Пасти телят Гошке-цыгану обрыдло. Жара стоит, овод ест, что ни день — клин теряется. При луне потом ищет. Стадо в сто голов на двух пастухов рассчитано. Пасет же Гошка-цыган один. Из-за денег. «Цыганом» его за многодетность прозвали. Сейчас он бобыль. Живет на стане с восьмидесятилетним отцом.

Летний гурт молодняка становищем в березовом логу на речке Амонашке. Отсюда до реки Кана рукой подать. Пологий склон лога в березовых лесах, южная крутая сторона лога — в альпийские луга и перелески. Пасет Гошка-цыган телят в основном в логу. Открытые солнцу, без летних дождей луговые травы в порох превратились. Осенью сочная трава только здесь и держится.

Минувший день для Гошки-цыгана прошел без маеты. Да и пригнал он телят рано. Суббота. В устье Аманашки на пасеку собрался. В его стаде шесть быков с этой пасеки на откорме…

Гошка отдыхает на чурбаке перед зевом железной печки, что на кирпичах подле дома. Запавшие карие глаза от частого недосыпа синью подведены: лицо, кажется, от забот мхом обросло. Кожаный картуз он держит под локтем на коленке, ворошит железным прутом полешки. От близкого огня влажные сапоги дымятся едкой кирзой. Гошке-цыгану привычны эти запахи кожи, лошадиного пота, от навозного гурта, застарелого жилья, немытой одежды — среди них он вырос и состарился.

Бранит отца:

— Мог бы, и вскипятить чаю. Знаешь, вить, что без задницы от седла за день явлюсь.

— Старик я… Чо могу? — шамкает в ответ дед.

Солнышко из лога ушло, прохладно, дед кутает плечи вытертой дошкой. Сидит он на сгнившем порожке дома. Крепкий старик. Не пил бы последние годы «стеклорез», бегом бы еще бегал.

— Не терял седня телят-то? — Вопрос этот батя задает Гошке каждый вечер.

— Сотый раз табе говорено: обошлось.

— Забыл я. Дай сигарету.

— Ты ж токо курил?!

— Разве? Вот память. Все одно дай.

Курево в Степняках продают на вес: брак табачной фабрики. Россыпью — «Приму», «макаронами» — «Енисей». «Макароны» покрепче. Их Гошка-цыган и покупает. Удобно, хошь аршин смали. Старик курит беспрестанно, поэтому Гошка отрывает от «макаронины» на полмизинца, вставляет в мундштук, прикуривает от головни, затягивается, после чего подает.

— Съезжу-ка я на Кан, — объявляет он о своем решении.

— Опеть напьешси?

— Ты свое выпил.

— Выпил, выпил, — соглашается старик. — Может, привезешь, а?

Была жива матка, Гошка с батей на равных поддавали. Сейчас отцу он ни грамма не дает. Маета потом: то помоги встать — «ссять хочу, до ведра веди», то помоги лечь — сам не может. Не успеешь уложить, опять кряхтит, — пытается подняться, — матюгается на немощную старость.

— Гошка, — орет, — веди, опеть ссять хочу…

И так пока не протрезвеет.

— Ладно, поехал я. Чаю попью уж, когда вернусь. Мотри тут за телятами.

Левый склон лога открыт взору. По дну течет спокойная Аманашка, плотно укрытая кущами черемухи ольхой. В устье лог широко раздается и ступенчато распахивается левобережьем. Внизу на лугу большая пасека, сот на двести колодок. От пасеки высокая деревянная лестница с перилами к домам на верху. Пасека создана умно и по-хозяйски: жилой барак имеет западный и восточный подъезды. Внутри он наглухо разделен от спальных комнат. Кухня окном на запад, с видом на ворота из металлической рапицы. Пасека огорожена. Свинарник и зимний телятник вынесены за периметр пасеки вверх по логу. Место зимой глухое, задуваемое снегами. Летом же гостей на пасеке всегда много. Особенно на выходные дни. Здесь и медовуха, ниже устья Аманашки под прижимом зимовальная яма сига в Кану. Много щуки и разнорыбицы. Рыбалка, отдых на солнышке, медовый запах донника, и фацелии с полей, буйный Иван-чай в приустьевой части лога. Пасека благоустроена, своя подстанция, баня с бассейном, омшаник для зимовки пчел на триста колодок. Строило эту пасеку в советское время предприятие Коммунальных и бытовых услуг населению района. Звалась она исстари «Лукинской». Теперь, когда вся страна пошла с молотка, пасеку за бесценок купил «новый русский», владелец биржи «Тройка-К» — Сергей Петров, но следил за порядком здесь — наездами, его партнер по «бизнесу» Игорь Иванушка. В отличие от большинства нуворишей, мужики эти были выходцами из окрестных деревень, поэтому природу и человека в ней понимали, ценили и сельских людей жалели — привечали. Гошка-цыган пас в своем стаде бычков «на откорм» для хозяев этой пасеки. Денег за работу он не брал, а вот продукты и спирт «Роял» получал здесь каждую неделю.

— Михалыч! — Гошка-цыган, не сверзаясь с коня, покричал у запертых ворот пасеки, пчеловода.

Двор за воротами плотно заставлен легковыми машинами. Людей не видно.

— Хозяин здесь, — скорым пехом заспешил на зов из западных сеней пчеловод Михалыч, на ходу громко предупреждая пастуха, что сейчас не до него.

— Да я ненадолго. Дай пузырь, а?

— Подожди за подстанцией, — согласился Михалыч. Пчеловоды народ не злой и радушный, редко встретишь среди них и прижимистого.

Гошка направил коня куда указано. Но поздно — его увидел идущий от берега хозяин. Гошка повернул коня назад к воротам, поздоровался.

— Есть проблемы? — Гошка-цыган замялся, стесняясь своего вида рядом с праздничным спортивным костюмом Петрова: потом и грязью, аки пес шелудивый, пастух провонял; небритый которую неделю, в рваной одежонка советского ширпотреба.

— Понятно. Подожди, — хозяин ушел в дом.

Михалыч вернулся с пузатой заграничной бутылкой, буханкой хлеба и с увесистым батоном «дачной» колбасы.

— Хозяин наказал, чтобы закусывал ты. Спирт мериканский, пьется мягко, а валит с ног неожиданно.

От пасеки Гошка-цыган поехал к роднику. Не хотелось к отцу, клянчить начнет — оба напьются.

На вкус «мериканский» спирт показался слабее русской водки.

— Нешто это спирт? — решил не разводить Гошка. Махом опрокинул треть кружки. Еще шустрее залил в горло две кружки родниковой воды. Только после этого вернулось дыхание.

— Точно — рояль! — Разломил палку колбасы. Одну часть сунул в переметную суму вместе с хлебом для отца, вторую не заметил, как и съел.

Пить спирт неразведенным Гошке понравилось. Еще слаще показалась родниковая вода. Уже и месяц золотистым рогатым зверьком прогуливается по звездному небу, и пулянье ракет в устье Аманашки на пасеке прекратились, а Гошка-цыган все сидел под развесистой старой березой у родника и, вообразив себя и впрямь «цыганом», дико и монотонно выл.

И — чудо! Давно изведенный в этих местах волк, будто услышал своего собрата, переплыл Кан и явился на зов собрата из правобережной тайги. Где-то находился рядом с родником и высоко отзывался на Гошкин одинокий беспомощный стон.

Братья Глотовы собирались быстро. Обговорено все заранее. Пастухи в степных гуртах «настеклорезятся» — хоть из пушки пали — не слышат: лови арканом телят в загоне и тащи без опаски к машине. Крали телят братья дерзко, не оставляя следов. Крали Назар с Симой на землях Степняков у Аманашки. На своей территории и волк овцу не дерет. Эти же были по жизни волками, для которых малая родина их отца, казалась краем других земель и из другой жизни.

— А это зачем? — Сима затворил гараж и заметил в салоне милицейскую фуражку Назара. Брат состоял «старлеем» в железнодорожной милиции еще совсем недавно. Потрошил с ним Сима и рефрежераторы. Поймалась «Назарова бригада», шума не хотели — менты грабили. Уволился Назар из органов. Теперь братья держали шашлычную на Кускуне. Рядом с Красноярском грабить телятники опасались, за ночь успевали смотаться до Канска, там прометнуться в сторону Бражного — Степняков, раз украли свиноматку среди белого дня за Тараем: застрелили из карабина на виду сельских жителей, загрузили в багажник УАЗа, да и кто их потом искал…

До гурта в логу у речки Аманашки они доехали при ясном рогатом месяце. Старая Рахманиха, сохранись она в советское время от «укрупнения совхозов», была бы видна сейчас зернотоками. Старинная деревня в былые годы лежала в пойме вдоль Кана. Очаровательные для души и взору ясных глаз места. «Степняков» тогда не существовало. Вынесли «умники» деревню к тракту на восемнадцать километров в степь: на пупах окрестных холмов, продувная и пыльная деревня, без природной воды и радости живой жизни для русской души.

О том, что кто-то из знакомых может быть пастухом на летнем стане, братьям Глотовым и в голову не приходило. Столько лет прошло. Никто из родственников теперь в Степняках не живет. Родились братья в старой Рахманихе, поселок у тракта за родину не считали. Да и какая может быть нынче в людях совестливость? В Кремле у правителей, где совесть была, мох вырос…

Сима ушел на разведку. Назар по природе трусоватый и пакостный, всегда впереди себя пускал и в детстве старшего безголового Симу. Талантливый рисовальщик в школе, к зрелым годам Сима успел поучиться и в Художественной школе, и поработать «оформителем» при центральной городской мастерской художников. А разбомбили суки страну — вся сучья натура в братьях и объединилась в единой цели добывания легких денег. Назар ждал брата, разминаясь возле прицепа под фартуком: попинал скаты, помочился на месяц. В глаза бросилась кокарда на фуражке, яркая в лунном свете. Назар достал ее и натянул плотно на костлявую башку. Нервозность прошла. Понял, чего ему недоставало: властной уверенности и ощущения безнаказанности, какие придает человеку форма, а вместе с ней и власть над другими.

Вернулся неслышной тенью Сима.

— Порядок. Можно подъехать к самой изгороди: никого нет и коня не видно.

Телята стали подниматься. Ближнего бычка к изгороди Назар захлестнул веревочной петлей. В четыре руки братья рванули удавку. Бычок мыкнул и осел на колтыхи всех четырех ног. Назар оставил повод Симе, а сам клещатыми пальцами рванул теленка за ноздри. Скотина послушно пошла за человеком из загона.

Рогатый месяц прилег на кромку леса и сложил ногу на ногу. Равнодушное животное, по определению Назара. Такой же воришка, как и братья, в помошниках им услужливо подсветил. Теперь ехидно наблюдал за зверьками на двух ногах у машины. Но вот что-то рогатого на небесах воришку обеспокоило, он выглянул в прогал между деревьев, и стало видно как ясным голубым днем: вдоль изгороди загона, перебирая руками по жерди, весь в белом шел человек.

— И хто такие? — вопрос поставлен был так, что у Назара, не видевшего деда, в мотню с конца бзикнуло: уссался! Не оборачиваясь на голос, заученно выпалил:

— Милиция! — только руку к козырьку фуражки не приложил, которую он так и не снял.

— Хто? — не понял дед.

— Милиция… Тебе же сказано, — пришел в чувства Назар. У Симы рядом щеки, как у хомячка, ходуном ходили, а глаза бильярдными белками выпучено желтели.

— По какому такому праву быка ташшите? — Дед смело подошел к Назару и взялся слабой рукой за тугую веревку. Бычок, почуя защиту, опять уперся.

Привычный к кулачной расправе, Назар неожиданно для себя, что есть силы, ударил кулачищем деда в лоб. Будто не старика немощного бил, а быка между рог. Дед — брык и готов.

— Убил? — схватился за голову Сима. — Валить надо отсюда скорее. Бросаем теленка.

— Сам помер от старости, — Назар тер лоб и не обратил покатившуюся под горку свою фуражку. — Озарение брата понял и Сима.

— Сам так сам. Нечего шляться по ночам…

Привязанный к родниковой ветле конь тихо заржал. Гошка-цыган открыл глаза: «Показалось? Волк выл?» нет, он не дома. Светает. Небо низкое, дождевое. Рядом литровая «мериканская» пластиковая бутылка. Поискал глазами кружку: закатилась на донце родника. Надо похмеляться и ехать на гурт к отцу.

Неразведенный пить спирт Гошка-цыган побоялся. Похмелился, жадно напился родниковой воды. На полпути к гурту он был опять натурально готов. Спящим в седле — руки плетьми по обе стороны конской шеи — он и предстал взору отца.

Конь прошел к навесу, привычно уткнулся в ясли с овсом.

— И хто такие? — петушисто спросил старик коня и мертвецки пьяного в седле сына.

— Милиция, — ответил себе и погрозил кулаком поднявшему морду коню.

Назар не убил старика. Не таков русский человек, мужик и пахарь, чтобы от удара кулака в гроб ложиться. Не убил, но дураком деда сделал.

Час назад старик очухался. По привычке позвал:

— Гошка! Помоги встать, ссять хочу. — Полежал, подождал. Ночи он не помнил, братья притащили его в дом и уложили на матрас кровати. Все правдоподобно: от старости человек прибрался в мир иной. Ответа Гошкиного нет. Тут-то старик и наткнулся взглядом на забытую Назаром фуражку. Соскочил молодцом, будто и не жил восемь десятков, надел фуражку и к зеркалу. Старое, колотое, оставшееся от доярок двадцатилетней давности, зеркало отразило облик деда — «милиционера».

— И хто такой? Милиция… — сам же и ответил, и заклинила старая память деда. Только и знал теперь эти три слова: «Хто такие? Милиция…»