его на чужое крыльцо. Они плакали, потому что, подобно моим родителям, чувствовали себя виноватыми в его смерти.

Коннор умолкает, и в туалете воцаряется гробовая тишина, нарушаемая только журчанием в испорченном бачке. В мужском туалете за стеной кто-то громко спускает воду, и звук, усиленный эхом, напоминает гул сходящей с горы лавины.

— Нельзя отказываться от детей, оставленных на пороге твоего дома, — говорит наконец Лев.

— Прежде всего нельзя их подкидывать, — возражает Риса.

— В общем, много чего делать нельзя, — резюмирует Коннор. Он понимает, что Лев и Риса, каждый по-своему, говорят об одном и том же. В идеальном мире матери не отказываются от детей и совершенно незнакомые люди радуются, обнаружив младенца на своем крыльце. В этом мире существует только черное и белое, правильное и неправильное, и все знают, в чем разница между одним и другим. Но мы живем в несовершенном мире. К сожалению, не все это понимают. — Ладно, я просто хотел, чтобы вы знали, в чем дело.

Через несколько секунд звенит звонок, и в холле начинается суматоха. Дверь скрипит не переставая, девчонки хохочут и болтают о всякой ерунде.

— В следующий раз надевай платье.

— Можно у тебя учебник по истории одолжить?

— Контрольная была нереально трудная.

Дверь скрипит, как недорезанная свинья, и кто-то постоянно дергает за дверь кабинки, в которой сидит Коннор. Никто из девочек не обладает достаточным ростом, чтобы заглянуть за перегородку, и посмотреть вниз, на ноги, желания ни у кого не возникает. Звенит звонок, возвещающий конец перемены, и последняя засидевшаяся в туалете девочка убегает в класс. Начался второй урок. Если повезет, в этой школе есть большая перемена, во время которой им, возможно, удастся сбежать. Из кабинки, в которой сидит Риса, раздается всхлипывание — ребенок просыпается. Малышка еще не плачет, только хнычет. Она проголодалась, но, видимо, не до крайней степени.

— Давай поменяемся кабинками? — спрашивает Риса. — А то на следующей перемене сюда могут зайти те, кто уже был в туалете в прошлый раз. Увидев в кабинке те же ноги, они заподозрят неладное.

— Хорошая мысль.

Внимательно прислушиваясь, чтобы не пропустить звук приближающихся шагов, Коннор открывает дверь кабинки и выходит. Дверь, за которой прятался Лев, тоже открыта, но он не спешит появляться.

— Лев? — зовет его Коннор. Риса молча качает головой. Они проверяют все кабинки и возвращаются к той, в которой сидел Лев, словно надеясь все-таки застать его там. Естественно, его нет и в помине. В этот момент малышка Диди начинает рыдать, как белуга.

Льву кажется, что его сердце вот-вот выпрыгнет из груди.

Если это случится, он рухнет на пол и умрет прямо здесь, в школьном коридоре. Он выскочил из туалета во время звонка, и для этого пришлось собрать в кулак всю волю. Теперь нервы звенят, как натянутые струны. Лев заранее открыл задвижку и удерживал дверь руками целых десять минут, дожидаясь звонка, заглушившего все остальные звуки. После этого нужно было добежать до выхода, стараясь не скрипеть подошвами новых кед, чтобы девочки не обратили на него внимания. (И зачем делать спортивную обувь такой шумной? В чем же тогда можно ходить беззвучно?) Самостоятельно открыть скрипучую дверь и выскочить Лев не мог, пришлось ждать, пока за него это сделает дежурная по туалету. Поскольку звонок на урок уже был, ему пришлось ждать всего несколько секунд. Она потянула за дверь снаружи, и Лев тут же выскочил из туалета, надеясь, что девушка не скажет что-нибудь такое, что его выдаст. Если она начнет выговаривать ему за то, что он, мальчик, пробрался в женский туалет, Коннор и Риса все поймут.

— В следующий раз надевай платье, — сказала ему дежурная, насмешив подружку. Достаточно ли было этих слов, чтобы вызвать подозрения Коннора и Рисы? Лев не стал возвращаться, чтобы выяснить это. Он ринулся вперед по коридору, чтобы оказаться как можно дальше от опасных соседей.

Затерявшись в бесконечной сети коридоров, Лев старается восстановить дыхание. На него налетает небольшая орда школьников, опаздывающих на урок. Ребята толкают его, огибают справа и слева. На мгновение Лев перестает понимать, где он и куда его несет. Ребята по большей части крупнее и выше его, — вероятно, он попал в отделение для ребят старшего возраста.

Нечто внушительное, пугающее. Такими всегда представлял себе Лев классы для старших — опасное место, где полным-полно непонятно о чем думающих, склонных к насилию подростков. Раньше ему никогда не приходило в голову, что он может туда попасть, ему и восьмой класс не было суждено закончить.

— Простите, вы не подскажете, где приемная директора? — спрашивает Лев у мальчика, бегущего не так быстро, как остальные. Тот смотрит на него сверху вниз, как будто Лев упал с Марса.

— Ты хочешь сказать, что не знаешь этого? — спрашивает здоровяк и удаляется, сокрушенно качая головой. Лев предпринимает новую попытку, и на этот раз ему везет — он находит более сговорчивого старшеклассника указывающего ему, куда идти.

Лев знает: статус-кво должен быть восстановлен. И лучше места, чем школа, для этого не найти. Если полицейским дали секретное задание убить Коннора и Рису, они ни за что не станут этого делать там, где так много детей. А если он все хорошенько продумает, их не убьют вовсе. Если его план осуществится, их просто отправят туда, где им надлежит быть, — в заготовительный лагерь. Судьба всех троих была предопределена, и все должно идти так, как было задумано.

Расстаться с жизнью Льву по-прежнему страшно, но жить, не зная, что случится в следующую минуту, еще страшнее. Это настоящий ужас. Его вырвали из круга привычных понятий, отняли у него цель, и никогда раньше он еще так не нервничал. Зато теперь Льву понятно, зачем Господь обрек его на это испытание. Это урок. Всевышний хотел, чтобы Лев узнал, что случается с детьми, пытающимися избежать того, что предопределено: они становятся затерянными душами, не знающими покоя.

Лев находит приемную, заходит внутрь и останавливается у стола секретаря, ожидая, пока его заметят. Однако женщина слишком занята бумагами и не видит его.

— Прошу прощения… — говорит тихонько Лев.

Дама наконец поднимает голову и видит его.

— Что я могу для тебя сделать, дружок? — спрашивает она.

— Меня зовут Леви Калдер. Меня похитили двое подростков, сбежавших по пути в заготовительный лагерь, — говорит Лев, откашлявшись, чтобы голос не дрожал.

Женщина, поначалу слушавшая его вполуха, вся превращается в слух.

— Что ты сказал? — переспрашивает она.

— Меня похитили, — объясняет Лев, — но мне удалось сбежать. Они до сих пор здесь. У них маленький ребенок.

Дама вскакивает на ноги с испуганным видом, как человек, увидевший призрак, и бросается к двери, за которой находится кабинет директора, прося его немедленно выйти в приемную. Выходит директор и, разобравшись в ситуации, вызывает охрану.

Через минуту Лев уже находится в кабинете медсестры. Девушка ощупывает его, как будто он заболел.

— Не волнуйся, — говорит она, — что бы с тобой ни случилось, все позади.

Сидя в кабинете медсестры, Лев не может знать, поймали Коннора и Рису или нет. Он надеется, что если поймали, то сюда, по крайней мере, не приведут. Ему будет стыдно смотреть им в глаза. Но как странно, думает он, мне не должно быть стыдно, ведь я поступил правильно.

— В полицию уже позвонили, все сделали, — говорит ему медсестра. — Скоро ты поедешь домой.

— Я не поеду домой, — возражает Лев. Медсестра удивленно смотрит на него, и Лев решает не посвящать ее во все детали. — Ладно, не важно, — говорит он. — Могу я позвонить родителям?

Медсестра в замешательстве.

— Ты хочешь сказать, что им еще никто не звонил? — спрашивает она, неуверенно глядя в сторону стоящего на столе аппарата. Потом разыскивает в кармане сотовый телефон. — Позвони и скажи, что все в порядке. Можешь говорить столько, сколько нужно.

В течение пары секунд она стоит и смотрит на мальчика, но потом, спохватившись, выходит из комнаты, чтобы дать ему возможность спокойно поговорить с родителями.

— Я буду рядом. Позови меня, когда закончишь.

Лев набирает номер, но останавливается, так и не закончив. Ему хочется поговорить вовсе не с родителями. Стерев цифры, которые он уже успел ввести, он набирает другой номер, замирает и после пары секунд размышлений нажимает кнопку вызова.

Ждать приходится недолго; после второго гудка абонент отвечает на вызов:

— Алло?

— Пастор Дэн?

После секундной задержки священник узнает мальчика по голосу.

— Боже мой, Лев? Лев, это ты? Где ты?

— Не знаю. В какой-то школе. Послушайте, пастор, вы должны позвонить родителям и попросить, чтобы они дали полицейским отбой! Я не хочу, чтобы их убили.

— Лев, подожди. С тобой все в порядке?

— Меня похитили, но ничего мне не сделали. Я тоже не хочу, чтобы с ними что-то случилось. Скажите отцу, чтобы остановил полицейских!

— Я не понимаю, о чем ты говоришь. Мы не сообщали в полицию.

Такого Лев просто не ожидал.

— Что?..

— Родители хотели это сделать. Хотели устроить розыск по полной программе, но я убедил их отказаться от этой мысли. Я сказал, что раз тебя похитили, значит, на то воля Господа.

Лев потрясен. Ему кажется, что он спит и разговаривает с пастором во сне. В надежде проснуться он даже начинает трясти головой.

— Но… зачем вы это сделали?

Теперь разволновался уже пастор Дэн, это чувствуется по его голосу.

— Лев, послушай меня. Слушай внимательно. Никто, кроме нас, не знает, что ты сбежал. Пока что все уверены, что тебя принесли в жертву, и вопросов никто не задает. Понимаешь, о чем я?

— Но… я действительно хочу, чтобы меня принесли в жертву. Так и должно было быть. Нужно позвонить родителям и попросить их забрать меня. А потом мы все вместе поедем в заготовительный лагерь.

Пастор Дэн приходит в ярость:

— Не заставляй меня это делать! Я прошу тебя, не заставляй!

Такое впечатление, что пастор с кем-то сражается, но не со Львом, это точно. Человек, с которым разговаривает Лев, настолько не похож на священника, которого он так давно и хорошо знает, что мальчику даже кажется, что на другом конце не пастор, а кто-то другой. Его как будто подменили: голос тот же, но мысли, убеждения — все это Льву совершенно незнакомо.

— Ты что, не понимаешь, Лев? Ты можешь спастись. Можешь стать кем угодно.

И вдруг разрозненные части мозаики складываются воедино. Неожиданно мальчик понимает, что в тот день пастор Дэн приказывал ему бежать вовсе не от похитителей. Он хотел, чтобы Лев бежал от себя. От того, что хотят сделать с ним родители. От предстоящего жертвоприношения. Пастор произнес сотни проповедей и прочел несметное количество лекций, и Лев был уверен в своем священном предназначении, но все это было обманом. И самое страшное, что человек, который больше всех убеждал его в праведности избранного пути, сам в это не верил.

— Лев? Лев, ты слышишь меня?

Лев слышит, но лучше бы ему ничего не слышать. Ему больше не хочется говорить с человеком, который привел его к краю обрыва и заставляет повернуть назад в последнюю минуту. Внутри начинается настоящая буря, чувства сменяют друг друга, как узоры в калейдоскопе. Ярость, умиротворение, радость, ужас. В какой-то момент Льву кажется, что страх наполнил его существо целиком, подобно яду, и он может чувствовать его запах, похожий на испарения кислоты. Внезапно его состояние меняется, и вот он уже вне себя от счастья — что-то подобное он испытывал, махнув битой и услышав, как она со звоном ударила по мячу. Только теперь он не игрок с битой, а мяч, стремительно улетающий бог знает куда. Раньше его жизнь была похожа на бейсбольную площадку — аккуратно разлинованную, идеально ровную и гладкую. Все происходящее подчинялось правилам, и ничто никогда не менялось. Теперь же он вылетел за пределы поля, перелетел через стену и упал неизвестно где.

— Лев? — зовет его пастор Дэн. — Ты пугаешь меня. Отзовись.

Лев набирает полную грудь воздуха, потом медленно выдыхает его.

— Прощайте, сэр, — говорит он и кладет трубку.

Взглянув в окно, Лев видит съезжающиеся к школе полицейские машины. Если Коннора и Рису еще не поймали, значит, скоро поймают. Медсестры у двери нет — она отчитывает директора за то, что он отдает неверные распоряжения в чрезвычайной ситуации.

— Почему вы сразу не позвонили родителям бедного мальчика? Почему не эвакуируете детей и персонал?

Лев знает, что нужно делать. Это неправедный поступок. Он должен сделать нечто плохое. Но вдруг ему становится ясно, что отныне ему наплевать, грешит он или нет. Осторожно выбравшись из кабинета, он незаметно проскальзывает прямо за спиной медсестры и директора и устремляется вперед по коридору. Чтобы найти то, что он ищет, требуется не более секунды. Лев тянется к небольшой красной коробке, висящей на стене. Теперь и я заблудшая овца, думает он, но мне все равно. Чувствуя пальцами холод стали, Лев нажимает красную кнопку, и тишину разрывает душераздирающий вой пожарной сигнализации.

Сигнал тревоги раздается во время, отведенное на подготовку к уроку, и учительница, мысленно чертыхаясь и сетуя на то, что времени и так не хватает, поднимается из-за стола. Можно было бы остаться и поработать, пока в классе никого нет, а ложная тревога тем временем закончится сама собой. Ибо какая это еще может быть тревога? Но потом учительница решает, что, оставшись, подаст нехороший пример проходящим мимо ученикам.

Выйдя из класса, она обнаруживает, что в коридоре полным-полно детей. Коллеги пытаются поддерживать порядок, но это старшеклассники, и навыки построения по учебной тревоге, которыми они овладели в младших классах, давно забыты. Кровь бурлит от гормонов, и тело, опережающее разум по развитию, удержать в состоянии покоя удается далеко не всем.

Неожиданно учительница замечает нечто удивительное, обстоятельство, которое неприятно ее поражает.

У кабинета директора стоят двое полицейских. Их определенно раздражают толпы орущих детей, проносящиеся мимо них к выходу. Зачем здесь полиция? Почему не пожарные? И как им удалось приехать так быстро? Такого не может быть — кто-то вызвал их раньше, чем раздался сигнал тревоги. Но зачем?

Последний раз полицейские были в школе, когда поступил звонок, предупреждавший об угрозе взрыва. Персонал и школьников эвакуировали, но никто толком не знал зачем. Оказалось, никаких террористов в школе не было — тревога была ложной. Кто-то из учеников решил пошутить. Тем не менее угроза появления Хлопков считается серьезной, так как никто не может сказать на сто процентов, есть они в помещении или нет.

— Пожалуйста, не толкайся! — говорит она ученику, зацепившему ее локтем. — Я уверена, всем удастся выбраться на улицу и без этого.

— Прошу прощения, мисс Стейнберг, — извиняется парень.

Проходя мимо одной из лабораторий, где ребята ставят опыты, учительница замечает, что дверь открыта. Осторожности ради она заглядывает внутрь, чтобы проверить, не забрел ли туда кто-нибудь из учеников, не желающих участвовать во всеобщем столпотворении. На каменных столешницах лабораторных столов пусто, и стулья аккуратно расставлены по местам. Судя по всему, лабораторной работы на этом уроке ни у кого не было. Учительница хочет закрыть дверь, скорее по привычке, нежели чем по необходимости, но неожиданно ее внимание привлекает звук, которого в этих стенах никто и никогда, вероятно, не слышал.

Где-то рядом плачет ребенок.

Сначала учительница думает, что звук доносится из комнаты матери и ребенка, но она находится слишком далеко, в другом конце коридора. Ребенок плачет прямо здесь, в лаборатории. Она снова слышит его, но на этот раз звук тише, хотя малыш явно чем-то рассержен. Похоже, решает мисс Стейнберг, кто-то пытается прикрыть рот ребенку, чтобы он не плакал. Ох уж эти молодые мамаши, думает учительница. Они всегда так поступают, попав с ребенком туда, где им быть не положено. Кажется, ни одна из них не понимает, что ребенок, если пытаться прикрыть ему рот, будет плакать еще громче.

— Ребята, хватит прятаться, — говорит учительница. — Вам следует быть на улице со всеми остальными.

Никто не выходит. Ребенок принимается плакать еще громче. Слышен чей-то шепот, но о чем говорят, учительница не понимает. Окончательно раздражаясь, мисс Стейнберг решительно направляется в глубь лаборатории, попутно заглядывая под столы справа и слева. Наконец она находит тех, кого искала: за одним из столов прячется девочка с ребенком. Она не одна, с ней мальчик. Вид у обоих растерянный. Ребенок плачет. Мальчик, судя по всему, готов дать деру, но девочка крепко хватает его за руку, не позволяя встать. Он, вздохнув, подчиняется.

Мисс Стейнберг конечно же не помнит имена всех детей в школе, но уверена, что знает каждого в лицо и уж точно помнит наперечет всех молодых матерей. Эту девочку она не знает, и мальчика тоже.

Девочка смотрит на нее умоляющими глазами. Говорить она не может — слишком страшно, только качает без конца головой.

— Если вы скажете кому-нибудь, что видели нас, нам конец, — говорит мальчик.

Девочка прижимает к груди ребенка. Он продолжает плакать, но уже не так громко. Так вот кого ищет полиция, думает мисс Стейнберг. Но по каким причинам, остается лишь гадать.

— Пожалуйста… — говорит парень.

Пожалуйста? Что? Пожалуйста, пойдите на нарушение закона? Пожалуйста, поставьте под угрозу порядок в школе? Но нет, он хотел сказать что-то другое, думает мисс Стейнберг. Его глаза говорят: пожалуйста, будьте человеком. В мире, где так много законов и правил, так просто сделаться нарушителем. Учительница понимает — и знает, — как часто сочувствие берет верх над долгом.

— Ханна? — зовет ее кто-то от двери.

Мисс Стейнберг оборачивается и видит знакомую учительницу. Коллега вопросительно смотрит на нее. Выглядит она слегка растрепанной, — очевидно, попытки организованно эвакуировать орды непослушных детей даются ей нелегко. Вероятно, она слышала плач ребенка, думает Ханна, да и кто бы не услышал, проходя мимо.

— Все в порядке? — спрашивает ее коллега.

— Да, — отвечает Ханна, удивляясь тому, как спокойно звучит голос, учитывая непростую ситуацию, в которой она оказалась. — Помощь не нужна, — добавляет мисс Стейнберг. — Я разберусь.

Коллега кивает и поспешно ретируется, чувствуя, очевидно, облегчение от того, что не нужно взваливать на себя еще и заботу о молодой матери с испуганным ребенком.

Что ж, теперь Ханне понятно, в чем дело; по крайней мере, одно предположение у нее есть: такое отчаяние в глазах она видела только у детей, обреченных отправиться на разборку.

— Идите за мной, — говорит она, протягивая руку девочке. Ребята колеблются, и она поспешно добавляет: — Если вас ищут, то обязательно найдут, когда здание опустеет. Здесь прятаться бесполезно. Если вы хотите уйти, нужно делать это сейчас, пока другие дети еще не вышли. Вставайте, я вам помогу.

В конце концов мальчик с девочкой выбираются из укрытия, и Ханна облегченно вздыхает. Они ей по-прежнему не доверяют — но, с другой стороны, с какой стати им ей доверять? Подростки, старающиеся избежать принудительной разборки, живут в атмосфере постоянного страха, опасаясь быть преданными кем угодно. Но сейчас доверие и не требуется. Нужно только пойти за учительницей.

— Ничего мне не рассказывайте, — предупреждает ребят мисс Стейнберг, — иначе потом, на допросе, мне, возможно, придется лгать, если будут спрашивать, что я знаю.

В коридоре по-прежнему полным-полно детей, не успевших еще покинуть стены школы. Мисс Стейнберг, ведя за собой ребят, с трудом протискивается к ближайшему выходу. Она твердо решила помочь им, вывести из-под огня, что бы они ни натворили. Да и какой бы она была учительницей, что бы рассказывала детям о морали и нравственности, если бы поступила иначе?

Полицейские повсюду! В холле, в коридорах, у выходов! Ясно, что это дело рук Льва. Он не просто сбежал, он еще и сдал их. Учительница сказала, что поможет им, но что, если она лжет? Что, если она ведет их прямо в полицию?

Не нужно об этом сейчас думать! Нужно смотреть на ребенка.

Полицейских учат выискивать тех, кто боится их. Но если я буду смотреть на ребенка, думает Риса, они подумают, что я расстроена его плачем.

— Если я еще когда-нибудь встречу Льва, — говорит Коннор, — котлету из него сделаю.

— Тише, — говорит учительница, помогая им протиснуться к выходу.

Даже Риса ничего не возражает против того, что сказал Коннор. Наоборот, она мысленно укоряет себя за то, что не разглядела во Льве предателя, решила, что он действительно на их стороне. Как она могла быть такой наивной?

— Нужно было оставить маленького поганца родителям, чтобы они его отдали на разборку, — шипит Коннор.

— Замолчи! — приказывает ему Риса. — Поговорим, когда выберемся отсюда.

Когда они подбираются к самому выходу, выясняется, что снаружи стоит полицейский.

— Давай ребенка, — требует учительница, и Риса беспрекословно подчиняется. Она даже не успевает понять, почему женщина хочет взять малыша, но это не важно, ведь учительница помогает им, и это само по себе уже прекрасно. Как хорошо, когда хоть кто-то знает, что делать, и берет на себя командование! Эта женщина вовсе не враг, думает Риса. Похоже, она искренне хочет нам помочь.

— Я пойду вперед, — говорит учительница, — а вы должны будете разделиться и выйти в толпе других детей.

Рисе больше некуда спрятать глаза. Ребенка у нее забрали, и теперь любой полицейский сможет прочесть в ее взгляде страх быть пойманной. Зато она неожиданно понимает, зачем женщина забрала ребенка, а заодно и то, что паника в глазах в такой ситуации нормальное явление. Да, Лев их предал. Но если им повезет, у местных полицейских нет ничего, кроме устного описания. Они ищут мальчика с торчащими во все стороны жесткими волосами и темноволосую девочку с ребенком. Без ребенка они с Коннором похожи на других детей, и как минимум половина из них подходит под описание.

Учительница — Ханна — проходит мимо полицейского, который едва смотрит на нее. Бросив на нее беглый взгляд, он снова начинает изучать проходящих детей и останавливает взгляд на Рисе. Девочка понимает, что, возможно, чем-то себя выдала.

Что делать? Развернуться и бежать назад, в школу? Где сейчас Коннор? Позади, впереди? Риса этого не знает, но чувствует, что осталась одна.

Спасение приходит немедленно, но в форме, в которой Риса его никак не ожидала.

— Привет, Диди! — говорит за спиной чей-то тонкий голосок.

Да это же Алексис, болтливая девочка, с которой они познакомились в автобусе! Она догоняет Рису, неся на плече хнычущего Чейса.

— Вечно кто-нибудь сигнализацию включает, — жалуется она. — Ну, ладно, по крайней мере, хоть математикой заниматься не надо.

Неожиданно внимание полицейского переключается на Алексис.

— Пройдемте со мной, мисс.

Пораженная Алексис останавливается как вкопанная.

— Кто, я?

— Да. Прошу пройти со мной. Мы бы хотели задать вам несколько вопросов.

Риса, не дыша, проходит мимо, боясь, как бы вздох облегчения не привлек к ней снова внимание полицейского. Полицейский решил, что она не подходит под описание девочки с ребенком, которую они ищут. Зато Алексис подходит! Риса, не оглядываясь, спускается по ступенькам и оказывается на улице.

Через несколько секунд Коннор присоединяется к ней.

— Я видел, что произошло. Девчонка тебе, возможно, жизнь спасла.

— Нужно будет позже ее поблагодарить.

Идущая на несколько шагов впереди мисс Стейнберг опускает свободную руку в карман, достает ключи от автомобиля и сворачивает налево, на дорожку, ведущую к школьной стоянке. Все будет хорошо, думает Риса. Она нас вывезет отсюда. Девочке впервые в жизни кажется, что истории о чудесах и ангелах не вымысел… но тут за спиной раздается знакомый голос:

— Подождите! Стойте!

Риса оборачивается и видит Льва. Он их засек, и, хотя его отделяет от них значительное расстояние, Лев, ловко пробираясь сквозь толпу, стремительно сокращает дистанцию.

— Риса! Коннор! Подождите!

Ему было недостаточно просто предать их, теперь он еще и хочет привести полицейских прямо к ним. И не только ему: Алексис продолжает разговаривать с инспектором, остановившим ее у бокового выхода. Оттуда хорошо видно Рису, и она, указывая рукой в ее сторону, что-то объясняет полицейскому. Выслушав ее, он выхватывает рацию и начинает говорить в нее.

— Коннор, мы в опасности.

— Знаю, я все видел.

— Подождите! — кричит Лев, пробиваясь сквозь толпу. Он еще далеко, но с каждым шагом расстояние между ними сокращается.

Риса пытается найти Ханну, но та растворилась в толпе детей, наводнившей автостоянку. Коннор смотрит на Рису, в его глазах смесь с траха и бешенства.

— Бежим, — командует он.

На этот раз Риса без колебаний бросается вслед за ним. Ребята бегут в сторону улицы, но неожиданно во двор школы, оглашая воздух ревом сирены, въезжает огромная пожарная машина и останавливается, преграждая путь беглецам. Бежать некуда. В самый подходящий момент кто-то включил сигнализацию, и ребятам удалось выбраться из школы, но дальше не пройти — толпа значительно поредела и их видно как на ладони.

Риса инстинктивно находит выход. Мысль еще не успела оформиться, но слова уже срываются с губ:

— Коннор, хлопай!

— Что?

— Хлопай! Ну же, давай!

Коннор быстро кивает, показывая, что идея ему понятна, поднимает руки над головой и начинает хлопать — сначала медленно, а потом все быстрее и громче. Риса присоединяется к нему, теперь они оба аплодируют, как на концерте любимой группы.

Ученик, шедший за ними по пятам, роняет сумку и останавливается как вкопанный, с ужасом глядя на них.

— Хлопки! — визжит он.

Паника начинается немедленно, разрастается и через пару секунд превращается во всеобщее столпотворение. Все начинают метаться, как крысы на пожаре.

— Хлопки! Хлопки! — кричат испуганные школьники, разбегаясь в разные стороны. Все носятся как угорелые, но куда бежать, не знает никто, ясно только, что чем дальше от школы, тем лучше.

Риса и Коннор продолжают хлопать, стараясь наделать как можно больше шума. От звонких ударов краснеют ладони, но эффект достигнут — ослепленная ужасом толпа несется бог знает куда под звук сирены пожарного автомобиля, напоминающий трубный глас, возвещающий о наступлении конца света. Ни Льва, ни полицейских не видно — всеобщая суматоха накрыла их.

Риса и Коннор прекращают хлопать и бросаются в водоворот мечущихся тел, как вдруг сзади появляется Ханна, несущая на вытянутых руках ребенка. Ее план вывезти ребят в безопасное место не осуществился, и она передает малыша Рисе.

— На Флеминг-стрит есть антикварный магазин, — говорит она. — Спросите Соню. Она поможет.

— Мы не террористы, — только и успевает сказать ей Риса.

— Я знаю, — перебивает ее мисс Стейнберг. — Удачи.

Времени благодарить учительницу и прощаться нет. Через секунду поток обезумевших людей разделяет их. Риса спотыкается и понимает, что толпа вынесла ее на улицу.

Водители останавливают автомобили и с ужасом взирают на орды объятых ужасом детей, пытающихся спастись от террористов, но не знающих, где именно они находятся и куда нужно бежать. Ребенок, которого Риса крепко прижимает к себе, плачет, но его голос не слышен за ревом и визгом сотен глоток. Через секунду Риса и Коннор оказываются на другой стороне улицы и продолжают бежать дальше в окружении до смерти перепуганных детей.

Трудно придумать лучшую аллегорию одиночества: Лев Калдер, распростертый под ногами обезумевшей толпы.

— Риса! Коннор! Помогите! — кричит он.

Не нужно было звать их по именам, но думать надо было раньше, ничего уже не исправишь. Они убежали, как только услышали его голос. Они не стали его ждать. Знают, что он сделал, и ненавидят его за это. А теперь все бегут прямо по нему, как будто никакого Льва нет на свете. Вот кто-то наступил ему на руку, а потом чей-то ботинок оказался прямо на груди, а его владелец еще и использовал тело Льва как трамплин для ускорения.

Хлопки. Они кричат об атаке террористов, а все потому, что он нажал эту дурацкую красную кнопку.

Нужно догнать Рису и Коннора, объясниться с ними, сказать, что он виноват перед ними, что он жалеет о своем решении выдать их. Ведь это он поднял тревогу, чтобы дать им убежать. Может, если он расскажет об этом, они поймут. Ведь они его единственные друзья. Других нет. Впрочем, Коннора и Рисы уже тоже нет. Он сам все испортил.

В конце концов толпа редеет, и Льву удается подняться на ноги. Джинсы разорваны на колене. Во рту привкус крови, — наверное, он прикусил язык. Он оглядывается, пытаясь понять, что происходит. Большая часть ребят уже на улице, некоторые побежали еще дальше. В школьном дворе остались только те, до кого новости дошли слишком поздно, и те, кому было просто лень убегать.

— Не стой здесь, — советует Льву пробегающий мимо парень. — Хлопки засели на крыше!

— Нет, — возражает ему другой, — я слышал, они в столовой.

Вокруг расхаживают растерянные полицейские, изо всех сил делая вид, что понимают, что происходит и куда нужно идти. На самом деле они бесцельно бродят из стороны в сторону, не в силах бороться с укоренившейся привычкой постоянно совершать какие-то действия.

Коннора и Рисы нигде нет. Они бросили его.

Лев понимает, что оставаться во дворе опасно. Если он не уйдет с теми, кто еще здесь, полицейские рано или поздно обратят на него внимание.

Он убегает, чувствуя себя абсолютно беспомощным. Подкидыш, оставленный на крыльце, и тот чувствует себя увереннее. Лев даже не знает, кого винить за то, что случилось с ним. Пастора Дэна, давшего ему волю? Самого себя за то, что предал двоих ребят, своих единственных друзей? Может быть, Бога за то, что ниспослал на его долю такое тяжкое испытание? Ты можешь стать кем угодно, сказал пастор. Но сейчас, Лев это чувствует, он — никто. Он уже не Леви Иедидиа Калдер, такого мальчика на свете больше нет. Осознание этой горькой истины и есть одиночество в чистом, незамутненном виде, без примесей.

Антикварный магазин, в который ребята пришли по совету Ханны, расположен в старой части города. На улице растут большие деревья. Прямо над дорогой их ветви сплетаются самым причудливым образом и растут под такими углами, каких никогда не увидишь в дикой природе. Всему виной вмешательство человека — ветви просто вынуждены уступать дорогу грузовикам с высоким кузовом, часто проезжающим по улице.

Мостовая засыпана желтыми и красными осенними листьями, но и на ветвях их еще немало — не все деревья готовы сдаться по первому требованию осени, и над дорогой, как и летом, висит призрачный шатер, защищающий прохожих от дождя и солнца.

Малышка сделалась совсем безутешной, рыдает без конца. Коннору ужасно хочется посетовать на непрекращающийся плач, но он вынужден держать жалобы при себе — ведь если бы не он, никакого ребенка с ними не было бы.

Народа на улице немного, но прохожие попадаются нередко. По большей части старшеклассники, болтающиеся по округе без особого дела и, вероятно, рассказывающие всем желающим жуткую историю сегодняшней террористической атаки Хлопков-камикадзе на школу.

— Я слышал, это анархисты.

— А я слышал, что сектанты.

— А мне говорили, что они делают это просто так, без особой цели.

Кстати, Хлопки считаются такими опасными именно потому, что никто не знает, за что они, собственно, выступают.

— Хорошая тебя мысль посетила, — хвалит Коннор Рису по пути к антикварному магазину. — В смысле Хлопками прикинуться. Я бы никогда не додумался до такого.

— Ну, ты же додумался вырубить того инспектора в лесу при помощи его же собственного пистолета.

Вспомнив этот героический эпизод, Коннор улыбается.

— Я действую инстинктивно, а ты обдуманно. Мы друг друга прекрасно дополняем.

— Да уж. Правда, без Льва нас стало меньше.

Услышав имя мальчика, Коннор чувствует новый приступ гнева. Потирая руку, он понимает, что она еще не зажила в том месте, где в нее впился зубами Лев, но это сущие пустяки по сравнению с тем, что он сделал сегодня.

— Ладно, давай забудем его. Он больше не с нами. Мы вышли сухими из воды, так что его стукачество повредит только ему самому. Теперь его отправят на разборку, как он и хотел, а значит, мы его больше не увидим.

И все-таки Коннор испытывает жалость. Он рискнул жизнью, чтобы спасти Льва, сделал, что мог, но успеха не добился. Если бы я обладал даром убеждения, думает мальчик, сказал бы ему что-то такое, что заставило бы Льва встать на их сторону. Впрочем, что бы я мог ему сказать? Лев знал, что его принесут в жертву, с самого рождения. Нельзя изменить тринадцатилетнего мальчика жалкой двухдневной промывкой мозгов, этого мало.

Антикварный магазин находится в старом здании. Фасад совсем облупился, деревянная входная дверь вся в белых чешуйках краски. Нажав на ручку, Коннор открывает дверь, и помещение оглашается мелодичным звоном колокольчиков. Старинная аналоговая система сигнализации, оповещающая владельца о приходе посетителей.

Покупатель в магазине только один: мрачный пожилой джентльмен в твидовом пальто. Он смотрит на вошедших без особого интереса, но с легким раздражением, — вероятно, его беспокоит плач ребенка. Удовлетворив любопытство, он уходит в дальний угол помещения, заставленного всевозможным старьем, чтобы укрыться от раздражающих звуков.

В магазине можно найти предметы, произведенные в любую эпоху не слишком длинной американской истории. На старинном кухонном столе с хромированными краями разложена целая экспозиция плейеров iPod и других миниатюрных коробочек, бывших в моде, когда дедушка Коннора ходил в школу. На экране антикварного плазменного телевизора разворачивается действие какого-то допотопного фантастического фильма. Судя по всему, речь идет о техногенном будущем, которое так и не наступило: седовласые сумрачные гении и летающие машины остались фантастикой.

— Что вас интересует? — спрашивает выходящая из глубины помещения, из-за конторки, на которой стоит кассовый аппарат, пожилая женщина, скрюченная, как знак вопроса. В руках у нее палка, хотя не похоже, чтобы она нуждалась в третьей точке опоры.

Риса качает ребенка, безуспешно стараясь утихомирить его.

— Мы ищем Соню.

— Вы ее нашли. Что вам нужно?

— Нам нужна… ну… как бы это сказать… ваша помощь, — объясняет Риса.

— Да, — подтверждает Коннор, — нам порекомендовали обратиться к вам.

Старушка смотрит на них с подозрением.

— Это как-то связано с сегодняшним происшествием в школе? Вы Хлопки?

— Вы считаете, мы похожи на Хлопков? — спрашивает Коннор.

Пожилая дама смотрит на него, недоверчиво прищурившись.

— А кто их знает, как они выглядят.

Коннор смотрит старушке прямо в глаза и щурится так же, как она. Сжав кулак, он изо всех сил ударяет им в стену, так сильно, что на костяшках пальцев появляются ссадины, а небольшая акварель, висевшая на гвозде, падает на пол. Коннор ловит ее на лету и кладет на стойку.

— Видите? — спрашивает он. — Моя кровь не взрывается. Если бы я был Хлопком, здесь все бы взлетело на воздух.

Пожилая дама негодующе смотрит на Коннора, но он, хоть и с трудом, выдерживает взгляд. Глаза у старушки усталые, но в глубине по-прежнему прячется неукротимая воля. Но Коннор не отворачивается.

— Видишь горб? — спрашивает Соня. — Я его заработала, защищая людей вроде тебя.

Коннор продолжает смотреть пожилой даме прямо в глаза.

— Что ж, значит, мы ошиблись адресом, — говорит он, бросая взгляд на Рису. — Пошли отсюда.

Он разворачивается, чтобы уйти, но в этот момент старушка ловко и больно охаживает его палкой по голеням.

— Не торопись, голубок, — говорит она. — Ханна звонила мне, так что я знала, что вы придете.

Риса, продолжая качать безутешную малышку, не выдерживает и испускает радостный вздох:

— А сразу вы нам об этом не могли сказать?

— Да это неинтересно совсем было бы.

К этому моменту посетитель с кислой физиономией успел уже обойти весь торговый зал, перебирая и трогая представленные в нем предметы с видом человека, испытывающего отвращение ко всему, что есть в магазине, и вернулся к стойке.

— Во втором зале у меня имеются великолепные старинные игрушки, — говорит Соня, бросая на пожилого господина осторожный взгляд. — Прошу вас, пройдите туда, я скоро к вам присоединюсь и все покажу. И бога ради, — добавляет она уже шепотом, обращаясь к Рисе, — накорми этого несчастного ребенка!

Вход во второй зал скрывается за дверью, задрапированной чем-то вроде старинной душевой занавески. Если в первом зале еще как-то можно перемещаться, то во втором вещей столько, что пройти практически невозможно. Чего там только нет: сломанные рамы для картин, ржавые птичьи клетки и прочее барахло, не признанное хозяйкой пригодным для продажи. Мусор, не попавший на помойку.

— Думаешь, старушка нам поможет? — спрашивает Коннор. — Да она, похоже, и со своими делами справиться не в состоянии!

— Ханна сказала, что поможет. Я ей верю.

— Как ты, человек, выросший в интернате, еще можешь доверять людям?

Риса сердито смотрит на Коннора и протягивает ему ребенка.

— Подержи-ка, — говори она, осторожно передавая заливающегося малыша из рук в руки. Впервые после появления ребенка она доверила его Коннору. Взяв девочку, он обнаруживает, что она гораздо легче, чем ему казалось. Странно, такое требовательное и громогласное существо — и почти ничего не весит. Малышка продолжает плакать, но уже не так громко, — видимо, силы на исходе.

Теперь их с ребенком ничего не связывает. Рано утром его можно снова подкинуть кому-нибудь… Подумав об этом, Коннор ежится, ему неприятно. Казалось бы, они ничего не обязаны делать для малышки. Она оказалась у них по его глупости, но они не ее родители. Коннору рано иметь детей, но мысль о том, что ребенка нужно отдать людям, которым малышка нужна еще меньше, чем ему, приводит его в бешенство. Усталость и грусть смешиваются и превращаются в ярость. Когда такое случалось с Коннором дома, он всегда попадал в неприятности: переставал адекватно воспринимать окружающих, бросался на людей, дрался, обзывал учителей нехорошими словами или нарочно выезжал на скейтборде на оживленный перекресток.

— Что тебя так заводит? — спросил его однажды отец, рассерженный очередной выходкой.

— Не знаю, — бросил в ответ Коннор, — может, меня пора на разборку отдать.

В то время шутка казалась ему смешной.

Риса открывает холодильник, в котором, как и в комнате, яблоку негде упасть. Достав пакет молока, она находит миску и ставит на край стола. Коннор с интересом наблюдает, как Риса осторожно, чтобы не расплескать, наливает молоко в миску.

— Это же не кошка, — говорит он, — лакать не будет.

— Я знаю, что делаю, — отзывается Риса.

Пошарив по ящикам стола, девочка находит чистую ложку, забирает у мальчика малышку и присаживается на стул. Ребенка Риса держит куда искуснее, чем Коннор. Погрузив ложку в миску, она набирает в нее молоко, подносит к лицу ребенка и опрокидывает в открытый ротик. Девочка, подавившись, кашляет, но Риса быстро кладет ей в рот указательный палец, и малышка начинает сосать его с удовлетворенным видом. Через несколько секунд Риса сгибает палец, не вынимая его, зачерпывает ложкой новую порцию молока и снова выливает в ротик. На этот раз все проходит отлично — девочка, причмокивая, сосет палец и глотает молоко.

— Ух ты, круто, — говорит Коннор с восхищением.

— Мне приходилось дежурить в детском отделении интерната. Там меня кое-чему научили. Будем надеяться, что гиполактазии у нее нет.

Девочка успокаивается, и у Коннора с Рисой появляется возможность немного расслабиться. Все, что случилось за день, неожиданно наваливается на них, и оба чувствуют себя вымотанными. Коннору кажется, что веки налились свинцом, но позволить себе уснуть он не может: они все еще в опасности. Перед глазами все плывет, а мысли устремляются куда-то вдаль. Интересно, думает он, родители продолжают меня искать или уже бросили? Наверное, кроме полицейских, никто за нами больше не охотится. Он вспоминает Арианну. Как бы все сложилось, если бы она пошла с ним, как обещала? Их бы поймали в тот же вечер, вот что. У Арианны, в отличие от Рисы, опыта выживания нет. Она не так решительна, и смекалки, которой щедро наделена Риса, у нее нет и в помине.

Вспомнив Арианну, Коннор чувствует, как на него накатывает волна грусти. Он скучает по ней, но не так сильно, как ожидал. Как скоро она его забудет? А другие? Это произойдет быстро. С теми, кого отдали на разборку, всегда так.

Коннор знал ребят, учившихся в его школе и исчезнувших в одночасье. За последние два года их было немало. Однажды они просто не приходили, и все. Учителя говорили, что они «уехали» или «в списках больше не значатся». Но это были лишь условные обозначения. Все знали, что за ними скрывается. Ребята, водившие с ними дружбу, говорили, что это ужасно, и горевали, но недолго, день или два, а потом забывали. Те, кого отдали на разборку, не погибали геройски и не умирали под неумолчный плач безутешных родственников и друзей. Они исчезали, как исчезает пламя свечи между пальцев — тихо и быстро.

Наконец пожилой привередливый джентльмен уходит, и Соня присоединяется к Коннору и Рисе.

— Значит, вас хотели отдать на разборку и вам понадобилась помощь?

— Да. Может быть, немного еды, — говорит Коннор, — и место, где можно поспать хотя бы пару часов. Потом мы уйдем.

— Мы не хотим, чтобы у вас были неприятности, — присоединяется к нему Риса.

— Как бы не так! Вы создаете неприятности всем, кто попадается на пути. И не просто неприятности, а настоящие проблемы. С большой буквы «П», — возражает Соня, тыча палкой в сторону Рисы. Высказавшись, она опускает трость и продолжает говорить уже более спокойным тоном: — Впрочем, вашей вины в этом нет. Вы же не просили рожать вас, а значит, и на разборку попадаете не по своей воле.

Соня смотрит то на Коннора, то на Рису. Изучив их, она решает выдать следующую порцию мудрости.

— Если хочешь уцелеть, дорогая, — говорит она Рисе безапелляционно, — тебе нужно забеременеть от него снова. Будущую мать они на разборку отдавать не станут, а значит, у тебя в запасе будет еще девять месяцев.

У Рисы отпадает челюсть. Она силится что-то сказать, но не может. Коннор чувствует, как кровь приливает к лицу, которое тут же краснеет.

— Она еще не рожала… — пытается объяснить он срывающимся голосом. — Это не ее ребенок. И не мой.

Соня задумчиво смотрит на него, потом внимательно на ребенка.

— Не ваш, да? Что ж, тогда понятно, почему ты не кормишь грудью.

Она неожиданно разражается громким отрывистым смехом, услышав который Коннор и маленькая девочка вздрагивают.

Риса не пугается, она лишь слегка раздосадована тем, что ребенок перестал есть. Приходится снова повторять манипуляции с указательным пальцем и ложкой, чтобы привлечь внимание малышки к еде.

— Так вы нам поможете или как?

Соня поднимает палку и хлопает ей Коннора по плечу, потом указывает ею на огромный чемодан, облепленный наклейками таможенных служб всего мира.

— У тебя хватит сил принести сюда эту штуку?

Коннор встает, гадая, для каких целей Соне понадобился чемодан. Ухватившись за ручку, он сдвигает тяжелый кофр с места и подтаскивает ближе. По счастью, пол покрыт старым истертым персидским ковром, и чемодан скользит по нему, как сани по снегу.

— Не слишком много сил у тебя, да?

— А я и не говорил, что много.

Мало-помалу Коннору удается перетащить громоздкий чемодан туда, где стоит Соня, но, вместо того чтобы открыть крышку, пожилая леди садится на него и начинает массировать лодыжки.

— Так что же в нем? — спрашивает Коннор.

— Письма, — отвечает старушка. — Но дело не в том, что в нем. Важно то, что под ним. Вернее, было под ним.

Концом палки Соня отбрасывает ковер с того места, где стоял чемодан, и Коннор с Рисой видят крышку люка с массивным медным кольцом вместо ручки.

— Давай, — говорит Соня, указывая на люк концом палки. Коннор вздыхает и берется за кольцо. За откидным люком скрывается крутая каменная лестница, ведущая в темноту. Риса отставляет в сторону миску и кладет малышку на плечо в вертикальном положении, чтобы дать ей возможность срыгнуть. Покончив с этим делом, она подходит к Коннору и встает на колени рядом с люком.

— Это старый дом, — говорит Соня. — Его построили давно, еще в начале двадцатого века, когда в стране впервые был введен сухой закон. Там, внизу, прятали выпивку.

— Выпивку? — переспрашивает Коннор.

— Алкоголь, Господи! Нет, вы какие-то все одинаковые, ваше поколение. Невежды с большой буквы, вот так!

Кто бы ни строил лестницу, он не придавал особого значения удобству. Она получилась очень крутой, да еще и со ступенями разной высоты. Сначала Коннор думал, что Соня отправит их вниз, а сама останется наверху, но хозяйка сама вызвалась показать им, что находится внизу. Она спускается не спеша, но видно, что по лестнице ей ходить легче, чем по ровному полу. Коннор пытается поддержать старушку под локоть, но она негодующе стряхивает его руку, награждая вдобавок сердитым взглядом.

— Я что, кажусь тебе немощной?

— Ну, да.

— Никогда не суди по внешности, — парирует старушка. — Я вот, к примеру, когда тебя впервые увидела, решила, что ты умный малый.

— Очень смешно.

Оказавшись внизу, Соня шарит рукой по стене и, нащупав выключатель, зажигает свет.

Риса изумленно вздыхает, Коннор смотрит на нее и оглядывается, пытаясь понять, что ее так поразило. В углу стоят три неподвижные фигуры: девочка и два мальчика.

— В вашей премилой семейке, пополнение, — говорит им Соня.

Ребята продолжают стоять как изваяния. Старшеклассники, как и Коннор с Рисой. Товарищи по несчастью, это видно с первого взгляда. Усталые и измученные. «Интересно, я так же выгляжу?» — думает Коннор.

— Бога ради, прекратите на меня пялиться, — говорит Соня. — А то вы похожи на выводок крыс.

Пожилая дама начинает расхаживать по подвалу, указывая, где и что лежит.

— Здесь консервы, и нож тоже должен быть где-то тут. Ешьте что хотите, но не оставляйте объедков, а то появятся настоящие крысы. Туалет с ванной дальше. Поддерживайте там чистоту. Я через некоторое время схожу в магазин за детским питанием и бутылочкой. Да, кстати, здесь есть аптечка. Надо промыть рану от укуса, кто бы там тебя ни тяпнул.

Коннор старается сдержать улыбку. Старушка крайне наблюдательна.

— Сколько еще ждать? — спрашивает один из ребят, прячущихся в подвале, — крепкий, мускулистый юноша агрессивного вида. Он постоянно кидает на Коннора настороженные взгляды, считая, очевидно, его способным оспорить его роль альфа-самца.

— А тебе какая разница? — спрашивает Соня. — На деловую встречу опаздываешь?

На это парень ничего не отвечает, только скрещивает руки на груди и бросает на пожилую даму испепеляющий взгляд. На запястье у него татуировка — свирепая акула скалит зубы. О да, думает Коннор, очень страшно. Я впечатлен.

— Еще четыре дня, и я избавлюсь от вас навсегда, — вздыхает Соня.

— А что будет через четыре дня? — спрашивает Риса.

— Мороженщик приедет, — отвечает Соня.

Не говоря больше ни слова, старушка с проворством, которого Коннор никак не ожидал, взбирается вверх по лестнице и захлопывает крышку люка.

— Детка, мадам Дракониха ни под каким видом не хочет говорить, что будет дальше, — говорит долговязый светловолосый парень с легкой ухмылкой, по всей видимости никогда не покидающей его лицо. Его покрасневшие глаза говорят о том, что он провел немало бессонных ночей, но прическа по-прежнему безукоризненна. Одет парень в какие-то обноски, но по едва заметным признакам можно, заключить, что он из богатой семьи.

— Нас отправят в заготовительный лагерь — вот что будет дальше — и там разрежут на куски, — отвечает девушка. Она азиатка и выглядит почти так же круто, как и парень с вытатуированной на руке акулой. Волосы ее выкрашены в темно-розовый цвет, а на шее красуется кожаный ошейник с острыми, как наконечники стрел, клепками.

Парень с татуировкой неодобрительно смотрит на нее.

— Как же ты достала со своими идиотскими шутками насчет конца света и всего такого.

Коннор замечает, что у парня на щеке красным огнем горят четыре длинные параллельные царапины, сделанные определенно женскими ногтями; а у девушки-азиатки, в свою очередь, имеется синяк.

— Это не конец света, — огрызается девушка, — это просто конец нас.

— Ты прекрасна в своем нигилизме, — замечает долговязый.

— Заткнись, а? Ты говоришь это только потому, что тебе нравится слово нигилизм и ты понятия не имеешь, что это такое.

Риса многозначительно смотрит на Коннора, и он понимает, что она хочет сказать: «Неужели придется провести четыре дня в компании этих отморозков?» Тем не менее она первая протягивает руку для пожатия и представляется. Коннор, хоть и без особого рвения, присоединяется к ней.

Выясняется, что у каждого члена великолепной тройки, как, впрочем, и у каждого подростка, счастливо избежавшего заготовительного лагеря, имеется своя печальная история, дослушать которую можно, лишь вооружившись пачкой самых толстых бумажных платков фирмы «Клинекс».

Ухмыляющегося долговязого парня зовут Хайденом. Как правильно предположил Коннор, он из до безобразия богатой семьи. Родители развелись и стали делить имущество, к которому, видимо, причислили и его. Между ними произошла эпическая битва, и спустя два с половиной года после развода судебная тяжба все еще продолжается. Единственным итогом затянувшейся войны стало соглашение о том, что каждый из родителей предпочел бы видеть сына в заготовительном лагере, нежели поступиться правом быть его опекуном.

— Если бы энергию, затраченную родителями, удалось преобразовать в электричество, его бы хватило, чтобы несколько лет обслуживать небольшой городок, — прокомментировал Хайден.

— Девушку зовут Маи. Ее родители очень хотели мальчика. В конце концов сын у них все-таки родился, но после появления на свет четырех дочерей. Маи была четвертой.

— В том, что меня решили отдать на разборку, — заметила Маи, — нет ничего нового. В Китае во времена, когда правительство запрещало семьям иметь больше одного ребенка, девочек убивали не задумываясь.

Имя здоровяка с татуировкой — Роланд. Он мечтал стать военным, но родился со слишком высоким уровнем тестостерона, или стероидов, или того и другого сразу, став слишком опасным человеком даже для армии. Подобно Коннору, Роланд постоянно дрался в школе, но Коннору почему-то показалось, что последствия драк с участием Роланда были куда печальнее. Однако подвело его не это. Роланд превратил в котлету отчима за то, что тот поднял руку на мать. Она, в свою очередь, вступилась за отчима и, простив мужа, ополчилась на сына, подписав разрешение на разборку.

— Это же несправедливо, — говорит Риса.

— Можно подумать, то, что случилось с тобой, справедливо, — замечает Коннор.

Роланд смотрит на Коннора в упор с ледяным выражением.

— Ты с ней в таком тоне разговариваешь. Может, ей подыскать другого парня?

Коннор отвечает ему преувеличенно душевной улыбкой.

— Мне нравится твой дельфинчик, — говорит он, указывая на татуировку на руке Роланда.

Верзила возмущен:

— Это тигровая акула, идиот.

Коннор дает себе слово никогда не поворачиваться к Роланду спиной.

Акулы, как было написано в книге, которую Коннору однажды довелось перелистывать, страдают от чудовищной формы клаустрофобии. Но они не просто боятся закрытых пространств, нет. Эти огромные рыбы физически не могут в них существовать. Никто не знает почему. Некоторые считают, что дело в металлических клетках, которыми перегораживают аквариумы: они раздражают акул. Как бы там ни было, большие акулы в неволе долго не живут.

Проведя день в подвале антикварного магазина, Коннор начинает понимать, что чувствуют акулы. У Рисы на руках ребенок, поглощающий все ее внимание, и хотя она жалуется на то, что никогда даже не думала брать на себя такую ответственность, Коннор понимает, что на самом деле она благодарна ему за то, что ей есть чем занять томительные часы ожидания. В подвале имеется вторая комната, и Роланд настоял, чтобы ее заняла Риса с ребенком. Он старательно делает вид, что заботится о ребенке по доброте душевной, но на самом деле всем ясно, что он предложил Рисе отдельную комнату, потому что плач малышки его раздражает.

Маи читает. В углу лежит целая куча старых пыльных книг, и Маи глотает их одну за другой. Отдав спальню Рисе, Роланд выдвигает на середину комнаты стеллаж и устраивает за ним маленький кабинет. Он восседает там с видом человека, которому не привыкать к тюремной камере. Когда Роланд не сидит за стеллажом, он занимается вопросами питания — расставляя банки с консервами то так, то этак. По его словам, он формирует для каждого свой рацион.

— Я отвечаю за питание, — заявляет он. — Теперь нас больше, и мне предстоит решить, что будет есть каждый из вас и когда.

— Я и сам могу решить, что буду есть и когда, — возражает Коннор.

— Нет, так не пойдет, — говорит Роланд. — Я здесь этим занимался, когда тебя еще не было, и буду заниматься дальше.

Он протягивает Коннору банку рубленой ветчины «Спам». Мальчик смотрит на нее с отвращением.

— Не нравится? — спрашивает Роланд. — Будешь со мной спорить, и этого не получишь.

Коннор пытается решить, стоит ли заехать Роланду по физиономии. Впрочем, долго размышлять в подобных ситуациях мальчик не привык — слишком уж у него горячая голова. Драка не начинается только потому, что в разговор вовремя вмешивается Хайден. Забрав банку из рук Коннора, он быстро открывает ее и начинает есть ветчину прямо руками.

— В кругу друзей клювом щелкать не принято, — говорит он. — Раньше я о существовании «Спама» даже не подозревал, а теперь начинаю любить его. Боже, какая радость: я превращаюсь в нищеброда из трейлера, — добавляет он с ухмылкой.

Роланд злобно смотрит на Коннора. Тот не сдается и глаз не отводит. В конце концов он решает сказать то, что обычно говорит в таких ситуациях:

— Клевые носки у тебя, брат.

Роланд, видимо, с шуткой знаком, потому что сразу изучать свои ноги не бросается. Он ждет, пока Коннор отвернется. Однако нежелание выглядеть дурнем в разных носках берет верх, и парень украдкой смотрит вниз. Коннор улыбается: маленькая победа тоже победа.

Хайден определенно человек-загадка. Коннор даже не может понять, действительно ли ему все время смешно или он считает, что улыбка — лучшее оружие человека, попавшего в ситуацию слишком тяжелую и нестандартную, чтобы с ней смириться. Раньше Коннору не нравились чопорные маменькины сынки из богатых семей, но в Хайдене есть что-то очень располагающее, так что не любить его невозможно.

Коннор присаживается рядом с ним. Мальчик исподтишка оглядывается и, видя, что Роланд удалился за стеллаж, шепотом говорит:

— Хорошая уловка с носками. Ты не против, если я ей тоже буду пользоваться?

— Да ради бога, — пожимает плечами Коннор. Хайден выуживает из банки кусок ветчины и предлагает его Коннору.

Несмотря на то что ему совершенно не хочется есть, Коннор принимает предложенную еду, хоть и думает, что в банке вместо мяса может быть что угодно. Да и Хайден взял ее не потому, что ему так нравится «Спам».

Вдвоем они быстро приканчивают банку, и к концу трапезы между ними устанавливается атмосфера взаимопонимания. Поделившись консервами, Хайден недвусмысленно показал, на чьей он стороне.

— Вы хотели ребенка? — спрашивает он. Коннор отвечает не сразу. Поразмыслив, он приходит к выводу, что правда — наилучший фундамент для дружбы, пусть даже и предполагаемой.

— Это не мой ребенок.

Хайден понимающе кивает.

— Это здорово, что ты с ней встречаешься, хоть ребенок и не от тебя.

— Он и не ее тоже.

Хайден улыбается. Он не спрашивает, откуда они взяли малыша: вероятно, версия, придуманная им самим, устраивает его наилучшим образом и он не хочет знать никаких подробностей.

— Не говори Роланду, — предупреждаем он. — Он с вами так любезен только потому, что семья — одно из немногих понятий, достойных, по его мнению, уважения.

Коннор смотрит на Хайдена и не может понять, шутит он или говорит всерьез. Наверное, этого никто не знает, думает он.

Хайден дожевывает последний кусок ветчины, заглядывает в банку и вздыхает.

— Я превратился в Морлока, — говорит он.

— А это еще кто?

— Люди-лягушки, живущие под землей и не выносящие солнечного света. Обычно их изображают одетыми в дурацкие костюмы из зеленой резины. К сожалению, мы все в них превратились. Только вот костюмов у нас нет.

Коннор окидывает взглядом полки с консервами. Прислушавшись, он различает тихую, как комариный писк, музыку — Роланд слушает плейер, предположительно украденный им наверху, в торговом зале.

— Давно ты знаешь Роланда?

— На три дня дольше, чем тебя, — отвечает Хайден. — На всякий случай предупреждаю — вижу, что ты человек горячий, — Роланд будет вести себя нормально, пока уверен, что он начальник. Если ты не будешь покушаться на эту роль, мы останемся большой, дружной, счастливой семьей.

— А что, если я начну покушаться?

Хайден бросает консервную банку в корзину с мусором, стоящую в паре метров от него.

— Я тебе не рассказал еще кое-что о Морлоках. Они каннибалы.

Ночью Коннор никак не может уснуть. Он не привык сидеть взаперти, да еще и в компании с Роландом, поэтому расслабиться не может: засыпает, но через несколько минут просыпается. В задней комнате он спать не может — для двоих места слишком мало, и им бы пришлось лежать, тесно прижавшись друг к другу. Коннор пытается убедить сам себя в том, что он не идет спать к Рисе, потому что боится случайно придавить ребенка. Маи и Хайден тоже не спят. Похоже, Маи пытается уснуть, но лежит с открытыми глазами, а ее мысли блуждают где-то далеко.

Хайден зажег свечу, найденную им среди сваленного в углу барахла, и по подвалу распространился аромат корицы и плесени. Поставив свечу перед собой, мальчик водит над огнем ладонью — высоко, чтобы не обжечь руку, но медленно, чтобы успеть ощутить жар пламени. Коннор следит за его манипуляциями, и мальчик в конце концов замечает это.

— Странно, да? Если вести руку быстро, ощущаешь тепло, если медленно, получаешь ожог, — говорит ему Хайден.

— Ты пироманьяк? — спрашивает Коннор.

— Нет. Ты путаешь скуку со страстью.

И все же Коннору кажется, что Хайден просто не хочет говорить на эту тему.

— Я тут думал о ребятах, которых отдают на разборку.

— А зачем ты об этом думаешь?

— Затем, — отвечает за Хайдена Маи, — что он фрик.

— Ну, это не я в собачьем ошейнике хожу, правда?

— Это не собачий ошейник, — обижается Маи и показывает Хайдену средний палец. Мальчик не обращает на неприличный жест ни малейшего внимания.

— Мне пришло в голову, что заготовительный лагерь похож на черную дыру. Никто не знает, что там происходит.

— Все знают, что там происходит, — возражает Коннор.

— Не совсем так. Все знают результат, но никто не знает, как выстроен процесс. Я бы хотел его узнать. К примеру, сразу они там разбирают вновь прибывших или приходится ждать? Как они относятся к тем, кто туда попал? Хорошо или плохо?

— Ну, — цедит Маи, — если тебе повезет, сможешь проверить на себе.

— Знаешь что, — говорит Коннор, — ты слишком много думаешь.

— Ну, кто-то же здесь должен думать, верно?

Поразмышляв над словами Хайдена, Коннор приходит к определенным выводам. Разговоры о заготовительном лагере и о том, что там происходит, для Хайдена то же самое, что водить рукой над пламенем свечи. Ему нравится ходить по краю пропасти. Мысли об опасности, игра с огнем. Коннор вспоминает свое любимое укрытие, над шоссе, позади дорожного знака. Там он тоже чувствовал себя на краю пропасти. Они с Хайденом похожи.

— Ладно, — говорит Коннор. — Можешь думать, пока голова не лопнет. Лично меня заботит только одно — как дожить до восемнадцати.

— Ты мыслишь мелко, но это в какой-то степени даже здорово. Хотя, не скрою, ты меня расстроил. Как ты думаешь, мне лечиться надо?

— Да, надо, но не от того, о чем ты подумал. Лечиться тебе нужно от воспоминаний о том, что твои сумасшедшие родители решили отдать тебя на разборку только ради того, чтобы побольнее уколоть друг друга.

— Хорошо сказано. Ты во многом похож на морлока.

Хайден на некоторое время замолкает. Он думает о чем-то важном и даже перестает улыбаться.

— Если меня все-таки разберут на органы, родители, возможно, снова сойдутся.

У Коннора не хватает духа сказать, что это предположение из области фантастики. Маи оказывается не столь щепетильной.

— Не-а, — тянет она. — Если тебя разберут, каждый будет обвинять в этом противника и они еще больше возненавидят друг друга.

— Может быть, — соглашается Хайден. — А может, они прозреют и дальше все будет, как с Хэмфри Данфи.

— С кем? — спрашивает Маи.

Ребята, не сговариваясь, поворачиваются к ней. Хайден широко улыбается:

— Хочешь сказать, что никогда не слышала о Хэмфри Данфи?

Маи смотрит на него с подозрением:

— А должна была слышать?

Хайден улыбается еще радушнее:

— Маи, я, честное слово, удивлен тем, что ты не слышала этой истории. Она тебе точно поправится.

Хайден берет свечу и ставит ее на пол так, чтобы свет падал на Коннора и Маи.

— Это не костер в лагере, конечно, — говорит он, — но ничего лучшего у нас нет.

На некоторое время он умолкает, смотрит на колеблющееся пламя и медленно переводит взгляд на Маи:

— Это было много лет назад. Того мальчика, вероятно, звали вовсе не Хэмфри, а Хэл, или Харри, или еще как-то. Но почему-то в истории он остался под именем Хэмфри. Как бы там ни было, его родители подписали разрешение на разборку.

— А почему? — спрашивает Маи.

— Почему родители это делают? Да просто подписали, и однажды ранним утром за парнем пришли инспекторы. Они схватили его, отправили в лагерь, и больше его никто не видел. Его разобрали на органы.

— И все? — спрашивает Маи.

— Нет, не все, — отвечает Коннор. — История на этом не заканчивается. Понимаешь, его родители, мистер и миссис Данфи, были людьми неуравновешенными. Можно сказать, такими людьми, у которых не все дома. И когда Хэмфри разобрали, они совсем слетели с катушек.

Взглянув на Маи, Коннор видит, что маска крутой девчонки, которой она старательно прикрывает истинное лицо, исчезла. Сейчас она похожа на ребенка, с широко открытыми глазами слушающего страшную сказку в походе у костра.

— И что они сделали?

— Они решили, что Хэмфри на органы разбирать не нужно, — говорит Хайден.

— Подожди-ка, — удивляется Маи. — Ты же сказал, его уже разобрали?

Хайден завороженно смотрит на пламя свечи.

— Да, разобрали, — соглашается он.

Маи недоуменно пожимает плечами.

— В том-то и дело, — говорит Хайден. — Как я сказал, все, что связано с заготовительными лагерями, хранится в секрете. Даже узнать, кому пошел тот или иной орган, невозможно, если человека уже разобрали.

— Да, и что?

— А родители Данфи все-таки нашли записи. Наверное, отец был государственным служащим, поэтому ему удалось нелегально проникнуть в архив управления, занимающегося распределением органов.

— Чем занимается это управление?

— Ведет базу данных детей со всей Америки, отправленных на разборку.

— А, понятно.

— Отцу удалось сделать распечатку списка людей, к которым попали органы Хэмфри. Они с женой отправились в путешествие по всему миру, чтобы найти этих людей, убить их и вернуть все части сына себе, чтобы потом заново его собрать…

— Не может быть.

— Да, такой вот Шалтай-Болтай получился, — добавляет Коннор.

В комнате становится тихо. Очевидно, все предаются своим мрачным мыслям до тех пор, пока Хайден, наклонившись вперед и протянув руки к Маи, не кричит: «У-у-у!» Все невольно вздрагивают — и Маи сильнее всех. Коннору становится смешно.

— Нет, ты это видел? — спрашивает он. — Она чуть из кожи не выскочила!

— Лучше не выскакивай из кожи, Маи, — советует девушке Хайден. — Зазеваешься, а ее тут же кому-нибудь другому отдадут.

— Я вам сейчас покажу! — кричит Маи. Она пытается схватить Хайдена, но тот без труда уворачивается. В этот момент из-за стеллажа появляется Роланд.

— Что здесь творится? — спрашивает он.

— Да ничего, — говорит Хайден. — Страшные истории рассказываем.

Роланд рассержен. Очевидно, он раздражен тем, что его не позвали.

— Ладно. Идите спать, — говорит он. — Поздно уже.

Он удаляется в свой кабинет, но Коннор уверен, что просто так теперь здоровяк не уснет — будет подслушивать, опасаясь, как бы они не сплели заговор против него.

— Слушай, а этот Хэмфри Данфи, — спрашивает Маи, — это же вымышленный персонаж, правда?

Коннор решает оставить свое мнение при себе.

— Я был знаком с парнем, который утверждал, что ему пересадили печень Данфи. Однажды он исчез, и никто его больше не видел. Все решили, что его отправили на разборку, но… может, его родители Данфи и отловили.

Сказав это, Хайден задул свечу, оставив всех в темноте наедине со своими мыслями.

На третий день Соня позвала всех наверх, но не сразу, а по очереди — в том порядке, в каком они появились в подвале.

— Сначала воришка, — сказала она, указывая на Роланда. Вероятно, она знает об украденном плейере, решил Коннор.

— Как вы думаете, что нужно от нас Драконихе? — спрашивает Хайден, когда крышка люка закрывается.

— Она хочет твоей крови, — говорит Маи. — Хочет поколотить тебя палкой. Как-то так.

— Не называйте ее Драконихой, — просит Риса. — Она вам жизнь спасла, могли бы поуважительней о человеке говорить.

— Подержишь Диди? — спрашивает она, поворачиваясь к Коннору. — У меня руки устали.

Коннор забирает у нее малышку, и видно, что на этот раз он уже не боится сделать что-нибудь не так. Маи смотрит на него со сдержанным интересом. Наверное, Хайден сказал ей, что это не их ребенок.

Роланд возвращается через полчаса и ничего не рассказывает о том, что происходило наверху. Так же ведет себя и Маи, когда ее аудиенция у Сони окончена. Хайден пропадает надолго. Когда он наконец возвращается, он держит рот на замке, что для него нехарактерно. Коннора это раздражает.

Настает очередь Коннора идти наверх. Поднявшись по лестнице, он понимает, что на дворе ночь — за окнами темно. Аудиенция проходит в задней комнате. Соня садится и предлагает Коннору присесть напротив — в шаткое трясущееся старинное кресло.

— Завтра ты отсюда уедешь, — говорит она.

— Куда?

Соня делает вид, что не слышала вопроса. Рядом с ней стоит старая конторка. Старушка открывает ящик и долго в нем шарит.

— Надеюсь, ты хотя бы наполовину грамотный, — говорит она.

— А что? Вы хотите дать мне что-то прочесть?

— Нет, читать не нужно, — отвечает Соня, доставая из ящика несколько листов писчей бумаги. — Я хочу попросить тебя кое-что написать.

— Что? Завещание? Последнюю волю?

— Завещание пишут, когда есть что оставить, а у тебя что есть? Я хочу, чтобы ты написал письмо, — говорит старушка, передавая Коннору бумагу, ручку и конверт.

— Напиши письмо человеку, которого ты любишь больше всего. Хочешь — короткое, хочешь — длинное. Мне все равно. Просто напиши все, что всегда ему хотел сказать, но так и не решился. Понимаешь?

— А что, если я никого не люблю?

Соня смотрит на него, поджав губы и качая головой.

— Вы, ребята, все как сговорились. Думаете, что раз вас никто не любит, так и вы никого не любите. Ладно, если ты и вправду никого не любишь, напиши тому, с кем хотел бы объясниться. Изложи все, что накопилось, чтобы не держать в себе. Когда закончишь, положи письмо в конверт и запечатай. Я читать не буду, не волнуйся.

— А что будет с письмом? Вы его по почте пошлете?

— Ты напиши и не задавай лишних вопросов, — говорит старушка, ставя на конторку рядом с бумагой и конвертом небольшой колокольчик. — Время есть, не торопись. Когда закончишь, позвони.

Не говоря больше ни слова, Соня выходит из комнаты, оставив Коннора в одиночестве.

Предложение старушки озадачило мальчика и даже немного испугало. Есть такие области души, в которые он и сам не хотел бы забираться. Сначала он решает написать Арианне. Это проще всего. В конце концов, она была ему небезразлична. Никогда ни с какой другой девушкой он не был так близок. За исключением Рисы, конечно. Но Риса не в счет. То, что происходит между ним и Рисой, отношениями не назовешь. Они похожи на двух утопающих, держащихся за одну и ту же соломинку.

Написав три строчки, Коннор комкает лист — писать Арианне бессмысленно. Как бы он ни пытался отрицать очевидное, но написать стоит только родителям.

Взяв чистый лист, он начинает новое письмо. «Дорогие папа и мама…» — пишет Коннор и надолго останавливается.

Только через пять минут ему удается придумать вторую строчку, но, преодолев этот барьер, Коннор неожиданно чувствует, что его как будто прорвало — слова хлынули на бумагу мощным потоком. Он лихорадочно пишет и удивляется тому, в какие неожиданные дебри забирается мысль. Сначала он изливает на родителей накопившийся гнев. Ему давно хотелось это сделать. Да как вы могли? Зачем вы это сделали? Что же вы за люди, что поступаете так с собственным ребенком? Но к третьей странице злость проходит. Коннор вспоминает все хорошее, что было в их совместной жизни. Сначала он хочет, чтобы родителям было больно от воспоминаний, чтобы они поняли, с чем им пришлось расстаться после того, как разрешение на разборку было подписано. Но постепенно, продолжая писать, он понимает, что делает это ради того, чтобы самому вспомнить все, что было хорошего в прежней жизни, чтобы оставить список этих воспоминаний, на случай если он погибнет…

Начав письмо, он уже знал, как его закончит. Я ненавижу вас за то, что вы сделали, хотел написать Коннор, и никогда не прощу вас за это. Но на последней, десятой странице он неожиданно пишет: «Я люблю вас. Ваш бывший сын. Коннор».

Подписываясь, мальчик чувствует, что вот-вот расплачется. Ему кажется, что слезы собрались не в глазах, а где-то глубоко, в желудке, или еще глубже. Внутри клокочет настоящий вулкан. Все начинает болеть — легкие, живот, голова. Слезы наконец наполняют глаза. Мальчик испытывает такую боль, что в какой-то момент ему кажется — он сейчас упадет и умрет на месте. Но время проходит, а он не умирает, и буря, найдя разрядку в слезах, постепенно стихает.

На Коннора наваливается ужасная усталость. Он не может пошевелить ни рукой, ни ногой. Наверное, придется взять у Сони палку, думает он, иначе мне просто не встать.

Слезы, капавшие на страницу, впитались, и в тех местах, где они падали, остались небольшие кратеры, но ни одна буква не смазалась. Коннор складывает письмо пополам и кладет в конверт, запечатывает и пишет адрес. Закончив, он несколько минут ждет, прислушиваясь к ощущениям, но буря утихла и уже не возродится. Убедившись в этом, он берет со стола колокольчик.

Не проходит и секунды, как появляется Соня. Она, должно быть, все это время ждала за прикрывающей дверной проем занавеской. Коннор думает, что она, возможно, слышала, как он всхлипывал, но Соня ничего об этом не говорит. Она берет письмо, взвешивает его на руке и одобрительно смотрит на Коннора, подняв брови.

— Я смотрю, ты нашел, что сказать, — замечает она.

Коннор пожимает плечами. Соня кладет конверт на стол лицевой частью вниз.

— Теперь напиши здесь дату, — предлагает она. — Но не сегодняшнее число. Поставь дату своего восемнадцатилетия.

Коннор больше не задает вопросов, просто делает то, что говорит ему Соня.

— Я сохраню это письмо для тебя, — говорит пожилая женщина. — Если в восемнадцать ты все еще будешь жив, придешь и заберешь его. Обещаешь?

Коннор кивает.

— Да, заберу. Обещаю.

Соня берет письмо и машет им, чтобы показать, насколько важно то, что она говорит.

— Оно будет храниться у меня до наступления дня, указанного на конверте — твоего восемнадцатого дня рожденья. Если ты не придешь за ним, значит, тебя поймали и отправили на разборку. В этом случае я отправлю его сама.

Соня протягивает конверт Коннору и направляется к старому чемодану, стоявшему на крышке люка. Отперев замок, она отбрасывает тяжелую крышку, и Коннор видит груду писем. Сотни, если не тысячи конвертов заполняют чемодан практически доверху.

— Клади сюда, — говорит Соня. — Здесь оно будет храниться, и никто его никогда не увидит. Если я умру прежде, чем ты вернешься, Ханна обещала взять чемодан себе.

Коннор пытается представить себе всех тех, кому помогла Соня. Судя по количеству писем, их было много, очень много. Он чувствует, как вулкан, который, казалось, совсем утих в душе, пробуждается снова. Коннору не хочется плакать, хочется сказать что-то доброе этой замечательной женщине.

— Вы делаете доброе дело.

Соня отмахивается от него, как от мухи:

— Думаешь, я святая? Нет. Я вот что тебе скажу: жизнь у меня была длинная, и зла я в ней сделала немало.

— Да, может быть, но это не важно. Можете треснуть меня этой палкой, но я все равно буду думать, что вы хорошая.

— Может, и так, а может, и нет. Если проживешь столько, сколько я, поймешь, что не бывает однозначно хороших или совсем плохих людей. Всю жизнь каждый из нас лавирует между светом и тьмой. Сейчас я на светлой стороне, и слава богу.

Коннор начинает спускаться, и старушка с огромным удовольствием напоследок шлепает его палкой по заднице. Но Коннор не сердится на нее, ему смешно.

Он не рассказывает Рисе, что ее ждет. Мальчику кажется, что, рассказав ей правду, он как будто лишит Рису части радости, ожидающей ее наверху. Пусть все останется между ней, Соней, бумагой и ручкой, как это было у него.

Уходя наверх, Риса оставляет ребенка на его попечение. Девочка спит, и Коннору кажется, что ничего более утешительного и приятного он в жизни не видел. В это время и в этом месте, держа на руках спящего ребенка, он чувствует, что, подобно Соне, сделал доброе дело, спас чью-то жизнь. Мальчик думает о том, что, если у его души есть форма, то она похожа на ребенка. На девочку, спящую у него на руках.

Когда люк открывается в следующий раз, Риса понимает: что-то в ее жизни снова меняется. Пришло время покидать безопасное убежище в подвале антикварного магазина.

Соня зовет ребят наверх, и Риса поднимается первой. Роланд хотел опередить ее, но Коннор преградил ему путь рукой, как шлагбаумом, и пропустил Рису вперед.

Держа спящую девочку на плече, Риса, крепко схватившись за ржавые перила, поднимается по зазубренным каменным ступенькам наверх. Внизу она почему-то думала, что, поднявшись, увидит за окнами свет, но ошиблась — на дворе ночь. Помещения магазина практически не освещены, горят лишь несколько тусклых ламп в проходах между нагромождениями мебели.

Соня ведет их к черному ходу. За дверью — переулок, в котором стоит грузовик, вернее, грузовичок с рекламой мороженого на борту.

Соня сказала им правду: приехал мороженщик.

Дверь кузова открыта; возле нее стоит водитель. Это небритый, неряшливо одетый мужчина. Судя по его виду, он готов возить не только беглых подростков, но и наркотики или еще что-нибудь похуже. Роланд, Хайден и Маи направляются к машине, но Соня приказывает им подождать.

— Нет, сначала эти двое.

В этот момент Риса замечает, что в тени прячутся два человека. Девочка чувствует, как от страха волоски на шее встают дыбом, но тут один из них делает шаг вперед, и Риса понимает, кто перед ней. Это Ханна, учительница, спасшая их в школе.

— Малышка не может поехать с вами, — говорит Ханна.

Риса рефлекторно прижимает ребенка к себе и сама удивляется этому. С того самого момента, как девочка оказалась у нее, она понимала, что с ребенком на руках выжить будет тяжело, и мечтала избавиться от него.

— Все будет хорошо, — говорит Ханна. — Я поговорила с мужем. Скажем, что нам ее подкинули. С девочкой все будет в порядке.

Риса смотрит Ханне в глаза. На улице темно, но девочка уверена: учительнице можно доверять. Неожиданно Коннор делает шаг вперед и встает между ними.

— Вам действительно нужен этот ребенок? — спрашивает он.

— Она хочет взять его, — говорит Риса. — Этого достаточно.

— Но он вам нужен?

— А тебе он был нужен?

Коннор не знает, что ответить на это. Риса знает, что мальчику ребенок был не нужен, но, поняв, какая жалкая участь его ждет в доме, на крыльце которого он лежал, он захотел взять его себе. Точно так же и Ханна хочет забрать девочку в момент, когда будущее ее неопределенно.

— Ладно, хорошо, — сдается Коннор, делая шаг в сторону грузовичка.

— Мы будем любить ее, как родную, — говорит Ханна.

Передав ребенка учительнице, Риса испытывает громадное облегчение, но вместе с ним приходит и ощущение пустоты. Чувство потери не такое сильное, чтобы разрыдаться, оно похоже, скорее, на фантомную боль в отсутствующих членах, которую испытывают калеки. Так бывает до операции, пока у человека не появилась вновь обретенная рука или нога.

— Береги себя, — говорит Соня, неловко обнимая девочку. — Тебе предстоит пройти долгий путь, но ты справишься, я знаю.

— А куда мы едем? — спрашивает Риса. Соня, по обыкновению, делает вид, что не слышала вопроса.

— Ребята, поторопитесь, — говорит водитель. — К утру мне нужно вернуться.

Риса прощается с Соней, кивает Ханне и идет вслед за Коннором, ожидающим ее у борта грузовика. Заметив ее исчезновение, малышка начинает плакать, но Риса не оглядывается.

Забравшись в кузов, Риса с удивлением обнаруживает, что они не одни — на нее устремляются взгляды не менее десятка пар недоверчивых и испуганных глаз. Роланд по-прежнему крупнее всех, и он немедленно начинает самоутверждаться, заставляя одного из незнакомых парней подвинуться, хотя в грузовике и без того полно места.

Кузов рефрижератора представляет собой стальную, абсолютно голую внутри коробку. Мороженого в нем нет, как нет и самого блока холодильника. Тем не менее внутри прохладно и пахнет кислым молоком. Водитель закрывает двери на замок, и в кузове воцаряется гробовая тишина. Риса больше не слышит плача ребенка, хотя знает, что малышка еще не успокоилась. Ей кажется, что она слышит голос девочки даже после того, как водитель запер дверь, но потом понимает, что это плод ее воображения.

Водитель старается держаться задворков — это ясно по тому, как раскачивается кузов. Дети прижимаются к кузову спиной, но на ухабах так трясет, что они порой подлетают в воздух, как теннисные мячи.

Риса закрывает глаза. Она сердится на себя за то, что скучает по ребенку. Девочка попала к ней, возможно, в худший момент ее жизни, была ей обузой — так почему Риса должна по ней скучать? Девочка вспоминает о том, что было до Хартландской войны, когда нежеланных детей не было — можно было просто сделать аборт. Что чувствовали тогда женщины, избавившись от плода? То же, что и она? Облегчение от того, что нежеланный ребенок не появится на свет, что не придется отвечать за маленькое существо, которое было им не нужно? Или смутно жалели о содеянном, так же, как она?

Риса думала о подобных вещах, еще когда жила в интернате и получала назначение на дежурство в детском отделении. В огромном зале стояли сотни одинаковых кроваток, и в каждой лежал ребенок, оказавшийся не нужным своим родителям. Эти малыши становились обузой для государства, которому с трудом удавалось выкормить их, не говоря уже о том, чтобы утешить и воспитать надлежащим образом.

«Нельзя изменить закон, не изменив сначала человеческую натуру», — часто повторяла одна работавшая там медсестра, присматривая за ордой плачущих младенцев. Ее звали Гретой. Всякий раз, когда Грета отваживалась на какое-нибудь крамольное замечание, в пределах слышимости оказывалась другая медсестра, лояльная к существующим порядкам. «Нельзя изменить человеческую натуру, не изменив сначала закон», — говорила она. Медсестра Грета не возражала, только укоризненно вздыхала и возвращалась к работе.

Риса никак не могла решить, что лучше — сотни или даже тысячи никому не нужных детей или операция, позволяющая избавиться от ребенка еще до рождения? Приходя на дежурство в детское отделение, Риса каждый раз приходила то к одному выводу, то к другому.

Медсестра Грета была женщиной пожилой и помнила, что было до войны, но редко рассказывала о тех днях. Большую часть времени и сил она посвящала работе, а трудиться ей приходилось много, потому что одна медсестра должна была обслуживать пять десятков орущих младенцев. «В таком месте поневоле приходится расставлять приоритеты», — говорила она Рисе, намекая на то, что порой в случае какого-нибудь чрезвычайного происшествия медицинской сестре приходится выбирать, кому из многочисленных пострадавших помощь нужна больше остальных. «Любить нужно тех, кого успеваешь, — добавляла она, — а за остальных приходится только молиться». Риса запомнила ее слова и выбрала нескольких младенцев, которым посвящала большую часть дежурства. Этим детишкам Риса даже дала имена, потому что в детском отделении эта операция была автоматизирована — младенцам в случайном порядке давал имена компьютер, в котором хранилась общая база данных. Почему бы и нет, думала Риса, ведь ее собственное имя было необычным. «Твое имя — сокращение от сонриса", — сказал ей однажды мальчик-латиноамериканец. — Это значит “улыбка”. Риса не знала, есть ли в ней испанская кровь, но ей нравилось так думать. По крайней мере, эта версия хоть как-то объясняла происхождение ее имени.

— О чем думаешь? — спрашивает Коннор, вырывая Рису из плена воспоминаний и возвращая к зыбкой, как сон, реальности.

— Не твое дело, — отвечает Риса.

Коннор на нее не смотрит. Такое впечатление, что его вниманием всецело завладело большое пятно ржавчины на стене фургона.

— Ты не жалеешь о том, что оставила ребенка? — спрашивает Коннор.

— Конечно, нет, — отвечает Риса с оттенком негодования в голосе, словно сам вопрос ее слегка задел.

— У Ханны ей будет хорошо, — говорит Коннор. — Лучше, чем у нас, и уж точно лучше, чем у той коровы, которой подкинули малышку.

— Я знаю, что подставил нас, когда побежал к крыльцу, — помедлив, продолжает Коннор, — по для нас все кончилось хорошо, и ребенок попал в надежные руки, верно?

— Только больше нас так не подставляй, ладно? — просит Риса и замолкает, не желая продолжать разговор.

Роланд, успевший перебраться в начало кузова, к окошку, через которое видно кабину грузовичка, спрашивает водителя:

— Куда мы едем?

— Ты у меня не спрашивай, — отвечает мужчина. — Мне дают адрес, и я туда еду. Мне платят не за то, чтобы я отвечал на вопросы.

— Да, это точно, — говорит парень, уже сидевший в кузове, когда грузовик стоял у магазина Сони. — Нас уже давно возят туда-сюда. Из одного укрытия в другое. Там несколько дней, потом еще где-то. И все ближе к месту назначения.

— Может, хоть ты скажешь, куда мы едем?

Парень оглядывается, надеясь, что кто-нибудь из товарищей возьмется ответить за него, но никто ему на помощь не приходит.

— Ну, это только слухи, — говорит он наконец, — но я слышал, что место нашего назначения называется Кладбищем.

Никто не комментирует сказанное, очевидно, всех пугает леденящее душу название. В наступившей тишине слышно только, как жалобно дребезжат металлические сочленения кузова, когда грузовик подскакивает на ухабах.

Кладбище. От этого слова кровь стынет в жилах, и Рисе, успевшей уже основательно замерзнуть на железном полу, становится еще холоднее. Хотя она подтянула колени к груди и обхватила их руками, ей все равно холодно. Коннор, вероятно, услышав, как она стучит зубами, обнимает ее за плечи.

— Мне тоже холодно, — говорит он. — Давай погреемся?

Поначалу Риса испытывает желание немедленно сбросить руку Коннора, но когда это проходит, она с удивлением обнаруживает, что ей хочется прижаться к нему как можно теснее. Так она и делает. Положив голову на грудь мальчика, Риса затихает, слушая, как бьется его сердце.

— Никто не скажет тебе, чего хочешь ты сам, — говорит Льву его новый товарищ. — Придется самому разбираться.

Мальчики идут вдоль железной дороги, проложенной по равнине, поросшей густым кустарником.

— Если ты хочешь податься в бега вместо того, чтобы отправиться на разборку, это твое дело, и никто не имеет права сказать, что ты делаешь что-то плохое, хоть ты и нарушаешь закон. Если бы это был грех, у тебя бы просто не возникло желания бежать, Господь не позволил бы. Ты меня слушаешь, Фрай? Господь мудр и делится с нами своей мудростью. А мудрость — это такая штука, что ты можешь ее закопать в землю и оставить. А потом, когда тебе понадобится успокоение, ты можешь вернуться и вырыть ее. Успокоение — это то же самое, что утешение, кстати.

— Я знаю, что такое успокоение, — обиженно отвечает Лев. Попутчик заговорил о Боге, и это задело Льва, потому что в последнее время мальчику казалось, что Господь его совсем оставил и ниспосылает на его долю одни только неприятности.

Новому товарищу Льва пятнадцать. Его имя — Сайрес Финч, но оно ему не нравится. «Никто меня так не называет, — сказал он Льву вскоре после встречи. — Мне больше нравится сокращенный вариант — СайФай».

Сайрес обожает давать клички. Льва он нарек «Фрайем», потому что он моложе и ниже ростом.[3] Кроме того, в слове «Фрай» столько же букв, сколько в полном имени Льва — Леви, и это кажется СайФаю крайне удачным совпадением. Льву кличка не слишком по душе, но он не хочет расстраивать нового приятеля и не возражает.

СайФай любит поговорить.

— Мне нравится прокладывать свою дорогу в жизни, — заявляет он. — Вот почему мы идем по рельсам вместо того, чтобы топать по какому-нибудь дурацкому проселку.

У СайФая кожа цвета умбры.

— Раньше нас называли черными, представляешь? Потом появился этот художник, как его? Он и сам был смешанных кровей — чуть-чуть оттуда, чуть-чуть отсюда. Как бы там ни было, но он прославился портретами афро-американцев, живших в южных штатах. В работе он в основном использовал краску, которая называется умброй. Афроамериканцам это слово понравилось, и с тех пор нас так и называют. Но ты же не знал, откуда взялось это слово, правда, Фрай? А потом так называемых белых тоже переименовали. Про них стали говорить, что у них кожа цвета сиены, а это тоже краска, которую используют в живописи. Мне нравятся эти слова. В них нет оттенка осуждения, как в «черный» или «белый». Нет, конечно, расизм никуда не делся, просто, как любят говорить мои папы, «фасад цивилизации снова перекрасили». Тебе нравится это выражение, Фрай? «Фасад цивилизации»! Как тебе?

СайФай медленно водит вверх-вниз раскрытой ладонью, словно ощупывает гладкий свежеокрашенный фасад.

— Папы всегда говорят такие вещи.

СайФай сбежал из дома, хоть он это и отрицает. Он считает, что называть его беглецом неправильно, потому что он бежит не «откуда», а «куда». Так он и объяснил Льву, когда они познакомились, но не уточнил, куда именно бежит. Лев спросил его об этом, но СайФай отрицательно покачал головой и сказал: «Информацию нужно распространять только по необходимости».

Что ж, подумал Лев, пусть хранит свой секрет. Какая разница, куда он идет? Сам факт того, что у СайФая есть какой-то пункт назначения, Льву приятен — у самого мальчика нет и того. Иметь пункт назначения — значит иметь будущее. Если мальчик с кожей цвета умбры готов поделиться этим счастьем со Львом, значит, стоит отправиться туда, куда он идет.

Они познакомились в торговом центре. Льва привел туда голод. Он старательно прятался два дня, выбирая самые темные и пустынные места после того, как Коннор и Риса оставили его. Опыта жизни на улице у Льва не было никакого, он не знал, как добыть пропитание, но у голода есть одно магическое свойство — рано или поздно он превращает любого человека в добытчика.

Новоиспеченному беспризорнику торговый центр показался Меккой. В ресторанном дворике сидели люди, явно не знавшие цены пище. Лев быстро понял, что нужно просто присмотреть людей, купивших слишком много еды, и дождаться, пока они уйдут, оставив то, что не смогли съесть. Примерно в пятидесяти процентах случаев люди оставляли недоеденную пищу прямо на столе; за ними-то Лев и охотился: он был, конечно, голоден и готов залезть в контейнер с помоями, но гордость не позволяла.

Лев как раз нашел аппетитный кусок пиццы, оставленный девчонкой из группы поддержки, и с аппетитом уплетал его, когда прямо над головой мальчика раздался чей-то голос:

— Нельзя доедать за другими, дружище! Это позор!

Лев замер. Он решил, что его заметил охранник и подошел, чтобы выпроводить из торгового центра, но, оглянувшись, увидел приветливо улыбающегося высокого мальчика, взирающего на него с покровительственным видом.

— Дай-ка я покажу тебе, как это делается.

Парень подошел к симпатичной кассирше, сидящей под вывеской «Викед Вок. Китайская кухня», и, немного пофлиртовав с ней, вернулся ни с чем. Ни еды, ни питья он не раздобыл.

— Ладно, я, пожалуй, лучше объедками обойдусь.

— Терпение, мой юный друг. Скоро магазин закроется, а по закону рестораны быстрого питания должны уничтожать всю нераспроданную еду. На следующий день ее продавать уже нельзя. Как ты думаешь, кто ее уничтожает? Я тебе расскажу. На самом деле ее уносят домой те, кто работает во вторую смену. Но проблема в том, что работники ресторанов при всем желании не съедят все, что осталось. К тому же они не любят есть то, что продается у них, потому что у них на эту пищу уже глаза не глядят. Видишь девочку, с которой я разговаривал? Я ей нравлюсь. Она уверена, что я работаю в магазине «Шорт Бонанза», есть тут такой на другом этаже, и готов подарить ей кое-что из одежды, не попавшей в базу данных.

— А ты там работаешь?

— Нет! Ты меня слушаешь вообще? Короче, я хочу вернуться прямо к закрытию. Пару раз улыбнусь девочке и скажу что-нибудь вроде: «О, слушай, а что ты будешь делать со всей этой едой?» Она, допустим, спросит: «А что, у тебя есть идеи?» И через пять минут я уйду оттуда, навьюченный, как верблюд. Еды будет столько, что хватит на маленькую армию.

Все произошло именно так, как рассказал темнокожий парень. Лев был потрясен.

— Если мы решим дальше двигаться вместе, — сказал после ужина СайФай, поднимая правую руку, как в зале суда, — Господь свидетель, ты никогда не останешься голодным. Да, кстати, — добавил он, — это цитата из «Унесенных ветром».

— Да, я знаю, — сказал Лев, чтобы порадовать мальчика, хотя «Унесенных ветром» не смотрел.

Лев согласился пойти с СайФаем, потому что понял: они нужны друг другу. СайФай показался ему похожим на проповедника без паствы. Он просто жить не может без аудитории, а Льву нужен человек, способный занять его, заполнить голову новыми мыслями, чтобы компенсировать то, что было у него отнято.

После дня, проведенного в пути, у Льва болят ноги и ботинки практически сносились. Он вспоминает Рису и Коннора, чувствуя, что боль от потери не утихла. А ведь во всем виноват он сам. Неужели он стал причиной их смерти? Можно ли считать то, что с ними, по всей видимости, произошло по его вине, смертью? Ведь те, кого отдают на разборку, не умирают.

Лев всю жизнь слушался взрослых — отца, пастора Дэна, старших братьев и сестер. Хор их голосов заменял ему внутренний голос. Но теперь прислушиваться к нему бессмысленно, и Льва это раздражает. Кого же ему теперь слушать? Лучше уж СайФая, находящегося снаружи, чем кого-либо из прошлой жизни, внутри.

Кустарник по обе стороны дороги тянется уже давно. Пейзаж не менялся с тех пор, как они вышли из города: кусты примерно в рост человека и редкие молодые деревца между ними. На дворе осень, и листья на кустах, не относящихся к вечнозеленым видам, приятного желтого и красноватого цветов. Между шпалами тоже пробивается растительность, но невысокая.

— Если у сорняка не хватит ума остаться низким, — говорит СайФай, — шансов на выживание у него мало: первый попавшийся поезд срубит ему голову, и все. Кстати — «рубить голову» — значит казнить.

— Я знаю, что такое «рубить голову», я в школе учился, — отзывается Лев. — А ты, кстати, говоришь, как неграмотная шпана — повторяешь отрицания дважды и все такое. Это неправильно с точки зрения языка.

СайФай останавливается как вкопанный и начинает сверлить Льва гневным взглядом.

— Тебе не нравится, как я говорю? — спрашивает он. — Не нравится старый добрый черный диалект?

— Не нравится, потому что ты им злоупотребляешь.

— Да о чем ты говоришь, дружище, я не врубаюсь?

— Что непонятного? Я уверен, что никто, кроме героев дебильных довоенных телесериалов, так не говорит. Ты же специально коверкаешь язык.

— Как это коверкаю? Что коверкаю? Да это же классический диалект, и сериалы эти — классика. Мне не нравится, что ты не уважаешь мой диалект. Кстати, «диалект» — это…

— Да я знаю, что такое диалект! — перебивает его Лев, хотя не уверен, что смог бы дать точное определение. — Я же не придурок!

СайФай с победным видом указывает на Льва пальцем, медленно и величаво, как обвинитель в суде.

— Ага! — говорит он. — Ты только что сказал «придурок». Кто теперь говорит неправильно?

— Да это не в счет! Я сказал так, потому что только и слышу от тебя подобные словечки! Через некоторое время я начну говорить, как ты!

СайФай довольно улыбается.

— Да, — соглашается он. — Это истинно так. Старый добрый черный диалект — штука заразная. Это доминирующий язык. И если человек так говорит, это не значит, что он шпана. Кстати, Фрай, чтоб ты знал: у меня были лучшие оценки в школе по английскому и литературе. Но я должен уважать предков и то, через что им пришлось пройти, чтобы я оказался здесь. Я умею и могу говорить, как ты, но не хочу. Это как живопись. Пикассо пришлось доказывать всему миру, что можно написать портрет человека, посадив оба глаза на одну сторону лица, нарисовав нос вместо коленной чашечки и все такое прочее. Если ты рисуешь неправильно, потому что иначе просто не умеешь, ты дурак. А если ты это делаешь, потому что так хочешь? Тогда ты художник. Вот такая мудрость, брат, — добавляет СайФай с улыбкой. — А мудрость — это такая штука, что ты можешь ее закопать в землю и оставить. А потом, когда тебе понадобится утешение, ты можешь вернуться и выкопать ее!

Отвернувшись, он выплевывает кусочек жевательной резинки, который прилипает к рельсам, а потом достает свежую пластинку и засовывает ее в рот.

— Кстати, обоим моим папашам нравится, как я говорю, а они цвета сиены, как ты.

— Они? — переспрашивает Лев. Сай сказал «папаши», но мальчик поначалу решил, что это опять проявление «старого доброго диалекта».

— Ну да, — говорит СайФай, пожимая плечами. — У меня их двое. Что здесь такого?

Льву приходится предпринять серьезный мозговой штурм, чтобы понять, что именно Сай имеет в виду. Естественно, он слышал о мужских парах — так называемых янь-семьях, как их принято называть, но в его прошлой жизни, закрытой и тщательно оберегаемой от излишней информации, такие явления казались чем-то совершенно фантастическим.

СайФай, впрочем, даже не понимает, что именно Льва так удивило. Оседлав любимого конька, он не в силах с него слезть:

— У меня был коэффициент интеллекта сто пятьдесят пять. Ты знал об этом, Фрай? Конечно, нет, откуда тебе знать? После аварии он снизился на несколько пунктов, — добавляет Сай после паузы. — Я ехал на велосипеде, и меня сбил какой-то кретин на «мерседесе».

Мальчик демонстрирует Льву шрам на голове.

— Страшное дело. Он меня по дороге размазал, понимаешь? Чуть не погиб. Правая височная доля всмятку просто.

При воспоминании о несчастном случае СайФай ежится, потом пожимает плечами.

— Но теперь же травма головы не такая проблема, как раньше. Имплантируют нужную часть мозга, и ты как новенький. Мои папаши заплатили хирургу, чтобы он пересадил мне височную долю целиком. Ее взяли в банке органов — не обижайся только. Вместо того чтобы собирать мои собственные мозги по крупицам и вставлять недостающие фрагменты, как это обычно делается.

Лев знает, о чем рассказывает СайФай. Его собственная сестра Кара страдала от эпилептических припадков. В итоге нужную часть мозга удалили и собрали новую из нескольких сотен фрагментов. Припадки прекратились, и сестра ничуть не изменилась. Льву даже в голову не приходило раньше задаться вопросом, откуда взялись эти фрагменты.

— Понимаешь, собрать нужную часть мозга можно. Потом все срастается, и голова работает нормально. Но вот именно что нормально, а не хорошо, — объясняет СайФай. — Это все равно что шпаклевать стену, чтобы не было видно дырку. Как бы ты ни работал шкуркой, все равно будет видно, что на этом месте была дыра. Поэтому мои папаши заплатили за установку новой височной доли целиком. Но парень, ставший донором, не был таким умным, как я. Он не был и тупицей, но на сто пятьдесят пять пунктов не тянул. После трансплантации было проведено сканирование мозга, и выяснилось, что мой коэффициент снизился до ста тридцати. Такой уровень наблюдается лишь у пяти процентов населения, и человек, показавший такие результаты, считается гением. Просто не с большой буквы «Г». А у тебя какой уровень? — спрашивает он Льва. — Ты больше похож на светодиод или на уличный фонарь?

— Не знаю, — вздыхает Лев. — Родители не верят в сканирование. Меня никогда не сканировали из религиозных соображений. Пред лицом Бога все едины, вроде того.

— А, понятно, — говорит СайФай, внимательно вглядываясь в лицо Льва. — Вот, значит, из какой ты семьи. Так если твои родители богатые и влиятельные люди, зачем отдавать тебя на разборку, брат?

Лев не испытывает особого желания делиться личными переживаниями с посторонними, но СайФай — его единственный друг на данный момент, и мальчик решает рассказать правду:

— Меня должны были принести в жертву.

СайФай смотрит на него широко открытыми глазами, словно Лев только что заявил, что он и есть Господь Бог собственной персоной.

— Ничего себе! Значит, ты вроде как святой?

— Нет. По крайней мере, теперь точно нет.

СайФай кивает, поджимает губы и начинает усиленно о чем-то размышлять, да так увлеченно, что в течение некоторого времени даже ничего не говорит.

Ребята продолжают идти. Лев замечает, что шпалы, по которым они шли раньше, были деревянными, теперь же рельсы опираются на массивные железобетонные балки, а гравий, не позволяющий насыпи расползаться, уложен аккуратнее.

— Мы пересекли границу штата, — комментирует Сай, догадавшись, о чем думает Лев.

Мальчику очень хочется спросить, границу какого штата они пересекли, но он держит язык за зубами, боясь показаться невеждой.

Там, где пути раздваиваются или сходятся, стоит небольшое двухэтажное здание, похожее на миниатюрный заброшенный маяк. Таких башенок на пути ребятам попадалось немало. В них находятся пункты управления стрелками. На этом отрезке железной дороги их более чем достаточно, и, когда подходит время останавливаться на ночь, мальчики забираются в одну из башенок.

— Ты не боишься, что нас здесь найдет кто-нибудь из железнодорожников? — спрашивает Лев, когда они подходят к одному из потрепанных непогодой домишек.

— Не-а. Ими больше никто не пользуется, — говорит СайФай. — Теперь все стрелки автоматизированы — и давно уже. Просто сносить эти домики слишком дорого. Полагаю, они решили, что непогода и стихийные бедствия рано или поздно сделают это за них.

Вход заперт, но, чтобы быть уверенным в надежности, за дверью необходимо следить, а эту уже съели термиты. Достаточно одного удара ногой, и гнилые, изъеденные насекомыми доски не выдерживают, дверь срывается с петель и падает внутрь, поднимая тучи пыли. За ней обнаруживаются клочья паутины с дохлыми пауками.

На верхнем этаже ребята находят комнату размером примерно два с половиной на два с половиной метра с окнами, выходящими на все четыре стороны. В комнате холодно. У СайФая есть дорогое зимнее пальто, защищающее от ночного холода, а у Льва только дутая куртка на синтепоне. Он стащил ее в торговом центре, найдя висящей на стуле, который кто-то хотел занять.

СайФай высокомерно посмотрел на него, когда они выходили из магазина.

— Воруют только бездари, — сказал он. — Если ты мастер, красть не приходится, потому что ты можешь убедить других людей отдать тебе то, что нужно, по доброй воле — так, как я это сделал в китайском ресторанчике. Для этого нужно быть умным и обходительным. Ты научишься.

Украденная Львом куртка белого цвета, и он ее ненавидит. Всю жизнь ему приходилось ходить в белом — отсутствие цвета считается признаком чистоты, выделяющей человека, чье предназначение быть принесенным в жертву, — но теперь, в изменившихся обстоятельствах, ходить в белом Льву просто неприятно.

Ребята хорошо поужинали — благодаря Льву, в котором наконец проснулся инстинкт выживания. На ужин ребята ели мелких животных, сбитых проходящим поездом.

— Я к падали даже не притронусь! — заявил сначала СайФай, когда Лев поделился с ним своей идеей. — Они тут, может, уже несколько недель лежат, кто их знает.

— Нет, — объяснил Лев. — Мы сделаем вот что: будем двигаться вперед, попутно помечая тела обнаруженных зверьков палочками. Когда мимо пройдет поезд, вернемся. Найденные тела, не отмеченные палочками, будут свежими.

Естественно, поначалу даже Льву его собственная затея казалась отвратительной, но, если вдуматься, изобретенный им метод мало чем отличается от традиционной охоты — разве что в роли ружья и пуль в данном случае выступал тепловоз.

Ребята разожгли возле башенки небольшой костер и поужинали жареным кроликом и броненосцем. На вкус экзотический зверек оказался не таким противным, как думал Лев, — в конце концов, мясо есть мясо, и филе броненосца, приготовленное на огне, мало чем отличается от традиционного стейка.

Во время еды СайФай восхищается невиданным способом охоты и придумывает ему название.

— Да это же та самая «львиная доля», о которой все слышали, но никто не знает, что это! — говорит он. — Вот это я понимаю креативный подход к проблеме! Может, ты на самом деле и гений, Фрай.

Льву приятно слышать похвалы в свой адрес.

— Слушай, а сегодня четверг, так? — спрашивает он Сая с целью проверить неожиданно пришедшую в голову мысль. — Мне кажется, сегодня День благодарения!

— Да, Фрай, ты прав. Мы живы, и за одно это уже стоит быть благодарным.

В ту же ночь, лежа на пальто в маленькой верхней комнате, СайФай решается задать вопрос, мучивший его, видимо, уже давно:

— Слушай, Фрай, а почему родители решили принести тебя в жертву?

Одной из черт характера СайФая, импонирующих Льву, безусловно, является способность без конца рассказывать о себе. Льва это устраивает — некогда думать о своей собственной жизни. Естественно, до тех пор, пока Сай не начинает спрашивать. На этот раз Лев решает прикинуться спящим и промолчать, но если и есть на свете что-то, чего СайФай не выносит, так это тишину, поэтому он продолжает разговор в форме монолога:

— Тебя подбросили? Поэтому родители хотят от тебя избавиться? Они тебя не хотели?

Лев продолжает лежать с закрытыми глазами, стараясь не двигаться и не дышать.

— Меня самого подбросили, — продолжает Сай. — Папаши нашли меня на ступеньке первого июня. Они не расстроились — сами хотели расширения семьи. Подумав, они решили, что это знак, и в результате даже пошли и подженились.

Любопытство берет верх, и Лев открывает глаза, чтобы показать, что не спит.

— Но… разве после Хартландской войны браки между мужчинами не запретили?

— Так я и не сказал, что они поженились, я сказал — подженились.

— А в чем разница?

СайФай смотрит на Льва с подозрением, вероятно считая, что он издевается.

— Дело в букве «д». Кстати, на случай, если ты меня в чем-то подозреваешь, я не такой, как папаши, — мой компас всегда указывает на девочек, если ты понимаешь, о чем я.

— Да, понимаю. Мой тоже.

Льву не хочется рассказывать, что самое тесное общение с девочкой, когда-либо случавшееся в его жизни, происходило на празднике, посвященном жертвоприношению, да и то он не целовался, а только танцевал медленные танцы.

Воспоминания так расстраивают Льва, что хочется кричать от неожиданно пронзившей его тоски, но он сдерживается и, сжав зубы и закрыв глаза, изо всех сил старается прогнать горькие чувства.

Воспоминания, оставшиеся в душе Льва с тех времен, когда он жил с родителями, превратились в своего рода бомбу с часовым механизмом. Таймер тикает в голове, но неизвестно, когда выйдет все время. Забудь о той жизни, твердит сам себе Лев. Ты не имеешь больше отношения к тому мальчику.

— Что за люди твои родители? — спрашивает СайФай.

— Я их ненавижу, — отвечает Лев, удивляясь не только тому, что сказал это, но и тому, что в его словах нет даже намека на преувеличение.

— Вопрос был не об этом.

Лев, успев понять, что молчание Сай в качестве ответа не рассматривает, решает рассказать приятелю, что думает о родителях.

— Мать с отцом, — начинает он, — всегда поступают так, как нужно поступать. Платят налоги. Ходят в церковь. Голосуют за тех, за кого уже проголосовали друзья, и отправляют детей в такие школы, где их растят в том же ключе и учат быть такими же конформистами, как и сами родители.

— Не вижу в этом ничего плохого, — замечает Сай.

— В этом и не было ничего плохого, — соглашается Лев, которому все труднее и труднее говорить. — Но Бога они любят больше, чем меня, и я их за это ненавижу. Наверное, я попаду в ад.

— Гм… Тогда я хочу кое о чем тебя попросить. Когда попадешь туда, забей для меня местечко, ладно?

— А тебе-то зачем? С чего ты взял, что туда попадешь?

— Я этого не знаю, но так, на всякий случай. О будущем нужно заботиться, верно?

Через два дня мальчики приходят в город под названием Скотсбург, штат Индиана, и Лев наконец узнает, границу какого штата они пересекли несколько дней назад. Лев пытается понять, сюда ли стремился СайФай, но приятель ничего на этот счет не говорит. С железной дороги по просьбе Сая путешественники сошли, чтобы, по его словам, двинуть на юг по проселочным дорогам, пока не набредут на рельсы, ведущие в нужном направлении.

С Саем что-то не так.

Это началось накануне вечером.

Что-то чужое появилось в голосе. Взгляд тоже изменился. Сначала Лев подумал, что ему показалось, но при тусклом свете осеннего дня стало ясно, что товарищ действительно сам не свой. Он отстает от Льва, а раньше шел впереди, шатается из стороны в сторону, хотя прежде шагал твердо. Лев начинает волноваться, чего с ним не было с того момента, когда они с Саем познакомились в торговом центре.

— Ты расскажешь мне, куда мы идем? — спрашивает Лев, предположив, что, возможно, на приятеля влияет близость пункта назначения.

СайФай молча размышляет над его вопросом, решая, видимо, стоит ли сказать или лучше хранить молчание.

— Мы идем в Джоплин, — наконец произносит он. — Это на юге штата Миссури, поэтому идти еще далеко.

Про себя Лев отмечает, что СайФай полностью отказался от своего старого доброго черного диалекта и разговаривает, как любой другой школьник его возраста. В изменившемся голосе появились какие-то странные низкие обертона. Льву становится страшно — СайФай говорит, как вервольф, готовый в любую секунду обернуться волком.

— А что там, в Джоплине? — спрашивает Лев.

— Да ничего страшного, не волнуйся.

И все же Лев волнуется — ведь когда СайФай достигнет пункта назначения, он сам, вероятнее всего, снова окажется в одиночестве. Мириться с этой мыслью было легче, когда Лев не знал, куда они держат путь.

Он продолжает наблюдать за СайФаем и замечает, что его мысли, видимо, блуждают где-то далеко. Может быть, в Джоплине? Что там такое может быть? Неужели он узнал, что там живет его биологическая мать? Шагая вперед, Лев придумал десятка полтора причин, по которым СайФай мог отправиться в далекое путешествие, и пришел к выводу, что мог бы придумать еще столько же, если бы захотел.

Жители Скотсбурга явно хотели бы, чтобы главная улица выглядела оригинальной и притягательно старомодной, но выглядит она просто обшарпанной. На дворе утро, и, когда мальчики оказываются в центре, кроме служащих, открывающих двери ресторанчиков, чтобы встретить тех, кто придет завтракать перед работой, на улице никого нет.

— Ну, что? Будешь воздействовать на местных своим знаменитым обаянием или моя очередь пробовать? — спрашивает Лев, поворачиваясь к Саю, но того нет на месте. Лев окидывает взглядом местность и видит, как за кем-то неподалеку закрывается дверь. Кто-то только что вошел в магазин, где, судя по витринам, убранным зелеными и красными гирляндами, продают подарки к Рождеству. Помимо гирлянд в одной из витрин, в сугробе, сделанном из ваты, стоит северный олень. Что в таком месте могло понадобиться Саю, Лев даже представить себе не может. Однако, заглянув внутрь, он видит приятеля в магазине. Сай стоит перед прилавком, оглядываясь, как покупатель. Впрочем, последнее время он вел себя странно, поэтому Льву не остается ничего другого, кроме как войти в магазин вслед за ним, чтобы посмотреть, что он будет делать.

Внутри тепло и пахнет хвойным освежителем воздуха. Таким составом обычно пропитывают картонки, которые водители порой вешают в салоне автомобиля. Вдоль стен стоят аккуратные рождественские елочки с хвоей из фольги, обвешанные всевозможными гирляндами, игрушками и серпантином. Каждая елочка украшена по-особому, в своем неповторимом стиле. При иных обстоятельствах Лев и сам бы с удовольствием походил по такому красивому магазину.

За прилавком стоит продавщица и смотрит на мальчиков с подозрением.

— Пойдем, — говорит Лев, хватая Сая за рукав. — Нам пора.

Но Сай стряхивает его руку и направляется прямиком к елке, украшенной позолоченными игрушками. Похоже, игра света на блестках и мишуре в сочетании с мерцающими огоньками гирлянды произвела на него гипнотическое воздействие.

— Сай, — шепчет Лев, — пошли. Нам нужно попасть в Джоплин. Ты что, забыл?

Но Сай недвижим, как изваяние. Продавщица, нацепив дежурную улыбку, наконец решается подойти к ним.

— Чем я могу вам помочь? — спрашивает она. — Вы что-нибудь ищете?

— Нет, — говорит Лев. — Спасибо. Мы просто зашли посмотреть.

— Мне нужен Щелкунчик, — заявляет Сай. — Я хочу купить Щелкунчика, чтобы подарить маме.

— А, замечательно, — говорит продавщица. — Щелкунчики у нас здесь, за прилавком.

Она оборачивается, чтобы показать нужную полку, и в этот момент Сай срывает с елки сверкающую позолоченную игрушку и кладет в карман пальто.

Потрясенный Лев не может двинуться с места.

Сай, не удостоив товарища даже взглядом, отправляется за продавщицей и вступает с ней в дискуссию о достоинствах Щелкунчиков.

В душе Льва зарождается и медленно разрастается паника. Сай разговаривает с продавщицей, потом благодарит ее и возвращается к выходу.

— Нужно будет захватить дома побольше денег, — говорит он своим новым странным голосом. — Я думаю, маме понравится голубой.

У тебя же нет мамы, хочет сказать Лев, но конечно же сдерживается, потому что сейчас все зависит от того, как они выйдут из магазина.

— Чудесно, — говорит продавщица. — Желаю хорошего дня!

Сай выходит из магазина, и Лев следует за ним по пятам, опасаясь, как бы приятелю не взбрело в голову вернуться и прихватить что-нибудь еще.

В тот момент, когда за ними закрывается дверь, Сай срывается с места. Он не просто бежит, а мчится пулей, словно хочет убежать от собственной тени. Пролетев квартал, он бросается наперерез движению и перебегает на другую сторону улицы, а потом на такой же скорости возвращается назад. Водители сигналят, мимо проносится грузовик, лишь чудом не сбив мальчика. Сай мечется по мостовой как воздушный шар, из которого выходит воздух, потом, выбрав наконец направление, исчезает в боковой улице.

Дело тут явно не в позолоченной игрушке, понимает Лев. Этого не может быть. Он стал свидетелем какого-то срыва. У Сая припадок, но какой болезни, Лев не знает. Нужно просто отпустить его, думает мальчик, дать ему уйти. Развернуться и бежать без оглядки в противоположном направлении. Теперь, пройдя курс выживания на улице, он справится и сам. Помощь СайФая ему больше не нужна.

Но было что-то странное во взгляде Сая, когда он убегал.

Отчаяние, вот что. Он уже видел такое выражение в глазах Коннора, когда тот вытащил его из роскошного отцовского «кадиллака». Коннора Лев предал. Повторять ошибку в отношении нового друга он не намерен. Укоренившись в этом решении, Лев переходит улицу и твердой походкой устремляется в переулок, в котором исчез товарищ.

— СайФай, — зовет он, стараясь не повышать голос слишком сильно, чтобы не привлечь внимания прохожих. — Сай!

Продолжая идти вперед, Лев заглядывает во все мусорные контейнеры и подворотни.

— Сайрес, где ты?

Дойдя до конца улицы, мальчик оглядывается, но СайФая и след простыл. Неожиданно, когда Лев уже совсем отчаялся, он слышит за спиной знакомый голос:

— Фрай?

Лев оборачивается и прислушивается.

— Фрай, иди сюда.

На этот раз Лев понимает, откуда доносится голос: справа, с детской площадки. Детей на хитроумных снарядах, сделанных из зеленого пластика с синими металлическими перекладинами, не видно — слишком рано. Поначалу Льву кажется, что он ошибся и голос доносится откуда-то еще, но потом он замечает торчащий из-за горки ботинок Сая. Лев переступает через невысокий забор и идет по песку мимо карусели, пока не находит приятеля.

Увидев его, он испытывает желание бежать.

Сай лежит, свернувшись, как младенец в утробе матери, поджав колени к груди. Левая сторона лица дергается, и рука извивается, как змея. На незатронутой тиком стороне лица гримаса боли.

— Что с тобой? Что случилось? — спрашивает Лев. — Чем я могу помочь?

— Ничем, — хрипит Сай. — Все будет нормально.

Но Льву трудно в это поверить. Ему кажется, что Сай вот-вот умрет.

В дрожащей левой руке мальчик держит украденную игрушку.

— Я ее не крал, — говорит он.

— Сай…

— Я ЖЕ СКАЗАЛ, Я НЕ КРАЛ ЕЕ! — кричит он, ударяя себя по виску правой рукой. — ЭТО БЫЛ НЕ Я!

— Ладно, ладно, не волнуйся, — говорит Лев, оглядываясь, чтобы посмотреть, есть кто-нибудь поблизости или нет.

Сай немного успокаивается.

— Сайрес Финч не вор. Никогда не крал и не будет. Это не мой стиль, — говорит он значительно тише.

Он упорно утверждает это, хотя в его руке улика, свидетельствующая об обратном. Но через секунду игрушка перестает существовать — Сай поднимает правую руку и кулаком разбивает вдребезги лежащий на ладони левой руки позолоченный шар. Осколки разлетаются и падают на песок. Из ладони течет кровь; костяшки пальцев правой руки тоже изрезаны.

— Сай, рука…

— Не беспокойся на этот счет, — говорит СайФай. — Сделай для меня кое-что, Фрай. Сделай, а то я передумаю.

Лев молча кивает.

— Видишь мое пальто? Вон оно лежит. Залезь в карман.

Теплое пальто Сая лежит на качелях. Лев подходит и берет его в руки. Забравшись в карман, он обнаруживает среди прочего массивную золотую зажигалку и достает ее.

— Тебе эта штука нужна, Сай? Хочешь покурить? — спрашивает мальчик. Если сигарета поможет остановить припадок, Лев готов сам зажечь ее для друга — есть вещи похуже курения.

— Поищи в другом кармане.

Лев шарит по карманам в поисках пачки сигарет, но ее нигде нет. Зато обнаруживается целый клад: серьги с драгоценными камнями, часы, золотое колье, браслет с бриллиантами. Сразу видно, что все эти вещи настоящие — золото и камни сверкают даже в тусклом утреннем свете.

— Сай, что же ты сделал?..

— Я же сказал тебе, это не я! Возьми всю эту ерунду и выбрось. Избавься от безделушек и сделай это так, чтобы я не видел, куда ты их выбросил, — просит СайФай, закрывая глаза, как человек, играющий в прятки. — Быстрее, пока я не передумал!

Лев выгребает все из карманов и, зажав украшения в горсти, бежит в дальний конец площадки. Там он выкапывает в песке ямку, бросает в нее украшения, закапывает и разравнивает песок подошвой ботинка. Закончив, он маскирует место, где спрятаны сокровища, и возвращается туда, где остался СайФай. Мальчик лежит в той же позе, прикрыв лицо руками.

— Все, — говорит Лев. — Можешь убрать руки.

Сай отнимает ладони от лица. Оно все испачкано в крови, сочащейся из порезов на ладони. Взглянув на руки, он переводит взгляд на Льва. Вид у Сая беспомощный, совсем как у мальчика… поранившегося на детской площадке. Льву кажется, что он сейчас заплачет.

— Жди меня здесь, — говорит он. — Я пойду искать бинты.

Льву ясно, что даже если он найдет аптеку, бинты придется красть — денег у него нет. Интересно, думает Лев, что бы сказал пастор Дэн, услышав рассказ о моих приключениях.

— Спасибо, Фрай, — говорит Сай. — Ты делаешь доброе дело, брат, и я этого не забуду.

Льву приятно слышать нотки старого доброго черного диалекта в голосе товарища. Да и щека у мальчика перестала дергаться.

— Да какие проблемы, брат, — отвечает Лев и, улыбнувшись на прощание приятелю, мчится в аптеку.

Он не сказал СайФаю, что не стал закапывать браслет с бриллиантами, а положил его во внутренний карман куртки, успевшей уже основательно загрязниться.

На этот раз место для ночлега находит Лев. С таким комфортом спать ребятам еще не приходилось. По пути Лев заприметил убогого вида мотель, рядом с которым стояло всего несколько автомобилей. Проникнуть внутрь было не трудно — достаточно было найти открытое окно ванной комнаты и залезть в него. За плотно задернутыми шторами можно спать спокойно, если не зажигать свет.

— Мой гений ничто по сравнению с твоим, — говорит Сай, снова ставший самим собой. Глядя на него, трудно поверить в то, что случилось утром. Однако утренний инцидент не плод их воображения, и оба знают это. За окном слышен шум мотора, затем он стихает, и водитель, выйдя из машины, захлопывает за собой дверь. Лев и Сай готовы бежать, но человек открывает другую дверь, дальше по коридору, и тревога оказывается ложной. Сай быстро успокаивается, а Лев продолжает напряженно прислушиваться. Он не готов расслабиться, по крайней мере пока.

— Ты должен рассказать мне, что случилось утром, — говорит Лев.

По его тону сразу понятно: это не вопрос, а требование.

Сай не спешит отвечать.

— Давняя история, — говорит он. — Прошлое лучше оставить в прошлом, а жить нужно настоящим. Это мудрость, брат. А мудрость — это такая штука, что ты можешь ее закопать в землю и оставить. А потом, когда будет нужно, вернешься и выкопаешь ее.

— А что, если я захочу вырыть ее прямо сейчас? — спрашивает Лев.

Убедившись, что Сай его услышал и понял, что он сказал, Лев лезет в карман и достает браслет с бриллиантами. Он держит украшение прямо перед носом Сая, чтобы тусклый свет уличного фонаря, пробивающийся сквозь щель между занавесками, осветил вещицу и камни заиграли.

— Где ты взял эту штуку? — спрашивает Сай очень серьезно, хотя еще пару секунд назад был настроен весьма игриво.

— Не стал закапывать, — спокойно отвечает Лев. — Подумал, вдруг пригодится.

— Я же тебя просил избавиться от всей этой дребедени.

— Во-первых, это не твои вещи, стало быть, не тебе от них избавляться. Ты, кажется, сказал, что украл их не ты, — напоминает Лев, поворачивая браслет таким образом, чтобы лучик отраженного света попал Саю прямо в лицо. В комнате темно и плохо видно, но Лев уверен, что щека Сая снова дергается.

Сай поднимается на ноги и нависает над сидящим мальчиком.

— Советую тебе убрать эту штуку от моего лица, чувак, — говорит он. — Или я из тебя котлету сделаю.

Лев понимает, что это не просто угроза. Сай судорожно сжимает и разжимает кулаки, обмотанные бинтами, придающими ему сходство с профессиональным боксером, готовящимся надеть перчатки. Но Лев не хочет отступать и начинает вертеть браслет на пальце. Камни сверкают и отбрасывают на стены блики, как на дискотеке.

— Я уберу, если ты расскажешь, как этот браслет и другие украшения попали к тебе в карман.

— Убери, и я расскажу.

— Идет, — соглашается Лев, убирая в карман браслет. Но Сай не спешит говорить. Так и не дождавшись, Лев решает дать ему небольшую подсказку. — Как его зовут? — спрашивает он. — Или ее?

Сай опускает плечи и падает в кресло. Он побежден. Теперь Льву совсем не видно лица, поэтому остается только прислушиваться. Голос приятеля звучит как обычно, значит, с ним все в порядке. Лев садится на край кровати в полуметре от Сая и готовится слушать.

— Это он, — говорит Сай. — Я не знаю, как его зовут. Информация об имени, видимо, хранится в какой-то другой области мозга. Мне же пересадили только правую височную долю. Она составляет всего одну восьмую коры головного мозга, стало быть, на семь восьмых я остался самим собой.

— Я так и знал, — говорит Лев, потому что среди возможных причин странного поведения приятеля, придуманных им по пути в аптеку, была и такая. В сущности, Сай сам подсказал ему эту версию, сказав «избавься от украшений, пока я не передумал». — Так что, он воровал в магазинах?

— Да, у него… были проблемы. Думаю, родители его поэтому на разборку и закатали. А теперь вот часть его проблем перешла ко мне.

— Ух ты. Погано.

Услышав это замечание, Сай разражается горьким смехом:

— Да, Фрай, погано.

— Похоже на то, что случилось с моим братом Реем, — говорит Лев. — Он занимался бизнесом и однажды, приняв участие в аукционе, устроенном правительством, купил десять акров земли на берегу озера. Очень дешево купил. Впоследствии он обнаружил, что на берегу захоронен бункер с токсичными отходами и химикаты просочились в грунт. Поскольку новым владельцем был он, проблема правительства стала его проблемой. Пришлось заплатить в десять раз больше стоимости самой земли, чтобы очистить почву.

— Да, тоже погано, — соглашается Сай.

— Ну, по крайней мере, эти химикаты не в его голову просочились, — замечает Лев.

Сай опускает глаза:

— Да он не плохой парень. Ему больно просто. Очень больно.

После этих слов Льву кажется, что юноша, ставший донором для Сая, находится в номере вместе с ними — стоит прямо у кровати.

— Он любит хватать все, что плохо лежит. Такая маленькая мания, понимаешь? В основном блестящие безделушки. Не то чтобы они ему были очень нужны, просто, заметив что-нибудь красивое, он не может удержаться. Клептомания, наверное, так это называется. Клептомания — это… а, хотя ты знаешь, что это.

— Так он с тобой разговаривает?

— Да нет, не разговаривает. За речь отвечает другая часть мозга. Ко мне приходят его чувства. Иногда воспоминания, но чаще чувства. Желания. Когда появляется какое-то несвойственное мне желание, я знаю, что оно пришло от него. К примеру, однажды я увидел на улице ирландского сеттера и захотел погладить его. Я к собакам равнодушен, но пришлось подойти и погладить песика.

Как обычно, разговорившись, Сай не может остановиться. Его прорвало, как плотину в половодье.

— Но одно дело — собаку погладить, другое дело — красть. Желание воровать всякие безделушки бесит меня больше всего. Понимаешь, я обычный парень, законопослушный, чужого никогда в жизни не брал, а тут на тебе. Бывают такие люди, вроде той продавщицы в магазине рождественских подарков, которые, увидев парня с кожей цвета умбры, автоматически заключают, что он пришел с какой-то криминальной мыслью. А теперь, благодаря этому парню, так оно и есть. И знаешь, что самое смешное? У этого парня как раз кожа была цвета сиены, как у тебя. Блондин с голубыми глазами, вот так.

Услышав последнюю фразу, Лев удивляется. Его поражает не то, что парень был белым, а то, что Сай знает, как он выглядел.

— Ты что, знаешь его в лицо?

— Да, — кивает Сай. — Иногда я вижу его. Это трудно сделать, но порой получается. Для этого нужно закрыть глаза и представить, что ты смотришь в зеркало. Обычно я вижу свое отражение, но иногда появляется его лицо. Всего на мгновение. Знаешь, как во время грозы — сначала замечаешь вспышку, а потом видишь молнию, с интервалом в несколько миллисекунд. Но проблема в том, что другие не видят его, когда я ворую. Они видят меня. Мои руки берут вещь.

— Люди, которым ты небезразличен, должны знать разницу. Твои родители, в смысле отцы…

— Да они даже не знают о том, что случилось после имплантации! — восклицает Сай. — Они считают, что сделали доброе дело, заплатив за пересадку этого куска мозга. Если бы я рассказал, к каким последствиям это привело, они бы казнили себя до конца жизни. Естественно, я не могу на это пойти.

Лев не знает, что сказать. Ему жаль, что он затронул эту тему. Не следовало заставлять Сая рассказывать об этом. Он хороший парень и заслуживает лучшей жизни.

— А этот парень… он даже не понимает, что стал частью меня, — говорит Сай. — Он как привидение, которое не знает, что оно мертво. Он пытается оставаться собой и не понимает, куда делось все остальное.

Неожиданно на Льва снисходит вдохновение:

— Это же он жил в Джоплине, так?

Сай долго не отвечает, и Лев понимает, что попал в точку.

— Есть в моей голове такие области, в которые он меня не пускает. Я знаю только, что ему нужно в Джоплин. Вот и пришлось туда отправиться. Может, когда я там окажусь, он от меня отвяжется.

Сай пожимает плечами, вернее, сжимает лопатки, как человек, пытающийся избавиться от изжоги или желающий почесать спину там, где рукой не достать.

— Не хочу больше о нем говорить. Во мне от него только одна восьмая, а неудобств от этого на добрую половину.

Лев хочет обнять его за плечи, как младшего брата, чтобы успокоить, но почему-то не может заставить себя это сделать. Вместо этого он стаскивает с кровати одеяло и набрасывает на плечи сидящему в кресле Саю.

— Это еще зачем?

— Да так, чтобы вы двое не замерзли, — говорит Лев. — Ты не волнуйся, я буду рядом и прослежу, чтобы все было нормально.

Сай смеется.

— Ты? Да ты и о себе-то не можешь позаботиться. И ты думаешь, что сможешь помочь мне? Если бы не я, ты бы до сих пор ходил в торговый центр за объедками.

— Это правда, но ты же мне помог. Теперь моя очередь сделать что-то для тебя. И я помогу тебе попасть в Джоплин.

Последнее время Риса внимательно следит за происходящим. Из опыта жизни в интернате она знает, что подчас выживание зависит от того, насколько человек наблюдателен.

Уже в течение трех недель ее, Коннора и еще целую группу беглецов из всех штатов перевозят из одного укрытия в другое. Постоянные переезды сводят с ума, так как конца-края бесконечной цепочке пересыльных пунктов не видно. Рису и Коннора возят в компании десяти или пятнадцати ребят, но в одном укрытии обычно остается не более половины, поэтому Риса редко видит одних и тех же беглецов дважды. Единственная возможность оставаться вместе — всячески напоминать надзирателям, что они с Коннором пара. Это удобно, так почему же нет? Из двух зол выбирают меньшее, кажется, так говорят.

После трех недель скитаний Коннор и Риса попадают в гигантский пустой ангар, расположенный, видимо, на территории аэродрома, у взлетно-посадочной полосы. Грохот от взлетающих и садящихся самолетов стоит такой, что впору затыкать уши. Прекрасное дешевое жилье для беглецов, спасающихся от властей. В ангаре практически ничего нет, кроме рифленой металлической крыши над головой, которая при взлете и посадке лайнеров трясется так, что Риса каждый раз думает, что теперь-то она точно свалится им на головы.

В ангаре, помимо них, находятся уже около тридцати подростков. За последние несколько недель Риса с Коннором беспрестанно переезжали с места на место, и многие из собравшихся в ангаре были им знакомы. Ангар, поняла Риса, это своего рода концентрационный лагерь, в котором детей собирают, чтобы отправить в какое-то место, где их путь заканчивается. На дверях ангара цепи с висячими замками, чтобы посторонние не могли войти внутрь, а потенциальные беглецы — выбраться наружу. На стенах висят электрические обогреватели; они работают, но пользы от них мало, так как воздух, который они нагревают, поднимается вверх и остывает под железной крышей. Туалет только один, да и тот практически не закрывается — сломана задвижка на двери. Душа, в отличие от других убежищ, в которых уже довелось побывать Коннору и Рисе, нет, так что мысль о личной гигиене пришлось оставить сразу по прибытии. Содержащиеся в таких условиях подростки с каждым часом все больше походят на банду разъяренных преступников, готовых взбунтоваться в любую секунду. Возможно, те, кто устроил в ангаре укрытие, это понимали, поэтому следящие за порядком охранники вооружены.

Четыре мужчины и три женщины дежурят по очереди. Это такие же добровольцы, как Соня, только несколько более милитаризированные. В одежде владельцы ангара придерживаются армейского стиля, и вид у них усталый, даже изможденный. Но, несмотря на это, на лицах мужчин и женщин написана непреклонная уверенность в правоте своего дела, и Риса уважает их за это.

Каждый день в ангаре становится на несколько человек больше. Риса присматривается к каждому из новичков. Коннор тоже относится к ним с большим интересом, и девочка догадывается почему.

— Ты же тоже Льва высматриваешь, правильно? — спрашивает она, не выдержав.

— Почему ты так решила? — спрашивает он, пожимая плечами. — Может, я просто надеюсь встретить Беглеца из Акрона. Его же все здесь мечтают встретить.

Услышав это, Риса смеется. Даже в убежища, где дети находятся в полной изоляции, так или иначе просачиваются слухи. Говорят в том числе и о Беглеце из Акрона, всадившем в инспектора, пытавшегося его поймать, пулю с транквилизатором из его же собственного пистолета.

— Может, он тоже здесь появится, — шепчутся соседи по ангару. Для них он вроде знаменитости, это очевидно.

Риса не понимает, как мог появиться этот слух, ведь обстоятельства их бегства в средствах массовой информации не обсуждались. Но, как бы там ни было, ей обидно, что в мифе о Беглеце нет упоминания о ней. Рисе хочется, чтобы в сложившемся мифе помимо Клайда была бы и Бонни, но те, кто их придумывает, как правило, тяготеют к сексизму.

— Значит, ты не собираешься рассказывать им, кто такой Беглец из Акрона? — тихонько спрашивает она Коннора.

— Мне такого рода внимание не нужно, — отвечает он. — Да и все равно никто не поверит. В их представлении Беглец — супергерой, здоровяк с огромными мускулами, вроде военного. Не хочу их расстраивать.

Группы продолжают прибывать, но Льва среди новичков нет. Зато с появлением каждого нового беглеца в ангаре нарастает напряжение. К концу первой недели, проведенной Рисой в убежище, в нем скапливается уже сорок три человека, а туалет по-прежнему один, и душа как не было, так и нет. Кроме того, никто не говорит, сколько еще им придется сидеть в ангаре. Беспокойство витает в воздухе, смешиваясь с запахом немытых тел.

Люди в хаки заботятся о них, следят, чтобы никто не оставался голодным, и стараются дать ребятам возможность чем-то заняться, чтобы избежать конфликтов. В ангаре есть пара ящиков с играми, несколько неполных колод карт и стопки потрепанных книг, списанных из библиотеки. Однако в убежище отсутствуют электронные приборы, и нет спортивного снаряжения, словом, предметов, могущих производить шум. «Если вас услышат снаружи, нам крышка», — часто повторяют надзиратели. Риса часто спрашивает себя, есть ли у людей в хаки какие-то другие интересы, или подвиг по спасению беглецов — дело всей их жизни. Не вытерпев, на вторую неделю она спросила одну из женщин: «Зачем вы все это для нас делаете?»

Надзирательница ответила, не задумываясь, чисто механически, как на вопрос назойливого репортера. «Мы спасаем вас, потому что того требует совесть, — сказала она. — Ваше спасение — наша награда».

Все надзиратели так говорят. Риса даже название придумала этой манере — «телевизионная речь». Общие фразы, никаких деталей. И это сквозит не только в словах, но и во взглядах. Такое впечатление, что они видят в толпе беглецов какую-то концепцию, а не стайку испуганных детей. В результате люди в хаки упускают или намеренно не замечают всех тонкостей социальной жизни в ангаре, а ведь эти на первый взгляд незаметные нюансы способны снести металлическую крышу не хуже, чем рвущие в клочья воздух турбины реактивных самолетов.

К концу второй недели Рисе становится ясно, к чему ведет такое отношение. Атмосфера бунта сгущается вокруг одного единственного человека, которого, как Риса надеялась, ей в жизни встречать больше не придется. Однако он появился, и привезли его вскоре после прибытия в ангар Коннора и Рисы.

Роланд.

Как и раньше, в убежище у Сони, он остается самым опасным парнем во всей компании. Все бы ничего, но в последнюю неделю Коннор тоже стал проявлять признаки эмоциональной нестабильности. В тесных стенах промежуточных убежищ он вел себя прилично. Там он еще был способен сдерживать темперамент и не совершил ни одного импульсивного или иррационального поступка.

Однако в ангаре, в пестрой и многочисленной компании беглецов он изменился. Порой ведет себя странно, находится в постоянном раздражении. Любой пустяк может вывести его из себя. Он уже поучаствовал в полудюжине драк, и Риса решила, что в этом и кроется причина, по которой родители решили отдать его на разборку. Она даже отчасти понимает их — такой бурный характер любого доведет до белого каления и может подтолкнуть к крайностям.

Здравый смыл подсказывает Рисе, что от него лучше держаться теперь подальше. Их союз возник по необходимости, но теперь, в изменившихся условиях, сохранять его смысла нет. И все же день ото дня она чувствует, что ее тянет к Коннору все больше и больше… и что она волнуется за него.

Однажды, вскоре после завтрака, Риса подходит к Коннору, чтобы указать ему на серьезную опасность, которой он, похоже, не замечает. Коннор сидит в одиночестве на цементном полу и пытается выцарапать ржавым гвоздем чей-то портрет. Видно, что картину рисует он не здорово, хоть Рисе и очень хотелось бы, чтобы Коннор был талантливым художником. К сожалению, это не так. Риса расстроена, потому что ей ужасно хочется, чтобы в нем было хоть что-то, что искупало бы пороки его воспитания. Если бы он был художником, они могли бы найти точки соприкосновения на почве творчества. Риса рассказала бы ему о своей страсти к музыке, и он бы ее понял. Но на самом деле он, скорее всего, даже не знает, что она пианистка, а если бы и знал, то едва ли заинтересовался бы этим.

— Кого ты рисуешь? — спрашивает Риса.

— Девушку, с которой был знаком дома, — отвечает Коннор.

Риса незаметно загоняет в глубины подсознания охватившую ее ревность.

— Она тебе нравилась?

— Ну, вроде того.

— Слишком большие, непропорциональные глаза, — замечает Риса, изучая набросок.

— Наверное, это потому, что их я помню лучше всего.

— А лоб получился слишком низким. Если бы она была такой, какой ты ее нарисовал, мозг бы просто не поместился в голове.

— Да, слушай, ты угадала. Она не слишком умная.

Риса хохочет, и Коннор улыбается в ответ. Когда он в таком настроении, трудно даже представить себе, что он и тот драчун, которого она видела в течение всей недели, один и тот же человек. Глядя на него, Риса пытается понять, готов ли он услышать то, о чем она собиралась ему рассказать.

— Ты хотела со мной чем-то поделиться или просто покритиковать рисунок? — спрашивает Коннор, глядя в сторону.

— Знаешь… мне было странно, что ты сидишь один.

— А, значит, ты решила стать моим психиатром.

— Все считают, что мы вместе. Если мы хотим сохранить в людях это убеждение, ты не можешь все время вести себя асоциально.

Коннор оглядывается на собравшихся в ангаре ребят. Риса смотрит туда же. За стенами убежища утро, и каждый по мере сил пытается чем-то заняться. Все уже успели перезнакомиться и образовать несколько кружков по интересам. Есть, к примеру, группа ребят, относящихся ко всему с ненавистью и неприязнью. Они, как всегда, перемывают кости остальным и критикуют все подряд, напоминая клубок шипящих змей. Есть мальчик, который из-за гайморита может дышать только ртом. Он все время читает книгу комиксов — одну и ту же, без конца. Маи нашла себе пару — мальчика с торчащими в разные стороны волосами, затянутого с ног до головы в кожу и с пирсингом по всему телу. Его зовут Винсент. Вероятно, это кармический брак, потому что они с утра до вечера целуются и ласкают друг друга. Это зрелище привлекает целую группу ребят, считающих, видимо, что им показывают бесплатное представление.

— Я не хочу быть социальным, — говорит Коннор. — Мне эти ребята не нравятся.

— А почему? — спрашивает Риса. — Слишком похожи на тебя?

— Они неудачники.

— Да, я именно это и хотела сказать.

Коннор делает вид, что рассердился, но у него не очень получается. Посмотрев на Рису, он опускает глаза, но Риса уверена: не на рисунок он смотрит и не об оставшейся дома девушке думает — его мысли где-то далеко.

— Пока я сижу тут в одиночестве, я не дерусь, — говорит он, бросая гвоздь. — Не знаю, что на меня находит. Может, их голоса раздражают, может, постоянно кто-то перед глазами мельтешит. Из-за них у меня такое ощущение, будто в голову муравьи забрались. Очень неприятно, хочется кричать. Я еще какое-то время потерплю, но рано или поздно будет взрыв. Даже дома такое бывало, когда за столом все разом начинали болтать. Был у нас однажды семейный обед. Все сидели и трепались, и меня это так взбесило, что я взял тарелку и кинул ее в буфет со стеклянными дверцами. Знаешь, в таких еще китайский фарфор держат. Осколки стекла разлетелись по всей кухне. Обед был испорчен. Родители спрашивали, что на меня нашло, а я не знал, что сказать.

Он готов делиться сокровенными мыслями, и это хорошо, думает Риса. Значит, они близки. Может, он и послушать готов, что я хочу сказать? Раз уж он открыт для общения.

— Я хотела с тобой кое о чем поговорить.

— Да?

Риса садится на пол рядом с ним.

— Последи за ребятами. Куда они ходят. Кто с кем общается, — говорит она, понизив голос.

— Что, за всеми сразу?

— Нет, за каждым по очереди. Последи за ними, и начнешь кое-что замечать.

— А что, к примеру?

— Ну, например, то, что те, кто дружит с Роландом, едят раньше других, но сам он никогда в начало очереди не становится. Или вот еще — люди из его окружения просачиваются в другие клики, и там начинаются трения, в результате которых группа распадается. Еще? Роланд оказывает особое покровительство тем, кого все жалеют. Но когда они благодаря его участию перестают быть жалкими, заботливость куда-то исчезает и он начинает их просто использовать.

— Такое впечатление, что ты по нему годовую контрольную можешь написать.

— Я не шучу, Коннор. Я такие вещи видела уже раньше. Он рвется к власти, это чувство его точит, словно голод. Он беспощаден и очень, очень умен.

— Кто? Роланд? — смеется Коннор. — Да если ему на голову бумажный пакет надеть, он его снять не сможет.

— Может быть. Зато он знает, как сложить людей в пакет и раздавить в кулаке.

Коннор отвечает не сразу. Отлично, думает Риса, я дала ему повод для размышлений. Пусть подумает, помыслит стратегически.

— Зачем ты мне это рассказываешь?

— Затем, что ты для него — угроза номер один.

— Я?

— Да, ты. Ты — боец, все это знают. А еще людям известно, что тебе голову просто так не задуришь. Ты слышал, как ребята говорят, что Роланд всех достал?

— Да.

— Они говорят это, только когда ты рядом и можешь их услышать. Они хотят, чтобы ты разобрался с Роландом, и Роланд об этом знает.

Коннор недоверчиво отмахивается, но Риса не позволяет ему отвести взгляд.

— Послушай меня, я знаю, что говорю. В интернате мне не раз приходилось встречать агрессивных, опасных ребят, пробивавших дорогу к власти кулаками. Им это удавалось, потому что они точно знали, когда и кого нужно убрать с дороги. И больше всего доставалось от них тому, кто обладал достаточной энергией и влиянием, чтобы остановить их.

Краем глаза Риса замечает, как правая рука Коннора сжимается в кулак. Это признак того, что истинный смысл ее речи не дошел до него.

— Если ему нужна война, он ее получит.

— Нет! Ни в коем случае! Нельзя глотать наживку! Именно этого он и хочет! Роланд сделает все, что в его силах, чтобы втянуть тебя в противоборство. Но ты не должен в него вступать.

— Думаешь, я не смогу победить его в драке? — спрашивает Коннор сквозь стиснутые зубы.

Риса хватает его за руки и сжимает изо всех сил.

— Роланд дракой не ограничится. Он захочет тебя убить.

Признавать это неприятно и обидно, но Риса не раз оказывалась права. Ее способность трезво мыслить не единожды выручала их в трудных ситуациях. Раз уж она решила, что Роланд тайно стремится к власти, значит, так оно и есть. Он умеет выстроить жизнь вокруг себя так, чтобы все, что происходит, приносило ему пользу. И достигает он этого не силой, а умелым манипулированием. Наоборот, его агрессивные замашки лишь отвлекают внимание наблюдателей от того, что происходит. Пока люди считают его тупым, агрессивным парнем, они не склонны верить в то, что на самом деле он умен и способен вести тонкую игру… к примеру, втереться в доверие к одному из надзирателей, как бы невзначай продемонстрировав, как он делится едой с младшими. Как и положено настоящему гроссмейстеру, Роланд никогда не делает ничего просто так, хотя его цели не всегда очевидны. Риса разгадала не только натуру Роланда, она также была права насчет Льва — вернее, насчет того, что чувствует по отношению к нему Коннор, а он никак не может выбросить его из головы. Долгое время он пытался убедить самого себя, что просто хочет отомстить предателю, не остаться в долгу. Но каждый раз, когда прибывает новая группа ребят и Коннор видит, что его меж ними нет, его охватывает отчаяние. Это его злит, и ему не остается ничего другого, кроме как ввязываться в драки, чтобы сорвать на ком-нибудь зло.

Дело в том, что Лев предал не только их. Он предал и самого себя. А значит, его, скорее всего, уже нет на свете. Его разобрали по частям — кости, плоть, мысли и чувства — и пустили во вторичное использование. Именно это Коннору принять тяжелее всего. Он рискнул собственной жизнью ради спасения Льва, точно так же, как и в случае с подкидышем. Но ребенок, по всей видимости, спасен, а Лев нет, и хотя Коннор понимает, что он не может быть в ответе за то, что мальчика разобрали, все равно чувствует себя виноватым.

Поэтому и встречает каждую группу с тайной надеждой, что Лев, этот чертов святоша, самодовольный идиот и просто неприятный тип, все-таки жив.

В Рождество обед начинается на час позже. На столе все та же надоевшая всем похлебка, но надзиратели напялили красные колпаки, как у Санта-Клауса, и расхаживают в них.

Однако праздничного обеда не получается — отсутствие терпения и дисциплины все портит. Ребята настолько голодны, что скапливаются возле раздачи, как беженцы из голодного края, и надзирателям никак не удается навести порядок, потому что их всего двое, а не четверо, как обычно.

— В очередь! В очередь! — кричат надзиратели. — Еды хватит всем!

Но сегодня это никому не интересно — каждый хочет получить порцию немедленно.

Риса, в отличие от других, не чувствует себя голодной. Из опыта жизни в ангаре ей известно, что во время обеда проще всего сходить в туалет, не выстаивая очереди и не ожидая непрошеных гостей, стучащих кулаками по двери со сломанной задвижкой, чтобы вынудить человека делать свои дела быстрее, или просто беспардонно вламывающихся внутрь.

Все сгрудились возле раздачи в надежде получить по случаю праздника что-нибудь вкусненькое, и возле туалета никого нет. Решив, что обед подождет, Риса выбирается из толпы и идет в противоположный конец ангара, где находится туалет. Оказавшись у входа, она вешает на ручку табличку «ЗАНЯТО», заходит и закрывает за собой дверь. Остановившись у зеркала, Риса пару секунд изучает свое отражение. Растрепанная девочка в поношенной одежде ей категорически не нравится. Естественно, задерживаться у зеркала не хочется. Умывшись, Риса вытирает лицо рукавом, потому что полотенец в туалете не было и нет. Не успев еще даже занять кабинку, она слышит скрип входной двери — кто-то вошел в туалет следом за ней.

Обернувшись, она едва сдерживает удивленный возглас — в туалете Роланд. Он аккуратно, чтобы не шуметь, прикрывает за собой дверь. Риса понимает, какую роковую ошибку совершила. Не стоило идти сюда одной.

— Убирайся! — требует она. Голос звучит недостаточно твердо, но в этом ничего удивительного нет — Роланд застал ее врасплох.

— Ну, зачем же так грубо, — говорит Роланд, медленно приближаясь к ней походкой хищного зверя. — Мы же все друзья, правда? Пока все обедают, мы могли бы неплохо провести здесь время.

— Не подходи ко мне! — предупреждает его Риса, лихорадочно обдумывая возможности спасения. К сожалению, в тесном туалете всего одна дверь, а ничего подходящего, что можно было бы использовать в качестве оружия, нет. Роланд все ближе и ближе, а она так ничего и не придумала.

— Знаешь, иногда я предпочитаю есть десерт перед обедом. А ты?

Через секунду он подходит совсем близко, и Риса немедленно делает попытку ударить его коленом в пах, одновременно замахиваясь рукой, чтобы дать пощечину. Нужно срочно сделать что-то такое, причинить ему боль, чтобы выгадать секунду или две, отвлечь его и получить возможность сбежать. Однако реакция у Роланда отменная. Он хватает ее за руки и прижимает бедром к холодной стене, став к ней боком и лишив возможности ударить коленом. При этом он продолжает ухмыляться, словно скрутить ее для него раз плюнуть. Высвободив одну руку, он берет Рису за горло, и вытатуированная на запястье акула оказывается в нескольких сантиметрах от глаз девочки. Хищная рыба зловеще пялится на Рису, словно готовясь к атаке.

— Не развлечься ли нам немного? Ты бы могла заработать законную отсрочку на девять месяцев. Тоже неплохо, а?

Риса никогда не любила кричать. Ей всегда казалось, что кричат только слабаки, что это своего рода признание поражения. Но сейчас она оказалась в ситуации, которую иначе как поражением не назовешь, и, хотя ей не впервые приходится отшивать всяких ублюдков, с такими опытными негодяями, как Роланд, она еще не встречалась. Риса решает, что стесняться в таком положении некого, и, набрав в легкие побольше воздуха, испускает истошный вопль, от которого кровь стынет в жилах. К сожалению, она делает это не вовремя, потому что над ангаром как раз набирает высоту очередной самолет, заглушая все остальные звуки ревом турбин и сотрясая непрочную металлическую крышу.

— Нужно уметь получать удовольствие от жизни, — заявляет Роланд. — Давай считать, что я даю тебе первый урок.

В этот момент дверь в туалет распахивается, и за массивным плечом Роланда Риса видит Коннора, стоящего на пороге. Глаза его сверкают от гнева, и девочке кажется, что она никогда и никого еще не была так рада видеть.

— Коннор! Убери его!

Роланд оборачивается и видит отражение Коннора в зеркале, но Рису не выпускает.

— Да, — говорит он, — неприятное положение.

Коннор не делает попыток оторвать Роланда от девушки. Он продолжает стоять там, где стоял. В глазах полыхают огоньки гнева, но руки даже не сжаты в кулаки, висят вдоль тела, как плети. Да что с ним такое?

Роланд подмигивает Рисе и обращается к Коннору через плечо.

— Пошел вон отсюда, а то тебе не поздоровится, — говорит он.

Коннор проходит внутрь, но к ним не приближается. Он направляется к раковине.

— Вы не против, если я руки помою? — спрашивает он.

Риса решает, что он планирует напасть на Роланда внезапно, чтобы застать его врасплох и дать ей возможность сбежать, воспользовавшись суматохой. Но ничего подобного не происходит — Коннор просто моет руки.

— Твоя девушка положила на меня глаз еще у Сони в подвале, — говорит Роланд. — Ты знал об этом, правда?

— Вы двое можете здесь делать все, что угодно. Мы с Рисой расстались сегодня утром, — отвечает Коннор, вытирая руки об штаны. — Мне выключить свет за собой или не надо?

Риса настолько не ожидала столь вопиющего предательства, что не знает даже, кого сильнее ненавидеть — Роланда или Коннора. Но в этот момент Роланд ее отпускает.

— Ладно, настроение все равно уже не то, — говорит он. — Черт, да я вообще пошутил, между прочим. Я бы тебе ничего плохого не сделал.

Сказав это, он начинает отступать, по обыкновению мерзко ухмыляясь.

— Скажи мне, когда сама захочешь, — говорит он, выходя из туалета, задев Коннора плечом в тщетной попытке вывести его из себя.

Риса до невозможности расстроена и буквально набрасывается на Коннора, желая выместить на нем обиду.

— Что это такое? — кричит она, тряся его. — Да как это так? Ты что, дал бы ему меня изнасиловать? Что, стоял бы на месте и смотрел?

Коннор осторожно отстраняет ее:

— Разве не ты предупреждала меня о том, что нельзя глотать его наживку?

— Что?

— Он не просто поперся за тобой в туалет, он намеренно сделал это прямо у меня на глазах. Ему было нужно, чтобы я знал о том, что он пошел туда. Дело вообще не в тебе было — он хотел достать меня. Хотел, чтобы я пошел за ним, потерял голову и набросился на него. А я не стал глотать наживку.

Риса качает головой, но причина не в недоверии к словам Коннора. Наоборот, она понимает, что он чертовски прав.

— Но… что, если бы… он…

— Он же ничего не сделал, верно? А теперь и не сделает. Будет думать, что мы расстались. В таком случае ты ему гораздо ценнее в качестве союзника. Может, он к тебе и дальше подкатывать будет, но, готов руку дать на отсечение, с этого момента он будет играть роль бесконечно галантного кавалера и милого, доброго юноши.

Пожар в душе Рисы медленно стихает, и она, не выдержав, заливается слезами. Коннор подходит ближе, чтобы успокоить ее, но она отталкивает его с той же силой, что и Роланда.

— Убирайся! — кричит она. — Видеть тебя не хочу!

Коннор в расстройстве воздевает руки к небу.

— Вот здорово, — говорит он. — Надо было просто пойти обедать. Оказывается, я зря сюда пришел.

Он выходит и закрывает за собой дверь, не обращая ни малейшего внимания на уже успевшую выстроиться очередь из желающих попасть в туалет. Риса остается сидеть на полу, прислонившись к двери спиной, чтобы никто не вошел, пока она старается взять эмоции под контроль.

Коннор поступил правильно.

Наверное, впервые с момента их знакомства он проявил большую проницательность и смог выйти из ситуации без потерь. Кроме того, теперь, вероятно, в течение какого-то времени Роланд не будет ее домогаться. И все же в глубине души Риса не может простить ему того, что он просто стоял в дверях. В конце концов, настоящие герои должны вести себя определенным образом. Они бросаются в бой, рискуя собственной жизнью.

В этот момент Риса понимает, что при всех его недостатках Коннор для нее герой.

Сдержавшись и не бросившись на Роланда в туалете, Коннор совершил над собой самое большое насилие за всю свою жизнь. Даже теперь, убегая от Рисы, он чувствует, что готов убить Роланда на месте, и только мысль о том, что ситуация требует другого подхода, останавливает его. Риса права: открытое противостояние, неприкрытая агрессия — это то, на что Роланд пытается его спровоцировать. А между тем от других ребят Коннор слышал, что Роланд выточил из подходящего куска металла, найденного в ангаре, самодельный нож. Значит, если Коннор бросится на него, размахивая кулаками, Роланд, не задумываясь, прикончит его одним ударом — и ему, скорее всего, все сойдет с рук, если он докажет, что действовал в рамках самообороны.

Коннор не сомневается, что смог бы одолеть Роланда в драке. Даже если у него действительно есть нож, он сможет перехватить его и направить в другую сторону или вырубить Роланда прежде, чем он успеет достать оружие. Вопрос в другом: готов ли Коннор вступить в драку, понимая, что живым из нее выйдет только один из них? Возможно, он хулиган, да, он действительно любит драться, за ним водятся и другие грехи, но убивать людей — нет, это не для него. Приходится сдерживать эмоции и просчитывать каждый шаг.

Для него все это ново. Сокрытый в душе воин требует немедленной войны, однако какая-то новая, но быстро растущая и развивающаяся сторона натуры ликует от сознания скрытой власти — а это именно власть, потому что Роланд ведет себя теперь именно так, как Риса и Коннор хотели заставить его вести. Тем же вечером Коннор видит, как Роланд предлагает Рисе свой рождественский десерт, надеясь таким образом загладить вину. Она конечно же подарка не принимает, но факт остается фактом. Такое впечатление, что Роланд всерьез считает, что притворное раскаяние заставит Рису забыть о том, что он на нее напал. Впрочем, на самом деле он ничуть не жалеет о содеянном — просто такое поведение, с его точки зрения, должно помочь наладить отношения с Рисой. При этом он не понимает, что она и Коннор держат его на невидимом поводке. Впрочем, понятно, что это ненадолго — пройдет немного времени, и акула прогрызет дырку в сети, которую они сплели вокруг нее.

Нижеприведенное письмо было отправлено службой технической поддержки онлайнового аукциона еВау в ответ на протест пользователя, пытавшегося продать в 2001 году свою собственную душу. Аукцион был закрыт по распоряжению администрации ресурса.

Ломбард достался этому человеку в наследство от брата, умершего от сердечного приступа. Возможно, он закрыл бы его, но заведение досталось ему в тот момент, когда он искал работу. Человек решил, что будет управлять им, пока не найдет занятие получше. Это было двадцать лет назад. Теперь он знает, что приговорил себя тогда к пожизненному сроку.

Однажды перед закрытием в ломбард заглядывает мальчик. Такие молодые люди среди постоянных клиентов встречаются редко. Как правило, в ломбард приходят те, кому не повезло в жизни, и они готовы продать все, что имеют — от телевизоров до семейных реликвий, так как испытывают острую необходимость в наличных. Кто-то делает это, чтобы купить наркотики. У кого-то более законопослушные цели. Как бы там ни было, благосостояние ростовщика напрямую зависит от неблагополучия клиентов. Владельца ломбарда эта моральная проблема давно уже не беспокоит — он привык.

Однако мальчик не относится ни к одному из известных ему типов. Естественно, мальчики заходят к ростовщику, чтобы продать вещи, за которыми потом никто и никогда не приходит, но в этом молодом человеке есть что-то примечательное. Он лучше подстрижен, чем другие молодые посетители. Движется он грациозно и ведет себя как хорошо воспитанный человек. Такое впечатление, что он принц, старательно прикидывающийся нищим. На нем белый пуховик, слегка измазанный в грязи. Как знать, думает ростовщик, быть может, он и есть нищий.

По телевизору показывают футбол, но владелец ломбарда больше не наблюдает за игрой. Он смотрит в экран, но в то же время следит за перемещениями мальчика. Он медленно передвигается от витрины к витрине с видом человека, желающего что-нибудь приобрести.

Через несколько минут мальчик подходит к прилавку.

— Чем могу быть вам полезен? — спрашивает ростовщик с искренним интересом.

— Это ломбард, верно?

— Разве на двери не написано?

— Значит, вы берете вещи и даете за них деньги, я прав?

Ростовщик вздыхает. Парень как парень, оказывается, ничего интересного. Чуть более наивный, чем те, кто приходит в ломбард, желая заложить коллекцию бейсбольных карточек или еще какую-нибудь ерунду. Обычно им нужны средства на сигареты, алкоголь или еще что-нибудь такое, на что у родителей денег не попросишь. Впрочем, этот парень выглядит иначе.

— Я даю деньги взаймы и беру в качестве залога равноценные предметы, — объясняет ростовщик мальчику. — И не имею права вести дела с несовершеннолетними. Если ты хочешь что-нибудь купить, отлично, но если ты хочешь что-то сдать, лучше сразу неси свои бейсбольные карточки куда-нибудь еще.

— А кто сказал, что у меня бейсбольные карточки?

Мальчик запускает руку в карман и вытаскивает золотой браслет, украшенный огромным количеством сверкающих бриллиантов. У ростовщика чуть глаза на лоб не вылезают.

— Ты это что, у мамы утащил, малыш? — смеется он, справившись наконец с собой.

Лицо мальчика остается непоколебимым.

— Сколько вы дадите за эту вещь? — спрашивает он.

— Как насчет хорошего пинка?

Несмотря ни на что, мальчик не проявляет ни малейших признаков страха или расстройства. Грациозным жестом, заставляющим ростовщика снова вернуться к мыслям о голубой крови, он кладет браслет на потертый деревянный прилавок.

— Почему бы тебе просто не убрать эту штуку в карман и не пойти домой?

— Мне некуда идти. Меня отдали на разборку.

— Что?

— Вы слышали, что я сказал.

Это заявление сбивает ростовщика с толку. Причин тому несколько: во-первых, беглецы, которые конечно же время от времени появляются в ломбарде, никогда не признаются в том, что их преследует полиция. Во-вторых, они либо в отчаянии, либо злятся на всех, а то, что они приносят, как правило, не достойно внимания.

Никогда еще не видел он такого спокойного беглеца и… настолько похожего на ангела.

— Значит, ты беглец?

Парень утвердительно кивает.

— Браслет краденый, но кража произошла не в этих местах.

Еще одно достойное удивления признание: беглецы никогда не говорят о том, что вещи, которые они пытаются заложить, краденые. Обычно ребята приходят и рассказывают заранее заготовленную историю о том, кто они и почему хотят заложить то, что принесли. Ростовщик обычно слушает их, стараясь оценить литературные достоинства истории ради развлечения. Если рассказ ему нравится, он просто выгоняет мальчишку за дверь. Если кажется скучным, звонит в полицию и просит забрать посетителя. А этот парень не счел нужным выдумывать историю; он решил, что самое верное — рассказать правду. С таким случаем ростовщику сталкиваться еще не приходилось.

— Так что, — спрашивает мальчик, — вы будете брать или нет?

Ростовщик пожимает плечами:

— Кто ты такой, тебе лучше знать, но, как я уже сказал, иметь дело с несовершеннолетними я не могу.

— Может, стоит сделать исключение?

Ростовщик смотрит на мальчика, потом на браслет и переводит взгляд на дверь, чтобы убедиться, что других посетителей в ломбарде нет.

— Что ты хочешь?

— Условия просты. Пятьсот долларов наличными. Сейчас. Потом я уйду, а браслет останется у вас. И будем считать, что мы никогда не встречались.

Ростовщик надевает привычную мину блефующего игрока в покер:

— Ты что, смеешься? За этот кусок дерьма? Позолота, искусственные бриллианты, плохая работа — я дам тебе за него сотню долларов, и ни пенни больше.

Парень внимательно смотрит ему прямо в глаза:

— Вы лжете.

Естественно, ростовщик лжет, но признаваться в этом не намерен.

— А что, если я сейчас позвоню в инспекцию по делам несовершеннолетних? — спрашивает он.

Парень протягивает руку и забирает браслет с прилавка.

— Можете звонить, — говорит он, — но тогда эта штука вам не достанется, ее заберут полицейские.

Ростовщик думает, поглаживая бороду. Да, видимо, парень не так наивен, как ему поначалу казалось.

— Если бы это был, как вы выразились, кусок дерьма, — говорит мальчик, — вы бы не стали предлагать мне сотню. Думаю, вы бы вообще ничего мне предлагать не стали. Не знаю, честно говоря, сколько стоит эта штука, — продолжает он, глядя на висящий на пальце браслет, — но думаю, несколько тысяч. Я же прошу пятьсот долларов, а значит, сколько бы он ни стоил, сделка для вас выгодна.

Ростовщик уже не в состоянии блефовать — браслет завладел его вниманием настолько, что даже слюни потекли. Он прекрасно знает, сколько может стоить такое украшение, — по крайней мере, догадывается. Даже если пойти самому и заложить его в другом месте, дадут как минимум раз в пять больше, чем просит мальчик. А денежки ему бы очень пригодились: можно было бы, к примеру, отправиться в далекое путешествие; жена всегда мечтала об этом.

— Двести пятьдесят. Это мое последнее слово.

— Пятьсот. Жду три секунды и ухожу. Одна… две…

— Ладно, по рукам, — вздыхает поверженный ростовщик. — Ты меня просто грабишь, парень.

Да, вот так и надо делать дела. Пусть парень думает, что заключил выгодную сделку, хотя на самом деле кто кого ограбил, еще большой вопрос! Ростовщик тянется за браслетом, но парень убирает руку:

— Сначала деньги.

— Сейф в задней комнате. Я вернусь через секунду.

— Я пойду с вами.

Ростовщик уже не спорит. Ясно, что парень ему не доверяет. Излишняя доверчивость давно уже привела бы его в заготовительный лагерь.

В задней комнате ростовщик становится спиной к парню, чтобы загородить от него сейф — мальчишке вовсе незачем знать комбинацию цифр. Отперев замок, он открывает дверцу, и в ту же секунду на голову ему обрушивается что-то тяжелое. Мысли превращаются в искры, поднимающиеся над костром, и ростовщик теряет сознание раньше, чем падает на пол.

Спустя какое-то время мужчина приходит в себя. Болит голова, и не оставляют смутные мысли о том, что случилось нечто нехорошее. Только через несколько секунд он приходит в себя настолько, чтобы вспомнить, что именно произошло. Маленький ублюдок ограбил его! Заставил открыть сейф, а потом вырубил его и украл деньги.

Так и есть — дверь сейфа открыта. Но внутри не совсем пусто — на стальной полке лежит браслет. На сером уродливом фоне золото и бриллианты кажутся еще привлекательней.

Сколько денег было в сейфе? Пятнадцать тысяч максимум. Браслет стоит как минимум втрое дороже. Ростовщик не в накладе — и парень это знал.

Потирая шишку на голове, мужчина встает на ноги. Ростовщик злится на парня за то, что он сделал, но к злости примешивается восхищение — о таком благородном преступлении он никогда даже и не слышал. Если бы он был таким же умным и честным человеком, обладал бы такими же крепкими нервами, как у этого парня, как знать, может, ему не пришлось бы всю жизнь сидеть в проклятом ломбарде.

Наутро после инцидента в туалете надзиратели поднимают ребят ни свет ни заря криками: «Вставайте! Быстро! Быстро!» Люди в хаки возбуждены, голоса звучат громко, и к тому же Коннор замечает, что автоматы, которыми они вооружены, сняты с предохранителей. Наполовину проснувшись, он поднимается на ноги и ищет глазами Рису. Вскоре он обнаруживает ее. Двое надзирателей уже отвели девушку и других ребят к огромным воротам, доселе всегда закрытым на засов. Приглядевшись, Коннор обнаруживает, что засова на месте нет.

— Вещи не берем! Все сюда! Быстро! Быстро! — кричат надсмотрщики.

Справа один из надзирателей вырывает одеяло из рук какого-то хиляка, не желающего оставлять вещи. Парень в ответ пытается лягнуть его ногой, и надзиратель ударяет его прикладом по плечу — не так сильно, чтобы нанести увечье, но чувствительно. По крайней мере, парень тут же понимает, наравне с другими, что случилось нечто серьезное. Опустившись на колени, он, схватившись за поврежденное плечо, на чем свет ругает ударившего его мужчину, но тот преспокойно удаляется, чтобы собрать в кучу остальных. Парню больно, но на лице написано желание вступить в бой с обидчиком. Коннор хватает его за здоровую руку и помогает встать.

— Ладно, остынь, — говорит ему Коннор, — а то еще хуже будет.

Парень с яростью вырывает руку.

— Отвали к черту! Мне твоя вонючая помощь не нужна! — орет хиляк и убегает как укушенный. Коннор качает головой. Неужели и он был таким же воинственным?

Надзиратель раздвигает огромные железные двери, и за ними открывается вторая часть ангара, в которую беглецов раньше не пускали. Она заполнена стальными клетями для упаковки вещей, предназначенных для перевозки в багажном отделении самолета. Коннор тут же догадывается, для чего эти клети, а также почему его и других ребят держали в ангаре на территории аэропорта. Куда бы ни лежал их путь, они проделают его в багажном отделении самолета.

— Девочки налево, мальчики направо. Быстро! Быстро! — отдают приказы надсмотрщики. Ребята ворчат, но никто не возражает. Интересно, кто-нибудь, кроме него, понимает, что происходит?

— По четыре человека в корзину![4] Мальчики с мальчиками, девочки с девочками! — отдает следующий приказ один из надсмотрщиков.

Начинается брожение. Каждый хочет найти своих приятелей, чтобы ехать с ними, но у надсмотрщиков, видимо, нет времени. Они наугад отбирают группы по четыре человека и распихивают их по корзинам.

Неожиданно Коннор понимает, что оказался в опасном соседстве с Роландом и это не случайность. Воображение подсказывает ему, что может случиться — в тесном стальном ящике, в кромешной тьме. Если он окажется в одной клети с Роландом, не доживет даже до взлета.

Коннор пытается произвести рокировку, но надсмотрщик хватает Роланда, двух его ближайших приспешников и Коннора.

— Вы четверо, в ту корзину, живо! — требует он.

Коннор старается не поддаваться панике; Роланд не должен видеть, что ему страшно.

Нужно было запастись оружием, думает он, сделать нож, как у Роланда, и спрятать в одежде. Нужно было понять, что поединка не на жизнь, а на смерть не избежать, но он об этом не подумал, и теперь придется срочно решать, как выйти из щекотливой ситуации.

Времени на раздумья нет, и Коннор, доверившись инстинкту воина, принимает импульсивное решение. Повернувшись к одному из приспешников Роланда, он бьет его по лицу. Удар получился достаточно сильным, возможно, у парня даже сломан нос — из него течет кровь. От удара парня развернуло, и прежде чем он успевает предпринять контратаку, Коннора хватает надзиратель и бросает его прямо на бетонную стену. Мужчина не знает, но Коннору именно это и было нужно.

— Ты не вовремя это затеял, парень! — кричит надсмотрщик, взяв автомат за приклад и ствол и прижав им Коннора к стене.

— И что? Убьешь меня за это? Вы вроде спасать нас собирались?

Сбитый с толку надсмотрщик размышляет над его словами, и это дает Коннору возможность выиграть время.

— Эй! — зовет товарища другой надзиратель. — Черт с ним! Надо быстрее всех загрузить!

Схватив Роланда и его свиту, он запихивает их в корзину. Ребята настолько сбиты с толку, что не догадываются даже помочь приятелю остановить кровь.

— Чем раньше ты окажешься в корзине, тем быстрее я от тебя избавлюсь, — шипит надсмотрщик, прижимающий Коннора к стене.

— Клевые носки у тебя, — отвечает ему Коннор.

В итоге мальчик оказывается в корзине размером четыре на восемь футов в компании трех других ребят, ожидающих четвертого попутчика. Клетку закрывают раньше, чем Коннор успевает разобрать, кто с ним едет, но коль скоро это не Роланд, ему, в принципе, все равно.

— Мы все здесь подохнем, — произносит чей-то голос. Его обладатель говорит в нос и, высказавшись, долго сморкается. Судя по звукам, особого облегчения это ему не приносит. Коннор узнал парня по голосу. Имени его никто не знает, потому что все зовут его просто «парнем с гайморитом» или, если неофициально, просто Гундосом. Помимо гайморита, он наделен страстью к чтению своей единственной книжки комиксов, но в корзине читать невозможно.

— Не пори чушь, — говорит Коннор. — Если бы надсмотрщики хотели нас убить, давно бы уже убили.

Гундос пыхтит так, что клеть начинает ходить ходуном.

— Может, их раскрыли, — высказывает он предположение, — и полицейские висят на хвосте. Остается только один выход — избавиться от свидетелей, то есть от нас!

Коннор никогда не любил общаться с нытиками. Гундос до ужаса похож на его младшего брата, оставшегося дома.

— Заткнись, Гундос, — советует ему Коннор, — или, клянусь, я сниму носок и заткну им твой вонючий рот! Тогда, может, ты наконец начнешь дышать через нос!

— Обращайся, если одного носка мало будет, — говорит другой сосед по клети. — Привет, Коннор. Это Хайден.

— А, Хайден, привет, — говорит Коннор, протягивая руку, чтобы поздороваться. Однако ближе всего к нему оказывается ботинок Хайдена, и он пожимает его, за неимением ничего лучшего.

— Ну, и кто же у нас четвертый счастливчик? — спрашивает Коннор, но ответа не получает. — Значит, с нами едет мим, — заключает он.

Снова долгая пауза, и наконец раздается низкий, с акцентом, голос.

— Диего, — представляется четвертый пассажир клети.

— Диего не слишком разговорчив, — комментирует Хайден.

— Да уж. Я так и понял, — говорит Коннор.

В наступившей тишине слышно только, как шмыгает носом Гундос.

— Я хочу в туалет, — наконец произносит он.

— Надо было думать об этом раньше, — говорит Хайден нарочито заботливым голосом. — Сколько раз мама говорила тебе: сходи на горшок, сынок, прежде чем лезть в багажное отделение самолета.

Снаружи доносятся какие-то звуки, похожие на шум работающего механизма, и клетка начинает двигаться.

— Мне это не нравится, — причитает Гундос.

— Нас передвигают, — констатирует Хайден.

— Автопогрузчиком, скорее всего, — предполагает Коннор.

Вероятно, рядом уже никого нет. Что сказал этот надзиратель? «Чем раньше ты окажешься в корзине, тем быстрее я от тебя избавлюсь». Кто бы там ни сидел за рулем автопогрузчика, он не знает, что в клетках. Вскоре они окажутся на борту самолета и отправятся в неизвестном направлении. Подумав об этом, Коннор вспоминает, что родители с братом, вероятно, на Багамах — они планировали отправиться туда после того, как Коннор окажется в заготовительном лагере. Интересно, думает он, поехали или нет — неужели не отменят отпуск даже после того, как он ударился в бега? Поехали, наверное. Они же планировали отправиться в путешествие, зная, что он окажется в заготовительном лагере, так почему побег должен их остановить? Вот забавно будет, если их тоже отправляют на Багамы!

— Мы здесь задохнемся! Я точно знаю! — жалуется Гундос.

— Ты заткнешься когда-нибудь или нет? — спрашивает его Коннор. — Здесь достаточно воздуха для четверых.

— Откуда ты знаешь? Мне уже трудно дышать, а у меня астма, между прочим. Будет приступ, и я умру прямо здесь!

— Отлично, — говорит Коннор. — Меньше народа, больше кислорода.

Услышав это циничное замечание, Гундос наконец умолкает, а Коннор чувствует легкие угрызения совести.

— Никто не умрет, — заверяет он испуганного мальчика, — расслабься.

— Мне кажется, умереть лучше, чем отправиться на разборку, — заявляет Хайден. — Как считаете? Давайте устроим голосование, что лучше: умереть или быть разобранным на органы?

— Не надо устраивать никаких голосований! — резко возражает Коннор. — Я даже думать о таких вещах не хочу.

Где-то далеко за границей их маленькой темной вселенной раздается металлический скрежет, — вероятно, закрывается люк багажного отделения, и пол под ногами начинает вибрировать — самолет выруливает на взлетную полосу. Коннор ждет. Турбины начинают раскручиваться — пол под ногами вибрирует все сильнее. Самолет берет разбег, Коннор чувствует это по тому, как его прижало к стенке корзины. Хайден, сидевший напротив, сваливается прямо на него, и Коннор двигается, освобождая для него место.

— Что происходит? Что случилось? — стенает Гундос.

— Ничего. Взлетаем.

— Что?! Мы в самолете?

Коннор закатывает глаза от утомления, но, к сожалению, в кромешной тьме этого никто не замечает.

В клетке темно, как в гробу. Или в утробе матери. Чувство времени полностью исчезает, и предсказать, когда самолет попадет в очередную воздушную яму, невозможно. Из-за этого все находятся в постоянном нервном напряжении.

Когда самолет поднялся в воздух, четверо попутчиков долго молчали. Полчаса, может быть, час — трудно сказать. Каждый думал о чем-то своем, стараясь взять себя в руки.

Самолет снова попадает в зону турбулентности, и все вокруг начинает дребезжать. Интересно, думает Коннор, как расставлены корзины? Стена к стене или над ними и под ними тоже люди? Может, и есть, но расслышать их невозможно. В темноте возникает впечатление, что, кроме них четверых, во всей вселенной больше никого нет. Гундоса стошнило. Коннор знает это, потому что не почувствовать запах рвоты невозможно. Все чувствуют, но молчат. Любого могло стошнить — и, возможно, все еще впереди, если полет продлится достаточно долго.

Прошла, кажется, целая вечность, и первым решается заговорить тишайший из четверых.

— На разборку, — произносит Диего. — Я бы предпочел, чтобы меня отдали на разборку.

Хотя Хайден задал вопрос уже сто лет назад, Коннор тут же догадывается, к чему относится фраза Диего. «Что лучше: умереть или отправиться на разборку?» Этот вопрос словно висел в спертом воздухе в ожидании ответа.

— Я бы не хотел на разборку, — говорит Гундос. — Умерев, по крайней мере отправишься в рай.

В рай? Вряд ли, думает Коннор. По его мнению, они туда не попадут. Раз уж родители и те хотели от них избавиться, кому они нужны в раю?

— А с чего ты взял, что души тех, кого разобрали, не попадают в рай? — спрашивает Диего.

— Потому что они не умирают. Остаются в живых… вроде как. В смысле каждая частица наших тел будет использована, верно? По крайней мере, этого требует закон.

Услышав эти слова, Хайден задает сакраментальный вопрос. Не просто какой-нибудь вопрос, а тот самый, который те, кому выпало на долю стать донором органов, никогда не решаются задавать. Все об этом думают, но никто не решается говорить вслух.

— Так что же, — говорит Хайден, — если каждая твоя частица продолжает жить в ком-то другом… как тогда считать, умер ты или нет?

Ясно, думает Коннор, Хайден снова решил поиграть с огнем. Как тогда, в подвале, когда он водил ладонью над пламенем свечи — высоко, чтобы не обжечь руку, но медленно, чтобы успеть ощутить жар. Но теперь играет с огнем не он один, а Хайден, похоже, этого не понимает. Коннор выходит из себя.

— Вот вы болтаете, — говорит он, — и только кислород тратите понапрасну. Давайте сойдемся на том, что разборка — это зло, и прекратим этот разговор.

Все замолкают, но лишь на минуту. Первым не выдерживает Гундос.

— Мне кажется, разборка — это не так уж и плохо, — говорит он. — Просто я сам туда не хочу.

Коннор рад был бы проигнорировать это заявление, но не может. Если уж есть на свете что-то такое, что ему категорически не нравится, так это люди, чудом избежавшие разборки, но при этом еще и пытающиеся ее защищать.

— Значит, ты бы не возражал, если бы туда попали мы, но сам при этом не хочешь, чтобы тебя разобрали?

— Я этого не говорил.

— Ты сказал именно это.

— О, — встревает Хайден, — это уже интересно.

— Я слышал, это совсем не больно, — говорит Гундос, считая, видимо, что в этом есть нечто утешительное.

— Да что ты? — удивляется Коннор. — Может, спросишь у Хэмфри Данфи, больно ему было или нет?

Услышав это имя, все снова умолкают, на этот раз от страха. Стенки клетки содрогаются и зловеще дребезжат — самолет как раз проходит через очередную зону турбулентности, что особенно заметно в наступившей тишине.

— Значит… ты тоже слышал эту историю? — спрашивает Диего.

— То, что такие истории существуют, — не унимается Гундос, — еще не значит, что разборка — это зло. Она помогает людям.

— Ты сейчас говоришь, как человек, которого должны были принести в жертву, — замечает Диего.

Коннору это заявление кажется особенно обидным, так как затрагивает в его душе струны, о существовании которых он предпочел бы забыть.

— Нет, ничего подобного, — взвивается он. — Я знаю одного парня, которого должны были принести в жертву. То, что он говорил, было порой не от мира сего, но дураком он не был ни в коем случае.

Вспомнив Льва, Коннор снова ощущает накатившую волну раздражения вперемежку с отчаянием. Он не пытается противостоять ей — просто молча ждет, пока она отхлынет. Он сказал неправду — о Льве уже нельзя сказать «я знаю этого парня», следует говорить «я знал его», потому что он определенно к настоящему моменту уже встретил свою судьбу.

— Ты хочешь сказать, что я дурак? — обижается Гундос.

— Думаю, я имел в виду что-то подобное.

Хайден смеется.

— Ребят, а Гундос-то прав, — говорит он, — разборки и впрямь помогают людям. Если бы не разборки, на свете снова появилось бы такое явление, как лысина. Разве это не ужасно?

Диего хихикает в ответ, но Коннору совсем не смешно.

— Гундос, я тебя прошу, используй свой рот для того, для чего он больше всего подходит, — дыши им. И ради бога, ничего не говори, пока мы не приземлимся или не упадем на землю, в общем, молчи.

— Можешь думать, что я дурак, но я могу привести пример того, как разборки помогают людям, — защищается Гундос. — Когда я был маленьким, у меня нашли легочный фиброз. Оба легких могли отказать в любой момент. И тогда я бы умер. Врачи вырезали их и заменили на здоровые, позаимствованные у человека, попавшего на разборку. Получается, я жив только благодаря существованию разборок.

— Значит, — спрашивает Коннор, — ты считаешь, что твоя жизнь ценнее его?

— Его уже разобрали к тому моменту, и не я был в этом виноват. Если бы его легкие не попали ко мне, попали бы к кому-нибудь другому.

Рассерженный Коннор начинает кричать, хотя Гундос сидит всего в полуметре от него:

— Если бы разборок не было, на свете было бы меньше хирургов и больше нормальных врачей. Если бы не было разборок, болезни снова начали бы лечить, а не решать все проблемы, вставляя в людей здоровые органы, взятые у других.

Гундос отвечает немедленно, и в голосе его столько злости, что даже видавший виды Коннор слегка удивляется.

— Ладно, посмотрим, что ты скажешь, когда будешь умирать и тебе понадобится операция! — шипит он.

— Да я лучше умру, чем дам пересадить в себя кусок такого же парня, как я сам! — сердито отрезает Коннор.

Гундос пытается еще что-то кричать, но на него нападает кашель, который он не может унять в течение, наверное, целой минуты. Он кашляет все громче и громче, да так, что Коннор даже начинает опасаться, как бы его замечательные пересаженные легкие не выскочили наружу.

— Как ты? — спрашивает Диего.

— Да ничего, — отвечает Гундос, борясь с кашлем. — К сожалению, в доставшемся мне легком гнездилась астма. Полностью здоровые органы были родителям не по карману.

К тому времени, когда кашель проходит, Гундосу, да и всем, кроме Хайдена, видимо, сказать уже нечего.

— Слушай, — удивляется он, — раз твои родители потратились на новые легкие и все такое, зачем же они отдали тебя на разборку?

Хайден обладает поразительной способностью изобретать каверзные вопросы. Этот явно застает Гундоса врасплох, потому что он решается ответить лишь спустя некоторое время. Очевидно, говорить на эту тему ему трудно, — может, даже труднее, чем остальным.

— Родители не давали разрешения на разборку, — наконец говорит он. — Отец умер, когда я был маленьким, а мама — два месяца назад. Меня взяла к себе тетя. Дело в том, что мама завещала мне кое-какие деньги, но у тети трое своих детей, которых нужно пристраивать в колледж, и она…

Заканчивать мысль нужды нет. Все и так понимают, о чем речь.

— Это совсем поганое дело, брат, — говорит Диего.

— Да уж, — соглашается Коннор, чувствуя, что больше не злится на Гундоса, зато охотно порвал бы в клочья его тетушку.

— Деньги часто мешают людям жить, — замечает Хайден. — Когда мои родители развелись, устроили из-за денег целую войну. В результате деньги просто кончились, и у них не осталось другого повода для вражды, кроме меня. Я решил не повторять судьбу тех денег и сбежал, пока не поздно.

Все снова умолкают. В наступившей тишине слышен лишь гул турбин и дребезжание клетки. Влажность заметно усилилась, и дышать становится все труднее. Коннор думает о том, что надзиратели, возможно, ошиблись и воздуха не хватит до конца полета. «Мы здесь все подохнем», — сказал Гундос. Коннор нарочно ударяется головой о железную стенку корзины, чтобы изгнать дурные мысли. Темная клетка не то место, где стоит оставаться наедине с самим собой. Может, поэтому Хайден и испытывает постоянную необходимость говорить.

— Никто так и не ответил толком на мой вопрос, — замечает он. — Похоже, у вас на это смелости не хватает.

— На какой вопрос? — интересуется Коннор. — Ты задаешь их чаще, чем пердишь за праздничным столом в День благодарения.

— Я спрашивал, остается ли живым человек, попавший на разборку, или умирает. Только не говорите мне, что никогда не думали об этом.

Гундос ничего не отвечает. Очевидно, разговоры и кашель окончательно добили его. Коннору просто не слишком интересен предмет.

— Все зависит, — говорит Диего, — от того, куда попадает душа после разборки.

При обычных обстоятельствах Коннор не стал бы разговаривать на подобную тему. Он никогда не любил абстрактных понятий, предпочитая интересоваться лишь тем, что можно увидеть, услышать или потрогать. Бог, душа и тому подобные вещи казались ему какими-то секретами, скрытыми в черном ящике, в который невозможно заглянуть, а стало быть, говорить о них нет смысла. Вся разница в том, что сейчас он и сам сидит в черном ящике.

— Ну а ты что думаешь, Коннор? — спрашивает Хайден. — Что случится с твоей душой, когда тебя разберут на органы?

— А кто сказал, что меня разберут?

— Давай просто предположим это, так принято в научных спорах.

— А кто сказал, что я хочу участвовать в научных спорах?

— Нijоlе![5] — восклицает Диего. — Да ответь же ему, брат, иначе он тебя в покое не оставит.

Коннор думает уйти от ответа, но поскольку все они сидят в тесной коробке, сделать это не так-то легко.

— Да откуда мне знать, что происходит с душой? Может, ее, как и все остальное, разрезают на тысячу мелких кусков.

— Но душу нельзя разрезать, — возражает Диего, — она неделима.

— Если она действительно неделима, — говорит Хайден, — может, душа человека, которого разобрали, растягивается, как огромный воздушный шар, чтобы охватить все частицы, рассредоточенные по разным местам. Представьте себе это. Так поэтично.

Может, Хайден и находит во всем поэзию, но Коннора эта мысль просто пугает. Он пытается представить себе, как его душа растягивается и становится такой тонкой и широкой, что охватывает весь земной шар. Или, как паутина, соединяет невидимыми нитями тысячу людей, получивших то, что он больше не может контролировать, — его руки, глаза, частицы мозга — все, что подчинено теперь иной воле и стало частью иных тел. Сохраняется ли при этом сознание?

Он вспоминает водителя, пытавшегося его спасти, и его руку, принадлежавшую когда-то парню, любившему карточные фокусы. Продолжает ли его сознание существовать как единое целое, когда части его тела рассыпаны, как колода карт, или душа его уже не знает ни надежды, ни тревоги и находится где-то далеко — дальше, чем рай и ад, за пределами вечности?

Коннору не дано знать, существует ли на самом деле душа или нет. Но сознание существует точно, это ему доподлинно известно. Если части тела человека, разобранного на органы, продолжают жить, то сознание должно же где-то существовать? Про себя он ругает Хайдена за то, что тот заставил его углубиться в эти мысли… но Хайден, увы, еще не закончил.

— Вот вам еще тема для размышления, — говорит он. — Давно, еще когда я жил дома, была у меня одна знакомая. Было в ней что-то такое, что заставляло слушать, когда она говорила. Не знаю уж, была ли эта девчонка провидицей или просто психически больным человеком, но она верила в то, что у тех, кому суждено попасть на разборку, никогда не было души. Она считала, что Господь знает с самого начала, кому и что предопределено, и тем, кто закончит дни на разборке, душа не полагается.

Диего неодобрительно фыркает:

— Мне эта теория не нравится.

— Тем не менее девочка продумала ее до мелочей, — продолжает Хайден. — Она считала, к примеру, что те, кого отдают на разборку, похожи на нерожденных детей.

— Нет, подожди-ка, — говорит Гундос, которого, видимо, тема настолько зацепила, что он решил нарушить обет молчания. — У нерожденных детей есть душа. Она есть у них с момента зачатия — так гласит закон.

Коннору не хочется вступать с Гундосом в новый спор, но он опять ничего не может с собой поделать.

— В законе совсем не обязательно содержится истина, — говорит он.

— Да, правильно, но закон здесь ни при чем. Точно так же можно сказать, что, если что-то прописано в законе, совсем не обязательно, что это ложь. Закон стал законом потому, что множество людей думали о том, что в нем впоследствии было прописано, и решили, что в этом есть смысл.

— Гм, — говорит Диего, — в том, что говорит Гундос, есть логика.

Может, и есть, но Коннору кажется, что логика должна быть несколько иной.

— Как можно принимать законы, касающиеся того, что никому в точности не известно?

— Тем не менее их все время принимают, — отмечает Хайден. — Такова природа законов: это догадки образованных людей о том, что истинно и что ложно.

— И то, что написано в законе, меня устраивает, — добавляет Гундос.

— Но если бы это не было прописано в законе, стал бы ты в это верить? — спрашивает его Хайден. — Поделись с нами личным мнением, Гундос. Докажи, что у тебя не только сопли в башке.

— Ты зря теряешь время, — замечает Коннор, — у парня под куполом пусто.

— Давайте дадим нашему сопливому другу шанс, — возражает Хайден.

В наступившей тишине слышно, что звук двигателей изменился. Коннор чувствует, как самолет начинает медленно снижаться. Интересно, думает он, я ошибаюсь или другие тоже это чувствуют?

— Нерожденные дети… бывает, они сосут большие пальцы, верно? И брыкаются в животе. Может, когда ребенок представляет собой сгусток клеток, не более того, у него еще нет души, а вот когда он начинает сосать палец и лягаться, она появляется.

— Неплохо, Гундос! — восклицает Хайден. — Это уже мнение! Я знал, что у тебя получится!

У Коннора кружится голова. Это из-за крена или просто в клетке закончился кислород?

— Коннор, ты должен отдать парню должное. Гундос нашел личное мнение в дебрях серых клеточек, которые, кажется, у него все-таки есть. Теперь ты должен сказать, что ты думаешь.

Коннор вздыхает, понимая, что сопротивляться навязчивому Хайдену трудно. Он вспоминает ребенка, за которого им с Рисой, пусть недолго, пришлось вместе отвечать.

— Если душа существует — а я этого не утверждаю, — она появляется, когда ребенок приходит в этот мир. До этого он часть матери.

— Нет, это неверно! — восклицает Гундос.

— Послушай, вы хотели знать мое мнение, я высказал его.

— Но оно ошибочно!

— Нет, Хайден, ты видишь это? Видишь, что ты затеял?

— Да, да! — говорит Хайден возбужденно. — Похоже, у нас начинается маленькая Хартландская война. Жаль, что так темно и ничего не видно.

— Если хотите знать мое мнение, — вмешивается Диего, — вы оба ошибаетесь. Мне кажется, дело вовсе не в этом. Дело в любви.

— Ух ты, — замечает Хайден, — а Диего, оказывается, романтик. Дайте-ка я в другой угол перемещусь.

— Слушай, я серьезно говорю. У человека не будет души, если его никто не любит. Если мать любит ребенка, хочет его иметь, у него появляется душа в тот момент, когда она узнает о его существовании. Душа появляется тогда, когда человека кто-то начинает любить. И точка!

— Да? — возражает Коннор. — А как же подкидыши или дети, живущие в государственных интернатах?

— Им остается только надеяться на то, что когда-нибудь их кто-нибудь полюбит.

Коннор негодующе фыркает, но в глубине души понимает, что откреститься полностью от этой мысли не получится, как и от всего того, что сказали другие. Он вспоминает родителей. А они любили его когда-нибудь? Безусловно, когда он был маленьким, его любили. А потом перестали, но это еще не значит, что он лишился души… хотя порой ему действительно кажется, что так оно и есть. По крайней мере, часть ее погибла, когда родители подписали разрешение на разборку.

— Диего, это так мило, — говорит Хайден сахарным голоском. — Думаю, тебе стоит начать писать поздравительные открытки для других.

— Может, мне стоит начать писать их на твоей роже?

Хайден встречает это предположение бодрым смехом.

— Ты, я смотрю, любишь посмеяться над мнением других, — замечает Коннор. — Как же так получается, что у тебя нет своего?

— Да, кстати, — присоединяется Гундос.

— Ты любишь манипулировать людьми ради развлечения. Теперь твоя очередь. Развлеки нас, — перебивает его Коннор.

— Да, да, — соглашается Гундос.

— Скажи-ка нам, — требует Коннор, — что происходит в Мире, в Котором Живет Хайден. Когда мы обретаем душу?

Хайден долго не отвечает. Когда он наконец решается заговорить, в его голосе звучит неуверенность.

— Я не знаю, — тихо произносит Хайден.

— Это не ответ, — поддразнивает его Гундос, но Коннор хватает его за руку и дергает, вынуждая замолчать, потому что парень ошибается. Хотя в темноте не видно лица Хайдена, Коннор определил по голосу: он сказал правду. Такая искренность для Хайдена нехарактерна и резко контрастирует с его обычной клоунадой. Возможно, это первые слова, сказанные им от души за все время их короткого знакомства.

— Да нет, это ответ, — говорит Коннор. — Может, это даже самый верный ответ. Если бы люди умели признаваться в своем незнании, может, никакой Хартландской войны никогда бы и не случилось.

Под днищем корзины раздается механический лязг. Гундос от неожиданности испуганно вскрикивает.

— Шасси, — объясняет Коннор.

— А, точно.

Через несколько минут они прибудут в место назначения, каким бы оно ни было.

Коннор пытается подсчитать, как долго они находились в воздухе. Девяносто минут? Час? Два часа? Определить, в каком направлении они летели, никак не получится. Они могут сесть где угодно. Может, Гундос и прав: самолет летит в режиме автопилота и по команде с пульта управления упадет в океан, чтобы избавиться от них, как от нежелательной улики. Или еще что похуже? Что, если… Что, если…

— А что, если нас просто отправили в заготовительный лагерь? — говорит Гундос. На этот раз Коннор не приказывает ему заткнуться, потому что ему в голову лезут похожие мысли.

Ответить Гундосу решает Диего:

— Если так, я бы хотел, чтобы мои пальцы достались скульптору и он использовал их, чтобы создать что-то вечное.

В наступившей тишине все размышляют над словами Диего. Потом Хайден решает высказаться:

— Если меня отдадут на разборку, хотелось бы, чтобы мои глаза достались фотографу — такому, который снимает супермоделей. Вот что хотят видеть мои глаза.

— А я хочу, чтобы мои губы достались звезде рок-н-ролла, — говорит Коннор.

— Ноги — олимпийскому чемпиону.

— Уши — дирижеру оркестра.

— Желудок — ресторанному критику.

— Бицепсы — культуристу.

— Мои носовые пазухи врагу не пожелаю.

Они продолжают болтать и смеяться, когда самолет касается взлетно-посадочной полосы.

Риса не имеет ни малейшего представления о том, что происходит в корзине, в которой летит Коннор. Впрочем, она уверена, что мальчишки будут говорить о том, о чем они всегда говорят, куда бы ни попали. Риса не подозревает, что в их клетке происходит ровным счетом то же самое, что и в той, где находится она, да и почти что в любом другом контейнере, стоящем в багажном отделении: люди стараются побороть страх, высказывают невероятные предположения, задают друг другу вопросы, которые вряд ли решились бы задать при других обстоятельствах, и делятся сокровенными историями. Детали конечно же меняются от корзины к корзине, как и сидящие в них люди, но общий смысл происходящего остается неизменным. Выйдя на свободу, никто уже не будет говорить о том, о чем говорилось в корзинах, а многие даже себе не признаются в том, что говорили об этом, но после всего, что им пришлось пережить вместе, невидимые узы товарищества, скрепляющие их, все равно станут крепче.

В попутчицы Рисе достались: толстая плакса, девочка, взвинченная неделей никотиновой абстиненции, и бывшая жительница государственного интерната, ставшая, совсем как Риса, невольной жертвой сокращения бюджета. Ее имя Тина. Другие попутчицы тоже назвались, но Риса запомнила только имя другой сироты.

— Мы с тобой очень похожи, — сказала ей Тина в начале полета, — могли бы запросто быть близнецами.

Несмотря на то что кожа у Тины цвета умбры, Риса не может не признать того, что в ее словах заключена истина. Всегда утешительно сознавать, что человек, с которым ты попал в грудную ситуацию, обладает схожим жизненным опытом. Впрочем, есть в этом и негативный момент — Рисе кажется, что ее жизнь напоминает одну из мириад пиратских копий, сделанных с настоящего, лицензионного фильма. Естественно, дети из государственных интернатов не все на одно лицо, но со многими случается одно и то же. Даже фамилию им дают одну и ту же, и Риса часто проклинает того, кто придумал называть их всех на один лад — Сирота, — как будто быть сиротой и помнить об этом всю жизнь так уж приятно.

Самолет заходит на посадку, и все начинают ждать.

— Почему так долго? — спрашивает нетерпеливая девочка, страдающая от никотиновой зависимости. — Я этого не вынесу!

— Может, нас перегрузят в машину, а может, в другой самолет, — высказывает предположение толстуха.

— Лучше бы этого не было, — говорит Риса. — В клетке недостаточно воздуха для второго полета.

За стенкой клетки раздаются какие-то звуки — рядом явно кто-то есть.

— Тихо! — говорит Риса. — Слушайте.

Рядом кто-то ходит и стучит. Раздаются чьи-то голоса, но что именно говорят, непонятно. Потом кто-то приоткрывает крышку клетки, и внутрь врывается горячий сухой воздух. В багажном отделении сумрачно, но после долгих часов, проведенных в темноте, тусклый свет кажется девочкам ярче прямых лучей восходящего солнца.

— Есть кто живой? — спрашивает кто-то снаружи.

Риса точно знает, что это не кто-то из отправлявших их надзирателей — голос незнакомый.

— Все в порядке, — отвечает она. — Можно выходить?

— Нет еще. Нужно открыть остальные корзины, чтобы впустить воздух.

Через щель Риса видит, что разговаривает с парнем примерно своего возраста, может, даже моложе, в бежевой майке и брюках цвета хаки. Он весь потный, и щеки загорелые. Даже не загорелые — обожженные солнцем.

— Где мы? — спрашивает Тина.

— На Кладбище, — отвечает мальчик и отходит к следующей клетке.

Через несколько минут все крышки открыты, и можно выходить. Риса на мгновение задерживается, чтобы посмотреть на попутчиц. Все три девочки выглядят не так, как думала Риса, сидя с ними в одной корзине. Видимо, знакомясь с людьми в темноте, всегда представляешь их не такими, какие они есть на самом деле. Толстуха не такая уж и толстая, как думала Риса. Тина не такая высокая. Курящая девочка не так уж уродлива, как ей казалось.

К краю багажного отделения приставлен транспортный трап, но, чтобы сойти по нему, приходится встать в длинную очередь, потому что многие ребята успели выбраться из корзин. Уже поползли какие-то слухи, и все обсуждают их. Риса слушает, стараясь отделить факты от выдумки.

— В одной корзине все мертвые.

— Да быть этого не может.

— Я тебе говорю, половина ребят мертвые!

— Да чушь!

— Ты оглянись, балда. Разве похоже, что нас только половина осталась?

— Не, ну я за что купил, за то и продаю.

— Только в одной корзине все мертвые.

— Да! Кто-то мне говорил, что у них так крыша поехала, что они начали есть друг друга — ну, знаешь, как на пикнике.

— Да ерунда это, они просто задохнулись.

— А ты откуда знаешь?

— Да я их видел, братан. В соседней корзине. Туда случайно пять ребят попало, и они задохнулись.

Риса оборачивается к тому, кто сказал это:

— Это правда или ты только что придумал?

Вид у парня обескураженный, и Риса решает, что он говорит правду.

— Я бы не стал так шутить, знаешь, — говорит парень.

Риса ищет Коннора, но толпа у трапа скопилась такая плотная, что за головами мало что видно. Она решает подсчитать: ребят было человек шестьдесят. Пятеро задохнулись. Шансы, что в их числе был Коннор, один к двенадцати. Хотя нет. Парень сказал, что в корзине ехали мальчики, а их было всего тридцать. Значит, на самом деле, один к шести. Кажется, его одним из последних затолкнули? Могло ли случиться так, что в той корзине уже было четыре человека? Ответ на этот вопрос Рисе неизвестен. Утром их разбудили так внезапно, что девушка не успела прийти в себя. Хорошо, что хоть о себе была в состоянии позаботиться. Господи, лишь бы только не Коннор. Только не он. Последний раз, когда они разговаривали, она накричала на него. Он спас ее от Роланда, а она на него разозлилась. «Видеть тебя не могу!» — крикнула тогда Риса. А теперь он, не дай бог, мертв, и им, может быть, никогда больше не придется встретиться. Это невыносимо. Если он мертв, ей тоже не жить. И точка.

Спускаясь по трапу, Риса ударяется головой о верхний край люка.

— Эй, осторожней, — говорит один из встречающих, парень в одежде цвета хаки.

— Да, спасибо, — говорит Риса, и парень приветливо ей улыбается. Одет он в военную форму, но на солдата не похож — слишком уж тощий.

— Что за одежда на тебе? — спрашивает Риса.

— Из армейских запасов, — отвечает парень. — Краденая одежда для краденых душ.

Выйдя из темного багажного отделения, Риса в течение нескольких секунд практически ничего не видит — настолько немилосердно слепит солнце. На улице так жарко, что воздух, касаясь кожи, обжигает, как утюг. Трап достаточно крутой, и Рисе приходится, щурясь, внимательно смотреть под ноги, чтобы не упасть. Впрочем, к тому моменту, когда она оказывается на земле, глаза уже настолько адаптировались к яркому свету, что Рисе удается разглядеть место посадки. Кругом, кроме самых разных самолетов, ничего нет, хотя не похоже, чтобы это был аэропорт — лайнеры стоят неподвижно, рядами, и, куда ни глянь, конца и края им не видно. На бортах многих машин нарисованы логотипы давно переставших существовать авиакомпаний. Риса оглядывается, чтобы посмотреть, что написано на борту самолета, в котором прилетели они, и видит логотип «FedЕх», но на лайнер больно смотреть — впечатление такое, что ему давно пора на свалку. Или на кладбище…

— Это же глупость, — ворчит парень, стоящий рядом с Рисой, — самолет что, невидимый, что ли? Вычислят моментально, куда он делся. И нас тут найдут!

— Ты не понимаешь? — спрашивает Риса. — Это списанный самолет. Так они всех и переправляют. Дожидаются момента, когда самолет списывают, а потом грузят корзины в багажное отделение. Он сюда и летел, поэтому искать его никто не будет.

Самолеты стоят на бесплодной растрескавшейся темно-рыжей земле. На горизонте высятся красноватые горы. Мы где-то на юго-западе, решает Риса.

Неподалеку стоит ряд пластиковых переносных туалетов, возле которых уже выстроились очереди страждущих. Парни в военной форме пересчитывают прибывших по головам и стараются построить сбитых с толку ребят в организованную колонну. У одного из встречающих в руках мегафон.

— Ребята, если не идете в уборную, не выходите из-под крыла, — возвещает он. — Вы добрались сюда живыми, и умирать от солнечного удара нет никакого смысла.

Все уже вышли из самолета, и Риса, сама не своя от отчаяния, продолжает искать глазами Коннора и наконец находит его. Слава богу, он жив! Она хочет подойти, но вспоминает, что их так называемый роман официально окончен. Между ними не менее двадцати человек, и ребятам удается лишь посмотреть друг другу в глаза и обменяться едва заметными кивками. Но в этих кивках заключено многое. Они успевают понять, что то, что случилось вчера в туалете, уже забыто и сегодня между ними все снова хорошо.

Риса замечает и Роланда. Он тоже видит ее и улыбается. В его улыбке тоже много что заключено. Риса отворачивается, жалея, что в корзине задохнулся не он. Сначала эта мысль кажется ей постыдной, но буквально через секунду Риса понимает, что не испытывает за нее ни малейшего чувства вины.

Между рядами самолетов появляется электромобиль, предназначенный для перевозки клюшек и прочего снаряжения по полю для игры в гольф. Он быстро приближается, поднимая за собой облако красноватой пыли. За рулем сидит мальчик. Рядом с ним военный. Не просто еще один юноша в форме, а настоящий военный. Он одет не в хаки и не в зеленую форму — на нем синий китель. Видимо, человек привык к палящему солнцу — не похоже, чтобы ему было жарко в форме, он даже не вспотел. Доехав до крыла самолета, под которым собралась толпа вновь прибывших малолетних преступников, электромобиль останавливается. Первым выходит водитель и присоединяется к четверым ребятам в хаки, встречающим гостей.

— Ребята, минуту внимания! — кричит тот, что с мегафоном. — К вам сейчас обратится Адмирал. Послушайте его, это очень важно.

Человек в синей форме выходит из электромобиля. Парень в хаки подает ему мегафон, но он жестом показывает, что обойдется без него. Его голос в усилении не нуждается.

— Я рад, что приветствовать вас на Кладбище выпало именно мне, — говорит Адмирал.

Ему далеко за пятьдесят, и лицо все в шрамах. Только в этот момент Риса понимает, что Адмирал одет в форму времен Хартландской войны. Она не может припомнить точно, в какой именно армии — защитников жизни или тех, кто выступал за свободу выбора, — была принята эта форма, но это, в сущности, не важно. Они обе проиграли.

— Это место будет вашим домом до совершеннолетия, или пока мы не найдем каждому из вас постоянного покровителя, способного выдать своего подопечного за другого человека. Хочу, чтобы вы сразу поняли: то, что здесь происходит, абсолютно нелегально, но это не значит, что здесь не действуют никакие правила. Здесь есть свои законы, и эти законы устанавливаю я.

Адмирал делает паузу и окидывает взглядом толпу, стараясь заглянуть в глаза каждому. Похоже, он хочет запомнить в лицо всех, прежде чем закончится речь. Смотрит Адмирал строго и крайне внимательно. Рисе кажется, что ему достаточно одного взгляда, чтобы проникнуть в мысли каждого. От его пронзительного взгляда становится страшно и в то же время в душе начинает теплиться смутная надежда. Никто не останется незамеченным в мире, созданном Адмиралом.

— Каждого из вас обрекли на разборку, но вам удалось сбежать, и при помощи моих многочисленных союзников вы нашли путь сюда. Мне все равно, кем вы станете, когда уйдете отсюда, но небезразлично, кем вы будете здесь, и, пока вы находитесь на моей территории, вы будете делать то, что мы от вас ожидаем.

Кто-то из толпы поднимает руку. Это Коннор, и Риса тут же начинает волноваться. Адмирал долго смотрит на мальчика, изучая его лицо.

— Да? — говорит он наконец.

— Так… кто вы такой все-таки?

— Как меня зовут — мое личное дело. Вам достаточно знать, что в прошлом я был адмиралом военно-морского флота США, — говорит Адмирал. — Впрочем, сейчас можно сказать, что я как рыба, которую вытащили из воды, — добавляет он уже с легкой улыбкой. — Современные течения в политике привели к тому, что мне пришлось уйти в отставку. Закон требовал, чтобы я смотрел в другую сторону, но я не захотел этого делать. И не буду. Никто из вас не попадет на разборку, пока я на вахте, — заканчивает он громким голосом, обращаясь к толпе.

Собравшиеся, включая ребят в военной форме, успевших уже стать частью маленькой армии Адмирала, аплодируют, и начальник широко улыбается, показывая набор превосходных, белых и абсолютно ровных, зубов. Это странно, потому что зубы сверкают, как новенькие, хотя все остальные части тела состарились и напоминают узловатые суки древнего дуба, покрытые жесткой, шероховатой корой.

— У нас здесь сложилось целое сообщество. Вскоре вы узнаете, по каким правилам оно существует, и научитесь жить по ним. Если вы им подчиняться не будете, столкнетесь с последствиями, как в любом обществе. Здесь у нас не демократия, а диктатура. Диктатор — я. Это вопрос необходимости. Единственный возможный строй, при котором мы можем сохранить в тайне ваше местопребывание, а вас самих — здоровыми и целыми, — говорит Адмирал, снова награждая слушателей своей блистательной улыбкой. — Мне нравится думать, что я великодушный диктатор, но у вас еще будет возможность судить об этом самостоятельно.

Закончив речь, Адмирал одновременно заканчивает осмотр лиц всех новичков. У всех создалось впечатление, что их просканировали, как продукты на кассе в супермаркете, и снабдили ярлыками с соответствующей ценой.

— Сегодня вы будете спать в кубрике для новичков. Завтра вам предстоит показать, на что вы способны, и по результатам теста каждый из вас будет откомандирован в соответствующий отряд, где и будет находиться постоянно. Пока же мне остается лишь поздравить вас с прибытием!

Адмирал делает паузу, чтобы убедиться, что его слова дошли до всех и вопросов нет, а затем возвращается в электромобиль и покидает место посадки, скрывшись в облаках красновато-коричневой пыли.

— Может, лучше, пока не поздно, вернуться в корзину? — спрашивает какой-то умник, насмешив парочку приятелей.

— Внимание, внимание! — кричит парень с мегафоном. — Мы проводим вас до самолета, в котором хранятся запасы. Там вы получите одежду, пайки и все, что нужно.

Ребята знакомятся, и выясняется, что обладателя громкоговорителя кличут Мегафоном, а водителя адмирала — Дживсом.

— Это далеко, — поясняет Мегафон. — Если кто-то не может идти пешком, прошу известить меня заранее. Тех, кому нужна вода, прошу поднять руку.

В ответ на призыв поднимается целый лес рук.

— Хорошо, вставайте сюда.

Рисе тоже нужна вода, и она встает в очередь вместе с другими. Ребята переговариваются, кто вслух, кто шепотом, но настроение определенно изменилось. Ни в лицах, ни в голосах уже нет той обреченности, которая была видна невооруженным взглядом на протяжении нескольких недель, проведенных в убежищах и в ангаре. Теперь ребята больше походят на школьников, оживленно общающихся друг с другом, стоя в очереди в столовой во время большой перемены.

Уходя, ребята видят, как списанный лайнер, доставивший их сюда, ставят на прикол. Риса набирает полную грудь воздуха и облегченно вздыхает. Вместе с воздухом улетучивается чудовищное давление, накопившееся в душе за почти уже месяц скитаний. Только теперь она может позволить себе такую роскошь, как надежда на лучшее.

За тысячу с лишним миль от Кладбища старых самолетов Лев движется к точке назначения, выбранной его товарищем, Сайресом Финчем. Они направляются в Джоплин, штат Миссури.

— В этом городе базируется «Джоплин Хай Иглс» — лучшая в штате женская баскетбольная команда, — говорит Сай.

— Да ты, я смотрю, много знаешь об этом месте.

— Я ничего о нем не знаю, — ворчит в ответ Сай, — это все он. Он знает или, вернее, знал. В общем, черт его разберет.

Продвигаться вперед им, как и раньше, трудно. Да, деньги у ребят есть — «сделка», которую провернул Лев в ломбарде, оказалась крайне удачной. Но годятся они лишь на покупку еды. Приобрести железнодорожные билеты ребята не могут, потому что нет ничего более подозрительного, чем подросток, пытающийся самостоятельно оплатить проезд наличными.

Отношения между Львом и Саем ничуть не изменились, за исключением одного, достаточно, впрочем, серьезного пункта. Они никогда не обсуждали этого, но, хотя СайФай продолжает играть роль лидера, вся ответственность теперь лежит на Льве. Думая об этом, мальчик испытывает одновременно и чувство вины, и какое-то скрытое наслаждение, понимая, что СайФаю без него не справиться: если раздвоение личности начнется снова, привести его в чувство сможет только Лев.

Когда до Джоплина остается каких-нибудь двадцать миль, у Сая снова начинаются конвульсии, да такие сильные, что даже идти ему становится трудно. Он уже не просто трясется, как в лихорадке, он корчится, как эпилептик, и дрожит, как больной малярией. Лев предлагает ему куртку, но Сай в негодовании отталкивает его:

— Мне не холодно! Дело не в климате! Дело в том, что творится в моей голове, а там полная неразбериха.

Что именно Сай должен сделать, попав в Джоплин, Льву неизвестно — а теперь вдобавок до него доходит, что и товарищ не имеет об этом ни малейшего представления. Чего бы там ни хотел этот парень, вернее, часть парня, его желания находятся за пределом понимания. Остается только надеяться, что он хочет сделать нечто созидательное, а не разрушительное… хотя Лев подозревает, что ничего хорошего от этого парня ждать не приходится. Скорее, наоборот — он хочет сделать что-то ужасное.

— Почему ты все еще со мной, Фрай? — спрашивает СайФай после одного из припадков. — Любой разумный чувак ушел бы давным-давно.

— А кто сказал, что я разумный?

— О нет. Ты разумен, Фрай. Настолько разумен, что мне иногда даже страшно становится. Нормален до ненормальности.

Лев не сразу находит что сказать. Он хочет ответить Саю искренне, а не сказать что-то такое, что помогло бы уйти от ответа.

— Я остаюсь, — говорит он наконец, — потому что кто-то должен стать свидетелем того, что произойдет в Джоплине. Кто-то должен понять, зачем ты туда стремишься. Что бы там ни случилось.

— Да уж, — соглашается СайФай, — свидетель мне нужен. Это точно.

— Ты сейчас похож на лосося, стремящегося вверх по течению, — говорит Лев. — Что-то сокрытое внутри толкает тебя к этой точке. А внутри меня заложено желание помочь тебе туда добраться.

— Лосось, говоришь? — с сомнением переспрашивает Сай. — Я как-то видел их на фотографии. Они прыгают вверх, когда надо преодолеть порог, верно? Но наверху поджидал медведь, и рыбы прыгали ему прямо в пасть. Под фотографией была подпись, они, наверное, считали ее забавной: «Путешествие за тысячу миль заканчивается порой очень, очень плохо».

— В Джоплине нет медведей, — успокаивает его Лев. Подумав, он решает не проводить больше аналогий, потому что Сай необыкновенно умен и может распознать в любой из них дурное предзнаменование. Когда мозг, обладающий интеллектом в сто тридцать пунктов, работает на всю катушку над единственной задачей — найти признаки надвигающейся беды, сделать что-либо практически невозможно.

Дни идут, и мальчики неуклонно продвигаются вперед до тех пор, пока не оказываются перед щитом с надписью: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ДЖОПЛИН. В НАШЕМ ГОРОДЕ ЖИВЕТ 45504 ЧЕЛОВЕКА».

С головой у Сая все хуже и хуже. Фрай понятия не имеет, насколько плохо. Он не может знать, как трудно вынести бесконечный поток противоречивых чувств, сменяющих друг друга, как волны в шторм, и обладающих не меньшей разрушительной силой. Они, не зная ни усталости, ни жалости, бьются в дамбу, которую он построил в голове, и скоро хрупкая конструкция не выдержит. Когда дамба рухнет, ему конец, а рухнет она скоро. И тогда он просто сойдет с ума. Мозги потекут прямо из ушей по улицам Джоплина и стекут в канаву. Так и будет, это ясно. И вдруг этот знак: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ДЖОПЛИН». Сердце в груди Сая — его собственное, но оно так сильно бьется от волнения, словно принадлежит не ему, а тому, второму. Что будет хорошего, если случится сердечный приступ? Ничего. Его отправят в больницу, сменят сердце, и в его теле появится еще один незваный гость, с которым тоже придется считаться.

Парень, оккупировавший часть его мозга, не общается с Саем словами. Ему передаются только чувства, эмоции. Парень понятия не имеет о том, что он — только часть другого человека. Как во сне — ты что-то испытываешь, что-то знаешь, но не как наяву. Когда человек не спит, он знает и чувствует все, что творится вокруг, а от спящего многое ускользает. Так и этот парень — знает, что живет и где находится, но не понимает, что присутствует в мире не целиком. До него не доходит, что его дух живет в теле другого. Поэтому он продолжает искать в памяти Сая то, чего там нет и быть не может: воспоминания, привязки к определенным местам и обстоятельствам. Ищет нужные слова, но мозг Сая кодирует их иначе. И парень злится. Ему страшно. Грустно. Волны эмоций бьются в дамбу, но есть еще и течение, увлекающее Сая вперед. Что-то должно произойти в этом городе, но никто, кроме этого парня, не знает, что именно.

— Нам нужна карта города? — спрашивает Фрай. Вопрос выводит Сая из себя.

— Карта мне не поможет, — говорит он. — Нужно смотреть. Ходить по улицам. Карта — это карта, по ней не прогуляешься.

Они стоят на углу улицы в пригороде Джоплина. Такое впечатление, что они, как экстрасенсы, должны найти воду при помощи лозы. Оба в городе впервые и ничего о нем не знают.

— Похоже, этого места он не знает, — говорит Сай. — Пойдем на другую улицу.

Квартал сменяется новым кварталом, перекресток — перекрестком, и ничего ровным счетом не происходит. Джоплин — небольшой город, но не настолько, чтобы человек знал в нем каждый уголок.

Наконец ребята оказываются на главной улице. На ней, как и в любом другом городке, множество ресторанов и магазинов. Улица как улица, но…

— Стой! — говорит Сай.

— Что такое?

— Он знает это место. Магазинчик, где продают мороженое. У меня во рту появился вкус мороженого с ароматом дыни. Я его, кстати, терпеть не могу.

— Зато ему, думаю, нравилось.

— Да, его любимое мороженое, — кивает Сайрес. — Что за чушь.

Сай указывает рукой на магазинчик и медленно отводит ее влево.

— Вот, вот. Он идет отсюда… — объясняет он, затем так же медленно отводит руку вправо. — Купил мороженого, вышел и пошел сюда.

— Так что, пойдем туда, откуда он пришел, или туда, куда ушел?

Сай решает пойти налево, но выясняется, что они у спортивного центра. В голове мальчика появляется образ рапиры, и все становится понятно.

— Он здесь занимался фехтованием.

— Рапира — это, кстати, блестящий предмет, — замечает Фрай.

Если бы он не попал прямо в цель с этим замечанием, Сай посмотрел бы на него как на идиота. Но Фрай прав: рапиры действительно сверкают. Интересно, думает он, крал ли этот парень рапиры? Ему почему-то кажется, что крал. Есть, кстати, даже такая традиция — красть рапиры у команды противника. Это один из священных обычаев, почитаемый всеми в мире фехтования.

— Туда, — говорит Фрай, указывая направление. — Он, наверное, из школы шел, а по дороге с купил мороженого. А потом пошел домой. Туда, верно?

Ответ приходит к Саю горячей волной, зародившейся в голове и прокатившейся по всему телу. Лосось? Да нет, скорее уж рыба-пила, учитывая страсть парня к рапирам. Сай чувствует себя акулой на крючке, и чья-то сильная рука неутомимо тянет за леску по направлению…

— К дому, — говорит он. — Точно, домой.

На дворе ранние сумерки. По улицам бегают мальчишки и девчонки; у половины машин уже включены фары. Для всех они — пара местных парней, направляющихся по своим делам, а у ребят вечно находятся какие-нибудь неотложные дела. Никто не обращает на них внимания. Есть только одна проблема — приблизительно в квартале от них парни замечают полицейскую машину, отъезжающую от тротуара.

Пройдя мимо магазинчика мороженого, Сайрес замечает в себе перемены. Меняется походка и манера держать себя. Все мимические мышцы приходят в движение, меняя выражение лица. Брови насуплены, челюсть слегка приоткрыта. Я — больше не я, думает Сай. Незваный гость берет верх. Что делать: позволить ему прорваться на поверхность или загнать внутрь? Впрочем, момент, когда стоило начинать борьбу, уже миновал. Единственный способ покончить с этим ужасным раздвоением — дать ему сделать то, что он хочет.

Рядом какой то парень.

— Сай, — зовет его он, и, хотя Сай понимает, что знает его, другая часть разума впадает в панику. Сай тут же понимает, в чем дело. Он закрывает глаза на мгновение и пытается убедить живущего в его голове парня, что Фрай — это друг, а не враг. Непрошеный гость, похоже, понимает, потому что паника постепенно стихает.

Дойдя до угла, Сай поворачивает налево, как будто делал это сотни раз. С трудам преодолевая дрожь, он пытается понять, о чем думает чужая височная доля. Сосредоточившись, он начинает что-то чувствовать. Нервозность, раздражение. Сай пытается облечь это чувство в слова. Сделать это просто необходимо.

— Я опоздал. Они будут сердиться. Они всегда сердятся, когда я опаздываю.

— Куда опаздываешь?

— На ужин. Они сядут за стол точно вовремя, и я должен быть на месте, иначе нарвусь на выговор. Они могли бы начать ужин без меня, но не станут этого делать. Они всегда ждут. И начинают злиться. А еда тем временем остывает. И все это по моей вине. Я всегда виноват, конечно. Я приду, сяду за стол, а они спросят: как дела? Хорошо, скажу я. Что проходили в школе? Ничего. В чем я опять провинился? Во всем.

Странно. Это не мой голос, думает Сай. Звучит, как мой, та же тональность, но интонации другие. Другой акцент. Так бы он разговаривал, если бы родился в Джоплине, городе, славящемся своей женской баскетбольной командой.

Свернув за угол во второй раз, Сай снова видит ту же полицейскую машину. Теперь она сзади, медленно едет в том же направлении, не отставая и не нагоняя ребят. Ошибки быть не может: полицейские следят за ними. И не только они. Вторая машина стоит напротив дома, к которому они направляются. В этом доме провел детство парень, живущий в голове Сая. Получается, что это и его дом тоже. Сай стал лососем, а полицейские — медведем. И тем не менее, даже понимая это, он не может остановиться. Он должен дойти до этого дома или погибнуть на пути к нему.

Подойдя к дорожке, ведущей к дому, Сай видит, как из знакомой «тойоты», припаркованной напротив, выходят двое мужчин. Он моментально узнает их — оба папаши на месте. Они смотрят на него со смесью облегчения и тревоги. Значит, знали, куда он отправился. Знали с самого начала.

— Сайрес, — зовет его один из них, и мальчику хочется броситься к ним немедленно. Хорошо бы они просто забрали его домой, но нельзя. Домой ехать рано. Не сейчас. Родители преграждают ему путь, но, будучи людьми умными, не пытаются его поймать.

— Я должен это сделать, — говорит Сай, понимая, что голос совсем перестал его слушаться и звучит совсем не как обычно.

В этот момент полицейские выскакивают из машин, бросаются к мальчику и хватают его за руки. Сай понимает, что с таким количеством взрослых мужчин ему не справиться, и решает обратиться к родителям.

— Я должен это сделать, — повторяет он. — Прошу вас, не будьте медведем.

Папаши недоуменно переглядываются, не понимая, что он хочет сказать, но спустя пару секунд до них, видимо, доходит смысл первой части фразы, потому что они отходят в сторону и просят полицейских:

— Пожалуйста, отпустите его.

— Это Лев, — говорит Сайрес с удивлением, видя, что у Фрая хватило смелости остаться, несмотря на то что его жизнь в большой опасности. — Не трогайте его.

Папаши смотрят на Фрая с любопытством, но вскоре приемный сын снова завладевает их вниманием.

Полицейские обыскивают Сая, чтобы убедиться, что у него нет оружия. Ничего не обнаружив, они позволяют ему проследовать дальше, к дому. Но оружие у Сая все-таки есть. Это что-то тяжелое и острое. Оно прячется в глубине подсознания, но каждую секунду грозит вырваться наружу. Саю страшно, но остановиться он не может.

На крыльце три человека: полицейский, мужчина и женщина. Они разговаривают приглушенными голосами, нервно поглядывая на Сая. Пожилая пара Саю наполовину знакома, причем близко знакома. Увидев их, он чувствует, как на дамбу, построенную им для защиты от вторжения непрошеного гостя, обрушивается не просто гигантская волна эмоций, а настоящее цунами. На мгновение ему кажется, что он окончательно утонул в водовороте чувств.

На пути к крыльцу ему чудится, будто тропинка, выложенная плиткой, качается под ним, как подвесной мост, а окружающая действительность искажается, как отражение в кривых зеркалах. Но, несмотря ни на что, Сай доходит до крыльца и останавливается перед испуганными людьми. Мужчине и женщине не просто страшно — они в ужасе. Часть души Сая рада этому, в то время как другая мечтает лишь об одном: перенеслись куда угодно, только бы подальше от этого дома. Беда в том, что Сай уже окончательно запутался и не понимает, где кончается его рассудок и начинается сознание живущего в его голове парня. Открыв рот, он пытается обратить чувства в слова.

— Дайте! — требует он. — Дай мне это, мама. Дай мне это, пап.

Женщина прикрывает рот рукой и отворачивается в тщетной попытке сдержать слезы, ручьем льющиеся из глаз.

— Тайлер? — спрашивает мужчина. — Тайлер, это ты?

Сайрес впервые в жизни слышит имя непрошеного гостя. Тайлер. Вот как. Значит, я Сайрес и одновременно Тайлер. Я Сай-Тай.

— Быстрее! — понукает их Сай-Тай. — Дайте это мне. Очень нужно!

— Что, Тайлер? — спрашивает женщина сквозь слезы. — Что ты хочешь, чтобы мы тебе дали?

Сай-Тай пытается объяснить, но никак не может подобрать нужное слово. Он даже разглядеть вожделенный предмет толком не может. Это тот самый тяжелый острый предмет. Оружие, возможно. Но образ остается нечетким. Зато он, кажется, начинает понимать, что этим предметом делают, и решает разыграть пантомиму: нагибается вперед и ставит одну руку впереди другой.

Он как бы держит перед собой какой-то длинный предмет, приложив его конец к земле и постепенно опуская обе руки. Неожиданно Сай осознает, что парень ищет вовсе не оружие, а инструмент, и одновременно начинает понимать, какое именно действие пытается изобразить: он копает.

— Лопата! — произносит он с облегчением. — Мне нужна лопата.

Женщина и мужчина переглядываются. Полицейский, стоящий рядом с ними, кивает, и мужчина говорит: — Она в сарае.

Сай-Тай бежит прямо через дом, сокращая путь, и выходит через заднюю дверь. Все устремляются за ним: хозяева, полицейские, папаши и даже Фрай. Он безошибочно находит сарай, вбегает внутрь, хватает лопату, которая стоит именно там, где он думал, и бросается в угол двора, где из земли торчат чахлые кустики, связанные между собой с целью образовать наклонные кресты.

Этот угол двора Сай-Таю хорошо известен. Он чувствует это всем нутром. Там он хоронил погибших домашних животных. Он не знает ни их имен, ни какого именно вида они были, хотя у него есть смутное ощущение, что среди них был ирландский сеттер. Постепенно, впрочем, кое-что начинает проясняться. Все они были собаками. Одна из них погибла при встрече со стаей бродячих собак. Другая попала под автобус. И только одна из них умерла своей смертью.

Ухватив лопату покрепче, он втыкает ее в землю, не попадая ни в одну из трех могил. Он никогда бы не посмел потревожить сон своих любимцев. Никогда. Сай-Тай начинает раскапывать рыхлую землю в паре ярдов от могил.

Втыкая лопату в землю, он кряхтит от натуги, стараясь захватить как можно больше земли за один раз. Сай спешит — комья летят в сторону практически безостановочно. Когда глубина ямы достигает уже двух футов, лопата натыкается на что-то твердое и, судя по звуку, пустотелое. Мальчик встает на четвереньки и начинает выбрасывать землю из ямы руками. Очистив верхнюю часть предмета, он хватается за имеющуюся на нем ручку и тянет изо всех сил, пока из земли не появляется чемоданчик — мокрый и грязный. Он кладет его на землю, отпирает замки и откидывает крышку.

Увидев, что внутри, Сай-Тай думает, что вот сейчас-то он и умрет, потому что мозг в прямом смысле слова свело. Он зависает, как компьютер, в котором что-то испортилось, не может ни думать, ни даже пошевелиться. Потому что в чемодане лежит нечто настолько яркое и красивое, что лучи солнца, отражаясь, разлетаются солнечными зайчиками по всем углам двора. Зрелище так прекрасно, что невозможно оторвать взгляд. Но он должен действовать — пора кончать с этим затянувшимся представлением.

Сай-Тай запускает обе руки в наполненный ювелирными украшениями чемоданчик, чувствуя, как скользят между пальцев прекрасно отполированные золотые цепочки, слушая тихий мелодичный звон драгоценного металла. Перед ним настоящий клад. Чего там только нет — алмазы, рубины, искусственные бриллианты и даже обычная бижутерия — бесценные и дешевые украшения смешаны друг с другом, как фрукты в шейкере. Он и не помнит, где украл ту или иную вещь, просто знает, что сделал это. Он стал обладателем невообразимого количества ювелирных украшений, сложил их в чемоданчик и спрятал. Вырыл могилку, как для собаки, и закопал кейс в землю, чтобы выкопать, когда наступит подходящий момент. Но если вернуть украденное, тогда, может…

Подняв руки, закованные в золотые цепи, как в полицейские наручники, Сай-Тай встает и медленно, пошатываясь, идет к мужчине и женщине. На ходу из рук вываливаются булавки с бриллиантами, кольца и прочие мелкие предметы и со звоном падают на мощенную плиткой дорожку. Цепочки проскальзывают между пальцев, и Сай крепче сжимает руки, чтобы не растерять все, чтобы донести хоть что-нибудь до родителей. Они стоят, прижавшись друг к другу, и смотрят на него с ужасом, как на приближающийся смерч. Сай падает на колени, вываливает драгоценности на дорожку у ног мужчины и женщины и, раскачиваясь, как шаман, начинает стенать, словно раскаявшийся убийца пред лицом палача.

— Простите, — говорит он. — Мне жаль, что так вышло. Мне очень жаль. Я не хотел этого делать. Простите, пожалуйста, — умоляет он. — Возьмите это все. Мне это не нужно. Я не хотел. Пожалуйста, — рыдает он, — сделайте со мной все, что хотите. Только не отдавайте меня на разборку.

В этот момент Саю становится окончательно ясно, что Тайлер ничего не знает. Часть мозга, отвечающая за ориентирование в пространстве и времени, не попала в его голову и никогда уже не попадет. Тайлер просто не может понять, что его уже нет, и Сай ничего не сможет с этим сделать. Никогда.

— Умоляю вас, не отдавайте меня на разборку, — хнычет он. — Я сделаю все, что угодно. Пожалуйста, не делайте этого. Пожалуйстааааааааа…

И в этот драматический момент за спиной раздается чей-то знакомый голос.

— Скажите ему то, что он хочет услышать! — требует Лев. Он в таком гневе, что, кажется, земля вот-вот расколется пополам под его ногами. Он обещал Саю, что останется, что бы ни случилось. Но он не может быть немым свидетелем, холодным, как глыба льда.

Родители Тайлера держатся за руки, как малые дети, утешая друг друга, вместо того чтобы утешить Сая. Видя это, Лев окончательно впадает в бешенство.

— СКАЖИТЕ ЕМУ, ЧТО НЕ ОТДАДИТЕ ЕГО НА РАЗБОРКУ! — кричит он, как дикий зверь, но мужчина и женщина смотрят на него, словно тупые кролики, и ничего не предпринимают. Тогда Лев хватает лопату и заносит ее над плечом, как бейсбольную биту. — СКАЖИТЕ, ЧТО НЕ БУДЕТЕ ОТДАВАТЬ ЕГО НА РАЗБОРКУ, ИЛИ Я ВАМ ОБОИМ БАШКУ РАЗНЕСУ!

Никогда и ни с кем Лев раньше так не разговаривал. Ему приходится угрожать кому-то первый раз в жизни. И он знает: это не просто угрозы. Лев чувствует, что готов сделать то, что сказал. Если нужно, он готов устроить даже ядерный взрыв.

Полицейский, стоящий возле родителей, тянется к кобуре, другие следуют его примеру. Не проходит и секунды, как все они уже целятся в него, но Льву наплевать.

— Брось лопату! — требует один из полицейских, направляя дуло пистолета Льву в грудь, но мальчик и не собирается подчиняться. Пусть стреляет. Если он это сделает, Лев все равно успеет ударить одного из родителей Тайлера и умрет не один. Никогда в жизни он еще не чувствовал себя таким разъяренным. Вулкан, сокрытый в его душе, на пороге извержения.

— СКАЖИТЕ ЕМУ! СКАЖИТЕ НЕМЕДЛЕННО!

Все присутствующие замирают в немой сцене — вооруженные полицейские целятся в стоящего с лопатой наперевес Льва, мужчина и женщина жмутся друг к другу. Они смотрят вниз, на стоящего на коленях мальчика, всхлипывающего и горестно раскачивающегося из стороны в сторону над разбросанными повсюду золотыми украшениями парня.

— Мы не отдадим тебя на разборку, Тайлер.

— ОБЕЩАЙТЕ, ЧЕРТ БЫ ВАС ПОБРАЛ!

— Не отдадим, Тайлер, мы обещаем. Обещаем.

Напряженные плечи Сая постепенно опадают. Он все еще плачет, но это уже слезы облегчения, а не отчаяния.

— Благодарю вас, — тихонько приговаривает он. — Благодарю…

Лев бросает лопату, полицейские убирают оружие, а мужчина и женщина, все в слезах, ретируются в дом, в свою крепость. Отцы Сайреса подбегают к мальчику, берут его под руки, поднимают и крепко держат, чтобы он не упал.

— Все в порядке, Сайрес. Все будет хорошо.

— Я знаю, — отвечает Сай сквозь слезы. — Все уже хорошо.

В этот момент Лев решает, что ретироваться пора и ему. Он понимает, что из всех неизвестных в этом уравнении неразъясненным остался он один и через несколько секунд полицейские заинтересуются им. Пока их мысли еще слишком заняты испуганными хозяевами дома, рыдающим мальчиком, двумя его отцами и грудой ювелирных украшений, разбросанных по земле.

Медленно отступая, Лев вскоре оказывается в тени. Постояв пару секунд и оглядевшись, он разворачивается и бросается бежать. Совсем скоро все заметят его исчезновение, но ему много времени и не нужно. Потому что Лев быстр, как лань. Он всегда отлично бегал. Пробравшись сквозь живую изгородь, Лев оказывается на соседнем дворе и выбирается на улицу. Прошло всего десять секунд, а он успел оторваться от предполагаемой погони на внушительное расстояние.

Лев знает, что выражение лица Сая, бросившего к ногам этих глупых, плохих людей груду золота, и то, как они повели себя в ответ, ему не забыть никогда. Родители Тайлера были уверены, что в сложившейся ситуации пострадавшие — они, и это самое ужасное. То, что он увидел сегодня, останется в его памяти на всю жизнь. События, которым он стал свидетелем, изменили его, и далеко не в лучшую сторону. В душе мальчика произошли необратимые искажения, затронувшие все его существо. Теперь, куда бы он ни пошел, ничто не будет иметь особого значения, потому что где-то в глубине души он будет знать, что его путешествие окончилось там, в Джоплине, в саду возле дома родителей Тайлера. Пережив то, что ему довелось пережить, Лев сам стал похож на чемоданчик, вырытый Саем из земли — полный драгоценных камней и сокрытый от посторонних глаз. Лишите бриллианты солнечного света, и они перестанут сверкать, превратившись в обыкновенные небольшие камешки правильной формы.

Последний луч заката уже померк, и небо стало черным, с легким оттенком синевы на западе. Фонари еще не горят, и Льву без труда удается продвигаться вперед по бесконечным улицам, оставаясь в тени. Останавливаться нельзя. Нужно бежать. Нужно прятаться. Нужно раствориться во мраке, ибо тьма отныне его единственный друг.

Днем жаркое солнце раскаляет твердую почву штата Аризона докрасна, и температура падает только ночью. Более четырех тысяч самолетов, относящихся к различным эпохам воздухоплавания, сияют на солнце, как стальные могильные кресты, лежащие на земле. Если же взглянуть на Кладбище с высоты птичьего полета, ряды аэропланов похожи на грядки, на которых за ненадобностью оставлены рукой садовника плоды устаревших технологических решений.

1) ВЫ ПРИБЫЛИ СЮДА ПО НЕОБХОДИМОСТИ, А ОСТАЕТЕСЬ ПО СОБСТВЕННОМУ ВЫБОРУ.

Издалека и не видно, что в некоторых списанных лайнерах живут люди. В подобия жилищ превращены тридцать три воздушных корабля. Со спутников слежения можно заметить активность в данном квадрате, но одно дело засечь передвижение живых существ автоматизированной системой, другое дело — обратить внимание на этот факт. У аналитиков из ЦРУ и так дел по горло, и времени разбираться с какой-то там жалкой шайкой беглецов просто нет. На это и рассчитывает Адмирал, но на всякий случай поддерживает в находящемся под его контролем поселении суровую дисциплину. Вся жизнь происходит внутри фюзеляжей или под крыльями, и выходить на открытое пространство разрешается только в случае крайней необходимости. К тому же днем на улице так жарко, что желающих нарушать правило находится немного.

2) ВЫ ВЫЖИЛИ И ТЕМ САМЫМ ЗАСЛУЖИЛИ ПРАВО НА УВАЖЕНИЕ.

Кладбище не принадлежит Адмиралу по праву собственности, но его верховная власть вне обсуждения, и отвечает он за все только перед самим собой. Предпринимательское чутье, умение строить отношения с подчиненными и неимоверное желание бывших сослуживцев избавиться от него во что бы то ни стало привели его на пост президента самопровозглашенной республики.

— 3) ЗАКОН — ЭТО Я.

Адмирал превратил Кладбище списанной авиационной техники в преуспевающее предприятие, покупая списанные самолеты и торгуя бывшими в употреблении запчастями, а подчас перепродавая аэропланы целиком. Большая часть сделок совершается без личного присутствия Адмирала, посредством Сети, поэтому примерно раз в месяц на Кладбище появляется новый самолет. Естественно, грузовой отсек каждый раз заполняется клетками с детьми, не имеющими желания отправляться в заготовительные лагеря. Переправка беглецов и есть основное направление деятельности Адмирала, и дела у него идут хорошо.

— 4) Я СПАС ВАШУ ЖИЗНЬ. СЛЕДОВАТЕЛЬНО, ЭТО МОЙ ПОДАРОК КАЖДОМУ ИЗ ВАС. ОТНОСИТЕСЬ К НЕЙ СООТВЕТСТВУЮЩИМ ОБРАЗОМ.

Бывает, покупатели приезжают лично, чтобы забрать товар, но система оповещения срабатывает безукоризненно. От ворот, за которыми начинается территория свалки авиатехники, до складов пять миль. Чтобы их преодолеть, требуется время, и жители Кладбища, как тролли, заслышавшие крик петуха, успевают исчезнуть без следа, спрятавшись внутри фюзеляжей самолетов. Партнеры Адмирала по бизнесу приезжают не чаще чем раз в неделю. Иногда они интересуются, как коротает свободное время Адмирал, которому приходится подолгу находиться в одиночестве. Обычно он отвечает, что посвящает все свободное время благоустройству окрестных территорий, чтобы создать вокруг кладбища заповедник.

5) ВЫ ЛУЧШЕ ТЕХ, КТО ХОТЕЛ РАЗОБРАТЬ ВАС НА ОРГАНЫ. ПОМНИТЕ ОБ ЭТОМ И НЕ РОНЯЙТЕ ДОСТОИНСТВА.

На Адмирала работают трое взрослых: двое офисных работников, чье рабочее место находится в трейлере, стоящем на значительном расстоянии от места дислокации беглецов, и пилот. Он летает на личном вертолете Адмирала и отзывается на кличку Тесак. Его задача — показывать покупателям богатства Адмирала с высоты птичьего полета, дабы произвести на них надлежащее впечатление, и раз в неделю облетать Кладбище с хозяином на борту в инспекционных целях. В отличие от клерков Тесак знает о том, что на Кладбище живет целая орда беглецов, рассредоточенная по укромным местам. Ему хорошо платят за молчание, он на особом счету у Адмирала и пользуется его безграничным доверием. В этом нет ничего удивительного: кому еще доверять, как не личному пилоту?

6) КАЖДЫЙ ЖИТЕЛЬ КЛАДБИЩА ОБЯЗАН ВНОСИТЬ СВОЮ ЛЕПТУ В ОБЩЕЕ ДЕЛО. ИСКЛЮЧЕНИЙ НЕТ.

Всю необходимую работу на Кладбище выполняют отряды беглецов. В их задачи входит разбирать самолеты, сортировать запчасти и готовить их к продаже. В принципе, Кладбище во многом похоже на обычную авторазборку, разница лишь в масштабах. Порой самолеты остаются нетронутыми, если Адмирал решает, что их выгоднее перепродать целиком. Некоторые самолеты переоборудованы в общежития для ребят, в прямом и переносном смысле находящихся «под крылом» Адмирала.

— 7) ПЕРЕХОДНЫЙ ВОЗРАСТ — ДЛЯ ДЕТЕЙ С РАБОЧИХ ОКРАИН. НА КЛАДБИЩЕ ЭТОГО ПОНЯТИЯ НЕ СУЩЕСТВУЕТ.

Дети распределены по отрядам согласно профессиональному признаку, возрасту и личным особенностям. Колоссальный опыт муштры новобранцев и превращения их в управляемую вооруженную силу, приобретенный Адмиралом на службе во флоте, помогает ему контролировать сообщество беглецов и оставаться непререкаемым авторитетом в среде трудных подростков, не отличающихся примерным поведением.

— 8) В ПУСТЫНЕ АРИЗОНА ГОРМОНОВ НЕТ.

Мальчиков никогда не определяют в один и тот же отряд с девочками.

— 9) ПО ДОСТИЖЕНИИ ВОСЕМНАДЦАТИЛЕТНЕГО ВОЗРАСТА ЖИТЕЛИ КЛАДБИЩА ВЫХОДЯТ ЗА ПРЕДЕЛЫ ЗОНЫ ОТВЕТСТВЕННОСТИ АДМИРАЛА.

Список из десяти правил красуется на борту каждого аэроплана, в котором живут или работают беглецы. Ребята называют его «Десять заповедей». Адмиралу все равно, как называют список; главное, чтобы каждый житель Кладбища знал его наизусть.

— 10) КАЖДЫЙ ЖИТЕЛЬ КЛАДБИЩА ОБЯЗАН РАЗВИВАТЬ ЛИЧНОСТЬ. ЭТО ПРИКАЗ.

Добиться того, чтобы почти четыреста ребят, находящихся на попечении Адмирала, оставались живыми и здоровыми, сохраняя при этом конспирацию, необыкновенно трудно. Однако Адмирал никогда не пасовал перед сложными задачами. У него определенно есть какие-то личные мотивы, заставляющие заботиться о беглых детях, но их, как и свое имя, он предпочитает держать в секрете.

Первые дни, проведенные на Кладбище, показались Рисе тягучими, как сироп, а атмосфера — тяжелой и бесчеловечной. Для Рисы новая жизнь началась с унижения. Каждый новичок по прибытии должен предстать перед трибуналом, состоящим из трех семнадцатилетних подростков, сидящих за офисным столом в лишенном кресел и обшивки пустом салоне огромного лайнера. В составе трибунала два мальчика и девочка. Эта троица, вкупе с Мегафоном и Дживсом, входит в состав элитной группы, которую называют Золотой молодежью. Золотой молодежи Адмирал доверяет больше остальных, поэтому многими делами на Кладбище заправляют именно они.

Когда наступает очередь Рисы предстать перед трибуналом, они уже успели принять сорок человек.

— Расскажи о себе, — говорит мальчик, сидящий справа. Риса мысленно называет его Стюардом, так как они, в конце концов, находятся на борту самолета. — Что ты знаешь и умеешь?

Риса вспоминает, что в прошлый раз, в интернате, ей тоже пришлось разговаривать с триумвиратом судей и они приговорили ее к отправке к заготовительный лагерь. Судя по лицам, члены трибунала устали, не слишком заинтересованы в подробностях ее биографии и ждут не дождутся окончания аудиенции, чтобы поскорее принять всех и покончить с утомительными разговорами. Поняв это, она тут же начинает ненавидеть всю троицу точно так же, как она ненавидела директора, пытавшегося объяснить, почему ее лишили права находиться среди живых.

Девочка, сидящая посередине, видимо, прочла ее мысли, потому что она, улыбнувшись, говорит:

— Не переживай, это не тест, мы просто хотим помочь тебе найти здесь свое место.

Рисе странно это слышать, потому что за время скитаний она уже успела привыкнуть к мысли, что для беглецов места в мире нет.

— Я жила в государственном интернате и училась музыке, — говорит Риса, набрав в грудь воздуха, чтобы успокоиться, и немедленно начинает жалеть о том, что рассказала об интернатском прошлом, так как даже в среде беглецов существует негласная социальная иерархия. Естественно, парень, которого она окрестила Стюардом, откидывается на спинку стула и скрещивает руки, демонстрируя, как кажется Рисе, неодобрение.

— Я тоже Сирота, — говорит парень, сидящий слева. — Штат Флорида, Восемнадцатый Государственный Интернат.

— Двадцать третий, штат Огайо, — отзывается Риса.

— А на каком инструменте ты играешь? — спрашивает девушка.

— На фортепиано. Классическую музыку.

— Жаль, — говорит Стюард. — Музыкантов у нас много, а самолеты не комплектуются пианино.

— Я выжила и, следовательно, завоевала право на уважение, — говорит ему Риса. — Кажется, так написано в правилах Адмирала? Думаю, твой апломб ему бы не понравился.

— Так, ладно, может, мы уже будем продвигаться дальше? — спрашивает Стюард, досадливо морщась.

Девушка, стараясь сгладить неловкость, улыбается Рисе.

— К сожалению, — говорит она извиняющимся тоном, — в сложившейся ситуации, помимо музыкантов-виртуозов, нам требуются и другие профессионалы. Ты умеешь делать что-нибудь еще?

— Вы дайте мне какую-нибудь работу, — предлагает Риса, стараясь, в свою очередь, завершить не слишком приятный разговор, — а я, думаю, с ней справлюсь. Полагаю, мы здесь затем, чтобы определить меня на какую-то работу, верно?

— Ну, знаешь, нашему коку всегда нужны подручные по камбузу, — говорит Стюард. — Особенно после еды.

Девушка смотрит на Рису умоляющими глазами, надеясь, вероятно, что она все же расскажет о каких-нибудь еще профессиональных навыках.

— Посудомойка? Отлично. Теперь, надеюсь, я могу идти?

Поднявшись на ноги и стараясь выказать как можно больше презрения членам трибунала, Риса собирается уходить, но в этот момент в салон входит следующий посетитель.

Выглядит он, мягко говоря, неважно. Его нос похож на раздавленную сливу — и формой, и цветом. Рубашка испачкана запекшейся кровью, продолжающей капать из обеих ноздрей.

— Что с тобой? — спрашивает Риса.

Парень смотрит на нее и, видимо узнав, грозит ей пальцем.

— Случилось? — спрашивает он. — Это твой парень сделал, и я ему этого не забуду.

Рисе хочется задать ему кучу вопросов, но, взглянув на запятнанную кровью рубашку, она решает отложить расспросы до лучших времен. Нужно помочь парню остановить кровь. Он и сам пытается это сделать, закидывая голову назад.

— Нет, неправильно, — говорит Рйса. — Наклонись вперед — или захлебнешься собственной кровью.

Парень послушно наклоняет голову. Троица выходит из-за стола, чтобы помочь парню, но их помощь не требуется — у Рисы все под контролем.

— Зажми вот здесь, — говорит она, показывая, в каком месте следует приложить пальцы, чтобы остановить кровь. — Нужно проявить терпение.

Кровотечение прекращается, и парень, сидевший слева, подходит к Рисе.

— Здорово у тебя получилось, — говорит он.

Естественно, Рису тут же повышают по службе, превращая из посудомойки в медицинского работника. Забавно, но в какой-то степени это заслуга Коннора, так как именно он повредил мальчику нос. Вакантная же должность посудомойки, по злой иронии, достается именно парню со сломанным носом.

Первые несколько дней вести себя как настоящий доктор чрезвычайно трудно и страшно. В самолете, где живет медицинский отряд, много ребят, знающих гораздо больше, но вскорости Риса понимает, что они, подобно ей, учились всему по ходу дела.

— У тебя все получится, — говорит ей старший врач, мальчик, которому уже исполнилось семнадцать. — Ты самородок.

Он прав. Привыкнув к своей новой роли, Риса успешно оказывает первую помощь, дает советы по лечению типовых заболеваний и даже зашивает неглубокие раны. Через некоторое время делать это уже нетрудно — все равно что играть на пианино.

Дни проходят быстро, и однажды Риса с удивлением понимает, что провела на Кладбище целый месяц. С каждым новым днем чувство безопасности растет. Адмирал — странный человек, но сделал для нее больше, чем кто-либо другой за время, прошедшее после бегства из интерната: вернул право на существование.

Подобно Рисе, Коннор находит свое место случайно. Он никогда не считал себя механиком, но вид кучки тупиц, собравшихся возле какого-нибудь агрегата и не знающих, как его починить, выводит его из себя. В первую неделю, пока Риса была всецело занята созданием и поддержанием имиджа доктора, которым конечно же не являлась, Коннор решил разобраться в принципе действия сгоревшего кондиционера. Недостающие детали он нашел на свалке и при их помощи умудрился запустить неисправный агрегат.

Вскоре Коннору стало ясно, что то же самое можно сделать с любым неработающим механизмом. Естественно, поначалу он действует методом проб и ошибок, но с каждым отремонтированным прибором в нем развивается чутье, и день ото дня техника слушается его все лучше и лучше. Механиков много, но они по большей части прекрасно разбираются только в теории и могут объяснить лишь, почему тот или иной аппарат не работает.

Коннор же, в отличие от них, способен чинить вещи.

Благодаря этой способности он быстро переходит из отряда мусорщиков в отряд ремонтников, и, поскольку механизмов, требующих починки, всегда хватает, у Коннора просто нет времени на посторонние размышления… к примеру, о том, как редко им удается видеться с Рисой в созданном Адмиралом мире, подчиняющемся строгой дисциплине… или о том, как быстро Роланд взбирается по ступенькам иерархической лестницы.

Роланду удалось выбить для себя одно из лучших назначений, доступных на Кладбище. Изучив ситуацию и подольстившись к кому нужно, он стал помощником пилота. Естественно, до полетов его не допустили, и главной задачей Роланда остается следить за вертолетом: мыть его и заправлять, но само по себе назначение дает повод думать, что в будущем мальчик и сам станет пилотом. Однажды Коннору удается подслушать, как Роланд хвастается перед ребятами.

— Тесак учит меня управлять вертолетом, — гордо заявляет он.

При мысли о том, что Роланд однажды окажется за штурвалом, у Коннора по спине бегут мурашки, но многие ребята завидуют новоиспеченному помощнику пилота. Возраст придает ему авторитетности, а умение ловко манипулировать людьми помогает создать постоянно растущее сообщество, состоящее из тех, кто готов подчиняться из страха или из уважения. В таких ребятах на Кладбище недостатка нет, и влияние Роланда растет день ото дня.

К сожалению, умение манипулировать людьми не входит в список сильных сторон Коннора. Даже в команде механиков он остается человеком-загадкой. Коллеги знают, что к нему лучше не приставать, потому что он легко раздражается и не переносит идиотов. И все же Коннора любят и не хотят видеть на его месте никого другого.

— Люди относятся к тебе хорошо, потому что видят в тебе справедливого человека, — объясняет ему Хайден. — Даже когда ты впадаешь в ярость.

Коннор смеется над этим объяснением. Кто? Он? Справедливый человек? В его жизни было немало людей, считавших его полным ублюдком. С другой стороны, он меняется. Стал реже драться. Может, потому, что на Кладбище личное пространство по сравнению с ангаром существенно расширилось. А может, потому, что он достаточно поработал над собой и научился держать эмоции в узде. Во многом он обязан этим Рисе, потому что каждый раз, когда ему удается заставить себя подумать, прежде чем действовать, он слышит внутри себя ее голос, призывающий его не горячиться. Ему хочется поделиться этим наблюдением с девушкой, но она постоянно занята — дел в медицинском отряде хватает. Кроме того, неудобно просто так подойти к кому-то и сказать: «Я стал лучше, потому что постоянно слышу твой голос в голове».

Роланд, похоже, тоже по-прежнему неравнодушен к Рисе, и это беспокоит Коннора. Раньше Риса была для него лишь инструментом, при помощи которого он провоцировал Коннора на открытое противостояние, но теперь, похоже, он видит в ней нечто вроде приза.

— Надеюсь, ты в него не влюблена? — спрашивает однажды Коннор Рису в один из редких моментов, когда им удается остаться наедине.

— Будем считать, что я этого не слышала, — отвечает Риса с отвращением. Однако у Коннора есть причины задавать такие вопросы.

— В первую ночь, когда мы сюда приехали, он предложил тебе одеяло и ты не стала отказываться, — говорит он.

— Потому что знала, что ему будет холодно.

— И когда он предлагает тебе еду, ты тоже не отказываешься.

— Потому что это значит, что он останется голодным.

В словах Рисы, как всегда, прослеживается железная логика. Коннор поражается тому, что она способна оставить в стороне все эмоции и быть такой же расчетливой, как Роланд, сражаясь с ним на его же поле. Для Коннора это еще один повод для восхищения.

«Вызов на работу!»

Это случается примерно раз в неделю. В случае поступления вызова все жители Кладбища собираются под огромным навесом — единственной постройкой, не являющейся частью самолета, зато достаточно большой, чтобы под ее крышей могли уместиться все четыреста двадцать три беглеца. Вызов на работу.

Шанс проникнуть в общество и стать его частью. Что-то в этом роде. Адмирал никогда не приходит на встречи по поводу вызовов, но под навесом, как, впрочем, и в других местах Кладбища, установлена камера наблюдения, и всем понятно, что он следит за происходящим. Неизвестно, контролирует ли он все камеры лично и насколько часто, но каждому ясно, что теоретически Адмирал может видеть все, что происходит на Кладбище. Коннору Адмирал и так не слишком понравился в день приезда, а заметив вскоре установленные повсюду камеры, он и вовсе перестал испытывать к нему симпатию. Так и пошло: каждый день находится какой-нибудь новый повод ненавидеть этого человека.

Председательствует на собрании уже знакомый Коннору Мегафон. В руках у него планшет.

— Заказчику из Орегона требуется команда из пяти человек для расчистки нескольких акров земли в лесу, — объявляет он. — Обещан полный пансион плюс обучение работе с необходимой в данном деле техникой и инструментами. Работа займет несколько месяцев, после чего вы получите удостоверения личности, согласно которым членам команды будет по восемнадцать лет.

О зарплате Мегафон ничего не говорит, потому что ее не будет. Деньги получит Адмирал. Он продает труд своих воспитанников.

— Есть желающие?

Желающие есть всегда. В воздух поднимается не менее десятка рук. Как правило, такие предложения охотнее других принимают те, кому уже исполнилось шестнадцать. Семнадцатилетним уже недалеко до совершеннолетия, а значит, игра не стоит свеч — до восемнадцатого дня рождения можно дожить и на Кладбище. Тех же, кто помоложе, как правило, отпугивает перспектива отправиться бог знает куда.

— Отлично. Я доложу Адмиралу после собрания. Он примет решение, кто поедет.

Эти мероприятия бесят Коннора. Он никогда не поднимает руку, даже если предлагают работу, на которую он не прочь отправиться.

— Адмирал нас использует, — говорит он окружающим ребятам. — Неужели вы этого не видите?

Обычно слушатели лишь пожимают плечами в ответ, но рядом, как правило, оказывается Хайден, у которого никогда не пропадает желание поделиться очередной порцией своей странноватой мудрости.

— Пусть уж кто-нибудь использует меня целиком, чем по частям, — говорит он.

Мегафон заглядывает в прикрепленный к планшету список и снова берет в руки свою машинку для усиления голоса.

— Уборка домов, — возвещает он. — Нужны три человека, предпочтительно девушки. Удостоверений личности не будет, но место тихое, спокойное, на отшибе, а значит, вам не придется иметь дело с инспекторами по делам несовершеннолетних до восемнадцати лет.

Коннору даже смотреть противно.

— Скажи мне, что никто не поднял руки, — просит он Хайдена.

— Шесть рук, девушки, семнадцатилетние, я полагаю, — отвечает он. — Наверное, никто не хочет работать горничной или уборщицей больше года.

— Это не убежище, а рынок рабов. Неужели никто этого не видит?

— Почему ты думаешь, что не видит? Все видят. Просто рабство кажется не такой уж плохой долей по сравнению с заготовительным лагерем. Из двух зол выбирают меньшее.

— Я не понимаю, с какой стати вообще появился такой выбор?

Собрание окончено, и Коннор собирается уходить, однако кто-то кладет ему руку на плечо. Оборачиваясь, он надеется увидеть друга, но это не так. За плечо его держит Роланд. Коннор настолько удивлен, что в течение нескольких секунд даже не знает, как реагировать.

— Что нужно? — спрашивает он наконец.

— Поговорить.

— Тебе не пора мыть вертолет?

Роланд отвечает ему добросердечной улыбкой:

— Я его уже не так часто мою. Тесак решил, что пора меня сделать вторым пилотом. Неофициально конечно же.

— Тесак, наверное, самоубийца, — предполагает Коннор, не понимая, кого больше презирать — Роланда или пилота, которого ему удалось обвести вокруг пальца.

— У Адмирала неплохо поставлено дело, верно? — говорит Роланд, разглядывая редеющую толпу. — Впрочем, тут много неудачников, которым все равно. Но тебя это раздражает, не правда ли?

— К чему ты клонишь?

— Просто хочу сказать, что не ты один думаешь, что Адмиралу нужно… пройти переподготовку.

Коннор понимает, что хочет сказать Роланд, но разговор ему решительно не нравится.

— То, что я думаю по поводу Адмирала, мое личное дело.

— Я и не спорю. Кстати, ты видел его зубы?

— А что с ними?

— Ясно, что они не его. Слышал, он держит в офисе фотографию парня, которому они принадлежали раньше. Такой же парень, как мы с тобой, которому, правда, по милости Адмирала до восемнадцати дожить не довелось. Я вот думаю, а ограничивается ли дело одними зубами или он еще что-то от нас получил? Сколько там вообще в нем оригинальных органов?

Информации слишком много, и Коннор чувствует, что переварить ее прямо на месте и за короткое время не удастся. В принципе, он вообще не видит смысла ее воспринимать, хотя, конечно, сдержаться не сможет и будет думать над словами Роланда.

— Знаешь что? Давай-ка я постараюсь объяснить, что я думаю, как можно короче и проще. Я тебе не доверяю. Ты мне не нравишься. И дел с тобой я иметь не хочу.

— Я тебя тоже терпеть не могу, — говорит Роланд, поворачиваясь в сторону самолета, в котором находится штаб-квартира Адмирала. — Но сейчас у нас один общий враг.

Прежде чем люди начинают обращать на них внимание, Роланд медленно отходит в сторону. Коннор остается на месте, чувствуя тяжесть в желудке. Ему кажется, что он проглотил какую-то тухлятину — именно такое ощущение рождает в нем мысль, что они с Роландом каким-то парадоксальным образом оказались по одну сторону баррикад.

Целую неделю семя, посеянное Роландом, зреет в голове Коннора. К сожалению, оно попало в плодородную почву, потому что Коннору Адмирал не нравился и раньше. Теперь же, после разговора с Роландом, он каждый день замечает за ним новые грехи.

Его зубы действительно великолепны. Ясно, что они не могут принадлежать пожилому военному, да еще и ветерану, участвовавшему в сражениях. Он странно смотрит на людей, прямо в глаза, как будто изучает их, желая подобрать себе новые, подобно зубам. Кроме того, после собраний по поводу работы на стороне люди исчезают — и кто может точно сказать, куда именно они отправляются? Может ли кто-то гарантировать, что их не отослали на разборку? Адмирал утверждает, что его миссия — спасать беглецов от разборки, но что, если на деле он занимается совсем другими делами? Из-за этих мыслей Коннор потерял сон, но делиться ими ни с кем не стал, потому что понял: стоит это сделать, и он автоматически станет сообщником Роланда. А вступать с ним в альянс он не хочет категорически.

Со времени прибытия Коннора на Кладбище прошло три с половиной недели, и, пока мальчик собирает компромат на Адмирала, прибывает новый самолет. С тех пор как они сами прилетели в багажном отделении лайнера, принадлежащего до списания компании «FedЕх», других самолетов не было. После посадки выясняется, что в трюме списанного воздушного корабля прилетели новые беглецы. Ремонтируя испорченный генератор, Коннор наблюдает, как ребята из клана Золотой молодежи провожают новичков. Они проходят мимо, не вызывая в душе мальчика особого интереса. Он занят делом, и лишь где-то на задворках сознания гуляет мысль о том, что кто-то из них может знать о механизмах больше, чем он, и в этом случае Коннор может лишиться части работы, а вместе с ней и положения в обществе.

Неожиданно он замечает в конце колонны мальчика, чье лицо кажется ему смутно знакомым. Кто же это? Кто-то из приятелей по школе? Нет, это кто-то другой. Просветление наступает в ту же секунду, и Коннор понимает, кто перед ним — парень, которого он уже несколько недель считает покойником. Тот самый, которого он похитил, желая спасти. Это Лев!

От неожиданности Коннор роняет гаечный ключ и бросается к мальчику, но вовремя успевает взять себя в руки и, сдерживая поток разноречивых чувств, останавливается. Перед ним человек, предавший его однажды.

Когда-то он поклялся, что никогда не простит его. И все же мысль о том, что Льва отправили в заготовительный лагерь, терзала Коннора. Но его туда не отправили — вот он, марширует как ни в чем не бывало к складу, где выдают армейскую одежду. Коннор взволнован. И очень сердит.

Лев его не видел, и это хорошо, потому что Коннору нужно время, чтобы подумать. Перед ним уже не тот аккуратно подстриженный религиозный фанатик, которого он вытащил из машины два месяца назад. У парня длинные, неухоженные волосы и вид человека, прошедшего суровые испытания. Ритуальных белых одежд нет и в помине — Лев одет в рваные джинсы и грязную красную футболку. Коннор решает не окликать его, чтобы выиграть время и обдумать произошедшие со Львом перемены, но Лев сам замечает его и приветствует радостной улыбкой. Это тоже странно, потому что в то время, когда они вместе скрывались от полицейских, Лев ни разу не показал, что рад его видеть.

Лев поворачивает и подходит Коннору.

— Вернись в строй! — требует Мегафон. — Мы идем на склад.

Но Коннор жестом показывает ему, что все нормально.

— Идите дальше, я знаю этого парня.

Мегафон неохотно соглашается.

— В таком случае ты должен сам привести его на склад, — говорит он, возвращаясь, чтобы навести порядок в колонне.

— Ну что, как дела? — спрашивает Лев.

Ничего себе. Вот так просто: «Как дела?» Можно подумать, они приятели по летнему лагерю, которые встретились случайно. Коннор знает, что нужно сделать. Пожалуй, другого способа разрешить возникшее между ними недопонимание не существует. Он снова действует, не дав себе возможности все обдумать. Это инстинктивный поступок, но не иррациональный. Продиктованный эмоциями, но не импульсивный. Коннор научился чувствовать нюансы. Размахнувшись, он бьет Льва в глаз. Недостаточно сильно, чтобы повалить на землю, но достаточно весомо, чтобы голова мотнулась, как пуговица, висящая на одной нитке, и чтобы поставить наглецу большой красивый синяк.

— Это за то, что ты сделал там, в школе, — объясняет Коннор, прежде чем Лев успевает оправиться от шока. Сказав это, он делает нечто еще более удивительное и неожиданное: хватает Льва за плечи и крепко обнимает. Последний раз он так обнимал младшего брата, занявшего первое место в состязаниях по пятиборью. — Я очень, очень рад, что ты жив.

— Да уж. Я тоже.

Коннор отпускает мальчика, прежде чем ситуация становится неловкой. На прощанье он пристально смотрит на то место, куда попал кулак, и видит, что синяк под глазом уже начал проявляться. В голову Коннору приходит остроумная мысль.

— Слушай, — говорит он, — я отведу тебя в медпункт. Есть там кое-какие знакомые. Думаю, они с удовольствием займутся твоим глазом.

Только поздно вечером Коннор в полной мере осознает, насколько сильно Лев изменился. Где-то в начале ночи Коннор, уже успевший задремать, чувствует, как кто-то трясет его за плечо. Открыв глаза, он видит, что кто-то светит ему в глаза фонариком, да так близко, что смотреть на свет больно.

— Эй! Какого черта?

— Тихо, — отвечает голос, чей обладатель скрыт ярким светом фонарика. — Это Лев.

Он должен был бы находиться в самолете, где живут новички до того момента, пока их не рассортируют по отрядам. Кроме того, есть строжайшее предписание ни под каким предлогом не выходить по ночам на улицу. Значит, Лев перестал быть мальчиком, слепо подчиняющимся законам.

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает Коннор. — Ты хоть понимаешь, какие тебе грозят неприятности?

Лев продолжает светить фонариком в глаза, и Коннор не видит его лица.

— Ты меня ударил утром, — говорит он.

— Ударил, потому что ты это заслужил.

— Я знаю. Да, заслужил, поэтому все нормально, — соглашается Лев. — Но если ударишь еще когда-нибудь, пожалеешь.

Хотя Коннор не собирался бить его снова, ультиматумов он в принципе не терпит и отвечать на них согласием не привык.

— Я тебя ударю, — говорит Коннор, — если будет за что.

За световой завесой воцаряется молчание.

— Справедливо, — наконец отзывается Лев. — Но только в случае, если действительно будет за что.

Убрав в карман фонарик, Лев уходит. Но Коннору уже не спится. У каждого беглеца есть секрет, которым он не станет делиться ни с кем. Очевидно, есть такая тайна и у Льва.

Через два дня Коннора вызывает к себе Адмирал. Очевидно, ему нужно что-то починить.

Его штаб-квартира находится в салоне старого «Боинга-747», служившего личным самолетом президента США за много лет до того момента, когда Коннор появился на свет. Турбин под крыльями нет, и президентская символика на фюзеляже закрашена, но, если приглядеться, эмблема все равно видна под слоем свежей краски.

Сжимая ручку ящика с инструментами, Коннор поднимается по трапу, от души надеясь, что ничего серьезного не произошло и ему удастся быстро разобраться с поломкой и убраться восвояси.

Коннора обуревает любопытство. Он хочет посмотреть, как живет Адмирал и что находится внутри президентского самолета. Впрочем, при этом придется постоянно находиться в поле зрения пронзительных глаз Адмирала, и это пугает Коннора.

Оказавшись в салоне, он видит двух ребят младшего возраста, занятых уборкой. Коннору их лица не знакомы; он рассчитывал увидеть здесь кого-то из Золотой молодежи, но, кроме двух уборщиков, в салоне никого не видно. Да и обстановка, кстати, оказывается не такой уж роскошной, как он думал. Обивка кожаных кресел растрескалась, и ковер оставляет желать лучшего. Больше похоже на салон старого автомобиля, которых предостаточно в Акроне, чем на интерьер личного лайнера президента Соединенных Штатов.

— А где Адмирал? — спрашивает Коннор. Старик немедленно появляется откуда-то из глубин воздушного корабля. Глаза Коннора еще не совсем привыкли к полумраку салона, но он тем не менее замечает в руке Адмирала пистолет.

— Коннор! Я рад, что ты зашел, — говорит он, заметив мальчика.

Увидев пистолет, Коннор вздрагивает; к тому же он неприятно поражен тем, что Адмирал знает, как его зовут.

— Это зачем? — спрашивает он, указывая на пистолет.

— Просто чищу его, — объясняет Адмирал. Удивительно, думает Коннор, если он его чистит, почему не вынул обойму? Однако от дальнейших расспросов решает воздержаться. Адмирал кладет пистолет в ящик стола и запирает на ключ. Отослав уборщиков, он тщательно закрывает за ними люк. Ситуация складывается в соответствии с худшим сценарием, который Коннор только мог себе вообразить, и мальчик чувствует, как его кровь под воздействием адреналина начинает закипать. В пальцах рук и ног ощущается характерное покалывание, как перед дракой или поспешным бегством. Он замирает в ожидании худшего.

— Вы хотели, чтобы я что-то починил, сэр?

— Да, верно. Кофеварку.

— Почему бы вам просто не попросить принести другую из соседнего самолета?

— Потому, — отвечает Адмирал спокойно, — что я предпочитаю пользоваться своей.

Он приглашает Коннора проследовать за собой во внутренние покои. Салон «боинга» оказывается еще больше, чем ожидал Коннор. По сторонам прохода тут и там попадаются двери, ведущие в каюты, конференц-залы и кабинеты.

— Знаешь, твое имя у всех на слуху, — замечает Адмирал.

Для Коннора это новость, и нельзя сказать, чтобы приятная.

— Это почему?

— Прежде всего потому, что ты отлично чинишь вещи. Кроме того, тебя считают отменным драчуном.

Коннор решает, что Адмирал вызвал его, чтобы провести разговор на тему дисциплины. Да, попав на Кладбище, он стал драться реже, но всем известно, что Адмирал не терпит непослушания.

— Прошу прощения за драки, сэр.

— Не стоит. Я понимаю, ты такой человек. Как пушка, сорвавшаяся с лафета. Но это твое личное дело, по крайней мере, пока ствол направлен в нужном направлении.

— Я не понимаю, что вы хотите сказать, сэр.

— Видишь ли, я понял, что, вступая в драку, ты всегда стараешься решить ту или иную проблему. Даже если проигрываешь. Значит, ты, в косвенном смысле, продолжаешь чинить вещи, только иным способом, — говорит Адмирал, награждая мальчика ослепительной белозубой улыбкой. Коннора передергивает. Он пытается скрыть это, но Адмирал наверняка все видел. Они останавливаются в небольшой кают-компании, совмещенной с кухней.

— Ну вот, пришли, — объявляет Адмирал.

Старая машина для приготовления кофе стоит на кухонной стойке. Она, слава богу, не сложная. Коннор достает отвертку, чтобы открутить винты, удерживающие заднюю крышку, но в этот момент замечает, что вилка не вставлена в розетку. Он подключает прибор, на панели загорается огонек, и машина начинает выплевывать горячий кофе в стоящий на подставке небольшой стеклянный кофейник.

— Что ж, похоже, все нормально, — говорит Адмирал, улыбаясь своей ужасной белозубой улыбкой.

— Вы меня не для этого позвали, не так ли? — спрашивает Коннор.

— Присядь, — предлагает Адмирал.

— Нет, спасибо.

— И все же присядь.

В этот момент Коннор замечает фотографию. На стене их несколько, внимание мальчика приковывает та, на которой изображен улыбающийся мальчик примерно его возраста. Улыбка кажется Коннору знакомой. Если уж говорить прямо, мальчик улыбается в точности, как Адмирал. Все, как сказал Роланд! Коннору хочется сорваться и покинуть опасное место как можно быстрее, но тут в голове снова раздается голос Рисы, призывающей его проверить, какие имеются альтернативы. Да, бежать можно. Он добежит до люка быстрее Адмирала, и тот не успеет его перехватить, но быстро открыть дверь не удастся. Можно вырубить Адмирала, воспользовавшись каким-нибудь инструментом из ящика. Это даст возможность выиграть время. Но куда бежать? За границей Кладбища пустыня, бескрайняя равнина, покрытая твердой растрескавшейся коркой. В итоге Коннор решает, что никаких вариантов, кроме как принять приглашение Адмирала, нет, и садится в предложенное кресло.

— Я тебе не нравлюсь, верно? — спрашивает Адмирал.

Коннор старается не смотреть ему в глаза.

— Вы приютили меня здесь и тем самым спасли мне жизнь…

— У тебя нет выбора. Придется отвечать на поставленный вопрос. Повторяю. Я тебе не нравлюсь, верно?

Коннора снова передергивает, только на этот раз он даже не пытается скрыть этот факт.

— Нет, сэр, не нравитесь.

— Я хочу знать почему.

Коннор лишь натянуто усмехается в ответ.

— Считаешь меня работорговцем? — продолжает Адмирал. — Думаешь, я использую беглецов в целях наживы?

— Если вы знаете наперед, что я отвечу, зачем спрашиваете?

— Перестань отворачиваться.

Но Коннор решил во что бы то ни стало не смотреть в глаза этому странному человеку, вернее, не позволять ему смотреть в глаза себе.

— Я сказал, в глаза смотри!

Коннор неохотно поднимает взгляд и смотрит Адмиралу в глаза.

— Вот, смотрю.

— Полагаю, ты парень неглупый. Я хочу, чтобы ты подумал. Думай! Я адмирал Военно-морского флота США. Имею награды. Думаешь, у меня есть нужда торговать детьми, чтобы заработать?

— Не знаю.

— Думай! Считаешь, я люблю деньги и роскошь? Я что, живу в особняке? Нет. Езжу отдыхать на острова? Нет. Я провожу время в этой чертовой пустыне и живу в старом вонючем самолете круглый год. Как ты думаешь, зачем я это делаю?

— Я не знаю!

— А мне кажется, знаешь.

Коннор, не удержавшись, вскакивает, чувствуя, что, несмотря на грозный голос и жесткую манеру разговаривать, Адмирал пугает его все меньше и меньше. Глупо это или нет, осмотрительно или опрометчиво, но мальчик хочет выложить ему все, что накопилось. В конце концов, он сам напросился.

— Вы здесь потому, что любите власть. Вам правится осознавать, что сотни беспомощных детей целиком и полностью зависят от вашей воли. А еще вам нравится решать, кто отправится на разборку и какие части достанутся вам.

Адмирал явно не ожидал такого. Неожиданно он оказался в позиции защищающегося.

— Что ты сказал? — удивленно спрашивает он.

— Да это же ясно! Все эти шрамы. А зубы? Вы же не родились с этими зубами, верно? Так что же вам нужно от меня? Глаза? Или уши? Может, руки, которые так ловко умеют чинить вещи? Для этого я здесь? Да?

— Ты зашел слишком далеко, — рычит Адмирал.

— Нет, это вы зашли слишком далеко!

Адмирал похож на разъяренного зверя, и Коннору впору было бы испугаться, но, как уже было сказано, он похож на пушку, сорвавшуюся с лафета, и момент, когда можно было остановиться, миновал.

— Мы попадаем сюда от отчаяния! То, что вы делаете с нами, это… это… бесстыдно!

— Значит, ты считаешь, что я — чудовище!

— Да!

— И мои зубы доказывают это?

— Да!

— Тогда можешь забрать их!

Сказав это, Адмирал делает нечто невероятное. Он засовывает в рот руку, хватается пальцами за челюсть и вырывает зубы изо рта. Глядя на Коннора бешеными глазами, он бросает нечто, похожее на зажим из розовой пластмассы на стол, где он от удара разваливается на две половинки.

Коннор кричит от ужаса. Перед ним на столе лежат два ряда белоснежных зубов. Они вправлены в розовые десны. Но крови нет. Почему нет крови? Во рту Адмирала ее тоже не видно. Зато лицо преобразилось — щеки ввалились, а рот стал похож на темную пещеру, обрамленную безжизненными, обвисшими губами. Коннор даже не может решить, что ужасней — лицо Адмирала или эти вырванные, но не кровоточащие челюсти.

— Это вставные челюсти, — говорит Адмирал. — Раньше, когда не было разборок, ими часто пользовались. Но теперь они никому не нужны. Действительно, кто захочет носить во рту куски пластика, когда за ту же цену, даже за половину, можно приобрести полный набор зубов, принадлежавший раньше молодому, здоровому парню? Мне пришлось заказать челюсти в Таиланде, здесь их просто больше не делают.

— Я… не понимаю… — признается Коннор, глядя на вставные челюсти. Вспомнив что-то важное, он резко оборачивается, чтобы взглянуть на фотографию улыбающегося мальчика, висящую на стене. Адмирал смотрит туда же.

— Это мой покойный сын, — говорит он. — У него была такая же улыбка, как у меня, и вставные челюсти сделали согласно отпечаткам его зубов.

Безусловно, услышать такое объяснение куда приятней, чем найти подтверждение россказням Роланда.

— Простите, сэр, — говорит Коннор.

Принимает Адмирал извинения или нет, неясно. Однако и не отвергает, что само по себе уже неплохо.

— На деньги, которые я получаю, отправляя людей на работу, мы кормим оставшихся здесь ребят. Кроме того, они идут на оплату убежищ и складов, где мы прячем тех, кого нашли на улице. На них я покупаю самолеты, чтобы привезти ребят в багажном отделении. Кроме того, приходится давать взятки куче официальных лиц, чтобы те, кому положено следить за нами, смотрели на происходящее сквозь пальцы. Оставшиеся средства уходят тем, кто достигает совершеннолетия и отправляется в путешествие по нашему жестокому миру, в котором без денег никак. Так что, как видишь, я действительно работорговец, если тебе так нравится это определение, но не такое уж чудовище, как ты подумал.

Коннор снова смотрит на стол. Вставные челюсти все еще там — лежат, покрытые слюной, слегка поблескивая в лучах лампы. Он хочет взять их и подать Адмиралу в качестве жеста доброй воли, но потом решает, что это слишком отвратительное занятие. Пусть уж Адмирал как-нибудь сам справится с этим делом.

— Ну что, веришь тому, что я тебе здесь рассказал? — спрашивает Адмирал.

Коннор пытается еще раз все как следует обдумать, но на него свалилась такая масса информации, что мозг просто отказывается обрабатывать ее. Стрелка внутреннего компаса вертится как бешеная. Правда и домыслы, факты и заблуждения — все смешалось в голове в какой-то чудовищный коктейль. Отличить одно от другого решительно невозможно.

— Ну, наверное, — говорит наконец Коннор.

— Можешь мне поверить, — говорит Адмирал. — Впрочем, ты увидишь сегодня и более страшные вещи, чем старческие вставные челюсти. Мне нужно убедиться в том, что доверие к тебе оправданно.

В полумиле от старого президентского лайнера, в четырнадцатом ряду, на месте под номером тридцать два, стоит списанный самолет с логотипом «FedЕх» на борту. Его поставили на стоянку больше месяца назад, и никто с тех пор его не двигал.

Адмирал попросил Коннора отвезти его к лайнеру на электромобиле, в котором он привык передвигаться, но сначала достал из стола пистолет. «Превентивные меры» — так охарактеризовал свои действия Адмирал.

Под правым крылом самолета видны пять холмиков. В изголовье каждой могилы лежит крупный булыжник, чтобы впоследствии их можно было найти. Здесь похоронены пятеро ребят, задохнувшихся во время перелета, и присутствие могил целиком и полностью оправдывает название владений Адмирала.

Люк багажного отделения открыт, и Адмирал просит остановиться возле него.

— Заберись внутрь и найди клетку под номером 2933, — говорит он Коннору. — Посмотри, что там, потом поговорим.

— Вы со мной не пойдете?

— Я уже там был, — говорит Адмирал, передавая ему фонарик. — Возьми, пригодится.

Коннор поднимается на крышу электромобиля и забирается в люк. Оказавшись в багажном отделении, он включает фонарик и видит в его тусклом свете знакомую картину. В багажном отделении ничего не изменилось с того момента, когда он был здесь в последний раз. Крышки клеток открыты, в воздухе стоит запах мочи. Ящики похожи на лона, в которых ему и его товарищам пришлось пережить второе рождение. Коннор проходит ряд за рядом, углубляясь все дальше, и находит клетку, в которой он прибыл на Кладбище вместе с Диего, Гундосом и Хайденом. Затем, потратив на поиски еще некоторое время, он обнаруживает корзину номер 2933. Она стоит у дальней стенки, — очевидно, ее загрузили одной из первых. Крышка закрыта, но не полностью. Распахнув ее, Коннор направляет внутрь луч фонарика.

Осознав наконец, что перед ним, Коннор кричит от ужаса и рефлекторно отпрыгивает, ударившись головой о стенку клетки, стоящей позади. Адмирал мог бы его и предупредить, но не сделал этого. Ладно. Хорошо. Я понимаю, что это. Все равно уже ничего не сделаешь. В корзине нет ничего такого, что я не смог бы увидеть еще раз. И все же, чтобы снова заглянуть внутрь, Коннору приходится проделать большую внутреннюю работу. Успокоившись, он снова приоткрывает крышку. Под ней — пять мертвых детей.

Всем по семнадцать лет. Впереди Мегафон и Дживс. За ними Кевин, Мелинда и Рауль — члены трибунала, занимающегося распределением должностей. Все пять человек из Золотой молодежи на месте. Крови нет, как нет и самих ран. Их можно было бы принять за спящих, если б не открытые глаза Мегафона, устремленные в никуда.

Разум Коннора мутится. Неужели это сделал Адмирал? Может, он все-таки опасный маньяк? Но зачем ему это? Нет, это кто-то другой.

Выбравшись из багажного отделения, Коннор застает Адмирала за работой. Он ухаживает за могилами — поправляет лежащие в головах камни и выравнивает холмики.

— Ребята исчезли вчера вечером. Я нашел их в корзине утром. Она была закрыта, — объясняет Адмирал. — Они задохнулись, как те пятеро, прибывшие в одной партии с тобой. Это та же самая корзина.

— Кто мог это сделать?

— Я бы тоже хотел знать кто, — подхватывает Адмирал.

Убедившись, что с могилами все в порядке, он поворачивается к Коннору.

— Кто бы это ни сделал, он специально выбрал пятерку самых авторитетных ребят… а это значит, он систематически разрушает структуру управления, созданную мной, чтобы без помех взобраться на ее вершину.

Коннор знает, что сделать это мог только один человек. Но, хотя сомнений быть не может, поверить в то, что Роланд способен на такие страшные вещи, трудно.

— Они хотели, чтобы я их обнаружил, — продолжает Адмирал. — Здесь стоял мой электромобиль, и утром я его нашел. Сомнений нет, Коннор, мне объявили войну. Это точечный удар. Эти пять человек были моими глазами и ушами, помогали мне присматривать за всеми. Теперь я лишен этой возможности.

Адмирал оборачивается и смотрит на вход и багажное отделение, черной дырой зияющий на ярко освещенном фюзеляже.

— Вечером нам придется сюда вернуться, чтобы похоронить ребят, — говорит он, — и мы не должны никому рассказывать о том, что они умерли. Если слух об этом распространится, можно считать, что враг одержал свою первую победу. Если же кто-то все же начнет болтать — а так и будет, — мы сможем проследить источник слухов и найдем мерзавцев.

— И что потом? — спрашивает Коннор.

— А потом нужно будет восстановить справедливость. Но пока придется держать язык за зубами.

По дороге назад Адмирал без обиняков рассказывает Коннору, что ему от него нужно.

— Я хочу найти новую пару глаз и ушей. Кто-то должен держать меня в курсе того, что происходит среди ребят. И вычислить, кто же этот волк в овечьей шкуре. Я прошу тебя это сделать.

— Вы хотите, чтобы я стал шпионом?

— А на чьей ты стороне? Ты со мной или с этими убийцами?

Теперь Коннору становится окончательно понятно, зачем Адмирал его вызвал и заставил посмотреть, что в корзине. Одно дело, если тебе расскажут о таком, и совсем другое, если ты видел это своими глазами. После того как Коннор сам обнаружил тела, сомнений в том, на чьей он стороне, уже не возникает.

— Почему я? — спрашивает он Адмирала.

Начальник снова улыбается ему, обнажая безупречные зубы, но теперь его улыбка больше не пугает Коннора.

— Потому, мой друг, что ты наименьшее из зол.

На следующее утро Адмирал официально объявляет о том, что пятеро погибших ребят отправились организовывать новые убежища для беглецов. Во время собрания Коннор наблюдает за Роландом, надеясь зафиксировать какую-то реакцию — мимолетную улыбку или жест, предназначенный сообщникам. Однако верзила ничем себя не выдает. Ни малейших признаков того, что Роланду что-то известно о судьбе ребят, Коннор не замечает. Более того, на протяжении всего собрания здоровяк демонстрирует полное отсутствие интереса к происходящему. Он рассеян, и мысли его, очевидно, витают в каких-то иных сферах. Похоже, ему не терпится перейти к исполнению служебных обязанностей.

Тому есть веские причины. Общение с Тесаком начинает приносить свои плоды. В течение последней пары недель Роланд научился пилотировать вертолет на профессиональном уровне, и когда Тесака нет поблизости, он бесплатно катает ребят согласно какой-то своей программе поощрения. Роланд утверждает, что Тесак не против, но Коннор уверен, что он просто ни о чем не догадывается. Сначала он решает, что Роланд катает исключительно ребят из своего круга, но это не так. Он постепенно расширяет сферу влияния и включает в нее ребят, которых раньше не знал. Делает он это следующим образом: желающие оказаться на борту вертолета, которых всегда оказывается больше, чем посадочных мест, должны проголосовать и выбрать, кому лететь. Фактически, Роланд поставил себя на место начальника и активно пользуется демократическими принципами, внедренными Адмиралом. Можно сказать, что он ведет себя так, что создается впечатление, что он здесь главный.

В присутствии Адмирала он активно имитирует лояльность, но когда его нет, он ведет подрывную деятельность. Вокруг него всегда крутятся какие-то люди. Умение собирать толпу — одна из сильных сторон его натуры, и он никогда не упускает возможности лишний раз нанести удар по авторитету начальника. «Адмирал далек от народа, — говорит он. — Он не знает, что это такое — быть одним из нас. Наверняка не понимает даже, кто мы и что нам нужно». Среди ребят, попавших в зависимость, он развивает теории по поводу зубов Адмирала, его шрамов и дьявольских планов по продаже всех и каждого на органы. Роланд намеренно усиливает страх перед начальником и сеет в умах семя недоверия к Адмиралу, стараясь обратить в свою веру как можно больше ребят.

Иногда Коннору приходится в прямом смысле слова закусывать губу, когда Роланд начинает распространяться на тему Адмирала.

Но сделать ничего нельзя — стоит Коннору сказать хоть слово в защиту, и Роланд поймет, на чьей тот стороне.

На Кладбище есть самолет, в котором можно отдохнуть и развлечься в свободное время. Он стоит неподалеку от навеса, под которым проходят собрания. В салоне есть несколько телевизоров, приставки с видеоиграми, аппарат для игры в пинбол, относительно удобные диваны и кресла, а под крыльями стоят столы для игры в бильярд. Коннор предложил установить рядом с ними распылители, превращающие воду в состоящий из мельчайших капелек туман, чтобы днем под крыльями было не так жарко, как в других местах. Первоначально он хотел сделать это для удобства, но впоследствии сообразил, что проект позволяет ему, не вызывая подозрений, постоянно присутствовать в зоне развлечений, слушая разговоры и разбираясь, кто к какой клике принадлежит, словом, заниматься обычными шпионскими делами. Проблема в одном — Коннор, как и Роланд, постоянно оказывается в центре внимания. Ребята толкутся возле него, предлагают помощь, и мальчик чувствует себя Томом Сойером, красящим забор. Ему хотелось быть малопривлекательной и незаметной мухой, сидящей на стене, а ребята видят в нем лидера. Приходится радоваться хотя бы тому, что он так никому и не рассказал, что он и так называемый Беглец из Акрона — одно и то же лицо. Прошло уже немало времени, и, согласно последним слухам, Беглец уложил целый отряд полицейских, перехитрил всю Национальную гвардию, захватил и разрушил более десятка заготовительных лагерей. Слава богу, что он не стал болтать — внимания ему и так уделяют слишком много, а такая репутация могла бы повредить еще больше.

Пока Коннор устанавливает ряд распылителей, Роланд внимательно следит за ним, делая вид, будто играет в бильярд. Не выдержав, он наконец откладывает в сторону кий и подходит.

— Я смотрю, ты у нас неутомимый, как пчелка, — говорит Роланд достаточно громко, чтобы его слышали остальные. Коннор стоит на стремянке, присоединяя к крылу верхний ряд распылителей. Положение выгодное, так как оно дает ему возможность разговаривать с Роландом, глядя на него сверху вниз.

— Я хочу, чтобы жизнь здесь стала немного более комфортной, — отвечает он. — Мне кажется, без распылителей здесь никак, иначе все просто задохнутся на такой жаре.

Роланд сохраняет невозмутимую мину профессионального игрока в покер.

— Похоже, ты стал новым золотым мальчиком у Адмирала. Другие-то все уехали.

Оглянувшись и убедившись, что завладел вниманием присутствующих, Роланд продолжает свою речь.

— Я видел, как ты заходил в его самолет, — говорит он.

— Ему, как и всем, иногда требуется что-то починить, — отвечает Коннор. — Вот и все.

В этот момент, дабы помешать Роланду, желающему, очевидно, продолжить допрос, в разговор вмешивается Хайден, играющий в бильярд за соседним столом.

— Коннор, кстати, не один там появляется, — говорит он. — Туда все время кто-нибудь ходит. То еду приносят, то убираются — и даже небезызвестный всем Гундос, которого все мы так любим, периодически туда наведывается.

Все оборачиваются к Гундосу, торчащему, как всегда, возле аппарата для игры в пинбол, к которому он словно прикипел вскоре после прибытия на Кладбище.

— Что такое? — спрашивает он.

— Ты бывал в гостях у Адмирала, не правда ли? — спрашивает Хайден. — Ты же не будешь это отрицать.

— И что?

— Так что ему от тебя нужно? Думаю, всем будет небезынтересно это узнать.

Гундос, чувствующий себя неловко, неожиданно сделавшись центром всеобщего внимания, досадливо морщится.

— Да он просто расспрашивал меня о семье, о доме и все такое.

Коннор удивлен. Возможно, думает он, Адмирал решил не ограничиваться общением с ним и найти себе других добровольных помощников, желающих поспособствовать в поисках убийц. Несомненно, Гундос — человек куда менее заметный, чем Коннор, но, помимо глаз и ушей, в голове резидента должны быть еще и мозги, чем мальчик похвастаться явно не может.

— Я знаю, что ему от него нужно, — заявляет Роланд. — Он хочет взять себе волосы Гундоса.

— Да ты что!

— Да, да, он же лысеет, видел? А у тебя отличные волосы. Вот старик и решил снять с тебя скальп, а остальное отправить на разборку!

— Заткнись!

Слушатели смеются. Естественно, Роланд шутит, но Коннору приходит в голову, что многие задумались над тем, правда это или нет. Гундос, видимо, тоже испугался, потому что стал похож на побитую собаку. Коннор приходит в бешенство, увидев это.

— Да, молодец, — говорит он Роланду. — Подкалывай Гундоса почаще, покажи всем, какой ты пошляк и трус.

Спустившись с лестницы, Коннор встает прямо напротив верзилы и смотрит ему в глаза.

— Да, кстати, Мегафон оставил свою машинку, кажется? Может, тебе вместо него поработать? Ты так много языком треплешь, тебе цены бы не было.

— Меня никто об этом не просил, — отвечает Роланд без тени улыбки.

Вечером Коннор и Адмирал встречаются в обстановке строжайшей секретности за чашкой кофе из машины, которую Коннор, как предполагается, починил. Разговор идет о Роланде и о подозрениях Коннора относительно него, но Адмиралу этого мало.

— Подозрения, слухи — все это отлично, но не то. Нужны доказательства. Твои чувства — это твои чувства, но прямых улик нет, — говорит Адмирал, добавляя в кофе виски из фляжки.

Рапорт Коннора окончен, и он собирается уходить, но Адмирал его не отпускает. Он наливает ему вторую чашку кофе, после которой он, вероятно, всю ночь не сможет сомкнуть глаз. Впрочем, если принять во внимание сложившуюся ситуацию, думает Коннор, спать, видимо, и так не придется.

— Очень мало кто знает о том, что я собираюсь тебе рассказать, — говорит Адмирал.

— Тогда зачем мне об этом рассказывать? — спрашивает Коннор.

— Потому что это в моих интересах. Я хочу, чтобы ты знал.

Коннору импонирует прямота Адмирала, однако такой ответ тем не менее, будучи честным, оставляет за кадром истинные мотивы Адмирала. Коннору приходит в голову, что на войне умение отвечать таким образом не раз выручало старика.

— Когда я был значительно моложе, — начинает Адмирал, — принимал участие в Хартландской войне. Шрамы, которые ты ошибочно принял за следы операций, я получил в результате разрыва гранаты.

— А на чьей вы были стороне?

Адмирал смотрит на него сурово. Коннор уже успел привыкнуть к манерам старика, но ему все равно становится не по себе.

— А много ли ты знаешь о Хартландской войне?

— В учебнике был параграф на эту тему, — отвечает Коннор, пожимая плечами, — но у нас были госэкзамены, и мы до него так и не дошли.

Адмирал с отвращением отмахивается от его слов:

— В учебниках все обернуто в сахарную вату. Никто не хочет знать, как все было на самом деле. Ты спросил, на чьей я был стороне. Дело в том, что на той войне было три стороны, не две. Была Армия Жизни, Бригада Выбора и остатки армии Соединенных Штатов. Так вот последние видели свою задачу в том, чтобы не дать двум первым перебить друг друга. На их стороне был и я. К сожалению, успеха мы не добились. Видишь ли, для возникновения конфликта всегда требуется какой-то повод — разница во мнениях, какой-нибудь спорный предмет. Но к тому времени, когда конфликт перерастает в войну, повод уже не важен, потому что в этот момент важно только одно: насколько сильно противоборствующие стороны друг друга ненавидят.

Прежде чем продолжить, Адмирал добавляет в кофе еще виски из фляжки.

— Период накануне войны был страшным. Все привычные понятия, помогавшие нам отличить добро от зла, были вывернуты наизнанку. С одной стороны, люди убивали акушеров и гинекологов, делавших аборты, чтобы защитить право на жизнь, с другой — многие женщины старались забеременеть лишь ради того, чтобы продать ткань плода. И лидеров выбирали не по способности вести за собой людей, а по умению упрямо защищать какой-нибудь один предмет. Все это было за пределами добра и зла! Затем произошел раскол в вооруженных силах, противоборствующие стороны получили боевое оружие, и две группировки превратились в две армии, полные решимости уничтожить друг друга. А потом был принят Билль о жизни.

Когда Адмирал произносит последнюю фразу, у Коннора по спине бегут мурашки. Раньше он законами не интересовался, но с того момента, когда он узнал о решении родителей, стал смотреть на вещи иначе.

— Идея о том, что беременность можно прерывать ретроспективно, путем расчленения ребенка, достигшего определенного возраста, возникла в моем присутствии, — продолжает Адмирал. — Сначала это была шутка, никто не воспринимал ее всерьез. Но в том же году ученого, сделавшего ряд открытий в сфере пересадки органов, наградили Нобелевской премией за создание техники, позволившей использовать при трансплантации любую часть организма донора.

Адмирал прерывается, чтобы сделать глоток кофе. Коннор же к своей чашке даже не притронулся. Он даже представить себе не в состоянии, как можно сделать хотя бы глоток, когда речь идет о таких вещах. Даже то, что он уже успел выпить, удается удерживать в желудке с большим трудом.

— Война разгоралась, — продолжает свой рассказ Адмирал, — и добиться перемирия можно было, лишь усадив обе стороны за стол переговоров. Именно мы предложили идею создания заготовительных лагерей, в которых жизнь нежеланных детей прекращается, но без умерщвления. Мы думали, что предложение шокирует обе стороны и в них проснется здравый смысл, что они посмотрят друг другу в глаза через стол и кто-нибудь из них дрогнет. Но никто не дрогнул. Возможность прерывать жизнь детей, не убивая их, обе стороны нашли приемлемой. Билль о жизни был подписан, было заключено перемирие, и война окончилась. Все так радовались этому, что о последствиях никто не беспокоился.

Адмирал умолкает и мысленно уносится в прошлое. Через какое-то время он снова возвращается к реальности.

— Уверен, ты знаешь, что было дальше, — заканчивает он, сопровождая слова красноречивым взмахом руки.

Всех подробностей Коннор не знает, но общая идея ему понятна.

— Людям нужны были органы, — говорит он.

— Я бы сказал, требовались органы. К примеру, появилась возможность в случае рака прямой кишки заменить ее на здоровую. Человек, серьезно пострадавший при несчастном случае, теперь не умрет. Поврежденные органы заменят на новые, и он будет жить. Сморщенную старческую руку, скрюченную артритом, можно заменить на здоровую, взятую у парня, которому лет на пятьдесят меньше, чем пациенту. Кто-то же должен был стать донором органов.

Адмирал делает паузу, чтобы поразмыслить.

— Если бы люди становились донорами органов по своей воле, нужды в заготовительных лагерях никогда бы не возникло… — говорит он. — Но люди не любят разбрасываться тем, что им принадлежит, даже после смерти. Этика оказалась бессильной перед жадностью — и трансформация случилась очень скоро. Люди быстро смекнули, что заготовительные лагеря — прибыльные предприятия, и они стали процветать при молчаливом одобрении окружающих.

Адмирал оборачивается и смотрит на фотографию сына. Хотя Адмирал еще ничего не сказал, Коннору и так ясно, в чем он собирается признаться, но мальчику хочется, чтобы он сделал это сам.

— Мой сын, Харлан, был отличным парнем. Умным. Но сложным, ты знаешь, о чем я.

— Я и сам такой, — соглашается Коннор с легкой усмешкой.

Адмирал кивает.

— Это случилось десять лет назад. Он связался с нехорошей компанией, и их поймали на воровстве. Черт, да я и сам был таким в его возрасте, поэтому родители и послали меня в военное училище, чтобы скорректировать поведение. Только в случае с Харланом я решил поступить иначе.

— И отдали его на разборку.

— Да. Я был одним из инициаторов мирного соглашения. Все ждали, что я лично подам пример.

Адмирал снова вынужден прерваться. Подняв руку, он прижимает к глазам большой и указательный пальцы, чтобы предотвратить потоки слез.

— Мы подписали разрешение, а потом передумали. Но было уже поздно. Харлана забрали прямо из школы, отправили в лагерь и там немедленно разобрали. Когда я заявил, что изменил решение, дело было уже сделано.

Коннор ни разу не думал о бремени, ложащемся на плечи родителей, принявших решение подписать разрешение на разборку. Он даже представить себе не мог, что способен испытывать сочувствие к родителям, совершившим это злодеяние, не говоря уже о человеке, ставшем одним из авторов бесчеловечного закона.

— Я вам сочувствую, — говорит он Адмиралу с полной искренностью.

Услышав это, Адмирал тут же берет себя в руки, практически немедленно.

— Не нужно сожалений, — говорит он. — Ты и сам попал сюда лишь потому, что чудом избежал участи моего сына. Жена впоследствии ушла от меня и основала фонд памяти Харлана. Я остался на службе и в последующие несколько лет много пил, трезвым меня почти не видели. Так все и шло, пока три года назад у меня не появилась Великая идея, как я ее называю. Кладбище стало ее воплощением, а дети, среди которых находишься и ты, результатом. На данный момент мне удалось спасти от разборки уже более тысячи человек.

Теперь наконец ясно, почему Адмирал вызвал его на этот разговор. Это была не просто исповедь. Он хотел заручиться поддержкой Коннора, лишний раз подпитать его лояльность — и это сработало. Адмирал и правда одержимый человек, но его одержимость спасает людям жизни. Хайден как-то сказал, что Коннор — за справедливость. Эта черта теперь делает его преданным соратником Адмирала. Остается только предложить тост.

— За Харлана, — говорит Коннор, поднимая кружку.

— За Харлана! — эхом отзывается Адмирал, и они вместе пьют в его честь.

— Мало-помалу мне удается кое-что исправить, Коннор, — признается старик. — Медленно, зато в нескольких направлениях.

Не столь важно, где был Лев в период после расставания с СайФаем и появлением на Кладбище. Гораздо важнее, в каком он в это время находился состоянии. А в душе у него в то время было так же темно и пусто, как в тех неприютных местах, где ему порой приходилось ночевать.

В скитаниях он провел около месяца, за это время ему пришлось пойти на ряд неприятных компромиссов, совершая при случае мелкие преступления, — и все это ради выживания. Быстро обучаясь, Лев вскоре приобрел все необходимые навыки, позволяющие выжить в экстремальных условиях улицы. Считается, что язык и культуру какой-либо страны легче всего изучать методом погружения. За короткое время Лев стал настоящим беспризорником, мало отличающимся от тех, кому пришлось вести такую жизнь с самого детства.

Оказавшись в одном из убежищ, входящем в сеть, выстроенную Адмиралом, он быстро дал понять окружающим, что с ним шутки плохи. О том, что его должны были принести в жертву, Лев никому уже не рассказывал. Он придумал и распространял слух о том, что родители решили отдать его на разборку после того, как полицейские взяли его под стражу по обвинению в вооруженном ограблении. Он остановился на этой версии, потому что никогда в жизни даже не держал в руках оружия, и, рассказывая эту историю, Лев всегда в душе забавлялся. Удивительно, но все, с кем он делился жуткими подробностями предполагаемого грабежа, свято ему верили — и это при том, что Лев никогда не умел лгать. Но потом, когда он однажды заглянул в зеркало и испугался собственного взгляда, мальчик все понял.

К тому времени, как он попал на Кладбище, окружающие предпочитали держаться от него подальше, и Льва это полностью устраивало.

В ту же ночь, когда Адмирал с Коннором проводят тайную конференцию, Лев тайком выбирается из самолета и ныряет в кромешную тьму безлунной ночи, не включая фонарик.

В первый вечер ему удалось незаметно ускользнуть и найти Коннора, чтобы объяснить ему кое-какие вещи. С тех пор прошло уже немало времени, синяк почти исчез, и больше о том происшествии они не говорили. Они вообще почти не разговаривали с Коннором, потому что Лев был занят другими мыслями. Каждый вечер он пытался незаметно исчезнуть, но его ловили и заставляли вернуться. Теперь цепных собак Адмирала нет на месте, и часовые заметно расслабились. Неслышно крадясь между самолетами, он видит, что некоторые из них спят на посту.

Лев думает о том, что Адмирал совершил глупый поступок, отослав пятерку лучших ребят и не позаботившись о подготовке смены.

Отойдя подальше, Лев включает фонарик, чтобы посмотреть, где он, и определить, куда идти. Он хочет найти место, о котором ему рассказала одна девочка, с которой его свела судьба несколько недель назад. Она была очень похожа на него. Теперь Лев надеется встретить других таких же людей. Ряд тридцать, место двенадцать. Это самый дальний ряд на Кладбище, дальше уже пустыня. На месте номер тринадцать стоит древний DC-10, совсем сгнивший. Лев распахивает люк и забирается внутрь, его встречают двое ребят. Увидев его, они бросаются вперед и занимают оборонительную стойку.

— Я Лев, — говорит он. — Меня сюда прислали.

Ребят Лев не знает, но это неудивительно — он недостаточно долго прожил на Кладбище, чтобы запомнить всех в лицо. Одна из двоих — девушка азиатской внешности с розовыми волосами. Второй — наголо обритый парень, с ног до головы покрытый татуировками.

— И кто тебя прислал? — спрашивает бритый.

— Девушка, с которой я познакомился в Колорадо. Ее зовут Джулиан.

Из темноты выходит третий человек — не подросток, взрослый. На вид ему лет двадцать — двадцать пять. На скуластом, худом лице улыбка. Голова увенчана копной грязных рыжих волос, на подбородке — козлиная бородка в тон. Это Тесак, пилот вертолета Адмирала.

— А, так тебя Джулиан прислала! — говорит он. — Круто! Как она?

В течение пары секунд Лев обдумывает ответ.

— Она сделала то, что должна была сделать, — наконец произносит он.

— Ясно, — кивает Тесак.

Ребята, вышедшие навстречу первыми, представляются. Парня с голым черепом зовут Блэйном, девушку — Маи.

— А что, тот бугай, что помогает тебе с вертолетом, тоже в теме? — спрашивает Лев Тесака.

— Роланд? — спрашивает он с отвращением. — Ни за что в жизни! Роланд не совсем… подходящий материал для нашей маленькой группы, — объясняет Тесак. — Ты пришел передать привет от Джулиан или есть еще какие-нибудь причины?

— Я пришел, потому что хочу быть заодно с вами.

— Это понятно, — говорит Тесак, — но мы плохо тебя знаем.

— Расскажи о себе, — просит Маи.

Лев уже было собрался рассказать им дежурную историю об аресте за ограбление, но что-то заставляет его замолчать, едва открыв рот. Он передумал. В такие моменты лгать не стоит. Общение с этими людьми нужно начинать с правды, и он рассказывает им все: с момента, когда его похитил Коннор, до их путешествия с СайФаем и после него. Когда Лев заканчивает рассказ, Тесак выглядит очень, очень довольным.

— Значит, тебя должны были в жертву принести! Это очень хорошо. Ты даже не представляешь, насколько это здорово!

— И что? — спрашивает Лев. — Вы принимаете меня или нет?

Воцаряется молчание. Все становятся крайне серьезными. Лев понимает, что сейчас начнется какой-то ритуал.

— Скажи, Лев, — просит Тесак, — насколько сильно ты ненавидишь тех, кто хотел отдать тебя на разборку?

— Сильно.

— Прости, но этого недостаточно.

Лев закрывает глаза и погружается в воспоминания. Он думает о родителях, о том, что они хотели с ним сделать и как заставили его поверить в то, что он избранный, носитель священной миссии.

— Так насколько сильно ты их ненавидишь?

— Беспредельно, — отвечает Лев.

— А как сильно ты ненавидишь людей, которым понадобились бы части твоего тела?

— Беспредельно.

— И насколько сильно ты хочешь заставить их, а вместе с ними и весь мир заплатить за то, что с тобой собирались сделать?

— Беспредельно.

Да, кто-то должен заплатить за несправедливость, допущенную по отношению к нему. Они все за это заплатят. Он их заставит.

— Отлично, — говорит Тесак.

Лев сам поражен глубиной обуявшего его бешенства, но оно пугает его все меньше и меньше. Ему кажется, что это хорошо.

— Может, он и настоящий, — говорит Блэйн.

Лев знает: стоит ему принести клятву, и пути назад не будет.

— Я должен знать одну вещь, — говорит он, — потому что Джулиан… не могла мне этого объяснить. Скажите мне, во что вы верите.

— Во что верим? — переспрашивает Маи. Она вопросительно смотрит на Блэйна, но тот только смеется в ответ. Однако Тесак поднимает руку, прося его перестать.

— Нет, нет, — говорит он, — это хороший вопрос. Серьезный. Он заслуживает адекватного ответа. Если ты хочешь спросить, боремся ли мы за какое-то дело, то нет, можешь сразу об этом забыть.

Говоря, Тесак помогает себе, размахивая руками.

— Биться за какую-то идею — это старо. Это не для нас. Мы верим в хаос. В землетрясения! В ураганы! В силы природы, потому что и мы сродни стихийному бедствию. Мы сами часть хаоса. Наше призвание — будоражить этот мир, бросать ему вызов.

— Как мы это сделали с Адмиралом, — вставляет Блэйн, хитро подмигивая. Тесак сердито смотрит на него. Маи испугана. Этого достаточно, чтобы Лев насторожился.

— А что вы сделали с Адмиралом? — спрашивает он.

— Все это в прошлом, — говорит Маи, изогнувшись, как рассерженная дикая пантера. Тем не менее видно, что ей страшно. — Мы не говорим о прошлом. Такой принцип. Понятно?

Тесак удовлетворенно кивает, и девушка слегка расслабляется.

— Все дело в том, — говорит пилот, — что это не важно. Не имеет значения, кому мы бросаем вызов. Главное, что мы это делаем. Мы считаем, что мир время от времени нужно встряхивать, иначе начинается застой. Я правильно говорю?

— Думаю, да, — отвечает Лев.

— Значит, затем мы и существуем, чтобы придавать ему ускорение, — говорит Тесак, усмехаясь и показывая на Льва пальцем. — А ты? Вот и чем вопрос. Способен ли ты стать одним из нас?

Лев долго, внимательно смотрит на всех троих по очереди. Его родителям они бы точно не понравились. Он мог бы примкнуть к ним просто из чувства противоречия, но этого недостаточно. В этот раз все должно быть серьезней. Здесь требуется нечто большее. Но здесь и кроется нечто большее. Это нельзя описать словами, но оно точно есть, хоть и скрывается от глаз, как смертельный разряд в оборванном проводе высоковольтной линии. Лев чувствует, что в нем накопилась энергия, требующая выхода, не просто бессильная злоба, а гнев, способный толкать человека на поступки, пробуждающий волю к победе.

— Я готов, — говорит Лев.

В прошлой жизни, дома, Лев привык чувствовать себя избранным, человеком, имеющим определенную миссию. Только сейчас он понял, как ему этого не хватало.

— Добро пожаловать в семью, — говорит Тесак, шлепая Льва по спине так сильно, что у того даже искры из глаз начинают сыпаться от боли.

Риса первая замечает, что с Коннором что-то не так. Она же первая чувствует, что и Лев как-то сильно изменился в последнее время.

В какой-то момент, поддавшись эгоистичным чувствам, Риса даже приходит в раздражение. Ей кажется, что ее отвлекает, да еще и не вовремя, ведь в последнее время у нее все складывается на удивление хорошо. Она нашла свое место в жизни. Ей даже хотелось бы остаться здесь по достижении совершеннолетия, потому что во внешнем мире ей вряд ли удастся заниматься тем, чем она занимается на Кладбище. Быть практикующим врачом в гражданском обществе без лицензии нельзя — вернее, можно, но только когда речь идет о выживании, о какой-нибудь катастрофе. Когда ей будет восемнадцать, у нее появится возможность поступить в колледж, а затем и получить медицинское образование, но для этого нужны деньги и и связи, и за место в жизни придется бороться так, что даже конкуренция между учениками в ее музыкальном классе не может идти в сравнение с этой борьбой. Может, ей удастся поступить на службу в армию и стать военным врачом. Чтобы служить в медицинском подразделении, не нужно обладать крепкими мускулами. Впрочем, кое-что Рису все-таки радует: что бы ни случилось с ней по достижении совершеннолетия, у нее будет выбор, и это важно. Впервые за долгое время она чувствует, что у нее есть будущее. И, чувствуя это, она совсем не хочет, чтобы в жизни снова появились какие-то неприятности, грозящие ее этого будущего лишить.

Об этом думает Риса, направляясь к самолету, в котором желающие продолжать образование могут заниматься, как в школе. Адмирал отдал три из стоящих близко к центру и хорошо оборудованных пассажирских самолета под аудитории для учеников, оснастив их компьютерами, учебниками и другими необходимыми для обучения всевозможным наукам вещами. «Это не школа, — объяснил Адмирал вскоре после того, как партия ребят, с которой прибыла и Риса, появилась на Кладбище. — Учителей нет, соответственно нет и экзаменов». Как ни странно, именно в результате отсутствия давления со стороны взрослых жители Кладбища учатся хорошо и охотно.

Основные обязанности Рисы приходятся на ранее утро, после восхода солнца, и по окончании работы она успевает прийти в школьный самолет раньше всех. В это время в аудиториях почти никого нет. Кроме того, если бы Рису застали за изучением того, что ее интересует, у ребят неизбежно возникли бы вопросы, поэтому раннее утро для нее — самое оптимальное время. Дело не в том, что Рису интересуют какие-то особенные вещи, а в том, что кроме нее анатомией и медициной практически никто не занимается, а выделяться девочке не хочется. Кроме того, Рисе не хочется, чтобы они знали, что врач, ведущий прием в медицинском самолете, знает не все и ей тоже приходится учиться.

Тем не менее, придя утром в школьный самолет, она обнаруживает там Коннора. Открыв люк и увидев его, девочка замирает в удивлении. Мальчик так поглощен лежащей перед ним книгой, что даже не слышал, как она вошла. Риса пользуется моментом, чтобы рассмотреть его как следует. Вид у Коннора усталый — таким она его не видела, даже когда они вместе прятались. И все же смотреть на него одно удовольствие. Последнее время они оба были так заняты, что проводить время вместе почти не удавалось.

— Привет, Коннор, — наконец говорит Риса.

Мальчик вздрагивает и захлопывает лежащую перед ним книгу.

Поняв, кто его окликнул, Коннор заметно успокаивается.

— Привет, Риса, — говорит он.

Когда она садится, он уже не кажется усталым и встречает ее широкой улыбкой. Рисе приятно, что он так преобразился, увидев ее.

— Ты рано встал, — замечает она.

— Я еще не ложился, — поправляет ее Коннор. — Не мог уснуть, вот и пришел сюда. А что, уже утро? — спрашивает он, пытаясь разглядеть что-нибудь через ближайший иллюминатор.

— Солнце только встало. А что ты читаешь?

Коннор пытается спрятать лежащую перед ним книгу, но это уже невозможно. На самом деле на столе перед ним две книги. Судя по корешку, та, что лежит внизу, — учебник по инженерному искусству. В этом нет ничего удивительного, учитывая то, как много времени Коннор уделял ремонту всевозможных механизмов. Внимание Рисы привлекает книга, лежащая наверху, именно ее читал Коннор, когда она вошла. Увидев название, она едва удерживается от смеха.

— «Криминология для чайников»?

— Ну, да, у всех есть хобби.

Риса смотрит на него, но Коннор отводит глаза.

— Что-то случилось, верно? — спрашивает она. — Мне не нужно читать книжку «Коннор для чайников», чтобы понять, что у тебя неприятности.

Коннор упорно избегает ее взгляда.

— Я бы не сказал, что это неприятности, — говорит он. — По крайней мере, не для меня. Хотя, может, и для меня, я не знаю.

— Ты не хочешь мне рассказать?

— Нет, — отвечает Коннор с глубоким вздохом, — не хочу. Да ты не волнуйся, все будет в порядке.

— Что-то по твоему голосу этого не скажешь.

Коннор наконец решается взглянуть ей в глаза. Потом оглядывается на люк, чтобы убедиться, что, кроме них, в салоне больше никого нет.

— Видишь ли, — говорит он тихо, наклоняясь к самому уху Рисы, — теперь, когда Дживса, Мегафона и прочих нет… на месте, Адмирал занялся поиском новых помощников. В связи с этим я бы хотел попросить тебя об одолжении. Если он обратится к тебе, прошу тебя, не соглашайся.

— Да Адмирал даже не знает о моем существовании. Как же он будет меня о чем-то просить?

— Меня же он попросил, — возражает Коннор громким шепотом. — И Гундоса, кажется, тоже.

— Гундоса?

— Я бы не хотел, чтобы ты превратилась в мишень!

— Мишень для чего? Для кого?

— Тсс! Говори тише!

Риса смотрит на него, затем на лежащую перед ним книгу и пытается как-то сопоставить наблюдения с тем, что только что сказал Коннор. У нее ничего не получается, потому что информации явно недостаточно. Риса придвигается к Коннору и буквально силой заставляет его смотреть себе в глаза.

— Послушай, — говорит она, — я что-то волнуюсь. Можно, я тебе все-таки помогу?

Коннор пытается отвести глаза, смотрит то в одну сторону, то в другую, но избежать внимательного взгляда девушки не удается. Неожиданно лицо Коннора оказывается возле ее лица, и мальчик целует ее. Риса этого совершенно не ожидала, и, когда поцелуй окончен, по выражению лица Коннора она понимает, что и он поражен не меньше.

— Ты зачем это сделал?

Мальчик, очевидно, не сразу начинает соображать, потому что ответа ждать приходится довольно долго.

— Я это сделал, — говорит он наконец, — на случай, если что-нибудь случится и я тебя больше не увижу.

— Ладно, — говорит Риса, притягивая его к себе для нового поцелуя. В этот раз он длится дольше, чем в первый. — А это, — говорит Риса, когда их губы наконец разъединяются, — на случай, если что-то случится со мной.

Коннор уходит, спотыкаясь от неловкости. Спускаясь по трапу, он чуть не падает на землю.

Риса шокирована тем, что произошло между ними, но на душе ее так хорошо, что удержаться от улыбки решительно невозможно. Поразительно, как такая простая, в сущности, вещь, как поцелуй, способна повлиять на состояние души, даже если она переполнена самыми тяжелыми опасениями.

У Льва тоже неприятности, но другого рода. Риса с удивлением понимает, что начала его побаиваться. В то же утро он приходит в лазарет за помощью — он здорово обгорел на солнце. Лев занимался спортом и умеет быстро бегать, поэтому выполняет на Кладбище работу курьера. Большую часть дня ему приходится курсировать между самолетами, передавая записки и устные сообщения. Одно из правил, придуманных для курьеров Адмиралом, предписывает использование защитного крема от загара, но Лев, похоже, с некоторых пор не склонен уважать правила.

Рисе удается перекинуться с ним парой слов, но беседа не клеится, и она решает заняться ожогами.

— У тебя теперь длинные волосы, — с удовлетворением констатирует она, — поэтому, по крайней мере, лоб и шея не обгорели. Сними-ка рубашку.

— Да под ней все нормально, — возражает Лев. — Я без нее не ходил.

— Нет уж, давай посмотрим, — говорит Риса, и Лев неохотно снимает рубашку.

Ожоги есть и под ней, но не такие страшные, как на лице и руках. Осматривая спину, Риса замечает синяк, отдаленно похожий очертаниями на человеческую руку.

— Кто это сделал? — спрашивает она, проводя пальцами по спине Льва.

— Никто, — отвечает он, отнимая у нее рубашку и быстро надевая ее. — Так, один парень.

— У тебя не сложились отношения в отряде?

— Я же сказал, все нормально. Тебе-то какая разница? Ты что, моя мама?

— Нет, не мама, — говорит Риса. — Если бы я была твоей мамой, отправила бы тебя на разборку за такой тон.

Риса пошутила, но, видимо, неудачно, потому что Лев не смеется.

— Дай мне что-нибудь от ожогов, и я пошел, — говорит он.

Что-то в его тоне Рисе действительно не нравится. Подойдя к шкафу, она находит тюбик с кремом, в состав которого входит экстракт алоэ, но отдает его мальчику не сразу.

— Мне не хватает Льва, которого я знала раньше, — говорит Риса.

Лев пристально смотрит на нее.

— Без обид, но ты же меня тогда почти не знала.

— Ты прав, но тогда я хотела узнать тебя поближе.

— А сейчас уже не хочешь?

— Не знаю, — признается Риса. — Парень, которого я вижу сейчас перед собой, меня пугает.

Взглянув на Льва, Риса отмечает, что последняя фраза его, похоже, здорово порадовала, потому что он, очевидно, специально работал над новым имиджем и хотел, чтобы люди его боялись.

— Тот Лев, которого ты знала, — говорит он, — убедил тебя, что ему можно доверять, а потом сдал полиции, когда подвернулась подходящая возможность.

— А нынешний Лев этого бы не сделал?

Прежде чем ответить, мальчик долго думает.

— У нынешнего Льва другие приоритеты.

— Что ж, если встретишь того, прежнего, — говорит Риса, передавая ему тюбик с кремом, — того парня, что думал о Боге, своем предназначении и тому подобных вещах, скажи ему, что его здесь ждут.

Повисает долгая пауза. Лев опускает глаза и смотрит на тюбик. В какой-то момент ему кажется, что стоит сказать Рисе что-то такое, что мог сказать прежний Лев, но ничего подходящего в голову не приходит.

— Как часто нужно мазаться? — спрашивает он наконец.

На следующий день всех созывают на очередное собрание по поводу вызова на работу. Риса их просто ненавидит, потому что узнает — для нее ничего стоящего не будет, но по таким случаям явка обязательна.

На этот раз собрание проводит Тесак. По всей видимости, после отъезда Золотой молодежи Адмирал попросил его временно выполнять обязанности спикера, так как никто из ребят не решился претендовать на эту должность. Рисе Тесак не нравится — какой-то он слишком уж скользкий.

Предложений сегодня немного. Заказчику из какого-то богом забытого городка под названием Биверс Бриф нужен помощник слесаря; есть возможность поехать на ферму где-то в Калифорнии; третий вариант вообще какой-то фантастический.

— Прадхо-Бей, Аляска, — говорит Тесак. — Обслуживание нефтепровода, работать можно до восемнадцатилетия. Я слышал, что это одно из самых холодных мест на свете. Но это же все равно хороший вариант, верно? Требуются три человека.

Первым поднимает руку парень лет семнадцати с бритым наголо черепом. Выглядит он, как человек, привыкший ставить себя в жесткие условия. Такое впечатление, что он родился для тяжелой работы. Увидев, кто еще поднял руку, Риса застывает на месте. Это Маи. Неужели и она хочет поехать обслуживать трубопровод? Что она там будет делать? Зачем ей бросать парня, с которым она не расставалась в ангаре? Впрочем, вспоминает Риса, этого парня она на Кладбище не видела. Пока она пытается как-то уложить все это в голове, в толпе поднимается третья рука. Последний доброволец значительно моложе остальных. И меньше ростом. Лицо его покрыто ожогами. Лев поднимает руку третьим и попадает в число тех, кто отправляется на Аляску.

Риса стоит как вкопанная и не верит своим глазам. Придя в себя, она ищет в толпе Коннора и находит его. Он тоже все видел, но в ответ на ее вопросительный взгляд мальчик только пожимает плечами. Ладно; думает Риса, я поняла, тебе все равно. Но не мне.

Собрание окончено, и Риса бросается туда, где только что стоял Лев, но поздно: он уже скрылся в толпе. Вернувшись в лазарет, она немедленно требует прислать курьера, потом второго, третьего и так далее, отсылая их всех с типичной просьбой напомнить кому-нибудь из больных, когда нужно принимать лекарства. В конце концов, на четвертый или пятый раз присылают Льва.

Он, очевидно, сразу понимает, что Риса намеревается сказать, потому что даже не решается войти в люк. Риса в лазарете не одна, поэтому она гневно смотрит на него и взглядом указывает на дверь, ведущую в глубь салона.

— Вперед! — требует она. — Туда, быстро!

— Я твоим приказам не подчиняюсь, — пробует возразить Лев.

— Я сказала, пошел туда! — повторяет Риса тоном, не терпящим возражений. — СЕЙЧАС ЖЕ!

Очевидно, перед такой настойчивостью Лев устоять не в силах, потому что он входит в люк и нехотя марширует по направлению к внутренней двери. Оказавшись на складе вместе с ним, Риса захлопывает массивную дверь, запирает ее и берет Льва за грудки.

— О чем, черт побери, ты думаешь?

Лицо мальчика остается невозмутимым, как дверца сейфа. Рисе не удается напугать его.

— Никогда не был на Аляске, — говорит он, — вот и решил посмотреть.

— Да ты здесь всего неделю! С какой стати куда-то спешить? Да еще и ради такой сомнительной работы?

— Я не обязан ни перед кем отчитываться, в том числе перед тобой. Я поднял руку, меня выбрали, и все.

Риса скрещивает руки на груди, показывая, что с ней спорить бесполезно.

— Ты никуда не поедешь, если не пройдешь медкомиссию, а этими делами занимаюсь я. Можно сказать Адмиралу, что у тебя… вирусный гепатит, например.

— Ты этого не сделаешь!

— Увидишь.

Лев отпрыгивает в сторону и в ярости бьет кулаком по переборке.

— Он тебе не поверит! А если и поверит, ты не сможешь держать меня здесь вечно!

— А почему ты так туда рвешься?

— Да потому что есть вещи, которые я должен сделать, — отвечает Лев. — Я знаю, ты не поймешь. Ты видишь во мне кого-то другого, но я изменился, извини. Я уже не тот глупый, наивный мальчик, которого вы похитили два месяца назад. Я должен поехать туда, куда мне нужно поехать, и ты ничего не сможешь с этим сделать.

Риса ничего не говорит, потому что в глубине души понимает: он прав. Она может запереть его на какое-то время, если повезет, но остановить его не в ее силах.

— Так что, — спрашивает Лев уже спокойно. — У меня вирусный гепатит или нет?

— Нет, — вздыхает Риса. — Гепатита нет.

Лев разворачивается, открывает массивную дверь и собирается уходить. Ему настолько не терпится уйти, что даже прощаться с Рисой он, видимо, не считает нужным.

— В твои умозаключения вкралась ошибка, — бросает девочка ему вдогонку, — ты так же наивен, как и раньше. И, судя по всему, вдвое глупее.

Лев уходит, а вскоре за троими новоиспеченными работниками приходит неприметный белый мини-вэн. Маи, парень с бритым черепом и Лев уезжают, и Риса, как и прежде, уверена, что больше никогда не увидит упрямого мальчика. Но на этот раз ошибка вкралась в ее умозаключения: это не последняя встреча.

Гундос понятия не имеет о подводных течениях, будоражащих спокойную гавань Кладбища, и уж подавно о том, что одно из них успело увлечь за собой и его. Его мир ограничен прямоугольными стенами страниц книг его любимых комиксов и хорошо организованной плоскостью стола машины для игры в пинбол. Оставаясь в этих границах, он с самого приезда чувствовал себя надежно защищенным от несправедливости и жестокости внешнего мира.

Странный выбор ребят, решивших отправиться на Аляску, его не удивляет — не его это дело. Он не чувствует внутреннего напряжения, мешающего жить Коннору, — тот и сам о себе способен позаботиться. Он не тратит время на размышления по поводу страстей, раздирающих Роланда, — с точки зрения Гундоса, от этого громилы просто следует держаться подальше.

Однако, согласно мудрому изречению, если ты не занимаешься политикой, политика все равно занимается тобой, и удержаться в безопасных границах маленького внутреннего мирка Гундосу не удается. Сам того не подозревая, он становится колышком на доске для игры в пинбол, да не каким-нибудь боковым, а самым что ни на есть центральным, и все пролетающие мимо шары неминуемо попадают в него.

Адмирал позвал его к себе, и Гундос, заметно нервничая, стоит на входе в бывший мобильный командный центр президента Соединенных Штатов. В помещении, помимо него и Адмирала, еще двое — мужчины в белых рубашках с черными галстуками. Черный седан, стоящий у трапа, очевидно, тоже принадлежит им. Адмирал сидит за рабочим столом. Гундос никак не может решить, войти ему или, развернувшись, бежать без оглядки куда глаза глядят. Однако Адмирал его уже заметил, и под его пристальным взглядом Гундос не в состоянии даже пошевелиться.

— Вы хотели меня видеть, сэр?

— Да. Садись, Закария.

Гундос, с трудом переставляя ноги, тащится на середину комнаты и садится в кресло, стоящее напротив рабочего места Адмирала.

— Гундос, — говорит он. — Так меня называют.

— Ты сам хочешь, чтобы тебя так звали? — спрашивает Адмирал.

— Ну… нет. Они меня так зовут. Но я привык.

— Никогда больше не позволяй другим давать тебе клички, — предостерегает его Адмирал, перелистывая страницы личного дела Гундоса. Мальчик поражен: он никогда не думал, что его жизнь настолько интересна, что ее описание может занять такую объемистую папку.

— Может, ты этого не понимаешь, — говорит Адмирал, словно прочитав его мысли, — но ты очень необычный мальчик.

Гундос не решается взглянуть на Адмирала. Он смотрит вниз, на шнурки ботинок, которые, по обыкновению, завязаны кое-как.

— Поэтому вы меня вызвали, сэр? Потому что я необычный мальчик?

— Да, Закария. И по той же причине ты сегодня отсюда уедешь.

Гундос наконец решается взглянуть на военачальника.

— Что? — удивленно переспрашивает он.

— Один человек хочет с тобой познакомиться. Он ищет тебя уже очень давно.

— Правда?

— Эти люди отвезут тебя к нему.

— Что это за человек? — спрашивает Гундос, а душе которого всегда жила надежда, что кто-то из его родителей до сих пор жив. Он всегда мечтал увидеть их. Пусть не маму, так хотя бы отца. Втайне он считал, что отец работает разведчиком и его смерть, о которой было объявлено много лет назад, была на самом деле фиктивной. Это, согласно теории Гундоса, была лишь официальная версия, а отец тем временем боролся со злом где-то на краю земли, совсем как персонаж его любимых комиксов.

— Ты ее не знаешь, — говорит Адмирал, одним махом разрушая все надежды, — но она хорошая женщина. Это моя бывшая жена.

— Я… не понимаю.

— Скоро поймешь. Не волнуйся.

Попытка успокоить мальчика приводит к диаметрально противоположному результату. Гундос волнуется, чем дальше, тем больше. В конце концов он начинает нервничать так сильно, что его бронхи заполняются слизью и бедняга начинает хрипеть при каждом вздохе. Адмирал с сочувствием смотрит на него.

— Что с тобой, парень? — спрашивает он.

— Астма, — с трудом произносит Гундос, улучив момент. Он достает из кармана ингалятор и вдыхает содержащуюся в нем смесь.

— Да, понятно, — говорит Адмирал. — У моего сына тоже была астма. Ему помогал «Ксолэйр». Купите ему этот препарат, — говорит он одному из людей в белых рубашках.

— Так точно, адмирал Данфи, — отзывается мужчина.

Шестеренки в голове Гундоса проворачиваются со скрипом, поэтому для осознания услышанного ему требуется несколько секунд.

— Данфи? — удивленно переспрашивает он. — Ваша фамилия Данфи?

— На Кладбище фамилий нет, — говорит Адмирал, поднимаясь и пожимая Гундосу руку. — До свидания, Закария. Увидишь мою бывшую жену, передай привет.

Гундос успевает лишь пропищать в ответ что-то нечленораздельное, потому что двое мужчин в черных галстуках подскакивают к нему, берут под руки и практически выносят наружу к ожидающей их машине.

Когда мальчик исчезает, Адмирал с удовлетворенным видом откидывается на спинку кресла. Его кораблю угрожает многое, но тем, что произошло несколько минут назад, он доволен. Он позволяет себе расслабиться на несколько минут, просто посидеть, глядя на фотографию Харлана, своего единственного сына, вошедшего в современный фольклор под именем Хэмфри. Однако имя не имеет значения — те, кто знал и любил мальчика, помнят, как его звали. У Адмирала сохраняется надежда на реабилитацию, и ему действительно удается кое-что исправить — мало-помалу, как он сам определил в разговоре с Коннором.

Почти два дня никто не замечает исчезновения Гундоса, пока кто-то, взглянув на аппарат для игры в пинбол, не решает, что возле него кого-то не хватает.

— А где Гундос? — начинают спрашивать друг друга ребята, однако серьезное беспокойство возникает только к вечеру; к утру же становится ясно, что он действительно пропал.

Одни утверждают, что видели, как он ушел в пустыню. Другие говорят, что его увезли на какой-то таинственной машине. Ральфи Шерман готов поклясться, что его захватили инопланетяне, признав в нем одного из членов своей расы. Каждое предположение всесторонне обсуждается. Члены отряда, к которому был приписан Гундос, организовывают поиски, но безрезультатно.

Адмирал хранит молчание и от заявлений воздерживается.

Неожиданно Гундос, парень, находившийся на низшей ступени социальной пирамиды, становится всеобщим другом. Его исчезновение играет на руку буквально всем. Роланд использует его в качестве очередного доказательства своей теории, согласно которой Адмирал — исчадие ада, страшный монстр, готовый в любую минуту разорвать их на куски. В этом нет ничего удивительного, ведь именно он публично предсказывал исчезновение Гундоса. В тот момент он и сам не слишком в это верил, но теперь, когда мальчик пропал, о предсказании вспомнили все.

— Помяните мое слово, — предупреждает слушателей Роланд. — Адмирал на днях появится с новыми, густыми волосами под фуражкой. Это будут волосы Гундоса, а новым донором может стать любой из нас. Может, ему нравятся чьи-то глаза? Может, звук чьего-то голоса? Если ему понадобится часть кого-то из нас, мы исчезнем так же, как Гундос!

Все это так убедительно, что и сам Роланд, похоже, начинает верить в свои россказни.

У Коннора, естественно, совершенно другая точка зрения. Он уверен, что с Гундосом разделался сам Роланд, чтобы использовать его исчезновение в качестве доказательства своих теорий и расширить круг своих сообщников. Гундоса нигде нет, и Коннор окончательно утверждается в мысли, что именно Роланд убил компанию Золотой молодежи и что он ни перед чем не остановится, чтобы достичь своей цели.

О своих подозрениях он рапортует Адмиралу, но тот воздерживается от комментариев. Адмирал знает, что, признав свою ответственность за исчезновение Гундоса, он сыграет на руку Роланду, подстегивая в массах развитие мании преследования. Он мог бы рассказать правду Коннору по секрету, но тот начал бы задавать вопросы, на которые Адмирал отвечать не хочет. Поразмыслив, он решает оставить Коннора в неведении. Пусть он думает, что Гундоса убил Роланд, ведь это дополнительная мотивация к поиску улик, доказывающих вину помощника пилота в убийстве Мегафона, Дживса и других. Адмирал и сам уверен в виновности Роланда.

— Забудь о том, что парень пропал, — говорит он Коннору. — Сконцентрируйся на поиске доказательств. Кто-то же ему помогал — значит, существуют люди, которым есть что сказать. У Роланда слишком много последователей. Но убрать его с дороги без веских доказательств мы не можем.

— Я добуду вам доказательства, — клянется Коннор. — Не знаю пока как, но добуду. Я должен это сделать хотя бы ради Гундоса.

Когда Коннор уходит, Адмирал решает заняться поиском выхода из сложившейся ситуации. Дела на Кладбище и раньше заходили в тупик, но для Адмирала безвыходные ситуации всегда были вызовом, а не поводом опустить руки. Он уверен, что и на этот раз сможет придумать, как вернуть себе полноту власти. Неожиданно боль пронзает плечо, потом переходит в руку. Наверное, это старые раны снова дают о себе знать, и Адмирал посылает гонца в лазарет за аспирином.

Распечатав конверт, поданный ему Хайденом, Роланд достает письмо и читает: «Я ЗНАЮ, ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ. ПРЕДЛАГАЮ СДЕЛКУ. ВСТРЕТИМСЯ В САМОЛЕТЕ FEDЕХ».

Подписи нет, но ее и не требуется: Роланд и так знает, кто прислал письмо. Только у Коннора достаточно смелости, чтобы шантажировать его. И глупости тоже. После прочтения письма мысли Роланда лихорадочно забегали. «Я знаю, что ты сделал». Роланд знает за собой много такого, о чем это могло быть написано. Коннор мог узнать, что он испортил кондиционеры, чтобы обвинить Адмирала в том, что он держит ребят в нечеловеческих условиях. Коннор мог узнать о том, что он, прикидываясь, будто флиртует с Рисой, похитил из лазарета бутылку с настоем рвотного корня. Он хотел подмешивать его к напиткам, чтобы всех тошнило и чтобы потом можно было сказать, что Адмирал намеренно отравил их. Да, такого, о чем мог прознать Коннор, найдется немало.

Внешне Роланд остается невозмутимым. Положив письмо в карман, он бросает на Хайдена гневный взгляд.

— Значит, ты теперь у Коннора на побегушках? — спрашивает он.

— Слушай, — отвечает Хайден, — я как Швейцария: нейтральный, насколько это возможно, и сладкий, как шоколад.

— Пошел вон, — говорит ему Ронланд.

— Уже иду, — откликается Хайден, медленно отступая.

Роланду неприятно идти на сделку с Коннором, но есть вещи и похуже. В конце концов, посулы и уловки для него нормальная часть повседневной жизни. Успокоив себя этими рассуждениями, он берет нож на случай, если сделка окажется для него слишком уж невыгодной, и отправляется к самолету, на котором они прилетели на Кладбище.

— Я пришел! — кричит Роланд, приблизившись к старому лайнеру с логотипом «FedЕх» на борту. — Что тебе нужно?

Коннор не высовывается из люка. Он знает, что у него одна-единственная попытка, поэтому действовать нужно наверняка.

— Заходи, мы все обсудим.

— Нет, ты выходи.

Отличный ход, думает Коннор, но на этот раз будем играть по моим правилам.

— Можешь оставаться там, и тогда я расскажу всем о том, что знаю.

После недолгой паузы в проеме люка появляется силуэт поднимающегося по трапу Роланда. Наступил момент, когда можно использовать имеющееся преимущество. Глаза Коннора привыкли к полутьме, царящей в багажном отделении, а Роланд пока еще мало что видит. Коннор бросается на Роланда и крепко прижимает ствол пистолета Адмирала к спине верзилы. Роланд инстинктивно поднимает руки вверх, — очевидно, он не первый раз оказывается в такой позиции.

— Это ты такую сделку предлагаешь? — спрашивает он.

— Заткнись, — приказывает Коннор, хлопая по его карманам левой рукой. Нащупав нож, он выбрасывает его наружу и крепче прижимает дуло пистолета к телу Роланда. — Пошел вперед, — командует он.

— Куда идти-то?

— Ты знаешь куда. Клетка номер 2933. Вперед!

Роланд начинает протискиваться между рядами клеток, стоящих почти вплотную друг к другу. Коннор старается держаться прямо за ним, замечая малейшее движение: даже под дулом пистолета Роланд не теряет уверенности в себе.

— Ты меня не убьешь, — замечает он. — Я здесь слишком уважамемый человек. Если ты со мной что-нибудь сделаешь, тебя порвут на части.

Они подходят к клетке номер 2933.

— Забирайся внутрь, — приказывает Коннор.

В этот момент Роланд решает, что пора действовать. Развернувшись, он отталкивает противника и тянется к пистолету, но Коннор этого ожидал. Он вовремя успевает отвести пистолет в сторону и, используя стенку стоящей за спиной клетки в качестве опоры, упирается ногой в живот Роланда и давит изо всех сил. Роланд падает на спину и оказывается в клетке номер 2933. В ту же секунду Коннор бросается вперед, захлопывает крышку и запирает ее. Пока Роланд пытается освободиться, Коннор, прицелившись, три раза подряд стреляет в стенку клети.

Грохот выстрелов, смешавшись с приглушенными криками Роланда, отдается в замкнутом помещении багажного отделения многократным гулким эхо.

— Что ты делаешь? — кричит Роланд испуганно. — Ты с ума сошел?

Но Коннор в своем уме. Он стрелял не наобум, а в строго определенные точки, расположенные очень низко и по углам клети.

— Я делаю для тебя то, в чем ты отказывал своим жертвам, — говорит он. — Отверстия для вентиляции. Вот теперь поговорим, — продолжает Коннор, присаживаясь возле клетки.

В полумиле от самолета с логотипом «FedЕх» на борту из пустыни возвращается отряд, занимавшийся поисками Гундоса. Его они так и не нашли, зато обнаружили за ближайшей грядой скал пять безымянных могил. Через несколько минут слух об этом распространился по всему Кладбищу, как пожар, раздуваемый ветром.

Теперь всем понятно, куда делась пятерка Золотой молодежи. Они мертвы, а значит, не были такими уж незаменимыми и ценными людьми для Адмирала. Общее мнение склоняется к тому, что он их и уничтожил. Предположение становится слухом, и вскоре все начинают считать, что это доказанный факт. Адмирал убил своих собственных подручных! Все так, как говорил Роланд — а кстати, где же он сам? Он тоже исчез?! И Коннора нигде нет! Что же Адмирал с ними сделал?!

Толпа недовольных беглецов находит новую причину для недовольства, и скрытая ярость выплескивается наружу, как волна. Людской поток, увеличиваясь с каждой секундой, устремляется в сторону президентского лайнера, в котором расположена штаб-квартира Адмирала.

За несколько минут до начала бунта Риса по просьбе Адмирала самолично принесла ему бутылочку с аспирином. Адмирал поблагодарил ее, хотя, как она правильно предположила в разговоре с Коннором, по имени ее не знал. Отдав лекарство, она осталась, чтобы поболтать и призналась, что крайне довольна жизнью, ведь приобрести опыт медицинской работы, полученный на Кладбище, ей едва ли удалось бы, живи она где-нибудь еще, да к тому же в таком юном возрасте. Она рассказывает Адмиралу о планах стать военным врачом, и он одобряет идею. Адмирал, в свою очередь, жалуется на боль в плече и выпивает таблетку аспирина. Риса на всякий случай проверяет давление, что приводит Адмирала в восторг. Он говорит, что с таким тщательным подходом ему давно не приходилось сталкиваться.

Снаружи происходит какая-то суматоха, и Риса, не окончив процедуру, подходит к иллюминатору, чтобы посмотреть, что случилось. В принципе, волнения по тому или иному поводу случаются часто, и Риса привычно предполагает, что дело, как обычно, окончится несколькими мешками со льдом и парой-тройкой упаковок с бинтами. Воистину, медики — самые востребованные люди на земле, думает она.

У самолета, в котором расположена штаб-квартира Адмирала, собирается все больше и больше разъяренных беглецов.

— Хватайте его! Хватайте! Вытаскивайте наружу! — кричат они, карабкаясь по трапу. Люк открыт, но не настежь. Риса видит приближающуюся волну разъяренных подростков первой. — Там еще девчонка какая-то с ним!

Парень, поднявшийся на верхнюю площадку первым, распахивает люк и получает по зубам от Рисы. Удар получился великолепным — парень валится назад как подпиленное дерево и скатывается вниз по ступенькам. Однако на трапе он не один.

— Не дайте ей закрыть люк!

Следующего парня, просунувшего голову внутрь, встречает струя распыленного жидкого бинта из Рисиных запасов. Вещество попадает ему прямо в глаза — боль адская. Парень, шатаясь, отступает и падает прямо на тех, кто находится у него за спиной. Они валятся, как костяшки домино, стоящие на ребре. Риса хватается за ручку, захлопывает крышку люка и запирает ее.

Разъяренные беглецы взбираются на крылья, находят листы металла, за которые можно уцепиться, и в мгновение ока отдирают их. Удивительно, насколько быстро и как много можно оторвать от самолета голыми руками.

— Бейте окна! Вытаскивайте их!

На самолет обрушивается град камней, попадающих не только по иллюминаторам и обшивке, но и по тем, кто успел вскарабкаться на крылья. Сидящим внутри Адмиралу и Рисе кажется, что пошел крупный град. Адмирал наблюдает за происходящим снаружи с тихим ужасом. Его сердце трепещет, как листок на ветру. Боль в плече и руке усиливается.

«Как такое могло случиться? Как я мог это допустить?»

Каменный дождь становится все сильнее и сильнее, но, кроме грохота, эффекта от него никакого — пуленепробиваемые стекла старого президентского лайнера способны выдержать и не такое. Однако дело не ограничивается градом булыжников. Кому-то приходит в голову оторвать кабель, соединяющий бортовые системы с генератором, кондиционеры перестают работать и лучи солнца начинают постепенно превращать самолет в печеный каштан.

— Ты убил Мегафона, Дживса и всех остальных.

— Да это чушь!

Сидящий у стенки клети номер 2933 Коннор вытирает пот со лба. Голос Роланда доносится изнутри — приглушенный, но не настолько, чтобы речь сделалась нечленораздельной.

— Ты разделался с ними, чтобы занять их место, — говорит Коннор.

— Клянусь, когда я выберусь отсюда, я…

— И что ты сделаешь? Убьешь меня, как ты убил их? Или Гундоса?

Роланд не отвечает.

— Как я и сказал, предлагаю тебе сделку. Если ты признаешься, я сделаю так, чтобы Адмирал сохранил тебе жизнь.

В ответ Роланд предлагает Коннору то, что, как всем известно, физически невозможно.

— Советую тебе, Роланд, признаться. Ты же понимаешь, иначе я тебя просто не выпущу, — предупреждает Коннор, рассчитывая, что верзила сдастся под давлением обстоятельств. Адмиралу нужны доказательства, а с чистосердечным признанием в этом смысле ничто не сравнится.

— Да мне не в чем сознаваться!

— Как скажешь, — соглашается Коннор, — но я не спешу. Весь день впереди.

Президентский самолет, в котором скрываются Адмирал и Риса, остается неприступной крепостью. Темперетура внутри фюзеляжа тем временем приближается к сорока градусам. Риса неплохо переносит жару, а вот Адмирал выглядит скверно. Тем не менее открыть люк и выйти они не могут, так как толпа предпринимает все новые и новые попытки проникнуть внутрь.

Те, кому наскучило безуспешно штурмовать лайнер Адмирала, разбегаются по всей территории. До ненавистного военачальника добраться нельзя, зато можно уничтожить все остальное. Интерьер школьных самолетов, общежитий, даже импровизированного клуба — все превращается в обломки, а то, что можно предать огню, сгорает в мгновение ока. Толпу переполняет злоба с примесью странной эйфории — все довольны тем, что наконец-то появилась возможность выпустить пар. Однако главная цель не достигнута, и гнев, копившийся в течение долгого времени, продолжает кипеть и душах беглецов, не находя выхода.

Тесак, находясь в дальнем конце территории Кладбища, замечает дым, поднимающийся над самолетами, и решает посмотреть, что случилось. Любое проявление насилия оказывает на него гипнотическое воздействие. Как же можно пропустить такое великолепное зрелище! Он забирается в кабину вертолета, поднимается в воздух, а потом садится неподалеку от эпицентра событий, стараясь тем не менее соблюдать безопасную дистанцию. Неужели в том, что произошло, есть и его заслуга? Тесаку хочется в это верить. Он выключает двигатель и под шум постепенно замедляющих ход лопастей наблюдает за происходящим, прислушиваясь к какофонии звуков, сопутствующих разрушению. Эта музыка просто прекрасна… И вдруг разъяренная толпа замечает его.

— Это же Тесак! Он работает на Адмирала!

Неожиданно Тесак оказывается в центре всеобщего внимания. Но ему только это и было нужно.

Мало-помалу Роланд начинает сдаваться. Он уже признался во многом — в основном в мелких пакостях и актах вандализма, но Коннору нужно не это. Однако избранный им метод доказал свою эффективность, и это хорошо. Кроме того, выбора нет, как нет и альтернативного плана на случай, если Роланд все-таки не сознается.

— Я много чего плохого сделал, — говорит Роланд Коннору сквозь одно из пулевых отверстий в стенке клети. — Но я никогда никого не убивал!

Коннор ничего не отвечает. Мальчик заметил: чем меньше говорит он, тем разговорчивей становится Роланд.

— Откуда тебе вообще известно, что они мертвы?

— Потому что мы сами их похоронили. Я и Адмирал.

— Значит, вы их и убили! — восклицает Роланд. — А теперь хотите, чтобы я взял вину на себя!

Неожиданно Коннор понимает, в чем слабое место его плана. Если он выпустит Роланда, не выбив из него признания, он покойник. Но и держать его в клетке вечно не получится. И общем, получается, что они с Роландом в одинаковом положении — что снаружи, что внутри.

— Эй, здесь есть кто-нибудь? — неожиданно спрашивает кто-то снаружи. — Коннор? Роланд?

Это пришел Хайден.

— Помогите! — кричит Роланд что есть сил. — Помогите! Коннор сошел с ума! Я здесь! Выпустите меня!

Впрочем, кричит он напрасно — снаружи мало что слышно. Коннор, поднявшись, направляется к выходу. Высунувшись из люка, он видит Хайдена. Парень стоит на земле и смотрит на него снизу вверх.

— Ну, наконец-то я тебя нашел, слава богу! Слушай, надо возвращаться туда! Там все с ума посходили. Ты должен их остановить — тебя они послушаются.

— Что ты несешь?

— Адмирал убил Дживса, Мегафона и остальных. А потом все решили, что и тебя тоже…

— Адмирал никого не убивал!

— Ну, ты им об этом и попробуй рассказать.

— Им — это кому?

— Да всем! Там бунт случился. Все Кладбище разнесли уже!

В этот момент Коннор впервые замечает поднимающиеся вдалеке клубы дыма. Бросив взгляд назад, в глубину багажного отделения, он решает, что Роланд подождет, спрыгивает на землю и бросается вперед. Хайден за ним.

— Расскажи мне все по порядку, — требует Коннор.

Добежав до президентского лайнера, Коннор долго не может поверить своим глазам. Ему кажется, что такого просто быть не может и то, что он видит, обман зрения. В течение некоторого времени он стоит и молча таращится на происходящее, отчасти надеясь, что он проснется и кошмар развеется. Привычной обстановки нет и в помине, такое впечатление, что в его отсутствие случилось какое-то стихийное бедствие. Земля усеяна осколками стекла, обломками дерева, кусками металла. По ветру носятся вырванные из книг страницы, засыпая валяющиеся тут и там разбитые электронные приборы. Горят костры, между ними мечутся люди, подбрасывая в огонь разные обезображенные предметы.

— Боже правый!

У вертолета столпилась небольшая толпа. Сплотившись в небольшой круг, как футболисты, они со свистом и улюлюканием пинают что-то, лежащее в середине. Присмотревшись, Коннор с ужасом понимает, что таинственный предмет, на котором вымещают ярость беглецы, вовсе не предмет, а человеческое тело. Уверившись в этом, он бросается к вертолету и, расталкивая ребят, пробирается в центр круга. Увидев его, ребята, знающие Коннора, немедленно расступаются, остальные следуют их примеру.

Лежащий на земле человек весь избит. На нем нет ни одного живого места. Это Тесак. Коннор садится на колени рядом с ним и поднимает голову пилота.

— Все хорошо, — говорит он. — Все будет в порядке.

Но Коннор не верит собственным словам: по всему видно, что Тесак жестоко избит. На лице пилота застыла странная гримаса. Приглядевшись, Коннор понимает, что он улыбается.

— Хаос, брат, — бормочет он едва слышно. — Хаос. Как красиво. Красота.

Коннор не знает, что на это ответить. Вероятно, пилот бредит, решает он. Еще бы.

— Да ты не волнуйся, — говорит Тесак. — Не худший способ умереть. Лучше, чем задохнуться, верно?

Глаза Коннора постепенно начинают вылезать из орбит.

— Что… что ты сказал?

Никто, кроме Адмирала и Коннора, не мог знать о том, что они нашли задохнувшихся ребят. Да, никто, кроме Адмирала, Коннора и конечно же убийцы…

— Так вот кто убил Золотую молодежь! Ты и Роланд!

— Роланд? — переспрашивает Тесак. Ему очень больно, это видно, но, даже несмотря на это, он, похоже, обижен. — Роланд? Он не с нами. Он об этом даже не подозревает.

Увидев озадаченное выражение на лице Коннора, Тесак начинает смеяться. Смех постепенно переходит в хрип, потом постепенно стихает, и наконец из груди пилота вырывается долгий, похожий на стон, вздох. Тесак умер с улыбкой на лице. Его пустые глаза остаются открытыми. Точно как у Мегафона, которого он убил.

— Черт, он же умер, да? — спрашивает Хайден. — Они его убили! Черт, они его прикончили!

Оставив мертвого пилота на земле, Коннор срывается с места и мчится к президентскому самолету. По дороге он пробегает мимо лазарета. Видно, что внутри, как и везде, погром. Риса! Где же Риса?

Вокруг старого президентского лайнера по-прежнему клубится толпа. Шины проколоты; крылья сломаны и болтаются под разными углами, как перья птицы, чудом выжившей после схватки с соколом. Самолет стоит, заметно накренившись на одну сторону.

— Прекратите! — кричит Коннор что есть сил. — Немедленно прекратите! Что вы делаете? Посмотрите, что вы наделали!

Добравшись до крыла, он хватает одного из стоящих на нем мальчишек за лодыжку и стягивает на землю. Тот падает, но Коннору вряд ли удастся стянуть всех. Он хватает кусок трубы и начинает лупить им по свисающей части крыла, снова и снова. Раздается звук, похожий на звон церковного колокола. Коннор не останавливается до тех пор, пока не убеждается в том, что все взгляды устремлены на него.

— Посмотрите на себя! — кричит он. — Вы же все разломали! Да как вам такое в голову пришло?! Вас всех нужно отдать на разборку к чертовой матери! Всех до единого! ВСЕХ ВАС НАДО ОТДАТЬ НА РАЗБОРКУ!

Толпа замирает. Беглецы, стоящие на крыльях, и погромщики, бросающие в огонь обломки чего ни попадя, замирают на месте. Эта фраза сказана одним из своих, и здравый смысл, утерянный, казалось, безвозвратно, в то же мгновение возвращается ко всем сразу. Коннор, подобно всем остальным, замирает от неожиданности. Он потрясен тем, что эти слова сорвались с его языка, и самое страшное, что брать назад их он не хочет. Неизвестно, что страшней: смысл этих слов или картина погрома, развернувшаяся перед его глазами.

Трап, стоявший возле входного люка, лежит на боку.

— Все сюда! — приказывает Коннор. — Помогите мне поднять его!

Полтора десятка ребят, утративших всяческую охоту бунтовать, послушно приходят ему на помощь. Они ставят трап на место, Коннор избирается на верхнюю площадку, к люку, и заглядывает в иллюминатор. Сквозь небольшое застекленное отверстие разглядеть почти ничего невозможно. Он видит лежащего на полу Адмирала, старик не двигается. Если он не сможет добраться до люка, они никогда не смогут проникнуть внутрь. Хотя, кажется, он там не один? Неожиданно кто-то поворачивает рычаг замка, и дверь распахивается. В лицо Коннора веет поток раскаленного воздуха — такой сильный, что мальчик даже отшатывается. Лицо человека, стоящего в проеме люка, так покраснело и опухло, что Коннор не сразу понимает, кто перед ним.

— Риса? — спрашивает он ошеломленно.

Девочка кашляет и чуть не падает ему на руки, но ей каким-то чудом удается устоять на ногах.

— Я в порядке, — говорит она, — в порядке. А вот Адмирал…

Они вместе входят внутрь и становятся на колени рядом с лежащим на полу телом. Адмирал, слава богу, дышит.

— Это от жары! — восклицает Коннор и отдает приказание открыть настежь все люки.

— Дело не только в жаре, — говорит Риса. — Посмотри на его губы — они синие, и давление очень низкое.

Коннор смотрит на Рису, стараясь понять, что она хочет сказать.

— У него сердечный приступ! Я делала искусственное дыхание и массаж сердца, но я не доктор! Я больше ничего не умею!

— Это… я… во всем виноват, — шепчет Адмирал. — Я виноват…

— Молчите, — говорит ему Коннор. — Все будет нормально.

К сожалению, как и в случае с Тесаком, Коннор вовсе не уверен в том, что все и вправду будет хорошо.

Они сносят Адмирала вниз, и толпа расступается, давая им дорогу, как будто они несут мертвеца. Коннор решает уложить старика в тени крыла, лучшего места не найти.

В толпе начинается сдержанный ропот.

— Он убил Дживса, Мегафона и других, — говорит кто-то. — Старик заслужил то, что получил.

В душе Коннора вскипает злоба, но в последнее время сдерживать чувства ему все легче и легче.

— Это сделал Тесак! — говорит он громко, чтобы его услышали все. Беглецы снова начинают перешептываться.

— Да? — спрашивает кто-то. — А как же Гундос?

Адмирал поднимает дрожащую руку.

— Мой… сын… мой сын… — произносит он с трудом.

— Гундос — его сын? — переспрашивает парень, стоящий возле Адмирала, и оборачивается, чтобы передать слух тем, кто находится сзади. Адмирал, вероятно, хотел сказать что-то другое, но сделать этого не смог, потому что сознание поминутно оставляет его.

— Если мы не доставим его в больницу, — говорит Риса, делая Адмиралу непрямой массаж сердца, — он умрет.

Коннор оглядывается, но единственный известный ему аппарат, который с некоторой натяжкой можно приравнять к машине, это электромобиль Адмирала.

— Есть вертолет, — говорит Хайден, — но, учитывая тот факт, что пилот погиб, думаю, ничего не получится.

Риса смотрит на Коннора, и он понимает ее с полуслова — читать книгу «Риса для чайников» нужды нет. Пилот погиб, но у него есть ученик.

— Я знаю, как выйти из ситуации, — говорит Коннор. — Сейчас все сделаем.

Коннор встает и оглядывается: повсюду испачканные копотью лица; костры продолжают гореть. После сегодняшнего бунта старого Кладбища уже никогда не будет.

— Хайден, — говорит он, — остаешься за главного. Постарайтесь здесь исправить что можно.

— Ты что, шутишь? — спрашивает потрясенный Хайден.

Предоставив ему разбираться во всем самостоятельно, Коннор находит в толпе трех самых крепких парней.

— Ты, ты и ты — за мной, — приказывает он. — Идем к старому лайнеру «FedЕх».

Троица выступает вперед и отправляется освобождать Роланда из клетки номер 2399. Разговор, Коннор знает это, легким не будет.

За полгода работы в приемном покое службы скорой помощи молодая женщина-врач видела немало странного. Наблюдения девушка исправно заносила в тетрадь, но чтобы кто-то, подвергая опасности свою собственную жизнь и жизнь пассажиров, посадил вертолет прямо на автостоянке, такого еще не было.

Вместе с командой медсестер, санитаров и других врачей девушка подбегает к месту происшествия. На стоянке приземлился небольшой частный вертолет — вероятно, трех- или четырехместный. Он не развалился на части, даже лопасти на месте и продолжают медленно вращаться. Рядом, всего в паре ярдов, стоит припаркованный автомобиль, но вертолет его даже не задел. И все же пилот потеряет лицензию, это точно.

Из вертолета выскакивают двое подростков, таща за собой полумертвого старика. К вертолету уже спешит санитар, толкая перед собой передвижную койку.

— Вертолетная площадка на крыше, если что, — говорит девушка, подбегая ближе.

— Пилот опасался, что промажет, и решил приземлиться здесь.

Бросив взгляд на пилота, продолжающего сидеть в своем кресле, молодая докторша понимает, что о потере лицензии речь даже не идет — никакой лицензии просто нет в природе: за штурвалом парнишка лет семнадцати.

Она спешит на помощь пожилому джентльмену. Приложенный к груди стетоскоп не передает даже намека на какую-то активность в груди старика. Повернувшись к окружающим ее медицинским работникам, девушка командует:

— Кладите на тележку, готовимся к операции по трансплантации сердца. Вам повезло, что вы решили приземлиться в больнице, в которой есть банк органов, в противном случае пришлось бы переправлять его на машине на другой конец города, — добавляет она, обращаясь к ребятам.

В этот момент старик, которого уже успели погрузить на передвижную койку, поднимает руку. Схватив докторшу за рукав, он притягивает ее к себе с силой, неправдоподобной для человека в его положении.

— Трансплантацию запрещаю, — говорит он тихо, но твердо.

Боже, только не это, думает девушка. Санитары в замешательстве останавливаются.

— Сэр, да это же рядовая операция, — старается урезонить его девушка.

— Он против трансплантации, — говорит мальчик.

— Вы привезли его бог знает откуда, на вертолете, с несовершеннолетним пилотом за штурвалом, чтобы спасти ему жизнь, и не дадите нам это сделать? У нас большой запас молодых здоровых сердец…

— Никаких трансплантаций! — снова повторяет Адмирал.

— Это… идет… вразрез с его религиозными убеждениями, — объясняет девочка.

— Я вот что предлагаю, — говорит мальчик, — почему бы вам не сделать то, что делали врачи раньше, когда у них еще не было запаса молодых здоровых сердец?

Девушка вздыхает. Слава богу, с момента окончания медицинского университета прошло не так много времени и она еще помнит, что делали раньше, когда трансплантация сердца еще не была рядовой операцией.

— Это существенно снижает шансы на выживание, вы понимаете это? — спрашивает она.

— Он понимает.

Девушка дает старику еще несколько секунд, чтобы он как следует взвесил решение, потом сдается. Санитары и врачи, окружив тележку, везут Адмирала в реанимационное отделение, мальчик с девочкой отправляются вслед за ними.

Оставшись в одиночестве, молодая женщина пользуется краткой передышкой, чтобы привести мысли в порядок. Неожиданно кто-то хватает ее за руку. Обернувшись, она видит рядом с собой парня, сидевшего за штурвалом. На протяжении всего разговора он не произнес ни единого слова. У него умоляющие глаза, но под мольбой скрываются уверенность и сила. Девушка интуитивно догадывается, что он хочет ей сказать.

— Тебе стоит поговорить с людьми из Федерального авиационного управления, — говорит она. — Если он выживет, думаю, претензий к тебе не будет. Может, даже наградят за героизм.

— Я хочу, чтобы вы позвонили в Инспекцию по делам несовершеннолетних, — перебивает ее парень, сжимая руку еще сильнее.

— Не поняла?

— Эти двое — беглецы, которых должны были отдать на разборку. Как только старика отвезут на операцию, они попытаются сбежать. Не выпускайте их. Позвоните в Инспекцию!

— Хорошо, я поняла, — говорит девушка, вырывая руку. — Я посмотрю, что можно сделать.

— А когда приедут полицейские, — просит парень, — скажите им, что я хотел бы с ними поговорить, прежде чем они возьмут тех двоих.

Девушка отворачивается от него и направляется в сторону больницы, вынимая на ходу из кармана сотовый телефон. Раз он просит вызвать полицейских, почему бы их не вызвать. Чем раньше они приедут, тем скорей создавшаяся непростая ситуация перестанет быть ее проблемой.

Все инспекторы по делам несовершеннолетних похожи друг на друга. Вечно усталые, вечно злые — точь-в-точь как беглецы, которых они ловят. Полицейский, приглядывающий за Рисой и Коннором, не исключение. Он сидит спиной к двери в кабинет, в котором их заперли, а снаружи на всякий случай караулят двое охранников. Офицер молча наблюдает за ними, пока его напарник в соседней комнате допрашивает Роланда. Рисе так противно, что даже думать о том, какие мерзости они там могут обсуждать, ей не хочется.

— Человек, которого мы привезли, — спрашивает она, — как он?

— Без понятия, — отвечает полицейский. — Вы же знаете, как в больницах все делается — они рассказывают все только ближайшим родственникам, а вы, думаю, не из их числа.

Риса решает, что спорить ниже ее достоинства. Она инстинктивно ненавидит инспектора просто за то, что он полицейский, и за то, чем он занимается.

— Прикольные носки, — замечает Коннор.

Полицейский не смотрит вниз. Он слишком хорошо обучен, чтобы купиться на такую нехитрую шутку.

— Прикольные уши, — отвечает он. — Ты не будешь против, если я тебя как-нибудь за них оттаскаю?

Рисе известны инспекторы по делам несовершеннолетних двух типов. Тип первый: здоровяк, который любил задирать всех окружающих еще в школе и видит смысл своего существования в том, чтобы добрые старые времена не заканчивались и в настоящем, когда он уже вырос. Тип второй: бывшая жертва тех, кто принадлежит к первому типу, видящий в беглецах лишь забияк, которые обижали его в школьные времена. Они живут ради мести, без конца подбрасывая поленья в ее неугасимое пламя. Забавно, но, став инспекторами, забияки и слабаки получают возможность объединить усилия, чтобы совместно унижать других.

— И что, вам нравится то, чем вы занимаетесь? — спрашивает она инспектора. — Ловить ребят и посылать их на смерть?

Очевидно, полицейскому не впервой слышать эти речи.

— А тебе нравится быть человеком, которому, по мнению всего общества, жить не стоит?

Это жестокое заявление, и цель его сломить Рису, заставить ее замолчать. К сожалению, цель достигнута.

— А мне она не кажется человеком, которому жить не стоит, — вмешивается в разговор Коннор, взяв Рису за руку. — А у тебя есть друзья, которые так считают?

Видно, что полицейского слова Коннора задели, хотя он и не хочет этого показывать.

— Каждому из вас общество дало по пятнадцать лет, чтобы доказать свою значимость, но вам это не удалось. Так не обвиняйте его за то, что делали в жизни одни только глупости.

Риса чувствует, как в душе Коннора вскипает ярость. Чтобы предотвратить взрыв, она изо всех сил сжимает его руку. Через некоторое время Коннор шумно вздыхает и расслабляется — ему удалось совладать с собой.

— Вам не кажется, что стать донором лучше, чем быть беглецом? Вы бы чувствовали себя куда счастливее, чем сейчас.

— Вы так для себя объясняете смысл своей работы? — спрашивает Риса. — Верите в то, что человек будет счастлив, если его разрежут на куски?

— Да, если это так здорово, так надо тогда всех разобрать. Почему бы, кстати, не начать с тебя?

Полицейский злобно смотрит на Коннора, потом, улучив момент, бросает взгляд вниз, чтобы удостовериться, что с носками все в порядке. Увидев это, Коннор ухмыляется.

Риса на мгновение закрывает глаза, стараясь найти хотя бы какие-нибудь признаки того, что ситуация склоняется в их пользу, но ничего не получается. Конечно, она знала, что их могут поймать, когда полетела в больницу вместе с Коннором, — мир за чертой Кладбища был и остается ловушкой, — но полицейские появились слишком быстро, и это странно. Да, они пошли на риск, явившись сюда, но времени на то, чтобы ускользнуть в суматохе после посадки, должно было быть предостаточно. Теперь уже не важно, выживет Адмирал или умрет, — для них с Коннором ничего не изменится. Их отправят на разборку в любом случае. У нее снова отняли надежду на будущее, а когда человеку сначала дают надежду, пусть ненадолго, а потом отнимают, боль от потери усиливается стократ. Лучше уж совсем ни на что не надеяться, чем воспарить в небеса, а потом камнем упасть вниз.

У полицейского, допрашивающего Роланда, немного косят глаза, а из подмышек пахнет кислятиной, и даже дезодорант не в состоянии перебить неприятный запах. Произвести на него впечатление так же нелегко, как и на напарника, приглядывающего за Рисой и Коннором в соседней комнате, а у Роланда, в отличие от Коннора, не хватает ума, чтобы одержать над полицейским победу в словесной схватке. Впрочем, это даже хорошо, потому что Роланду дразнить инспектора и не требуется.

План начал формироваться в голове у Роланда спустя какое-то время после того, как Коннор выпустил его из клети. Он бы охотно оторвал сопернику руки и ноги, но Коннор привел с собой троих ребят, силой и ростом не уступавших Роланду, и от этой мысли пришлось отказаться. Кстати, три верзилы, явившиеся с Коннором, до бунта входили в число его соратников. Он был поражен, обнаружив, что они переметнулись, и сразу понял, что на Кладбище произошли драматические события, в результате которых все переменилось самым кардинальным образом.

Коннор рассказал ему о погроме и убийстве Тесака. Он нехотя извинился перед Роландом за то, что обвинил его в убийстве Золотой молодежи, но Роланд принимать извинения отказался. Если бы он не просидел в клетке на протяжении всего восстания, оно было бы организовано куда лучше и принесло бы существенные плоды. Если бы во главе его стоял Роланд, оно бы переросло из погрома в настоящую революцию. Но Коннор изолировал его, лишив шанса стать новым предводителем беглецов.

Когда они вернулись к месту событий, обнаружилось, что вожаком все считают Коннора и задают вопросы именно ему. Он отдавал приказы, и все его слушались. Даже лучшие друзья Роланда опускали глаза, чтобы не встречаться с ним взглядом, и он инстинктивно почувствовал, что лишился всяческой поддержки. В самый драматический момент его на месте не было, и это делало его аутсайдером. Надежды вернуть былое влияние не было никакой, и Роланд решил, что самое время разрабатывать новый план действий.

Он согласился сесть за штурвал вертолета, чтобы спасти жизнь Адмирала, не потому, что хотел видеть его живым. Роланд решил, что после этого полета перед ним откроются новые возможности…

— Ответь мне, — спрашивает его инспектор, — зачем ты решил сдать нам тех двоих, понимая, что тем самым подставишь и себя?

— За информацию о беглеце полагается вознаграждение в пятьсот долларов, верно?

— Да, — подтвержает полицейский, ухмыляясь. — Итого, если добавить тебя, полторы тысячи долларов.

Роланд спокойно смотрит инспектору прямо в глаза. В его взгляде нет ни страха, ни стыда. Вместо того чтобы признать роковую ошибку, он с невозмутимым видом начинает излагать свои условия.

— А что, если я расскажу вам, где прячутся более четырехсот беглецов? Что, если я помогу вам провести операцию и забрать всех сразу? Чем бы вы готовы были поступиться в таком случае?

Полицейский, услышав это, садится прямо и слушает Роланда с заметным интересом.

— Ладно, — говорит он, — ты меня заинтересовал.

Он сумел продержаться дольше, чем кто-либо ожидал. Это единственное утешение, за которое Коннору удается уцепиться, когда инспектор и два вооруженных охранника под конвоем ведут их с Рисой в комнату, где допрашивают Роланда.

По самодовольной ухмылке, играющей на губах верзилы, Коннор догадывается, что вместо допроса в кабинете происходили переговоры по поводу какой-то выгодной сделки.

— Присаживайтесь, прошу вас, — предлагает инспектор, сидящий на краю стола возле Роланда. Здоровяк отводит глаза, будто их в кабинете нет. Он откидывается на спинку стула, как человек, чувствующий себя господином положения. Роланд даже руки на груди складывает, по крайней мере, насколько это позволяют наручники.

Полицейский, допрашивавший Роланда, не желая попусту тратить время, сразу переходит к делу:

— Вашему другу было что сказать мне. Он внес достаточно интересное предложение. Суть сделки заключается в том, чтобы обменять его свободу на жизнь четырех сотен беглецов. Он был настолько любезен, что объяснил в деталях, где они прячутся.

Коннор предполагал, что их с Рисой сдал именно Роланд, но то, что он может вот так запросто предать всех, ему и голову не приходило. Даже для такого негодяя это какой-то новый уровень мерзости.

Роланд продолжает упорно игнорировать их, но ухмылка на его самодовольной физиономии после слов полицейского становится еще шире.

— Четыреста человек, да? — спрашивает второй инспектор.

— Да он лжет, — говорит Риса с безупречной показной небрежностью, стараясь, чтобы слова прозвучали как можно убедительней. — Он вас надуть пытается. Нас только трое.

— Да нет, — возражает полицейский, сидящий на столе, — он не лжет. Единственное, что меня удивляет, так это то, что их там всего четыре сотни. По нашим подсчетам, должно быть шестьсот человек, но, очевидно, за счет тех, кому исполняется восемнадцать, происходит убыль.

Роланд вскидывает глаза и недоверчиво смотрит на инспектора.

— Что? — спрашивает он.

— Извини, если расстроил, но мы знаем все об Адмирале и Кладбище, — отвечает полицейский. — Узнали об этом еще год назад.

Его коллега хихикает, видя, как расстроился Роланд.

— Но… но… — бормочет верзила.

— Почему мы их не взяли? — интересуется инспектор, предвосхищая его вопрос. — А ты посмотри на это дело с другой стороны. Адмирал, он как большой бродячий кот: никто его не любит, но и смерти ему не желает, потому что он ловит крыс. Видишь ли, когда на улицах полно беглецов, у нас много проблем. Адмирал же их с улиц убирает и держит в своем маленьком гетто в пустыне. Он об этом не догадывается, но в каком-то смысле оказывает нам большую услугу. Избавляет нас от крыс.

— Да, конечно, — говорит напарник, — если старик умрет, нам, возможно, придется провести там зачистку, но…

— Нет! — возражает Риса. — Там может появиться новый лидер!

Полицейский пожимает плечами, показывая, что ему все равно.

— Главное, чтобы крыс ловил, — говорит он.

Потрясенный Роланд тупо смотрит в стену, пытаясь понять, в каком пункте своего чудесного плана он просчитался, а Коннор испытывает некоторое облегчение. В душе он испытывает даже какую-то смутную надежду.

— Так что, вы можете отослать нас обратно? — спрашивает он у полицейского.

Тот берет со стола папку и начинает перелистывать страницы.

— Боюсь, на это я пойти не могу. Одно дело — смотреть на все сквозь пальцы, другое — выпустить опасного преступника.

— Коннор Лэсситер, — читает он. — Должен был оказаться в заготовительном лагере двадцать первого ноября, но ушел в самоволку. Твои действия спровоцировали аварию, в которой погиб водитель автобуса, десятки людей получили травмы, а федеральное шоссе было перекрыто в течение нескольких часов. Мало того, ты еще и заложника взял, а потом выстрелил в полицейского из его собственного пистолета.

Роланд недоверчиво смотрит на инспектора.

— Так он и есть Беглец из Акрона, что ли? — спрашивает он у полицейского с некоторым ужасом.

Коннор смотрит на Рису, потом снова на инспектора:

— Ладно. Я признаюсь. Но она тут ни при чем! Отпустите ее!

Полицейский, продолжая изучать содержимое папки, качает головой:

— Свидетели утверждают, что она была сообщницей. Боюсь, есть только одно место, куда ее можно направить. Вы туда поедете вместе — в ближайший заготовительный лагерь.

— А я? — кричит Роланд. — Я-то тут при чем?!

Полицейский захлопывает папку.

— Когда-нибудь слышал такой термин «вина в соучастии»? — спрашивает он Роланда. — Нужно было быть осторожнее в выборе компании.

Разговор окончен. Инспектор подает знак конвоирам, показывая, что всех троих можно уводить.

Люди готовы часами спорить о существовании души и о том, куда исчезает духовная сущность нерожденного ребенка в случае аборта или превращения подростка в набор органов для трансплантации. Однако никому еще не приходило в голову задаться вопросом, есть ли нечто гуманное в заготовительном лагере или нет. Так вот, ответ — нет. Возможно, именно поэтому те, кто занимаются их строительством, стараются сделать эти массивные, похожие на больницы здания максимально привлекательными для детского восприятия и удобными в самых разных смыслах этого слова.

Во-первых, никто не называет их местами для разборки, как это было в начале их существования. Они официально переименованы в заготовительные лагеря.

Во-вторых, их специально размещают в местах, где пейзаж особенно хорош, очевидно, чтобы напомнить постояльцам о том, как важно и утешительно смотреть на жизнь, как на картину, целиком, вместо того чтобы концентрироваться на одной незначительной детали.

В-третьих, за окружающим ландшафтом тщательно следят, как за природным заповедником, и высаживают, если это необходимо, определенные растения, благодаря которым пейзаж расцвечивается яркими пастельными тонами с минимальным содержанием красного, так как этот цвет, с точки зрения психологии, ассоциируется со злобой, агрессией и, как следствие этих проявлений человеческой натуры, с кровью.

«Хэппи Джек», близ живописного одноименного городка в штате Аризона, может по праву считаться образцом для подражания. Именно таким и должен быть заготовительный лагерь. Он расположен на склоне горы в сосновом лесу, на севере штата. Из окон здания открывается захватывающий вид на окрестные леса, за которыми на западе встают величественные Седонские горы. Без сомнения, именно пейзаж привлек внимание людей, работавших на лесозаготовках в двадцатом веке и основавших здесь город. Название говорит само за себя.[6]

Стены в спальне для мальчиков окрашены в светло-голубой цвет с зелеными прожилками. В интерьере спальни для девочек преобладает лавандовый цвет с вкраплениями розового. Работники одеваются в комфортную, неброскую униформу, состоящую из удобных шорт и гавайской рубахи, и лишь хирурги из медицинского блока носят одежду, предписанную их профессией, но даже их халаты не синего, а ярко-желтого цвета.

Территория огорожена забором из колючей проволоки, тщательно скрытой за живой изгородью из аккуратно подстриженных кустов гибискуса. Каждый день к фасаду здания подкатывают битком набитые автобусы с вновь прибывшими, но выезжают они всегда через задние ворота, чтобы не привлекать внимание к пустоте в салоне.

Как правило, подростки гостят в лагере не более трех недель, хотя срок может меняться в зависимости от группы крови и потребности в тех или иных органах. Как и в обычной жизни, никто не знает, когда настанет его час.

Время от времени, несмотря на профессионализм и сердечное отношение сотрудников лагеря, происходят демарши. На этой неделе бунтарские настроения вылились в появление на стене медицинского блока граффити в виде надписи: «ВЫ НИКОГО ЗДЕСЬ НЕ ОДУРАЧИТЕ».

Четвертого февраля в лагерь под конвоем полиции привозят троих новичков. Двоих без всяких церемоний отправляют в приемник-распределитель, как и всех вновь прибывших. Третьего же заставляют пройти по всему лагерю, мимо спален, вдоль полей для игры в футбол и волейбол и по всем остальным местам, где чаще всего собираются подростки.

На ногах у парня кандалы, связанные между собой цепью, которая соединена с наручниками. Коннору приходится семенить, как старику, согнувшись чуть ли не пополам. По обеим сторонам от него шагают вооруженные полицейские, впереди и сзади еще двое. Обычно в лагере царит безмятежный покой, но этот случай — исключение. Время от времени особенно опасного беглеца отделяют от толпы вновь прибывших, чтобы публично унизить перед другими, и лишь после этого позволяют стать рядовым жителем лагеря. Как правило, после этого беглец поднимает мятеж, и его досрочно, через два или три дня после прибытия, отправляют в медицинский корпус на разборку. Его история служит примером остальным: играйте по правилам, или ваше пребывание здесь окажется очень, очень коротким. Никто об этом напрямую не говорит, но все ясно и без слов.

Однако на этот раз, и об этом персонал «Хэппи Джека» не догадывается, все знали о том, кто такой Коннор Лэсситер еще до того, как он сам появился в лагере. Даже заявление администрации о том, что Беглец из Акрона наконец пойман, не деморализует население лагеря. Настроение лишь поднимается: если раньше Беглец был лишь полумифическим персонажем, о котором ходили слухи, то теперь он стал живой легендой — человеком из плоти и крови, реально существующим.

— Прежде чем мы начнем занятия, считаю своим долгом предупредить, что нам известно о твоей дружбе с так называемым Беглецом из Акрона. В твоих интересах сделать так, чтобы тебя перестали с ним ассоциировать.

Прежде всего администрация лагеря сделала все возможное, чтобы изолировать друг от друга Рису, Коннора и Роланда. Риса ничего не имеет против разлуки с последним, но то, что они сделали с Коннором, лишь подстегивает ее желание увидеть его как можно скорее. Физически мальчик никак не пострадал — портить хороший товар в лагере никому не интересно. Но унизить бунтаря, подавить его дух — совсем другое дело. Его водили по лагерю чуть ли не двадцать минут, затем сняли с него кандалы и оставили возле флагштока. Никто не пытался показать Коннору, где приемник-распределитель, где спальни и так далее. Это было сделано специально, чтобы он помучался, стараясь сообразить, куда идти в незнакомом месте. Риса понимает, что дело было не в наказании и не в попытке раздразнить его. Они намеренно дали ему возможность совершить какое-нибудь дисциплинарное нарушение. Любой проступок Коннора может стать поводом для наказания. Это беспокоит Рису, но недолго — уж она-то его хорошо знает. Если Коннор сделает что-то плохое, то только в том случае, если именно это и будет самым правильным поступком.

— Очень хорошо, Риса! Тесты на уровень интеллекта ты прошла на отлично. Выше среднего уровня, великолепно!

Прошло уже полдня, а Риса все никак не может оправиться от потрясения. Общий вид лагеря «Хэппи Джек» поразил ее. Думая о том, как он может выглядеть, она всегда представляла себе заготовительные лагеря похожими на скотные дворы для людей: толпы мрачных истощенных подростков, сидящих в крохотных камерах, — настоящий кошмар, сплошное унижение. Но живописный кошмар, представший перед ее глазами, оказался хуже самых страшных фантазий. Если кладбище старых самолетов было раем, похожим на ад, то заготовительный лагерь не что иное, как ад, старательно замаскированный под рай.

— Ты в отличной физической форме. Занималась спортом, не правда ли? Бегала, вероятно?

Занятия спортом — основной вид деятельности живущих в лагере. Поначалу Риса считала, что физическая культура всячески насаждается администрацией, чтобы чем-нибудь занять подростков до того момента, когда наступит их очередь идти на бойню. Но на пути в приемник-распределитель девочка заметила стоящий у самой кромки баскетбольного поля тотемный столб, украшенный резными физиономиями индейских богов. В глазах каждого чудовища Риса заметила камеры — пять физиономий, десять камер, десять игроков. Вероятно кто-то, сидя неизвестно где, наблюдал за каждым из игроков, отмечая четкость координации движений и измеряя силу каждой группы мышц. Риса быстро поняла, что игра в баскетбол служит не для развлечения ребят, а для оценки денежной стоимости частей их тел.

— В течение нескольких последующих недель ты будешь заниматься различными видами деятельности. Риса, дорогая, ты меня слушаешь? Если тебе что-то непонятно, я могу говорить медленней.

Женщина, занимающаяся адаптацией подростков в заготовительном лагере, несмотря на высокие результаты, показанные Рисой при прохождении теста на уровень интеллекта, очевидно, считает, что она, как и все остальные, существенно отстает в развитии от «нормальных» детей. Женщина одета в свободную блузу из ткани с орнаментом из листьев и розовых цветов. Риса чувствует, что охотно прошлась бы по ней газонокосилкой.

— У тебя есть вопросы или пожелания, дорогая? Если есть, самое время их высказать.

— Что делают с некондиционными частями?

Неожиданный вопрос определенно сбил женщину с толку.

— В каком смысле?

— Ну, с непригодными для использования частями тела. Что вы делаете с покалеченными ногами и неслышащими ушами? Тоже используете в качестве материала для трансплантации?

— У тебя же нет ни того, ни другого, верно?

— Нет, но зато есть аппендикс. Что сделают с ним?

— А, вот о чем ты, — говорит женщина, демонстрируя бесконечное терпение. — Лучше уж иметь неслышащее ухо, чем ходить вовсе без ушей. Порой лучшего себе человек позволить не может. А что касается аппендикса, то он вряд ли кому-нибудь понадобится.

— Выходит, вы нарушаете закон? Разве в законе не сказано, что вы обязаны сохранить организм ребенка, ставшего донором, на сто процентов?

Улыбка на лице женщины заметно полиняла.

— Ну, мы сохраняем организм на девяносто девять и сорок четыре сотых процента организма, включая аппендикс.

— Ясно.

— Теперь мы с тобой должны заняться анкетой, которую заполняют все поступающие в лагерь. Ты попала сюда не совсем так, как другие, поэтому и возможности ознакомиться с ней заранее у тебя не было, — говорит женщина, листая страницы лежащей перед ней папки. — На большую часть вопросов отвечать уже, в принципе, не нужно… но если ты обладаешь какими-нибудь специфическими навыками и хотела бы нам о них рассказать… ну, такими, которые могли бы принести пользу сообществу, пока ты находишься здесь…

Больше всего на свете Рисе хочется просто встать и уйти. Даже теперь, на закате жизни, ей снова приходится отвечать на неизбежный вопрос: чем ты отличаешься от других?

— У меня есть опыт медицинской работы, — говорит Риса сухо. — Оказание первой помощи — искусственное дыхание, массаж сердца и так далее.

Женщина смотрит на нее с сожалением.

— Ну, как это ни прискорбно, — говорит она, — врачей у нас здесь предостаточно, целый медицинский корпус.

Если она еще раз скажет это свое «ну», думает Риса, поднимусь и врежу ей как следует.

— Что-нибудь еще?

— В интернате мне приходилось работать в отделении для малышей.

Снова эта мерзкая извиняющаяся улыбка.

— Чудесно. Но, к сожалению, детей здесь нет. Это все?

— Я изучала классическую музыку, — говорит она, вздыхая. — Класс фортепиано.

Брови женщины поднимаются неправдоподобно высоко.

— О, серьезно? — произносит она. — Ты играешь на рояле? Ну, ну, ну!

Коннор испытывает острейшее желание подраться. Ему хочется задирать сотрудников лагеря и не подчиняться правилам, но он знает: стоит начать это делать, и с ним покончено. Но он изо всех сил сдерживает себя по двум причинам. Первая: от него ждут именно такого поведения. И вторая: Риса. Мальчик прекрасно понимает, как тяжело ей будет, если его отведут в Лавку мясника раньше времени. Да, именно так ребята окрестили медицинский блок — Лавкой мясника, хотя, конечно, в присутствии сотрудников называть его так никто не решается.

В общей спальне для мальчиков Коннор стал кем-то вроде знаменитости. Ему самому кажется абсурдом то, что ребята считают его живой легендой только за то, что он старался выжить.

— Это же все неправда? — спрашивает его парень, лежащий на соседней койке, в первый же вечер. — Не может быть, чтобы ты вырубил целый экипаж полицейской машины при помощи их собственных пистолетов, стреляющих пулями с транквилизирующим веществом.

— Нет! Конечно, неправда, — отвечает Коннор, но тот факт, что он все отрицает, для соседа лишь еще одно доказательство того, что все, что рассказывают о Конноре, было на самом деле.

— Я в это не верю, — говорит другой мальчик, — но я слышал, когда тебя искали, пришлось перекрыть несколько федеральных трасс.

— На самом деле перекрывали только одно шоссе. Вернее, они его не перекрывали. Это сделал я. В каком-то смысле.

— Так, значит, это правда!

Спорить бесполезно: как бы ни старался Коннор преуменьшить свои заслуги, ребята продолжают считать его мифическим персонажем или супергероем из комиксов. Кроме того, Роланд, ненавидящий Коннора, тем не менее активно работает на его имидж, чтобы тень славы великого человека осенила и его. Он живет в другом корпусе, но до Коннора то и дело доходят совершенно дикие истории о том, как они с Роландом якобы украли вертолет и напали на больницу в Таксоне, чтобы освободить чуть ли не сто беглецов, которых там держали. Поначалу Коннор хочет рассказать им, что Роланд не сделал ничего выдающегося, если не считать предательства, но жизнь слишком коротка, на этот раз в прямом смысле этого слова, чтобы снова затевать свару с верзилой.

Среди тех, с кем общается Коннор, есть только один мальчик, который действительно его слушает и может отличить правду от вымысла. Его зовут Долтон. Долтону семнадцать лет, и он не вышел ростом, зато на голове густая шапка волос, живущих своей жизнью, и под ней тоже не пусто. Коннор рассказал ему о том, что было в день, когда он бежал, стараясь ничего не приукрашивать. Приятно, когда кто-то знает правду, это утешает. Однако у Долтона своя точка зрения на случившееся.

— Несмотря на то что все было не совсем так, как об этом рассказывают, — говорит он, — история все равно впечатляющая. Каждый из нас хотел бы знать, что способен на такое.

Коннору приходится с ним согласиться.

— Тебя тут считают королем беглецов, — говорит Долтон, — но таких, как ты, отправляют под нож раньше всех, поэтому старайся вести себя аккуратнее.

Сказав это, Долтон окидывает Коннора долгим испытующим взглядом.

— Тебе страшно? — спрашивает он.

Коннор и рад бы сказать Долтону, что он ничего не боится, но это неправда.

— Да, — говорит он.

Тем не менее, узнав, что Коннору тоже страшно, Долтон испытывает какое-то своеобразное облегчение.

— На занятиях нам говорят, что страх исчезнет и мы придем к приятию того, что с нами должно случиться. Но я здесь уже полгода, а страх не уходит.

— Полгода? Я думал, здесь никто дольше нескольких недель не задерживается.

Долтон наклоняется к самому его уху и переходит на шепот, словно готовясь поделиться сверхсекретной информацией.

— Если ты играешь в оркестре, можешь прожить гораздо дольше, — тихонько говорит он.

В оркестре? При мысли о том, что в месте, где людей лишают жизни, может быть даже свой оркестр, Коннору становится не по себе.

— Мы должны играть на крыше Лавки, когда гуда отводят ребят, — объясняет Долтон. — Мы играем все — классику, поп, рок. Я лучший бас-гитарист из всех, кто когда-либо оказывался здесь.

Он расплывается в улыбке.

— Приходи послушать нас завтра, у нас появилась новая клавишница. Здорово играет.

По утрам мальчиков выводят играть в волейбол. Эта игра стоит под номером один в списке спортивных мероприятий, в которых должен принимать участие Коннор. Вдоль кромки поля стоят сотрудники лагеря с папками в руках, как всегда одетые в пестрые гавайские рубашки, — очевидно, на волейбольном поле двенадцати индивидуальных камер наблюдения нет.

С крыши находящегося позади медицинского блока доносится музыка — оркестр, в котором играет Долтон, должен, помимо всего прочего, создавать по утрам оптимистичное настроение.

Увидев Коннора, члены команды противника падают духом, — очевидно, само его присутствие для них знак, предвещающий скорое поражение. Совершенно не важно, умеет Коннор играть в волейбол или нет; для них Беглец из Акрона — чемпион по любому виду спорта. В числе соперников оказывается Роланд. Он, в отличие от других, не упал духом — стоит с мячом в руке и сердито смотрит на Коннора. Такое впечатление, что он охотно засунул бы мяч Коннору в глотку, если бы представилась подходящая возможность.

Игра начинается. Накал борьбы такой, что по интенсивности его можно сравнить разве что со страхом, сквозящем в каждом взмахе руки, подающей мяч. Обе команды играют так, как будто проигравших немедленно отправят в Лавку мясника. Долтон объяснил Коннору, что прямой зависимости в этом нет, но и проигрывать тоже не стоит — на пользу проигравшим это не идет. Коннор вспоминает об игре, которая была распространена некогда среди индейцев майя, — покаток. Он читал о ней в учебнике истории. Игра во многом напоминала баскетбол, но было и одно коренное отличие — проигравших немедленно приносили в жертву богам. Тогда это казалось Коннору забавным.

Роланд отбивает подачу, и мяч попадает прямиком в физиономию одному из наблюдателей. Ухмыляющийся верзила приносит свои извинения, но мужчина, негодующе посмотрев на него, делает какую-то запись в находящемся в его руках деле. Интересно, думает Коннор, будет ли стоить Роланду это попадание пары дней жизни?

Неожиданно в игре наступает пауза, потому что внимание игроков привлекает процессия, состоящая из детей, одетых исключительно в белое, проходящая вдоль дальнего края волейбольной площадки.

— Это те, кого должны принести в жертву, — говорит Коннору один из партнеров по команде. — Ты же о таких слышал?

— Да, — кивает Коннор, — слышал.

— Ты только посмотри на них. Они считают себя гораздо лучше других.

Коннор уже слышал о том, что к тем, кто уготован в жертву, в лагере относятся иначе, чем к тем, кого на разборку отдали родители. Даже персонал называет две категории подростков по-празному: «ангелами» и «трудными подростками». Даже спортом и другими делами «трудные» и «ангелы» занимаются порознь. «Трудные» носят голубую или розовую форму, в зависимости от пола, а дети, уготованные в жертву, — белые шелковые одежды, сверкающие под ярким аризонским солнцем так нестерпимо, что приходится зажмуриваться, чтобы посмотреть на них. В них они похожи, как считает Коннор, на уменьшенные копии самого Бога, хотя порой они кажутся ему отрядом пришельцев. Естественно, «трудные» ненавидят «ангелов», как крестьяне ненавидят феодалов. Коннор часто вспоминает о том, как и сам испытывал нечто подобное, но, зная одного из «ангелов» лично, скорее, жалеет их.

— Слышал, они знают точную дату и время своей разборки, — говорит какой-то парень.

— Вроде бы им даже разрешается самостоятельно его назначать, — добавляет другой.

Судья подает сигнал свистком, призывая всех вернуться к игре.

Игроки отворачиваются от процессии избранных, облаченных в белые одежды, и начинают нехотя перебрасываться мячом. Если раньше в игре чувствовалась боязнь проиграть, то теперь к ней примешалась еще и подавленность.

В какой-то момент, когда процессия уже практически исчезла, перевалив через гребень холма, у Коннора появляется чувство, что лицо одного из участников шествия ему знакомо, но решает, что это лишь игра воображения.

Но это не игра воображения. Коннор не ошибся: Леви Иедидия Калдер действительно находится среди почетных гостей лагеря «Хэппи Джек» и снова носит белое жертвенное одеяние. Он не видел Коннора на волейбольной площадке, потому что «ангелам» на, «трудных» даже смотреть строго воспрещено. Да и зачем им это нужно? С самого рождения им твердят, что они принадлежат к другой касте и вся их жизнь подчинена высшей цели.

На лице Льва все еще заметны следы солнечных ожогов, но волосы аккуратно подстрижены, как это было, когда он жил дома, и манеры снова стали изысканными. По крайней мере, внешне.

Ему предстоит отправиться на разборку через тринадцать дней.

Риса играет на крыше Лавки мясника, и звуки музыки слышны на всех площадках, где занимаются различными видами спорта не менее тысячи человек, ожидающих очереди пойти под нож. Счастье, которое испытывает Риса от того, что ее пальцы вновь касаются клавиш, можно сравнить лишь с ужасом, пронизывающим ее, когда она думает о том, что происходит под ногами. Находясь на крыше, Риса видит, как тех, кому пришло время отправляться под нож, ведут в Лавку по дорожке, выложенной темно-красной керамической плиткой. Жители лагеря между собой называют ее «красной ковровой дорожкой». На каждого идущего по дорожке приходится по двое охранников. Они идут по обе стороны от подопечного, держа его под руки — достаточно крепко, чтобы бедняга не мог вырваться, но не так сильно, чтобы на плечах остались синяки.

Видеть это невыносимо, но Долтон и другие музыканты продолжают спокойно играть, словно ничего из ряда вон выходящего не происходит.

— Да как вы можете играть, видя это? — спрашивает Риса во время перерыва. — Как вы можете спокойно наблюдать день за днем, как люди входят в Лавку и никто из них не возвращается назад?

— Ты привыкнешь, — говорит барабанщик, делая глоток из бутылки с водой. — Вот увидишь.

— Я никогда к этому не привыкну! Это невозможно!

Риса думает о Конноре. У него, в отличие от нее, нет возможности получить отсрочку. Даже если бы он и умел делать что-нибудь такое, что требуется администрации, они бы все равно не позволили ему это делать.

— Мы здесь играем и становимся соучастниками преступления!

— Послушай, — говорит ей Долтон с раздражением. — Здесь у всех одна задача — выжить. Каждый делает для этого все, что может. Мы — играем музыку. Тебя отправили в оркестр, потому что ты пианистка, и играешь ты хорошо. Нельзя разбрасываться такими вещами. Или ты привыкнешь к тому, что по ковровой дорожке каждый день идут люди, или сама окажешься на ней, и нам придется играть для тебя.

Риса принимает это к сведению, но смириться еще не значит полюбить.

— Именно это случилось с тем, кто играл на клавишах до меня? — спрашивает Риса.

Судя по всему, говорить на эту тему никто не хочет. Музыканты переглядываются, словно спрашивая друг друга, кто будет отвечать. В конце концов слово берет вокалист.

— Джеку вот-вот должно было исполниться восемнадцать, — говорит он, с беспечным видом отбрасывая волосы на одну сторону, словно то, о чем он ведет речь, — незначительное, пустяковое происшествие. — Его забрали за неделю до дня рождения.

— Не повезло ему, — подхватывает барабанщик, постукивая палочками по ободу одного из барабанов.

— Вот так просто? — спрашивает Риса. — Пришли и забрали.

— Дело есть дело, — говорит вокалист. — Они бы потеряли кучу денег, если бы он или кто-нибудь еще из нас стал совершеннолетним. Пришлось бы его отпустить.

— У меня есть план, ребята, — говорит Долтон, подмигивая остальным музыкантам, которым, очевидно, уже приходилось слышать о его затее. — Когда до восемнадцатилетия останется совсем немного и они захотят пустить меня под нож, я возьму и спрыгну с крыши.

— Ты хочешь умереть?

— Надеюсь, я не умру, здесь всего два этажа, но разобьюсь порядочно, и им придется ждать, пока я поправлюсь. Но когда меня вылечат, мне уже будет восемнадцать и можно будет спокойно послать их всех к черту! — объясняет Долтон, хлопая пятерней по подставленной ладони барабанщика. Риса смотрит на него, не зная, шутит он или говорит серьезно.

— Лично я, — говорит вокалист, — надеюсь лишь на то, что возраст, после которого отдавать на разборку уже нельзя по закону, снизят с восемнадцати до семнадцати лет. Если это произойдет, я пойду ко всем этим наблюдателям, специалистам, ублюдкам-докторам и прочим и плюну каждому в рожу, персонально. И они ничего со мной не смогут сделать, я просто возьму и выйду за ворота и уберусь отсюда куда подальше — на своих двоих, заметьте.

Гитарист, так и не сказавший ни единого слова за все утро, берет в руки инструмент.

— Эта песня посвящается Джеку, — говорит он, наигрывая вступление к классической довоенной рок-балладе «Не бойся потрошителя». Остальные музыканты присоединяются к нему, играя проникновенно, как никогда, и Риса играет вместе со всеми, стараясь не смотреть на красную ковровую дорожку.

Каждая спальня разделена на два блока. В одном блоке тридцать ребят — три десятка кроватей стоят рядами в продолговатой комнате с высоким потолком и окнами из небьющегося стекла, сквозь которые льется солнечный свет, придавая помещению обманчиво веселый вид. Собираясь отправиться на обед, Коннор замечает, что на двух кроватях в его блоке нет постельного белья, да и спавших на них ребят нигде не видно. Все конечно же заметили их отсутствие, но вслух никто об этом не говорит, кроме одного парня, решившего занять одну из коек, так как в его матрасе торчат сломанные пружины.

— Пусть на матрасе с торчащими пружинами спит новичок, — говорит он, — я хочу хотя бы неделю спокойно отдохнуть. Кто знает, может, она последняя?

Коннор не может припомнить ни имен исчезнувших ребят, ни их лиц, и это пугает его.

Весь день ему кажется, что на плечах он тащит тяжелую ношу — другие думают, что он может каким-то образом их спасти, хотя он знает, что не может помочь даже себе самому. Кроме того, весь персонал лагеря ждет, пока он совершит ошибку. Небольшое облегчение он испытывает только от того, что Риса в безопасности, по крайней мере, пока.

Он видел ее после завтрака, когда остановился у Лавки, чтобы посмотреть на музыкантов. Коннор уже несколько дней пытался найти ее, и все это время она была практически у него под носом, играла на рояле, стоящем на крыше. Она рассказывала ему о своей музыкальной карьере, но он не придавал этому должного значения. Риса такая чудесная, и Коннор жалеет, что не нашел времени расспросить ее о том, чем она занималась до побега из автобуса. Она заметила его утром и улыбнулась — а это она делает редко. Но улыбка быстро сошла с ее лица, сменившись удрученным выражением, отражающим истинное положение вещей. Она там, наверху, а он стоял внизу, и его положение никак не изменилось.

Предаваясь этим мыслям, Коннор проводит в спальне немало времени, не замечая его течения, и когда он наконец вспоминает, что собирался делать, и смотрит по сторонам, замечает, что остался один — все уже ушли обедать. Поднявшись с койки, чтобы последовать за ними, он вдруг останавливается как вкопанный, поняв, что за дверью кто-то прячется. И этот кто-то — Роланд.

— Тебя не должно здесь быть, — говорит ему Коннор.

— Не должно, — соглашается Роланд, — но благодаря тебе я здесь.

— Я не об этом. Если поймают в этом корпусе, тебе не поздоровится. Могут отправить под нож раньше времени.

— Приятно, что ты обо мне заботишься.

Коннор направляется к двери, но Роланд загораживает ему путь.

Впервые в жизни Коннор замечает, что, несмотря на то что телосложение у них разное, ростом он Роланду не уступает, хотя ему всегда казалось, что здоровяк нависает над ним, как гора. Роланд, как ему кажется, снова прячет в рукаве какое-то оружие, но отступать некуда, нужно как-то пройти мимо него.

— Если у тебя ко мне дело, говори, — обращается к нему Коннор. — Если нет, дай пройти, я иду обедать.

На лице Роланда выражается такая злоба, что все соседи Коннора, вся спальня, наверное, испугались бы, если бы не ушли.

— У меня было много возможностей убить тебя. Жаль, что я этого не сделал, глядишь, не сидел бы здесь.

— Вообще-то это ты сдал нас в больнице, — напоминает ему Коннор. — Если бы ты этого не сделал, нас бы здесь не было. Вернулись бы на Кладбище и были бы в безопасности!

— Да на какое еще Кладбище? Там же ничего не осталось. Ты запер меня в этой чертовой клетке, а они все там уничтожили! Ты им позволил это сделать, а мог бы остановить! Я бы их остановил, но ты мне не дал!

— Если бы ты там был, они бы нашли способ добраться до Адмирала. Ты бы сам его и убил. Черт, да ты бы и его помощников убил, если бы они не были к тому времени уже мертвы!

По зловещему молчанию, которым встречает это заявление Роланд, Коннор понимает, что зашел слишком далеко.

— Что ж, если я всех убиваю, надо заняться любимым делом и не терять зря время, — говорит Роланд, замахиваясь.

Коннор поднимает руку, чтобы блокировать удар, потом еще один, но вскоре он уже не просто защищается: драться приходится всерьез. Коннор, подобно противнику, поддается обуявшему его гневу. В душе просыпается знакомое звериное чувство, его собственный внутренний убийца. Оба восполняют то, чего им не хватало еще с тех времен, когда они сидели в ангаре. Это та самая драка, которая не произошла, когда Роланд зажал Рису в туалете. Они бьются не на жизнь, а на смерть, утоляя ненависть, горевшую в сердцах обоих с давних времен.

Противники не жалеют друг друга, стараются при каждой удобной возможности ударить врага об стену или спинку кровати. Коннор понимает, что такой драки в его жизни еще не было, и хотя Роланд не вооружен, ему это и не нужно, потому что он силен, как медведь.

Коннор защищается, как может, но силы постепенно покидают его, и Роланд начинает одолевать. Схватив его за горло, он вновь и вновь бьет его об стену.

— Ты меня называешь убийцей, но из нас двоих преступник здесь ты! — кричит Роланд. — Я не брал заложников! Я не стрелял в полицейских. И я никогда никого не убивал! До этого дня!

Он сжимает пальцы, окончательно лишая Коннора возможности дышать. Отбиваться становится все труднее, потому что мускулам не хватает кислорода. Грудь лихорадочно вздымается, он силится сделать вдох, а зрение тем временем постепенно меркнет, и сквозь пелену, заволакивающую глаза, он уже почти не различает даже искаженное гримасой ярости лицо Роланда. «Что бы ты выбрал: умереть или отправиться на разборку?» Теперь он знает ответ. Может, он все время именно этого и хотел. Может, поэтому и дразнил Роланда, пришедшего, чтобы разобраться с ним. Потому что лучше умереть от руки врага, чем дать себя расчленить бездушной руке хирурга.

В глазах Коннора лихорадочно пляшут искры, тьма подступает все ближе, и наконец он теряет сознание.

Но лишь на долю секунды.

Потому что в тот момент, когда он, падая, касается головой пола, способность осознавать себя и окружающий мир снова возвращается. Зрение проясняется, и он видит стоящего над ним Роланда. Он просто стоит, ничего больше не делая. К удивлению Коннора, он даже видит в глазах верзилы слезы, которые тот старательно старается спрятать, делая свирепую физиономию. Но все равно видно, что он плачет. Роланд смотрит на свою руку — ту самую, которой он только что чуть было не лишил Коннора жизни. Оказалось, что он не в состоянии это сделать, и удивлен этим не меньше, чем Коннор.

— Считай, тебе повезло, — бросает он, уходя, и исчезает, не произнеся больше ни единого слова.

Непонятно, что он при этом испытывает: разочарование или облегчение от того, что он оказался неспособным на убийство. Похоже, и то, и другое.

«Ангелы», живущие в лагере «Хэппи Джек», похожи на пассажиров первого класса с небезызвестного «Титаника». В предназначенном для них отдельном коттедже стоит обтянутая бархатом мебель, есть бассейн и даже свой кинотеатр, да и кормят их куда лучше, чем остальных. Да, финал их существования здесь так же печален, как и у «трудных», но они, по крайней мере, имеют возможность «уйти красиво».

Обед только что закончился, и, кроме Льва, в гимнастическом зале никого нет. Он стоит на беговой дорожке, но лента не движется, так как аппарат выключен. Ноги мальчика обуты в кроссовки для занятий бегом на толстой подошве, а под ними еще две пары носков для дополнительного комфорта. Впрочем, состояние ног в этот момент интересует Льва меньше всего — он внимательно смотрит на руки. Просто стоит и разглядывает ладони, изучая многообразие линий. Никогда раньше он не изучал их с таким неподдельным интересом. Кажется, одна из них называется линией жизни? Интересно, как она выглядит? Наверно, на конце она должна разветвляться, как крона дерева? Лев переводит взгляд на кончики пальцев, изучая прихотливый узор. Как, должно быть, трудно приходится полицейским, когда приходится иметь дело с преступником, оставившим отпечатки пальцев, принадлежавших некогда бедняге, отправленному на разборку. Какой смысл сличать их, если они могут быть чьими угодно?

Никто никогда не оставит его отпечатков, это Льву известно досконально.

Для «ангелов», как и для других детей, администрация лагеря приготовила сотни занятий, но, в отличие от «трудных», никто насильно принимать в них участие не заставляет. Подготовка к жертвоприношению занимает месяц и состоит из чередующихся тестов на уровень интеллекта и физической подготовки, так что основную работу над собой «ангелы» проводят дома, до поступления в лагерь. Лев оказался не в том лагере, в который когда-то определили его родители, но он был и остается одним из «ангелов», этого статуса его невозможно лишить по закону.

Живущие в лагере «ангелы» в это время дня обычно собираются в комнате отдыха или отправляются молиться в одной из специализированных групп. В лагере есть священнослужители всех вероисповеданий — протестантские священники, католические, раввины и клирики, так как обряд возвращения к Богу столь же почетен и традиционен, как и сама религия.

Лев ходит на молебны согласно расписанию, и на занятиях по Закону Божьему произносит вполне разумные и осмысленные речи, но лишь для отвода глаз, чтобы не вызывать подозрений. Он не возражает против насаждаемой в лагере практики перелицовывать библейские тексты, адаптируя их к нуждам разборки. Это делается для того, чтобы те, кого вскорости должны разделать, как коров, думали, что и они, и сам Господь должны существовать не в виде единого целого, а разделенными на фрагменты.

«Моему дяде пересадили сердце, взятое от жертвенного ребенка, и теперь люди говорят, что он может творить чудеса».

«Я знаю женщину, которой пересадили ухо, и она слышит плач ребенка на расстоянии квартала. Однажды она услышала, как кричит ребенок, побежала на звук и спасла малютку из огня!»

«Мы — Святое причастие».

«Мы — манна небесная».

Аминь.

Лев читает молитвы, надеясь, что они изменят его, помогут воспарить, как это бывало раньше, но его душа закалилась в страданиях и стала прочной, как кремень. Он сам предпочел бы, чтобы она была подобна бриллианту — чиста и невинна, и тогда он бы выбрал другой путь. Но он стал тем, кем стал, и для него избранный путь — единственно верный. А если он и не прав, то все равно не испытывает желания что-то менять. Ему просто не хочется.

Другие чувствуют, что Лев не такой, как все. Никогда раньше им не приходилось встречаться с падшим ангелом и уж тем более с тем, кто, подобно блудному сыну, признал свои ошибки и вернулся в стадо. Впрочем, так уж получается по жизни, что детям, уготованным в жертву, вне пределов лагеря нечасто приходится общаться с себе подобными.

Оказавшись в обществе себе подобных, дети окончательно убеждаются в том, что они — группа избранных. Но Льва они считают аутсайдером.

Он включает беговую дорожку, настроив скорость так, чтобы не приходилось бежать слишком быстро и топать слишком сильно. Беговая дорожка — настоящее произведение искусства. Она снабжена экраном, позволяющим погрузиться в виртуальную реальность. Программу выбирает бегущий: можно почувствовать себя на утренней пробежке в парке или поучаствовать в Нью-Йоркском марафоне, по желанию. Даже по воде можно ходить. Когда Лев неделю назад появился в лагере, ему предписали усиленный курс занятий. В тот день в его крови обнаружили повышенный уровень содержания триглецирида. Он знает, что тесты Маи и Блэйна показали то же самое, хотя каждого взяли и отправили в лагерь по отдельности и в разные дни, так что никакой связи между ними обнаружить невозможно.

«Это либо что-то наследственное, — сказал врач, — либо ты последнее время питался слишком уж жирной пищей». Он предписал диету с пониженным содержанием жиров и комплекс физических упражнений. Но Льву отлично известно, что повышенный уровень триглецирида никак не связан с дурной наследственностью. Да и не триглецирид это вовсе, а другой химический компонент, куда менее стабильный.

В зал входит другой мальчик. У него красивые светлые волосы, почти белые, а глаза такие неправдоподобно зеленые, что без генетических манипуляций дело тут, скорее всего, не обошлось. Эти глаза уйдут по высокой цене.

— Привет, Лев, — говорит он, становясь на соседнюю дорожку. — Как дела?

— Никак. Бегаю.

Лев понимает, что этот парень пришел сюда не по собственной воле. Оставаться в одиночестве «ангелам» не рекомендуется. Его прислали сюда составить Льву компанию.

— Скоро начнется обряд зажжения свечи. Ты пойдешь?

Каждый вечер в зале зажигают свечу в честь «ангела», чей срок пребывания в лагере оканчивается на следующий день. Парень, которому предстоит пойти под нож, выступает с речью. Все аплодируют. Льву этот ритуал отвратителен.

— Я останусь здесь, — говорит он парню.

— Ты уже начал работать над речью? — спрашивает назойливый сосед. — Моя почти готова.

— Моя существует пока только в виде фрагментов, — отвечает Лев.

Шутка до парня явно не доходит. Лев выключает аппарат. Парень его нипочем не оставит, пока он в зале, а Льву совсем не хочется вести разговоры о том, какое это счастье быть избранным. Он с гораздо большим удовольствием подумал бы в одиночестве о тех, на ком нет печати Божьей, зато они достаточно удачливы и избежали, по крайней мере пока, участи оказаться в этой юдоли скорби — в лагере. Риса и Коннор, как считает Лев, до сих пор находятся на Кладбище. Он испытывает большое облегчение при мысли о том, что их жизни будут продолжаться, когда он покинет этот мир.

К стене, за которой находится обеденный зал, приделан навес. Раньше под ним стояли ящики с мусором, но теперь им никто не пользуется. Лев обнаружил это место на прошлой неделе и решил, что лучше места для тайных встреч не найти. Когда он приходит туда тем же вечером, Маи уже на месте, мечется, как тигр в клетке. Нервы у нее всегда были слабыми, а попав в лагерь, она с каждым днем становится все более неусидчивой.

— Сколько еще мы будем ждать? — спрашивает она.

— Почему ты так спешишь? — интересуется Лев. — Нужно дождаться подходящего момента.

Подошедший Блэйн вынимает из носка шесть маленьких бумажных пакетиков и распечатывает их. Внутри каждого оказывается небольшая круглая нашлепка, похожая на бактерицидный пластырь.

— Это зачем? — спрашивает Маи.

— А ты догадайся!

— Ты как маленький!

Маи, как человек вспыльчивый, легко выходит из себя, особенно когда рядом Блэйн, но сегодня дело явно не только в ее обычной нервозности.

— Да что с тобой, Маи? — спрашивает Лев.

Маи отвечает не сразу:

— Сегодня я видела девочку. Она играет на пианино на крыше Лавки мясника. Я помню ее еще по Кладбищу, мы с ней знакомы.

— Этого не может быть. Если она была на Кладбище, как она оказалась здесь? — спрашивает Блэйн.

— Я уверена, что это была она, и я думаю, здесь есть и другие ребята, с которыми мы были знакомы на Кладбище. Что, если они нас узнают?

Блэйн и Маи смотрят на Льва, словно именно он должен все объяснить. Хотя, в принципе, они правы: объяснение у него есть.

— Это, наверное, те ребята, которых отправили на работу. А они попались и оказались здесь. И все.

Маи успокаивается.

— Да, точно, — говорит она. — Наверное, так и было.

— Если же они узнают нас, — замечает Блэйн, — мы можем сказать, что с нами случилось то же самое.

— Ну, вот, — говорит Лев, — и никакой проблемы больше нет.

— Да, — соглашается Блэйн, — но давайте лучше вернемся к нашим делам. Значит, так… Предлагаю назначить операцию на послезавтра, так как в этот день я должен играть в футбол, и мне кажется, игра добром не окончится.

Сказав это, он передает Льву и Маи по две круглые нашлепки.

— А зачем нам лейкопластырь? — спрашивает Маи.

— Мне было приказано передать вам эти штучки после того, как все мы окажемся в лагере, — говорит Блэйн, помахивая одной из нашлепок, как ярким маленьким лепестком неведомого цветка. — Это не пластырь, — объясняет он, — а детонатор.

Никаких вакансий в службе технической поддержки аляскинского трубопровода никогда не было. Да и найдется ли такой человек, да еще и подросток, который по доброй воле согласится отправиться на работу в такую дыру? Этот фиктивный вызов был придуман, чтобы дать возможность поднять руку строго определенным людям — Льву, Маи и Блэйну. Пришедший за ними фургон отвез их в полузаброшенный дом в плохом районе города, где жили люди, которые не нашли в жизни подходящего места и которым в итоге пришлось заняться ужасным делом.

Сначала они Льву страшно не понравились, даже напугали его. И тем не менее он сразу почувствовал с ними внутреннюю связь. Они, точно так же, как и он сам, знали, что это такое, когда жизнь, которую ты привык считать своей и единственно возможной, предает тебя. Они понимали, каково это — чувствовать, что внутри тебя абсолютная пустота. И когда они сказали, что в их плане ему отведена ключевая роль, Лев впервые за долгое время почувствовал себя нужным человеком. Эти люди никогда не произносили вслух слово «зло», делая одно-единственное исключение. Именно этим словом они описывали отношение окружающего мира к себе. То, что они попросили сделать Льва, Маи и Блэйна, не было злом — нет, ни в коем случае. То, что предстояло сделать ребятам, должно было стать выражением того, что чувствовали эти люди. Это была их природа, их дух и внутреннее содержание, манифестация того, чем они стали. Но и ребятам в этом деле предстояло быть не просто носителями идеи, они должны были стать ее олицетворением. Именно такими мыслями они набили голову Льва, одновременно влив в его кровь вещество, несущее смерть. Ему предстояло сделать ужасное дело. Он должен был стать носителем зла. Но Лев ничего против этого не имел.

«Хаос — наша главная идея», — частенько говорил Тесак, человек, завербовавший их. Он так и не понял, даже на пороге смерти, что хаос обладает точно такой же притягательностью, как любая религия для своих апологетов. Более того, он сам может стать своего рода религией для тех, кто однажды почувствовал его обаяние и не смог найти для себя ничего более утешительного.

Льву ничего не известно о том, что случилось с Тесаком. Он не знает или не хочет знать, что его используют. Ему достаточно знать, что вскоре мир почувствует, пусть лишь на миг и в одном-единственном месте, то, что он вынужден носить внутри себя — боль от потери, пустоту и полную утрату иллюзий. Они узнают все это, когда он поднимет руки и начнет хлопать.

Свой завтрак Коннор старается проглотить со всей возможной быстротой. Он не голоден, просто мечтает поскорее оказаться там, где ему действительно хочется быть. Риса завтракает на час раньше его. Она, в свою очередь, старается, насколько это возможно, затянуть прием пищи. Коннор спешит, а Риса медлит, чтобы, не привлекая внимания персонала, получить возможность встретиться.

Встречи их проходят в женском туалете. Это не первый раз, когда им приходится прятаться в столь экзотическом месте, но, в отличие от первого раза, они уже не занимают две кабинки. Забравшись в тесный загончик, они обнимаются и целуются, не пытаясь соблюдать приличия. В их жизни не осталось времени на игры, неловкость и напускное равнодушие. Они целуются так, словно делали это всегда. Целуются, потому что не могут обойтись без этого, как не могут перестать дышать.

Риса нежно гладит пальцами следы синяков на разбитом лице Коннора, оставшиеся после драки с Роландом, и спрашивает его, что случилось. Коннор отмахивается, мол, ничего серьезного, и просит ее не обращать внимания. Она говорит ему, что не может больше задерживаться, потому что Долтон и другие музыканты уже ждут ее на крыше Лавки.

— Я слышал, как ты играешь, — говорит Коннор. — Это прекрасно. Ты такая чудесная.

Они снова целуются. О том, что должно случиться, они не говорят. В этот момент окружающего мира просто не существует, так им хорошо. Коннор знает, что может быть и еще лучше, но не здесь, не в этом ужасном месте. Этого им никогда не познать, но Коннор чувствует, что, сложись обстоятельства иначе, где-то в другом месте они были бы счастливы. Он обнимает ее снова. Двадцать секунд. Тридцать. Потом Риса тихонько выскальзывает из объятий, и Коннор возвращается в столовую. Через несколько минут она уже играет, и звуки музыки пронзают его, словно стрелы, превращая все происходящее в лагере «Хэппи Джек» в какую-то зловещую сатанинскую мессу.

В то же самое утро за Роландом приходит работник лагеря в сопровождении двух вооруженных охранников. Окружив его, они преграждают ему путь, отрезав от остальных ребят.

— Вам не я нужен, — говорит Роланд голосом, полным отчаяния, — я не Беглец из Акрона. Вам нужен Коннор.

— Боюсь, нам нужен не он, — говорит администратор.

— Но… я же здесь только несколько дней… — Роланд понимает, почему за ним пришли так рано. Он попал волейбольным мячом по физиономии именно этого парня. И вот результат. А может, все из-за драки с Коннором. Коннор его сдал! Так и есть! Он словно чувствовал это!

— Дело в твоей группе крови. Четвертая, резус отрицательный. На нее большой спрос, — говорит администратор, улыбаясь. — Попробуй посмотреть на это дело с другой стороны — ты стоишь больше, чем любой другой парень в этом корпусе.

— Повезло тебе, — присоединяется к нему охранник, хватая Роланда за руку.

— Если это тебя как-то утешит, — добавляет администратор, — твоего друга Коннора заберут сегодня же, еще до обеда.

Роланда выводят на улицу. Ноги едва слушаются его, когда он ступает на красную ковровую дорожку. По цвету она похожа на запекшуюся кровь. Как он раньше не замечал? Если кому-то из ребят приходится ее пересекать, они стараются не наступать на плитки. Даже коснуться ее считается плохой приметой. А теперь Роланда ведут прямо по ней и сойти не дадут.

— Мне нужен священник, — говорит Роланд. — К осужденным приходит священник, почему он не может прийти ко мне? Приведите священника.

— Священники проводят соборование, — говорит администратор, дружески похлопывая Роланда по плечу. — Это делается, если человек умирает. Ты же не умираешь — будешь жить, но в другом состоянии.

— Нет, мне нужен священник.

— Ладно, я подумаю, что можно сделать.

Оркестр на крыше Лавки уже играет утренний концерт. Знакомая танцевальная мелодия резко диссонирует с погребальной песнью, звучащей в голове Роланда. Он вспоминает о том, что Риса тоже играет в этом оркестре. Подняв голову, он видит ее за клавишами. Роланд отлично знает, что она его ненавидит, и все же, подняв руку, машет, чтобы привлечь ее внимание. В такую минуту даже полный ненависти взгляд человека, с которым ты знаком, лучше равнодушия незнакомых людей. Но Риса не смотрит на красную ковровую дорожку. Она не видит Роланда, не знает, что наступил его час. Может, кто-нибудь ей и расскажет, что сегодня его пустили под нож. Интересно, что она почувствует?

Крыльцо медицинского блока в двух шагах — их путь окончен. Осталось преодолеть пять каменных ступеней, ведущих к двери в Лавку мясника. Роланд останавливается у подножия лестницы. Охранники пытаются втянуть его наверх, но он без труда стряхивает их.

— Мне нужно еще время. Хотя бы один день. Я многого не прошу, только один день. Завтра я буду готов. Обещаю!

Оркестр на крыше продолжает играть как ни в чем не бывало. Роланду хочется закричать, но здесь, у крыльца Лавки, его никто не услышит — музыка звучит слишком громко. Администратор подает сигнал охранникам, и они снова хватают Роланда за руки — на этот раз крепче, заставляя подняться на крыльцо. Через секунду его втягивают в здание, дверь беззвучно захлопывается, и окружающий мир исчезает. Даже музыки уже не слышно. Внутрь Лавки звуки не проникают, и Роланду кажется, что инстинктивно он знал, что так оно и будет.

Никто не знает, как это происходит. Сам процесс разборки медики держат в строжайшем секрете, все подробности известны только персоналу медицинских блоков, и за их пределы информация никогда не просачивается. В этом смысле разборка похожа на смерть, потому что никому не известно, какие открытия ждут того, кто скрылся за тайной дверью.

Что нужно, чтобы разобрать на органы ребенка, от которого отказались родители? Для этого нужно двенадцать хирургов, работающих попарно. Пары подбираются по принципу специализации и меняются в зависимости от стадии, на которой находится процесс. Хирургам помогают девять ассистентов и четыре медсестры. Процесс занимает три часа.

С тех пор как Роланд оказался в медицинском блоке, прошло пятнадцать минут. Медицинские работники, которых вокруг много, одеты в однотипную светло-розовую униформу.

Руки и ноги Роланда привязаны к операционному столу эластичными бинтами. С точки зрения медицинского персонала это удобно, потому что, с одной стороны, пациент не в состоянии сопротивляться, а с другой — не может нанести себе увечье.

Медсестра вытирает пот со лба Роланда.

— Расслабься, я буду помогать тебе на протяжении всей процедуры.

Неожиданно что-то острое впивается в шею с правой стороны, а затем то же самое происходит и слева.

— Что это было?

— Больше тебе сегодня не будет больно, я обещаю, — говорит медсестра.

— Что? — спрашивает Роланд. — Вы уже начинаете? Это наркоз? Вы меня усыпите?

Рот медсестры скрывает маска, но улыбку можно угадать по глазам.

— Нет, что ты, — говорит она, взяв его за руку. — Закон требует, чтобы ты оставался в сознании на протяжении всей операции. Ты имеешь право знать, что с тобой будут делать, шаг за шагом.

— А что, если я не хочу этого знать?

— Придется, — говорит один из ассистентов, растирая ноги Роланда специальной медицинской щеткой. — Каждый донор обязан это знать.

— Мы только что ввели катетеры в сонную артерию и яремную вену, — объясняет медсестра. — Сейчас мы откачиваем кровь, вливая вместо нее синтетическое вещество, обогащенное кислородом.

— Кровь отправится прямиком в банк, — добавляет ассистент, продолжая возиться с ногами. — Не будет потеряно ни капли. Скольким людям она спасет жизнь!

— В синтетическом заменителе крови содержится анестезирующее вещество, глушащее рецепторы, передающие нервной системе информацию о появлении боли, — продолжает медсестра, похлопывая Роланда по руке. — Ты будешь в сознании, но больно не будет.

Роланд уже чувствует, как руки и ноги немеют.

— Я ненавижу вас за то, что вы со мной делаете, — выпаливает он, набрав полную грудь воздуха. — Ненавижу. Всех вас.

— Я понимаю.

С момента его появления в медицинском блоке прошло двадцать восемь минут.

Пришла первая пара хирургов.

— Не обращай на них внимания, — говорит ему медсестра. — Говори со мной.

— А о чем говорить?

— О чем угодно.

Кто-то роняет медицинский инструмент. Со звоном ударившись о стол, он падает на пол. Роланд вздрагивает, и медсестра крепче сжимает его руку.

— Может возникнуть ощущение, что кто-то тянет тебя за лодыжки, — говорит один из хирургов, стоящих в ногах у Роланда. — Но беспокоиться не о чем.

Прошло сорок пять минут.

Вокруг так много хирургов. Они постоянно двигаются, все время что-то делают. Роланд не припоминает, чтобы ему когда-либо в жизни уделяли так много внимания. Хочется посмотреть, что они делают, но медсестра не позволяет ему отвлечься.

Она читала его дело и знает все, что случилось в его жизни. Все хорошее и все плохое. То, о чем он никогда и никому не стал бы рассказывать, и то, о чем он не может не говорить даже в такой момент.

— Мне кажется, то, что сделал твой отчим, отвратительно.

— Я защищал мать.

— Скальпель, — обращается хирург к ассистенту.

— Ты заслужил ее благодарность.

— Ее благодарность в том, что я попал сюда.

— Я уверена, ей нелегко было принять это решение.

— Так, отлично, убирайте, — говорит хирург.

Один час пятнадцать минут.

Первая пара хирургов уходит, их сменяют новые. Их чрезвычайно интересует живот Роланда. Он смотрит на ноги и не находит их. Ассистент вытирает ту часть стола, где еще недавно были его ступни.

— Я чуть не убил вчера одного парня.

— Теперь это уже не важно.

— Я хотел это сделать, но в последний момент испугался. Не знаю чего, но испугался.

— Не вспоминай об этом.

Раньше медсестра держала его за руку. Теперь она отошла.

— Очень сильный пресс у тебя, — замечает хирург. — Много занимаешься?

Раздается скрежет. Ассистент отсоединил и унес нижнюю часть стола. Роланд вспоминает, как они с матерью ездили в Лас-Вегас, когда ему было двенадцать. Она пошла в зал игровых автоматов, а его оставила смотреть представление иллюзиониста. Он распилил женщину пополам. Ее ноги продолжали двигаться, женщина улыбалась. Публика устроила фокуснику овацию.

Роланд чувствует, как кто-то копается у него в животе. Ему не больно, просто появляется тянущее ощущение. Хирурги, погрузив в живот руки, вынимают то одно, то другое и откладывают в сторону. Он старается не смотреть, но не может заставить себя отвернуться. Крови нет, из желудка вытекает лишь синтетический заменитель, ярко-зеленый, как антифриз.

— Мне страшно, — говорит Роланд.

— Я понимаю, — отзывается медсестра.

— Я хочу, чтобы вы все отправились в ад.

— Это естественное желание.

Хирурги снова меняются, приходит следующая смена. Вновь прибывших больше всего интересует грудь Роланда.

Один час сорок пять минут.

— Боюсь, нам придется перестать разговаривать.

— Не уходите.

— Я не уйду, просто мы не сможем больше говорить.

Роланд чувствует, как страх, подобно болотной жиже, поднимается все выше, грозя поглотить его. Он хочет избавиться от него, подменить гневом, но страх слишком силен. Тогда он пробует утешиться чувством победы над врагом — ведь Коннор совсем скоро окажется на его месте, но даже от этого лучше не становится.

— Сейчас в груди появится тянущее ощущение, — предупреждает хирург, — но ты не беспокойся.

Два часа пять минут.

— Моргни два раза, если слышишь меня.

Роланд закрывает глаза и снова открывает, потом повторяет то же самое снова.

— Ты очень смелый парень.

Он пытается отвлечься, думая о Посторонних предметах, о местах, в которых ему довелось побывать, но разум упорно возвращается к реальности. Все находящиеся в операционной сгрудились прямо над головой. Фигуры, ставшие почему-то желтыми, наклоняются над ним, заслоняя обзор, как лепестки цветка, закрывающие сердцевину после захода солнца. Ассистент отсоединил и убрал еще одну секцию стола. Лепестки все ближе, их круг все теснее. Он не заслужил того, что с ним делают. Он сделал много плохого, но поступков, за которые можно обречь человека на такую муку, он не совершал. И священника так и не привели.

Два часа двадцать минут.

— Сейчас тянущее чувство появится в районе нижней челюсти. Но ты не беспокойся.

— Моргни дважды, если слышишь.

Роланд моргает.

— Отлично.

Теперь он, не отрываясь, глядит в улыбающиеся глаза медсестры. Они все время улыбаются, это странно. Кто-то поработал над этим, не иначе.

— Боюсь, тебе придется перестать моргать.

— Время? — спрашивает один из хирургов.

— Два часа тридцать три минуты.

— Мы отстаем от графика.

То, что творится вокруг, нельзя назвать тьмой. Такое впечатление, что мало света. Роланд слышит все, что происходит, но выражать свое отношение уже не может.

Приходит новая пара хирургов.

— Я все еще здесь, — говорит медсестра, но это ее последняя реплика. Через несколько секунд Роланд слышит шарканье ног по полу и понимает: она ушла.

— Сейчас ты почувствуешь легкий дискомфорт в голове, — говорит хирург, — но беспокоиться не о чем.

Больше он уже с Роландом не общается. Более того, хирурги начинают разговаривать так, будто его уже нет на столе.

— Ты видел вчерашнюю игру? — спрашивает один другого.

— Да, ерунда, — отвечает напарник.

— Приступаю к разделению мозолистого тела.

— Ловко.

— Ну, знаешь, ломать не строить. Это вам не нейрохирургия.

Окружающие смеются. Очевидно, шутка кажется им удачной.

В мозгу Роланда, как искры, вспыхивают и гаснут воспоминания. Возникают и исчезают чьи-то лица. Разгораются и затухают световые импульсы, похожие на миражи. Чувства сменяют друг друга. Он думает о вещах, о которых не вспоминал годами. Воспоминания разрезают тьму, яркие, как следы сгорающих в атмосфере метеоритов, и такие же скоротечные. Когда Роланду было десять, он сломал руку. Доктор предложил им с мамой выбор — месяц ходить в гипсе или пришить новую руку. Гипс оказался дешевле трансплантации. Роланд нарисовал на нем акулу, а когда его сняли, сделал на том же месте татуировку, чтобы акула оставалась при нем.

— Если бы они забили тот трехочковый…

— Чемпионами снова будут «Буллс». Или «Лэйкерс».

— Приступаю к отделению коры левого полушария головного мозга.

Роланд снова погружается в воспоминания.

Когда мне было шесть, думает он, отец попал в тюрьму за преступление, совершенное им еще до того, как я родился. Мама никогда не рассказывала, что он натворил, но всегда говорила, что я такой же, как он.

— У «Санс» шансов нет.

— Нет, ну, если они разживутся хорошим тренером…

— Перехожу к левой височной доле.

Когда мне было три, у меня была нянечка. Красивая девушка. Однажды она за что-то разозлилась на сестру и несколько раз встряхнула ее. Сильно. С сестрой что-то произошло. Она так и не стала нормальной снова. Красота опасна. Может быть, красивых людей стоит отдавать на разборку раньше всех.

— Может, они в следующем году выйдут в плей-офф.

— Скорее, через год.

— Мы уже удалили слуховые нервы?

— Нет еще. Сейчас сде…

Я один. Я плачу. А к колыбели никто не подходит. Ночник погас. Мне так плохо. Я просто в бешенстве.

Левая лобная доля.

— Мне… мне… мне… как-то нехорошо.

— Левая затылочная доля.

— Я… я… я не помню, где…

— Левая теменная доля.

— Я… я… я не помню, как меня зовут, но… но. Правая лобная доля.

— Я все еще здесь…

— Правая затылочная доля.

— Я все еще…

— Правая теменная.

— Я…

Мозжечок.

— Я…

Таламус.

— Я…

Гипоталамус.

— Я…

Гиппокамп.

Медулла.

— Время?

— Три часа девятнадцать минут.

— Отлично. Я пошел отдыхать. Готовимся следующей операции.

Детонаторы спрятаны в носке, хранящемся в тумбочке у задней стенки. Если кто-то и найдет их, решит, что это лейкопластырь. Он старается не думать о том, что им предстоит. В конце концов, главный в этом деле Блэйн, поэтому, когда придет время, он сам скажет им с Маи об этом.

На сегодня у «ангелов» из отделения, в котором живет Лев, запланирована прогулка по окрестностям с целью единения с природой. На прогулку их ведет один из самых уважаемых священников в лагере. Пастор говорит так, будто каждое слово, срывающееся с его губ, истинный перл, наполненный мудростью познания. Он даже паузы между словами делает, как будто ожидая, что кто-то будет за ним записывать.

Священник ведет их к странному дереву. На ветвях по случаю зимы нет листьев. Лев, привыкший к снежным зимам, поражается тому, что и в жаркой Аризоне с деревьев облетает листва. Но в дереве, перед которым стоят «ангелы», удивительно не только это. Многочисленные ветви не похожи одна на другую — кора на всех разная как по текстуре, так и по цвету.

— Я хотел, чтобы вы увидели это дерево, — говорит пастор. — Сейчас, конечно, смотреть особенно не на что, но видели бы вы его весной! Много лет мы прививали ветви любимых деревьев к стволу. На этой ветви по весне распускаются чудесные вишневые соцветия, — объясняет он, указывая на разные сучья, — а на этой — огромные листья белого клена. Вон та взята от палисандрового дерева, на ней появляются чудесные лиловые цветы, а вон там, видите, осенью вырастают большие персики.

Ребята несмело трогают ветви, как будто странное дерево может неожиданно сгореть подобно неопалимой купине.

— А что это за дерево было изначально? — спрашивает один из них.

Священник этого не знает.

— Точно не помню, — признается он, — но это не важно. Важно то, во что оно превратилось. Мы называем его своим «маленьким древом жизни». Разве это не удивительно?

— В нем нет ничего удивительного, — неожиданно для самого себя отвечает Лев. Слова сорвались с его губ, как непрошеная отрыжка, и смысл сказанного доходит до него уже задним числом. Все взгляды обращаются к нему. Приходится срочно искать какое-то оправдание. — Ведь оно рукотворно, а значит, считая его удивительным, человек впадает в гордыню, — объясняет он. — Придет гордость, придет и посрамление, но со смиренными — мудрость.

— Да, конечно, — вспоминает пастор, — Книга Притчей Соломоновых, глава одиннадцать, верно?

— Да, — говорит Лев, — стих второй.

— Чудесные познания, — замечает священник, чувствующий себя, видимо, слегка посрамленным. — Я лишь хотел сказать, что оно очень красиво весной.

Их путь назад, к дому, где живут «ангелы», пролегает по полям и площадкам, где попадаются «трудные». В основном они занимаются спортом, чтобы попасть в медицинский блок в хорошей физической форме. Время от времени «ангелы» слышат приглушенные злобные восклицания в свой адрес, позволяющие им почувствовать себя настоящими мучениками.

Проходя мимо одного из блоков, Лев неожиданно сталкивается лицом к лицу с человеком, встретить которого в лагере никак не ожидал. Напротив него стоит не кто иной, как Коннор.

Оба шли в разных направлениях, но заметили друг друга одновременно и остановились как вкопанные, потрясенно глядя друг на друга.

— Лев?

Напыщенный пастор, проявляя неожиданную расторопность, тут же оказывается рядом и хватает Льва за плечи.

— Убирайся! — рычит он на Коннора. — Оставь его! Тебе мало того, что ты с ним сделал в прошлом?

Потрясенный Коннор наблюдает, как священник оттаскивает Льва в сторону.

— Все в порядке, — говорит пастор Льву, продолжая цепко удерживать его на пути к дому «ангелов». — Мы знаем, кто он такой и что хотел с тобой сделать. Думали, ты не узнаешь, что он находится в том же лагере. Но я обещаю, больше вреда он тебе не причинит. Его отведут в медицинский блок еще до обеда, — добавляет он, склоняясь к самому уху Льва.

— Что?

— И скатертью дорога!

В принципе, «ангелам» разрешается ходить по территории лагеря без присмотра, но только при условии, если они отправляются на прогулку в большой компании. В крайнем случае, вдвоем. Но увидеть одного, да еще и чуть ли не бегущего от одной спортивной площадки к другой — практически невозможно.

Оказавшись в доме, Лев не стал терять ни одной лишней минуты — сбежал при первой же подходящей возможности. Теперь он ищет Блэйна и Маи.

Коннора отведут на разборку еще до обеда. Как это могло случиться? Как он вообще сюда попал? Он же был в безопасности, на Кладбище. Неужели Адмирал выгнал его или он сам сбежал? Как бы там ни было, Коннора поймали и привезли сюда. И теперь Лев лишен единственного утешения — осознания того, что друзья в безопасности. Нет, он не может допустить, чтобы Коннора разобрали… но повлиять на это самостоятельно не в его силах.

Он встречает Блэйна на зеленой лужайке между столовой и зданием, в котором расположены спальни. Он занимается ритмической гимнастикой вместе с другими «трудными». Впрочем, видно, что Блэйн старается не проявлять излишнего усердия, чтобы не топать по земле слишком сильно.

— Нужно поговорить.

Блэйн смотрит на Льва с удивлением и яростью во взгляде.

— Ты что, с ума сошел? Что ты здесь делаешь?

Их замечает администратор и бросается Льву на помощь — всем известно, что «ангелам» с «трудными» общаться нельзя.

— Все в порядке, — говорит ему Лев. — Мы с ним были знакомы дома. Я просто хотел попрощаться.

Администратор неохотно кивает, показывая, что разрешает Льву поговорить со своим подопечным.

— Ладно, ребята, только быстро, — говорит он.

Лев отводит Блэйна в сторону, чтобы никто не мог подслушать, о чем они говорят.

— Придется сделать это сегодня, — говорит он. — Больше ждать нельзя.

— Эй, — возражает Блэйн. — Я решаю, когда это делать, а я еще команды не давал.

— Чем дольше мы ждем, тем больше риск того, что это произойдет само собой.

— И что? Что в этом плохого? Случайность — часть хаоса.

Льву хочется врезать Блэйну как следует, но его останавливает понимание того, что после этого на их месте останется воронка метров пятьдесят в диаметре, поэтому он приводит тот единственный аргумент, который, он знает, заставит Блэйна сдаться.

— Они знают о нас, — шепчет Лев.

— Что?

— Им не известны имена, но то, что в лагере Хлопки, они уже знают. Наверняка сейчас изучают результаты анализов крови в поисках чего-нибудь необычного. Вскоре они на нас выйдут.

Блэйн тихо ругается сквозь плотно сжатые зубы. Пару секунд он думает, потом отрицательно качает головой:

— Нет. Нет, я еще не готов.

— Это не имеет значения. Ты хотел хаоса? Ну, сегодня он начнется, хочешь ты этого или нет, потому что если они найдут нас, как думаешь, что сделают?

— Взорвут в лесу? — спрашивает Блэйн, становясь с каждой секундой все мрачнее.

— Да, или в пустыне, где никто никогда об этом не узнает.

Блэйн снова думает, потом вздыхает. Во вздохе чувствуются сдавленные рыдания.

— Ладно, — говорит он, — за завтраком расскажу обо всем Маи. Встретимся в условленном месте в два часа.

— Нет, в час.

Вернувшись домой, Лев начинает рыться в тумбочке. С каждой секундой движения его становятся все более торопливыми. Носки должны быть здесь! Им негде больше быть, но он не может их найти. Наличие детонаторов не столь критично, но Льву хочется, чтобы все прошло без сучка и задоринки. Быстро и аккуратно.

— Это моя тумбочка.

Лев оборачивается и видит блондина с зелеными глазами. Парень стоит и смотрит на него.

— Твоя тумбочка там.

Обернувшись, Лев понимает, что ошибся. К сожалению, в спальне все тумбочки и кровати одинаковы, поэтому отличить одну от другой практически невозможно.

— Если ты ищешь носки, я могу одолжить.

— Нет, у меня своих достаточно, спасибо, — говорит Лев, тяжело вздыхая. Он закрывает глаза, чтобы унять охватившую его панику, и отправляется к своей тумбочке. Носок со спрятанными детонаторами на месте. Он кладет его в карман.

— Ты в порядке, Лев? Вид у тебя какой-то странный.

— В порядке. Я бегал в спортзале, вот и все. На беговой дорожке был.

— Нет, тебя там не было, — возражает зеленоглазый. — Я только что оттуда.

— Слушай, не лезь в мои дела, ладно? Я тебе не приятель и не друг.

— Но мы должны быть друзьями.

— Нет. Ты меня не знаешь. Я не такой, как ты, поэтому оставь меня в покое!

Неожиданно откуда-то сзади раздается новый голос. Судя по тону, он принадлежит мужчине.

— Достаточно, Лев, — говорит он.

У двери стоит мужчина в костюме. Это не один из священников, а администратор, с которым они разговаривали, когда Лев прибыл в лагерь неделю назад. Это нехороший признак.

— Спасибо, Стерлинг, — говорит администратор, кивая светловолосому парню. Тот поспешно покидает комнату, потупив взгляд.

— Мы попросили Стерлинга приглядывать за тобой, чтобы понять, насколько хорошо ты адаптировался к жизни в лагере. Нам это по меньшей мере небезразлично.

Через некоторое время Лев оказывается в кабинете с администратором и двумя священниками. Поглаживая рукой по карману, он чувствует под пальцами лежащий в нем носок. Колени слегка трясутся — Лев помнит о том, что стоит сделать одно излишне резкое движение, и детонаторы сработают. Он старается не шевелиться, чтобы ничего непредвиденного не случилось.

— У тебя определенно неприятности, Лев, — говорит администратор. — Мы хотели бы знать, чем они вызваны.

Лев смотрит на часы. 12:48. Через двенадцать минут они с Маи и Блэйном должны встретиться, чтобы закончить то, зачем они здесь.

— Меня скоро принесут в жертву, — говорит Лев. — Разве этого недостаточно, чтобы чувствовать беспокойство?

Один из священников, тот, что помоложе, наклоняется к нему.

— Мы здесь для того, чтобы каждый из вас попал в место проведения священного обряда в правильном настроении.

— Мы бы считали свою работу невыполненной, если бы знали, что ты не готов, — добавляет пастор постарше с такой натянутой улыбкой, что она больше похожа на гримасу.

Льву хочется закричать, но это вряд ли поможет ему быстрее выбраться отсюда.

— Сейчас мне просто не по душе общество других ребят. Я лучше буду готовиться к жертве в одиночестве, хорошо?

— Нет, не хорошо, — говорит пожилой пастор. — У нас здесь так дела не делаются. Все поддерживают друг друга.

Младший священник наклоняется ко Льву:

— Я прошу тебя дать ребятам шанс. Они все хорошие.

— Может, я нехороший! — отвечает Лев и, не удержавшись, снова смотрит на часы. Двенадцать пятьдесят. Маи и Блэйн будут на месте через десять минут, а он все еще болтается в этом чертовом кабинете. Что будет, если он не придет вовремя на место встречи?

— Ты куда-то опаздываешь? — спрашивает администратор. — Просто ты все время на часы смотришь.

Лев понимает, что необходимо дать какой-то осмысленный ответ, иначе они начнут подозревать его в чем-то криминальном.

— Я… слышал, что парня, похитившего меня, сегодня отведут в медицинский блок. Думаю вот, случилось это уже или нет.

Священники переглядываются, потом вместе смотрят на администратора. Тот откидывается на спинку стула, демонстрируя полнейшее спокойствие.

— Если этого еще не случилось, значит, скоро случится. Лев, мне кажется, не стоит без конца думать о том, что происходило с тобой, пока ты был заложником. Уверен, это было тяжелое время, но, рассказав об этом кому-нибудь из нас, ты получишь возможность избавиться от наваждения. Тяжелые воспоминания имеют свойство утрачивать силу, если делишься ими с кем-нибудь. Я бы хотел провести внеочередное занятие с ребятами из твоего блока сегодня вечером. Мне кажется, ты увидишь, насколько важно сочувствие других в подобных вопросах.

— Вечером? — переспрашивает Лев. — Что ж, отлично. Я расскажу вам все сегодня вечером. Может, вы и правы, и я почувствую себя лучше.

— Мы лишь хотим помочь тебе снять груз с души, — говорит один из священников.

— Так что, я могу идти?

Администратор в течение нескольких секунд изучает его лицо.

— Мне кажется, ты очень напряжен, — замечает он. — Нужно провести с тобой несколько занятий по направленной медитации…

Он ненавидит свою работу и жару. Ему противно стоять у входа в Лавку мясника и охранять двери, препятствуя входу и выходу тех, кому проходить не положено. Еще в интернате он мечтал организовать собственное дело с одноклассниками, но никто не дает кредитов ребятам, жившим на попечении у государства. Даже сменив фамилию Сирота на Муллард, принадлежащую самому богатому семейству в городе, он не смог никого обмануть. Оказалось, что многие ребята, окончив тот же интернат, сменили фамилию на аналогичную, решив, что таким образом смогут одурачить окружающих. В конце концов выяснилось, что одурачили они только самих себя. Прошел уже год с момента выпуска, а он смог найти только несколько вакантных рабочих мест самого низшего пошиба — таких как должность охранника в заготовительном лагере.

Оркестр на крыше приступил к дневному отделению концерта. Играет музыка, и это уже само по себе неплохо — по крайней мере, время проходит быстрее.

У крыльца появляются двое ребят и подходят к охраннику. Рядом с ними нет конвоя, а в руках у ребят подносы, накрытые алюминиевой фольгой. Охраннику их вид не нравится. У парня наголо обритый череп. Девушка — азиатка.

— Что вам нужно? Вас здесь быть не должно.

— Нам поручили передать это оркестрантам, — говорит парень, заметно нервничая. Вид у него испуганный и неблагонадежный. В этом, впрочем, ничего нового нет. Все жители лагеря начинают дергаться, оказавшись вблизи Лавки мясника, а обманщиками и плутами охраннику кажутся все без исключения.

Он заглядывает под фольгу, которой накрыты подносы. Жареная курица с пюре. Иногда оркестрантам посылают еду наверх, но, как правило, ее относит кто-то из персонала.

— Они вроде бы только что на завтрак ходили, — говорит охранник.

— Видимо, нет, — возражает парень. Судя по их виду, им вовсе не хочется околачиваться у Лавки, и они предпочли бы быть где-нибудь еще, и охранник назло решает пропустить ребят, чтобы они помучились подольше.

— Надо позвонить, — бросает он, доставая телефон. Набрав телефон офиса, он слышит в трубке короткие гудки. Занято. Еще бы, как обычно.

Охранник пытается решить, что грозит ему большими неприятностями — пропустить ребят, не имея формального разрешения, или прогнать их, хотя, очевидно, их прислали из администрации.

— Дай-ка я еще раз взгляну, — говорит он, поднимая край фольги на подносе в руках у девушки. Курица выглядит весьма соблазнительно, и, взяв с подноса лучший кусок, охранник решает пропустить ребят. — Пройдете через стеклянные двери, — говорит он, — и увидите слева лестницу. Если замечу, что вы пошли куда-то еще, приду и нашпигую транквилизаторами быстрее, чем вы себе можете представить.

Ребята входят внутрь, и охраннику уже все равно, где они. Он не знает, что, хотя ребята и поднялись по лестнице, еда в оркестр так и не была доставлена — они просто выбросили подносы. И кусочков лейкопластыря, наклеенных на их ладони, охранник так и не заметил.

Коннор стоит у окна спальни в полном недоумении. Лев здесь, в том же лагере, что и он. Не важно, как он сюда попал, важно то, что его вскоре отведут в медицинский блок. Все, что он сделал, было сделано напрасно. В душе его пусто — такое впечатление, что его самого уже разрезали на куски и отправили на рынок, как телятину.

— Коннор Лэсситер?

Обернувшись, он видит у входа двоих охранников. В спальне практически пусто — все ушли на утренние спортивные занятия. Не успевшие выйти ребята поднимают глаза, смотрят на охранников, потом на Коннора, а затем быстро отворачиваются, делая вид, что безумно заняты, а все происходящее их не касается.

— Да, я. Что вам нужно?

— Тебя ждут в медицинском блоке, — говорит один из охранников. Второй жует резинку и предпочитает хранить молчание. Поначалу Коннор даже не может поверить в то, что его время пришло и пора отправляться на разборку. Ему кажется, что охранников могла прислать Риса. Может быть, ей хочется сыграть что-нибудь для него лично. В конце концов, будучи членом оркестра, она могла это сделать, так как музыканты обладают большим влиянием на администрацию, чем рядовые жители лагеря.

— В медицинском блоке? — переспрашивает Коннор. — Это зачем?

— Ну, скажем, ты сегодня покидаешь наш гостеприимный лагерь, — говорит первый охранник. Второй продолжает индифферентно чавкать.

— Покидаю?

— Послушай, сынок, мы что, должны тебе все разжевывать? Ты здесь не нужен. Слишком многие ребята на тебя равняются, а это недопустимо в таком месте, как заготовительный лагерь. Вот администрация и решила от тебя поскорее избавиться.

Они подходят к Коннору и подхватывают его под руки.

— Нет! — кричит он. — Нет! Вы не можете так со мной поступить.

— Можем. Это наша работа, и не важно, пойдешь ты по-хорошему или придется тащить тебя силком. Мы свою работу сделаем.

Коннор оглядывается, надеясь, что оставшиеся в спальне ребята его поддержат, но все напрасно.

— Прощай, Коннор, — говорит один из них, не поднимая глаз.

Охранник, жующий резинку, похоже, сочувствует ему несколько больше, и у Коннора появляется надежда как-то с ним сговориться. Он смотрит на него с мольбой во взгляде. Мужчина на мгновение перестает жевать.

— У меня есть приятель, которому всегда хотелось иметь карие глаза, — говорит он после секундного раздумья. — Его подружке не нравятся те, что у него сейчас. Он хороший парень, а твои глаза могли бы попасть и к плохому.

— Что?!

— Нам иногда разрешают взять себе кое-какие части, — объясняет охранник. — В качестве премии за работу. В общем, я хотел сказать тебе это, чтобы было полегче. А то глаза могли бы попасть к какому-нибудь ублюдку.

Приятель, очевидно приняв его слова за шутку, гнусно хихикает.

— Полегче, говоришь? Прикольно. Ладно, пора идти.

Они вместе подталкивают Коннора к двери, а он пытается как-то вернуть себе присутствие духа. Но как это можно сделать при таких обстоятельствах? Может быть, то, что говорят про разборку, и правда. Может, он и не умрет, а перейдет в новое состояние, продолжая жить. Может, это даже будет хорошо? Почему бы и нет?

Коннор пытается представить, что чувствует заключенный камеры смертников, когда его ведут на казнь. Стал бы он сопротивляться? Потом он представляет, как охранники тащат его по красной ковровой дорожке, а он кричит и пытается лягнуть их побольнее. И какой в этом смысл? Если время, отпущенное Коннору Лэсситеру на этом свете, подходит к концу, нужно провести его остаток с достоинством. Он должен дать себе возможность прожить последние минуты с уважением к тому человеку, которым он был. Хотя нет! Почему был? Он еще жив! Нужно насладиться последними вздохами, пока легкие еще принадлежат ему. Нужно получить удовольствие от того, как сжимаются и разжимаются мышцы, от каждого движения, каждого последнего впечатления от жизни в лагере и сохранить увиденное в памяти.

— Руки прочь, я пойду сам, — приказывает он охранникам, и они послушно отпускают его, будучи не в силах противостоять силе, заключенной в его голосе. Коннор расправляет плечи, приосанивается и медленно идет вперед. Первый шаг дается ему труднее всего, но, делая его, он решает, что ни тянуть время, ни пытаться бежать не будет. Свой последний путь он пройдет твердым шагом — и люди надолго запомнят, как этот молодой человек, кем бы он ни был, проделал его гордо и с достоинством.

Кто может сказать, что творится в головах людей, готовящихся совершить акт устрашения, в последние минуты перед тем, как они приступают к ужасному действу, за которое их и называют террористами? Какими бы словами они ни старались заглушить в себе чувство вины, все это ложь. К сожалению, опасные заблуждения, особенно те, во власти которых находятся люди, готовящиеся принести в мир горе и страх, имеют свойство маскироваться под самые что ни на есть добродетельные убеждения.

Для Хлопков, которых старательно убедили в том, что они собираются совершить нечто богоугодное, люди, занимающиеся их подготовкой, стараются запеленать ложь в священную плащаницу и сопровождают ее обещаниями вечного блаженства, которое никогда не наступит. Для тех, кто верит, что зло, творимое ими, выльется для мира в какие-то плодотворные изменения, ложь принимает обличье толпы людей, благосклонно взирающих на то, что они делают, из будущего. Для террористов, ищущих возможность продемонстрировать миру свою духовную нищету и несчастье, ложь рисует картины иной жизни, в которой они будут спасены от боли и от самих себя, причинив боль окружающим.

И наконец, для тех, кем движет жажда мщения, ложь оборачивается богиней справедливости, держащей весы, чьи коромысла находятся на одном уровне. Только в тот момент, когда террорист поднимает руки, чтобы хлопнуть ими в последний раз, ложь, вне зависимости от личины, предает его, оставляя в тесном, придуманном от начала до конца мирке наедине с самим собой, предоставляя ему возможность самостоятельно встретиться с грядущим забвением.

Ему или ей.

Путь, которым пришла к финалу своей жизни Маи, был полон злобы и разочарования. Камнем преткновения для нее стал мальчик по имени Винсент. Его не знал никто. Она встретила его в ангаре чуть больше месяца назад и полюбила с первого взгляда. Он был одним из тех, кто погиб при перелете в клетке, где вместо четверых оказались пятеро. Они задохнулись от переизбытка углекислого газа, выделившегося из их собственных организмов. Никто, похоже, не обратил внимания на его исчезновение, а если и обратил, то не имел достаточных оснований сожалеть о том, что его жизнь безвременно оборвалась. Никто, кроме Маи, нашедшей свою любовь и потерявшей ее в день прибытия на Кладбище.

Она возложила вину на весь мир, но когда Маи стала невольной свидетельницей того, как пятерка любимых помощников Адмирала хоронила погибших, появились те, кто стал олицетворением зла, причиненного ее возлюбленному. Ребята из группировки Золотой молодежи хоронили Винсента и других ребят не только без уважения, но умудрились превратить похороны в фарс. Они отпускали шуточки и громко смеялись. Закапывая тела, они делали это небрежно, как кошки зарывают дерьмо. Маи никогда не испытывала такой ярости.

Когда она подружилась с Тесаком, она рассказала ему о том, что видела. Он согласился с тем, что такое поведение требует наказания.

Именно Тесак подал идею убить пятерку Золотой молодежи. Блэйн нашел способ одурманить их и притащить в багажное отделение лайнера с логотипом «FedЕх». Но Маи собственноручно герметично закрыла крышку клетки, оставив их умирать внутри. Было удивительно, как легко, оказывается, можно расправиться с людьми. После этого для Маи пути назад уже не было. Она сама проложила для себя дорогу, которая привела ее к финалу. Оставалось только пройти по ней до конца. И вот наступил последний день; нужно осуществить то, что задумано, и уйти навсегда.

Оказавшись внутри Лавки, Маи находит кладовую, где хранятся упаковки одноразовых латексных перчаток, шприцы и сверкающие стальные инструменты, назначение которых ей неизвестно. Зато ей известно, что Блэйн отправился в северное крыло здания. Она уверена в том, что и Лев вышел на позицию у погрузочной площадки позади Лавки — таков был план. Время — почти час пополудни. Пора исполнять задуманное.

Маи входит в кладовую, закрывает за собой дверь и начинает ждать. Она готова сделать то, что положено, но не сразу. Пусть первым взорвется кто-нибудь из соучастников. Отправляться на тот свет первой она отказывается.

Блэйн занял позицию в пустынном коридоре второго этажа. Похоже, этой частью медицинского блока никто не пользуется. Он решил снять детонаторы. Эти штучки придуманы для трусов. Для убежденного Хлопка, истинного художника своего дела, настоящим детонатором может быть только один крепкий, сильный удар ладонью о ладонь, а Блэйну хочется видеть себя мастером, таким же, каким был его брат. Он стоит в конце коридора, ноги на ширине плеч, балансируя на пятках, как теннисист, ожидающий подачи. Руки разведены в стороны для решающего хлопка. Он художник своего дела, мастер, но взрываться первым не хочет.

Льву наконец удалось убедить психолога в том, что он расслабился. Чтобы добиться этого, ему пришлось использовать все имеющиеся в наличии актерские способности, так как в крови его бурлит такое количество адреналина, что он каждую секунду опасается спонтанного взрыва.

— Почему бы тебе не пойти пообщаться с ребятами? — спрашивает доктор. — Стоит провести с ними какое-то время, узнать их получше. Постарайся, Лев, сделай над собой усилие. Ты не пожалеешь.

— Да. Да, конечно. Я так и сделаю. Спасибо. Мне уже намного лучше.

— Я рад.

Администратор подает знак, и все, включая священников, встают.

На часах четыре минуты второго. Лев с трудом подавляет желание броситься к двери. Его останавливает лишь понимание, что за любое резкое движение его снова передадут в руки психиатра. Он выходит из кабинета вместе с пасторами, затеявшими разговор о его месте в жизни и о благости, которой наделен Лев, будучи носителем священной миссии.

Только оказавшись на улице, Лев замечает царящую там суматоху. Со всех сторон на лужайку между спальными корпусами и Лавкой мясника сбегаются ребята, оставив спортивные упражнения и все прочие дела. Неужели Маи и Блэйн уже все сделали без него? Но никаких взрывов слышно не было. Нет, дело в чем-то другом.

— Беглец из Акрона! — кричит кто-то из ребят. — Его ведут на разборку!

В ту же секунду Лев видит Коннора. Он идет по красной ковровой дорожке в сопровождении двух охранников, не отстающих ни на шаг. На лужайке перед Лавкой собралось немало «трудных», но подходить к Коннору ближе они опасаются. Между тем толпа постоянно увеличивается. Ребята выбегают из спален, из столовой — отовсюду. Оркестр перестал играть, не закончив очередной композиции. Девушка, сидящая за клавишами, заметила Коннора, идущего к входу в Лавку, и зарыдала в голос. Он, останавливается, смотрит на нее снизу вверх и посылает воздушный поцелуй, прежде чем продолжить свой путь. Лев слышит, как девушка плачет.

Охранники и представители администрации всех рангов суетятся, стараясь заставить всех разойтись по местам, но толпа продолжает разрастаться. Ребята не уходят — повлиять на происходящее они не могут, но проводить в последний путь Коннора хотят все. Они должны видеть, как он уходит из жизни.

— Давайте отдадим почести нашему Беглецу! — кричит кто-то, начиная хлопать. — Проводим аплодисментами нашего Коннора!

Буквально через секунду аплодирует вся толпа, провожая его восторженными криками.

Аплодисменты.

Хлопки.

Маи и Блэйн!

Неожиданно Лев понимает, что произойдет буквально через несколько секунд. Нельзя позволить Коннору войти внутрь! Только не сейчас! Он должен его остановить.

Оставив позади изумленных священников, Лев бросается вдогонку. Коннор уже у самого входа, осталось лишь подняться по ступенькам и войти в дверь. Лев пробирается сквозь толпу, но ребят так много, что их нужно расталкивать, а этого сделать он не может, потому что взрывчатое вещество в крови сдетонирует от ударов. Нужно пробраться вперед быстро, но осторожно, а осторожность обратно пропорциональна скорости.

— Коннор! — кричит он, но его голос тонет в гуле приветственных возгласов. А тут еще и оркестр вновь начинает играть. Воздух оглашается звуками национального гимна, как на похоронах виднейших американцев. Ни охранники, ни персонал не могут ничего сделать. Они стараются прекратить беспорядки, и это дело настолько сильно всех отвлекает, что Лев беспрепятственно выходит на красную ковровую дорожку и никто его не останавливает. Теперь пространство между ним и Коннором, успевшим уже преодолеть первые две ступеньки, свободно. Лев бросается за ним, выкрикивая на ходу его имя, но все напрасно — он его не слышит. Пока Лев бежит, Коннор в сопровождении охранников проходит сквозь стеклянные двери и исчезает внутри.

— Нет, Коннор, нет! — кричит Лев в отчаянии.

Но двери уже закрыты. Коннор в Лавке мясника. Однако его не положат на операционный стол. Он погибнет вместе с теми, кто находится в здании…

В этот момент, словно для того, чтобы Лев окончательно понял, насколько бессмысленными и бесполезными были все его усилия, он, подняв голову, встречается взглядом с девушкой-клавишницей.

Риса внимательно смотрит на него. Как он мог быть таким невнимательным? Можно было бы сразу понять, что это она. Он мог бы узнать ее голос, когда она плакала. Мог бы догадаться, кому Коннор послал прощальный поцелуй. Потрясенный этими мыслями, Лев замирает на месте.

Блэйн стоит в конце коридора, ожидая звука взрыва.

— Эй! Ты кто такой? Что ты там делаешь? — кричит ему появившийся в коридоре охранник.

— Назад! — предостерегает его Блэйн. — Отойди назад или пожалеешь!

— Здесь в коридоре парень. Не знаю, как сюда проник. Нужна помощь! — говорит охранник в рацию, вынимая из кобуры пистолет, заряженный пулями с транквилизатором.

— Я тебя предупреждал, — говорит ему Блэйн.

Но охранник знает, что нужно делать с теми, кто без спроса проникает в Лавку. Прицелившись в левое бедро Блэйна, он нажимает на курок.

— Нет!

Но поделать уже ничего нельзя. Удар от пули оказывается куда эффективнее детонатора. Через сотую долю секунды, когда текущее по венам мальчика взрывчатое вещество воспламеняется, Блэйн и охранник превращаются в пыль.

Маи слышит взрыв. Стены кладовой, в которой она прячется, качаются так, словно началось землетрясение. Она уже ни о чем не думает. Думать уже поздно. Она смотрит на детонаторы, приклеенные к ладоням. Это вам за Винсента. За родителей, подписавших разрешение на разборку. За весь мир, в котором она ничего, кроме зла, не видела.

Она хлопает в ладоши.

Ничего.

Второй раз.

Ничего.

Третий раз.

Маи превращается в столб ярчайшего пламени.

В ту же секунду, когда Риса замечает стоящего на красной ковровой дорожке Льва, в правом крыле Лавки происходит взрыв.

Обернувшись, она видит, как правое крыло обрушивается.

— Бежим отсюда! — кричит Долтон, но не успевает сделать ни шагу, потому что в ту же секунду прямо под ними происходит второй взрыв, от которого крышки вентиляционных шахт взлетают в небо, как ракеты. Крыша под ногами трескается, словно тонкий лед, и начинает осыпаться. Вместе с остальными Риса проваливается в заполненную дымом бездну, в последний момент продолжая думать о Конноре и о том, что оркестр так и не доиграл гимн в его честь.

Лев стоит внизу, не обращая внимания на секущий его дождь из осколков стекла. Он видел, как провалились внутрь музыканты, когда обрушилась крыша. В его груди зарождается звериный, нечеловеческий вой, свидетельствующий о том, какую адскую боль он испытывает. Он не смог бы описать ее словами, таких слов в языке просто не существует. Но поделать уже ничего нельзя, остается лишь довершить задуманное. Стоя возле разрушенного здания, он вынимает из кармана носок и, развернув его, достает детонаторы.

Оторвав защитную пленку, Лев приклеивает плоские нашлепки к ладоням обеих рук. Они похожи на стигматы — следы от гвоздей на руках Иисуса Христа. Продолжая выть, он выставляет руки вперед, радуясь возможности избавиться от невыносимой боли, пожирающей душу. Смотрит на ладони. Смотрит, смотрит и не находит в себе сил сомкнуть их.

Он хочет это сделать. Он должен хлопнуть в ладоши. Но не может.

Пусть кто-нибудь прогонит этот кошмар. Боже, как бы он хотел очнуться и понять, что все увиденное лишь страшный сон.

Как ни заставлял себя Лев подчинитсья требованию рассудка, покончить со всем немедленно и сразу, другая часть его натуры, превосходящая разум по силе, не позволяет ему хлопнуть в ладоши. Вот так: потерпев неудачу, он тут же терпит новую, стараясь преодолеть последствия первой.

О Господи, что же я делаю? Что я натворил? Как здесь оказался?

Толпа, отхлынувшая от здания после взрывов, понемногу возвращается назад. Никто не обращает внимания на Льва, ребята смотрят на что-то другое.

— Смотрите! — кричит какой-то парень. — Вы только посмотрите!

Лев оборачивается на крик, стараясь понять, куда указывает парень. Из проема, в котором еще несколько минут назад стояли стеклянные двери, пошатываясь, выходит Коннор. Его лицо изрезано осколками и представляет собой сплошное кровавое месиво. Глаза нет. Искалеченная правая рука свисает, как плеть. Но он жив!

— Коннор взорвал Лавку мясника! — изумленно кричит кто-то. — Он взорвал ее и спас всех нас!

Неожиданно перед толпой появляется охранник.

— Всем немедленно разойтись по корпусам. Я сказал, всем! Быстро!

Никто не шевелится.

— Вы меня не слышали?

Один из парней, размахнувшись, наносит ему сильнейший удар в лицо. Охранник отлетает в сторону, развернувшись чуть ли не на сто восемьдесят градусов. Чудом устояв на ногах, он достает пистолет и стреляет обидчику в руку пулей с транквилизирующим веществом. Парень падает как подкошенный и отправляется в страну снов, но на помощь ему приходят другие. Спустя секунду охранника обезоруживают и отправляют вслед за парнем при помощи его же собственного пистолета. Точно так, как когда-то сделал Коннор.

Слух о том, что Беглец из Акрона взорвал Лавку мясника, облетает весь лагерь за считанные секунды, пронзая душу каждого обреченного, как разряд электричества. Повсюду возникают очаги неповиновения, быстро перерастающие во всеобщий бунт. Каждый «трудный» становится диким зверем. Охранники пытаются отстреливаться, но ребят слишком много, а патронов мало. На месте каждого парня, получившего пулю, оказываются двое или трое здоровых и крепких подростков, готовых к бою. Сопротивление охраны быстро сходит на нет, и толпа бросается на штурм ворот.

Коннор не понимает, что происходит. Он помнит, как вошел в здание в сопровождении охранников, а потом что-то случилось. А теперь он уже не в здании. И с лицом что-то не то. Больно. Очень больно. И рука не двигается. Ноги какие-то ватные. Легкие болят на вдохе. Он кашляет, и боль усиливается.

Ему кое-как удается спуститься на две ступени. Повсюду ребята. Много ребят. Его товарищи по лагерю. Да, он же в лагере, все верно. Но что именно происходит, понять никак не удается. Все бегают. Бьют кого-то. Неожиданно ноги подкашиваются, и Коннор падает на землю. Лежит и смотрит на небо.

Хочется спать. Он понимает, что это неподходящее место, но желание уснуть непреодолимо. На лице что-то мокрое. Липкое на ощупь. Это кровь, что ли, из носа идет? Неожиданно над ним появляется и зависает ангел, весь в белом.

— Не двигайся, — говорит он.

Коннор узнает его по голосу.

— А, Лев, привет. Как дела?..

— Тсс.

— Рука болит, — жалуется Коннор, с трудом произнося слова. — Ты меня снова укусил, что ли?

В этот момент Лев делает нечто странное. Он снимает с себя рубашку и рвет ее пополам. Первую половину он прикладывает к лицу Коннора. От этого становится еще больнее. Коннор не выдерживает и начинает стонать. Вторую часть рубашки Лев скручивает жгутом и обвязывает вокруг плеча Коннора. Затягивает узел. Больно.

— Эй… что…

— Молчи, тебе нельзя говорить. Лежи спокойно.

Его окружают какие-то неясные фигуры. Ни одного знакомого лица. Один из ребят опускается на колени рядом со Львом. Увидев, что у него в руке, Лев молча кивает.

— Будет немного больно, — говорит парень, показывая пистолет, отнятый у кого-то из охранников. — Но, мне кажется, без этого не обойтись.

Он неловко целится, то и дело меняя положение ствола, выискивая на теле Коннора подходящую точку для стрельбы, и наконец останавливается на бедре.

Коннор слышит выстрел, бедро пронзает боль, зрение начинает мутиться, и он погружается во тьму. В последний момент он видит, как Лев, без рубашки, бежит к зданию, объятому клубами черного дыма.

— Странно, — только и успевает сказать Коннор, прежде чем его душа отлетает туда, где ничто не имеет значения.

Когда Коннор наконец приходит в себя, в голове вместо привычных мыслей царит полная неразбериха. Болит лицо, и на мир он может смотреть одним единственным глазом. Там, где должен быть второй, чувствуется какое-то давление.

Он лежит в комнате с белым потолком и стенами. В одной из стен окно, сквозь которое пробивается дневной свет. Он в больнице, это ясно, а давление, очевидно, оказывает повязка, наложенная на глаз. При попытке поднять правую руку плечо пронзает боль, и Коннор решает пока с этим повременить.

Только сейчас он начинает смутно вспоминать события, после которых он оказался на больничной койке. Его должны были разобрать. Потом произошел взрыв, а за ним — бунт. Рядом с ним на коленях стоял Лев. Больше он ничего не помнит.

В комнате появляется медсестра.

— А, так вы наконец пришли в себя! — восклицает она. — Как вы себя чувствуете?

— Неплохо, — отвечает он скрипучим голосом и сглатывает, чтобы смочить горло. — Как долго?

— Вы находились в состоянии медикаментозной комы, то есть без сознания, чуть более двух недель.

Две недели? Коннору, привыкшему отмерять жизнь по дням, этот срок кажется чуть ли не вечностью. А Риса? Что с Рисой?

— Там была девушка, — говорит он. — На крыше Лавки, в смысле медицинского блока. Кто-нибудь знает, что случилось с ней?

Понять что-либо по выражению лица медсестры невозможно.

— Это все может подождать, — заявляет она.

— Но…

— Никаких «но». Сейчас ваше дело — поправляться, и я должна сказать, что вы идете к выздоровлению семимильными шагами, мистер Муллард.

Сначала Коннор решает, что просто ослышался.

— Прошу прощения? — переспрашивает он, ерзая от неловкости.

Медсестра, решив, что ему неудобно, подходит и взбивает подушки.

— Вам нужно отдыхать, мистер Муллард. Мы обо всем позаботимся.

Услышав неизвестную ему фамилию снова, Коннор решает, что его все-таки успели разобрать. Точно. Его разобрали, но мозг по каким-то причинам остался целым и попал в голову другого человека. Потом, немного подумав, он решает, что этого не может быть. Голос не изменился, и, проведя языком по зубам изнутри, Коннор понимает, что и зубы все те же.

— Меня зовут Коннор, — говорит он медсестре. — Коннор Лэсситер.

В ответном взгляде медсестры доброта смешивается с решимостью и расчетливостью, что странно и даже неприятно.

— Видите ли, — говорит она, — получилось так, что на пепелище был найден документ, на котором была фотография, но после катастрофы она оказалась практически уничтожена. Документ принадлежал девятнадцатилетнему охраннику по имени Элвис Муллард. В суматохе после взрыва точно идентифицировать всех пострадавших было невозможно, и многие из нас решили, что будет обидно, если документ придется выбросить, не правда ли?

Медсестра наклоняется и приподнимает изголовье кровати таким образом, чтобы Коннор мог находиться в полулежачем положении.

— Так скажите-ка мне, — снова обращается она к Коннору, закончив манипуляции, — как вас зовут?

Коннор уже не возражает, он все понял. Вздохнув, он закрывает здоровый глаз и снова открывает его.

— А второе имя у меня есть?

— Роберт, — отвечает медсестра, сверившись с висящей в ногах кровати диаграммой.

— Стало быть, меня зовут Элвис Роберт Муллард.

Медсестра улыбается и протягивает ему руку.

— Приятно познакомиться, Роберт, — говорит она.

Коннор рефлекторно поднимает правую руку, чтобы ответить на рукопожатие, но тупая боль в плече мешает ему это сделать.

— О, прости, — говорит медсестра, пожимая его левую руку, — это я виновата. Плечо будет болеть, пока не приживется имплант. Но это происходит быстро.

— Что вы сказали?

Медсестра вздыхает:

— Боже, язык мой — враг мой. Обычно рассказывать о таких вещах — прерогатива врача, но слово не воробей, верно? Как это ни неприятно, но спасти твою руку нам не удалось, и глаз тоже. Зато, будучи Элвисом Робертом Муллардом, ты имеешь право на бесплатную трасплантацию при несчастном случае. Я видела глаз — не волнуйся, он очень похож на твой. Что касается руки, то новая несколько лучше развита, чем твоя собственная, но при помощи физических упражнений, я уверена, ты быстро ликвидируешь разницу.

Смысл сказанного медсестрой доходит до Коннора не сразу. Приходится несколько раз повторить про себя эти несколько фраз, прежде чем он постигает их значение. Глаз. Рука. Физические упражнения.

— Я знаю, к этому трудно привыкнуть, — кивает медсестра.

Коннор внимательно изучает свою новую руку. Рука заправлена в поддерживающую повязку, а под забинтованное плечо подложена мягкая подушечка, чтобы оно оставалось в одном положении. Он пробует согнуть пальцы.

Они гнутся. Сгибает руку в запястье. Тоже гнется. Ногти требуют стрижки, а костяшки пальцев непривычно большого размера. Коннор проводит большим пальцем левой руки по подушечкам пальцев правой. Ощущение от прикосновения такое же, каким было всегда. Он поворачивает руку, чтобы посмотреть на тыльную сторону запястья, и замирает от удивления. По телу прокатывается волна ужаса и затихает где-то в желудке, превратившись в тяжелый камень, лежащий на самом дне.

Медсестра с улыбкой следит за его манипуляциями.

— Часто бывает, что на конечности, взятой у донора, оказываются какие-нибудь особые приметы, — замечает она. — Но это не страшно. А ты, наверное, проголодался. Пойду принесу тебе завтрак.

— Да, — эхом отзывается Коннор. — Завтрак. Это здорово.

Медсестра уходит, предоставив ему возможность продолжить изучение руки в одиночестве. Его новой руки. Руки с татуировкой, изображающей тигровую акулу, которую ни с чем невозможно спутать.

Привычная жизнь для Рисы окончилась в тот день, когда Хлопки взорвали Лавку — а все в итоге поняли, что это сделали они, а не Коннор: слишком уж неоспоримыми были улики.

Все стало окончательно ясно, когда последний, выживший, террорист дал признательные показания.

В отличие от Коннора, Риса сознания не теряла. Даже когда оказалась придавленной тяжеленной стальной балкой. Когда обрушилась крыша, Риса упала вниз вместе с другими музыкантами. Боль от полученных травм была невыносимой, но, после того как на нее обрушилась балка, стало почему-то не так больно, и Риса терялась в догадках, хорошо это или плохо. Впрочем, Долтону пришлось куда хуже, чем ей. Вдобавок он очень сильно испугался. Риса пыталась успокоить его. Она говорила с ним, старалась убедить, что все в порядке, что их спасут.

Она не переставала отвлекать беднягу от терзавшей его боли до самой его смерти.

Гитаристу повезло больше. Он смог выбраться из-под завала, но Рису освободить не сумел и ушел, пообещав привести подмогу. Очевидно, он сдержал обещание, потому что помощь пришла. Понадобились усилия троих, чтобы поднять упавшую на Рису балку, но вынес нетяжелую девушку на улицу один-единственный человек.

Теперь Риса лежит в палате на специально сконструированной койке, которая больше напоминает приспособление для пыток, чем обычную человеческую кровать для сна. Она нашпигована металлическими стержнями, как кукла, над которой потрудились несколько жрецов культа вуду. Выходящие наружу концы стержней объединены между собой жестким каркасом. Риса видит свои ноги, но пошевелить ими не может. Отныне так и будет, думает она: смотреть можно, ходить нельзя.

— К вам посетитель.

У двери стоит медсестра. Когда она отходит, из-за ее спины появляется Коннор. Он весь в бинтах, синяках и ссадинах, зато живой. Глаза Рисы незамедлительно наполняются слезами, но она сдерживается — плакать нельзя. Все тело болит, и от рыданий станет только хуже.

— Я знала, что это неправда, — говорит Риса. — Мне сказали, что ты погиб при взрыве, не смог выйти из здания, но я чувствовала, что тебя там не было. Мне говорили, что ты погиб, но я знала, это ложь.

— Я мог и погибнуть, — говорит Коннор, — но Лев остановил кровотечение. Он меня спас.

— Он и меня спас, — подхватывает Риса, — вынес из здания.

— Неплохо для несчастного маленького ангелочка, — смеется Коннор.

По его поведению Риса понимает, что мальчику ничего не известно о том, что Лев был одним из террористов, но не посмел взорвать себя. Она решает ничего ему не рассказывать. К тому же об этом трубят по всем телеканалам; он и сам скоро все узнает.

Коннор вспоминает, как лежал в коме, и хвастается новыми документами. Риса рассказывает о том, что после взрыва поймали всего пару беглецов — остальные, взломав ворота лагеря, разбежались кто куда. Во время разговора она все время поглядывает на повязку, поддерживающую руку Коннора. Пальцы, торчащие из нее, принадлежат явно не ему. Она понимает, как такое могло произойти, и сам Коннор определенно об этом знает.

— Так что говорят врачи? — спрашивает Коннор. — В смысле про твое здоровье. Все будет хорошо, правда?

Риса задумывается. Она не знает, стоит ли говорить ему всю правду сразу, но потом решает, что ходить вокруг да около смысла нет.

— Врачи сказали, что я останусь парализованной. Ниже пояса.

Коннор ожидает продолжения, но Рисе больше нечего рассказать.

— Ну… так все не так уж плохо, правда? Это же можно исправить, вроде бы сейчас это не проблема.

— Да, — соглашается Риса. — Если взять фрагмент позвоночника донора и вставить его вместо моих изуродованных позвонков. Но я не хочу использовать часть тела донора, поэтому отказалась от операции.

Коннор недоверчиво смотрит на нее, потом указывает на висящую на перевязи руку.

— Ты бы поступил точно так же, если бы был в сознании. У тебя не было выбора. А у меня выбор был, и я его сделала.

— Господи, это же ужасно, Риса.

— Не нужно меня жалеть! — восклицает девушка, готовая терпеть от Коннора все, что угодно, кроме жалости. — Зато теперь меня нельзя отдать на разборку — существует закон, запрещающий это. Но если бы я согласилась на операцию, меня бы отдали туда, как только я бы поправилась. Так я, по крайней мере, остаюсь сама собой. Получается, не мне одной удалось одолеть систему! — добавляет она с видом триумфатора.

Коннор улыбается ей и расправляет забинтованные плечи. При этом рука его на несколько сантиметров вылезает из повязки, и в поле зрения Рисы появляется злосчастная татуировка. Поняв свою оплошность, Коннор пытается скрыть ее, но, увы, слишком поздно — Риса успела ее заметить. Теперь она все знает. Изумленная Риса пытается взглянуть Коннору в глаза, но он, вне себя от стыда, отворачивается.

— Коннор?..

— Клянусь, — говорит он, — я никогда не дотронусь до тебя этой рукой.

Риса понимает, что в их отношениях наступил критический момент. Именно эта рука держала ее за горло, прижимая к стене туалета.

Что она теперь может испытывать, видя ее, кроме отвращения и боли? Эти пальцы угрожали ей ужасными вещами, о которых даже помыслить страшно. Как теперь она может почувствовать к ним что-то, кроме омерзения? Но, посмотрев в глаза Коннору, она успокаивается. Это же он, и никто другой.

— Дай посмотрю, — просит Риса.

Коннор колеблется, поэтому Риса сама осторожно вынимает руку из повязки.

— Больно? — спрашивает она.

— Немного.

Риса проводит пальцами по тыльной стороне запястья.

— Ты что-нибудь чувствуешь?

Коннор кивает.

Тогда Риса осторожно поднимает руку и прикладывает ладонь к своей щеке. Подержав ее в таком положении буквально секунду, она отпускает руку, позволив Коннору убрать ее. Но он вместо этого проводит ладонью по ее щеке, смахнув упавшую на нее слезинку. Риса закрывает глаза, а Коннор нежно гладит ее шею. Проведя пальцами по ее губам, он наконец убирает руку. Риса открывает глаза и успевает поймать ее, крепко зажав в своих ладонях.

— Теперь я чувствую, что это твоя рука, — говорит она. — Роланд никогда бы не дотронулся до меня так нежно.

Коннор улыбается в ответ, а Риса переводит взгляд на изображение акулы, вытатуированное на запястье. Теперь жутковатая картинка ее уже не пугает, потому что в акулу вселилась душа мальчика. Хотя нет, уже не мальчика — мужчины.

Неподалеку от больницы, в федеральном дисциплинарно-исправительном центре, в специально оборудованной камере содержат другого мальчика — Леви Иедидию Калдера. Стены камеры обиты мягким материалом. Вход закрывает стальная, рассчитанная на противостояние взрыву дверь толщиной семь с половиной сантиметров. В комнате поддерживается постоянная температура пятнадцать градусов по Цельсию, чтобы тело Льва не перегревалось. Льву не холодно, наоборот, он страдает от жары, потому что завернут в несколько слоев жаростойкой изоляции. Он похож на мумию, подвешенную в воздухе, но, в отличие от мумии, его руки не сложены на груди, а разведены и привязаны к разным концам балки, чтобы он не мог хлопнуть в ладоши. Лев утешает себя мыслью, что полицейские не знали, что лучше: распять его или мумифицировать, поэтому решили пойти на компромисс и сделать то и другое сразу. В таком положении он не может ни хлопнуть в ладоши, ни упасть, словом, как-нибудь случайно взорвать себя. А если ему это все-таки как-нибудь удастся, то камера, в которой его держат, воспрепятствует выходу взрыва наружу.

Льву четыре раза делали переливание крови. Сколько еще времени потребуется, чтобы смертельно опасное вещество исчезло из кровеносной системы, ему не говорят. Его вообще преднамеренно держат в неведении относительно всего. Агентам ФБР, постоянно допрашивающим его, не интересно что-то рассказывать: их гораздо больше интересует, что им может рассказать Лев.

Ему выделили адвоката, избравшего в качестве техники защиты признание невменяемости. По его словам, быть невменяемым хорошо. Льву так не кажется, и он постоянно твердит, что в своем уме, и о невменяемости не может быть и речи, хотя в глубине души особой уверенности в этом не испытывает.

Дверь камеры открывается. Лев ожидает увидеть очередного агента, пришедшего, чтобы провести допрос, но посетитель пришел с иной целью. Лев даже не сразу узнает его — главным образом потому, что на нем нет обычного пасторского одеяния. Посетитель одет в джинсы и полосатую рубашку на пуговицах.

— Доброе утро, Лев.

— Пастор Дэн?

Массивная дверь захлопывается за спиной священника совершенно бесшумно: мягкая обивка на стенах поглощает все звуки. Пастор Дэн потирает руки от холода. Могли бы сказать ему, чтобы взял с собой куртку, думает Лев.

— С тобой хорошо обращаются? — спрашивает пастор Дэн.

— Да, — шутливо отвечает Лев. — Если ты взрывоопасен, никто тебя не ударит, и это хорошо.

Пастор Дэн встречает шутку сдержанным смехом, после чего наступает неловкое молчание. Пастор заставляет себя посмотреть Льву в глаза.

— Если я правильно понимаю, они продержат тебя в таком положении еще несколько недель, после чего ты сможешь выйти из леса.

Лев пытается сообразить, что за лес он имеет в виду. Его жизнь определенно сейчас напоминает чащу, в которой безнадежно заблудилась душа. Чаща находится в лесу, а лес — в другой чаще, и так без конца. Непонятно даже, зачем к нему пришел пастор и что он испытвает по этому поводу. Стоит ли обрадоваться его приходу или рассердиться? Это же тот самый человек, который рассказывал ему с самого детства, что быть жертвой, уготованной Господу, святая обязанность, а потом неожиданно потребовал, чтобы Лев бежал, чем дальше, тем лучше. Пришел ли он, чтобы прочесть ему нотацию? Или поздравить его? Прислали ли его родители, понимая, что он так зол на них, что приходить самим не стоит? А может, его решили казнить и пастор пришел, чтобы выполнить свой долг священника?

— Почему бы вам просто не покончить с этим? — спрашивает Лев.

— С чем покончить?

— С тем, ради чего вы здесь. Просто скажите мне, зачем пришли, и идите.

В камере нет стульев, и пастору приходится опереться на покрытую мягкой обивкой стену.

— Что они тебе все-таки рассказали о происходящем?

— Я знаю только то, что происходит в этой камере. То есть ничего.

Пастор Дэн вздыхает и трет глаза, размышляя, с чего лучше начать.

— Прежде всего, — наконец говорит он, — знаешь ли ты молодого человека по имени Сайрес Финч?

Услышав это имя, Лев моментально впадает в панику. Естественно, агенты от души покопались в его прошлом. Так всегда бывает с террористами — их жизнеописание превращается в дело, страницы дела распечатывают и развешивают на стене, чтобы изучать и сопоставлять факты, а люди, имевшие к ним отношение, становятся подозреваемыми. Естественно, обычно это случается, когда теракт уже совершен, а сам террорист благополучно перешел в мир иной.

— СайФай не имеет к этому никакого отношения! — восклицает Лев. — Совершенно никакого. Не нужно его вмешивать в это дело!

— Успокойся. С ним все в порядке. Просто так получилось, что он стал причиной громкого скандала, и, поскольку вы с ним знакомы, люди к нему прислушиваются.

— Скандал связан со мной?

— Скорее, с самим существованием разборки, — объясняет пастор Дэн, решившись наконец подойти ближе ко Льву. — То, что случилось в лагере «Хэппи Джек», заставило заговорить многих людей, предпочитавших раньше прятать голову в песок. В Вашингтон посыпались требования запретить заготовительные лагеря, а Сайрес даже выступал перед Конгрессом.

Лев пытается представить себе Сайреса, разговаривающего на старом добром черном диалекте с комиссией Конгресса. Подумав об этом, он улыбается. Впервые за долгое время.

— Ходят слухи, что они могут даже снизить возраст совершеннолетия с восемнадцати до семнадцати лет. Если это произойдет, огромное количество ребят, которых родители хотят отдать на разборку, будут спасены.

— Это хорошо, — соглашается Лев.

Пастор Дэн лезет в карман и достает оттуда сложенный вчетверо лист бумаги.

— Не хотел тебе показывать, но, думаю, тебе все-таки стоит это увидеть. Полагаю, ты поймешь, насколько далеко все зашло.

Пастор держит в руках обложку журнала.

На ней изображен Лев.

Фотография была сделана в седьмом классе, во время тренировки по бейсболу. Лев держит в руке рукавицу и улыбается в камеру. Под фотографией надпись: «ПОЧЕМУ, ЛЕВ, ПОЧЕМУ?» Хотя в камере Лев только тем и занимался, что снова и снова переосмысливал свои действия, ему никогда не приходило в голову, что весь остальной мир занимается тем же самым. Он не хотел привлекать к себе такое пристальное внимание, но вышло так, что его знает каждый американец.

— Твоя фотография обошла обложки практически всех журналов.

Лев этого не знал. Надеюсь, пастор Дэн не принес их все, думает он.

— Ну и что, — говорит он, старательно делая вид, что его это ничуть не заботит, — Хлопки всегда попадают в новости.

— В новости попадает то, что они натворили, — разрушения, кровь, но никто обычно не интересуется личностью террориста. Для людей все Хлопки на одно лицо. Но ты от них отличаешься, Лев. Ты — Хлопок, который не стал хлопать.

— Я хотел.

— Если бы ты хотел, хлопнул бы. А ты вместо этого бросился в разрушенный дом и вынес четверых.

— Троих.

— Ладно, троих, но ты бы наверняка пошел еще и еще, если бы мог. Другие ребята из твоего корпуса — те, кого должны были принести в жертву, — остались снаружи. Они берегли свои драгоценные части. А ты фактически организовал спасательную операцию, потому что вслед за тобой пошли «трудные» ребята, и вместе вы спасли множество людей.

Лев это помнит. Даже когда основная часть населения лагеря штурмовала ворота, несколько десятков ребят вместе с ним обыскивали развалины. Пастор Дэн прав: Лев выносил бы пострадавших еще и еще, но в какой-то момент ему пришло в голову, что одно неверное движение может привести к взрыву и тогда Лавка мясника окончательно обвалится. Поняв это, Лев вернулся на красную ковровую дорожку и сидел там с Рисой и Коннором до тех пор, пока их не увезли на «скорой помощи». Потом Лев встал на ноги прямо посреди творящегося беспорядка и признался в том, что одним из террористов был он. Он продолжал признаваться в этом всем подряд, пока один из полицейских не согласился арестовать его. Поначалу он даже не хотел надевать на Льва наручники, боясь, как бы он не сдетонировал, но Лев убедил его это сделать, сказав, что сопротивляться аресту не будет.

— То, что ты сделал, Лев, привело людей в недоумение. Никто не может понять, кто ты: герой или чудовище.

Лев отвечает не сразу.

— А есть еще варианты? — наконец спрашивает он.

Пастор Дэн молчит. Вероятно, он не знает ответа.

— Приходится верить в то, что есть какое-то высшее объяснение тому, что с тобой произошло, — говорит он, глядя на обложку журнала, которую продолжает держать в руке. — Сначала тебя похитили, позже ты стал Хлопком, но хлопать отказался, и все это привело к нынешнему положению. Многие годы ребята, которых отдавали на разборку, были безликой массой никому не нужных детей, но теперь ты стал их олицетворением.

— А нельзя мне олицетворять что-нибудь другое? — спрашивает Лев.

Пастор Дэн снова смеется, на этот раз от души. Он смотрит на Льва, как на обычного мальчика, а не на какого-то инопланетянина. Льву на мгновение начинает казаться, что он и есть обычный тринадцатилетний подросток. Это чувство ему совершенно незнакомо, потому что всю свою жизнь ему внушали, что он необычный ребенок. Так всегда бывает с детьми, которых родители хотят принести в жертву.

— Так что же будет дальше? — спрашивает Лев.

— Насколько я понимаю, они хотят за несколько недель вывести большую часть взрывчатого вещества из твоей кровеносной системы. Ты будешь представлять собой определенную опасность, но не такую, как раньше. Сможешь хлопать в ладоши, заниматься спортом — что угодно — и не взорвешься. Естественно, наиболее контактными видами спорта заниматься будет нельзя.

— А потом меня отдадут на разборку?

Пастор Дэн качает головой:

— Они не станут отдавать на разборку террориста, накачанного взрывачатым веществом — полностью из кровеносной системы его никак не вымоешь. Я разговаривал с твоим адвокатом. Он считает, что тебе предложат сделку, — в конце концов, ты сильно помог им, указав, где прячутся люди, влившие тебе в вены этот ужас. Они использовали тебя и получат по заслугам. Так что судья, вполне возможно, решит, что ты в этой истории жертва.

— Но я же знал, что делал, — возражает Лев.

— Тогда расскажи мне, зачем ты хотел это сделать.

Лев хочет рассказать пастору все, но подходящих слов не находится. Злость. Обида человека, которого предали. Ярость от того, что никакой вселенской справедливости нет. Но что из этого в действительности послужило причиной? Чем он оправдывал свои поступки?

— Ты несешь ответственность за свои поступки, — продолжает пастор Дэн, — но в том, что в эмоциональном отношении ты не был готов к жизни в реальном мире, виноват я и другие люди, воспитывавшие тебя лишь для одного — чтобы принести в жертву. Мы виноваты не меньше тех, кто накачал тебя этой отравой.

От стыда пастор даже отворачивается. Он старается подавить растущий в душе гнев, но Лев видит, что священник сердится не на него.

— В общем, по тому, как идут дела, — говорит он, глубоко вздохнув, — можно предположить, что тебе предстоит провести несколько лет в колонии для малолетних преступников, а потом еще несколько лет под домашним арестом.

Лев знает, что ему следует радоваться, но радость почему-то не спешит проявиться. Перспектива домашнего ареста его особенно смущает.

— И в чьем же доме меня будут держать? — спрашивает он.

Пастор явно обладает способностью читать между строк.

— Ты же понимаешь, Лев, что твои родители — люди абсолютно негибкие.

— Так в чьем же доме?

Пастор Дэн снова вздыхает:

— Когда твои родители подписали разрешение на разборку, ты, согласно закону, перешел на попечение государства. После того, что случилось в лагере, твоим родителям было официально предложено взять опекунские обязанности на себя, но они отказались. Мне жаль.

Лев не удивлен. Он в ужасе, но скорее даже доволен тем, что его предположения подтвердились. При мысли о родителях в его душе начинают копошиться те же демоны, что привели его в ряды террористов. Но вместе с тем он делает и одно открытие: оказывается, отчаяние не так бездонно, как ему казалось.

— Значит, теперь моя фамилия Сирота?

— Нет, необязательно. Твой брат Марк подал прошение о том, чтобы опеку вверили ему. Если он получит разрешение, после того как тебя выпустят, ты попадешь к нему. В этом случае ты останешься Калдером… если захочешь, конечно.

Лев одобрительно кивает, вспоминая вечеринку по случаю праздника жертвоприношения и то, что Марк единственный был против того, что с ним хотели сделать. В то время Лев еще не понимал, что так возмутило брата.

— От Марка они тоже отказались, — говорит он пастору. — По крайней мере, буду в хорошей компании.

Священник расправляет рубашку, слегка ежась от холода. Он совсем не похож сегодня на того пастора Дэна, которого знал Лев. Впервые он видит его в обычной одежде.

— Почему вы так одеты? — спрашивает Лев.

Пастор отвечает не сразу.

— Я покинул свой пост, — наконец признается он. — Оставил церковь.

Мысль о том, что пастор Дэн больше не пастор Дэн, приводит Льва в замешательство.

— Вы потеряли веру?

— Нет, — отвечает пастор. — Я, как и раньше, верю в Бога. Но не в потворствующего человеческому жертвоприношению.

Лев чувствует, что дышать становится все труднее — водоворот чувств, поднявшихся в душе, грозит затянуть его с головой. Эмоции, как пар внутри котла, медленно раскалявшиеся на протяжении всего разговора, достигли критической температуры и готовы в любую секунду взорвать стальную оболочку воли.

— Я никогда не думал, что у меня есть выбор, в какого Бога верить.

Всю жизнь Льву было дозволено верить лишь в то, что дорога, которой он идет, единственно верная. Эта вера окружала его, как кокон, связывая по рукам и ногам с той же мягкой настойчивостью, что и жаростойкая изоляция, в которую он закутан сейчас. Но после слов пастора он впервые почувствовал, что стальная клетка, в которой обреталась его душа, не так крепка, как ему всегда казалось.

— Как вы думаете, может, и я могу верить в того же Бога, что и вы?

На западе штата Техас есть обширное ранчо. Оно было построено на деньги, заработанные на добыче нефти еще в те времена, когда месторождения в этих краях процветали. Запасы черного золота со временем закончились, но сколоченный капитал не только не был растрачен, но приумножился. Ранчо представляет собой обширную огороженную территорию, превращенную в цветущий оазис посреди плоской дикой степи. Именно там с самого рождения и до шестнадцати лет жил Харлан Данфи. Жизнь его не была гладкой и безоблачной — в расположенном неподалеку городе под названием Одесса его дважды арестовывали за нарушение порядка, но отец, адмирал военно-морского флота и влиятельный человек, оба раза помог ему выйти сухим из воды. Когда он в третий раз попал в неприятную историю, родители нашли другое решение проблемы.

Сегодня у Харлана Данфи праздник, если это можно так назвать. Ему исполнилось двадцать шесть.

На празднике несколько сотен гостей. Имя одного из них — Закария, хотя друзья предпочитают звать его Гундосом. Он живет на ранчо в ожидании праздника уже довольно долго. В теле Закарии находится правое легкое Харлана. Сегодня он готовится вернуть его владельцу.

В то же самое время в шестистах милях к западу на взлетно-посадочную полосу авиационного кладбища садится широкофюзеляжный реактивный самолет. Багажное отделение заполнено клетками, и в каждой из них летит четверо беглецов. После посадки клети открывают, и прилетевший в одной из них мальчик осторожно высовывается наружу, желая узнать, чего ожидать от нового места. В лицо ему кто-то светит фонариком. Луч опускается, и мальчик видит, что клетку, в которой он прилетел, открыл не взрослый, а такой же подросток, как и он сам. На нем одежда цвета хаки, а на лице — широкая улыбка. Его белые зубы украшают корректирующие пластинки, хотя не ясно, зачем они там нужны.

— Привет, — говорит молодой человек, — меня зовут Хайден, и я для вас сегодня исполняю роль службы спасения. Как вы себя чувствуете?

— Вроде бы нормально, — говорит парень, высунувшийся из клети. — А где мы?

— В Чистилище, — отвечает Хайден, — также известном под именем Аризона.

Беглец осторожно выбирается из клети, все еще не зная, чего ожидать. Он становится в колонну вместе с другими вновь прибывшими и, несмотря на предупреждение Хайдена, на выходе ударяется головой о проем люка багажного отделения. Оказавшись на земле, он оказывается во власти одуряющей жары и ослепительного солнечного света. Место, в котором они оказались, выглядит странно — это определенно не аэропорт, но тем не менее тут и там стоят самолеты.

На горизонте появляется электромобиль. За ним тянется шлейф красноватой пыли, похожий на хвост кометы. Он приближается, и разговоры в толпе беглецов постепенно стихают. Электромобиль останавливается, и водитель, мужчина с лицом, покрытым шрамами, выходит наружу. В течение пары секунд он вполголоса говорит о чем-то с Хайденом, а затем обращается к толпе с речью.

Только в этот момент мальчик понимает, что перед ним не мужчина, а еще один подросток, на пару лет старше его самого, не более. Возможно, дело в шрамах, из-за них он выглядит старше — а может, дело в том, как он себя держит.

— Позвольте мне приветствовать вас на Кладбище, — говорит он. — Мое официальное имя — Элвис Роберт Муллард… Но все зовут меня Коннором, — добавляет он, улыбаясь.

Адмирал так и не вернулся на Кладбище, здоровье не позволило ему это сделать. Теперь он живет на семейном ранчо в Техасе, на попечении жены, с которой он расстался много лет назад. Хотя он слаб и не может даже гулять по окрестностям, изменился он крайне мало. «Врачи говорят, что мое сердце живо процентов на двадцать пять, — рассказывает он всем желающим. — Но мне этого достаточно».

Перспектива предстоящего праздника в честь Харлана помогает Адмиралу сохранять волю к жизни лучше других причин. Теперь точно можно сказать, что жуткие истории о Хэмфри Данфи в известной степени правдивы. По крайней мере, все его части найдены, а их обладатели собраны в одном месте. Однако хирургических операций по удалению частей из тел их нынешних владельцев не планируется. Мистер и миссис Данфи смогли вернуть себе сына, не причинив никому ни малейшего вреда.

Выйдя в сад, Адмирал с женой чувствуют, что их сын здесь. Его голос складывается из сотен голосов гостей, собравшихся на праздник. Они болтают и разговаривают. Среди них есть мужчины и женщины разных возрастов, мальчики и девочки.

К одежде каждого прикреплен бейджик, но на нем нет имени и фамилии. Сегодня персональная информация не имеет значения. «ПРАВАЯ РУКА» — гласит бейджик на лацкане пиджака одного молодого человека. Ему едва ли больше двадцати пяти.

— Вы позволите? — спрашивает Адмирал. Молодой человек протягивает ему руку. Адмирал внимательно осматривает ее и находит шрам между большим и указательным пальцами.

— Я брал Харлана с собой на рыбалку, когда ему было девять, — сообщает он. — Он заработал этот шрам, пытаясь выпотрошить форель.

Неожиданно позади них раздается чей-то голос. Это тоже мужчина, немногим старше первого.

— Я помню! — говорит он.

Адмирал улыбается. Очевидно, воспоминания, так же как и части, распределены между разными людьми, но сейчас они все здесь — все до одного.

Мальчика, упорно желающего называться Гундосом, он находит в углу сада. Он проводит время в одиночестве. В последнее время Гундос стал заметно реже чихать, так как благодаря усилиям супруги Адмирала ему наконец подобрали подходящий курс лечения и астма стала отступать.

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает его Адмирал. — Почему бы тебе не присоединиться к другим гостям?

— Я никого не знаю.

— Нет, знаешь, просто сам этого не осознаешь, — говорит Адмирал, ведя Гундоса к остальным.

В то же самое время на Кладбище Коннор продолжает приветственную речь, обращенную к вновь прибывшим, собравшимся под крылом лайнера, доставившего их в Аризону. Говоря, Коннор продолжает удивляться тому, что его слушают, причем слушают уважительно. К этому трудно привыкнуть.

— Все вы здесь, потому что вас хотели отдать на разборку, а вы смогли убежать и, благодаря усилиям множества людей, нашли дорогу сюда. Это место будет вашим домом до тех пор, пока каждому из вас не исполнится семнадцать и вы станете совершеннолетними. Это хорошая новость. Плохая новость заключается в том, что им известно о нас все. Они знают, где мы и что делаем. Они позволяют нам оставаться здесь, потому что не видят в нас угрозы.

Сказав это, Коннор улыбается.

— Но мы это изменим, — добавляет он после паузы.

Произнося речь, Коннор смотрит в глаза всем по очереди, стараясь запомнить лицо каждого вновь прибывшего. Ему хочется, чтобы никто не чувствовал себя частью серой массы. Чтобы был уникальным, важным человеком.

— Кому-то из вас здорово досталось от жизни, и вы хотите лишь спокойно дожить до совершеннолетия. Я не виню вас, — продолжает Коннор. — Но мне также известно, что некоторые из вас готовы пойти на любой риск, лишь бы покончить с порочной практикой разборки, укоренившейся в обществе, раз и навсегда.

— Да! — кричит кто-то в заднем ряду и, подняв в воздух сжатый кулак, начинает скандировать: — «Хэппи Джек»! «Хэппи Джек»!

К нему присоединяются другие, и шум продолжается до тех пор, пока всем не приходит в голову, что Коннор, возможно, говорит о чем-то другом. Стихийная демонстрация немедленно прекращается.

— Мы не будем взрывать Лавки, — сообщает им Коннор. — Мы не должны лить воду на их мельницу, предоставляя обществу доказательства того, что мы всего лишь банда обезумевших подростков, которых и вправду лучше отдать на разборку. Будем учиться думать и лишь потом переходить к действиям — и тогда им придется туго. Мы внедрим своих людей в каждый заготовительный лагерь и объединим всех наших товарищей по всей стране. Будем освобождать ребят, которых везут туда в автобусах, еще до прибытия в лагерь. У нас есть свой голос, и мы заставим всех к нему прислушаться.

Толпа разражается одобрительными криками, и на этот раз Коннор не препятствует выражению чувств. Жизнь потрепала этих ребят, но здесь, на Кладбище, они уже начинают заряжаться новой энергией, питающей волю к победе. Коннор помнит, как это было с ним. Он чувствовал то же самое, когда прибыл сюда.

— Я не знаю, что происходит с сознанием, когда кто-то из нас попадает на разборку, — говорит он. — Я даже не знаю, когда оно появляется в человеке, это сознание. Но одно я знаю точно.

Он делает паузу, чтобы убедиться в том, что все его слушают.

— Мы имеем право распоряжаться нашими жизнями!

Приветственный гул достигает апогея. Толпа ликует.

— Мы имеем право самостоятельно решать, как поступать со своим телом!

Крики становятся еще громче.

— Мы заслужили право жить в мире, где и то, и другое возможно, и наша задача создать этот мир для всех.

Радостное возбуждение тем временем растет и на ранчо Данфи. Гул разговоров в саду превращается в сдержанный рев по мере того, как в них вступают все новые и новые участники. Гундос делится своими ощущениями с девушкой, которой, как и ему, досталось легкое Харлана. Какая-то женщина говорит о фильме, которого не видела, с мужчиной, помнящим друзей, с которыми ходил в кинотеатр Харлан, а не он сам.

Адмирал с женой наблюдают за тем, как на их глазах происходит настоящее чудо.

Отдельные разговоры превращаются в общую беседу!

Как крошечные капельки водяного пара, висящего в воздухе, под воздействием холода превращаются в прекрасную снежинку уникальной формы, так и разрозненные воспоминания, которыми делятся незнакомые между собой люди, превращаются в общий поток информации.

— Посмотрите сюда! Здесь он упал с забора, когда ему было…

— …шесть! Да, я помню это!

— Ему тогда пришлось несколько месяцев носить напульсник.

— Запястье до сих пор болит, когда идет дождь.

— Не нужно было лезть на забор.

— Мне пришлось это сделать — бык гнался по пятам.

— Страшно было!

— Видите цветы там, в поле? Чувствуете запах?

— Да, они напоминают мне о том, как однажды летом…

— …в тот год астма меня почти не мучала…

— …казалось, я могу делать все, что угодно.

— Да! Все, что угодно!

— Жизнь так манила!

Адмирал крепко держит жену за руку. Ни он, ни она не в силах сдержать слезы, но плачут они не от горя, а от радости. Даже если бы оставшаяся часть сердца остановилась в этот момент, Адмирал все равно был бы самым счастливым человеком на земле.

— Х-харлан? — спрашивает он несмело, глядя на толпу.

В ответ на него смотрят разом сотни глаз. Мужчина поднимает руку, осторожно дотрагивается до горла и говорит голосом, удивительно напоминающим голос Харлана, но не прежнего, а повзрослевшего:

— Отец?

Адмирал настолько потрясен, что не может произнести ни слова, и жена, взглянув сначала на мужчину, обводит глазами всех и говорит:

— Добро пожаловать домой.

За шестьсот миль от ранчо, на кладбище старых самолетов, под крылом разрушенного лайнера, служившего когда-то президенту Соединенных Штатов, девушка сидит за клавишами огромного концертного рояля. Она играет упоенно, не обращая ни малейшего внимания на инвалидное кресло, в котором сидит, и соната, льющаяся из-под ее пальцев, вдохновляет тех, кто только что прибыл на Кладбище. Они проходят мимо, и девушка улыбается им, не переставая играть. Вновь прибывшим становится ясно, что странное место, в котором они оказались, это последнее пристанище самолетов, которым не суждено более никогда подняться в воздух, означает гораздо больше, чем может показаться. Это не кладбище, это колыбель новой жизни для всех беглецов и для тех, кто сражался на полях Хартландской войны и потерпел поражение, — а победа в той войне не досталась никому.

Коннор стоит рядом и наслаждается музыкой, которую играет Риса. Он наблюдает, как сотни ребят, живущих на Кладбище, тепло приветствуют вновь прибывших.

Солнце садится, и зной постепенно идет на убыль. Крылья стоящих рядами старых самолетов в это время дня отбрасывают на твердую землю длинные тени, сплетающиеся в причудливый узор. По лицу Коннора блуждает блаженная улыбка: даже такое неприветливое место может быть красивым при определенном освещении.

Коннор старается запомнить, этот момент, впитать в себя все: музыку, голоса ребят, суровую красоту пустыни и голубизну небес. На его долю выпала непростая задача — менять жизнь, но мир и без него уже находится в движении. Коннору только нужно следить за тем, чтобы он не останавливался. И делать это в одиночку не придется: у него есть Риса, Хайден и все остальные. На его долю выпала не только сложная задача, но и редкая удача — надежда эту задачу решить.