Пресытившийся жизнью, с холодным, жестоким сердцем в груди, Мэтью, граф Уоллингфордский, совершенно точно знал, какова человеческая природа: соблазн и физическое удовольствие. По крайней мере, сущность графа была таковой, и он с готовностью признавал собственную испорченность. В отличие от многих людей своего круга Мэтью не притворялся, что он иной.

Граф слыл прожигателем жизни — неуемным, бессовестным, без единого проблеска мысли или чувства. Распутником, обладавшим ненасытным аппетитом до плотских утех. Бесчестным гулякой, сердцеедом с дурной репутацией, как его с отвращением называли женщины. Впрочем, эти нелестные отзывы слетали с уст тех же самых дам, которые принимали графа в домах своих мужей и охотно развлекали его — ощущая что угодно, но только не отвращение.

Ах, эта внешняя сторона викторианской морали! Какая насмешка эпохи! Это было весьма подходящее, просто замечательное время для кого–то вроде Мэтью. Того, кто не верил, будто врожденная природа человека — нечто большее, чем эгоистичное потакание своим желаниям. В своей жизни граф видел слишком мало сердечности. Неудивительно, что теперь он сам оказался бесконечно далек от того, чтобы быть благонравным и добродетельным.

Каждый день граф сталкивался с поразительной силы алчностью. И нигде на всей земле не было такого расцвета человеческого эгоизма, такого стремления к поиску приключений, как в Лондоне, в кругах аристократической элиты.

За трепещущими шелковыми веерами, вдали от шикарных бальных залов, где рекой текли шампанское и светские беседы, скрывалась выгребная яма распущенности и порока. Это противопоставление показной чопорности и безнравственности Мэтью находил презабавным.

Граф получал истинное наслаждение, наблюдая за представителями родовой знати, которые с энтузиазмом работали над претворением в жизнь королевских благопристойных воззрений на религию, семью и личные отношения. Это были мужчины, состоявшие в браке, растившие детей и назойливо, на все лады расхваливавшие достоинства семейной жизни. Лидеры, которых уважала сама королева, в которых она безоговорочно верила. Они с пеной у рта отстаивали социальные реформы и решительно сплачивались, до хрипоты борясь в стенах парламента за то, чтобы очистить улицы от шлюх и спрятать секс под личиной благочестия.

С циничным наслаждением Мэтью думал о том, что это были те же самые мужчины, которых он встречал вечерами, разъезжая по борделям, игорным залам и шикарным ресторанам. Черт возьми, а ведь граф время от времени даже сиживал с этими господами в одной компании! Попыхивая сигарами и потягивая из бокалов портвейн, они вместе наблюдали за шоу обнаженных танцовщиц, которые трясли грудями и ягодицами на сцене, обольстительно двигаясь под вульгарную мелодию.

Набожно и высоконравственно, в самом деле. Даже теперь на коленях секретаря лорд–мэра устроилась женская голова, а рука чиновника гладила грудь еще одной прелестницы. А сам лорд–мэр? Несколькими минутами ранее он удалился со своей давнишней любовницей, буквально вцепившейся в его руку. Мэтью задавался вопросом, вспомнил ли лорд–мэр хоть на мгновение в этот вечер о своей семье — молодой жене и сыне двух дней от роду. Вряд ли.

Пресытившееся нутро графа, в котором томились его сердце и душа, смеялось над подобным лицемерием. Очевидно, что мораль и Лондон были несовместимы. Человеческая природа и порок — отныне эти два понятия были синонимами. И Мэтью понимал это лучше других.

Обводя взглядом вечерний клуб, заполненный дымом, граф внезапно осознал, что его никогда не переставало изумлять разнообразие дурных возможностей, предлагаемых столицей. В викторианском Лондоне можно было найти всевозможные, на любой вкус, искушения. Для того чтобы получить удовольствие, не требовалось быть обладателем огромного состояния: одни порочные развлечения обходились весьма дешево, другие стоили дороже. Не говоря уже о том, что некоторые мужчины продали бы свою душу за шанс вкусить сладкий нектар запретных наслаждений. И этот факт, вместе с осознанием того, какие чувственные утехи были доступны людям высшего общества, в котором состоял граф, привели его сюда сегодня вечером.

О похоти и продаже души Мэтью знал не понаслышке. Это был болезненный, запавший в память урок, который, однако, сослужил графу хорошую службу. Урок, который должен был окупиться нынешним вечером.

Считавшийся знатоком множества доставляющих наслаждение пороков, Мэтью был настоящим асом в таких вещах, как развращенность и скандал. И сегодня он использовал эту репутацию в своих целях.

Пока какой–нибудь истинный джентльмен, типичный представитель светского общества, изображал нравственное поведение днем и предавался разврату ночью, Мэтью и не думал натягивать на себя маску безгрешного. Графа просто не волновало мнение, которое могло сложиться о его персоне.

Мэтью не видел повода лицемерить: в самом деле, зачем притворяться джентльменом, если ты — всего лишь похотливый ублюдок? Он никогда не понимал, почему так необходимо вести себя словно два разных человека. На это тратилось слишком много сил, и все ради чего? Граф уважал этих притворщиков не больше, чем вора или каторжника. А возможно, думал он с легкой усмешкой, даже меньше. По крайней мере, в воровской среде существовали некоторые понятия чести, а у высоконравственных джентльменов в шикарных костюмах и с вежливыми улыбками чести не было вовсе.

Вот так, не желая быть лицемером, Мэтью проводил свою жизнь во грехе, развратничал денно и нощно. И иного существования для себя не мыслил. Возможно, граф должен был ощущать небольшую досаду из–за того, что мог с такой легкостью признать этот порок, но он не обнаруживал в себе чувства стыда. Ни совести, ни души в нем не было. Так же, впрочем, как и сердца. Оно разбилось и умерло много лет назад. А то, что осталось в груди Мэтью, превратилось в камень, лишь следы шрапнели зияли на этом черном полом месте, которое не чувствовало ничего. Только пустота, смертельная скука и… ничего больше. И это ему нравилось.

Граф не сближался ни с одной из женщин, даривших ему удовольствие. Кроме того, он никогда не приглашал их в свой дом и предпочитал предаваться разврату где угодно, кроме постели. Что ж, таковы были его наклонности — Лондон мог предложить и более причудливые извращения. Найти девиц, которые дали бы графу то, что он хотел, не было проблемой. Единственной реальной трудностью была необходимость избегать этой раздражающей эмоциональной чепухи, которой женщины так любили портить интим. Мэтью интересовал только секс, плотское наслаждение, и ничто иное. В траханье, как он любил это называть, для него существовали только член, влагалище и стоны наслаждения. Ничего больше, только физическая связь, встреча мужских и женских гениталий.

Конечно, поэты наверняка с пеной у рта отстаивали бы иную точку зрения, и лучший друг графа, лорд Реберн, энергично бросился бы отговаривать его от подобного предвзятого мнения. Но Мэтью разбирался в этом вопросе лучше. Он никогда не встречался с женщинами, готовыми раскинуть бедра просто так. Для секса обязательно существовала какая–то причина: деньги, продвижение в обществе, даже нечто совсем уж приземленное, вроде попытки вызвать ревность у мужа или другого любовника. Так или иначе, у поступков этих дам, всегда был мотив.

От Мэтью не требовалось много усилий, чтобы понять, что женщины манипулируют мужчинами при помощи секса. Это было наиболее смертоносное и действенное женское оружие. И, будучи мужчиной, который привык удовлетворять свои желания, он не видел иного выхода, кроме как подчиняться любовницам, поддаваясь на все их манипуляции.

— Привет, папочка, — произнес знойный голос, и руки графа легонько коснулась чья–то роскошная грудь.

Мэтью напрягся всем телом, изо всех сил стараясь отправить рвавшиеся наружу давние страхи и неприязнь в ту зияющую пустоту, на месте которой когда–то находилась его душа. Графа не беспокоило то, что он может оказаться во власти женщины, взявшей на себя инициативу в отношениях. Просто в охоте за удовольствиями он предпочитал роль хищника. Но эта женщина с глазами самки и надутыми губками явно не собиралась быть добычей. Окутывавший ее флер невинности был лишь иллюзией. Дама казалась расчетливой до мозга костей, покорность, сквозившая во всем ее облике, отдавала фальшью.

— Знаешь, а я могу высосать Темзу досуха.

Сосредоточив взгляд на сцене, где медленно двигались танцовщицы с голыми грудями, в одних трусиках, Мэтью проигнорировал хриплый голос и тонкий, едва уловимый звук, который издали пухлые губы этой притворщицы.

— Я не в настроении играться с твоим ртом.

— А для чего тогда ты в настроении, папочка? — прошептала женщина, расчесывая рукой волосы графа.

«На все готова ради денег!» — со злостью подумал он, раздраженный тем, что вынужден сидеть здесь и выносить это навязчивое внимание. Мэтью уже задыхался от запаха духов женщины, а она все продолжала подпихивать свою грудь к его лицу.

— Тот симпатичный джентльмен сказал мне, что ты написал, непристойную картину и ее будут продавать с аукциона сегодня вечером.

Мэтью взглянул в сторону «симпатичного джентльмена». Броутон. Что ж, его друг никогда не умел держать свой рот на замке. Броутон перехватил хмурый, рассерженный взгляд Мэтью и усмехнулся — вот ублюдок!

— Почему бы тебе, не дать мне шанс, папочка? — промурлыкала женщина, и ее рука пробежала по бедру графа. — Я тоже могу вести себя непристойно.

Мэтью по–прежнему игнорировал все попытки дамы, даже когда кончики ее пальцев устремились вниз по штанине брюк.

— Боже мой, какой ты твердый! — проворковала она. — Какие сильные бедра! Держу пари, у тебя там как у быка, не так ли?

Ну зачем она это сказала! Несмотря на отвращение, которое Мэтью чувствовал к надоедливой даме, тело отреагировало на ее присутствие эрекцией.

— Прошу прощения, — прорычал граф и, едва не сбросив несостоявшуюся любовницу, резко сорвался со стула.

— Вернись, папочка! — неслось ему вслед. — Мы можем хорошенько поразвлечься!

Вскоре граф с облегчением увидел, что женщина сосредоточила все свои усилия по обольщению на Броутоне. Она уже буквально ползала по приятелю, а тот, откинувшись на стуле, благосклонно принимал знаки внимания.

Мэтью никогда не был сторонником подобных игрищ, предпочитая нечто более прямое, откровенное — вроде члена в женском лоне, и без всяких предварительных ласк. Какой смысл несла в себе прелюдия, если это его совершенно не интересовало? Когда граф хотел заняться сексом, он жаждал получить удовольствие. А все остальное могло катиться к чертям!

Взяв бокал шампанского с проносимого слугой подноса, Мэтью прошел в заднюю комнату, туда, где находился написанный им портрет, который вот–вот должен был уйти с торгов. Этим вечером граф выслушал достаточно резких замечаний и заметил немало глупых выходок, чтобы понять: это злачное местечко просто идеально подходило для проведения его художественного аукциона. Клиентура клуба представляла собой сочетание потомственной финансовой аристократии и новоиспеченных денежных мешков. Постоянные посетители заведения заплатили бы за портрет кисти графа целое состояние, и он смог бы вложить вырученную сумму в свою галерею произведений искусства.

Опрокинув залпом содержимое бокала, Мэтью ощутил, как шампанское медленно, обжигающей струей устремилось по горлу. Хотелось бы ему, чтобы это был напиток покрепче, — хотя он уже находился на грани опьянения. Граф мрачно подумал о том, что все чаще и чаще ходил по грани. Человек, влачивший подобное существование — беспутное и одинокое, отчаянно нуждался в компании кого–то, кто сумел бы услышать и понять.

Взяв еще один бокал, Мэтью принялся наблюдать за мужчинами, толпившимися в комнате в компании танцовщиц и своих любовниц. Этим вечером в клубе не было жен, но это обстоятельство Уоллингфорда совсем не волновало. Он был здесь из–за денег, ради того, чтобы финансировать свою художественную галерею. Только и всего.

— Все идет замечательно, — раздался голос Реберна, и друг хлопнул Мэтью по плечу. — Какая дикая сутолока!

Мэтью усмехнулся в ответ и, сделав глоток шампанского, обвел взглядом комнату. Действительно, тут царила безумная толкотня. Не было ни одного угла, свободного от истекавших слюной похотливых господ, ждущих шанса увидеть портрет, который был написан для того, чтобы подразнить, раззадорить их. Оставалось надеяться, что художественное произведение вдохновит джентльменов настолько, что заставит их серьезно раскошелиться. Наличные нужны были графу для открытия собственного выставочного помещения. Галерея уже очень долгое время была единственной важной вещью в его жизни.

Мэтью наконец–то оторвал пристальный взгляд от толпы и обернулся к лучшему другу.

— А я и не знал, что из твоей тюремной камеры можно сбежать, — пробормотал он.

Реберн рассмеялся, жестом давая понять стоявшей поблизости горничной, что она свободна.

— Тюрьма? — произнес Реберн, и его глаза ярко вспыхнули. — Если ты называешь то, что прекраснейшая из женщин оказалась в моем полном распоряжении, тюрьмой, так тому и быть. Я согласен умереть в этом заключении.

Мэтью в раздражении вскинул бровь. Очевидно, Реберн был безумно влюблен, и граф никак не мог решить, что же это такое — величайшее счастье или настоящая беда.

— Я и правда считаю моногамию тюрьмой, — проворчал Мэтью, неодобрительно взирая на блеск в глазах друга. — Для меня было бы равносильно смертному приговору провести всю свою жизнь с одной–единственной женщиной.

— Ты просто еще не нашел правильную женщину, ту, что идеально бы тебе подошла.

Граф в ответ возмущенно фыркнул:

— У меня такой богатый опыт, что, уверен, я обязательно нашел бы такую женщину, если бы она на самом деле существовала. Ну, согласись же, чудак!

Друг лишь пожал плечами:

— Многие мужчины влюбляются до беспамятства. «Но не всем везет, как тебе», — со злостью подумал Мэтью. Граф никогда не встречал любви, подобной той, что связывала Реберна с Анаис. Даже он, испорченный до мозга костей, циничный бабник, восхищался глубиной их чувств. И когда Мэтью был честен сам с собой, что случалось крайне редко, почти никогда, он остро улавливал, как свирепые пальцы зависти пробегали по его телу и сдавливали горло — как теперь.

— Знаешь, с тех пор, как я вошел в клуб, только и слышу отовсюду волнительный гул. Все гадают, какую же скандальную штуку ты выкинул.

Мэтью стряхнул с себя все мысли о любви и верности:

— Почему бы тебе, не остаться и не увидеть все самому?

— Определенно я не буду принимать участия в торгах. Сомневаюсь, что эта картина — как раз то, что моя будущая жена была бы рада видеть в нашем доме. И все–таки я приехал, чтобы взглянуть краешком глаза. И оно того стоило — просто восхитительное зрелище! Везучий ублюдок! — Реберн хитро посмотрел на графа. — Вокруг только и представляют, как ты втиснулся в свою крошечную мастерскую с теми голыми женщинами. Ты, должно быть, упиваешься своей славой.

Мэтью слушал друга, не спуская глаз с присутствовавших в клубе. Шампанское текло неиссякаемой струей, словно вода из фонтана. Совсем скоро гости опьянеют и почувствуют неодолимое желание поторговаться за его произведение.

— Не то чтобы я сам пошел на такое, разумеется, — продолжил Реберн, — я счастлив с Анаис. И ни одна другая женщина не сможет прельстить меня.

— Я прекрасно осведомлен об этой твоей доводящей до бешенства преданности по отношению к суженой. Должен тебе сказать, я нахожу это довольно раздражающим.

— Нет, ты так не думаешь, — усмехнулся Реберн, покачавшись на пятках взад–вперед. — Ты просто завидуешь.

— Да, черт возьми, завидую! — прорычал Мэтью.

— И этим вечером он снова несчастен, — язвительно заметил Реберн. — Не волнуйся о картине, дружище. У меня такое чувство, что цена будет расти еще очень долго. Все вокруг просто жаждут хоть мельком взглянуть на этот постыдный портрет.

— Я никогда не волнуюсь, — пробормотал Мэтью. Тем не менее, все внутри у графа предательски сжалось, он чувствовал, что задыхается. Подобные проявления беспокойства были ему несвойственны.

— Я попросил Анаис пригласить на нашу свадьбу леди Берроуз. — Реберн все болтал без умолку. — Мне показалось, это могло бы сделать уик–энд более приятным для тебя. Я ведь знаю, что ты чувствуешь на свадьбах и других подобных мероприятиях…

— Не стоит меня благодарить, — добавил Реберн, когда Мэтью нахмурился. — Что ж, полагаю, мне пора идти. Понимаешь, Анаис дома одна.

Реберн многозначительно поднял брови, а Мэтью трагически закатил глаза:

— Подумать только, всю оставшуюся часть жизни ты будешь ложиться в постель с одной женщиной! Я никогда не пойму, почему тебя не отпугивает идея моногамии.

— Я буду ложиться в постель с правильной женщиной, Уоллингфорд. — Реберн растягивал слова, подчеркивая смысл сказанного. — Ты никогда не пресытишься ею. В постели правильной женщины ты никогда не заскучаешь.

Интересно, мог бы Мэтью быть моногамным, если бы страстно захотел этого? Нет, он так не думал. Граф отличался от своего друга, был совершенно другим человеком. Холодным. Отстраненным. Он не относился к категории тех, кто способен сделать женщину счастливой. С ним она нашла бы лишь одиночество и пустоту, что едва ли способствовало бы счастливому супружеству.

— Что ж, мне пора, — нарушил молчание Реберн, ставя бокал на поднос, который проносил мимо лакей. — Не забывай, что ты — шафер. Я сочетаюсь браком с женщиной мечты, а на церемонии с моей стороны не будет больше никого из тех, кого я бы хотел видеть.

— Я там буду.

— Мне казалось, у тебя аллергия на свадьбы. Мэтью пожал плечами и потянулся за очередным бокалом шампанского:

— Проинструктирую камердинера, чтобы не забыл уложить в мою дорожную сумку целебную мазь.

Реберн усмехнулся:

— Желаю удачи сегодня вечером.

Отсалютовав другу бокалом, Мэтью принялся бесцельно слоняться по комнате. Рядом со столом находился тот самый постыдный портрет, все еще задрапированный холстом. С одного из углов картины ткань начала постепенно соскальзывать, и взору графа предстала изысканная позолоченная рама. В мерцании свечей, бросавших отсвет откуда–то сверху, золото искрилось, словно бриллианты в ожерелье.

— Джентльмены, — громко возвестил аукционист. Какофония голосов и смеха тут же стихла, уступив место неестественному зловещему молчанию.

— Черт возьми, Уоллингфорд, ты уже достаточно раздразнил нас, так долго скрывая эту маленькую работу! Дай взглянуть хоть одним глазком, приятель! — раздался раздраженный голос лорда Тонсомби, только что опрокинувшего в свою жирную глотку еще один стакан бренди.

— Да, ты уже поразвлекся, дай теперь и нам посмотреть! — выкрикнул кто–то из глубины комнаты.

— Джентльмены, — завопил аукционист, ударяя своим молоточком по деревянной кафедре. — Всему свое время, господа. Итак, мы начнем торги за право стать обладателем этого необыкновенного творения с пятисот фунтов.

— Давайте для начала взглянем на лот! — прокричал Фредерик Бэнкс, инвестиционный банкир. Мэтью поймал себя на том, что улыбается. Потомственные аристократы никогда не заботились о том, что покупают, но новоиспеченные толстосумы… Они выжидали, внимательно наблюдая, как растет цена лота, и расставались с деньгами только после того, как убеждались, что вложения окупятся с лихвой. Старина Бэнкс был представителем последних — тех, кто старался вкладывать один пенс, чтобы получить два.

Мэтью даже не сомневался, что Фредерик сочтет его портрет чрезвычайно удачной инвестицией — если, конечно, репутации этого распутника можно было доверять.

— Джентльмены, леди… представляю вам «Танец семи покрывал»!

Старший лакей клуба с шумом сорвал ткань с картины. Оценивающий ропот прокатился от центра толпы к отдаленным уголкам комнаты. Это был тихий, почти благоговейный трепет, и в установившемся безмолвии угадывалось почтение, заставившее Мэтью повернуть голову и пристально взглянуть на картину.

Произведение было столь же великолепным, сколь и эротичным. Прекрасным, написанным со вкусом и при этом явно возбуждающим.

До слуха графа донесся одобрительный шепот. «Просто ошеломляющий», «чувственный и великолепный», «изящный и сладострастный» — все эти слова заставляли его ощущать безмерную гордость.

Когда у Мэтью возникла идея проведения аукциона, он знал, что творение наделает много шума. Портрет просто обязан был стать сенсацией и заставить состоятельных господ распрощаться со своими денежками — возможно, даже с весьма внушительными суммами.

То, что замышлялось как непристойный портрет, в процессе работы трансформировалось, превратившись в утонченное и довольно декадентское произведение. Каждый мужчина, обожавший женские формы, наверняка готов был кровь пролить ради обладания этим шедевром!

Стоя позади толпы, Мэтью пытался критически оценить свою работу. Он пробовал смотреть на нее отстранение, выискивал недостатки, и все же не мог найти ничего, что было бы достойно порицания. Картина была превосходной, безупречной даже в мельчайших деталях — изображении женских грудей обнаженных героинь портрета, покрывал, собранных у их лодыжек и запястий.

Женщины на любой вкус — европейской внешности, темнокожие, азиатка, арабка, индианка — были изображены в изящных позах на фоне украшенных бриллиантами шелковых тканей, которые выгодно подчеркивали оттенки их сияющей кожи. Дамы были обнажены и беззастенчиво открыты восхищенным взорам мужчин–вуайеристов. Одни соблазнительницы растянулись на темно–красной бархатной кушетке, другие стояли на коленях.

Губы двух женщин, крепко связанных кроваво–красным покрывалом в области грудей, слились в страстном поцелуе. Парочка других обольстительниц исследовала тела друг друга, а еще одна героиня картины наблюдала за этим зрелищем, бесстыдно лаская себя, с лицом наполненным удовольствием.

В целом эти семь женщин были потрясающе красивы, великолепно сложены и, самое главное, позировали автору в высшей степени расслабленно, непринужденно. И такая оценка была не проявлением высокомерия, а абсолютной правдой — точно так же, как и признаком искусного художника.

Легкое самодовольство сияло на лицах женщин, угадывалось в блеске их глаз, манере кривить надутые губки в таинственной, провокационной улыбке.

— Тысяча фунтов, — прокричал кто–то.

— Две тысячи, — моментально возразил слывший осторожным инвестором Бэнкс.

Участники аукциона продолжали выкрикивать суммы, размеры которых росли приятными темпами. С таким количеством наличных Мэтью мог купить здание, о котором мечтал, — старый маленький магазин в Блумсбери с восхитительным эркером. Ради такой покупки стоило потрудиться, но Уоллингфорд был бесстыдным негодяем, не привыкшим работать до седьмого пота. И все же он хотел эту галерею. Это была единственная вещь, которую он захотел за последние шестнадцать лет.

— Шесть тысяч фунтов, — вскричал аукционист. — Раз… два… Продано мистеру Бэнксу!

С довольной улыбкой Мэтью взглянул на Фредерика Бэнкса, пробиравшегося к нему через толпу.

— Черт возьми, какая прелестная картина! — взволнованно произнес счастливый обладатель творения, пожимая руку Мэтью своей запотевшей ладонью. — Я переведу деньги на ваш счет утром.

Кивнув, Мэтью еще раз бросил взгляд на свою картину:

— Я прикажу одному из своих лакеев доставить вам портрет. Возможно, банк будет самым подходящим местом?

Глаза Бэнкса расширились.

— Да–да, — рассмеялся он. — При виде этого произведения у моей жены наверняка случился бы нервный припадок, хотя картина может научить ее парочке шалостей, не так ли?

Судя по тому, что слышал граф об этом семействе, миссис Бэнкс была хорошо сведуща во множестве восхитительных маленьких проказ.

— Благодарю вас, мистер Бэнкс, — пробормотал Мэтью, желая вырваться из растущей на глазах толпы, которая, казалось, вот–вот поглотит его. — Думаю, мне пора идти Уоллингфорд не хотел задохнуться в этом столпотворении, да и интереса в поддержании праздной беседы он не чувствовал.

— Похоже, вам стоит выпить. Отпраздновать свой успех.

Мэтью знал голос, который произнес эту фразу. Член в брюках стал твердым, стоило ему взять стакан, наполненный загадочной зеленой жидкостью, и заглянуть в прекрасное лицо, воззрившееся на него с непреодолимым желанием.

— Ах, абсент — «зеленая фея»! Откуда вы узнали?

— Женщина никогда не выдаст свои секреты, — ответила собеседница, улыбнувшись графу с показной, кокетливой скромностью. — Абсент чудесным образом влияет на разум, не так ли?

— М–м–м, — пробормотал Мэтью, выпив стакан до дна. Никакой другой напиток не мог заставить его забыть, кто он и где находится, — только абсент.

— Какая соблазнительная, даже порочная картина! — произнесла красотка, и ее глаза оценивающе пробежали по портрету. — Готова поспорить, этим женщинам действительно нравилось позировать вам.

— Возможно, — тихо ответил Мэтью, внимательно изучая жеманницу. Прежде он уже несколько раз видел эту соблазнительную даму, но никогда к ней не приближался. Сегодня вечером на ней было надето красное платье с глубоким вырезом корсажа. И ему нравилось видеть то, что бесстыдно вываливалось из этого дешевого наряда.

— Я хотела бы позировать вам, — прошептала она. — Вы готовы к этому сегодня вечером?

О боже, Мэтью уже был готов ко всему — твердый, напряженный… Эффект от абсента и эйфория от получения шести тысяч за картину только усилили его возбуждение.

— А вы, моя дорогая, готовы?

Ресницы красотки затрепетали, пряча глаза, почти такие же циничные, как его.

— Это, милорд, зависит от того, чего вы хотите.

— Вас. Связанной.

Взяв у Мэтью опустевший стакан, она поставила его на подлокотник кресла:

— Это придется оплатить дополнительно, разумеется. Граф улыбнулся: на что только не пойдешь, изнывая от скуки!

— Это всегда обходится недешево.

— У меня комната наверху. С восхитительно огромной постелью.

— А что, если у стены? — спросил Мэтью, обходя новую знакомую сзади и оценивая ее бедра, которые эротически покачивались под безвкусным красным атласом. — Обычно я предпочитаю именно так.

Женщина, направившаяся было к лестнице, оглянулась:

— Это будет стоить еще десять фунтов.

Мэтью кивком дал понять, что согласен. Что значили каких–то десять фунтов по сравнению с его неприязнью к сексу в постели? Это была инвестиция в собственное удовольствие — об этом ему еще успели сказать жалкие остатки здравого смысла.

— А вы — большой оригинал, — прокомментировала дама, и ее накрашенные глаза мягко взглянули на спутника в свете бра. — Сломленный, как мне кажется.

— Сломленный? — рассмеялся он в ответ. — Мадам, я окончательно и бесповоротно сломан и ремонту не подлежу. Даже не трудитесь собирать меня по кусочкам. Я почти уничтожен и гожусь только для мусорного бака.

Итак, куда, ради всего святого, вы меня ведете? — спросил Мэтью, чувствуя, как абсент добрался до мозга и начал путать мысли. Может быть, сегодня вечером постель пришлась бы ему как нельзя кстати. Он понял, что явно перебрал.

— Чуть дальше, еще совсем немного, — прошептала дама.

— Но ведь это уже выход! — из последних сил рявкнул Уоллингфорд, пытаясь хоть что–то разглядеть затуманенным взором. — Разве вы не сказали, что у вас комната наверху?

— Хорошо, я солгала, — резко бросила она голосом, вдруг превратившимся из сладкого лепета сирены в отрывистую, холодную речь старой девы. — Признаюсь, я тоже сломлена. Так что гоните–ка свои денежки и драгоценности, да поживее!

Эта нелепая попытка ограбления насмешила Мэтью, но в следующее мгновение чья–то темная тень набросилась на него, вытолкнув из клуба в узкий переулок.

— Мы не шутим, папочка, — произнес кто–то, на диалекте кокни. Вокруг горла графа обвилась толстая рука, его лицо обдало зловоние затхлого дыхания и гнилых зубов. — Отдай то, что нам нужно, и мы сохраним тебе жизнь.

— О, какое наслаждение! — произнес граф, нарочно, издевательски растягивая слова. — Будет что вспомнить утром! Обычным утром нового, ничем не примечательного дня. А вы действительно знаете, как подчинить себе мужчину, не так ли?

Мэтью почувствовал, как напавший на него обернулся и взглянул на даму в красном, задавая ей немой вопрос по поводу психического состояния жертвы.

— Я не знаю! — отозвалась подельница, приготовившись к ссоре. — Он безумен, как Шляпник, но богат, как Крез.

— Это и правда, и неправда, милая. Безумный? Да. Богатый? Боюсь, нет.

Мужчина, державший графа за горло, отвлекся и ослабил хватку, позволив Мэтью неожиданно дать хук слева.

— Ой! Он сломал мне нос! — вскричал грабитель, спотыкаясь и отступая назад. А Мэтью уже вскочил на него, пуская в ход мастерство, отточенное за годы обучения боксу. Уоллингфорд был огромен и силен как бык, с выносливостью жеребца — хилый нищий кокни вряд ли мог устоять против его кулаков.

— Боюсь, ты ошибся с выбором жертвы, приятель. Я не какой–то слабый «папочка», я занимался боксом последние десять лет!

Внезапно из глубины переулка послышался яростный крик, и из темноты выскочили еще трое головорезов. Махая кулаками и пинаясь ногами, Мэтью умудрялся отбиваться от них даже сквозь хмельной дурман.

«Подождите, я еще доберусь до той сучки!» — со злостью подумал он, всаживая удар в горло одного из бандитов. Мэтью уже готов был отправить грабителя в нокаут, с силой ударив его прямо в лицо, как белая вспышка промелькнула мимо его правого глаза. В слепящем круговороте Уоллингфорд ощутил, как что–то с грохотом врезалось ему в висок. Последним, что он почувствовал, были покрытые грязной слизью булыжники мостовой, о которые ударилась его щека.

— Оберите его до нитки, — приказала женщина в красном. — Я видела, как к нему подходил победитель аукциона. Уверена, тот передал какие–то деньги. Как только найдете их, сделайте так, чтобы он не смог меня опознать.

Зловонный дух больничных палат всегда казался невыносимым в самом начале дежурства. Но сегодня вечером он был особенно отвратительным. От специфического запаха испражнений, рвотных масс, смерти и болезни прямо–таки перехватывало дыхание.

Прямо у своих ног Джейн заметила два полных ведра воды и пару швабр — вода была слишком чистой, ее явно не использовали по назначению.

— Вы уже вымыли кровати и стены? — осведомилась Джейн у двух дерзких медсестер, стоявших перед ней.

— А зачем? Они только мочатся на них снова и снова.

Джейн впилась сердитым взглядом в одну из нахалок, брюнетку с миловидным лицом и соблазнительным, с греховными формами, телом. Она прибыла из исправительной тюрьмы, ее арестовали за занятие проституцией. Сразу было понятно, какая это дурная мысль — превратить развращенную девицу в медсестру. Разумеется, смерть была для нее не столь привлекательна, как продажа тела за звонкую монету. Но для Джейн Рэнкин, женщины сомнительного происхождения, возможность иметь любую вызывающую уважение работу казалась превосходной идеей.

— Когда вы поступили сюда, я подробно объяснила ваши обязанности. В начале ночи, перед тем как приступить к обходу, вы должны приводить в порядок кровати и протирать стены.

— А чем должны заниматься вы, мисс Надменность, пока мы гнем спины, вылизывая тут все до блеска?

Джейн горделиво выпрямилась. Да, она была незаконнорожденной и хранила в себе частичку высокомерия своего отца–аристократа.

— Я — старшая медицинская сестра этого отделения. Ваша начальница, — веско произнесла Джейн, уязвленная наглостью подчиненной. — Я очень серьезно отношусь к своей профессии. И если вы не питаете к ней уважения, можете быть свободны.

Новая медсестра, казалось, смирила свой яростный нрав, хотя вспышки гнева время от времени еще пронзали ее глаза.

— Меня устраивает жалованье, но я ненавижу работу. Это занятие для потрепанных, никуда не годных шлюх и старых прачек. Наш труд не похож на вашу работу архангела, спасающего жизни. В нем больше смерти, чем жизни. — Нахалка фыркнула и грубо засмеялась. — И конечно, все пациенты хотят баб, которые обтирают их губкой. Неужели вы не понимаете, что эта работа уважаема не больше, чем проституция?

— Прекратите подобные разговоры, — скомандовала Джейн. — Если мы желаем преуспеть в своей профессии, то должны придерживаться строгого кодекса этики и уважать эту работу. Если мы хотим, чтобы другие видели медсестер иначе, чем просто как «потрепанных женщин», мы в первую очередь должны сами верить в профессию.

Теперь уже обе медсестры презрительно усмехнулись.

— Да что такие, как вы, знают о наших проблемах, о том, как мы раздвигаем ноги, чтобы заработать жалкие гроши?

Джейн немного смягчилась.

— Я знаю достаточно. Моей матери приходилось упорно работать, она сама зарабатывала на кусок хлеба.

— Правда? Допустим, но это не то же самое, что позволять себя лапать за один ничтожный пенс!

— Я хорошо знаю об этом. И работа здесь — это ваш шанс сделать свою жизнь лучше. Вот увидите: через несколько лет к медсестрам будут питать уважение. Не меньшее, чем к гувернанткам или к… к учителям. Ну а теперь давайте закончим эту беседу и вернемся к своим обязанностям.

— На словах все получается хорошо, сестра, — язвительно заметила одна из подчиненных, Эбигейл. — Но из этого ничего не выйдет, вот увидите! Подобная работа — лишь еще одна форма женского рабства.

Джейн посмотрела, как две новые служащие Лондонской больницы Медицинского колледжа нехотя поплелись по отделению. Сегодня вечером эта парочка явно вышла за рамки дозволенного. Они могли относиться к профессии медсестры пренебрежительно. Без зазрения совести издевались и смеялись над этой работой, но Джейн себе такого никогда не позволяла. Да и как могла девочка, рожденная в грязи, на самом дне, и воспитанная матерью, которой приходилось заниматься проституцией, не благодарить судьбу за возможность работать в больнице? Безусловно, медсестринское дело, особенно в самом начале работы, не сулило блестящей карьеры, и все же за то короткое время, что Джейн трудилась здесь, профессия дала ей многое.

Джейн не была больше внебрачной дочерью знатного человека, незаконнорожденным выродком, отверженным обществом. У нее были цель, знания, а еще сила, которую давало понимание того, что, когда еще одна ее нанимательница, леди Блэквуд, покинет эту землю, она, Джейн, не останется без средств к существованию, одна–одинешенька, беспомощная и неспособная обеспечить себя.

Это было осознание из той категории, что обычно придавали женщинам силу. Чтобы выжить, Джейн не приходилось зависеть от мужчины. Она могла позволить себе снять и обставить на свой вкус маленькую комнату в доме, который делила с другими женщинами, точно так же добивающимися своего места в этой жизни. «Независимыми женщинами», — с чувством удовлетворения думала она.

Джейн принадлежала к новому поколению представительниц слабого пола. Они верили, что всего могут добиться сами. И не рассчитывали, что кто–то, кроме них самих, поможет им выжить или сделает их счастливыми.

Мир менялся, хотя и медленно. Гораздо медленнее, чем Джейн бы хотелось. И все же большим утешением служила мысль о том, что она такая не одна и на свете есть немало женщин, которые стараются вести достойную жизнь самостоятельно, не состоя на попечении мужчин.

Джейн задумчиво улыбнулась, подумав о том, что как раз такой и была леди Блэквуд. Именно с легкой руки своей благодетельницы она стала сторонницей этого нового радикального мышления. Многие смеялись над леди Блэквуд. В последние несколько лет ей не раз объявляли бойкот, отказывая от дома, однако Джейн знала: если кому–то наподобие леди Блэквуд удается пробиваться в мире, где доминируют мужчины и их законы, значит, и она может. Леди Блэквуд выросла в среде, где было что терять. Что касается Джейн, то изначально у нее не было вообще ничего, поэтому она могла только выиграть.

Нет, работать медсестрой гораздо лучше, чем опускаться, продавая свое тело на улице. Или, того хуже, быть чьей–нибудь любовницей. Сама мысль о мужчине, обладающем женщиной ради собственного удовольствия, вызывала у Джейн отвращение. Для нее это значило больше, чем обычное покровительство: продажа достоинства, личности — продажа души. Возможно, в том, что касалось материальной сферы, Джейн и была бедна, однако вещи, действительно имевшие для нее значение, — идеалы и убеждения, — делали ее богаче, чем большинство женщин, которых она знала.

Как обычно во время ночного дежурства, Джейн прохаживалась вдоль темного коридора с фонариком, тихо переходя от кровати к кровати, чтобы убедиться, что все пациенты надежно укрыты. Многие из них лежали в кроватях по двое. Одеяла, уже довольно ветхие, а некоторые и изъеденные молью, были слишком тонкими, чтобы уберегать больных от сырости апрельской ночи.

Спертый воздух в палатах был наполнен болезнью и меланхолией смерти. «Скверный воздух», — подумала Джейн, осторожно укрывая ребенка, лежавшего на кровати вместе со своей матерью. Медсестре хотелось открыть окно, но она понимала, что холод доставит пациентам еще большие страдания. И все же больничное зловоние было не намного лучше, чем царящая в отделении влажность.

Сегодня ночью в отделении было шестьдесят пациентов, которые страдали от целого «букета» недугов — и это, еще не принимая в расчет тех пятерых, что уже умерли с тех пор, как Джейн заступила на дежурство. Такими были все ночи в Лондонской больнице Медицинского колледжа. Поначалу медсестру ужасало то, свидетельницей чего ей приходилось быть каждый день: избиения, болезни, атмосфера полнейшей безысходности. Но за последние двенадцать месяцев Джейн стала более сильной, изучив себя и людскую природу лучше, чем, как ей казалось, это было возможно. Человеческая душа оказалась удивительной вещью: робкий и смиренный находил в себе силу воли, чтобы выжить, а испуганный, страшащийся всего и вся, — способность любить.

Она сама, Джейн, никогда не любила — по крайней мере, не питала ни к кому страсти. Разумеется, она ощущала любовь по отношению к леди Блэквуд, которая спасла ее от улицы и подарила нынешнюю жизнь. Но это была другая форма любви — семейная.

Иногда Джейн наблюдала, как другие медсестры флиртовали с пациентами–мужчинами, бесстыдно выставляя напоказ свои прелести. Она была неглупа и знала, что происходит в некоторых палатах. Она была прекрасно осведомлена о низости мужчин. Она видела проституток с их клиентами. Она знала о том, чем занимаются в постели. Знала, что секс может доставлять наслаждение. Но никогда не могла понять, как страстную связь двоих людей можно заменить фальшивкой. Грубой подделкой, отношениями на несколько минут, которые и давал секс.

Возможно, в облике Джейн было что–то не так — какой–то недостаток, который мешал ей ощутить всю теплоту чувства. Не то чтобы она страстно желала этого чувства или жаждала убедиться, что секс — это все на свете… Просто она никогда еще не была увлечена мужчиной настолько, чтобы отправиться в путешествие по волнующей стране чувств и лично изучить все аспекты блаженства и страсти.

По меркам своего времени Джейн считалась уже немолодой — ей было двадцать семь лет. К этим годам в активе медсестры был лишь один поцелуй, не оставивший в ее душе яркого следа. Конечно, Джейн работала компаньонкой леди днем и медсестрой ночью, что явно не способствовало появлению пылких ухажеров. Многие считали Джейн застенчивой и малопривлекательной, что, впрочем, ее саму не слишком беспокоило.

Не в силах Джейн было изменить саму себя. Разумеется, эта скромница покривила бы душой, если бы сказала, что никогда не задавалась вопросом, почему она не унаследовала красоту своей матери. Рожденная в стенах борделя, ее мать умудрилась привлечь внимание сына графа, который в то же мгновение решил, что она должна быть его возлюбленной. Этот аристократ и стал впоследствии отцом Джейн.

Сын графа не блистал красотой, и все же для кого–то вроде Люси Рэнкин он был вожделенной добычей, чем–то вроде приза. Жизнь Люси стремительно покатилась по нисходящей, когда Джейн исполнилось шесть. Отец девочки женился на другой. Люси все еще была любовницей невзрачного аристократа, но его визиты становились все реже и реже. Джейн суждено было стать свидетельницей того, как увядала красота матери, а заодно приходил в упадок ее дух.

Когда отец выкинул их обеих на улицу, оставив без средств к существованию и крыши над головой, Джейн, в нежном возрасте семи лет, дала себе первое обещание. Она поклялась никогда не быть любовницей и содержанкой, никогда не позволять мужчине навязывать себе жизнь и понятия о счастье.

Сейчас, в двадцать семь лет, Джейн могла с гордостью сказать, что сдержала обещание и ничуть не жалеет об этом. Тем не менее, Джейн солгала бы, если бы отказалась признаться хотя бы самой себе: время от времени, лежа без сна, она ловила себя на том, что гадает, каково это — делить свою постель с мужчиной, дарить ему свое тело.

— Как себя чувствует больная чахоткой малышка, которую привезли сегодня вечером?

Чей–то шепот раздался за плечом, встряхивая Джейн от нежеланных и все же таких навязчивых воспоминаний о прошлом и острой тоски по страсти, которая с недавних пор начала изводить ее. Обернувшись, Джейн подняла фонарь вверх, осветив умное лицо доктора Инглбрайта–младшего. Доктор Инглбрайт–старший был сварливым старым грубияном с морщинистым лицом и глубоким недоверием по отношению к новой когорте медсестер. Инглбрайт–младший, напротив, отличался доброй улыбкой и серыми глазами, полными искреннего участия и уважения.

— Девочка наконец–то заснула, сэр. Хотя ее дыхание по–прежнему затруднено.

— Тогда дайте ей четверть драхмы опийной настойки.

— Да, доктор, — пробормотала Джейн, стесняясь взглянуть ему прямо в глаза. Весь последний месяц доктор Инглбрайт смотрел на свою подопечную особенно странно, и это заставляло ее душу выворачиваться наизнанку. Почему — она не знала.

Джейн отдавала себе отчет только в том, что ее реакция на присутствие Ричарда Инглбрайта сильно изменилась за тот год, что он взял скромную медсестру под свое крыло, обучая ее медицине и показывая ей, как следует заботиться о больных. Возможно, появившаяся симпатия была лишь выражением благодарности. В конце концов, без Ричарда у Джейн не было бы возможности стать медсестрой. Вероятно, это была просто дружба. Так или иначе, но доктор и его подчиненная легко и свободно находили общий язык.

— Как себя чувствует леди Блэквуд? — спросил доктор, в глазах которого читалась неподдельная заинтересованность. — Я хотел заглянуть к ней этим утром, но был занят, пришлось зашивать одного парня после удаления аппендикса.

Ричард Инглбрайт посвящал себя делу исцеления с гораздо большей преданностью, чем его отец. Если бы Джейн могла выбирать врача, она бы и глазом не моргнув отдала предпочтение молодому Инглбрайту — даже несмотря на то, что его отца довольно часто вызывали к себе представители элиты города. Что касается Ричарда, то он нередко работал и после окончания своей смены, искренне заботясь о других, и это внушало Джейн любовь к нему.

— Должно быть, вы совсем измучены, — с тревогой сказала она. — Вчера вечером вы сделали четыре хирургические операции.

Глаза Инглбрайта вспыхнули.

— Ваше беспокойство так трогательно, — тихо произнес он низким голосом, взволновав медсестру и заставив ее отвести взгляд. — Никто не заботится обо мне так, как вы, Джейн.

Эта фраза прозвучала слишком неформально, и Джейн, которая обычно чувствовала себя неуверенно с мужчинами, сделала единственную вещь, которую могла, — спрятала свои чувства за завесой холодности.

— Вы справлялись о здоровье леди Блэквуд, у нее все замечательно, — поспешила сказать она, резко переводя беседу в безопасное русло. — Та настойка, что вы послали ей, очень помогла в лечении ее артрита.

Инглбрайт улыбнулся в ответ, заставив Джейн задуматься, не над ней ли он подсмеивается.

— Хорошо, хорошо, — пробормотал доктор, окинув взором, лицо медсестры и белый передник, который она обычно носила поверх платья. — Вы делаете ей честь, Джейн. Далеко не каждая компаньонка леди соблаговолила бы стать медсестрой.

— Вы слишком высоко цените меня, сэр. Вы ведь прекрасно знаете, что я пришла в больницу, чтобы отработать долги — свой и тот, что леди Блэквуд не смогла отдать вашему отцу.

Улыбка Ричарда стала нежнее, он ближе придвинулся к Джейн:

— Но вы не должны были оставаться здесь после того, как вернули эти долги.

От близости доктора мелкая волнительная дрожь пробежала вдоль ее спины. Стоять вот так, совсем рядом, было неподобающе, неправильно.

— Я поняла, что мне нравится помогать больным. И, если уж говорить начистоту, я увидела в этой работе возможность для будущей занятости. Мы ведь с вами знаем, что леди Блэквуд не будет со мной навечно. И куда я пойду? На свете нет другой такой леди Блэквуд, которая закрыла бы глаза на мое происхождение и привела в собственный дом компаньонкой.

— Многие не придали бы значения вашей родословной, Джейн. — Улыбка Ричарда напоминала чувственный поцелуй в губы. Она ощущала это каждой клеточкой своего существа.

— Док, у нас для вас кое–что есть. Раздражение сверкнуло в глазах Инглбрайта, и Джейн подняла фонарь выше. Недовольство во взоре доктора тут же улетучилось, стоило ему увидеть двух крепких санитаров, несущих пациента, который при ближайшем рассмотрении оказался мужчиной в бессознательном состоянии. Довольно рослым мужчиной, подумала Джейн.

— Он истекает кровью, голова разбита вдребезги.

— Приступим, — скомандовал Ричард, возвращаясь к своим обязанностям. — Джейн, вымойте руки и помогите мне.

— Да, — отозвалась медсестра, подчиняясь ему с легким реверансом. Джейн добежала до конца отделения, к фарфоровой раковине, где ее уже ждал кувшин чистой воды и мыло.

Медсестра полила уже остывшую воду на руки, потерла ладони друг о друга, стараясь очистить области между пальцами и под ногтями. Ричард очень требовательно относился к чистоте, над чем нередко потешался его отец. Но за месяцы работы в больнице Джейн заметила, что пациенты Ричарда меньше страдали от инфекций, чем те, кто лечился у его отца.

Вытерев руки чистым полотенцем, Джейн быстро прошла через распахнутые деревянные двери. Подол черного платья медсестры со свистом рассекал воздух у ее ног, а накрахмаленный верх передника терся о шею, на которой уже выступила испарина. Пот был вызван не страхом — волнением.

— Здесь серьезная рана головы, Джейн, — сообщил Ричард, когда она вошла в помещение, где доктор обычно делал операции. — И возможно, несколько переломов. Руки Ричарда, испачканные кровью, перебирали растрепанные темные волосы мужчины.

— А он — богатый малый! — вдруг произнес самый рослый из санитаров. — Только посмотрите на его одежду, на жилет!

— Сейчас это не имеет значения! — прорычал доктор. — Лучше помогите мне его раздеть, чтобы я смог взглянуть, нет ли других увечий. Джейн, захватите поднос с эфиром. У меня такое чувство, что, когда этот великан проснется, его ощущения будут не из приятных.

Двое здоровяков санитаров принялись стаскивать с пострадавшего испачканные кровью пиджак и жилет. Джейн повернулась спиной к пациенту, занявшись подготовкой серебряного подноса с эфиром и набора инструментов, которые, как она подумала, понадобятся Инглбрайту. Определенно для помощи этому несчастному понадобятся игла и нить, чтобы закрыть зияющую рану на голове.

— Черт меня возьми, этот парень явно пропустил сильный удар с лета!

Суетясь возле пациента, Джейн заметила сильные мускулистые грудь и руки. На ребрах мужчины виднелись черные пятна — она знала, что это были ушибы.

— Селезенка и печень, похоже, не затронуты, ни опухоли, ни затвердения нет, — пробормотал Ричард, ощупывая живот пострадавшего с будто выгравированными на нем мускулами. — Его конечности тоже, кажется, невредимы. Не знаю, как парню это удалось, но он, судя по всему, сумел избежать каких–либо переломов. Принесите ткань и воду, Джейн. Давайте выясним, откуда идет кровь.

Поставив серебряный поднос на деревянный стол, Джейн начала легонько протирать источник кровотечения. Скальпированная рана, довольно большая, была, к счастью, не слишком глубокой — на самом деле она представляла собой скорее поверхностный разрез. Кровь уже начала высыхать, рана больше не сочилась.

Джейн полоскала ткань в воде, а потом выжимала ее, наблюдая, как чистая вода становится красной. Повернувшись, она склонилась над лицом пациента и вернулась к своей работе. Тот вдруг зарычал, обнажив белые зубы, словно бешеный зверь, и схватил медсестру за запястье.

— Гивенс и Смит, пожалуйста! — позвал Ричард санитаров, жестом давая понять, что нужно освободить Джейн от мертвой хватки мужчины.

— С таким трудно справиться, папаша, — бросил в ответ Гивенс. — Попытайся тут сладить с этим бойким типом!

Между тем мужчина умудрился подняться на операционном столе, теперь пациент вертелся и бился на месте, пока санитары изо всех сил старались его угомонить.

— Убирайся! — кричал пострадавший. Он продолжал дергаться словно сумасшедший. — Отвали от меня, черт возьми, ты, сукин сын!

— Он выражается совсем не как джентльмен, — прохрипел мистер Смит, скручивая руку безумца и пытаясь уложить того обратно на стол. — Разговаривает так, словно родился в трущобе!

Недовольный тем, что кто–то насильно удерживает его на месте, мужчина разразился тирадой отборной брани. Пациент продолжал отчаянно бороться, проявляя невиданную для его состояния силу.

— Дайте ему пару капель эфира, Джейн.

Она взяла пипетку, капнула две капли жидкости на свернутую ткань и плотно прижала к лицу буйного больного. А тот все еще бился на столе, громко рыча, но, как подумала Джейн, наблюдая за пациентом, это был крик не ярости — скорее страха. Он мотал головой из стороны в сторону, пытаясь сбросить полотенце с эфиром, но медсестра крепко удерживала ткань.

— Нет! — неслось из–под полотенца, но голос пациента слабел, как и его силы. — Не делайте этого! Отпустите…

Боже праведный, неужели снова? Только не это! Его явно удерживали силой, он был без одежды, а чьи–то руки, холодные и влажные, гладили его тело. Его выворачивало наизнанку, он пробовал продраться сквозь туман, окутавший мозг. Скользнув рукой к области талии, он понял, что брюк на нем нет, и собрал последние остатки сил, чтобы дать отпор своей мучительнице.

Старый ужас вновь охватил пациента, и он принялся трястись и учащенно дышать.

— Тсс… — произнес женский голос. — Вы в безопасности.

Он успокоился, ослабел, но вскоре решил, что его просто обманывают. Не бывает таких ангелов во плоти!

Пациент яростно замотал головой, пытаясь сбросить душившую его ткань.

— Все в порядке, — произнес мягкий голос прямо ему в ухо. — Медленно и глубоко вздохните, задержите дыхание. Вот, верно. А теперь выдыхайте.

Тело казалось слабым, безжизненным. Несчастный почувствовал, как чьи–то руки гладят его по волосам. Они были нежными, успокаивающими — не такими, как другие руки, которые вечно являлись в ночных кошмарах, мучая его. Руки, которые ожесточенно царапали и щипали. Руки, которые много раз заставляли его просыпаться в холодном поту. Руки, которые сломили, уничтожили его.

— У вас кровотечение, а мы лишь хотим помочь вам, — снова зашептал нежный голос. — Здесь вы в безопасности. Я обещаю.

Окружающий мир погрузился во мрак. Он чувствовал себя невесомым, словно сбросившим с себя телесную оболочку. И все же его слух оставался превосходным.

— Здесь можно чувствовать себя защищенным, — успокаивала обладательница приятного голоса, и ее дыхание ласкало щеку пациента, — здесь нечего бояться.

Ткань наконец–то упала со рта пациента, и он постепенно успокоился.

— А теперь поспите, — предложила она.

— Вы и в самом деле ангел, Джейн, — раздался мужской голос.

Прежде чем пациент погрузился во мрак, его пальцы потянулись к запястью медсестры, прикосновение которого он ощутил рядом со своим бедром. Великан схватил ее за руку так крепко, словно это был якорь, лежащий в песке на дне моря.

— Будьте со мной, — вымолвил он с трудом, так, будто слова царапали его потрескавшиеся губы и пересохшее горло.

Медсестра взвизгнула от неожиданности, осознав, что пациент еще не заснул, но тут же взяла себя в руки. Напряженность в ладони Джейн немного ослабела, и великан переплел свои пальцы с ее, держась за ту единственную, что заставляла его чувствовать себя в безопасности.

— Я здесь, — откликнулся все тот же ангельский голос.

— Нет, — громко прохрипел он. — Позже. Будьте здесь… позже. Медсестра подчинилась команде доктора. К счастью, сейчас Джейн работала почти автоматически, потому что ей никак не удавалось отвести взгляд от незнакомца. Он был красив — это Джейн поняла, когда позволила своему пристальному взору блуждать по обнаженному мужскому телу. Пациент был очень высоким и широким в плечах. Его мускулы, точеные, искусной лепки, напоминали Джейн схему, по которой она в свое время изучала анатомию.

Она пробовала успокоить дыхание, которое учащалось каждый раз, когда она смотрела на тело незнакомца и вспоминала анатомические термины на латыни. Pectoralis — грудные мышцы. У пациента они были крупными и твердыми, а соски — маленькими и коричневыми. На левой части груди, повыше сердца, красовалась татуировка. Какой–то символ.

Rectus abdominis — мышцы живота. Все шесть его кубиков рельефно выделялись на теле. Соблазнительная дорожка мягких темных волос исчезала под белой простыней.

— Джейн!

Резкий голос наконец–то привлек внимание медсестры, и она покраснела. Поправив сползавшие с носа очки, Джейн наткнулась на раздраженный взгляд Ричарда.

— Иглу и нить, — повторил он.

— Да, доктор.

Джейн явно поймали на том, что она бесстыдно разглядывала пациента. Она оказалась не лучше, чем две новые сотрудницы, которых сама недавно и ругала. Но действительно, как могла женщина, в груди которой билось сердце, не заметить мужчину, лежащего перед ней? Этот человек был потрясающе мужественным, и его лицо, необычайно привлекательное, сияло мрачной чувственной красотой.

Джейн заметила, что губы незнакомца потрескались и испачкались кровью. Медсестра потянулась к пациенту, чтобы вытереть их.

— Не сейчас, Джейн, — одернул ее Ричард. — Мне нужны твои руки.

Зажав пинцетом какой–то блестящий предмет, доктор рассматривал его на свету.

— Скорее всего, это от бутылки джина, — пробормотал Ричард, внимательно рассматривая кусок в пинцете. — Это застряло в уголке его глаза. Вам нужно будет зашить верхнее веко. Именно из него идет кровь. У вас твердая, искусная рука, Джейн. Если вы сделаете это, шрам будет совсем незаметным.

— Да, доктор Инглбрайт.

Ричард кивнул и потянулся за полотенцем. Руки врача были испачканы кровью до запястий.

— Этот человек — аристократ, — тихо констатировал он, бросив полотенце в плетеную корзину, которую использовали для отправляемых в стирку вещей. — Я не хочу, чтобы он, очнувшись, выражал свое недовольство тем, что я подпортил его внешность.

Джейн спрятала улыбку. Она прекрасно знала мнение Ричарда по поводу титулованных господ. Оно было нелестным.

Склонившись над пациентом, медсестра постаралась забыть о том, что за ней пристально следит Ричард, а лицо пациента упирается в ее внушительных размеров грудь. Она согнулась над глазами больного еще ниже.

Сосредоточившись на том, чтобы придать устойчивости своей руке, Джейн постаралась не обращать внимания на то, что теплое дыхание незнакомца касается ее кожи в месте, не защищенном одеждой, — повыше края лифа. Никогда прежде Джейн так сильно не волновало то, что она сидит слишком близко к мужчине. Эфир помог пострадавшему погрузиться в сон, и все же тело Джейн реагировало на пациента так, будто он бодрствовал и мог ласкать ее своим взглядом, своими руками, своим чувственным ртом…

— Придется наложить повязку ему на голову. Мы ведь не хотим, чтобы рана или шов на его глазу загноились. Вы сможете сделать это, Джейн?

— Да.

— Гивенс и Смит подыщут для него кровать. Думаю, ему будет лучше остаться на ночь здесь, в моем кабинете. Не стоит класть его в одну палату с другими. Кем бы ни был этот человек, у него явно есть деньги. И, как мне кажется, он не придет в восторг от пребывания в одной палате с больными туберкулезом или брюшным тифом.

Ричард одобрительно сжал плечо подопечной и прошел позади нее, восхищаясь тем, как ловко медсестра управляется с иглой.

— Какая все–таки досада, что в колледж не принимают женщин, Джейн! Вы стали бы великолепным хирургом. Повезло же этому парню: сомневаюсь, что у этого счастливчика хоть маленький шрам останется!

Несомненно, это была весьма лестная похвала. Никакой другой комплимент не мог бы значить для Джейн больше, чем этот. В словах доктора было больше смысла, чем в восхвалениях поверхностных качеств — красоты и женского кокетства.

Джейн не была красивой. Она отлично знала и принимала это. Но медсестра была умной, толковой и горела желанием изучить все, что только могла. Джейн была воплощенным достоинством, и она намеревалась жить так и дальше, не печалясь по поводу собственной внешности.

— И как вам это удается? — риторически вопросил Ричард, заглядывая медсестре через плечо. — У вас получаются такие маленькие, такие аккуратные швы!

Джейн рассмеялась, уже не обращая внимания на то, что Ричард стоит совсем близко к ее спине, а лицо незнакомца упирается ей в грудь.

— Оказывается, иногда выгодно быть женщиной, — прошептала медсестра, незаметно улыбаясь самой себе.

— Что ж, у вас прекрасная рука и светлый ум, Джейн. Я так рад, что встретил вас!

Теплая вода медленно сочилась с ткани на широкие плечи и грудь пациента. Смывая остатки засохшей крови с его тела, чистые капли быстро становились ржавыми.

Джейн снова погрузила ткань в таз, отжала ее и принялась водить по мышцам груди незнакомца, размышляя о том, что оттенок его кожи темнее, чем у большинства людей, будто загорелый. Вода замерцала на татуировке, сделанной синими чернилами, и медсестра склонилась ниже, стараясь хорошенько рассмотреть рисунок.

Джейн все еще не могла разобрать, что же изображено на теле пациента. Проведя по татуировке пальцами, она заметила, как незнакомец вздрогнул, и резко отдернула руку, боясь разбудить его своим прикосновением. Обычная процедура мытья пациента на этот раз вызывала у Джейн настоящий восторг, и она чувствовала себя виноватой — словно ребенок, пойманный на краже конфет.

Даже сейчас, с перевязанными головой и глазами, незнакомец был очень красив. Его нос, прямой и тонкий, говорил об аристократическом происхождении. Его губы, даже при всей их полноте и мягкости, казавшиеся очень мужественными, были созданы для удовольствия. Джейн не отважилась дотронуться до них. Она страстно хотела этого, но не могла позволить себе порочное наслаждение, которое таили в себе подобные желания. В конце концов, этот мужчина — ее пациент. И это было бы неправильно. Не она ли сама еще совсем недавно распекала двоих новеньких за безнравственное поведение? Джейн напомнила себе о существовании моральной ответственности. И разумеется, норм приличия.

И все же медсестра не могла перестать думать о том, какой твердой была плоть под кончиками ее пальцев и каким, казалось, мягким становилось ее собственное тело, стоило только нежно дотронуться до незнакомца. До этого момента пациенты никогда не волновали ее в физическом отношении. Джейн никогда доселе не ощущала этот огонь, медленно разгоравшийся в глубинах души, это смутное, едва уловимое напряжение в области бедер и лона. Даже присутствие Ричарда не оказывало на нее подобного эффекта.

Джейн знала, как называются зародившиеся чувства, но не могла объяснить, почему они внезапно поглотили ее. Вожделение, пылкое желание, непреодолимое влечение — вот что нахлынуло на Джейн в этот момент. И она изо всех сил пыталась бороться с этой неуместной страстью.

Взгляд медсестры остановился на груди незнакомца, которая медленно поднималась и опускалась. Под предлогом того, что нужно проверить дыхание пациента, она принялась гладить его широкий торс. Джейн слышала, как воздух входит в легкие больного, и чувствовала, как под ладонью медленно и ровно бьется его сердце. Она видела, как размыкаются губы пострадавшего при выдохе.

Даже теперь, когда медсестра была уверена, что подопечный дышит свободно и легко, она не могла отойти от него. Ее руки просто не отпускали столь желанное тело.

Как же это было неправильно — находиться так близко к незнакомцу, сидеть на краю его маленькой койки, склоняться над пациентом, наблюдая, как он спит! Пострадавший был уже вымыт дочиста, однако Джейн продолжала протирать его тело, не в силах побороть охватившее ее желание.

Бинты скрывали бровь и часть лица пациента. Иногда великан шевелился, время от времени даже дрожал, губы начинали двигаться, словно он силился что–то сказать. Голова больного то и дело металась из стороны в сторону, его тело оставалось напряженным, несмотря на глубокий сон, вызванный эфиром.

Что за демон терзал этого человека? Джейн не могла ответить на этот вопрос, но знала, что он столкнулся со злом. Эфир должен был сделать пациента спокойным и умиротворенным, а его лицо все еще искажалось гримасами, он подергивался, словно пытался бороться с кем–то. Может быть, несчастному снилось нападение, жертвой которого он стал в реальности?

Пострадавший вскрикнул, его голова запрокинулась, а туловище и ягодицы приподнялись с койки. Белая простыня соскользнула, обнажив линию темных волос, которые постоянно приковывали внимание Джейн.

— Тсс, — принялась успокаивать она, осторожно укладывая больного на кровать. — Здесь вы в безопасности.

Пациент тут же утихомирился и медленно улегся, даже его дыхание стало легче. Теперь он лежал мирно, напрягшиеся было мышцы, наконец–то расслабились. Джейн опять уселась рядом и стала наблюдать за незнакомцем, позволив себе наслаждаться видом его обнаженной груди. Она никогда прежде не видела такого мужчину — столь рослого, мускулистого, от кожи которого все еще доносился аромат крема для бритья и одеколона. Грудь незнакомца была гладкой, без волос, лишь одна линия темных завитков сбегала от пупка вниз. Недолго думая, Джейн провела указательным пальцем по дорожке волос, изумляясь их мягкости и стальной твердости мускулов под кожей. Ее восхищало это противоречие: то, что могло выглядеть нежным и безобидным, на деле оказывалось крепким и мощным.

Джейн была просто очарована незнакомцем, тайной его личности, не говоря уже о загадках, которые таило в себе его тело. Медсестра возилась с пациентом, как ребенок с новой куклой, — не могла перестать смотреть на него, не могла помешать себе все время проводить рукой по его груди.

И почему ей так хотелось оказаться под этим восхитительным телом? Быть заключенной в кольцо сильных рук незнакомца? Положить голову ему на грудь и слушать ровный ритм сердца, бьющегося под очертаниями татуировки, которую она недавно так внимательно рассматривала? Джейн спрашивала себя, на что это могло быть похоже, если бы столь привлекательный и сильный мужчина вошел в нее — глубоко, яростно?

Между тем незнакомцу словно удалось разгадать ее непредсказуемые мысли: простыня сдвинулась, когда его пенис начал набухать, и через мгновение очертания мужского достоинства уже четко угадывались под тонким, серого оттенка хлопком.

Джейн не была несведущей в интимных вопросах. Она не задохнулась от застывшего в горле крика ужаса, не сорвалась с кровати. Вместо этого медсестра позволила себе медленно стянуть простыню, и обнаженный пациент предстал перед ее любопытными глазами. Оказывается, этот великан был огромным и прекрасным всюду.

Его эрекция становилась все более полной, и Джейн как завороженная наблюдала за тем, как внушительных размеров розовый фаллос наливался кровью. Он был длинным и толстым. Крайняя плоть сдвинулась назад, открыв взору медсестры потяжелевший, испещренный прожилками ствол и наполненную головку.

А Джейн уже была охвачена желанием, коснуться этой воплощенной твердости, которая все еще продолжала расти. Дьявол вовсю нашептывал ей на ухо эту мысль, и она повиновалась, скользнув кончиком пальца по этому жилистому стволу.

Пациент застонал, и медсестра торопливо натянула на него простыню, сгорая от стыда за свои желания. Джейн понятия не имела, что на нее нашло. Сотрудница больницы уже много раз видела обнаженных пациентов мужского пола, но никогда прежде не поддавалась соблазну дотронуться до них, чтобы удостовериться, на самом ли деле их кожа такая же гладкая и бархатистая, как кажется. Возможно, в Джейн заговорила распутная кровь ее матери — это могла быть единственная разумная причина появления новых мыслей, которые внезапно затуманили ее разум и здравый смысл.

— Вы уже закончили? — спросил санитар Гивенс, заходя в комнату. — Мы принесли кровать, осталось только взгромоздить его на нее.

— Да, — ответила Джейн ровным голосом, который так не подходил ее мыслям. — Я закончила. Будьте осторожны, он получил сильный, опасный удар по голове. Боюсь, мне придется часто заходить к нему сегодня вечером, чтобы быть рядом, когда он проснется.

Джейн видела немало пациентов, которые умирали во сне и от менее тяжелых ударов. Значит, этим вечером ей придется каждый час навещать больного, а потом разбудить его, убедившись, что он не вошел в бессознательное состояние, которое может привести к смерти.

Один из санитаров взял пострадавшего за лодыжки, другой ухватил его за запястья. Третий подтолкнул кровать ближе, так чтобы матрас оказался совсем рядом с операционным столом. Согнувшись под весом гиганта, санитары захрипели и с трудом подняли его, позволив Джейн оценить, каким огромным был объект ее вожделения — намного выше шести футов и твердым как мрамор.

— Да уж, позаботьтесь о нем получше, мисс, — с усилием прохрипел один из помощников. — Этот малый явно из высшего общества, и трудно предположить, что тут начнется, если он вдруг откинется.

— Я знаю.

Джейн проследила, как санитары шлепнули грузное тело на маленькую кровать. Матрас был тонким, но чистым — точно так же, как и подушка. Это было лучшее из того, что могла предложить Лондонская больница Медицинского колледжа. И все же Джейн понимала, что это постельное белье даже отдаленно не напоминало то, которое было у этого человека.

— Что–нибудь еще?

— Нет, спасибо. Я позвоню, если потребуется помощь.

Медсестра огородила кровать пациента ширмой, пытаясь создать для него хотя бы слабую иллюзию уединения. Новости распространялись по отделению стремительно, и, без сомнения, достаточно было одного слова, чтобы известие об аристократе, который поступил в больницу избитым до полусмерти, дало богатую пищу для пересудов. Джейн отлично знала, что многие пациенты поднимутся с кроватей даже с риском для собственного здоровья, лишь бы хоть краешком глаза взглянуть на пострадавшего. Медсестра была полна решимости, охранять безопасность и покой своего подопечного, не превращая его страдания в увлекательное зрелище, которое будет развлекать других пациентов.

— Кто вы? — спросила она, поправляя одеяло и укутывая плечи незнакомца. — К какому кругу вы принадлежите?

— Кто ты?

Эти слова, казалось, сжигали его мозг, который пульсировал внутри в безжалостном, неослабном ритме. Сглотнув комок желчи, он с тошнотворной уверенностью подумал о том, что голос раздастся снова — независимо от того, с какой силой он пытался отпихнуть его в сторону и душить до тех пор, пока тот не смолкнет.

— Кто ты?

— Ваш раб.

Слова прорвались в его сознание. Слова, сказанные его голосом. Слова, вызвавшие в нем отвращение. Он чувствовал, как чьи–то руки касаются его груди, и из–за этого страх и тревога только нарастали.

Он лежал неподвижно и тихо, надеясь, что слова и воспоминания потускнеют и исчезнут, как и эти прикосновения. Но они нахлынули с новой силой, вызвав приступ удушья.

Сердце готово было выскочить из груди, на коже выступил липкий пот, и все же он содрогался от холода, когда ненавистные воспоминания возвращались.

— Ты знаешь, что все, в чем ты хорош, — это траханье. Нет! Он пытался сказать это, прокричать об этом в своем сознании, но с губ так и не сорвалось ни звука.

— Тебе это нравится. В противном случае ты бы не был таким твердым. И твое семя не текло бы в предвкушении того, чем мы собираемся заняться вместе.

Он тряхнул головой, яростно отрицая сказанное. Ненавидя то, что правда уже не могла быть скрыта. Он действительно не мог подавить свои чувства. Его член был твердым и пульсирующим, готовым к тому, чего он начинал так страстно жаждать с пугающей регулярностью.

— Открой глаза и смотри на меня.

Нет, он не мог! Это было грязно, греховно, неестественно…

«Чертовски хорошо!» — предательски шептал тихий голос в его голове. И голос не врал. Не имело значения, насколько постыдно это было, — он никогда не испытывал такого блаженства. Ему нравилось быть с закрытыми глазами — так он не видел того, что происходило. Не мог видеть между своими бедрами женщину, глубоко погружающую его член в свой горячий рот, умеющую каждый раз доводить его до крайней степени возбуждения.

Эта таинственная женщина была слишком близко, Мэтью мог ощущать ее присутствие, реагировать на него напряжением своего ствола, который ласкала ее рука. Мэтью чувствовал, как семя уже готово вырваться наружу. Но внезапно все прекратилось. Этот горячий похотливый рот и страстный язык вдруг бросили его.

Мэтью вскрикнул, потянулся к своему члену и схватил его, словно предлагая себя, умоляя и задыхаясь, поглаживая свой раздувшийся фаллос рукой. Даже с закрытыми глазами Уоллингфорд мог чувствовать, как те похотливые глаза наблюдают за его мастурбацией. «Сильнее», — граф услышал этот шепот даже сквозь волну нарастающего возбуждения, грубо лаская себя. Да, Мэтью нравилось делать это сильнее, а его своенравная любовница обожала наблюдать за тем, как он стремительно доходит до точки кипения и яростными толчками извергает семя на руку.

— Попроси меня поласкать тебя своим ртом. Нет. Он никогда не стал бы этого делать. Но слово «пожалуйста» слетело с его губ прежде, чем он смог его остановить. Мэтью чувствовал себя оскорбленным, униженным тем, что показал слабость и потребность — такую порочную потребность быть с этой коварной женщиной. И все же, несмотря ни на что, он так хотел, чтобы ее рот припал к нему, довершая начатое, выпивая его до дна, осушая…

Продолжая поглаживать себя, Уоллингфорд представлял легкие, едва уловимые, дразнящие прикосновения языка.

— Ты так и не попросил об этом. Теперь скажешь? Это был не вопрос — требование. Нет. Он не смог бы сказать этого. Просто был не в состоянии. Мэтью ненавидел себя за то, что делал. Ненавидел любовницу, ласкавшую его член до тех пор, пока он не обессиливал.

— Никто не поверил бы тебе, если бы ты рассказал. Ты прекрасно знаешь об этом. Они поверили бы мне, а не тебе.

Да. Он знал об этом. Никто не поверил бы ему, никто бы его не понял.

— Открой глаза, — приказал голос.

Мэтью не хотел делать это, не хотел сталкиваться с пороком и стыдом — с тем, что уже не имело значения в моменты страсти. Но Уоллингфорд был во власти этого рта, этих рук, блуждающих по его ягодицам, пока рот любовницы опустошал его ствол. Эта загадочная женщина занималась орудием Мэтью со знанием дела, и вскоре оно уже яростно салютовало.

Веки Уоллингфорда взлетели вверх, и он встретился взглядом со своей любовницей. Граф был потрясен тем, что увидел. Несмотря на все то время, что они были вместе, этот образ все еще ошеломлял, изумлял. Чувство унижения вновь охватило его, смешиваясь с наслаждением, которое он ощущал, когда смотрел на свое раздутое орудие, продолжая водить по нему рукой вверх–вниз.

Грязно и неестественно. Он — раб безумного желания. Пленник в тюрьме своих собственных страстей.

— Ты хочешь продолжить, не так ли?

Мэтью хотел этого, но как же он презирал себя за то, что так легко признает свои тайные желания!

— Ты ненавидишь меня за то, чем я с тобой занимаюсь, но не можешь противиться этому, правда? Ты не можешь заставить себя положить конец нашим запретным встречам, потому что тебе нравится то, что я делаю для тебя. Тебе по нраву уроки, которые я даю тебе.

Уоллингфорд уже задыхался от ярости и вожделения, разрывавших его изнутри.

«Я ненавижу вас, ненавижу, ненавижу!!!» — стучало в голове Мэтью, пока горячий язык скользил по раздутой головке его члена.

Он ненавидел все это, а главным образом себя, лежащего здесь, полностью отдавшегося прихотям своего мужского достоинства. Но уйти Уоллингфорд не мог, хотя знал, каким опустошенным и униженным будет чувствовать себя после этой запретной связи. Впрочем, сейчас Мэтью не мог думать об этом. Все его мысли сосредоточились на извергающемся фаллосе, слабеющем в руке его грешной, тайной любовницы.

Мэтью дошел до пика наслаждения, и теперь все его тело пульсировало, содрогаясь от мощных толчков. Низкий стон возбуждения, невольно слетевший с уст, привел Мэтью в ярость. Бесчестная любовница должна была устыдиться того, что сделала, но вместо этого она лишь возбудилась еще сильнее.

— Моя очередь.

Уоллингфорд чувствовал себя обессиленным и все же покорился воле своей мучительницы. Губы Мэтью оказались прямо напротив ее сочившегося влагой лона, которое само прижалось к его рту. Он облизывал и сосал, как его учили, слушая нарастающие стоны удовольствия. Его собственный ствол вновь стал твердым, и любовница опять принялась ласкать его грубой рукой.

Мэтью чувствовал, как кто–то наблюдает за ним. Ощущал чей–то плотоядный пристальный взгляд, буквально пожиравший его тело. Рука шлепнула Мэтью по ягодицам — грубо, непристойно.

— Ты такой грязный, грешный мальчик, — простонала ненасытная любовница.

Уоллингфорд был сломлен, взбешен, унижен! Он чувствовал, как тайная спутница продолжает доводить его до экстаза, и еще раз изверг поток семени на руку, которая никак не выпускала его член.

Грязный. Грешный. Он никогда не сможет стереть этот позор. Уничтожить следы волнительного ощущения своего тела, охваченного неестественной страстью, с ее больными извращениями.

У Мэтью был секрет. Тайна, которую следовало скрывать, которую он хотел спрятать даже от себя самого.

— Вода, — прошептал ангельский голос, отгоняя старые воспоминания. Мэтью чувствовал, как его голову приподняли и бережно поддержали нежной рукой. Что–то осторожно прижалось к губам пациента, которые казались раздутыми и потрескавшимися, и он вздрогнул. Тут же в голове что–то яростно запульсировало.

Дезориентированный, утративший способность видеть, Мэтью оттолкнул руку и сжал губы. Куда он попал? Уоллингфорд из последних сил пытался вымолвить хоть слово, но вместо этого из уст вырывалось лишь рычание, разобрать смысл которого было невозможно.

— Вы в безопасности. Это всего лишь вода. Обращавшийся к нему голос был нежным, лиричным, с намеком на чувственность. Это был голос женщины, немного хриплый и манящий, и все–таки в нем звучали и властные нотки, заставившие пациента сделать несколько глотков чуть теплой воды.

Обладательница мягкого голоса пыталась заставить своего подопечного выпить больше, но тот отказался, и она помогла пациенту опуститься на кровать. Когда помощница склонилась над ним, чтобы взбить подушку и подтянуть повыше простыню, Мэтью почувствовал исходивший от нее приятный аромат. Мыло. Он потянул носом еще раз, стараясь прочувствовать запах, распробовать его. От этого ангела во плоти веяло чем–то свежим, чистым. Она явно не перебарщивала, как это делали многие другие женщины, выливая на себя флаконы цветочного масла и духов.

Мэтью нравилось, как пахла его благодетельница — незамысловато и все же соблазнительно. Когда помощница собралась уходить, Уоллингфорд сжал ее запястье, удерживая возле себя. Граф услышал прерывистое дыхание женщины, почувствовал, как часто забился ее пульс под его большим пальцем.

На мгновение Мэтью ощутил страстное желание этой прелестницы, жар ее тела, оказавшегося совсем близко, ее аромат… Это было неожиданно приятно и ново для него, обычно ненавидящего сгорать от вожделения к кому–то.

— Сэр, вы можете снова пораниться.

В голосе, все еще нежном и соблазнительном, вдруг послышалась сухость, так не подходящая к ее словам.

— Где я? — спросил Мэтью, облизывая пересохшие губы.

— В Лондонской больнице Медицинского колледжа, — ответила она, пытаясь освободиться от железной хватки пациента.

— Кто вы? — Мэтью схватил собеседницу еще крепче и стал притягивать к себе — до тех пор, пока не почувствовал запах крахмала, исходящий от ее одежды, и гонкий аромат женского тела, едва различимый под нотками мыла.

— Джейн.

Произнесенное ею слово взорвалось в мозгу больного. Такое простое, такое распространенное, такое обычное имя! Но при всей своей простоте и единственном содержавшемся в нем слоге Мэтью не мог не повторять ее имя про себя, восхищаясь, как экзотически и сладострастно оно может звучать.

— Джейн… — Уоллингфорд тихо и с наслаждением произнес имя своим низким голосом. Мэтью понравилась чувственность этих звуков, сказанных страстным шепотом. — Дже–е–е–ейн. — Он протянул слог, позволяя тому эхом отозваться в границах своего затуманенного мозга.

— А вас как зовут?

Мэтью пытался пробиться сквозь туман, опутавший его сознание, проиграть события ночи, но вместо этого лишь снова потерял голос. Несчастный был окончательно сбит с толку, его вынужденная слепота и опутавшая разум дымка заставляли его напряженно вслушиваться в надежде на то, что обладательница ангельского голоса снова заговорит с ним.

— Как вас зовут, сэр? Вы можете вспомнить свое имя?

Снова облизывая потрескавшиеся губы, граф смаковал то, как нежный голос струился по его телу словно мед, стекающий с ложки — медленно, золотистыми, завораживающими струйками, которые превращались в плавные волны.

И что, черт возьми, сделали с ним тут, откуда появились такие странные мысли?

— Сэр? — окликнула она, и беспокойство в нежном голосе подавило чувственные нотки.

— Мэтью, — наконец ответил он. Уоллингфорд услышал, как дыхание Джейн на мгновение замерло. Она знала. Понимала, что ее подопечный был не обычным человеком — аристократом. Ни один аристократ не назвал бы свое первое имя — ведь личности представителей высшего общества отождествлялись с их титулами. Мэтью не отдавал себе отчета в том, почему не сказал медсестре свой титул. Может быть, все тот же туман, окутавший мысли графа, мешал ему думать ясно. Впрочем, Мэтью мог поступить так по другой причине: здесь, с этой женщиной, одно имя которой уже будоражило воображение, ему хотелось быть кем–нибудь иным — любым, только не самим собой.

— Мэтью, вы отпустите меня? В таком положении у меня болит спина.

Глубочайшее изумление, в котором все еще пребывал пациент, помогло Джейн освободиться от его хватки. Мэтью не слышал свое имя много лет. Последний раз его произносили, когда аристократу было лет десять. С тех пор он всегда именовался Уоллингфордом или милордом. И никогда — Мэтью.

Интимность этой ситуации удивляла графа, возбуждала настолько, что вскоре он почувствовал, как набухает его мужское достоинство. Мэтью тут же выпустил Джейн, словно новая знакомая была огнем, который уже начал опалять его.

— Вы получили очень сильный удар по голове. Вы что–нибудь помните об этом нападении?

— Я помню ваш голос, — прошептал Мэтью. Влечение между графом и Джейн становилось непреодолимым, и он вновь принялся искать ее руку, лежавшую на смятой простыне. — Вы говорили со мной.

— Да, говорила, пока доктор оказывал вам помощь.

— Подвиньтесь поближе. — Страстное желание сделало голос Мэтью хриплым и низким. — Сейчас вы слишком далеко.

Уоллингфорд почувствовал, как немного сдвинулся матрас, услышал шорох ткани поправляемых юбок. Он ощутил, каким тяжелым было платье Джейн, которое теперь лежало на его бедре.

— Теперь лучше?

— Нет. — Мэтью снова схватил медсестру за запястье и тянул ее к себе до тех пор, пока не почувствовал, как край ее лифа легонько касается его груди. Исходящее от кожи Джейн тепло обдало графа, а она задохнулась от смущения и, пытаясь удержать равновесие, вцепилась рукой в плечо больного.

Новая знакомая была уже неприлично близко — разум пытался уберечь Мэтью от опрометчивых действий, но его тело отвергало все логичные доводы. Сжигаемый страстью граф хотел, что бы Джейн была еще ближе, и вскоре груди медсестры уже прижимались к телу ее подоночного, а губы пациента касались ее шеи.

— Сэр, выпустите меня!

— Джейн… — Мэтью ослабил объятия и медленно поднял руку, касаясь ее мягкой, пухлой щеки. У медсестры было достаточно времени, чтобы отстраниться от графа, но, даже несмотря на свою слепоту, он понял, что она придвинулась еще ближе. — Джейн, — прошептал Уоллингфорд снова, не понимая, что столь странным образом привлекает его — само имя или звуки, которые слетают с уст, стоит только его произнести. Медсестра сидела тихо, но Мэтью слышал, как меняется ее дыхание — от медленного и ровного до мелкого, прерывистого, — когда он гладил ее по щеке, кончику носа, полным губам, что так воспламеняли его.

Уоллингфорд продолжал исследовать обладательницу нежного голоса кончиками пальцев, рисуя ее образ перед своим мысленным взором. Щеки Джейн были полными, лицо — узким, нос — маленьким и вздернутым. Кожа казалась гладкой, как размягченное масло, губы — пухлыми.

Мэтью поднял руку еще выше, чтобы прочувствовать контуры век Джейн, но она легонько отодвинулась назад, уклоняясь от его прикосновений, — и невольно выставила навстречу его руке шею и выпуклость груди. Кисть пациента тут же отстранилась от лица новой знакомой, скользнув вниз к ее горлу и сердцу, которое неистово билось под грубой тканью платья. Груди Джейн были высокими, полными, мягкими… Граф с удовольствием продолжал свое увлекательное исследование, но она вдруг издала странный звук — то ли вскрик смущения, то ли стон капитуляции, заставивший его вздрогнуть.

— У вас… у вас такая серьезная рана, — начала было медсестра, но запнулась, когда Мэтью снова стал поглаживать ее грудь, пытаясь представить ее очертания под платьем. — Вы, должно быть, смущены, сбиты с толку.

Да, Уоллингфорд был смущен. Он хотел прикасаться к Джейн, изучать ее тело, ее пышные формы. Мэтью желал, чтобы и Джейн прикасалась к нему, хотя обычно ненавидел, когда кто–то дотрагивался до него. Наверное, он бы остался так навечно — с рукой, бродящей по телу этой восхитительной женщины.

— Мэтью, — она отодвинулась, чуть не задохнувшись от волнения, — это становится уже непристойным!

— Останьтесь, Джейн, — едва слышно попросил он.

— Хорошо. Но вы должны пообещать, что будете спать.

— А что, если я буду мечтать о вас? — спросил Мэтью, мягко взяв свою помощницу за руку и ощутив, как дрожат ее пальчики.

— Не будете, — отозвалась Джейн таким тихим голосом, что пациент едва расслышал ее. — Мужчины не грезят о таких женщинах, как я.

Мэтью силился что–то ответить, но травма головы в сочетании с алкоголем внезапно дала о себе знать, отняв у него способность говорить. Несчастный стал погружаться в сон, отчаянно силясь вернуться к Джейн и ее ангельскому голосу.

Уоллингфорд не мог сказать, как долго он проспал. Несколько раз Мэтью просыпался ненадолго, когда Джейн окликала его и спрашивала насчет самочувствия. Она осторожно проверяла повязки на голове и глазах своего подопечного, бережно укрывала его, нашептывая, что пора опять засыпать. И каждый раз Мэтью двигался навстречу медсестре, хватал за запястье и тянул к себе до тех пор, пока не чувствовал ее бедра рядом со своими.

— Побудьте со мной, Джейн, — пробормотал он несколько часов спустя, прижимая ее маленькую руку своей груди.

— Не могу, — тихо ответила она. — Уже забрезжил рассвет.

— Не выношу утро, — прошептал Мэтью, поглаживая ее атласные ноготки кончиками пальцев. — Я — создание тьмы, состоящее из ночи и теней. Я принадлежу мраку вместе с остальными грешными существами.

Джейн погладила Мэтью по щеке, а он не вздрогнул, не отдернулся в отвращении, как бывало с ним обычно. Вместо этого граф наслаждался этим нежным прикосновением, смаковал его, словно голодающий, вдруг получивший несколько кусочков хлеба.

Почему он допускал все это? О боже, он ведь делал себя уязвимым! Мэтью тут же пожалел, что сказал все это, невольно выдав правду, которая должна была оставаться тайной. Он никогда не хотел быть слабым и ранимым, никогда не хотел показывать, что в его броне была брешь. И все же в этой женщине, которую он даже не мог видеть, было нечто, располагающее к доверию, что–то, способное соблазнить сидевшего в его душе демона. Мэтью все еще крепко сжимал свою спасительницу, не давая ей уйти.

— Я вернусь сегодня вечером, Мэтью.

— Тогда я буду спать до тех пор, пока вы не придете, Джейн. А потом я проведу с вами всю ночь.

Как и каждое утро, старая городская карета миссис Блэквуд ждала Джейн перед черными железными воротами больницы.

— Доброе утро, мисс, надеюсь, ночь прошла спокойно.

— Спасибо, Джордж, — отозвалась Джейн, когда кучер помог ей забраться в карету. — Все обошлось без серьезных происшествий.

Так и было, если, конечно, не считать серьезным происшествием то, что она проявила нежность по отношению к пациенту, а он чувственно гладил ее в ответ.

— Как прошла ночь леди Блэквуд? — осведомилась Джейн, пытаясь думать о чем–то еще, кроме рук Мэтью, ласкавших ее тело.

— Миссис Карлинг ничего не говорила об этом, так что, как мне кажется, все хорошо.

Почтительно кивнув, кучер захлопнул дверцу и взобрался на козлы. Сопровождаемые свистом хлыста, лошади припустили галопом от Ист–Энда до маленького дома в Блумсбери, где Джейн жила с леди Блэквуд.

Ночами, пока Джейн работала в больнице, обязанности компаньонки ложились на плечи миссис Карлинг, экономки и кухарки. Домочадцев у леди Блэквуд было немного: миссис Карлинг, Джанет, горничная, сама Джейн и Джордж, служивший кучером и конюхом.

Да, домашнее хозяйство казалось маленьким и плохо организованным, зато абсолютно все помощники леди Блэквуд были довольны своей участью. Хозяйка платила вовремя, относилась с уважением — чего еще можно было желать? Никто из прислуги не утруждал себя беспокойством по поводу того, что вот уже несколько лет размер жалованья не повышался. В конце концов, чем были деньги, если вас считали рабом? Леди Блэквуд, напротив, обходилась со слугами так, словно все они были одной семьей, а особенно она привязалась к Джейн — которая ощущала безграничную благодарность за это теплое отношение.

Давным–давно леди Блэквуд жила в престижном районе Мейфэр, в одном из самых больших домов города. Она была молода, красива, полна веселости. В ту пору эта дама была женой графа Блэквудского и, казалось, держала весь мир в своей ладони. Но это была лишь прекрасная картинка, внешнее отражение происходящего. Внутри же ее мир состоял из страха и боли. Много лет леди Беатрис Блэквуд тяжко страдала от побоев собственного мужа, а потом решилась — и шокировала общество, оставив супруга и потребовав развода.

Какая смелость, должно быть, требовалась от леди Блэквуд, чтобы отважиться на этот шаг. А ведь она с младых лет слыла избалованной леди! Беатрис не знала нужды ни в чем и все же предпочла оставить все, что нее было, — и стать женщиной, подвергнутой остракизму обществом и друзьями. Леди Блэквуд пришлось учиться сводить концы с концами и жить на ничтожно малое содержание, которое ежемесячно выплачивал по решению суда бывший муж, а заодно и на мизерное наследство, оставленное ей отцом. Развод был позором, пятном на репутации. Джейн оставалось только удивляться, как леди Блэквуд вынесла все это, как смогла так долго оставаться отверженной обществом.

Коляска свернула за угол, и через заляпанное окно Джейн бросила взгляд на тротуар, туда, где женщины и дети расставляли тележки с фруктами и овощами. Торговка рыбой метала свежий утренний улов на стол, прогоняя прочь кота, который так и вился у изодранного подола ее платья.

Воздух был пропитан черной копотью и едким запахом угля, которые смешивались с тяжелой завесой тумана, накатывавшегося с Темзы. Это был Ист–Энд — место, где выросла Джейн.

Каждое утро, по пути из дома в больницу, медсестра видела эту суматоху, изможденных голодных людей, изнуренное выражение на лицах женщин. И каждый раз Джейн благодарила Бога и леди Блэквуд, которая однажды ночью заметила ее, сидящую под проливным дождем, и любезно пригласила в свой дом. Джейн содрогалась при мысли о том, на что была бы похожа ее жизнь, если бы над ней не сжалились и не забрали подальше от этого места. Как долго ей удавалось бы выживать, надеясь только на себя, нося на своем лице такую же печать изнуренности, опустошенности и голода?

Той памятной ночью жизнь Джейн радикально изменилась. У нее появились крыша над головой и пища, постель без клопов и теплое одеяло. Леди Блэквуд стала ее наставницей, научила читать и писать, штопать и вышивать. Нанимательница преподала Джейн несколько ценных уроков того, как следует вести себя в обществе. Но самым важным, чему обучила ее леди Блэквуд, было умение жить самостоятельно, полагаясь только на себя, веря исключительно в свои силы.

Много лет назад леди Блэквуд подобрала незаконнорожденную бездомную бродяжку без будущего и дала ей жизнь. Джейн знала, что она никогда не сможет вернуть пот долг.

Сейчас Джейн по–прежнему чувствовала себя признательной леди Блэквуд за тот шанс, что она ей подарила. Леди Блэквуд была превосходной нанимательницей: она не только обеспечила свою подопечную едой, одеждой и жильем, но и разрешила ей работать медсестрой. У Джейн было два выходных в неделю — в это время она могла заниматься тем, чем ей заблагорассудится. В леди Блэквуд Джейн видела кого–то вроде матери, и никакие деньги не могли заставить ее уйти от своей благодетельницы.

Джейн была довольна своей жизнью, даже считала Себя счастливой. Но теперь, после отъезда из больницы, ее начал грызть червячок досады. Медсестра не могла перестать думать о своем новом пациенте — Мэтью, — о том, что он сделал, какие чувства в ней пробудил.

Джейн казалось: за годы, проведенные с леди Блэквуд, она постигла абсолютно все для того, чтобы стать независимой, свободных взглядов женщиной. Но прошлой ночью Джейн вдруг обнаружила, что совершенно не знает, как удовлетворять свои женские потребности.

Подобные желания возникали у Джейн и прежде, и она не стыдилась признавать их. Мало этого: даже снимала напряжение тем, что исследовала собственное тело и ласкала себя. Но ничто не могло сравниться с той обжигающей страстью, родившейся где–то глубоко внутри, когда Мэтью прикоснулся к ней.

Грохот повозки смолк, карета качнулась влево, потом остановилась, грубо возвращая Джейн от раздумий к реальности. Всю ночь медсестра бодрствовала и сейчас должна была быть усталой, но она лишь чувствовала странный гул во всем теле, словно затхлый, впитавший запахи копоти воздух дал ей второе дыхание. Даже густой туман, окутавший весь город, не мог заставить Джейн сомкнуть веки.

— Ну, вот мы и приехали, мисс. Наконец–то дома.

— Спасибо, — поблагодарила Джейн подавшего ей руку Джорджа и вышла из кареты. Ноги и спина медсестры дьявольски болели, но она чувствовала небывалый прилив энергии. Оставалось только гадать, был ли этот приступ бодрости связан с ее мыслями, то и дело возвращавшимися к ночным событиям в больнице и необычному пациенту.

Через пелену усилившегося дождя Джейн разглядела теплый свет масляной лампы, стоявшей на столе из палисандрового дерева перед сводчатым окном маленького особняка. Можно было увидеть, как мягкая грузная фигура миссис Карлинг колдует над другой газовой лампой, покоящейся на камине. Дом пробудился ото сна, и это означало, что Джейн уже ждут груда теплых булочек, масло и чашка горячего чая.

Подобрав подол платья, Джейн зашагала по направлению к дому, который она делила с леди Блэквуд. Войдя внутрь, Джейн ощутила ароматы корицы и изюма. Она прикрыла глаза, вдыхая аппетитные запахи, и тут ее желудок громко заурчал.

— Заходи, дорогая, — позвала леди Блэквуд из комнаты для завтраков. — Я уже отсюда слышу, как у тебя внутри все грохочет от голода.

Бросив плащ и шляпу на стул в холле, Джейн понеслась в залу для завтрака. Она уселась напротив леди Блэквуд, одетой в халат и чепец. Хозяйка дома была крупной женщиной с искрящимися добротой глазами и сердцем столь же огромным, как и ее тело. Вьющиеся волосы этой дамы, которые когда–то были темно–коричневого, с красноватым отливом цвета, сейчас поседели и истончились. С каких же пор, спрашивала себя Джейн, леди Блэквуд стала такой старой и слабой? Почему компаньонка раньше не замечала этого?

— Ну, дорогая, расскажи, как у тебя дела. Какие неприятности не давали тебе спать этой ночью?

Джейн почувствовала, как краска смущения залила ее лицо, стоило вспомнить о голой груди Мэтью.

— Ничего особенного, все как обычно: больные туберкулезом и кутилы, несколько пьянчужек.

Леди Блэквуд выгнула брови, умный, цепкий взгляд благодетельницы скользнул по лицу компаньонки и задержался на ее пылающих щеках.

— Мне не нравится, что ты работаешь там, Джейн. Это опасная часть города.

Джейн задумалась, гадая, что же делал Мэтью, явно человек аристократических кровей, в Ист–Энде прошлой ночью.

— Как вы спали? — спросила она, потянувшись за булочкой. — Ночью было сыро.

— Та настойка, что прислал мне молодой Инглбрайт, весьма эффективна. Я спала как дитя.

— Замечательно! Он говорил, что так и будет. Доктор Инглбрайт — самый компетентный врач.

Проницательный взгляд леди Блэквуд вновь скользнул по собеседнице.

— Дорогая, молодой доктор просил твоей руки?

Джейн захихикала и намазала горячую булочку маслом.

— Конечно, нет.

— Тогда для чего ты остаешься там, Джейн? Разве не для того, чтобы видеть Инглбрайта каждую ночь?

— Потому что я должна там оставаться.

— Я действительно благодарна тебе за все, что ты сделала. Старый доктор Инглбрайт доволен нашими финансовыми отношениями и считает, что долг выплачен. Тебе уже не нужно продолжать работать в больнице. Джейн сделала глоток чаю и откусила булочку, словно подкрепляя силы перед предстоящим спором. Она знала, что делала: подобные разговоры велись каждое утро.

— Джейн, та часть города небезопасна даже днем, что уж говорить о ночи!

— Разве у вас нет других забот, кроме моей безопасности?

— Мне больно видеть, как упорно тебе приходится трудиться, Джейн. Ты знаешь, что я небогата, но у меня есть некоторые сбережения, отложенные с моего содержания, и другие накопления — все это достанется тебе, когда я покину эту землю.

Джейн едва не поперхнулась булочкой. Она не хотела думать о том, как будет жить на свете без леди Блэквуд.

— Вы ведь знаете, что я не…

— Да, я знаю, — вздохнула леди Блэквуд. — Тебе ничего от меня не нужно, Джейн, но самое большое мое желание — чтобы ты была устроена в жизни. Мне хочется быть уверенной, что ты прочно стоишь на ногах.

— Мне нравится работать. Это придает моей жизни смысл. Делает меня личностью.

Джейн вся сжалась под пристальным взглядом синих глаз, который буквально впился в нее.

— Ты не должна изнурять себя работой, чтобы заслужить это.

Но как же цель, к которой нужно стремиться, смысл, которым наполняет ее жизнь труд?

— Иногда я думаю, не внушила ли тебе излишнее стремление к независимости, Джейн. Привычка во всем полагаться только на себя может превратиться в тяжкое бремя.

— Я признательна вам за все, что вы дали мне. Независимость — это благо, миледи.

— Иногда она может обернуться бедой, — ответила хозяйка, и в ее слезящихся, но все еще таких живых главах мелькнуло понимание. — И привести к одиночеству.

— Абсурд! — усмехнулась Джейн, смахивая несколько крошек со своих пальцев. — Независимость для женщины бесценна.

Леди Блэквуд пождала губы, но предпочла прекратить бессмысленный спор.

— Хорошо, ладно. Этим утром ты победила, Джейн, но мы обязательно вернемся к этому разговору завтра утром, а потом и послезавтра утром. Мы будем беседовать об этом до тех пор, пока мне не удастся убедить тебя оставить это место. Ну а теперь перейдем к другим делам.

Леди Блэквуд взяла сложенный лист бумаги, лежавший у ее левой руки:

— Я получила письмо от своей племянницы. Она поживает хорошо, но ее сестра, Энн, заболела. Боюсь, у нее корь.

Образ бесподобной Энн тут же всплыл в памяти Джейн. Без сомнения, эта красавица все еще разбивает мужские сердца — даже несмотря на красные пятнышки, испортившие ее обычно безупречную кожу.

— В своем письме Анаис спрашивает, есть ли какое–то средство, которое можно дать ее сестре для облегчения боли. Само собой разумеется, ей не хочется прибегать к настойке опия.

Джейн могла понять причину этих сомнений. Жених Анаис только–только начинал излечиваться от опиумной зависимости. Естественно, Анаис опасалась ухудшения.

— У меня и правда есть на примете несколько средств, которые она могла бы попробовать, травы и порошки. Я напишу ей днем, когда проснусь.

Лицо леди Блэквуд помрачнело.

— Ты работаешь, не покладая рук, Джейн, я просто не могу выносить это!

Джейн нежно погладила морщинистую руку своей нанимательницы.

— Мне нравится моя работа — обе мои работы, — объяснила она. — И я не тружусь до смерти.

— Ну хорошо, отдохни как следует, ведь тебе предстоит сопровождать меня в Бьюдли на свадьбу моей племянницы. И там, уверяю тебя, я использую любую возможность, чтобы сыграть роль свахи. Помяни мое слово, Джейн, в молодости я немало в этом преуспела!

Джейн засмеялась и вышла из комнаты, не переставая думать о пациенте и о том, что для нее просто невозможно выйти замуж за кого–то вроде него. Поднявшись по лестнице и оказавшись в своей комнате, Джейн тяжко вздохнула: о подобной паре ей оставалось только мечтать.

Следующей ночью, когда Джейн вошла в больницу, в палатах было непривычно шумно. Крик и звук чего–то металлического, ударяющегося об каменный пол, эхом отдались в побеленных стенах. Пронзительный женский голос с трудом прорывался сквозь звон, сопровождаемый оглушительным грохотом мужского голоса, который был полон возмущения и гнева.

Развязав ленты шляпы, Джейн сняла головной убор и повесила его на крючок в чулане. Пристроив туда же и свой плащ, она потянулась за накрахмаленным передником. Джейн завязывала его вокруг талии, когда вошла дежурная медсестра. Лицо коллеги горело, ее платье и передник промокли насквозь.

— Мэгги, что с вами произошло? — спросила Джейн, увидев, что взбудораженная женщина потянулась за верхней одеждой.

— Я отсюда ухожу! — отрывисто бросила Мэгги. — Этот человек, этот дьявол во плоти, чуть не свел меня сегодня в могилу!

— Какой человек?

— Его светлость, — ответила Мэгги, задыхаясь от волнения. — Сегодня он выпил лишь одну таблетку. Только и ворчал все время, спорил со мной по любому поводу. Мне так и не удалось угодить ему. С самого утра он спрашивал о вас, возможно, вы сможете его угомонить.

— Хорошо, я постараюсь, — пробормотала Джейн. При мысли о том, что она снова увидит необычного пациента, по телу пробежали мурашки. Мэтью спрашивал о ней. Джейн уже била мелкая нервная дрожь, казалось, кровь сейчас закипит в жилах.

Днем медсестре так и не удалось хорошенько выспаться, в ее сон то и дело вторгались самые неуместные мечты и мысли. Еще во время возвращения домой Джейн не уставала твердить себе, что ей не стоит искать общества Мэтью. Она старалась думать о нем только как о тяжелом больном и отнюдь не как о здоровом, полном сил мужчине. И постоянно напоминала себе о том, что у медсестер не должно быть эротических грез о собственных пациентах.

Джейн весьма преуспела в том, чтобы выкинуть Мэтью из головы, но сейчас, когда Мэгги упомянула о нем, былые чувства всколыхнулись снова. Как немного, оказывается, нужно для того, чтобы разжечь огонь желания, который она с таким трудом пыталась погасить!

— У него жар, он весь горит, но не позволяет никому подойти к себе ближе, чтобы проверить раны под повязкой, — ворчала Мэгги, роясь в сумочке в поисках кроны, за которую можно было нанять повозку. — Докорт Инглбрайт боится, что рана загноилась, но его светлость не разрешает даже на самую малость подойти к нему. Он зовет вас, Джейн, и доктор тоже ждет вас с большим нетерпением.

Джейн дотронулась до рукава влажного платья коллеги:

— Вы ведь не всерьез заговорили об уходе, правда, Мэгги? Это была бы такая потеря!

Мэгги, которой было уже к пятидесяти, снова зарделась как девочка — на этот раз не от волнения, а от удовольствия.

— Возможно, крепкий ночной сон заставит меня изменить свое решение.

— А еще другие пациенты завтра утром? Мэгги кивнула и с чувством сжала руку Джейн:

— Удачи, мисс. Сегодня вам придется нелегко. Его светлость, похоже, любит создавать окружающим трудности, а еще у него острый язык, способный нарезать вас на ленточки.

За время работы в больнице Джейн не раз сталкивалась с тяжелыми пациентами, поэтому сейчас медсестра была уверена, что сможет совладать с этим загадочным лордом.

Оставив Мэгги, Джейн прошла по длинному коридору, ведущему в личный кабинет доктора Инглбрайта. Через деревянную дверь до нее донесся голос Ричарда:

— Черт побери, если вы не успокоитесь, дам вам эфир!

— Пошел прочь! — последовал резкий ответ. — Я сломаю твою проклятую руку, если ты только приблизишься ко мне!

— Могу я помочь?

Дверь за Джейн захлопнулась, и оба мужчины замерли на месте. Ричард воззрился на медсестру, в одной его руке были ножницы, в другой — рулон новых бинтов. Пациент лежал на кровати, дергая конечностями, пока два санитара пытались усмирить его. Услышав знакомый голос, неугомонный больной поднял подбородок и мгновенно успокоился. Джейн заметила, как расширились ноздри пациента, словно он учуял какой–то аромат. Затем голова несчастного повернулась в ее направлении.

— Джейн, — одновременно произнесли мужчины. Голос пациента, низкий и обольстительный, вызвал дрожь в ее теле. Медсестра была благодарна доктору Инглбрайту за его строгий тон, который помог ей собраться и скрыть свою реакцию на нежный шепот Мэтью, которым он произнес ее имя.

— Он горит как в лихорадке и бушует как сумасшедший. Мне нужно проверить состояние ран под бинтами, а он бросается на меня.

— Давно у него жар? — Джейн подошла ближе к кровати, и голова Мэтью опять повернулась в ее сторону. Он не мог видеть, но каким–то внутренним чутьем понимал, где находится обитательница ангельского голоса.

— Весь день, и я всерьез опасаюсь, что рана полна гноя.

Медсестра не ощущала характерного запаха нагноения. Но под слоем бинтов виднелись следы запекшейся крови и жидкости желтого цвета, которая вполне могла быть гноем. В том, что у пациента жар, сомневаться не приходилось.

Ричард впился в Джейн взглядом, тихо моля ее о помощи. Полные отчаяния глаза доктора сказали обо всем: пациент был аристократом и Инглбрайт не мог позволить, чтобы такой человек умер на его руках.

— Вы разрешите доктору взглянуть на вашу рану? — спросила медсестра, становясь рядом с кроватью Мэтью.

— Нет, — отозвался хриплый голос, — но я разрешу взглянуть вам, Джейн.

Ричард удивленно выгнул бровь и, ошеломленный, пристально взглянул на свою помощницу, потом вручил ей ножницы.

— Мне придется разрезать повязку. Полежите минутку неподвижно, — попросила Джейн.

Склонившись над пациентом, она осторожно разрезала бинты и принялась медленно раскручивать их. Чтобы было удобнее снимать повязку со стороны затылка, она придержала голову больного ладонью и немного приподняла ее. Губы Мэтью оказались совсем близко к груди Джейн, и она ощутила невероятный жар, исходящий от его тела, и теплое дыхание, ласкавшее ее декольте.

— Джейн, — прошептал Мэтью, и медсестра почувствовала, как он вдохнул аромат, исходящий от душистой ложбинки ее грудей. — Помогите мне.

— Я помогу вам. Обязательно, — отозвалась Джейн, укладывая голову пациента на подушку. Доктор Инглбрайт внимательно наблюдал за медсестрой, и ее пальчики нервно трепетали под белой тканью.

— Ну вот, — пробормотала она, стягивая длинную полоску бинта с глаз пациента.

Инглбрайт подошел ближе и потянулся к голове Мэтью, чтобы тщательно осмотреть рану. Тот внезапно вскинул руку и схватил Ричарда за горло.

— Я хочу Джейн! — взревел Мэтью. — Только Джейн!

— Хорошо, — с трудом выдавил из себя Ричард, пытаясь оторвать от своей шеи крепко державшие ее пальцы. — Джейн посмотрит.

Рука ослабела и упала, а медсестра медленно потянулась к ране. Кончиками пальцев она осторожно расчесала пряди волос, сбившиеся в комок под повязкой. На шевелюре и коже головы запеклась кровь, которая теперь затрудняла осмотр раны. Джейн не могла разглядеть ничего, кроме красноты. Когда медсестра отрицательно тряхнула головой, давая понять доктору, что жар не вызван нагноением раны головы, тот приказал, чтобы она сняла повязку и с левого глаза Мэтью.

— Я хочу убрать повязку с вашего глаза, но мне потребуется намочить бинты, чтобы ослабить ее. Вы позволите мне сделать это?

Пациент кивнул, и Джейн промокнула ткань в миске, стоявшей на столике у кровати. Она аккуратно намочила повязку, пропитав ткань водой, и это помогло растворить частички засохшей крови. Потянув за повязку, она почувствовала, как тело пациента напряглось от боли, и зашептала ему успокаивающие, ободряющие слова. Откликнувшись на нежный голос, Мэтью опустился на кровать, позволяя Джейн осторожно снять повязку и осмотреть его распухшие веки. Оба они были так сильно раздуты и ушиблены, что Мэтью не мог открыть глаза. Отойдя в сторону, Джейн смотрела на несчастного, изучая его лицо — оно казалось красивым, несмотря на синяки и опухоль.

— С его глазами все в порядке, они выглядят неплохо, — проворчал Ричард за спиной Джейн. — Не понимаю, из–за чего у него начался жар.

— Вероятно, тело пациента откликается на все, через что ему пришлось пройти.

— Вполне возможно, — пробормотал Ричард. — Его раны серьезных опасений не вызывают, но, если лихорадка продолжит бушевать, дело может кончиться плохо.

— Я справлюсь с его жаром, — пообещала Джейн.

— Если он позволит это.

— Он позволит.

Когда медсестра принялась отжимать ткань в миску, Ричард потянулся к ней. Сжав руку Джейн, доктор серьезно посмотрел на свою подчиненную:

— Мне не нравится идея оставить вас с ним одну. Он очень силен.

Джейн взглянула на Мэтью, и что–то внутри ее растаяло.

— Он не причинит мне зла.

Ричард уставился на медсестру с любопытством, словно мог заглянуть в самую глубину ее души и обнаружить бушевавшую там бурю эмоций. Джейн была в замешательстве, она не могла объяснить даже себе, как это случилось — почему она чувствовала эту связь, возникшую между ней и Мэтью.

— Я вернусь, Джейн, чтобы проверить, как у вас дела. — Взгляд Ричарда скользнул по телу помощницы, потом задержался на ее лице. — Вы ведь будете осторожны, не так ли, Джейн? Не прощу себе, если с вами что–то случится.

— Вам не стоит беспокоиться.

— Ах, но я так волнуюсь, Джейн! Впервые так сильно с того момента, как очнулся пациент. Я еще вернусь, чтобы убедиться, что вы в безопасности.

Наблюдая, как Ричард уходит в сопровождении двух санитаров, Джейн вдруг осознала смысл предупреждения доктора. Он вернется, чтобы проверить медсестру — чтобы удостовериться, что она ведет себя подобающим образом. Неужели мысли Джейн оказались столь очевидными? Или Ричард имел в виду что–то другое?

Она обернулась к Мэтью и пододвинула стул к его кровати. Пациент вспотел, укрывавшая его простыня была влажной. Волосы больного спутались, черная щетина покрывала его верхнюю губу и заостренный подбородок. И все же Мэтью казался необыкновенно красивым и мужественным — таким великолепным, что Джейн не могла отвести взгляд от него, от тоненьких струек пота, стекавших по его груди.

— Джейн, — прошептал пациент, затем снова произнес имя медсестры, но уже громко, почти крича. Его голос повысился, когда она не отозвалась в то же мгновение.

— Я здесь. — Джейн накрыла руку Мэтью своей ладонью и поразилась тому, какой жар исходил от его тела. — Вы весь горите!

Сглотнув, он повернул голову на звук ее голоса:

— Я не могу вас увидеть.

— Ваши глаза опухли, поэтому вы не можете их открыть. На левый глаз еще и наложен шов, его можно будет удалить в ближайшие пару дней. Совсем скоро вы придете в себя и будете совершенно здоровы.

Мэтью нахмурился, и его лицо изменилось, превратив своего обладателя из прекрасного ангела в демона.

— Я ждал вас, ждал весь день! Где вы пропадали?

— Дома. Меня не было в больнице лишь утром и днем. Сейчас только ранний вечер.

— Я так долго ждал, что вы вернетесь ко мне, это время показалось мне вечностью!

Сердце Джейн предательски замерло на мгновение. Никогда и никто не разговаривал с ней подобным образом — и уж разумеется, этого не стоило ждать от человека, который выглядел как этот аристократ.

— Вы останетесь со мной, Джейн? — спросил он, переплетая свои пальцы с ее. — Вы будете сидеть рядом, заботиться обо мне этими долгими, темными ночами?

— Да, конечно. В конце концов, это моя работа.

— Это единственная причина, по которой вы остаетесь здесь со мной?

Джейн смущенно отвела взгляд, словно пациент мог видеть, как ее глаза жадно впиваются в каждый дюйм его тела. «Нет», — ответила она про себя. Отнюдь не работа приковала медсестру к постели больного — какая–то незримая сила притягивала ее к нему.

Мэтью облизнул свои потрескавшиеся губы: — Я мечтал о вас сегодня.

Ткань, которую Джейн выжимала над миской, упала обратно, вода выплеснулась через края посудины на столик. Медсестра из последних сил попыталась взять себя в руки. Подняв тряпку, она снова стала полоскать ее в миске, стараясь сосредоточиться на этой задаче и вернуть былое самообладание. «Я мечтал о вас сегодня…» Джейн повторила эту фразу про себя, смакуя удивительное чувство, которое та вызвала. Приятные слова нежно ласкали ее тело, волновали самые глубины ее души, соблазняли, лишали сил…

Дрожащей рукой Джейн поднесла ткань к лицу Мэтью и аккуратно протерла его щеки и губы. Пациент поймал языком капельку воды, которая приземлилась прямо в его рот, — Джейн как завороженная наблюдала за этим, думая о том, что это самое эротичное действо, которое она когда–либо видела.

— Все это время я слышал ваш голос, говорящий со мной, — продолжал пациент, пока она осторожно водила влажной тканью по его шее. — Это давало мне ощущение покоя.

Медсестра судорожно сглотнула и опять ничего не ответила, позволив пациенту говорить, пока она опять споласкивает тряпку в воде.

— А вы мечтали обо мне, Джейн?

— Нет, — солгала она, рассеянно наблюдая, как прохладный материал скользит вниз по его груди, по направлению к пупку.

— Тогда почему вы надушили свои груди?

Джейн замерла в замешательстве, взглянула на лицо пациента и увидела на его губах озорную усмешку. Откуда он узнал об этом?

— Прошлой ночью вы пахли мылом, а сегодня от вас исходит аромат духов.

— Разве это не женская привилегия — пользоваться духами?

— Да, но для чего тратить что–то столь дорогостоящее, если нет определенной цели? Особенно здесь, в больнице, полной несчастных и смерти?

— А что, если это не связано ни с вами, ни с любым другим мужчиной?

Пациент рассмеялся, и Джейн почувствовала, как краска заливает ее лицо. Мэтью знает. Прекрасно знает, что она думала о нем, страстно желала его.

Медсестра принялась протирать его живот.

— Ниже, Джейн, — хрипло приказал Мэтью. — У меня ведь все тело горит!

Джейн никак не могла побороть смущение и скользнуть рукой под укрывавшую пациента простыню, но он взял ее за запястье успокаивающим жестом. Приложив совсем немного усилия, Мэтью притянул свою помощницу к себе — так, что ее ухо оказалось у его губ.

— Я хочу прикасаться к вам, Джейн. Изучать вас своими руками и губами. Я желаю нарисовать ваш портрет в своем сознании.

Дыхание медсестры стало таким тяжелым, что корсет еще крепче стиснул ее грудь.

— Милорд, вы во власти лихорадки!

— Да, — ответил он охрипшим, но все еще таким глубоким, мужественным голосом.

Все тело Джейн содрогнулось в ответ от страстного желания.

— Вы не знаете, что говорите, сэр, — только и могла прошептать она дрожащим голосом.

Рука Мэтью отпустила запястье медсестры, чтобы коснуться ее шеи. Плавно и нежно его горячие пальцы заскользили вверх–вниз по женской коже.

— Сглотните, Джейн, — прошептал лорд. Когда медсестра выполнила эту просьбу, кончики его пальцев прижались к ее горлу, чтобы ощутить, как чувственно оно двигается. Пациент издал странный гортанный звук, и Джейн попыталась освободиться. Но рука Мэтью крепко держала ее за талию, не давая вырваться. — Я почти могу видеть вас, как вы ласкаете меня своим ртом, глотаете… Мой член жаждал этого весь день.

Джейн была потрясена услышанным, но его честность возбуждала. Перед мысленным взором медсестры тут же предстала картина: она сама, склонившаяся над телом Мэтью, ласкающая его достоинство своими губами. Сбитая с толку, она снова сделала попытку вырваться.

— Останьтесь, — скомандовал пациент.

Пальцы, которыми он удерживал Джейн за горло, скользнули вниз, чтобы нежно ласкать дрожащую плоть ее груди. Рука, крепко державшая медсестру за талию, поднялась и приблизилась к области ее декольте на рискованное расстояние.

— Милорд, — уже задыхалась бедняжка.

— Позвольте мне прикасаться к вам, Джейн. Вы для меня — нечто новое, еще неведомое. Я не могу понять это, не могу понять свою потребность быть с вами, то, что я чувствую к вам. Я никогда не ощущал ничего подобного, Джейн. Никогда.

Горячая ладонь Мэтью легла на грудь Джейн и принялась страстно гладить, сжимать, мять ее, пока медсестра не стала извиваться в его объятиях, в который раз пытаясь вырваться. Несмотря на свои раны и жар, охвативший тело, Мэтью был силен, слишком силен для того, чтобы Джейн могла с ним бороться. Впрочем, она и сама не знала, хочет ли освободиться от этой железной хватки. Одна половинка медсестры нашептывала ей, что она должна сделать это, но другая, явно доминирующая, громко настаивала на том, чтобы позволить лорду прикасаться к ее телу. Внутренний голос призывал Джейн наслаждаться этим мгновением, со всей страстью отозваться на ласки.

Пока бедняжка воевала сама с собой, Мэтью как–то удалось расстегнуть три верхние пуговицы на ее платье. Прохладный воздух коснулся кожи Джейн, когда горящая от жара рука пациента добралась до корсета и освободила ее грудь от пластинок из китового уса и ткани.

Грудь задыхавшейся от волнения Джейн упала Мэтью в ладонь, и с уст пациента сорвался стон удовольствия. Она была поражена, увидев свою бледную грудь и смуглой руке лорда. А тот поглаживал ее затвердевший сосок большим пальцем.

Медсестра едва могла дышать от удовольствия, заполнившего ее. Нежные ласки графа лишали воли, делали слабой. Лоно Джейн, сочившееся от влаги, приоткрылось — только для него.

— Как вы чудесно сложены! Я могу видеть вас в своем воображении, и какое же это удовольствие! Могу представлять себя, делающего с вашими грудями, Джейн, все известные мне порочные штучки!

Мэтью освободил другую грудь медсестры, и теперь обе они, с твердыми, вздернутыми сосками, бесстыдно вываливались из корсета. Граф притянул Джейн еще ближе, его руки скользили по ее ребрам, талии и ниже к ее бедрам.

— Я уже могу представить вас обнаженной, ваши губки раскрылись в предвкушении. Знаете, в предвкушении чего, Джейн?

— Даже не могу вообразить, — все так же задыхаясь, с трудом вымолвила она.

Мэтью все еще крепко держал медсестру за талию, его пальцы порхали по ее коже, пробиваясь сквозь слои платья, женской сорочки и корсета. Груди Джейн подпрыгнули, когда она склонилась над лордом.

— Пожалуйста, — захныкала бедняжка. Но о чем она так умоляла Мэтью — чтобы он остановился или не обращал внимания на ее притворные протесты? Она не знала. Джейн было известно лишь то, что ее тело все дрожит в ответ на эти страстные прикосновения. Горячая ладонь лорда по–прежнему лежала на ее груди, подушечкой пальца Мэтью ласкал розовый сосок, наслаждаясь тем, как тот твердо упирается в его гладкую кожу. — Какой красивый, — шептал граф. — Напряженный, сочный, ждущий, когда я припаду к нему губами и буду ласкать своим языком.

Эти слова, звучавшая в них страсть окончательно лишили Джейн способности сопротивляться. Похвала Мэтью заставила ее душу воспарить к небесам от счастья. Не в силах больше терпеть эту сладкую пытку, Джейн посмотрела вниз и увидела, как Мэтью кончиком пальца поглаживает окружность ее соска. Ареола сморщилась в ответ на эти легкие ласки. Резкие толчки пронзили тело Джейн, направившись к животу, когда Мэтью принялся перекатывать ее соски между большими и указательными пальцами, нежно вытягивая и пощипывая их. Внезапно Джейн почувствовала, как кожа между ее бедер стала влажной. Медсестра была уже не в силах противостоять желанию, запустить пальцы в волосы Мэтью и притянуть его губы к своей груди.

Когда пациент прижал Джейн к себе так близко, что мог касаться ее бюста подбородком и губами, она вскрикнула и оперлась на его плечи, чтобы удержать равновесие. А Мэтью с наслаждением вдыхал аромат Джейн, пряча лицо в ложбинке между ее грудей. Он терся подбородком, щеками, влажными губами о ее гладкую кожу, еще крепче обнимал ее за талию, губами ласкал ее затвердевшие соски…

Джейн беспомощно наблюдала, как Мэтью касается губами напряженной потемневшей верхушки ее груди. Скромница застонала и подвинулась так, чтобы лорду было удобнее продолжать свои ласки. Его губы вновь порхали над сосками, доводя партнершу до верха блаженства.

— Вы смотрите, Джейн?

— Да, — еле произнесла она, обессилевшая под градом страстных поцелуев Мэтью, который по–прежнему нежно щекотал языком ее соски.

— Вам нравится это?

Короткие ногти Джейн впились в плечи пациента, медсестра прильнула еще ближе, и лорд ощутил, какой влажной была верхушка ее бедер.

— Я чувствую, что вам нравится, — ответил Мэтью Джейн. Он снова припал к ее груди, сначала медленно касался губами нежной кожи, затем накинулся с такой жадностью, словно изголодался по страсти. Наконец задыхавшийся от вожделения таинственный пациент отпрянул от медсестры:

— Джейн, прикоснитесь ко мне. Попробуйте и вы изучить мое тело.

Безвольная жертва страсти взглянула на Мэтью. Ее груди были влажными от его страстных поцелуев. Простыня, которой была прикрыта нижняя часть его тела, начала соскальзывать, но Джейн успела схватить ее за угол.

— Как? — спросила она. — Как мне нужно прикасаться к вам?

Мэтью охватило безумство, но не лихорадка была тому причиной — Джейн. Ее аромат, невероятно возбуждающее ощущение ее мягкой, словно лепесток, кожи заставляли тело лорда гореть, а его кровь — вскипать. Казалось, он вот–вот будет истреблен пламенем этой страсти.

Присутствие медсестры будоражило Уоллингфорда, он был поражен спокойствием, с которым она протирала его тело. Обычно граф не выносил, когда кто–то оказывался сверху и прикасался к нему, и все же теперь Мэтью страстно желал, чтобы Джейн нависала над ним, чтобы ее груди упирались в его торс, чтобы стук ее сердца отдавался в его ушах. Мэтью истосковался по страсти, по прикосновениям, ласкам.

Будь Уоллингфорд в здравом уме, он опроверг бы эту странную мысль, презрительно фыркнув или отпустив грубое замечание. Но его состояние было далеко от здравого. Страстное желание, намного мощнее всего, что он раньше испытывал, управляло графом теперь. По силе, неистовству, неустанности вожделения оно напоминало чувство, наполнявшее его в моменты самой первой своей близости. Но было в этом желании и много похотливого, животного. Эти ощущения казались не новыми — Мэтью привык заниматься сексом грубо, цинично, похищая чужие души. И все же сейчас острые ощущения, угроза того, что его поймают и накажут, заставляла возбуждаться еще сильнее — словно он на самом деле предавался любви, а не просто прикасался к женщине.

В этот момент, с Джейн, Мэтью был необычно мягок и нежен, хотя он привычно завладевал ее душой. То, что так долго дремало в душе самого лорда, начинало пробуждаться. Конечно, он чувствовал вождение, но оно было наполнено не только животной страстью — чем–то большим. Тем, чему он не мог подобрать названия, чего никогда прежде не ощущал.

— Вы весь горите, милорд!

— Мэтью, — поправил он. Здесь, с Джейн, он не желал быть Уоллингфордом, графом и претендентом на герцогство. Ему хотелось предстать обычным человеком, художником и любовником. Мэтью мечтал обладать Джейн, но не как чьей–то испорченной душой, которая не может наслаждаться чувствами другого человека, — как целостной, чистой личностью.

Джейн была неиспорченной и доброй. Мэтью тонко улавливал в медсестре эти качества, и дьявол, сидевший в нем, мечтал забрать хоть маленькую частичку ее добродетели. Уоллингфорд не знал, что это такое — быть чистым, добрым. Он был холодным и черствым, привыкшим нарочно причинять другим боль. Теперь рядом с лордом был ангел, готовый поддаться соблазнам этого демона, искусно прячущегося под маской джентльмена.

— Нам нужно остановиться, — произнесла Джейн, задыхаясь, хриплым от волнения голосом, но это только распалило Мэтью. Достоинство пациента, укрытое простыней, поднималось так же стремительно, как температура его тела. — Я ведь должна избавить вас от этого жара!

— Да, вы должны, — согласился граф, но его мысли продолжали блуждать в греховном, порочном направлении. Уоллингфорд продолжал воображать, как пухлые губы Джейн ласкают его член, хотя не мог позволить своим желаниям воплотиться в реальности. Мэтью по–прежнему мечтал о том, чтобы она касалась его, ласкала каждый дюйм его тела.

Когда пациент почувствовал, что прохладная ткань опять вернулась к его груди, он схватил медсестру за запястье и повел ее руку ниже. Ткань, которую крепко сжимала Джейн, переместилась прямо к мужскому достоинству Уоллингфорда. Дыхание медсестры снова сбилось, и он услышал шуршание накрахмаленного муслина — судя по всему, она подвинулась на кровати, согнувшись в талии, чтобы лучше видеть его набухший член. Обнаженные груди Джейн все еще бесстыдно торчали поверх платья, и Мэтью знал, что ее образ, пусть и воображаемый, навсегда отпечатается в его памяти. Он мог бы нарисовать медсестру в то же мгновение, как окажется дома.

— Дотроньтесь до меня, Джейн, — сдавленным голосом произнес Мэтью, заставив медсестру выпустить ткань из рук и прикоснуться к его члену. Когда ее ладонь оказалась на толстом стволе, Мэтью застонал, запрокинув голову и стиснув зубы. Приложив небольшое усилие, он подвинул руку Джейн еще ниже. Мэтью представил, как его пальцы сейчас сжимают ее ладонь, и эта картинка заставила графа возбудиться еще сильнее. Грудь Уоллингфорда часто, прерывисто вздымалась, его дыхание смешивалось с дыханием Джейн.

Медсестра наблюдала за порочным действом, Мэтью чувствовал, как ее горящие глаза смотрят на точку, в которой пересекаются их ладони, обернутые вокруг его стержня. Уоллингфорда не смущало то, что ее взор так беззастенчиво гуляет по его телу, — осознание этого лишь возбуждало, будоражило его еще сильнее. Мэтью не чувствовал себя грязным, как было в те моменты, когда тайная любовница наблюдала за его занятиями мастурбацией. Помнится, коварная партнерша графа испытывала особый, извращенный восторг, отдавая тому приказы удовлетворять себя. Ей вообще нравилось выкрикивать команды. Даже теперь Мэтью, казалось, слышал их: сильнее, быстрее, теперь медленнее, остановись…

Но Джейн не произносила ни слова, лишь их сбившееся дыхание нарушало тишину в комнате. Это производило на лорда успокаивающий эффект. Обычно Уоллингфорд был напряжен, его огромное тело трепетало от вожделения, но этой ночью он расслабился и отдался удовольствию, откинувшись на тонкий, набитый пером матрас. Мэтью позволил себе наслаждаться ощущением их переплетенных рук и новой картинкой, возникшей в его воображении, — как Джейн смотрит на него, как берет в ладонь его крепкое орудие и ласкает, доводя до вершины блаженства.

Казалось, Уоллингфорд лежит так целую вечность — отдаваясь экстазу, слушая исступленное дыхание Джейн. Графа, в который раз обдало восхитительным ароматом тела желанной партнерши, и он использовал свободную руку, чтобы ласкать ее сосок в том же ритме, в котором она поглаживала его плоть.

— Мэтью!

Имя пациента, произнесенное ангельским голосом медсестры, окончательно лишило его сил, и он дошел до крайней степени возбуждения, горячо взрываясь под двумя соединенными ладонями. Мэтью услышал, как Джейн вскрикнула от изумления, но она не сорвалась с места, а осталась на месте, наблюдая, как его ствол пульсирует, источая горячие струи семени.

О боже, он уже лет пятнадцать не извергался в чью–либо ладонь! Судорога оргазма сотрясла тело Мэтью, он в одно мгновение ослабел и отвернулся от Джейн, чтобы она не смогла заметить смесь испуга и удивления на его лице. Лорд был обескуражен и даже встревожен чувствами, внезапно охватившими его.

Медсестра отнеслась к ощущениям пациента с пониманием и милосердно промолчала, поднявшись с кровати. Мэтью услышал мягкий всплеск воды о хрупкие края миски. Потом последовал скрип выжимаемой ткани, затем — шелест пальцев Джейн, застегивающей платье.

Она стыдилась произошедшего? Или была напугана тем, что странный пациент оказался таким порочным чудовищем? Уоллингфорд горел от лихорадки и все же по–прежнему пребывал во власти собственных инстинктов и греховных желаний.

— Вода остыла, теперь она слишком холодная. А для того, чтобы справиться с жаром, нужна чуть теплая. — Хорошо, идите, — произнес Мэтью охрипшим голосом. Он хотел умолять, чтобы медсестра поскорее вернулась к нему, но вовремя прикусил язык, решив ни о чем больше не просить. Однако, как только лорд услышал, как за его спасительницей захлопнулась дверь, он из последних сил выкрикнул ее имя и добавил уже слабым голосом: — Джейн, возвращайтесь…

Черпая воду из бочки, Джейн рассеянно смотрела, как чистая жидкость плещется в миске. Ее руки тряслись, как, впрочем, и все тело. Доносившиеся звуки из палат здесь, снаружи больницы, казались лишь отдаленным шепотом по сравнению с хриплым стоном мужского удовлетворения, который даже сейчас стоял в ее ушах.

Боже, что же она наделала!

Поставив миску на ступеньки, Джейн села и опустила голову на колени, пытаясь снова обрести присущие ей невозмутимость и самообладание. Медсестра не закрыла глаза и теперь сидела так, глядя в накрахмаленный белый хлопок передника. Но все попытки сосредоточиться были тщетными. И сейчас, с открытыми глазами, она видела лишь великолепное, сильное тело Мэтью, лежащее на кровати около нее. Перед мысленным взором представал лишь полностью обнаженный объект вожделения, с простыней, соскользнувшей к бедрам, длинным и толстым фаллосом, наполненным желанием. Страстным желанием быть с ней.

Джейн никак не могла понять или хотя бы предположить, почему она инстинктивно разгадала то, чего Мэтью хотел. Она никогда не занималась подобными вещами прежде и все же чувствовала лорда, потребности его тяжелого и горячего ствола в своей руке — она ощущала это так хорошо, словно до этого уже доводила до экстаза многих мужчин. Джейн взглянула на свою ладонь, внимательно изучила линии на ней в лунном свете. Она все еще чувствовала пенис Мэтью в своей руке, все еще слышала свои собственные мысли, нашептывающие порочное: «Я хочу знать, что бы я почувствовала, если бы он оказался внутри меня».

Невольно признавшись в своих тайных желаниях вслух, Джейн была потрясена тем, что осмелилась произнести но. Конечно, она не была наивной скромницей. Выросшая в трущобах Ист–Энда, Джейн повидала многое. И нее же ее изумляло собственное желание близости с ним незнакомцем.

Никогда прежде медсестра, глядя на пациентов–мужчин, не гадала, каково это — ощущать кого–то внутри себя. Даже о Ричарде она не думала подобным образом, странно, ведь Джейн ощущала определенную привязанность к молодому доктору.

Прикрыв глаза, Джейн вызвала в памяти образ доктора Ричарда: серые глаза, бледная кожа, золотистые полосы. Его привлекательность была типично английской. Инглбрайт казался высоким, хотя и не такого внушительного роста, как Мэтью, и намного, намного худее его. В целом облик доктора был приятен глазу, и он не ощущал недостатка в медсестрах и пациентках, желающих пофлиртовать с ним. Впрочем, Джейн совершенно точно знала, что Ричард никогда не принимал их заманчивые предложения. Она была уверена на все сто процентов: доктор Инглбрайт никогда бы не позволил себе бесстыдно прикасаться к больной, доверившейся его заботам.

Как же низко она пала, разрешив себе дотрагиваться до мужчины! Джейн и представить себе не могла, что в глубине души тосковала по страсти! Разумеется, случались ночи, когда ей хотелось прикасаться к своим грудям и самой потаенной частичке собственного тела. Эти ласки казались ей греховными, запретными и все же доставляли истинное наслаждение. Но теперь моменты самоудовлетворения меркли перед этим коротким эротическим приключением с Мэтью. Сейчас Джейн в полной мере осознавала: то, к чему склонил ее этот мужчина, чем она занималась с ним, было лишь отправной точкой их взаимной страсти.

Джейн не собиралась лгать самой себе: она действительно всеми силами желала продолжения любовной авантюры. Но это влечение могло погубить ее. Не говоря уже о том, что редкие, украдкой улученные моменты едва ли стоили одной–единственной мысли о том, как много Джейн могла потерять, если бы продолжила заниматься тем, что происходило совсем недавно за дверью палаты.

Очевидно, Джейн лишилась бы работы в Лондонской больнице Медицинского колледжа. Ее имя, как и без того, небезупречная репутация леди Блэквуд, оказалось бы запятнанным. Да и самой профессии, престиж которой столь рьяно отстаивала медсестра, будет нанесен непоправимый урон. Как там говорили те новенькие девицы? «Подобным делом занимаются лишь старые шлюхи, прачки и медсестры» — что ж, если правда о том, что случилось сегодня, выплывет наружу, оправдаться Джейн не сможет. Нет, она не могла отплатить такой черной неблагодарностью доктору Инглбрайту и леди Блэквуд, не могла замарать свое имя, свою профессию и свою больницу!

Поднявшись, Джейн взяла миску с водой и решительно зашагала в палату. Медсестра сосредоточилась на том, чтобы сбить жар у пациента и достойно пережить остаток ночи — без греховных размышлений о том, как бы ей хотелось оказаться над пациентом и почувствовать глубоко внутри своего тела его великолепный напряженный фаллос.

* * *

Чуть теплая вода тонкими струйками текла по коже Мэтью, пока Джейн меняла повязку, лежавшую на его лбу. Жар только усилился, несмотря на те, несколько часов, что медсестра провела у кровати больного, обтирая его тело влажной тканью.

— Ничего не понимаю, — задумчиво пробормотал Ричард, стоя позади Джейн. — Что же вызывает эту лихорадку?

— Не знаю, — шепотом ответила медсестра, чувствуя, как тревога омрачает ее разум. — Он так силен и здоров, ума не приложу, почему жар не отпускает его.

— Когда он поступил в больницу, от него пахло спиртным. Возможно, перед нами хронический алкоголик. Мне приходилось наблюдать жар у заядлых любителей джина, когда они подолгу не принимали алкоголь.

Джейн взглянула на напряженное лицо Мэтью. Время от времени пациент хмурился, словно его мучили кошмарные сны. То и дело, окуная пальцы в миску с водой, она легонько касалась потрескавшихся губ больного, пока Ричард продолжал вышагивать позади, погрузившись в свои мысли.

— Вероятно, лихорадка вызвана этой тяжелой травмой головы. Жар — естественный отклик тела на боль и раны.

Джейн промолчала в ответ. Она знала, что не стоит что–то говорить, сбивать Ричарда, который пытается найти решение медицинской загадки. Джейн продолжила обтирать тело Мэтью, удивляясь тому, каким напряженным сейчас оно было.

— Не трогайте меня! — вдруг вскричал больной. Его тело задергалось на кровати, руки широко раскинулись, едва не ударив медсестру по голове. — О боже, оставьте меня! Сильным ударом по плечу Мэтью скинул Джейн с кровати. Она с грохотом приземлилась на пол, керамическая миска разлетелась вдребезги, усыпав все вокруг осколками.

Ричард подбежал к помощнице и помог ей встать:

— Вы не порезались?

— Нет, не думаю, — пробормотала она, бросив всполошенный взгляд на Мэтью. — Это бушует лихорадка. Он не хотел причинить мне вред.

Ричард скептически взглянул на Джейн:

— Я немедленно позабочусь о том, чтобы им занималась другая медсестра.

— Нет! — Категоричное возражение слетело с уст Джейн прежде, чем она смогла сдержать свой порыв.

Ричард, казалось, был озадачен, его цепкий взгляд скользнул через плечо медсестры, туда, где на больничной койке лежал неугомонный пациент.

— Нет?

Джейн с усилием глотнула. Она не могла вынести саму мысль о другой женщине, которая будет сидеть у изголовья кровати Мэтью. Это был ее — только ее пациент. Идея о том, что он, возможно, помолвлен или уже женат, даже не приходила ей в голову. Джейн просто считала, что это ее мужчина. В медсестре говорили остатки воспитания в Ист–Энде, которые все еще крепко сидели в ее душе. Джейн выросла в нищете, у нее не было ничего — даже благопристойных родителей. Неудивительно, что теперь она буквально вцеплялась в то, что считала своим по праву, и никогда не ослабляла эту цепкую, эгоистичную хватку. В этот момент она знала, что должна удержать Мэтью при себе — даже если им суждено быть вместе всего одну–единственную ночь.

— Ну хорошо, Джейн, будь по–вашему. Я разрешаю вам остаться, но только потому, что вы — моя самая квалифицированная медсестра, а этот пациент — человек высокого происхождения. Джейн кивнула:

— У вас есть какие–нибудь идеи по поводу его личности?

— У моего отца, кажется, есть. Днем он что–то выяснил об этом пациенте в своем клубе, а сегодня вечером отправился в Мейфэр, чтобы попытаться разузнать еще что–нибудь.

— Понимаю.

— Что ж, доверяю больного вашим заботам. Я обязательно еще зайду, — пробормотал Ричард, ободряюще приобняв Джейн за плечи. Перед уходом он нежно сжал руки медсестры. Доктор ничего не сказал ей, по его взгляд был красноречивее любых слов. Ричард шал. Непостижимым образом он ощутил чувственную связь, возникшую между Джейн и Мэтью.

Кто–то прикасался к графу, но это явно была не та порочная любовница из прошлого, руки которой дотрагивались до его тела. Это была Джейн. Оставалось только удивляться, каким чутьем Уоллингфорд мог улавливать ее присутствие. И все же он знал, что рядом не было никого другого.

Все остальные приходили к Мэтью во сне. Он ненавидел эти кошмары и то, каким разбитым ощущалось тело после пробуждения. И все же сейчас рядом с ним была та, кого он считал ангелом во плоти.

— Джейн? — прохрипел он пересохшими губами.

— Я здесь, — шепотом отозвалась медсестра, — сделайте глоток, только медленно.

Холодная вода, скользнувшая в горло больного, была так хороша, что он не мог осторожно потягивать ее — хотелось пить эту прохладу залпом, несмотря на предупреждения Джейн. Снова откинувшись на подушку, Мэтью почувствовал себя слабым и измученным. Граф вспомнил, чем они совсем недавно занимались с Джейн, и ощутил, как волна удовольствия прокатилась по телу.

— Вам нужно отдохнуть, — командным тоном произнесла медсестра, теперь ее голос звучал сухо и беспристрастно.

— Я спал достаточно долго.

— Сон — лучшее лекарство для тела.

— Нет, Джейн. Вы — то снадобье, которое мне нужно. В комнате надолго повисла тишина, и Мэтью уже проклинал себя за то, что вожделение развязало ему язык. Обычно лорд не был словоохотлив, не имел привычки болтать попусту, но сегодня ночью, с Джейн, он не мог держать язык за зубами, скрывая необычные эмоции, бурлящие в душе. По правде сказать, он сильно сомневался в том, что хочет скрывать эти чувства. Разум говорил Уоллингфорду, что ему нужно лежать тихо, предоставив Джейн возможность заниматься своей работой. Но его тело молило о том, чтобы медсестра оказалась у его кровати, разговаривала с ним своим тихим голосом, ласкала своими руками его плоть. Мэтью даже думать не хотел о том, что вызвало у него подобные мысли — жар или некая потребность, скрытая глубоко внутри, о существовании которой он даже не подозревал. Причина его раздумий была сейчас абсолютно не важна, единственное, что по–настоящему имело значение, — это близкое присутствие Джейн.

— Разве вы не посидите со мной?

— Нет. Другие пациенты тоже требуют моей заботы. — Медсестра промелькнула совсем рядом с кроватью Мэтью. Он услышал, как жесткие юбки Джейн коснулись простыни, и потянулся, тщетно пытаясь схватить ее.

— Как бы мне хотелось видеть вас! — прошептал граф. — Подойдите сюда, помогите же мне, Джейн!

Он протянул руку и принялся водить ею в воздухе, пытаясь поймать Джейн за юбку.

— Мэтью, — произнесла она голосом полным мольбы, — пожалуйста, не делайте этого.

Несмотря на временную слепоту, лорд сумел найти руку медсестры и потянуть ее к себе, усадив рядом с собой на кровати.

— Если у вас что–то болит или вам что–нибудь нужно…

— Мне нужны вы. — Их пальцы вновь переплелись, и он приказал медсестре поднести руки к ее лицу.

— Не понимаю, зачем это нужно.

— Я хочу нарисовать вас в своем воображении. Мэтью погладил мягкий изгиб подбородка Джейн, провел дрожащими пальцами по нежной коже. Перед его мысленным взором предстало безупречное лицо цвета персика и сливок. Рука графа пробежала по ее переносице и спустилась вниз, к пухлому рту. Когда он дотронулся до уголка губ медсестры, та вдруг резко повернула голову. И никакие уговоры не могли заставить ее сесть ближе к пациенту.

— Позвольте мне коснуться ваших губ.

— Нет. — Джейн попыталась отодвинуться, но Мэтью удержал медсестру рядом и, приподнявшись, припал к ее губам. Это был мягкий, нежный поцелуй, легкое касание уст, взволновавшее его циничную душу.

Джейн наконец–то сумела отпрянуть, и теперь губы пациента целовали воздух.

— Мы не можем заниматься этим, Мэтью.

— Почему? Между нами стоит другой мужчина?

— Это не имеет значения, не так ли? Он улыбнулся и потянулся к ней снова:

— Да, это действительно не имеет значения.

— Мэтью, прекратите!

— Какого цвета ваши волосы?

С мгновение поколебавшись, Джейн ответила:

— Разве так важно, какого они цвета?

— Важно, потому что я хочу знать, какой цвет представлять, когда я мечтаю о вас и ваших волосах, струящихся по моему телу.

— Пожалуйста, — прошептала она, — не говорите такие вещи.

— Почему? — спросил граф. Туман лихорадки, опутавший его мысли, начал рассеиваться, проясняя сознание. — Я вызвал в вас чувство стыда, принудив доставить мне удовольствие своей рукой?

— Вы не принуждали меня.

— Но я действительно заставил вас стыдиться? Молчаливое обвинение повисло в воздухе, и граф услышал, как Джейн поднялась с его постели и прошла в угол комнаты, ее каблуки застучали по половицам.

— Почему вы убегаете, Джейн?

— Я не убегаю.

— Нет, именно это вы и делаете! Ниточка, уже связавшая нас, притягивает вас все ближе ко мне, но вы все время пытаетесь ее разорвать!

— Нет никаких «нас», Мэтью! Вы сбиты с толку, потеряны. У вас лихорадка.

— Но «мы» могли бы возникнуть! — ответил он, ужасом ощущая, как в груди все горит от внезапно на катившего отчаяния. И прошептал: — Джейн, уйди отсюда вместе со мной.

Он услышал, как медсестра вдруг замерла на месте, и понял, что сумел ее заинтриговать.

— Когда мое лечение закончится, давайте уйдем отсюда — только вы и я! И тогда мы сможем понять, что… что же свело нас вместе. Позвольте мне рисовать вас, доставлять вам наслаждение! Будьте моей музой, — добавил Мэтью, используя все средства, чтобы убедить Джейн выполнить его просьбу.

— Вашей музой? — засомневалась она.

— Да. До сего момента я только и делал, что рисовал вас в своем воображении исключительно с помощью своей фантазии. Позвольте мне увидеть вас своими собственными глазами! Разрешите мне воплотить все свои тайные желания!

В этот момент дверь распахнулась, и в комнату вплыл лекарственный аромат доктора Инглбрайта.

— Джейн, за вами прибыла карета. Я приказал подать ее чуть раньше обычного. У вас была долгая тяжелая ночь.

Ненависть вторглась в сознание Мэтью. Неужели Джейн — возлюбленная доктора? Или жена? Черт возьми, а Уоллингфорд уже привык думать, что она принадлежит только ему!

— Очень любезно с вашей стороны, доктор Инглбрайт, но это излишне — я останусь до окончания своей смены.

В тоне медсестры не было ни капли женской приветливости и одобрения. Как, впрочем, и благодарности.

— Но я настаиваю, Джейн. Это не обсуждается.

— Ладно, — пробормотала медсестра, и Мэтью снова услышал, как ее каблуки застучали по полу.

Она нехотя подчинилась, хотя явно не была довольна распоряжением доброго доктора.

— Джейн, — окликнул пациент. — Выспитесь хорошенько. И еще вы можете сделать мне одолжение, поразмыслив над моим предложением.

Дверь за медсестрой закрылась, и Мэтью почувствовал, как доктор, стоящий у него в ногах, пристально смотрит на него.

— Граф Уоллингфорд, — громко возвестил Инглбрайт, — сейчас вы покинете нашу больницу и вернетесь в более привычную для вас часть города.

— Почему вы не сказали ей об этом? — откликнулся Мэтью, чувствуя, как начавшее оживать сердце снова проваливается в темные глубины черствой души.

— О чем я должен был сказать?! О том, что вы — никчемный распутник, соблазняющий женщин, а потом, когда они надоедают, бросающий их? Должен сказать, что подобные развлечения кажутся мне безнравственными, и уж точно это не то времяпрепровождение, которое пришлось бы Джейн по душе.

— Тогда почему же вы не сказали ей, что я — бессердечный ублюдок? — взревел Мэтью.

— Потому что это сделало бы вас более привлекательным в ее глазах. Ну а теперь, милорд, ваш отец прислал за вами карету. Санитары вынесут вас на носилках…

— Черта с два они меня вынесут! Я уйду отсюда на своих собственных ногах, даже если это будет последнее, что я сделаю в своей жизни. А еще, доктор Инглбрайт, вы должны рассказать, как мне найти Джейн.

— Вас желает видеть лорд Реберн, милорд.

Мэтью оторвался от мольберта и взглянул в сторону филенчатой двери, где неумолимо стареющий дворецкий взирал на хозяина своими слезящимися глазами. Пальцы лакея, искривленные артритом, сжали край двери, словно его хилая фигурка искала опору в деревяшке. Что ж, пожилого слугу пора было отправить на пенсию, причем как можно быстрее. — Можете пригласить его, Томас.

— Хорошо, милорд.

— Мне нужно было прийти и лично убедиться в твоем состоянии. Подумать только: ты днями напролет отлеживался в кровати, и даже без надлежащей компании! Должно быть, настал конец света!

Кисть повисла в воздухе, а Мэтью в раздражении выгнул бровь, заметив влетевшего в его мастерскую Реберна.

— Как видишь, со мной все в порядке. То легкое прикосновение смерти обошлось без неприятных последствий.

— Да, сейчас я это вижу. Просто невероятно, как тебе удалось восстановиться! Признайся честно: ты — не человек, а вампир?

Проворчав что–то себе под нос, Мэтью жестом пригасил гостя сесть на небольшой диван у окна.

— Поверь, мне потребовалось немало сил, чтобы вынести это испытание. Присаживайся, просто сбрось бумаги на пол. Никак не соберусь с духом, попросить Томаса навести здесь порядок. Он и остальные слуги работают не щадя себя.

— Ну ты и эксплуататор! — захихикал Реберн, опустив свою высоченную фигуру на диван. — Заставляешь их работать, не покладая рук?

— Если бы мой отец не решил урезать мое содержание почти на двадцать пять процентов, мне бы не пришлось сократить количество обслуги до абсолютного минимума. Так что моим лакеям нужно благодарить моего отца. Это он виноват в том, что им приходится работать до седьмого пота.

Реберн усмехнулся и бросил взгляд на камин. Маленький огонек горел на решетке, разгоняя прохладу, которую принес дождь, не ослабевавший с самого утра. Странно, но озноб бил Мэтью уже целую неделю — с тех самых пор, как он покинул Лондонскую больницу Медицинского колледжа. А ведь Уоллингфорду не было холодно, когда он прижимал Джейн к себе!

Лорд все еще мог чувствовать тепло ее тела, ощущать ее вкус на своем языке, вдыхать аромат ее кожи. Мэтью был так захвачен мыслями о медсестре, что едва ли мог писать свои картины. Той ночью, с Джейн, он возрождался к жизни снова и снова, каждый раз изумляясь, как это прекрасно — быть с ней.

Проклятый Инглбрайт, он до сих пор отказывается сообщать хоть что–нибудь по поводу Джейн, скрывает, где та живет! А Мэтью, черт возьми, никак не можете бросить эту затею с поисками медсестры! Лорд уже отправил письмо для Джейн в больницу, это было уже не первое послание, в котором он просил свою спасительницу уехать с ним. Хоть куда–нибудь! В какое–нибудь тихое местечко, где они останутся вдвоем, — туда, где Мэтью может беспрепятственно овладеть телом Джейн, а после окончательно выкинуть ее из головы.

— Знаешь, я так волновался, когда услышал, что тебя заманили в засаду в Ист–Энде. Как же это мерзко, просто отвратительно!

— Ты лучше остальных знаешь, что я — довольно сильный малый. И нескольким бандитам из трущоб вряд ли удалось бы меня прикончить.

— И все же я так беспокоился!

— Право, не стоило. Кстати, хочу тебе сообщить, что я по–прежнему собираюсь присутствовать на твоем бракосочетании — наверняка на самом деле ты беспокоишься только об этом.

Реберн в ответ чуть не испепелил друга взглядом:

— Я здесь, потому что действительно тревожусь за тебя, черт тебя возьми! А вовсе не потому, что я озабочен возможными поисками нового шафера! Вот дьявол, Уоллингфорд, ты же знаешь, как я нервничаю!

Конечно, Мэтью это знал. Реберн никогда не скрывал своих чувств, в отличие от друга, который обычно прятал эмоции глубоко внутри. Уоллингфорд считал чрезмерное проявление эмоций слабостью, а представать слабым ему не хотелось.

Несмотря на это, Мэтью высоко ценил приятеля, даже признавал за ним право на сентиментальность — правда, со своей обычной надменностью и брюзжанием, на которые, впрочем, Реберн не обижался. Их давнишняя дружба не нуждалась в словах. И Мэтью благодарил судьбу за то, что рядом есть такой друг — при его–то распутном образе жизни! Вот и сейчас Реберн понял, что благоразумнее будет направить разговор в другое русло.

— Послушай–ка, если твои финансовые дела столь плачевны, почему бы тебе, не жениться? Наверняка сумеешь завлечь в свои сети богатую наследницу, — посоветовал Реберн, продолжая изучать мерцающий огонь в камине. — Это довольно простой и подходящий выход из положения, к тому же подобные браки сейчас популярны. Нувориши сделают все, чтобы заполучить титул — такой же прославленный, как твой. Скажи на милость, какая дочка железнодорожного магната не упала бы в обморок от возможности стать графиней, не говоря уже о герцогине? — Ты мог бы выбрать себе супругу из несметного числа богатых невест. Твою репутацию легко скрыть. Ни один человек из нашего окружения не выдал бы своего удивления, если бы ты сообщил, что намереваешься найти свою суженую. Ты мог бы стать самым популярным холостяком, это бы не составило труда — с твоими внешностью, положением в обществе и остальными… — Реберн многозначительно поднял бровь, — внушительными достоинствами.

— Иди к черту! — ругнулся Мэтью, раздраженный язвительным тоном Реберна, и с силой ударил кистью по холсту. — Я предпочел бы стать проклятым евнухом, чем жениться на какой–нибудь жеманнице и плаксе!

— Отнюдь, ты можешь заполучить в жены вздорную и бойкую американку, с огромным приданым и без комплексов. Это наверняка убережет тебя от того, чтобы потратить остаток своей жизни, потакая своим похотливым желаниям.

— Ради всего святого, надеюсь, ты так долго ехал в Беркли–сквер не ради того, чтобы говорить со мной о браке!

— Разумеется. — Реберн пожал плечами и, бросив подушку под голову, растянулся на диване, не снимая обуви. Расслабившись, он с явным удовольствием предавался отдыху. — Я и правда приехал только для того, чтобы удостовериться, что ты пошел на поправку. Томас сказал, что у тебя был жар.

— Как видишь, я уже выздоровел.

— Но по–прежнему беспокоишься из–за денег.

— Поверь, совсем немногое в этой жизни способно занять мои мысли. И это естественно, что моей навязчивой идеей стали деньги.

— Похоть — вот твоя навязчивая идея!

— Любопытно, что твоя будущая жена думает о твоей грубости? — резко бросил в ответ Мэтью. — Находит эту черту утомительной, как и я?

Реберн откинул голову назад и рассмеялся:

— Уверяю тебя, в спальне грубости всегда найдется место! И, раз уж мы заговорили о хорошем сексе, спешу сообщить, что вчера вечером я был представлен необычайно красивой молодой леди. Мне кажется, она могла бы тебе понравиться. Прекрасное лицо, почти безупречной формы груди — по крайней мере, у меня сложилось именно такое впечатление. Ты ведь знаешь, я стараюсь не смотреть на других женщин, потому что безмерно предан Анаис. И все же я не мог не обратить внимания…

— Прекрати! — махнул рукой Мэтью, впившись взглядом в верного друга. — Меня нисколько не волнуют встречи с какими–то юными глупышками, которые и двух слов вязать не могут! Кроме того, меня не интересуют девственницы. Невинность слишком переоценивают, к тому же зачастую она оказывается притворной. Я всегда предпочту опытную шлюху наивной скромнице. Мне нужна женщина, которая сможет предаваться страсти без стыда и угрызений совести. И если секс возможен только на деньги, я предпочту покупать, а не быть проданным. Мне гораздо приятнее думать, что я всегда могу пустить на ветер пару фунтов, оплатив свои удовольствия в постели, чем всю жизнь заниматься сексом с женой, купившей мой член только из–за громкого титула. Я не хочу быть связанным подобными обязательствами — никогда.

— О боже, как же ты циничен! — проворчал Реберн. — Поверь, далеко не каждая женщина — дьявол во плоти, скрывающийся под парой хороших грудей.

Задумчиво выгнув бровь, Мэтью посмотрел на друга поверх мольберта:

— Я уже встретил одного ангела в женском обличье. Это признание было не совсем честным. Дело в том, что Мэтью не думал о Джейн как обо всех остальных женщинах, которые были в его жизни. Эта медсестра из больницы не была сделана из того же теста, что все те любовницы, которые ложились с ним в постель.

— Что ж, в таком случае нет смысла обсуждать брак с рациональной точки зрения. Значит, нам стоит поговорить о чем–нибудь другом. — Реберн наклонил голову к мольберту, пытаясь разглядеть картину. — Что ты пишешь теперь, когда твой главный шедевр закончен и успешно продан?

— Ничего особенного. — Мэтью взглянул на портрет, который он только начал. Бледные линии контрастно выделялись на бежевом холсте. Это были очертания женской фигуры, сплошные мягкие кривые. Героиня картины возлежала на кушетке, запустив пальцы в свои белокурые волосы. Лица у женщины не было. Нахмурившись, Мэтью вдруг осознал, что написал портрет Джейн, даже не задумываясь.

Реберн задумчиво посмотрел на друга:

— Похоже, ты и правда в отличном состоянии сегодня утром. Ты встал слишком рано или так и не добрался еще до кровати?

Пропустив вопрос мимо ушей, Мэтью продолжил закрывать крышки на баночках с краской.

— Черт побери, приятель, ты сам не свой! Ты стал занудным, словно жена викария! Это так на тебя не похоже, чтобы не закрутить тут же недозволенную интрижку с супругой какого–нибудь лорда или актрисой с дурной репутацией! Или, быть может, тебе удалось совратить девицу, которая заботилась о тебе, пока ты был прикован к постели?

— Нет… никаких интрижек…

— А что насчет великолепной леди Берроуз? Как продвигаются твои ухаживания за ней?

О боже, а ведь Мэтью не думал о леди Берроуз целую неделю! С тех пор, как в его жизнь вошла Джейн.

— К слову, та молодая графиня, о которой я упоминал, ищет кого–нибудь, кто мог бы утешить ее в постели. Муж этой дамы, судя по всему, не способен ей угодить. А я более чем уверен, если судить, по отзывам твоих прошлых пассий, что ты способен доставить удовольствие не только леди Берроуз.

— Подумать только, как великолепно ты осведомлен, в курсе всех последних сплетен!

Реберн повел плечами и уселся, скрестив ноги:

— Вчера вечером, на балу у лорда Галифакса, я и пяти минут не побыл в покое, меня тут же засыпали слухами и вопросами.

— Впредь просто посылай их всех к черту, как это обычно делаю я!

Реберн проигнорировал дерзкий совет.

— Ты уже говорил отцу о портрете и аукционе?

— Нет.

— Интересно, что скажет герцог, когда узнает об этом?

— Наконец–то мне подвернется счастливый случай прикончить старого ублюдка! — усмехнулся Мэтью. Их с отцом связывали отнюдь не теплые родственные чувства. И теперь Мэтью с особым удовольствием предвкушал ссору, которая обязательно последует, когда новость о продаже с аукциона скандального произведения искусства достигнет ушей его отца. Мысль о грядущей стычке заставила Мэтью хитро улыбнуться.

А как еще Уоллингфорд мог относиться к этому напыщенному индюку, который то и дело урезал полагающееся ему по праву содержание? Черт побери, он поступал так с родным сыном! А ведь Мэтью был наследником — об этом факте ему напоминали уже бессчетное число раз. И разве наследник не заслуживал гораздо больше того, чем та сумма, которую отец заставлял своего поверенного платить Мэтью?

Старый скупой негодяй! Ничего, Мэтью нашел другой способ заполучить деньги на свою художественную галерею. Если нельзя получить средства из приличного, подобающего источника, он, черт возьми, найдет их в ином месте! А теперь пусть папаша–ублюдок приезжает и скандалит по поводу порочной картины! В конце концов, это был лишь еще один пункт в длинном списке возмутительных выходок Мэтью.

Скандал давно стал образом жизни Уоллингфорда. Он казался совершенно неуязвимым к осуждению и шепоту за спиной. Мэтью слыл бездельником, праздным прожигателем жизни без чести и совести. Граф не волновался ни о ком — только о своей собственной персоне. И все прекрасно знали это.

Но как же Джейн? Была ли она осведомлена о не лестной репутации Мэтью или пребывала в блаженно неведении? Маленький проблеск надежды озарил его душу: возможно, она действительно не знала!

— Неужели какая–то потаскушка откусила тебе язык? — сказал Реберн со смешком. — Почему ты так странно себя ведешь, что, черт возьми, с тобой произошло?

— Ничего, — нахмурился Мэтью.

— Ничего? Ради всего святого, ты явно витаешь в облаках, ты бог знает сколько времени, не укладывал постель очередную любовницу, ты вот уже несколько дней не выкидываешь ничего скандального и предосудительного! И мало этого, упорно отрицаешь это!

— Просто я занят.

— Чем же?

— Ни одним из привычных тебе проклятых дел.

— Ах, понимаю, здесь замешана женщина! Признайся же, кто она — прекрасная графиня? Тебе уже удалось затащить ее в свою постель?

— Иди к черту, Реберн! Но друг в ответ лишь улыбнулся:

— Довольно, Уоллингфорд, умоляю, не разыгрывай из себя джентльмена! Ты никогда не мог держать истории о своих похождениях при себе… — Реберн запнулся на полуслове, задумчиво взглянул на Мэтью и хитро усмехнулся. — Только не говори мне, что распущенный, имеющий дурную репутацию граф Уоллингфорд нашел женщину, с которой можно не только хорошенько покувыркаться в постели, но и поговорить! О боже, неужели мир все–таки катится в тартарары? Никогда не думал, что однажды наступит день, когда ты…

— То, что ты говоришь, Реберн, просто смешно! — взревел Мэтью. Он соскочил со стула и принялся в волнении ходить по комнате. — Мое представление о подходящей женщине не изменилось с тех пор, как ты решил идти под венец. Надлежащая женщина в моем представлении — это та, что задирает юбку, расставляет ноги и позволяет делать с ней все, что мне заблагорассудится! А потом не предъявляет претензий, когда я ухожу, даже не оглянувшись на нее.

Мысль о Джейн вдруг пронзила сознание Мэтью, и он снова почувствовал себя нездоровым. В отношениях с ней он бы не хотел того, за что сейчас так ратовал, — холодности, равнодушия, отстраненности.

Джейн — прекрасная, загадочная Джейн! Медсестра, чье тело с великолепными пышными формами под простым шерстяным платьем поражало воображение. Та, один голос которой заставлял его трепетать от желания.

Черт возьми, Уоллингфорд всегда был человеком циничным. Мужчиной, одержимым страстями. У него никогда не возникало потребности узнать женщин получше. Единственное, что его интересовало, — это то, насколько сексуальными они были. Мэтью никогда не беседовал с женщинами — если, конечно, не считать двусмысленных выражений и намеков на секс. Но при этом он скучал по обществу Джейн. Мечтал быть с нею, просто сидеть рядом. Мэтью хотел узнать Джейн — всю ее. Он хотел ее физически. Эмоционально. Духовно.

Во всем этом не было смысла, ведь Джейн была всего лишь женщиной. В конце концов, все они не отличаются друг от друга! И все же Мэтью знал, что Джейн была иной, не похожей на остальных. Запретным плодом, который не мог быть испорчен кем–то таким же распущенным и аморальным, как он сам.

Но, черт побери, Мэтью не мог противиться этому искушению — быть с женщиной, заставившей его тосковать. Мечтать. Надеяться. Боже праведный, как же опасно было надеяться, чувствовать себя пробудившимся к жизни!

— Ты себя плохо чувствуешь? — вдруг обеспокоено спросил Реберн.

— Вполне возможно, — пробормотал Мэтью.

Жить… надеяться… Он не ощущал ничего подобного с тех пор, как был десятилетним мальчиком. Должно быть, Уоллингфорду стоило испугаться этих необычных эмоций и странных мыслей. Но в его душе не было страха. Мэтью радовался новому чувству, надеясь, что этот день наконец–то принесет ему ответ Джейн.

Она собиралась пойти к Мэтью. В иное время Джейн едва ли могла одобрить подобное поведение, но сейчас она стояла здесь, перед железными воротами больницы, слушая, как мелкие капли дождя стучат по черному зонтику. В этот день на медсестре был надет ее лучший плащ, в руках она сжимала сумочку. Шляпа с вуалью должна была скрывать Джейн от случайных прохожих. Ото всех, и особенно от Мэтью.

Джейн напоминала себе, что у нее есть лишь несколько часов — всего несколько часов, которые она могла использовать по своему желанию. Сегодня у медсестры был выходной, в графике больницы ее дежурство этой ночью не значилось. В свободное время Джейн могла делать все, что ни пожелает, а сейчас она хотела только одного — вновь увидеть Мэтью.

Джейн нервничала. Затаив дыхание, она наблюдала за проезжавшими мимо каретами, с волнением ожидая, что одна из них вот–вот остановится перед ней. С момента их встречи с Мэтью прошла всего неделя, а Джейн уже так скучала по нему, словно не видела целый месяц. Внутри бились беспокойные бабочки, заставляя ее душу трепетать — от страха ли, от томительного ожидания, она не знала.

Возможно, Джейн совершила ошибку, согласившись встретиться с Мэтью. Что, если он не приедет? А вдруг заметит ее, стоящую в пелене моросящего дождя, и просто не узнает? Или, того хуже, она ему не понравится? Джейн признавалась самой себе, что это беспокоило ее больше всего. Она боялась увидеться с Мэтью: одно дело, когда пациент рисовал ее портрет в своем воображении, и совсем другое — встретиться теперь, когда к нему вернулась способность видеть.

Джейн сильно сомневалась, что перед мысленным взором Мэтью представала рыжеволосая старая дева, носившая очки, со шрамом над верхней губой, который был оставлен грубой мужской рукой. Нет, Мэтью и делал ее красавицей! В своем воображении он вознес ее до уровня богини, а Джейн знала, что это не соответствует действительности. Она не была богиней. «Обыкновенная» — таким было самое честное и точное ее описание.

Моросящий дождик над головой резко сменился на крупные капли, забарабанившие по зонту, и Джейн в волнении вцепилась в ручку своей сумочки. «Что я здесь делаю?» — спрашивала себя бедняжка. Она уже собралась, было уходить, когда большой черный экипаж, запряженный четырьмя лошадями серой масти, остановился у тротуара. Подняв голову, Джейн заметила ослепительной красоты темную карету с сияющей золотом отделкой. От неожиданности огромный комок застрял в ее горле.

Мэтью был по–настоящему богат, напомнила себе Джейн, да к тому же, в отличие от нее, мог похвастать высоким происхождением. Они не могли предложить друг другу ничего — только чувственное удовольствие. Из подобной странной связи не могло получиться ничего путного, и Джейн не знала, радоваться или огорчаться этой мысли.

— Его светлость ожидает внутри, — сказал кучер, наклонившись со своей верхотуры. Словно по чьему–то сигналу, дверца отворилась, и Джейн заметила черные бархатные подушки. Изнутри роскошная карета была мягко освещена крошечными масляными лампами. В глубине повозки играли грозные тени, и Джейн едва не бежала прочь, испугавшись, словно маленькая глупая девочка.

Налетевший порыв ветра затушил пламя в одной из ламп, и в его умирающем свете в карете метнулась чья–то огромная тень. В следующий момент Джейн увидела черный ботинок. С лязгом, стремительным движением распуталась лестница, и из кареты появился его светлость.

Джейн едва могла дышать. Пульс учащенно бился, а сердце, казалось, вот–вот выпрыгнет из груди. Она не решалась поднять глаза, хотя точно знала, что тяжелая черная вуаль скрывает ее лицо. Джейн явно была не в своей тарелке, она и понятия не имела, как нужно вести себя при встрече. Джейн смущало это ощущение, ей не нравилось быть во власти Мэтью и собственных порочных желаний. Ее мать погубила себя из–за любви к мужчине, и Джейн не хотела идти той же дорожкой.

Сейчас, стоя в одиночестве на тротуаре, она чувствовала себя маленькой, неуверенной, испуганной. Одна половинка Джейн настоятельно советовала уйти, другая подталкивала броситься в объятия Мэтью.

Потянулись секунды нерешительности, за которые Джейн успела передумать о сотне самых разных вещей. Но вот лорд протянул медсестре руку, терпеливо ожидая, пока та сядет в его карету. Капли дождя сбегали с полей его шляпы, и Джейн, рассеянно наблюдая за этим, вдруг подумала, что все в любом случае будет в порядке.

Мэтью сделает все правильно. Она доверяет ему. Безоговорочно верит человеку, о котором ей ничегошеньки не известно.

Джейн знала только, что ее бывшего пациента звали Мэтью, и он был художником. Возможно, он был лордом или бароном, но в своих письмах об этом не упоминал. С ней он был просто Мэтью.

Так двое почти незнакомых людей стояли на тротуаре, под дождем, и старались узнать друг друга. Единственный вопрос, оставшийся без ответа, касался того, кем была Джейн: независимой женщиной, которая жаждала получить удовольствие в объятиях этого мужчины, или скромницей, позволяющей своим страхам брать над ней верх и лишать единственного в жизни шанса на наслаждение.

Джейн не знала, кем она была. В то мгновение обе эти женщины управляли ею. Обе боролись за право одержать над ней верх. Была только одна вещь, которую Джейн знала наверняка: стоит ей сесть в карету с Мэтью, и мир навсегда изменится. Он просто станет иным. Да и она сама будет иной. Джейн казалась себе потерянной, и трудно было предположить, сможет ли она вынести эти перемены. Джейн принадлежала к своему миру и все же отчаянно хотела хоть мельком взглянуть на тот, другой мир, который мог показать ей Мэтью. Стоило лишь приложить немного усилий, чтобы познать эту удивительную вселенную. Опереться о руку Мэтью и позволить ему увезти туда, где их никто не сможет найти.

Мэтью буквально сверлил Джейн взглядом, стараясь запомнить ее как можно лучше — стоящую в одиночестве на улице, напряженно ожидающую его. На Джейн была надета серая накидка — самая простая, без причудливых украшений. Ее пальцы в перчатках, сжимавшие деревянные ручки сумочки, нервно дрожали, и Мэтью хотел успокоить медсестру, пообещать, что бояться в его обществе нечего. Лорд как завороженный следил за тем, как платье Джейн облегает ее бедра, как незатейливый шлейф колышется сзади при ходьбе, позволяя рассмотреть контуры фигуры медсестры.

Взор Мэтью невольно скользил по изгибам тела Джейн: медленно ласкал ее живот и груди, скрытые под накидкой, пока, наконец, не остановился на темной вуали, прятавшей лицо.

Подумать только, у Мэтью тряслись руки! Он был сильно взволнован — странное состояние для человека, чья жизнь была наполнена тайными свиданиями и развращенными желаниями. Уоллингфорд был убежден: эта встреча окажется особенной. Сама Джейн была особенной. Стараясь унять сотрясавшую тело мелкую дрожь, Мэтью протянул ей руку:

— Поедемте ко мне.

Джейн поколебалась с мгновение и оглянулась на грязные окна больницы, словно ища там разрешения. Мэтью вдруг подумал, а не стоит ли там доктор Инглбрайт, наблюдая за ними из–за занавески. Но все мысли о Ричарде вылетели у графа из головы, когда Джейн медленно направилась к нему. Эти несколько шагов показались целой вечностью. Мэтью истосковался по ней, сейчас он мечтал только об одном — заключить возлюбленную в свои объятия. С трудом сглатывая, Уоллингфорд пытался обуздать свои безумные порывы, напоминал себе о том, что подобающе будет держать дистанцию с Джейн, которая явно ощущала ту же страсть. Но он не мог встретить ее так холодно. Сказать по правде, Мэтью хотел, чтобы эта женщина спешила к нему, добровольно предлагая себя.

Когда кончики их пальцев соприкоснулись, граф почувствовал себя так, словно кто–то сильно ударил его в солнечное сплетение. Пальцы влюбленных переплелись, и было в этом жесте что–то нежное, но в то же время пугающее. Бросив взгляд на их соединенные руки, Мэтью почувствовал: то, к чему он стремился, наконец–то свершилось. Циничный инстинкт приказывал графу отпросить все эмоции. Но стоило Джейн заговорить, как знакомый ангельский голос заставил сердечность и тепло разлиться по всему его телу.

— Я почти уже решила не приходить сюда сегодня. Все инстинкты тут же улетучились. В конце концов, прошлое графа, его образ жизни были совершенно неважны здесь, с Джейн. Перед ней он представал лишь как Мэтью — не скандальный граф Уоллингфордский, не распутник из высшего общества, каким он и был на самом деле.

Притянув Джейн поближе, Мэтью снял перчатку с ее руки и дотронулся губами до нежных пальчиков. Руки сгоравших от желания возлюбленных снова переплелись, Уоллингфорд закрыл глаза и принялся вдыхать их перемешавшиеся ароматы: свежий и чистый запах мыла, исходящий от кожи Джейн, и пикантное благоухание восточных специй, доносящееся от его собственных ладоней. Этот общий аромат казался таким эротичным, таким безрассудным, таким пьянящим…

— Я… я… — Джейн в волнении сглотнула и смущенно отвела взгляд, — я не уверена…

— Позвольте мне приезжать к вам, Джейн, — тихо отозвался Мэтью, не в силах больше удерживать себя от желания снова и снова целовать ее мягкие руки. Открыв глаза, граф взглянул в повернутое к нему лицо и заметил вспышку зеленых глаз, пристально наблюдавших за ним из–под вуали. — Не беспокойтесь, Джейн. Я возьму только то, что вы пожелаете мне дать. Медсестра снова судорожно сглотнула, и Уоллингфорд увидел, как дернулось ее горло. Проведя пальцами по гладкой коже, он почувствовал, как сильно билось сердце Джейн — по его вине.

— Поедемте ко мне, Джейн, — прошептал граф, привлекая ее еще ближе. — Мой экипаж ждет. Он ждет вас. Я жду вас!

Дыхание Джейн сбилось, и от Мэтью не укрылось ее смятение. Набравшись смелости, она кивнула, сделала неуверенный шаг к спутнику и позволила ему проводить себя в обход огромной лужи к поджидающей карете. Наклонив голову, Джейн спрятала лицо от кучера, который все еще сидел на козлах неподвижно, словно изваяние. Эта мера предосторожности была излишней: взгляд слуги смотрел в одну точку, прямо перед собой, подчеркнуто не замечая ничего происходящего вокруг. Внутри кареты все еще плясали зловещие тени, но стоило Мэтью захлопнуть дверцу экипажа и погасить лампу, как салон погрузился во тьму.

Раздался легкий стук, карета покачнулась и двинулась с места. Внутри было так темно и неестественно тихо, что Мэтью мог поклясться: он слышит стук сердца Джейн, гулко бьющегося в ее груди. Граф по–прежнему тонко улавливал аромат мыла и страстного женского трепета, и это заставляло его ствол набухать в сладком предвкушении близости.

— Вы сказали, что едва не отказались прийти сегодня. Почему? — нарушил молчание Мэтью, чувствуя, как внутри все горит в томительном ожидании ответа.

— Подобная опрометчивость для меня опасна. Это риск для моей работы в больнице. Моей репутации. — Джейн прерывисто вздохнула, и ее пальцы тревожно задрожали.

— Именно поэтому вы скрыли лицо под вуалью.

— Да.

— А сейчас, когда мы едем ко мне, вы сожалеете о нашей встрече, Джейн?

— Не знаю, — еле слышно ответила она.

— Не волнуйтесь, — прошептал Мэтью и, точно угадывая в кромешной тьме, где сидит спутница, потянулся к ней, нежно обнял за талию и привлек к себе ближе. Когда граф поднес руку к вуали, сердце Джейн почти остановилось.

— Не бойтесь, — произнес Мэтью, откидывая вуаль с лица медсестры и начиная медленно развязывать банты из атласных лент ее шляпы. — Я надлежащим образом позабочусь о вас, Джейн. Со мной вам нечего бояться.

Сняв со спутницы шляпу, граф вытянулся поперек кареты, чтобы положить головной убор на противоположную скамью. Повернувшись, он оказался совсем рядом с Джейн, их трепещущие тела соприкасались. Пристальный взгляд Мэтью скользил по очертаниям фигуры спутницы, но разглядеть ее в темноте было почти невозможно. Оставалось лишь слушать мягкий голос, вдыхать знакомый аромат, чувствовать биение сердца — и, прильнув губами ко лбу возлюбленной, дарить ей поцелуи с особой нежностью и даже благоговением.

Губы Мэтью скользили по коже и волосам Джейн, и он не мог удержаться от желания плавно, кончиками пальцев притрагиваться к милым изгибам женского лица — изучая ее, запоминая ее, рисуя ее в своем воображении… О боже, он хотел эту женщину больше всего на свете — даже больше собственной художественной галереи. Почему же Джейн так вдохновляла его на безумства? Он никогда прежде не испытывал потребности соединиться с кем–то столь сильно.

Мэтью хотел разделить свои чувства с Джейн, отдать ей свои тело, сердце, тайны, которые он прятал в самой глубине своей почти погубленной души. Джейн судорожно дышала, и граф чувствовал, как дрожало в его объятиях тело спутницы.

Губы Мэтью скользнули по шее Джейн, туда, где над опоясывавшей горло лентой кружев бился пульс. Осыпая поцелуями нежную кожу, граф улавливал эти неистовые, трепещущие удары сердца, бьющегося совсем близко.

— Джейн, — нежно сказал он, развязав полоску кружев и положив ее в карман, — будьте моей. Подарите себя мне — только мне. Позвольте предаться этой… этой страсти, которая поглотила нас.

Скажите «да», Джейн, — прошептал он, с трепетом припадая губами к ее нежной, беззащитной шее. — Одно только слово, Джейн… «да».

Ее сердце стремительно колотилось. Джейн чувствовала, как волнение крепко сжимает горло, как все сильнее стискивает грудь корсаж. Она часто и тяжело дышала, а тело, которое больше не принадлежало ей, дрожало, словно новорожденный слабый детеныш.

Джейн не могла скрыть свою реакцию на присутствие Мэтью, свой ответ на его откровенный вопрос. Она и подумать не могла, что это произойдет так скоро, что она позволит этому малознакомому мужчине откинуть вуаль со своего лица. Впрочем, день клонился к вечеру, благодаря темным облакам и дождю было уже сумеречно. А в карете, при занавешенных шторках, и вовсе царила полуночная тьма.

Осознав, что спутник не сможет рассмотреть ее лицо, Джейн почувствовала облегчение. Медсестра сняла очки и подалась навстречу графу, надеясь, что здесь, в кромешной темноте, она могла предстать той женщиной, которую он желал со всей своей страстью. Женщиной, которой, к несчастью, она на самом деле не была.

А губы Мэтью по–прежнему ласкали шею Джейн, и руки настойчиво искали ее тело. Мысль о том, что все это происходит в реальности, прямо сейчас, ошеломила бедняжку. Конечно, всю прошедшую неделю она только и думала, что о Мэтью, мечтала о нем — но никогда не поверила бы в то, что увидит объект своей страсти снова. И все–таки это произошло. Джейн была с Мэтью. Его руки касались изгибов ее тела. Его дыхание щекотало кожу, его поцелуи жгли щеку…

Джейн чуяла жар его испепеляющего взгляда, даже в темноте улавливая, что тот перемещается от ее лица к горлу. Когда Мэтью осторожно обнял Джейн за шею, она поняла, что не ошиблась. А возлюбленный продолжал вдыхать восхитительный женский аромат, будораживший его воображение.

Кожаные подушки захрустели в такт движениям графа, и в тот момент, когда его лицо оказалось прямо напротив Джейн, она почувствовала себя ослабевшей, безвольной. С каждым прикосновением губ Мэтью ее сердце заходилось в неистовой пляске. Из его груди вдруг исторгся низкий, сдавленный стон.

— Мне хотелось говорить с вами, Джейн, добиваться вашего расположения, но я не владею мастерством светской беседы. Я забыл все вежливые слова, которые только знал. Это страсть отняла у меня способность говорить. Вы нужны мне, Джейн, — лихорадочно зашептал Мэтью.

А она не хотела разговаривать. Джейн мечтала лишь об одном: чтобы спутник прикасался к ней, заставляя ее чувствовать то же самое, что той ночью, когда он обнажил ее груди и ласкал их. Кроме того, в этот момент Джейн и самой было не до того, чтобы поддерживать беседу.

— Джейн, я хочу быть с вами — хочу быть в вас.

— Да, — хриплым шепотом ответила она. Наконец–то набравшись смелости, Джейн разжала свои руки, до этого момента лежавшие на коленях, и запустила пальцы в роскошные волосы Мэтью.

Губы Джейн задрожали, когда две огромных мужских руки принялись нежно поглаживать ее шею. Ладони Мэтью медленно скользили вдоль ее горла, в который раз ощущая учащенное биение пульса. Закрыв глаза, Джейн решила отдаться безрассудной страсти и медленно откинула голову, позволив спутнику ласкать свое тело. Тот застонал от вожделения, и Джейн почувствовала, как гладкая подушечка его пальца поглаживает ее нижнюю губу.

— Невинные, безупречные губы — настоящее совершенство! — загадочно прошептал он, продолжая исследовать уста Джейн. — Я хочу почувствовать их прикосновение, ощутить, как они скользят по моему телу! Хочу, чтобы мой член оказался между ними.

В животе Джейн стремительно затрепетали бабочки, она сжала волосы возлюбленного, притягивая его губы к своим. Всем своим существом предвкушая поцелуй, Джейн почувствовала, как Мэтью нежно припал к ней — осторожно, трепетно, словно к дорогому сердцу сокровищу. В следующую секунду спутник набросился на Джейн со всем безумством своего желания — горячие губы Мэтью осыпали поцелуями ее кожу, словно изголодались и теперь желают поглотить не только ее тело, но и душу.

Джейн потеряла способность думать, ее голова, словно под действием пьянящего дурмана, закружилась в вихре эмоций. Из груди жертвы безрассудной страсти исторгся стон, когда возлюбленный снова припал к ее губам, но более смело, отчаянно, словно убеждая открыться для него:

— Впустите же меня! Позвольте мне насладиться вашим вкусом!

Умелый язык Мэтью скользнул в самую глубину рта Джейн. Граф застонал, его рука оставила в покое лицо любимой женщины и, переместившись ниже, с силой сжала ее грудь. Мэтью в исступлении целовал нежную кожу, его губы порхали быстрее и быстрее.

Язык спутника проникал все глубже, и потерявшая остатки рассудка Джейн только и могла, что крепко ухватиться за шею возлюбленного, позволив тому уносить ее далеко–далеко прочь. Близость Мэтью, его решительный натиск были совсем не тем, чего она ожидала. Этот горячий, возбуждающий поцелуй нисколько не уменьшил ноющего чувства в самом низу живота Джейн — скорее наоборот, настойчивые прикосновения Мэтью будто поглощали каждую клеточку ее тела. Джейн ощущала возлюбленного в своей крови, в биении своего сердца. Слышала его, отзвуки вожделения в его мыслях, чувствовала, как он стучится в дверцу ее души.

Мэтью покорил ее одним–единственным поцелуем.

Джейн из последних сил цеплялась за любимого. Ее пальцы впились в плечи Мэтью, когда их губы переплелись в причудливом, диком танце. Внезапно он замер и, затаив дыхание, хрипло произнес:

— Мне нужно дотронуться до вас. Я должен почувствовать вас обнаженной, своей собственной рукой.

Ладонь Уоллингфорда скользнула к вороту шерстяной накидки Джейн. Жар его тела, казалось, просачивался сквозь муслиновую ткань ее платья, прямо к ее коже, которая жадно поглощала это тепло. Почувствовав, как мощная рука спутника легла на ее грудь, Джейн затрепетала. Словно разгадав желание любимой, Мэтью развязал накидку, пробежав рукой по ее талии к животу. Несмотря на темноту, Джейн инстинктивно знала, что Мэтью смотрит на нее, пытаясь уловить отклик ее тела на новые ласки.

Джейн хотела этого мужчину — с безрассудной, пугающей силой. И не могла думать ни о чем другом кроме как о том, чтобы окончательно скинуть одежду и лечь обнаженной рядом с ним, прямо здесь, в карете. Она хотела просить — да что там просить, умолять его об этом, но не решалась произнести и слова. Н знала, как лучше сделать это, как найти в себе силы признаться в порочных желаниях. Так она и замерла в нерешительности, чувствуя, как рука Мэтью продолжает эту сладкую пытку — мнет и поглаживает ее тело, неумолимо приближаясь к самой сокровенной его частичке… Ах, если бы Джейн только могла знать, какие мысли роятся в голове возлюбленного!

А Мэтью думал о ее приятной, теплой, нежной коже мечтая увидеть свою руку, ласкающую ее. Даже под слоями платья и женской сорочки он мог ощущать гибкое и податливость ее тела, страстный жар, окутывавши его, дразнящую горячность ее лона. Уоллингфорд с не терпением ждал того момента, когда он окажется во власти сгорающего от неги тела и почувствует, как постепенно наливается мягкий холмик Джейн под ласками его рук и губ.

Резким движением он окончательно сорвал накидку с плеч любимой. Джейн дрожала, но не от холода — Мэтью знал это точно, ведь ее тело просто пылало! Можно было почти видеть исходящий от фигуры спутницы пар, который согревал и осторожно вползал в душу графа, изгоняя таившегося в ней демона.

О Всевышний, как же прекрасна была эта женщина! Ее соски выделялись под корсажем платья, словно маленькие твердые горошины. Уоллингфорд наслаждался тем, как постепенно набухает от удовольствия грудь Джейн — точно так же, как плоть между его ногами, которая уже выросла до внушительных размеров. С каким блаженством он бы погрузил сейчас в нее эту плоть, упиваясь ее пылающим телом!

— Какие великолепные груди! — тоном знатока произнес граф. — Я думал о них всю прошлую неделю, едва ли не каждую минуту! Вы и представить себе не можете, насколько захватили мои мысли! — Нежно коснувшись бюста Джейн, он тихо добавил: — Я хочу написать вас обнаженной, придерживающей руками свои груди. Я мечтаю написать их набухшими от желания — такими, какие они сейчас.

Джейн извивалась под ласками Мэтью. Его ствол был сейчас не столько твердым и разбухшим, сколько болезненным, словно его поймали в ловушку под брюками. Граф хотел, чтобы она снова ласкала фаллос своей рукой — не со всей силой страсти, а легко, дразняще. Он желал медленно, с наслаждением ощущать приближение оргазма и снова извергнуться в ее руку, как той памятной ночью. Мэтью мечтал, достигнув пика блаженства, тихо лежать рядом с Джейн.

— Мне бы хотелось доставить вам удовольствие. И, клянусь всеми святыми, я это сделаю! — простонал он, осыпая поцелуями нежную кожу ее грудей, выбившихся из лифа платья. Рука графа скользнула под юбку Джейн, его ладонь медленно, чувственно заскользила по одетой в чулок ноге.

— Я хочу попробовать ваш вкус, Джейн, почувствовать, как ваше лоно будет сочиться под моими пальцами. Я хочу, чтобы вы выкрикивали мое имя, царапали мою спину, пока я буду доводить вас до блаженства своими губами.

Опять начав задыхаться, Джейн крепко ухватилась за пиджак Мэтью. Словно не замечая ее волнения, граф пробежал пальцами по крепкому, сильному бедру. Джейн была сбита с толку, даже шокирована откровенными замечаниями Уоллингфорда, и тот вдруг осознал, как сильно возбуждают его эти неопытность и простодушие. Мэтью откинул Джейн на скамью, теперь ее спина прижималась к стене кареты, а ноги оказались поверх бедер возлюбленного.

Ах, как же граф желал избавить Джейн от неискушенности, обучить ее мастерству чувственных удовольствий! Мэтью мечтал, чтобы она вкусила прелести страсти, узнала об этом блаженстве именно от него! Отпустив плечо возлюбленного, Джейн положила руку на низ живота. Граф накрыл ее кисть ладонью и принялся мягко и плавно поглаживать.

— Вы жаждете этого, Джейн?

Зубы медсестры стучали, все ее тело дрожало, но по–прежнему не от холода — от пыла желания. Их соединенные ладони скользили все ниже и ниже — к самой середине ее бедер, пока наконец не оказались зажатыми ими, словно тисками.

— Вы чувствуете? — спросил Мэтью. — Тогда освободитесь от этого напряжения, Джейн, — ободрил он. Убрав свою руку, Уоллингфорд почувствовал, а заодно и услышал, как маленькая ладонь любимой задвигалась между ее бедрами. Дыхание Джейн сбилось, и она издала невнятный звук, невероятно возбудивший Мэтью. — Я весь горю, Джейн.

Язык графа скользнул в ложбинку ее грудей, а большой палец принялся ласкать ее сосок. Джейн тихо застонала в такт движениям губ любимого, а он, дотронувшись своим наполненным пульсирующим стержнем до мягкой поверхности ее бедер, принялся ласкать ее тело поверх платья.

Как же Мэтью хотел оказаться между бедрами Джейн, такими мягкими, податливыми и желанными! Граф хотел быть внутри возлюбленной, чувствовать, как его клинок входит в ее ножны, как ее лоно обхватывает его ствол с каждым мощным толчком.

Мэтью пододвинулся к Джейн, и она вскрикнула, потрясенная, встревоженная, напуганная размерами его достоинства. Бедняжка попыталась отодвинуться от любимого, но тот потянулся вперед и крепко прижался к ней, буквально вдавив в стену кареты.

Джейн снова стала задыхаться, ее пальцы, до этого момента нежно гладившие волосы Мэтью, вцепились в его роскошную шевелюру — это было даже болезненно. «Нет, она не напугана, — с облегчением пронеслось в голове графа. — Она трепещет от волнения и страсти».

— Мэтью, — едва могла выговорить Джейн, улучив мгновение между обжигающими поцелуями, — я хочу этого, я вся горю от желания и сладкой боли!

— Я излечу эту боль, Джейн, — пообещал Мэтью. Он пытался развязать ленты позади ее платья, но в спешке движения получались неловкими, неуклюжими. Мэтью изо всех сил сражался с одеждой возлюбленной — ему хотелось прикасаться к ней, обнаженной, чувствовать ее, пробовать на вкус… Наконец Мэтью удалось справиться с корсетом, и он отделил пикантную деталь туалета от тела Джейн. Она оперлась о стену, выгнув шею и соблазнительно выставив вперед груди.

Рука Мэтью легонько коснулась горячей кожи ее бюста, и в следующий миг он припал к притягательным округлостям губами. Под своей ладонью граф ощущал тонкие ребра, дрожь груди, трепещущей в предвкушении страсти. Сейчас Уоллингфорд чувствовал себя таким безрассудным! Любые воззвания к благоразумию успешно заглушало растущее возбуждение.

— Попросите меня, — прошептал Мэтью, и его губы замерли у соска любимой. — Попросите меня поласкать вашу грудь, Джейн.

— Ласкайте меня губами, Мэтью, пожалуйста!

Лорд опустился на колени, и его язык запорхал по мягкому кончику ее соска. Тот затвердел и покраснел, отвечая на прикосновения. Мэтью взял сосок в рот принялся медленно посасывать его, захватывая губам все крепче. В этот момент он представил, как все внутри Джейн напряглось, как ее тело сочится сладкой словно мед, влагой. Мэтью мечтал попробовать этот мед на вкус, хотел овладеть Джейн одним из самых греховных способов. Он воображал, как эта восхитительна женщина, лежит перед ним, абсолютно голая, готова сдаться на его милость.

«О боже, как восхитительно!» — повторяла Джейн про себя снова и снова. И как только Мэтью удавалось доставлять ей такое наслаждение! Он медленно, чувственно, нежно ласкал губами ее сосок, заставляя все тело предательски слабеть. Когда сильная рука граф достигла вершины бедер Джейн, она застонала и инстинктивным жестом раскинула ноги, позволяя возлюбленному притронуться к заветному участку своего тела. Джейн почувствовала, как покраснела, стоило ему провести рукой по завиткам между бедер. Когда палец Мэтью скользнул по ее влажной расселине, из груди Джейн раздался стон предвкушения.

— Я хочу вас там! — закричала она, подталкивая руку Мэтью в нужном направлении.

Граф издал рычащий животный звук и оказался сверху, настойчиво ища губы возлюбленной. Его поцелуй был жадным, ненасытным, его руки беззастенчиво бродили повсюду, скользили по рукам, по бедрам Джейн. Пальцы Мэтью то терзали ее ягодицы, то принимались грубо мять ее груди. Наконец он схватил соски Джейн и принялся неистово скручивать, сжимать, вращать их, осыпая ее кожу поцелуями с какой–то особенной, отчаянной страстью, пока она снова не начала задыхаться.

Никогда в своей жизни Джейн не испытывала ничего столь же греховного, порочного. Ее тело раскрывалось, пробуждалось к жизни, отвечая на прикосновения Мэтью, заставлявшие гореть и изнывать от желания. Груди Джейн страстно желали еще раз ощутить прикосновение его губ. Сокровенный бугорок между ее бедер пульсировал от вожделения, которое было гораздо сильнее того, что она ощущала, когда сама доставляла себе удовольствие.

Джейн безвольно хныкнула, когда Мэтью вновь оказался рядом. Он чувствовал себя твердым и тяжелым. Его длинный пульсирующий ствол терся о ее бедра, обжигал ее тело. Граф стонал, все глубже проникая в уста возлюбленной, его эрекция уже была очевидной.

— Дотроньтесь до меня, — отрывисто прохрипел Мэтью, и его бедра качнулись прямо напротив Джейн.

Она с силой сжала его фаллос, поглаживая его через брюки — совсем как неделю назад, ночью, в больнице. Горя желанием почувствовать достоинство Мэтью в своих руках, она расстегнула пуговицы дрожащими пальцами. Движения Джейн были неловкими, неопытными, и Мэтью в нетерпении чуть не порвал брюки, освобождая свой стержень прямо на ее ладонь.

— О да, трогайте меня, — простонал он, продолжая грубо ласкать ее соски. Слова Мэтью, такие властные и полные желания, заставили Джейн отбросить последнее стеснение. Она взяла член в руку, чувствуя, как обжигающе горяча плоть любимого. Пальцы Джейн крепко сжали толстый ствол и забегали по нему вверх–вниз. Пульс Мэтью учащенно забился, его судорожное дыхание долетело до щеки возлюбленной.

Возбуждение графа передалось его партнерше, и, когда рука Мэтью потянулась к лону Джейн, ее бедра сами собой раскрылись. Пальцы тут же скользнули внутрь, заполняя ее. Джейн встретила это вторжение новым сладким стоном, томительное чувство наполненности охватило ее.

— О боже, — хрипло прошептал Мэтью. — Не могу дождаться, чтобы увидеть, как вы впустите меня.

Ах, с какой силой Джейн хотела того же — увидеть, как любимый мужчина проникает в ее тело! Это было низменное, примитивное желание, и все же Джейн не могла ему противиться. Она жаждала увидеть, как ее тело принимает Мэтью.

Когда возлюбленный склонился к лоснящемуся лону Джейн, она уже не могла думать ни о чем ином. Щетина легонько коснулась бедер Джейн, и стоило Мэтью прильнуть к сочной плоти, как ее тело стремительно накрыла волна наслаждения. Своим горячим языком он ласкал соблазнительный треугольник тела любимой, покрывал ее поцелуями так, словно касался ее уст. Джейн была влажной, липкой и безвольной, ее безмерно возбуждала мысль о том, что теперь–то Мэтью сможет в полной мере распробовать ее вкус.

— Нет! — вдруг захныкала Джейн, извиваясь в его сильных объятиях.

— Не отстраняйтесь от меня, — пробормотал Мэтью, поглаживая пальцем самую чувствительную частичку ее тела. — Идите же ко мне, Джейн. Будьте моей…

С наслаждением, неторопливо граф дразнил возлюбленную своими поцелуями, а когда ее тело страстно изгибалось, его напор становился еще сильнее.

— Мэтью! — вскрикивала Джейн, прерывисто вздыхая и цепляясь за его волосы.

— Разрешите мне позаботиться о вас, — шептал граф.

— О боже, Мэтью, пожалуйста! — умоляла она, беспомощно хватая ртом воздух. — Да! — стонала она, не в силах унять мелкую дрожь во всем теле. А Мэтью продолжал смаковать сладкий аромат ее кожи, осыпая поцелуями шею и выпуклости грудей. Руки Джейн по–прежнему крепко сжимали его волосы, словно умоляя о большем.

— Джейн, поедемте ко мне домой, — мягко нашептывал он на ухо медсестре. — Позвольте же выпустить наружу страсть, обуревающую нас! Никаких вопросов, никаких требований — просто удовольствие.

Джейн потеряла способность думать. В этот момент казалось, будто она умерла и родилась заново — в объятиях Мэтью. Удовольствие… она никогда не испытывала подобного блаженства. Но теперь все ее тело пылало в экстазе.

— Позвольте мне написать ваш портрет, Джейн. Разрешите мне быть внутри вас.

Она с трудом сглотнула, пытаясь напомнить себе, что не стоит быть столь импульсивной и неосторожной. Но слово «да» слетело с уст Джейн прежде, чем она смогла осознать это.

— Когда, Джейн? — спросил Мэтью, касаясь губами мочки ее уха. — Когда вы придете ко мне?

— Через два дня, в мой следующий выходной.

— Одного дня мне недостаточно, Джейн. Я хочу провести с вами больше чем несколько часов.

Джейн силилась что–то придумать, но сейчас ей не хотелось решать эту проблему. Для того чтобы получить больше свободного времени, медсестре пришлось бы изворачиваться, лгать. Обманывать она не хотела и все же не могла не мечтать о том, чтобы нежиться в объятиях Мэтью, не думая о времени.

— Через два дня, — прошептала она, — я проведу с вами ночь.

Джейн спрятала в глубинах души чувство вины, которое она ощущала после того, как солгала леди Блэквуд и Ричарду. Гордиться в этой ситуации было нечем, и все же изменить что–либо она уже не могла. Сегодня Джейн встречалась с Мэтью, который должен был увезти ее туда, где им бы никто не помешал. Ей было не важно, что это за место, — главное, что там они могли быть вместе.

Два дня пролетели как в мечте. Художник писал Джейн полные чувственных признаний письма, сулившие ей все виды запретных удовольствий. Таких же ослепительно–ярких, как в тот памятный выходной, когда Мэтью пригласил Джейн в свою изысканную карету и увел в свое темное царство, словно Аид — Персефону.

Подобные встречи противоречили всем принципам и убеждениям Джейн, но она была слишком слаба, чтобы противиться этому искушению. До сего момента Джейн никогда не поддавалась соблазнам и даже представить себе не могла, какое же это блаженство — кричать от возбуждения.

«Не стоит чувствовать себя виноватой», — в тысячный раз повторяла она себе. Это произойдет лишь один раз. Всего одна ночь. Она подарит себя ему — об этом Джейн думала с приятным удивлением, все больше влюбляясь в Мэтью.

Как это было возможно — любить человека, о котором почти ничего не знаешь? И любовь ли это — быть может, просто страсть? Кто–то наверняка назвал бы это лишь вожделением, но Джейн готова была поспорить. В ее сердце жила любовь — нежная, только–только начавшая зарождаться. Джейн знала, что ощущать нечто подобное просто глупо, что продолжения у ее чувств никогда не будет, что обязательно наступит утро, которое положит конец всем отношениям. Но сегодня ночью она хотела делиться любовью, расточать страстные ласки, потакать своим желаниям, дарить себя возлюбленному — и этого было уже достаточно.

Джейн и Мэтью относились к разным кругам. Их миры были разделены сословиями, деньгами и титулами. Джейн не могла жить в мире любимого мужчины — точно так же, как он не мог принадлежать к ее миру. Но этой ночью они могли придумать свой собственный, новый мир, в котором не имело значения ни происхождение, ни социальный статус. Это был бы мир, основанный на взаимной страсти, разделенных чувствах — на любви. Джейн знала, что это возможно.

Солнце выглянуло из–за тучи, и Джейн подставила лицо теплым лучам. Денек выдался просто великолепным! Такие моменты словно созданы для тайных свиданий.

До слуха Джейн донесся цокот копыт, и она бросила взгляд вдоль улицы, ожидая увидеть знакомую упряжку лошадей серой масти, легким галопом бегущих по булыжной мостовой. Улица была запружена людьми, и Джейн старалась держаться в стороне, чтобы не оказаться затертой в толпе.

Джейн с волнением заметила, как привлекшая ее внимание карета остановилась, и из распахнувшейся дверцы показался Мэтью. Бабочки в животе запорхали как безумные, но она постаралась унять беспокойство. Объект ее вожделения напоминал темного ангела, сходившего по ступеням экипажа.

Выйдя из кареты, Мэтью остановился, посмотрел сначала налево, потом направо, внимательно изучая оживленную улицу. Нахмурившись, он вытянул из кармана жилетки часы, щелкнул серебряной крышкой, а потом отправил их на место.

Затаив дыхание, Джейн начала пробираться к любимому через толпу. Мэтью мельком взглянул на нее, а потом вновь вперил взгляд в железные ворота больницы.

Он не узнал ее!

Конечно, Мэтью и не должен был узнать — успокаивала себя Джейн. Когда они виделись в последний раз, ее лицо скрывала вуаль, а во время знакомства в больнице на глазах художника была повязка.

— Добрый день, — нерешительно пробормотала Джейн, приблизившись к возлюбленному. Но Мэтью даже не обратил на нее внимания и прошел вперед. Несчастная в волнении сглотнула:

— Вы кого–то ищете?

Мэтью резко обернулся и впился в Джейн таким гневным взглядом, что та невольно отступила назад, потрясенная выражением его лица.

— Да, ищу, но не кого–то вроде вас! — отрывисто бросил он.

Потеряв дар речи, Джейн замерла посередине улицы, пытаясь справиться с учащенным дыханием. Язвительный взгляд Мэтью буквально испепелил ее — от верхушки зеленой шляпы до носков изношенных полуботинок. Джейн знала, что его оценка нелестна.

Реакция Мэтью больно ранила девушку. Забыв о приличиях, Джейн машинально поправила волосы. Ярко–красная шевелюра, мелькнувшая под шляпой, привлекла внимание возлюбленного, но лишь на мгновение. Нет, Джейн больше не могла вынести того, как он смотрел на нее, — невидящим взглядом, словно на пустое место. Мэтью не видел в ней женщину.

Да, он не смог разгадать в Джейн объект своих воздыханий, ту, от страсти к которой сгорал два дня назад. Он замечал лишь… Джейн сглотнула комок горечи и отвела взгляд, ненавидя себя за слабость духа. Нет, она больше чем просто увядший цветок! Она сильнее, чем думает! Но, черт возьми, как же ей больно!

Джейн страдала от презрения Мэтью, потому что именно он был тем мужчиной, что заставил ее сгорать от желания — заставил почувствовать себя женщиной. Оказывается, все, что было между ними, лишь обман. Иллюзия. И это было больнее всего: Мэтью не мог разглядеть ту, которую так вожделел, за этими старомодными очками и яркими рыжими волосами.

— Вам что–нибудь нужно? — наконец спросил он самым грубым из всех возможных тоном.

— Нет, — только и могла прошептать Джейн, старательно отводя взгляд, чтобы любимый мужчина не заметил в ее глазах слезы.

— Мы что, знакомы? — с растущим подозрением в голосе спросил Мэтью. — Мы встречались раньше?

Испуг, который отчетливо слышался в его тоне, убил последнюю надежду в сердце Джейн. Она отчаянно придумывала, что бы сказать, чтобы уберечься от дальнейших оскорблений, но потом решила усмирить гордость.

— Вы… вы знаете, кто я? — тихо произнесла она, наконец–то решившись взглянуть на Мэтью. У него были такие глаза, что у Джейн перехватило дыхание… Они отливали темно–синим, словно были нарисованы тушью. Слабые следы от синяков еще виднелись на веках Мэтью, но они никоим образом не умаляли его красоты. Пристальный, раздраженный взгляд прекрасных глаз возлюбленного глубоко уязвлял Джейн.

На секунду нахмурившись, он сузил взор и, как показалось, уже начал узнавать ее, но в следующий момент выпрямился и отстранился.

— Я должен вас знать?

Мэтью еще раз оглядел собеседницу от верхушки шляпы до кончиков потертых ботинок — так, словно она была жуком на веточке, который показался ему довольно противным, отталкивающим.

— Я из больницы, — нашлась Джейн и заговорила на родном для себя, диалекте кокни, искусно маскируясь. Отбросив свою израненную гордость, она вскинула подбородок и взглянула прямо на него сквозь линзы очков.

Рот Мэтью в изумлении открылся, и Джейн ясно прочитала в его глазах ужас. Да–да, художник боялся, что именно она окажется его возлюбленной! Мэтью был напуган этой мыслью — точно так же, как Джейн была испугана тем, что выставила себя на посмешище. В конце концов, мужчины всегда оставались мужчинами. Все они мечтали только о красавицах. Вот такие мелкие, ненадежные, бессердечные существа!

— Вы ведь пришли сюда, чтобы встретиться с Джейн, — проворчала она, старательно копируя вульгарный сленг, и увидела, как лицо Мэтью озарилось надеждой.

— Да, верно. Вы видели ее?

— Видела. Думаю, именно сейчас она находится на полпути домой.

— Домой? — прогремел Мэтью, помрачнев, как туча. — Мы ведь договаривались встретиться здесь!

— О, но она не собирается встречаться с вами, милорд, — возразила Джейн, ощущая странное злорадство. — Она дала мне крону, чтобы я дождалась вас и сказала, что она не придет — ни сегодня, ни в любой другой день.

Теперь Мэтью выглядел подавленным, он совсем пал духом. На мгновение Джейн ощутила нечто вроде жалости, но уязвленное самолюбие и ноющая заноза в сердце быстро вернули ее к реальности, заставив подавить проявление слабости.

— Что значит «не придет»? Что вы имеете в виду? — взревел Мэтью. — У нас ведь назначена встреча!

— Джейн изменила свое мнение.

Мэтью выругался и в отчаянии хлопнул перчатками по бедру:

— Не могу в это поверить!

Джейн сгорала от любопытства, что же вызвало недоверие любимого: тот факт, что она не упала безвольно в его крепкие объятия, или дерзость бедной, вынужденной тяжко работать женщины, которая посмела отвергнуть лорда? В любом случае это заставило Джейн вскипеть от ярости. О, как же она переоценила Мэтью! Что ж, винить в этом можно только саму себя. Она допустила ошибку, но больше не позволит себе столь досадного промаха!

— Вы бы не могли передать это Джейн? — окликнул ее голос Мэтью. Достав из кармана серебряную коробочку, он вынул оттуда блестящую визитку и вручил ей.

«Граф Уоллингфордский». От неожиданности Джейн едва не прикусила язык. Так ее Мэтью — это Уоллингфорд? Уоллингфорд?.. Самый низкий, самый порицаемый распутник в королевстве, привыкший бегать за каждой юбкой! Даже Джейн, весьма далекая от высшего общества, была прекрасно осведомлена о его дурной репутации. О боже, как же глупа она была! Развратные «подвиги» Уоллингфорда давно вошли в легенду. Все вокруг знали о его циничном отношении к женщинам, его многочисленных пороках. Уоллингфорд был чудовищем, женоненавистником, и Джейн чувствовала себя оскорбленной, обесчещенной из–за того, что позволила себе наслаждаться прикосновениями его бархатистого языка.

Джейн оставалось спрашивать себя: как же так вышло, что она не узнала Уоллингфорда? Ведь встречала же его раньше, всего один раз, когда гостила у Анаис. Тогда–то и выяснилось, что Анаис и Уоллингфорд дружат с незапамятных времен. Джейн и не ожидала, что граф вспомнит, как их представили друг другу, — в конце концов, в его глазах она была лишь служанкой, не стоящей внимания. Но почему она сама вовремя не поняла, кем был ее случайный знакомый? Как это вышло, что она не вспомнила его яркую, зловещую привлекательность?

Все объяснялось просто: поступивший в больницу был сильно избит. К тому же он оказался в Ист–Энде, что говорило само за себя. Джейн просто оценила эти факты и постаралась найти им разумное объяснение. О боже, ну как она могла представить, что ее пациент — скандальный Уоллингфорд?

— Я дам вам полкроны, — пробормотал Мэтью, — если вы мне скажете, где она живет.

Окинув собеседника хмурым взглядом, Джейн повернулась к нему спиной, собираясь уходить. Но Мэтью потянулся к ней и схватил за руку:

— Хорошо, крону! Только скажите, где мне найти Джейн!

— Она не хочет, чтобы ее искал кто–то вроде вас.

— Ладно, пять фунтов! А теперь дайте мне ее адрес. Глаза Джейн вспыхнули гневом.

— Уберите от меня свои лапы, иначе позову констебля!

Губы графа исказила усмешка.

— Он вряд ли поверит, что я домогаюсь вас, не так ли? Такую, как вы, едва ли захочется взять силой!

Джейн уже задыхалась от жестокости его слов.

— Вы никогда не найдете ее, — злобно прошипела она.

— Никто не может ускользнуть от меня, я привык получать то, что хочу. — Уоллингфорд отпустил руку собеседницы и взглянул ей прямо в глаза. — А теперь скажите, сколько мне нужно заплатить за то, чтобы получить от вас то, что я хочу?

Все существо Джейн заполнила ненависть к лорду. И почему она так ошиблась? Как могло это надменное, пресыщенное животное быть ее милым Мэтью?

Ошеломленная, Джейн смотрела на него, пытаясь понять, как у одного человека может быть две таких разных стороны.

— Как я понимаю, и этого мало! — взревел он. — Вот, здесь десять фунтов, скажите же мне, как найти Джейн. Немедленно!

Она взяла деньги, медленно положила их на землю и наступила на купюру, каблуком измельчая ту на мелкие кусочки.

— На этих улицах можно купить кого угодно, милорд, но только не меня!

Махнув юбкой и горделиво вскинув голову, Джейн удалилась вниз по улице, где, сделав жест рукой, остановила двухколесный экипаж. Уже проезжая мимо места, где они только что беседовали, несчастная увидела, как Мэтью — сейчас это был именно Мэтью, а не Уоллингфорд — решительно направлялся в больницу.

Джейн была права, когда думала, что ее мир изменится, как только она сядет в карету к Мэтью. Ее мир на самом деле изменился. За одно короткое мгновение он из серого превратился в черный. Джейн была разрушена, раздавлена, сломлена графом Уоллингфордским.

С небес лился стремительный ослепляющий поток. Не обращая внимания на пробирающий до костей холодный ветер и усилившийся дождь, Мэтью крепко сжимал железную решетку ворот и напряженно вглядывался в пустую точку — туда, где он всего пару дней назад держал Джейн за руку.

Суровая реальность больно ранила графа, и он настойчиво гнал от себя мысли о том, что навсегда потерял любимую. Что же он сделал не так, в чем ошибся? Неужели его напор был слишком сильным, а объятия — чересчур бесстыдными? Или Уоллингфорд спугнул ее, потому что не сумел совладать со своей собственной страстью? Нет, это просто невозможно!

Прикосновения Мэтью были нужны Джейн как воздух — в той же самой степени, что и ему требовались ласки возлюбленной. Граф знал это — он все еще верил в это. Отношения с Джейн были большим, чем одна из обычных интрижек. Уоллингфорд был убежден в этом, хотя до конца и не осознавал почему. А теперь ему нужно было понять, что произошло, почему Джейн не пришла на встречу. Он хотел узнать причину ее отказа, чего бы это ни стоило.

Каждую ночь и каждое утро он приезжал в больницу, надеясь отыскать возлюбленную, хоть мельком увидеть Джейн, когда та спешит на дежурство или возвращается с работы. Но Мэтью не замечал никого, кто хотя бы отдаленно напоминал объект его воздыханий. А он обязательно узнал бы ее фигуру, угадал знакомые очертания даже под плащом. Да что там говорить: Мэтью угадал бы Джейн по одному только ангельскому голосу, по этим нежным ноткам, способным успокоить, утешить в одно мгновение! Но он не встречал никого, кто походил на Джейн. Письма, которые граф отправлял в больницу, возвращались к нему нераспечатанными. Уоллингфорд даже лично побывал в больнице, где долго выспрашивал о возлюбленной. Но старшая медсестра отделения категорически отрицала, что знает некую Джейн.

Она явно скрывалась от Мэтью, но почему?

Отойдя от железного ограждения, граф моргнул, пытаясь смахнуть с ресниц капли дождя. Не обращая внимания на яркие вспышки молний и раскаты грома, он растерянно шагнул назад, не в силах отвести взгляд от ворот больницы.

Будь проклята эта Джейн, не пожелавшая встретиться, обманувшая его ожидания! И будь проклят он сам — за то, что стал таким сентиментальным дураком! Каким же простофилей нужно быть, чтобы приезжать сюда каждый день, надеясь и молясь, чтобы наконец–то найти ее!

О господи, как же это унизительно и достойно презрения — его рабская зависимость от Джейн! Как могла женщина, о которой он ровным счетом ничего не знал, вдруг стать жизненно важной составляющей его счастья? Прежде он никогда не связывал с женщинами свое понятие счастья, почему же позволил это теперь?

Горькая правда была очевидна, и Мэтью заставил себя признать собственную ошибку. Он допустил серьезную оплошность, когда поверил, что Джейн отличается от остальных женщин, с которыми он имел дело в прошлом.

Черт побери, она заставила его надеяться, чувствовать себя пробудившимся к жизни, томиться от страсти! Хорошо, что все уже позади. К дьяволу ее! К дьяволу себя самого, сумевшего поверить в доброту и великодушие женщины!

Уоллингфорд распахнул дверь кареты, и кучер склонился к нему с высоты козел:

— Домой, ваша светлость?

— Нет! — гневно прорычал граф. — К мадам Рекамье.

— В бордель? — мрачно переспросил кучер.

— А у вас какие–то возражения на сей счет, Тернер? — резко бросил Уоллингфорд.

— Но я не думал…

— Вы правы, черт возьми, когда говорите, что не думали! Впредь потрудитесь держать свое мнение и свои мысли при себе. Я плачу вам за управление экипажем, а не за разговоры. И если вы не будете выполнять свои прямые обязанности, я найму другого кучера, который сможет делать свою работу.

Лицо молодого слуги стало пунцовым.

— Прошу прощения, ваша светлость.

— Так–то лучше. И запомните хорошенько, если дорожите своей работой: последнее, что я хочу слушать, черт побери, — это нравоучения от нанятых служащих об аморальности моего поведения. Когда мне понадобится проповедь, я отправлюсь в церковь или, что еще лучше, нанесу визит своему отцу.

С шумом захлопнув дверцу кареты, Мэтью уселся, вытянул ноги и принялся задумчиво наблюдать, как струйки дождевой воды стекают с блестящей кожи его ботинок. В каком же мрачном настроении пребывал сейчас граф! Им владел гнев огромной, колоссальной силы.

Перед мысленным взором то и дело вспыхивал образ Джейн. Граф настойчиво гнал его от себя, стараясь забыть и то волнительное чувство, которое охватывало, стоило коснуться губ любимой. Вспоминая о тех страстных, особенных мгновениях, Уоллингфорд начинал сгорать от вины за то, что приказал своему кучеру ехать в публичный дом.

И зачем он собрался в бордель? Сейчас Мэтью явно не был расположен к чувственным утехам. Его удручало не только дурное расположение духа, было в этом состоянии и нечто более тревожное — уколы совести, больно ранившие его.

К дьяволу эту Джейн! Уоллингфорд смачно сплюнул и воинственно скрестил руки на груди. Он ничего не должен медсестре, он даже не знает ее фамилии! К тому же он никогда не увидит ее вновь…

Нет, Мэтью ничего не должен Джейн, он не обязан хранить ей верность. Эта женщина разбила графу сердце, разбила единственную надежду, которая еще теплилась в его сердце. Черт возьми, как же он ненавидит всю эту сентиментальную чепуху! Чем быстрее Уоллингфорд вернется к тому легкомысленному и развратному кутиле, которым он, по сути, и являлся, тем лучше.

— Мадам Рекамье, — возвестил Тернер, останавливая карету перед старинным особняком в георгианском стиле в самом сердце Тревор–сквер.

Выглянув из кареты, Мэтью увидел зеленую дверь и треугольный каменный фронтон, придававший фасаду классический, изящный вид. Снаружи здание выглядело незыблемым оплотом благонравия. Внутри же располагался печально известный публичный дом — место, в котором всегда были готовы потворствовать всевозможным развратным прихотям.

— Когда мне следует вернуться за вами, милорд? Или, возможно, мне стоит подождать вас здесь? — спросил все еще встревоженный взбучкой от хозяина кучер, когда Мэтью вышел из кареты, хлопнув дверцей.

— Я дам вам знать, Тернер. В любом случае не думаю, что это будет скоро.

— Сегодня, милорд?

— Вряд ли.

— Завтра? — произнес Тернер треснувшим от волнения голосом.

— Возможно.

— Через два дня, милорд? — со страхом спросил кучер.

— Это уж как минимум, — проворчал граф и, поправив камзол, зашагал к дому.

— Ах, лорд Уоллингфорд, — улыбнулась мадам Рекамье, придерживая широко распахнутую дверь и приглашая графа войти. — Бонжур, милорд. Давненько вас не было.

— Добрый день, мадам.

— Сегодня вы пожаловали непривычно рано, милорд.

— Давайте перейдем к делу. Мне нужна хорошо обставленная комната, которую я собираюсь занимать некоторое время. Еще мне потребуются женщины. Умелые женщины.

— О, мои девочки лучшие, месье! Кому это знать, как не вам!

— Именно поэтому я оказался на вашем пороге в этот неприлично ранний час. Итак, с вашего позволения, мне бы хотелось блондинку и привлекательную брюнетку.

— Одно мгновение, милорд. Я пришлю к вам Хлою и Фиби. Я лично обучила их всем премудростям. Вы найдете их очень… услужливыми. Они обе весьма искусны в нашем экзотическом мастерстве.

— Очень хорошо, — пробормотал Мэтью, решительно хлопая перчатками по своему бедру. — Это как раз то, что я ищу.

Черт побери, Мэтью оставалось только надеяться, что у одной из этих жриц любви будут зеленые глаза. Это сделало бы его фантазию более реальной.

— Пройдемте, милорд, — пригласила мадам Рекамье, и ее пышный кринолин со свистом пронесся по мраморному полу холла.

Впервые в жизни Уоллингфорд сомневался, что сможет осилить задачу, которую сам перед собой и поставил. Он чувствовал себя нелепо оцепенелым, ни на что не способным. Даже самый слабый гул предвкушения не пульсировал в его венах, а фаллос был непривычно, унизительно мягким.

— Можно пригласить даже трех женщин, мадам, — сказал Мэтью, поднимаясь по лестнице за хозяйкой борделя. — И чтобы одна была с зелеными глазами. Светло–зелеными, — уточнил он и потребовал: — Да, еще бутылку абсента!

Раз уж Уоллингфорд решил позабавиться подобным способом, ему просто необходимо было напиться до беспамятства. Сейчас графу было неловко воплощать свои безумные фантазии. Но, вкусив «зеленой феи», он мог забыть о недавнем прошлом, вынести прикосновения незнакомых женщин, чувствовать их аромат на своем теле — мог воплотить то, что задумал. «Зеленая фея» позволила бы ему переспать с этими жрицами любви, притворившись, будто они — это Джейн. Боже праведный, какая же это была сентиментальная, жалкая, глупая идея!

— Милорд, — захихикала мадам, — мы очень рады обслуживать вас. Ну, кто может вам отказать?

«Женщина по имени Джейн», — с горечью подумал Мэтью. Увы, существовал лишь один–единственный способ изгнать ее из своей души: предаться утехам с другой. «А лучше — с тремя другими», — злорадно усмехнулся он. Черт возьми, граф собирался устроить грандиозную оргию, после которой он пришел бы в себя и навсегда избавился бы от этого наваждения. С этого момента, закрывая глаза, он больше никогда не видел бы прекрасные зеленые глаза, сверкающие под черным кружевом.

Мэтью хотел ненавидеть Джейн, но не мог. Графа приводило в бешенство то, что, несмотря на все произошедшее, он продолжал желать только эту женщину. Страсть к ней оказалась единственным, что он мог видеть, осязать, чувствовать.

Но он не хотел чувствовать, томиться от тоски. Сейчас он желал лишь предаться развратным утехам и выкинуть Джейн из головы. Когда все закончится, Мэтью забудет медсестру и те чувства, что она вызвала в нем. А потом он вновь станет холодным и опустошенным. «Самим собой», — со злостью подумал он и потянулся к блондинке, которая вошла в комнату.

Сорвав тонкую сорочку с тела незнакомки, Уоллингфорд заметил, что ее соски уже были твердыми. Схватив блондинку за грудь, он нагнулся, чтобы взять сосок в рот. Мэтью не ласкал ее с нежностью, как Джейн, а лишь грубо покусывал маленький розовый холмик, заставляя его обладательницу задыхаться от возбуждения.

— Как тебя зовут? — взревел граф.

— Хлоя, — выдохнула блондинка, когда Уоллингфорд схватил ее за другую грудь и припал к твердому соску.

— Нет, не Хлоя, — скомандовал он. — Ты — Джейн.

— Хорошо, — согласилась жрица любви. — Я — Джейн.

«Нет, ты — не она, — подумал Мэтью, прижимая блондинку к стене, — но это все, что у меня есть».

Новоиспеченная «Джейн» обернула ногу вокруг бедра клиента и опустила руку между своими бедрами, раздвигая их так, чтобы он мог видеть ее пальцы между изгибами плоти.

— Что вы собираетесь сделать с Джейн? — поддразнила она, преподнеся свои пальцы к его губам.

— Заставить ее заплатить за все.

Когда Уоллингфорд найдет ее, Джейн, он сделает так, чтобы она страдала. Уж в чем, в чем, а в этом граф преуспел: он умел заставлять людей страдать. Да, еще он со знанием дела предавался похоти. Только причинять боль и трахаться — вот и все, на что он был способен.

Солнце взошло. Как же Уоллингфорд ненавидел рассвет! Это было очередное проклятое напоминание о том, что впереди маячит еще один мучительно долгий, безмерно тоскливый день. Томительные часы праздности, бесцельности и скуки были ежедневной пыткой графа. Как, черт побери, он вообще мог существовать, вынося это нескончаемое однообразие? Его дни проходили подобным образом в течение последних восемнадцати лет. И визит в публичный дом мадам Рекамье не стал исключением — Уоллингфорду было скучно и там. В конце концов, он всего лишь удовлетворил свои физические потребности — цинично, без лишних эмоций.

В памяти Мэтью всплывали дни, проведенные в борделе. Женщины, доставлявшие графу плотское наслаждение, крепко спали рядом, устав от развлечений. А он лежал, уставившись в потолок — пресыщенный физическими удовольствиями, без единого проблеска эмоций.

Даже два дня распутства и многочисленных бутылок абсента не помогли Уоллингфорду вырваться из крепко державших его тисков отвратительных чувств вины, сожаления и неутолимой тоски.

О боже, Мэтью никак не удавалось отогнать от себя мысли о Джейн! Очевидно, что никакое число интимных связей, независимо от того, сколь изобретательными и умелыми были партнерши графа, не могли заставить его забыть о том дне, когда он целовал и обнимал простую медсестру.

Ни одни груди не были такими же прекрасными, полными и сочными, как у Джейн. Ни одна кожа не была столь же безупречно гладкой и сладкой на вкус, как ее кожа. Даже когда граф попросил одну из женщин довести его до оргазма рукой, ощущения были далеко не такими, как с Джейн. Граф просто разрядился в чужую ладонь — холодно, без эмоций. Не было той дрожи, что пронзала все тело, и, дойдя до пика блаженства, он не касался губами ароматной кожи… Теперь, без Джейн, в его душе не осталось ни единого чувства.

Воспоминания о возлюбленной постепенно померкли, сейчас лицо Мэтью ласкало теплое весеннее солнце. Граф был абсолютно уверен в том, что это утро, с таким невероятно прекрасным восходом, не принесет ничего иного, кроме обычных праздных развлечений и скуки. Как же отличались дни, полные предвкушения встречи с Джейн! Но те времена надежды и радости прошли безвозвратно.

Яркие теплые лучи, желтые и оранжевые, пробивались сквозь полог кровати, проникая сквозь закрытые веки. Застонав, Мэтью перекатился на живот и спрятал лицо в подушку, чтобы скрыться от солнца и своих мучительных мыслей о Джейн.

— Мне плевать, что он, черт возьми, еще спит! Я плачу вам жалованье, если вы еще об этом помните, не за то, чтобы вы выгораживали этого бездельника!

Шорох отодвигаемого полога грубо ворвался в сознание Мэтью, вызвав безумную барабанную дробь, загремевшую в голове. Боже праведный, как же ему было плохо этим утром! Похоже, граф уже был недостаточно молод для буйных кутежей, подобных тому, что он устроил прошлым вечером.

Потянув на себя угол одеяла, Мэтью накрылся с головой, спрятавшись от омерзительно громких звуков и столь нежелательного сейчас света.

— Ты проснешься в эту же секунду, Уоллингфорд! Я требую объяснений! О чем, черт побери, ты думал, когда решил втянуть меня в один из своих отвратительных скандалов!

— О боже, что это такое? — резко бросил Мэтью, его голос из–под толстого шерстяного одеяла звучал приглушенно.

— Солнечный свет, милорд, — ответствовал Мальборо, камердинер графа, с присушим ему сарказмом.

— Не «это»! — взревел Мэтью. — «ЭТО»!

До его ушей долетело раздраженное нетерпеливое дыхание. Повисла неловкая тишина, и Уоллингфорду оставалось только удивляться, как это его бедный камердинер не превратился в изваяние от холодного взгляда двенадцатого герцога Торрингтонского.

— Это, милорд, ваш отец.

Громко застонав, Мэтью разразился самыми отборными проклятиями, вызвав у герцога вполне ожидаемую реакцию.

— Вставай немедленно, ты, ленивый, никчемный… — Отец запнулся и резко прервал свою гневную тираду, заметив в постели Мэтью женщину. Та сладко потянулась, мурлыкая, как наевшийся котенок. Смазанное изображение чьей–то раскрасневшейся от ласк кожи вдруг возникло перед глазами Уоллингфорда. Проклятье! Черт побери, кто это лежит с ним рядом? Какого дьявола он притащил эту незнакомку домой? И почему они в постели? Мэтью никогда не предавался любовным утехам в постели. Он никогда не приглашал женщин остаться с ним на ночь!

Затуманившийся взор графа остановился на бутылке абсента, ложке–шумовке и гранулах сахара, устилавших стол, словно сверкающая на солнце алмазная пыль. «Так вот почему я ничего не помню! — с яростью подумал он. — Слишком много «зеленой феи».

— Ах, какое блаженство, милорд! — послышалось хриплое мурлыканье. — И как только вам удается придумывать все эти маленькие милые шалости?

Женщина, которая, как вспомнил Мэтью, была пышногрудой танцовщицей из мюзик–холла, игриво провела своей тонкой ножкой по его лодыжке. Она явно не обращала внимания на то, что рядом с кроватью стоял человек в летах, чуть не пышущий огнем от гнева.

— Развлечемся снова? — спросила она сиплым шепотом. — Вы такой огромный и твердый этим утром, просто необычайно! Будет очень жаль, если такой великолепный момент пропадет даром!

— Ты, распущенный, ничтожный… — Герцог опять запнулся, силясь подыскать нужные эпитеты, а танцовщица испуганно прижалась к Мэтью, заметив наконец–то, что они не одни.

— Вон из кровати, бесстыдная потаскуха! Вон, я тебе говорю, немедленно! — взревел герцог и бросил ей сорочку. — А ты, негодяй, совсем совесть потерял! Я не допущу, чтобы подобный разврат продолжался в доме, за который я плачу!

Иронически фыркнув, Мэтью перевернулся на спину и оперся о спинку кровати. Кажется, разглагольствовать о распущенности уже слишком поздно. Какой же болван, черт возьми, его папаша! У ее светлости, жены отца — леди, которую герцог возвел на пьедестал как образец совершенства, — морали было не больше, чем у гулящей уличной девки.

Мэтью поймал взгляд любовницы, и странная острая боль вдруг пронзила его грудь. Пытаясь не поддаваться накатившей тоске, граф взял мешочек с деньгами, лежавший на комоде, и бросил его танцовщице.

— Это — чтобы вернуться обратно в Сохо. И еще за ночь, — сказал Мэтью, давая партнерше понять, что их интрижка была всего лишь сделкой. Граф только купил ее тело — просто потому, что хотел удовлетворить свои желания, ничего большего он и не ждал.

С благодарным реверансом танцовщица прижала свою одежду к груди и удалилась из спальни в сопровождении камердинера.

— Ты больше не будешь водить проституток в этот дом. Я тебе запрещаю!

— Она не будет моей любовницей, если тебя волнует именно это. Мне любовницы и не нужны. Я никогда не укладываю женщину в постель больше одного раза. Все вокруг отлично знают, как скучно мне становится после первого же секса.

— У тебя совсем стыда не осталось, братец? «Братец». Мэтью заскрежетал зубами, из последних сил стараясь сохранить самообладание. Он не мог выносить, когда отец произносил это слово — насмешливо, с презрением, своим обычным, надменным и властным тоном. Ничто не действовало Мэтью на нервы так, как герцог, — особенно сейчас, когда он так страдал от жестокого похмелья.

— Почему ты молчишь? Отвечай, осталась у тебя хоть капля чести?

Равнодушно пожав плечами, Мэтью взъерошил волосы:

— Боюсь, ни одной, даже самой маленькой капельки.

— А теперь слушай меня! — взревел отец. — Ты потратил впустую почти год, путешествуя по Востоку, подбирая шлюх и напиваясь до беспамятства, но я намерен покончить с этим! Твое бегство в Константинополь прошлой весной стало последней каплей. Я достаточно долго потакал тебе в этом безрассудном поведении.

— «Потакал»? Вы, должно быть, шутите! Или наконец–то развили в себе чувство юмора, а, ваша светлость?

Лицо отца приобрело причудливый ярко–красный оттенок. Мэтью заметил, как руки герцога медленно сжались в кулаки. В глубине души непокорный сын ликовал, торжествуя, что удалось вывести из себя этого старого ублюдка.

— Это состояние и этот титул налагают на тебя определенные обязанности. Да, ты в долгу передо мной. Ты обязан мне всем, — принялся излагать отец с пугающим бессердечием. — Ты можешь думать все, что угодно, братец, и все–таки у тебя есть передо мной обязательства.

— Я и так уже обязан вам вот уже почти тридцать лет. «Будь хорошим мальчиком», — пробормотал Мэтью насмешливым тоном, умело подражая напыщенному папаше. — «Я требую уважения, в любом случае — ты обязан его выказывать. Пересмотри свое поведение, у тебя есть определенные обязанности, ты должен быть разумным, чтобы не запятнать свой титул». Я только должен, должен и должен — всю свою жизнь! Умоляю, скажите же мне, сколько стоит одна, самая успешная капля вашей сущности, герцог? Мне интересно это знать, потому что за эту драгоценную каплю я расплачиваюсь всей своей жизнью, и эта цена кажется мне немного завышенной.

— О, как умно! — снова прогремел отец. — Что ж, исходи ядом, остряк, раз у тебя не хватает мозгов на что–нибудь более интеллектуальное!

Этот упрек жалил в самое сердце. Но Мэтью пропустил привычную колкость отца мимо ушей, решив быть безжалостным и толстокожим.

— Я не по своей воле пришел в этот мир в качестве вашего наследника, герцог.

— А я не по своей воле получил такого сына. Но что случилось, то случилось. Ты — мой наследник и будешь вести себя надлежащим образом.

— А разве я уже так себя не веду? Мне кажется, я превосходно справляюсь с этой ролью. В конце концов, разве это не обязанность наследника — отдаваясь лени, сидеть без дела с внушительной суммой в кармане и проводить дни напролет в поисках развлечений? Я–то думал, что трачу ваши деньги и предаюсь порокам с похвальным рвением!

Подчеркнуто не реагируя на гневное выражение пунцового лица папаши, Мэтью продолжал:

— Кажется, мы оба вносим свою лепту в выполнение обязанностей, которые налагают на нас эти столь нежеланные отношения. Я играю свою роль, вы тоже прекрасно знаете, что должны делать. Разве я не прав, ваша светлость, когда говорю о том, что ваша обязанность стоящего одной ногой в могиле герцога — это сохранить и приумножить состояние, а потом спешно покинуть этот бренный мир, оставив все мне?

— Позволь мне заверить тебя, братец, что я пока не готов испустить последний вздох. Так что все твои надежды и пылкие молитвы свелись к нулю.

— Как же это удручает — осознавать, что великий Создатель не слышит моих пылких молитв, возносимых перед сном!

Ноздри отца стали грозно раздуваться. Старый ублюдок был явно возмущен до глубины души, и Мэтью ощущал особое, извращенное удовольствие, наблюдая за его реакцией. Уоллингфорд сам пребывал в чудовищном настроении, а страдать, как говорится в старой поговорке, всегда лучше за компанию.

— На тот случай, если это ускользнуло от твоего внимания, смею напомнить: у меня есть семья, с которой я должен считаться — кстати, и ты тоже, это и твоя семья.

— Моя семья? — переспросил Мэтью, всем своим видом показывая, что разговор ему наскучил. — Не помню никакую семью.

— Ей–богу, у тебя ведь мать и три сестры!

— Поправочка: у меня есть мачеха, которая всего на семь лет старше меня. Женщина, которая была девочкой, когда вы женились на ней, тут же после окончания траура по своей жене — моей матери. А потом вы обременили меня рождением трех сводных сестер.

— К моменту нашей свадьбы она уже достигла брачного возраста, черт тебя возьми!

— Ей было всего восемнадцать, а вам — тридцать пять! — быстро парировал Мэтью. — Она ловко окрутила вас, ублажив в постели! А вы превосходно сыграли роль охваченного страстью болвана!

— Тебе, братец, следует относиться к моей жене с уважением, которого она заслуживает.

— С какой это стати? Вы никогда не относились к моей матери так, как она того заслуживала. Моя мать в лепешку разбивалась, чтобы сделать вас счастливым, и все же вы пренебрегали ею, словно она была лишь тенью на стене.

— Я отказываюсь обсуждать с тобой эту женщину.

— Эта женщина была моей матерью. А я — результат ваших отношений с ней. Возможно, вы и избавились от нее, но от меня вам так просто не отделаться! Я вам нужен. И доказательством этому служит то, что вы стоите в моей спальне, пока я, полуголый, все еще валяюсь в постели.

— Ты на самом деле никчемный, жалкий бездельник! Единственное, на что ты оказался способен, — это превратить свою жизнь в глупую шутку. Ты умеешь только лениться, бегать за юбками, пускать на ветер мои деньги и писать эти скандальные порнографические портреты! Черт возьми, сколько же я услышал о твоих грязных делишках в своем клубе! И ты знаешь, какое несказанное удовольствие я получаю, когда мой вечерний выход в общество бывает отравлен сообщениями о моем бесполезном, ничтожном сыне!

Мэтью безразлично пожал плечами и поскреб заросший щетиной подбородок.

— Если бы вы не были таким скупердяем, мне бы не пришлось изобретать все новые способы поиска средств, необходимых для моей галереи.

— Твоей галереи! — презрительно фыркнул отец. — Рисование считалось занятием для изнеженных мальчиков еще в те времена, когда тебе было десять, что уж говорить о нынешних временах! Черт побери, найди себе более достойное дело! Займи кресло в палате общин. От тебя не потребуется много усилий, чтобы пройти на выборах в моем округе. Изучишь методы работы в парламенте, познакомишься с нужными людьми, а потом займешь принадлежащее тебе по праву место в палате лордов. Так ты станешь силой, с которой придется считаться, — такой, как герцог Торрингтонский. Или, по крайней мере, поезжай в поместье с управляющим и начни наконец проводить свои дни с пользой. Боже праведный, галерея! Ты сделаешь из меня посмешище!

— Вы уже сделали себя посмешищем — сами и просто превосходно, смею вас заверить.

Голубые глаза отца превратились в сердитые щелки.

— С этого момента ты будешь делать то, что я скажу, в противном случае окажешься на улице без единого гроша! Ты это осознал? Я сделаю так, что ты будешь находиться в полной зависимости от меня, — это ты понимаешь?

Мэтью внимательно следил за отцом, прекрасно зная, чего тот потребует. Но Уоллингфорд не станет частью проклятого плана, который герцог изобретет для его будущего. Нет, видит бог, не станет!

— Итак, слушай меня, — с превосходством в голосе засопел отец. — Ты провел достаточно времени, бегая за всем, что стянуто корсетом. Предполагаю, что после всех этих лет развратных похождений ты приобрел неплохие навыки в этой сфере. Теперь ты можешь воспользоваться своим редким талантом в более полезных целях и начать поиски жены, которую сможешь ублажать своим позорным членом. Я хочу быть уверенным в том, что появление других наследников укрепит мою родословную на последующие годы.

Сохраняя обманчивое спокойствие, Мэтью скрестил руки на голой груди и впился взглядом в отца:

— Жена и надоедливые дети — последнее, чего я хочу в своей жизни.

— Жена и надоедливые дети будут вашими единственными средствами к существованию, мой дорогой граф, — сказал отец с самодовольной улыбкой. — Ты женишься, причем сделаешь это в течение года. Я хочу гарантировать продолжение своей родословной как можно быстрее.

— Нет.

Отец взглянул на Мэтью с недоверием:

— Прошу прощения?

— Я не буду жениться по вашей команде. Вы, ваша светлость, можете идти ко всем чертям!

Герцог выступил вперед и взглянул на сына так, словно они были двумя изголодавшимися дворнягами, которые борются за последнюю косточку на помойке.

— Судя по всему, тебе не удалось до конца осмыслить то, о чем я говорю. Ты женишься, иначе не получишь больше ни гроша, я обрублю тебе всю финансовую поддержку. Я не бросаю слов на ветер и просто для того, чтобы ты убедился в этом, спешу сказать: размер твоего ежемесячного содержания будет сокращаться и дальше.

Мэтью изо всех сил пытался сдержать нахлынувшие эмоции — отец, очевидно, только и ждал подобной паники. Последней вещью, которую должен был узнать герцог, было то, что его сын всерьез опасался заключения в долговую тюрьму.

— Делайте что хотите, — бросил Мэтью с показной небрежностью. — Я по–прежнему не собираюсь под венец.

— Уж не собираешься ли ты бросить мне вызов, братец?

— Считайте, что перчатка уже брошена, ваша светлость. В этом вопросе я буду бороться до смерти, настаивая на своем.

— Клянусь, я заставлю тебя страдать! — грозно бросил отец. — Я доведу тебя до того, что ты будешь униженно побираться на улицах Ист–Энда! Я сделаю так, что ни одна из этих прекрасных леди, которых ты так любишь укладывать в постель, даже не посмотрит в твою сторону. И однажды ты обнаружишь, что единственная, кто пожелает задрать ради тебя юбку, — это самая ничтожная, самая унылая шлюха, которая слоняется вдоль Петтикоут–Лейн. Но даже тогда ты вряд ли будешь в состоянии оплатить ее болезненный секс.

— Возможно, вам стоило бы пригласить одну из этих уличных проституток в свою постель, ваша светлость. Это наверняка улучшило бы ваше расположение духа.

От этой возмутительной наглости лицо герцога стало мертвенно–бледным.

— Наполовину. Отныне размер твоего содержания будет урезан вдвое. Так что можешь попрощаться с добротной обувью от Хенсшоу и роскошной одеждой от Уэстон. Больше никаких скандальных вечеринок, никаких поездок на Восток. И никакой проклятой художественной галереи!

— В таком случае я вернусь в имение, — предложил Мэтью, вытаскивая из рукава козырь, который помог бы разом закончить этот мучительный разговор. — Только вообразите, как, просыпаясь каждое утро, вы будете находить меня за столом, вкушающим завтрак в компании вашего прелестного семейства. Только представьте, какое влияние я могу оказать на своих дражайших сестер!

Отец угрожающе покачнулся на пятках, его глаза стали наливаться гневом.

— Ты, чертов ублюдок, оставь в покое мою семью!

— Оставьте мое содержание целым и невредимым, а я оставлю в покое вашу жену и ваших очаровательных девчушек.

— Я еще найду твою ахиллесову пяту, — гневно прорычал отец, топая к двери спальни. — Клянусь, я найду твое слабое место, и, когда я это сделаю, тебе поможет лишь Бог!

— Бог? — со смешком переспросил Мэтью. — Да сам дьявол выбросил меня из ада, не сумев выдержать конкуренции! Вы действительно считаете, что Бог мне поможет?

— Нет, братец, — пробормотал отец, окинув взглядом взъерошенные волосы Мэтью, его ленивую позу, — нет, Он не спасет тебя. Ты просто не стоишь таких усилий.

Посмотрев вслед уходящему отцу, Мэтью обратил внимание на комод, стоявший рядом с кроватью. Там лежал его альбом для рисунков. Граф взял альбом и стал просматривать эротические эскизы прекрасной женской фигуры, то и дело вспыхивающей в его сознании. Уоллингфорд видел эти соблазнительные формы каждую ночь и грезил ими, чуть ли не каждый день.

Внимательно просматривая рисунки, он снова и снова проникался красотой своей модели, чувствуя, как нарастает острая боль в сердце. Мэтью рисовал эту женщину во всех позах, какие только мог придумать, и в любых позициях, в которых хотел в нее войти. Волосы героини набросков всегда были разных оттенков, а ее лицо — чистым, абсолютно белым.

Издав глухой тоскливый стон, Уоллингфорд бросил альбом на кровать и в ярости швырнул об пол пустую бутылку из–под абсента, разлетевшуюся на тысячи мелких осколков. О боже, жизнь Мэтью точно так же разваливалась, а он мог думать только о Джейн. Где она теперь? Кто с ней? Думает ли возлюбленная о нем? Не омрачены ли ее мечты воспоминаниями?

Что же теперь делать?

В отчаянии, запустив руки в волосы, Мэтью зажмурился, пытаясь заставить себя выкинуть из головы Джейн и подумать о чем–нибудь другом. Можно подумать, у него нет иных дел, кроме как бесцельно сидеть на одном месте и горько оплакивать потерю любимой женщины!

На прошлой неделе на доходы, вырученные от аукциона, граф приобрел под свою галерею маленький захудалый магазинчик в Блумсбери. Рабочие уже начали оборудовать помещение в соответствии с проектом, разработанным хозяином. Мэтью мог пойти туда. Сбежать в свой воображаемый мир искусства, выбросив из головы навязчивые мысли о Джейн. Можно было взять молоток и начать ломать стены, с каждым мощным ударом все настойчивее изгоняя Джейн из собственной души.

Разрушение… Только так Мэтью мог выпустить наружу обуревавшие его страсти. Работа вконец измотала бы Уоллингфорда, и его утомленный мозг наконец–то избавился бы от мыслей о Джейн, мечтаний о том, чем он хотел заняться с этой обладательницей соблазнительных форм.

Джейн… Граф открыл глаза, пытаясь сфокусировать взор на солнечном свете, струящемся из окна. Все его раздумья рано или поздно возвращались к ней. «Как же это прекратить?» — напряженно думал он, опасаясь, что эта пытка никогда не закончится.

— Милорд, я приготовил ванную, ваш чемодан уже упакован.

Мэтью в удивлении уставился на камердинера:

— Упакован? Зачем?

— Вы собирались ехать в Бьюдли, милорд. На свадьбу, — пояснил слуга в ответ на недоуменный взгляд графа. — Вы ведь все еще шафер лорда Реберна, не так ли?

Черт побери, он совсем забыл о свадьбе! В этом навязчивом бреду, вызванном потерей Джейн, многие вещи будто стерлись из памяти.

— Верно, — проворчал граф, — я встану через секунду.

— Мальборо, — позвал он, останавливая камердинера у двери. — Корреспонденция доставлена?

— Да, милорд.

— Есть ли… есть ли там что–нибудь… личного характера? — спросил Мэтью, чувствуя, как его щеки краснеют от смущения.

— Нет, милорд.

Мэтью кивнул и решительно смял альбомный лист. Пришло время забыть Джейн. Оставить в прошлом все, что было связано с ней. И особенно то, как эта женщина, казалось, пробудила его от десятилетий тоскливой дремоты.

— Что–нибудь еще, милорд?

— Нет, ничего.

«А ничего другого в жизни и нет», — мрачно подумал Мэтью по пути в гардеробную. Джейн ушла, исчезла, растаяла в угольной копоти и тумане. И теперь у него не было ни единого шанса найти ее. Лондон был отличным местом для того, кто хотел спрятаться, кто не желал, чтобы его обнаружили. А сейчас Мэтью было очевидно: Джейн не хотела, чтобы он нашел ее в тайном убежище.

Раздвинув бархатные занавески кареты, Джейн увидела за окнами дивный сельский пейзаж. Только–только начинался май, и гористая местность графства Вустершир пробуждалась после долгой суровой зимы.

Деревья уже были в полном цвету, и бескрайние поля пестрели зеленью всех оттенков — от светлых и нежных до насыщенных, изумрудных. Вдали, где–то за линией горизонта, маячила поросшая травой и низким кустарником гряда холмов Малверн–Хиллз. Графство, в котором причудливая смесь самых разных гор сочеталась с зерновыми полями и фруктовыми садами, было усеяно маленькими рыночными городками, которые не менялись столетиями.

Здесь стремительно развивающаяся промышленность не поглотила милую деревенскую местность, как это произошло со многими северными областями Англии. Тут не было гигантских труб, изрыгающих облака густого черного дыма. Ни одного из сельхозугодий не было стерто с лица земли ради строительства огромного завода или железнодорожных путей. Возможно, жителям Вустера повезет и они, еще хотя бы несколько лет смогут избегать ядовитых щупалец индустриализации, сохраняя самый впечатляющий, по мнению Джейн, пейзаж во всей Англии.

За окном пестрели тюльпаны и нарциссы, выросшие сами собой под деревьями. Высокие, все в сережках ивы и дикие травы, буйно растущие в канавах вдоль дороги, покачивались и шелестели под дуновением теплого бриза. Стоял идеальный весенний день — не излишне холодный, не чрезмерно жаркий. Ветерок был совсем легким, солнце ярко сияло, и ни одного облачка не омрачало зеленовато–голубое небо. Прекрасный весенний денек. Джейн каждый раз от души наслаждалась этой поездкой к племяннице леди Блэквуд. В детские годы ее мир был сужен до Лондона, грязного и мрачного Ист–Энда. Тогда она и представить себе не могла, что мир, не говоря уже об Англии, может быть таким прекрасным. Каждый год Джейн сопровождала леди Блэквуд в этом путешествии, и каждый год она искренне восхищалась прелестями деревенских окрестностей.

Джейн откинулась на мягкие подушки, наслаждаясь изумительным ландшафтом и безмятежным покоем. И все же ей никак не удавалось выкинуть из головы волнующие события последних недель. Джейн силилась, но не могла унять беспокойство, терзавшее ее последние пару дней, с момента отъезда из Лондона.

В душе Джейн поселилась странная смесь страха и мрачного предчувствия, и разгадать эти ощущения никак не получалось. Она знала лишь одно: по мере приближения к Бьюдли — сонному маленькому георгианскому городку к северу от Вустершира — беспокойство лишь нарастало. Джейн чувствовала, как где–то в животе что–то в волнении трепетало, но вернуть себе желанное спокойствие она не могла.

Разумеется, причина у этого беспокойства была одна — Уоллингфорд. На протяжении последних нескольких недель Джейн прилагала колоссальные усилия, чтобы забыть его. Она старалась до изнеможения, пытаясь стереть графа из своей памяти. Иногда несчастной казалось, что у нее это получилось. Но стоило наступить самым темным часам ночи, и Джейн принималась мечтать о художнике и его руках, ласкавших ее тело. В такие моменты она понимала, что выкинуть Мэтью из своего сердца опять не удалось. Сказать по чести, Джейн сомневалась, что сможет когда–либо забыть графа и те восхитительные чувства, что он пробудил в ней.

У Джейн не было ни малейшего желания снова видеть Уоллингфорда, но она понимала, что это неизбежно. Граф дружит с Анаис и ее женихом. Он, безусловно, будет присутствовать на свадьбе. И Джейн придется его увидеть. Наверняка все будет точно так же, как в момент их последней встречи, когда граф смотрел на нее как на мусор, а она сама разговаривала, на диалекте кокни.

О боже, что же ей теперь делать? Джейн знала наверняка лишь одно: она не может позволить Мэтью обнаружить то, что именно она была той медсестрой, которая так заботилась о нем в больнице.

— Моя любимая племянница выходит замуж, да не за кого–нибудь — за будущего маркиза! — сказала леди Блэквуд с самодовольной усмешкой, внимательно рассматривая пейзаж за окном.

Джейн улыбнулась и кивнула в ответ, решив хоть на некоторое время забыть об Уоллингфорде.

— Я счастлива за Анаис. Она заслуживает своего принца.

— Так и есть. Анаис любит лорда Реберна вот много лет. Я все время молилась, чтобы Господь привел их к свадьбе. После событий прошлой зимы я уже потеряла надежду, что это когда–нибудь случится.

— Настоящая любовь всегда выше и сильнее всех трудностей, не так ли?

— Да что мы обе знаем о настоящей любви? — захихикала леди Блэквуд.

— В самом деле, — пробормотала Джейн, снова пытаясь сосредоточиться на сельских красотах, мелькающих за окном кареты.

— Я очень рада, что ты согласилась стать подружкой невесты на свадьбе Анаис, — продолжила безмятежную беседу леди Блэквуд, явно не замечая, как компаньонка погрузилась в уныние. — Не понимаю, почему сначала ты так колебалась. Все–таки вы дружите много лет. Кому, как не тебе, должна была достаться эта роль?

Сомнения Джейн были понятны: они с невестой, дочерью маркиза, относились к разным слоям общества. Конечно, Анаис относилась к компаньонке своей тети не как к нищенке или беспризорнице. Но, как и всегда, леди Блэквуд с готовностью игнорировала тот факт, что Джейн не относилась к миру, в котором жили она и ее племянница.

— Может быть, завтра Энн неожиданно станет лучше.

— Корь так быстро не проходит, Джейн. Сильно сомневаюсь, что состояние здоровья позволит Энн присутствовать на церемонии. Не говоря уже о том, что красные пятна — не самое подходящее украшение для леди.

Джейн нерешительно, без особого энтузиазма улыбнулась и опустила занавеску:

— Я не должна присутствовать на свадьбе. Я — не член семьи.

— Джейн, дорогая, не стоит постоянно вспоминать свое прошлое. Я уже не раз говорила, что твое скромное происхождение меня не интересует. Да и Анаис, поверь, относится к твоей родословной точно так же.

— Но я совсем не подхожу на роль подружки невесты для Анаис, ваша милость, и вы это знаете. На самом деле мне еще очень повезло стать компаньонкой леди. Сказать по чести, я должна была все еще жить в своем захудалом округе или добиваться места горничной.

— Чепуха! — нахмурилась леди Блэквуд. — Ты слишком умна для такой унизительной работы. Твои манеры выше всяких похвал, если судить по воспитанию, ты — настоящая леди. Ты ведь знаешь, что это не только вопрос происхождения.

Возразить Джейн было нечего, и она предпочла прекратить бессмысленный спор. В глазах своей благодетельницы она была всего лишь молодой женщиной, на долю которой в прошлом выпали некоторые тяготы. Леди Блэквуд взяла ее под свое покровительство, обучила всему, что знала. В те времена, когда нанимательница нашла Джейн, та была несчастной сиротой, бездомной бродяжкой, отчаянно нуждавшейся в еде, крове и защите.

— Джейн, последние недели ты сама не своя. Никак не пойму, что с тобой происходит. У тебя что–то случилось?

— Нет, ничего.

— Джейн, ты можешь рассказать мне обо всем.

Ну что она могла рассказать? Что так жестоко обманулась в Мэтью, который оказался совсем не таким, каким она его считала? Или то, что эта глупая идеалистическая фантазия принесла ей лишь унижение и боль? Гордость Джейн все еще была ущемлена, а сердце начинало горько плакать каждый раз, когда она думала о Мэтью.

Нет, Джейн пора перестать тосковать о возлюбленном — точнее, о том, кого она сама себе придумала! Он был графом Уоллингфордским. Не Мэтью. Всего лишь бессердечным распутником, недостойным ее внимания или расположения.

— Доктор Инглбрайт беспокоится о тебе. Джейн взглянула на леди Блэквуд сквозь пелену слез:

— Он беспокоится о великом множестве вещей, я — лишь одна из них. Ему давно нужно отдохнуть, и желательно подальше от больницы.

— У доктора будет такая возможность. Он сказал мне, что приглашен остаться за городом у герцога Торрингтонского.

Джейн удивленно выгнула бровь. Заботиться о представителях аристократии, стараться им угодить? Это было так не похоже на Ричарда! Она и представить себе не могла, что он пошел на это по доброй воле. Скорее всего, Ричарда заставил отец. Да, Инглбрайт–младший был состоявшимся врачом, и все–таки его обязательств по отношению к семье никто не отменял. Похоже, это был как раз такой случай, когда Ричарду пришлось уступить воле своего властного отца.

Джейн краем уха слышала о герцоге, но никогда его не встречала и, по сути, ничего о нем не знала. Репутация леди Блэквуд не позволяла ей и ее компаньонке присутствовать на значимых и модных мероприятиях, однако никто не мешал им читать светские новости в газетах и с наслаждением обсуждать последние сплетни.

— Кстати, — пробормотала леди Блэквуд, — у меня была возможность ознакомиться со списком приглашенных на свадьбу племянницы в этот уик–энд. Боюсь, там будет гость, присутствие которого может немного тебя расстроить.

— О, кто же это? Кто–то еще хуже Уоллингфорда? Джейн просто не могла этого представить!

— Там будет Терстон. Старый граф, насколько я знаю, приятельствует с отцом жениха. И он уже подтвердил, что останется на весь уик–энд.

Все мысли о Мэтью моментально вылетели из головы Джейн, уступив место ужасам прошлого. Липкий пот тут же выступил под шляпой. Она не хотела видеть Терстона. Не хотела иметь ничего общего с этим развратным чудовищем. Последний раз, когда их дорожки пересекались, Терстон решил выбить из Джейн душу с помощью своей резной медной трости.

Это произошло четырнадцать лет назад.

Терстон был знакомым ее матери. «Нет, не знакомым, — мрачно поправила себя Джейн, — а клиентом». После того как мать умерла от пьянства, сутенер продал Джейн графу, чтобы заплатить ее долги. В то время Джейн была сущим ребенком.

Поначалу Джейн даже обрадовалась, что попала к Терстону, — думала, что будет работать у него на кухне. Но вскоре граф ясно дал понять, что купил ее девственность, и Джейн впала в ярость. Безжалостный Терстон не обращал внимания на протесты какой–то девчонки: он начал избивать ее, а однажды попытался изнасиловать. Отчаянное сопротивление и крики жертвы только разожгли пыл Терстона, но Джейн чудом удалось вырваться из его постылых объятий, сохранив свою невинность и жизнь.

— Мы постараемся избежать общества Терстона, — тихо пообещала леди Блэквуд, то и дело подергивая плечами в такт движению кареты. — И разумеется, ты не будешь с ним разговаривать. Уж я–то смогу достойно ответить ему, ты меня знаешь! Если он только посмеет приблизиться ко мне, я обращусь к Реберну, попрошу оградить нас от нежелательного общения. Анаис уже обсуждала этот вопрос со своим суженым. Племянница заверила меня, что Реберн будет следить за этим гостем.

— Возможно, мне стоит оставаться в своей комнате на протяжении всего уик–энда, — пробормотала Джейн. В памяти бедняжки возникла та страшная ночь, когда она стояла под дождем, голодная, замерзшая, ищущая защиты от непогоды, ощущающая боль от побоев Терстона во всем теле. Хвала Создателю, спустя несколько часов несчастную заметила леди Блэквуд, которая возвращалась из дома друга.

— Если бы речь шла о другом, менее важном событии, я бы вежливо отклонила приглашение, не стала бы рисковать возможной стычкой с Реберном, — сказала леди Блэквуд, возвращая Джейн к реальности. — Но, боюсь, я не могу пропустить свадьбу моей любимой Анаис! К тому же ты, как подружка невесты, вряд ли сможешь провести все время торжества, сидя взаперти в своей комнате. Конечно, Джейн не могла так поступить! — Мне показалось, будет лучше, если ты узнаешь обо всем заранее, дорогая. Я знаю, ты всегда предпочитаешь быть готовой к любым неожиданностям. — Да, вы правы. С нежностью улыбнувшись, леди Блэквуд наклонилась вперед. Обнадеживающим жестом, положив ладонь на стиснутые в волнении руки Джейн, она мягко погладила дрожащие пальчики компаньонки.

— Ну же, Джейн, дорогая, будь молодцом, прояви твердость! Этому старому развратнику не удастся совладать с тобой — как, впрочем, и со мной! Покажи ему, что ты лучше, выше. Дай Терстону понять, что ему так и не удалось сломить твой дух! Кивая в такт словам леди Блэквуд, Джейн продолжала старательно отводить от нее взгляд. Окружающий мир, мелькавший за окном экипажа, был ярким и доброжелательным, но в глубине души Джейн бушевала мрачная буря тягостных мыслей и воспоминаний о несчастном детстве.

Весь следующий час Джейн вела нелегкую борьбу с самой собой. Прошло уже достаточно много времени с тех пор, как она запретила себе вспоминать о прошлых невзгодах. Такие тяжелые воспоминания лучше было навеки похоронить в глубинах души. Когда неприятные картины невольно всплывали в памяти, Джейн безжалостно заталкивала их еще глубже.

Она отказывалась думать о матери — той, которая не могла представить своей жизни без мужчины. Не хотела вспоминать об отце, этом эгоистичном аристократе, который преспокойно забыл о ее существовании. О сутенере матери, решившем продать ее распутному старику. Джейн решительно выкинула из памяти этих людей, заставивших ее пройти через настоящий ад.

Джейн легонько тряхнула головой, пытаясь очистить сознание от тревожных мыслей. Наклонившись вперед, она бросила взгляд на местность за окном. На пологом, поросшем травой склоне вырисовывался огромный особняк маркиза Уэзербийского. Этот трехэтажный дворец в елизаветинском стиле был и домом сына маркиза, виконта Реберна. Поместье, носившее название Эден–Парк, было выбрано для проведения свадебной церемонии лорда Реберна и племянницы леди Блэквуд.

Залитый солнцем загородный дом с облицованным известняком фасадом возвышался над долиной, по которой резво бежал экипаж, словно гигантский айсберг в океане. Все так же, подавшись вперед на своей скамье, Джейн с любопытством смотрела в окно. Сдвинув очки выше, к переносице, она напряженно вглядывалась в особняк, пытаясь угадать, каких же размеров он окажется, когда они подъедут ближе. Интересно, каково это — быть хозяйкой подобного имения?

Джейн наконец оторвала взгляд от зеленых холмов, отвернулась от окна — и тут же наткнулась на пристальный взор леди Блэквуд, наблюдавшей за ней со смесью любопытства и беспокойства.

— Помни, Джейн, что я всегда рядом, и ты можешь на меня положиться в любой ситуации. Надеюсь, моя дорогая, ты будешь поверять мне и свои сердечные дела.

Леди Блэквуд проницательно посмотрела на компаньонку, словно пытаясь заглянуть ей в душу. Джейн почувствовала, как вся сжалась под этим пристальным, понимающим взглядом.

— Благодарю вас, миледи. Мне действительно очень приятно и легко вести с вами беседы. Но в данный момент нет ничего такого, о чем я бы могла вам сообщить.

Леди Блэквуд изумленно подняла бровь и откинулась на подушки. Джейн понимала, что живой ум благодетельницы сейчас занят тем, чтобы свести воедино все детали ее странного поведения и найти им объяснение.

Никто не знал Джейн лучше, чем леди Блэквуд. И сейчас бедняжка отлично понимала, о чем думает нанимательница: она подозревает, что у Джейн появились свои секреты. Не приведи господь, если леди Блэквуд когда–нибудь узнает о том, что произошло в больнице или в карете Уоллингфорда! Что скажет благодетельница, если однажды узнает, как страстно ее скромная Джейн хотела заняться любовью с лордом Уоллингфордом!

— Что–то ты совсем притихла, Джейн. Похоже, ты думаешь о чем–то очень серьезном.

— Я ошиблась в нем и позволила ему себя унизить! — рассеянно прошептала Джейн и тут же спохватилась. Она не хотела говорить этого вслух! К счастью, леди Блэквуд не расслышала этой опрометчивой фразы.

Сейчас Джейн нужно было хорошенько собраться с мыслями и призвать весь свой хваленый самоконтроль. Поведение бедняжки было странным, с частыми приступами тоски и сменой настроений, что так не соответствовало ее обычному ровному характеру. Леди Блэквуд уже не раз обращала на это внимание. Джейн знала, что однажды благодетельница потребует объяснений и попытается узнать, почему ее помощница уклоняется от своих обязанностей внимательной и предупредительной компаньонки.

Будь все проклято! Джейн не могла перестать постоянно думать об Уоллингфорде, обо всем, что произошло между ними. Как же она ошиблась! Совершила то, чего никогда не разрешала себе прежде. Она надеялась. Она мечтала.

И все эти мечты сосредоточились вокруг мужчины, которого Джейн сочла своей второй половинкой. Этот мужчина понимал ее с полуслова, словно мог читать ее мысли. Он смотрел не на внешность, а гораздо глубже, прямо в душу.

Какая глупая романтическая насмешка судьбы! Джейн охватило желание такой силы, что едва не разрушило ее. И что же? Ее сердце оказалось в руках главного распутника в Англии!

— Смотри, вот мы и приехали! — радостно вскричала леди Блэквуд.

Джейн взглянула на дом и с усилием глотнула, опасаясь, что лорд Терстон уже расположился там и теперь ждет подходящего момента, чтобы опять напасть на нее. Или, того хуже, ее мучителем будет Уоллингфорд.

О боже, Джейн надеялась, что сумеет избежать этой участи. Ей казалось, что всех этих неприятностей она просто не вынесет.

— Закуришь?

Реберн кивком отказался от предложенной сигары:

— Анаис не выносит запах табака.

Презрительно фыркнув, Мэтью отправил сигару в рот. Чиркнув спичкой, он затянулся и выпустил внушительное облако дыма.

— Пытаясь понравиться леди, приходится соблюдать слишком много правил и терпеть слишком много неудобств. Лично я вряд ли чувствовал бы себя счастливым в подобной ситуации.

Реберн захихикал и снова прильнул к окну гостиной, смотря сверху на нескончаемый поток экипажей, доставлявших приглашенных на свадьбу.

— Я — счастливейший из смертных, Уоллингфорд. И кому, как не тебе, это знать.

Издав бестактный хрюкающий смешок, Мэтью опять выпустил облако дыма.

— Но как долго продлится это твое счастье? Год? Два?

— Всю жизнь.

А вот и черта с два, это уж вряд ли! Впрочем, кем был Уоллингфорд, чтобы отравлять радость друга, да еще и за день до свадьбы? Лучше уж позволить Реберну питать иллюзии о любви, которая будет продолжаться всю жизнь. Уж Мэтью–то знал, что ничто не может длиться всю жизнь, и менее всего — любовь к женщине.

— Моя невеста убьет меня за то, что я тебе сказал, но, боюсь, я уже не в силах держать это в себе. — Реберн отвернулся от окна, его рот исказила самодовольная, типично мужская усмешка. — Анаис ждет ребенка.

— Ах ты, старый развратник! — засмеялся Мэтью и, поздравляя друга, сердечно хлопнул того по плечу. — Подумать только, и ты не дотерпел до брачного ложа! Я потрясен.

— Ну, я ведь не святой, — хитро подмигнул Реберн. — Я укладывал ее в постель при любой удобной возможности.

— Советую делать это как можно реже. В конце концов, жизнь. Вокруг такое множество плотских удовольствий! А что останется тебе, с единственной–то женщиной?

— Немало. Например, я смогу заняться любовью с женой, когда ее фигура изменится из–за беременности, когда она станет большой — не могу дождаться, чтобы попробовать это!

— Она будет жирной и неуклюжей! — нахмурился Мэтью. — Мне кажется, это не лучший способ разнообразить свой интим.

Реберн смерил друга изучающим взглядом:

— Ты на самом деле так считаешь? Разве ты не ощущаешь истинный смысл обладания любимой, когда думаешь о женщине, которая произведет на свет твоих сыновей и дочерей? Только представь женщину, носящую в себе твоего малыша! Разве какая–то другая мысль может сделать тебя более мужественным, более зрелым?

— На прошлой неделе, в борделе Рекамье, я развлекался с тремя проститутками одновременно. Уверяю тебя, вот тогда я ощущал себя чертовски мужественным и зрелым!

— Ты можешь хоть раз в жизни поговорить серьезно! — упрекнул Реберн.

— Я более чем серьезен. Поначалу им было непривычно, а потом ничего, приспособились!

Улыбка испарилась с лица Реберна.

— Подумай о том, что я говорю, Уоллингфорд: женщина, которую ты любишь, носит под сердцем твоего ребенка! И ты наблюдаешь, как частичка тебя растет внутри ее тела, чувствуешь, как малыш шевелится. Ты ощущаешь всю глубину своих чувств. И это правильно — так, как должно быть.

Затушив сигару, Мэтью отвел взгляд, чтобы не видеть истинную страсть и силу чувств, горевшие в глазах друга. Уоллингфорд не хотел думать о подобных вещах, потому что прекрасно понимал: та удивительная искренняя любовь, которую Реберн питал к Анаис, ему самому недоступна. И кого граф мог бы оплодотворить — случайно, удовлетворяя свои низменные желания? Только партнершу на одну ночь или женщину, которая имела бы несчастье стать его женой — а заодно и племенной кобылой для герцогской династии.

Отношения Реберна с Анаис были самой редкой любовью, которую Мэтью когда–либо видел. Их чувства прошли через детство и юность, период взросления и многочисленные измены — их любовь выжила и расцвела. Уоллингфорд никогда больше не встречал такую связь, он точно знал, что подобных отношений у него никогда не будет.

А хотел ли Мэтью такой любви? Он всегда думал, что нет. Жены казались ему надоедливыми, дети — чересчур шумными и неряшливыми. Брак и дурно воспитанные дети грубо вторгались в дом мужчины — во всю его жизнь, нарушая давно сложившийся порядок. Нет, Мэтью не хотел обзаводиться докучливой супругой и сопливыми детьми, но наедине с собой он не мог отрицать, что думал о женщине, носящей его ребенка.

Он мечтал об этом лишь один раз. Как–то ночью, в редкие моменты откровенности с самим собой, Мэтью мечтал о женщине, одетой в платье тусклого серого цвета. Лицо героини грез было покрыто темной вуалью, а тонкая рука в перчатке поглаживала ее выросший живот. А еще Мэтью видел свою большую руку, лежащую на ее маленькой кисти. Той ночью, лежа в одиночестве в кровати, он мечтал о жене. Мечтал о ребенке.

Тряхнув головой, Уоллингфорд попытался отогнать неуместные мысли. Его взгляд скользнул по черному экипажу, неуклюже катившемуся по дороге к особняку. Опершись рукой об оконную раму, граф напустил на себя привычный скучающий, легкомысленный вид, скрываясь больше от себя, чем от окружающего мира.

— С этими беременными женами одна проблема, Реберн, — с подчеркнутой медлительностью произнес Мэтью. — А заключается она в том, что супруги, подарив мужьям наследников, обычно теряют всю свою красоту. Да что там говорить, они, как правило, продолжают казаться беременными и тогда, когда в утробе уже никого нет.

— Ты ошибаешься, — мягко возразил друг. — Думаю, после родов они кажутся мужьям еще более привлекательными.

— Тебе лучше знать, — безразлично пожал плечами Мэтью.

— А это кто? — спросил Уоллингфорд, показывая на позолоченный герб на двери кареты. Экипаж уже останавливался перед имением, и лакей в напудренном парике, одетый в шелковые бриджи и белые чулки, приветливо распахивал двери.

— Это леди Блэквуд, — с улыбкой ответил Реберн. — Оригинальна, как в молодости, и довольно влиятельна в старости. С ней приходится считаться.

— Так это леди, которая вообразила себя главным борцом за избирательные права для женщин? — развеселился Мэтью. — Она проглотит язык от возмущения, когда узнает, что я — среди приглашенных!

— Она уже знает. Анаис ей сказала. Вспомни, эта леди Блэквуд — ее тетя. Так что будь с ней повежливее.

— Собственно говоря, я даже вспомнил эту старую деву, ее холодную компаньонку. Как ее зовут?

— Мисс Рэнкин.

— Ах да, эта бедняжка мисс Рэнкин, — задумчиво протянул Мэтью. Последний раз он видел ее прошлой зимой в Бьюдли, в церкви. Тогда компаньонка привлекла внимание графа цветом волос — причудливой красной шевелюрой, выбивавшейся из–под ее шляпы.

Уоллингфорд видел этот редкий ярко–рыжий оттенок прежде. У той острой на язык женщины, что растоптала поданную им купюру, были волосы того же цвета. Граф заскрежетал зубами. Его все еще приводило в ярость то, что Джейн сбежала. Разумеется, гнев Мэтью распространялся и на ее посланницу, которая оказалась настолько смелой, что напрямую отказалась выдать хоть какую–нибудь информацию о Джейн.

— Анаис сообщила тебе, что мисс Рэнкин будет подружкой невесты?

Мэтью поперхнулся от неожиданности:

— Ты что, издеваешься?

— Она — одна из лучших подруг Анаис, — с усмешкой объяснил Реберн. — Я бы не стал шутить над такими вещами.

— О боже, Анаис могла бы выбрать симпатичную подружку — хотя бы ради меня! — проворчал Уоллингфорд, без энтузиазма глядя на мисс Рэнкин, деловито вышагивающую рядом с леди Блэквуд.

— И что я знаю об этой женщине? — риторически вопросил Мэтью. — Сможет ли она поддерживать разговор, или беседовать с ней будет так же мучительно, как выдергивать свои ресницы одна за другой?

Реберн тихо засмеялся:

— Я бы сказал, что разговаривать с ней — одно удовольствие. Она прекрасно разбирается во многих вопросах, у нее на все есть свое мнение — беседа с ней, несомненно, тебя развлечет.

— Ну разумеется, ведь в моем представлении очаровательная женщина — эта та, у которой на все есть свое мнение, — язвительно заметил Мэтью.

— Леди Блэквуд и Анаис очень тепло относятся к ней, даже считают частью своей семьи. Ты ведь знаешь, что леди Блэквуд разведена.

— Боже праведный! — пробурчал граф, наблюдая, как гостьи прошли по гравийной дорожке и стали подниматься по ступенькам, ведущим в дом.

— Успокойся, старина! Если всех вокруг привлекают скандалы, чем ты хуже? Кстати, ты и сам неплохо их устраиваешь. Я знаю, у тебя все получится! Ты сможешь подарить этой маленькой серой мышке волнующий день, который она запомнит надолго!

— А какое у мышки полное имя? Реберн взглянул на друга:

— Джейн Рэнкин.

Волосы на макушке Мэтью зашевелились, и он снова бросил взгляд на эту женщину, уже исчезавшую под окном. Этого просто не может быть…

Имя Джейн было очень популярным, особенно в рабочих кругах. Это могло быть обычное совпадение, и нет ничего странного в том, что обе женщины носили имя Джейн. Но она не могла быть ЕГО Джейн. Это было просто невозможно.

— Ты должна была предупредить меня! — резко бросила Джейн, разглаживая длинный шелковый шлейф свадебного платья Анаис.

— Я и понятия не имела, что тебя это так заденет!

— Понятия не имела? Ха! Этот человек — женоненавистник. Он использует женщин и выбрасывает их, как мусор! Подумать только, оказывается, он — шафер и мне придется иметь с ним дело!

«О боже!» — добавила Джейн уже про себя. А что, если Уоллингфорд вспомнит, как она стояла на тротуаре, как топтала банкноту своим каблуком?

— Он — лучший друг Реберна.

— Твоему суженому следует лучше разбираться в людях и не общаться со знакомыми такой сомнительной репутации.

Что она скажет, если Мэтью вспомнит их встречу? А вдруг он решит, что это и есть «его» Джейн? Это будет хуже всего! Разумеется, она и была его Джейн, только ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы граф это узнал.

Слава богу, Джейн и леди Блэквуд, стыдясь своей бедности, молчали о работе в больнице. Об этом не знал никто из собравшихся, кроме них двоих. Если бы Уоллингфорд что–то заподозрил и начал выяснять, любой сказал бы ему, что Джейн — только компаньонка.

— Тебе стоило высказать все свои жалобы вчера вечером, Джейн, когда вы приехали.

— Я и высказывала, если ты помнишь. Но ты предпочла не обратить внимания на мои замечания.

Анаис встретилась с Джейн взглядом в высоком зеркале:

— Ты не отступишь, не так ли? Я выхожу замуж через три часа, и во всем мире у меня нет другой подруги, с которой я хотела бы разделить свое счастье — только с тобой.

— Да, конечно, — вздохнула Джейн. — Прости меня, это всего лишь… всего лишь… о, не важно. Анаис, ты выглядишь великолепно!

Невеста рассмеялась и нежно взяла Джейн за руки:

— Спасибо, но ты не сорвешься с крючка так легко! Признайся мне, чем Уоллингфорд так оскорбил тебя? Ну ладно, кроме той очевидной вещи, что он — бабник?

— Он играет с женщинами и их чувствами, причиняя невыносимую боль.

— Неужели? Не уверена, что это так. Мне кажется, знают, что получат: ночь наслаждений и холодную постель наутро.

— Нет, он играет с ними! Заставляет их чувствовать себя особенными, привлекательными и желанными, а потом безжалостно отнимает у них все надежды!

Анаис с любопытством взглянула на подругу:

— Ты что, знаешь кого–то, кто пострадал от такого его обращения?

Джейн отвела взгляд и принялась в волнении пощипывать флердоранж, располагавшийся между рядами кружев на кринолиновой юбке Анаис.

— Да, я кое–кого знаю. Разумеется, ее имя нужно держать в секрете.

— Я понимаю, — пробормотала Анаис. — Джейн, что с тобой происходит? Ты сама не своя…

— Признаться, меня немного утомила долгая поездка, — нашлась Джейн, решив не откровенничать с подругой. — И еще я чуть–чуть волнуюсь. Я так счастлива за тебя, так рада, что ты наконец–то выходишь замуж за своего рыцаря на белом коне!

— Ты ведь знаешь, этот рыцарь немного запятнал себя.

— Так же еще интереснее, когда они приходят немного помятыми и запятнанными, — разве это не то, что ты обычно говорила?

— Да, так и было.

— Ты великолепна! — прошептала Джейн, отстраняясь назад и любуясь лучшей подругой в свадебном платье. — Твой рыцарь падет на колени, когда тебя увидит.

— Ты так думаешь?

— Я это знаю, — с улыбкой ответила Джейн. — Ну а теперь, перед отъездом в церковь, нам осталось сделать всего одну вещь.

— Какую же?

— Мне придется лицом к лицу столкнуться с самим дьяволом. Пожелай мне удачи!

— Не волнуйся, он — настоящий романтик, — бросила Анаис вслед подруге, которая уже направилась к двери. — Загляни в его душу, и под налетом наглости ты увидишь совершенно другого человека.

— Какого же? — усмехнулась Джейн. — Бессердечного, циничного?

— Страдающего, буквально истекающего кровью.

— Вздор! Для того чтобы истекать кровью, нужно иметь эту самую кровь и сердце в придачу! У этого Уоллингфорда в венах лишь лед, а вместо живого, пульсирующего сердца — механический прибор. Он — аморальный, бесчувственный негодяй!

Выпустив пар, Джейн хлопнула дверью и понеслась на поиски своей потенциальной жертвы. Сейчас она вполне представляла себе, что скажет, как только разыщет графа. При этом Джейн даже не удосужилась подумать о том, что будет делать, если развратник вдруг вспомнит: это именно она, компаньонка леди Блэквуд, стояла в тот памятный день на тротуаре. В любом случае Джейн должна была высказать свое возмущение еще до свадьбы. Ей очень не хотелось портить столь важную для Анаис церемонию.

Джейн нашла Уоллингфорда на террасе, в сияющем свете утреннего солнца его темные волосы отливали синим. Лицо графа было чисто выбрито, он не носил громоздкие бакенбарды, которые предпочитали большинство мужчин. Странно было видеть, что человек, считавшийся самой заметной фигурой высшего общества, подчеркнуто не шел в ногу с модой. Одежда Уоллингфорда выглядела элегантно, он выбирал дорогие, но простые ткани. Графу явно была не по душе столь популярная растительность на лице, да и его волосы были подстрижены аккуратно и коротко.

Дрожь физического влечения сотрясла тело Джейн, когда она увидела огромную руку графа, которой тот приглаживал свои шелковистые волосы. Это была знакомая рука — та, что ласкала ее то нежно, то с неистовой страстью. Тогда, в те чувственные мгновения, он был другим человеком — да и сама Джейн в некоторой степени не напоминала саму себя.

Воспоминания о моменте близости в больнице продолжали мучить ее. Джейн твердила себе, что все это — лишь туманная мечта, связанная с далекими теперь временем и местом. Бедняжка было подумала, что от этой мечты остались лишь слабые отголоски… Но знакомый трепет желания, охватывавший Джейн всякий раз, когда ее взгляд скользил по фигуре графа, говорил об обратном. «Прекрасный темный ангел, — задумчиво подумала она, — с черной, бездонной душой».

— Леди Берроуз, — обольстительным тоном произнес Уоллингфорд, когда к нему подплыла затянутая в шелк фигура. — Доброе утро.

Джейн застыла на месте, ее дыхание сбилось. Да что же это такое! В голове загудело от возмущения, сердце предательски сжалось в груди. Как легко, оказывается, слетают с уст этого обольстителя нежные слова! Как ему чертовски просто заставить столь разных женщин забыть об осторожности, о приличиях! Интересно, а Уоллингфорд хоть раз думал о ней — Джейн — после их расставания? Приходил ли в больницу, пытаясь найти медсестру? И на самом ли деле был расстроен, когда она не пришла на встречу? «Едва ли», — со злостью подумала несчастная. Ему просто наплевать на Джейн — то есть на нее.

— Добрый день, лорд Уоллингфорд. Какой восхитительный сюрприз — встретить вас здесь, на террасе, да еще и в полном одиночестве! — пропела своим бархатным голосом леди Берроуз.

— Сюрприз? — замурлыкал граф, и Джейн заметила, как он бросил плотоядный взгляд в лиф платья леди Берроуз. Собственно, назвать лифом этот тонюсенький кусок ткани и язык не поворачивался. — Думаю, это не сюрприз, моя дорогая леди. Мне кажется, я разгадал ваш хитроумный план.

— Хорошо, — охрипшим голосом отозвалась леди Берроуз, все ближе подходя к графу. Вскоре между ними уже была лишь узкая полоска дневного света, а синее платье леди нежно касалось серебристого камзола Уоллингфорда. — Признаю, я следовала за вами, хотела увидеться здесь. Это доставляет вам удовольствие?

— Всегда лестно, когда очаровательная леди следует за тобой по пятам, — ответил он с мягкой усмешкой.

Джейн в отчаянии прикусила губу. В эту секунду она больше всего на свете хотела обнаружить себя, раскрыть свою тайну и налететь на это самодовольное ничтожество, на этого женоненавистника с проклятиями! До ушей Джейн по–прежнему долетало оживленное щебетание. Откровенные намеки графа явно не смущали леди Берроуз, на ее лице не было ни капли удивления, возмущения… Напротив, глаза леди зазывно поблескивали, а ее губки соблазнительно надувались, приглашая собеседника к чему–то большему. Это было просто возмутительно! Тем более что леди Берроуз уже месяца три находилась в статусе невесты.

— И что вы сделаете со мной, мой прекрасный лорд, когда я наконец–то настигну вас и улягусь у ваших ног?

— Посажу вас на цепь, — ни секунды не колеблясь, ответствовал граф.

— Прямо сейчас? — спросила леди Берроуз, кокетливо проводя указательным пальчиком по его груди.

— Боюсь, нет. — Уоллингфорд отстранился от собеседницы и смахнул пушинку с рукава камзола. — Вы ведь знаете, на мне лежат все обязанности шафера. Если, конечно, вы не желаете встретиться со мной чуть позже, прямо в ризнице, для маленькой, неподобающей христианину шалости.

— О, милорд, — тихо промурлыкала леди Берроуз, снова касаясь его груди, — вы просто возмутительны! Не могу дождаться вашего урока по Книге Бытия!

— Если вы только пожелаете, историю о первородном грехе мы могли бы воссоздать прямо здесь, у этой стены.

— Если только пожелаю? — переспросила леди, многозначительно выгнув бровь. Взяв руку графа в свои ладони, кокетка потянула ее к себе. — Да все мое тело сочится от желания, и все по вашей вине!

Уже не в силах сдерживать себя, Джейн громко бестактно фыркнула. Неужели леди Берроуз не была сконфужена? Разве графиня слышала не то же самое, что и Джейн, — возмутительную чепуху из уст Уоллингфорда? Да ведь эта светская дама бесстыдно предлагала себя ему! Лорд лишь мельком взглянул на леди Берроуз, и она уже была готова на все, лишь бы его заполучить!

Джейн было стыдно за эту даму — просто как за представительницу слабого пола, без зазрения совести унижавшую себя только ради того, чтобы удовлетворить желания и потакать прихотям такого недостойного мужчины, как лорд Уоллингфорд. Боже праведный, да этот человек был дьяволом во плоти, безжалостно разбивавшим женские сердца! И кому, как не Джейн, было это знать.

Похоже, граф услышал не подобающий леди грубый звук, сорвавшийся с уст Джейн. По крайней мере, взгляд его темно–синих глаз скользнул к дверям террасы, за которыми стояла возмущенная компаньонка. Он непозволительно долго оглядывал Джейн сверху донизу своим холодным, насмешливым, оценивающим взором, а потом соизволил к ней обратиться:

— Чем могу быть вам полезным, мадам?

Джейн прошла вперед и горделиво вскинула голову, давая понять, что не желает иметь ничего общего с подобным человеком. Однажды ей уже удалось поставить графа на место, и теперь она может сделать это снова. Оставаясь сдержанной и холодной, Джейн произнесла:

— Вы вряд ли можете быть полезны хоть кому–нибудь, и менее всего мне, милорд.

Уоллингфорд наклонился к собеседнице, его глаза вспыхнули — гневом ли, изумлением, Джейн не знала. В ярком солнечном свете было отчетливо видно, как мрачный взор графа неотступно следует за дерзкой компаньонкой, прогуливающейся по террасе.

— Не могу представить ни одного мужчины, который решился бы обслужить вас, с таким–то острым языком!

Теперь Джейн стояла перед Уоллингфордом, стараясь не придавать значения этому язвительному упреку. Скромная компаньонка прекрасно понимала, что за словами графа таилось оскорбление — он смеялся над ее простой внешностью! На самом деле распутник давал собеседнице понять, что в ней нет ничего особенного — того, что заставило бы мужчин забыть о ее колком, обидно жалящем языке.

— Нет ничего более приятного, чем возможность конкурировать с вами в остроумии, милорд. Но, как мне кажется, стоит отложить наши вполне понятные взаимные чувства и подумать о тех, кто нас сюда пригласил. По крайней мере, мы можем хотя бы притвориться, что наслаждаемся обществом друг друга.

— Ах да, подружка невесты! — тихо произнес граф. Его пристальный взгляд вдруг вспыхнул огнем, а глаза сузились в подозрении. — Как я понимаю, вы и есть та самая Джейн Рэнкин, след от ботинка которой отпечатался на моей банкноте! У вас волосы того же цвета, те же вызов и непокорность в глазах.

Стараясь отвести глаза, Джейн метнула взор куда–то за плечо графа. Но он схватил ее за подбородок и заставил посмотреть на себя.

— Куда же делся ваш акцент сегодня, а? И что, черт возьми, вы делали там, в Ист–Энде?

Граф вспомнил. Дьявол его побери, вспомнил! Впрочем, это совсем не означало, что Джейн должна была признаваться.

— Боюсь, вы ошиблись и приняли меня за кого–то другого, лорд Уоллингфорд.

Глаза графа превратились в две маленькие щелочки, и Джейн почувствовала, как его ледяной взгляд пытается проникнуть к ней в душу. Но эта скромница была не из тех, кто позволит себя расстраивать столь никчемному и безнравственному человеку, как Уоллингфорд! Отныне с ее безрассудной страстью к лорду было покончено. Этот мужчина не был Мэтью, пробудившим в Джейн столь сильные чувства. Все, точка. Сейчас перед нею стоял настоящий Уоллингфорд.

— Возможно, как только вы закончите подвергать эту женщину невообразимому оскорблению, — медленно произнесла Джейн, — вы будете так любезны, чтобы встретиться со мной в кабинете. Не забудьте, мы должны подготовить тост для счастливой пары.

Вежливо кивнув леди Берроуз, Джейн величественно повернулась к графу спиной и застучала каблуками по направлению к дому.

— Рыжая мегера! — бросил ей вслед граф.

— Несносный прожигатель жизни! — не осталась в долгу Джейн. Перед тем как закрыть дверь, она успела заметить ошеломленное выражение на лице графа, получив от этого какое–то особое, извращенное удовольствие. Эта радость была ребяческой, глупой, но от этого не менее приятной.

Джейн жаждала возмездия, ей хотелось наказать Уоллингфорда за то, что тот заставил ее забыть о клятве всегда оставаться верной самой себе, никогда не позволять себе попадаться в ловушку чувств, никогда не терять себя ради мужчины. Подумать только, в какой опасности была Джейн, ведь она собиралась отказаться от своих принципов ради Мэтью! И наверняка сделала бы это, если бы граф Уоллингфордский своими оскорблениями невольно не спас ее честь.

— Прошу покорнейше извинить, — проворчал Мэтью, отходя от леди Берроуз на почтительное расстояние. — Похоже, у меня появились дела.

— Значит, придется отложить, да? — промурлыкала кокетка. — Давайте встретимся позже, и я дам вам то, чего вы так страстно желали многие месяцы.

Коротко поклонившись, граф прошагал вдоль террасы и толкнул боковую дверь. Совсем не думая о леди Берроуз и ее недвусмысленном предложении, он двинулся вперед, чувствуя, как внутри все закипает от гнева.

Вот ведь змея подколодная! Сейчас он сделает с этой мисс Рэнкин то, что она вполне заслуживает! Будет трясти нахалку до тех пор, пока ее зубы не начнут стучать друг о друга, пока с ее язвительного языка не слетит все, что он хочет знать о Джейн. Да, эта дерзкая дамочка отпиралась, но Мэтью точно знал, что именно с ней он разговаривал тогда на улице. Это была она, унылая компаньонка леди Блэквуд, искусно имитировавшая диалект кокни!

Оставалось только гадать, какого дьявола мисс Рэнкин делала там, на месте условленной встречи, почему говорила с акцентом. Уоллингфорд встречал компаньонку прежде, возможно, та боялась, что граф узнает ее и сообщит нанимательнице. Впрочем, сейчас Мэтью было совершенно все равно, как оказалась на той улице эта серая мышь. В это мгновение им двигало желание любыми путями выяснить, откуда компаньонка знала Джейн, заставить ее рассказать, как можно найти медсестру.

Яростно колотя ботинками по полу, Мэтью через холл помчался к кабинету Реберна. Рванув на себя ручку, он ворвался в комнату и с силой хлопнул дверью, убедившись, что она закрылась.

Джейн Рэнкин уже восседала за столом, деловито царапая перьевой ручкой на куске веленевой бумаги. Она даже не соизволила взглянуть на графа, когда он со злостью хлопнул руками по полированной поверхности стола и угрожающе наклонился вперед.

— А, вижу, вы уже здесь, — заметила компаньонка. — Нисколько не сомневаюсь, что леди обиделась на ваше первобытное отношение к слабому полу и велела вам убираться к дьяволу.

— Сегодня, чуть позже, у нас назначено свидание. Там–то мы с моим первобытным отношением бессмысленно и порочно ее трахнем.

— Я презираю это слово и всегда выражаю свое негодование, когда оно используется в отношении представительниц моего пола в подобном оскорбительном контексте, — прошипела мисс Рэнкин, с раздражением бросая ручку на бумагу и поднимая на графа гневный взгляд.

— В самом деле? Понятно, оно чертовски плохое, к тому же — одно из самых моих любимых. Я пускаю это словечко в ход всякий раз, когда представляется такая возможность.

— Дикарь! — огрызнулась компаньонка.

— Унылая серая мышь! — тут же парировал граф, с ребяческим азартом вступая в перебранку. Но маленькая чертовка и не думала отступать. Лицо мисс Рэнкин приобрело красный оттенок, так подходящий к ее ярким волосам, а глаза под старомодными очками вспыхнули яростью. Голос компаньонки звучал пронзительно, резко, что — к удовольствию графа — выдавало ее смятение.

— Будь по–вашему, милорд, но, спешу напомнить, мы находимся здесь, потому что наши друзья влюблены и они хотят, чтобы мы были свидетелями на их свадьбе. Поэтому сегодня, на один–единственный день, нам нужно найти способ отбросить взаимную неприязнь и вести себя как цивилизованные люди, хотя вас, безусловно, трудно счесть таковым.

Лорд улыбнулся издевательской, безжалостной улыбкой, обнажив все свои белые зубы:

— Не волнуйтесь, я могу быть очаровательным даже с пресной компаньонкой леди.

Мисс Рэнкин дерзко вскинула подбородок:

— Нет никакой нужды очаровывать меня, милорд. Я не интересуюсь вашей постелью.

— Ну и прекрасно, потому что вы не сможете ни увидеть мою постель, ни тем более побывать в ней.

Она воинственно скрестила руки на груди и сердито посмотрела на графа:

— Теперь, когда мы установили границы нашего общения, возможно, нам следует приступить к подготовке тоста для счастливой пары.

— Могу ли я предложить вам оставить этот тост и пойти наверх, чтобы подготовиться к торжеству? До церемонии осталось чуть больше часа.

— Я уже одета, — прерывисто вздохнув, ответила компаньонка.

Мэтью окинул взглядом фигуру мисс Рэнкин. На ней было надето серое платье, без каких–либо украшений выреза ее подчеркнуто строгого наряда. Ярко–рыжие волосы компаньонки были сильно стянуты в пучок, безжалостно скрепленный простой серебристой заколкой. Ее очки, огромные и потертые, были покрыты мелкими пылинками, хорошо заметными за линзами.

— Вы, должно быть, шутите, — пробормотал граф, не зная, хочет ли он, чтобы эти слова услышало несчастное серое существо. — Вы не можете пойти на свадьбу в таком виде!

— Мне не нужны модные платья и все эти женские безделушки, милорд. Это идет вразрез с моими принципами. Подобная мишура делает нас, женщин, лишь красивыми, мягкими игрушками в руках мужчин. Я одеваюсь для себя, а не для удовольствия сильного пола.

— Это более чем очевидно.

Глаза компаньонки возмущенно расширились, но она не стала съеживаться под градом очередных колкостей, а, напротив, лишь надменно выпрямила спину. Уоллингфорду оставалось лишь в изумлении гадать, что же это за женщина — способная достойно выдержать поток язвительных упреков, срывающихся с его острого как бритва языка? Что произошло в прошлом мисс Рэнкин, что приучило ее к подобной жестокости?

Граф уже собрался сказать хоть что–нибудь, что могло бы смягчить безжалостность его слов, как вдруг на небе показалась туча, частично закрывшая солнце, которое ярко светило в окно. Мэтью сощурился, наблюдая, как тень скользнула по лицу мисс Рэнкин, превращая ту в другую женщину — более нежную, более уязвимую. И до боли ему знакомую.

— Что это вы на меня так смотрите? — прошипела компаньонка, и пронзительность ее голоса заставила графа отбросить то невероятное предположение, которое только что невольно закралось в его сознание.

Тело мисс Рэнкин вдруг пронзила дрожь, и Мэтью заметил, как она потерла руками плечи. О, эти маленькие, изящные руки! Такие тонкие, нежные…

— Где ваш акцент? — пробормотал граф, отказываясь от идеи о том, что эта женщина может быть той самой медсестрой. — Когда мы встретились на улице, вы говорили, на диалекте кокни.

Нет, это просто невозможно! Эта унылая, некрасивая маленькая стерва не могла быть его Джейн! В ней не было ничего от нежной, ранимой женщины, охваченной чувственным желанием. Она ничем не напоминала кладезь глубокой страсти, рвущейся наружу. Страсти, которую Мэтью так желал познать — единственным из смертных.

Тень унеслась прочь, оставив лицо мисс Рэнкин ярко пылать под солнечными лучами. Нет. Определенно, это не она. Мэтью, должно быть, на время оказался во власти галлюцинации. Он всего лишь бредил наяву, размышляя о том, чего не может быть.

— Я ведь уже сказала, что вы приняли меня за другую. Лондон полон унылых серых мышек, сэр. Ну а теперь мне действительно пора идти, — выпустила пар компаньонка.

— Чтобы все–таки переодеться? — осведомился граф, не в силах остановиться и перестать поддевать ее.

— Чтобы написать стихотворение для моего тоста, — резко бросила Джейн. — А вы можете мучиться самостоятельно, потому что я вам помогать не собираюсь!

— Право, дорогая, мне ваша помощь и не нужна, — сказал Мэтью, нарочно растягивая слова, чтобы заставить дерзкую подружку невесты наконец–то уйти. — Сомневаюсь, что вы знаете подходящую рифму для слова «трахаться».

— «Шарахаться», — немедленно отреагировала мисс Рэнкин, оборачиваясь к графу. — Нам придется шарахаться друг от друга целых два дня, милорд. К несчастью, мы с вами повязаны обязанностями свидетелей. Так давайте достойно справимся с этим испытанием.

— И что вы предлагаете?

— Давайте держаться друг от друга подальше. Не будем стоять рядом, вести беседы и уж точно не будем друг на друга смотреть.

— У меня на сей счет, возражений нет.

— Вот и прекрасно. Смею вас заверить, что и с моей стороны никаких трудностей по этому поводу не возникнет.

— Я и не думал, что будет иначе. Простите за откровенность, но вы — холодная, бессердечная и фригидная.

Компаньонка впилась в Мэтью взглядом, и странное чувство принялось мучить его снова. Черт возьми, это невероятно! Этого просто не может быть…

Свадьба была великолепной. Невеста трогательно роняла слезы, не стесняясь присутствующих, вся церемония была буквально пронизана обожанием, которое питал к своей суженой жених. Несколько раз Джейн чувствовала, как к горлу предательски подступали слезы. Бедняжка напоминала себе, что должна быть счастлива за Анаис. Она искренне радовалась за подругу, но на языке все равно ощущался слабый привкус горечи.

Джейн думала о том, на что это может быть похоже: стоять рядом с любимым человеком перед алтарем, видеть слезы счастья в его глазах, не скрывать чувств, делиться своим счастьем с окружающими. При виде благоговения, которым озарилось красивое лицо Реберна, когда Анаис под руку с отцом направлялась к нему, у Джейн перехватило дыхание. Вот это истинная любовь!

Боль, сожаление и ревность наполнили душу несчастной компаньонки. Ей так и не удалось познать любовь, не говоря уже о таких чувствах, которые связывали Анаис и Реберна. Наблюдать за этой изумительной связью двух любящих сердец и знать, что никогда не испытаешь ничего подобного, — это было настоящей пыткой, самым жестоким испытанием из всех, что выпадали на долю Джейн.

Скользя взглядом по столу с гостями, предвкушавшими щедрую свадебную трапезу, подружка невесты снова взглянула на счастливую пару, сидевшую напротив. Реберн что–то нашептывал на ушко любимой, Анаис в ответ улыбалась и смущенно краснела. Не стесняясь открыто демонстрировать свои чувства, жених прижался губами к виску суженой и нежно провел кончиком пальца по ее зардевшейся щечке.

— Полагаю, перед тем, как мы приступим к еде, уместно будет произнести тост, — зашептал низкий мужской голос совсем рядом с Джейн. Это было неожиданно и безжалостно, словно удар плетью, и она немедленно встряхнулась от грустных размышлений.

Уоллингфорд! И как Джейн могла забыть, что это грубое животное сидит рядом с ней? Стоило ему подвинуться на своем стуле или случайно коснуться руки или бедра Джейн, как все ее тело начинало трястись, будто от заряда тока. Почему же бедняжка все еще реагировала на присутствие графа физически — и это после того, как он оскорбил ее столь омерзительным образом? Как там он ее назвал — маленькая мышь? Серая, унылая, пресная…

Гордость Джейн все еще была уязвлена воспоминаниями о несносных колкостях графа. Горькие слезы обиды уже готовы были хлынуть из глаз, но ей удалось отогнать их усилием воли. Нет, Джейн Рэнкин не плачет, особенно из–за мужчины! За свою нелегкую жизнь она пролила так много слез, что их запас, видимо, исчерпался. И теперь Джейн просто нечем было плакать в ответ на жестокую оценку, сорвавшуюся с уст Уоллингфорда. Даже если то, что он сказал, было правдой.

Джейн была такой, какая есть, и ничто не могло изменить ее внешность, добавить ей физической привлекательности. Как любила повторять леди Блэквуд, «Бог создает нас, определяя каждому его предназначение». Джейн никогда не подвергала сомнению справедливость этого утверждения — до тех пор, пока не почувствовала влечение к этому прекрасному темному ангелу, лорду Уоллингфорду.

Гораздо важнее внешности была для мисс Рэнкин ее индивидуальность. Ей не хотелось меняться, превращаться в кого–нибудь другого. Она любила эту Джейн — сильную, независимую личность. Человека кристальной честности, чистоты, порядочности. Она была медсестрой, женщиной достойной профессии. И именно это, как думалось Джейн, должно было вызывать к ней интерес, а совсем не внешность.

Ричарду, казалось, была по душе простота, даже заурядность ее облика. В компании доктора Инглбрайта Джейн не приходилось волноваться за состояние прически или аккуратность платья, как это делали другие женщины ее возраста. Она просто была самой собой, и не нужно было притворяться, пытаясь соответствовать мужским идеалам и фантазиям.

И все–таки Джейн никак не удавалось выкинуть из головы больно ранившее ее замечание насчет унылой серой мыши. О, граф умел заставить страдать! Сейчас он ничем не напоминал того пациента, о котором она с такой любовью заботилась. В нем не было ничего от Мэтью. Этим мужчиной всецело управлял циничный Уоллингфорд.

— Так как насчет тоста? — снова забормотал лорд. — Или вы решили игнорировать меня? Или, быть может, вы заняты думами о том, какую же отвратительную рифму я подобрал к своему любимому словечку?

Джейн скользнула по лицу этого дьявола во плоти неодобрительным взглядом, и он бесстыдно захихикал:

— Как вы думаете, что сделают все эти старые перечницы, когда я произнесу слово «трахаться»?

— Если они еще не потеряли рассудок, наверняка врежут вам по голове своими сумочками.

— А что сделаете вы? — спросил граф, встречаясь с ней взглядом.

— Ничего. Я и не жду от вас ничего иного, кроме возмутительно низкого поведения. Думаю, ваша отвратительная манера говорить не может оскорбить меня больше, чем она уже это сделала. Я готова ко всему, к любой вашей выходке, милорд. Я лишь надеюсь, что моя подруга, невеста, тоже готова к этому.

— Давайте вместе будем на это надеяться, — проворчал граф. — Итак, позволите мне начать или предпочтете, чтобы я к вам присоединился? Как говорится, леди первые, я полагаю?

Все тело компаньонки напряглось, когда с уст лорда слетело это слово — «леди». Уоллингфорд сказал его не язвительным тоном, каким обычно сыпал свои возмутительные упреки, не привычно растягивая слова, но Джейн знала: это было завуалированное оскорбление. Она не была леди.

Внезапно столь неуместные сейчас боль и обида в который раз нахлынули на несчастную, и ей оставалось лишь презирать себя за эту уязвимость.

— Пожалуйста, сначала вы, — тихо прошептала Джейн.

Избегая снова встречаться с ней взглядом, Уоллингфорд отодвинулся и встал из–за стола, высоко подняв бокал шампанского.

— Тост для счастливой пары! — громко, торжественным тоном возвестил он.

Гости притихли и потянулись к своим бокалам, их пристальные взоры сосредоточились на фигуре Уоллингфорда и его харизматичном обаянии.

— Однажды я сказал Реберну, что истинная любовь напоминает призрак. Все только и твердят об этом чувстве, но мало кто его видел.

Первые же слова графа вызвали оживленное щебетание, и Джейн заметила, как несколько почтенных джентльменов из числа гостей понимающе закивали.

— Но Реберн, — продолжил Уоллингфорд, — стал счастливейшим из смертных, потому что он видел любовь. У него есть то, чего так страстно желают многие мужчины, то, что суждено обрести лишь избранным.

Джейн во все глаза смотрела на Уоллингфорда, стоявшего совсем рядом, и ее рот от изумления открывался все шире. И все это говорил Уоллингфорд? Или по дороге к церкви какая–нибудь озорная лесная фея посыпала ему на голову волшебной пыли, превратив бесчувственного негодяя в человека с совестью? С душой?

«Это же Мэтью!» — нашептывал Джейн нежный голос. Сейчас возлюбленный казался таким, каким был в моменты их страсти — когда думал, что рядом не она, а кто–то красивый и достойный его.

— Я всегда думал, что мужчины говорят о любви только для того, чтобы сделать свои чувственные потребности более приятными, а заодно и для того, чтобы заполучить хороший секс.

Над столом пронеслось хихиканье, раздались смешки, но гости в один миг успокоились, стоило голосу Уоллингфорда зазвучать в мягком, почти философском тоне.

— Теперь я знаю, что подобное мнение далеко не всегда верно. Я видел силу любви, ее власть, способную навеки связать двоих людей, предназначенных друг для друга. Ты заставил меня поверить в это, Реберн. — Уоллингфорд поприветствовал счастливую пару, еще выше подняв бокал с шампанским. — Я предлагаю выпить за лорда Реберна и его прекрасную невесту, виконтессу Реберн. За истинную любовь! — добавил он, сделав внушительный глоток из фужера. — Навечно!

— Навечно! — радостно подхватили гости.

— Навечно, — тихо повторила Джейн, внимательно изучая Уоллингфорда, медленно опустившегося на свой стул. Нет, сейчас рядом с ней сидел не тот наглец, который так грубо загонял ее в угол в кабинете! Это был Мэтью, мужчина, которого она так отчаянно хотела на протяжении всех этих недель.

Сама мысль о том, что человек, пробудивший ее женственность, находился в обличье самого отпетого мерзавца Лондона, смущала Джейн. Как же могло такое прекрасное, чувственное создание сочетаться с подобными грубостью и жестокостью?

— Ваша очередь, полагаю, — произнес граф, и уже знакомый сильный заряд тока сотряс тело Джейн. Дрожащими руками она потянулась к своей шелковой сумочке и вытащила оттуда маленький кусок тонкой веленевой бумаги.

— Позвольте мне, — предложил Уоллингфорд, поднимаясь и помогая отодвинуть стул Джейн так, чтобы ей было удобно стоять. Компаньонка заметила, что граф не вернулся на свой стул, а отошел в сторону и встал там, сцепив руки за спиной и пристально глядя на нее.

Осознав, что сейчас на нее смотрят все гости, Джейн неловко закашлялась и сдвинула очки на нос. Она боялась даже мельком взглянуть на впечатляющей длины стол, по обе стороны которого сидели элегантные пары.

Люди статуса. Люди денег. Люди, что–то представляющие собой.

Стоя совершенно одна и чувствуя, как глаза всех присутствующих обратились на нее, Джейн понимала: никогда еще она не выглядела столь неуместно, неподобающе обществу. Никогда еще Джейн не ощущала себя такой неудачницей, как теперь, на свадьбе подруги, в присутствии двадцати влиятельных богатых пар, и это осознание разрывало ее душу на мелкие кусочки.

Джейн чувствовала, как темный взор Уоллингфорда жег ей спину. Граф внимательно наблюдал за ней и, несомненно, чутко улавливал ее неловкость. Интересно, получал ли он удовольствие, замечая дискомфортное состояние Джейн? Может быть, он размышлял о том, как унылая маленькая мышка оказалась здесь, среди всех этих великолепно одетых женщин? Или просто смотрел, как пышная грудь леди Берроуз бесстыдно выпирает из корсета? Сравнивал ли он прекрасную, роскошную прическу графини и ее модный наряд с ярко–рыжими волосами бедной компаньонки, ее тусклым, заурядным платьем?

Ах, как же Джейн не соответствовала этому светскому обществу, какой же ничтожной она себя ощущала! Эмоции едва не выплескивались через край, и Джейн попыталась собрать в кулак всю свою волю, весь свой характер, все свои самоуверенность и внутреннюю силу, которыми она так гордилась. Мисс Рэнкин не заботилась о внешности и одежде — все это не определяло достоинство женщины, никак не относилось к нему. Только душевные качества, то, что находится внутри, определяет ценность человека.

Джейн поймала взгляд леди Блэквуд, которая ободрительно подмигнула ей уголком глаза. Это была по–настоящему материнская поддержка, которая в мгновение ока помогла Джейн унять сильное волнение и благополучно приступить к выполнению обязанностей подружки невесты. Сдержанно улыбаясь, она развернула бумагу, которая беспомощно затрепетала в ее руках. Беспокойство компаньонки снова стало очевидным, и чем больше она старалась унять нервную дрожь, тем сильнее бился в конвульсиях тоненький лист бумаги.

— Мне будет довольно сложно идти по стопам лорда Уоллингфорда, — начала Джейн, издав неловкий смешок, — потому что я не обладаю подобным красноречием. Мне не хватает того же магнетизма и хорошо подвешенного языка.

Последнюю фразу Джейн буквально промямлила, пытаясь отвесить неловкую шутку. До ушей выступающей долетели шепот и хихиканье женщин, и ее лицо тут же зарделось от смущения. «Продолжай же! — пронеслось в голове Джейн. — Нужно поторопиться, чтобы потом снова усесться за стол и поскорее забыть об этом унижении».

— Я произнесу не свои слова, это стихи Элизабет Барретт Браунинг. Они наиболее полно описывают то, что я сейчас чувствую. — Откашлявшись, Джейн поднесла бумагу к лицу и начала читать строки, которые набросала пару часов назад:

Люби меня, мой милый, просто так.

Не говори, сколь сладостна улыбка,

И нежен тон речей, и явна красота…

Вот годы пролетят, и я уже не та —

Всему на свете суждено меняться.

Поймешь ты скоро бренность бытия,

Исчезнет все, но лишь одно нетленно —

Любовь, что пронесем через года.

Так будем рядом, вместе — навсегда!

Опустив бумагу, Джейн обернулась и с нежностью посмотрела на Анаис и лорда Реберна, рука которого трогательно, словно защищая, обвивала плечи невесты.

— В этом и есть назначение истинной любви. Взаимных чувств, способных пройти через горе и радость, через красоту и увядание. Такова любовь, не имеющая начала и конца, любовь, которую мы все имеем счастье наблюдать сегодня. За лорда и леди Реберн. Пусть они будут вместе — отныне и навеки!

— Верно! Верно! — оживились многочисленные гости, звеня бокалами. — Отныне и навеки!

Анаис поднялась со стула, заключив Джейн в объятия, и та крепко прижала невесту к своей груди.

— Спасибо, моя дорогая Джейн, — всхлипывая, прошептала Анаис. — Я буду помнить эти слова всю свою жизнь!

Кивнув, Джейн еще крепче обняла подругу, мельком заметив, как Реберн благодарно пожал руку Уоллингфорда. К ее изумлению, граф обнял друга и наклонился к нему, чтобы сказать что–то на ухо. Ах, как же она хотела знать, что Мэтью пожелал Реберну!

— Довольно, довольно, — нетерпеливо прервал выражения теплых чувств лорд Уэзерби, отец Реберна. — Еда начинает остывать.

Счастливая пара и свидетели послушно уселись на свои места. Джейн взяла салфетку и положила ее на колени, тщательно стараясь избегать прикосновений к Уоллингфорду, внушительная фигура которого занимала почти все место между их стульями. Глубоко вздохнув, Джейн потянулась за бокалом — и замерла на месте, едва не выронив из руки хрустальный кубок, когда ее взгляд встретился с парой ядовито–зеленых глаз. О, эти неприятные, подлые зеленые глаза! До боли знакомые, навечно запавшие в память зеленые глаза! Не в силах унять трепет во всем теле, Джейн отвела глаза от насмешливого взгляда лорда Терстона.

— Разрешите мне, — мягко предложил Уоллингфорд. Взяв у Джейн бокал с шампанским, граф поставил его на белую льняную скатерть. — Вы продрогли? — спросил он, заметив, как дрожит соседка по столу. — Если вам будет угодно, я попрошу одного из лакеев закрыть окно.

Посмотрев на Уоллингфорда, Джейн увидела, как его пристальный взгляд скользит между нею и лордом Терстоном, который продолжал бессовестно таращиться на свою бывшую жертву.

— Нет, благодарю вас, — тихо пробормотала Джейн, встревоженная непосредственной близостью Терстона и непривычным беспокойством, прозвучавшим в голосе Уоллингфорда.

Мэтью промолчал в ответ, продолжая внимательно изучать Терстона и свою соседку. Джейн ясно чувствовала его любопытство и, казалось, даже слышала вопросы, которые граф задавал сам себе. Должно быть, он гадал, откуда эта занудная, мрачная прислуга знает столь известного аристократа, члена парламента?

— Бекон? — осведомился Уоллингфорд, протягивая ей серебряный поднос.

— Нет, не стоит, спасибо.

— Все это шампанское на пустой желудок не сослужит вам хорошую службу, дорогая, — протянул граф, возвращаясь к привычке издевательски растягивать слова. — И, поскольку нам необходимо играть важные роли свидетелей еще несколько часов, это было бы крайне нежелательно.

Стрельнув взглядом в сторону графа, Джейн взяла вилку и наколола на нее кусок бекона.

— Смышленая девочка, — прокомментировал он с хищной улыбкой.

Погрузившись в грустные раздумья, Джейн осознала, что Мэтью ушел и снова вернулся Уоллингфорд, с его черствостью и грубостью. Впрочем, это было даже к лучшему. Ей было гораздо легче презирать Уоллингфорда, чем Мэтью. Если он и на оставшуюся часть уик–энда останется Уоллингфордом, Джейн будет гораздо легче сосредоточиться на своей главной задаче — избегать встречи с Терстоном.

— Итак, расскажи мне, — попросил Мэтью, стремительно кружа невесту в затейливом танце, — историю своей подруги.

— Джейн? — перепросила Анаис, с трудом переводя дыхание.

Стоя у входа в танцевальный зал, Реберн несколько раз метнул в друга сердитые взгляды, и Мэтью замедлил темп танца из уважения к деликатному положению ее светлости.

— Да, мисс Рэнкин, — бросил Уоллингфорд как бы невзначай, боясь выказать чрезмерный интерес.

Несмотря на то, что Анаис считалась подругой Мэтью на протяжении многих лет, она была, прежде всего, женщиной — а женщины, как известно, становятся хитрее и проницательнее дьявола, когда речь заходит о любовных делах и устройстве счастья подруг.

— Джейн — компаньонка моей тети и самая лучшая моя подруга, ближе ее у меня на всем свете нет — кроме Реберна, разумеется.

— Естественно, — сдержанно отозвался Мэтью. «И охота же ей копаться в этой грязи!» — пронеслось у него в голове. Но конечно, граф едва ли решился бы произнести это вслух: подобная фраза наверняка задела бы чувства Анаис. Черт возьми, он и сам не понимал, почему так интересовался унылой мисс Рэнкин и ее не менее унылой историей!

По правде говоря, эта компаньонка привлекла внимание Мэтью в ту самую секунду, когда она вышла на террасу и прервала его беседу с леди Берроуз. Это произошло еще до того, как Уоллингфорд понял: именно мисс Рэнкин была тем язвительным дерзким существом, которое потопталось на его купюре.

Мэтью внимательно наблюдал за подружкой невесты во время свадебной трапезы. Его удивляла собственная реакция на присутствие невзрачной серой мыши, невольное любопытство, которое та вызывала. Но еще более поразительной графу показалась немая сцена между мисс Рэнкин и лордом Терстоном, свидетелем которой он невольно стал. Напряжение между ними было таким явственным, таким очевидным… Оставалось только теряться в догадках, что же могло произойти между столь разными людьми.

— А давно твоя тетя наняла мисс Рэнкин?

— Думаю, примерно четырнадцать лет назад, — ответила Анаис, пока Мэтью кружил ее в венском вальсе. — Джейн — самая преданная компаньонка моей тети и моя самая верная подруга.

— И она не работает где–то еще, не так ли? — полюбопытствовал Мэтью. Когда Анаис странно посмотрела на приятеля, тот счел нужным объяснить: — Мне показалось, что я видел ее где–то прежде, поэтому и спрашиваю.

— Нет, она работает только компаньонкой. Волна отчаяния накрыла Мэтью с головой. Да, он никак не мог примириться с мыслью, что мисс Рэнкин — на самом деле Джейн, его медсестра. Компаньонка была некрасивой и мрачной, совсем не такой, какой он представлял себе свою таинственную возлюбленную. И все же граф то и дело смотрел на эту, совсем другую Джейн и не мог отделаться от мысли, что именно она сидела тогда на его кровати. Возможно, эта женщина была с ним в карете, и именно ее тело он ласкал, доводя до пика блаженства.

Боже праведный, Мэтью едва ли мог поверить в то, что наконец–то отыскал ту, что трепетала в его объятиях, когда он нежно прикасался губами к самой сокровенной частичке ее тела… Мисс Рэнкин была слишком холодна и отстраненна. Джейн казалась мягкой, нежной и бесконечно женственной, от нее веяло теплом. Нет, эта серая мышка просто не могла ею быть!

— А где ее семья? — спросил Мэтью. Его взгляд скользнул мимо Анаис в сторону одинокой фигуры, сидящей в углу танцевального зала. Огромная пальма в горшке почти скрывала убежище пресной мышки от посторонних глаз.

— О ее семье рассказать почти нечего. Возможно, мне не стоит тебе говорить…

«Еще как стоит! — пронеслось в голове Мэтью. — Вероятно, ты действительно не можешь выдавать чужие секреты, но, черт возьми, ты просто обязана это сделать!»

— Джейн была бы очень расстроена, если бы ты узнал…

— О, тогда понимаю, — с досадой отозвался он. — Должно быть, тебе действительно не стоит делиться этим со мной. Не думаю, что сильно ей понравился, зачем же вызывать еще большую антипатию к себе.

Голубые глаза Анаис вспыхнули ярким огнем, в них показалась искорка заинтересованности. Неужели Мэтью решил добиваться расположения ее подруги? Анаис была заинтригована. Судя по выражению лица невесты, она уже планировала свадьбу Мэтью со старомодной и некрасивой мисс Рэнкин!

— Моя тетя натолкнулась на нее совершенно случайно. — Анаис заговорщически понизила голос, чтобы другие танцующие пары не могли их нечаянно подслушать. — Однажды вечером, у своего городского дома, тетя заметила Джейн, всю сжавшуюся под проливным дождем.

Мэтью изумленно поднял бровь:

— Она ведь не собиралась что–нибудь украсть в этом доме?

— Она рылась в мусорном контейнере, искала объедки, оставшиеся после ужина. — Анаис с грустью взглянула на друга. — Разумеется, моя тетя не могла прогнать ее прочь. Вместо этого она предложила Джейн покровительство и работу.

Буря странных эмоций бушевала в душе Мэтью. Ужас, стыд, вина, сочувствие — все эти непривычные Уоллингфорду чувства, казалось, вот–вот взорвутся у него изнутри. Граф снова думал о Джейн — своей медсестре, и эти воспоминания медленно уничтожали его. Мэтью повторял себе, что мисс Рэнкин не имеет к ней отношения. Компаньонка не могла быть его любимой. Джейн ушла. Она покинула его.

— Все, что я знаю о родителях подруги, — это то, что ее отец был аристократом, а мать — его любовницей. Думаю, в прошлом Джейн пришлось несладко, ведь она выросла в борделе Ист–Энда. Ее мать прыгала от мужчины к мужчине, ища покровителя. Джейн, конечно, следовала за матерью, но никакой защиты от ее любовников не видела. Боюсь, Джейн не раз была предоставлена сама себе.

— Очевидно, она — незаконнорожденная? — осведомился Мэтью.

Граф представил себе Джейн маленькой брошенной девочкой, почувствовав, как больно жалят душу укоры еще оставшейся в нем совести.

— Да, так и есть. Но ее происхождение не имеет значения, — ответила Анаис, глядя Мэтью прямо в глаза. — Оно не имеет значения, как для моей тети, так и для меня. Джейн очень дорога мне, поэтому ее родословная не важна и для Реберна. Уверена, мой друг, что в этот уик–энд печальное прошлое Джейн не будет волновать и тебя.

— Разумеется, нет, — тихо подтвердил Мэтью, обиженный тем, что Анаис в нем сомневается. — Ты ведь знаешь: когда нужно, я умею быть довольно очаровательным.

— Очарование — совсем не то, что ей нужно, милорд. Преданность и постоянство — вот что требуется Джейн. Умоляю тебя, как своего давнишнего друга, оставь ее в покое! Не нужно легкомысленно заигрывать с Джейн или пытаться ее очаровывать ради собственного развлечения.

Танец закончился, и Мэтью подвел Анаис к мужу.

— Обещаю тебе, Анаис. Я оставлю ее в покое. Я ее не хочу. Она мне не нужна.

Но, даже сказав это, Уоллингфорд продолжал искать взглядом Джейн. Нет, она действительно была не нужна ему — точно так же, как и остальные женщины. И все же, несмотря на все отговорки, граф вдруг оказался перед компаньонкой и протянул ей руку:

— Вы позволите?

Глаза мисс Рэнкин по–совиному сощурились под очками.

— Позволю — что?

— Пригласить вас на танец, — раздраженным тоном сказал Мэтью. — В конце концов, именно это нужно делать на свадебном балу.

— Компаньонке леди не полагается танцевать, — горделиво фыркнула собеседница, окидывая взором кружащихся в танце гостей.

— Но подружке невесты и шаферу надлежит потанцевать.

— Нет, спасибо, — твердо отрезала компаньонка тоном, не признающим никаких возражений.

— Пойдемте, вы должны это сделать, — пробормотал Уоллингфорд, встревоженный ее отказом. Еще ни одна женщина прежде не отвергала его приглашения на танец. И черт его побери, если бесцветная старая дева станет первой!

Крепко схватив мисс Рэнкин за руку, Мэтью потянул ее со стула, зная, что сидящая совсем рядом пожилая покровительница пристально наблюдает за ними из–за ветвей пальмы. У Джейн перехватило дыхание, когда она буквально налетела на графа. Тот застыл на мгновение, будто пригвожденный к полу видом компаньонки — в пылу борьбы ее бюст, тесно стянутый лифом платья, едва не вывалился из корсета.

«Какие большие, великолепной формы, округлые груди!» — невольно пронеслось в голове Мэтью.

— Что вы себе позволяете? — прошипела мисс Рэнкин.

— Пытаюсь убедить вас потанцевать со мной, — обескураженным тоном произнес лорд. О боже, какие греховно притягательные формы скрывались под ее уродливым платьем! Продолжая бороться с непокорной подружкой невесты, Мэтью мог ощущать их чувственность, сочность и пышность. Невольно реагируя на соблазнительность тела компаньонки, достоинство графа под брюками стало твердеть и набухать. Он пытался запретить себе тереться о ее бедра, но не мог.

— Я уже отклонила ваше предложение, — резко бросила мисс Рэнкин, отбрасывая руку наглеца, которая было легла пониже ее спины. — И, могу вас заверить, вам точно не удастся меня убедить.

— Нет, я настаиваю! — продолжал уговаривать Мэтью. Внезапно он почувствовал, что ноющую боль под брюками может успокоить лишь восхитительное тело этой женщины, движущееся в такт с его телом. — Вот увидите, вам понравится!

Упрямица впилась в него своим острым взглядом:

— Разумеется, не понравится.

— Нет, вы получите подлинное удовольствие!

— Я не танцую.

— Но сегодня будете танцевать! — воскликнул граф, снова хватая ее за руку.

Мисс Рэнкин прикрыла глаза, словно страдала нестерпимой боли.

— Я не танцую, милорд, потому что не знаю, как это делается, — отрывисто произнесла она, прицельно жаля собеседника каждым своим словом. — Ну что, довольны? Я — на самом деле маленькая и ничтожная, как вы и сказали. Я — унылая серая мышка, неспособная даже потанцевать. А теперь отпустите. И перестаньте смотреть на меня подобным образом. Мне не нужна ваша жалость.

— Поверьте, я не хотел оскорбить вас! Джейн фыркнула и гордо вскинула подбородок:

— Конечно, вы только и ищете повод, чтобы меня унизить. Видимо, такова моя расплата за то, что привела вас в замешательство этим утром, в присутствии вашего последнего завоевания.

— Она — не мое последнее завоевание, — вспылил Мэтью. Какого дьявола эта занудная компаньонка заставляет его чувствовать себя таким возмутительно вульгарным и грязным всякий раз, когда она смотрит на него вот так через очки? Боже праведный, что она с ним делает? Уоллингфорд едва мог сдерживать свой внезапный безумный порыв. Еще мгновение назад граф презирал эту серую мышь, теперь же он ясно чувствовал эрекцию, а заодно с ней и горячее желание схватить ее ладонь и запихнуть себе под брюки.

— Вы ведь назначили ей свидание этим утром, — сказала Джейн вкрадчивым голосом. — И теперь вы утверждаете, что лгали тогда?

— Мужчина может изменить свое мнение, — веско изрек Уоллингфорд. Кстати, он только что изменил свое мнение о мисс Рэнкин — и сделал это в одно мгновение.

— Горбатого, милорд, могила исправит.

— Что, черт возьми, это значит?

— Это значит, что вы — такой, какой есть. Не стоит утруждать себя тем, чтобы стоять рядом со мной и притворяться, что вы — джентльмен. Вы бесконечно далеки от этого образа.

Мэтью силился подыскать подходящий по колкости ответ, когда солнечный луч, бивший сквозь окно, уступил под натиском тяжелой серой тучи. Со странной смесью изумления и ужаса он наблюдал, как причудливая игра света преобразила лицо Джейн. Боже праведный, какая безупречная форма лица, какой великолепный блеск ее зеленых глаз, сияющих под уродливыми очками…

— У вас нет ни капли совести, сэр. Ни единого проблеска морали. Вы не заботитесь ни о ком, кроме самого себя и своих удовольствий.

— Вы ничего не знаете обо мне! — прорычал он, невольно изучая лицо дерзкой компаньонки.

— Вы тоже ничего не знаете обо мне, — произнесла она мягким голосом, в котором отчетливо слышалось страдание.

Этот голос, знакомый ангельский, тихий, ласковый голос! Тот самый, который Мэтью слышал во снах. Это был голос Джейн. Господь всемогущий, это действительно была она!

Медленно, не в силах прийти в себя от изумления, Уоллингфорд взял ее за лицо пальцами. Боже, каким же глупцом он был! Она, должно быть, смеялась над ним — тем, кто желал свою нежную Джейн и презирал эту Джейн? Что же, она чувствовала самодовольство, свое превосходство над ним?

Яростные эмоции, вызванные столь очевидным предательством, закипели в крови графа, и он с трудом остановил себя от желания сжать ее подбородок своей железной хваткой.

Черт побери эту Джейн, она знала, кто он! Еще бы ведь Мэтью не скрывал свои черты под вуалью! Он не скрывал от женщины, которую считал своей возлюбленной, ничего. А она стояла прямо перед ним и вела себя так, словно они никогда не встречались, ни когда не разговаривали, никогда не прикасались друг к другу.

Уоллингфорд едва не задохнулся от ярости. Граф отчаянно боролся со своим гневом, едва ли способный видеть хоть что–то, кроме того памятного дня в карете, когда он так страстно желал Джейн. Когда откровенно говорил о себе и позволил ей на короткий миг осветить свою душу. О Боже!

Что Джейн чувствовала всякий раз, вспоминая о том дне, в который Мэтью расправился с ее корсажем и припал губами к ее восхитительной груди? Думала ли об этом с удовольствием? И потешалась ли над ним теперь, высмеивая в глубине души то, каким проклятым болваном он был все это время? Должно быть, мисс Рэнкин наслаждалась своим триумфом в тот день, когда топтала его деньги — а заодно и его чувства?

Черт, кто бы мог подумать! Его прекрасная, страстная Джейн скрывалась под броней этого серого, унылого чудовища!

Повинуясь дикому порыву, Уоллингфорд молниеносно схватил ее за запястье и безжалостно потянул за собой. Осознавая, что никто не обращает на них внимания, он потащил несчастную за собой, к двери, которая вела в пустой холл. Игнорируя протесты мисс Рэнкин, граф силой вел ее за собой, пока они не добрались до еще одной двери. Одним махом распахнув эту дверь, он впихнул туда Джейн, подтолкнув ее рукой в спину. Дверь захлопнулась, и Мэтью заметил, как напряглось все тело мисс Рэнкин, когда этот звук эхом отразился от стен комнаты.

Уоллингфорд обезумел от ярости, разгадав вероломство Джейн. Что это она о себе возомнила? Не свяжись Мэтью с ней, и он не превратился бы в посмешище. Не было бы этой унылой женщины, издевающейся над ним. И он никогда не испытал бы этой мучительной боли, неустанно думая, что Джейн нарочно скрылась от него, а потом… насмехалась над ним!

Мисс Рэнкин дернулась вперед, пытаясь сбежать, но граф тут же подскочил к ней и прижал к двери. Ограничивая движения Джейн, он придвинулся к ней совсем близко и теперь касался ее тела своими грудью и бедрами. Скользнув рукой по спине компаньонки, граф решительно повернул ключ в замке.

Джейн беспомощно захныкала — от страха, от скрытого в глубинах души страстного желания. Мэтью не понимал ее чувств, да его это особенно и не заботило. Он собирался наказать ее за обман — здесь и сейчас. Компаньонка понесет кару, а потом она обязательно ответит на все вопросы Мэтью, уж он ее заставит! Уоллингфорд просто не выпустит ее из этого треклятого кабинета до тех пор, пока не убедится: ему рассказали все, что он должен знать о Джейн Рэнкин и ее обмане.

Пальцы графа сжались на талии компаньонки, он привлек коварную дамочку еще ближе к себе. Уоллингфорд видел, как безумно вращались ее глаза, чувствовал порыв теплого воздуха, доносящийся при ее дыхании. Граф видел, как пальцы мисс Рэнкин в ужасе сжали ткань юбки.

— Вам нравится смеяться надо мной? Вы считаете, что ваша маленькая игра удалась?

Глаза Джейн вспыхнули гневом, но она предпочла благоразумно держать язык за зубами. Что ж, впечатляющий самоконтроль. Мэтью спрашивал сам себя, как долго еще она сможет сдерживаться. Разумеется, в этом вопросе он сам не шел с компаньонкой ни в какое сравнение — и униматься не собирался.

— Я знаю о вас все, Джейн, — зловеще зашептал Мэтью ей на ухо. — Все.

Глаза мисс Рэнкин сердито сверкнули.

— Сильно сомневаюсь.

Он медленно улыбнулся и провел кончиком пальца по ее шее:

— Лондонская больница Медицинского колледжа, верно? Вы ведь работаете там, в ночные смены, не так ли?

Лицо Джейн стало мертвенно–бледным, но, к удивлению графа, она так и не отвела от него, свой пристальный взгляд.

— И там вы заботились обо мне, ведь правда?

— Вы ошибаетесь.

Палец Мэтью уже гладил пульсирующую точку на ее шее.

— Тогда я еще испустил свое семя в вашу руку, помните? Разве вы забыли, что чувствовали, когда мой член был в вашей маленькой ладони, когда я ласкал ваши груди? — Губы графа коснулись уха Джейн. — И мой язык был в вашем влагалище, помните?

Не в силах вырваться, она снова захныкала, а Мэтью застонал от досады. Черт побери, ну почему он опять ощущает возбуждение, прикасаясь к этой чувственной, теплой, атласной коже? К этой обманщице следует чувствовать не вожделение, а ярость — ведь она даже сейчас отрицает, что была той самой Джейн, которая разделяла с ним моменты страсти!

Но гнев Уоллингфорда начал отступать под натиском мощного желания. Он не мог отвести взора от губ мисс Рэнкин, не мог помешать себе думать о том, как бы он хотел провести по ее нежной шее своим языком.

— Вы ошибаетесь, — снова прошептала Джейн, нервно облизнув нижнюю губу.

Пальцы графа больно ущипнули ее за талию.

— Не лгите мне, — зашипел он. — Я знаю, Джейн. Я знаю все. И теперь я хочу понять только одно — почему?

Компаньонка прекрасно знала, что Мэтью имеет в виду. Он видел это по ее глазам, расширившимся от ужаса. «Скажите мне, почему вы меня обманули?» — хотелось взреветь Уоллингфорду, но он изо всех сил пытался не поддаваться эмоциям. Он лишь хотел слышать, как Джейн раскроет свой секрет. Ну почему, почему она сделала это? За что наложила такое страшное наказание, заставив страстно желать ту, что не хочет его?

Хорошо, Джейн добилась своего. Как бы Мэтью ни хотелось признавать это, но она заставила его страдать, причинила сильную боль, когда отказалась возвращаться к нему. Эта восхитительная женщина покинула графа после самых прекрасных, самых чувственных отношений в его жизни — и, Боже праведный, как же он презирал это ощущение брошенности! Как ненавидел признавать свои слабости! И как же Мэтью не хотелось сейчас соглашаться, что эта женщина, эта холодная, расчетливая женщина сделала все, чтобы больно ранить его, чтобы пробудить в нем давно похороненные в глубинах души чувства, чтобы заставить его выпустить эмоции из–под контроля. Все эти мысли буквально сводили графа с ума, заставляли его кипеть от злости.

— Скажите мне, — прорычал Уоллингфорд сквозь сжатые зубы, яростно тряся ее за плечи, пытаясь запугать и заставить наконец говорить. Но Джейн Рэнкин была не робкого десятка. — Скажите это! — потребовал он гневным шепотом, повернув голову так, чтобы слова влетали прямо в ухо Джейн. Его губы нечаянно коснулись мочки ее уха. — Я хочу услышать это из ваших собственных уст!

— Я понятия не имею, о чем вы говорите! А теперь отпустите меня!

Рука Мэтью бессовестно скользнула от талии Джейн выше, и в следующее мгновение его ладонь легла ей на грудь. Уоллингфорд прижался к компаньонке всем телом, теперь его щека касалась ее шеи.

— Вы верите в судьбу, Джейн?

Компаньонка едва не задохнулась, когда Мэтью провел большим пальцем по ее раздувшемуся соску.

— Нет, — пробормотала Джейн так тихо, что граф едва мог слышать ее. — Я не верю вообще ни во что.

— Но когда–то же верили. — Он продолжал беззастенчиво гладить ее грудь. — Однажды вы доверились мне.

— Вы ошибаетесь. Вы принимаете меня за какую–то другую женщину.

Джейн не смогла сдержать стона, когда Мэтью поддался искушению и провел губами по пульсирующей вене, которая выделялась на ее нежной шее. Ох, не стоило этого делать! Он снова демонстрировал свою слабость, хотя не раз давал себе слово никогда больше не быть слабым — по крайней мере, перед этой женщиной.

— Я… я не хочу вас.

Мрачный взгляд Уоллингфорда скользнул от шеи к лицу Джейн. Ее голова склонилась набок, ее глаза позади линз очков были закрытыми, а губы, розовые и надутые, приоткрылись. Повинуясь страстному порыву, он провел пальцем по ее нижней губе:

— Лгунья.

— Я не хочу вас, — повторила Джейн. На сей раз, ее голос звучал тверже, решительнее, словно она старалась убедить не только Мэтью, но и себя саму.

— Вы боитесь мужчин вроде меня, не так ли, Джейн? Признайте это. Я делаю то, что так пугает вас! Я заставляю вас осознавать, что вы — женщина, а я — мужчина.

— Вы не правы, — шептала Джейн, вжимаясь в дверь, чтобы хоть немного отстраниться от графа. Но тот прижимался все ближе и ближе.

— Я знаю, что вам нужно.

— Нет, ничего вы не знаете, — слабо протестовала Джейн. Потеряв дар речи, она лишь отрицательно качала головой, снова и снова шепча «нет» одними губами и продолжая вжиматься в твердую деревянную дверь позади себя. Но Мэтью опять крепко прижался к ней грудью, не давая вырваться.

— Я знаю, чего вы хотите, Джейн. Компаньонка открыла глаза, в волнении моргнула и встретилась взглядом с Мэтью. Ее губы беспомощно задрожали.

— Что вы знаете?

Он снова коснулся пальцем уст Джейн, но уже нежнее. Ее верхняя губа была немного деформирована, на ней выделялся тонкий шрам. Мэтью не замечал этого прежде, но теперь он не мог удержать себя от желания мягко провести кончиком пальца по неровной коже.

Уоллингфорд снова проявил слабость. Ах, как он ненавидел себя за это! Граф ненавидел и Джейн, заставившую его чувствовать эту слабость и признавать ее. И все же Мэтью не мог запретить своему телу, реагировать на присутствие этой женщины, не мог помешать желанию, узнать все ее тайны, выяснить все, что она так тщательно скрывает.

— Я знаю глубину страсти, которую вы прячете под этой чопорной оболочкой. Я знаю, что за вашими протестами таится безумной силы вожделение.

— Нет, нет, вы ошибаетесь!

— Несколько недель назад вы страстно желали меня, буквально горели в моих объятиях! Думаю, вы мечтали только об одном — почувствовать меня внутри своего тела, очень глубоко. Мне кажется, вы все еще хотите этого.

— Я не хочу вас, — снова еле слышно хныкнула она.

— Для чего лгать, если я могу почувствовать, какова истина, в дрожи вашей руки. Я могу видеть это по тому, как трепещут ваши губы. Ощутить запах страсти в тепле, исходящем от вашего тела, которое пропитано возбуждением. Никто лучше меня не даст вам то, что вы так жаждете, Джейн, — настойчиво произнес Мэтью, почти вплотную придвинувшись к ее губам.

Схватив Джейн за руку, Уоллингфорд прижал изящную ладошку к своей груди, потом провел ею по своему камзолу. Джейн наверняка почувствовала, как яростно билось его сердце, как тяжело, прерывисто он дышит! Но Мэтью было все равно. Ему было совершенно не важно, что эта женщина поймет, с каким неистовством он жаждет обладать ею! В этот момент Уоллингфорд не заботился ни о чем — просто хотел, чтобы она тоже прикасалась к нему.

Сжав запястье Джейн, Мэтью провел ее рукой по своей груди, потом спустился ниже, к своему плоскому и твердому животу. Наконец граф опустил ее ладонь на пояс своих брюк.

— Не нравится, когда кто–то напоминает о том, что у вас есть потребности и желания? Но они ведь у вас есть, не так ли, Джейн? Там, в больнице, в карете, вы занимались тем, чего на самом деле хотите. Вам необходимо быть с мужчиной, который касался бы вас, целовал бы вас, нашептывал бы вам нежности на ушко. Вы мечтаете быть наполненной мужчиной.

Мэтью потащил руку Джейн еще ниже, заставив почувствовать, каким твердым было его главное достоинство под шерстяными брюками. Накрыв ладонь Джейн своей, он дал ей понять, что вырываться бесполезно. Компаньонка все еще выглядела непокоренной, но уже не пыталась вырвать свою руку из–под его ладони. Джейн могла бы это сделать, если бы хотела, — сейчас Мэтью лишь держал ее руку в своей. Встретившись с графом взглядом, Джейн задышала так часто, что он уже мог ощущать прикосновение ее вздымающейся груди к своей.

Закрыв глаза, Уоллингфорд стиснул зубы. Сейчас граф смаковал это восхитительное ощущение, которое вызывала рука Джейн, лежавшая на его раздувшемся стволе — хотя тот и был все так же невинно прикрыт брюками. В это мгновение Мэтью был таким чертовски твердым, он с такой силой желал ощутить свою плоть в ее плоти. Но чья это была плоть — мисс Рэнкин или его чувственной Джейн? Он окончательно запутался.

Все это казалось нелепым, абсурдным. Еще каких–то три часа назад Мэтью презирал эту серую мышь. А теперь он едва мог противиться соблазну, поднять юбки компаньонки и войти в ее сладостное тело. Определенно, Уоллингфорд уже не владел собой, он утратил способность мыслить здраво. Вожделение, стремительно бежавшее по венам графа, приводило его в ужас. Он со страхом признавал, что никогда прежде не ощущал себя таким потерянным во время секса, никогда так не томился, не тосковал по женщине.

Прижимаясь к ней так беззастенчиво, глядя в ее распахнутые глаза и пухлый, приоткрывшийся в приглашении ротик, Мэтью чувствовал себя чертовски взбудораженным. Это был такой насыщенный эмоциями, такой эротический момент! Граф все больше проникался чувственностью, которую она — Джейн — пробудила в нем.

— Признайтесь, Джейн, — прохрипел Уоллингфорд, — мысль о наших соединенных телах восхищает вас. Но вы для чего–то притворяетесь, осуждая меня, хотя в глубине души жаждете той страсти, которую я могу подарить вам. И я ее подарю, обязательно.

— Нет, вы не сделаете этого!

— Я обязательно добьюсь от вас или страсти, или правды, которую вы так упорно скрываете от меня. Возможно, я даже получу и то и другое.

Мэтью резко отпрянул от Джейн и увидел, как страсть в ее взоре померкла. Глаза компаньонки потускнели, в них появились холодность и враждебность. Теперь он оставил Джейн — жаждущую страсти и страдающую из–за неосуществившейся мечты, возбужденную и сбитую с толку. Лучше и придумать было нельзя. С таким сильным противником, как эта Джейн, всегда важно было самому сказать решающее слово.

Расположившись так, чтобы его член перестал тереться о брюки, Мэтью фыркнул от с трудом сдерживаемого вожделения и вновь охватившего его гнева. Выходя из кабинета, он отчаянно выругался. И где там Реберн держит этот проклятый бренди?

Чертовски высокомерный, дерзкий… О! Кипя от гнева, Джейн тщетно пыталась унять дрожь в руках. Какого дьявола возомнил о себе этот грязный распутник, когда вытащил ее из танцевального зала помимо воли и чуть не изнасиловал?

Обмахиваясь рукой, Джейн пыталась прийти в себя, вернуть себе способность управлять своими вмиг ослабевшими ногами. Подумать только, она едва не поддалась призывному взгляду этих прекрасных синих глаз и гипнотическому притяжению этого чувственного голоса! Зажмурив глаза, Джейн прислонилась макушкой к холодной деревянной двери и провела дрожащими пальцами по своей шее, вспоминая прикосновение его пальцев.

«Я знаю, чего вы хотите», — шепот Мэтью вдруг снова зазвучал в ушах Джейн, и что–то сжалось в ее животе в странном, необычном, запретном желании. Ее губы медленно приоткрылись, словно в предвкушении поцелуя. Воспоминания о твердом, теплом теле Мэтью, прижимавшемся к ней, едва не заставили кровь закипеть в жилах. Нет, пора остановиться, пока она не сошла с ума от этих переживаний!

Джейн из последних сил пыталась бороться с вожделением, охватившим все тело, но не смогла совладать с собой и скользнула рукой под жесткий гофрированный воротник своего платья. Она слышала свое частое, прерывистое дыхание, спускаясь ладонью все ниже и ниже — пока пальцы не остановились у раздувшейся от возбуждения груди. Сосок Джейн стал твердым, и в животе снова что–то волнительно сжалось, а кружевные панталоны увлажнились. Мэтью прикасался к ней прежде — ласкал языком ее груди, вызывая крики наслаждения. Тогда, в те страстные моменты, он был с ней только Мэтью. Сегодня Джейн мечтала о повторении сладких мгновений, но желала не только Мэтью — она хотела и Уоллингфорда.

«Нет!» Джейн повернулась и прижалась щекой к двери, задумчиво поглаживая деревяшку и пытаясь задушить в себе эту мысль. Нужно остановиться, она не позволит своей руке скользнуть еще ниже… Джейн не будет касаться своего тела, она никогда не признает ту низменную потребность, которую Мэтью пробудил в ней.

«Нет, — тихо прошептала Джейн, словно опять отвечая на его шепот. — Нет, мне от вас ничего не нужно. Я не хочу вас! Я не хочу этого… этого жара, этой любовной горячки, которая заставляет кровь закипать в жилах».

Но жар и не думал спадать. Вместо этого Джейн чувствовала, как ее груди продолжают наливаться в муслиновом корсете, стоит ей воскресить в памяти воспоминания о страстных минутах в экипаже, о запретных мгновениях здесь, в кабинете… Вожделение, которое будили эти воспоминания, лишь усиливали ее тоску по объятиям Мэтью, лишь еще больнее ранили душу. Они сводили на нет все попытки Джейн отрицать свою страсть, сопротивляться своим чувствам.

В любом случае Уоллингфорд уже знал, что именно она была его медсестрой. Как же графу удалось узнать ее секрет? — терялась в догадках Джейн. Лишь в одном компаньонка не сомневалась: Мэтью знал, что она скрывалась под маской его таинственной возлюбленной. Ей было очевидно и другое: этот факт почему–то приводил графа в ярость. Почему? — этого Джейн объяснить себе не могла. Возможно, Мэтью разъярился потому, что нарисовал себе образ прекрасной и таинственной Джейн, а потом разочаровался, поняв, что это была лишь иллюзия? Может быть, именно это и стало причиной его гнева? Гордость Уоллингфорда наверняка была уязвлена: он безумно жаждал обладать женщиной, которую считал невероятно красивой, а она оказалась самой заурядной — унылой серой мышью.

Слыша, как ботинки графа сердито грохочут по мраморной плитке, Джейн распахнула дверь и выглянула наружу. Ее взору тут же предстал лакей в парике. Он выступил из тени, протягивая что–то в руке, на которую была натянута белая перчатка.

— Вам письмо, милорд, — сказал лакей, отвесив поклон Уоллингфорду.

Граф взял послание и бегло просмотрел его.

— Оседлайте мою лошадь и оставьте ее перед домом, немедленно!

— Будет сделано, милорд.

Незнакомое чувство охватило Джейн, когда она увидела, как Уоллингфорд свернул письмо и сунул его в карман камзола. Должно быть, это послание от женщины. Джейн тут же представила, какими отвратительно душными цветочными духами благоухало письмо и какую столь же отвратительную просьбу о любовном свидании оно содержало.

Она догадывалась, от кого могло прийти это любовное послание. Все–таки этот Уоллингфорд был сущим дьяволом! Как он мог отправиться на встречу с леди Берроуз после всего того, что произошло между ними? Неужели тело Мэтью не горело огнем от страсти к Джейн — так, как горело ее по вине возлюбленного? Эта мысль буквально убивала несчастную. Ее тело реагировало на присутствие Уоллингфорда, на любое, даже случайное прикосновение, на каждое его слово — а граф относился к этим моментам так, словно они ничего не значили.

Но это было не так! Они значили, и много, они были всем для кого–то вроде Джейн Рэнкин. Будь все проклято! Сегодня Уоллингфорд дал компаньонке повод пересмотреть свое отношение к нему. Граф был добр и внимателен к ней во время речи за столом. И заставил Джейн думать, что он мог быть нечто большим, чем распутный лорд Уоллингфорд со своей дурной репутацией.

В те мимолетные мгновения Джейн почти поверила в то, что мужчина, с которым она встречалась когда–то, все еще жил где–то в самой глубине души Уоллингфорда. Какой же дурой она была! Этот мужчина — Мэтью — был лишь фасадом, внешней оболочкой, необходимой для того, чтобы приманить и соблазнить доверчивую одинокую женщину. Такой человек, с его коварством и непорядочностью, вероломством и сладострастием, был чрезвычайно опасен для слабого пола.

Негодующая, взбешенная Джейн буквально вылетела из кабинета и понеслась к черной лестнице. Но неожиданно компаньонку остановили, грубо схватив за руку. Чьи–то пальцы больно впились в ее кисть.

— Ну–ну, вот мы и встретились снова, да еще и в таком уединенном местечке! Какая приятная неожиданность!

Ледяной холод этого голоса пробрал Джейн до костей. Бедняжка вскрикнула от страха, когда кто–то грубо отшвырнул ее к стене.

— За вами должок, мисс Рэнкин.

Джейн зажмурилась от ужаса, лихорадочно обдумывая, как же освободиться из железных тисков Терстона. Кончиком своего тупого пальца он провел по неровной, искаженной шрамом коже губы, заставив компаньонку в отвращении скривить рот.

— Как я посмотрю, у вас все еще остался след от моего кольца с печаткой. Очень хорошо. Он напомнит вам о том, что вы должны мне — все еще должны.

— Я ничего вам не должна! — презрительно усмехнулась Джейн. — Уберите от меня свои руки!

— Вы все еще не заплатили мне за свою мать, не отдали долг, который должны были вернуть еще четырнадцать лет назад. С тех пор на сумму долга набежали солидные проценты, моя дорогая, весьма солидные.

Возражения застряли в ее горле, а Терстон лишь рассмеялся, прижимаясь еще теснее.

— Я хотел воспользоваться вами лишь один раз, но теперь, видя, каким соблазнительным стало ваше тело со временем, я намерен отыграться за все годы, что вы бегали от меня. Какие восхитительные сиськи! — Он искоса взглянул на свою жертву и принялся безжалостно терзать ее грудь. — Да, они просто великолепны! От души надеюсь, что вы сохранили свою девственную плеву нетронутой — ведь именно невинностью вы должны были расплатиться за долг своей матери!

Джейн пыталась вырваться, но мучитель крепко держал ее в своих грязных лапах.

— Отпустите меня! Продолжая жестоко смеяться, Терстон потянулся к подолу платья Джейн.

— О, я собираюсь получить свое прямо сейчас, здесь, где любой может застать нас врасплох. Я обесчещу вас, взяв то, что вы так бережно хранили для меня. А потом, дорогая Джейн, — плотоядно прорычал он, сильно сжимая ее бедро под платьем, — я заставлю вас расплатиться со мной каждым дюймом своей прекрасной бледной кожи.

Терстон придвинулся еще ближе, чтобы поцеловать Джейн, но вдруг воздух между ними рассекся с яростным свистом, она услышала звук удара и хруст кости.

В следующее мгновение Джейн осознала, что черная тень, промчавшаяся мимо нее, подняла Терстона с пола и с силой отшвырнула его к стене.

Уоллингфорд!

— Почему ваши грязные лапы касаются того, что вам не принадлежит? — взревел Мэтью, второй раз с силой швыряя Терстона в стену.

— Нет, они как раз на том, что принадлежит мне по праву! — с трудом произнес Терстон, сплевывая кровь, текущую из разбитого носа. — Она — моя.

— Больше нет, — презрительно усмехнулся Уоллингфорд. — Какова сумма ее долга?

Глаза Терстона сузились, и он посмотрел на Джейн своим отвратительным похотливым взглядом:

— Спросите ее, эту маленькую ведьму!

— Нет, скажите вы, и немедленно!

Терстон повернулся к Уоллингфорду и метнул в него свой хищный взгляд:

— Она должна мне свою девственность.

Джейн почувствовала, как зарделось ее лицо от унижения. От души ругнувшись, Уоллингфорд брезгливо оттолкнулся от Терстона и помчался к Джейн. Потрясенная, испуганная, она пыталась пригладить юбки, под которые удалось залезть Терстону, но дрожащие руки отказывались повиноваться.

— Джейн, — тихо произнес Мэтью, привлекая бедняжку к себе и защитным жестом накрывая своими большими ладонями ее хрупкие кисти. — Все хорошо.

Джейн кивнула и прижалась к графу, вдыхая аромат его недавно постиранной рубашки и доносящегося от кожи запаха одеколона. Она продолжала дрожать, даже когда Мэтью еще крепче сжал ее в своих объятиях.

— Уйдите, Терстон, — жестко приказал он. — И если вы снова приблизитесь к ней, я убью вас. Вы меня поняли?

Уголком глаза Джейн заметила, как старый граф скользнул прочь, скрывшись в тени. Дрожь все еще сотрясала тело несчастной, и Уоллингфорд успокаивающе поглаживал ее спину своей огромной ладонью. Джейн зарылась лицом в его большую грудь.

— Спасибо, — прошептала она. — Тысячу раз спасибо!

— Он не причинил вам вреда?

Джейн отрицательно тряхнула головой, и Мэтью наконец выпустил несчастную из своих объятий, чтобы удостовериться, что она действительно цела и невредима.

— Боже, Джейн, что же…

— Пожалуйста, не спрашивайте, — прошептала она, сгорая от стыда.

Кивнув, Мэтью в задумчивости пробороздил пальцами свои волосы:

— Я так рад, что наткнулся на вас именно сейчас!

— Я тоже, — отозвалась Джейн. Она принялась растирать руками плечи, словно пытаясь отогнать холод и страх, которые все еще пронизывали все тело. В этот момент она наконец–то заметила, каким пепельно–серым было лицо Мэтью, на котором застыло мрачное выражение.

— Понимаю, что это не лучшее время, Джейн, но умоляю вас: если вы та, за кого я вас принимаю, пожалуйста, поедемте со мной!

В другое время Джейн посмеялась бы над подобной самонадеянностью, но такие страдание и мольба застыли в его взгляде, с такой беспомощностью он комкал записку в руке…

— Только не подумайте ничего дурного, это не приглашение для… — Граф вспыхнул и отвел взгляд. — Речь идет о моей сестре, Джейн. Она больна. Вы нужны мне — нужны ей.

По глазам Джейн было заметно, какие сомнения бушуют в ее душе. Несчастная колебалась, не зная, стоит ли ей признаваться в том, что именно она была той самой медсестрой. Бедняжка не могла собраться с мыслями, ее по–прежнему терзал страх от встречи с Терстоном. Но Уоллингфорд не лгал, с его стороны эта просьба не была хитрой уловкой, которая заставила бы Джейн покориться его воле. Это была истинная правда.

Сара. Мэтью был нужен сестре. Обычно граф никого и ни о чем не просил, но теперь, при всей серьезности ситуации, у него не было иного выхода. Прекрасно понимая, какой ужас пришлось только что пережить Джейн, Уоллингфорд молил ее о помощи.

Все произошло так стремительно, что Мэтью все еще не мог собраться с мыслями и усмирить эмоции, вызванные некрасивой сценой, свидетелем которой он только что стал. Когда Уоллингфорд наткнулся на Терстона, пытавшегося изнасиловать Джейн, им овладело инстинктивное желание задушить старого ублюдка. Воспоминание об этом кошмаре заставило его кровь снова закипеть в жилах. Граф мечтал обнять Джейн и снова прижать ее к себе, но вместо этого лишь протянул ей смятое в волнении письмо.

— Это записка от ее медсестры. — Мэтью поднял послание вверх, чтобы Джейн было удобно прочитать. — Сара заболела, и решено было послать за мной. У нее хрупкое здоровье, и теперь… Я должен ехать, и мне бы хотелось, чтобы вы отправились со мной — надо позаботиться о ней.

— Здесь поблизости есть врач? Городок Бьюдли располагается по соседству, не так ли?

— Да, тут есть один врач, но я не позволил бы ему приблизиться даже к собственной собаке. — Мэтью осторожным, доверительным жестом взял ее за тонкое запястье. — Пожалуйста, — с трудом повторил он, словно это слово заржавело от нечастого использования. — Она так больна, так слаба. Джейн…

Кивнув, она дала понять, что согласна, и непомерный груз в это же мгновение свалился с плеч Мэтью.

— Мне нужно сообщить леди Блэквуд, — пробормотала Джейн, и ее юбки зашуршали мимо графа.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем они наконец–то двинулись в путь. Когда дверца кареты захлопнулась, Мэтью вдруг осознал, что с момента получения письма, вызывающего его домой, прошло всего несколько минут.

«Сара! Бедная милая Сара!» — с волнением думал Уоллингфорд. Сестре было всего семнадцать, и у нее был разум ребенка. Вместо того чтобы мечтать о балах, платьях и свадьбах, она гонялась за бабочками с сачком и думала только о куклах и приглашениях на чай. Сара была единственным человеком во всем мире, в любви к которому он мог безоговорочно признаться.

И мысль о том, что она заболела, возможно весьма серьезно, терзала душу графа.

— Далеко до вашего имения? — осведомилась Джейн, отвлекая его от мрачных мыслей.

— Ехать еще около минуты. Это недалеко, моя земля граничит с поместьем Реберна.

Джейн кивнула и отвернулась к окну. В отдалении Мэтью наконец–то заметил герцогское имение, высящееся среди холмов. Уоллингфорд ненавидел это место — дом, где он родился, ставший тюрьмой его детства. Даже сейчас граф чувствовал, как хорошо знакомая тревога пробудилась в его душе. Обычно Мэтью избегал этого места, шарахался от него, как от чумы. Но сейчас Саре было плохо, и у него не было иного выбора, кроме как отправиться к ней, в этот дом, являвшийся ему в кошмарных снах.

— Это и есть ваше поместье? — Джейн показала в направлении до неприличия огромного особняка, который при ближайшем рассмотрении оказался причудливым замком. «Герцогов Торрингтонских всегда отличали давние благородные традиции, — подумал Мэтью с усмешкой. — Но этим традициям придет конец, как только титул перейдет ко мне».

У него не было ни малейшего желания становиться герцогом или вступать во владение этим чудовищем. Уоллингфорд всерьез опасался, что стоит ему унаследовать имение, и внушительных размеров замок сровняется с землей, обратится в прах вместе с огромным состоянием его отца.

— Как красиво! — с благоговением выдохнула Джейн. — От такого восхитительного пейзажа просто дух захватывает! Меня всегда поражала прелесть Гайд–парка, но это имение… у меня просто не слов! — Она придвинулась к окну еще ближе: — Какие деревья! Что это там, в пышном цвету?

— Яблони и айва, — пробормотал Мэтью, окидывая циничным взором земли. Да, окрестные красоты ошеломляли, действительно захватывали дух! Вот на том прелестном мостике, пересекавшем искусственное озеро, он так любил стоять, всматриваясь в даль. Рядом располагалась старая церковь — руины, как ее обычно называли, — где Мэтью с друзьями когда–то играли в прятки. Неожиданно ему захотелось показать все самые потаенные уголки имения Джейн, встретиться с ней на том мостике. Скрыться с возлюбленной в этом потаенном уголке…

Уоллингфорд перехватил взгляд Джейн и стал внимательно всматриваться в ее лицо — впервые с момента их знакомства он мог разглядеть черты любимой. Граф не знал, что же его так привлекало. Эта женщина не казалась привлекательной, однако Мэтью не мог отвести от нее глаз — словно серая мышка была самой знаменитой красавицей Европы.

Глаза Джейн под очками были зелеными. Этот восхитительный оттенок так и притягивал взор — яркий блеск морской волны, загадочный, сверхъестественный… Большие, широко распахнутые глаза обрамляли пышные загнутые ресницы. Брови Джейн были золотисто–каштановыми, кожа — нежно–белой. На ее переносице задорно рассыпалось несколько веснушек — Мэтью едва сдерживал безумное желание соединить их кончиком пальца. Взгляд графа скользнул ко рту Джейн, и его сердце чуть не остановилось от волнения, когда он вспомнил, как ласкал ее своими губами. Помнится, они в от чаянном порыве припали друг к другу, сливаясь в единое целое, но Мэтью ни разу не ощутил шрам в уголке ее губы. Почему? — этого он не знал.

Почувствовав на себе изучающий, оценивающий взгляд графа, Джейн наклонила голову, мешая ему рассматривать свои черты. Ах, как же ему сейчас хотелось повернуть медсестру к себе, прикоснуться к ее рту, к неровному участку обезображенной губы, прильнуть к нему шиком и узнать, откуда у нее этот шрам.

Карета резко качнулась, и Мэтью вышел из состояния задумчивости, его взор скользнул от лица Джейн к окну. Экипаж уже направлялся вверх по дороге, ведущей к замку. Совсем скоро они должны были добраться до особняка отца. Мэтью никогда не считал этот дом своим собственным — точно так же, как не рассматривал в качестве своей семьи ни жену отца, ни ее дочерей. Только Сара была его семьей.

Повозка на мгновение накренилась, останавливаясь у дома. Кучер спрыгнул с козел и опустил лестницу. Джейн наклонилась вперед, чтобы выйти из кареты, но Мэтью остановил ее мягким движением руки.

— Моя сестра особенная, Джейн. — С усилием сглотнув ком, застрявший в горле, он заставил себя продолжить: — Ее часто недооценивают, не понимают, считают странной. Она… она… — Мэтью силился найти подходящее слово, по привычке неистово бросаясь на защиту Сары. — Она — умственно отсталая. Вы понимаете, что я имею в виду?

По тому, как смягчились глаза Джейн под очками, он осознал, что медсестра чутко улавливает смысл сказанного.

— Вы ведь позаботитесь о ней, правда? У нее есть чувства, хотя ни один человек в этом доме никогда с ними не считается.

— Разумеется.

Благодарно кивнув, Мэтью открыл дверцу кареты и помог Джейн спуститься по ступенькам.

Штат прислуги уже ждал снаружи, чтобы поприветствовать графа, но тот лишь пренебрежительно кивнул в ответ на радушный прием и быстро повел Джейн вверх по лестнице в дом.

Холл внутри замка тонул в мрачной темноте. Знакомая дрожь пробежала по спине Мэтью, когда он взглянул вверх, в направлении винтовой лестницы, и увидел пару голубых глаз, пристально следивших за ним. Граф не обратил внимания на обладательницу этих глаз, лишь мягко поддержал Джейн за спину и жестом показал направо, торопясь увидеть сестру.

— Джейн? Боже праведный, это вы?

Мэтью оглянулся и увидел высокого блондина, шедшего по коридору с его отцом. Рядом с ними вышагивал седовласый мужчина с пушистыми бакенбардами, одетый в черный костюм, который нес сумку из свиной кожи. Такие сумки обычно брали с собой врачи.

— Ричард? — донесся до Мэтью недоверчивый шепот Джейн.

В следующее мгновение граф увидел фигуру, которая выступила из тени и теперь ярко освещалась лучом солнца, бившего из фрамуги.

— О боже, это вы!

Мужчина по имени Ричард остановился перед ними, его пристальный взгляд метнулся в сторону графа.

— Ах, лорд Уоллингфорд, — пробормотал блондин. — Вижу, вы окончательно поправились.

— Моему сыну чертовски повезло, доктор Инглбрайт, — усмехнулся отец Мэтью. — Даже сильный удар по голове не способен его прикончить!

О боже! Узнав доктора, Уоллингфорд не смог удержаться от желания подойти ближе к Джейн. Рука графа невольно скользнула по ее спине, словно он заявлял претензии на эту женщину. Своим властным жестом Мэтью четко и ясно давал доктору понять: Джейн принадлежит только ему. Уоллингфорд не осознавал, почему так сильно хочет ее. Собственно, граф никогда не задумывался, когда жаждал обладать женщинами. Серьезные отношения были Уоллингфорду не нужны, но одновременно он не хотел, чтобы Инглбрайт владел Джейн.

— Что вы здесь делаете, мисс Рэнкин? — осведомился доктор, недоуменно глядя на медсестру и ее спутника. — Не то чтобы я не был рад видеть вас, конечно…

Джейн залилась краской, и Ричарду оставалось только гадать, чем объяснялась реакция медсестры на невинный вопрос — обычным волнением или смущением оттого, что ее застали в компании Уоллингфорда. Первым порывом Джейн было отойти подальше от графа, но тот крепко удерживал ее за спину, давая понять, что нужно оставаться на месте.

— Леди Блэквуд решила навестить свою племянницу, которая выходит замуж, как оказалось, за друга лорда Уоллингфорда. Мы присутствовали на свадьбе, когда он попросил меня позаботиться о заболевшей сестре.

— Хорошо, хорошо, — забормотал седой господин. — Похоже, само Провидение привело вас сюда, мисс Рэнкин. Вы можете помочь Ричарду здесь, пока мы с его светлостью сыграем партию в бильярд.

— Бильярд был бы весьма кстати, Джордж. Пойдемте, мне только что доставили новый стол. Пришла пора его обновить.

Руки Мэтью медленно сжались в кулаки: ах, как он ненавидел своего отца за его черствость и безразличие по отношению к Саре! Наблюдая, как герцог удаляется с седовласым мужчиной, Уоллингфорд боролся с желанием исколотить старого негодяя, как боксерскую грушу.

— Мисс Рэнкин? — Доктор Инглбрайт жестом пригласил ее пройти вперед. — Приступим к делу?

Рука Мэтью обвилась вокруг талии Джейн, привлекая ее еще ближе. Уоллингфорд чувствовал, как обладательница голубых глаз все еще стояла на лестнице и сверлила его взглядом. Граф оглянулся назад, одарив гневным взглядом лицо, которое так презирал. «Она все еще здесь, — пронеслось в его голове. — Все так же слоняется по коридорам, преследуя меня».

Отбросив печальные воспоминания, Уоллингфорд снова обратил внимание на Джейн, которая пыталась осторожно освободиться из его объятий под пристальным взглядом Ричарда. Посмотрев Инглбрайту прямо в глаза, Мэтью улыбнулся, на его лице появилось зловещее выражение.

— На этот раз вы не избавитесь от меня так легко, доктор, — резко бросил граф, провожая Джейн вперед.

Комната казалась темной и мрачной, даже стерильной — так подумалось Джейн, когда она увидела белые стены и скромные, без узоров, занавески. У кровати больной тускло горела масляная лампа. Балдахин был откинут, и взору медсестры предстала большая кровать с резной спинкой. В самом ее центре лежала молодая леди, чья красота поражала воображение даже сейчас, в период серьезной болезни.

Девушка была белокурой, ее длинные вьющиеся волосы разметались по подушке. Кожа юной леди горела огнем, ее дыхание было прерывистым, учащенным. Джейн сделала шаг по направлению к постели больной, но Мэтью выскочил из–за ее спины и бросился к сестре.

— Сара, моя милая, — с нежностью прошептал он, садясь на кровать и поднося руку больной к губам. Уоллингфорд поцеловал крошечную ладошку, и сестра, улыбнувшись, открыла глаза:

— Я попросила миссис Биллингс послать за тобой.

— Я отправился сюда, как только получил ее записку. Сара, что случилось?

— Ты принес мне куколку? — спросила она. — Ты мне обещал! Ту прелестную фарфоровую куколку из магазина игрушек в Мейфэре!

— Конечно принес, — улыбнулся Мэтью, еще раз целуя руку сестры. — Но там не было ни одной столь же прелестной, как ты.

Он задорно ущипнул Сару за нос, та было рассмеялась в ответ, но тут же с ее губ слетел стон:

— У меня болит животик!

— Думаю, это аппендицит, — тихо констатировал Ричард. — У нее все симптомы, сейчас подступает жар. Я дал ей дозу настойки опия, но боль утихла лишь ненадолго. Боюсь, ее аппендикс может лопнуть. Если это произойдет, последствия могут быть фатальными.

Джейн кивнула, не в силах отвести взгляд от Мэтью, тлящего у постели сестры. Он нежно откинул волосы со лба больной и спросил ее:

— А в каком месте у тебя болит животик, моя милая?

Сара положила руку на правую сторону брюшной полости, в самом низу живота:

— Ой, как больно! Миссис Биллингс сказала, что я съела слишком много булочек к чаю, но я ничего не ела, клянусь!

— Я тебе верю, — успокоил Мэтью сестру.

— Посмотри сюда, — прошептал он, протягивая что–то под одеялом. — Это — леди Бесс.

В руке Уоллингфорда оказалась кукла, одетая в бальное платье. Сара так крепко прижала игрушку к своей груди, словно та могла спасти ей жизнь. Сестра Мэтью казалась молодой женщиной потрясающей красоты, однако у нее явно был разум маленького ребенка.

— О–о–о–о, — застонала Сара, — как же больно! Мой животик…

— Милорд, ваша сестра страдает от приступа аппендицита, — объяснил Ричард, стоя у ее ног. — Нам нужно приступить к операции до того, как аппендикс разорвется. Если этот отросток лопнет и яд разольется по ее брюшной полости — сами понимаете, ничего хорошего для вашей сестры это не сулит. Ваш отец считает…

— Не слушайте ни одного проклятого слова, которое он говорит, — прорычал Мэтью.

Ричард на мгновение застыл на месте, пытаясь собраться и принять верное решение.

— Ваш отец явно не желает давать согласия на подобную операцию.

Мэтью рывком вскочил с кровати.

— Мой отец и пальцем не пошевелит, чтобы помочь Саре, — гневно прошипел он, — но я сделаю для нее все! Раз моей сестре требуется операция, вы ее проведете!

Лицо Ричарда вспыхнуло, приобретя пунцовый оттенок.

— Я не могу допустить хирургическое вмешательство, милорд. Умственные способности вашей сестры…

— Сейчас это не имеет ровным счетом никакого значения. Если вы цените свое место и свой заработок, доктор, вы начнете операцию немедленно.

— Но мне… мне нужно согласие на операцию, милорд, а ваша сестра, в ее состоянии, не способна это согласие дать. И вы, как брат больной, не вправе участвовать в принятии столь серьезных решений. Вот если бы вы были ее официальным опекуном…

Сыпя чудовищными ругательствами, Мэтью пролетел мимо доктора и медсестры:

— Подготовьте все, что нужно для операции, и ждите моего возвращения. Вы будете оперировать, Инглбрайт.

Широко распахнув дверь гостиной, Мэтью ворвался в комнату и увидел Миранду, свою мачеху, которая лениво развалилась на небольшом диванчике, просматривая странички мод. Она и сама была одета по последней моде, ее шея и запястья утопали в драгоценностях. Миранду совершенно не удивило то, что Мэтью стоит в ее личной комнате, чуть не полыхая огнем от ярости.

— Добро пожаловать, сын мой, — сказала она с мастерством прекрасной актрисы. — Вы зашли, чтобы поцеловать свою маму?

О господи, как же Мэтью презирал эту женщину, занявшую место его матери! Он ненавидел Миранду, просто не мог смотреть ни на нее, ни на вспышку удивления в ее глазах.

Ее сын… Одна эта мысль вызывала у Мэтью отвращение.

Он безжалостно схватил мачеху за запястье и буквально стащил ее с дивана. Миранда была слишком высокой для женщины, ее глаза находились почти вровень с глазами Мэтью. Она даже не пыталась бороться с пасынком. Вместо этого мачеха выпрямила спину, и фальшивая материнская привязанность во взоре сменилась злобным, расчетливым блеском глаз.

— Вы сейчас же убедите своего мужа согласиться на все, что доктор считает необходимым в состоянии Сары, — прорычал Мэтью сквозь стиснутые зубы.

Миранда лишь ухмыльнулась в ответ и попыталась вырваться из железной хватки пасынка, но он лишь крепче сжал ее руку, вынудив откинуть голову назад и встретиться с ним взглядом.

— Ваш отец…

— Вы скажете своему мужу… — с большим трудом произнес Мэтью, — что вы просите его дать разрешение на операцию, что вы хотите этого. Вы понимаете меня?

— И как, по вашему мнению, я смогу убедить в этом его светлость? — резко отозвалась она.

— Почему бы вам, не направить на благое дело все свои соблазнительные ухищрения, благодаря которым вы вынудили его жениться на вас?

Глаза мачехи превратились в щелки, ее губы сузились в тонкую ниточку.

— Ваши манеры не улучшились, как я посмотрю. Вы — все такой же грубый, сердитый, плохо воспитанный ребенок, каким всегда и были. Маленький мальчик дорогой Элизабет, — язвительно заметила она. — Маленький мальчик, которого она не хотела, от которого в конечном счете и убежала.

— Заткнитесь! — взревел Мэтью, еще сильнее сжимая пальцы на ее руке. Эта наглая сучка хищно улыбнулась, и пасынок окончательно потерял самообладание. Миранда всегда умела изводить его. — Я всегда ненавидел вас, но никогда не делал этого с такой силой, как сейчас, когда я знаю, что вы позволили своему ребенку страдать от боли!

— Так будет лучше, — фыркнула она. — И вы прекрасно знаете это. У нее нет никаких перспектив, никакого будущего.

— Она — ваша дочь! — буквально зарычал Мэтью. Чувствуя к мачехе сильнейшее отвращение, он энергично тряхнул ее, пытаясь донести смысл своих слов.

— Она для меня умерла, — мгновенно парировала Миранда. — Что мне делать с этой слабоумной? Всякий раз, когда я смотрю на нее, я чувствую разочарование и унижение! Я хочу избавиться от нее!

Мэтью с размаху бросил мачеху на спину, и та приземлилась на диван в груде шелка и нижних юбок. В свете дневного солнца драгоценности на ее шее ярко блестели. Он с трудом подавил желание задушить Миранду этими побрякушками.

— Вы мне отвратительны, — с презрением бросил Мэтью. — Вы жестоки, просто бесчеловечны!

Она так некстати и громко рассмеялась в ответ, что Уоллингфорд невольно задался вопросом, когда же его мачеха успела сойти с ума.

— Откуда вы знаете, что человечно, а что — нет? Если вы так горите желанием спасти ее, милорд, делаете это сами.

Мэтью ворвался в комнату Сары и кинулся к ее кровати. За время его отсутствия Джейн сняла плащ и шляпу и закатала рукава. Перед медсестрой, на комоде, стояла миска, рядом располагался серебряный поднос с аккуратно разложенными инструментами. Когда Уоллингфорд влетел в комнату, словно ураган, Джейн наливала дымящуюся воду в миску.

— Начинайте, — приказал он.

Инглбрайт стоял по другую сторону кровати, его пристальный взгляд буквально впился в медсестру. Когда доктор обернулся к нему, Мэтью заметил в его глазах немой вопрос. Этот вопрос явно относился не к Саре — к Джейн.

Пока мужчины обменивались красноречивыми взглядами, медсестра продолжала тихо работать. Мэтью видел, как она налила воду в миску, потом низко согнулась над кроватью, чтобы что–то прошептать Саре. Его сестра, казалось, успокоилась, отвечая на нежные переливы голоса Джейн.

Мэтью знал, каково это — слышать мягкий ободряющий голос, чувствовать, как руки этого ангела во плоти гладят по волосам, успокаивая, заставляя забыть обо всем на свете… Как же ему самому нужно было сейчас это ободрение, это спокойствие!

— Ваш отец… — снова взялся за свое доктор.

— Я же сказал вам — приступайте к операции. Просто займитесь своим делом. Со своим отцом я все улажу, вам не стоит бояться последствий этого решения.

— Ричард, — веско произнесла медсестра, — он сдержит свое слово.

И как Джейн поняла, что ему можно доверять? Мэтью не имел об этом ни малейшего понятия, но то, что она сделала, было ему приятно. Уоллингфорд боялся признать, сколь важной была для него ее поддержка.

— Хорошо, Джейн, тогда можно начинать. Две капли эфира…

День уже клонился к вечеру, когда операция закончилась. Поясница Джейн ныла от томительных часов, проведенных стоя, ее ноги болели. Медсестра не могла дождаться момента, когда останется в одиночестве, сможет наконец–то снять свои полуботинки и потереть пальцы ног. Но прежде чем думать об отдыхе, ей нужно было закончить еще несколько дел.

Джейн подошла к кровати и еще раз проверила состояние Сары. Та дышала легко, ее бледная кожа была теплой и сухой. Отогнув одеяло, медсестра приподняла сорочку прооперированной девушки и убедилась, что с повязкой все в порядке. Это было важно, ведь неудачная повязка могла вызвать новый приступ боли.

Она знала все это по себе, ведь в прошлом году Ричард удалил ей аппендикс. Впрочем, главное уже было сделано, а все последующие неприятности легко было пережить с помощью настойки опия. Джейн стояла у кровати, внимательно глядя на девушку и пытаясь обнаружить на ее прекрасном лице черты, напоминающие старшего брата. Сара была светлой, а Мэтью — темным. И все–таки у них было немало общего: их отличал высокий рост и орлиный нос, без сомнения унаследованный от их отца, герцога.

При мысли о человеке, с помощью которого появились на свет Сара и Мэтью, Джейн задрожала. Герцог ворвался в комнату в разгар операции, яростно пыхтя и изрыгая огонь гнева. Любой человек, находящийся в здравом уме, — не важно, мужчина ли, женщина — отступил бы под напором этого солидного аристократа. Но только не Мэтью: он храбро стоял перед герцогом, ревя и источая ругательства не хуже своего отца. То, как достойно Уоллингфорд защищал свою сестру, пришлось Джейн по душе — но и окончательно ее запутало. Каким же человеком он все–таки был? Ее нежным, сердечным Мэтью или печально известным всему Лондону распутником?

Так или иначе, но Мэтью смело сошелся с отцом в словесном поединке, он твердо стоял на своем и в конечном счете выиграл тяжелую битву. Когда герцог ворвался в комнату, было слишком поздно останавливать операцию: Ричард уже удалил почерневший аппендикс Сары и как раз накладывал шов.

«Доктор Инглбрайт прекрасно поработал», — подумала Джейн, еще раз осмотрев повязку. Саре повезло, что хирургическую операцию сделал Ричард, а не его отец.

Накрыв пациентку одеялом, Джейн выпрямилась и потерла заболевшую спину. Сейчас она бы отдала все на свете ради возможности погрузиться в теплую ванну!

— Джейн, могу я вас видеть?

Ричард стоял в дверном проеме. Она бросила взгляд на стул в углу комнаты, где все это время сидел Мэтью, наблюдая за ходом операции. Утомленный, он погрузился в сон.

— Конечно, — прошептала Джейн, проходя мимо графа на цыпочках. Она неслышно прошла по ковру и оказалась в холле.

— Думаю, мы можем выйти в сад. Там просто восхитительно!

— Это было бы весьма кстати. Следуя за доктором, Джейн спустилась вниз по лестнице и прошла через темный коридор, который вел в огород.

— Я уже успел прогуляться, — сказал Ричард, мягко ступая рядом с ней, — и понять, каким живительным может быть свежий воздух.

Джейн с готовностью признала правоту доктора. С аллеи открывался восхитительный вид на имение. Джейн хотелось бы осмотреть земли прежде, чем она вернется в Эден–Парк, к леди Блэквуд.

Оказавшись снаружи дома, Ричард помог Джейн пройти по лестнице, ведущей на террасу. Медсестра взглянула на поместье оттуда, и перед ней открылся другой, чудесный мир.

— О боже! — Джейн едва не задохнулась от восторга. Заслонив глаза от ярких лучей заходящего солнца, она внимательно рассматривала пышно раскинувшиеся деревья, кустарники и цветы. Вдали виднелся мостик, пересекавший озеро. Бросив взгляд на противоположный берег, Джейн заметила на холме округлой формы церквушку в палладианском стиле.

— Впечатляет, не так ли? Джейн взглянула на Ричарда.

— Я… я просто не нахожу слов, чтобы описать всю эту красоту! И это все, — она широко обвела рукой окрестности, — принадлежит герцогу?

— Да, и часть леса тоже. Джейн не могла представить, каково это — владеть чем–то столь же великолепным, как эти земли. В голове скромной медсестры не укладывалось, как это возможно — выйти из роскошного дома и прогуливаться по этим живописным местам. Простиравшиеся перед нею красоты дышали таким величием и покоем, что Джейн невольно замечталась, представляя, как можно ходить по этим залитым лунным светом аллеям или читать книгу, мирно усевшись под кроной дерева у воды.

— Здесь есть прекрасное местечко — тихое, со скамейкой.

Она спустилась за Ричардом вниз по выложенной камнем дорожке и уселась на железную скамейку. Этот чудесный уголок утопал в кустах пиона, бутоны которых уже набухли, вот–вот готовясь раскрыться. Ричард уселся рядом с Джейн, его колено нечаянно прикоснулось к ее бедру.

— Прошу прощения.

— Право, не стоит, все в порядке.

Молодой доктор улыбнулся и дотронулся до лица Джейн, откидывая назад прядь волос, выбившуюся из–под ее заколки. Их взгляды встретились, и медсестра увидела в глазах Ричарда какое–то странное выражение, которое она никогда прежде не замечала.

— Вы и представить себе не можете, как я обрадовался, когда увидел вас днем! — тихо произнес доктор. Его голос звучал намного ниже, чем Джейн привыкла слышать. — Я был просто счастлив, словно вас мне послала сама судьба! Вы — настоящая опора, Джейн, о такой помощнице можно только мечтать. Замечательная медсестра. И… особенная женщина.

Джейн не знала, что ей думать, как ответить… Еще месяц назад Джейн упала бы в обморок, заговори с ней Ричард подобным образом, но теперь облик Мэтью ярко вспыхнул в сознании, и она поняла, что все ее мысли отныне будут возвращаться только к нему. Даже несмотря на тот факт, что он был циничным, развратным Уоллингфордом.

— Я смутил вас.

Джейн отрицательно тряхнула головой, но цвет ее лица не мог скрыть правду. Медсестра покраснела, сейчас она была сбита с толку и не знала, что сказать в ответ.

— Это был долгий тяжелый день. Вы устали.

— Да, есть немного, — согласилась она, вытягиваясь, чтобы облегчить жгучую боль в спине. — Пришлось встать рано утром, чтобы помочь невесте подготовиться к церемонии, а теперь еще все это…

Джейн обвела рукой дом.

— Как вышло, что и вы оказались здесь? — спросила она в надежде поменять направление беседы в другое, менее щекотливое русло.

— Мой отец! — с тоской в голосе простонал Ричард. — Он личный врач герцога. Именно мой отец выяснил тогда, кем был наш титулованный пациент. Герцог пригласил нас сюда в знак благодарности — но если вы спросите меня, то я отвечу, что он привез нас сюда лишь для того, чтобы мы держали рот на замке по поводу похождений его сына той ночью.

— Похождений?

Ричард пождал губы, словно решал, отвечать или нет на этот вопрос.

— Ну ладно, думаю, вы должны знать. Граф был в Ист–Энде на ужине в джентльменском клубе. Он выставил на аукцион картину, которую написал сам. Это было произведение… не самого лучшего вкуса, — сказал доктор с брезгливой гримасой.

— О… — тихо протянула она, отводя взгляд.

— У его светлости определенная репутация, Джейн…

— Я наслышана об этом, — призналась медсестра. Но сейчас она не могла забыть о том, что у Мэтью была и другая сторона, которую видела лишь она.

— Выходит, вы знаете, что он за человек?

Джейн могла сказать, какая слава у графа — распутника, негодяя, бабника, циничного сердцееда. Но вместо этого ответила лишь:

— У меня есть представление на сей счет.

Рука доктора опустилась на колено медсестры, и он сжал его, заставляя взглянуть на себя:

— Держитесь от него подальше, Джейн. Он — не тот мужчина, с которым стоит шутить. Все вокруг только и твердят о том, что Уоллингфорд — бесчувственный и жестокий человек, и я бы не хотел, чтобы вы стали его жертвой.

«Слишком поздно вы предупреждаете меня об этом», — пронеслось в голове Джейн. Она видела, каким бессердечным может быть граф, но не могла забыть моменты, в которые он так щедро делился страстью и теплотой.

— Хорошо, значит, вы меня поняли? — спросил Ричард. — Я попросил чаю, вы выглядите так измученно, нам обязательно нужно подкрепиться.

— Я скоро приду. Мне бы хотелось побыть тут еще несколько минут. Здесь так красиво, так свежо! Мне хочется подышать воздухом, — она слабо улыбнулась, — не задыхаясь от копоти, как в городе.

— Хорошо. Увидимся через несколько минут. Джейн посмотрела, как Ричард прошел по дорожке к каменным ступеням, ведущим к террасе. На полдороге доктор остановился и оглянулся на медсестру, Джейн в ответ помахала ему рукой. Неожиданно ее взгляд привлекло движение в окне сверху, и она рассеянно опустила руку, наблюдая, как колышутся белые занавески в особняке.

Кто–то подглядывал за ними.

Джейн напряженно всматривалась в окно, но оно оставалось темным, а занавески — неподвижными. Немного отдохнув, она поднялась со скамейки и неспешно направилась по садовой дорожке, восхищаясь красотой плодовых деревьев, которые в это время года были в полном цвету. Больше всего Джейн нравилась цветущая айва с ее утонченным, божественным ароматом. Остановившись, Джейн взяла в руку соцветие на низко висящей ветви и принялась вдыхать этот сладкий, опьяняющий запах. В таком изысканном благоухании хотелось искупаться, чтобы все тело пропиталось этим чарующим ароматом.

— Прошу прощения, мисс, это вам.

Отпустив ветку, Джейн потянулась за свернутым листом, лежавшим на серебряном подносе лакея. Оглянувшись через плечо на ступеньки, которые вели к дому, она задумчиво произнесла:

— А я и не видела, как вы пришли. Слуга не мигая смотрел на нее.

— Приношу свои извинения за то, что нарушил ваш покой, мисс. Но его светлость был непреклонен в своем желании, отдать вам эту записку прямо сейчас.

Джейн развернула бумагу.

«Поужинайте со мной сегодня вечером».

Снова сложив записку, Джейн вернула ее на поднос:

— Пожалуйста, передайте мою благодарность за приглашение, но я вынуждена отказаться.

Слуга и глазом не моргнул:

— Могу я сообщить его светлости причину вашего отказа, мисс?

Джейн не хотелось объясняться, и лакей прекрасно понимал это. Его взгляд на мгновение остановился на лице медсестры, чтобы потом скользнуть по ветке дерева, густо осыпанной цветами.

— Его светлость будет спрашивать, почему вы отказались, мисс.

— Скажите ему, что я не смогу остаться на ужин. Мне на самом деле нужно в ближайшее время уехать.

— Его светлость отправил послание в Эден–Парк, чтобы сообщить им, что вы необходимы здесь, мисс.

Джейн задохнулась от негодования. По какому праву Уоллингфорд поступает подобным образом?

— Мисс? — снова отозвался слуга, понимая, что теперь у нее нет причины отказываться от предложения Мэтью.

— Скажите его светлости, что я не могу задержаться здесь, потому что у меня нет с собой необходимых вещей.

— Его светлость уже отправил повозку в Эден–Парк, чтобы привезти оттуда ваши чемоданы, мисс.

Джейн почувствовала, как ее лицо медленно заливается гневной краской.

— В этих чемоданах нет подходящего наряда, в котором я могла бы отужинать в обществе герцога и графа, — резко бросила она.

Лакей кивнул, поклонился и, живо повернувшись на каблуках, удалился.

Какое возмутительное высокомерие!.. О, Джейн была так разгневана, что просто шипела от ярости. Что, интересно, возомнил о себе этот Уоллингфорд, по какому праву издавал подобные приказы и решал, что она будет делать, а что — нет?

Поскрежетав зубами минуту–другую, Джейн сердито затопала по дорожке и… столкнулась с тем же лакеем, спускавшимся со ступенек.

— Его светлость прислал ответ, мисс.

Джейн схватила записку и развернула ее, чувствуя, как кровь отхлынула от лица.

«В таком случае можете поужинать со мной голой. Прекрасная кожа всегда будет подходящим нарядом и отличным дополнением к вину.

В восемь часов, на террасе».

Медсестра скомкала письмо. Бросив взгляд на окно особняка, она снова заметила движение белой занавески. Позади шторы появился лорд Уоллингфорд. Он смотрел на Джейн, этот прекрасный падший ангел. Граф коротко поклонился, приветствуя ее. Переменчивое женское сердце предательски заколотилось — и вовсе не от гнева.

Джейн следовала за лакеем, ощущая тепло фонаря, который тот нес в руках, на которые были надеты белые перчатки. Где–то вдали раздавались раскаты грома. В сумеречном небе висели тяжелые облака, сад погрузился во мрак, там царила зловещая, гнетущая атмосфера.

Они шли по каменному мосту, и Джейн вглядывалась в неподвижную темную воду. Белый лебедь плавал рядом с черным. Судя по всему, черный был самцом — он все время держался рядом с белой подругой и с каждой руладой грома лишь ближе подплывал к своей лебедушке, направляя ее к берегу.

Джейн никогда прежде не видела черного лебедя. Была в этом существе какая–то особая, тихая красота. А еще печаль, которую чутко улавливала Джейн, наблюдая за плавающей под мостом парой. Эти лебеди совершенно не сочетались между собой, их дуэт выглядел странным, и все же скользящие по черной глади воды птицы, очевидно, подходили друг другу.

Джейн наблюдала за лебедями до тех пор, пока они не скрылись во мраке, а потом прибавила шаг, чтобы догнать лакея, который уже ждал ее на другой стороне моста. Свернув на дорожку, они направились к уединенному домику, который она уже видела днем.

Очевидно, Уоллингфорд ждал Джейн перед входом в столовую. Бедняжка не знала, что выйдет из этой затеи, но ее тело уже томилось в ожидании встречи с графом. Она вся горела, вспоминая о его сладостных прикосновениях. Руки лорда, его прекрасные пальцы художника ласкали груди Джейн, ее лоно, и память о тех страстных мгновениях заставляла все ее тело трепетать — отнюдь не от отвращения.

Поднимаясь по холму, Джейн приподняла свои юбки и почувствовала, как сверху упали первые капли дождя. Проклятье, она и не додумалась прихватить с собой зонтик!

— Позвольте, я помогу вам, мисс. — Лакей предложил Джейн руку, на которую она и оперлась, разрешив буквально тащить себя вперед по холмистой крутой местности. Они уже бежали, спасаясь от дождя, но это было бесполезно — небеса разразились ливнем, и Джейн моментально промокла до нитки.

Дверь маленького дома открылась, оттуда появился Уоллингфорд, который бросился к ним. Он взял руку Джейн у лакея и проводил ее внутрь, а потом, обменявшись парой слов со слугой, закрыл дверь.

Джейн, продрогшая до костей, оказалась в самом центре здания, украшенного картинами и статуями. Она тяжело дышала, запыхавшись от бега по холмам в своем тяжелом платье.

Капли дождя затуманили линзы очков медсестры, а волосы, которые она так тщательно убрала в пучок, были влажными, локоны завивались, выскальзывая из–под шпилек.

— Я и подумать не мог, что пойдет дождь, — сказал Мэтью, поймав сердитый взгляд Джейн. И что ей теперь было делать, с этой промокшей насквозь одеждой? Но графу, казалось, этот факт доставлял огромное удовольствие. — Вы позволите? — Уоллингфорд потянулся к очкам медсестры и медленно снял их с ее лица. Он пристально, не мигая, смотрел Джейн прямо в глаза, и в этом жгучем взгляде, сосредоточенном исключительно на ней, ясно читалась чувственность. Смутившись, она отвела взгляд.

— Джейн… — Мэтью взял ее за подбородок и осторожно повернул к себе. — Позвольте мне взглянуть на вас.

— Мне не по душе ваши своевольные методы, милорд, — отрывисто бросила Джейн, отказываясь смотреть на него.

— Что же я сделал, кроме того, что приобрел ваши услуги для своей сестры?

— Меня нельзя купить, сэр, — задохнулась от возмущения медсестра, отталкивая руку графа. Подчеркнуто не обращая внимания на изумленное выражение его лица, она переместилась к камину, туда, где ярко горел огонь. Джейн замерзла, все ее тело сотрясала нервная дрожь, но она предпочла бы умереть, чем выдать свое волнение. Уоллингфорд нарочно заманил ее в свою ловушку, и для чего же? Догадка неожиданно сверкнула в сознании.

— Быть может, вы пригласили меня сюда, чтобы я смогла отблагодарить вас за спасение от лорда Терстона?

Выражение лица графа стало убийственно жестоким.

— О Боже, Джейн, что же вы думаете обо мне?

— Нет, это как раз вы могли подумать об этом, потому что я — лишь бедная компаньонка леди и медсестра. Вы могли решить, что я должна расплатиться с вами. Я ведь обязана вам, вы спасли меня от Терстона. И теперь, судя по всему, вы думаете, что это дает вам право использовать меня так, как вам заблагорассудится.

— У меня и в мыслях не было использовать вас, Джейн, никогда!

Она лишь грустно рассмеялась и скрестила руки на груди:

— Тогда что я здесь делаю? Уоллингфорд подошел к Джейн и дотронулся до нее, но она лишь отступила назад, не позволяя делать это. Сейчас мисс Рэнкин пребывала во власти гнева, но ее эмоции были столь переменчивы… В этот момент граф напоминал ее любимого Мэтью, с этими взъерошенными волосами, легкой щетиной. На нем была повседневная, будничная одежда — черные брюки и распахнутая белая рубашка, открывавшая загорелую грудь. Эту грудь она так тщательно мыла, к этой груди с такой нежностью прикасалась…

— Вам нужно сбросить эту одежду, Джейн, прежде чем вы простудитесь и умрете.

Она отчаянно дрожала, зубы колотились от холода, а влажные волосы спадали на шею. Граф взял одеяло и развернул его, протянув гостье:

— Это все, что у меня есть.

Медсестра повидала так много людей, простудившихся и умерших от воспаления легких, чтобы теперь самой подобным образом приблизить свой конец. Бормоча себе под нос проклятия, она расстегнула пуговицы на платье, опустила свой наряд и перешагнула через него. Потом Джейн сняла нижние юбки и корсет, оставшись в одной тонкой сорочке, которая тоже промокла и теперь плотно облепляла ее груди.

Джейн чувствовала себя голой, беззащитной, но Мэтью смотрел на нее так, что кровь закипала в жилах. Даже без очков она могла видеть вожделение на лице графа, наблюдать, как его взгляд задерживается на ее грудях, верхушке бедер…

— Теперь вы довольны? — резко сказала она, выдергивая одеяло из рук Мэтью и обертывая его вокруг плеч.

— У меня не было подобных намерений, когда я пригласил вас сюда этим вечером.

— Тогда какие же намерения были у вас, милорд? Почему вы никак не оставите меня в покое?

Мэтью задумчиво смотрел на Джейн, ее вопрос так и пульсировал в мозгу графа. Он и понятия не имел, как на это ответить, как объяснить все даже самому себе. Единственное, что знал сейчас Уоллингфорд, — это то, что он запутался, потерял способность здраво мыслить, стал настоящим безумцем. Его действия не имели смысла, отныне им управляли только желания. Уоллингфорд едва мог совладать со своей яростью, когда стоял у окна комнаты Сары и наблюдал за Джейн, прогуливавшейся с Инглбрайтом. «Она моя, моя!» — кричало все его существо, и эти томительные мгновения казались вечностью. Черт побери, Мэтью едва отдавал себе в этом отчет, но он завидовал — нет, даже ревновал к этому ублюдку! Джейн принадлежала ему. И он осознавал это каждой клеточкой циничного сознания и ледяного сердца. Все–таки между ним и этой женщиной происходило что–то особенное — в больнице, в карете… И это было большим, чем обычная потребность в сексе. Боже праведный, как же Мэтью жаждал повторения тех моментов! И с какой силой он хотел, чтобы Инглбрайту не досталось даже жалкое их подобие!

— Думаю, я начинаю понимать, почему вы не можете оставить меня в покое. В вас говорит дух противоречия. Вы не привыкли к отказам, и сейчас вы просто не можете вынести, что кто–то вроде меня, с подобными внешностью и происхождением, отверг вас.

«Она — что–то совершенно новое», — пронеслось в голове Уоллингфорда. Он называл так Джейн еще в больнице. И частично это действительно было так. Граф никогда не встречал такую женщину, как эта скромная медсестра, непостижимым образом будоражившая его воображение и приводившая его в замешательство. Джейн значила для него значительно больше, чем очередная обладательница соблазнительного тела, которым можно овладеть.

Сегодня вечером Мэтью пригласил сюда мисс Рэнкин, чтобы просто поговорить. Но все благие намерения разом вылетели у него из головы, стоило увидеть Джейн в одной тонкой сорочке, ее прекрасные груди, выступавшие под влажной тканью. Ах, как граф хотел разорвать эту сорочку, увидеть Джейн обнаженной! Он хотел рисовать ее по памяти, увидев своими собственными глазами, а не по туманному облику, который волновал его воображение последние недели.

И все же Джейн ненавидела его. Мэтью видел это в е глазах, в этих прекрасных, завораживающих, глубоких озерцах. О боже, его колени ослабли, стоило снять Джейн очки. Она казалась Мэтью такой… красивой.

Сейчас Уоллингфорд с удивлением вспоминал утро, когда он столкнулся с Джейн лицом к лицу в кабинете Реберна. Задумчиво потирая лоб, граф вздыхал, вызывая в памяти, пусть и ненадолго, те недавние сцены и непривычные чувства, бушевавшие в его груди. Он все еще находился во власти гнева. Дьявол, как же Мэтью был зол на Джейн, он едва сдерживался, чтобы не дать волю своей ярости! Но почему? «Потому что ты что–то чувствуешь к Джейн, а она к тебе, очевидно, нет», — мелькнула в голове догадка. Выходит, его эмоции объясняются лишь уязвленной гордостью? Уоллингфорд хотел Джейн, а она его — нет. Получается, именно из–за этого граф и сходил с ума?

— Вы хотели меня, — вдруг произнес он вслух, — завлекали меня, Джейн.

— И я более чем уверена, что вы нашли это довольно забавным.

— Я верил, Джейн, — нет, я все еще верю, что мне хотелось заглянуть в вас так глубоко, в такое сокровенное место, куда вы не приглашали еще ни одного мужчину.

Она впилась в него гневным взглядом:

— Вас никто не приглашал, сэр, потому что у меня нет желания развлекать вас. Уверена, вы лишь дразнили меня, смеялись надо мной!

— Вы действительно так думаете, Джейн? Те же самые презрение и ненависть, которые вы питаете к лорду Уоллингфорду, — вы чувствуете их и по отношению к Мэтью?

Джейн опустила ресницы, словно боясь невольно выдать свои эмоции. Даже самый слабый румянец на ее щеках не мог разоблачить ее истинные чувства.

— Нет.

— Почему? Скажите мне! — попросил Мэтью. Он должен был знать, почему Джейн по–прежнему будто скрывалась под вуалью, почему она так боялась сказать ему правду. Черт возьми, он ведь ласкал ее груди своими губами! Словно поддразнивая, касался языком нежной кожи — с таким чувством, которое никогда не испытывал к другим женщинам. Она прикасалась к нему, ласкала его — она, его Джейн, Джейн Рэнкин. И Мэтью готов был поклясться: она наслаждалась каждой секундой в его объятиях! Неужели все, что произошло между ними, было столь незначительным, неважным для нее? Неужели только его, Мэтью, захлестнул этот неистовый поток чувств, стремительно пробежавший между ними? О боже, неужели его желания не были взаимными?

Когда Джейн отвела свой взгляд, явно отказываясь отвечать на вопросы, Мэтью потянулся к своему камзолу и вытащил из кармана узкую полоску черных кружев, которую всегда носил с собой. Это была та самая полоска, которую он снял, когда касался губами пульсирующей точки на ее шее в тот памятный день в карете.

— Почему, Джейн? Мисс Рэнкин медленно подняла глаза на Мэтью.

Сейчас она казалась строгой, несгибаемой, ее взгляд остановился на полоске черных кружев.

— Судя по всему, вы приняли меня за кого–то другого, милорд.

— Вы ведь уже признали, Джейн, что именно вы были тогда со мной. Вспомните, это произошло в тот момент, когда вы согласились ухаживать за Сарой. Видите, я храню в памяти все детали наших встреч, все, благодаря чему я оказался обладателем этих кружев. Объясните же мне, почему вы по–прежнему с такой настойчивостью таитесь от меня, словно по–прежнему прячетесь под той вуалью? Я ведь знаю, что это были вы!

От Мэтью не укрылась вспышка в глазах Джейн. Теперь в них ясно читалась ранимость. Уоллингфорд понял все, как только взглянул на любимую: она ощущала то же самое, что и он! Но Джейн не хотела признавать свои страстные желания, которым однажды невольно поддалась вместе с Мэтью.

Они оба были уязвимы, но ни Джейн, ни ее тайный возлюбленный не могли допустить, чтобы их слабости стали явными.

— Что мне нужно сделать, чтобы вы признались мне?

— Вы снова и снова оскорбляете меня предположением, что меня можно купить.

— У каждого есть своя цена, Джейн.

Ее огромные, цвета морской волны глаза гневно сверкнули.

— Нет, не у каждого, милорд. — Она наклонила голову и посмотрела на Мэтью своими проницательными, умными глазами: — Выходит, продаетесь и вы, милорд?

Мэтью постарался сохранить непроницаемое выражение лица, хотя вопрос Джейн застал его врасплох. Уоллингфорд не ожидал от нее ничего подобного!

— А если бы я и в самом деле продавался, вы бы купили меня? Ведь правда, мисс Рэнкин? — нарочито небрежно спросил граф. Уоллингфорд старался притвориться, будто ему наскучил разговор, и ответ гостьи для него совсем не важен, хотя именно ее признания он ждал так, словно от этого зависела вся его жизнь. Черт, Мэтью даже затаил дыхание на полминуты, в напряжении ожидая, что же ответит ему Джейн.

— Нет, я бы вас не купила.

Уоллингфорд с шумом выдохнул. Ответ гостьи его не удивил. Мисс Джейн Рэнкин никогда и ни за что не стала бы платить — по крайней мере, человеку его репутации. Мэтью был абсолютно уверен в том, что та Джейн, его возлюбленная, предпочла бы быть с ним просто так, не платя за это. Но чего хотела медсестра Джейн?

— Я не купила бы вас, милорд, потому что, проще говоря, хотела бы всего вас. А вы никогда не сможете дать мне это.

— Всего меня?

— Именно в этом и заключается вся суть, когда вы покупаете чье–то тело, ведь так? Вы хотите получить все права на этого человека. Когда один готов торговаться за душу другого, он вряд ли довольствуется полумерами.

— Я не понимаю вас, мисс Рэнкин. Если человек позволяет себе продаваться, он должен отдать покупателю все, что он или она пожелает.

— Я предполагала, что вы будете думать именно так. В конце концов, вы — мужчина. Тем не менее, милорд, вы и другие представители сильного пола серьезно ошибаетесь, когда полагаете, что можете купить женщину целиком и полностью. Покупая женщину, вы ждете, что она отдаст вам всю себя, — но этого не будет. Тело, наслаждение — все это поверхностные вещи. Приобретя тело, вы не купите в придачу душу. В конечном счете, вы удовлетворите свои физические желания, но не познаете истинной близости. Вы не узнаете настоящую женщину, живущую в теле, которым вы пользуетесь.

Собственное тело Мэтью охватил жар, когда он понял, насколько жаждет обладать Джейн. Не просто телом, но всей этой женщиной, каждой ее маленькой частичкой, которая делает ее уникальной, собой — Джейн.

— Вы дарили мне всю себя, Джейн! Я уверен в этом. Мисс Рэнкин энергично тряхнула головой, отрицая то, что было для графа столь очевидным. Джейн, которую он обнимал тогда в карете, отдавалась ему вся, целиком.

— Такова людская природа, человеку свойственно скрывать частичку своей души от другого, — объяснила она. — Но если этот другой окажется достоин доверия, однажды эта частичка предстанет перед ним во всей красе. А тому, кто не заслуживает искренней, настоящей близости, остается лишь покупать тело и плотское наслаждение. Ни за какие деньги нельзя купить человеческую душу.

— Любопытно, а если бы вы получили на меня все права, вы бы выведали мои секреты, Джейн?

— Я на сто процентов уверена в том, что, если бы я купила вас, милорд, вы бы дали мне только то, что пожелали дать, и ничего больше. Полагаю, вы бы доставили мне удовольствие с помощью своего хваленого мастерства в будуаре, оставив все, что касается вашей души, за дверью. Это ведь был бы чисто физический акт, не так ли? Ничего личного, ничего по–настоящему искреннего. Только механика. Никакой эмоциональной близости.

Если бы собеседница была любой другой женщиной, Уоллингфорд согласился бы с ее словами. Но это была Джейн, та, что вызвала в душе графа желание отдать ей гораздо больше, чем всем своим пассиям, вместе взятым. Мэтью готов был отдать всего себя Джейн, его застенчивой, тихой, маленькой медсестре.

— Осмелюсь сказать, милорд: вы не сможете получить все, что хотите, просто потому, что у вас есть хрустящие купюры. И если кто–то продался, это еще не означает, что он готов отдать покупателю абсолюты все. Мы сами, то, что нам нужно — этот неуловимый взгляд в самые глубины души, — этого никогда не купишь. Это можно только отдать, по доброй воле.

«Я дал бы вам все, что бы вы ни попросили!» — мелькнула в голове Мэтью импульсивная мысль, но он вовремя прикусил язык и снова придал лицу непроницаемое выражение.

— И вы не собираетесь открывать свою душу мне, Джейн, — это вы пытаетесь мне сказать? Вы боитесь сделать это сейчас, потому что однажды я уже туда заглянул? Вы всерьез опасаетесь, что я смогу разузнать все ваши маленькие секреты, все ваши желания — и использовать их против вас? Именно поэтому я столь нежеланен для вас?

— Совсем нет, — прошептала она, делая шаг назад.

— Тогда почему, Джейн, почему вы так боитесь? Вы хотите отдать частичку себя мне, но не хотите признавать это, не так ли? Вы боитесь. Вы не знаете, что делать с тем желанием, которое я пробуждаю в вас.

— Что вы за человек? — с вызовом бросила она. — Мэтью, которого я сначала встретила, или Уоллингфорд?

— Какое это имеет значение?

— Потому что мне нравился Мэтью, ему я бы отдала все, что он бы ни попросил. Уоллингфорда я презираю. Ему я бы никогда не дала ничего ценного, и менее всего — свою душу. Какой же… который из этих людей — вы?

Повисло молчание — такое напряженное, что казалось, можно было увидеть электрические разряды, летавшие между ними. Так они и стояли, глядя друг на друга, пытаясь скрыть свои страхи и правду, которая могла стать очевидной в любой момент.

— Какова же ваша цена? Сколько нужно заплатить, чтобы хоть мельком заглянуть в вашу душу? — выпалил Мэтью, хватая Джейн за руку и притягивая ее к себе. — Только скажите. Я заплачу.

— Я не продаюсь, милорд.

— А та Джейн, медсестра? — Граф заглянул ей в лицо, пытаясь прочитать ответ. Эх, многое бы он отдал, только бы не выглядеть таким глупцом! Но, видит бог, в этот момент Уоллингфорд не мог справиться с собой, не мог контролировать то, что срывалось с его уст. — Джейн, медсестра, всеми силами стремилась к плотским удовольствиям. Так скажите мне, сколько стоит она?

— Значит, вы хотите ту Джейн? — В голосе гостьи послышалась грусть, и это не укрылось от графа. Ее подавленный тон эхом отозвался в душе Мэтью, и он почувствовал, что окончательно запутался, сбился с толку. — Это и есть женщина вашей мечты, облик которой вы нарисовали в своем сознании? Именно ту Джейн вы и вожделеете?

— Я не знаю.

Мисс Рэнкин кивнула, принимая его честность:

— Моя цена показалась бы вам непомерно высокой — вы никогда не смогли бы заплатить ее.

— Скажите же, какова она!

Джейн замолчала, она долго, изучающе смотрела на лицо собеседника. Так гостья и стояла — с горящими от волнения щеками и влажными волосами, капельки с которых падали на обернутое вокруг плеч одеяло. Наконец она собралась с силами.

— Моя цена, если бы вы выразили желание заплатить ее, — вы, милорд. Не Уоллингфорд, — объяснила она, — а Мэтью. Мне нужен тот мужчина, которым вы были.

Граф прерывисто выдохнул и выпустил руку Джейн, словно она могла обжечь его. Уоллингфорд чувствовал, что его поймали в ловушку, что ему уже не хватает воздуха… «Отступи! — стучало у него в голове. — Беги от того, что она предлагает!» Но Мэтью был уже не в силах справиться с неистовым желанием обладать этой женщиной, овладевать ею — целиком и полностью. Его вожделение было свирепым, первобытным, оно уже не слушало голос разума. Война сомнений, так долго бушевавшая в его душе, окончилась. Мэтью подошел к Джейн и, схватив за плечи, оттолкнул к стене. В следующее мгновение он порвал тонкие завязки ее сорочки.

— Вы не знаете, чего просите! — взревел Уоллингфорд, прижимаясь лицом к растрепанным волосам Джейн. Ярко–рыжие локоны были влажными, но даже их прохлада не могла потушить огонь, бушевавший в нем.

— Я знаю мужчину, которым вы были, — прошептала Джейн, закрывая глаза и безвольно откидывая голову в сторону. — Когда–то мне удалось заглянуть в его душу. Где же он, где Мэтью?

— Он сломлен, — резко отозвался Уоллингфорд, проводя губами по ее щеке и спускаясь ниже, к подбородку. — Он способен лишь трахаться, он уже уничтожил самого себя и еще разрушит вас, Джейн!

— Нет!

— Да! — настойчиво прорычал граф, прижимаясь к ней, отчаянно нуждаясь в ней, трепеща в предвкушении соединения их тел. Окончательно потеряв способность владеть собой, он заревел на ухо Джейн, грубо схватив ее за мочку зубами: — Я причиню вам боль, Джейн! Это все, на что я способен, — я умею лишь заставлять страдать и хорошо трахаться. Я не знаю, как любить, как чувствовать. Я не знаю, как обращаться с вами. Я знаю лишь одно — как трахать, и не вас, — простонал он, — ваше тело. Это все, что мне нужно, — даже не ваше тело, просто влагалище. Мне не нужна вся женщина. Не нужна ваша прекрасная душа, Джейн!

Тело бедняжки обмякло под напором графа, и он, стянув одеяло, принялся исступленно гладить ее гладкую, нежную кожу.

— Я не хочу делать вам больно, Джейн, но я сделаю! Я просто не могу позволить вам уйти…

Уоллингфорд в отчаянии зажмурил глаза и сжал в кулаках подол ее сорочки.

— О боже! — вскричал граф, когда в сознании вдруг всплыли недавние неприятные воспоминания, нахлынувшие стремительной, жестокой волной эмоций. — Я наблюдал, как вы гуляли с доктором сегодня. И он коснулся вас. Вашего колена. Он так смотрел на вас, Джейн!

— Это ровным счетом ничего не значило…

— Вы — моя! — отрывисто бросил Мэтью. Припав к неровной коже ее губы, он ласкал шрам кончиком языка. — Вся моя! И даже при том, что вам будет больно в моих объятиях, вы все равно принадлежите только мне!

Джейн едва могла дышать. Что она делала? Она ведь пришла на эту встречу, намереваясь поставить зарвавшегося аристократа на место, и все же не смогла скрыть своих чувств, своей тоски по нему… Джейн смотрела на Мэтью и отчетливо слышала боль в его голосе. Страдания возлюбленного эхом отзывались в ее душе, притягивали, неудержимо влекли к нему. Этот голос, подвергавший Джейн такой сладкой пытке, вел ее к погибели.

Губы Джейн искали губы Мэтью, и она нежно отозвалась на его ласки. Поначалу это было лишь едва заметное касание уст, но граф прильнул к ней еще ближе, даря откровенно страстный поцелуй. Снова и снова задерживаясь на ее тонком шраме, он шептал:

— Я хочу вас, Джейн. Всю вас — и прямо сейчас.

Уоллингфорд окончательно сорвал сорочку с тела Джейн. Теперь она стояла перед ним полностью обнаженная. Все так же, удерживая запястья возлюбленной в своих руках, граф изучал каждую клеточку ее тела.

— Джейн, — простонал он и, согнувшись, прикоснулся губами к столь желанной груди. Джейн тихо захныкала, все еще пытаясь слабо протестовать, но в следующее мгновение, стоило языку Мэтью прикоснуться к затвердевшему соску, как с ее уст слетел стон блаженства. Когда он нежно взял этот розовый холмик в рот, все тело Джейн напряглось в томительном предвкушении, а в самом низу живота что–то уже привычно сжалось.

Она забилась в руках Мэтью, а он все с тем же неистовством целовал соблазнительные округлые груди. Немного ослабив свой натиск, граф опустился на колени и принялся ласкать губами ее живот, бедра… Кончиком пальца он нежно погладил темный синяк на внешней стороне ноги, потом припал к нему губами, словно пытаясь смыть следы жестокости Терстона. Мэтью скользнул языком выше, к правой стороне живота Джейн, и поцеловал шрам, оставшийся после аппендицита.

Исследовав губами сморщившуюся кожу, Уоллингфорд взглянул на любимую и поднялся. Он в отчаянии сжал ладонями лицо Джейн, жадно ища губами ее губы.

— Мне отвратительна сама мысль о том, что он прикасался к вам своими руками, — прохрипел граф, одаривая ее еще одним яростным, почти грубым поцелуем. — Он ведь касался вас, не так ли?

Мэтью не объяснял, кого именно имел в виду, но Джейн поняла, что он отчаянно ревновал ее к доктору. Кивком медсестра признала правоту любимого, и тот почувствовал, как безумные эмоции вот–вот вырвутся из его души наружу.

— Его руки, возможно, могли бы исцелить вас, Джейн. Но мои руки способны пробудить в вас желание.

Мэтью снова прильнул к устам Джейн, он продвигался все глубже, словно заявляя на нее свои права. Неистово, будто пытаясь выпить возлюбленную до дна, Уоллингфорд занимался любовью с губами Джейн, а его руки бесстыдно блуждали по ее телу, одаривая ласками в таких местах, к которым никогда и никто прежде не прикасался.

Как это случилось? — оставалось гадать скромной серой мышке, которая, запустив руки в волосы желанного мужчины, притягивала его к себе все ближе.

— Джейн, впустите же меня, позвольте мне проникнуть в вас! — умолял Мэтью, дотрагиваясь до изгибов самого сокровенного участка ее тела и наслаждаясь влагой, которая скрывалась между ними. — Я хочу быть частью вас…

Услышав, как пуговицы с брюк Уоллингфорда посыпались на пол, Джейн вдруг пришла в себя и прервала поцелуй, с силой отпихнув его. Граф замер перед любимой, его лицо было не менее смущенным, чем ее. Очевидно, он был точно так же потрясен всем, что происходило между ними.

— Кто вы? — с мукой в голосе спросила Джейн. Ее глаза блестели от слез, в них читались боль, сожаление, страдание… Несчастная так страстно желала того, кто был Мэтью, но так же сильно боялась, что ее возлюбленного поглотит Уоллингфорд.

Граф по–прежнему стоял перед ней, он в отчаянии взъерошил волосы и зажмурился, пытаясь собраться: — Я не знаю, Джейн! Не знаю, кто я…

Мэтью чиркнул спичкой и зажег сигару, задумчиво наблюдая, как ее кончик становится красным. Прикрыв глаза, он настойчиво гнал от себя воспоминания об опустошенном, сломленном выражении лица Джейн. Мэтью старался не думать об этом, но не мог. Выходит, он уже причинил Джейн боль.

Любимая убежала от Уоллингфорда, и он даже не пытался остановить ее, не понесся следом. Их взаимное влечение, вся эта странная связь казались делом безнадежным, и все же граф никак не мог выкинуть из головы эту робкую медсестру.

Поднеся сигару ко рту, Уоллингфорд откинул голову на спинку кровати и выдохнул длинную ровную струйку серого дыма. Облик Джейн, ее бледного тела и соблазнительных форм снова и снова возникал в сознании графа, и он смаковал эти восхитительные воспоминания, продолжая выдыхать табачный дым.

И как это вышло, что всего за один день их отношения приняли новый оборот? Джейн скрывалась от графа на протяжении нескольких недель, а потом возникла совсем рядом и сейчас спит, отделенная от него всего тремя дверями.

Джейн оказалась совсем не той женщиной, о которой грезил Мэтью. Утром, обнаружив, кто скрывается под унылой маской мисс Рэнкин, он был разочарован, но отныне это уже не имело значения. Мэтью хотел узнать Джейн, бросить тот самый едва уловимый взгляд в ее душу, что — он был убежден в этом — возлюбленная не позволяла доселе никому. Определенно, ни одному мужчине на свете.

— Кого вы хотите? — спрашивала Джейн.

Тогда Мэтью еще не знал, что ей ответить, но сейчас он наконец–то определился. И обязательно бы объяснил:

— Вас, Джейн. Только вас.

Джейн… Такая скромная, такая восхитительная, такая красивая… Уоллингфорд потянулся за очками, которые остались лежать перед ним на столе. Он провел большим пальцем по тонкой серебристой оправе, все еще хранившей ее присутствие.

Мэтью с тоской вспоминал, как он снял с Джейн эти очки, увидев ее прекрасные глаза, — это была исключительная, необыкновенная, самая эротическая вещь, которую он когда–либо делал в своей жизни. Этим невинным жестом он будто обнажал ее тело, раскрывал ее душу… Глаза любимой… В их глубине он отчетливо видел страсть и муку.

Джейн не была заурядной и некрасивой, о нет! Сегодня Мэтью наконец–то хорошенько разглядел ее — и увидел восхитительное, очаровательное создание. Мало того: он почувствовал, что эта редкостная драгоценность должна принадлежать ему. Как же Уоллингфорд желал, чтобы Джейн была только его! Но одновременно граф не мог допустить, чтобы любимая подумала, что владеет им целиком и полностью, что между ними возможно что–то длительное. Но стоило представить Джейн с другим… Мэтью вспомнил о руке Инглбрайта, лежащей на колене медсестры, жадном взгляде доктора, который то и дело задерживался на ее груди…

Член в брюках графа моментально стал твердым, стоило ему вспомнить о соблазнительной Джейн. Как бы Уоллингфорд хотел, чтобы его рука, а не рука Инглбрайта касалась ее колена! Сейчас, думая о Джейн, Мэтью не мог устоять перед желанием касаться себя, потакать своим похотливым желаниям, представляя возлюбленную рядом. В этот момент граф хотел скользнуть рукой вниз, между своих бедер, и бесстыдно дотрагиваться до своей плоти, думая, что к ней прикасается Джейн.

Разумеется, Уоллингфорд не мог этого допустить. Подобные игры разрушали, уничтожали его — и повинна в этом была его таинственная партнерша из далекого прошлого. Мэтью просто не мог выносить этих прикосновений, поглаживаний, ласк. Они заставляли Уоллингфорда чувствовать себя грязным, грешным, опозоренным. Но с абсентом…

С абсентом граф мог позволить себе все. Возможно мог. Тогда, в больнице, действие эфира помогло ему забыть об отвращении, которое доставляли ему подобные прикосновения. К тому же это были руки Джейн. Они умели доставлять истинное блаженство!

Пальцы Мэтью невольно опустились на пояс его брюк. Быстро справившись с пуговицами, он скользнул в ширинку, нащупал пульсирующую головку своего члена и принялся поглаживать его. Достоинство Мэтью было твердым. Он хотел, чтобы его трогали там, чтобы чей–то рот занимался любовью с его внушительных размеров пенисом. Он мечтал, чтобы это был рот Джейн.

Мэтью стонал, водя рукой по своему огромному стержню — не так грубо и быстро, как это делала соблазнительница из далекого прошлого, а мягко, неторопливо. Выплюнув изо рта сигару, Уоллингфорд прислонился к спинке кровати, наблюдая за своей рукой, сжимавшей член. Он разрешил себе ощутить удовольствие, отбросив чувство вины, которое с давних пор было постоянным спутником физического наслаждения.

Мэтью представлял Джейн, ее рыжие волосы, ярко пылающие в свете камина. Граф грезил о том, как обнаженная красавица мягко скользнет между его бедер, как он протянет ей свое главное достоинство. Она прильнет к этому твердому стволу губами и будет любить его — любить не тело, а самого Мэтью.

Да, это было именно то, чего он так страстно желал: Джейн, прильнувшая к его пенису, расточающая свои неторопливые ласки. Мэтью скользнул бы руками в ее красного оттенка волосы, он бы блаженствовал, наблюдая, как эти восхитительные локоны струятся по его бедрам, слушая звук ее острого язычка…

— О Боже, да! — стонал Уоллингфорд, убыстряя темп своих движений. Он мечтал ощущать прикосновения Джейн к своему пенису, наблюдать за ее откровенными ласками, а потом, дойдя по вершины блаженства, смотреть, как она принимает его семя. Мэтью положил бы пальцы ей на горло, чтобы еще лучше прочувствовать это, проникнуться ее ощущениями. Какой порочной, чертовски грешной выглядела бы тогда эта скромница! И все–таки Уоллингфорд хотел гораздо большего, чем просто секс. Существовало и еще что–то, нечто более важное, к чему он стремился. То, о чем он мечтал, но никак не мог найти.

Мэтью испепеляла, буквально уничтожала безумная жажда истинной близости с кем–то — нет, не с кем попало, только с Джейн! Он отчаянно хотел быть рядом с той серой мышкой, с жадностью внимать каждому ее слову, ловить каждый ее взгляд, слышать каждый ее стон — и эгоистично владеть всем этим, никогда не давая ничего взамен. Обладать этой женщиной, добиться того, чтобы она принадлежала только ему одному. Уоллингфорд не хотел делиться своими чувствами — он просто не мог освободиться от тягостных воспоминаний, навеки, казалось бы, превративших его сердце в ледышку. Но он хотел от Джейн всего того, чего сам не мог дать. Хотя бы нежных прикосновений — от одной этой мысли Мэтью бросило в дрожь. Да, он хотел, чтобы Джейн прикасалась к нему.

Уоллингфорд мечтал о том, как пальцы Джейн будут скользить по его телу, повсюду, оставляя следы ласк, будто клеймя, лишая воли… Мэтью жаждал ощущать чувственные прикосновения ее восхитительных форм, ее теплое дыхание на своей коже. Он хотел, чтобы возлюбленная стала частью его сознания, частью его плоти. Мэтью хотел ощущать Джейн и душой и телом, которые изголодались по страсти и мучились от боли. Еще совсем недавно душа и тело графа были пустыми и… Он с усилием глотнул и закрыл глаза, ища в себе силы продолжить свои тягостные размышления. Его душа и тело никогда не знали нежности, доброты. Они были безмерно одинокими и… испуганными.

Самая естественная, искренняя связь — вот чего хотел Уоллингфорд. Эти отношения навеки связали бы его с Джейн, они питали бы тело графа, спасали его душу. Тело и душа Мэтью — все это уже принадлежало возлюбленной. Уоллингфорд безвольно тряхнул головой, чувствуя, каким слабым, уязвимым делает его эта правда. Впрочем, теперь граф впервые за долгие годы ждал рассвета, с надеждой ожидая наступления нового дня.

Мэтью хотел, чтобы наступило утро. Новое начало — с Джейн. Он думал о любимой, лежа в постели, представляя ее обнаженной, — и с наслаждением ласкал себя, чувствуя скорое приближение кульминации.

Это было так чертовски просто! Ощущая взрыв горячего семени, Уоллингфорд легко, без обычного стыда отдавался блаженству. А ведь в прошлом, с его тайной мучительницей, обучавшей его премудростям секса, он чувствовал себя невообразимо грязным… Но этот пик наслаждения с Джейн, пусть и воображаемой, не казался ему чем–то позорным. Секс с Джейн мог быть прекрасным, освобождающим душу от ощущения греха.

Расслабившись, Мэтью прикрыл глаза, наслаждаясь минутами блаженства.

Толкнув незапертую дверь, Джейн заглянула в комнату — и тут же чуть не задохнулась от волнения, потеряв способность двигаться. То, что предстало ее взору, было настолько личным, что ей следовало немедленно уйти. Но она не могла сделать это, не могла отвести взгляд от Мэтью, такого мужественного и чувственного.

Он лежал на постели, широко раскинув ноги. Расстегнув брюки, он удовлетворял себя самого. Это была самая прекрасная вещь, которую когда–либо видела Джейн, и звуки дыхания возлюбленного заставляли ее тело трепетать.

Джейн следовало издать какой–то звук, зашуметь, дать Мэтью понять, что он в комнате не один. Но она не могла этого сделать. Замерев на месте, она не могла отвести глаз от тела любимого и лишь наблюдала за тем, как резко напрягаются его предплечья с каждым ударом. Она слушала стоны удовольствия и смотрела, как семя выплескивается Мэтью на живот.

— Джейн…

Она услышала свое имя, произнесенное хриплым шепотом, и все тело задрожало от возбуждения. Закрыв глаза, Джейн представила, как Мэтью лежит сверху, овладевая ею. Джейн дотронулась до своего лона и даже через ткань ночной рубашки почувствовала, как оно увлажнилось.

Мерное дыхание Мэтью вернуло Джейн к реальности. Бросив взгляд в сторону возлюбленного, она увидела, как ровно вздымается и опускается его грудь. Мэтью заснул, и Джейн уже не могла справиться со своим любопытством…

Она тихо прокралась к кровати и склонилась над любимым, внимательно изучая его лицо. Это был Мэтью, он выглядел точно так же, как тогда, в больнице, — ранимый, прекрасный. «Словно падший ангел», — подумалось Джейн, и она потянулась, чтобы осторожно коснуться его. Всего лишь одно прикосновение… Лишь одно греховное удовольствие, только этой ночью…

* * *

Было темно. Мэтью ненавидел темноту. Так было не всегда — лишь с того момента, когда его наставница в чувственных делах завела привычку заходить к нему в комнату ночью. Он чувствовал себя усталым, изнуренным и все же боялся засыпать.

Мэтью из последних сил боролся, пробуя перебороть утомление, но потерпел неудачу и все–таки впал в дремоту. Вскоре он уже находился во власти сна — это был сон о сексе и о девушке, оказавшейся в его постели. Мэтью нравилось, как она выглядела, его привлекали эти большие сочные груди, розовые щечки… А еще больше ему нравилось то, как реагировал на присутствие девушки его член.

В этом сладостном сне красавица вставала на колени и припадала к достоинству Мэтью губами.

М–м–м, а ведь этот сон казался таким реальным! Мэтью мог слышать хруст скользящей простыни, мог чувствовать, как набухает его ствол под нежными пальчиками девушки. Вот ее влажный рот, нежный укус…

Мэтью очнулся от сна, грубо вырванный из мира грез, он кричал, яростно метался по кровати… Мэтью ненавидел, когда тайная любовница подкрадывалась к нему в темноте. Ненавидел все, чем вынужден был с нею заниматься! Разум Мэтью яростно протестовал, но собственное тело предавало его, и он продавал себя за мимолетное физическое наслаждение.

Нужно прекратить все это, и немедленно! Сколько раз Мэтью пытался положить конец этой грешной связи, но неизменно терпел поражение. Он был беспомощен, потребности его тела были гораздо сильнее доводов разума, и его любовница отлично знала это и использовала все слабости Мэтью против него же. Сгорая от бессильного гнева, он отпихивал от себя эту хищницу, пытаясь ускользнуть от ее умелого рта.

«Ты еще будешь умолять меня о большем!» — стучал в ушах насмешливый голос…

— Какого дьявола, отпустите же меня! — кричал Мэтью, яростно отбиваясь от настойчивой любовницы. Вскрикнув, Джейн рухнула на пол. Ощутив во рту неприятный, резкий привкус крови, она поднесла дрожащие пальцы к губам и рассеянно взглянула на темно–красные следы.

— О боже, Джейн, — закричал Мэтью, в одно мгновение срываясь с кровати и заключая ее в объятия. — Джейн, — шептал он, нежно укачивая любимую. — Что же я наделал?

Мэтью оторвал ее лицо от своей груди. Он мог поклясться, что из губы Джейн текла кровь!

— Боже праведный, — тихо произнес он, вытирая алые струйки.

— Со мной… со мной все в порядке, — с запинкой вымолвила Джейн. — Я лишь коснулась вашего плеча, чтобы разбудить. Вы, должно быть, очень крепко спали. Я сама виновата…

— Никогда не подкрадывайтесь ко мне ночью, Джейн, особенно когда темно, — сказал Уоллингфорд резким голосом, все еще держа ее лицо в своих ладонях и осматривая окровавленные губы. — У меня бывают такие сны… — Граф посмотрел на Джейн глазами полными боли. — Плохие сны. Я никогда не знаю, кто рядом — друг или враг.

Вытирая разбитую губу манжетой ночной рубашки, Джейн напряженно вглядывалась куда–то в даль. Она вдруг осознала, что воплощенную твердость тела Мэтью скрывает подол ее рубашки. Почувствовав влагу в самом низу своего собственного живота, Джейн захотела уложить Мэтью обратно в кровать и одарить поцелуем, прогнав прочь ужас, застывший в его глаз. Эта потребность облегчить боль была такой естественной, и Джейн вдруг осознала, с какой силой хочет вкусить страсти, которую способен дать ей Мэтью.

— Почему вы оказались здесь, Джейн?

Разве она могла открыть истинную причину своего прихода, допустить, что сама желала близости! На ум тут же пришел вполне реальный повод, который мог бы объяснить присутствие медсестры в комнате графа.

— Ваша сестра проснулась. Она спрашивает о вас. Цепкий взгляд Мэтью скользнул по лицу Джейн, он провел по ее щеке большим пальцем.

— Мне очень жаль, Джейн, простите меня. Я… я не знал, что это были вы.

Джейн соскользнула с коленей графа и увидела, как его взор переместился на ночную рубашку и скрывавшуюся под ней верхнюю точку бедер. Глаза Мэтью остановились на лице Джейн, он взял ее ладонь и прикоснулся к ней губами:

— Я ведь предупреждал, что причиню вам боль.

Именно в этот момент Джейн поняла, что напоминал ей лорд Уоллингфорд, — лук, каждый снимаемый слой которого заставлял ее плакать.

Тем утром Джейн пробудил сладостный, пьянящий аромат. Ярко сиявшее солнце и роскошная постель так умиротворяли, что не хотелось просыпаться. И все–таки было еще слишком рано, так что Джейн потянулась, размышляя, не понежиться ли в кровати еще несколько минут.

Пытаясь определить, сколько сейчас времени, по положению солнца, она глянула в окно — и увидела на столе вазу с цветами. Айва, Джейн так восхищалась ею во время вчерашней прогулки в саду! Она села в кровати и только сейчас заметила, что постель и подушка были тоже усыпаны цветами.

Мэтью…

Джейн схватила горстку лепестков и поднесла к носу, вдыхая изысканный аромат. Теперь она могла положить цветы в ванну и искупаться в них, как и мечтала.

Но сначала нужно было осведомиться о состоянии пациентки. Слетев с кровати, Джейн накинула халат и направилась в самый конец коридора, к комнате Сары. Бесшумно открыв дверь, она скользнула внутрь — и замерла от неожиданности, увидев, что у постели сидит Мэтью, держа сестру за руку.

— Простите, я не знала, что вы здесь, — смущенно забормотала Джейн, пытаясь рукой пригладить растрепавшиеся волосы. Вероятно, ее прическа сейчас напоминала птичье гнездо, но приводить локоны в порядок было уже поздно.

Уоллингфорд окинул медсестру пристальным взором своих глубоких синих глаз, не упуская ни единого дюйма ее тела.

— Доброе утро, Джейн. Бархатистый тембр его голоса скользнул по телу, будто согревая, и медсестра прошла в комнату.

— Сейчас еще так рано, я и представить не могла, что встречу кого–нибудь.

Мэтью снова оглядел ее халатик и босые ноги.

— Мне так нравится ваш растрепанный вид, такой, как сейчас. Возьмите, — сказал он, вытаскивая что–то из кармана. Очки! Джейн надела их и несколько раз моргнула, привыкая к более ясным очертаниям. — А вот и Джейн, — поддразнил Мэтью. — Только что из теплой постельки!

Медсестра вспыхнула и отвела взгляд, стараясь развеять чувство близости, возникшее между ними. Но это ей не удалось. В памяти Джейн возникли цветы, и она представила, как Мэтью, должно быть, стоял над ней, осыпая ароматными лепестками. Он наблюдал за ней спящей? Ответ был очевиден, Джейн видела это по глазам любимого. Он действительно смотрел на нее.

Наполнив миску, Джейн взяла кусок ткани и опустила его в холодную воду.

— Как себя чувствует Сара?

Мэтью с нежностью погладил сестру по щеке:

— Жар отступил.

— Это хороший признак. — Сев с другой стороны кровати, Джейн стала аккуратно протирать лоб и губы больной. — Надеюсь, она придет в себя уже сегодня, ей нужно много пить.

— Взгляните на меня, Джейн.

Голос Уоллингфорда звучал непривычно тихо, и, пораженная этим, медсестра посмотрела ему прямо в глаза. Рука графа тут же сжала ее подбородок. Взяв у Джейн влажную ткань, он прикоснулся ею к разбитой губе.

— Она так раздулась этим утром, ушиб выглядит серьезным! Вам больно?

— Не так, как в прошлый… — начала было Джейн, но тут же спохватилась.

— Не как в прошлый раз, — закончил Мэтью за нее.

— Кто это сделал, Джейн? — Граф убрал ткань, теперь кончик его большого пальца мягко скользил по обезображенной шрамом губе.

— Это совершенно не важно.

— Терстон. Это был он, не так ли?

Не в силах поднять на Мэтью глаза, она лишь слабо кивнула.

— Расскажите мне, Джейн, почему он это сделал.

— Милорд, я прошу вас…

— Я хочу узнать вас лучше, Джейн. Я провел всю ночь рядом с вами, смотрел на вас, размышлял о вас… Я думал о том, какой разной вы можете быть. Вспоминал, какой вы были со мной в карете, как заботились обо мне в больнице… В моей памяти всплывало то, как резко вы разговаривали со мной на террасе, перед свадьбой. Я задавался вопросом: кто же вы, Джейн?

— Я — это я.

— Я не понимаю, что за этим стоит, не знаю, какая вы на самом деле, но очень хочу это выяснить. Что я должен для этого сделать, Джейн?

— Вы знаете что.

— Хорошо, так тому и быть.

Мэтью поднялся и нежно прикоснулся к ее ране губами.

— На территории имения есть небольшой дом. Приходите туда сегодня вечером, я раскроюсь перед вами. Я позволю вам увидеть такую потаенную частичку меня, какую еще не видел ни один человек — ни один мужчина и ни одна женщина. Я доверю вам все свои секреты, Джейн. И надеюсь, вы сохраните их в тайне.

В восемь часов вечера, с точностью до минуты, Джейн стояла перед тем самым домом. Это было прекрасное маленькое здание с арочными окнами в готическом стиле. Мастерская, как называл этот дом Мэтью.

Она легонько постучала в дверь, потом переждала несколько томительных секунд, пока та открылась. Медсестра, которая не могла похвастать аристократическим происхождением, не могла не восхищаться поместьем герцога. От взгляда на пышные деревья захватывало дух, а прелестный домик, окруженный цветущими яблонями и айвой, словно сошел со страниц сказки. Здешние красоты не шли ни в какое сравнение с тусклыми, закопченными сажей, пыльными улицами Лондона. А какое тут было небо! Она едва могла поверить в то, что на небе может быть такое несметное количество звезд, но они уже начинали посверкивать теперь, когда солнце ушло за горизонт.

Позади был долгий день, полный забот о Саре, которая быстро шла на поправку. Джейн старалась по возможности избегать Ричарда, опасаясь, что он заведет еще одну неловкую беседу. Медсестра не видела и Мэтью, начиная с их случайной встречи утром. Это, впрочем, не мешало ей неустанно думать о графе, то и дело задаваясь вопросом, каким же человеком он на самом деле был.

Первый удар в дверь остался без ответа, и Джейн изо всех сил забарабанила кулаком по деревяшке. Она остановилась, лишь когда заметила, как чья–то темная фигура появилась под свисающими ветками ивы. Это был Мэтью, одетый почти так же, как сегодня утром, — за исключением бриджей, которые он сменил на пару черных брюк. Граф был без пиджака, в той же рубашке, рукава которой теперь были застегнуты на запястьях. На Уоллингфорде был черный шелковый жилет с серебряной нитью, на шее он свободно завязал темный платок.

В одеянии Мэтью был какой–то волнующий, скрытый эротизм — и это будоражило воображение Джейн, несмотря на то, что она уже видела его обнаженным. Уоллингфорд был первым джентльменом, которого скромница видела в подобном неофициальном наряде, и это вызывало у нее совершенно новые, острые ощущения.

Мэтью подошел к Джейн и остановился прямо перед нею. Мрачный взгляд художника медленно прополз по ее фигуре — от волос до платья. Этим вечером на Джейн был еще один ноский универсальный наряд — ее гардероб был полон такой безликой одежды. А она еще упрекала себя в легкомыслии, когда купила это полосатое платье из муслина!

Обычно мисс Рэнкин выбирала для себя скромные наряды из шерсти и фланели. Как прислуге, ей было не положено следовать последним веяниям моды. Шерсть и фланель были практичными и прочными, они гораздо больше соответствовали статусу компаньонки леди, чем шелк и парча. И все же однажды она импульсивно поддалась озорному настроению и приобрела это самое муслиновое платье, которое было надето на ней теперь.

По стилю этот незатейливый туалет очень напоминал наряды, которые обычно носила Джейн: высокий закрытый воротник, длинные рукава, никаких кружев, оборок или других типично женских украшений. Ее волосы были убраны в пучок и, как обычно, схвачены серебристой заколкой. Перед визитом к графу Джейн была весьма довольна собственным выбором одежды. Однако теперь, стоя под пристальным взглядом Уоллингфорда, мисс Рэнкин чувствовала себя слишком заурядной, незначительной. Полосатое платье, которое когда–то представлялось ей чересчур легкомысленным, теперь казалось простым и старомодным. Даже если бы Джейн хотела одеться подобающим для графа и ужина образом, она не смогла бы этого сделать — просто потому, что среди вещей скромной медсестры не было ничего столь же утонченного и вычурного, как у женщин его круга.

— О чем вы задумались, Джейн?

— Ни о чем особенно важном, — небрежно кивнула она. — Я просто вспомнила, что должна заглянуть к Саре. Я дала ей кое–что…

— Знаю, книгу, — отозвался Мэтью, подходя к гостье ближе. — Сестра сказала мне. А еще она объяснила, что вы обещали научить ее читать. Что вы имели виду, Джейн?

Медсестра взглянула на графа и увидела в его глазах искреннюю заботу о сестре.

— Я имела в виду именно то, что сказала.

— А правда ли, что вы сама научились читать всего несколько лет назад?

Мисс Рэнкин залилась краской стыда и поспешила отвести взгляд.

— Общаясь с Сарой, следует помнить: моей сестре не стоит говорить ничего из того, что вы не захотите потом повторить. Сара все отлично понимает, она никогда не причинит никому зла, но ее рассудок… Ладно, иногда она напоминает порывистое дитя, которое трещит без умолку.

— Я понимаю.

— Вы осознаете, что я имею в виду, не так ли? Большинству окружающих нас людей Сара безразлична. При виде сестры они лишь раздражаются, отворачиваются и стараются побыстрее скрыться из вида.

— Так поступает большинство, но не вы.

— Да, так и есть. Я с удовольствием вожусь с Сарой. Сестра — смысл моей жизни. Я могу признаться в этом лишь единицам, Джейн. Но быть может, нам лучше продолжить разговор внутри, как вы считаете? Мой камердинер принесет сюда столик с едой.

— Хорошо, давайте пройдем в дом. — Джейн повернулась и решительно взялась за дверную ручку, готовясь пройти в мастерскую. Но вдруг она остановилась, глубоко вздохнула и смущенно опустила голову. — Подождите, — прошептала медсестра и обернулась к Мэтью. — Я много думала об этом. Я хочу знать. Как вы смогли… как вам удалось понять…

— Понять, что именно вы были той женщиной из больницы?

Джейн кивнула и сжала пальцами ручку, но так и не открыла дверь.

— Я догадался по вашему имени.

— В Лондоне тысячи Джейн.

— Но ни у одной из них нет такого голоса.

— Мэтью…

— Джейн, верьте мне, когда я говорю, что был буквально околдован вами. Но, прежде всего — вашим голосом, вашим нежным, ангельским голосом! Стоило мне его услышать, и для меня открылся новый мир. Когда в танцевальном зале ваш голос вдруг зазвучал мягче, я сразу все понял. Я не мог забыть этот голос, Джейн!

Мэтью резко, прерывисто задышал. Его гостья из последних сил боролась с желанием встретиться с его глубоким, цепким, почти страстным взглядом.

— Мы сделали то, чего обещали никогда не делать, — хрипло прервал повисшую мрачную тишину Уоллингфорд. — Мы — вы, точно так же, как и я, — никогда не желали выставлять себя и свои чувства напоказ, под любопытные взгляды окружающих. И все же мы совершили невообразимое, мы продали себя друг другу.

Это признание не могло оставить Джейн равнодушной. И в самом деле, они согласились честно поговорить друг с другом, сорвать наконец–то мантии секретов, покрывавшие их обоих. Но напоминание об этом тревожно щекотало нервы. Джейн знала, на что она идет. Ей предстояло полностью раскрыться, доверив все свои тайны Мэтью, и все же это не могло удержать ее от этого волнующего свидания.

— Наши с вами души повреждены, Джейн, они испорчены злом и грехом. Мы оба сломлены, оба травмированы, — прошептал граф, поглаживая большим пальцем неровную кожу ее верхней губы. — Вы носите свои шрамы снаружи, мои же скрыты очень глубоко. Но эти шрамы есть, Джейн. Только вы сможете увидеть их.

— И вы позволите мне заглянуть в самые глубины своей души, милорд?

— Вы ведь ясно дали понять, что это единственная возможность заполучить вас.

— Честность вас освободит.

Мэтью улыбнулся, и слабый смешок сорвался с его уст.

— А правда порабощает. Искренность скует нас цепью, свяжет нас так, что при всем желании мы уже не сможем вырваться.

— Я смогу достойно нести это бремя.

— Сильно сомневаюсь, что сможете. Подумайте, по ту сторону этой двери мы перестанем быть людьми, которых обычно показываем окружающему миру. Согласны?

— Да.

— Здесь, в этой комнате, с вами, Джейн, я буду только Мэтью. Скажите, а к чему стоит быть готовым мне? Какая вы на самом деле?

— Я не знаю, — ответила Джейн. Голос бедняжки дрожал, несмотря на все ее попытки жестко контролировать свои чувства. — Я всегда думала, что хорошо знаю саму себя. Но тогда…

Слова застряли в горле Джейн, она поспешила отвести взгляд, но Мэтью поймал свою скромницу пальцами за подбородок и развернул ее лицо к себе.

— Напоминаю: только честность, Джейн. Мы пообещали друг другу. И мы не войдем в эту дверь до тех пор, пока вы не дадите мне слово: вы будете абсолютно искренни со мной — точно так же, как я уже поклялся быть искренним с вами.

— Я думала, что знаю, чего хочу, знаю, кто я есть на самом деле, — так было до нашей ночи в больнице. Вы… вы пробудили во мне новые чувства — странные, пугающие, но все же приятные. Это были чувства, которые обычно я себе запрещаю, — чувства, которые никогда не хотела испытывать. Меня всегда устраивало то, что я не ощущала физического удовольствия или срасти. Но стоило мне встретить вас, и я подвергла сомнению все, во что я когда–либо верила. Вы спрашиваете меня, кто я есть на самом деле? Если честно, просто не знаю.

— А вы желаете это узнать?

— Я боюсь ответа, который могу найти. Выражение лица Мэтью, казалось, стало мягче. Джейн наметила вспышку волнения в глазах собеседника, но он постарался скрыть свои чувства под пушистыми ресницами. Большой палец Мэтью снова скользнул ко рту Джейн и нежно прикоснулся к ее губам.

— Я тоже боюсь, Джейн. Так же, как и вы, я боюсь того, что могу обнаружить внутри себя. Я боюсь вопросов, которые вы зададите, и ответов, которые я должен буду вам дать. Что же нам делать? Возможно, нам следует забыть о нашем соглашении? Притвориться, что мы никогда не обещали обнажить наши души друг перед другом? Вероятно, нам стоит забыть, что мы когда–либо встречались, прикасались друг к другу? Целовались?..

— Это то, чего вы хотите? — произнесла Джейн, боясь ответа Мэтью.

— Нет, — отрезал он твердым голосом, почти задыхаясь от решимости. — Это не то, чего я хочу. Я хочу узнать вас, Джейн. Хочу понять, что же отличает вас от всех тех женщин, что у меня были. Я хочу понять все эти чувства, которые я испытывал, которые все еще живы во мне.

— Тогда мы поладим. Мы никогда и никому не раскроем то, что произойдет в этой комнате. Мы никогда не расскажем окружающим тайны друг друга, никогда не используем эти секреты, чтобы больно ранить друг друга. Мы будем держать это обещание, даже когда неделя подойдет к концу. Потому что неделя — это все, что я могу дать вам.

— Согласен. Это будет наша с вами тайна.

Они вместе справились с замком и вошли в дом. С тихим щелчком дверь за Мэтью захлопнулась. Теперь они остались совершенно одни.

Когда Джейн повернулась и посмотрела на своею спутника, она со всей ясностью осознала: Уоллингфорд разденет ее догола, и для этого ему не понадобится расстегивать ни одну пуговку на ее одежде.

В комнате было тепло от огня, горевшего в маленьком камине. Свечи мерцали в канделябрах, которые были расставлены по комнате и каминной полке. Помещение напоминало гостиную. Оглядев маленькую комнату сквозь танцующие тени от язычков пламени, создающие причудливой формы фигуры на бархатных обоях, Джейн поняла, что этот домик был личным убежищем Мэтью.

Сделав несколько шагов вперед, Джейн остановилась перед двумя овальными портретами, висевшими над камином. На одной из картин был изображен маленький мальчик, его густые темные волосы сбегали непокорными волнами. Его синие глаза были грустными, даже мрачными. Губы мальчика, розовые и пухлые, сжались в твердую линию. Выражение его лица было не по–детски строгим, суровым. Слишком серьезным для столь юного возраста. Джейн с нескрываемым любопытством рассматривала черты грустного личика, взиравшего на нее сверху.

— Вы не были счастливы и в раннем детстве, не так ли?

— Вы правы. Не был.

— А теперь?

— Не уверен, что вообще знаю, что это такое — счастье. Не думаю, что когда–либо действительно испытывал настоящее счастье. А даже если и случалось и моей жизни нечто подобное, то оно пролетало так мимолетно, что у меня не осталось даже воспоминаний.

Джейн не оборачивалась к Мэтью, и без того прекрасно понимая, о чем он говорит. Ей не нужно было видеть лицо графа, чтобы осознавать, каким подавленным, каким беззащитным он себя чувствовал. Джейн слышала все это — и даже больше — в его голосе.

— Этот портрет был написан, когда мне было семь лет. Я не выносил этот кружевной воротник, который мать заставила меня надеть. Я ненавидел художника за то, что он заставлял меня сидеть несколько часов на этом стуле и глядеть в окно. Это была настоящая пытка — позировать для этого портрета.

— Неужели вы так мучились?

— Было лето, и всю неделю ярко светило солнце, можно было нежиться под его теплыми лучами. Я знал, что Реберн, Анаис и еще один мой друг, лорд Броутон, отправились к озеру, чтобы играть и ловить рыбу. Я слышал их голоса, ветер доносил до меня звук их смеха. Я наблюдая за ними: Броутон как угорелый несся за бумажным змеем, Анаис с Реберном бежали за ним.

Мэтью грустно улыбнулся и отвернулся от Джейн.

— Реберн и Анаис держались за руки — еще тогда! Помню, я внимательно смотрел, как они бегут вместе. Я видел ее улыбку, смотрел, как задорно смеялся мой друг, и, Боже праведный, как же я ненавидел Реберна за это — за его счастье! Я ненавидел лучшего друга за то, что он может быть свободным, в то время как я должен был, как приклеенный сидеть в поместье своего отца–герцога, пытаясь быть покорным сыном — и, разумеется, тщетно.

— Понимаю. Вы хотели быть там, вместе с вашими друзьями.

— Да. Я хотел хоть на время убежать из этого дома. Куда–нибудь подальше от своего отца.

— Расскажите о вашей матери.

Повисла очень длинная пауза, и в установившейся тишине Джейн отчетливо слышала сбивающееся дыхание Мэтью. Она почти физически ощущала напряженность, которая повисла в комнате.

— Я любил мать. Это ее портрет возле моего.

— Вы похожи на нее. У вас ее глаза, ее улыбка.

— Откуда вы знаете? Вы никогда не видели, как я улыбаюсь.

— Один раз видела, — прошептала Джейн, — когда вы обменялись рукопожатием с лордом Реберном после свадебных тостов. Вы улыбнулись тогда. Я заметила, что у вас ямочка на левой щеке.

Джейн услышала, как Мэтью сделал несколько шагов. Посмотрев через плечо, она заметила, что граф всматривался в зеркало. Он наклонил голову в сторону и ощупывал рукой собственное лицо.

— У вашей матери та же самая ямочка, что и у вас. Художник великолепно передал эту черту.

— Этот художник — я.

Вздрогнув от неожиданного признания, Джейн вернулась к созерцанию портрета. На картине мать Мэтью была одета в халат из розового бархата с оборками. Она позировала, откинувшись на маленький, обитый золотисто–кремовой парчой диван. Вокруг были в беспорядке набросаны многочисленные подушки, рядом с героиней портрета стоял поднос, заполненный стеклянными бутылочками духов и серебристыми баночками с пудрой. Ее длинные светлые волосы были распущены, они мягкими волнами спадали по плечам.

Портрет казался таким реальным, словно Джейн только что застала красавицу за отдыхом в своем будуаре. Этот возвышенный образ не шел ни в какое сравнение с воспоминаниями, оставшимися у бедной медсестры. В ее памяти тут же возникла собственная мать: надев дешевую непристойную одежду и ярко накрасив щеки и губы, она шла обслуживать клиентов борделя.

— Я помню утро, когда нашел маму сидящей точно так же, как на этом портрете, — сказал Мэтью, подходя к своей гостье и вставая с ней рядом. — Я прибежал в мамину комнату, она сидела на диване, потягивая свой утренний горячий шоколад. Я был так горд собой, что не мог дождаться момента, когда покажу ей кое–что важное. Я домчался до маминой комнаты и ворвался туда, не обращая внимания на вопли ее горничных.

— А что вы собирались показать ей?

— Высший балл, который я получил на экзамене по латыни. Мой учитель только что отдал мне результат, я выхватил бумагу из его руки и побежал показывать маме. Я помню ее улыбку, то, как она поцеловала меня в щеку.

Джейн заметила, как напряглось все тело Мэтью. Он легонько тряхнул головой, словно отгоняя мучительные воспоминания.

— Это был один из последних разов, когда я видел маму живой. Мне было десять, когда она умерла. Я никому не показывал этот портрет, только вам.

— Это большая честь для меня. На самом деле. Картина написана великолепно. Но я должна знать еще кое–что. Вы сказали, что это был один из последних разов, когда вы видели ее живой…

— Не стоит, — тихо отозвался Мэтью, закрывая глаза. — Не спрашивайте меня об этом.

На кончике языка Джейн уже висело напоминание об их соглашении быть искренними друг с другом, она уже собиралась бросить Мэтью в лицо его же слова о честности… Но что–то в выражении лица графа, в его глазах — боль, которую Джейн не видела прежде, заставила ее промолчать. «Душу нельзя купить», — напомнила она себе. И это осознание было сильнее любых соглашений.

— Хорошо, я не буду спрашивать вас об этом. Но скажите, сколько лет вам было, когда вы написали этот портрет?

Мэтью облегченно вздохнул и позволил себе немного расслабиться.

— Четырнадцать. Мой отец всегда ругал меня за увлечение живописью, смеялся, говоря, что это занятие для изнеженных мальчиков. Он убеждал, что мне пора расти, становиться настоящим мужчиной, бросить свои рисунки и мечты, сосредоточиться на учебе. Студентом я был никудышным, в лучшем случае получал средние отметки. Каждый проклятый предмет казался мне скучным и неприятным, но я старался, чертовски старался, чтобы порадовать маму… чтобы облегчить ее существование рядом с моим отцом.

— И вам это не удалось?

Лицо Мэтью исказила гримаса, он отвел взгляд от портрета:

— Я редко нравился кому–то, и менее всего — своим родителям. Боюсь, я приносил им обоим одни разочарования.

— А ваш домашний учитель, вы радовали его своими успехами?

Мэтью засмеялся — печально, беззвучно.

— Обычно нет. Мой гувернер был жестоким старым ублюдком, излюбленным методом воспитания которого была порка.

— Он наказывал вас таким жестоким способом? — просила Джейн, думая о несчастном маленьком мальчике с портрета, с его грустными глазами и угрюмым выражением лица.

— Всякий раз, когда выпадала такая возможность, учитель находил особое, извращенное удовольствие в порке, а я старался не плакать, что, конечно же, заставило его работать еще жестче.

— О! — Сердце Джейн разрывалось от жалости, ей хотелось поплакать вместе с Мэтью, обнять его.

— Мой ум не создан для зубрежки и книг, — категорично отрезал граф. — Я учусь, наблюдая окружающий мир, познавая его на практике, однако английская система образования базируется на иных принципах. Мне ничего не оставалось, как учиться с грехом пополам, не радуя впечатляющими достижениями своего отца, который признавал только высшие оценки.

Джейн снова взглянула на портрет мальчика:

— Герцог хотел, чтобы вы оставили живопись. Вы просили любимое занятие, как он просил?

— Нет, я просто стал скрывать свое хобби. Я засиживался в своей комнате допоздна — предполагалось, что и занимаюсь учебой, но вместо этого я делал наброски. Тогда я ни за что на свете не осмелился бы писать красками, рискуя тем, что мой обман раскроется. Я никогда не заботился о том, что скажет отец, но мне не хотелось огорчать мать. Так что мне приходилось скрывать тот факт, что искусство давно стало моим настоящим миром. Моим спасением, можно сказать. Я никогда не показывал свои картины, только Реберн видел несколько работ, да еще публика увидела портрет, который я выставил на аукцион.

— Тот самый, непристойный. Мэтью немного наклонил голову, но выдержал серьезный взгляд собеседницы.

Слишком много непристойного связано со мной, Джейн. Собственно, вся моя жизнь была именно таковой. Впрочем, хватит обо мне, — добавил граф, поворачиваясь к ней. — Расскажите что–нибудь о себе и своей матери.

Джейн застыла на месте, ее руки медленно сжались в кулаки, когда нежеланные и столь тягостные воспоминания начали всплывать в памяти.

— Моя мать была очень красивой — не то, что я. У нее была ангельская внешность — светлые волосы, голубые глаза. Она работала танцовщицей в опере и актрисой, когда встретила моего отца. А потом… — Джейн с усилием глотнула, стыдясь признаться, кем была ее мать. — После того как отец бросил нас, моя мать вынуждена была стать проституткой.

— А ваш отец?

— Он был аристократом. Мать стала его любовницей. Я — незаконнорожденная.

Джейн напряженно вглядывалась в лицо графа, пытаясь уловить его реакцию на это признание. Но Мэтью и глазом не моргнул, когда услышал, что она была внебрачным ребенком.

— Я едва помню своего отца, — продолжила Джейн, набравшись храбрости, чтобы поведать все тайны своего прошлого. — Он оставил мою мать, когда мне было семь, просто вышвырнул нас на улицу. С тех пор я больше его не видела. Моя мать всегда говорила, что у меня отцовские глаза. А резкий, кричаще–красный цвет моих волос так и остался загадкой. Не уверена, что этот оттенок достался мне по наследству от ненавистного предка.

— Он совсем не кричащий.

— Можно обойтись и без добрых слов. — Лицо Джейн на мгновение озарилось улыбкой. — Я прекрасно знаю, насколько это ужасный, яркий цвет. Его не назовешь модным даже с большой натяжкой.

— Вы ошибаетесь. Цвет ваших волос не такой агрессивный и отталкивающий, как вы говорите. На самом деле мне нравится, как ваши локоны горят в отсвете огня. Они просто пылают! — восторженно произнес Мэтью и накрутил на палец рыжее колечко, выбившееся из прически. — Ваши волосы напоминают шелк. Я хотел бы увидеть их распущенными, плавно стекающими по вашим плечам.

Легкая дрожь пробежала по спине Джейн. Она попыталась скрыть свою реакцию на слова Мэтью, отойдя от него на почтительное расстояние. Расхаживая по периметру комнаты, Джейн ощущала, как чувственность прикосновения графа все еще волнует ее. В этот момент чопорная компаньонка не могла думать ни о чем другом, кроме как о желании распустить свои вопросы ради удовольствия Мэтью.

— Это ваша мастерская, ведь верно? — спросила она, полагая, что будет лучше повернуть беседу в другое, более безопасное русло.

— Да. Это был дом моей матери. Я проводил тут с мамой дни напролет, наблюдая, как она пишет или читает. Именно здесь я начал делать свои первые наброски. Мы сидели здесь вместе на протяжении многих часов, предаваясь своим тихим занятиям. Это единственные моменты, которые я едва ли смогу когда–либо забыть. Возможно, то, что я чувствовал в этой самой комнате, сидя рядом с мамой, и было счастьем.

— Поэтому вы и написали такой реалистичный портрет, пытаясь возвратить те прекрасные мгновения рядом с мамой.

— Да, полагаю, так оно и есть. Окно этой комнаты выходит на садовые деревья, и, когда они находятся в полном цвету, как сейчас, отсюда открывается самый впечатляющий вид. Надеюсь, вы еще приедете в эту комнату днем и увидите эту великолепное буйство красок.

Возможно, и приду, — тихо отозвалась Джейн, большим интересом разглядывая комнату. Тут и там были разбросаны пустые рамы, холсты… Рядом стоял мольберты, на них в беспорядке валялись баночки с красками, в которых были оставлены кисти. В центр комнаты стояла черная бархатная кушетка с золотым лентами и кисточками, которыми были украшены изогнутые подлокотники. Сзади кушетки располагалась черная лакированная ширма с нарисованными на ней розовыми цветами. В углу, у окна, стоял изящный столик из розового дерева. Над столиком висели миниатюры, изображавшие Мэтью в детстве и молодую женщину, которая, судя по всему, была его матерью.

Прохаживаясь по комнате, Джейн кончиками пальцев легонько дотрагивалась до картин и мебели, словно впитывая эту стильную, роскошную атмосферу. Чувствительность и ранимость, которые открывались ей в Мэтью, так не сочетались с его грубым, черствым панцирем, которым он обычно защищался от окружающего мира. Джейн и предположить не могла, что граф Уоллингфордский мог питать такие нежные чувства к своей матери.

— Мне было десять лет, когда она умерла, — произнес Мэтью хриплым голосом. Повернувшись к собеседнице спиной, он выглянул в окно, а потом продолжил, очевидно, с трудом найдя в себе силы вернуться к разговору. — Мать бросила нас — точнее, меня, — объяснил граф. — Отец сделал ее жизнь невыносимой. Понимаете, я был единственным способом матери хоть как–то влиять на отца. Я, мои успехи, мои неудачи заставляли его быть довольным или недовольным матерью. Если я вел себя плохо или был… глупым, отец считал, что это ее вина. Я изо всех сил пытался выглядеть таким, каким хотел видеть меня отец, — только ради матери.

Но я был лишь жалким неудачником. Это произошло незадолго до того, как отец полностью отвернулся от нее. Моя мать любила его, но эти чувства приносили лишь печаль, тоску. Я пытался заменить эту любовь своим теплым отношением, но она, в свою очередь, отвернулась от меня. Мать завела любовника, а потом убежала с ним. Я гнался за ней, мчался по дороге за ее каретой, умоляя вернуться. Но мама была непреклонна. Наконец силы иссякли, я мог лишь стоять и беспомощно смотреть, как повозка исчезает в дорожной пыли. Когда карета свернула за угол, упряжь сломалась, и экипаж покатился вниз с холма. Моя мать погибла, пытаясь убежать от меня.

Джейн подошла к Уоллингфорду и обняла его руками за плечи, прижавшись лицом к его мощной спине.

— Мэтью…

Все тело графа напряглось, и Джейн почувствовала, как дыхание застыло в его легких. Собравшись с духом, он отошел в сторону, неспособный принять ее близость или просто не уверенный в том, что это стоит делать.

Когда Мэтью обернулся и посмотрел на Джейн, в его глазах отчетливо читались боль и грусть. Но было в этих темно–синих глубинах и что–то неведомое, интригующее. Он вдруг сбивчиво, быстро сказал:

— Я желаю изменить условия нашего соглашения.

— Каким образом? — скептически отозвалась гостья, инстинктивно стараясь не выдать охватившую ее тревогу.

— Мне бы хотелось получить право просить у вас об одолжении — вместо вопроса. И вы сможете сделать то же самое в отношении меня.

Сбитая с толку, Джейн долго смотрела на Уоллингфорда, пытаясь понять, что именно он просит у нее.

— Мне показалось, что вы хотели написать мой портрет. Именно этого вы и хотите взамен ответов на ваши вопросы?

— Да, и я все еще мечтаю написать вас. Однако хочу… — Он закашлялся и стащил с горла платок — хочу другого.

— Я не собираюсь спать с вами. Граф скользнул по ней знакомым цепким взглядом.

— Выходит, вы невинны, Джейн?

Любая другая женщина наверняка была бы оскорблена подобным вопросом, но только не Джейн. Очевидно, что этот вопрос мог прийти на ум Мэтью, особенно после событий в карете и недавнего происшествия в коридоре, с Терстоном.

Она отошла назад, к дивану, и провела пальцами по мягкому ворсистому бархату.

— В физическом смысле да, я все еще невинна. Но так ли я целомудренна на самом деле? — Джейн грустно улыбнулась и принялась расхаживать вдоль дивана, осторожно глядя на Мэтью. — Нет, боюсь, меня трудно назвать невинной. Я видела такие вещи, которые не должны видеть женщина или ребенок. Я жила в таких места, где не может жить человек. Моя невинность, если она вообще у меня когда–либо была, отняли в тот день, когда отец бросил мою мать, а заодно и меня…

Джейн ненадолго замолчала, ее пальцы, впившиеся в черный бархат, побелели от напряжения.

— После того как он бросил нас, мне пришлось на своей шкуре узнать, что такое ад.

— И вы по–прежнему собираетесь оставаться девственницей?

— Да.

— И как долго?

— Пока я не буду готова расстаться со своей невинностью.

— Вы ждете замужества, верно?

— Нет. Я жду любви. — Подняв глаза, она неожиданно увидела, что граф стоит прямо перед ней. — Вы, вероятно, находите это забавным? Кто–то вроде меня ждет любви! Даже я сама понимаю, как это глупо! Любовь — такая непостоянная вещь, и все же я не могу не желать ее всею душой. Я не знаю почему, но это последнее из желаний, идущих еще из детства, которое я никак не могу отогнать от себя.

Джейн тряхнула головой, словно пытаясь избавиться от былых мечтаний, и улыбнулась:

— Я берегу единственную ценную вещь, которая у меня есть, для мужчины, которого полюблю. И он не должен обязательно быть моим мужем, он не должен даже любить меня. Главное, что я должна любить его. Такова цена моей девственности.

— Подобно большинству женщин, вы путаете любовь с сексом.

— Неужели?

— Да. Вам не нужно любить, чтобы заниматься сексом.

— Допустим, но партнер должен вам, по меньшей мере, нравиться.

Уоллингфорд грубо фыркнул в ответ и отошел к окну. Там он надолго застыл, вглядываясь в темное небо:

— Нет, он может вам даже не нравиться.

— Я не могу поверить, что такое возможно…

— Да знаете ли вы, скольких я вот так трахнул! Тех, кого терпеть не мог, кого я до сих пор ненавижу… — Граф запнулся, будто поймав себя на том, что говорит то, что должен держать при себе. Несколько секунд в комнате царила тишина, прежде чем он заговорил снова. — Я не буду высмеивать вас за эти мысли о любви, если вы не будете глумиться надо мной и моими взглядами по тому же самому вопросу. И одолжения, которые я хочу у вас попросить, не будут связаны с сексом — со мной ваша девственность в безопасности.

— Я не знаю, — тихо ответила она.

— Я просто поймал себя на мысли, что хочу обговорить это право и воспользоваться им позже, если мне захочется.

— Хорошо, я предоставлю вам такое право. И до тех пор, пока вы не попросите мою девственность, я согласна на любые одолжения, какие только вам ни понадобятся.

Мэтью кивнул и опустил голову, сосредоточенно изучая пол. А Джейн смотрела на графа, любуясь линией его широких, кажущихся такими твердыми плеч. Она наблюдала, как серебристый лунный свет мягко ласкает его волосы. Вслушивалась в интонацию его дыхания, которое только и нарушало установившееся молчание.

— Почему вы решили предложить все это? — спросила Джейн, не в силах справиться с собственным любопытством. — Почему выбрали меня?

Мэтью не обернулся на голос гостьи, лишь поднял голову и глубоко вздохнул. Взглянув на его пальцы, вцепившиеся в край подоконника, Джейн заметила, как их суставы побелели.

— Я уже задавал себе тот же самый вопрос.

— Какой же — почему предложили это или почему выбрали меня? — Она неловко засмеялась, стараясь, чтобы вопрос прозвучал как можно более несерьезно. Но в глубине души Джейн было не до смеха — она боялась ответа.

— По поводу предложения, конечно, — с волнением выдохнул Мэтью, поворачиваясь к Джейн. — Я до сих пор не могу понять, что же заставило меня предложить вам подобную вещь, что вызвало у меня желание открыть свою душу вам, вызвав у вас насмешки и, возможно, даже отвращение.

— И вы никогда не задавались вопросом, почему именно я? — осторожно спросила Джейн, огибая подлокотник дивана. — Почему рыжеволосая, носящая очки старая дева могла вызвать у вас желание поделиться своими секретами?

— Я ощущал — собственно, я все еще ощущаю, — что между нами есть определенное сходство. Я почувствовал это с того самого момента, как встретил вас. Мы с вами похожи тем, что не являемся людьми, которых показываем окружающему миру.

— И я не являюсь? — спросила Джейн, делая шаг по направлению к Мэтью. — А почему вы не думаете, что я и впрямь холодна и ко всему безразлична?

— Потому что я чувствовал вашу теплоту — тогда, когда держал вас в своих объятиях. И вы не проявляли безразличие. — Он взглянул на гостью из–за плеча. — А если вы действительно были безразличны в тот момент, лучше признайтесь сразу, Джейн. Если вы ничего не чувствовали ко мне — даже естественного физического желания, — скажите прямо сейчас, и я освобожу вас от наших договоренностей.

— Почему же вы говорите об этом теперь, если предлагали такие ужасные вещи вчера вечером? Вы хотели выведать все мои тайны. И даже выразили желание заплатить за мои секреты. И как после всего этого вы так легко можете говорить, что уже не хотите узнать их?

— Я не хочу получать ваши тайны за цену, Джейн. Не хочу делиться с вами своими секретами только потому, что мы с вами заключили эту сделку. — Мэтью отвел взгляд и снова уставился в окно. — Мне бы хотелось, чтобы вы поделились со мной самым сокровенным по доброй воле. Я мечтаю о том, что было между нами прежде, — о взаимных уступках, компромиссе. Если вы не можете дать мне все это, если вы действительно ничего не чувствовали ко мне тогда, я не буду вас удерживать. А все потому, что я хочу вас, Джейн, — всю вас, а не те жалкие кусочки, которые вы можете мне дать.

Потянулись томительные секунды, отмеряемые стрелкой часов, стоявших на столике из розового дерева. Как много, оказывается, хотел Мэтью! Интересно, он хотя бы осознает, чего просит? Понимает ли, что отвечать, значит позволить ему заглянуть в свою душу, в такие ее уголки, признавать существование которых отказывалась даже сама Джейн? Неужели Мэтью не чувствует что этот ответ может навсегда сломать ее жизнь?

Часы продолжали мерно тикать на столике, отмеряя секунды. С каждым пролетающим безвозвратно мгновением тело Мэтью все больше разгоралось огнем не терпения, и он, хотя и старался казаться непроницаемым, еле сдерживал эмоции. Джейн хотела его. И он знал это.

Но молчание продолжало тянуться, и Мэтью уж начал сомневаться в истинности своих воспоминаний. А вдруг он действительно не был нужен Джейн? Вдруг эти чувства не были взаимными и то безумное вожделение, что Уоллингфорд питал, к этой серой мышке затуманило его сознание, лишило возможности увидеть, что она не разделяет его страсть?

А что, если мисс Рэнкин позволила графу все эти фамильярности только из–за его титула? Или, того хуже потому, что боялась потерять свою работу? Или глубокое отчаяние привело скромную старую деву в его объятия?..

— Милорд, — раздался голос из–за двери. — Ваш ужин готов.

На лице Джейн отразилось чувство облегчения, Уоллингфорд ощутил, как нарастает его раздражение на камердинера, пришедшего в столь неподходящий момент. Нет, эта маленькая распутница, скрывающаяся под личиной чопорной мисс Рэнкин, не сможет избежать ответа на столь важный для Мэтью вопрос! Настал момент истины. И он никогда еще не желал узнать правду больше, чем в это самое мгновение.

— Милорд…

— Входите, — бросил Уоллингфорд, поворачиваясь спиной и к камердинеру, и к Джейн. Подумать только, но проклятые руки тряслись — от гнева ли, разочарования, боли? Нет, видит бог, это была не боль!

Граф силился не поддаваться отвратительной эмоции, стремительно нахлынувшей на него. Уоллингфорд повторял себе снова и снова, пока сам не поверил, что, но правда: ему абсолютно плевать на то, что ответит Джейн. Он знает, что эта женщина страстно желала его. Мэтью знал, что так оно и было. Джейн вольна говорить все, что ей заблагорассудится, но Мэтью, черт возьми, знает, что там, в карете, она чувствовала как минимум физическую тягу к мужчине, с которым была, — к нему. Так, может, не стоит требовать, чтобы Джейн призналась в этом, если Мэтью и так все прекрасно помнит?

Такое Уоллингфорд чувствовал впервые: ему было чертовски непривычно желать от женщины чего–то, кроме секса. Но так оно и было, он стоял здесь и ждал от Джейн Рэнкин подтверждения того, что она хотела его — по крайней мере, однажды.

Камердинер принялся послушно раскладывать ужин, и комната наполнилась бренчанием столовых приборов и тонкого фарфора. Закончив с сервировкой стола, слуга откашлялся и спросил:

— Что–нибудь еще, милорд? Мэтью с отвращением взглянул на свои руки, унять дрожь в которых все еще не удавалось.

— Можете идти.

— Как скажете, милорд.

Дверь за камердинером закрылась, и Мэтью обернулся к Джейн. Та деликатно принюхивалась к еде, лежавшей на серебряных блюдах.

— Пахнет просто восхитительно! — с восторгом оценила она.

— Так вы будете отвечать на мои вопросы с готовностью, добровольно? — требовательным тоном отозвался Уоллингфорд, давая гостье понять, что ей не удастся так легко сменить тему беседы.

Глаза мисс Рэнкин сузились, и граф увидел, как с вызовом метнулся вверх ее маленький дерзкий подбородок. Внутри у Мэтью все предательски сжалось, и он наконец–то понял, какое чувство им владеет. Страх. Боже, Уоллингфорд презирал себя за это чувство, но он не мог продолжать это свидание, не мог придерживаться условий сделки, если то, что связывало их с Джейн, было лишь притворством.

Казалось бы, ответ мисс Рэнкин не имел для графа никакого значения. И в самом деле, почему он должен был волноваться о том, было ли ее желание истинным или притворным? И все же Мэтью знал, что это было важно, жизненно важно для него в этот момент.

Джейн замерла на месте, даже не пытаясь ответить на вопрос. Уоллингфорд с трудом подавил в себе желание подлететь к ней, трясти за плечи, требуя ответа… Увы, подобным властным поведением добиться чего–то от Джейн Рэнкин было просто невозможно. Скорее всего, она бы с отвращением оттолкнула графа от себя и не дала ответ, в котором он так отчаянно нуждался.

— Полагаю, я имею право знать, чувствовали ли вы ко мне влечение, или я жестоко обманулся, поверив, что вы хотели меня, — произнес Мэтью сквозь стиснутые зубы, когда Джейн повернулась и смерила его гневным взглядом.

— Ваша гордость уязвлена? — поинтересовалась она. — Надеюсь, что это так, потому что я живу с подобной болью с того самого дня, как вы пришли на встречу, а потом отвернулись от меня!

Лицо Мэтью зарделось, стоило ему вспомнить образ мрачной серой мыши, стоявшей тогда на тротуаре.

— Да вы хоть понимаете, как мне было больно? Я смотрела на вас и понимала, что вы не имеете ни малейшего понятия, кто я на самом деле! Вы смотрели на меня как на пустое место, словно я была мелкой и ничтожной, как букашка, ползущая по вашему ботинку!

Мэтью заметил, как пальцы Джейн впились в спинку стула и мгновенно побелели от напряжения.

— Мне было больно, потому что я верила вам, потому что отдавала вам всю себя, а это, как оказалось, ничего не значило! Мне было мучительно больно осознавать, что мужчина, стоящий передо мной, тот, кто использует женщин и считает их лишь игрушками для собственного развлечения, и был тем самым человеком, который заслужил мое доверие. Боль, которую принесло это неожиданное открытие, была сильнее всего, что вы испытывали в своей жизни. Я никогда… Я не… — Глубоко вздохнув, Джейн попыталась обуздать эмоции. Немного успокоившись, она взглянула Мэтью прямо в глаза. — Что сделано, то сделано. А теперь, милорд, нам, возможно, стоит сесть за стол и приступить к трапезе, забыв об обсуждении вещей, которые уже нельзя взять обратно или забыть. Будет очень досадно, если мы позволим такому ужину остыть! Ваш повар, судя по всему, расстарался, чтобы приготовить все эти прекрасные блюда!

Джейн не ждала, что Уоллингфорд отодвинет ей стул, поэтому сделала это сама и уселась за стол с царственной элегантностью, давая понять, что намерена выбросить из головы и самого графа, и весь этот разговор. Мисс Рэнкин высоко держала голову, прямо смотрела перед собой, на ее лице застыло невозмутимое выражение. Но провести Уоллингфорда было не так просто. Граф слышал неуверенные нотки в ее голосе, чувствовал страдание, которое все еще доставляли его колкости. Слова Джейн открыли ему правду. Она отдавала ему всю себя, потому что хотела этого.

Мэтью занял место за столом напротив гостьи и пристально взглянул на нее в мерцании свечей:

— Джейн, я…

— Не нужно ничего больше говорить, милорд, тихо произнесла она, отпивая вино.

— Моя гордость… — Мэтью сглотнул комок, застрявший в горле. — Осмелюсь сказать, что за последние несколько недель ей был нанесен жестокий удар. Я не привык…

— К тому, чтобы быть обманутым унылыми серым мышками? — Глаза Джейн гневно сверкнули, сталкиваясь с его взглядом. — Могу представить, вашему эго был нанесен значительный урон! Это что–то новенькое для человека ваших репутации и вкусов: обнаружить, что он тайно встречался с пресной компаньонкой леди, а не с экзотическим и загадочным существом, нарисованным в воображении.

— Это не так! — прорычал Мэтью, впиваясь вилкой в кусок жареной говядины.

— Признайтесь, вы почувствовали отвращение, когда поняли, что именно со мной вы тайно встречались. Я отчетливо видела разочарование в ваших глазах, когда мы столкнулись в библиотеке Реберна. Ваша кипучая работа мысли была слишком очевидна: вы изумлялись, как это могли принять ту медсестру за меня. Вы поверить не могли, что позволили себе увлечься такой женщиной, как я.

— Нет, вы ошибаетесь.

Мисс Рэнкин удивленно выгнула свою маленькую, словно летящую бровь и впилась в графа взглядом:

— Ошибаюсь?

Поперхнувшись куском говядины, Мэтью спешно запил его вином и вытер рот салфеткой.

— Ну что я должен вам ответить, Джейн? Все, что бы я ни сказал, причинит вам боль. А у меня нет желания заставлять вас страдать.

— Вы утверждали, что никогда не заботитесь о женщинах и их чувствах. Так почему теперь вы беспокоитесь обо мне? Нет, прошу вас, скажите правду, милорд. Мне нужна только правда.

Джейн смотрела на Мэтью проницательно, твердо, и он чувствовал, как весь сжимается под этим взглядом. Боже, он не хотел травмировать ее чувства! Да, в том, что касалось остальных женщин, он был грубым и жестоким животным, но он не хотел делать больно Джейн, разрушать те воспоминания, что она сохранила. Эти же воспоминания — теперь Мэтью знал это наверняка — он сам сохранит на всю оставшуюся жизнь.

— Я был поражен, догадка застала меня врасплох, признаю. Я был озадачен, но не потому, что вы не такая… красивая, — принялся объяснять он, с трудом пытаясь подобрать нужные слова. С уст Джейн сорвалась презрительная усмешка, и она уткнулась в тарелку, яростно кромсая мясо на крохотные кусочки. — О, ради всего святого! — Мэтью коснулся руки Джейн, останавливая ее. Легонько сжав пальцы гостьи, он заставил ее поднять взор от еды. — Послушайте меня. Я просто объясню вам все, и мы закроем эту тему. Да, я был разочарован, когда узнал, что это были вы. И прежде всего из–за вашего внешнего облика — его строгости, показного ханжества. Рисуя вас в своем воображении, я действительно представлял вас иной.

На лице Джейн отразилось глубокое отчаяние, но она быстро взяла себя в руки и, преодолевая боль, насмешливо фыркнула:

— Держу пари, в вашем воображении у меня не было ни очков, ни веснушек. И наверняка я даже не была рыжей. Скорее всего, вы представляли себе блондинку с буйной копной волос и безупречным цветом лица.

— Я мечтал о вас, представляя с разными волосами, в разных стилях.

— Но никак не в очках?

— Нет! — буркнул Мэтью, разозленный постоянными напоминаниями об этом. — Не в очках. Боже, Джейн, неужели я достоин наказания за свое воображение? Теми ночами, в больнице, я просто не мог вас видеть. Стоит ли бранить меня за то, что я представлял лицо женщины, которую целовал и ласкал столь беззастенчиво? И неужели мне непозволительно чувствовать разочарование из–за того, что та горячая, страстная женщина, которую я держал в своих объятиях, на деле оказалась лишь холодной и сухой старой девой? Именно в этом и заключалось мое разочарование! Я чувствовал досаду вовсе не потому, что у вас рыжие волосы или вы так строго одеты. Не потому, что вы носите очки и строгие старомодные платья.

Джейн что–то забормотала себе под нос, отчаянно подыскивая слова, но Мэтью снова сжал ее руку, заставив молчать.

— Я был разочарован вами — точно так же, как вы были разочарованы мной, когда обнаружили, что я оказался тем самым печально известным Уоллингфордом. Разве есть какая–то разница в наших чувствах?

— Да, — резко отозвалась Джейн, — они совсем разные! Я, по крайней мере, все еще считала вас привлекательным, обладающим темной, греховной красотой, даже несмотря на то, что ненавидела вас как Уоллингфорда!

Вспыхнув, Джейн вырвала свою руку из его ладони. Мэтью откинулся назад, безмерно удивленный этой вспышкой откровенности. Помимо изумления, он ощущал сейчас странное удовольствие.

— Выходит, ваша гордость была уязвлена именно поэтому, что я так скромно оценил вас.

— Я не стремлюсь к тому, чтобы казаться красивой всем и каждому, — бросила Джейн, и Мэтью понял, что она лжет. Возможно, сейчас мисс Рэнкин даже не понимала, что лжет самой себе. Невольно скромница выдавала себя, давая понять, что же стало причиной ее гнева, — становилось очевидным то, в чем она не призналась бы даже под страхом смертной казни. — Я — такая, какая есть, милорд. И я бы предпочла, чтобы окружающие восхищались моими умственными способностями и умением со знанием дела общаться на разные темы, чем красотой, которая была бы моим единственным достоинством. Меня совершенно не трогает, что вы считаете меня маленькой серой мышью. Мне все равно, что вы думаете обо мне как о бесцветной старой деве, — возможно, я таковой и являюсь. Но факт остается фактом: я не изменю — не смогу изменить себя.

— Джейн…

— Разве вы уже не унизили меня сверх меры своим суровым допросом? Ну, чего еще вы хотите от меня? Я уже признала, что хотела вас — только потому, что меня тянуло к вам, другой причины нет! Ведь именно этого ответа вы так долго добивались, не так ли, милорд?

— И как мы дошли до этого, Джейн? Ведь этим утром между нами не было раздора. Как же так вышло, что сначала, как только мы вошли в этот дом, между нами установилась особая близость, а сейчас нас с вами разделяет вражда?

Мисс Рэнкин пропустила риторический вопрос мимо ушей. Вместо этого она напустила безразличный вид, как делала всегда, когда разговор начинал действовать ей на нервы или переходил в слишком интимное русло.

— Возможно, нам стоит вернуться к ужину и найти другую тему для беседы — если, конечно, вы тоже хотите погасить страсти, кипящие за этим столом. Мы с вами способны мирно общаться, когда речь касается чего угодно, только не нас самих.

Коротко кивнув, Уоллингфорд пододвинул к себе тарелку и вернулся к трапезе, но даже восхитительная еда не могла забить неприятный привкус во рту. Графу не хотелось прерывать это обсуждение — чего доброго, Джейн и вправду решит, что он считает ее заурядной и неприметной.

Бросив салфетку на стол, Мэтью сорвался со стула и бросился к Джейн, резко срывая гостью с ее места. Джейн задохнулась от волнения, и Уоллингфорд заметил, как соблазнительно приоткрылись ее уста. Не в силах контролировать свой безумный порыв, он потянулся к восхитительным пухлым губам, желая неистово ласкать их, проникая все глубже… Джейн часто задышала, и Мэтью увидел, как ее губы замерли в дюйме от его, едва не слившись в поцелуе. Они едва коснулись друг друга, но в следующее мгновение Джейн резко отпрянула.

Бедняжка дрожала в объятиях Мэтью, а он лишь крепче прижимал ее к себе, борясь со своими необузданными желаниями.

— Джейн, позвольте нам начать все сначала!

— Как? Прошлое следует за нами по пятам! Уоллингфорд крепко схватил ее за подбородок:

— Не знаю как, но мы будем с вами близки, Джейн. Я признаю только секс.

— А я не позволю вам овладеть мною! Не буду пустым сосудом, который вы наполните и выбросите, когда удовлетворите свою похоть!

— Выходит, мы с вами зашли в тупик. Она кивнула и подобрала свои юбки:

— Доброй ночи, милорд.

На следующее утро Джейн пробудилась от беспокойного ночного сна, обнаружив, что волосы спутались, а глаза опухли от бессонных часов. Черт побери этого графа! И какого дьявола Уоллингфорд вошел во все ее мысли и мечты? Ну почему в памяти Джейн всплывал не тот эротический, чарующий момент, когда их губы оказались совсем рядом, а те обидные колкости, что когда–то слетали с его уст?

Отбросив покрывало, Джейн подлетела к тяжелому резному гардеробу и принялась срывать те несколько жалких платьиц, которые у нее были, с вешалок. Она уедет из поместья этим же утром! Она не даст этому безжалостному чудовищу, этому людоеду второй шанс, не предоставит ему возможности выяснить о ней что–нибудь еще! С таким недостойным мужчиной связываться нельзя! И почему Джейн должна беспокоиться о том, что граф подумает, когда она сбежит, не выполнив условия их соглашения? И что вообще значат правда и честь для такого человека, как Уоллингфорд?

— Я… я вижу, вы собираетесь домой… Услышав тонкий голосок, Джейн выпрямила спину и посмотрела на дверь. На пороге, все еще сжимая медную ручку двери, стояла Сара.

— А мой брат знает? — еле слышно спросила она, медленно обведя взглядом пустой чемодан, раскрытый на кровати, и пустой шкаф. — Если… если я сделала что–то не так, скажите мне. Не уезжайте… М… мой брат…

— Сара, это совсем не то, что ты подумала! — отозвалась Джейн, с тоской глядя на дрожащие губы девчушки и ее блестящие глаза.

Вдруг очнувшись, медсестра подбежала к больной и помогла ей медленно дохромать до кровати.

— О господи, ты ведь должна лежать в постели! Как тебе удалось… Впрочем, уже не важно, — пробормотала Джейн, укладывая Сару на кровать. — Как ты себя чувствуешь?

— Я так устала лежать в постели весь день! Никто не хочет играть со мной! — пробурчала Сара, словно капризное дитя. — Все меня оставили. Я совсем одна…

Опустившись на колени рядом с Сарой, Джейн взяла ладошки девочки в свои руки и наклонилась, чтобы перехватить ее взгляд.

— Сара, посмотри на меня.

Залитые слезами глаза взглянули на Джейн.

— Вы обещали научить меня читать.

— И я сделаю это, — кивнула медсестра, чувствуя, как ее сердце разрывается от жалости. — Но не забывай, что ты больна и я начну тебя учить, только когда ты поправишься.

— Но вы собираетесь уехать, не выполнив своего обещания!

Джейн прикусила губу. Она не могла взять свои слова обратно, не могла обмануть доверие Сары! В памяти тут же всплыли мучительные воспоминания о собственном несчастном детстве.

Одиночество, отчаяние… Сколько раз Джейн чувствовала себя брошенной, когда была ребенком? Сколько обещаний, данных ей матерью, было нарушено? Сколько раз она видела удаляющуюся спину тех, в ком так отчаянно нуждалась?

— Я никуда не уезжаю, Сара. Я просто… я собиралась… — Джейн рассеянно оглядела комнату, разбросанные чемоданы и платья, стараясь придумать хоть сколько–нибудь подходящее объяснение.

— Выходит, ваши платья упаковались сами, как по мановению волшебной палочки? — тихо, сквозь слезы рассмеялась Сара.

— Так и есть. — Джейн грустно улыбнулась и сжала руку девочки, восхищаясь тем легким, бесхитростным прощением, которым та ее одарила. — Боюсь, и в твоих вещах живут эти озорные маленькие феи, которые так любят проказничать!

— Наверное, мне нужно проверить свои платья, а то вдруг эти феи разбросали и мои вещи!

— Это отличная идея, — улыбнулась Джейн, снова одобрительно сжав руку Сары.

— Вам нужно привести в порядок свои волосы, — наморщила носик девочка. — Сейчас они напоминают гнездо дроздов, которое те свили на дереве напротив окна моей спальни.

Засмеявшись, Джейн погладила Сару по волосам.

— Мисс Джейн! Не могли бы вы научить меня читать во время пикника?

Яркий солнечный свет лился из окна. Теплый ласковый бриз доносил сладкий аромат цветущих фруктовых деревьев. Выглянув наружу, Джейн увидела, как восхитительные лепестки мягко колеблются на ветру. Это было прекрасное весеннее утро. Она невольно представила, как прогуливается на свежем воздухе, наслаждаясь пьянящими, божественными запахами…

— Думаю, Сара, тебе еще слишком рано покидать стены дома.

— Мой брат очень сильный. Он сможет нести меня на руках.

— Сара, я не уверена, что это будет правильно. Может быть, твой брат…

— О, моя милая, не волнуйтесь! — вскричала девочка. — Я скажу Мэтью. Он будет только рад. Если честно, это была его идея. Он любит пикники.

Джейн отвернулась от окна и подошла к Саре, которая силилась подняться с кровати.

— Подожди–ка, что ты там говорила о своем брате?

— Помогите мне дойти до моей комнаты, — скомандовала Сара, и в ее голосе послышались властные нотки, достойные дочери герцога, — прежде чем вы передумаете.

— Какой прекрасный день для пикника, вы не находите?

Джейн взглянула на Мэтью из–под полей своей шляпы. Граф стоял прямо под яркими лучами, в правой руке он держал плетеную корзину, через левую было перекинуто аккуратно сложенное шерстяное одеяло в красно–зеленую клетку. Мэтью передал Джейн корзину, чтобы наклониться и подхватить на руки Сару. Граф нежно укачивал сестру, а та прижималась к нему, неуклюже целуя в подбородок.

— Это была отличная идея, Мэтью!

— Я рад, моя милая, — отозвался Уоллингфорд, и его взгляд смягчился, остановившись на довольном личике Сары. — А что вы думаете, мисс Рэнкин? Гораздо лучше проводить ваши уроки чтения на природе, а не в душной классной комнате, вы согласны? Клянусь, каждый раз, когда я переступал порог твоей спальни, моя милая Сара, у меня начинала болеть голова! Свежий воздух пойдет тебе на пользу.

Джейн выгнула бровь и задумчиво покрутила носком своего полуботинка по траве. Дьявол во плоти имел наглость рассмеяться:

— Что ж, мы можем отправляться в путь. Думаю, мы сможем взять лодку и добраться по воде к западной части имения. Там так красиво в это время года!

Сара крепко обняла брата за шею.

— Вы согласны, мисс Рэнкин?

Джейн одарила Уоллингфорда красноречивым взглядом и вышла из–под пышного зеленого навеса, образованного листьями айвы.

— Как великодушно с вашей стороны принять мое приглашение и совершить эту поездку по имению, — издевательски растягивая слова, протянул граф, когда медсестра подошла к нему.

— Не думайте, что вы одержали верх, — тихо возмутилась Джейн, чтобы ее не услышала Сара. — Я бы никогда не согласилась на этот нелепый план из–за вас. Я сделала это ради вашей сестры. Только и всего.

— О чем вы там говорите? — спросила Сара, подавшись вперед и выглядывая из–за плеча Уоллингфорда.

Теперь дьявол во плоти осмелился выгнуть бровь, словно бросая вызов Джейн. Одарив его полным с трудом скрываемого презрения взглядом, та ответила Саре:

— Я спрашивала твоего брата, будет ли для него благоразумно сопровождать нас сегодня. В конце концов, он должен быть очень занят делами, бухгалтерскими книгами, всеми этими землями… Слишком занят, как мне кажется, чтобы провести весь день, развлекая свою сестру и ее сиделку.

— Бухгалтерские книги, земельные дела? — удивленно переспросил Уоллингфорд и рассмеялся. — Очевидно, вы по ошибке приняли меня за одного из тех аристократов, кто привык лично инспектировать свои земли, мисс Рэнкин. Я не принадлежу к подобным представителям знати, дорогая. — Граф снова нарочно растягивал слова, и его теплое дыхание легко касалось кожи Джейн, словно он ласкал ее кончиками своих пальцев.

— Я крайне ленив, понимаете ли. Я не разбираюсь в бухгалтерии, я не способен найти полосу, которая разграничивает мое поместье от имения соседей. Все мои познания сводятся к другому — главным образом, меня интересуют только многочисленные корсеты и нижние юбки.

— Милорд! — с укором воскликнула Джейн, и ее взгляд метнулся в сторону Сары. Но девочка, к большому облегчению медсестры, была поглощена созерцанием трепещущих оранжевых крылышек бабочки, которая пила нектар из цветка.

— Не стоит беспокоиться обо мне, — ответил Мэтью. — Сегодня я не собираюсь думать о делах. Я провел свое утро с большей пользой, организуя нашу маленькую экскурсию по поместью и придумывая развлечения на весь день.

— О чем это вы, сэр? — мгновенно отреагировала мисс Рэнкин, не в силах сдержать любопытство. Интересно, какой еще бесчестный план припасен про запас у этого нечестивца? И при чем тут она, Джейн?

Граф демонически усмехнулся, и бедняжка почувствовала, как ее ослепила красота этого мрачного жеста. Джейн была абсолютно уверена: если Уоллингфорду вздумалось бы улыбнуться, его губы, искаженные смертоносной хищной ухмылкой, заставили бы всех женщин в радиусе, по крайней мере, пятидесяти шагов упасть в обморок.

После вечера, проведенного в непростых разговорах, настроение графа казалось чересчур легкомысленным, и Джейн немедленно насторожилась. Она не доверяла Мэтью. Точно так же, как не доверяла и самой себе рядом с ним.

Они подошли к пристани. Уоллингфорд осторожно ступил в лодку, усаживая внутрь Сару. Он укутал сестру одеялами, подложив под спину подушки, которые уже лежали в суденышке. Взяв у Джейн корзину, граф поставил ее на нос лодки, а потом обернулся к медсестре, протягивая ей руку.

— Я не люблю, когда мною манипулируют, милорд.

— Называйте меня лучше по имени — Мэтью, особенно когда мы одни.

— Я буду иметь это в виду, — отозвалась Джейн, разъяренная поведением графа. — Вы используете вашу сестру, сэр.

— Инглбрайт решил, что это грандиозная идея! Или я ошибаюсь, и вы не цените его мнение? Разве не вы говорили мне, что он — один из лучших врачей Лондона? К тому же именно вы сказали мне, что Саре нужно больше двигаться!

Джейн нахмурилась, ей не понравились слова, которые Мэтью бросил ей в лицо.

— Вы нарочно манипулируете мной, используя свою сестру и мою явную привязанность к ней.

— Я не делал ничего подобного. Всего лишь предложил устроить пикник.

— Вы действовали через сестру, чтобы шантажировать меня, — и это после того поражения, что вы потерпели прошлым вечером. Вы не можете вот так просто заманивать меня на пикник и думать, что я забуду все, что мы сказали друг другу вчера.

Не обращая внимания на протесты Джейн, руки Мэтью крепко взяли ее за талию и подняли с причала.

— Я хотел провести с вами хотя бы еще один день. Что в этом плохого? — прошептал он ей на ухо.

Уоллингфорд приподнял Джейн за талию так, что их глаза оказались на одном уровне. Чтобы не потерять равновесие, ей пришлось опереться руками на плечи графа. Джейн взглянула в его синие глаза.

— Я не пытался манипулировать вами, заставив вас остаться в этом поместье, если вы это имели в виду. Сара — отдельная личность, способная прибегать к своим собственным уловкам.

Мэтью довольно бесцеремонно перенес Джейн в лодку. «Уфф!» — с усилием выдохнула она, пытаясь устроиться у борта лодки. Джейн увидела, как граф опытными движениями развязал веревку и оттолкнулся ногой от пристани.

— Думаю, мы можем расстелить одеяло под яблонями, — весело сказал он, берясь за весла. — Лучшего времени для этого не придумаешь, деревья сейчас в полном цвету.

Джейн изо всех сил пыталась оторвать свой взгляд от мускулов, вырисовывавшихся под курткой графа. С каждым ударом весла ткань напрягалась, очаровывая ее, заставляя мечтать о том, каково это — почувствовать крепкие мышцы под своими пальцами. Джейн вспоминала, каким было тело Мэтью в моменты страсти: сначала твердым, будто высеченным из камня, потом теплым, все более разгоравшимся от прикосновений ее рук к широким плечам и мощной спине… Словно прочитав ее мысли, Уоллингфорд неожиданно скользнул по Джейн своими синими глазами и плотоядно усмехнулся.

— Я смотрела на ту местность, — поспешила объяснить она, махнув рукой куда–то выше линии его плеч.

— В самом деле? — Он опять произносил слова, с издевательской медлительностью, то и дело посматривая на лиф платья медсестры. — И что вы думаете об этом редкой красоты местечке?

Джейн стрельнула в графа строгим, неодобрительным взглядом и поспешила сосредоточить свое внимание на Саре, которая деловито просматривала прихваченную с собой стопку книг. Грубо хихикнув, Уоллингфорд еще раз ударил веслами по воде, поворачивая лодку в нужном направлении.

Весло опускалось на тихую озерную гладь, и Джейн следила за рябью на воде, когда ее взору снова предстали черный и белый лебеди, плывущие вместе. Они ненадолго прервали свой путь и принялись кружиться по озеру. Черный лебедь тыкался клювом в перья белой лебедушки, он явно ухаживал за своей подругой, и Джейн с интересом наблюдала, как самец ловит каждое желание самки. Проследив за направлением взгляда спутницы, Мэтью тоже стал рассматривать лебедей.

— Прекрасная пара, не так ли? — пробормотала Джейн. — Они так отличаются друг от друга и все–таки столь похожи…

Вскинув голову, Уоллингфорд изучающе посмотрел на Джейн, а та отвела взгляд, опасаясь, что и так сказала больше, чем следовало. Теперь она решила вообще больше не говорить Мэтью ни слова.

Несколько минут они кружились по водной глади, приближаясь к пристани.

— Давайте сначала причалим, а потом я помогу вам, леди, выбраться. Тут довольно глубоко, поэтому вам придется приложить больше усилий.

— Ты вытащишь меня отсюда? — спросила Сара, отвлекаясь от книг.

— Конечно, милая.

— А мне подобная помощь не понадобится, — отозвалась Джейн, не позволяя себе думать об Уоллингфорде, который будет вытаскивать ее из лодки, прижимая к своей груди. Определенно, этого нельзя допустить. Руки Джейн еще горели, храня на себе следы пальцев графа, ее сердце по–прежнему стремительно стучало.

Будь проклят этот Уоллингфорд, заставляющий Джейн чувствовать себя глупой зеленой девчонкой!

— Боюсь, это единственный способ выбраться из лодки, — объяснил граф. — У местечка, где мы остановимся на пикник, нет оборудованного берега, так сказать. Причал, как вы можете видеть, находится довольно далеко от берега. Здесь глубоко, а причал очень высокий — для леди во всех этих многослойных юбках и тяжелом платье будет довольно непросто выбраться из лодки. Поэтому я помогу, вытащу вас.

Джейн сердито посмотрела на Мэтью, пытаясь скрыть томительное предвкушение того, как он поднимет ее своими сильными руками, словно беспомощную героиню романа. Но мисс Рэнкин была не робкой слабенькой девушкой, и уж точно она не собиралась быть такой ради графа.

Джейн откинулась назад, опершись на руки, и вдыхала пьянящий аромат цветущих яблонь:

— М–м–м, пахнет просто восхитительно!

Мэтью предложил ей сыр и кусочек свежеиспеченного хлеба. Джейн отрицательно тряхнула головой и снова стала вглядываться в цветущий полог над головой. Сара уже съела свою маленькую порцию и крепко спала, устроившись на подушках. Этот пикник был весьма полезен для больной девочки, но путешествие утомило ее. Саре нужно было поспать и набраться сил перед возвращением в дом, и Джейн, подставив лицо теплому ветерку, прикрыла глаза. Вот так безмятежно она могла бы сидеть целую вечность.

— О чем вы задумались, Джейн?

— О том, как тут красиво.

— Но это ведь далеко не все, о чем вы думаете. Как, оказывается, хорошо успел Уоллингфорд ее узнать!

— Джейн?

Она взглянула на Мэтью, и правда сама собой полилась с уст:

— Я лишь размышляю над тем, как мало знаю о вас, и все же мы…

— Стали близки друг другу? Да. Я понимаю, что вы имеете в виду. Похоже, нам следует узнать друг друга получше. По крайней мере, я уже знаю ваш вкус.

Джейн вспыхнула до ушей:

— Милорд…

— Мэтью, — перебил он. — Нам не нужно общаться столь формально, когда мы наедине. Мы ведь уже прошли этот этап, не так ли, Джейн?

Она неловко кивнула, не зная, как еще выразить свое согласие со словами графа. Что ж, их отношения продвигались дальше. Джейн чувствовала это вчера вечером, ощущала и теперь, сидя под деревом, окруженная чудесной природой. Существовало нечто, соединяющее их, и она была не в силах противиться этому.

Джейн почувствовала, как Мэтью подвинулся, и открыла глаза. Он растянулся совсем рядом, подпирая голову рукой.

— Вчерашний вечер закончился катастрофой, Джейн. И мне бы не хотелось, чтобы сегодня произошло то же самое.

— Я… я не привыкла к мужской компании, и тот разговор был довольно…

— Болезненным? Она кивнула:

— Правда может быть такой же жестокой, как ложь.

— Я не приучен заботиться о чувствах других, Джейн. Но прошлым вечером, когда вы ушли, я был… потрясен вашим гневом. Смущен. Я не мог понять, что сделал, чем заслужил вашу ярость. Я думал об этом почти всю ночь, но потом пришел к пониманию: это произошло из–за того, что я был так груб, так чертовски резок с вами, когда вы стояли передо мной на тротуаре.

— Не продолжайте, пожалуйста.

— Простите меня, Джейн, — промолвил он, наклоняясь и заглядывая ей в глаза, — за то, что не узнал вас, за то, что так ужасно обращался с вами и вашими чувствами.

— Я скорее умерла бы, чем призналась вам, какую боль вы мне причинили, но теперь… — Джейн закрыла глаза, мучительно решая, стоит ли вновь открывать свою душу Мэтью. — Теперь я могу признать, что ваша оценка была больше чем просто неприятной. Ваши слова ранили меня. Они рвали меня изнутри, пока в душе не осталось ничего, кроме боли — и желания заставить вас точно так же страдать. Платить за свой порок.

— Я полон пороков, Джейн, но с вами… — Мэтью с усилием глотнул, его кадык резко дернулся, вызвав у Джейн желание прижаться к нему губами. — С вами, Джейн, я очень хочу быть человеком, который думает о других, у которого есть чувства. Джентльмен — полагаю, именно так леди называют подобного мужчину.

Джейн невольно улыбнулась. Мэтью, лорд Уоллингфорд, никогда не был джентльменом, и осознание этого втайне будоражило ее. Он потянулся к сумке, лежавшей на траве, и вытащил оттуда альбом:

— Взгляните.

Джейн пролистала страницы, просмотрев несколько набросков обнаженной натуры. На рисунках была изображена женщина с великолепным телом, представленная в разнообразных позах. У женщины не было лица — на всех эскизах, кроме последнего. На этом наброске она увидела собственное лицо. Она лежала в кровати, укрытая цветами.

— Я хочу написать вас именно так, — тихо произнес Мэтью, забирая альбом из рук Джейн. Он прижал любимую к одеялу, положив ладонь ей на живот. — Я хочу изобразить вас обнаженной, в окружении цветов.

Мэтью устроился рядом с Джейн, его рука по–прежнему покоилась ниже ее груди. Теплый порыв ветра накрыл их, принеся с собой несколько лепестков, которые опустились на бледную, не защищенную лифом кожу Джейн. Она подняла руку, чтобы смахнуть лепестки, но Мэтью сжал ее ладонь в своей, медленно переплетя свои длинные пальцы с ее.

— Позвольте мне. — Наклонив голову, он осторожно сдул лепестки с ее платья.

Джейн не могла ни сдержать слабый стон, сорвавшийся с уст, ни скрыть мурашки, которыми мгновенно покрылось все тело. Мэтью крепче сжал ладонь возлюбленной, его губы скользнули по ее коже — легонько, словно дуновение ветерка. Джейн почувствовала, как кожу стало покалывать, а в груди возникло новое, томительное чувство.

— Вы такая сладкая на вкус, — с волнением выдохнул Мэтью. — У вас такая нежная, такая теплая кожа…

Джейн вскрикнула, когда граф расцепил их ладони, но все протесты прекратились, когда она почувствовала, как его пальцы скользнули под лиф платья.

— Все, что произошло вчера вечером, было неправильно, Джейн. Слишком неправильно! — произнес Мэтью, опуская лиф все ниже и проводя языком по его краю. — Вы думали, что я считаю вас ничтожной и пресной, но правда заключается в том, что я нахожу вас очаровательной. Вы сказали, что я счел вас некрасивой, но, Джейн, — он взглянул на любимую, — я нашел вас великолепной, просто потрясающей! Ваши глаза… ваш несовершенный, с небольшим изъяном рот… Все это так прекрасно, и я хочу написать вас — такой, какой вижу, чувственной и женственной, которая мечтает вырваться на свободу, освободиться от той оболочки, в которую вы заключены, словно в тюрьму!

Пальцы Мэтью ловко справились с верхними пуговицами платья Джейн, и она смущенно взглянула на Сару. Девочка по–прежнему была во власти сна, ствол дерева частично скрывал ее фигурку.

— Она крепко спит, — прошептал Мэтью, расстегивая ее лиф и любуясь соблазнительными выпуклостями грудей, — а вы мне так нужны! Я знаю, что ваше тело не принадлежит мне, вы не отдадите мне его целиком и полностью, но, возможно, вы сможете поделиться со мной хоть чем–то, Джейн?

Закрыв глаза, Джейн позволила Мэтью припасть к ее груди. Его губы порхали по сладостной коже, мягко покусывая ее.

— Да, — шептала Джейн, робко запуская пальцы в его роскошные волосы, — да, Мэтью!

Он обнажил груди возлюбленной, освободив их от корсета. Теплый бриз ласкал восхитительные соски, делая их твердыми, и Джейн открыла глаза, чтобы видеть, как столь желанный мужчина ласкает ареолу кончиком большого пальца. Круги вокруг маленького холмика становились все меньше и меньше, пока наконец Мэтью не коснулся соблазнительного кончика соска. Потянувшись, он взял горстку цветов и раскидал по пышной груди, а потом, наклонив голову, долго, с нежностью сдувал их с кожи Джейн. Ее соски продолжали набухать, и Мэтью прикоснулся губами к одному из них.

— Я никогда прежде не видел соски такого цвета — кораллового, насыщенного. Интересно, удастся ли мне подобрать подходящий оттенок красок.

Мэтью с исступлением ласкал губами сосок, словно пытаясь выпить его, пока Джейн беспокойно не задвигалась под ним.

— Я хочу посмотреть, как вы достигнете пика блаженства, Джейн.

Мэтью потянулся к ее многочисленным юбкам, вскоре его руки уже прикасались к бедрам любимой. Скользнув ладонью выше чулок, Мэтью добрался до подвязки, которую нащупал кончиками пальцев.

— Я хочу, чтобы ваш облик отпечатался в моей памяти, мне нужно запомнить вас такой — я мечтаю изобразить, как вы ласкаете себя.

Джейн задохнулась от удовольствия, когда пальцы Мэтью пробрались под кружевные панталоны и прикоснулись к ее лону. Под сильной ладонью ощущалась влага, которой сочилась самая таинственная частичка тела Джейн с тех пор, как она увидела любимого этим утром.

— Мэтью! — молила эта скромница, боясь, как бы он не прекратил свои восхитительные ласки. Закрыв глаза, Мэтью провел пальцем между розовыми изгибами. — Еще! Мэтт… — Джейн запнулась, когда возлюбленный погрузил палец в ее лоно, и застонала, когда еще один его палец начал медленно, лаская, двигаться внутри тела. — Мэтти…

Джейн чувствовала, как трепетал Уоллингфорд, как его широкие, мощные плечи дрожали под ее ладонями. Сейчас она могла чувствовать мускулы своего возлюбленного под белой рубашкой, которые напрягались в одном ритме с движениями его пальцев.

— О боже, Джейн! — прошептал Мэтью. — Откройте глаза и позвольте мне смотреть на вас. Настоящую нас.

Джейн повиновалась просьбе и увидела Мэтью, который внимательно изучал ее лицо, медленно и глубоко лаская желанное тело пальцами. Она чувствовала, как вот–вот наступит кульминация этой любовной игры, и ощущала, как все больше сочится влагой, орошая руку любимого. Ресницы Мэтью затрепетали, он убрал свою ладонь, и Джейн крепко ухватилась за его плечи.

— Я хочу узнать ваш истинный вкус, смешанный с ароматом айвы.

Мэтью поднес ко рту свою руку — ту, которой сжимал благоухающие цветы, а потом ласкал Джейн. Он прикоснулся губами к блестящим от влаги пальцам, а потом припал к устам Джейн. Язык Мэтью скользил по рту любимой точно так же, как только что скользили внутри ее тела пальцы, медленно доводя скромницу до оргазма. Мэтью дарил Джейн страстные, полные вожделения поцелуи до тех пор, пока все ее тело начала бить дрожь удовольствия. Только доведя Джейн до экстаза, Мэтью отпрянул и долго смотрел, как она слабеет в его объятиях.

— Скажи это, Джейн, — прошептал он, ублажив ласками клитор возлюбленной и разрушив ее разум, ее тело и, как призналась себе Джейн, ее душу. — Скажи это.

— Мэтти, — тихо произнесла Джейн, встречаясь взглядом с любимым. Слеза сползла из глаза под линзами очков к щеке, где Мэтью прикоснулся к ней губами. — Что же вы со мной сделали?

Вечером Реберн и Анаис приехали навестить Сару, Джейн была рада видеть подругу, а Мэтью наслаждался, наблюдая за своей тайной возлюбленной. Граф с наслаждением вспоминал прошедший день и те мгновения, когда она трепетала в его объятиях.

Мэтью не стал принимать ванну после их близости во время пикника, он хотел постоянно ощущать запах любимой, которым пропиталась его кожа. Мэтью отчаянно хотелось быть рядом с ней, стать ее частью.

Джейн призналась, что страстно желала Мэтью, но он не хотел знать, какими она видела их отношения. Он мог лишь воображать, какие интимные ласки эта скромница могла позволить, и надеяться на скорое продолжение их связи. Уоллингфорд не был настолько глуп, чтобы верить, что Джейн подарит ему свою девственность. Граф знал, что не будет просить ее об этом, не будет спрашивать о цене невинности Джейн — цене, которую он никогда не сможет заплатить.

И все же Мэтью никак не мог отделаться от настойчивого желания заполучить ее девственность, вылепить ее тело по своему вкусу, так, чтобы оно подходило ему — только ему одному. Уоллингфорд никогда не заботился о том, что он будет первым, кто овладеет женщиной, — но не в случае с Джейн. Было что–то дикое, первобытное в ломке тела возлюбленной, в том, чтобы заставить ее принять его, Мэтью, в том, чтобы ощутить ее кровь на своем теле. Уоллингфорд думал, что это низменно, просто чудовищно, и все–таки не мог не осознавать: он бы с превеликой гордостью наблюдал за девственной кровью Джейн, которая оросила бы его крепкий ствол.

Реберн задумчиво оперся о балюстраду, и Мэтью проследил за пристальным взглядом друга, заметив, что тот сосредоточен на Джейн. Уоллингфорда не волновали ни вспышка изумления в глазах Реберна, ни самодовольная улыбка, игравшая на его собственных губах.

— О Боже! — с чувством произнес Реберн, и его улыбка стала шире. — Ты пришел, увидел и победил. Ты влюбился в эту маленькую серую мышку.

Все тело Мэтью напряглось от раздражения.

— Не называй ее так! — резко бросил он, останавливаясь взглядом на Джейн, на изящном изгибе ее шеи, колечках рыжих волос, ласкавших ее кожу.

— Почему нет, ты же так делаешь, — язвительно усмехнулся Реберн. — В моих ушах прямо звучит, как ты называешь ее неприметной, чопорной, унылой старой девой.

— Ну, возможно, я был не прав, — признал Мэтью. Реберн театральным жестом приложил руку к сердцу и издевательски отступил на шаг назад:

— Не прав? Граф Уоллингфордский ошибся в женщине? Это невозможно, мой друг. Ты никогда не ошибаешься в женщине, которая тебя заинтересовала.

Бросив недоброжелательный взгляд на Реберна, Мэтью скользнул рукой в карман пиджака в поисках сигары. Взяв деревянный коробок спичек, он с раздражением чиркнул серной головкой и зажег сигару, потом прикурил и бросил спичку на землю.

— Ну же, Уоллингфорд, признай, что этой мышке каким–то образом удалось привлечь твое внимание.

Мэтью прислушался к смеху Джейн, которая секретничала с Анаис. Даже через застекленную дверь он чувствовал близость любимой и буквально видел, как свет масляной лампы отражается в линзах ее очков, как отсвет пламени камина освещает ее золотистые пряди, строго стянутые назад.

Несмотря на расстояние, которое разделяло их, тело Мэтью так чутко реагировало на присутствие возлюбленной, словно она стояла совсем рядом. Уоллингфорд видел, как смеется Джейн, как трогательно она сжимает руки Анаис. Лицо любимой разрумянилось, и граф получал истинное наслаждение, наблюдая за его беспечным и веселым выражением. Джейн была полна жизни и радости, ее кожа ярко пылала, пока она хихикала в компании Анаис. Мэтью думал о героине своих многочисленных портретов, вспоминая о том, как она сладко извивалась под тяжестью его тела, как на ее лице отражалось истинное блаженство, а нежная кожа буквально горела от возбуждения.

— Она — вовсе не пресная серая мышка, — тихо пробормотал Мэтью, все еще сомневаясь, стоит ли делиться сокровенными чувствами с другом.

— Неужели? — осведомился Реберн, внимательно разглядывая Джейн.

— Это на самом деле так. Определенно, в ней есть что–то особенное, — подтвердил Уоллингфорд, не в силах отвести от любимой взгляд. — Что–то, что я не могу описать или понять. Ее внешность далека от стандартов красоты, принятых в обществе, и все же я не могу думать ни о какой другой женщине с тех самых пор, как встретил ее на твоей свадьбе. В ее лице есть нечто, что неудержимо притягивает меня.

— И ты считаешь ее красивой? — чуть не подавился от изумления Реберн.

— Неужели так чертовски трудно в это поверить? — прорычал Мэтью, ощущая, как все внутри наполняется гневом и яростной потребностью защищать. До Джейн он не питал подобных чувств ни к одной женщине.

— Да, это непросто, — ухмыльнулся Реберн. — Это почти невероятно. Ты всегда удостаивал женщин лишь мимолетных взглядов, я и подумать не мог, что ты можешь смотреть на них серьезнее. Раньше ты обращал внимание исключительно на внешность. Но, судя по всему, ты посмотрел на мисс Рэнкин иначе, сумел разглядеть то, что у нее внутри. Ты смог увидеть дальше ее очков и строгой манеры одеваться — и заметил подлинную красоту.

— Ты несешь чепуху, Реберн, — проворчал Уоллингфорд, не выпуская сигару изо рта. — Похоже, медовый месяц превратил тебя в романтичного глупца. И ты анализировал всю эту… эту привлекательность, которую я сумел разглядеть в мисс Рэнкин. Боюсь, моя тяга объясняется не любовью или страстью, а гордостью. Если она отвергнет меня, мое «эго» может этого не перенести.

Стоило этим словам слететь с губ, и Уоллингфорд уже осознавал, что лжет. Возможно, сначала, когда граф преследовал мисс Рэнкин на свадьбе Реберна, его поступки объяснялись уязвленным самолюбием. Но теперь — и он не мог этого не признать — его чувства были иными.

— Я не верю тебе, и ты это прекрасно понимаешь, — отозвался Реберн. — Я знаю тебя много лет, видел тебя со многими женщинами. И, смею тебя заверить, ни на одну из них ты не смотрел так, как на Джейн.

— Не знаю, что ты имеешь в виду, Реберн, но мне на это плевать.

— Не нужно притворяться, друг мой! Уж я–то прекрасно понимаю, как чертовски все это может смущать и сбивать с толку.

— Что «это»? — спросил Уоллингфорд, старательно изучая тупой кончик своей сигары.

— Отдавать свое сердце другому. Граф лишь рассмеялся в ответ, глухой и горький звук вырвался из его груди.

— У меня нет сердца, которое я мог бы отдать, и ты прекрасно знаешь это.

Реберн внимательно посмотрел на друга:

— У тебя есть сердце, я убежден в этом. Тебе просто нужно его найти. Однако держу пари, оно зажато у тебя внутри еще крепче, чем драгоценности в короне.

Реберн ничего не знал. Мэтью усмехнулся и отвел взгляд. У него не было сердца. Он не был добрым, только эгоистичным, жестоким, беспощадным. Он не мог дать Джейн Рэнкин ничего, в том числе самое главное — свое сердце. И, что было еще важнее, в Уоллингфорде не было ничего по–настоящему ценного — того, что он мог бы предложить женщине.

— Ну что ж, — пробормотал Реберн, глядя в вечернее небо. — Думаю, пришла пора удалиться. Анаис наверняка устала. Мне бы не хотелось, чтобы она перенапрягалась.

— Как она себя чувствует? — спросил Мэтью, топча носком ботинка окурок.

— Замечательно, только быстро утомляется. Все вокруг стараются убедить меня, что при ее беременности это нормально.

— Ты так беспокоишься за нее! — воскликнул Мэтью, слыша страх в голосе друга.

— Я очень переживаю. — Реберн глубоко вздохнул и с шумом выпустил изо рта воздух. — Я боюсь, что случится что–то страшное. Роды — такой непредсказуемый процесс! Я просто не вынесу страданий, если потеряю ее.

Задумчиво кивая, Мэтью смотрел на друга, изумляясь настоящему ужасу, который ясно читался на лице Реберна. Он сам никогда не думал о рождении ребенка с таким благоговейным трепетом и страхом. Дети были лишь наследниками, и производить их на свет значило лишь следовать инстинкту размножения — подобно тому, как хорошая племенная кобыла спаривается с жеребцом–производителем. Мэтью никогда не размышлял о той эмоциональной связи между мужчиной и женщиной, плодом любви которых становится ребенок.

Уоллингфорд не был настолько глуп, чтобы допускать, что однажды и он сам будет связан с какой–нибудь женщиной подобной связью. Дети Мэтью станут наследниками герцогской династии, а женщина, которая произведет их на свет, окажется не чем иным, как просто сосудом для их вынашивания — той, кто гарантирует продолжение родословной его семьи. Эта холодная, расчетливая схема не имела ничего общего с тем, как представлялось рождение ребенка Реберну и Анаис.

Между тем Реберн, похоже, стряхнул с себя печальные мысли и приготовился ехать домой.

— Доброй ночи, старина, — попрощался он. — Порыбачим несколько часов утром?

Кивнув, Мэтью повернулся спиной к застекленной двери и яркому свету лампы, лившемуся из кабинета, и взглянул в темное небо. О боже, в его голове царила полная неразбериха…

Уоллингфорд думал о том, что его никогда не заботило. Жена и дети? Он никогда не хотел связывать себя подобными узами. Продолжение герцогской династии? Мэтью всегда злорадно мечтал, что она вымрет вместе с ним, осознавая, что это будет самая жестокая месть, его отцу. И все же он думал об этих вещах сегодня вечером, и, что было еще хуже, при этом он смотрел только на Джейн Рэнкин.

— Мэтью?

Все тело графа напряглось, словно кто–то резко стегнул его плетью. Голос Джейн, низкий и хриплый, проник в тело Уоллингфорда, и он впился пальцами в каменную балюстраду. Чувственный звук собственного имени, произнесенного ею в темноте, заставил его кровь медленно закипать в жилах. Как же он ненавидел в себе эту слабость!

Уоллингфорд напомнил себе, что он был совсем не таким человеком, как Реберн. Он не питал к женщинам нежности и любви, не заботился об их чувствах. Он не думал о них как о женах, матерях, возлюбленных… Он считал их лишь сексуальными игрушками — безликими существами, которых нужно трахать, а потом выбрасывать. Уоллингфорд был черствым и жестоким, и не стоило обманывать самого себя, думая, что он — нечто большее, чем кутила и развратник.

Мэтью сомневался в том, что, независимо от того, что произошло между ним и Джейн на этой неделе, это будет иметь значение, когда они вернутся в Лондон. Он сомневался и в том, что станет заботиться о ее чувствах, запомнит все ее жалкие маленькие тайны. Черт возьми, Уоллингфорд был абсолютно уверен в том, что забудет ощущение ее влажного тела, отчаянно цепляющегося за его тело. Он наверняка никогда не воскресит в памяти моменты, когда чувствовал себя сильным и мужественным, защищая Джейн, нашептывая ей нежные слова, отгоняющие все страхи. Уоллингфорд не позволит себе вспоминать то восхищение, которым светилось лицо мисс Ренкин, когда он нес ее вдоль причала…

Нет, черт побери, он не сделает этого! В конце концов, лорд Уоллингфорд — отнюдь не проклятый рыцарь на белом коне. Его прошлое — выгребная яма, полная неудач, гулянок и скандалов. Граф не мог изменить самого себя и, что было гораздо важнее, не думал, что сможет нести эти перемены. Быть иным означало все время заботиться о любимой и ее мнении относительно него, забота о Джейн Рэнкин не сулила Уоллингфорду ничего, кроме боли.

— Мэтью? — прошептала она снова, положив руку ему на предплечье.

Увидев маленькую кисть Джейн на рукаве своего пиджака, Уоллингфорд ощутил приступ паники. Он чувствовал, что вот–вот смягчится, начнет верить в то, чего просто не может быть. И внутри у него поднялась буря гнева. Абсурдно было злиться на себя, но еще более нелепым казалось желание наброситься на Джейн.

— Вы не желаете встретиться со мной в своей мастерской? — спросила она тихим, неуверенным голосом. — Или, возможно…

— Вы вспомнили о нашей сделке, не так ли, Джейн? — резко отозвался Мэтью, ненавидя яд, который он слышал в собственных словах, и испуганный вздох, сорвавшийся с ее уст. О боже, как же Мэтью презирал себя за то, что напустился на Джейн — только потому, что был смущен своими чувствами. Ах, каким же никчемным, жалким и недостойным он себя ощущал! — Да, я хочу, чтобы вы пришли в мастерскую. Вы находитесь здесь потому, что я собираюсь написать ваш портрет. А я тут для того, чтобы рассказать вам все, что вы захотите обо мне узнать.

— Думаю, я уже узнала о вас все — сегодня днем, — прошептала Джейн, и Мэтью заметил в ее глазах мгновенную вспышку, напоминавшую проблеск надежды. Похоже, несчастная еще питала надежду на то, что дурная репутация Уоллингфорда сильно преувеличена, что он на самом деле является джентльменом, который убережет леди ото всех опасностей. Джейн надеялась, что он окажется кем–нибудь иным, не печально известным распутником.

— Вы так полагаете? — спросил граф, наклоняя голову и напряженно всматриваясь в ее лицо.

— Мне кажется, я знаю вас лучше, чем вы думаете. Он лишь безжалостно улыбнулся в ответ:

— Моя дорогая, вы даже не начали изучать мои самые худшие стороны.

Джейн бежала, пытаясь не отставать от Мэтью, и чувствовала, как сбивается ее дыхание. Он буквально втолкнул спутницу в мастерскую и с треском захлопнул дверь. Джейн осталась с ним наедине.

— Вы потрясены, не так ли? — Уоллингфорд снова насмешливо растягивал слова, развязывая и стягивая шейный платок. — Должно быть, вы сочли меня джентльменом, но, боюсь, я редко веду себя подобающим образом. Я всего лишь беру, что хочу, и бросаю, что мне не нравится. А вообще мне действительно плевать, что обо мне думают остальные!

— Я вам не верю.

— Значит, вы ошибаетесь, Джейн.

— Какая же из ваших тайн причиняет вам самые тяжкие страдания, милорд? Что заставляет вас так презирать женщин?

Уоллингфорд зажмурил глаза, крепко сжав веки, — так, словно его поглотила волна сильнейшей боли.

— Вы хотите узнать самый болезненный мой секрет или самый постыдный, Джейн?

Уязвимость, которая явственно слышалась в словах графа, встревожила Джейн. По рукам поползли противные мурашки, но она решила, что не позволит Уоллингфорду себя запугивать.

— Несколько минут назад вы сказали, что я не знаю о вас самого худшего. Возможно, вы были правы. Вероятно, я хочу это узнать.

Он засмеялся и бросил свой шейный платок на диван:

— Что ж, быть по–вашему! Я познакомлю вас с истинным Уоллингфордом. Настоящий Уоллингфорд плюет на женщин и их чувства. Ему абсолютно все равно, что люди подумают или скажут о нем. Он не заботится ни о чем и ни о ком.

— Не думаю, что это полностью соответствует действительности.

Уоллингфорд гневно взглянул на Джейн, его глаза сузились.

— В самом деле? И что же делает вас таким знатоком моей души?

— Я видела другую у вас, когда вы были больны.

— И я тоже видел вашу другую сторону. Помнится, вы сказали мне, что нарисованный в моем воображении образ большей частью был лишь иллюзией. Это не настоящая вы. Могу вам признаться, Джейн: тот, кого вы видели в больнице, тоже не настоящий я.

— Вы лжете! Я знаю, какой вы на самом деле.

— На самом деле? Похоже, у вас неверное представление обо мне, вы считаете меня джентльменом. А я бесконечно далек от этого звания.

— Вы настаиваете на том, что не волнуетесь ни о ком другом, но я–то знаю — это неправда! Вы любите свою сестру, заботитесь о ней.

— Я люблю ее и забочусь о ней только время от времени, когда мне удобно делать это.

Джейн упрямо тряхнула головой, понимая, что Мэтью говорит все это, пытаясь защитить себя, притворяется, что у него нет совести, но ведь она наверняка знала, что это не так! Днем она видела настоящего Мэтью. Тогда он был сам собой. И Джейн хотелось видеть его снова, она мечтала сдаться на милость Мэтью — мужчине, в которого безнадежно влюбилась, несмотря на все свое благоразумие.

— Вы — джентльмен. Он рассмеялся:

— Возможно, я и казался джентльменом в больнице, но только потому, что так мне было удобно. Эта роль развлекала меня, вы ведь явно были сражены наповал своим пациентом.

— Вы пытаетесь сделать мне больно, говоря все это, но я умею быть нечувствительной к подобным обидам, милорд. Меня не убедите ни вы, ни это ваше представление гнева и враждебности. Все это не заставит меня отказаться от того, что я уже узнала о вас.

— И почему вы считаете, что отличаетесь от того великого множества женщин, с которыми я спал? Я никогда ничего не давал им. Почему вы думаете, что я способен дать вам все, чего вы не пожелаете?

— У вас уже вошло в привычку легкомысленно, пренебрежительно говорить о женщинах, с которыми вы занимались любовью.

— Занимался любовью? Я никогда не называю так этот процесс. Я презираю подобную терминологию. В этом никогда не было любви — это только страсть, один из животных инстинктов, которому с готовностью поддается каждый мужчина.

— И вы никогда не встречали одну, особенную женщину, которая заставила бы вас думать о возвышенных чувствах, к которой вы бы питали искреннюю нежность?

— Нет. Я никогда не позволял женщине прикасаться к себе с большим чувством, чем это требовалось для удовлетворения поверхностных сексуальных желаний. Я трахаю женщин, Джейн. Я никогда не занимаюсь с ними любовью. Никогда не впускаю их в свою душу. Не ощущаю, как они входят в мое сердце. Женщины нужны лишь для физиологической разрядки, не более. Вы наверняка думаете сейчас о том дне в карете. И вероятно, подвергаете сомнению то, что и это было лишь проявлением примитивного инстинкта. Вы спрашиваете себя, чувствовал ли я к вам нечто большее, чем мимолетное физическое влечение.

— Вы не правы, — ответила Джейн, но ее голос дрожал от муки, выдавая эмоции, которые она так хотела спрятать. — Это вы заставили меня признать: то, что было между нами, нельзя назвать просто похотью. Вы заставили меня сказать правду. Ну а теперь откройте истину мне! Объясните, почему притворяетесь бессердечным развратником?

Не в силах подавить вспышку гнева, Уоллингфорд прижал ее к стене:

— У меня действительно нет сердца. Разве вы это уже не поняли, Джейн?

— Мэтью…

Он придвинулся еще ближе, пробуя запугать упрямицу.

— Почему вы с таким упорством пытаетесь увидеть хорошее там, где его нет? Уходите, Джейн, возвращайтесь к прежней жизни! Бегите, пока я не уничтожил вас!

Словно не слыша, она с нежностью погладила ладошками грудь Мэтью, и он резко отпрянул.

— Не… не лапайте меня! — грубо выдохнул Уоллингфорд, и все его тело начала бить мелкая дрожь.

Реакция Мэтью привела Джейн в полное замешательство. Она прикасалась к любимому прежде, когда заботилась о нем. Он так жаждал ее прикосновений, и все же сейчас отскочил от них, как от огня. Что же с ним произошло, что заставило его впасть в такую ярость и буквально сгорать от боли?

Мэтью видел кошмарные сны, он кричал, от кого–то отбивался. Джейн не забыла, как там, в больнице он пытался вырваться из рук санитаров. Он просто не хотел, чтобы кто–либо прикасался к нему.

Внезапно Джейн охватило желание обнять Мэтью, заняться с ним любовью, стереть тяжкое прошлое своим собственным телом.

— Мэтью, скажите мне правду, что такого ужасного случилось у вас в прошлом, что заставило вас ощущать такое отвращение к прикосновениям?

Предположение Джейн потрясло Уоллингфорда, но о быстро спрятал изумление за привычной маской гнева.

— Вы бы не смогли спокойно выслушать все омерзительные детали этой истории, Джейн. Возможно, вы не смогли бы понять, как я мог совершить все эти злодеяния со своим телом.

Джейн потянулась к Мэтью, но он уклонился от ее прикосновений:

— Ради всего святого, оставьте меня одного! Убирайтесь прочь из моей жизни! Я не хочу, чтобы вы присутствовали в ней!

— А что насчет вашей души, Мэтью? Вы сможет вытравить меня и оттуда?

Уоллингфорд впился в нее взглядом, его грудь беспокойно вздымалась.

— У меня нет души, Джейн. Кроме того, сколько мы были с вами вместе — всего два дня? Вы едва ли останетесь в моей памяти.

— Нет, это были недели, Мэтью. Думаю, мы соединились воедино с того самого момента, как вас привезли больницу. И не стоит отрицать: нас с вами связало чувство.

— Какое же? Страсть? — рассмеялся он. — Я хотел секса, Джейн. Мне нужно было просто потрахаться. Разве вы не в состоянии понять это? И я все еще хочу этого, хочу трахнуть целомудренную старую деву! Хочу увидеть, смогу ли доставить вам удовольствие, пихая свой член внутрь вашего тела! Ну, довольны? Это то, что вы хотели услышать?

Джейн лишь отрицательно качала головой, откидываясь верить словам Мэтью — этим нарочито оскорбительным словам, с помощью которых он хотел заставить любимую спасаться от него бегством.

— Знаете, как я поступаю с такими женщинами, как вы, Джейн? Я смотрю на них свысока и смеюсь. Я топчу их трепетные маленькие чувства, а потом ухожу, не оглядываясь. Вы нужны мне лишь для забавы, Джейн.

— Что же наполнило вас этой ненавистью? — прошептала несчастная. Она протянула руку, чтобы дотронуться до Мэтью, но тот успел перехватить ее запястье в воздухе. Губы Джейн дрожали, и она моргала, пытаясь отогнать подступившие слезы. Мэтью специально делал ей больно, сыпал всеми этими унизительными словами, а все потому, что Джейн удалось разглядеть такую сторону его души, которую он не хотел раскрывать. Она так хотела успокоить любимого, но, видит Бог, какие же страдания причиняли его слова! Сердце Джейн было разбито. И она бежала, бежала от Мэтью, не обращая внимания на свое имя, которое он кричал своим измученным хриплым голосом.

Мэтью обежал дом, где располагалась мастерская. Уже задыхаясь, он схватил Джейн, которая яростно вырывалась из его крепких рук. Повернув возлюбленную к себе, Мэтью припал к ее губам — грубо, вынудив ответить на его поцелуй. Джейн чувствовала, какие мнения бушуют в душе Мэтью, чутко улавливала гнев, боль, — и она сдалась, позволив любимому внести ее в дом и прижать к стене.

— Это единственный способ, которым я могу делать это, Джейн, — отрывисто бросил Уоллингфорд, поднимая ее юбку и проводя ладонями по соблазнительным изгибам бедер.

— Я разрушен, я не способен на что–то нежное. Я… я не могу позволить вашему телу соприкасаться с моим, с этим грязным прошлым… — Он с усилием отогнал тягостную мысль и заглянул в самую глубину ее глаз. Я сломлен, Джейн, и я отчаянно хочу, чтобы вы возродили меня к жизни.

Мэтью грубо распахнул платье Джейн, одним движением снял его, потом настал черед лифа, который он резко спустил до ее бедер. Затем полетели нижние юбки, которые вскоре уже были раскиданы по полу, потом в лохмотья превратились чулки… Он развернул Джейн лицом к стене и принялся нетерпеливыми пальцами развязывать ленты корсета. Когда и с этой частью туалета было покончено, Мэтью потянулся к ягодицам Джейн. Он неистово мял их в ладонях, сжимал, поглаживал…

Джейн знала, в чем так отчаянно нуждался Мэтью. Не в мягкости или нежности, о нет! Возлюбленному нужно было прогнать прочь демона из его прошлого, и она хотела стать той, которая сможет сделать это.

Корсет Джейн упал к ее ногам, и Мэтью сорвал с нее тонкую сорочку, оставив стоять обнаженной, спиной к нему. На этот раз он не был нежен, с его уст не срывались романтические признания.

— Наклонись вперед, — приказал он, — чтобы я мог рассмотреть все твои соблазнительные розовые складочки.

Джейн подчинилась, опершись руками о стену. Мэтью прикоснулся к изгибам, скрываемым за ягодицами, ощутив их влажность.

— Я хочу тебя трахнуть.

Все ее тело уже было охвачено пламенем страсти.

— Ты уже вся сочишься, — пылко зашептал Мэтью ей в ухо. — Ты истекаешь влагой от возбуждения, Джейн. Как это может быть, что у тебя столь же извращенные потребности, как и у меня?

— Не говори так, — задыхалась Джейн, пока он продолжал бесстыдно исследовать ее складки. — Ты не извращенный.

Мэтью рассмеялся, погрузив свой влажный палец в ее тело:

— Нет? Представляю, что бы ты обо мне подумала, если бы я сказал, что мои пальцы будут здесь.

Продолжая бормотать себе под нос что–то невнятное, Мэтью продолжал медленно погружать палец внутрь тела Джейн, медленно лаская самую потаенную его частичку. Она застонала в ответ на откровенные прикосновения. Джейн не было больно, но настойчивые движения Мэтью совсем не напоминали то расслабленное состояние, которое охватило ее днем, когда пальцы любимого заполнили ее влагалище.

— Это греховно, не так ли? — снова зашептал Мэтью ей на ухо. — Но доставляет такое наслаждение…

Он притянул Джейн к себе и развернул к себе ее лицом. Приподняв ногу бывшей скромницы к своей талии, Мэтью раскрыл ее лоно. Он снова прикасался к нему, разделяя розовые складки, с наслаждением наблюдая за собственными движениями. Обмякнув под напором Уоллингфорд а, Джейн повисла на нем, но он отвел ее руки назад, заставив вцепиться в занавеску.

Мэтью расстегнул брюки, и его главное достоинство, уже набухшее и увеличившееся в размерах, вырвалось на свободу, дотронувшись до тела возлюбленной.

— Это — траханье, Джейн. Это все, на что я способен. Ты хочешь этого?

Джейн безвольно вздохнула и замерла, наблюдая, как Мэтью проводит головкой своего члена по ее складкам.

— Хочешь, чтобы эта грязная штуковина оказалась внутри тебя? — спросил он.

Джейн встретилась взглядом с Мэтью и поняла, что сейчас, здесь, с ней находится совсем не он. Да, это было тело Мэтью, но его мысли витали где–то вдали отсюда, в прошлом, когда он был совсем молод и… подвергался унижению.

— Я хочу погрузиться в тебя, — шептал Мэтью. — Хочу, чтобы ты сама попросила меня об этом. Попроси же!

В его голосе звучала такая тоска, такая отчаянная жажда страсти, что сердце Джейн, казалось, вот–вот разобьется на мелкие кусочки.

— Я хочу, чтобы ты наблюдала за мной, за тем, как я вхожу в твое тело… и не отворачивалась с отвращением при виде соединенных тел, зная, что это именно я связан с тобой…

— Мэтью, — прошептала Джейн, потянувшись к нему. — Я хочу тебя.

Головка его достоинства подалась навстречу телу Джейн, но не продвинулась далеко, позволив Мэтью насладиться чудесным моментом предвкушения близости. Он смотрел вниз, жадно следя за тем, как постепенно, дюйм за дюймом он проникает в ее тело. Джейн видела, как затрепетали веки Мэтью, и в следующее мгновение он взглянул ей в глаза:

— Ты отдашь мне свою девственность, Джейн?

— Да.

— Значит, ты любишь меня, Джейн?

Разумеется, она любила. Бог знает, за что она любила это измученное, загнанное, циничное чудовище, но обманывать себя больше не было смысла. Джейн Рэнкин не знала, как это произошло, почему — в этот момент она не хотела ничего иного, кроме как дать Уоллингфорду то, чего он так жаждет. Это была единственная ценная вещь, которая у нее была. Единственный подарок, который она собиралась сделать тому, кого полюбила.

Отбросив ложный стыд, Джейн провела рукой по напрягшемуся стволу, а потом подалась ему навстречу.

— Джейн?

В ответ на безмолвный вопрос возлюбленного она лишь посмотрела ему в глаза и выгнула бедра вперед. Одной рукой Джейн все еще крепко сжимала занавеску, пальцы обхватили толстый крепкий фаллос. Слабо кивнув, она дала Мэтью согласие, разрешила взять все, что ему было нужно.

Быстрым толчком он глубоко вошел в тело любимой и застонал, прижимаясь лицом к ее шее. Джейн хотела прильнуть к Мэтью, слиться с ним в объятии. Но она боялась, что он остановится, и лишь крепче сжимала занавеску, чувствуя его член внутри себя.

Джейн было так жаль, что не все тело Мэтью вовлечено в эту чувственную игру, но она понимала: возлюбленный просто не готов к этому.

— Разве ты не хочешь понаблюдать за этим? — спросил он, прикасаясь губами к щеке Джейн.

Она не понимала этого желания, но послушно взглянула вниз, туда, где слились воедино их тела. Твердый стержень Мэтью блестел от влаги, сочившейся из ее тела, и двигался внутри ее. Рука Уоллингфорда перестала терзать ягодицы Джейн и провела по складкам ее влагалища. Он почувствовал, насколько глубоко вошел в тело желанной женщины.

— Ты наполнена мною! — шептал Мэтью, и его слова с нежной горячностью долетали до ее щеки. — Ты принимаешь меня, я внутри твоего тела…

Кивая, Джейн не могла оторвать глаз от их сцепившихся тел. Мэтью двигался внутри ее со всем неистовством своей страсти, а тело и душа Джейн сотрясались в этом первобытном, диком акте обладания.

— Я никогда не наблюдал за этим, Джейн, — шептал Мэтью. — Я просто не мог этого выносить! Тогда это было постыдно, греховно. Но это… это выглядит прекрасно! Правда.

Взяв любимую за руку, он заставил ту коснуться своего лона, чтобы тоньше ощутить соединение тел, почувствовать его движения внутри. Это так возбуждало, что Джейн задохнулась в экстазе, от удовольствия ее соски превратились в две твердые бусинки. Закрыв глаза, она отдалась наслаждению, не желая пропускать ни единого момента этого путешествия в доселе неведомую, чувственную страну.

— Открой глаза, Джейн! Я хочу, чтобы ты знала, что это именно я здесь, с тобой — в тебе.

— Я знаю, что это ты, — выдохнула она, чувствуя неумолимое приближение кульминации.

— Я должен знать, — тихо произнес Мэтью, и в его голосе послышалась мольба. — Мне просто необходимо знать, что это — ты. Я должен видеть твои глаза.

Взгляды влюбленных встретились, и Мэтью утонул в глубине огромных зеленых глаз, продолжая двигаться в неистовом страстном ритме. Он ласкал тело Джейн, поглаживая ее ягодицы. В эти мгновения Мэтью был нежен — до тех пор, пока не раздразнил клитор любимой, и та не стала умолять его ускорить темп. Когда Джейн крепко сжала бедра, напрягшись всем телом, Мэтью обхватил лицо любимой ладонями и вышел из ее тела, выпуская струю семени ей на живот. В следующее мгновение он всем телом обрушился на Джейн, прильнув губами к ее шее. Она крепко обняла Мэтью, ощущая сотрясавшие все его тело толчки.

Несколькими часами позже Мэтью сидел на стуле около камина. Он уже успел надеть на Джейн ее сорочку и одну из нижних юбок, положив возлюбленную на диван — ослабевшую, измученную ласками. Сейчас Мэтью наблюдал, как она крепко спит, и ощущал странную боль в груди — смесь эйфории и страдания.

Что он с ней сделал, зачем?

Его потерявший силу, обмякший ствол еще хранил на себе следы девственной крови Джейн. Уоллингфорд взял ее невинность — подарок, который она берегла для мужчины, которого любила. Черт возьми, он чуть ли не силой вырвал у нее признание в любви. Добился своего, не поклявшись в нежных чувствах взамен.

Что же это за странная боль разрывала теперь его грудь? Любовь? Или чувство вины?

Нет, он не чувствовал раскаяния за то, что совершил. Мэтью с таким наслаждением наблюдал момент соединения их плоти, видел, как Джейн отдается ему, принимая таким, какой он есть. Но, к несчастью, Уоллингфорд сам не мог принять себя самого — сломленного, уничтоженного. Его невозможно было собрать заново, возродить к новой жизни, даже несмотря на надежды любимой, так мечтавшей ему помочь.

Джейн пошевельнулась, и ее глаза открылись. Очки возлюбленной лежали на столе, и Мэтью было потянулся, собираясь, подать их ей. В последний момент он передумал и замер на месте, решив, что хочет смотреть в эти бездонные глаза без каких–либо помех. А Джейн и так уже насмотрелась на него достаточно — когда он овладевал ею. Подумать только: эта серая мышка заглянула в душу Уоллингфорда и увидела частичку его самого, которую он трепетно оберегал от всего мира.

— О чем ты думаешь, Мэтью?

Длинные ресницы графа затрепетали, скрывая глаза, тщательно пряча стыд, который он чувствовал.

— Я думаю о том, как сильно я ненавижу себя. Как я презираю себя за то, что сделал с тобою, Джейн! Я причинил тебе боль, заставил страдать. Не только… сейчас, но и в прошлом… — Он с усилием глотнул, и пушистые ресницы наконец–то взлетели вверх, позволив своему обладателю встретиться с прямым, решительным взглядом Джейн. — Когда ты смотришь на меня вот так, Джейн, я не могу не признаваться тебе во всем, во всех своих грехах. Твои глаза пронзают меня насквозь, проникая в самые глубины мрака, заменившего мою душу. Как бы мне хотелось, чтобы ты видела меня чистым, непорочным, но вместо моего сердца — лишь темный холодный камень. Я желал бы нравиться тебе, быть источником твоего счастья, но я умею лишь причинять боль, наказывать… Джейн, после того, как я оставил тебя на том злосчастном тротуаре, я отправился к проституткам. Я брал их, зная, что они — не ты… притворяясь, будто они — это ты. Желая, чтобы это была ты!

Пронзительный взгляд Джейн смягчился, это раскаяние явно тронуло ее.

— Думаю, мы оба сделали все, чтобы разрушить эту хрупкую связь, что установилась между нами с первой встречи. Ты вернулся к примитивной похоти, утратив способность чувствовать. Я спряталась за вуалью лицемерия и гордости. Мне ведь тоже хотелось тебя наказать! Каждый по–своему, мы оплакивали то, что, возможно, было между нами. И ты ничего не был должен мне, Мэтью. И уж точно не был обязан хранить мне верность! По правде говоря, если бы ты сам попросил меня об этом, я бы тебе отказала — просто от злости.

— Видишь, — зашептала она, — у меня тоже есть пороки. В конце концов, мы оба — всего лишь люди. Ты верно сказал: мы сломлены, мы носим на себе шрамы. После несчастного, так быстро закончившегося для нас детства мы выбрали тот образ жизни, который позволял нам чувствовать себя защищенными, не добавляя новых страданий к старым ранам. Мы должны были жить и выживать, и единственным способом сделать это, было спрятаться под вуалью отстраненности.

— Как вышло, что ты можешь видеть меня настоящего за этой холодной маской?

Джейн грустно улыбнулась:

— Потому что я скрываюсь под той же самой маской, Мэтью. Потому что… у нас одинаковые страхи. Одинаковые пороки. Наши сердца, наши души тоскуют по одним и те же вещам, но мы не можем признаться в этом. Не можем принять это, боясь потерять контроль над своей жизнью. Потому что под этими масками мы — всего лишь люди. Хрупкие, ранимые, испуганные. И, как мне кажется, одинокие.

— Да, одинокие, — тихо повторил Мэтью, изучая лицо любимой, которое вдруг осветилось необычайной красотой.

Джейн будто источала мудрость, чуткость, понимание и прощение, берущие за душу.

— Ни один из нас не хочет снять эту маску, позволить другим заглянуть за внешнюю оболочку. Мы боимся своих слабостей и не желаем показывать, что мы — просто люди. Мы боимся предстать такими, какие есть. Мы опасаемся, что после этого уже не сможем контролировать все, что с нами происходит. Нам остается лишь прятать свои чувства, скрывать их и надеяться, что они навсегда будут похоронены там.

— Но я сумел разгадать твои чувства, Джейн, точно так же как ты — мои.

— Верно. Мы оба были сломлены, уничтожены чужими обманами и своенравием. И все же нам удалось снять эти маски — мы скинули их в наших объятиях, сумев взглянуть, на измученные души друг друга. Я даю тебе прощение, если это именно то, чего ты ищешь, но, что еще важнее, я даю тебе свое понимание. Осознание того, как это прекрасно — просто быть человеком, разделять боль другого, как если бы она была твоей собственной болью.

Дух захватывало от красоты Джейн, силы ее духа, ее мудрости. Восхищенный, Мэтью не мог произнести ни слова, он был способен лишь любоваться своей возлюбленной. Определенно, ее красота не поблекнет с годами, не надоест со временем, а лишь расцветет, будет сиять все ярче, подпитываясь ее стойким характером, опытом, чувствительностью. Красота Джейн была уникальной, и ни одна другая женщина не могла похвастать подобным очарованием.

Ах, как же страстно Мэтью желал удержать эту красоту, спрятать ее для себя, наслаждаться ею — только самому! Джейн принадлежала ему. Уоллингфорд не знал, когда это произошло — в момент, когда кончики пальцев медсестры нежно коснулись его израненного тела в больнице, или совсем недавно, когда их тела медленно соединились, и Джейн сумела хоть ненадолго собрать воедино осколки его разбитого сердца…

— Поговори со мной! — зашептала любимая, и в ее голосе послышалась ранимость, мольба. — Пожалуйста, скажи хоть что–нибудь!

Посмотрев на Джейн, Мэтью почувствовал, как что–то внутри него зажглось огнем, и слова, которые он прятал так глубоко внутри, сами собой слетели с уст:

— Ты все усложняешь, Джейн! Ты превращаешь то, что было между нами, этот простой и откровенный акт страсти, во что–то мне неведомое — в то, что я не могу понять.

Джейн села на диване, смахнув волосы с лица:

— Что это значит?

Мэтью так хотел прикасаться к ней, сидеть с ней рядом, гладить по этим чудным волосам… Он хотел почувствовать, как тело Джейн накрывает его сверху.

— Это значит, Джейн, что я не могу понять это ощущение, но хочу стать для тебя всем! Хочу доставлять тебе удовольствие — демонстрировать страсть, которую ты сможешь испытать только в моих объятиях. Эти мгновения принадлежат только нам, и в своем воображении я уже вижу, как мы доставляем друг другу блаженство! Знаешь, я ведь никогда не заботился об удовольствии женщин. Я прикасался к ним, только чтобы разбудить ответное желание, но думал лишь о своей похоти, своем физическом наслаждении. Я никогда не думал о потребностях своих многочисленных партнерш, никогда не заботился ни о чем, кроме грубой физиологии. Но ты заставила меня измениться. Ты помогла мне увидеть всю красоту чувственного соединения тел, заставила меня сгорать от вожделения, которое я доселе не испытывал…

Он подошел к возлюбленной и взял ее на руки:

— Я так хочу показать тебе силу своей страсти, Джейн!

Она чувствовала мощь рук Мэтью, который направлялся к постели со своей восхитительной ношей. Льняная рубашка возлюбленного была расстегнута, и Джейн могла ощущать жар, исходящий от его тела. Наслаждаясь силой крепких, будто высеченных из стали плеч Мэтью, она скользнула пальцами под рубашку и нежно провела по широкой груди. Кожа плотно обхватывала развитые мускулы, от нее веяло мужественностью, исходил теплый и душистый аромат восточных специй.

Отбросив ложную скромность, Джейн позволила своей ладони проникнуть дальше под рубашку. Поглаживая грудь Мэтью, она восхищалась его мышцами — твердыми, как скала, и тонко очерченными, словно высеченными искусным скульптором.

Откинув голову назад, Джейн изучала лицо Уоллингфорда, который следил за ней своим немигающим взором. Радужные оболочки глаз графа ярко блестели и переливались, словно нарисованные тушью, и Джейн снова подумала о том, сколь прекрасными и таинственны были его глаза.

Вместо того чтобы с обычным неистовством бросить возлюбленную на постель, Мэтью нежно положил Джейн на сложенные одеяла и нырнул следом, почти накрыв ее тело своим. Он крепко прижался к любимой, и они вместе опустились в восхитительную мягкость матраса. Джейн едва не задохнулась, ощутив стремительный натиск и очевидные признаки возбуждения Мэтью. Затвердевшая выпуклость его тела прижалась к ее лону, и вскоре Джейн чувствовала только страстное желание и необыкновенное спокойствие, непривычное ощущение безопасности и правильности происходящего.

— Я могу прикоснуться к тебе? — спросила Джейн, проводя ладошками по плечам Мэтью.

Он кивнул в ответ:

— Я скажу, когда твоих прикосновений окажется слишком много.

Любимый прильнул к губам Джейн — отчасти потому, что хотел остановить нескончаемый поток вопросов. Она поняла это, но позволила Мэтью делать все, что ему хочется. Разрешила хоть на некоторое время забыть о терзавших его думах.

— Я просто сгораю от нетерпения, Джейн! Мне хочется медленно, не спеша изучить все твое тело — так, как я давно мечтал, но так пока и не сделал…

Джейн приложила палец к губам Мэтью, пытаясь сдержать уже срывавшиеся с его уст слова раскаяния.

— Ты дал мне все, что мне было нужно, Мэтью. Я нуждалась в тебе, безумно, отчаянно, и ты разгадал мои чувства! Теперь мое тело снова жаждет тебя, желая большего!

Глаза Уоллингфорда загадочно потемнели и на мгновение скрылись под длинными ресницами. Проследив за плотоядным взглядом любовника, Джейн увидела, что он занят развязыванием тесемок на ее сорочке. Как завороженная следила она за красотой и изяществом его длинных смуглых пальцев, расплетающих и ослабляющих ленты белья. Дыхание Джейн участилось, стоило ей почувствовать, как эти пальцы пробежали по животу и освободили от ткани бедра.

— Я хочу дать тебе больше, Джейн. Хочу смаковать тебя, осыпать поцелуями и исследовать губами каждую частичку твоего тела… Хочу проводить языком по твоей коже… — сказал Уоллингфорд своим низким интригующим голосом. И он выполнил обещание, мягко щелкнув кончиком языка по рубцу на ее губе. — Я хочу прикасаться к тебе всюду — к твоим губам, шее, грудям, твоему округлому животу. К твоему прекрасному маленькому влагалищу… — плотоядно прорычал он, заставляя тело Джейн содрогаться в предвкушении порочных, запретных ласк. — Я хочу, чтобы ты рассказала мне о своих желаниях. Хочу, чтобы откровенно призналась мне, чего ты хочешь от меня, что мне следует с тобой сделать…

Почти полностью накрытая телом Мэтью, Джейн растянулась на кровати в своей распахнутой сорочке. Она чувствовала, как широкая ладонь возлюбленного скользит по ее лодыжке, поднимаясь по ноге вверх, почти прикасаясь к сокровенной плоти. Мэтью с нежностью ласкал бедра Джейн, его рука со знанием дела порхала по соблазнительным женским изгибам.

Тело любимого устремилось куда–то вверх, и она замерла, словно окоченев под ним. Реакция на столь близкое присутствие желанного мужчины могла показаться глупой, но Джейн уже не могла ее скрыть, как не могла и отвести взгляд от недоуменных глаз Уоллингфорда.

— Пожалуйста, не надо… — прошептала она, заметив, как рука графа скользнула к балдахину. — Я не хочу заниматься любовью в темноте — только не с тобой! Я… я хочу видеть тебя — видеть нас.

— Я никогда бы не хотел овладевать тобою в полной темноте, Джейн. Ты создана для того, чтобы наблюдать за твоим удовольствием, за тем, как твое тело двигается под моим.

— И я тоже хочу видеть тебя, всего тебя! — Руки Джейн скользнули под рубашку Мэтью, и он помог ей стащить ее со своих мощных плеч. Волосы графа спутались, и Джейн провела по ним пальцами, невольно думая о том, как распутно он выглядит сейчас — жадно смотрящий на нее сверху, с растрепанной густой шевелюрой.

Забравшись рукой под подушку, на которую откинулась Джейн, Мэтью немного приподнялся, оказавшись над любимой. Та невольно скользнула взглядом вниз, к его животу, который был вылеплен из тех же твердых мышц и напоминал стиральную доску. Темные шелковистые волоски сбегали прямо к его пупку, исчезая под поясом его черных брюк.

— Ты так красив! — восхищенно выдохнула Джейн, и в ее голосе послышался благоговейный трепет. — Кажется, что под этой нежной кожей кроется настоящая сталь.

Она провела пальчиками по татуировке выше его сердца:

— Что это?

— Арабский символ, обозначающий «мир».

Джейн поцеловала рисунок, и ее губы надолго задержались на груди Мэтью. Он приподнял голову любимой, позволяя их устам слиться в поцелуе.

— Следующей моей татуировкой станет изображение цветка, и я помещу его над своим сердцем. Это будет мое посвящение тебе, Джейн.

Из груди бывшей скромницы вырвался глубокий стон удовольствия, когда Мэтью стащил с нее сорочку. Цепкий взор художника задержался на соблазнительных грудях Джейн и скользнул дальше, изучая ее роскошное тело. Сейчас возлюбленная была полностью обнаженной, и Мэтью наблюдал, как капли дождя на окне бросали пятнышки тени на ее бледную кожу. Отражения идеальной формы капелек мелкими точками падали на ее восхитительные округлости. Мэтью водил по этим еле заметным крапинкам пальцами, сначала спускаясь вниз, к бедру, потом поднимаясь наверх, к верхней точке тела Джейн. Эти бледные пятнышки напоминали ему слезы.

Легонько касаясь щекой бедра возлюбленной, Мэтью закрыл глаза, впитывая аромат ее кожи, смакуя ощущение ее пальцев, мягко пробегавших по волосам, наслаждаясь ощущением близости ее обнаженного тела. Они были вместе, но сердце Мэтью ныло от тоски. Оно уже оплакивало потерю, которая — граф знал это совершенно точно — неминуема.

Совсем скоро они должны будут пойти разными дорогами. А те секреты и удовольствия, которые связывали их, навсегда сохранятся в четырех стенах этого дома. И каждый раз, бросая взгляд за окно, Мэтью будет видеть дождь и эти пятнышки теней на коже Джейн. Он будет думать о слезах и неустанно спрашивать себя, оплакивает ли возлюбленная разлуку с ним.

— Мэтти? — позвала Джейн, и он крепко зажмурил глаза, пытаясь заставить терзавшую его боль хоть на время утихнуть. — Что с тобой?

Она приподняла голову Мэтью со своих коленей, и тот улыбнулся — грустно, ощущая радость и желание, потерю и одиночество.

— Я хочу заставить тебя плакать от удовольствия Джейн. — Он скользнул вдоль ее сладостного, ароматного тела. — Я хочу стереть твои слезы своими губам и сохранить их с собой навеки. А после этого я желаю написать тебя, вот так, как сейчас — с этими причудливыми тенями на твоем теле и явными следами наслаждения, заставляющими твою кожу гореть.

Ладонь Мэтью неспешно бродила по мягкому округлому животу Джейн и ее податливой плоти, напоминавшей ему шелк и лепестки розы. Она вся словно светилась, и Мэтью смотрел, как темные дождевые облака за окном отбрасывают тени на впадины и выпуклости тела будущей натурщицы.

Время от времени ветер и моросящий дождь гулко ударяли в окно, заставляя Джейн вздрагивать и задыхаться от волнения. Мэтью поймал себя на том, что тоже задерживает дыхание, стараясь, чтобы их сердца бились в едином ритме.

Неожиданно Джейн беспокойно зашевелилась и попыталась стыдливо прикрыть коленом свое влажное лоно. Мэтью помешал ей, пристально взглянув в глаза:

— Не скрывай от меня ничего, Джейн! Ты прекрасна, твое тело словно создано для того, чтобы заниматься любовью.

И Уоллингфорд знал, о чем говорил. Эта маленькая скромница была удивительно красива, ее роскошные формы так необычайно манили, возбуждали…

Поднявшись на локте, Мэтью подвинулся так, что бы видеть всю фигуру Джейн, полностью. Прекрасны полные груди с сосками цвета коралла и большие темноватые ареолы призывно напряглись под его жадным взглядом. Мэтью провел рукой по роскошному бюсту, с удовольствием наблюдая его мягкие, словно поддразнивающие и вовлекающие в любовную игру колебания.

— Я хочу касаться твоих грудей, хочу ласкать их губами, языком… — Уоллингфорд заглянул Джейн прямо в глаза. — А ты хочешь этого?

Возлюбленная кивнула и, взяв его ладонь, положила ее на свою грудь. Не дав Мэтью сжать свой сосок пальцами, Джейн притянула его голову к себе, словно предлагая более откровенную ласку.

Она призывно выгнулась, словно натянутая струна, когда язык Мэтью припал к разбухшему, кораллового цвета соску. Вцепившись пальцами в волосы любимого, Джейн откинула голову назад, наслаждаясь поглаживаниями его сильных рук и страстными движениями языка, который буквально пожирал ее грудь.

Уоллингфорд жаждал наброситься на Джейн со всем неистовством своего желания, грубо покусывая ее соски… Но эта скромница казалась сейчас такой распутной, она так безудержно отдавалась его медленным эротичным движениям, что граф и сам не хотел поддаваться яростным эмоциям. Вместо этого он медленно припадал губами к сочной груди, смаковал ее вкус, чувствовал, как соски твердеют в его рту, слышал стоны наслаждения, слетавшие с приоткрытых пухлых губ.

Рука Джейн взметнулась к ее животу, и Мэтью тут же скользнул ладонью вниз, накрывая изящную маленькую кисть. Внезапно его охватило неистовое желание довести возлюбленную до оргазма, лаская ее груди. Мэтью желал чувствовать, как лоно Джейн напряженно сжимается в такт его поцелуям, как он лишь одним касанием губ ведет ее к вершине блаженства.

— Я мечтаю довести тебя до экстаза, только прикасаясь к твоей груди, Джейн. Я хочу услышать твои крики удовольствия, когда ты почувствуешь, как мои губы ласкают твой сосок.

Джейн задыхалась, пока Мэтью искал губами верхушку ее груди, а потом яростно, почти грубо припадал к нему, заставляя все больше твердеть. Он проводил языком по мягкой душистой ложбинке между грудями, что бы схватить другой сосок и прильнуть к нему с тем неистовством.

Громко застонав, Джейн вновь выгнулась, подавши навстречу губам возлюбленного. Ладонь Мэтью, лежащая на изящной кисти, яростно прижималась к ее животу, пока он не почувствовал дрожь, пробежавшую ее телу. Уоллингфорд уже мог представить трепет лона Джейн и ноющую боль в своем затвердевшем стержне. Сейчас он ясно ощущал, как все тело любимой сочится от возбуждения и влага уже покрывает ее бедра. И все–таки Мэтью снова и снова расточал свои неуемные ласки, пока Джейн не задохнулась от блаженства и не впила пальцами ему в волосы, пока ее груди не охватил страстный трепет кульминации.

— О боже, Мэтью, ты просто великолепен!

— Когда я щелкаю языком по твоим дерзким соскам или когда я беру их своими губами, словно желая жадно выпить тебя до дна? — спросил он, снова припадая к верхушке груди, которая теперь покраснела и раздулась. Он подул на сосок, наблюдая, как сжимается ареол, реагируя на прикосновение прохладного воздуха, а сам раскрасневшийся холмик увеличивается в размерах.

Член Мэтью пульсировал, и он почувствовал, к капли семени сочатся вдоль крепкого ствола. С тихим стоном он вновь припал к груди Джейн, нежно пощекотал губами ее сосок, а потом опять прикоснулся к нему, лаская вновь и вновь.

— Я и не знала… — Джейн запнулась, когда все тело снова напряглось, а рука, лежавшая на живот задрожала. — Я и подумать не могла…

— Тсс… — прошептал Мэтью, чувствуя, как сжимается живот любимой под его ладонью, и с удовольствием наблюдая, как трепещут ее веки. — Просто позволь себе отдаться этому. Смакуй это, наслаждайся, люби… — тихо произнес он, ощущая, как судороги оргазма сотрясают тело Джейн.

— Мэтти! — вскрикнула она, и этот сладкий стон эхом отозвался в душе Уоллингфорда. Только это и пробивало его жесткую, холодную броню — звук собственного имени, нежно срывавшийся с уст Джейн.

Душа будто отделилась от ее тела в тот восхитительный момент, когда Мэтью скользнул вниз, проводя языком от ее живота все ниже и ниже… «Я хочу ласкать тебя своими губами и языком» — эти слова возлюбленного так и стучали в ушах Джейн, когда она свела бедра, чувствуя, как между ними все еще сочится влага.

Если бы на месте Уоллингфорда был любой другой мужчина, Джейн, возможно, и устыдилась бы своего чувственного отклика на его ласки и того, что ей так нравились прикосновения губ, языка. Может быть, она бы почувствовала себя униженной — в тот момент, когда лежала на кровати с широко разведенными бедрами, а твердое, мускулистое бедро Мэтью терлось о ее заветный холмик, когда он играл с ее сосками…

Сейчас, прижимаясь к телу Мэтью, Джейн могла чувствовать шерстяную ткань его брюк, под которыми вырисовывался его набухший ствол. Она была такой влажной, что казалось, бедро любимого скользит по ее коже. Мэтью подался вперед, и, когда его колено оказалось прямо напротив клитора, Джейн крепко сжала простыни в кулаках.

— Только не простыни, Джейн, — сказал Мэтью, отцепляя ее руки. — Ты можешь царапать мою спину ногтями. Сжимать мои плечи своими пальцами. Вцепиться в мои волосы, катаясь на моем бедре. Мне все равно, — добавил он хриплым голосом. — Я лишь хочу почувствовать волну удовольствия, которая пробежит по твоему телу.

— Мэтью, о боже! — вскричала Джейн, одной рукой утонув в его густых волосах, а другой с силой схватившись за его плечо. Она напряженно выгнулась под телом возлюбленного, но тот лишь прижался к ней бедром, заставив лежать неподвижно.

— Я хочу ласкать твое лоно языком. И я желаю, чтобы ты видела, как я делаю это.

Мэтью скатился ниже, крепкие руки взяли Джейн за ягодицы, и он повернул верхушку бедер к себе. В следующее мгновение Мэтью жадно прильнул к сердцевине любимой женщины, и она смотрела, как он занимался любовью с самой сокровенной частичкой ее тела. Глаза Уоллингфорда были закрыты, словно он наслаждался редким экзотическим блюдом. Язык возлюбленного медленно скользил внутри тела Джейн, а она сгорала от желания заполучить его всего, целиком.

Вскоре Джейн уже извивалась под откровенными ласками Мэтью, он двигался медленно, словно желая посмаковать ее вкус. А Джейн прижималась к любимому, стараясь попасть в один ритм с его прикосновениями, чтобы еще раз испытать это восхитительное чувство блаженства. Мэтью словно не замечал ее усилий, своенравно прикасаясь к влажному розовому бутону и поглаживая его своим языком.

Умелый любовник, он продолжал ласкать томящееся от предвкушения лоно Джейн. Вскоре она застонала, почувствовав, как в нее вновь погрузились два пальца Мэтью. Они то двигались внутри, все больше распаляя Джейн, то ненадолго замирали, давая ей возможность прийти в себя.

Вскоре язык Мэтью коснулся клитора, прижался к нему, ощутив пульсацию тела любимой. Джейн вновь начала извиваться под градом бесстыдных ласк, и Мэтью неистово задвигался внутри, вновь заставляя ее биться в судорогах оргазма и громко выкрикивать его имя.

Уоллингфорд все еще поглаживал лоно и бормотал какие–то бессвязные слова страсти, когда Джейн достигла пика наслаждения и медленно, нехотя вернулась на эту грешную землю. Она заметила, как Мэтью вдохнул аромат ее тела, и провела пальцами по его темным волосам, думая, каким же красивым он был теперь, когда занимался с ней любовью этим восхитительным способом.

От взора Джейн не укрылось и то, как достоинство графа выросло и напряглось под брюками в очевидной эрекции. Ее пальцы, все еще трепещущие после чувственной кульминации, скользнули под пояс и расстегнули его брюки.

— Прикоснись ко мне, Джейн! Ради всего святого, я должен чувствовать твои руки на своем теле!

Она выполнила просьбу и принялась водить ладонью вдоль длинного, толстого стержня, в изумлении наблюдая, как под ее пальцами раздувается плоть, как темнеет головка пениса. Джейн чувствовала, как ствол в ее руке набухал, и только гладила его все сильнее, все резче, не в силах побороть желание еще раз ощутить, как эта воплощенная твердость погружается в ее тело.

Жемчужного цвета капля появилась из–под пальцев Джейн. Судорожно облизав губу, она невольно представила, как берет этот раздутый наконечник в свой рот и пробует его на вкус.

Стон Мэтью вывел Джейн из мечтательного состояния. Взглянув на своего любимого, она поняла, что он прочитал ее порочные мысли: поймав одну из капель семени большим пальцем, Мэтью поднес ее к губам Джейн. Она не стала колебаться и, не смущаясь, приняла то, что он предложил. Щелчком языка Джейн слизала каплю и попробовала ее на вкус.

Отпрянув от возлюбленной, Мэтью одним рывком сорвал с себя брюки. Его извергающийся ствол метнулся вверх, Джейн пробовала снова взять его в свою ладонь, но Мэтью отвел ее руку и рухнул между ее бедер.

Джейн провела пальцами по его щекам и пристально взглянула в темно–синие глаза.

— Прекрасный падший ангел, — прошептала она, и эти слова вырвались из самой глубины ее души.

— Так помоги же мне найти обратный путь на небо, Джейн! Я хочу воспарить к небесам, пока буду в тебе!

Мэтью ворвался в тело возлюбленной и прильнул к ее устам, с которых уже готово было сорваться его имя. Двигаясь над телом Джейн, Уоллингфорд, весь липкий от пота, медленно расточал свои ласки, чуть ли не впервые в жизни занимаясь не сексом — любовью. А будущая героиня откровенного портрета прижималась к нему, царапая его спину, ягодицы. Она выгнула свое тело навстречу Мэтью, содрогаясь под его стремительными ударами. Губы возлюбленных соединились, как и каждая их клеточка.

— Джейн! — зашептал Мэтью.

Он выскользнул из столь желанного тела, оросив струей семени ее живот, и, обессиленный, упал сверху.

— Спасибо, — тихо произнес Уоллингфорд и, прижав Джейн к груди, закрыл глаза.

Рассвет нового дня никогда не казался Мэтью многообещающим, но это, особенное утро подарило ему надежду. Устало пробираясь через сад и увязая ботинками в грязи, он перекинул пиджак через плечо. Сейчас граф думал о Джейн и той ночи, которую они провели вместе. Удивительно, но он разрешил ей прикасаться к своему телу. Эта женщина постепенно ослабляла его оборону, позволяя себе проникать в его жизнь постепенно, шаг за шагом.

Свернув с дорожки, Уоллингфорд быстро взобрался по холму и увидел на дороге перед особняком незнакомую карету. Возможно, экипаж принадлежал Инглбрайтам. Сегодня врачи как раз собирались уезжать, что очень устраивало графа. Чем дальше окажется Ричард Инглбрайт от Джейн, тем счастливее будет он, Мэтью.

Поднявшись по лестнице, он оказался в особняке герцога. Привычно поприветствовав сына хозяина, дворецкий произнес:

— Вас ждут в библиотеке, милорд, прямо сейчас.

— Сначала я должен переодеться.

— Нет, милорд, его светлость требует вашего немедленного присутствия. Он примерно час прочесывал поместье, разыскивая вас.

— Но мои ботинки заляпаны грязью!

Не обращая внимания на возражения, дворецкий повел Мэтью вперед так, словно сам Господь Бог с нетерпением ожидал его. Как же Уоллингфорд ненавидел эти приказы отца, которые слуги тут же бросались подобострастно выполнять, напоминая преданных собак, вылизывающих ботинки своего хозяина! Пройдя мимо библиотеки, он направился наверх, в одну из своих комнат.

— Зайди–ка ко мне, братец.

Стиснув зубы, Мэтью замер на ступеньках лестницы и взглянул вниз, туда, где стоял отец.

— Я не одет для аудиенции.

Лицо герцога покраснело, его бакенбарды нервно задергались.

— А это что, когда–либо тебя останавливало? Зайди–ка сюда.

Желая как можно скорее закончить пустой разговор, Мэтью зашел в святая святых отца и громко хлопнул дверью.

— Что заставило тебя подняться с постели до полудня? — прогремел отец, усаживаясь за стол.

— Я был на прогулке.

Брови отца изумленно выгнулись.

— Что–то прежде ты не проявлял особой любви к ежедневному моциону. Праздность — вот ваше обычное времяпрепровождение, сэр.

Но Мэтью не хотел снова попадаться на удочку и вступать в перепалку с отцом.

— Давайте перейдем ближе к делу, сэр.

— Очень хорошо. У нас гости.

— Поздравляю, рад за вас. Ну а теперь, если позволите…

— Здесь Констанс Джопсон, твоя будущая жена. Мэтью замер на полпути к двери:

— Прошу прощения?

— Констанс Джопсон и ее отец гостят у нас. Ты женишься на ней.

— Черта с два!

Отец метнул в Мэтью гневный взгляд из–под своих густых бровей:

— Все уже устроено. А теперь иди, переоденься и появись перед гостями в подобающем виде.

— За кого вы меня принимаете? Я — не ваш жалкий лакей, которому вы можете что–то приказывать!

— Нет, ты — мой наследник, и это означает, что я могу приказывать тебе все, что мне заблагорассудится! А теперь сделай так, как я говорю, а то запачкаешь мой ковер грязью и экскрементами овец!

— К дьяволу ваш ковер, сэр! — со злобой прорычал Мэтью.

— Ты женишься на этой девчонке, или я оставлю тебя без гроша! — холодно протянул отец. — И я больше не желаю слышать, на сей счет ни единого возражения.

Мэтью думал о Джейн, о том, как он сможет оставить ее… Думал о том, как женится на другой и, руки этой другой будут прикасаться к его телу. При одной мысли об этом все тело покрылось противным липким потом и начало содрогаться от гнева.

— Что ж, тогда я лучше останусь без единого гроша! — заявил Мэтью, словно не слыша возмущенного рычания отца. — К тому же право наследования еще не означает, что я буду следующим герцогом Торрингтонским.

Отец ненавидел, когда Мэтью был прав. Герцог вылетел из–за стола и набросился с упреками на сына:

— Нет, ты будешь следующим герцогом Торрингтонским, если только не сможешь убить себя! Но я не для того работал до седьмого пота, зарабатывая титул и состояние, чтобы все пошло прахом! Нет, видит Бог, ты сделаешь так, как я скажу! Ты женишься на Констанс Джопсон и получишь ее приданое, которое включает в себя железнодорожный вокзал, множество земель и денег. А в придачу и все ценности, которые прилагаются к этому состоянию. Они дают деньги за титул — так было во все времена.

— Так теперь вы стали сводником?

Отец отвесил Мэтью звонкую пощечину, но тот и глазом не моргнул. Ах, как бы ему хотелось ответить герцогу, набросившись на него с кулаками! Но Мэтью узнал: если бы он поддался яростному порыву, наверняка не смог бы остановиться. Он бы убил старого ублюдка — за то, что он делает теперь, а еще за то, на что закрывал глаза раньше.

— Да как ты смеешь? — взревел герцог.

— Нет, сэр. Как смеете вы? Вы продали меня за сталь и звонкую монету!

Вспыхнув до ушей, отец поправил свой жилет:

— Ты женишься на девчонке, дашь ей свой титул в обмен получишь ее приданое, которое поможет увеличить герцогское состояние. А еще ты дашь мне наследника. Надеюсь, он будет более разумным, чем ты.

Лицо Мэтью стало пунцовым от ярости.

— Нет. Герцог с силой хватил кулаком по столу:

— Ей–богу, ты сделаешь все, что я скажу! Я знаю твою ахиллесову пяту, братец, и я не побоюсь использовать твою слабость против тебя!

Джейн… Мэтью затрепетал от страха от одной только мысли, что отец каким–то образом узнал о его чувствах к простой медсестре и теперь собирается их разлучить. О боже, его отец собирается сделать с Джейн что–то ужасное!

Мэтью помчался к двери, он должен был отыскать возлюбленную сейчас, немедленно! Но слова отца заставили его замереть на месте:

— Слишком поздно, сэр. Что сделано, то сделано. Приведи себя в порядок и приходи в темно–красную гостиную, чтобы попить чаю в компании своей будущей жены.

Мэтью нашел Джейн стоящей на мосту. Опираясь на перила, она наблюдала за лебедями, кружащимися по водной глади. Он подбежал к любимой, заключил в объятия и крепко прижал ее к себе.

— Джейн! — Прижавшись лицом к ее шее, Мэтью вдыхал знакомый, успокаивающий аромат.

— Доброе утро! — рассмеялась Джейн, но ее спутник не был расположен к веселью. Ему нужно было убедиться, что с любимой женщиной все в порядке. И она понимала это. Сжав лицо Мэтью в своих ладонях, Джейн заглянула ему прямо в глаза — и тот понял, что она увидела в их глубине. Возлюбленная нежно предложила графу руку, и он сжал ее кисть, поведя по направлению к мастерской.

Когда они зашли в дом, Уоллингфорд захлопнул дверь, словно закрываясь от окружающего мира, своего отца, той женщины, с которой ему предстояло вступить в брак. Сейчас он хотел сосредоточиться только на Джейн.

— Ты будешь писать меня сегодня? — спросила она.

— Нет. — Мэтью по–прежнему не мог оторваться от Джейн, он не был в состоянии успокоить свои эмоции и мысли, чтобы приступить к портрету. Подойдя к возлюбленной, он мягко обнял ее за талию и притянул к себе: — Потанцуй со мной, Джейн.

Ее глаза вспыхнули под очками.

— Я не знаю, как это делается.

— Помню, ты уже говорила об этом. Тогда я подумал, что это так грустно… Каждая женщина должна уметь танцевать.

— Только не барышни, которые вечно остаются без кавалеров на танцах.

— Нет, особенно такие барышни! Я бы хотел взять за правило танцевать, по крайней мере, с одной из таких барышень на каждом балу.

— Зачем ты дразнишь меня? — снова рассмеялась Джейн. — К тому же где и когда я смогу воспользоваться подобным умением?

— Всякий раз, когда ты со мной.

Мэтью закружил Джейн по комнате, но она тут же споткнулась и наступила ему на ногу. Улыбнувшись, он помог ей восстановить равновесие.

— Сними свое платье, разденься до сорочки. А заодно и обувь скинь.

Джейн смотрела на него минуту, показавшуюся вечностью, он наблюдал за ней, чувствуя, как грудь разрывается от боли и тоски. Он не может потерять ее, только не теперь, когда чудесным образом обрел!

Уоллингфорд никогда не женился бы на Констанс Джопсон. Он предпочел бы жить в бедности вместе с мисс Рэнкин и никогда не знать другой женщины, которой нужен только его титул.

Джейн разделась до тонкой сорочки. Сегодня ее шею огибала красная атласная лента, завязанная сзади на бантик. У бедняжки не было никаких драгоценностей, и эта мысль обрадовала Уоллингфорда. Он хотел подарить Джейн ее первое украшение.

— Подойди сюда. — Мэтью жестом подозвал любимую к себе и сжал ее протянутую руку. В следующее мгновение он приподнял Джейн, поставив ее ноги на свои. Теперь грудь возлюбленной касалась его груди.

— О! — вскрикнула она, еле удерживаясь в его руках.

— А теперь разреши мне научить тебя, Джейн. Просто следуй за моими движениями.

Мэтью закружил ее, считая про себя такты и напевая под нос мелодию любимого вальса. Посмотрев на Джейн, он увидел, что та прикрыла глаза, позволив себе двигаться в одном ритме с ним. В этот момент все слова были абсолютно ненужными, имело значение лишь одно дыхание на двоих, соединение пылающих тел. Мэтью переместился в спальню, где наконец и остановился.

— Я знала, что ты приведешь меня сюда!

— Джейн, ты так мне нужна! — отозвался Мэтью. При воспоминании о жестком требовании отца все его тело пронзила дрожь. Омерзительный страх вновь начал вползать в душу, и он потянулся к Джейн.

— Я здесь, Мэтти.

Любимая покорно улеглась на постель, устроившись рядом с ним. Мэтью вытащил заколку из ее гладкой прически, и длинные рыжие волосы волнами упали на его плечи и грудь. Граф с наслаждением вдыхал аромат мягких локонов, — тонкий, едва уловимый запах мыла. Этот аромат странным образом возбуждал Уоллингфорда, он взял прядку волос и глубоко вдохнул исходящее от них благоухание. Это Джейн! Его Джейн.

Закрыв глаза, Уоллингфорд приказал сердцу замедлить свой темп, а телу — расслабиться и впитать пламень женщины, лежавшей совсем близко. Граф хотел ее с неистовой силой, и это необычное, только–только пришедшее к нему ощущение пугало, гнало его прочь от чувств и эмоций.

Если бы Мэтью был сильнее, он просто овладел бы этой женщиной, взорвался внутри ее тесного, манящего лона, а потом навсегда изгнал бы ее из своей жизни. А еще лучше — оттолкнул бы ее от себя сразу, положив конец эмоциональной близости, которая столь неосторожно возникла между ними. Но сейчас Уоллингфордом владело нечто не поддающееся его контролю. Непостижимым образом он был связан с мисс Рэнкин, и подобное родство душ он не чувствовал прежде никогда и ни с кем. Он не ощущал подобных эмоций по отношению к Реберну и Саре — тем единственным людям, в искренней привязанности к которым он мог признаться.

Почему же теперь, после двадцати лет методичного очерствения души, после двух десятилетий медленной, мучительной смерти, он смог услышать голос одной–единственной женщины? И почему его душа с такой готовностью откликнулась на этот голос? Он терялся в догадках, не в силах найти ответ…

— Мэтью!

Взгляды влюбленных встретились. Взор Джейн, честный и ясный, как всегда, был сосредоточен только на том, что происходит здесь и сейчас. А в его остекленевших глазах — и это граф знал наверняка — отражалось прошлое, уже уничтожившее однажды его самого и весь его мир.

Что же видела Джейн там, в глубине его темно–синих глаз? Похоть? Алчность? Подлость? Интересно, способна ли она разглядеть то же самое, что читал в своем взгляде Уоллингфорд, каждое утро заставляя себя смотреть на летняя и распутника, отражавшегося в зеркале?

— Мэтти, — опять прошептала Джейн, на этот раз ее голос звучал хрипло, и в нем уже не ощущалось волнения.

Мэтью закрыл глаза, не желая, чтобы Джейн видела его таким — слабым и ранимым, не хотел, чтобы она поняла: у него есть сердце и оно начинает биться снова только под нежными прикосновениями ее рук.

Сейчас граф не хотел думать о том будущем, которое, возможно, уже поджидает его в особняке герцога. Губы Джейн, красные и пухлые, потянулись к Мэтью, но он не ответил на нежность, а лишь замер в тоске и отчаянии.

— Ты меня не поцелуешь?

Разум Уоллингфорда затуманился, его движения были вялыми, неторопливыми. Но бывшая скромница и не собиралась ждать: она сама прильнула к его губам, подарив долгий, глубокий поцелуй. Это было медленное, осторожное соприкосновение уст, но Джейн, осмелев, прижалась к любимому еще крепче. Ее изящные пальчики обвились вокруг запястий Мэтью, и она заставила любимого запустить руки в свои роскошные рыжие волосы.

Мэтью задохнулся, ощутив, как хорошо знакомый порыв, заставляющий каждую частичку его тела напрягаться, вот–вот уничтожит его своей мощью. Но Джейн явно не хотела отпускать его из своих объятий, и он попробовал подчиниться. Уоллингфорд не хотел быть уязвимым, он просто не должен был позволять себе подобной близости с женщиной! И все же граф так хотел понравиться этой маленькой медсестре, доставить ей удовольствие, стать мужчиной, которого она заслуживает, любовником, в котором она так нуждается…

Перевернувшись, он схватил Джейн своими крепкими руками, прижимаясь к ней сверху своим телом. Возможно, им стоит…

— Нет, Мэтью, — зашептала она, разбивая на кусочки сердце, которое только что начало стремительно биться.

Нет? Что это она говорит? Неужели не хочет, чтобы их тела соединились вновь? Но как Джейн может это отрицать, если он чувствует на своем бедре влагу, сочащуюся из ее лона?

— Ты хочешь меня, Джейн! — прорычал он, касаясь коленом ее раздувшихся от возбуждения складок. — И я могу почувствовать, насколько сильно.

Джейн извивалась, словно пытаясь вырваться, но Уоллингфорд и не собирался отпускать ее. Он так жаждал погрузиться в эту сладостную сердцевину ее тела, почувствовать, как его обдает жаркой волной, исходящей от любимой! Это помогло бы Мэтью избавиться от ужасных воспоминаний, которые уже начинали вползать в его сознание, словно настырные, колючие ветви плюща.

— Не волнуйся, Джейн, я хорош в этом, тебе понравится!

«Все, на что ты способен, — это трахаться. Это единственная вещь, которая тебе удается…» — отвратительный голос из прошлого то и дело возвращался, он навещал его довольно часто. Да, Уоллингфорд знал, как трахаться, но совершенно не понимал, что это такое — любить, доставлять кому–то удовольствие, не заботясь о собственных желаниях. Отдавать, не ожидая ничего взамен.

Налетев на Джейн, Мэтью пытался вцепиться в ее губы, но она отчаянно вертела головой, и его лицо зарылось в копну рыжих волос. Сердце графа неслось вскачь, но не от азартного желания настигнуть свою добычу — от страха. Ну почему Джейн отворачивалась от него?

Прижатая к постели телом Уоллингфорда, Джейн продолжала сопротивляться, желая вырваться из его цепких рук. Но граф все так же не хотел ее выпускать. Схватив возлюбленную рукой за подбородок, он заставил ее взглянуть в свои глаза, отыскать скрывавшегося в их глубине человека. Могла ли Джейн обнаружить его? Видела ли она настоящего Мэтью, того, кто борется с прошлым, пытаясь освободиться от его оков?

— Я могу заставить тебя захотеть этой близости! Джейн упорствовала, продолжая извиваться под ним, но Мэтью схватил ее за запястья и завел ее руки за голову.

— Я уже могу ощутить, как увлажнилось твое лоно. Оно истекает влагой, мое бедро давно намокло, а ты все еще изображаешь безразличие!

— Мэтью…

— Ты хочешь меня! Произнеси это сама, Джейн! Скажи, как страстно ты желаешь, чтобы мой крепкий ствол утонул в твоих глубинах! Согласись, что ты жаждешь этого! Признай ту власть, которую я имею над тобой!

Уоллингфорд прижался к Джейн еще крепче.

— Только не прикидывайся, что твое тело истекает сладостной влагой не потому, что ты хочешь этого, — резко зашептал он ей на ухо. — Хочешь меня внутри своего тела, хочешь ощущать, как я тебя трахаю…

Джейн старательно отводила взгляд, но граф снова прижался к ней, вынуждая почувствовать, каким твердым и тяжелым он стал.

Напор возлюбленной поразил Уоллингфорда, оказавшегося укутанным длинными рыжими волосами, словно коконом.

— Джейн, — резко выдохнул Мэтью, глотая воздух и силясь найти нужные слова. Но эта юркая «серая мышка» удивила его силой и ловкостью своих тонких пальчиков. Прежде чем граф успел подумать, его запястья оказались в руках любимой. Суставы Мэтью коснулись спинки кровати, и он почувствовал, как что–то гладкое и холодное обвилось вокруг его кожи.

Джейн его связала…

В сознании Мэтью явственно всплыли события далекого прошлого. Он больше не находился в этом доме, с Джейн, он перенесся в темную комнату герцогского особняка. Сейчас Мэтью то ли томительно ожидал, то ли боялся скрипучего звука открываемой двери спальни.

Ослепленный неминуемым нападением, он боролся с нависшей над ним женщиной. Все еще находясь во власти мрачных видений прошлого, он все же понимал, что сейчас с ним Джейн, и не хотел причинять ей боль — как это было совсем недавно, когда она разбудила Мэтью, а он сбросил ее с кровати, разбив губу. Уоллингфорд не хотел, чтобы возлюбленная страдала, и все же он не мог позволить вовлечь себя в эту игру. Он не хотел подчиняться.

— Отпусти меня, — рычал Мэтью, отчаянно пытаясь вырваться из жестких пут, сковавших его запястья.

— Я хочу узнать тебя получше, Мэтью, хочу исследовать твое тело. Дотрагиваться до тебя так, как той ночью, в больнице. Я хочу ощущать тебя кончиками своих пальцев. И самое главное, тебе и самому это нужно, ты только и ждешь моих прикосновений! Тебе просто необходимо знать, что это происходит с кем–то, не с бездушным телом.

— Черт возьми, Джейн, мне вообще ничего от тебя не нужно! Тело Уоллингфорда на самом деле тосковало по ласкам нежных рук Джейн, но его разум яростно сопротивлялся им. Он не мог лежать здесь, такой беспомощный, со связанными руками! Не мог быть брошен на чью–то милость! Только не снова! Нет, больше никогда… Пытаясь вырваться из плена, Мэтью посмотрел наверх и увидел темно–красную ленту, которая была обернута вокруг горла Джейн, а теперь обвивала его запястья. Увидев себя связанным, он ощутил приступ паники и с удвоенной силой принялся вырываться, чувствуя, как слабеет узел из атласной ленты.

— Мэтти… — Ангельский голос прорезался сквозь пелену гнева, застилавшую его мысли, его зрение. — Позволь мне. Верь мне.

На глаза Мэтью опустилась повязка из другой атласной ленты.

— Джейн, нет! — застонал граф, почти умоляя ее. Он больше не мог выносить этой пытки.

— Тсс… — прошептала Джейн.

Она успокаивающим жестом провела кончиком пальца по губам Мэтью, заставив его вздрогнуть, почувствовав мимолетное прикосновение желанной плоти. Это прикосновение заставило тело графа вспыхнуть огнем. Уоллингфорд уговаривал себя глубоко вздохнуть, замедлить этот водоворот мыслей, роившихся в его сознании. «Это ведь Джейн!» — напомнил он себе.

Мэтью пытался сосредоточиться на облике любимой.

Руки Джейн скользнули по телу Мэтью, и он выгнулся, не желая, чтобы к его плоти прикасались.

— Не делай этого! — вскричал граф, презирая себя за то, что не может скрыть эту странную, неизведанную часть самого себя от возлюбленной.

Джейн ничего не ответила, лишь продолжала скользить своими мягкими нежными пальчиками по плечам и груди Мэтью. Он чувствовал, как учащается его дыхание, как напрягается его живот, как дрожат его мускулы — совсем так, как с тайной любовницей из прошлого, которая приучила его к порочной страсти. Которая заставила его совершить самый непростительный грех.

Уоллингфорд должен был положить этому конец — всем этим воспоминаниям, чувствам, прикосновениям Джейн. Существовал лишь один способ это сделать.

— Близость твоего тела внушает мне отвращение, Джейн. Отойди от меня.

В комнате повисла гнетущая тишина. Тяжелая пауза, за которую сердце Уоллингфорда последний раз гулко стукнуло — и остановилось. Он чутко улавливал боль, которую причинили Джейн резкие слова, но заставлял себя вновь стать безжалостным, забывать о ее страданиях и думать только о своих собственных мучениях.

— Какая часть меня внушает тебе отвращение? Само мое тело или эффект, которое оно оказывает на тебя?

— Черт тебя возьми! — грубо бросил Мэтью, с такой силой пытаясь вырваться из сковавших его пут, что спинка кровати заскрипела. Уоллингфорд едва не задохнулся, когда Джейн добралась до его члена. Ствол был огромным, толстым, напряженным и, казалось, сам желал побывать в горячем рту Джейн. Тело Мэтью желало этого, его вероломный фаллос давно пребывал в боевой готовности, но разум графа просто не мог допустить этого. — Я же сказал, убирайся! — злобно ревел Уоллингфорд.

— Только тогда, когда ты объяснишь мне почему.

— Потому что я тебя ненавижу! — вскричал он. Кровь застыла в жилах Мэтью, когда он дразнил нежную душу Джейн своим смертоносным языком. О боже, он не хотел причинять ей боль, не хотел лгать, но не мог вести себя иначе. Это был единственный способ заставить ее остановиться — сделать больно, уничтожить, сломать…

— Кто же заставил тебя так страдать? — прошептала Джейн, кончиками пальцев скользнув по его губам.

Это нежное прикосновение напоминало трепещущие крылья бабочки.

Этот простой вопрос буквально опустошил Уоллингфорда. Эти несколько слов широкой трещиной пролегли по его сердцу, заставив его кровоточить.

— Джейн, не стоит, — молил он, — пожалуйста… Давай закончим. Позволь мне уйти.

Но возлюбленная настойчиво продолжала исследовать тело графа, только на сей раз, он чувствовал ее дыхание, влажное и теплое, у своего рта.

— Ты жаждешь прикосновений, Мэтью. Точно так же, как хочет их любой человек. Именно это и отличает нас от остальных млекопитающих — потребность прикасаться и чувствовать прикосновения.

— Джейн, ты не должна…

— Нет, должна, — возразила она, поцеловав Мэтью, и ее губы показались такими мягкими, податливыми, нетребовательными. Тонкие пальчики пробежали по краю его носа, ушной раковине, медленно исследовали контуры рта, из которого все еще вылетали невнятные звуки ужаса и сердечной тоски. — Просто расслабься, — промурлыкала Джейн, и ее руки скользнули вниз, по плечам, сильным рукам.

Исследование тела проходило в полной тишине, и это немного успокаивало Мэтью. Таинственная наставница из прошлого, чьи прикосновения ему приходилось терпеть, обычно комментировала все, что между ними происходило. Та связь была низкой, животной, совсем не такой трепетной и тихой, как с Джейн.

Мэтью пытался сосредоточиться на ее руках, руках Джейн. Разумом он прекрасно понимал, что эти тонкие пальцы принадлежат ей, но время от времени голос прежней любовницы начинал звенеть в ушах, больно жаля тело: «Какой большой и сильный, как у быка! Этим надо гордиться, а ты плачешь!»

Мэтью задрожал, все его тело вытянулось, как струна. Он почувствовал, как в животе что–то волнительно сжалось, когда руки Джейн продолжили путешествие по мышцам торса и медленно, но настойчиво поползли вниз.

И опять в ушах Мэтью возникал резкий голос его мучительницы из прошлого: «Только посмотри, каким огромным ты стал! И ты говоришь, что хочешь прекратить это? Да ты просто жалкий врунишка! Ты не можешь это остановить, ведь твой член хочет продолжения, как и твое тело. А твой разум слишком слаб, чтобы бороться с ними».

Задыхаясь, Мэтью впился ногтями в ладони и снова попытался вырваться, но Джейн чутко уловила панику, вновь охватившую его, и переместилась выше. Теперь ее восхитительное тело накрывало любимого сверху, и он чувствовал каждую его клеточку, каждый соблазнительный изгиб, каждую впадину — и даже биение сердца. Когда Джейн прикоснулась губами к татуировке, с губ Мэтью сорвался едва слышный стон. Почувствовав, как рука Джейн скользнула между их телами и добралась до его ствола, Мэтью стиснул зубы, пытаясь сосредоточиться — на нынешнем удовольствии, а не на прошлом.

— Джейн, поговори со мной! — вскричал он, отзываясь на нежное прикосновение. — Мне нужно слышать твой голос!

«Чтобы прогнать ту, другую», — добавил Уоллингфорд уже про себя.

— Я здесь, Мэтью. — Он ощутил, как чувственно волосы Джейн спадают по его груди и животу. — Я с тобой, я прикасаюсь к тебе, изучаю тебя. Ты так красив! — шептала Джейн, и ее голос был полон благоговейного трепета. — Мне хочется прикасаться к тебе вечно, удивляясь, насколько ты прекрасен!

Мэтью был не в силах остановить слезу, которая почти выкатилась из его глаза. Незаметно моргнув, он не дал ей упасть на щеку. Уоллингфорд не хотел, чтобы Джейн видела, что он плачет, знала о его позоре.

— Я хочу попробовать твой вкус, — произнесла она, припадая к соскам возлюбленного языком.

Ствол, который все еще сжимала в ладони Джейн, отреагировал на ее ласки стремительным рывком вверх. Мэтью позволил себе отдаться греховному удовольствию, сейчас он представлял губы любимой, сомкнувшиеся у его плоти. Мэтью так хотел этого и все–таки не мог допустить: ощущение собственного члена в чужом рту с давних пор вызывало у него омерзительное чувство. Мучительница навсегда отвратила его от подобных игр.

На протяжении многих лет Уоллингфорд пытался справиться с этим заклятием, заглушая омерзение абсентом. «Зеленая фея» на время помогала забыть ядовитый голос, ненавистное лицо, навещавшее его во снах. Но даже абсент не мог позволить графу полностью расслабиться и вкусить заветного наслаждения. Весь настрой на развратные похождения проходил, стоило ему допустить подобного рода близость.

Уоллингфорд проклял бы самого себя, если бы стал слабым сейчас, с Джейн. Ее нежная ладонь продолжала поглаживать набухший стержень, а большой палец со знанием дела порхал по раздутой головке, отмечая возбуждение. Невероятно, но в следующее мгновение Мэтью почувствовал, как Джейн убрала большой палец, и услышал характерные звуки пришедших ему на смену губ.

— Я хочу смаковать тебя, глубоко, своим ртом… — произнесла возлюбленная, осыпая поцелуями его твердый как сталь живот. — Я хочу почувствовать твою силу, твой вкус…

— Я… я не могу, — еле вымолвил Мэтью осипшим голосом. — Я не выношу подобные ласки, Джейн.

Он почувствовал, как любимая пошевелилась на кровати:

— Почему?

— Потому что, — прошептал он, чуть ли не впервые ощущая благодарность за то, что на его глазах надета повязка, — мне приходилось наблюдать, как это делали со мной, и это было… неправильно. Когда я смотрел вниз, между своих ног, эта женщина… моя… наставница… это было неправильно.

Джейн на мгновение замерла:

— А что, если бы ты видел меня? Но Мэтью лишь тряхнул головой:

— Нет, Джейн!

— Но я хочу ласкать тебя именно так!

— Джейн, нет! — закричал Мэтью, когда она скользнула вдоль его тела и устроилась между его бедрами. Твердый ствол оказался в ее руке, а потом переместился в рот — горячий и жаждущий страсти. Мэтью застонал, все еще протестуя, и Джейн остановилась. Вместо теплых влажных губ он вдруг почувствовал, как что–то сочится по его телу — слезы Джейн!

— Мэтью, — тихо произнесла она хриплым голосом. — Как мне спасти тебя?

— Освободи меня, Джейн.

Она покорно потянулась вперед и развязала ленты на его запястьях. Потом стянула повязку с глаз — в его взоре читалось неудержимое желание. Не сказав ни слова, Мэтью припал к губам Джейн. Чуть ли не впервые он разрешил себе не думать — только чувствовать.

Не спеша, с наслаждением Уоллингфорд исследовал рот своей маленькой медсестры, с восторгом прижимаясь к ее телу, по–прежнему лежавшему сверху. Ему так хотелось, чтобы кровь медленнее бежала по артериям, позволяя ему проникаться каждым мгновением этой страсти.

Все его связи в прошлом были лишь примитивным, яростным спариванием. В неистовстве срывалась одежда, граф и одна из его многочисленных партнерш удовлетворяли свою похоть, а потом он уезжал — физически пресыщенный, эмоционально опустошенный. Он не хотел ничего подобного с Джейн — вообще больше не хотел ничего подобного. Медленное соблазнение, нежное изучение тела возлюбленной, наслаждение ее красотой — все это отныне и навеки отпечаталось в его памяти.

Тело Джейн сладострастно извивалось, и Мэтью перекатился по постели наверх, не выпуская любимую из объятий. Теперь он укачивал Джейн, словно в колыбели, ловя на себе взгляд ее сияющих глаз, и чувствовал, что безвозвратно теряет себя.

Опустив Джейн спиной на кровать, Мэтью внимательно изучал ее тело, трепещущее в предвкушении его ласк. Белая льняная сорочка никогда не казалась ему такой эротичной, как теперь, когда она прикрывала роскошные формы возлюбленной.

Утонченный узор из вышитых анютиных глазок украшал вырез сорочки. Пуговиц на этой тонкой рубашке не было, их заменяли длинные полоски белых шелковых лент, завязанных в красивые бантики. Мэтью принялся развязывать эти ленты неторопливо, смакуя каждое мгновение.

Не отрывая взгляда от лица Джейн, он скользнул пальцами к первому банту. Потянув за кончик ленты, он легко развязал бант, а потом нырнул пальцем под перекрестье двух лент, разделяя их. Джейн задохнулась от волнения, чувствуя, как постепенно обнажается ее тело.

По–прежнему глядя на любимую, Мэтью справился и со вторым бантиком. Грудь Джейн вздымалась вверх и стремительно опускалась вниз, и она снова на миг потеряла способность дышать, когда Мэтью ослабил еще одну шелковую ленту. Третий бантик скользнул между пальцами, и Уоллингфорд уже не мог сопротивляться желанию, наблюдать за их соединенными телами.

Смуглая рука графа задержалась на сорочке, и он недолго полюбовался контрастом между снежно–белой тканью и его загорелой кожей. Вскоре тонкая сорочка скользнула к талии Джейн, от Мэтью не потребовалось много усилий, чтобы откинуть ленты и наконец–то обнажить пышные груди и шелковистый живот.

Не произнося ни слова, Мэтью встал на колени и скользнул вдоль ног Джейн, наконец–то стаскивая сорочку и полностью обнажая любимую. Все ее тело зарделось от смущения, на лице появился румянец.

— О боже, удастся ли мне когда–нибудь передать эту красоту на холсте?

Джейн скользнула по лицу Мэтью затуманившимся взором, и ее губы задрожали.

— Ты и в самом деле считаешь меня красивой?

— Думаю, и в своем воображении мне не удалось бы создать подобное очарование! — Он провел рукой по коже любимой, наслаждаясь мягкими изгибами ее тела. — Я сохраню прелесть этого момента, Джейн. Клянусь, ты никогда не пожалеешь об этих мгновениях со мной!

Мэтью устроился сверху, так что груди Джейн касались его тела, их взоры соединились, и он вошел в нее.

Уоллингфорд не спрашивал, готова ли любимая принять его — желание Джейн было столь очевидным… Мэтью все глубже проникал в лоно возлюбленной, чувствуя, как оно пульсирует, обхватывая его плоть. И когда Мэтью двигался внутри ее тела в причудливом танце, когда он слышал каждый прерывистый вздох, слетавший с ее уст, слышан каждый скрип кровати, он понимал: ему посчастливилось встретить одну–единственную женщину, способную разделить страсть, бурлящую в его венах. Эта женщина принимала Мэтью таким, каким он и был — сломленным, порочным, грешным…

Мэтью скользил взглядом по волосам Джейн, разметавшимся по белой подушке, ее грудям, которые дрожали в такт его движениям, и еще ниже — туда, где треугольник ее рыжих волос соединялся с его темными завитками, к священному месту, где соединялись их тела. Красота этого действа потрясла Мэтью, и он вдруг осознал, что никогда прежде не рассматривал секс как сверхъестественный, магический танец. Сейчас, наблюдая, как он вошел в сладостное тело Джейн, и как она приняла его, Мэтью понимал: происходящее между ними было гораздо сильнее, глубже, чем обычное соединение двух тел, жаждущих наслаждения.

Словно ища подтверждения этой мысли, Мэтью бросил взгляд в большое зеркало, стоявшее в углу комнаты. Оно детально передавало момент их близости: тело Мэтью, гораздо более твердое и смуглое по сравнению с телом Джейн, скользило по ее манящим изгибам. Уоллингфорд видел, как бедра любимой двигались в такт его движениям, как его собственные бедра дрожали с каждым неистовым ударом, как соединялись их тела, становясь единым целым.

Мэтью скользнул чуть вправо, Джейн подалась было следом, но он прижался к ее телу, не давая двигаться, и прошептал на ухо:

— Посмотри на нас.

Голова Джейн переместилась по подушке, и Мэтью увидел, с какими изумлением и желанием распахнулись глаза любимой, когда она изучила зеркальное отражение их скользящих тел. Уоллингфорд замедлил темп своего движения, и его соединение с Джейн стало напоминать неторопливое колебание бедер и ног, грудных клеток и дыханий.

Они еще долго наблюдали за своими телами, медленно двигающимися в унисон. Вдоволь насмотревшись в зеркало, Мэтью опустил голову и прикоснулся губами к щеке любимой:

— Теперь я вижу только тебя, Джейн.

Она поднесла кисть к руке графа, их ладони крепко сжались, и влюбленные застыли так на несколько долгих секунд — прежде чем Мэтью переплел их пальцы и, закинув сцепленные руки за голову Джейн, вошел в нее новым сильным толчком.

Он никогда не ощущал ничего подобного — это единение разума, души, тела… Глядя в глаза Джейн, крепко прижимая ее к себе, скользя внутри тела, Уоллингфорд думал о том, что никогда прежде не чувствовал такой близости, как с этой женщиной.

— Не закрывай глаза. Я хочу, чтобы ты смотрела на меня, когда достигнешь пика блаженства. Мне нужно видеть в тебе все, Джейн.

Никогда раньше Уоллингфорд не восхищался красотой любовных ласк — этого изящного движения женского тела под его телом. Никогда еще он не смаковал каждый звук этой восхитительной связи, чутко улавливая тихие стоны и откровенные просьбы. Никогда прежде он не замечал, как способны трепетать в любовном ритме ресницы. Никогда еще он не чувствовал, как сердце заполняется эмоциями, как возрождается душа с каждой новой встречей затуманенных страстью глаз. Собственно, Уоллингфорд вообще никогда не занимался любовью — до того момента, как взял Джейн за руку, прижал ее к себе, научил наблюдать за соединением их тел. И Джейн послушно следила за тем, как ее тело принимало и любило его.

Когда Мэтью уже не мог бороться с желанием взорваться внутри Джейн, он приподнял ее чуть выше, обернув ее бедра вокруг своих, и прижался губами к ярко–рыжим волосам. Руки Мэтью сжимали ее пышные ягодицы, заставляя их двигаться себе в такт, принимая его всего.

Уоллингфорд не знал любви — до того момента, как Джейн не притянула его голову к своей груди, отчаянно впиваясь пальцами в его волосы. Мэтью не любил до того мгновения, как ее бедра инстинктивно задвигались навстречу ему.

— О, прекраснейшая Джейн! — хрипло сорвалось с уст Мэтью, и он добрался до кульминации с грубым, животным криком. Потом Уоллингфорд резко вышел из тела возлюбленной, позволив своему семени расплескаться по ее расщелине.

Влюбленные сидели вместе еще очень долго, цепляясь друг за друга, с неистовой силой сжимая друг друга в объятиях, в сиянии капелек пота, оросивших спину Джейн и грудь Мэтью. Уоллингфорд медленно возвращался на землю, трогательно оберегая своего ангела–хранителя.

Он долго смотрел на возлюбленную, водя пальцем по веснушкам на ее носу, а потом перецеловал их все, как мечтал когда–то.

— Я люблю тебя, Джейн Рэнкин! — выдохнул он, еще крепче прижимая ее к себе. — Я люблю тебя больше, чем ты даже можешь себе представить.

Обратно влюбленные шли вместе, взявшись за руки. Они то и дело останавливались, чтобы полюбоваться плавающими лебедями. Подходя к Джейн сзади, Мэтью нежно обнимал ее за талию и целовал в шею.

— Я обожаю тебя, Джейн, — шептал он. — И далеко не полнота ощущений во время оргазма заставляет меня говорить это.

Замирая в объятиях Мэтью, Джейн чувствовала, как ее переполняют сладостные эмоции.

— Я люблю тебя, Джейн, — говорил любимый, нежно прикасаясь к ее губам.

Она отвечала на поцелуи и ласково гладила Мэтью по щеке:

— Я тоже люблю тебя! Так сильно, как никого и никогда не любила…

Схватив руку Джейн, он поднес ее к губам.

— Поужинай со мной сегодня вечером, — прошептал он, целуя ее тонкие пальчики. — В моем доме. Только ты и я.

— И ты будешь писать мой портрет? Мэтью задорно ущипнул Джейн за нос:

— Да, тебя, утопающую в цветах!

Прежде чем выпустить руку художника, она перецеловала его длинные пальцы.

— Сейчас я собираюсь навестить Сару. Прошло несколько часов с тех пор, как я заходила к ней.

— Хорошо, значит, скоро встретимся, а пока мне нужно уладить некоторые дела.

Короткий путь до особняка Джейн проделала, погрузившись в раздумья. Она была влюблена. Боже праведный, она влюбилась в Мэтью, в лорда Уоллингфорда! И эти чувства оказались взаимными — это обстоятельство все еще безмерно удивляло ее.

Они не говорили о будущем, не строили совместных планов, но Джейн чувствовала, что эта глубокая, прочная связь проведет их через все испытания. Они принадлежали к разным классам, но это не имело ровным счетом никакого значения: то, что связывало их, нельзя было измерить деньгами.

Зайдя в особняк герцога, Джейн тут же наткнулась на ее светлость, рядом с которой стояла молодая женщина, одетая по последнему слову моды.

— Мисс Рэнкин, не будет ли вам угодно войти и представиться мисс Джопсон?

Джейн послушно вошла в темно–красную гостиную, где находились дамы.

— Мисс Джопсон, — пробормотала она и сделала реверанс, приветствуя новую знакомую.

Модница посмотрела на нее с изумлением, не присев в ответном реверансе.

— Это мисс Рэнкин, наша маленькая медсестра, о которой я вам рассказывала, — отозвалась герцогиня.

— Ах да! — воскликнула мисс Джопсон, и ее глаза странно заблестели. От злобы, как показалось Джейн. — Польщена.

— Мисс Джопсон скоро присоединится к нашей семье, — снизошла до объяснений ее светлость. — Не хотите пожелать ей удачи, мисс Рэнкин?

— Да, разумеется, — смутилась Джейн, не понимая, какое место в этой семье предстоит занять мисс Джопсон.

— Что ж, время вечернего чая, — объявила герцогиня, когда часы в коридоре начали звенеть. — Хорошего дня, мисс Рэнкин.

Дверь быстро захлопнулась перед лицом медсестры.

Джейн совершенно не волновала персона герцогини — точно так же, как и ее безразличие ко всем вокруг, и особенно к Саре. Решив не портить настроение из–за неприветливой мачехи Мэтью, Джейн поспешила в комнату Сары. И не застала там никого.

Даже не потрудившись переодеться, Мэтью ворвался в гостиную. Тяжело дыша, он с силой хлопнул дверью. В комнате находились его отец, мачеха и молодая женщина, которая, судя по всему, и должна была стать его женой.

Неловкое молчание прервала Миранда, коварная мачеха Мэтью:

— Уоллингфорд, познакомься с Констанс Джопсон. Ну, разве не прелестная невеста?

Впившись гневным взглядом в мачеху, граф едва взглянул на свою предполагаемую жену:

— Я не собираюсь жениться на ней или на ком–нибудь еще, кого вы для меня выберете.

Глаза Миранды заблестели.

— Заставь его передумать, дорогой, — проворковала она, поглаживая руку своего супруга. Откашлявшись, герцог с любопытством взглянул на Констанс. — О, этим утром у нас с мисс Джопсон был небольшой тет–а–тет. Мы гуляли на свежем воздухе, ваша светлость.

Мэтью метнул еще один недоброжелательный взгляд в сторону Миранды, но та лишь улыбнулась, поднялась с кресла и выглянула в окно. Интересно, что за дьявольский план созрел в ее голове?

Поймав холодное выражение, застывшее на лице Констанс, Мэтью понял, что она напоминала уменьшенную копию Миранды. Перехватив очередной взгляд пасынка, она хищно улыбнулась, и волосы на голове у Мэтью зашевелились.

— Ты женишься на Констанс, — объявил отец. — Все уже устроено.

— Нет.

Правый глаз герцога задергался, и он беспомощно посмотрел на Миранду, которая прохаживалась рядом. Резким жестом отец сорвал с себя шейный платок, словно тот его душил.

— Если ты не женишься на ней, я отправлю Сару в больницу для душевнобольных.

Казалось, весь шаткий мир Мэтью рухнул в одно мгновение.

— Нет! — взревел он и в ярости метнулся к отцу. Мисс Джопсон благоразумно спрыгнула со стула, подлетела к двери и распахнула ее, готовясь спасаться бегством. Отец отступил назад, но внешнего спокойствия не утратил.

— Сару посадят под замок, она будет изолирована от окружающего мира — со всеми остальными никому не нужными идиотами.

— Она нужна мне! — прогремел Мэтью.

— Сара не находится на твоем попечении, у тебя нет никакого права решать ее судьбу. Я — ее отец, и я сделаю то, что сочту для нее лучшим.

— Вы считаете, что ваша идея запереть ее в сумасшедшем доме, где с ней будут плохо обращаться, — лучший выход?

— Тогда женись на Констанс, и я не трону Сару, она будет в безопасности.

За дверью послышался испуганный вздох, и Мэтью обратился к источнику звука.

Джейн.

Он выбежал к любимой, но она промчалась по коридору и исчезла за дверью. Миранда вышла за пасынком в коридор. Когда она снова плотоядно улыбнулась, Мэтью оттолкнул ее к стене и схватил цепкими руками за горло.

— Как вы могли? — прорычал он. — Как вы могли сделать это со своей плотью и кровью?

Миранда схватила пасынка за запястья, пытаясь оторвать руки от своего горла и вдохнуть хоть немного воздуха. Но тот лишь усилил хватку, словно желая раздавить трахею, которую чувствовал под своими пальцами.

— Вы знаете, что я люблю Сару, и не можете вынести этого! — Мэтью в ярости оттолкнул мачеху от себя, и она закашлялась, падая на пол. — Я не позволю увезти ее от меня!

— Слишком поздно, — задыхаясь, бросила Миранда. — Сару уже увезли. Она вернется, как только вы дадите согласие на брак.

— А я его не дам! — взревел Мэтью. — Я переверну весь этот дом вверх тормашками в поисках Сары! Я прочешу все окрестности, но я никогда не женюсь на Констанс Джопсон!

Миранда язвительно усмехнулась:

— Вы — жалкий глупец, Сару уже увезли, и вы никогда не найдете ее! Никогда!

Джейн бежала прочь, пока легкие едва не разорвались от недостатка воздуха, и она не оказалась там, где ее никто не смог бы найти — в маленькой церквушке. Прислонившись к стене, она горько заплакала.

Да что она себе придумала? Что они могут быть вместе?

Очевидно, что у такой женщины, как она, и такого мужчины, как Мэтью, совместного будущего быть не может. Он станет герцогом, а она… никем. Никем!

А еще эта Констанс Джопсон! Джейн рыдала, вспоминая это красивое светское существо. Эта модница прекрасно подходила графу, именно такая жена ему и была нужна.

Но то, что произошло между Джейн и Уоллингфордом, то, что связало их воедино этим утром, было большим, чем просто физическим удовольствием. Они держали друг друга в объятиях, расточая ласки и шепча нежные слова. Они признались друг другу в любви — и Джейн поверила ему.

— Джейн…

Мэтью подошел к ней сзади, крепко обхватив руками и с отчаянной силой прижав к себе. Покачиваясь в такт с возлюбленной, он нашептывал что–то ей на ушко. А она судорожно хваталась за него, не в силах сдержать рыдания, не заботясь о том, что может выглядеть глупо… Уоллингфорд не давал Джейн никаких обещаний, он предложил ей лишь взаимное удовольствие. Во всем виноваты наивные фантазии серой мышки, заставившие ее поверить, что они могут быть вместе!

— Джейн, я должен, — прошептал Мэтью, сжимая ее плечи своими мощными руками. — Мне очень жаль.

Джейн резко отстранилась от любимого:

— Почему?

— Потому что я должен жениться, — объяснил Мэтью, подходя к ней и беря ее за руку. — Но это никак не повлияет на наши отношения.

Разъяренная словами графа, Джейн отвесила ему звонкую пощечину. Уоллингфорд взглянул на нее своими темными, угрюмыми глазами:

— Я люблю тебя.

Джейн ударила его снова, чувствуя, как ее переполняет ненависть.

— А кем, по–твоему, должна стать я? — закричала она. — Твоей… шлюхой?

Мэтью схватил Джейн за запястье:

— Может быть, моей возлюбленной? Моей любовницей?

Это слово — «любовница» — похоронило последнюю надежду на будущее с Мэтью, которая еще оставалась в душе Джейн. Она не будет любовницей — ни Мэтью, ни любого другого мужчины.

— Нет.

— Джейн, — произнес Уоллингфорд тошнотворным успокаивающим тоном, что заставило ее отвесить третью пощечину. — Будь благоразумна.

Но она не могла. Не сейчас, когда ее сердце разрывалось на части.

— Джейн, пожалуйста, пойми: это не в моей власти.

— Почему ты должен жениться на ней? — потребовала ответа несчастная.

— Потому что так хочет мой отец, он ее выбрал.

— И у тебя нет права голоса? Мэтью бросил на Джейн полный отчаяния взгляд и его челюсть крепко сжалась.

— Нет. Я не могу ничего решать.

— Я не верю тебе. Ты — лжец! — прошипела она.

— Правда, Джейн, состоит в том, что я должен это сделать. Если я откажусь, они отправят Сару в сумасшедший дом. Ты ведь понимаешь, что там она не выживет. Она не сможет… — Он отвел взгляд и ударил кулаком по колонне. — Я не могу допустить, чтобы ее увезли, Джейн.

— А что будет со мной? — спросила она, пытаясь не выдать боль, разрывавшую душу. — Мне остается лишь вернуться к прежней жизни и как–то выживать, да? Почему? Потому что я сильнее? Потому что я — не леди?

Мэтью подошел к Джейн, но она лишь отступила назад и споткнулась, ничего не видя от застилавших глаза слез.

— Или потому, что меня проще заменить. Все логично, от меня действительно легче избавиться!

Во взгляде Мэтью читалась такая мука, что Джейн заранее поняла его ответ.

— Не заставляй меня выбирать, пожалуйста! — взмолился он.

— Я облегчу вам задачу, милорд. Вам не придется делать выбор.

Повернувшись, Джейн решительно зашагала вперед. Уоллингфорд кричал ее имя, прося вернуться, но она уже не обращала на это внимания. Граф все же догнал Джейн и схватил за руку, которую она тут же со злостью вырвала.

— Джейн, не покидай меня вот так!

Она не удостоила Мэтью ответом, лишь подобрала юбки и только ускорила темп. Сейчас Джейн отчаянно хотелось разрыдаться, но она не собиралась проявлять слабость в присутствии Уоллингфорда.

— Джейн, пожалуйста, ты не понимаешь! Я не могу позволить, чтобы у меня отняли Сару!

Зато он вполне мог позволить отпустить от себя Джейн, и осознание этого буквально убивало ее изнутри.

Стараясь ничем не выдать боль, терзавшую сердце, Джейн продолжала ступать по склону холма. Бедняжка понятия не имела, что Мэтью все еще идет за ней, пока не почувствовала, как граф тронул ее за руку, умоляя остановиться.

— Я не могу выбирать, Джейн.

Сердце несчастной маленькой медсестры было безнадежно разбито. Она отвела взгляд, но Мэтью поймал ее за подбородок, заглянув прямо в глаза. Он немного поколебался, нерешительно скользнул взглядом по сторонам и все–таки посмотрел на нее:

— Джейн, Сара — моя дочь.

Слова сами собой сорвались с губ Мэтью. Его постыдная тайна выплыла наружу.

— Твоя дочь? — шепотом переспросила Джейн, едва не потеряв дар речи. Ах, как Уоллингфорд ненавидел себя за ту боль, что он причинил возлюбленной, за слезы в прекрасных зеленых глазах, которые хотел вытереть, но понимал, что не имеет права дотрагиваться до нее своими грязными руками!

— Да, моя дочь.

Джейн споткнулась от неожиданности, ее лицо выражало крайнюю степень потрясения. Мэтью помог любимой сесть и устроился рядом, жалея о том, что уже не может обнять ее. Сейчас он хотел быть с ней больше чем когда бы то ни было! Рот Джейн удивленно открылся, потом она крепко стиснула зубы и посмотрела куда–то вдаль, мимо графа. А он отчаянно боялся реакции Джейн, ужасался тому, что она, должно быть, сейчас думает.

— Мне было пятнадцать, когда однажды Миранда моя мачеха, пришла ко мне в конюшню. — Мэтью запнулся, несколько раз смущенно моргнул и глубок вздохнул. Трудно было решиться сказать то, что он, столько лет держал в секрете. — Я был крупным, хорошо развитым для своих лет. А она обычно так смотрела на меня… — Он опять прервался, не в силах подобрать нужные слова. — И… и…

— Не нужно, не продолжай, — шептала Джейн, слезы текли по ее лицу.

Но Мэтью уже не мог прервать печальный рассказ.

— В тот ужасный день на конюшне мачеха загнала меня в угол. Она поглядывала на меня на протяжении многих месяцев, заигрывала со мной — все эти взгляды, мимолетные, будто случайные прикосновения, явные намеки… Я… я не знал, что мне думать. Но в этот день… — тихо произнес он, — мачеха пришла ко мне. Она опустилась на колени и расстегнула мои брюки.

— О боже! — раздался сокрушенный шепот Джейн. Но Мэтью упорно продолжал свою историю. Теперь уже слова сами лились.

— Она ублажала меня своей ладонью, хорошо, сознанием дела. Ко мне никто до этого не прикасался, кроме моей собственной руки. — Мэтью закрыл глаза, словно отказываясь еще раз переживать то, к чему снова и снова возвращала его память.

— Я был таким чертовски твердым! — произнес он сквозь стиснутые зубы. — И когда она дотронулась до меня своей рукой, а потом и губами…

Он яростно сжал челюсть.

— О боже, я не хотел, чтобы это заканчивалось! Я… ненавидел все это, чувствовал отвращение, видя ее там, между своими ногами, с моим членом во рту. Но мне так нравились ощущения! Мачеха заставила меня наблюдать за этим действом, ее глаза так и искали меня. Но это было неправильным, позорным, греховным. Она ведь была женой моего отца! В то время ей было всего двадцать два, но она уже произвела на свет двух дочерей.

Я ненавидел ее, но мне нравилось то, что она делала с моим телом. С тех пор она стала приходить ко мне по ночам и доставлять удовольствие своим умелым ртом. Она обучила меня всем премудростям секса, и я стал относиться к этому как к чему–то грязному, низменному, греховному.

Но больше всего я ненавидел ее за то, в кого она меня превращала! Я пытался относиться к мачехе хуже, но ее это только заводило, ей нравилось щекотать себе нервы извращенными играми. Это разрушило меня, Джейн, сломало мою душу…

Джейн рывком притянула Мэтью к себе и обняла, ее слезы капали на его густую шевелюру.

— Она соблазняла тебя силой!

Мэтью взглянул на любимую и отрицательно мотнул головой. Хотел бы он сейчас найти в себе силы солгать, убедить, что все происходило против его воли, но он не мог ее обманывать!

— Нет, Джейн. Я сам пошел на это. Я хотел этого. Иногда я даже специально искал ее. Случалось, я лежал ночами в кровати, забавляясь со своим членом, и надеялся, что она придет ко мне.

Наклонив голову, Мэтью зарылся в грудь Джейн. Он прятал лицо от ее цепкого взгляда, стыдясь своего признания.

— Это был мой первый сексуальный опыт, Джейн. Мне было всего пятнадцать. Я не знал, как контролировать свое тело, его потребности. Я только–только узнавал о сексе, и Миранда… Она учила меня, как пользоваться и быть использованным. И все это время убеждала меня держать наши отношения в тайне. А кому я мог об этом рассказать? — усмехнулся он. — В конце концов, она была моей мачехой! Ни у кого не было такой постыдной связи с мачехой, к тому же я был еще так юн…

— Мэтти, — прошептала Джейн, прикасаясь губами к его брови.

Он судорожно сжал ее платье и коснулся щекой приятной выпуклости груди.

— Наши отношения продолжались многие месяцы, а потом она забеременела Сарой. И в панике прибежала ко мне! Миранда носила под сердцем ребенка, но уже давно не спала с моим отцом. Мы вместе разработали план по его соблазнению, и она смогла убедить его, что забеременела той ночью. Я пытался прекратить нашу связь, но Миранда и слышать об этом не хотела! Я пробовал!

Мэтью прижался к Джейн, словно ища в себе силы продолжить свою постыдную историю.

— Но Миранда приходила ко мне снова и снова, каждую ночь. Согласись, Джейн, когда тебе пятнадцать, трудно устоять перед искушением. Боже праведный, мое тело так желало удовольствия, что инстинкты взяли верх над разумом! Я ненавидел Миранду всякий раз, когда она ублажала мое тело. Мачеха приходила ко мне даже тогда, когда в ее утробе рос ребенок. Мне внушало отвращение то, чем мы занимались, особенно когда я понимал, что это и мое дитя. Но я… я не мог остановиться, Джейн! А потом родилась Сара.

Мэтью снова запнулся и взглянул в глаза любимой.

— Знаешь, а ведь именно я дал этой девочке имя. Я полюбил ее сразу, как только увидел. Не потому, что она — плод моих отношений с Мирандой. А потому, что Сара — часть меня. Она — только моя. Миранде не нравилось, что я так привязан к Саре, ее мучила странная, извращенная ревность.

Тем летом мне было семнадцать, а Саре только–только исполнилось два года. Мне нужно было уезжать на учебу в университет, а Миранда не хотела меня отпускать. Мы все еще… трахались. — Он поежился от отвращения. — За день до своего отъезда я встретил мачеху у озера. Я прошел по мосту и увидел, как что–то плавает в воде. Когда я пригляделся, просто обомлел от ужаса: Миранда удерживала Сару под водой!

Джейн еще крепче обняла Мэтью, все тело которого сотрясала дрожь.

— Когда я вытащил дочь из озера, мне показалось, что она мертва! Но Сара выжила, и сейчас она такая, какая есть — по моей вине. Это произошло из–за нашей постыдной связи с Мирандой!

— Мэтью! — разразилась рыданиями Джейн. — Мое сердце разбито!

— Тогда оставайся, Джейн, потому что мысль о нашем расставании разобьет и мое сердце! Останься, ведь ты так нужна мне! Потому что я люблю тебя! Останься, потому что я не могу жить без тебя!

Позже вечером, когда Джейн приняла ванну и выплакала все глаза, она разыскала Мэтью и пригласила его прогуляться. Возлюбленный с готовностью последовал за ней — тихий, задумчивый… Повинуясь внезапному порыву, он схватил Джейн за руку и легонько провел большим пальцем по ее суставам. Остановив Джейн, Мэтью поцеловал ее ладошку и провел ею по своей щеке:

— Останься.

Джейн закрыла глаза, стараясь не проникаться безысходностью голоса любимого.

— Я могу предложить тебе все, что ты только захочешь, Джейн.

Бедняжка отвела взгляд, кусая губу. Нет, Уоллингфорд не мог дать ей это. Потребовались долгие часы тягостных размышлений, прежде чем Джейн признала это. Часы самокопания, слез и страданий…

— Джейн, взгляни на меня.

Они стояли на мосту, освещаемые последними лучами заходящего солнца. Мэтью с нежностью взял Джейн за подбородок, и она посмотрела на возлюбленного сквозь пелену, застилавшую глаза. На мгновение, затаив дыхание, он с усилием, хрипло произнес:

— Твои слезы разрывают мне душу, Джейн.

— Я не хочу этого.

— Теперь твое счастье стало жизненно важным условием моего существования. А ты сама — жизненно важной для меня.

— Мэтью, все, что происходит между нами… Это просто не может быть! Обманывать и прятаться… что бы любить втайне, словно это что–то дурное, пресное, постыдное…

Мэтью бросился к Джейн и прижал ее к себе — крепко–крепко, так, что той пришлось откинуть голову назад, чтобы взглянуть в печальные темно–синие глаза.

— Неужели так скверно хотеть меня, Джейн? Желать наслаждения, которые я могу подарить твоему телу и душе? Разве любить меня — столь грешно?

«Неужто я сам так безнадежно грешен?» — немой вопрос горел в глазах Уоллингфорда. Джейн взяла руку Мэтью, поднесла ее к губам и, перецеловав суставы, на которых красовались ссадины от удара по колонне, прижала ладонь к своей теплой щеке. Слеза упала из глаза несчастной медсестры, и она не стала ловить эту капельку горечи, позволив ей упасть на руку Мэтью и просочиться между его пальцами.

— Джейн, теперь я живу для тебя, — прошептал Уоллингфорд, и его голос дрогнул. — Почему же ты не можешь понять это? Почему не можешь в это поверить?

Джейн верила, чувствовала это каждой клеточкой своего существа! И, видит бог, она тоже жила для Мэтью. Ее сердце билось ради любимого — отныне и навеки.

— Джейн, верь мне, когда я говорю, что могу дать тебе все, что ты попросишь, — и даже то, о чем не будешь просить. Я дам тебе луну и звезды, если ты только пожелаешь! Я могу заниматься с тобой любовью каждую ночь, каждое утро! Я даже позволю тебе прикасаться к себе. Я буду лелеять эти прикосновения, с благодарностью принимать их — страстно их желать…

— Но ты не можешь дать мне одну–единственную вещь, к которой я стремлюсь всю свою жизнь.

Мэтью судорожно вздохнул, его рука задрожала в ладони любимой.

— Джейн…

— Ты не сможешь дать мне респектабельность, Мэтью. Уоллингфорд шумно выдохнул, вымученный звук исторгся из самых глубин его израненной груди.

— Какую ценность имеет кусок бумаги, когда это всего лишь подпись? И что эта жалкая бумажка означает, если в ней нет сердца? Она не значит ровным счетом ничего, Джейн! Это просто документ. Я ведь говорил тебе о своей любви, своих чувствах! Я отдал тебе нечто гораздо большее, чем мое имя, — я отдал тебе свое доверие. Свое тело. Свое сердце.

Мэтью поднял подбородок Джейн и провел большим пальцем по влажным дорожкам ее слез.

— То, чем я поделился с тобой — своей любовью, своим телом, тайной, которую я хранил на протяжении семнадцати лет, — священно, все это гораздо сильнее любой свадебной клятвы. Джейн, ты — моя наперсница, моя помощница, моя подруга. Моя возлюбленная. Ты — все, что подразумевает для меня слово «жена». В моем сердце мы уже сочетались браком. В моей душе ты — моя. Неужели титул так много значит для тебя, Джейн?

Страх горел в глазах Уоллингфорда, и она поспешила развеять все сомнения:

— Нет, Мэтью, твой титул ничего для меня не значит. Мне не нужно становиться графиней. Я не стремлюсь быть герцогиней. Я лишь хочу быть твоей женой — носить твое имя, Мэтью. Не в высоком, философском значении, а в том беспощадном понятии, какое вкладывает общество, диктующее свои правила. Я не хочу прятаться в домике у озера и ждать, когда ты сможешь ко мне приехать. Не хочу зваться шлюхой или любовницей. Не хочу, чтобы на моих детей клеили позорный ярлык незаконнорожденных.

Мэтью с силой сжал руку любимой, пытаясь удержать ее в своих объятиях. А она буквально вцепилась ему в спину, словно не в силах устоять под напором своих неистовых, безумных чувств.

— Джейн, ты разбиваешь мне сердце!

— Я тоже разбита, сломлена, Мэтью. Как бы мне хотелось, чтобы все было иначе! Но если мы хотим остаться верными сами себе, нужно сделать то, что будет лучше, правильнее для нас. Ты должен жениться на Констанс, чтобы спасти Сару. В противном случае ты будешь ненавидеть себя… или, того хуже, меня, за то, что я заставила тебя делать этот мучительный выбор. Я же должна оставить тебя, потому что ты не можешь предложить мне то, в чем я так нуждаюсь. Страсть, любовь, желание — все это так сильно между нами теперь, но останутся ли наши чувства такими же через год? Через два? Не будем ли мы позже презирать самих себя за свои нынешние слабости?

— Не говори так, Джейн…

— Я никогда не смогла бы заставить тебя выбирать между Сарой и мной, Мэтью. Подобные вещи просто несвойственны моей натуре. Ты — достойный, благородный человек, и я никогда не попросила бы тебя сделать то, что идет вразрез с твоими представлениями о правильном и неправильном. В этой ситуации правильно будет сделать то, на чем настаивает отец, — дать Констанс свое имя. И, несмотря на то, что это имя хотела бы носить я, могу сказать: моя любовь к тебе стала только глубже сегодня, когда я до конца узнала, какой ты человек.

Мэтью крепко сжал возлюбленную за плечи. Его глаза пылали от невыплаканных слез.

— Останься, Джейн! Я не просил ни о чем с тех пор, как десятилетним мальчиком гнался за каретой своей матери… но я прошу теперь… нет, я просто умоляю тебя… Не покидай меня!

Он еще сильнее привлек Джейн к своей груди, уткнувшись лицом в ее волосы. Джейн чувствовала теплоту слез Мэтью, струйками сбегавших по ее шее, и все ближе прижималась к нему, не желая выпускать из своих объятий.

— Не покидай меня, Джейн… только не это, пожалуйста…

Все тело Мэтью пронзила дрожь отчаяния.

— Я никогда полностью не покину тебя, Мэтью. Мне кажется, ты и сам знаешь это. Частичка меня всегда будет принадлежать тебе, точно так же, как ты всегда останешься со мной. То, что произошло между нами, нельзя у нас отнять. Я сохраню память о тебе — о нас — на всю оставшуюся жизнь.

Он продолжал отчаянно цепляться за любимую, шепча снова и снова:

— Нет! Нет, ты не оставишь меня. Я не позволю. Я запрещаю. Я просто не смогу этого вынести! Джейн, я не знаю, как жить без тебя. Я не могу вернуться в тот холод — только не теперь, когда я оттаял от твоей теплоты!

Стоя у окна своего кабинета, Уоллингфорд увидел, как дверца кареты захлопнулась за Джейн. Взгляды влюбленных встретились. Джейн так просила, чтобы Мэтью не смотрел, как она уезжает! Но тот не мог противиться желанию последний раз взглянуть на женщину, которая изменила его, сумела пробудить в нем не только колоссальной силы желание, но и дремавшее доселе сердце.

Джейн… Мэтью приложил руку к стеклу, желая соединиться с ней — пусть и мимолетно, всего на одно единственное мгновение. «Я не могу жить без твоих прикосновений», — пронеслось у него в голове.

Вокруг было тихо, но Джейн явственно слышала Мэтью и его отчаянную мольбу. Ее маленькая рука, освободившись от перчатки, покоилась на стекле, влюбленные словно соприкасались ладонями — будто не существовали между ними стекло окна и стены особняка. Ярко сияло солнце, освещавшее медные завитки, выбивавшиеся из–под шляпы Джейн, и блестящие дорожки слез, сбегавших по ее бледным щекам.

Прижимая лоб к холодному стеклу, Мэтью смотрел в глаза возлюбленной, и его ладонь, его глаза умоляли; «Не уезжай! Не покидай меня!»

Внезапно Мэтью снова стало десять лет, и он снова бежал по дороге за повозкой, уносившей прочь его мать. Он так страдал, так мучился тогда и, сбитый с толку, боялся будущего. Теперь Уоллингфорд знал, что принесет ему будущее, и чувствовал, что не переживет этого. Просто не сможет вынести, когда, проснувшись утром, не обнаружит рядом Джейн. Ощущение того, что недавно возродившееся сердце снова разбито, уничтожит его.

«Я люблю тебя!» — беззвучно говорил он одними губами, видя, как Джейн рыдает, закрыв ладонями лицо.

Кучер щелкнул хлыстом, и тяжелая карета медленно покатилась вперед. Мэтью беспомощно смотрел, как черная повозка грохочет по дорожке из гравия, увозя от него Джейн. Его ладонь и лоб прижимались к стеклу, пока экипаж не превратился в крошечное пятнышко на горизонте.

Мэтью был удручен. Опустошен. Подавлен. Джейн ушла, забрав с собой его сердце. Его удовольствие. Смысл его жизни.

«Вернись, Джейн! — молил Мэтью, закрыв глаза. — Вернись!»

— Вижу, сиделка наконец–то уехала. Мудрое решение.

Холодность раздавшегося голоса глубоко уязвила Мэтью, и он мгновенно отгородился своей старой броней, своим безразличием, своим презрением и своим языком, способным больно ужалить каждого, кто имел несчастье попасться на пути.

— Впредь вы не будете входить в эту комнату без предупреждения.

Констанс рассмеялась и легким щелчком закрыла за собой дверь.

— Почему? В этой комнате вы развлекаете свою маленькую медсестру?

— Вы больше не произнесете о ней ни слова, вы меня слышите?

Констанс медленно подошла к Уоллингфорду. Граф наблюдал за движениями мисс Джопсон в отражении окна: она кружилась позади него, словно акула, выписывающая круги вокруг ничего не подозревающего пловца. О, эта женщина каждой клеточкой своего существа была хищницей! Видя коварное выражение на лице Констанс, Мэтью чувствовал к ней отвращение ненависть. Он презирал все, что было с ней связано.

— Хорошо, милорд. А теперь, когда преграды между нами больше нет, позвольте обсудить с вами принципы, на которых будет построен наш союз.

Мэтью обернулся к ней, его голос сочился холодностью и злобой.

— А принципы таковы: мы вступим в брак, и вы станете графиней Уоллингфордской. Когда мой отец умрет, вы получите титул герцогини, а вместе с ним и все преимущества, которые он подразумевает. Но вы никогда не будете моей женой. — Глаза Констанс вспыхнули, Мэтью грозно двинулся на нее, словно желая напугать. — В обмен на мой титул вы будете держаться от меня подальше и ждать, пока я вас не позову. А потом вы будете лежать на спине, а мне придется трахать вас столько, сколько вам потребуется, чтобы произвести на свет наследника. Ради вашего же блага, надеюсь, что вы достаточно искусны для этого.

Набравшись дерзости, мисс Джопсон улыбнулась:

— Искусна в постели? Как ваша маленькая шлюха, медсестра?

Мэтью стиснул зубы, из последних сил пытаясь выкинуть из головы непреодолимое желание задушить нахалку.

— От связи с вами я не жду никакого удовольствия. — Он окинул взглядом фигуру будущей жены и не почувствовал ничего, кроме презрения. — Точно так же и вам не следует ожидать этого от меня. Я лишь хочу, чтобы ваши умения помогли зачать наследника. И я не испытываю ни малейшего желания трахать вас больше, чем это необходимо.

— Но вам это может понравиться — трахать меня, как вы изволите выражаться.

Мэтью усмехнулся, прекрасно понимая, что это просто невозможно. На языке все еще ощущался вкус Джейн, пальцы еще хранили ее аромат. Он не мог смыть следы близости с возлюбленной, зная, что никогда больше не почувствует ее восхитительный запах на своей коже. Мэтью едва мог поверить в то, что сейчас он смотрит на другую женщину, в тело которой он должен войти, с которой ему предстоит испытать оргазм. Осознание этого вызывало у Мэтью отвращение, он чувствовал, как с трудом контролирует охватившую его ярость. Акт, который раньше не означал для Уоллингфорда ничего, кроме животного, бездушного удовлетворения похоти, теперь представлялся ему самым священным из всех действ. Но удивительное слияние двух тел не могло стать таким возвышенным с Констанс — никогда.

— Вы так смотрите на меня, милорд, словно я — омерзительное чудовище. Мы оба знаем, что это не так. Осмелюсь предположить, что в постели со мной вы бы получили несказанное блаженство.

В голове у Мэтью глухо застучало, невыносимая боль стала отдавать в глаза. Сейчас он почти физически ощущал необходимость бросить эту бессмысленную беседу, эту комнату, этот дом — и забаррикадироваться в своем маленьком домике со своим творчеством и постелью, которая все еще хранила запах Джейн.

— Милорд, — промурлыкала Констанс, прижимаясь к Мэтью, — я знаю, насколько привлекательна. У меня есть все, чем вы так долго восхищались во всех своих любовницах, не так ли?

Все тело Мэтью напряглось: ах, как же он сейчас ненавидел истинность этих слов! В былые времена он нашел бы Констанс достойной кандидатурой для безудержного секса, но это было прежде, еще до того, как зеленоглазый чертенок украл его душу… Сейчас Мэтью видел только Джейн, ее роскошное тело, обнаженное и украшенное оранжевыми цветами.

— Так что вы скажете, Уоллингфорд?

Граф стряхнул с себя наваждение, стараясь забыть дни и ночи, проведенные с Джейн.

— В будущем вы не будете обсуждать со мной физиологический акт. Приберегите это для любовников, которые у вас появятся.

Констанс улыбнулась, ее глаза зажглись вызовом. Очевидно, ее никоим образом не смущало отвращение, которое выказывал будущий супруг, не трогало его явное презрение.

— Все это звучит довольно здраво. Я получаю титул и свободу делать все, что мне заблагорассудится. Вы избавляетесь от диктата отца, соединяясь с богатой наследницей, которая позаботится о продолжении вашего рода.

— Вы очень точно схватили суть дела, мисс Джопсон.

— Но есть еще один вопрос, милорд, который, как мне кажется, просто необходимо прояснить. Эта ваша сестра… Я не собираюсь мириться с ее присутствием! Она — лишь помеха, которую я не буду терпеть. Не представляю, как можно легко и непринужденно развлекаться, когда в любой момент в комнату может зайти слабоумная?

— Вам придется выносить ее присутствие, иначе вы окажетесь на улице без гроша в кармане, вы меня понимаете? Моя сестра — не ваша забота и никогда ею не будет. Ваша единственная задача в этом доме — раздвигать пошире ноги.

— Тогда я допускаю следующее: если вы унижаете меня присутствием своей полоумной сестры, я могу унижать вас, не скрывая своих любовников.

— Мне плевать на то, что вы делаете! Как только вы произведете на свет моего наследника, можете со спокойной душой уезжать и жить в городе с гаремом мужчин! Только не совершите ошибку, не заведите любовника раньше, чем забеременеете. Если у меня должен появиться наследник, я хочу, чтобы он был от моей собственной испорченной крови, а не от лакея или, упаси господи, поэта!

— Можно ли расценивать ваши слова как обещание, милорд? Не решите ли вы позже обуздать меня и помешать моим… амурным приключениям с другими мужчинами?

— Это обещание незыблемо, в этом вы можете не сомневаться, мисс Джопсон.

— Что ж, судя по всему, мы пришли к полюбовному решению и нашли лучший способ взаимного существования. Я стану сосудом для вынашивания вашего потомства, а вы — моей дорогой к самым удивительным вещам в жизни, которых я только ни пожелаю. Каждая женщина и мечтать не могла бы о лучшем соглашении!

«А Джейн могла бы, — подумал Мэтью, хлопнув дверью кабинета. — Джейн попросила бы намного больше».

— Какого черта ты женишься на этой омерзительной гадюке? Ради всего святого, ты ведь любишь Джейн Рэнкин!

Мэтью потянулся было к сигаре, но тут же бросил ее обратно на стол. Как легко он, оказывается, вернулся к старым привычкам! Джейн уехала всего несколько дней назад, а он уже опустился, вернулся к былому разложению личности.

— Скажи мне, почему, — потребовал Реберн, — почему ты бросил Джейн ради Констанс?

Никто на свете не знал почему. Только Джейн. И Мэтью не собирался откровенничать больше ни с кем.

Пожав плечами, он с показным легкомыслием бросил:

— Потому что так мне выгодно. Реберн впился в друга взглядом:

— Твой отец! Он шантажирует тебя!

Черт побери этого Реберна и его хваленую логику!

— Ты мне нравился гораздо больше, когда увлекался опиумом, — пробормотал Уоллингфорд, нервно теребя наконечник брошенной сигары. — В то время тебя не беспокоило вообще ничего.

— Я всегда волновался о тебе, и теперь, когда я освободился от пагубной зависимости, я могу видеть гораздо больше, чем прежде.

Глубоко вздохнув, Мэтью ответил:

— Верь мне, когда я говорю, что отец крепко держит меня за горло. Ему нужны деньги, которые принесет Констанс, не говоря уже о тех деловых связях, возможностях в железнодорожной сфере, которые есть у ее семьи. И он намерен использовать Сару, чтобы заполучить все это.

Зеленые глаза Реберна потемнели.

— Как?

— Он угрожает упрятать Сару в приют для умалишенных, если я не женюсь на этой, как ты ее называешь, омерзительной гадюке. Ты отлично знаешь, какая обстановка в подобных местах. Я не могу отойти в сторону и безучастно взирать, как мою сестру бросают в этот ад, Реберн. Черт побери, во мне только–только начала пробуждаться совесть, и я не могу запихнуть ее обратно! Реберн прикрыл глаза:

— Я так счастлив с Анаис! И я всей душой желал бы такого же счастья для тебя. Неужели ты не допускаешь ни малейшей возможности того, что твой отец все же передумает?

— Вероятность этого так же велика, как мои шансы быть принятым в лучшем элитном клубе Лондона с распростертыми объятиями.

— А как же Джейн?

Мэтью с усилием глотнул, старательно избегая прямого, проницательного взгляда друга. О Боже, голова просто раскалывалась! Уоллингфорд с отвращением ждал очередного неумолимо надвигавшегося приступа мигрени. Проклятая боль изводила его с тех пор, как уехала возлюбленная. И не было рядом медсестры Джейн, которая могла бы успокаивающе потирать виски и что–то нашептывать своим ангельским голосом.

— Мы расстались, — обреченно сказал Мэтью, едва слыша свой собственный голос. — Так будет лучше. Я лишь сломал бы ее жизнь, разбил бы ей сердце. Это было бы лишь вопросом времени.

— Подумай хорошенько, приятель! — взмолился Реберн. — Ты ведь просто не выносишь Констанс! Она превратит твою жизнь в ад. Ну что, что, скажи на милость, она сможет тебе дать?..

— Это — деловое соглашение, Реберн, — бросил Уоллингфорд, прижав пальцы к вискам. — И это, черт возьми, не любовная история!

— Но ты любишь Джейн!

— Люблю, но мы не можем быть вместе! — вскричал Мэтью, врезав кулаком по глянцевой поверхности стола.

— Ты заслуживаешь такой женщины, как она, Уоллингфорд.

— Нет! — прогремел он, снова ударяя по ни в чем не повинному столу. — Я не хочу даже слышать об этом! Оставь все как есть. Все решено, все кончено, и Джейн навсегда исчезла из моей жизни. Констанс станет моей невестой.

— И что за брак у тебя будет?

«Уж точно не такой, о котором я уже начинал мечтать», — промелькнуло в голове Мэтью.

— Мы с тобой можем не притворяться друг перед другом, Реберн. Мы оба точно знаем, что это будет за брак.

— Почему бы тебе тогда не объяснить это мне?

— Хорошо, будь по–твоему. Мы обвенчаемся в часовне поместья, а потом я поташу свою суку невесту в спальню, сделаю свое дело и буду из последних сил надеяться, что сумел оплодотворить ее. Как только жена разродится наследником, она будет вольна встречаться со всеми, с кем только ни пожелает. Отец получит ее деньги и наследника, а Сара окажется в безопасности.

— Какая бесстрастная, холодная сделка!

— Так и есть, просто ледяной расчет.

— Но ты не можешь желать ничего подобного!

— Конечно, я не хочу этого! — прорычал Мэтью. — Жизнь полна ерунды, которая нам не нравится, но с этим приходится мириться.

— Анаис будет опустошена этими новостями. Она так надеялась… ну ладно, признаюсь, она думала, что, возможно, вы с Джейн могли бы обрести счастье вместе.

«Мы уже обрели счастье, — хотелось закричать Мэтью, — но его унесло от нас прочь!» И теперь у него остались лишь воспоминания.

— Между прочим, как твоя жена? — спросил Уоллингфорд, пытаясь положить конец мучительному разговору о Джейн и фарсе будущего брака.

— Она чувствует себя прекрасно, — пробормотал Реберн. — Но позволь вернуться к твоей жизни.

— Для чего? В ней царит полная разруха, и я предпочитаю не думать об этом. Скажи–ка мне лучше, окажешь ли ты мне честь стать моим шафером, или мне придется просить об этом Броутона?

В тишине ночи Мэтью уселся за маленький письменный стол в углу своего уединенного домика. Со своего стула он медленно окидывал взором комнату, в которой провел столько чудесных часов с Джейн — занимаясь с ней любовью, нежно прикасаясь к ней. Было трудно поверить, что любимой нет с ним всего неделю.

Какой короткий, ничтожно малый срок! И все–таки вся его жизнь успела коренным образом измениться. Уоллингфорд был обручен с женщиной, которую презирал. Граф должен был породить на свет ребенка с Констанс, которая ничего для него не значила.

«Дьявол побери эту Джейн!» — выругался Мэтью, врезав кулаком по столу. Ну почему, почему ей так нужно было покинуть его? Неужели для Джейн не было достаточно того, что у них двоих уже было? Почему любимая просила у Мэтью больше, чем он мог ей дать? Неужели Джейн не понимает, что он отдал бы жизнь ради того, чтобы сделать ее счастливой?

Грехи прошлого настойчиво гнались за Мэтью вместе с ненавистным, отвратительным обликом Миранды. Он разрушил свою жизнь, поддавшись ее очарованию и желаниям собственного тела. Мало этого: он разрушил жизнь Сары, когда, собираясь уезжать в университет, вызвал ярость Миранды. А теперь — Мэтью отчаянно боялся этого — он разрушил и жизнь Джейн.

Гнев и боль нестерпимо жгли тело, и Уоллингфорд сорвался с места. Он вышагивал по небольшому периметру дома, силясь найти защиту от невыносимых страданий — ту ледяную холодность, за которую, как за непроницаемую броню, он прятался когда–то.

Слезы жгли глаза, и Мэтью из последних сил боролся с ними, отказываясь плакать, чувствовать…

— Почему? — кричал он, уже не стесняясь громкого звука своего голоса, превратившегося в свирепый, безысходный рев. — Ну почему в моей жизни не может быть хоть немного покоя?..

«Мэтти…» — в ушах Мэтью все еще звучал утешающий голос Джейн. Рухнув на кровать, он зарылся лицом в подушку, которая все еще пахла ароматом ее мыла.

— Я люблю тебя, Джейн, — шептал Мэтью. — Я буду любить тебя целую вечность, и, черт меня возьми, я буду любить тебя еще дольше…

Казалось, теперь Джейн должна проще просыпаться по утрам и изображать бурную активность в течение дня. Но на самом деле легче на душе не становилось. На протяжении последних двух месяцев Джейн только и делала, что вспоминала то утро, когда она покинула Мэтью, стоявшего у окна своего кабинета и прижимающего ладонь к стеклу.

Джейн не могла закрыть глаза: боялась забыть облик Мэтью, который беспомощно наблюдал за ее отъездом, шепча искренние слова любви… Она была обречена думать об Уоллингфорде. Каждый новый день без Мэтью был все более и более мучительным, и Джейн уже с трудом выносила эту пытку. Она постоянно думала о любимом, грезила о нем каждую ночь. Собственные ладони Джейн, а не сильные руки Мэтью тщательно исследовали контуры ее тела, когда она пыталась вновь пережить те восхитительные моменты, которые пережила в его объятиях.

Когда они встретились, Мэтью ощущал неистовую потребность в любви. Ему были необходимы прикосновения Джейн. А теперь она сгорала от едва сдерживаемого желания чувствовать руки любимого, ласкавшие ее. Джейн мечтала ощутить его теплое дыхание, касавшееся уха. Услышать слова страсти, произнесенные его глубоким мужественным голосом, проникающим прямо в сердце.

С момента расставания прошло немало времени, но неистовое вожделение, которое Джейн питала к графу, нисколько не ослабело. И она сомневалась, что это когда–нибудь произойдет. Мэтью навсегда остался с Джейн — неослабевающим, безответным эхом в ее душе.

Впрочем, в определенной степени мисс Рэнкин была даже довольна тем, что их жизни с лордом Уоллингфордом больше не пересекутся. Мэтью был потерян для нее отныне и навеки, но это было ее собственное решение, и Джейн чувствовала, что поступила правильно. Мисс Рэнкин хотела быть независимой женщиной, своим трудом зарабатывающей на жизнь. Джейн не привлекала перспектива стать любовницей джентльмена, который будет забрасывать ее подарками и ласками тогда, когда это будет нужно ему, — а потом, когда ему надоест эта связь, просто бросит ее.

Джейн видела, как это происходит, по опыту многочисленных подруг леди Блэквуд. Да и в больнице она нередко слышала разговоры женщин, которые шептались о своих неудавшихся любовных интригах. Да что там говорить о злополучных связях — в конце концов, Джейн пережила это со своей собственной матерью!

Достоинство женщины определялось большим, чем наличие уютного дома и возможности порезвиться с мужчиной в постели. Джейн верила в это всегда, каждой клеточкой своего существа. Но в последнее время ей все чаще приходилось напоминать себе о том, что эта мантра по–прежнему актуальна.

Джейн мечтала о честных отношениях с Мэтью — браке, действительном с точки зрения закона и церкви. Она не хотела жить во грехе, несмотря на то что с Уоллингфордом ее связывала истинная любовь.

— Ах, а вот и ты, — поприветствовала леди Блэквуд, когда Джейн вышла к завтраку. — Как прошла твоя ночь в больнице, дорогая?

— Довольно хорошо, спасибо, — ответила Джейн, усаживаясь за стол и наливая себе чашку чаю. Компаньонка старалась казаться беззаботной, но с каждым днем ей все труднее было прятаться за фасадом, который сама и воздвигла. Джейн не хотела, чтобы леди Блэквуд заподозрила, что ее израненное сердце кровоточит, а душа сохнет от тоски, и по кому — по Уоллингфорду!

— Ты слишком много работаешь, моя милая. Я вижу усталость в твоих глазах. Отдохни от больницы. Инглбрайт возьмет тебя обратно, когда ты только пожелаешь. Ты и сама прекрасно знаешь это. Кроме того, уверена, ты получила приличную сумму за заботы о дочери герцога — у тебя просто нет причины работать за жалкие гроши в больнице.

Но Джейн не могла бросить работу медсестры. Это была единственная вещь, которая удерживала ее от безумия в долгие, темные ночные часы.

Цепкий взгляд слезящихся глаз леди Блэквуд стал еще более мрачным.

— Знаешь, Джейн, ты не должна продолжать эту утомительную работу. Не секрет, что я небогата, но я отложила долю в наследстве — она станет твоей, когда я уйду из жизни. Думаю, эти деньги позволят тебе довольно хорошо, безбедно существовать.

Слезы больно жгли глаза компаньонки, и она, с трудом преодолевая подступившее удушье, попыталась сделать глоток чаю. Джейн и так приходится жить без Мэтью, а теперь еще эта мысль о возможной потере женщины, заменившей ей мать…

— Смогу ли я когда–нибудь отблагодарить вас за доброту?

— Ты уже сделала это — годами исключительной заботы и дружбы. Сомневаюсь, что ты сама хотя бы отдаленно представляешь свою собственную ценность, Джейн.

— Спасибо, моя дорогая леди.

Леди Блэквуд озабоченно склонила голову набок и принялась изучать лицо компаньонки.

— Ты не хочешь довериться мне, Джейн? — резко спросила она. — Твои страдания причиняют мне боль. Ты прилагаешь колоссальные усилия, чтобы скрыть это, но ты никогда не умела хитрить.

— Не знаю, что вы имеете в виду, — пробормотала Джейн, потянувшись к тарелке с тостами и хрустальной вазочке с джемом. — Я просто немного устала. — Джейн кивнула на свернутую газету, лежавшую у тарелки леди Блэквуд:

— Какие сплетни нам сообщают сегодня утром?

— О, ничего особенного, — ответила леди Блэквуд, продолжая придерживать газету своей морщинистой загрубелой рукой.

— Ну расскажите, вы же любите делиться со мной последними слухами!

— Нет, сегодня ничего важного не было.

— Странно, это впервые за последние четырнадцать лет. Обычно вы каждое утро потчуете меня всем этим вздором со страничек о светской жизни!

— Джейн, право, не стоит! — командным тоном произнесла леди Блэквуд, изо всех сил пытаясь удержать газету, которую компаньонка упорно тянула из–под ее руки. В резком тоне благодетельницы вдруг послышалась мольба, и Джейн замерла на месте.

Медленно сняв свою морщинистую руку с газеты, леди Блэквуд пристально взглянула на компаньонку:

— В газете написано, что сегодня лорд Уоллингфорд сочетался браком с Констанс Джопсон в своем имении.

Джейн едва не поперхнулась тостом. Она упорно пыталась скрыться за своей беспечной маской, найти правильные слова, которые бы сбили проницательную леди Блэквуд со следа. Но мысль о браке Мэтью, о том, что все окончательно решено и изменить ничего уже нельзя, разрушила всю ее умелую маскировку.

— Просто великолепная погода! — отозвалась Джейн, бросая взгляд за окно. — Сегодня такой милый солнечный денек! Надеюсь, на севере страны та же погода.

— Джейн? — откликнулась леди Блэквуд, и в ее тоне послышалось искреннее беспокойство.

— Может быть, есть еще какие–нибудь занимательные новости? — спросила Джейн, намазывая еще больше джема на тост и стараясь уйти от темы, к которой так упрямо вела ее нанимательница.

— Пришло вот это, — ответила леди Блэквуд, и из–под газеты появился белый конверт с красной сургучной печатью.

Одного взгляда на эту печать Джейн хватило, чтобы понять, от кого было послание. Сердце зашлось у нее в груди, рука крепко вцепилась в нож.

Леди Блэквуд тяжело поднялась со стула.

— Что–то я утомилась, — пробормотала она. — Полагаю, в тебе сегодня нет надобности, Джейн. Хорошего дня, благослови тебя Бог.

Теплая твердая рука нежно опустилась на плечо компаньонки.

— Я всегда рядом с тобой, Джейн. Пожалуйста, помни об этом.

Бедняжка кивнула, изо всех сил пытаясь скрыть подступавшие слезы, и перевела взгляд на письмо. Легонько, с любовью хлопнув помощницу по плечу, леди Блэквуд удалилась.

Схватив послание, Джейн поднесла его к лицу — от бумаги исходил запах чернил, слабый аромат одеколона Мэтью и резкий дух сигары. Закрыв глаза, она прижалась к письму щекой и застыла так, словно это была рука возлюбленного, нежно ласкавшая ее лицо.

Джейн нестерпимо хотела, но и отчаянно боялась читать это послание. В любом случае его содержание принесло бы ей только боль. Мисс Рэнкин не могла пойти против собственного желания и стать любовницей графа. Она не хотела становиться содержанкой, прикованной к мужчине, купленной им исключительно для плотских утех.

«А что, если он не повторил это свое предложение?» — с неожиданной грустью подумалось Джейн. Со всей честностью, наедине с собой, несчастная могла признаться: это принесло бы ей еще большие страдания.

Нет, она не будет читать это письмо, твердо постановила Джейн. Но она не могла забыть о послании любимого, не могла бросить эту бумагу в огонь. Решено: Джейн спрячет письмо в безопасном месте, там, где она сможет его прочитать, когда почувствует неутолимое желание еще раз хоть ненадолго оказаться рядом с Мэтью. Однажды, возможно, она найдет в себе силы прочитать это.

Моросил холодный дождик, воздух был наполнен влажностью. Прохлада пробирала до костей, от нее не спасала даже теплая шерсть одежды, но Мэтью этого не чувствовал. Небо унылого темно–серого цвета казалось зловещим, как и тяжелые дождевые облака, низко висевшие на горизонте. Свесившись с каменных перил моста, Мэтью вглядывался в застывшую внизу глубокую, темную воду.

Уоллингфорд всегда любил сад в такую погоду — в этом свете тот приобретал особую, мрачную красоту. Все вокруг казалось призрачным и одиноким, и дождик только усиливал этот эффект, эхом отзываясь у Мэтью внутри — там, где должны были находиться его душ и сердце. В месте, которое теперь превратилось в безжизненную пустыню безысходности.

Прошло уже два месяца с тех пор, как Мэтью последний раз видел Джейн, слышал ее нежный ангельский голос. И все же он помнил ее лицо так ясно, словно только что оставил ее в своей постели. Он слыша этот успокаивающий голос постоянно — тот нашептывал ему что–то днями и ночами напролет.

Это мощное биение в груди, безудержное желании увидеть любимую хоть еще один раз не рассеялось за долгое время разлуки, а только усилилось, превратившись в навязчивую идею. Мэтью скрывался в своем домике, где денно и нощно писал и ваял, лишь изредка прерываясь на лихорадочный сон в постели, которую когда–то делил с возлюбленной.

Все мысли Мэтью постоянно возвращались к Джейн. Даже скульптурное изображение цветов померанцевого дерева, которое он высек в камне, посвящалось ей. Вся его проклятая никчемная жизнь вращалась вокруг маленькой медсестры — и, вероятно, уже навсегда.

«От нее нет ни слова!» — думал Уоллингфорд, яростно сжимая кулаки и вглядываясь в неподвижные воды озера. Каждый чертов день он обыскивал поднос в поисках письма от Джейн, но послания от нее не было. Может быть, она уже и не думает о нем вовсе?

Должно быть, это выглядело очень жалко — проводить целые дни в мыслях о Джейн. Мечтать о том, что все могло сложиться иначе, желать, чтобы она сама могла стать иной. Если бы только она была богата! Если бы только она не была столь сильной духом, столь приверженной своим принципам! Если бы только ее можно было купить…

Но тогда это была бы не его Джейн. Она превратилась бы в Констанс. А Мэтью не хотел Констанс, всеми силами своей души он желал Джейн. Женщину, которая открыла ему глаза на жизнь. Женщину, которая сумела вытерпеть его острый язык и холодность. Женщину, которая медленно, осторожно снимала его защитную броню, обнажая кровоточащую душу. Женщину, которая поняла его прошлое и не осудила за предосудительный поступок, этот страшный грех.

Джейн…

Мэтью сжимал между пальцами трепетавшую на ветру кроваво–красную атласную ленту. Джейн освободила его, связав тогда, и все же теперь он снова чувствовал себя связанным. Воспоминания о том дне то и дело всплывали в сознании Мэтью. Лежа один в постели, он думал, как бы сейчас хотел снова ощутить нежные прикосновения. Он жаждал почувствовать тонкие пальчики Джейн, ласкавшие его грудь.

Мэтью фантазировал, представляя губы Джейн, сомкнувшиеся вокруг его члена, глубоко припадающие к нему, ее язык, медленно порхающий вдоль крепкого ствола. С возлюбленной это действо не было ни грязным, ни греховным. С нею он бы не смотрел с отвращением вниз, замечая нечто неправильное, постыдное.

Закрывая глаза, он воображал, как переживает это блаженство — нежные прикосновения Джейн, медленно ласкающей его своим горячим ртом, — и больше не видел Миранду между своих ног. Он больше не слышал жестоких слов мачехи. Не был пятнадцатилетним. Не был мальчиком. Он был мужчиной. Мужчиной Джейн.

Вчера вечером, привычно запершись в своем домике, Уоллингфорд сидел в кровати. Опершись на спинку, он медленно ублажал сам себя. Мэтью наслаждался, его ладонь порхала вверх–вниз по крепкому стержню. Он думал о Джейн, ее руках, ее рте… Мэтью взорвался с необузданной силой, выпустив горячие струи семени себе на живот. Вскоре он заснул, выбившийся из сил и все же еще больше жаждущий страсти…

— Ты можешь заболеть.

Вырванный из своих тягостных мыслей, Мэтью увидел Сару, стоявшую возле него на мосту. Она предложила ему половинку зонтика. Подойдя ближе, Сара накрыла себя и Мэтью, словно спрятав от окружающего мира.

— Что ты делаешь здесь в такую рань, сейчас ведь около шести? — спросил он.

— Я видела, как ты вышел из своего домика. Ты выглядел очень грустным.

Мэтью был не в состоянии смотреть Саре в глаза, поэтому снова повернулся к темной поверхности воды.

— Ты всегда грустен теперь, — тихо сказала она. — Мое сердце болит, когда ты печалишься.

Мэтью ничего не сказал в ответ, и Сара прижалась ближе, опустив голову ему на плечо:

— Я хочу заставить тебя снова улыбаться, братик. «Братик…» Глаза Уоллингфорда закрылись, он ненавидел ложь, невольно слетевшую с ее уст. Мэтью только и делал, что лгал Саре, а она пришла к нему сейчас, чтобы утешить. Эта несчастная девочка никогда не сможет понять обстоятельств собственного рождения, того, что сделала с ней Миранда и почему… А Мэтью никогда не сможет сказать Саре, что он — не ее брат, а отец.

— Мэтью, твое сердце болит, потому что ты тоскуешь по мисс Рэнкин?

— Да.

Уоллингфорд не мог лгать Саре, не мог лгать о Джейн… Он просто не мог лгать о той, которую так сильно любил, той, которая так много значила для него.

— Я тоже скучаю по ней, Мэтью. Может быть, она еще вернется.

— Она не вернется, — бросил он, задыхаясь от душевной боли.

— Леди Реберн говорит, что, если ты хочешь чего–нибудь достаточно сильно, нужно молиться об этом. Я каждую ночь молюсь о том, чтобы мисс Рэнкин вернулась и стала моим другом. А ты молишься, Мэтью?

— Да. — Его голос превратился в шепот. О боже, как же он молился, просил, давал зароки — а все ради того, чтобы произошло чудо, которое смогло бы уберечь его от ужасного брака! Чудо, которое помогло бы ему вновь обрести Джейн.

Сара потянулась к руке того, кого искренне считала братом, и сжала его пальцы.

— Я знаю, что это не то же самое, Мэтью, но я буду твоим другом.

Крепко вцепившись в руку Сары, он наконец–то осмелился поднять на нее взгляд. Какое прекрасное лицо у его дочери, какие честные, бесхитростные глаза! Их цвет был таким же, как у Мэтью, но его глаза никогда не сияли такой открытостью, таким доверием — его глаза всегда поблескивали язвительностью и пессимизмом. Мэтью поцеловал Сару в лоб, словно заражаясь ее внутренней силой, и прошептал:

— Ты для меня — самая лучшая.

Они тихо постояли несколько минут, прежде чем Сара нарушила молчание.

— А это черный лебедь, который так нравился мисс Рэнкин, — сказала она, показывая на пятно между веток плакучей ивы, склонившихся к воде.

На глади озера беспомощно барахтался одинокий лебедь, его перья были черными, как ночь.

— Его подруга умерла. И он целый день плавает, ищет ее. Должно быть, это ужасно — быть одиноким все время, не так ли? — спросила Сара.

— Да. Ужасно, — отозвался Мэтью, думая о том, как он сам барахтался в своей безнадежной жизни последние месяцы, ища возможность быть рядом с Джейн.

— А ты знаешь, что у лебедей одна пара на всю жизнь? — спросила Сара. — Без своей подруги этот бедный лебедь останется один на все оставшиеся годы, навсегда. Как долго он сможет так прожить?

— К счастью, совсем недолго, — ответил Мэтью, думая о тех унылых, бесцельных десятилетиях, что ему предстоят.

— Люди ведь как лебеди, они тоже любят только один раз в жизни, правда?

— Да, они любят лишь однажды, — сказал Мэтью сдавленным голосом. — Но иногда одних чувств бывает недостаточно, чтобы удержать рядом того, кого ты любишь.

Опустив взор на свою руку, Уоллингфорд разжал пальцы и отпустил темно–красную ленту, которая тут же закружилась вниз. Он посмотрел, как лента медленно опустилась на водную гладь, а рядом откуда–то с небес упало перо.

Дождь усилился, тяжелые капли опускались на гладкий атлас, который все еще держался на поверхности озера. Они напомнили Мэтью слезы и то удивительное время в домике, когда он изучал тени от капелек дождя на коже Джейн.

— Прощайте, мисс Рэнкин, — тихо прошептала Сара рядом с Мэтью.

Он увидел, как вода утащила атлас на глубину.

— Прощай, Джейн.

Мэтью автоматически потянулся к ручке и отворил дверь в спальню жены. Боже праведный, это его жена… Он сочетался браком тем утром, спустя всего несколько часов после того, как стоял на мосту, прощаясь с Джейн.

Это была простая, короткая церемония, без всей этой пышной мишуры, что обычно сопутствует свадьбе. Клятвы были сокращены по максимуму — ровно настолько, чтобы брак мог считаться законным. Мэтью категорически отказался произносить фразу «Отдаю на милость твою всего себя».

Но на протяжении всего дня клятва звучала в ушах Мэтью: он представлял Джейн, стоящую перед ним, и клялся любить ее, только ее, целиком и полностью, пока смерть не разлучит их.

— Наконец–то, — раздался сухой голос из глубины щедро драпированной постели. — Я уже начала сомневаться, что вы когда–либо выйдете из того вашего маленького дома.

Все тело Мэтью напряглось, и он на мгновение замер на пороге, всерьез размышляя о том, не слишком ли поздно повернуться и бежать прочь. Прежде он никогда не был трусом, но этой ночью… То, что должно было произойти, пугало его, подталкивало бежать и скрываться в укромном месте, там, где его никогда бы не смогли найти.

— А вам пришлось выпить для храбрости, как я посмотрю, — замурлыкала Констанс. — Я как раз гадала, была ли преувеличена ваша репутация.

Опрокинув в себя янтарное содержимое стакана, Мэтью поставил его на стол и закрыл дверь. Как он сейчас надеялся, что пять стаканов бренди, позволят ему вползти в кровать к этому чудовищу!

Ступив в комнату, Мэтью увидел Констанс, лежавшую в центре постели в соблазнительной, бесстыдной позе. На ней был надет прозрачный пеньюар, не скрывавший ни одной частички тела. Ее длинные волосы были распущены и разбросаны по обеим подушкам. Констанс подогнула ногу, откинув ее в сторону, и выставила свое лоно взору мужа.

Но тело Уоллингфорда не реагировало, словно все его существо противилось этой отвратительной связи. Мэтью просто не мог сделать этого, он не мог овладеть этой женщиной. Только не после того, что он испытал с Джейн! С ней он узнал, что секс значит гораздо больше, чем просто удовлетворение дикой, животной похоти. Секс с Джейн был основан на взаимном наслаждении, они поистине делились своими чувствами — и физически, и эмоционально. Только с ней Мэтью связывали нежные прикосновения, шепот — любовь.

— Вам нравится, милорд? Разве я не в вашем вкусе?

Констанс отлично знала, что была мечтой любого мужчины. Она могла похвастать изящным телом, длинными ногами, дерзкими грудями с розовыми набухшими сосками. Любой мужчина стал бы добиваться ее расположения — любой, но не Мэтью.

Проведя пальцем по своей потаенной пещерке, она развела складки, демонстрируя, что уже сочится влагой. Перед этой эротической картинкой трудно было устоять, и, будь это Джейн, Мэтью бросился бы сверху и овладел ею, восхищенный столь смелым проявлением сексуальности. Но теперь он чувствовал лишь отвращение.

— Идите в постель, — сладко пела Констанс, продолжая ласкать себя. — Уверена, мы оба найдем это действо весьма приятным.

Ее взгляд бродил по телу Мэтью, и ему очень хотелось, чтобы тело отозвалось на распутное зрелище. Но доселе крепкий ствол никак не желал приходить в боевую готовность — и совсем не из–за половины бутылки виски, которые успел влить в себя его обладатель. Мэтью просто не мог заниматься сексом ни с кем, кроме Джейн.

— Снимите одежду, — приказала Констанс, — и позвольте мне увидеть то, что я приобрела вместе с титулом.

Мэтью сорвал шелковый халат с тела, заходясь в бессильной злобе от того, что отныне был не сколько объектом вожделения, столько племенным жеребцом, призванным обслуживать эту женщину. Граф прерывисто дышал, мускулы груди и живота напрягались, словно отвечая на гнев, кипящий у него внутри.

— Просто замечательно! — оценивающе выдохнула Констанс. — Даже в этом состоянии он кажется просто огромным!

Фаллос по–прежнему был мягким. Мэтью пришлось наспех приводить непокорный орган в состояние готовности собственной рукой, но во время этого процесса он не хотел смотреть на жену. От одной мысли о ладонях Констанс, прикасающихся к его телу, Мэтью бросило в дрожь. Он просто не мог выносить чьи–то руки на своем теле — только если это были не руки Джейн.

Констанс опустилась на колени перед мужем, стоявшим около постели. В ее глазах отчетливо читалось запретное, злое намерение.

— Этой ночью я буду всем, чем вы хотите, милорд, лишь одной я не стану — вашей маленькой медсестрой. Так что если вам вздумалось притвориться, будто я — это она, отбросьте эту мысль. Я предпочитаю, чтобы вы взяли меня, как шлюху, чем воображая, будто я — то жалкое, ничтожное существо, копошащееся под вами.

Никогда, за целый миллион лет, Мэтью не мог ошибиться и принять Констанс за Джейн. Глаза, смотревшие сейчас на него, были расчетливыми и коварными, а глаза Джейн светились доверием, пониманием…

— Итак, сегодня ночью мы подкрепим наше супружество? — спросила Констанс, потянувшись к Мэтью.

— Альянс, — прорычал он, отталкивая ее руку и кладя на член свою собственную ладонь. Он не ласкал свой ствол неторопливо и нежно, как это делала Джейн. Не наслаждался первыми чувственными ощущениями разбухающего члена, как делал это накануне, когда мастурбировал в своем доме.

Сейчас Мэтью ощущал всю грязь происходящего — все, что так нравилось Миранде, стоявшей перед ним на коленях. Она любила наблюдать за пасынком, трогавшим себя.

«Сильнее», — поддразнивала бы она сейчас, когда Мэтью становился взволнованным и угрожающе возбужденным.

Констанс наблюдала за ним тем же похотливым взглядом, каким когда–то смотрела на него Миранда.

— Только посмотрите, какой вы большой, — оценивающе мурлыкала жена, наблюдая, как член растет в его ладони. — Не могу дождаться, когда он заполнит меня! Определенно, ваши достоинства не были преувеличены. И вы, разумеется, знаете, как с этим управляться, не так ли?

Закрыв глаза, Мэтью старался не видеть ни Констанс, ни Миранду. Пытался не слышать голос мачехи, стучавший в ушах: «Все, на что ты способен, — это трахаться…»

Мэтью все быстрее и быстрее водил рукой по своему хваленому достоинству, сжимая свой ствол и заставляя головку набухать. Он видел, как Констанс призывно открыла рот, готовясь принять его, и застыл на месте на несколько секунд.

— На колени! — зарычал он. — И отвернитесь в другую сторону!

Если Констанс и была разочарована недостаточно искусной прелюдией, то никак себя не выдала. Даже наоборот: сама решила превратить любовную игру в представление и медленно, соблазнительными движениями начала снимать пеньюар. Но все попытки жены были напрасными: Мэтью просто не мог попасться в ловушку ее очарования — никогда.

Это было траханье — безыскусное, низменное. Грубый способ продолжить родословную. Не творить свое дитя, как делали это Реберн и Анаис. Нет, Мэтью прелюбодействовал, чтобы произвести на свет наследника и укрепить династию Торрингтонов. И эта женщина, эта коварная… гадюка… станет ему матерью.

— Идите ко мне, милорд! Вы дразните меня своим крепким великаном!

— Молчите! — приказал Мэтью, в одно мгновение достигая бедер Констанс. Одним стремительным толчком он погрузил свое достоинство в ее глубины. Жена уже сочилась чувственной влагой. Застонав, она сжала в кулаки постельное покрывало и подалась навстречу супругу.

— О боже, да, вы точно знаете, как обращаться со своим великолепным гигантом.

Если бы Уоллингфорд думал, что Констанс сохранила девственность до свадьбы, он был бы более осторожным после того, как вошел в нее. Но его жена, как подозревал граф, явно знала толк в физических удовольствиях.

Бедра Констанс содрогались под ладонями мужа, ее лоно плотно обхватывало фаллос. Неистово, стараясь отключиться от всех чувств, Мэтью пронзал тело Констанс, не заботясь о ее ощущениях. Но новоиспеченная графиня чувственно стонала, и Мэтью ненавидел ее за то, что она явно наслаждалась этой связью, за то, что он сам ощущал себя грязным и опозоренным. Он чувствовал себя грешным. И виноватым.

— Быстрее! — молила Констанс, мечась под Мэтью на постели, а он слышал голос Миранды.

Этот отвратительный голос звучал в ушах все эти годы, когда бедняга потел над собственной мачехой, пытаясь войти в ее тело поглубже. «Это единственная причина, по которой тебя будут хотеть женщины, — говорила Миранда, в неистовом порыве царапая ногтями его спину и ягодицы. — Это тело, этот член — единственное, что есть в тебе стоящего».

Сжав пальцами бедра своей жены, Мэтью яростно двигался в ее теле — не для того, чтобы испытать блаженство, а лишь силясь изгнать из сознания омерзительный голос и воспоминания обо всех бессмысленных связях, которые были в его жизни. Мэтью никогда не брал Джейн вот так — просто трахая и трахая, без единого проблеска мысли. Без чувства. Без удовольствия.

— Да! — громко вскрикнула Констанс, когда Мэтью пронзил ее новым мощным толчком.

Как в своем ужасном прошлом, он снова пыхтел над омерзительной ему женщиной, прерывисто дыша, увеличивая глубину и ритм своих ударов. Это был очередной бесцельный секс, и Уоллингфорд чувствовал лишь презрение и ненависть — к Констанс, к себе… Сейчас он просто не знал, как сможет довести эту связь до кульминации. Мэтью не хотел думать о Джейн, чтобы не пятнать те нежные, восхитительные ночи, что связывали его с возлюбленной. Но, как оказалось, только это и могло помочь Уоллингфорду привести мучительный процесс с Констанс к развязке. И граф представлял, что грубо, резко входит в Джейн, наказывая ее за то, что она посмела его бросить. Мэтью трахал свою воображаемую Джейн так сильно, чтобы она никогда больше не задумалась о побеге.

Уоллингфорд думал, как же он презирает Констанс, стоящую перед ним на коленях и молящую дать ей еще больше. Боже праведный, Мэтью даже не мог взорваться внутри ее, его тело было пустым. Уоллингфорду нечего было дать своей жене — у него не было для нее даже семени.

Мэтью не хотел делать ребенка с этой женщиной, которую презирал. Не хотел давать Констанс даже малую частичку себя. Жена вполне могла бы оставить его в покое и наслаждаться жизнью, владея титулом, деньгами, поместьем и домом в Лондоне. И не нужно было бы мучиться с ней в постели, стараясь зачать наследника.

Но тогда пострадала бы Сара, ей бы не удалось вырваться из железных тисков его отца. Формально Мэтью был лишь ее братом, он не мог ничего решать — не имел такого права. В его силах было лишь довести секс с женой до кульминации, выплеснуть свое семя и подарить отцу наследника. Это был единственный способ помочь Саре — защитить ее, оставить ее дома.

И Мэтью молился, так горячо, как никогда прежде, умоляя кого угодно — Бога ли, дьявола — позволить ему оплодотворить жену и наконец–то закончить эту пытку. Мэтью не был уверен, что кто–то услышал его, но вскоре почувствовал, как его пульсирующий гигант толчками извергает горячее семя.

Уоллингфорд задумчиво наблюдал, как его крепкий ствол все еще подпрыгивает в лоне Констанс, и размышлял о том, что никогда еще не дарил лону Джейн свою воплощенную сущность.

Констанс обмякла под ним и безвольно рухнула на кровать, ее лицо все еще пылало блаженством. Закрыв глаза, жена улыбнулась:

— Миранда была права, вы в постели — дикий зверь.

— Джейн?

Вытирая слезы тыльной стороной ладони, Джейн знала, что не сможет скрыть от леди Блэквуд ни свои чувства, ни опухшие от слез глаза. Звук трости нанимательницы, глухо отдающийся в деревянный пол, заставил сердце Джейн стремительно забиться. Она лихорадочно попыталась найти убедительное объяснение своим слезам.

— У меня ужасная головная боль, — пробормотала бедняжка, прижавшись лицом к подушке. — Пожалуйста, простите меня за отсутствие на обеде.

Кровать прогнулась под севшей леди Блэквуд, и Джейн почувствовала тепло ее руки возле своего бедра.

— Я понимаю твою боль, но сильно сомневаюсь, что это голова, Джейн.

Глаза компаньонки вновь наполнились слезами, она сжала подушку, тщетно пытаясь остановить душившие горло рыдания.

— Не нужно слов, моя милая. Я вижу все, что творится в твоем сердце, и мне больно знать, что ты так страдаешь. Я знаю о твоей любви к Уоллингфорду, Джейн.

Не стоит защищать меня от правды. Тебе нужно выговориться, моя дорогая, — прошептала леди Блэквуд. — От души поплакать иногда полезно.

— Я не могу сделать этого! — рыдала Джейн. — Я не могу быть его любовницей!

— О, Джейн! — тихо произнесла леди Блэквуд. Прижавшись к своей благодетельнице, Джейн горько плакала, пока та нежно укачивала ее.

Снаружи было темно, луна высоко висела в небе. Мэтью женился и теперь, без сомнения, предавался любви в постели с женой. Не переставая рыдать, Джейн пыталась отделаться от мысли о Мэтью, его теле, которое сейчас соединяется с телом Констанс. Его прекрасные сильные руки касались кожи и ласкали, его порочные губы нашептывали сладострастные признания…

Взгляд Джейн упал на письмо любимого, спорхнувшее на пол. Она уже не могла противиться желанию, открыть послание. Джейн знала, что письмо принесет ей только страдания, но боль оказалась в десятки раз сильнее, чем она могла себе представить.

«Моя милая Джейн!

Не знаю, что написать, чтобы убедить тебя. Если у тебя есть цена, я заплачу ее. Если ты желаешь особенных слов, я скажу их. Я буду всем, о чем ты мечтаешь, Джейн. Только вернись. Пожалуйста, вернись!

Я очень несчастен без тебя. С тех пор как ты уехала, каждый день идет дождь, и я только и делаю, что смотрю в окно своего домика и вспоминаю тебя, лежавшую на моей постели, твою кожу, горевшую от возбуждения. Я помню все: как ты сладко металась подо мной, как ласкала меня сверху. Я все еще помню твой вкус. Думаю, я никогда его не забуду. Все мои воспоминания связаны только с тобой, Джейн, и твой образ никогда не покинет меня. Он часто посещает меня, днем и ночью. Ты заполняешь все мои сны, питаешь все мои эротические фантазии.

Я тоскую по тебе, Джейн, по тому, как ты еле слышно дышишь, как лежишь рядом со мной.

Признайся мне, что и ты тоже несчастна. Скажи, что одинока, что думаешь обо мне ночами. Сознайся, что ты мечтаешь обо мне и о том наслаждении, которое когда–то познала со мной. Скажи, что ты жалеешь о своем отъезде и приедешь ко мне следующим поездом…

Ты знаешь, что есть обстоятельства, которые я не в силах изменить. Хотелось бы мне повернуть время вспять, но это невозможно. Единственное, что я сейчас могу, так это снова и снова повторять, как я люблю тебя. Говорить, что я хочу быть только с тобой, Джейн. Ты — моя жизнь. Моя любовь. Моя душа.

Молю, Джейн, вернись и разреши мне любить тебя! Позволь нам жить вместе в этом маленьком доме, скрывшись ото всего мира, заботясь лишь друг о друге.

Все, что ты должна знать: я буду ждать, Джейн, — ждать вечно — твоего возвращения. И однажды ты вернешься… ты должна это сделать.

Прощай, моя вечная любовь.

Мэтью».

— Моя милая, есть кое–что, что я хочу тебе сказать, и я скажу это лишь один раз. Мы больше никогда не будем возвращаться к этой теме. — Леди Блэквуд с нежностью коснулась лица Джейн своими скрюченными пальцами. — Когда становишься такой старой, как я, поневоле думаешь о том, о чем жалеешь в уже прошедшей жизни. У меня сожалений немного, но знаешь, какое для меня самое горькое?

Джейн отрицательно тряхнула головой, а леди Блэквуд сжала ладонями ее щеки и заставила посмотреть на себя.

— Годы пролетели с ощущением, словно это была не сама жизнь, а ее генеральная репетиция.

Джейн нахмурилась, а леди Блэквуд улыбнулась:

— Я жила своей жизнью, пытаясь понять, что будет правильно для следующего ее витка, Джейн. Но нет никаких гарантий, что у нас будет еще одна жизнь, которую можно будет прожить идеально. А что, если это действительно наш единственный шанс?

Леди Блэквуд поднялась с кровати и с улыбкой взглянула на компаньонку:

— Как только твои слезы высохнут, Джейн, подумай о том, что я сказала.

Джейн посмотрела вслед нанимательнице, потом снова потянулась к письму Мэтью. Неужели она совершила ошибку? И со временем будет жалеть об этом?

Она смотрела в окно, напряженно вглядываясь в темное небо, словно ища там ответы. Но никаких знаков там не было, ни одной, даже самой слабой молнии, которая дала бы ей понять, что нужно делать. Впрочем, ответа там и быть не могло, ответ таился в ней самой, в глубине ее души.

Джейн думала о Мэтью. Как же она скучала по нему! Откинувшись на кровати, она снова и снова перечитывала письмо, смакуя каждое слово, представляя, как Мэтью писал все это ей. Сердце заходилось от боли, она страдала так, как еще никогда в своей жизни.

Джейн бы тотчас побежала к любимому, но гордость была единственной вещью, которая у нее осталась. И эта гордость удержала ее в Лондоне.

Холодный осенний воздух был наполнен едким запахом засохшей листвы. Мэтью зябко поежился и сделал глоток чаю, тщетно пытаясь согреться. Лондон всегда был унылым и влажным осенью, а этой осенью — каким–то особенно мрачным.

Вот уже пять месяцев прошло с момента его женитьбы. Пять месяцев он ощущал себя безучастным и опустошенным. Отпив еще немного чаю, Уоллингфорд посмаковал его мимолетную теплоту, а потом поставил чашку на блюдце и потянулся к «Таймс».

Шлепок по руке, сжимавшей газету, заставил его взглянуть наверх. Рядом со столом, сервированным для завтрака, суетилась Констанс. Один вид жены привел Мэтью в состояние крайнего раздражения. Он всегда завтракал в одиночестве, пока ее светлость спала весь день напролет. Оставалось только гадать, что же заставило Констанс подняться в этот ранний для нее час, нарушив уединение супруга.

— Угадайте, что я хочу сказать? — поддразнила она.

— Меня не интересуют подобные игры, — проворчал Мэтью.

— Эта вам понравится.

— Нет, не буду. Просто скажите, что хотели. Констанс наклонилась и внимательно посмотрела мужу в глаза:

— Я беременна.

Ложка вывалилась из рук Мэтью и забряцала по блюдцу, что заставило Констанс победоносно улыбнуться. Ее улыбка, как отметил супруг, сочилась настоящим, ядом.

— Доктор Инглбрайт подтвердил это.

— Какой Инглбрайт? — требовательно спросил он.

— Как какой? Младший, конечно! Вы ведь не думаете, что я позволю тому старику дотрагиваться до себя, если это вполне может сделать его весьма привлекательный сын!

Мэтью проглотил комок желчи, поднявшийся из области живота.

— Когда?

— Когда? Это произошло в нашу первую брачную ночь — это ведь был единственный момент, когда вы заявили о своих супружеских правах.

Уоллингфорд закрыл глаза, стараясь не терять самообладания.

— Когда вы видели Инглбрайта?

— Вчера. Я заверила доктора, что мы будем вне себя от радости, если он поделится этой новостью с мисс Рэнкин, которая, как я понимаю, работает у него медсестрой.

Резко выбросив руку, Мэтью сжал ее запястье:

— Не играйте в свои игры с Джейн.

Констанс многозначительно выгнула бровь, но предпочла промолчать.

— Когда ребенок должен появиться на свет?

— Весной. Возможно, в апреле, — ответила жена, безразлично пожав плечами.

Мэтью откинулся на своем стуле. Целая буря эмоций бушевала у него внутри.

— Вчера я видела мисс Рэнкин в выставочном центре «Кристал–Пэлас». А еще я видела там вас. Вы с ней встречались?

— Нет. — Мэтью снова взял газету и сделал еще один глоток чаю. Они действительно не виделись, но он неотступно следовал за Джейн. Он ходил за ней в течение многих недель, с тех пор, как вернулся в Лондон. Возлюбленная не видела Мэтью, но он наблюдал за Джейн издалека, мучительно переживая каждую секунду, что отделяла его от нее.

Уоллингфорд писал мисс Рэнкин, но она не отвечала на его письма. Он даже обращался к леди Блэквуд, но в ответ услышал, что Джейн на дежурстве. Мэтью осторожно, как бы невзначай, поинтересовался делами Инглбрайта и выяснил, что тот ухаживает за кем–то. Как же он боялся, что это была Джейн!

— Сегодня я не буду присутствовать на обеде, — сообщила Констанс. — Я буду обедать с друзьями.

«Впрочем, как и всегда», — пронеслось в голове Мэтью.

— А мне нужно пойти в галерею, поэтому я тоже не буду обедать дома, — произнес он, поднимаясь со стула. — Я… — Он вспыхнул, не зная, как отреагировать на новость о беременности жены. — Ребенок… — Мэтью снова запнулся, силясь сообразить, что же нужно сказать.

— Надеюсь, вы помните о нашем соглашении, милорд. Ваш надоедливый ребенок — в обмен на мою свободу. Я вернусь в Лондон, как только восстановлюсь после родов.

Мэтью и не ждал никаких материнских чувств от Констанс. Но то обстоятельство, что она считала никем дитя, которое уже пребывало в ее чреве, вызвало у него отвращение.

Внезапно он почувствовал грусть за своего еще не родившегося ребенка. Это был плод их бездушного альянса — не любви. Мать этого малыша никогда не захочет стать частью его или ее жизни. Мэтью придется любить это дитя за двоих. У него появится еще один ребенок, о котором предстоит заботиться в одиночку.

— Вы ведь не отступите от условий нашей сделки, не так ли? — осведомилась Констанс, стреляя в мужа взглядом.

— Я не изменю свое решение, — пробормотал Мэтью, возвращаясь к газете. Боже, он никогда не изменит своего отношения к Констанс! Эта женщина действительно была омерзительной гадюкой, по лаконичному и меткому выражению Реберна. — Когда вы поедете со мной в Бьюдли? — спросил Мэтью, стараясь казаться вежливым хотя бы из уважения к состоянию супруги.

Констанс нахмурилась. Мэтью знал, что ее никогда не радовала перспектива, оказавшись в интересном положении, быть сосланной в имение герцога. Как она, должно быть, будет сетовать на то, что придется на время оставить Лондон и закадычных друзей!

— Через месяц, возможно. Как только я не смогу больше скрывать этот безобразный живот.

— Мне стоит поехать с вами? — преодолевая себя, сумел спросить Мэтью, скорее из вежливости, чем, следуя велению сердца. Черт, он едва не задохнулся от этих слов!

Констанс презрительно фыркнула и потянулась к чайнику.

— Нет никакой надобности, выхаживать передо мной на задних лапах, мы ведь оба знаем, что это всего лишь деловое соглашение. Я уеду в течение ближайшего месяца, окажусь изгнанной в этот ад на земле, которым считается север страны! Там я стану вынашивать этого ребенка и всеми силами души молиться за то, чтобы у меня родился сын, чтобы мне никогда не пришлось испытывать весь этот ужас снова! А потом, когда пройдет необходимый послеродовой период — доктор Инглбрайт заверил меня, что он будет длиться не более двух месяцев, — я отправлюсь на заслуженный отдых в компании друзей. На континент или, быть может, в Америку, — сказала она, пожав плечами. — В любом случае у нас с вами больше не будет причины придерживаться условий нашего супружества. — Последнее слово она выговорила с особой, гадкой усмешкой.

Уоллингфорд склонил голову, чувствуя, как холод пробирает до костей. Мэтью презирал Констанс, но ребенок, которого она носила, был ни в чем не повинным существом, заложником жадности герцога и его неукротимого желания продолжить династию.

Сидя за столом и невольно разглядывая Констанс, Мэтью не мог сравнить ее с Джейн. Как бы он мечтал видеть Джейн, носившую его ребенка, округлившиеся формы любимой! Он хотел положить голову ей на живот, нежно гладить ее. Мэтью не мог заставить себя хоть на мгновение представить все эти восхитительные моменты с Констанс — его сознание просто отвергало подобную мысль.

Взгляды супругов встретились, и Уоллингфорд по–прежнему не сказал то, что ему нужно сказать. Поздравления, выражения счастья казались неуместными. Впрочем, известие о беременности было облегчением, причем для обеих сторон этого делового союза. Конец их недолгого знакомства был не за горами — но только в том случае, если у них родится сын.

Мэтью думал о Саре, своей дочери. Думал и о еще не родившемся ребенке, которого — он знал это наверняка — будет искренне любить и лелеять. Мэтью станет заботиться об этом малыше, который будет иметь несчастье прийти в этот мир по воле двух людей, едва выносящих друг друга. Уоллингфорд был уверен: как только дитя появится на свет, он забудет всю эту отвратительную историю с Констанс.

Ах, как бы Мэтью хотелось сделать это! Растить ребенка, забыть, что в его жилах течет и кровь постылой жены. Эта задача станет вполне посильной, даже легкой, когда Констанс уедет, отправится странствовать по миру, тратя столько денег, сколько ни пожелает. Тогда она оставит в покое Мэтью и его ребенка, предоставив их самим себе.

Отодвинув стул, Уоллингфорд встал и обратился к жене:

— Хорошо, мне пора идти. Галерея открывается сегодня вечером. Буду поздно.

Констанс лишь отмахнулась, намазывая джем на тост:

— А я отправлюсь по магазинам.

* * *

Джейн миновала входную дверь в галерею, скрывшись в толпе других гостей. Сегодня на ней было надето ее лучшее платье, купленное на деньги, которые она откладывала на черный день. Джейн сняла очки и положила их в сумочку.

Чувствуя все нараставшее волнение, она вошла в помещение, надеясь, что открытие галереи будет лучшим моментом побывать здесь. В такой толпе Мэтью не сможет увидеть ее. «Всего один раз, последний», — уговаривала она себя. Джейн просто хотела еще раз хоть мельком взглянуть на любимого. И увидеть его произведения.

Прогуливаясь в толпе женщин, Джейн скрылась позади тучной леди в украшенной перьями шляпе.

— Он там, — прошипела одна из посетительниц. — А его жена с ним?

Джейн вытянулась, пытаясь хоть что–то разглядеть за пышными перьями. Просунув голову между плечами двух беседовавших женщин, она увидела Мэтью. Одетый в черное, сияющий своей зловещей красотой, он стоял впереди, приветствуя гостей.

— Разумеется, ее тут нет! Эта гарпия слишком занята, шатаясь без дела, — зашептала дама в шляпе. — Утром я была в магазине «Фортнум энд Мэйсон» и слышала, как она трещала о своих новостях. Оказывается, у нее будет ребенок.

Джейн чуть не задохнулась, из ее груди исторгся громкий, мучительный стон. Боже праведный, это уже больше, чем она может вынести! Нет, нужно уехать отсюда поскорее, пока ей не стало еще хуже!

— Уже пять месяцев, — со знанием вопроса сообщила леди. — Дитя, зачатое в медовый месяц.

Джейн снова застонала, не в силах держать в себе охватившую ее боль. Она попыталась сдвинуться с места, но тут заметила, как Мэтью обернулся и будто ищет источник шума. Когда он направился к группе женщин, Джейн попыталась спрятаться за их спинами. Попав в ловушку, она повернулась спиной — если Мэтью и обнаружит ее присутствие, пусть думает, что она пришла посмотреть на картины, а не на него самого.

Неожиданно взгляд Джейн привлекли яркие краски, и она подошла к портрету, выполненному в розовых и кремовых тонах. Это было изображение обнаженной. Женщина с пышным чувственным телом растянулась на постели, цветы айвы были раскиданы по простыне и ее волосам причудливого ярко–рыжего цвета. Героиня портрета прикрывала глаза рукой, ее пухлые губы приоткрылись, словно она видела самый восхитительный сон в своей жизни.

Джейн кусала губу, уговаривая себя не плакать.

— Разве ты не прекрасна? — вдруг зашептал ей в ухо мрачный чувственный голос. — Именно так я всегда видел тебя, Джейн. Это момент, когда я влюбился в тебя.

Джейн обернулась — и лицом к лицу столкнулась с тем, кого не видела мучительные семь месяцев. От неожиданности закружилась голова, и она с трудом подавила в себе желание упасть в объятия Мэтью.

— Джейн, — прошептал он, беря ее за руку. — Там, перед тобой, есть дверь, — пробормотал Мэтью, настойчиво подталкивая ее вперед. — Жди там. Я буду совсем скоро.

Джейн прошла вперед и вслепую нащупала дверь. Через мгновение она уже сидела на кушетке у камина, ее плечи дрожали от волнения и невысказанной боли. Зачем она здесь? Почему приехала сюда сегодня вечером? Неужели считала, что сможет наблюдать за Мэтью и ничего не чувствовать? Разве Джейн на самом деле поверила всей этой чепухе, которую сама же и придумала о том, что сможет думать о Мэтью только как о друге, а о времени, проведенном вместе, только как о ценных уроках чувственности?

«Какая же я дурочка!» Джейн ловила воздух ртом, с трудом подавляя подступавшие к горлу слезы. Ну почему, почему она поддалась порыву прийти в галерею? Вскоре Джейн уже беззвучно рыдала, зажав рот ладонью и чуть не задыхаясь. Наклонившись, она прислонила щеку к изогнутой ручке кушетки и позволила слезам — горьким, обжигающим — стекать по щекам.

Дверь открылась, и Джейн увидела Мэтью. Протиснувшись в маленькую комнату, он толкнул плечом дверь, убедившись, что она плотно закрылась. Мэтью взглянул на любимую — и в следующее мгновение оказался перед ней на коленях. Его лицо прижималось к пышной юбке, он терся щекой о бедра Джейн.

— Я живу в аду! — простонал Уоллингфорд, и его пальцы сжали в кулаки шелк юбок Джейн. — Видеть тебя сегодня вечером — это мое спасение и мое мучение.

Оторвавшись от ручки кушетки, Джейн наклонилась вниз и поцеловала макушку любимого, запустив пальцы в его взъерошенные волосы.

— Когда, Джейн? — спросил Мэтью хриплым голосом, в котором ясно слышалось страдание. — Когда я буду спокойно смотреть на тебя и думать о тебе лишь как о друге? Когда я смогу глядеть на тебя и не чувствовать, как мое тело становится твердым и сгорает от жажды оказаться внутри тебя?

Горячие руки Мэтью скользнули вниз по икрам Джейн и оказались ниже ее юбок. Его пальцы прикоснулись к лодыжкам любимой и принялись поглаживать ее одетые в чулки ножки.

— Когда я перестану мечтать о тебе, представляя почти обнаженной, одетой только в кремовые чулки и кружевные подвязки?

Мэтью нагнулся, чтобы припасть губами к лодыжке Джейн, потом медленно поднял ее юбки, настойчиво пробираясь через груду шелка и юбок, пока наконец–то не увидел чулки. Его губы метались по бледной коже, нежно покусывая икры, колени, внутреннюю поверхность бедер… Помедлив с мгновение, Мэтью провел губами по маленькому холмику Джейн, который она не прикрыла кружевными панталонами.

— Я мечтаю об этой голой, влажной плоти. Я жажду ее, — шептал Мэтью, зарываясь губами в рыжие завитки. Обняв Джейн за бедра, он прижал ее еще ближе — так, что его лицо теперь утыкалось в бесстыдно обнаженные бедра, а дыхание ласкало нежный холмик. — Я чуть не сошел с ума, когда заметил тебя сегодня вечером без очков. — Уоллингфорд поднял голову и взглянул на Джейн. Она готова была поклясться, что никогда прежде не видела его столь красивым, как теперь, когда он смотрел на нее из–за смятого синего шелка платья. — Только я должен быть тем единственным мужчиной, который видит тебя без очков!

Губы Джейн затрепетали, она изо всех сил пыталась подавить рыдания, по–прежнему плотно державшие за горло.

— Только я могу снимать твои очки! Только меня ты должна видеть сверху!

— Мэтью, — еле выдохнула Джейн, поглаживая дрожащей рукой его волосы.

— Видит бог, Джейн! — кричал Уоллингфорд, прижимаясь к возлюбленной еще крепче и пряча свое лицо в ее коленях. — Я не могу вынести этого! Не могу отпустить тебя! Я бы бросил ее, мою бедную маленькую Сару, за одну только возможность еще раз ощутить твой вкус! Клянусь, ты нужна мне — мне отчаянно нужен тот маленький кусочек небесного блаженства, который ты способна дать мне. Ну что я за человек! — вскричал он.

— А кто я? — тихо спросила Джейн, когда дрожащие пальцы Мэтью прижались к ее бедрам, разводя в стороны ее складки, выставляя напоказ ее сочившееся влагой лоно. — Что я за женщина, если я так страстно желаю, даже надеюсь, что ты сделаешь нечто подобное? Какой порочной, распущенной я должна быть, если хочу, чтобы ты, уважаемый женатый человек, взорвался внутри меня, дав почувствовать запретный вкус греха!

— Ничего запретного, — прошептал Мэтью, взглянув на Джейн. — Ничего грешного. Только прекрасная, страстная любовь.

Мэтью несколько раз моргнул, и она заметила слезы, блестевшие в его глазах.

— Я никогда не любил до тебя, Джейн. И я никогда никого не буду любить после тебя.

Уоллингфорд страстно желал ее. Джейн чувствовала это по его напряженным плечам, видела это в его глазах, слышала в его словах, чувствовала в дрожи его пальцев… Она и сама отчаянно желала быть сейчас с Мэтью.

Любимый поднялся с колен и прижался к Джейн, его руки дрожали, когда он предлагал то, чего она с такой силой хотела. Джейн потянулась к Мэтью, он обхватил ее за талию и принялся нежно покачивать в своих сильных руках.

— Нам так много нужно сказать, Джейн, — сказал Уоллингфорд хриплым от сдерживаемых эмоций голосом. — Мы так много должны сказать друг другу, но я не могу терять время. Ты нужна мне. Так позволь моему телу сказать за меня то, что я чувствую, то, для чего не могу найти слов!

Мэтью отнес Джейн к столу, их губы неистово искали друг друга, даря горячие, изголодавшиеся, страстные поцелуи. Влюбленные сдирали друг с друга одежду, их руки поглаживали, ласкали, сжимали шелк и плоть…

— Джейн, о боже! — простонал Мэтью, когда она стянула с него рубашку и принялась ногтями царапать его плечи. — Да, оставь на мне свои следы! Поставь на мне свою метку!

Джейн изголодалась по любви Мэтью, по восхитительному сексу, который он мог ей предложить. В груди уже бушевала неистовая буря, и она отдалась страсти, позволив себе не думать, не анализировать — просто чувствовать.

Мэтью быстро расправился с лифом Джейн и скользнул ладонями под сорочку, сжав ее пышные груди. Он застонал от восторга, когда понял, что на любимой не было корсета и под тонкой тканью скрывалось лишь ее тело.

— Ты так нужна мне, — уже рычал Уоллингфорд, прижимая Джейн к столу. Он еще ближе придвинулся к ней, грубо порвал сорочку и распахнул остатки ткани, обнажая роскошный бюст. В следующее мгновение он уже жадно припал к груди возлюбленной губами.

— Мэтти! — кричала Джейн, чувствуя, что не в силах устоять перед его неистовыми, отчаянными ласками.

Руки Мэтью, такие теплые, такие большие, подняли юбки, и Джейн помогла ему — да что там говорить, она сама сняла их для него и беззастенчиво раздвинула бедра, давая ему возможность прикасаться к ней, овладевать ею… Мэтью дотрагивался губами, ласкал языком, нежно покусывал кораллового цвета соски. Его рука настойчиво бродила под платьем, пока не нащупала потаенную частичку тела любимой и не раздвинула ее розовые изгибы.

— Ты вся истекаешь влагой, Джейн.

— Пожалуйста. — Задыхаясь, она потянула пояс брюк Мэтью.

Но он скользнул со стола, на время отнимая у любимой возможность наслаждаться его телом. Мэтью склонился над ней, целуя ее бедро, ее маленький холмик…

— Ты просто сочишься сладостной влагой, — прошептал он. — Я хочу чувствовать тебя на своих губах, на своем языке…

Язык Мэтью порочно, почти грубо проникал в тело Джейн, а она вцепилась ему в волосы, позволяя это, моля о большем. Ей нравились эти чувственные ласки, но все тело жаждало продолжения. Джейн хотела почувствовать Мэтью внутри себя, ощутить его крепкий член, заполняющий ее.

Неожиданно Уоллингфорд отбросил любимую на угол стола, его лицо оказалось совсем рядом, их глаза встретились. Взгляды влюбленных словно сцепились, и Мэтью вошел в Джейн мощным толчком. Ощущения были такими чувственными, такими сладостными, что она взмолилась:

— Еще!

И Мэтью сделал это еще и еще… Снова и снова он проникал в тело возлюбленной сильными ударами, не отводя взора от ее прекрасных зеленых глаз.

— Я хочу заполнить всю тебя. Хочу быть внутри тебя как можно дольше, всегда! — шептал он.

— Мэтью! — только и могла кричать Джейн, чувствуя скорое приближение оргазма. Да, она тоже хотела этого. Мечтала, чтобы любимый подарил ей хоть маленькую частичку себя.

Бедра Мэтью двигались все быстрее и быстрее, его руки легли на ягодицы Джейн и приподняли ее над столом, позволив лучше чувствовать его страстные удары. Он проникал в тело возлюбленной все глубже, неистово, с животной страстью.

— Трахни меня, — мрачно зашептал Мэтью ей на ухо.

Джейн с готовностью подчинилась, обернув ноги вокруг его талии, царапая его спину, вонзаясь ногтями в его плечи. Мэтью продолжал двигаться в неистовом ритме, его влажная от пота грудь касалась бюста Джейн. Она безудержно отдавалась любимому мужчине в этой маленькой комнате, принимая его телом и душой. Джейн содрогалась от мощных толчков, но ей хотелось еще — ближе, глубже, резче… И она, ненасытная, задыхалась, умоляя любимого дать гораздо больше.

— Джейн, я хочу проникнуть в тебя еще глубже! — зарычал Мэтью, и она еще сильнее подалась бедрами навстречу ему. Проведя пальцем по шелковистым изгибам любимой, Мэтью заставил ее трепетать от вожделения.

Джейн вскрикнула, и он прильнул к ее губам, даря нежные поцелуи, лаская своим неистовым языком… Пальцы Джейн сжали ягодицы Мэтью, и она почувствовала, как он изливает в нее свое горячее семя.

— Джейн, — прошептал Мэтью, коснувшись ее волос, потом щеки, — пожалуйста… Разве ты не вернешься ко мне? Умоляю, вернись!

Возлюбленная подарила Мэтью поцелуй, и он почувствовал соленый вкус слез, хлынувших из ее глаз.

— Нет, я не могу. Не могу быть любовницей. Мне нужно больше.

— Я могу дать тебе все, что ты захочешь, Джейн. Она медленно сползла со стола и поправила платье.

— Кроме одной–единственной вещи.

Целый год прошел с тех пор, как Джейн впервые встретила лорда Уоллингфорда и отдала ему свое сердце. Казалось, что время бежит стремительно, и все же тянется так мучительно долго… Джейн была с Мэтью всего несколько недель, но и год спустя он все еще занимал ее мысли.

После той великолепной ночи в галерее Джейн больше не виделась с графом. Не было больше писем, он не бродил за возлюбленной по Лондону… Уоллингфорд вернулся в загородное поместье, где Констанс и родила ему сына.

Супруги назвали его Эдвардом — так сообщили в газете. Жизнь Мэтью продолжилась, жизнь Джейн застыла на месте. «Генеральная репетиция», — как сказала бы леди Блэквуд.

За прошедший год Джейн многое узнала о самой себе — свои сильные стороны, свои недостатки и пороки, качества своего характера. Она поняла, что это значит — любить, жить с разбитым сердцем, сожалениями и страданиями, переносить которые с каждым днем становилось все труднее. Но главное, Джейн узнала, какой она была в глубине души. Какой женщиной она должна была быть. И наконец, она поняла рецепт собственного счастья.

Джейн часто плакала и предавалась унынию, позволяя дням переходить в недели, неделям — в месяцы. Она долго печалилась, пока однажды не стала заболевать от грусти и опустошенности и не решила наконец идти дальше, жить своей жизнью. Именно это Джейн и сделала сегодня, отпустив мучительные воспоминания и обратившись к будущему. Впрочем, она прекрасно понимала, что прошлое никогда не оставит ее, если не поставить в нем жирную точку.

Джейн поднялась на холм, с трудом пробравшись сквозь высокую траву. Остановившись, она любовалась великолепным пейзажем и вдыхала пьянящие весенние ароматы. Это был чудесный теплый денек, напоенный сладостными майскими запахами. Прикрыв глаза, Джейн взглянула на воду, поблескивавшую, словно драгоценности, под ярким солнечным светом. Глубоко вздохнув, она поняла, что важный цикл ее жизни завершился.

Ребенок начал плакать, и Мэтью взмахом руки подозвал няню. Он взял ребенка на руки, поднес сына к груди и принялся укачивать, поддерживая его маленькую голову своей ладонью.

Малышу всего шесть недель, а он растет как никому не нужный сорняк. Ткнувшись носом в руки отца, Эдвард быстро успокоился, а Мэтью продолжил нежно качать его. Ребенком могла заняться няня, но Уоллингфорд еще не был готов оставить свое дитя на ее попечение.

Шепча какую–то успокаивающую чепуху, Мэтью взял кисть и снова начал писать. Это был пейзаж, изображающий сад, который он надеялся скоро закончить. Мэтью собирался отправить новую картину в свою галерею, которую забросил после рождения Эдварда. Сын заплакал снова, и Уоллингфорд опять бросился укачивать его, стараясь подражать кормилице.

Мэтью не мог одновременно писать и успокаивать сына, поэтому он бросил кисть в банку и еще крепче прижал ребенка к груди. Вскоре Эдвард перестал плакать, найдя для себя новый источник развлечения.

Взглянув вниз, Мэтью увидел, что сын сосредоточенно сосет кулон, который он носил на шее. Это был портрет Джейн, который написал Мэтью. Он никогда не расставался с ним.

— Если бы не было ее, — обратился Мэтью к Эдварду, — я бы никогда не смог полюбить тебя.

— Конечно смог бы.

Мэтью вздрогнул от неожиданности, и ребенок удивленно закричал. Обернувшись, он увидел Джейн, стоявшую в траве у его дома.

— Джейн? — произнес он таким изумленным тоном, словно увидел призрак.

— Доброе утро.

Джейн улыбнулась, и ее взгляд скользнул вниз, к малышу, который тут же прекратил плакать и с интересом уставился на нее.

— Он такой красивый, Мэтью! О… — Джейн восхищенно улыбнулась. — О, он просто прекрасен!

Мэтью погладил Эдварда по голове, поцеловал его и передал кормилице, которая унесла ребенка из сада.

С тяжелым сердцем, которое сразу же мучительно заныло и запрыгало в груди, Мэтью взглянул на возлюбленную:

— Ты замечательно выглядишь, Джейн.

Она вспыхнула от смущения:

— Спасибо. Так же, как и ты.

Мэтью почувствовал, как от волнения язык едва ворочается во рту, и беспомощно оглядел сад, решая, что бы сказать.

— Давно ли ты в наших краях?

— Всего три дня. Я гощу у Анаис и лорда Реберна. — Она улыбнулась. — Я с удовольствием вожусь с их сыном.

— Но они не говорили… — Мэтью затих, чувствуя себя одиноким и брошенным из–за того, что лучший друг ничего не сказал ему о приезде Джейн.

— Я просила их не говорить. — Она с усилием глотнула и подняла на любимого взгляд. — Год — большой срок, Мэтью, и… обстоятельства, люди меняются.

— Да, трудно возразить.

Джейн кивнула, ее пальцы плотно сжали ручки сумки.

— Как Сара?

— Хорошо, с ней все очень хорошо.

— Я рада.

— А леди Блэквуд?

— Думаю, она нас всех переживет.

Не найдя что ответить на шутку, Мэтью лишь улыбнулся. Они постояли несколько секунд, словно неловкие, стеснительные незнакомцы.

— Инглбрайт с вами? — наконец нарушил молчание Уоллингфорд.

Джейн подняла на него взгляд, сейчас она выглядела озадаченной.

— Нет.

— Я слышал, он обручился.

Щеки Джейн зарделись.

— О, — сказала она ровным голосом, — так и есть.

Сердце предательски сжалось в груди Мэтью. Прошло немало времени с момента его расставания с Джейн, но он все еще думал о ней как о своей женщине. Мысль о том, что возлюбленная больше не питает к нему былой страсти и даже обручилась с другим, рвала душу Уоллингфорда на куски.

— Ты счастлива, Джейн?

— Полагаю, да. Впервые за многие, многие месяцы. Мэтью на мгновение утратил способность говорить.

— Когда ты выходишь замуж за Инглбрайта? — еле выдавил он из себя.

— Ах, он женится не на мне, — объяснила Джейн с нервным смешком. — Его избранница — младшая дочь лорда Эскота. Это будет брак по любви.

Слабая вспышка надежды вновь возродила сердце Уоллингфорда к жизни.

— Я думал, что его любовь принадлежит другой.

— Какое–то время так и было, но я не смогла ответить на его чувство, — еле слышно сказала она. — Мое сердце было обручено с другим в порыве неистовой страсти.

Мэтью сделал шаг к ней:

— И ты все еще чувствуешь это, Джейн.

— Да.

— Моему сыну нужна мать.

Джейн взглянула ему в глаза. Мэтью подошел к ней ближе:

— А мне нужна моя любимая.

Джейн кивнула и улыбнулась сквозь слезы:

— Мне понадобился целый год, но я наконец–то поняла, что это значит — быть независимой женщиной.

— Да?

Их пальцы сначала чуть соприкоснулись, потом крепко переплелись.

— Это значит делать только то, что тебе по душе, и посылать к дьяволу все остальное, все, о чем твердят окружающие. Это значит верить в то, что достоинство женщины определяется поступками, которые она совершает, и любовью, которую она дарит, а не положением в обществе.

— Джейн, ты всегда была для меня достойной женщиной.

— Я приехала слишком поздно? — вскричала Джейн. Мэтью крепко сжал ее в своих объятиях:

— Я люблю тебя, Джейн. Я с таким нетерпением ждал, что ты все–таки вернешься ко мне!

— Мэтти, — прошептала Джейн, обнимая его, — я люблю тебя, и мое чувство стало только сильнее. Ты нужен мне. Очень.

— Я знал, что мне не придется ждать тебя вечно, Джейн!

— Пойдем? — Мэтью остановился на пороге дома. Джейн кивнула, взяла руку любимого и прижалась губами к его пальцам:

— Да.

Открыв дверь, Мэтью проводил ее вперед, мягко придержав за спину. Джейн чувствовала, как дрожат его пальцы, она почти физически ощущала испепеляющую страсть, которую возлюбленный так умело скрывал во время разговора в саду.

Неожиданно Мэтью подхватил Джейн и, прижав к груди, бросился с ней в комнату, где они занимались любовью много–много дней назад.

— Я изголодался по тебе, Джейн!

Признание слетело с уст Мэтью, когда он положил любимую на постель и устроился с ней рядом. Его сильные руки дрожали, с трудом справляясь с пуговицами на ее платье.

— Я так много ночей мечтал об этом, о том, что ты вернешься! Я придумал так много сценариев твоего возвращения, Джейн!

Любимая прижалась к Мэтью губами, а он, ответив на поцелуй, заглянул ей в глаза:

— Я каждый день молился, чтобы ты вернулась.

— Я здесь, Мэтью, — прошептала Джейн. — И я никогда больше не уеду, если ты этого хочешь.

— Я хочу так много! Будущего с тобой, своего ребенка, растущего внутри тебя. Я хочу говорить с тобой, наслаждаясь теплом от камина, рисуя тебя. Хочу просыпаться рядом с тобой и чувствовать, что ты рядом, в темноте ночи. Но прямо сейчас, Джейн, я хочу тебя, твою душу и тело. Мне нужно… мне нужно быть в тебе, так глубоко, чтобы больше не ощущать нашей разлуки!

Мэтью неистово прильнул к губам возлюбленной, словно боясь, что она вновь уедет. Он настойчиво освобождал Джейн от одежды, рвал, тянул, пока она не оказалась под ним полностью обнаженной. Мэтью прерывисто, тяжело дышал, осыпая Джейн поцелуями, гладя ее нежную кожу. Джентльмен, который беседовал с мисс Рэнкин в саду, исчез, и на его месте возник этот необузданный великан, который и не думал сдерживать свои страстные порывы.

Влюбленные вместе перекатились по постели, и Джейн оказалась сверху, растянувшись над Мэтью. Она чувствовала, как на мгновение напряглось все тело этого порочного гиганта, и он горячо зашептал ее имя. Растрепав ярко–рыжие волосы, Мэтью позволил им упасть на плечи Джейн и невольно залюбовался этими мягкими волнами.

— Красавица Джейн! — зашептал он, кончиком пальца проводя по пухлому рту, задерживаясь на шраме на верхней губе. Рука Мэтью коснулась очков, и Джейн потянулась, чтобы снять их, но любимый остановил ее, пристально взглянув в глаза. — Оставь их. Я могу прекрасно рассмотреть тебя под очками, и то, что я вижу, просто потрясающе!

Джейн прикусила губу, пытаясь остановить слезы, которые уже жгли глаза. Нет, она не заплакала, хотя сердце разрывалось от эмоций — наслаждения и радости. Она повернулась, чтобы поцеловать Мэтью — его шею, его плечи. Джейн коснулась рубашки любимого, и он снял ее через голову, обнажив свои мощные торс и руки.

Ах, как Джейн хотела, чтобы эти руки крепче держали ее! Хотела ощутить тепло его плоти, вкус его кожи на своем языке… Наклонившись, Джейн поцеловала грудь Мэтью, его татуировку. Неожиданно она замерла, вопросительно глядя на любимого.

— Это мой подарок тебе, Джейн.

Она провела пальчиком по контурам новой татуировки, изображавшей цветок, которую Мэтью разместил рядом с арабским символом мира.

— Покой и Джейн, — произнес он, запуская пальцы в ярко–рыжие волосы. — Это синонимы. Они важны для меня так же, как воздух и вода.

Мэтью сжал лицо любимой в ладонях, и слезы, которые она уже не в силах была сдерживать, просочились сквозь его пальцы.

— Одно без другого существовать не может. Уоллингфорд вновь поймал губы Джейн и припал к ним со всем вожделением, которое только усилилось за время их разлуки. Руки возлюбленной дотронулись до цепочки на шее графа, ее пальцы скользнули ниже и увидели кулон с портретом. Тело Мэтью носило все следы присутствия Джейн — татуировку и портрет, и все это было его подарками единственной и желанной. У Джейн не было ничего, что она могла бы отдать в ответ, кроме того, что таилось в ее душе и теле.

Прервав поцелуй, Мэтью провел губами по подбородку Джейн и переместился к ее уху:

— Я думал, что потерял тебя навсегда, Джейн. Я представлял, как ты лежишь в объятиях Инглбрайта, в его постели, и занимаешься с ним любовью.

— Нет. — Джейн задохнулась от боли, звучавшей в его голосе. Ричард пытался добиться расположения своей медсестры, и, сказать по чести, она пробовала ответить на его чувства. Но Джейн не смогла бы вынести прикосновений молодого доктора, его поцелуев — в ее мыслях присутствовал только Мэтью.

— Джейн, ты для меня всегда была единственной. И останешься ею до конца.

Джейн прижалась к любимому, ощущая, как крепко удерживают ее эти сильные руки. Она поцеловала Мэтью и скользнула вдоль его тела, припадая губами к его твердым соскам, горячо шепча о том, как любит его. Как хочет его. Как ждала его всю свою жизнь…

Возлюбленный уже отдал ей так много, и теперь Джейн желала сделать то же самое. Ее губы задержались у пупка Мэтью, ее пальцы пробежали по длинной дорожке темных волос, скрывавшейся под поясом брюк. Джейн расстегнула пуговицу, слушая, каким прерывистым становится его дыхание.

Она осторожно развела складки одежды, освобождая его воплощенную мужественность, чувствуя, как толстый стержень прижимается к окружностям ее грудей. Джейн дотронулась до тела Мэтью рукой, но тот остановил ее, схватив за запястье. Джейн увидела, как любимый зажмурил глаза и крепко стиснул челюсть, словно ведя мучительную борьбу с самим собой.

— Позволь мне дать тебе это! — взмолилась она.

— Нет. — В его голосе отчетливо слышались и желание и боль. Он приподнялся, прислонившись к спинке кровати. — Иди ко мне, Джейн.

Джейн потянулась к Мэтью, поднесла его разбухший наконечник ко рту и принялась безудержно ласкать, заставляя любимого вскрикивать от наслаждения. Голова Мэтью безвольно откинулась назад, кулаки крепко сжали простыню.

— Джейн, нет!

— Да, Мэтью, — шептала она, снова припадая к раздутой головке. Его ствол был толстым, огромным. Заполняя рот Джейн, Мэтью чувствовал себя сильным, мужественным.

— Джейн, ты не должна… не нужно… — задыхался он, его руки, оставив терзать простыню, вцепились в волосы любимой. Но Джейн упорно продолжала свои откровенные ласки, а Мэтью стонал, и этот низкий гортанный звук заставлял все ее нутро сладостно сжиматься.

— Ты такой красивый сейчас, — пробормотала она, прежде чем провести языком по испещренному прожилками крепкому стержню.

— Это грязно, — мрачно прошептал он, сжимая пряди рыжих волос. — Грешно.

— Это лишь воспоминания о твоем прошлом, Мэтти. Все, что происходит между нами, прекрасно, правильно. Это наша с тобой страсть, это то, что происходит только между тобой и мной. Миранда забирала у тебя, я лишь хочу отдать. Пожалуйста, позволь мне это сделать!

Мэтью с усилием глотнул. Он все еще лежал зажмурившись, но невероятное напряжение, ощущавшееся во всем теле, казалось, ослабло. Глаза Мэтью медленно открылись, и его взгляд остановился на возлюбленной. Он едва не задохнулся — от волнения ли, от возбуждения, Джейн не знала… Неожиданно крепкий ствол оказался в руке Мэтью, и он протянул свое достоинство любимой. В глазах Мэтью ясно читалась решимость, и Джейн отступила перед его силой. Она с готовностью приняла безмолвное предложение, желая любить его, спасая от демонов прошлого.

Джейн снова припала к раздувшемуся стволу и продолжила свои чувственные ласки. Она ощущала, как частичка Мэтью становится невообразимо большой, отвечая на ее прикосновения, полные любви и желания.

Мэтью стонал, отдаваясь блаженству, которое дарила ему Джейн. Наблюдая за этим сладострастным действом, он чувствовал, как возбуждение набирает силу. Мэтью так хотел видеть рыжие волосы Джейн, пылающие, словно огонь, раскинутые по его бедрам. Он желал смотреть, как она припадает к его крепкому гиганту, как любит часть его тела — любит его самого.

«О боже, да!» — хотел кричать от блаженства Мэтью, пока Джейн, не останавливаясь, доставляла ему удовольствие своим пухлым ртом. Мэтью мечтал о кульминации этого чувственного действа, которая позволила бы ему закрутиться в сладостном водовороте экстаза. Отбросив былые страхи, Мэтью хотел смаковать ласки Джейн. Сейчас он желал перевернуть любимую так, чтобы можно было доставлять удовольствие ее шелковистой пещерке, пока она ублажает его. Мэтью хотелось, чтобы они вместе, одновременно достигли пика блаженства.

Но омерзительный голос Миранды уже крался в его сознание. Услышав насмешливые слова мачехи, Мэтью напрягся всем телом и приказал себе расслабиться, изгнать из памяти Миранду и сосредоточиться на Джейн. Он глубоко вздохнул и еще сильнее сжал мягкие ярко–рыжие локоны. Открыв глаза, Мэтью позволил себе получить эротическое удовольствие, наблюдая, как Джейн ласкала частичку его тела.

Взгляды влюбленных встретились, и Мэтью уже не отводил глаз от Джейн, наконец–то разрешая ей стать своим полноправным настоящим. С ним была именно Джейн — чувственная, любящая. И все, что он сейчас слышал, все звуки дыхания и страсти были не постыдными — прекрасными.

— О, Джейн! — стонал Мэтью, еще сильнее сжимая рыжие пряди. — Боже, то, что ты делаешь, просто великолепно!

Глядя на возлюбленную, едва сдерживаясь от возбуждения, Уоллингфорд думал о том, что именно об этом он и мечтал долгими одинокими ночами. Мэтью была необходима эта чувственная связь, этот божественный момент с Джейн. Сейчас он чувствовал, что эта красавица всецело принадлежит ему, слышал ее, видел ее…

Прекрасная Джейн, смотревшая Мэтью прямо в глаза, любила его так, как ни одна другая женщина в его жизни. Миранда творила нечто подобное с телом Мэтью, но она не питала к нему нежных чувств. Секс с ней сводился к господству и похоти. Но то, что происходило здесь и сейчас… Мэтью чувствовал, как слезы облегчения и счастья жгли глаза. Это было истинной любовью. Священным единением, при котором один отдавал свою душу другому, не требуя ничего взамен. И Мэтью отчаянно нуждался в душе Джейн, способной заполнить то темное, пустое место в его груди.

— Джейн, — шептал Уоллингфорд, и его голос дрожал, когда он видел мягкие губы, скользящие по его тверди. — Спасибо.

Мэтью коснулся лица, волос любимой, он уже не сдерживал слезы, струящиеся из глаз. Как же долго и мучительно ждал он своего избавления! Теперь Миранда ушла, изгнанная из его сознания, смытая с его тела. Сейчас с ним была только Джейн. Мэтью вскрикнул от блаженства и рывком притянул любимую к себе, усадив на свои колени.

Уоллингфорд сжимал ладонями лицо Джейн, привлекая все ближе и ближе — так, чтобы можно было смотреть на нее сквозь слезы, которые он не позволял себе лить после ее отъезда. Теперь эти спасительные слезы хлынули потоком, выпуская на свободу таившиеся в глубине души эмоции, словно стремительный водный поток, прорвавший дамбу.

Мэтью по–прежнему крепко сжимал лицо Джейн, напряженно всматриваясь в зеленые глаза.

— Это действительно ты? — спросил он, и в голосе отчетливо послышался страх, смешиваемый со слезами. — Боже праведный, Джейн, неужели это на самом деле ты, здесь, в моих объятиях, и это все не сон? А вдруг я сейчас проснусь и пойму, что тебя никогда тут не было? Ради всего святого, скажи мне, что это все происходит в реальности…

Джейн упала в объятия Мэтью, оказавшись сверху. Он почувствовал трепет ее маленькой сердцевины, поглотившей крепкий ствол, тепло слез возлюбленной, которые смешивались с его слезами…

— Я здесь, Мэтти, — прошептала Джейн. — Пожалуйста, обними меня! Заполни ту пустоту, что образовалась во мне после того, как я покинула тебя!

Мэтью буквально вцепился в любимую, пряча лицо в ярко–рыжих волосах, и подался навстречу, заполняя ее. Радость и экстаз чуть не взорвали Мэтью изнутри, и он прильнул к Джейн еще ближе, утонув в ее восхитительном, сексапильном теле.

Губы влюбленных встретились и сомкнулись в долгом, чудодейственном поцелуе, пока их тела говорили о том, что нельзя было передать словами. Почувствовав приближение оргазма, Мэтью перекатился на постели, желая ощутить, как он будет наполнять красавицу своим семенем.

— Джейн, — прошептал он, — ты вернула мне мою душу.

Возлюбленная лишь крепче прижалась к Мэтью, трепеща от возбуждения, и он воспарил к вершине блаженства. Горячая струя семени наполнила тело Джейн — тело, которое приняло его без сомнений и предрассудков, со всеми его грехами.

— Той ночью в галерее я сказала тебе, что ты не можешь дать мне одну вещь, которую я так сильно хочу.

Взгляд Мэтью омрачился.

— И я по–прежнему не могу дать тебе это. Подарив любимому поцелуй, Джейн взглянула ему в глаза:

— Я ошибалась. Брак — это не та вещь, которая мне необходима. Вот то, что мне нужно, Мэтью, — ты, здесь, со мной. Мы, лежащие в постели, нежно ласкающие друг друга. Твоя любовь, которую ты бережно пронес через весь этот год, потребовавшийся мне, чтобы изменить свое мнение и вернуться. Вот то, чего я хочу.

— Любовь, страсть, моногамия — я могу дать тебе все это, Джейн. Если ты, разумеется, позволишь мне это. Я могу стать твоим мужем — в том смысле этого слова, которое действительно имеет значение.

Пресытившись ласками, влюбленные просто лежали на постели и смотрели друг на друга. Мэтью водил пальцам по веснушкам Джейн, а та мурлыкала, как довольная, откормленная кошка.

— С моей стороны было большой ошибкой покинуть тебя.

— Как бы мучительно, болезненно и горько это ни было, сейчас я понимаю, что тебе нужно было поступить именно так, чтобы потом вернуться ко мне, не испытывая сожалений.

— Я ни о чем не жалею, Мэтью.

— Ты — моя жена, Джейн. Во всех смыслах этого слова, которые действительно имеют значение. У Констанс есть мой титул, но только и всего. А у тебя… у тебя есть все самое ценное, что я мог бы дать своей жене.

Джейн взглянула на простое золотое колечко, которое Мэтью надел на ее безымянный палец после их любовных ласк. Да, у нее было то, чего никогда не получит Констанс — мужчина, так долго скрывавшийся под маской циничного Уоллингфорда. Титул ничего не значил для Джейн, ей был нужен лишь этот человек.

— В Ившеме есть чудесное поместье, — пробормотал Мэтью, нежно поглаживая кончиком пальца губы Джейн. — В доме как минимум пять спален, оттуда открывается сказочный вид на деревья в цвету. Ты не хочешь совершить небольшую поездку и осмотреть это местечко?

Джейн прижалась губами к его руке:

— Мне бы хотелось туда съездить.

— Только не подумай, что в этом доме я хочу спрятать тебя от посторонних глаз, Джейн. Это дом для нас — тебя и меня, Сары и Эдварда, тех детей, которые, надеюсь, у нас с тобой будут. Я не буду скрывать тебя как любовницу, Джейн. Ты ею не будешь.

— Но нас осудит общество, нас не будут принимать подобающим образом.

— Меня никогда не принимали, и так было еще до того, как я тебя встретил. — Мэтью широко улыбнулся. — Я больше не одинок, не сломлен, и в этом твоя заслуга, Джейн. Ты вернула мне мою жизнь. И я совершенно не нуждаюсь в обществе, я хочу общаться лишь с теми, кто что–то значит для нас. Реберн с Анаис, леди Блэквуд останутся нашими друзьями, что бы ни случилось. Джейн, разве ты не видишь, как много значит для меня твое счастье!

— Сейчас, в твоих объятиях, я чувствую себя самой счастливой на свете! И я знаю, что так оно и есть. Я лишь… хотела убедиться, что ты понимаешь: наша жизнь будет не такой, какой могла бы быть, если бы мы были женаты.

— Без сомнения, она будет такой, потому что нас уже связывают узы, которые можно считать супружескими, Джейн.

— Я могу и хочу жить с тобой, Мэтью. Жизнь слишком коротка, чтобы волноваться о подобных вещах. И я знаю, что с тех пор, как я уехала от тебя, каждый день был полон сожалений, с которыми просто невозможно было жить.

— Тебе не стоит беспокоиться насчет Констанс. Она уехала в Америку, и не будет тревожить нас. Мой отец, как ты знаешь, обладает крепким здоровьем, но однажды он уйдет в мир иной. Титул герцога перейдет ко мне, я разведусь с Констанс…

Джейн прижала палец к губам Мэтью:

— Я знаю, моя любовь. Для меня тоже очень важно защитить Сару. Я уже счастлива тем, что у меня есть твоя любовь, ты сам в моей постели. Мне не нужно становиться твоей герцогиней.

— Ах, Джейн, — сказал Мэтью, вновь прижимаясь к ней всем телом, — я люблю тебя так сильно, что просто не могу выразить словами!

Обняв его за шею, Джейн улыбнулась в ответ:

— Я тоже люблю тебя.

— Тогда покажи мне эту любовь, — прошептал Мэтью и, наклонив голову, прижался губами к ее шее.

— Милорд, надеюсь, вы получше познакомите меня с моим сыном. Мне очень хочется стать его мамой.

Глаза Мэтью вспыхнули, и Джейн мгновенно поняла, как много значат для любимого ее слова.

— Эдвард тоже хочет познакомиться с тобой, но сначала ты необходима мне.

— Какой же ты грешный! — прошептала Джейн. — Но другого мне и нужно.